Провал в земле был наполнен темнотой, от которой страшно фонило магией. Дикой и неконтролируемой, совершенно непохожей на человеческую волшбу. А вокруг замерли люди, поражённые случившимся.

Оползнев стоял с таким лицом, будто его завтра должны расстрелять. Дородная дама зажала руками рот. Горынин застыл камнем. Мальчишка-наследник грозно хмурился, став похожим на государя. Другие люди из их свиты и сотрудники Горного ведомства, сбежавшиеся посмотреть на дуэль, стояли столбом, охая и качая головами. И только боярин лежал на земле, скулил и требовал немедленно привести доктора.

«Нет, ну ты посмотри! — возмутился Захребетник. — У них на глазах воруют великую княжну, а они вылупились себе. Ладно, приезжие, но местные-то чего стоят? Вроде Полоза не первый раз видят».

— Фёдор Змеянович! — первым вышел из ступора наследник и бросился к Оползневу. — Быстрее! Нужно спасать Лизу! Кто пойдёт её выручать? Или вы сами?

Оползнев закашлялся и выглядел при этом страшно сконфуженным.

— Ваше Высочество, мне придётся вас огорчить.

— Что⁈

— Слишком поздно что-то делать.

— Она жива! Я уверен! Нужно срочно вытащить её!

— Дело не в этом, — Оползнев покачал головой.

— Если Полоз забрал, то дороги назад нет, — тихим голосом сказал Горынин. — Великий Змей никогда не отдаёт то, что забрал.

— Вы что, хотите всё так и оставить⁈ То есть уволок, и чёрт с ней? Трусы! — Наследник бессильно топнул ногой. — Вы просто трусы! Испугались!

— Не кричите, Юрий Петрович, — Оползнев поморщился. — Наша вина, что мы допустили случившееся. И мы ответим по всей строгости перед государем. Но сделать, к моему сожалению, уже ничего нельзя.

«Да, слабовато Горное ведомство стало, — Захребетник досадливо цыкнул. — Когда-то Хозяйку могли прижучить, а сейчас даже с Полозом не решаются связываться».

«В смысле, Хозяйку? Вроде бы государь с ней договор заключил».

«Ой, ну это же байки для широкой публики. Хозяйка добровольно ни за что бы не отдала свои богатства. Нет, Миша, тут в своё время была порядочная драка. Думаю, тогда Медную горку и снесли под ноль. Это уже потом Хозяйку вынудили договор заключить, но с позиции силы. Она, конечно, существо могучее и хтоническое, но тогда в Горном ведомстве ещё те монстры служили. А сейчас размякли, привыкли к спокойной жизни».

«Это всё интересно, в другой раз я с удовольствием послушаю. А сейчас ответь: Полоз действительно не отдаст Елизавету?»

«Не отдаст, — мысленно кивнул Захребетник. — Сам не отдаст. А вот силой забрать можно. Ты как, Миша, насчёт прогуляться в подземное царство Полоза? Только надо быстро решать, а то вход закроется».

Я кинул взгляд на провал в земле. Нора Полоза заметно уменьшилась и продолжала медленно затягиваться.

— Вы не можете её бросить! — Наследник сжал кулаки, а в глазах его стояли слёзы. — Сделайте хоть что-то!

Оползнев в ответ что-то бубнил, виновато опустив голову. А Горынин отодвинулся в сторонку, чтобы не попадаться наследнику на глаза. Отбросив сомнения, я подошёл к нему, взял за локоть и спросил:

— Есть верёвка?

— Что?

— Найди мне верёвку, только быстро.

И не дожидаясь ответа, я двинулся к провалу, на ходу закатывая рукава кителя. Не слишком удобно лезть под землю в мундире, но времени переодеваться у меня не было.

— Михаил, не дури. Никто не может спорить с Великим Полозом. — Горынин догнал меня и попытался остановить. — Погибнешь зря, и всё!

— Верёвку! — рыкнул я на него. — Бегом!

Кажется, у меня в голосе прорезались нотки Захребетника.

— Дайте ему верёвку! — подбежал наследник. — Если сами не хотите спасать, то хоть не мешайте!

Он заглянул мне в глаза с надеждой.

— Помогите ей! Пожалуйста!

Оползнев тоже хотел меня удержать, но наследник так на него вызверился, что тот захлопнул рот и отошёл в сторону.

— Вот! — Горынин протянул мне моток верёвки, оставив у себя в руках один конец. — Я буду держать.

Он обмотал верёвку вокруг руки и шире расставил ноги. Я кивнул, упёрся в край дыры и начал спускаться по крутой наклонной стенке.

«Не боишься? — Захребетник был в своём репертуаре. — А вдруг этот змей тебя съест?»

«Значит, заработает себе несварение. Ты его и из желудка достанешь своими шуточками».

Захребетник рассмеялся.

«Так и есть, угадал. Меня жрать — очень неблагодарное занятие».

Пятнышко света над головой делалось всё меньше и меньше. Но чем глубже, тем нора змея становилась всё более пологой. Так что в какой-то момент я бросил верёвку и просто пошёл по наклонному коридору вглубь подземелья.

Незаметно ход превратился в настоящие пещеры. Со сталактитами, свисающими с потолка, с узкими проходами, со светящимися странными грибами на стенах и с давящей атмосферой. Был бы я здесь один, наверняка бы заблудился. Но Захребетник прекрасно чуял следы Полоза и указывал мне направление. Он же создал над моей головой магический огонёк, освещающий путь.

Кстати, я нигде не видел даже следов «дикого» малахита. Ни один камень или стена не блестели знакомой магической зеленью, словно его здесь никогда и не было.

«Так ведь это царство Полоза, — хмыкнул Захребетник. — Его епархия — золотые руды. Вон, глянь, какие жилы на стенах попадаются. И самородки прям под ногами валяются».

Я опустил взгляд. Действительно! На полу, среди каменного крошева, блестел кусок золота, похожий на сложенный кукиш. Мимоходом подобрав, я сунул его в карман — пусть будет как сувенир из этих пещер.

«Направо, — скомандовал Захребетник. — Только осторожней, головой не стукнись».

Я наклонился, чтобы пролезть под низким каменным выступом. Распрямился и замер на месте с поднятой ногой.

Змеи! Весь пол впереди устилал шевелящийся ковёр из длинных чешуйчатых тел. Сотни? Тысячи? Не знаю, сколько их было, но очень много. Они с шуршанием тёрлись друг о друга и тихо шипели. В университете мне больше нравилась энтомология, но и про змей я тоже успел узнать достаточно. И мог точно сказать — неядовитых тут не было.

«Ну, чего встал?»

«Ты что, не видишь, что впереди?»

«Ой, тоже мне, нашёл проблему. Дай сюда».

Захребетник перехватил управление и смело пошёл вперёд. Вот только он явно применял какую-то магию — змеи сами расползались с его пути.

— Никакой магии, — Захребетник отпустил смешок. — Змеи не дуры, чтобы кусать меня. Это, знаешь ли, чревато нехорошими последствиями, и они это чуют.

Мы прошли через пещеру со змеями, и Захребетник вернул мне управление.

«Теперь прямо, и никуда не сворачивай. Мы почти у цели».

Золота вокруг становилось всё больше. Пока всё вокруг не стало блестеть жёлтыми всполохами. Стены словно отлили из чистого металла, пол под ногами был из него же. А возле стен тянулись вверх золотые цветы с тонкими сусальными листьями. Свет магического светлячка отражался от этого великолепия и слепил меня золотым блеском.

«Неплохо, однако, змеюка устроилась. Да не жмурься ты так, сейчас поправлю».

Захребетник что-то сделал, и магический светляк начал излучать мягкий рассеянный свет, почти не дававший бликов.

Проходя мимо странных куч, я заметил, что они сложены из золотых монет. Не только российских, но и заграничных.

«Хозяйственный какой, — хмыкнул Захребетник. — Всё в дом тащит».

— А где сам Полоз?

«Не знаю, точно не здесь — я его не чувствую. Видать, утомился, девицу похищая, и уполз отдыхать. Кстати, мы на месте».

В очередной пещере не было ни куч монет, ни золотых цветов. Зато ровными рядами стояли большие полукруглые штуки из хрусталя, похожие на здоровенные бочки, утопленные в полу. Я подошёл к ближайшей и вздрогнул, когда разглядел содержимое.

Внутри хрустальной глыбы лежала девушка. Застывшая и бездыханная, словно её заживо заморозили. Но в то же время и мёртвой она не выглядела, скорее спящей очень-очень крепким сном.

Захребетник обрадовался непонятно чему и моим голосом громко продекламировал:

— В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный

На цепях между столбов.

Не видать ничьих следов

Вкруг того пустого места,

В том гробу твоя невеста!

Я закашлялся.

— Это ты в каком смысле?

«Не читал, да? Отлично подходят к этому месту».

Ошарашенный таким зрелищем, я ходил между хрустальных «гробов», глядя на лежащих в них девушек. Их было много, несколько десятков. Все молодые, в самом расцвете красоты.

— Зачем он их здесь хранит? Да ещё в таком виде.

«Откуда я знаю? Коллекцию, может, собирает. Потом долгими зимними ночами ползает, любуется».

В одном из дальних хрустальных саркофагов я нашёл Елизавету. Лицо у девушки было спокойное-спокойное, будто никакой Полоз её не крал, и она просто прилегла отдохнуть после трудного дня.

— И как мне её вытаскивать?

«Я тебе стихи для чего читал? Эх ты, не знаешь классику. Поцеловать её надо!»

— Эээ…

«Соберись, Миша. Открывай хрустальный гроб и целуй. Никакого подтекста здесь нет — обычный ключ для прерывания магического стазиса. На тебя это не накладывает никаких обязательств, да и она не будет помнить, как её будили».

— Да я не об этом! Как оно открывается?

«Вон там сбоку возьмись и сдвигай. Ага, вот так! Молодец, возьми с полки пирожок».

Хрустальная крышка беззвучно съехала в сторону и спряталась в нижней части саркофага. Я осторожно коснулся руки Елизаветы. Тёплая!

«А ты чего ожидал? Я же сказал — обычный стазис. Целуй давай!»

Я наклонился и осторожно коснулся губ девушки. В тот же момент она вздрогнула и сделала вдох.

«Отлично! Теперь надо чуть-чуть подождать, пока она очнётся».

Захребетник осмотрел зал моими глазами и мысленно поморщился.

«Нехорошо остальных здесь оставлять».

— И что прикажешь? Мне их всех целовать, что ли?

«Вы посмотрите на него, какая цаца! Девушек ему целовать не нравится. Сам всё сделаю!»

Он отобрал у меня управление, буркнул, чтобы я не подглядывал, и «закрыл рукой» мне глаза.

— Чтобы не смущался, — усмехнулся он, — когда я их целовать буду.

На моё возмущение он лишь отмахнулся и попросил не мешать. Мне осталось только «сидеть взаперти» и слушать, как он открывает крышки хрустальных саркофагов.

— Вроде всё. — Голос у Захребетника был страшно довольный. — Теперь можно эвакуировать похищенных на поверхность.

«Слушай, а не боишься, что Полоз сейчас сюда заявится?»

— Придёт — разберёмся. Но вряд ли он появится, если до сих пор ничего не почуял. Это же самое сердце его владений, он даже представить себе не может, что кто-то сюда явился без приглашения. Всё, пора тебе работать: бери девиц и выводи их к людям.

Он резко вернул мне зрение и управление. Все хрустальные саркофаги стояли открытыми, девицы в них ещё не успели проснуться, но некоторые из них громко сопели, а парочка даже слегка похрапывала.

Я вернулся к саркофагу с Елизаветой. Княжна уже начала шевелиться и даже сделала попытку сесть. Пришлось мне немного помочь ей, чтобы ускорить процесс.

— Елизавета Фёдоровна, как вы себя чувствуете?

Девушка меня будто не услышала. Сидела на месте и смотрела перед собой отсутствующим взглядом.

«Нормально с ней всё, не переживай. Нужно время, чтобы она пришла в себя».

— Вставайте, Елизавета Фёдоровна.

Взяв её за руку, я помог княжне вылезти из хрустального саркофага. Она медленно выполняла мои команды, словно продолжая спать на ходу.

«Так даже лучше. Проще будет этих девиц вывести на поверхность. Давай, поторапливайся, а то и правда Полоз явится».

Заторможенных девиц я по очереди вытаскивал из саркофагов и собирал в одну кучу. Одни были одеты в нарядные сарафаны, другие в крестьянские платья, третьи — как богатые горожанки, только наряженные по давно ушедшей моде. Попалась даже одна красавица с набеленным лицом в парике и одежде времён государя Петра Алексеевича.

«Хе-хе, — Захребетник рассмеялся. — Это Полоз у кого такую мадам украл? У заезжего из Петербурга чиновника?»

— Что с ними делать теперь? У них, наверное, и родных уже не осталось.

«Пусть с этим Горное ведомство разбирается, а мы свою работу должны выполнить. Поторопись, надо их выводить побыстрее».

Честно говоря, задача показалась мне нереализуемой. Как вести через подземелье кучу девиц, находящихся в сумеречном состоянии сознания? А у меня даже верёвки нет, чтобы они все за неё взялись. Пришлось выстроить их цепочкой и заставить взяться за руки. На всякий случай, чтобы никто не потерялся, я срезал у одной девицы ленты с головного убора и перевязал им запястья.

Первой в этом импровизированном «поезде» я поставил Елизавету. Взял её ладонь, оглянулся, что все на своих местах, и, как паровоз, потянул состав вперёд.

«Прямо двигай, — подсказал Захребетник. — Я скажу, когда поворот будет».

— Там дыра уже закрылась, наверное.

«Ничего, я другим путём вас выведу, ещё лучше будет. Вперёд!»

Минут через десять, как мы ушли из золотой пещеры, где-то вдалеке послышался низкий рокот, и камень под ногами чувствительно вздрогнул.

«О! Полоз домой идёт, — Захребетник рассмеялся. — Сейчас будет ему сюрприз».

— И чему ты радуешься? Он же за нами погонится!

«Спокойствие, Миша, только спокойствие. Твои следы он не почует, я уже позаботился. Кстати, сейчас направо».

Захребетник вёл нас какими-то странными туннелями и коридорами. Мне даже казалось, что он сам их прокладывает через толщу земли. Уж больно они ровные были и непохожие на природные пещеры. А может, их Полоз наделал устроив рядом со своим обиталищем запутанный лабиринт.

— Далеко ещё?

«Без понятия, — Захребетник мысленно пожал плечами. — Подземелья — не мой профиль».

— Может, ещё скажешь, что заблудился?

«Вот ещё! Нормально всё будет. Обещал, значит, выведу. Ты лучше за девицами следи, чтобы по пути не разбежались. А то отстанет одна — и бегай, ищи её».

Вот уж действительно головная боль — следить за почти тремя десятками девиц в сумеречном состоянии разума. Периодически мне приходилось останавливать наш «караван», возвращаться к его концу и проверять, что в хвосте никто не расцепился и все на месте. А попытки были! Дважды парочка бывших пленниц расцепляла руки и едва не рвала ленточки, которыми я их связал. В общем, приходилось быть вроде няньки, вышедшей на прогулку с толпой детей.

«Направо, — в очередной раз скомандовал Захребетник. — И осторожнее, там потолок низкий».

Кусок коридора, где мне пришлось пригнуться чуть ли не пополам, был всего шагов двадцать в длину. Но проходили мы его едва ли не полчаса. Вот уж я намучался, пока пропихнул всю толпу! После таких «развлечений» мелькала мысль, что можно было и не забирать у Полоза все его игрушки. Одной Елизаветы мне вполне было бы достаточно.

«Экий ты нервный, — посмеивался Захребетник. — Получил столько красавиц, а ещё и недовольный».

— Вот сейчас как отдам тебе управление, и сам с ними мучайся.

«Потерпи, чуть-чуть осталось».

Захребетник не лукавил. Стоило пройти ещё сотню шагов, как мы вышли в очень знакомое месте. Я тут уже был! Прямо по курсу стоял тот самый решётчатый лифт, на котором мы с Горыниным поднимались после моей неудачной проверки и встречи с Шубиным.

«Ну вот, что я говорил! Давай, грузи прелестниц, и поехали на поверхность».

Лифт хоть и выглядел большим, но запихнуть туда девиц оказалось нетривиальной задачей. Везти их двумя партиями я не рискнул: или Полоз явится за ними, или они сами разбредутся по руднику, пока я буду катать остальных. Так что наверх мы ехали в несколько стеснённом состоянии. И чем ближе лифт поднимался к поверхности, тем быстрее оживали девицы, и тем сильнее в их взглядах проявлялись признаки сознания.

— Простите, сударь, — красавица в парике часто заморгала, — вы кто? Я что-то не помню, чтобы нас представляли.

— Ой, батюшки! — заголосила другая, в красном сарафане. — Где это я⁈

— Мамочки!

В этот момент лифт загрохотал, вызвав дружный хор визга, и поднялся на поверхность.

— Прошу вас, не волнуйтесь! Сейчас я всё объясню!

Я открыл дверь лифта и спиной вышел наружу.

— Выходите! Осторожнее, не зацепитесь!

— Михаил Дмитриевич! — Елизавета тоже окончательно очнулась и подскочила ко мне. — Что происходит? Где мы? Кто все эти девушки?

— Елизавета Фёдоровна, вы не помните, что случилось?

— Ммм… Кажется… Там была большая змея?

— Великий Полоз.

Мои слова произвели на толпу барышень взрывной эффект.

— Полоз!

— Нет!

— Где он⁈

— Не хочу!

— Уберите Полоза!

— Только не он!

— А-а-а-а!

Девицы едва не впали в истерику, услышав про Полоза. Пожалуй, я не смог бы успокоить их всех, и они разбежались бы в разные стороны. Но в этот момент в здании появились сотрудники Горного ведомства. Видели бы вы их глаза, когда, явившись на шум, они увидели толпу девиц. Мне пришлось потратить почти четверть часа, чтобы объяснить им, кто я такой и откуда появились эти барышни. Да и то, я больше чем уверен, они не поверили в эту историю. Но к их чести, они тут же сориентировались и отвели всю нашу компанию в какое-то служебное помещение. Где организовали для девиц чай, и я смог спокойно выдохнуть.

Но не успел я даже присесть, как примчались Горынин, Оползнев и наследник со свитой. Елизавету сразу увезли, а у меня состоялось несколько знаковых разговоров.

— Вы настоящий герой, Михаил Дмитриевич! — наследник пожал мне руку. — Спасибо за Лизу! Мы потом с вами поговорим, завтра.

Оползнев, глядя на меня тяжёлым взглядом, заявил:

— Я доложу о вашем поступке по инстанции. Вы поступили опрометчиво, вмешавшись в действия хтонической силы. Но, — он закашлялся, — я благодарен вам за спасение Её Высочества.

Развернулся и ушёл разбираться с выведенными мной девицами.

— Ну ты даёшь! — Горынин похлопал меня по плечу. — Настоящий богатырь! Вот так, заявиться к Полозу, да всех его девиц увести! Никогда о таком не слышал. Ей-богу, ты просто обязан перевестись в наше ведомство. Нам нужны такие люди!

— Нет уж, спасибо. Вон, Оползнев на меня так смотрит, как будто лично задушить готов.

— Ой, не обращай внимания! У Фёдора Змеяновича от природы взгляд такой. Он с недовольным лицом даже орден получал, представляешь? Но ты его сегодня спас от очень больших неприятностей. Вот увидишь — он тебе такую характеристику напишет, что тебя точно повысят. Расскажешь, как с Полозом боролся?

— Я его даже не видел.

Горынин не успокоился, пока не вытряс из меня рассказ о приключениях в логове Полоза. Естественно, слегка отредактированном, чтобы не упоминать о Захребетнике.

— Силён! Ох, силён! Вот так — раз, и ограбил Великого змея.

— Ерунда, ничего такого я не делал. А что с ними будет? — я указал на растерянных девиц, чтобы сменить тему.

— Мы о них позаботимся, — Горынин разом утратил веселье и стал серьёзен. — Найдём родных, если они ещё остались, остальных постараемся как-то устроить. Не бойся, не дадим пропасть бедняжкам. Слушай, ты что-то совсем бледно выглядишь. Давай-ка я тебя отвезу домой. Тебе поесть надо да спать лечь после такого подвига.

Я не стал сопротивляться. Сил, честно говоря, у меня уже не было. После дуэли и «приключений» под землёй хотелось рухнуть, закрыть глаза и чтобы меня никто не трогал. Так что через полчаса я был уже дома, поужинал и отправился спать.

Утром меня ждали сразу несколько хороших новостей. Во-первых, Горынин за завтраком рассказал, что всех освобождённых девиц ещё вечером отправили в Екатеринбург.

— На всякий случай, — объяснил он, — чтобы Полоза не провоцировать.

Я согласно кивнул. Нехорошо бы получилось, если бы он девиц второй раз выкрал, после того как они оказались под опекой Горного ведомства.

— Большинство мы уже опознали, — улыбнулся Горынин, — в архиве у нас почти все случаи описаны. Так что позаботимся, пристроим их к родным или на службу к нам.

— Прости, в Горное ведомство?

— Угу. За годы, проведённые возле Полоза, они, как бы это сказать, — Горынин щёлкнул пальцами, — получили сродство с магией. Очень перспективные сударыни, только обучить их надо. Нам такие сотрудники ой как нужны!

«Видели мы такую сударыню из Горного ведомства, — хмыкнул Захребетник, вспомнив поддельную уборщицу из Тулы. — Теперь понятно, к какому делу их пристроят».

Во-вторых, когда я шёл на службу в лабораторию, то стал свидетелем отъезда Лопухина. Боярин вышел из особняка с таким лицом, будто ему здесь воняло тухлой селёдкой. Гаркнул, чтобы быстрее грузили багаж, и сел в архаичную карету. На меня он кинул быстрый взгляд, поджал губы и сделал вид, что не заметил.

«Скатертью дорога! — мысленно помахал ему рукой Захребетник. — В следующий раз он царапиной не отделается».

«Следующего раза не будет. Мы с ним живём в параллельных мирах и больше не пересечёмся».

«Будет, Миша, обязательно будет. Чем выше ты взлетаешь, тем чаще будешь пересекаться с такими вот типчиками. Уверен, что с Лопухиным ты ещё встретишься».

Когда я дошёл до лаборатории, случилось и в-третьих. На входе меня перехватил посыльный и пригласил пройти на аудиенцию «к великому князю Юрию Петровичу».

Впрочем, за громкими словами крылось приглашение выпить чаю в компании с наследником и Елизаветой. Они желали лично выразить мне благодарность, и я почти час выслушивал восторженные речи о себе.

— Вы получите настоящую награду, Михаил Дмитриевич, — пообещал наследник. — Я расскажу о вашем поступке отцу, и он обязательно отблагодарит за спасение Лизы. И на мою поддержку вы можете рассчитывать в любой момент.

Меня так и тянуло отказаться от подобной чести. Не за награды я вытаскивал Елизавету! Но у Захребетника было другое мнение.

«Надо брать, пока дают. Если государь тебя отметит, это поможет твоей карьере. Ты ещё не забыл, что обещал мне? Так что сиди, кивай и говори спасибо! А что касается Елизаветы, — он мысленно улыбнулся, — помолвку мы ей расстроили, значит, у тебя появился неплохой шанс».

«С чего ты взял?»

«Ты же сам видел, как боярин отсюда смылся? Будущие женихи так не поступают».

«Я не про помолвку. С чего ты решил, что я жду какого-то шанса?»

«Ой, мне-то не рассказывай! — он заржал в голос. — Мне прекрасно видно, что ты чувствуешь».

Я счёл за лучшее не продолжать этот диалог. Видно ему! Мне, может, самому непонятно, что я чувствую. Тем более что Елизавета не просто красивая девушка, а великая княжна и племянница государя. И шанс, о котором говорил Захребетник, такой мизерный, что без хорошего микроскопа не разглядишь.

После чаепития с наследником я всё-таки добрался до лаборатории. И до самого вечера измерял кубики малахириума, стараясь не думать о Елизавете. Под конец мне это удалось, и домой я вернулся, не отягощая себя лишними размышлениями. Погулял с собакой, поужинал, почитал и собрался укладываться спать.

— Гав!

Принцесса стояла у двери и косилась на меня.

— Что такое?

— Гав!

Она демонстративно поскребла дверь лапой.

— Не нагулялась? Ладно, давай ещё раз тебя выведу.

Я оделся и вышел с Принцессой на улицу.

— Иди, только недолго.

В морозных сумерках собака бодро потрусила между деревьями к дровяному сараю. А я задрал голову и стал смотреть на яркие звёзды. Красиво, однако!

«И очень далеко, — меланхолично заметил Захребетник. — До каждой из этих звёзд такое невообразимое расстояние, что даже свет летит от них столетиями. Ты их видишь такими, какими они были в далёком прошлом».

«Не будь занудой! Твои лекции для любования красотой не нужны совершенно».

Захребетник фыркнул и мысленно отвернулся от меня. Но волшебное настроение исчезло, а морозец начал пробираться под накинутую доху.

— Принцесса! Ты где?

Я обернулся, разыскивая её взглядом. И замер, когда увидел дровяной сарай, охваченный цветными всполохами.

На его покатой крыше стоял олень. Здоровенный, с золотистой шкурой, светящейся в темноте. Ветвистые рога пылали призрачным серебром, а глаза горели самоцветами. Потрясающее животное, каких не бывает в природе. А на земле сидела Принцесса и, не реагируя на мой зов, смотрела на ночного гостя.

Олень нетерпеливо ударил копытом. И из-под него полетели цветные искры, рассыпаясь волшебным водопадом. Один раз, другой, третий. И вдруг олень прыгнул, грациозно соскочив на землю.

Принцесса прыгнула следом, словно играющий щенок. Остановилась за пару шагов до оленя и замерла. Золоторогий снова скакнул, будто приглашая играть. Следом прыгнула собака и припала на передние лапы.

В следующее мгновение они одновременно сорвались с места и понеслись прочь от меня. Всё быстрее и быстрее удаляясь между деревьями.

— Принцесса!

Собака не услышала. Или не захотела отзываться, увлечённая новой игрой. А вот я уловил скрип снега за спиной, будто там кто-то подкрадывался, и обернулся.

В двух шагах от меня стоял незнакомец. Богатырского телосложения, выше меня на голову, с широченными плечами и окладистой бородой цвета тёмного золота. В меховой шубе и собольей шапке, словно герой исторической книги. Вот только глаза у него были янтарные, с узкими вертикальными зрачками. И взгляд не сулил ничего хорошего.

— Вот я тебя и нашёл. — Голос у незнакомца оказался густым и рокочущим, будто камнепад в горах. — Теперь тебе не убежать, вор.

«Это ко мне». — Захребетник отодвинул меня и перехватил управление.

Он сдёрнул с головы шапку и изобразил насмешливый поклон. Нацепил обратно и подбоченился.

— И тебе здравствуй, Великий Полоз. Сразу драться будем или поговорим?

— Вор!

Полоз в человеческом обличье зарычал и попытался ударить пудовым кулаком Захребетника. Тот легко уклонился и насмешливо фыркнул.

— Убью!

Удары сыпались один за другим. Но Захребетник уворачивался, будто танцуя, и лишь посмеивался над здоровяком.

— Рр-р-р!

Чем дальше, тем больше распалялся Полоз. Огромные кулаки со свистом летали в воздухе, ствол случайно задетой сосны разлетелся в щепки, а Захребетник лишь ухмылялся и корчил издевательские рожи.

— Трус! Что ты как баба? Дерись как мужчина!

— Я, значит, трус? Ну, давай по-мужски разберёмся.

Захребетник остановился, и кулачище Полоза впечатался мне в грудь. Ух! Будто в меня паровоз на полном ходу влетел! Очень, должен вам сказать, незабываемые впечатления. Но Захребетник устоял и лишь осклабился:

— Доволен? Теперь я.

И ударил в ответ.

Дудух!

Полоз пошатнулся и на мгновение спал с лица. Но быстро справился и снова замахнулся. Захребетник не стал ждать и тоже поднял руки.

Удары посыпались градом. Бам! Бам! Бам! Они лупастили друг друга, будто два кулачных бойца, решавших поединком дело жизни и смерти. К счастью, Захребетник своей магией сохранял моё тело в целости и сохранности, но ощущать себя грушей для битья было не слишком приятно. К тому же меня от постоянной тряски начало укачивать и мутить.

«Держись, Миша! Я почти его завалил!» — на мгновение отвлёкся Захребетник.

Вот только он это уже говорил минут пять, а то и больше, назад. И с тех пор драка продолжалась с тем же остервенением.

На заднем фоне я заметил Оползнева. Он явно чувствовал, что у него под носом что-то происходит. Но как ни вглядывался в темноту, так ничего рассмотреть не смог. Состроил свою недовольную фирменную рожу и ушёл.

Не знаю, сколько Захребетник и Полоз месили друг друга, но постепенно их удары начали замедляться, а силы явно стали убывать. В какой-то момент они застыли друг против друга, буравя противника взглядом и тяжело дыша.

— Тать! — выдохнул хрипло Полоз.

— От татя слышу!

— Это я, что ли, вор⁈ Это ты моих невест украл!

— А ты сам этих невест не воруешь?

Он аж вспыхнул от возмущения.

— Это другое!

— Да как же, — Захребетник хрипло расхохотался. — Воруешь самым бессовестным образом. А у них свои женихи есть, между прочим.

— Какие ещё женихи? Ни разу никто с жалобами не приходил.

— Здрасьте приехали. Это, по-твоему, кто?

Захребетник каким-то странным магическо-ментальным образом указал на мою личность. Полоз нахмурился, вглядываясь в меня.

— Чей он жених?

— А то сам не догадываешься.

Лицо Полоза недовольно скривилось.

— Ну, предположим. Один раз ошибся. А остальных зачем увёл? Они не его!

— Слушай, — Захребетник опустил руки и потёр набитые кулаки, — а зачем тебе вообще человеческие девицы? Ты же змей!

Полоз набычился.

— Взял, значит, надо. Я Великий Полоз, я ничего просто так не делаю.

— Понятное дело, — Захребетник кивнул и хлопнул Полоза по плечу. — Сам вижу, что Великий. Только чую я, не в девицах дело.

— Не твоего ума дело. Верни, что взял!

— Ещё раз на кулачках хочешь? Давай, я не против.

Поморщившись, Полоз потёр скулу.

— Да тебя бить — хуже каменной стенки.

— Тогда давай выпьем.

Захребетник материализовал из воздуха фляжку, открутил крышку и понюхал содержимое.

— Будешь?

— Дай сюда.

Полоз взял флягу, сделал глоток и хекнул.

— У меня лучше!

Теперь уже он достал из пустоты здоровенный золотой кубок. Сделал долгий глоток и протянул Захребетнику.

— Угощайся.

Эти двое уселись на сосну, которую же сами и повалили. И принялись по очереди прикладываться к кубку. Слово за слово, и через четверть часа Захребетник сумел разговорить Полоза.

— Хозяйке назло, — в конце концов объяснил он. — Она девиц человеческих терпеть не может, вот я и собирал их под землёй.

— Зачем?

— Я же говорю — чтобы Хозяйку побесить.

— Да я понял, что ей назло. Неясно только, что вы с ней не поделили. Пещеру какую-нибудь?

Полоз недовольно засопел.

— Отвергла она меня.

— В смысле?

— В прямом. Я к ней и так и эдак, золото своё ей показывал. А она, ишь, носом крутит! Говорит, змеюка я, ничего в красоте не понимаю. Вот я и решил её позлить, чтобы поняла свою ошибку.

— У, брат! — Захребетник хлопнул Полоза по плечу. — Ты бы её ещё за косу дёрнул, ага.

Полоз поджал губы.

— Дёргал, не помогает.

— Нет, дружище, это так с женщинами не работает.

— А то ты знаешь, как надо.

— Знаю, — Захребетник улыбнулся. — Внимание ей надо оказывать. Да не так, как ты, а с лаской, с подарками. Показать, что лучше тебя нету.

— Она меня видеть не хочет, — проворчал Полоз. — Где тут показывать-то?

— Если прекратишь безобразничать и девиц воровать, я с ней поговорю.

— Серьёзно?

— Ага. Расскажу, что ты не со зла, а от большой любви.

— Договорились, — Полоз кивнул. — Но если обманешь, я тебя вздую так, что мать родная не узнает.

Он отобрал кубок, распался золотым песком и стёк на землю. Через минуту даже следа от Великого Полоза не осталось.

— Вздует он, — хмыкнул Захребетник. — Тоже мне, кулачный боец.

И вернул мне управление, попросив до завтра не беспокоить. Так что Принцессу я звал уже в полном одиночестве. И пока она не вернулась, дошёл до дровяного сарая, где скакал золотой олень. В тех местах, где он бил копытом, в снегу лежали россыпи мелких самоцветных камушков. Я их насобирал целую горсть: не ради денег, а как сувенир о сегодняшнем вечере.

Когда Принцесса всё-таки прибежала на мой зов, мы пошли домой, и у крыльца нас встретил Оползнев.

— Михаил Дмитриевич. — Он осмотрел меня подозрительным взглядом. — Что вы тут делаете.

— Собаку выгуливаю. А что случилось?

Оползнев бросил встревоженный взгляд в ту сторону, где Захребетник недавно мутузился со змеем.

— Полоз где-то рядом. Будьте аккуратнее, он может напасть на вас из-за похищения своих невест.

— Постараюсь, — я еле сдержался, чтобы не рассмеяться. — Доброй ночи, Фёдор Змеянович.

Он кивнул и остался дальше разглядывать темноту. А я пошёл спать, собираясь набить Полозу наглую морду, если он вдруг явится меня будить.

Мастерские Елизавета Фёдоровна больше не посещала, а сам я, как ни старался, не мог придумать повода, чтобы снова её увидеть. Шутка ли — племянница самого государя! Не та особа, к которой можно запросто заявиться с визитом.

В подземелье у Полоза всё было просто. Честно говоря, я тогда и думать забыл, что рядом со мной великая княжна. А здесь не подземные чертоги. Здесь я — титулярный советник, а Елизавета Фёдоровна — даже не генеральская дочь. На иерархической лестнице она стоит не просто выше меня, а головокружительно выше!

К тому же у неё есть жених. Они с Елизаветой, конечно, не в лучших отношениях, но тем не менее Лопухин существует, и с этим тоже необходимо считаться.

Тем более сейчас, после стремительного бегства Лопухина. Я ведь понятия не имею, как к этому отнеслась Елизавета. Это для меня всё предельно ясно: негодяй бежал от позора. А что об этом думает княжна — откуда мне знать? Быть может, она Лопухина жалеет. Или даже любит и скучает по нему. Женщины народ жалостливый, а я — тот человек, из-за которого Лопухину пришлось спасаться бегством.

«Плохо ты знаешь женщин», — немедленно встрял в мои мысли Захребетник.

«А ты хорошо? — огрызнулся я. — Ну так скажи мне тогда, как Елизавета Фёдоровна относится к этому всему?»

«Она не уехала вслед за Лопухиным, — глубокомысленно изрёк Захребетник. — А значит, даром он ей не нужен».

«Да может, она бы и рада уехать, но не имеет возможности?»

«Почему? Кто её держит?»

«А ты не задумывался, для чего она вообще сюда приехала? Мне вот кажется, что Елизавета ждёт чего-то. Или кого-то. Оттого и не уезжает. А если бы не ждала — запросто может быть, что уехала бы вслед за Лопухиным».

«Не смеши меня! Для чего ей этот индюк, которого даже сопливый пацан в грош не ставит? Лопухин старше княжны лет на двадцать. И усы у него стрёмные».

«Ну, конечно, да. Елизавете Фёдоровне нужен титулярный советник, с которым она познакомилась три дня назад».

«Ты её поцеловал, между прочим».

«Это был вынужденный шаг, я не спрашивал согласия. И полагаю, что о произошедшем в подземелье Елизавета Фёдоровна никогда никому не расскажет».

«Да с чего ты взял?.. Слушай, хватит уже рефлексировать! Ступай к ней».

«В смысле — „ступай“? Меня никто не приглашал».

«А ты ступай без приглашения! Пригласи её сам куда-нибудь».

«Куда? Здесь ни театров, ни ресторанов, ни даже синематографа или какого-нибудь завалящего вернисажа…»

«А вот это как раз очень хорошо. Газетных репортёров нет, знакомых княжны тоже, языки чесать никто не будет. Предложи ей прогуляться, северное сияние посмотреть. Скажи, что в это время суток открывается изумительный вид со Змеиной горки. А то чего она всё дома сидит?».

«Какое ещё северное сияние? Что ты несёшь? В здешних краях его сроду не бывало».

Захребетник взвыл.

«Нет, ну я не могу, до чего ты скучный! Подумаешь, не бывало! А вдруг будет? Всё когда-нибудь бывает в первый раз… В общем, хватит ныть. Идём».

Захребетник решительно перехватил контроль над телом и устремился к дому, где обитала Елизавета Фёдоровна.

Однако нас опередили. Дом стоял в самом начале поселковой улицы и находился ближе всех к конторе. Не доходя до него, я увидел, как из конторы вышел Оползнев и устремился к дому.

Шагал Оползнев, как обычно, в свойственной всем работникам Горного ведомства манере переставляя ноги так, как могла бы это делать статуя. И я был уверен, что в зелёном окаменевшем лице тоже ничего не изменилось. Однако почему-то понял, что Оползнев серьёзно озадачен. И что идти к Елизавете Фёдоровне ему не хочется.

А она, легка на помине, вдруг выскочила на крыльцо. Кутаясь в шаль, побежала навстречу Оползневу.

О чём они говорили, я не слышал, но княжна явно задала Фёдору Змеяновичу какой-то вопрос. Тот отрицательно покачал головой.

Я ускорил шаг.

— … Снова отказ? — донеслось до меня.

— Увы, Ваше Высочество.

— И что же мне делать?

— Не могу знать, Ваше Высочество. На моей памяти такого не случалось.

— Быть может, это из-за того, что я сбежала от Полоза?

— Не думаю, Ваше Высочество. Полоз и Хозяйка между собой не особенно ладят.

— Тогда в чём же дело?

— Не могу знать, Ваше Высочество, — повторил Оползнев. — Я приказал своим людям поднять архивы. Быть может, когда-то давно, задолго до моего поступления на службу, случалось нечто подобное. И если это так, то информацию мы раздобудем.

— А когда вы её раздобудете?

Оползнев развёл руками.

— Быть может, уже раздобыли и именно сейчас мои люди спешат сюда, чтобы сообщить об этом. А быть может, информация появится через неделю или через месяц.

— Или вовсе не появится…

— Или так. Этот вариант тоже исключать нельзя.

Елизавета Фёдоровна вздохнула и опустила голову. Она была очевидно расстроена, однако самообладания ей было не занимать.

— Что ж, господин Оползнев, благодарю вас за старания. Буду ждать вестей.

— Честь имею, Ваше Высочество.

Оползнев поклонился, развернулся и зашагал обратно к конторе. Елизавета Фёдоровна осталась стоять на дорожке, завернувшись в шаль. Возвращаться в дом она не спешила. Задумчиво смотрела перед собой.

И вдруг округа огласилась торжествующим лаем. Это Принцесса увидела, что я возвращаюсь домой.

«О!» — обрадовался Захребетник.

Он бросился к нашей калитке и распахнул её настежь. Принцесса выскочила на дорогу, принялась скакать вокруг меня.

«Хватай собаку, беги к княжне! — скомандовал Захребетник. — Ну же!»

И не дожидаясь, пока я послушаюсь, уверенно продолжил двигаться по дороге. На ходу он играл с собакой и делал вид, что стоящую на дорожке княжну не замечает. В то время как она смотрела на нас весьма заинтересованно.

— Михаил Дмитриевич? — услышал я негромкий оклик. Елизавета подошла к воротам. — Я ведь не ошиблась, это вы?

Я постарался изобразить самый учтивый поклон из всех возможных. Хотя, будучи одетым в доху и валенки, сделать это было не так-то просто.

— К вашим услугам, Ваше Высочество.

— Ах, оставьте, — княжна махнула рукой. — То, что моё инкогнито нарушено, вовсе не означает, что мы переместились в тронный зал. Обращение «Елизавета Фёдоровна» меня вполне устроит. — Она посмотрела на Принцессу. — Это прелестная собака — ваша?

— Не совсем моя, но приехала со мной. Её зовут Принцесса.

— Как мило! — Елизавета рассмеялась. — Мне остаётся лишь поблагодарить вас за то, что её зовут не Княжна. Хотя тоже было бы весьма забавно… Вы ведь сейчас на прогулку, верно? Не будете возражать, если я к вам присоединюсь? Для Агнессы Леопольдовны зимние прогулки — мучение, наш климат для неё не привычен. А гулять одной она мне не позволяет.

Я, разумеется, не возражал. Возражала, как узнал вскоре, Агнесса Леопольдовна, выскочившая на крыльцо и окинувшая меня с головы до ног суровым взглядом.

— Михаил Дмитриевич Скуратов — сотрудник Государевой Коллегии, Агнесса Леопольдовна, — сказала Елизавета Фёдоровна.

Она появилась на крыльце вслед за суровой дамой, одетая для прогулки — в шубу и шапочку.

Агнесса Леопольдовна направила золотой лорнет сначала на меня, потом на Принцессу.

— Собака не кусается?

— Ни в коем случае, сударыня, — заверил я. — Зато прекрасно умеет охранять!

— Гав! — подтвердила Принцесса.

Агнесса Леопольдовна от неожиданности уронила лорнет. Елизавета воспользовалась её замешательством и устремилась к дорожке. Мы с Принцессой поспешили следом. Агнесса Леопольдовна выкрикивала вслед какие-то наставления, но мы все трое сделали вид, что не слышим.

Я ужасно волновался, поскольку не имел ни малейшего представления, о чём принято беседовать с особами, принадлежащими к царской семье. Зато Елизавета Фёдоровна, похоже, умела поддержать любой разговор.

— Расскажите о себе, Михаил Дмитриевич, — попросила она. — Скуратовы — древний боярский род. Как вы оказались в Государевой Коллегии?

Я принялся рассказывать. Слова подбирал тщательно, чтобы не сболтнуть лишнего, но в какой-то момент вдруг понял, что Елизавета меня не слушает. Она вежливо улыбалась и кивала, но мыслями была далеко.

— Со мной совершенно не обязательно беседовать, — вырвалось у меня.

— О чём вы? — Елизавета посмотрела удивлённо.

— О том, что вы меня не слушаете. Но не беспокойтесь, пожалуйста, я на этом и не настаиваю. Если вам нужно побыть наедине со своими мыслями, с удовольствием помолчу и не буду мешать.

— Я вовсе не… — начала было Елизавета. И вдруг махнула рукой. — Вы в самом деле не обидитесь?

— Не обижусь. И никому не расскажу, что вы, вопреки правилам этикета, не поддерживали беседу. Этот медвежий угол тем и хорош, что на мнение света тут можно не оглядываться. Рядом с вами только я и Принцесса, а мы умеем хранить тайны. Правда, Пуся?

— Гав! — подтвердила Принцесса.

Елизавета улыбнулась.

— Сложновато оглядываться на то, чего не существует…

— Вот именно, вы всё поняли верно. Я вижу, что вы чем-то обеспокоены, оттого и решили прогуляться. И ни в коем случае не хочу вам мешать.

— Благодарю вас, — серьёзно сказала Елизавета.

Я поклонился.

Дальше мы шли молча. Принцесса убежала вперёд.

— Мне по душе ваша искренность, Михаил Дмитриевич, — после долгого молчания обронила Елизавета. — Могу я попросить вас так же правдиво, как вы говорили сейчас, ответить на один вопрос?

— Разумеется, — удивился я. — К вашим услугам.

— Скажите, Михаил Дмитриевич, чем, по вашему мнению, цесаревич и я можем быть настолько неприятны некоей даме, что она категорически отказывается нас принять?

Я от неожиданности закашлялся. При попытке представить даму, отказывающуюся принимать цесаревича и великую княжну, воображение засбоило.

Зато Захребетник вместо того, чтобы растеряться, присвистнул — как мне показалось, несколько озадаченно.

«Во-от оно что! Вот, оказывается, почему она здесь сидит-то!»

— И сколько раз эта дама вам отказала? — спросил вместо меня Захребетник.

— Сегодня был третий, — пробормотала княжна. — Михаил Дмитриевич, я прошу вас говорить совершенно откровенно! Быть может, это натолкнёт меня на мысли, что именно следует исправить.

— Это вряд ли, — буркнул Захребетник. — Хозяйка — баба капризная. Чёрт её знает, что ей в голову втемяшиться могло.

— Вы поняли, о ком идёт речь? — изумилась Елизавета.

Она была так ошеломлена, что на манеры Захребетника внимания не обратила. А я поспешил перехватить управление.

— Речь о Хозяйке Медной горы. Я не ошибся?

— Не ошиблись. Но откуда… Впрочем, чему я удивляюсь. — Елизавета улыбнулась. — Служба в Коллегии предполагает знания о мире несколько более широкие, чем у обычных людей, ведь так?

Я почтительно поклонился, всем своим видом подтверждая осведомлённость сотрудников Коллегии во всех возможных областях. Хотя сам недоумевал не меньше Елизаветы и пока ещё ничего не понимал.

— Это лишь моя догадка, не более. Подробностей я не знаю и полагаю, что знать о них не должны даже сотрудники Коллегии. Но коль уж вы начали этот разговор, а я догадался, о какой даме идёт речь, быть может, стоит рассказать мне всё? Я готов принести клятву, что это останется между нами.

— Не нужно клятв. Я вам верю. — Елизавета остановилась и серьёзно посмотрела на меня. — Мои наставники нередко попрекают меня тем, что я молода и наивна. Советуют быть рассудительнее, поменьше доверять кому бы то ни было. Но ведь если никому не доверять, для чего тогда жить? А вы сразу показались мне человеком исключительно благородным. И мне приятно ваше общество, иначе не стала бы начинать этот разговор. — Тут Елизавета слегка порозовела и исправилась: — Речь идёт о дружбе, конечно же.

— Да-да, — поспешил заверить я. — Я понял. Разумеется, о дружбе. Верно ли я понимаю, что главная цель вашего приезда сюда — встреча с Хозяйкой Медной горы?

— Да, так и есть. Хотя всё прочее мне тоже чрезвычайно интересно! Я с удовольствием посетила мастерские. Мне хотелось бы знать больше как о работе Горного ведомства, так и вашей Коллегии. Это ведь основа нашего государства. Здесь, на Урале, самое сердце государевой магии! Сосредоточение силы. Юра, к сожалению, должного интереса ко всему этому пока не проявляет, но я полагаю, что это из-за свойственной возрасту непоседливости. Уверена, что и он со временем поймёт, сколь важно для нас всё, что происходит здесь.

— Совершенно с вами согласен, — поклонился я.

Душой не покривил — цесаревич показался мне мальчишкой толковым и любознательным. Если допустимо, конечно, рассуждать таким образом о наследнике престола. А непоседливость — ну, кто этим в детстве не грешил? Сам я не далее как год назад мечтал бросить университет и ловить бабочек на Суматре.

— Однако, Елизавета Фёдоровна, при всём уважении. Насколько мне известно, характер у Хозяйки Медной горы непростой…

— Вы о том, что Хозяйка не допускает в свои владения женщин? — Елизавета улыбнулась. — Да, так и есть. За единственным исключением. Это не относится к женщинам, принадлежащим нашему роду. Но тут, боюсь, придётся долго рассказывать.

— Ничего, я не тороплюсь. И я с удовольствием предложил бы вам присесть, но, к сожалению, в окрестных лесах не водится ни беседок, ни садовых павильонов, ни хотя бы скамеек. Мы с моим товарищем из Горного ведомства отдыхаем вон там, на брёвнах.

Я показал рукой на груду бревён, сваленных у дороги. Их, видимо, приготовили ещё летом для какой-то постройки. Мы с Горыниным кое-как расчистили снег, и иногда, возвращаясь после тренировок, сидели там. Отдыхали и поджидали Принцессу, которая самозабвенно рыла ямы.

— Но я не знаю, насколько уместно…

— Уместно. — Елизавета рассмеялась. — Уверяю вас, я не фарфоровая статуэтка. Я не разобьюсь и не упаду в обморок от одной только мысли о том, что особе моего положения предлагают сидеть на брёвнах.

— В таком случае прошу вас, сударыня.

Я церемонно поклонился и подал Елизавете руку.

— Благодарю вас.

Елизавета так же церемонно присела. Прошествовала под руку со мной к груде брёвен так, будто мы шли через бальный зал, и села на расчищенное место.

Я сел рядом с ней.

— Итак?

— Договор с Хозяйкой Медной горы был заключён много лет назад, — начала Елизавета. — В те далёкие дни, когда мой знаменитый предок Пётр Юрьевич обнаружил залежи малахириума. Существует красивая легенда о том, как Хозяйка явилась ему, и между ними состоялся долгий разговор. Пётр Юрьевич разъяснил, что его намерения чисты и бескорыстны. Всё, чего он хочет, — превратить Россию в сильное государство, способное противостоять любому противнику. А для этого следует прекратить боярские распри или хотя бы ограничить их влияние на государственную политику. В противном случае страна погрязнет в междоусобицах, а стервятники-соседи, которые только того и ждут, разорвут её на куски.

— И Хозяйка прислушалась? — удивился я. — То есть, бога ради, не поймите меня неправильно, я искренне уважаю Петра Юрьевича и его деяния. Просто несколько озадачен тем, что этой… гхм, сказочной, уж простите, сущности есть дело до государственной политики. То есть, грубо говоря, Хозяйке не всё равно, будет ли рудник, где добывают малахириум, принадлежать России или иному государству?

Елизавета посмотрела на меня с уважением.

— Вы задаёте очень точные вопросы, Михаил Дмитриевич. Это тонкая материя, я и сама не сразу поняла, когда мне объясняли… Видите ли. До политики как таковой Хозяйке действительно дела нет. Однако само её, и впрямь сказочное, как вы сказали, бытие предполагает гармонию в окружающем мире. А о какой гармонии может идти речь, если начнётся война? Если здесь, в сердце магии, окажутся чужие люди — понятия не имеющие о наших древних укладах, о традициях и об обычаях? Откровенно говоря, я не знаю, сколь велики силы, которыми владеет Хозяйка. Весьма вероятно, что противостоять этим людям она сумеет. Но зачем — если можно их сюда просто не допустить?

— Логично, — пробормотал я. — То есть двести лет назад Пётр Юрьевич Пожарский, по сути, взял на себя обязанности гаранта мира и спокойствия. А Хозяйка за это позволила ему черпать из земных недр магическую силу — малахириум. Верно?

— Да, именно так. А далее обязанности гаранта на протяжении многих лет передаются по наследству. Различий между мужчинами и женщинами среди людей, принадлежащих нашему роду, Хозяйка не делает. И мне, к примеру, доступ к её колодцу разрешён наравне с Юрой. Когда мы приезжали в прошлый раз, никаких препятствий не возникло. А сейчас… Право, я уже всю голову сломала. — Елизавета тяжело вздохнула. — В который раз я через господина Оползнева передаю просьбу принять нас! Сообщаю, что мы привезли дары. Но господин Оползнев лишь разводит руками и говорит, что Хозяйка не желает нас видеть.

— Доступ к колодцу? — заинтересовался я. Вспомнил вдруг бабку Синюшку. — А что это за колодец?

— Так Хозяйка называет то самое сосредоточение силы… О, Михаил Дмитриевич, это такое величественное зрелище! Бездонный колодец, из которого растёт Каменный Цветок. Он растёт на протяжении года, а на пике зацветает, раскрывает лепестки. Это изумительно красиво! А после цветения лепестки опадают, и где-то глубоко под землёй появляется новый цветок, который снова будет расти весь год.

— Вот как, — обронил я. — Интересно. А что за дары? Вы сказали, что прибыли сюда с какими-то дарами?

— Да, это тоже традиция. Наша семья привозит в дар Хозяйке драгоценные камни, которые добывают далеко отсюда. В других странах, на других континентах. Хозяйка говорит, что чужая сила придаёт Каменному цветку новые краски.

— Угу, — пробормотал я. — А в этот раз Хозяйка отказалась встречаться с вами и, соответственно, принимать дары?

— Именно так. — Елизавета снова вздохнула. — А самое ужасное заключается в том, что я представления не имею, отчего это произошло! Почему вдруг отказ? Ни я, ни Юра — право же, мы не чувствуем за собой никакой вины… Я телеграфировала дядюшке, но он, по всей видимости, удивился не меньше нас. Какие-то действия дядюшка, вероятно, предпринимает, но ничего конкретного он не сказал, просто приказал ждать. Быть может, со временем Хозяйка изменит своё решение.

Я не сразу сообразил, что «дядюшка» в данном случае — это государь всероссийский Пётр Алексеевич.

«Ну и что скажешь? — обратился я к Захребетнику. — Психология сказочных существ — по твоей части».

«Скажу, что под землю лезть всё-таки придётся, — проворчал Захребетник. — Тем более что и Полозу обещали… Ладно. Успокой барышню, отведи домой, а потом делом займёмся. Не при ней же в шахту лезть».

«Да как я её успокою? Она вон какая расстроенная, чуть не плачет».

«Не знаю. Придумай что-нибудь. Пусть вон собачку потискает».

Принцесса занималась своим любимым делом — рыла яму. Снег летел во все стороны. О том, чтобы беспокоить её во время этого увлекательного занятия, не могло быть и речи.

Я посмотрел на княжну и твёрдо сказал:

— Я совершенно убеждён, что вы, Елизавета Фёдоровна, ни в чём не виноваты. Судя по тому, что мне доводилось слышать о Хозяйке Медной горы, дама она капризная и своенравная. Настроение её переменчиво. И возможно, вы просто попали в не самый удачный период.

— Вы так думаете? — Елизавета взглянула на меня с надеждой.

— Ну, конечно. Больше тут и предположить нечего. Вы правильно делаете, что ждёте! Быть может, уже завтра Хозяйка передумает и примет вас. А сейчас, мне кажется, лучше возвратиться домой. Мы гуляем уже больше часа. Не хотелось бы, чтобы многоуважаемая Агнесса Леопольдовна записала меня в разряд людей, которым не следует доверять. Я ей, по-моему, и так не особенно понравился.

Агнесса Леопольдовна действительно поджидала Елизавету, стоя у ворот, а меня смерила неодобрительным взглядом. Зато Елизавета шепнула на прощание, что чрезвычайно благодарна за прогулку и надеется, что мы ещё увидимся.

При иных обстоятельствах я, услышав это, просиял бы, а сейчас просто раскланялся и поспешил уйти.

Голова была занята другим. Как пройдёт встреча Захребетника с Хозяйкой? Захребетник, конечно, сущность исключительно могучая, но Хозяйка, если я правильно понял, принадлежит к иному ведомству — если можно так выразиться. И запросто навязать этой строптивой даме свою волю у Захребетника не факт, что получится. Видимо, поэтому он и не стремится с ней встречаться.

Дома я быстро поужинал, а у себя в комнате, не раздеваясь, лёг на кровать. Ясно было, что отправляться в шахту сейчас, пока мои соседи и жители посёлка ещё не спят, означает вызвать массу ненужных вопросов. Надо подождать до ночи.

Я решил, что выспаться впрок лишним не будет, и заснул. А проснувшись, увидел, что стою перед входом в шахту. Вокруг было темно и сыро. Я зажёг магический огонёк.

«Я думал, что разговаривать со своей старой подругой ты будешь без меня».

«Я поначалу тоже так думал, — проворчал Захребетник. — А теперь думаю, что лучше тебе увидеть всё своими глазами, чем потом пересказы слушать…»

— Эй! Открывай, сова! Медведь пришёл! — крикнул он вслух.

И с этим странным приветствием устремился в подземный коридор. Руку Захребетник вытянул и повёл ладонью по стене. Пальцы оставляли позади себя зелёные светящиеся дорожки.

— Давненько мы с тобой не виделись, Хозяюшка! Я соскучился. А ты?

Лязг!

С потолка коридора вдруг обрушилась тяжёлая металлическая решётка. Нижние концы толстых проржавевших прутьев были заточены наподобие пик. В каменистую землю под ногами они вонзились на изрядную глубину.

Я представил, что могло бы произойти, если бы Захребетник в последнее мгновение не сделал шаг назад…

Н-да, хорошо, что телом управляю не я. У меня бы после такого руки-ноги долго бы дрожали. А Захребетник рассмеялся.

— Капризничаешь, — ласково сказал он.

И провёл ладонью по решётке. Та рассыпалась в прах, а Захребетник зашагал дальше.

«А ты уверен, что тебе стоит разговаривать с Хозяйкой? — попытался вмешаться я. — Я, возможно, чего-то не понимаю, но мне почему-то кажется, что она не очень хочет тебя видеть».

«Хочет, — уверенно объявил Захребетник. — Кобенится просто. Вредная баба, говорю же…»

— Хозяюшка! — снова вслух позвал он. — Веди себя прилично, я не один.

В ответ с потолка обрушился водопад. И снова Захребетник успел остановиться за мгновение до того, как мощный водяной поток сбил меня с ног.

Глядя на плотную стену воды, преградившую дорогу, Захребетник покачал головой.

— Это ещё зачем? Неужто думаешь, что я к такой красавице в гости неумытым пришёл? Обидно, право слово.

Он вытянул руки вперёд. Водяной поток разделился на два. Захребетник раздвинул их, словно двери, и пошёл дальше.

— Покажись, Хозяюшка! — снова позвал он. — Али боишься, что я от красоты твоей ослепну? Так я на этот случай тёмные очки прихватил.

Он вынул из кармана очки, в которых я работал в лаборатории, и принялся крутить на пальце.

Очки вспыхнули зелёным огнём. Захребетник, отряхнув с пальцев пепел, вздохнул.

— Казённое имущество, между прочим! — пожаловался он в пустоту. — Мне за эти окуляры, между прочим, отчитываться.

— Тебе? — прозвенел позади Захребетника негодующий женский голос. — Когда это ты кому-то отчёт отдавал?

Захребетник обернулся.

Часть каменной стены как будто ожила, и из неё вышла дивной красоты женщина. Белоснежная кожа, тёмные волосы, яркие губы и необыкновенного изумрудного цвета глаза.

Я никогда не слышал о существовании живого камня, но подумал, что если бы он существовал, то выглядел бы так. Женщина казалась живой и неживой одновременно. Шаги её были лёгкими, а сама она — изящной и подвижной, но состояла словно из текучего камня. Даже её великолепное зелёное платье и длинная коса были будто не отдельными предметами, а сработанными из той же текучей глыбы.

Женщина остановилась перед Захребетником. Тот поклонился в пояс.

— Здравствуй, Хозяюшка.

— И ты здравствуй, коли не шутишь. Зачем пришёл?

— С тобой повидаться. Соскучился.

Хозяйка фыркнула.

— Месяц, как в наших краях, а соскучился только нынче?

— Ничего-то от тебя не скроешь! — восхитился Захребетник. — Всё такая же умница. А уж красавица какая!

Он поймал руку Хозяйки и поднёс к губам. Та снова недовольно фыркнула, но руку не отобрала. Я понял, что комплимент ей приятен.

— Столько лет не видались, а ты даже в хоромы не пригласишь дорогого гостя? — вкрадчиво спросил Захребетник. — Так и будешь на пороге держать?

Хозяйка хлопнула в ладоши. И в тот же миг сырой подземный коридор исчез.

Мы находились в богато изукрашенном зале. Пол был выложен малахитовыми плитами с замысловатым узором, вдоль стен выстроились резные колонны из яшмы, повсюду сверкали золото и драгоценные камни. И стало светло как днём — хотя источника света я не видел.

— Ну вот, другое дело! — одобрил Захребетник.

Он, не дожидаясь приглашения, уселся в золотое кресло и закинул ногу на ногу. Хозяйка присела в такое же кресло напротив него.

Она внимательно посмотрела на меня. Каким-то образом я понял, что сейчас Хозяйка разглядывает именно меня, а не Захребетника.

— Добрый юноша, — оценила она.

— Других не держим. — Захребетник довольно потянулся.

— На что он тебе?

— У меня тут свои заботы. — Захребетник доверительно наклонился к Хозяйке. — А у тебя свои. Рассказывай, кто тебя огорчил?

Хозяйка надменно фыркнула.

— Не родился ещё тот, кто меня огорчить сможет! Или думаешь, за то время, что мы с тобой не виделись, я могущества лишилась?

— Да разве же я могу такое подумать? Вижу, что ты по-прежнему сильна. А только огорчения от силы не зависят. Ежели медведю в ухо муравей заползёт, то сколько б силы у медведя ни было — избавиться от этой малости не поможет. Рассказывай, кто тебе досаждает? Неужто всё ещё на Полоза сердишься?

Хозяйка вскинула голову.

— Много чести — на него сердиться! Признавайся: это ты у него любимые игрушки отобрал? Девиц в хрустальных коробах оживил да из подземелья вывел?

— Был грех, — не стал скрывать Захребетник.

— Ай-яй-яй, — Хозяйка с притворным неодобрением покачала головой. — Пошто ты Полоза обидел? Теперь он от расстройства ещё не так чудить начнёт. Всё, что прежде было, людям детскими бирюльками покажется.

— Может, и начнёт, — кивнул Захребетник. — А может, и нет. Это уже только от тебя зависит.

— От меня? — изумилась Хозяйка. На этот раз искренне, без притворства.

— А то от кого же? По кому, ты думаешь, эта образина хвостатая столько лет любовной тоской сохнет, сколько на свете живёт?

Тут Хозяйка аж дар речи потеряла.

— Полоз? — после долгой паузы пробормотала она. — Любовной тоской? По мне⁈

— А почему нет? — Захребетник как будто даже обиделся за Полоза. — Или ты думаешь, что ежели он по натуре — змея, то у него и любовной тоски быть не может?

Хозяйка растерянно хлопала длинными ресницами. Сейчас она напоминала не владычицу подземных чертогов, а гимназистку старших классов, впервые в жизни получившую любовную записку.

— Может! — уверенно объявил Захребетник и хлопнул ладонью по колену. — Ещё как может. Уж до чего он извёлся, болезный, за столько-то веков! Похудел. С личика спал. Глазоньки провалились. Огнём своим зелёным еле пыхает, его уж даже лягушки — и те не боятся. А всё оттого, что по тебе тоскует.

— Да я… — Хозяйка запнулась. — Да он… Да он хоть бы слово сказал!

— Стесняется, — объяснил Захребетник. — Ты эвон какая красавица — а у него хвост. Был бы у меня такой, я бы, может, тоже в зеркало глядеть стеснялся. Вот Полоз и волнуется, не знает, с какой стороны к тебе подойти.

— Зато к другим знает с какой! — возмутилась Хозяйка. — Ежели Полоз по мне сохнет, для чего человеческих девок под землю таскает?

— Сублимирует, — важно объяснил Захребетник. — Ну и надеется, что ты на него внимание обратишь. Человеческие мальчишки девчонок, которые им нравятся, за косы дёргают, а Полоз тебя по-другому дразнить решил. Знает ведь, что тебе это неприятно, вот и ждёт, что, может, внимание на него обратишь. Поговорить с ним придёшь…

— Не дождётся, — отрезала Хозяйка.

Но щёки её пылали. И Захребетник это, конечно, заметил.

— И правильно, — кивнул он. — Я ему, Полозу, сразу так и сказал. Хозяйка, говорю, гордая, первой к тебе ни за что не придёт, хоть расшибись. Но ежели ты пообещаешь вести себя пристойно, я могу её попросить, чтобы, когда ты сам придёшь, тебя не прогоняла. Не прогонишь?

Захребетник склонил голову набок и заглянул Хозяйке в глаза.

— Нужен он мне, — пробормотала Хозяйка, отворачиваясь.

— Да отчего же не нужен? Вдвоём всяк веселее. А вести себя Полоз прилично будет. У него даже носков нет, чтобы по комнатам разбрасывать. В общем, так, — Захребетник снова хлопнул ладонью по колену. — Этот вопрос, я считаю, уладили, детали обсудим позже. А теперь рассказывай, что тут у тебя ещё случилось.

— Тебе какая печаль? — Хозяйка, которая после любовных откровений смягчилась, снова нахмурилась. — Сам сказал: у тебя свои заботы, у меня свои. Друг друга они не касаемы.

— В том и дело, краса моя ненаглядная, что именно эти — касаемы. Иначе я не пришёл бы. — Захребетник тоже изменил тон. Теперь он смотрел на Хозяйку пытливо и строго. — Отчего ты царского сына и племянницу к колодцу не пускаешь?

— Оттого, что хватит! — с неожиданной злостью вскинулась Хозяйка. — Доходились люди к моему колодцу, довольно.

Она вскочила с кресла и скрестила руки на груди.

— Та-ак, — протянул Захребетник. — А что у нас с колодцем? Да говори уже! Знаешь ведь, что не уйду, пока не выпытаю.

Хозяйка молчала, отвернувшись. Захребетник подошёл к ней, тронул за плечо.

— Оттого, что ты молчать будешь, лучше-то не станет.

Хозяйка опустила голову.

— Цветок чахнет.

Она пробормотала это чуть слышно, но Захребетник разобрал. И изумился:

— Быть того не может!

— Идём.

Хозяйка схватила Захребетника за руку и повела за собой.

Когда она подошла к стене нарядного зала, в ней открылся коридор. Хозяйка быстро пошла по нему.

Стены коридора, как и зал, были сработаны из малахита и яшмы, в них вспыхивали огнями драгоценные камни. Но Захребетник по сторонам не смотрел. Он смотрел вперёд. Туда, где в конце коридора разливалось зеленоватое сияние.

— Вот, — выдохнула Хозяйка.

Она и Захребетник вошли в небольшой, идеально круглый зал. Его потолок был таким высоким, что взгляд не доставал до свода, терялся в темноте. А посреди зала рос Каменный цветок.

Стебель его был толще вековой сосны, но казался тонким и изящным. Листья трепетали на ветерке, которого я не ощущал. А в бледно-зелёных лепестках, пока ещё сложенных в бутон, чернели странные, зловещие прожилки.

Хозяйка и Захребетник подошли ближе. Цветок рос и правда из колодца, который вместо сруба окружал малахитовый парапет.

Захребетник, нахмурившись, смотрел на чёрные прожилки. Мне и самому от этого зрелища стало не по себе. Как будто родного и близкого существа коснулась тяжёлая болезнь.

— Прежде такое бывало? — спросил Захребетник у Хозяйки.

— Нет. Никогда.

— А почему ты считаешь, что в этом виноваты царский сын и племянница?

— Я не сказала, что виноваты они. Но подпускать к колодцу людей больше не стану, никого из них! Чернота появилась после их визита.

— Так, — вмешался я. Захребетник был настолько озадачен, что не сопротивлялся, и управление я перехватил без труда. — Прошу вас, сударыня, с этого момента поподробнее. Что за люди приходили к колодцу? Когда это было?

Хозяйка изумлённо посмотрела на меня.

— Ты ещё… — с негодованием начала она, но Захребетник тронул её за руку.

— Если я позволяю ему говорить, значит, так надо. Парень не дурак, а в подлых людских делишках поднаторел побольше твоего. Расскажи всё как было, а после думать будем. Считай, что со мной разговариваешь.

— Хм-м. — Хозяйка ещё некоторое время хмурилась, но в итоге согласилась. — Что ж, воля твоя. Полгода назад это было. В тот день двести лет назад пришёл ко мне первый Пожарский, с которым мы договор заключили. И с тех пор приходил он в этот день каждый год, так у нас повелось. Но людской век короткий. Когда Пожарский состарился, он привёл с собой своих потомков. А те приводили своих, и так продолжалось долгие годы.

— Одну минуту, — перебил я. — Верно ли я понял? Раз в год к вам сюда прибывает всё царское семейство, так? Государь Пётр Алексеевич, великий князь Владимир Алексеевич, а также дети Петра Алексеевича и его племянница Елизавета Фёдоровна. Верно?

Хозяйка кивнула.

— Верно. Все, в ком течёт кровь Пожарских, приходят к моему колодцу. Им дозволено любоваться Каменным цветком, когда он зацветает.

— И никто другой сюда прийти не может? Я имею в виду — человек, не имеющий отношения к царской семье?

Хозяйка холодно усмехнулась.

— Может, отчего же нет. Да только этот чужак здесь навек и останется. Он не выдержит силы, которая исходит от цветка. Первый Пожарский принёс мне клятву. Он пролил в колодец свою кровь, и цветок его признал. А тот, кто не принадлежит роду Пожарского, магии цветка не выдержит. Чужака она порвёт на части.

— Радикальненький ДНК-тест, — похвалил Захребетник. — Очень эффективно.

— Ясно, — пробормотал я. — То есть круг подозреваемых у нас ограничен, уже неплохо. И вы говорите, что полгода назад сюда, к вашему колодцу, прибыло всё царское семейство?

— Да. Так же, как они приезжали каждый год. Люди несли цветку дары и наблюдали его цветение. То же самое было и в этот раз. Пожарские приехали, поклонились колодцу и уехали. А после их отъезда я заметила, что цветок чахнет. — Хозяйка опустила голову. — Росток, который показался из колодца, был слаб. Время от времени такое случается, год на год не приходится. Бывает, что цветок поначалу слаб, в силу он входит позже. И я не особенно волновалась. А потом разглядела на листьях это. — Хозяйка указала на чёрные прожилки. — Прежде такого не было!

— Ты ждала, но росток в силу так и не вошёл, — закончил Захребетник. — Верно?

Хозяйка мрачно кивнула.

— Силы у цветка есть, но их меньше, чем обычно.

— Так вот оно что, — сообразил я. — Вот откуда мешки!

Я вспомнил гору зелёных мешков с разряженным малахириумом, над которой медитировали Оползнев и начальник рудника Камнеедов. Я заметил её в свой самый первый день в Гумешках, когда Горынин привёл меня к шахте. Спросил тогда, почему мешки свалены у входа, но Горынин ушёл от ответа.

Что ж, теперь понятно, почему пустышки там лежат! Ведь если, по словам Хозяйки, сил у цветка стало меньше, то логично предположить, что и процесс насыщения, как называют это горняки, идёт медленнее. А разряженный малахириум на рудник привозят с прежней скоростью. Вот мешки и скапливаются.

Сообщать об этом представителю другого ведомства Горынин не уполномочен, потому и не стал отвечать на вопрос. А вот Оползнев проблемой, видимо, озадачился настолько, что сообщил о ней государю.

Государь решил, что дело в капризах Хозяйки, прислал сюда сына и племянницу. Они привезли Хозяйке дары, но та от встречи категорически отказывается. А бедняжка Елизавета Фёдоровна чуть не плачет, не понимая, чем они с братом так провинились!

«Верно рассуждаешь, — согласился со мной Захребетник. — Кстати, очень может быть, что и Полоз проснулся по той же причине. Обычно-то он зимой спит! А тут, видимо, не только Каменному цветку худо стало. Что-то у них здесь в целом серьёзно разладилось».

«Да, похоже на то», — согласился я.

И обратился вслух к Хозяйке:

— И вы предполагаете, сударыня, что в болезни цветка виноват кто-то из людей?

— Ничего я не предполагаю, — проворчала Хозяйка. — А только пускать сюда больше никого не стану. Сколь веков жила без людей, без их даров — и дальше проживу. Так главному Пожарскому и передай! Оттого, что вместо сына и племянницы он сам сюда приедет, ничего не изменится. Не пущу.

«Бесится, — прокомментировал Захребетник. — Но объективно — она права. Винить в болезни цветка можно только царское семейство, больше некого».

«Н-да, пожалуй, — согласился я. — Цветок начал чахнуть после того, как его посетила царская семья. А в колодец опустили дары…»

— Скажите, пожалуйста, — обратился к Хозяйке я. — А что представляли собой дары?

— Что и всегда, — удивилась она. — Ларец с каменьями драгоценными. Алмазы, сапфиры, изумруды из чужих земель. Диковинные камни, каких в наших краях вовсе не водится. Янтарь, жемчуг.

— Так, может быть, дело в инородных камнях? Быть может, янтарь и жемчуг нельзя было опускать в колодец?

Хозяйка посмотрела обиженно.

— Ты меня за кого принимаешь, добрый молодец? Мой колодец и я — одной плоти. Неужто думаешь, я бы допустила, чтобы колодцу причинили вред? Да и сколько раз уж чужеземные камни подносили, никогда худого не случалось. Наоборот, краски у цветка ярче.

— Угу. То есть перед тем как позволить преподнести дар, вы эти камни лично осматриваете?

— Ну, каждый-то в руки не беру. Но в ларец заглядываю.

— И в этот раз ничего необычного не заметили?

Хозяйка покачала головой.

— А кто именно подносил дары? — продолжил опрос свидетеля я. — Кто опустил ларец в колодец?

— Главный Пожарский и подносил. Так у нас издавна заведено.

— А кто ещё при этом присутствовал?

Тут Хозяйка не выдержала и рассердилась.

— Да нешто я разбираю, кто да что? Много их было. У Пожарского спроси; он, поди, знает.

До социальных различий Хозяйке, судя по всему, дела не было. Государь и я принадлежали к одной породе — человеческой. А стало быть, не существовало никаких препятствий к тому, чтобы я на короткой ноге разговаривал с государем и вываливал на него свои подозрения.

«Кто именно опускал ларец в колодец, в данный момент неважно, — вмешался Захребетник. — Детали нужно уточнить, но я почти уверен, что технически доступ к ларцу был у каждого, кто прибыл вместе с государем. Сомневаюсь, что он подозревал кого-то из своей семьи в желании совершить диверсию. Такого человека государь сюда попросту не привез бы».

«Диверсию? — растерянно повторил я. — Неужели ты хочешь сказать, что кто-то из царской семьи…»

Захребетник хмыкнул.

«А по-твоему, царская семья так уж сильно отличается от семьи какого-нибудь мещанина или мелкопоместного дворянчика?»

«Да нет, я не о том. Просто для чего этому злоумышленнику, кем бы он ни был, гробить, по сути, свой собственный источник? То, на чём зиждется власть Пожарских?»

«Ну, во-первых, колодец не уничтожен. Цветок ослаблен — да, но жив. А вот кому и для чего понадобилось лишать цветок сил, тут надо серьёзно думать. Всё, что я могу сказать: люди есть люди, Миша. И неважно, принадлежат они царскому роду или понятия не имеют, кто их родители. А там, где люди, случается всякое. Людям свойственны зависть, тщеславие. Ненависть. Жажда власти, наконец…»

«Да всё, всё. Понял я твою мысль. И сейчас рассуждать об этом действительно не время. Сейчас надо с колодцем разбираться».

— Чего умолк? — окликнула Захребетника Хозяйка. Всё то время, пока шёл наш мысленный диалог, она молчала и пристально смотрела на него. — Я своё дело сделала, на вопросы ответила. Дальше что?

Захребетник заглянул в колодец.

Я посмотрел вместе с ним и понял вдруг, что сам, без Захребетника, сделать этого не смог бы. Колодец был наполнен тьмой, первозданной магией. И прикосновения к себе человека эта тьма не допустила бы.

Хозяйка сказала верно, вблизи колодца могли находиться лишь избранные люди. Все прочие этого бы просто не пережили, тьма бы их раздавила и мокрого места не оставила.

— Ты туда спускалась? — спросил Захребетник.

Хозяйка посмотрела на него, как на полоумного.

— Рехнулся ты, что ли? Разве же я могу в колодец спуститься?

— Понятия не имею, никогда об этом не думал. А что, не можешь?

— Конечно, нет! Говорю же тебе, мы с колодцем — одна плоть и кровь. Если я окажусь на его дне, мы сольёмся воедино, и разъединиться уже не сможем.

— Угу, — пробормотал Захребетник. — Ну, как всегда! Самому лезть придётся.

— Зачем тебе лезть в колодец? — спросил у Захребетника я.

— Затем, что с дарами, которые оказались там полгода назад, однозначно что-то не так. Надо проводить структурный анализ.

— Ну, коли поможет, приводи свой анализ, — кивнула Хозяйка. — Где он? На улице ждёт, али как?

«Вот именно, — вмешался я, — что на улице почему-то не ждёт экспресс-лаборатория. Я пока тоже плохо понимаю, что ты собираешься делать на дне колодца. Ты представляешь, сколько камней туда насыпали за двести лет? А мы даже примерно не понимаем, какой камень нас интересует. И ни мой регент, ни твои способности не помогут. Там магия, небось, фонит так, что всё в единый поток сливается, ничего не разберёшь».

«Не посмотрим — не узнаем», — отмахнулся Захребетник.

Он скинул мундир и отдал его Хозяйке.

— Подержи пока. И прикажи, чтобы верёвку принесли. Не нырять же мне туда.

Хозяйка усмехнулась.

— Неужто нырнуть не можешь?

— Я, милая, много чего могу, — заверил Захребетник. — Хоть нырять, хоть летать. Только выбираться потом как? Бродил я у тебя тут однажды, хватит. Как закончу, за верёвку дёрну, и пускай меня твои прислужники наверх вытаскивают. Ты, как работодатель, должна обеспечить привлечённому сотруднику нормальные трудовые условия.

Хозяйка фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого хлопнула в ладоши.

И тут же на краю колодца появилась… Сначала мне показалось, что это канат, сплетённый из разноцветных волокон. А приглядевшись, я ахнул. «Канат» составляли тысячи разноцветных ящерок. Серые, зелёные, коричневые, они появились неведомо откуда и слились в единый поток. Живая верёвка заструилась по малахитовому ограждению колодца.

Захребетник подёргал «верёвку» и удовлетворенно кивнул.

— Жди меня, и я вернусь! — сказал он Хозяйке.

Взялся за верёвку, уперся ногами в стенки колодца и принялся спускаться.

Время от времени Захребетник касался спиной стебля цветка, и тогда я чувствовал, как по коже пробегают мурашки. Спускался Захребетник быстро, я подумал, что в верёвке нужды и впрямь не было. При его-то талантах он мог хоть спрыгнуть в колодец, хоть сбежать по стенке вниз, как паук. И что, вероятно, требование подать верёвку связано с единственной целью: не позволить Хозяйке сидеть без дела.

— Верно, — подтвердил Захребетник. — Нечего их баловать. А то ишь своенравные стали! Один коллекцию из живых девиц собирает, у другой цветок завял. Бардак! Так, ну, кажется, добрались.

С этими словами он отпустил верёвку и полетел вниз.

Приземлился Захребетник уверенно, не покачнувшись — словно цирковой акробат. А ощущение от приземления было схожим с тем, как если бы он спрыгнул на груду щебня. Ноги тут же увязли. И лишь взглянув вниз, я разглядел, что это за «щебень» такой.

Ноги, обутые в тёплые сапоги на меху, по самые голенища погрузились в груду драгоценных камней. В бледно-зелёном свете, исходящем от цветка, камни мерцали и переливались.

Я присел на корточки. Зачерпнул пригоршню камней.

Знатоком по части драгоценностей я себя никогда не считал. Мог отличить по цвету сапфир от рубина, а рубин от изумруда, но на том мои познания и заканчивались. А сейчас бледно-зелёный свет сровнял и эту разницу. Оттенками камни отличались, но который из них рубин, а который изумруд, с уверенностью я бы не сказал.

Захребетник зажёг магический огонёк. Колодец ярко осветился, но легче не стало. Теперь камни в моей ладони и под ногами заиграли тысячью цветов и оттенков. Я различал среди камней жемчуг, янтарь, алмазы, но по-прежнему понятия не имел, что нужно искать. Даже если бы придумал способ перелопатить все драгоценности, которых за двести лет на дне колодца скопилось столько, что сапоги увязли.

О том, чтобы попытаться применить регента или особое зрение Захребетника, речь тоже не шла. Я оказался прав: концентрация магии здесь была такой высокой, что зашкалил бы любой прибор. Различить в этом мощнейшем магическом окружении нотки чужой, враждебной магии казалось невозможным.

У Захребетника, судя по всему, оттого, что он оказался на дне колодца, идей тоже не прибавилось. Он озадаченно почесал в затылке.

— Ну и что дальше? — спросил я.

Захребетник не ответил. Зато откуда-то сверху раздалось:

— Кхе, кхе…

Захребетник задрал голову.

— А ну, стой! — рявкнул он. — Куда⁈

На стенке колодца висела уже знакомая личность в круглых очках и потрепанном тулупе. Шубин держался за рукоять кирки, которую загнал в каменистую породу. Он свисал таким образом надо мной и с интересом разглядывал драгоценности у меня под ногами.

Услышав возмущенный голос Захребетника, Шубин попробовал исчезнуть, но не тут-то было. Захребетник высоко подпрыгнул, ухватил Шубина за шиворот и оторвал его от колодца вместе с киркой.

— Да шо я тебе сделал⁈ — заныл Шубин.

Он отчаянно болтал в воздухе руками и ногами.

— «Шо, шо», — передразнил Захребетник. — Сам шляется по чужим колодцам, кхекает, уши греет! А потом — «шо?» Давно ты здесь трёшься?

— Недавно, — заверил Шубин. — Ничего не слыхал. Никаких ваших секретных разговоров!

— Ну, ещё бы ты слыхал, если никаких разговоров не было. Зачем ты сюда залез?

— Нечаянно. Мимо шёл.

— А ну, не ври! — Захребетник встряхнул Шубина за шиворот. — Нечаянно сюда не попадёшь.

— А я — подземный дух! — обиделся Шубин. — Я куда угодно попасть могу совершенно нечаянно. А ты мне, между прочим, за прошлый раз рубль должен. Принёс?

— Я вот тебе сейчас принесу, — пригрозил Захребетник. — С тобой, значит, по-хорошему, позволили остаться — а ты по чужим колодцам лазишь да ещё вымогательством занимаешься?

— Бес попутал, — мгновенно изменил тон Шубин. — Почудилось, что злым духом отсюда несёт, вот и пошёл поглядеть. Ну, теперь-то уж вижу, что тут хозяйский пригляд есть, другого не требутся. Отпусти меня, а?

— Обожди. — Захребетник поставил Шубина на землю, но воротник его из рук не выпустил. — Злым духом несёт, говоришь?

— Да я не про тебя! — замахал руками Шубин. — И в мыслях не имел! Говорю же, почудилось. Бес попутал.

— А откуда этот бес тебя путал? — вмешался я. — Откуда шёл злой дух? Из какого места?

— Ну… Где-то здесь пахнет, — Шубин обвёл колодец руками. — Чай, мы с тобой не первый день знакомы. Сам знаешь, какой я на запахи чувствительный.

«Правду говорит, — подтвердил Захребетник. — Шубин скопления газа распознаёт. Когда-то давным-давно он сам горняком был. А сейчас в виде духа лазит по шахтам и кхекает, когда рабочих предупредить хочет. Чтобы они уходили, пока газ не рванул».

Вслух Захребетник возмутился.

— Чего ж ты Хозяйке не сказал про запах?

Шубин шмыгнул носом.

— Тю! Шутишь, что ли? Хозяйка меня и без того в три шеи гоняет. А ежели бы я заявил, что из колодца её любимого злым духом разит, вовсе бы со свету сжила.

Н-да уж, это запросто. Хозяйка дама эмоциональная. Не факт, что стала бы уточнять детали.

— И давно в этом колодце злым духом запахло? — продолжил допрос я.

Шубин задумался.

— Давненько. Снега наверху ещё не было. Листья облетать только начали.

«Сходится!» — воскликнул Захребетник.

Он выпустил воротник Шубина и небрежно сказал:

— Вот что, Шубин. Мне тут рассказывали, что вовсе ты не такой чувствительный, как про тебя молва утверждает.

— Шо⁈ — оскорбился Шубин. — Это я-то не чувствительный?

— Ага. Только, говорят, и умеет, что кхекать. Газ, может, ещё и почует, а чего другое — кишка тонка.

— Это у меня тонка? — возмутился Шубин.

— Ну, если Шубин — ты, значит, у тебя. Да и то верно — откуда здесь, в колодце, запах, ты же не знаешь.

— Кто сказал, что не знаю?

— Да вот сам ты и сказал.

Шубин обиделся.

— Я сказал, что не принюхивался! А ежели принюхаться, то вмиг определю.

— Ну-ка, ну-ка. — Захребетник скрестил руки на груди. — Ставлю рубль, что не найдёшь!

Шубин пренебрежительно фыркнул.

Он одёрнул тулуп, оперся руками на кирку, задрал подбородок и повёл головой из стороны в сторону — так иногда делала Принцесса. Потом Шубин шагнул вперёд. Опустился на корточки. Сидя, немного сместился влево и принялся разгребать киркой драгоценные камни.

— Там, — уверенно сказал он, ткнув пальцем в выкопанную яму.

— Что?

— Злой дух там.

Захребетник заглянул в воронку, образованную драгоценными камнями. Самоцветы в ней переливались точно так же, как все остальные вокруг.

— Я сейчас в этой яме тебя закопаю, — с нехорошей ласковостью пообещал Захребетник. — Будешь знать, как глумиться!

— Я правду говорю! Там оно, зло!

— Так вытащи это зло.

— Не могу! Нам, духам, касаться предметов дозволено, а в руки брать можем лишь то, что люди из своих рук передают.

Захребетник чертыхнулся и зачерпнул из разрытой Шубиным воронки пригоршню камней.

— Вот он! — Я крикнул это вслух.

Успел раньше Захребетника — хотя он, конечно, тоже уже увидел.

Камень был размером с голубиное яйцо. Гладко отшлифованный, тёмно-зелёный, почти чёрный — оттого, наверное, Хозяйка и не обратила на него внимания, приняла за какой-то другой. Хотя это был нефрит. Теперь уже ни мне, ни Захребетнику не требовалось обоняние Шубина, чтобы опознать «зло». От камня разило чужой, враждебной магией.

— Сказал же, что найду, — проворчал довольный Шубин. — А ты не верил. Кстати, а кто это тебе про меня насплетничал? — спохватился он. — Что за подлец такой?

— Да так. Сорока на хвосте принесла, — отмахнулся Захребетник. — На вот, держи. Да смотри, больше мне не попадайся!

Шубин поймал брошенный рубль и испарился. В прямом смысле слова — растаял в воздухе. А Захребетник тут же о нём забыл. Он смотрел на нефрит.

— Как же тебя, дрянь такую, Хозяйка-то не распознала? А?

— Да вот, смотри. — Я поковырял ногтем поверхность камня. — Видишь? Это серебро. Точнее, то, что осталось от серебряной оправы. Должно быть, изначально оправа закрывала камень почти полностью и экранировала магию. Может быть, на вид это вообще был серебряный слиток. На серебро наложили отложенное заклинание. А после того как камень оказался в колодце, оправа расплавилась, и больше чужую магию ничего не сдерживало.

— Соображаешь, — буркнул Захребетник.

Он сжал нефрит в кулаке, явно собираясь уничтожить.

— Нет! — вмешался я. — Ты чего⁈ Это же улика.

— Это слишком сильная дрянь для того, чтобы таскать её с собой. Хочешь, чтобы у тебя уши посинели и хвост вырос?

— Пугать будешь детишек малых! А я завтра в лаборатории возьму свинцовый контейнер и положу нефрит туда, ничего со мной не случится. — Я завернул нефрит в носовой платок и спрятал в карман. — Давай лучше дёргай за верёвочку. Пора отсюда выбираться.

Перед тем как дёрнуть за верёвку, Захребетник, недолго думая, зачерпнул со дна колодца пригоршню драгоценных камней и высыпал их в другой карман.

— Ты что делаешь? — возмутился я.

— Плата за вызов, — отрезал Захребетник. — Я, между прочим, не сантехник, колодцы чистить не нанимался.

На это у меня возражений не нашлось.

Я думал, что наверх придётся карабкаться по живой верёвке, но ящерки нас удивили. Когда Захребетник их коснулся, верёвка ожила. Ящерки перестроились, образовав подобие гамака, и в этом импровизированном кресле Захребетник взмыл вверх. Ящерки заботливо усадили его на малахитовое ограждение и разбежались.

Хозяйка бросилась к Захребетнику, порывисто его обняла.

— Спаситель! Выручил. А я-то уж и не чаяла!

Она восхищённо смотрела на Каменный цветок за спиной у Захребетника.

Захребетник оглянулся. Чёрные прожилки на стебле и в листьях цветка истаивали на глазах. Они становились всё бледнее и тоньше, а свечение цветка, наоборот, всё ярче. Цветок как будто оживал.

— Спаситель, — снова пробормотала Хозяйка.

Она крепко прижалась к Захребетнику. Тот провёл ладонью по её голове. По длинной косе, струящейся вдоль спины…

«Вот что, Миша. Отдохни-ка ты, пожалуй».

И в следующий миг я как будто заснул.

Когда я проснулся и вспомнил, на каком моменте отключился, первое, что мне захотелось сделать, — зажмуриться. Это у меня получилось, но звуки, раздающиеся рядом, от зажмуривания никуда не делись.

— Как же давно мы этого не делали, — нежно промурлыкала Хозяйка. — Сколь веков миновало, я и со счёта сбилась! Решила уж, что ты меня позабыл.

— Ну что ты, милая, — так же нежно отвечал Захребетник. — Разве можно тебя забыть? Все эти годы о тебе одной думал. Ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой.

Звуки, которые доносились до меня, помимо воркующих голосов, были какими-то странными. Определить их источник не получалось. Да ещё руки Захребетника проделывали малопонятные движения.

— А чего это ты глаза закрыл? — удивилась Хозяйка.

Захребетник, мысленно выругавшись, открыл глаза.

«Что? — буркнул он. — Я тебя, между прочим, просыпаться не заставлял. Сам влез».

«Э-э-э», — только и смог ответить я.

Захребетник и Хозяйка сидели бок о бок на уютном диванчике и играли в ладушки.

Ладони Захребетника нежно касались рук Хозяйки. А она, перекинув на грудь длинную косу и розовея щеками, томно смотрела на него.

— Али утомился ты? Так приляг, отдохни.

— Да я бы рад, — Захребетник вздохнул. — Но увы, дел невпроворот. Там пригляди, тут присоветуй. Люди эти, сама знаешь, — такой народ, что глаз да глаз за ними. Оглянуться не успеешь, как они искусственный интеллект создадут и научат его атомными бомбами кидаться.

Хозяйка понимающе кивнула.

— Ох, это точно. Чисто дети малые. Слыхала я, что шахту копают к центру земли. А на кой ляд им та шахта сдалась, сами не знают. Или вот, цветок загубить решили. Кабы не ты…

Она помрачнела

— Ну всё, всё. — Захребетник поймал руку Хозяйки, ободряюще погладил. — Выручили твой цветок, лучше прежнего расти будет. А теперь мне идти пора. Там, наверху, уже поди утро скоро. И Мишке не терпится княжну свою порадовать.

«Княжна не моя!» — возмутился я.

«Ничего, это вопрос времени», — отмахнулся Захребетник.

И продолжил вслух, обращаясь к Хозяйке:

— Теперь-то пустишь сюда царского сына с племянницей? То, что цветок вянуть начал, — уж точно не их вина.

— А чья?

— Разберёмся. И когда найдём виноватого, мало ему не покажется. А мальчишку с девчонкой понапрасну не обижай. Я их видел, чистые души. Такие никому зла желать не станут.

— Ладно, уговорил. — Хозяйка улыбнулась. — Скажу горняку, чтобы передал: пускай приходят. А тебя с пустыми руками не отпущу.

Хозяйка встала.

Я понял, что диванчик, на котором сидят они с Захребетником, стоит в круглом зале, где растёт из колодца Каменный цветок. То, что прежде я тут никаких диванчиков не видел, в этом сказочном мире не означало ровно ничего. Хозяйка подошла к светящемуся посреди зала цветку. Протянула к нему руки.

Один из узких длинных листьев, окружающих стебель, изогнулся вниз. Он вытягивался и рос, светясь всё сильнее — до тех пор, пока не коснулся ладоней Хозяйки. Она принялась что-то шептать. Закончив, поклонилась.

Лист, коснувшийся рук Хозяйки, качнулся, будто поклонившись в ответ, и выпрямился. Но свечение из ладоней Хозяйки не ушло. Когда она подошла к Захребетнику, я увидел в её сложенных ковшиком ладонях точное подобие Каменного цветка.

Этот цветок повторял тот, что рос из колодца, и формой, и свечением. Только был очень маленьким, в кулаке поместился бы.

— Вот, — сказала Хозяйка. — Я попросила цветок поделиться силой с тем, кто его выручил. И цветок мне не отказал. Теперь его сила будет с тобой всегда.

Захребетник с поклоном принял дар. Пока он расшаркивался с Хозяйкой, мысленно попросил:

«А ну-ка, Мишань, опробуй. Работает?»

Я потянулся к цветку, который держал в руках, — так же, как тянулся когда-то к родовому источнику, а на государевой службе к малахириуму. И цветок отозвался похоже. Только поток, льющийся из него, был намного сильнее и чище, у меня даже голова закружилась.

Магия оказалась такой манящей, что перед искушением я не устоял. Магический огонёк, вспыхнувший передо мной, взмыл вверх и рассыпался на сотню огоньков. Они заплясали в воздухе.

Хозяйка рассмеялась.

— Неужто темно тебе стало?

— Прошу прощения, — пробормотал я. — Захотелось испытать.

Хозяйка понимающе кивнула и хлопнула в ладоши. Прибежавшие на зов ящерки принесли миниатюрный малахитовый ларец с высокой крышкой. Хозяйка открыла ларец и бережно поставила туда цветок.

«Поздравляю, Миша, — гоготнул Захребетник. — Обрастаешь хозяйством. Вот и фикусом в горшке обзавелся».

— С собой цветок не таскай, — строго наставляла Хозяйка Захребетника. — Чужому глазу не показывай, в укромном месте храни.

— А как же им пользоваться, если с собой не таскать?

— Вот так.

На ладони Хозяйки образовался кубик малахириума. Она положила кубик в ларец. Листья цветка обхватили его, словно обняв.

— Полежит маленько и полный будет, — пояснила Хозяйка.

— Ага, — обрадовался Захребетник. — Ну, теперь уж точно с голоду не помрём. Спасибо. Одарила так одарила!

Мы вернулись в тот зал, где Хозяйка встречала Захребетника. Она хлопнула в ладоши. В стене открылся коридор.

— Ступай, — вздохнула Хозяйка. — Помни меня.

И исчезла.

А коридор, оказавшийся на удивление коротким, вывел нас прямо к выходу из шахты.

«А давай я опять засну? — предложил я, утомившись шагать от рудника к посёлку. — Ты ведь и без меня прекрасно дойдёшь».

«Да вот ещё, — отказался Захребетник. — Я и так сюда один тащился, тебя не будил! Ничего. Побольше побегаешь, быстрее автомобиль купишь».

«Не буду я покупать никакие автомобили! Тем более что их здесь и покупать-то негде. Скажи лучше, что ты думаешь о нефрите в колодце. Кто его туда бросил и зачем?»

«А вот этот вопрос, Миша, состоит из двух. И первый, главный — зачем. Если мы поймём, чего добивался этот человек, вычислить его труда уже не составит».

«А я бы начал с другого конца. Определил бы человека, который это сделал, и у него бы спрашивал зачем».

«Да как ты его определишь?»

«Ну мне почему-то кажется, что когда о нефрите узнает государь, виновника он определит быстро».

«Ты что, собрался государю об этом докладывать⁈» — изумился Захребетник.

«Конечно, а как же? Ну то есть не ему самому, — поправился я. — Доложу Коршу, а уж он…»

«Так-так-так. И что же ты доложишь Коршу?»

Тут я задумался. И понял, что докладывать Коршу о нефрите, найденном на дне колодца, из которого растёт Каменный цветок, не упоминая при этом Захребетника, будет чрезвычайно трудно. К примеру, первый же вопрос, который задаст мне Корш, — откуда я вообще узнал о существовании Каменного цветка и о том, что царское семейство приносит ему дары?

Последнее, чего мне хотелось, это приплетать к служебным делам Елизавету. Которая ясно дала понять, что делится со мной семейными тайнами, рассчитывая на то, что дальше меня эта информация не уйдёт.

«Даже и бог бы с ним, с докладом, — продолжил рассуждать Захребетник. — Здесь ещё можно что-то придумать. Сказать, например, что Хозяйка явилась к тебе во сне, она такое практикует. Но вот сама идея лезть во внутрисемейные царские разборки — это, я тебе скажу, так себе идея. Ты ведь знать не знаешь, что там у них в Кремле происходит. Какие у государя отношения с братом и племянницей. Для чего-то ведь он собрался выдавать Елизавету за Лопухина! Это явно не её желание. Ну и вообще…»

Захребетник многозначительно замолчал.

«Что?» — поторопил я.

«Да то, что не забывай: ларец с дарами в колодец бросил не кто-нибудь, а сам государь! И скажи мне — если бы ты рассматривал ситуацию абстрактно, без привязки к конкретным личностям, — кого в данном случае назначил бы первым и главным подозреваемым?»

«Ох…» — пробормотал я.

«Вот то-то и оно, Миша, что „ох“. И я тебе больше скажу: мы понятия не имеем, что там у Его Величества на уме. Какие многоходовки и далеко идущие планы».

«Хочешь сказать, что это действительно он бросил в колодец нефрит⁈»

«Хочу сказать, что тебе в это лезть не надо, — отрезал Захребетник. — Завтра княжна отнесёт Хозяйке дары, та их примет, и княжна спокойно сообщит любимому дядюшке, что вопрос решён. А мы будем стоять в сторонке и наблюдать издали».

«Вот именно, что издали, — проворчал я. — Елизавета уедет в Москву, я останусь здесь. И даже когда вернусь в управление, мы с Елизаветой…»

«Ой, вот только не ной про „никогда больше не увидимся“! Всё нормально будет».

«Угу. Тебе-то хорошо говорить».

Так, продолжая мысленную беседу, я дошёл до посёлка. И увидел, что на дороге стоит человек.

Ночь выдалась лунная, и видел я этого человека прекрасно. Хотя именно его опознал бы, даже не приглядываясь. На дороге стоял Фёдор Змеянович Оползнев и смотрел на меня.

Прятаться или делать вид, что не заметил Оползнева, было глупо. Я пошёл ему навстречу. Захребетник притаился — значит, показываться не хотел.

— Добрый вечер, ваше высокородие, — вежливо сказал я. — Прекрасная погода, не правда ли?

Я попытался обойти Оползнева, но не тут-то было. Он шагнул в сторону и преградил мне дорогу.

— Гуляете, — обронил Оползнев.

Лицо его, как обычно, ничего не выражало. Зато взгляд, как прицел, навёлся на мой тулуп. А точнее, на левую его сторону — туда, где я спрятал за пазухой подарок Хозяйки.

Меня покоробило неприятным ощущением, что миниатюрный Каменный цветок Оползнев прекрасно видит, но я постарался ответить как ни в чём не бывало.

— Да вот, решил пройтись. Люблю, знаете ли, иногда перед сном.

— В три часа ночи.

— Бывает, что и в три.

— На руднике.

— Ну почему же на руднике? Вокруг много других красивых мест.

— На руднике, — внушительно повторил Оползнев. Он крепко взял меня за руки и заглянул в глаза. — Что она сказала?

Я понял, что без помощи Захребетника из этих каменных тисков не вырвусь, собственной магии мне не хватит. И что вырываться, пожалуй, смысла нет — так же, как притворяться дураком дальше.

— Сказала, что примет цесаревича и великую княжну, — спокойно ответил я. — Будьте добры, передайте им.

— Как ты это сделал. — Оползнев ещё сильнее стиснул мои руки.

— Вы прекрасно знаете, ваше высокородие, что этот вопрос нужно задавать не мне. Отпустите. Я устал и хочу прилечь. Мне, знаете ли, через три часа на службу вставать.

Оползнев какое-то время пристально смотрел на меня. Затем разжал хватку и кивнул.

— Благодарю, господин Скуратов. Надеюсь, мы с вами ещё поговорим.

Он развернулся и пошёл прочь.

Перед тем как лечь спать, я открыл подаренную Хозяйкой шкатулку и положил в неё кубик малахириума. Никаких поводов для сомнений вроде не было, но всё же я немного волновался: вдруг фокус, который продемонстрировала Хозяйка, без неё не сработает?

Однако волновался я зря. Листья цветка обняли полупустой кубик в точности так же, как два часа назад в присутствии Хозяйки.

«Зря переживаешь, — хмыкнул Захребетник. — Эта дама — не базарная торговка, обманывать не станет».

Утром, проснувшись, я первым делом схватился за шкатулку. Кубик малахириума был полон. А вот цветок, кажется, светился чуть менее ярко, чем накануне. Хотя когда я забрал кубик, цветок словно встряхнулся. Лепестки раскрылись, листья потянулись вверх.

«Самозаряжающийся, — важно прокомментировал Захребетник. — Энергией питается от родителя».

«Так родитель в колодце у Хозяйки, а мой цветок здесь!»

Захребетник вздохнул.

«То есть когда ты, учась в университете, черпал магию из родового источника, находящегося в вашем поместье, тебя это не смущало. А когда то же самое происходит с цветком, ты вопросы дурацкие задаёшь? Ступай на службу и не забивай себе голову всякой ерундой».

Н-да. И впрямь ерунда. Как-то я не подумал о том, что магия работает везде одинаково.

«Вот именно, — буркнул Захребетник. — А шкатулку не забудь припрятать. Если Лукерья придёт убираться в комнате и увидит Каменный цветок, последствия могут быть неожиданными. Про Данилу-мастера помнишь?»

Про Данилу-мастера я помнил лишь то, что в нянькиных сказках этот персонаж фигурировал. Чем он был знаменит, позабыл напрочь. Однако в том, что демонстрировать Каменный цветок кому попало не стоит, Захребетник однозначно был прав, об этом и Хозяйка предупреждала. Я спрятал шкатулку в саквояж, а саквояж задвинул под кровать.

Когда вышел к завтраку — свежим и отдохнувшим, спасибо Захребетнику, — в столовой меня уже поджидал Горынин.

— Поздновато ты вчера домой пришёл, — заметил он. И уставился на меня так же пристально, как накануне Оползнев.

Я любезно улыбнулся.

— Пришёл бы раньше, но задержался из-за беседы с Фёдором Змеяновичем.

— Ах, вот оно что…

— Ага. Передай масло, пожалуйста.

Я был уверен, что с донесением благой вести до великой княжны и цесаревича Оползнев тянуть не будет. Так оно и вышло. Когда я шёл к мастерским, меня догнал автомобиль.

Шофёр притормозил рядом со мной. Дверца распахнулась, и из автомобиля выпорхнула Елизавета.

— Ах, Михаил Дмитриевич! Вы настоящий волшебник!

Я поклонился.

— Здравствуйте, Елизавета Фёдоровна. Я тоже чрезвычайно рад вас видеть, особенно в таком приподнятом настроении. Хотя, признаться, не совсем понимаю…

Елизавета рассмеялась.

— Ах, простите, я от радости даже поздороваться забыла! Дама, о которой мы с вами вчера разговаривали, согласилась нас принять.

— О, поздравляю! Видите, я же говорил, что это всего лишь дело случая.

— Да-да! Наверняка так и есть. Но человек, который убедил меня не беспокоиться, — вы. Хотя, знаете, — Елизавета понизила голос, — я всё ещё немного волнуюсь. Вдруг она передумает?

— Уверен, что не передумает. Езжайте на встречу спокойно.

— Благодарю! — Елизавета просияла. — Мне нужно было это услышать именно от вас. Надеюсь, после того, как вы закончите работать, у вас найдётся немного времени для прогулки со мной?

Я развёл руками.

— Честно говоря, не могу представить себе мужчину, у которого достало бы глупости вам отказать. И уверяю вас, что это вовсе не из-за вашего высокого положения.

Елизавета рассмеялась.

— А вы ещё и мастер делать комплименты, Михаил Дмитриевич! Пожелайте же мне удачи. И жду вас вечером.

Она ослепительно улыбнулась и села в автомобиль.

Стоит ли говорить, что окончания рабочего дня я едва дождался. Несколько раз порывался сбежать пораньше под каким-нибудь благовидным предлогом, но Захребетник меня останавливал.

«Звали тебя вечером, вот и пойдёшь вечером, — бухтел он. — Нечего показывать девице, что ты только о ней и думаешь».

«Даже если я в самом деле только о ней и думаю?»

«Это на здоровье, а вести себя надо солидно. Чтобы она не думала, что ты о ней думаешь. Вот когда станешь женихом, тогда можно будет бегать. А сейчас нечего баловать. Понял?»

«Нет».

«Да ну тебя!»

В этих спорах прошёл весь день, и если бы не Захребетник, к моей работе наверняка было бы много нареканий. Но допускать промашки Захребетник мне не позволял.

Ровно в шесть часов, быстро попрощавшись с коллегами, я выбежал из мастерской. Доху надевал на ходу.

«Несолидно это, — ворчал Захребетник. — Сейчас — ладно, никто не видит, а как к дому княжны подойдёшь, шагай спокойно, без спешки».

Наставления казались мне дурацкими. А приблизившись к дому княжны, я понял, что так думаю не я один.

Елизавета высматривала меня, стоя на крыльце. И, едва завидев, побежала мне навстречу.

Агнесса Леопольдовна смотрела ей вслед негодующим взором. Наверняка незадолго перед тем она наставляла Елизавету примерно так же, как Захребетник меня.

— Здравствуйте, Михаил Дмитриевич! — Елизавета остановилась передо мной.

— Мы ведь уже здоровались, Елизавета Фёдоровна.

— Ах, да. Верно. — Елизавета рассмеялась.

— Как прошёл ваш визит?

— О, просто замечательно! Сейчас я вам всё-всё расскажу. Идёмте?

Мы пошли по дороге рядом. Елизавета принялась рассказывать. Прежде всего о том, как она волновалась. Она ведь впервые приехала сюда, если можно так выразиться, главой делегации. Обычно всем занимался дядюшка, а она, Юра и прочие просто его сопровождали.

Слово за слово, я выяснил, что делегация, приезжавшая в Гумешки полгода назад, была весьма многочисленна. В традиционной ежегодной поездке государя и его семейство сопровождало большое количество приближенных лиц. Присутствовали, к примеру, государыня — супруга Петра Алксеевича, вдовствующая государыня, их фрейлины, повар, лейб-медик и масса других людей, не считая прислугу. Общим числом человек двадцать.

— А не было ли случайно среди этих людей господина Розенкранца? — небрежно осведомился я.

— Бабушкиного ювелира? Над которым сейчас идёт судебный процесс? — удивилась Елизавета. — Нет, ну что вы. Господин Розенкранц сюда никогда не приезжал.

«Облом, — прокомментировал Захребетник. — А жаль, красивая версия вытанцовывалась».

Елизавета вдруг остановилась и всплеснула руками.

— Постойте, Михаил Дмитриевич! А не вы ли тот Скуратов, благодаря которому Розенкранца арестовали?

— К вашим услугам. — Я поклонился.

— Так вот откуда мне знакомо ваше имя! Я читала о вас в газетах. Этот процесс так громко обсуждали, особенно поначалу, все передовицы были забиты. — Елизавета с любопытством смотрела на меня. — Но вашего портрета в газетах не было. Честно признаться, я и подумать не могла, что вы так молоды. Представляла себе этакого пожилого, убеленного сединами. Отчего-то непременно в цилиндре.

Я улыбнулся.

— Прошу прощения, что разочаровал. Ни седины, ни цилиндра.

— Ах, ну что вы! Нисколько не разочаровали. Напротив, я только рада, что мы с вами одних лет. — Тут Елизавета порозовела и поспешно исправилась: — Я хочу сказать, что дружить с человеком своего возраста проще, чем с тем, кто намного старше тебя.

— Совершенно с вами согласен.

За разговором мы не заметили, как поднялись на Змеиную горку.

— О… — глядя на открывшийся вид, проговорила Елизавета. — Я никогда прежде не наблюдала этого чуда. Только слышала рассказы.

Я не ответил. Мне-то о чуде никто не рассказывал! И на то, что предстало перед глазами, я смотрел с неподдельным изумлением.

Повсюду по-прежнему лежал снег. Им было укутано всё — кроме рудника, который виднелся вдали. Там, на руднике, наступала весна. Темнели проталины, с холмов бежали ручьи. На дороге, подходящей к Гумешкам, и вокруг его строений снега не было уже вовсе.

«Что это?» — спросил у Захребетника я.

«Хозяйка радуется, — довольно усмехнулся он. — В свои владения весну призвала».

А Елизавета вдруг низко, до земли поклонилась. Выпрямилась и строго, торжественно произнесла:

— От лица всех, кто принадлежит моему роду, благодарю тебя, Хозяюшка! Благословенны будь земли твои и деяния твои.

Она ещё раз поклонилась. И прошептала мне:

— Я знаю эти слова, мы ещё в детстве выучиваем их наизусть. Их положено произносить, когда видишь, как Хозяйка творит чудеса. Первым их сказал когда-то Пётр Алексеевич. Но я и подумать не могла, что именно мне доведётся повторить!

— Не волнуйтесь. У вас очень хорошо получилось, — тоже шёпотом ответил я.

— Вы полагаете?

— Уверен.

За нашими спинами вдруг послышался мелодичный, переливистый смех. Мы с Елизаветой оглянулись, но никого не увидели.

Только Принцесса занималась своим любимым делом — самозабвенно рыла яму. Я заметил вдруг, что и на Змеиной горке снега почти не осталось — хотя готов был поклясться, что, когда мы поднимались сюда, кругом лежали сугробы. А сейчас появились проталины. Мы с Елизаветой стояли на островке сухой земли. Среди пожухлой прошлогодней травы раскрылись жёлтые цветки мать-и-мачехи.

— Ах! — Елизавета восторженно захлопала в ладоши. И вдруг поникла. — Как же жаль, что нужно уходить.

— Уже?

— Увы. Мы уезжаем. — Елизавета вздохнула. — После того как Хозяйка приняла наши дары, я отправила телеграмму дядюшке. Он поблагодарил меня и сказал, что более здесь задерживаться нет нужды, можно возвращаться в Москву. Юра от радости до потолка запрыгал и через час уже объявил, что его вещи собраны. А мне, откровенно говоря, с трудом удалось отсрочить отъезд. Я ждала, пока придёте вы, хотела попрощаться. Но сразу же, как только я вернусь, мы уедем.

Я понимал, конечно, что надолго Елизавета в Гумешках не задержится. И всё же расставание ужасно расстроило. Я смотрел на Елизавету и никак не мог придумать, что сказать на прощание. Княжна, кажется, мучилась тем же вопросом.

— Гав! — сказала вдруг Принцесса.

Мы повернулись к ней. Собака подняла перепачканную землёй морду, посмотрела на меня и настойчиво повторила:

— Гав!

Мне показалось, что в глазах её мелькнул зелёный огонёк.

— Что ты там нашла?

Я подошёл к Принцессе. Она требовательно ударила лапой по краю вырытой ямы. Я присмотрелся. Нет, не показалось. На дне, среди рыжей глины сверкнул золотой проблеск.

— Что это? — Елизавета изумленно смотрела на предмет, который я вытащил из ямы. Осколок малахита необычной формы обвивала золотая ленточка. — Неужели золото?

«А что же ещё», — ухмыльнулся Захребетник. Он, кажется, был чрезвычайно доволен.

— Уверен, что так и есть. — Я вытащил из кармана платок и тщательно вытер находку. Подал украшенный золотом малахит Елизавете. — Легенды говорят, что таким образом Хозяйка Медной горы являет людям свою милость. Вы определённо пришлись ей по нраву.

— Почему же я? Ведь это ваша собака нашла.

— Верно. Но нашла она его после того, как вы поклонились Хозяйке. Прошу вас, примите.

Я вложил малахит, обвитый золотой лентой, в ладонь Елизаветы.

— По форме напоминает сердце, — пробормотала она.

— Да, и впрямь.

Я продолжал держать руку Елизаветы, а она ее не отнимала. Мы смотрели друг другу в глаза.

— Пообещайте, что мы ещё увидимся, Михаил Дмитриевич, — прошептала Елизавета.

— Обещаю сделать для этого всё, что в моих силах.

«Целуй, дурак!» — не удержавшись, влез Захребетник.

И тут до нас долетел визг автомобильного клаксона. Мы машинально отшатнулись друг от друга.

— Это за мной, — вздохнула Елизавета. — Я сказала, что надолго не задержусь. Идёмте.

«Помирились», — констатировал Захребетник, когда Елизавета села в ожидающий на дороге автомобиль и уехала.

«Да мы и не ссорились», — удивился я.

«Да вы-то здесь причём? Хозяйка с Полозом помирились, вот и знак подали. Золотой змей малахит обвил. Куда уж доходчивей».

После отъезда наследника и Елизаветы жизнь свернула в совершенно скучную и обыденную колею. Никаких древних хтонических существ, красавиц и подземелий. Каждый день лаборатория и изучение различных измерительных приборов, вечерами прогулки с Принцессой, а по выходным магические тренировки с Горыниным. Даже Захребетник со мной почти перестал разговаривать, погрузившись в полудрёму. И только погода, будто компенсируя серые будни, стояла весенняя и радовала солнечными днями. Так прошло почти две недели, пока очередным утром начальник лаборатории не отправил меня к Оползневу.

— Доброе утро, Фёдор Змеянович! — вошёл я к нему в кабинет. — Вызывали?

Оползнев сидел за своим столом с привычным непрошибаемым выражением лица, так что было непонятно: ругать он меня собирался или хвалить.

— Доброе, — Оползнев кивнул. — Присаживайтесь, Михаил Дмитриевич. Я хотел с вами побеседовать.

Только когда я опустился на стул, то заметил в кабинете ещё одного человека. Грузного мужчину в мундире Горного ведомства, больше похожего на каменную статую. А вот его лицо мне показалось неожиданно знакомым, будто я его уже где-то видел.

— Его высокородие Пётр Твердянович Гранитов, — ровным голосом продолжал Оползнев, — будет присутствовать при нашем разговоре.

Захребетник перехватил управление, обернулся к старому знакомому и улыбнулся.

— Рад снова видеть вас, господин берг-гауптман!

У Оползнева удивлённо поднялись брови.

— Вы знакомы.

— Знакомы. — Гранитов несколько секунд смотрел на меня, а затем перевёл взгляд на Оползнева.

— Оставьте нас, Фёдор Змеянович. Я должен переговорить со Скуратовым лично.

Мне показалось, что Оползнев растерялся.

— Кхм… Кхм… — Он прокашлялся и встал. — Если вам угодно, Пётр Твердянович.

И вышел из кабинета, глянув на меня с неподдельным удивлением.

Гранитов не торопился. Почти минуту он сидел неподвижно, буравя меня взглядом. А потом моргнул, и глаза его изменились. Белки, радужку и зрачки заменили зелёные камни с чёрными прожилками. Отполированный до блеска малахит, слегка фосфоресцирующий магическим светом.

Он встал, медленно прошёл через комнату и сел на место Оползнева. Сложил руки перед собой и растянул губы в улыбке. Было заметно, что делает он это редко и сейчас чуть ли не вспоминал, как правильно улыбаться.

— Я должен был догадаться, что это ты, Копьеносец. Когда мне доложили о необычном сотруднике Коллегии, то следовало лично посмотреть на тебя. И не тратить время подчинённых на бессмысленные проверки.

— Проверки? — Захребетник прищурился. — Какие проверки?

— Обычные. Коллегия — наше дочернее ведомство, и мы проводим аттестацию всех перспективных сотрудников. Только получившие нашу положительную оценку могут подняться в чинах выше восьмого ранга.

— Ах вот оно что!

— Ты, Копьеносец, мог бы и не утруждать нас бессмысленной работой. Сказал бы открыто…

— Зря ты так считаешь. Я всегда играю честно! Все твои проверки проходил Михаил Скуратов. А моё участие потребовалось только для общения с Хозяйкой и Полозом.

— Вот как. — Гранитов пожевал губами. — Ну, что же, значит, он заслужил свой высший балл. Это ты его так натаскал? Хотя, что я спрашиваю! Конечно, ты.

Захребетник развёл руками.

— Может, возьмёшься ещё десяток сотрудников потренировать, а? Нам толковых людей страшно не хватает.

— У меня, Каменноглазый, — Захребетник откинулся на спинку стула, — свои задачи, если ты не забыл.

— Забудешь тут, — Гранитов поморщился. — Стоит тебе появиться — как всё идёт кувырком.

Захребетник безразлично пожал плечами.

— Может, скажешь по знакомству, — Гранитов подался вперёд, — когда ждать глобальных потрясений? И к чему нам готовиться?

— Соломку подстелить хочешь? — Захребетник тяжело посмотрел на чиновника. — Не выйдет, хозяин камней. В грядущей буре есть и ваша вина. Расслабились, пустили на самотёк, заперлись на своём руднике, решили, что самые умные. Ну так получите полной мерой.

— Мы работаем, если ты не заметил. Делаем всё, что в наших силах чтобы…

Захребетник грубо перебил его:

— Почему тогда я не вижу ваших старших? За всё время здесь не появился ни один берграт, не говоря уже о высших чинах.

— Они заняты.

— Ах, заняты! Именно в тот момент, когда младшие чины не могут справиться с Полозом и допускают кражу великой княжны. Именно в то время, когда помощь требуется Хозяйке, да? И чем, изволь сказать, они заняты? Девок щупают или пьянствуют беспробудно?

Гранитов недовольно засопел.

— Ну? — Захребетник нахмурился, и в комнате ощутимо потемнело, а воздух стал ледяным. — Я жду ответа.

На лицо Гранитова наползла чёрная тень.

— Они там, внизу, Копьеносец. На самом нижнем уровне выработки. Малахит пропитал их, изменив до неузнаваемости. Они стоят в штольне и превращаются в статуи, сливаясь с камнем.

Ладонь Захребетника резко обрушилась на стол, заставив тяжёлую бронзовую чернильницу подпрыгнуть и жалобно звякнуть.

— Вас предупреждали! — рявкнул он на Гранитова. — Сколько раз вам говорили, что нельзя злоупотреблять! Не проводить всё свободное время возле малахита! И что? Все опытные маги ушли в камень. Как это называется? Кстати, что с твоими глазами, Каменноглазый? Ты тоже собираешься уйти в дальнюю штольню?

Гранитов ничего не ответил, только стал ещё мрачнее.

— Мне кажется, что это не небрежность, — продолжал Захребетник. — Это минимум халатность и разгильдяйство. Или это натуральное вредительство и измена?

Дверь за моей спиной приоткрылась, и послышался голос Оползнева:

— У вас всё в порядке, Пётр Твердянович.

Захребетник и не подумал оборачиваться. А Гранитов раздражённо приказал:

— Закрыть дверь!

Он помолчал, мрачно глядя перед собой в стол. А затем выпрямился, расправил плечи и ответил:

— Я не могу отвечать за старших, Копьеносец. Я выполнял приказы и делал всё возможное, чтобы малахириум поступал государю.

— Но сейчас ты отдаёшь приказы, верно?

— Именно поэтому я и спрашиваю тебя: к чему нам готовиться?

Теперь пришла очередь Захребетника взять паузу. Он молчал почти минуту, прищурившись разглядывая Гранитова.

— Ваше дело нести службу. Так, как положено, не отступая ни на шаг от устава Горного ведомства. И поставляя малахириум только помазанному государю. — Последние слова он выделил голосом.

— Ты имеешь в виду… — Гранитов прищурился. — Да, я понял.

— Очень на это надеюсь.

— Я могу что-то сделать для тебя, Копьеносец?

Захребетник кивнул.

— Можешь, конечно. А составь-ка мне список тех, кто последний раз спускался к Хозяйке вместе с государем.

— Это секретная информация. — Гранитов состроил официальное лицо. — Впрочем, можно сделать тебе допуск, чтобы не нарушать правила. Да, так и сделаем. Как оформим, сразу же пришлю с фельдъегерем.

— Вот и договорились.

Каменноглазый встал и протянул руку. Захребетник тоже поднялся и пожал холодную твёрдую ладонь.

— Тогда до встречи. Формальности расскажет Оползнев.

Гранитов моргнул, и глаза его снова стали человеческими. Кивнув, он пошёл к выходу. Распахнул дверь и бросил Оползневу:

— Всё в порядке, Фёдор Змеянович. Оценку подтверждаю. Заканчивайте оформление Скуратова.

И удалился, оставив Оползнева в некотором недоумении. Тот вернулся в кабинет, сел на своё место и уставился на меня подозрительным взглядом.

— Вы полны сюрпризов, Михаил Дмитриевич. Да-с, сюрпризов. А я их не люблю. Ваши документы о прохождении аттестации и рекомендации о вашем повышении получите у Горынина.

— Служу государю!

— Извольте немедленно собраться и отбыть к месту постоянной службы.

Когда я прощался с Оползневым, он смотрел на меня с явным облегчением, будто радовался моему отъезду. Сказать честно, это чувство было вполне взаимным.

Искать Горынина не пришлось. Он поймал меня в коридоре, едва я вышел от Оползнева.

— Идём, Михаил, — махнул он рукой. — Чай будешь с баранками? А я пока твои документы соберу.

Он привёл меня в свой кабинет и стал собирать в папку бумаги. Что-то проверял в них, в некоторых дописывал. Пару листов отложил, поморщившись, и прокомментировал:

— Фёдор Змеянович не подписал, сейчас сбегаю к нему.

Я не торопил его. Сидел на диванчике и пил чай. Баранки, кстати, оказались каменными и лежали, наверное, для декорации.

Горынин сбегал к Оползневу, поставил недостающие подписи и вручил мне папку.

— Держи, Михаил. Аттестация по высшему баллу, поздравляю. Считай, с отличием прошёл испытания.

— Благодарю, — я пожал ему руку. — А можешь рассказать, что за испытания-то были? Вроде как я их прошёл, а сам не понял когда.

— На рабочие качества, — начал он загибать пальцы.

«Дай догадаюсь, — усмехнулся Захребетник., — Это когда тебя в документах заставили неделями ковыряться».

— На устойчивость к магии. На обучаемость. На боевые навыки.

«Это он про те тренировки, которые с тобой проводил, — прокомментировал Захребетник. — Вот ведь жук хитрый! Вроде помочь вызвался, а сам оценки в журнал писал».

— Ах, чуть не забыл — на жадность ещё.

«Синюшкин колодец, да? Вот так и знал, что он не случайно появился».

— Сегодня собирайся, а завтра тебя в Екатеринбург отвезут. Вот, держи билет на поезд.

Уже перед тем как попрощаться, я не удержался и спросил:

— Никита, прости, пожалуйста, за бестактный вопрос. Никак не могу понять: сколько тебе лет? По виду вроде молодой, но иногда у тебя в разговоре прорывается что-то, и кажется, что ты намного старше.

— Ну, — он замялся, — я по сравнению с тем же Оползневым действительно молодой. В ноябре только восемьдесят стукнет.

Я постарался сдержаться от нервного смеха. И не стал спрашивать, сколько лет Оползневу, — а то окажется, что тому лет двести, и буду чувствовать себя после этого младенцем.

Вещей у меня было вроде немного, но собирался я со всей тщательностью. Первым делом упаковал шкатулку с подарком Хозяйки медной горы — маленьким каменным цветком. Такую ценность надо везти очень аккуратно! Даже Захребетник не выдержал и стал советовать, как его лучше обернуть и чем мягким обложить. И отдельно мы положили нефрит, найденный в колодце Хозяйки, в свинцовом футляре.

Кроме цветка я увозил с собой увесистый мешочек с самоцветами. И с теми, что я подобрал на месте, где золотой олень бил копытом. И с теми, что Захребетник прихватил из колодца Хозяйки. Вместе набралось приличное количество камешков, которых бы хватило на украшение царской короны. Да, необработанных, но ярких и чистых, как родниковая вода.

«Хорошо, — довольно потирал руки Захребетник. — Нам с тобой эти драгоценности ох как пригодятся. Столько трат предстоит, что твоим счётом в банке не обойдёшься».

— Это какие траты ещё?

«Для начала автомобиль купим. А он, чувствую, игрушка не из дешёвых. Опять же, особняк в Москве купить требуется».

— Погоди-ка! Никакого особняка я не планировал. Мне, вообще-то, и с Зубовым отлично живётся.

«А будет ещё лучше. Только представь: спальня с видом на сад, кабинет, миленькие горничные и пафосный дворецкий, подающий тебе кофе».

— Если ты не заметил, я дома бываю исключительно редко, почти всё время проводя на службе. Между прочим, по твоей милости. И вот скажи: зачем мне особняк, если я в нём появляться не буду? Чтобы твой дворецкий с горничными шуры-муры крутил, пока меня нет? Так что даже не проси — никакого особняка не будет, останусь жить там же, где и сейчас.

«А когда женишься, ты молодую жену в вашу холостяцкую берлогу приведёшь?»

— Вот когда соберусь жениться, тогда и поговорим. А сейчас — никаких особняков.

Последний пассаж Захребетника вызвал у меня глухое раздражение. С учётом того, кем оказалась Елизавета, со свадьбой вообще может не получиться.

«Ладно, не буду пока настаивать. Но машину мы купим сразу, как вернёмся. И это не обсуждается!»

— Зачем она нам?

«Затем. Во-первых, тебе не надоело ходить пешком и ловить извозчиков? Нет? Во-вторых, разъездов тебе предстоит всё больше и больше, а чин позволяет уже завести собственный транспорт. Ну и за преступниками на автомобиле гоняться гораздо удобнее, хочу заметить. Любого догнать можно!»

— А ещё у тебя в-третьих есть. Тебе просто понравилось на машине гонять. Так?

«Не буду скрывать, есть такое дело. И уверяю, тебе тоже понравится, когда я тебя прокачу с ветерком».

— Нет.

«Да! Понравится, точно говорю. Знаешь поговорку: какой русский не любит быстрой езды? Вот и ты любишь, только пока не подозреваешь об этом».

Наш увлекательный диалог прервала Принцесса. Она подошла к двери и принялась скрести её лапой, жалобно глядя на меня.

— Пойдём, — вздохнул я, одеваясь. — Выведу тебя.

На улице уже стемнело. Воздух был тёплый, снега практически не осталось — отличная погода для вечерней прогулки. Пожалуй, уезжать с рудника мне было немного жаль. Хорошо тут, интересно. В столице хтонических существ не встретишь, всё больше с преступниками приходится разбираться. С другой стороны, я порядочно соскучился по дому, Зубову и работе. К тому же в Москве имелся и кое-кто ещё, кого я бы хотел увидеть.

— Здравствуй, друг дорогой!

Из темноты вынырнула огромная фигура и сграбастала меня в медвежьи объятия. Не узнать Великого Полоза было невозможно — такой же здоровенный, с золотой бородой и янтарными горящими глазами. Только шубу он сменил на зелёный кафтан, расшитый золотой канителью.

— Не попрощавшись уехать хотел? — Он выпустил меня из своих лапищ, погрозил пальцем и расхохотался. — От Полоза так просто ещё никто не уходил!

Захребетник перехватил управление и хлопнул Полоза по плечу.

— Что, сладилось у тебя с Хозяйкой?

Полоз смутился и угукнул. Отступил на шаг и поклонился в пояс.

— Спасибо, друже! Обещал помочь — сделал. Слову ты своему верен, а Полоз всегда по долгам платит чистым златом. Прими же в благодарность от меня дары!

Он сунул руку в карман, вытащил что-то и протянул мне. Это оказался широкий ремешок из странной чешуйчатой кожи, прошитый золотыми нитями и украшенный золотыми же накладками. А ещё от него несло старой магией, непонятной и странной.

— Ошейник для твоей Принцессы, — пояснил он. — Особенная вещица, с ней ты собаку никогда не потеряешь. Где бы ни была — она тебя услышит и прибежит. И защитит её от злой волшбы, если встретится чёрный колдун.

— Спасибо!

— Для тебя у меня тоже подарок есть.

Полоз положил мне в ладонь тяжёлую вещицу. Мы с Захребетником удивились одновременно — это была золотая статуэтка петуха. Не игрушечного и забавного, а настоящего боевого кочета. На ногах острые длинные шпоры, гребень топорщится, об острый клюв можно уколоться, а сделанные из красных камешков глаза смотрят сердито. Причём отлит он был с реалистичной точностью, так что видно было каждое пёрышко.

— Бери, чую, пригодится он тебе. А коли нужда будет — всегда ко мне за советом и помощью обращайся.

С этими словами Полоз хлопнул Захребетника по спине, распался золотой пылью и скрылся под землёй.

— М-да, — вздохнул Захребетник. — Неожиданно.

Он покрутил в руках ошейник, разглядывая со всех сторон, и покачал головой.

— Лучше бы он тебе такую штуку, с защитой от магии, подарил. Может, на тебя наденем?

«Нет уж, обойдусь».

— Ну как хочешь. Принцесса! Иди сюда, моя хорошая.

Захребетник подозвал собаку и надел ей обновку. Бросил в карман статуэтку и пошёл обратно к дому.

— Михаил Дмитриевич. — Из темноты появился Оползнев. — Опять гуляете.

— Да, Фёдор Змеянович, гуляю.

— И опять, — он прищурился, — вокруг вас повышение магического фона.

— Что поделать, — Захребетник улыбнулся. — Не беспокойтесь, я завтра уеду и прекращу нарушать ваши порядки.

Оползнев покачал головой.

— Сочувствую вашему начальству. Доброй ночи.

Он развернулся и ушёл обратно в темноту.

Лукерья разбудила меня ещё до рассвета. Накормила блинчиками с разными начинками, напоила чаем и сунула мне свёрток — перекусить в дороге.

— Приезжайте к нам ещё, Михаил Дмитриевич! Всегда рады видеть!

Я тепло попрощался с ней и вышел на крыльцо, где меня уже ждал знакомый возница. С зеленоватой кожей и отливающей малахитом бородой. Карета была та же самая, что привезла меня сюда, но полозья уже успели сменить на колёса.

— Н-но! Поехали!

Экипаж дёрнулся и покатился вперёд, медленно набирая скорость.

«Хорошая командировка, — вздохнул Захребетник. — Мне понравилось».

— Да, неплохо съездили.

Мы выехали с территории Гумёшек, и за окном кареты весенняя картина с первой травой и распускающимися почками начала сменяться слякотью и проплешинами ещё не растаявшего серого снега. И я даже сумел уловить границу магического влияния Хозяйки, устроившей потепление вокруг рудника.

Наблюдать за окном серую картину было скучно, так что я откинулся на сиденье, закрыл глаза и постарался задремать. Вот только заснуть по-настоящему мне не удалось. Где-то через полчаса карета остановилась, и послышалась приглушённая ругань возницы.

— Что случилось?

Я распахнул дверь кареты и хотел выйти, чтобы узнать причину остановки. Но в последний момент удержался — дорога представляла из себя глиняное месиво, залитое серой водой.

— Застряли, ваше благородие! Не вывезут лошадки, придётся мне пешком за помощью сходить.

— Погоди, — крикнул вознице Захребетник. — Сейчас подсоблю, сами вытащим.

«Ну-ка, Миша, — хмыкнул он мысленно, — покажи, что ты там по магической части с Горыниным изучил. Задачка несложная, сила у тебя в резерве есть. С каретой ты вполне справиться можешь».

«Попробую. — Мне и самому хотелось проверить полученные знания. — Только через эту грязюку на сухое место проберусь».

«Не надо, отсюда работай. Вытаскивай сам себя, как незабвенный Карл Фридрих Иероним себя из болота за косицу тянул. Между прочим, это реальный случай — барон отлично владел магией и с лёгкостью проделывал этот фокус».

Эту байку я слышал в своё время, но думал, что это лишь выдумка. Впрочем, не верить Захребетнику не было поводов. Но я не Карл Фридрих, бывший в своё время лучшим магом-гвардейцем государя, и мне пришлось попотеть, чтобы правильно составить последовательность «Глаголов».

«Аз-Иже-Зело-Рцы-Покой-Шта-Еры-Фита».

Карета покачнулась и словно приподнялась над землёй.

— Давай! — крикнул я вознице. — Поехали!

Свистнул кнут, лошади заржали, и карета стала медленно выкатываться из грязевой ловушки.

«Отлично! — похвалил меня Захребетник. — Видишь, сам себя да ещё с экипажем ты поднять можешь. Так что с лёгкостью научишься по потолку ходить. Кстати, схема у тебя получилась рабочая, но не самая эффективная. Рцы там лишние, а в конце лучше добавить Малый Юс».

До Екатеринбурга мы ещё трижды застревали в грязи. И каждый раз Захребетник требовал составить новую схему заклинания, используя разные подходы. И сам же поправлял меня, указывая, как сделать её лучше. Такой вот импровизированный урок магии.

«С бездорожьем ты справился, — рассмеялся Захребетник. — Осталось тебе придумать, как разобраться с дураками, и можно назначать спасителем отечества».

Возница высадил меня возле вокзала, и я отпустил его. Чемодан Захребетник не собирался доверять никому и понёс сам. И плевать, что нам это не почину, — ему гораздо важнее было, чтобы каменный цветок был в сохранности.

Горное ведомство, или лично Оползнев, пожадничали и купили мне билет на одно место в вагоне второго класса. Меня такой расклад не устраивал совершенно. Ехать с собакой в компании кучи народа? Да ещё и с ценным грузом в чемодане? Нет уж, увольте. Так что я сходил в кассу, сдал выданный билет и выкупил целое купе в вагоне первого класса. Нам с Принцессой нужен комфорт и тишина, чтобы в дороге никто не надоедал навязчивыми разговорами. Имею, знаете ли, право и средства на поездку с комфортом!

Едва я вышел на перрон, как ко мне подбежал носильщик и хотел взять чемодан.

— Разрешите, ваше благородие! Донесу со всем тщанием!

Но Захребетник так на него зыркнул, что бедняга едва чувств не лишился.

«Зачем человека пугаешь?»

«А нечего руками к моему цветку тянуться. У тебя малахириума вечно не допросишься, а с ним я всегда сыт буду».

Спорить с ним было бесполезно, и я не стал настаивать. Хочет тащить чемодан — пусть тащит.

Возле моего вагона уже собралась небольшая толпа пассажиров. Какой-то богатый промышленник с сыновьями, несколько офицеров-драгун, пожилая дворянка с собачкой. И забавная парочка: высокая миловидная дамочка в элегантном платье и низенький пузатенький мужчина в мундире государственного служащего.

— Береги себя, милочка, — наставительно говорил он ей. — Как доедешь — сразу мне телеграфируй, чтобы я не волновался. А ты знаешь, мне нервничать вредно. И ни с кем в дороге знакомства не заводи. Столько жуликов развелось вокруг!

— Конечно, котик, — томно отвечала она. — Ты не волнуйся, береги нервы.

Дамочка, слегка наклонившись, чмокнула своего кавалера в лоб. И при этом успела хитро стрельнуть в меня глазками.

«Ух, какая знойная женщина! — вылез Захребетник. — Прямо мечта поэта».

«Какое счастье, что мы с тобой не поэты», — с усмешкой ответил я и пошёл грузиться в вагон.

В купе мы с Принцессой устроились со всеми удобствами. Я покормил собаку и сам перекусил тем, что дала заботливая Лукерья. А потом проводник принёс мне чай. Естественно, крепкий, сладкий и в подстаканнике. И до самого вечера я не спеша пил чай, смотрел в окно и читал прихваченный ещё из Москвы роман. Этакое приятное ничегонеделание под стук колёс.

Когда за окном начало темнеть, вылез Захребетник, дремавший всё это время, и заявил:

«Слушай, тебе не надоело весь день так сидеть? Не скучно?»

— Не-а.

«Да что ты за бирюк такой⁈ А мне скучно, между прочим. Так, бери ноги в руки, и пойдём поужинаем в вагон-ресторан. И нечего так кривиться — ты поешь, а я посмотрю на пассажиров».

Препираться с Захребетником — самое неблагодарное дело. Так что я привёл себя в порядок, приказал Принцессе охранять купе и пошёл на ужин.

Столиков в вагоне-ресторане было немного, и я занял единственный свободный. Сделал заказ и в ожидании стал ненавязчиво разглядывать попутчиков. Вернее, мы делали это с Захребетником. Сначала бросали на них взгляд, а потом сравнивали: кто что заметил и какие выводы о человеке сделал. Получилась этакая игра в наблюдательность, в которую я неизменно проигрывал Захребетнику.

«Тренируйся больше и научишься, — он мысленно похлопал меня по плечу. — Тебе по службе такой навык очень даже пригодится».

В этот момент в вагон-ресторан вошла та дамочка, что мы видели на перроне. Окинула взглядом занятые столики и недовольно поджала губы.

«Кстати! — Захребетник усмехнулся. — Как насчёт маленькой интрижки?»

«Я против! Категорически!»

Но моё возражение пропало даром. Захребетник перехватил управление и поймал взгляд дамочки. Улыбнулся, кивнул и жестом пригласил за мой столик. Она улыбнулась в ответ и направилась прямиком ко мне. И взгляд у неё был очень многообещающий.

«Ты обалдел, что ли? Не собираюсь я с замужней женщиной шашни крутить!»

«Не хочешь — значит, не крути. Тогда вместо интрижки проведём тренинг».

«Что?»

«Ты должен будешь отшить её. Но так, чтобы остаться в хороших отношениях».

«Вот ты скотина!»

Захребетник рассмеялся.

«Какой есть. Нет, правда, это отличный вариант потренировать твои дипломатические таланты. Поверь, в будущем, когда начнёшь вращаться в высшем свете, подобные ситуации будут случаться чаще».

Дамочка подошла к моему столику, и я встал, чтобы поцеловать ей руку.

— Полина Ивановна, — представилась она.

— Михаил Дмитриевич Скуратов, титулярный советник.

— Ах, оставьте эти чины! Я так намучилась с мужем — как придёт со службы, только и разговоров что про генералов, советников и прочих скучных вещах. Будто ни о чём другом и думать нельзя! Вот вы, Михаил Дмитриевич, любите театр? Я — обожаю! Когда жила в столице, не пропускала ни одну премьеру!

Она оказалась настолько разговорчивой, что мне оставалось только кивать, изредка поддакивать и делать вид, что я внимательно слушаю. Отвечать и поддерживать беседу было совершенно необязательно. К счастью, принесли мой заказ, и я смог занять себя едой, пока моя собеседница трещала без умолку.

За время, что я ел бифштекс, она успела выболтать о себе вагон подробностей и ещё чуть-чуть сверху. Что она жена надворного советника Эраста Пандорина. Окончила институт благородных девиц в столице, но поехала в Екатеринбург к новому месту службы мужа. А сейчас едет в гости к родителям, и всегда ездит к ним весной, потому что весна в Екатеринбурге просто ужасна.

Прошлась дамочка и по коллегам мужа, жутким провинциалам, лишённых всякой тонкости. А об их жёнах ей и говорить стыдно, настолько у них ужасный вкус. И как она, бедненькая, страдает в их окружении, потому что в городе даже театра нет.

— А вы, Михаил Дмитриевич, куда едете? В Пермь?

— В Москву.

— Какая прелесть! В командировку?

— Зачем же? Наоборот, возвращаюсь к месту службы.

— Ах, я так и знала! Сразу почувствовала, что вы столичный образованный человек! Как замечательно, что мы познакомились, правда? Давайте выпьем за это!

— Простите, Полина Ивановна, но я не могу составить вам компанию, — я демонстративно вздохнул.

Дамочка удивлённо подняла бровь.

— Вы больны? Доктора запрещают? Не слушайте их! Они сами не понимают, от чего лечат. Вот моя подруга, из Москвы, от всего-всего лечится специальным настоем на керосине и берёзовых почках. Если хотите, я узнаю для вас его рецепт?

— К счастью, нет, Полина Ивановна. Я абсолютно здоров.

— А! — она хитро прищурилась. — Вы обещали невесте?

Я покачал головой.

— Увы, невесты у меня нет.

— Вы меня интригуете, Михаил Дмитриевич. Что же тогда?

Пандорина на пару секунд задумалась, и глаза её вспыхнули. Она наклонилась вперёд и громким шёпотом спросила:

— Вы розенкрейцер? Да?

У меня в голове сдавленно хрюкнул Захребетник.

— Опять нет⁈ Тайный монах?

Захребетник едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Мистик⁈ Скажите же мне! Обещаю, я никому не выдам вашу тайну!

Подавшись ей навстречу, я прошептал:

— Обещаете?

— Да!

— Хорошо. Только вам, Полина Ивановна. Я везу секретный груз государственной важности.

Взгляд её стал недоверчивым.

— А как же вы оставили ваш груз и пришли ужинать?

— Для его охраны, — продолжал я таинственным шёпотом, — выделена специальная собака. Она никого не подпускает к грузу и готова растерзать любого постороннего.

— Правда⁈ А если в ваше купе кто-то случайно войдёт, пока вас нет?

Я развёл руками.

— Увы, Полина Ивановна, но не могу же я ехать до самой Москвы голодным. Приходится положиться на случай, что никто не ошибётся дверью.

— Ах, как это ужасно романтично! А сами вы не боитесь этой страшной собаки?

— Вы себе не представляете, как жутко находиться рядом с ней. Так и кажется — сейчас бросится и ам!

Рукой я изобразил кусь, отчего дамочка испуганно пискнула.

— Какой же вы смелый человек! А можете показать мне эту страшную собаку?

— Что вы, Полина Ивановна! Я ни за что бы ни стал так рисковать! К ней даже приближаться опасно, не то что смотреть. А сейчас прошу меня простить — пора возвращаться в купе, чтобы не оставлять груз без присмотра надолго.

«Выкрутился, да? — посмеивался Захребетник, когда я шёл обратно в свой вагон. — Но должен отдать тебе должное — получилось смешно».

Принцессу я выводил погулять на маленьких станциях рано утром и поздно вечером. А когда поезд останавливался в крупных городах, даже не выходил на перрон. Делать там было нечего — толчея, крики, приставучие торговки с пирожками. Тем более что все эти вокзалы я уже видел, когда ехал в другую сторону, и не нашёл там ничего интересного.

В Вятку поезд прибыл под вечер. Я выглянул в окно и завалился читать книгу дальше, там как раз начиналось самое интересное. Но стоило поезду тронуться, как через несколько минут в дверь постучали. Совсем не так, как это обычно делал проводник. Принцесса подняла голову, тихо рыкнула и привстала, готовая броситься на незваного гостя.

— Тихо, — приказал я ей.

Накинув китель, я открыл дверь купе.

— Добрый вечер, Полина Ивановна.

Честно говоря, сейчас ветреная дамочка не была похожа на соблазнительницу, пришедшую ко мне в поисках приключений. Скорее, она была слегка напугана и нервно теребила в руках сумочку.

— Что-то случилась? Вам нужна помощь?

Она осторожно сделала полшага в сторону, чтобы посмотреть на собаку в купе. И тут же дёрнулась обратно.

— И правда, очень страшная собака, — она криво улыбнулась. — Я должна кое-что вам сказать, Михаил Дмитриевич. Мы можем поговорить?

— Заходите, — кивнул я, приглашая её в купе. — Принцесса вас не тронет.

Дамочка замешкалась, глядя на собаку. Но всё же вздёрнула подбородок и решительно вошла внутрь. Принцесса фыркнула, положила морду на лапы и прикрыла глаза.

— Садитесь, Полина Ивановна, — я указал ей место напротив себя. — Чаю?

— Нет, благодарю.

Она продолжала теребить сумочку и молчала, не решаясь начать.

— Так о чём вы хотели со мной поговорить?

— Дело в том, Михаил Дмитриевич, — дамочка покосилась на Принцессу, — что я выходила в Вятке подышать свежим воздухом. Это полезно для цвета лица, и я всегда прошу мужа, чтобы мы гуляли вечером. А здесь пришлось выйти одной, и делать вид, что кого-то жду. Вы ведь понимаете, что это неприлично для дамы моего положения гулять в одиночестве.

Захребетник, прислушивающийся к разговору, мысленно закатил глаза.

«Позови меня, — буркнул он, — когда она дойдёт до сути. Сил моих нет слушать эту трескотню».

— … И вот когда я прогуливалась около вагона, как я уже говорила, делая вид, что жду спутника, то совершенно случайно услышала разговор. Нет, вы не подумайте, я не подслушивала! Просто они не старались говорить тихо, а у меня очень хороший слух. Я даже из гостиной слышу, когда муж в своём кабинете открывает дверцу шкафчика, где у него настойки хранятся. Так вот, я услышала, как два господина обсуждали вас, Михаил Дмитриевич.

— Меня?

Она пожала плечами.

— Не думаю, что в поезде есть ещё один человек с фамилией Скуратов.

— Действительно. И что же они обо мне говорили?

— Ну, я не всё слышала, — немного смутилась дамочка. — Они далеко стояли. Вроде бы один из них узнал у проводника, что вы едете в нашем вагоне. И ночью, когда все будут спать, они собираются «навестить» вас, чтобы «хорошенько проучить». А потом они сели в соседний вагон!

«Интересненько, — снова появился Захребетник. — Это кто по твою душу явился?»

— Михаил Дмитриевич, я готова вам помочь. Вот! — Дамочка вытащила из сумочки маленький пистолет. — Я умею стрелять, меня муж научил!

— Спрячьте немедленно, Полина Ивановна.

— Но…

— Ни при каком случае я не стану рисковать вами. Уверяю вас, я способен справиться с любой угрозой. Тем более когда вы меня своевременно предупредили.

Принцесса коротко рыкнула, подтверждая мои слова. Дамочка вздрогнула, покосилась на собаку и кивнула.

— Да, пожалуй, с такой защитой вы в безопасности.

Я рассыпался перед ней в благодарностях, что она сообщила мне важные сведения. А затем быстренько отправил её в своё купе.

— Что будем делать? — спросил я у Захребетника.

«Ты — ничего пока. А вот я должен посмотреть на этих деятелей».

По позвоночнику у меня пробежал холодок, и Захребетник исчез из моего сознания.

Вернулся он где-то через полчаса, снова окатив меня морозной волной.

— Ну что, нашёл? Или барышня всё перепутала?

«Нашёл, — Захребетник мысленно цыкнул. — Двое, опытные, вооружены револьверами. И действительно сели в поезд ради тебя».

— Замечательно. Ты поможешь, или мне только на себя рассчитывать?

«Это ты мне поможешь. Постарайся не отвлекать меня разговорами, когда я займусь ими».

Он перехватил управление, улёгся на диванчик, закинул руки за голову и стал ждать визита гостей.

«А вот и они».

Я успел задремать и очнулся от голоса Захребетника. Он, оказывается, уже вскочил, закатал рукава рубашки и встал справа от двери. Принцесса даже ухом не повела и осталась лежать под столиком у окна.

Захребетник моргнул несколько раз, и зрение изменилось. Вместо полутёмного купе я увидел картинку, окрашенную оттенками зелёного. Стенки между купе стали будто прозрачными, и я различил фигуры людей в них, светящиеся жёлтым светом. Ага, пировизия! Захребетник её уже применял, и тоже в поезде, когда меня преследовали люди Басмановых.

«История повторяется, — весело отозвался Захребетник. — Только в этот раз в виде комедии».

Через минуту в вагоне появились двое. Тихо подобрались к моему купе и замерли перед дверью. На их жёлто-красных фигурах я видел зеленоватые пятна в виде револьверов. Но они и не подумали их доставать. Вместо этого один из моих противников вытащил из кармана что-то непонятное. То ли металлический диск, то ли большой круглый медальон, тёмно-синий в моём изменённом зрении. И что-то на нём нажал.

«Ы-ы-ы!»

Вопль Захребетника в голове едва не оглушил меня. Он заметался внутри черепа, обжигая меня невидимым огнём. Мне тоже стало дурно и едва не вывернуло наизнанку.

«Магия!» — Разобрал я в стоне Захребетника.

Под столом жалобно заскулила Принцесса, царапая пол когтями.

«Они блокируют магию!»

Но это я и сам уже понял. Внутренний резерв силы пылал костром, разрывая грудь и живот болью. Волшебное зрение пропало, и перед глазами снова был полумрак.

«Не могу, — простонал Захребетник. — Во мне слишком много вашей силы…»

И будто провалился внутрь меня, опустошая мой внутренний резерв и забирая жгущий меня изнутри огонь. Я судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Спасибо, дружище Захребетник! Надеюсь, ты сам не сгоришь, приняв на себя удар.

В коридоре послышалась возня, дверь в купе открылась, и внутрь просочился первый из незваных гостей.

— Где он?

Непрошеный визитёр застыл посреди купе, шаря вокруг взглядом.

— Здесь должен быть, — внутрь заглянул второй «гость». — Из вагона он не выходил.

Меня, застывшего сбоку от двери, они не видели — в купе царил полумрак, и лишь неяркий свет из коридора освещал узкую дорожку.

— Посмотри на полу, — приказал второй. — От этой штуки, — взмахнул он диском, — его должны были корчи скрутить. Свалился, небось, и слюни пускает.

Первый выругался вполголоса и наклонился, чтобы заглянуть под полку.

— Да нету тут никого!

— Под столом смотрел?

Второй тоже вошёл в купе и стал в дверном проёме.

— Отойди, свет загораживаешь.

Тот сдвинулся в сторону и оказался от меня на расстоянии в пару ладоней.

— Он что, в шубе, что ли, спал? — Первый нашарил под столом что-то и потянул на себя. — А…

Очень неосмотрительно с его стороны было принять шкуру Принцессы за шубу. И уж тем более грубо вытягивать её из-под стола. Собака, хоть и придавленная действием диска, такого обращения не стерпела.

— А-а-а!

С рыком она вцепилась ему в руку. И принялась трепать из стороны в сторону. Ну и я воспользовался моментом и ринулся на второго. Ударил в челюсть, а затем рубанул по ладони с зажатым диском.

— Вот он!

Второй оказался крепким господином. Диск он выронил, но мои удары будто не заметил. И тут же перешёл в контратаку, попытавшись взять в борцовский захват.

— А-а-а!

Первый продолжал орать, пытаясь отбиваться от Принцессы. Но та навалилась на него всей массой и повалила на пол. Мужчине оставалось только прикрывать лицо руками и вопить.

А мы со вторым рухнули на полку, сцепившись как борцы. Лицом к лицу, сдавленно шипя друг на друга и силясь придушить противника. Будто два бульдога, грызущихся в темноте под ковром.

Мне под ногу что-то попало, но я был не в той ситуации, чтобы обращать внимание на подобные вещи. Так что в следующий момент это нечто хрустнуло и разломилось под сапогом. И в ту же секунду я ощутил, как внутри рухнули цепи, связывавшие магию.

А ещё через два удара сердца вернулся Захребетник. Злой и взбешённый до предела.

— Н-на!

Он перехватил управление и со всей дури заехал лбом в лицо моему противнику. Раз! Другой! Третий! А затем нечеловеческим усилием сломал ему руку и швырнул его на пол, как тряпичную куклу.

Принцесса тоже почуяла изменение. Подмяла под себя первого и с рыком стала трепать, как барана.

— Вот так! Принцесса, фу!

Захребетник сграбастал обоих «гостей» и буквально зашвырнул их на полку.

— Быстро! Кто такие? Кто вас послал?

Первый в ответ заскулил, прикрываясь изодранными руками. А второй, несмотря на перелом, попытался снова напасть на Захребетника.

Бум! Бум!

Двумя ударами он вернул бестолкового нападающего на место.

— Кто вас послал?

Второй вяло замотал головой — похоже, Захребетник оглушил его. А первый перестал всхлипывать и тонким голосом воскликнул:

— Не смейте нас трогать! Или вас жестоко накажут!

— Да ты что⁈ Правда? Ну, это тебя не должно волновать. Мёртвым всё равно, что после их смерти происходит. Кто вас послал?

— Немедленно вызовите врача! Я ничего вам не скажу!

— Врача? Нет, мой дорогой, врача не будет. Но раз ты не хочешь отвечать на простой вопрос, то я отдам тебя ей, — Захребетник кивнул на Принцессу. — Пусечка, хочешь доесть этого господина?

— Нет! Нет! Не надо! Я всё скажу!

Короткий допрос быстро прояснил картину произошедшего. Эти двое оказались служилыми людьми бояр Лопухиных. Две недели назад им приказали отправиться в Вятку и ждать телеграммы с условным сигналом. После его получения они должны были сесть на поезд, в котором едет некто Скуратов. Которого требовалось ночью оглушить с помощью артефакта.

— Артефакта? — Захребетник поднял кусок разломанного диска. — Этот, что ли? Ну, предположим, вы меня оглушили, а дальше что?

— М-мы должны были с-сбросить вас с поезда. Не убивать, — замотал первый головой, — только сбросить в безлюдном месте, без вещей и денег.

— Понятно. Что же, передайте боярину Лопухину, что он жалкий бесчестный трус. При следующей встрече я не буду его щадить и выверну наизнанку.

Захребетник схватил обоих служилых за шкирку, поднял и на вытянутых руках вынес из купе. Дошёл до конца вагона, распахнул дверь, вышел на площадку и вышвырнул их с поезда в густые придорожные кусты.

— Жить будут, — отряхнул он руки. — А как выберутся, передадут Лопухину мой привет.

Вернувшись в вагон, он заглянул в каморку проводника и обнаружил того без чувств — лопухинские служилые предусмотрительно оглушили беднягу ударом по голове. Захребетник привёл его в чувство и велел не поднимать тревогу. Мол, он сам уже разобрался с негодяями, и тревожить начальника поезда нет смысла. Проводник понятливо кивнул.

— Чаю, ваше благородие?

— Принеси, братец, горячего с сахаром. А другим пассажирам, если кто-то из них слышал крики, скажи, что пьяный в вагон зашёл, но его уже привели в чувство.

— Сделаю, ваше благородие.

Захребетник сунул ему серебряный рубль и пошёл к нам в купе. И первым делом сел на корточки возле Принцессы и стал чесать ей шею за ушами.

— А кто у нас молодец? А кто у нас хорошая девочка? Умница моя!

Собака почуяла Захребетника, несколько раз рыкнула для порядка, но затем прикрыла глаза, наслаждаясь лаской, а потом и вовсе развалилась на полу, подставляя мохнатый бок.

— Обратил внимание, Миша, как наша Принцесса на блокиратор плохо отреагировала?

«Да уж, видел».

— Не прошла для неё даром водичка из Синюшкиного колодца. Теперь у нас не просто собака, а с магическими свойствами. Осталось только выяснить, с какими именно.

Закончив чесать собаку, Захребетник нашёл на полу все куски сломанного диска и разложил их на столе. Он был сделан из белой керамики с накладками из золотых кругляшей, пластинок из слоновой кости и чуть тронутых ржавчиной железных полосок.

— Ты глянь, Миша, какая мерзкая вещь. Наверняка из старых боярских запасов. Думаю, специалист легко докажет, что это родовой лопухинский артефакт.

«Уверен?»

— Ага. Видишь, как кость пожелтела и мелкими трещинами пошла? Лет двести ей, не меньше. Можно сказать, раритет. А ты его сломал!

«Что, не надо было?»

Захребетник рассмеялся.

— Всё правильно ты сделал.

«Что же Лопухин такой ценный артефакт доверил этим двоим?»

— Так толку от такой штуки сейчас немного. На малахириум и тех, кто его использует, он не подействует, только на родовых бояр, у кого сила от Истока. Такие штуки использовались в войнах бояр, до того как их государь приструнил.

«А нас с тобой тогда почему зацепило?»

— Из-за твоего внутреннего резерва. Он же под Исток заточен, частота вибраций соответствующая, вот и резонирует. И я не предусмотрел такой вариант — тоже под него подстроился, чтобы легче силу поглощать.

Захребетник посмотрел на Принцессу.

— И она, похоже, на тебя настроена. Думаю, ты теперь не только со мной, но и с ней силой делиться будешь.

Все осколки диска Захребетник упаковал по отдельности в газету, затем завернул все вместе в мою рубашку и сунул на дно чемодана.

— Потом на досуге посмотрим, как он устроен. Или Цаплину отдадим для опытов.

«Может, стоит на Лопухина официально заявить? Мол, напал на государственного служащего и всё такое. И улика против него есть».

— Зачем? Шуму будет много, а нам с этого ничего не перепадёт. Мы с ним так, по-боярски, разберёмся. С вирой и прочими приятными вещами.

Больше никаких происшествий в поезде с нами не случилось. Пандориной, по совету Захребетника, я передал через проводника букет цветов, купленный на станции, и записку с благодарностью. Потом я видел её в вагоне-ресторане с каким-то офицером — она нашла себе другой объект внимания и делала вид, что со мной не знакома. Впрочем, меня такой поворот даже порадовал.

Во время стоянки в Вологде я отправил домой телеграмму с датой приезда, чтобы предупредить Ирину Харитоновну. Но в результате, едва я вышел на перрон в Москве, как попал в медвежьи объятия Зубова.

— Вернулся, бродяга! Ну у тебя и командировки по полгода!

— Да всего-то пара месяцев… Отпусти, задушишь!

Зубов разжал руки, хлопнул меня по плечу и тут же переключился на Принцессу.

— Как же я соскучился, Пусечка! Тебя хорошо кормили? Я каждый день волновался, как ты там, моя маленькая!

Собака облизала ухо гусара, вызвав у него приступ умиления.

— Поехали, Гриша, — вздохнул я. — Успеешь ещё с ней намиловаться.

По дороге домой Зубов в подробностях рассказывал мне, как помирился с генералом и палил с ним из пушки.

— Жаль, что ты всё пропустил, — вздыхал он. — И празднование моего нового чина тоже. Ну, ничего, мы с тобой отдельно праздник устроим. Я одну новую ресторацию знаю, с кабаре — ты будешь в полном восторге! Честное слово, я туда раз десять уже ходил, и каждый раз тянет сходить ещё.

Я кивал, соглашаясь, но почему-то в душе была уверенность — Корш меня загрузит работой по полной программе, и времени на такие развлечения не останется.

Дома нас встретила Ирина Харитоновна, искренне обрадованная моему возвращению.

— Без вас, Михаил Дмитриевич, здесь было как-то пустовато, — улыбнулась она и шёпотом, чтобы не слышал Зубов, добавила: — И слишком шумно.

Ужин по случаю моего возвращения она организовала по-настоящему праздничный. Со всякими деликатесами, закусками и даже тортом на десерт. И мы с Зубовым уговорили её посидеть вместе с нами. Так что застолье прошло в почти семейной атмосфере. Я рассказал о своих приключениях, в урезанном виде естественно. А мне пересказали последние столичные новости и слухи.

Вот только Зубова в конце вечера ждало неожиданное расстройство. Когда ужин закончился и мы стали расходиться по своим комнатам, Принцесса проигнорировала гусара и отправилась вместе со мной.

— Принцесса! — Зубов аж растерялся от неожиданности. — Ты же моя собака!

Она искоса посмотрела на него, махнула хвостом для приличия и пошла в мою спальню.

— Да что ж такое. Предательница! — Гусар обиженно посмотрел на меня. — Вот как так-то? Принцесса! Ко мне!

Но собака улеглась возле моей кровати и всем видом показывала, что спать она будет именно там.

— Не ожидал от тебя такого, Пусечка. Я тебя холил, лелеял, гулял с тобой в дождь, ночей не спал — воспитывал. А ты к штатскому штафирке ушла. Извини, Миша, не хотел тебя обидеть, но это правда.

Я развёл руками.

— Гриша, честное слово, я сам удивлён.

— Да понятно всё, — вздохнул Зубов. — Она тебя как хозяина признала. Похоже, ты ей больше нравишься. Только учти, теперь ты должен с ней гулять утром и вечером. Я, конечно, буду выводить, но не каждый день. Сам знаешь, у меня служба.

Угу, конечно. Ещё до отъезда с Принцессой больше гулял я, а Зубов частенько забывал, отправляясь из полка на гулянки с сослуживцами.

— Давай рубль, — вдруг заявил Зубов. — Дарить собаку плохая примета, так что оформим, что ты её у меня купил.

Показалось, что Зубов путает примету, — как покупку «оформляют» ножи и белое оружие. Но спорить по такой мелочи не было смысла, к тому же у меня появилась отличная мысль.

— Погоди, у меня есть предложение получше.

Я открыл дорожный саквояж и нащупал на дне «подарок» специфической формы.

— Держи, — я протянул его Зубову. — Гораздо лучше рубля.

— Это что? Золото⁈

— Ага. Считай, из царства самого Великого Полоза.

Зубов с удивлением рассматривал самородок размером с детский кулачок и формой напоминающий кукиш.

— Нет, Мишань, это перебор. Слишком дорогая штука — ты за неё десяток собак купить можешь.

— Бери, я сказал. Принцесса мне жизнь спасла, так что она стоит такой цены.

— Слушай, ну это ты прямо по-царски.

— Для друга ничего не жалко.

Мы ударили по рукам, и разом повеселевший Зубов хлопнул меня по плечу.

— Вот это подарок! Ни у кого такого нет! — Он обернулся к Принцессе и продемонстрировал ей самородок. — Видела? Ты теперь самая дорогая собака в городе.

Принцесса вяло махнула хвостом и отвернулась. А я пожелал Зубову доброй ночи и отправился в ванную освежиться.

Когда я уже собирался ложиться спать, неожиданно вылез Захребетник и перехватил управление.

— Чуть самое главное не забыл!

Он полез в чемодан и вытащил шкатулку с каменным цветком. Долго ходил по комнате, выбирая для него место, пока не остановился на открытой полке над комодом.

«А не слишком заметное место? Надо его получше спрятать, чтобы никто случайно не нашёл».

— Не бойся, — усмехнулся Захребетник. — Никто не найдёт и не увидит.

Он поставил шкатулку на полку и начал водить вокруг неё руками. Его пальцы окутались зеленоватым магическим сиянием, складываясь в странные узоры в виде непонятных символов.

— Вот и всё. Эта полка теперь только для нас с тобой видима. А посторонние даже на ощупь её найти не смогут.

С удовлетворением погладив шкатулку, Захребетник вернул мне контроль и буркнул:

«Доброй ночи, Миша. Должен сказать, что ты прав: с особняком можно подождать. Здесь прям чувствуется, что мы домой вернулись».

И я был с ним полностью согласен.

От громкого крика я аж подпрыгнул на кровати.

— Ку-ка-ре-ку!

Золотой петух на полке недовольно посмотрел на меня, дёрнул головой и заорал снова:

— Ку-ка-ре-ку!

Но стоило мне встать, как он тряхнул гребнем, замер и замолчал.

«Ха-ха-ха! — Захребетник был тут как тут и ржал в голос. — Отличный подарок тебе Полоз сделал. Настоящий будильник! Теперь ты точно никогда на службу не проспишь».

— А то я раньше просыпал, — я поморщился и стал одеваться.

За стенкой что-то грохнуло, и послышался громогласный голос Зубова:

— Да что ж такое! Кто в городе кур заводит-то?

«О, и дружка твоего будить заодно будет, — продолжал веселиться Захребетник. — Слышишь, сколько радости у него в голосе? После такой побудки он на завтрак станет выходить бодрый и свежий!»

Отмахнувшись от его шуточек, я отправился в ванную комнату. Умылся, посмотрел на себя в зеркало и задумчиво потёр подбородок. Может, бороду отпустить, чтобы не мучиться каждое утро с бритьём? Клинышком, как у испанского гранда, или этакую пиратскую?

«Лопатой бороду отрасти, — влез в мои мысли Захребетник. — Будешь её задумчиво расчёсывать, солидно так, по-боярски».

— Да тьфу на тебя! Можно хоть в ванной за мной не подглядывать?

Захребетник фыркнул, но замолчал и сделал вид, будто «отвернулся». Да, без сомнения, он очень полезный спутник, если можно так выразиться. Без него я не сделал бы и десятой части и не получил бы чины и награды за успешную работу. Да и жизнь он спасал мне не один раз. Но порой его присутствие в моей голове становилось очень утомительным. Ни минуты покоя и настоящего одиночества!

Закончив с утренним туалетом, я вернулся в спальню. И едва переступил порог, услышал, как что-то зазвенело. Я обернулся на звук и увидел, что на полке возле золотого петуха лежит что-то блестящее. Подошёл к нему и обнаружил там крохотный золотой самородок неправильной формы, размером с половину ногтя мизинца.

— Ничего себе! Он что, ещё и золотом несётся⁈

«Кхм! — Захребетник демонстративно закашлялся. — Я, конечно, понимаю, что ты весь из себя такой боярин и в сельской жизни ничего не понимаешь. Но даже тебе должно быть известно, что несутся исключительно куры. А тебе Полоз подарил именно петуха».

— Прости, а что он по-твоему тогда делает?

«Гадит», — ни секунды не раздумывая, ответил Захребетник.

— Эээ… Знаешь, как-то не очень звучит «гадит золотом». Да и по смыслу не подходит совершенно.

«Из песни слов не выкинешь. Но можешь называть этот процесс, — Захребетник хмыкнул, — как тебе нравится».

Самородочек я убрал в шкатулку, где хранил всякую мелочёвку. И раздумывая, что с такой птичкой мне никогда не остаться без средств к существованию, пошёл на завтрак.

В столовой уже сидел Зубов. С хмурым лицом он яростно намазывал масло на хлеб и смотрел на него, как на вражеского кавалериста.

— Доброе утро, Гриша.

— Да какое же оно доброе? Разбудили ни свет ни заря, а мне на службу только через два часа ехать. — Он обернулся к хозяйке квартиры, заглянувшей в столовую. — Ирина Харитоновна, а не подскажете, кто у нас из соседей кур завёл?

— Господь с вами, Григорий Николаевич. У нас все соседи приличные, никто живность не держит, кроме собачек комнатных и котов.

Зубов нахмурился ещё сильнее.

— Так я сам слышал! Ровно в семь часов утра петух орал как оглашённый.

Ирина Харитоновна развела руками.

— Не слышала. Может, вам показалось, Григорий Николаевич?

Гусар обернулся ко мне.

— Мишань, а ты слышал? Мне кажется, вот прям под окнами орал.

В этот момент Захребетник перехватил управление и отрицательно покачал головой.

— Нет, тихо всё было. А потом ты что-то уронил и кричать начал.

— Не что-то, а себя, — Зубов поморщился, — с кровати. Тихо, говоришь?

— Угу.

— Может, мне приснилось?

Захребетник кивнул, сдерживая смех, и принялся сооружать себе бутерброд с ветчиной.

— Надо валерианы купить, — проворчал Зубов. — А то, видать, нервы шалят.

На службу я дошёл пешком. В Москве уже вовсю началась весна: на деревьях распускались первые листочки, барышни навстречу попадались исключительно симпатичные, а воздух был чистый и свежий. Так что небольшая прогулка усилила и без того хорошее настроение.

К моему удивлению, на входе в управление была небольшая очередь. Как оказалось, в Коллегии серьёзно усилили меры безопасности. Каждого входящего охранник со всех сторон обмахивал чёрным магическим жезлом. После этого следовало посмотреться в зачарованное зеркало. Насколько я понял, это была защита от одержимых и опасных спящих артефактов.

Внутри здание Коллегии меня приятно поразило. Мало того что ликвидировали все следы пожара, так ещё сделали ремонт. Раньше присутствовало ощущение некоторой обшарпанности, какое обычно бывает в провинциальных конторах. Там где начальство не особенно заботится о подчинённых, да и средств на наведение порядка в бюджете нет. Сейчас же в коридорах и кабинетах, мимо которых я проходил, появился лоск и демонстративное благополучие.

Полированные деревянные панели на стенах сменили прежнюю унылую масляную краску, а на полу везде лежали красные ковровые дорожки. Тусклые пыльные светильники поменяли на хрустальные люстры, брызжущие светом. Бронзовые начищенные таблички на дверях, кадки с фикусами в холлах этажей и кожаные диванчики там же. Запах тоже изменился — вместо пыльного, бумажного духа с примесью дешёвого табака в воздухе пахло деревом, кофе и чуть-чуть дорогими сигарами.

Похоже, Корш показывал всем заинтересованным — в Московском управлении появился настоящий хозяин. А Коллегия возвращает себе утраченные позиции и становится очень нужным и важным ведомством.

— Михаил Дмитриевич⁈

Я обернулся на знакомый голос и поклонился.

— Софья Андреевна! Как же я рад вас видеть.

— Вы не торопились возвращаться, — она улыбнулась. — Я уж думала, что Горное ведомство решило оставить вас у себя.

— Ну что вы! Наше управление я ни на что не променяю. Тем более вы с каждым днём всё прекраснее, и видеть вас отдельное удовольствие.

— Ах, перестаньте, — девушка рассмеялась. — Мы на службе, здесь неподходящее место для комплиментов.

Мы ещё поболтали немного, как старые друзья. И между делом я попросил:

— Софья Андреевна, а Иван Карлович сегодня будет? Мне бы попасть к нему на приём, доложиться о возвращении.

— Скорее всего, — кивнула она. — Я посмотрю, что можно сделать.

— Буду премного благодарен.

Наконец мне удалось добраться до нашего кабинета.

— Доброе утро, господа.

Едва я вошёл, как на лицах коллег одно за другим сменились недоверие, удивление, а затем радость.

— Михаил, ну наконец-то! — Цаплин всплеснул руками.

— Ай, кто вернулся! — Ловчинский подскочил ко мне, обнял и принялся хлопать по плечам. — Ну ты даёшь!

— Миша, рад тебя видеть, — пожал мне руку Колобков. — Как съездил?

Отвечая на вопросы, я заметил, что коллеги за время моего отсутствия успели подрасти в чинах. Цаплин щеголял погонами надворного советника, а Ловчинский и Колобков — коллежских асессоров. Кабинет тоже изменился: стены радовали взгляд светлыми деревянными панелями, старую мебель заменили, на окнах повесили симпатичные шторы.

Но что сохранилось без изменений, так это любовь моих сослуживцев устраивать чаепития. Особенно, если находился такой отличный повод, как мой приезд. Так что следующий час мы чаёвничали, а я рассказывал о своих приключениях на Урале. Естественно, опуская некоторые подробности.

Когда коллеги всё-таки вернулись к работе, я принялся устраиваться на новом-старом рабочем месте. Мелочёвку, оставленную перед командировкой, я нашёл заботливо сложенную в ящик стола. А тяжёлый бронзовый письменный прибор остался тем же самым. Мне требовалось только разложить всё по своим местам и начать писать служебки на выдачу малахириума и прочих необходимых в работе вещей.

— Добрый день, господа. — В кабинет заглянула Софья Андреевна. — Михаил Дмитриевич, идёмте быстрее, появилось окошко.

Я тут же вскочил, подхватил папку с документами и быстрым шагом отправился в кабинет начальства.

Корш выглядел будто кот, поймавший самую здоровенную мышь на зависть соседским кошкам. Сразу становилось понятно — за прошедшее время он полностью взял Московское управление под контроль и установил свои порядки. Впрочем, меня он тоже рад был видеть и встретил приветливо и даже дружески.

— Хорошо выглядите, Михаил, — улыбнулся он. — Сразу видно, что командировка пошла вам на пользу. Набрались сил, чтобы взяться за работу со всем рвением?

— Так точно, Иван Карлович.

Я отдал ему бумаги, выданные Горыниным, и Корш погрузился в их изучение. Читая мою характеристику, он одобрительно хмыкал и кивал сам себе.

— Вижу, Оползнев подписывал. Как там старый ворчун? Всё так же забывает использовать вопросительные интонации?

— Ворчит, — я кивнул, — и забывает. Меня эта его манера поначалу несколько вводила в ступор.

— Это одна из их проверок, — улыбнулся Корш. — Он специально это делает, а потом наблюдает за реакцией. А Горынин по-прежнему притворяется мелким служащим? Скучно им там, в глуши, вот и развлекаются.

Дочитав характеристику, Корш убрал её в ящик стола, сложил руки перед собой и внимательно посмотрел на меня.

— Процесс над Розенкранцем завершился на днях. И наш ювелир отправится на каторгу без права на помилование. Государь, несмотря на случившийся скандал, крайне доволен нашим ведомством. Полагаю, проект возвращения нам полномочий уже у него на столе. Так что скоро нас ждёт много всего интересного.

Он улыбнулся.

— И во всём этом есть и ваша заслуга, Михаил. Так что вам причитается награда по результатам этого дела. Теперь, когда на вас есть характеристика от Горного ведомства, больше нет никаких препятствий для вашего повышения. Я сегодня же подам представление о вашем производстве в чин коллежского асессора. Думаю, в самом скором времени вы его получите. Кроме того, для вас приготовлена ещё одна маленькая приятность.

Корш пододвинул ко мне красную бархатную коробочку.

— Орден Святой Евдокии третьей степени.

— Служу государю! — Я вскочил и вытянулся по стойке смирно.

— Вот и хорошо. Идите, Михаил, начинайте погружаться в дела отдела и готовьтесь к расширению деятельности управления.

До вечера никаких происшествий не случилось, и я спокойно вливался в рабочую текучку. Получил служебные кубики малахириума, чем порадовал Захребетника, и талоны в служебную столовую. Сходил на обед вместе с Ловчинским и обнаружил, что кормить нас стали гораздо лучше. Потом спустился в архив и поговорил с Приваловым. Ну и расписался в куче журналов по технике безопасности и прочей бюрократической ерунде.

Вечером, едва я вышел из управления, на меня набросился Захребетник, дремавший весь день.

«Награду получил? Отлично! Чин — совсем хорошо. Осталось порадовать самого себя, и будем считать, что этот этап мы закончили».

— В каком смысле?

«В самом прямом. Собирались автомобиль покупать? Значит, надо идти и покупать».

— Это ты собирался.

«Я, не спорю. Вот я и пойду».

Он перехватил управление, поймал извозчика и велел везти себя в автомобильный салон Ильина.

Как оказалось, салон представлял из себя бывший каретный сарай, в котором и демонстрировались последние новинки техники: «Пежо», «Бюсинг», «Бенц», «Форд», «Уайт», «Заурер», «Испано-Суиза», российские «Дукс», «Лесснер», «Руссо-Балт» и «Пузырёв». От такого разнообразия у меня глаза разбежались. Но Захребетник ходил между автомобилями с недовольным видом.

— Не то, совсем не то.

«Что тебе не нравится? Автомобили как автомобили».

— Это кареты какие-то, а не настоящие авто. Гробики на колёсиках, а не машины для быстрой езды…

Захребетник замер, остановившись перед настоящим монстром. Не похожий ни на одну другую модель, он больше всего напоминал замершего гепарда перед рывком. Длинный корпус, хромированные ручки, плавные линии.

— Эй, человек! — Захребетник махнул работнику салона.

Тот рысцой подбежал и расплылся в счастливой улыбке.

— Чего изволите?

— Что это за автомобиль?

— Изготовлено «Братьями Крыловыми» на шасси «Лорелей». Модель «Ягуар — пять тэ», на магическом двигателе. Для работы требует три кубика малахириума. Дальность хода почти тысяча вёрст…

— Я хочу купить его.

— Прошу прощения, господин. Но он уже продан и ждёт отправки покупателю.

От взгляда Захребетника работнику салона чуть не стало дурно.

— М-м-может, я могу п-предложить д-другую…

— Эту. Я хочу эту.

— Я м-могу сделать «Братьям Крыловым» заказ на точно такой же автомобиль. Но его изготовление и доставка потребует времени, и вам придётся внести предоплату. Почти десять тысяч рублей.

— Заказывай! — рыкнул Захребетник. — Прямо сейчас!

Через полчаса мы вышли из салона на десять тысяч беднее, но с бумажкой, по которой должны были получить новую игрушку для Захребетника. Хоть я и был против этой покупки, но должен признать — у нас будет один из самых красивых автомобилей в столице. Оставалось надеяться, что Захребетник никого не задавит, когда начнёт кататься на этом монстре.

Утром меня снова разбудил бодрым «Кукареку!» золотой петух. Ровно в семь часов, и впрямь никакого будильника не надо. Не захочешь — проснёшься.

«Вот и правильно. Хорош дрыхнуть, — немедленно влез Захребетник. — Давай-ка лучше проверь! Что там у нас с золотыми яйцами?»

Я честно проверил, но в этот раз ничего похожего на самородки рядом с петухом не обнаружил.

Петух посмотрел на меня, как мне показалось, оскорбленно и проклокотал нечто негодующее. Дескать, я тебе не курица, нечего смотреть.

«Не повезло сегодня, — прокомментировал Захребетник. — Ну, ничего. Кому повезёт, у того и петух снесёт. Не сегодня, так завтра, не завтра, так на днях. Нам спешить некуда. Подождём!»

Когда я вышел к завтраку, в столовой сидел Зубов. Он подпирал голову руками и вид имел ещё более несчастный, чем вчера.

— Миша! Неужели ты и сегодня ничего не слышал?

— Кроме будильника, ничего, — ответил я, даже не соврав. — А что?

— Да снова этот петух, будь он неладен! Так орал, что я до потолка подпрыгнул. Нет, мне определённо нужно принимать валериановые капли.

— Лучше погуляй с Принцессой, — предложил я. — Прогулки на свежем воздухе действуют на организм исключительно благотворно.

— Гав! — поддержала меня Принцесса.

Зубов тоскливо посмотрел на неё.

— Боже мой. Прогулки… В такую рань!

— Ну, мне-то вовсе на службу идти, — попытался утешить друга я. — А ты попробуй вечером лечь спать пораньше. Тогда и подниматься будет не так тяжело.

Зубов глубоко задумался.

— Пораньше? Да разве же это можно? Вечером всегда самая жизнь начинается… — И вдруг он хлопнул себя по лбу. — Ох, Миша! Забыл тебе сказать. Мы ведь приглашение получили.

Зубов придвинул к себе серебряный поднос с корреспонденцией и протянул мне изящный конверт, лежащий в стороне от других.

— Вот, взгляни!

Внутри конверта находилась открытка с изображением Оперного театра. Знаменитый певец Совинов благодарил меня за спасение своего доброго имени и приглашал посетить любой спектакль по моему выбору. К открытке были приложены два билета в ложу.

— Ничего не понимаю, — пробормотал я. — Какое отношение я имею к спасению доброго имени Совинова?

— Ну, как же! — всплеснул руками Зубов. — Ведь этот негодяй Розенкранц, которого ты арестовал, носил личину Совинова. Певец, говорят, когда об этом узнал, пришёл в такое нервическое волнение, что потерял голос, спектакли отменяли несколько дней. Хотя по итогу ему скандал только на пользу пошёл. На Совинова попасть и раньше-то было затруднительно, а сейчас, говорят, вовсе билетов не достать. А тебе он сам приглашение прислал! Предлагаю отправиться в оперу сегодня же. Не стоит заставлять ждать артистическую личность, не дай бог опять голос пропадёт. Билеты тебя и так уж больше месяца дожидаются.

Судя по всему, у Зубова не было и тени сомнения, кому предназначен второй билет.

Я усмехнулся.

— Не знал, что ты такой любитель оперы.

Зубов махнул рукой.

— Ох, да какая разница, опера там, балет или комедия с трагедией! Главное — публика! Вообрази только, какие будут дамы.

— Ты не меняешься, Григорий, — рассмеялся я.

Зубов в ответ горделиво подкрутил ус.

— Кстати, Миша. Получив приглашение, мы с Ириной Харитоновной заказали тебе фрак у моего портного. Так и думали, что сам ты, когда приедешь, тут же с головой нырнёшь в служебные дела и будешь ворчать, что тебе не до того.

— Как так заказали? — удивился я. — Без примерки?

— Я взяла на себя смелость отнести портному ваш запасной мундир, Михаил Дмитриевич, — пояснила Ирина Харитоновна, появившаяся на пороге столовой с кофейником в руках. — Фрак уж давно готов.

— В общем, вечером идём в оперу, — подвёл итог Зубов.

Когда вечером я в новом фраке приехал к Оперному театру, понял, что относительно популярности Совинова Зубов не преувеличил. Здание театра осаждала толпа.

— Что они делают на улице? — удивился я. — Почему не идут внутрь?

— Билетов нет, вот и не идут, — объяснил Зубов.

Мы с ним, как договорились, встретились под колоннами у входа.

— А для чего же стоят?

— Совинова дожидаются. Надеются увидеть, как он в театр заходит. Им волю дай, на руках туда отнесут.

— Н-да.

Я только головой покачал. Никогда не понимал фанатичного поклонения театральным кумирам. Хотя, справедливости ради, я и к театралам себя причислить не мог, спектакли посещал редко, от случая к случаю.

Внутри, когда я показал приглашение Совинова билетёру, тот всплеснул руками.

— Добро пожаловать, ваше благородие! Обождите буквально одну секунду-с. Вас проводят в ложу.

В ложу нас действительно проводили со всей торжественностью. Перед тем как уйти, провожающий с поклоном вручил нам бинокли, украшенные позолотой и слоновой костью.

Золото, впрочем, присутствовало здесь везде, мне показалось, что я снова попал во владения Великого Полоза. Золотом были украшены колонны, двери, бархатные кресла, огромная хрустальная люстра и светильники на балконах. С тёмно-красного занавеса свисали золотые кисти.

— Шикарно! — оглядевшись по сторонам, вынес вердикт Зубов.

После чего взял бинокль и принялся разглядывать публику. Разумеется, не прошло и минуты, как он воскликнул:

— Миша! Ты только взгляни! Я сражён в самое сердце.

Тут стоит отметить, что сердце Зубова обладало феноменальной способностью оказываться сражённым. Утверждения в духе «я безумно влюблён!» мы с Ириной Харитоновной выслушивали не реже чем раз в неделю. Хотя чего уж скрывать — мне и самому хотелось осмотреться получше. Я взял бинокль.

Долго с интересом разглядывал росписи на потолке и затейливую золоченую резьбу. Зубов показал мне центральную ложу напротив сцены и шепнул: «Царская».

На эту ложу я смотрел с особенным интересом — чем чёрт не шутит, вдруг доведётся увидеть Елизавету? Но бархатные занавеси между золотых колонн были задёрнуты. Если в ложе кто-то и присутствовал, показываться он не спешил.

Я со вздохом повёл биноклем дальше. Взгляд заскользил по собравшейся публике.

В первых рядах сверкали драгоценности, здесь собрались богатые и очень богатые люди. А чем дальше от сцены, тем публика становилась проще. Наверху, на балконах, толпились уже простые служащие, студенты и курсистки. Стульев на всех желающих не хватало, Зубов рассказал, что на балконы верхнего яруса продают даже стоячие места. Весь спектакль, три часа, люди стоят! Вот уж воистину — велико желание послушать Совинова.

Публику я особенно не рассматривал и в первый момент скользнул взглядом мимо. Присмотревшись получше и узнав человека, сидящего в бельэтаже, удивился, но не более. Зато когда я увидел, кто сидит рядом с этим человеком, чуть не уронил бинокль.

— Сумасшедший! — вырвалось у меня. — Я ведь тебя предупреждал!

— Чего ты, Миша? — удивился Зубов. Он уже вовсю перемигивался с какой-то дамой. — О ком ты говоришь?

— Да вот, взгляни.

Я показал кивком. В ложе бельэтажа, у самого барьера расположился мой друг и коллега Володя Ловчинский. А рядом с ним сидела прогрессивная журналистка, литературный критик и бог знает кто ещё Норд А.

По тому, как Ловчинский, говоря что-то, приобнял спутницу за плечи, стало ясно, что встреча их в театре не случайна.

— Ох ты ж! — направив на бельэтаж бинокль, ахнул Зубов. — Это ведь та умалишённая, которая в Туле за тобой бегала! Хотя, в общем-то, чему удивляться? Она репортерша. Небось, статью писать собралась. Да к тому же не одна пришла.

— Вот именно, что не одна!

С моими коллегами Зубов знаком не был. Я принялся рассказывать, кто такой Ловчинский, когда тот сам направил в нашу сторону бинокль и увидел меня.

Я помахал рукой. Ловчинский посмотрел на Норд, увлечённо болтающую с соседкой и пока ещё меня не заметившую. Я выразительно покрутил пальцем у виска и схватился за голову.

Ты с ума сошёл⁈ Зачем ты с ней связался?

Ловчинский развёл руками. Мол, я не виноват, так получилось. И рассмеялся.

— Ну, воля твоя. — Я пожал плечами. — Моё дело — предупредить.

Тут раздался третий звонок, и начала гаснуть люстра. Занавес поднялся. Опера началась.

Во время антракта я решил Ловчинского не разыскивать. Он ведь ничего мне не рассказывал о своих отношениях с Норд. Хотя, с другой стороны, мы толком и не общались: я, едва придя в управление, погрузился в дела, а Володя очень скоро умчался на вызов. Как бы там ни было, показывать мне свою спутницу или нет, решать Ловчинскому. Если захочет, подойдёт во время антракта, я не прячусь.

Ловчинский не подошёл. Зато пока мы с Зубовым пили в буфете шампанское, появился служащий, провожавший нас в ложу, и негромко сказал, что после спектакля меня будет рад видеть в своей гримёрке Леонид Витальевич.

Имя и отчество были произнесены с таким благоговейным придыханием, что я понял: речь о Совинове. Сам-то, разумеется, если и знал, как зовут певца, то давно позабыл.

— Передайте, что сочту за честь, — учтиво сказал я. — Благодарю за приглашение, зайду непременно.

Служащий поклонился и убежал.

Во время второго действия, как и во время первого, мне пришлось краем глаза приглядывать за Зубовым — чтобы не заснул. В антракте чрезвычайно оживлённый, через пять минут после того, как открылся занавес, Зубов напрочь потерял интерес к происходящему и начал мучительно зевать.

Я после первого действия был уже опытен и знал, что Зубова надо вовремя толкнуть. Успеть сделать это до того, как на весь театр разнесётся басовитый храп.

Возня с Зубовым время от времени отвлекала меня от сцены. Но там, слава богу, всё шло своим чередом, и можно было не опасаться потерять сюжетную нить.

Давали «Евгения Онегина» — оперу, в которой Совинов исполнял свою коронную арию.

— Не проспи хотя бы это! — прошипел я Зубову, в очередной раз толкнув его локтём в бок. — Сейчас Совинов будет арию Ленского петь.

— Да они тут все уже битый час поют, — проворчал Зубов. — Сколько можно, право слово? Пора бы и честь знать.

Однако в кресле он выпрямился, устремил взгляд на сцену и постарался всем своим видом изобразить заинтересованность.

Из-за кулис вышел Ленский — Совинов, в крылатке и цилиндре. По сюжету он приехал к месту дуэли. Совинов в выразительной позе встал на краю сцены, засыпанной бутафорским снегом, и запел знаменитую арию: «Куда, куда вы удалились, весны мои златые дни».

По окончании арии зал взорвался овациями и криками «браво!», продолжавшимися не меньше четверти часа. Когда публика успокоилась, на сцене появился Онегин. Секунданты развели дуэлянтов.

Прогремел выстрел — стрелял Онегин. Совинов-Ленский схватился за сердце и рухнул на бутафорский снег.

В зале вновь загремели аплодисменты. Занавес опустился.

— А выстрел недурен, — прокомментировал Зубов.

Судя по довольному виду, происходящее на сцене его наконец заинтересовало.

— Да ну, брось, — пожал плечами я. — Это же театр, тут и целиться не обязательно. Главное — чтобы тот, в кого стреляют, упал понатуральнее.

— Ну, упал-то он натурально, не придерёшься.

— Да, с этим не спорю. Сыграно мастерски.

Занавес дрогнул. Я решил, что его поднимают, но после череды бестолковых колебаний из-за занавеса вдруг выбежал Онегин.

— Господа! — Его голос сорвался на крик. — Господа! Ленский убит!

В зале на несколько секунд повисло молчание. А потом начали раздаваться смешки.

— Что вы говорите? Ленский убит?

— Быть того не может!

— И впрямь, который уже спектакль — и ни разу Ленского не убивали.

— Посмотрите внимательнее, вдруг его можно спасти?

— Я не шучу, господа! — Голос Онегина зазвенел отчаянием. — Он мёртв!

В зале снова ненадолго наступила пауза, а потом поднялся шум. Люди повскакивали с мест. Несколько человек побежали к сцене и несомненно полезли бы на неё, если бы путь не преграждала оркестровая яма. Какой-то господин в панике бросился к выходу.

Крики о том, что необходимо вызвать врача, перемежались криками о необходимости вызвать полицию.

— Спокойно, господа! — прогремел вдруг на весь театр зычный голос Ловчинского. Привыкший управляться с социально опасными элементами, командирскими интонациями Володя владел отлично. — Здесь присутствуют представители Государевой Коллегии! Прошу вас сохранять спокойствие. Миша! — Ловчинский махнул мне рукой.

Терять время на спуск по лестнице Володя не стал. Он в одно движение перемахнул ограждение бельэтажа, повис на руках и спрыгнул вниз, в следующий ярус.

Теперь внимание публики переключилось на Ловчинского. Какая-то дама восхищенно зааплодировала.

«А ты что стоишь?» — возмутился Захребетник.

И, недолго думая, тоже полез через ограждение ложи.

— Миша! Ты куда? — вскинулся Зубов.

— Мой тебе совет, Григорий: если хочешь спокойно, без давки получить шинель, ступай в гардероб прямо сейчас, — повиснув на ограждении, отозвался я.

— Сейчас? — переспросил растерянный Зубов.

— Ага. Мне почему-то кажется, что третий акт, как и все последующие, нам сегодня уже не покажут.

С этими словами я спрыгнул вниз.

— Здорово, Мишань, — кивнул мне Ловчинский. И прокричал, обращаясь к публике: — Господа! Прошу вас очистить помещение.

Мы принялись пробиваться к сцене. Проход уже запрудили зеваки, надеющиеся разглядеть, что происходит за закрытым занавесом.

— Разойдитесь, господа! — неся перед собой развёрнутое удостоверение, командовал Ловчинский.

Его уверенный голос действовал, люди расступались.

— Полагаете, что это по вашему ведомству? Господина Совинова убили посредством магии? — К нам обернулся усатый, плотно сбитый человек, стоящий у края оркестровой ямы. — Разрешите представиться: Аркадий Францевич Кошкин, надворный советник. Служу в полицейском управлении. Здесь нахожусь, разумеется, как частное лицо, пришёл послушать оперу. Как и вы, полагаю.

— Именно так. Очень приятно, Аркадий Францевич, — Ловчинский почтительно поклонился. — Я много о вас слышал от Глеба Егоровича Щеглова. Что же касается вашего вопроса относительно ведомства, то пока ничего определенного сказать не могу. Предлагаю совместно осмотреть жертву.

— Согласен с вами, коллега, — Кошкин поклонился также учтиво.

Мы с Ловчинским представились и собирались уже вместе с Кошкиным проследовать на сцену, когда на Ловчинского вдруг налетел вихрь.

— Владимир! Как ты мог оставить меня одну?

Вихрь был одет в длинную узкую юбку и шёлковую блузку, расшитую диковинными цветами. Одной рукой вихрь придерживал шляпку, другой прижимал к себе сумочку.

— Я бы спрыгнула вслед за тобой, да мне не позволила юбка! — Норд с негодованием оглядела свой наряд. — Если бы я знала, оделась бы поудобнее. Что там произошло? Господин Бомбардов настолько проникся ролью, что в самом деле застрелил господина Совинова? Ах, какая сенсация! — Глаза Норд азартно горели. Она была охвачена таким возбуждением, что даже не заметила моего присутствия. — Идёмте! Идёмте же скорее!

Норд попыталась устремиться к сцене.

Ловчинский схватил спутницу за руку.

— Нет, Машенька. Тебе туда нельзя. Ступай домой.

— Как это — домой⁈ — Норд с негодованием обернулась. — Тиран и деспот, что вы себе позволяете? — Она попыталась выдернуть руку.

— Домой, Маша, — твёрдо сказал Ловчинский. — Присутствие посторонних на месте преступления недопустимо.

— Это я-то посторонняя⁈

— Гхм. Мы с Михаилом Дмитриевичем, пожалуй, пойдём, — сказал Кошкин. — А вы, Владимир Сергеевич, присоединяйтесь позже. По мере, так сказать, возможности.

— Михаил Дмитриевич? — ахнула Норд. — Господин Скуратов?

Теперь она меня заметила.

Я быстро поклонился и поспешил удалиться вместе с Кошкиным. Ловчинский ухватил свою строптивую даму под локоть и потащил к выходу.

«А я предупреждал!» — чуть не вырвалось у меня.

С собравшейся в театре публикой Ловчинский совладал без труда. А вот управиться с прогрессивной журналисткой, жаждущей сенсации, — это уже задача иного порядка, тут командный голос не подействует. Не удивлюсь, если Ловчинскому придётся самому отвести Машеньку домой и запереть там на ключ, чтобы не выбралась хотя бы в ближайшие несколько часов.

— Настойчивая дама, — обронил Кошкин, пока мы с ним обходили оркестровую яму.

— О, вы даже не представляете насколько, — усмехнулся я.

А к нам сквозь толпу пробился полный, румяный человек во фраке, то и дело отирающий платком потеющую лысину.

— Господа, вы ведь из полиции, верно?

Мундиров на нас не было, а в тонкости мы с Кошкиным, не сговариваясь, решили не углубляться и отвечать не стали. Господин, впрочем, ответа и не ждал. Появился кто-то, способный остановить панику и разобраться в происходящем — ну и слава тебе господи.

— Моя фамилия Алибасов, Филипп Филиппович, — продолжил толстяк. — Я администратор театра. Прошу за мной!

Мы поднялись на сцену.

Тут уже никаких сомнений в том, что смерть Ленского — нелепый розыгрыш, не осталось. Под телом лежащего на бутафорском снегу Совинова растеклась кровавая лужа.

Труп обступила толпа. Судя по одежде, здесь собрались не только актёры, но и музыканты, и осветители, и рабочие, двигающие декорации, и бог знает кто ещё. Присутствовал даже малый в белом колпаке и фартуке — явно прибежавший из буфета.

— Разойдитесь, господа, — приказал я. — Прошу никого из присутствовавших за кулисами во время спектакля не покидать театр. Филипп Филиппович, организуйте, будьте любезны.

— Сию минуту-с.

Алибасов захлопотал. Мы с Кошкиным склонились над трупом.

— Ну-с, коллега, что скажете? — Кошкин посмотрел на меня.

— Скажу, что наш Онегин — отличный стрелок. Господин Совинов убит прямым попаданием в сердце.

— Я⁈ — ахнули рядом со мной. — Помилуйте, господа! Я жив-здоров.

Мы с Кошкиным подняли головы одновременно. От толпы актёров, которых старательно оттеснял в сторону Алибасов, отделился человек, знакомый мне по портретам и маске, которую носил Роценкранц.

— Господин Скуратов, верно? — Совинов посмотрел на меня. — Ах, как я рад, что вы оказались в театре именно сегодня! Вы, несомненно, расследуете это отвратительное покушение наилучшим образом.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Кошкин. — Но если Совинов — вы, то кто же тогда этот человек?

Мы уставились на убитого. Он был как две капли воды похож на Совинова.

— Это наш второй тенор господин Левашов, — смущенно сказал Алибасов. — На нём магическая маска. Её накладывал приглашённый специалист, он уже ушёл домой. Через час, когда спектакль закончится, маска исчезнет сама собой, а услуги специалиста дороги, и обычно мы его не задерживаем. Но если угодно, я могу послать за этим человеком немедленно…

— Погодите. Вы сказали «обычно»? — переспросил я. — И часто вы практикуете такие подмены?

— О, нет, что вы! — Алибасов замахал руками. — Чрезвычайно редко, в случае, так сказать, форс-мажорных обстоятельств. Леонид Витальевич должен был выступать сам, он уж и гримироваться начал, когда вдруг охрип. Пришлось срочно посылать за Левашовым.

«Вот это, я понимаю, фонограмма! — восхитился Захребетник. — Вот это обман почтеннейшей публики!»

— Я простыл, — смущённо сказал Совинов и откашлялся.

Говорил он действительно сипло. Нос Совинова покраснел, а шея была обмотана толстым вязаным шарфом.

— Весна, знаете ли. Сквозняки-с. Утром думал — мне кажется. Принял микстуру, её в аптеке на Тверской для меня готовят, поехал в театр. И тут уж чувствую — нет. Не смогу выступать, подведёт голос! Пришлось посылать за Сергеем Яковлевичем. Но вы не волнуйтесь, господин Скуратов. Простуда — это не навсегда. У вас ещё будет возможность насладиться моим выступлением.

— Но как же так? — удивился я. — Неужто никто из сидящих в зале не замечал, что поёте не вы?

Совинов вздохнул.

— Ах, господин Скуратов. Публика есть публика. Коли они пришли слушать Совинова, то и будут пребывать в уверенности, что слушают Совинова. Сергей Яковлевич нёс на себе моё лицо и мой сценический костюм. А настоящие знатоки оперы, способные распознать нюансы голоса, встречаются не часто.

— Вы ведь, господа, и сами, прошу прощения, ничего не заподозрили, — вмешался Алибасов. — Вы были совершенно уверены, что сегодня поёт Леонид Витальевич. Ведь так?

Мы с Кошкиным переглянулись. Я развёл руками.

— К знатокам оперы я себя не отношу. И на спектаклях с участием Леонида Витальевича никогда прежде не бывал, мне не с чем сравнивать.

Алибасов довольно улыбнулся.

— Как и подавляющему большинству тех, кто присутствует в зале, уважаемый господин Скуратов.

— Совершённое вами деяние называется «мошенничество», господа, — сухо сказал Кошкин. — На случай, если вы вдруг этого не знали.

Совинов побледнел. Алибасов схватился за сердце.

— Да что вы такое говорите, господин Кошкин! При чём тут мошенничество? Это было вынужденное действие! Мы просто не могли отменить спектакль. Не могли обмануть ожидания публики!

— Ну, разумеется. Ведь в этом случае публика потребовала бы возврата денег за билеты, — хмыкнул я. — Продолжаем осмотр, Аркадий Францевич?

Кошкин кивнул. На руках у него уже были тонкие нитяные перчатки. Он ловко откинул пышную манишку убитого «Ленского» и расстегнул залитую кровью рубашку.

Едва взглянув на ранение, Кошкин объявил:

— По вашему ведомству, коллега.

Я надел «регента». Взглянул на рану, осветившуюся зелёным, и уважительно кивнул.

Ранения, нанесенные магическим зарядом, отличались от пулевых. Магический заряд не оставлял ожога на краях раны. Но для того чтобы определить это вот так, с одного взгляда, требовался большой опыт.

И в ту же секунду я вспомнил, кто такой Кошкин! Вот что значит — долго был в отъезде, о том, что происходит в столице, успел позабыть. Это же знаменитый московский обер-полицмейстер, в газетах его называли королём сыска. Недавно он с блеском раскрыл чрезвычайно запутанное дело об ограблении Русского банка.

— Стало быть, Михаил Дмитриевич, вам и карты в руки, — объявил Кошкин. — Я мешать не буду, но, с вашего позволения, немного помогу. Распоряжусь, к примеру, чтобы охрану выставили и никого из служащих театра не выпускали до выяснения всех обстоятельств.

— Буду вам весьма благодарен, Аркадий Францевич! Знакомство с вами — большая честь для меня.

— Ну что вы, право. Пустое. — Кошкин, как мне показалось, смутился. — Да к тому же не забывайте о мошенничестве. Вот этим уж точно заниматься придётся нам, посему я — лицо в каком-то смысле заинтересованное.

Кошкин удалился, и скоро я услышал, как он раздаёт краткие, уверенные распоряжения относительно охраны.

А я после его ухода поскучнел. Судя по всему, распутывать это дело мне предстояло в одиночку. Кошкин вмешиваться не станет, а как скоро Ловчинский сумеет избавиться от Машеньки и вернётся, неизвестно. Впрочем, даже если сумеет сделать это быстро, помощи от него в таких делах немного.

Володя — отличный оперативник. По части отыскать преступника, задержать, собрать информацию равных ему нет. А вот необходимость заниматься аналитической работой на Ловчинского неизменно нагоняла тоску, тут бы больше пригодились Колобок или Цаплин.

Можно, конечно, вызвать в театр кого-то из них. Но во-первых, время позднее. А во-вторых, я вдруг понял, что ничьей помощи не хочу.

Меня охватил азарт. Захотелось во всем разобраться самому. Тем более что убийство произошло прямо у меня на глазах — хладнокровное и наглое. Убийца, кажется, не сомневался, что сумеет выйти сухим из воды.

Нет уж! Не на того напал.

Для начала я осмотрел орудие убийства. Предполагал отчего-то, что оружие окажется ненастоящим, и удивился, увидев обыкновенный дуэльный пистолет. Старинного образца, но вполне себе действующий.

«Убивали» на сцене холостыми выстрелами. Заряд пистолета не содержал пули. Порох взрывался, хлопок раздавался, но пуля из ствола не вылетала. В данном случае злодейская рука заменила пулю магическим зарядом, такими вооружали боевых магов. На базаре не купишь, конечно, но если приложить определённые усилия, раздобыть можно.

На всякий случай я осмотрел пистолет с помощью «регента». Так и есть, остаточные следы магии.

«Вот тебе и первая загадка, — влез Захребетник. — Кому понадобилось добывать магический заряд, если можно было зарядить пистолет обычной пулей?»

«Разберёмся», — буркнул я.

И приступил к опросу свидетелей. Для его проведения Алибасов, почесав в затылке, предложил мне воспользоваться гримёркой покойного Левашова. Ему-то она всё равно уже не понадобится.

В гримёрке было тесно. Большую её часть занимали зеркало, туалетный столик, заваленный коробочками и уставленный флаконами, и кресло. В кресло уселся я. Для допрашиваемых, сменяющих друг друга, принесли табурет.

— Я представляю Онегина на этой сцене уже четвёртый сезон, — рассказал мне «Онегин» — актёр по фамилии Бомбардов. — Да перед этим сколько спектаклей было, в театре Волкова в Ярославле! Я могу спеть любую сцену из «Онегина», хоть будучи разбуженным среди ночи, хоть в пьяному бреду. Я и вообразить не мог, что подобный конфуз может произойти во время этой постановки.

— Конфузом вы называете убийство? — уточнил я.

Бомбардов покраснел как рак.

— Простите, не так выразился. Убиенному Сергею Яковлевичу я, разумеется, сочувствую от всей души, страшная трагедия. Но поймите: для актёра важнее всего спектакль! А спектакль был сорван. Я даже не спел финальной арии.

— Угу. Верно ли я понимаю, что этот факт беспокоит вас больше, чем тот, что убийцей Сергея Яковлевича являетесь вы?

Бомбардов побледнел.

— Я? Убийцей⁈

— Ну а кто же? Пистолет был в вашей руке, выстрел произвели вы. И несколько сотен человек тому свидетели.

Бомбардов схватился за голову.

— Но я вовсе не собирался убивать Левашова, клянусь! Я вообще до последней минуты думал, что на сцену выйдет Совинов!

— То есть вы не знали о подмене?

— Помилуйте. Откуда? — Бомбардов криво усмехнулся. — Совинов — наша главная звезда, все его действия окутаны тайной. Даже к его гримёрке никого не подпускают, у двери всегда лакей дежурит. О том, что Ленского сегодня поёт Левашов, я узнал лишь на сцене, когда услышал голос.

— А где вы научились стрелять? Выстрел был чрезвычайно меток.

Я надеялся смутить Бомбардова этим вопросом, но он горделиво подбоченился.

— О, стрельба — моё хобби! Люблю, знаете ли, иной раз выпустить пар.

— И для того чтобы его выпустить, вы целились Левашову в сердце?

— Бог с вами! — Бомбардов вскочил с табурета и замахал руками. — Я всего лишь старался сыграть свою роль максимально убедительно.

— Кто-нибудь в театре знает о вашем увлечении стрельбой?

— Конечно! Все знают.

«Вот тебе и ответ на вопрос, почему заряд был магическим, — мысленно обратился к Захребетнику я. — Бомбардов — опытный стрелок, и все об этом знают. Если бы пистолет был заряжен обычной пулей, Бомбардов мог почувствовать, что он потяжелел».

«Да ну! От единственной пули потяжелел? Сколько там этой разницы?»

«Тем не менее. Тот, кто зарядил пистолет, хотел избежать любого риска».

«Усложняешь, Миша. — Захребетник зевнул. — Как по мне, всё ясно как день. Бомбардов пристрелил Левашова, а теперь ваньку валяет».

«Если так, то валяет очень убедительно».

«Ну, на то он и актёр!»

«А для чего ему убивать Левашова?»

«Тоже ясно. Избавился от конкурента».

«Да какой же ему Левашов конкурент? Бомбардов — баритон, Левашов — тенор. Они физически не могут петь одни и те же партии».

«Значит, дело в женщине! — уверенно объявил Захребетник. — Шерше ля фам, как говорится. Убийство на почве ревности. Ты только посмотри на этого Бомбардова, каков павлин. Он собирался увести у Левашова жену или любовницу, точно тебе говорю».

«Да погоди ты с женщиной! — отмахнулся я. — Пока непонятно даже, Левашова планировали убить или Совинова».

Захребетник недовольно засопел, а я продолжил допрос.

— Где хранятся пистолеты?

Бомбардов развёл руками.

— Представления не имею. Мне нужно лишь, чтобы реквизит подавали вовремя, а всё остальное меня не касается. Спросите Филиппа Филиппыча.

Я вызвал Алибасова.

Этот начал с того, что принялся убеждать меня не заводить дело о мошенничестве.

— Вы только вообразите, какой грандиозный скандал возникнет! Как эту историю раздуют газетчики! — Алибасов умоляюще прижал руки к груди. — А Леонид Витальевич — натура артистическая, тонкая. У него от такого нервического потрясения не то что голос может пропасть, а как бы удар не хватил. Умоляю, будьте снисходительны!

— Для начала давайте разберёмся с убийством, — отмёл притязания хитромудрого администратора я. — Покажите мне, где хранились пистолеты.

Алибасов с готовностью вскочил.

Увидев помещение для хранения реквизита, я присвистнул. Автомобильный салон Ильина запросто мог бы арендовать здесь площадь. Вот только если в автосалоне царил безупречный порядок, то охарактеризовать хранилище реквизита можно было единственно верным выражением «чёрт ногу сломит».

У стен стояли фанерные декорации с изображениями дворцов, лесов, городских улиц, деревенских изб, пустынь и морских просторов. На открытых стеллажах громоздились отрезы тканей, книги, светильники, посуда, подушки и пледы, напольные вазы, корзины, восковые фрукты, бумажные цветы, музыкальные инструменты и всевозможное оружие: от копий с каменными наконечниками до нарезных винтовок.

— Как вы здесь вообще ориентируетесь? — изумлённо спросил у Алибасова я.

Тот беспечно махнул рукой.

— Кому положено, ориентируются, не сомневайтесь. Реквизит для каждой постановки готовят заранее и переносят ближе к сцене, чтобы всё, что понадобится, было под рукой.

— То есть пистолеты лежали где-то рядом со сценой?

— Ну, конечно!

— Так что же вы сразу не сказали?

— Вы не спрашивали, — обиделся Алибасов. — Вы попросили меня показать, где хранились пистолеты. Я показал.

— Ясно. А лежали-то они где?

Алибасов отвёл меня к сцене.

— Вот здесь обычно находится всё, что нужно. Среди прочего реквизита лежал ящик с пистолетами.

— Проходной двор, — проворчал я.

Задача усложнялась чем дальше, тем больше. Улучить момент, когда рядом никого не будет, взять из ящика пистолет, зарядить его и положить обратно теоретически мог кто угодно.

— Постойте, — осенило меня. — Но ведь Бомбардов, находясь на сцене, мог взять другой пистолет! Не тот, который был заряжен.

Второй пистолет я тоже осмотрел. Чисто. Ни пули, ни магических следов.

Алибасов удивился.

— Нет, ну что вы. Взять другой пистолет Бомбардов не мог.

— Почему?

— Потому что на сцене важно каждое движение. Актёр не тот пистолет возьмёт, а режиссер ему голову открутит. Ежели на репетициях Бомбардов всегда берёт пистолет, который в ящике лежит справа, то и на спектакле возьмёт непременно его.

— Надо же, — пробормотал я. — Глядя на то, что тут творится, никогда бы не подумал, что эти ваши артистические натуры способны хоть в чём-то соблюдать порядок.

Алибасов горестно покачал головой.

— Ах, Михаил Дмитриевич, не бередите мои раны! Ну о каком порядке может идти речь, ежели Иван Васильевич опасаются микробов и в театр приезжают раз в месяц, а Аристарх Платонович вовсе путешествуют по Индии и вот уж полгода только открытки шлют?

— О ком вы говорите? — удивился я. — Кто это такие?

— Как, вы не знаете? — Алибасов посмотрел на меня как на святотатца. — Иван Васильевич — наш директор.

— А Аристарх Платонович?

— И Аристарх Платонович. Он тоже наш директор.

— Гхм. — Я вспомнил двух Иванов из управления. — Вы хотите сказать, что у вас два директора?

— Ну, конечно. Помилуйте, Михаил Дмитриевич, это всей Москве известно.

— Я не москвич, — отрезал я. — И не театрал. Но если директоров у вас два, то тем более! Неужто они не могут договориться о том, чтобы навести в театре порядок?

— Господь с вами, Михаил Дмитриевич! — Алибасов всплеснул руками. — Как же они могут договориться, ежели с тысяча восемьсот восемьдесят пятого года друг с другом не разговаривают?

— Э-э-э, — только и смог сказать я.

— Увы, — Алибасов вздохнул. — Поссорились на почве творческих разногласий. Аристарх Платонович не приемлет актёрскую систему Ивана Васильевича.

— Но как же они в таком случае руководят театром?

— Обмениваются записками-с. Через секретарей. Вот вы говорите, Михаил Дмитриевич, «проходной двор». А как же, скажите на милость, тут не быть проходному двору, ежели начальство постоянно отсутствует? Авторы либретто, понимаешь, бегают от одного к другому. Иван Васильевич автора отвергнет и велит на порог не пускать — а тот, подлец, глядишь, снова тут как тут. Потому как бросился к Аристарху Платоновичу, и тот либретто одобрил.

— Да как же можно броситься к Аристарху Платоновичу, если он в Индии?

— Через Поликсену Васильевну, конечно. Как же ещё.

— А Поликсена Васильевна это кто?

— Это секретарь Аристарха Платоновича. Вся его корреспонденция проходит через неё. Между нами говоря, — Алибасов понизил голос, — ходят слухи, что и решает всё за Аристарха Платоновича Поликсена Васильевна.

— Неудивительно, — припомнив Софью Андреевну, проворчал я.

— Да о чём тут говорить, — продолжил жаловаться Алибасов. — Сейчас такие времена настали, что каких только проходимцев не встретишь! Вот, к примеру, намедни. Михаил Афанасьевич — приличный человек, автор! И гляжу: разговаривает в фойе с иностранцем. Этакого, знаете ли, чрезвычайно подозрительного вида. Росту высокого, один глаз чёрный, другой голубой. На трость опирается. Фамилию Михаил Афанасьевич назвал, да я забыл. То ли Фоланд, то ли Фукс, чёрт его упомнит. А покуда мы раскланивались, мимо кот прошёл. Здоровенный такой котяра, чёрный-пречёрный. И глядит на меня с усмешечкой — будто он, а не я, здесь хозяин. Спрашивается, что делать у нас в театре подозрительному иностранцу? И уж тем более коту?

«И правда, — гоготнул Захребетник. — Котам положено в трамваях ездить и примусы починять. Это каждый школьник знает».

«Слушай, хоть ты не лезь со своими шуточками, — взмолился я. — У меня и так уже от этих Поликсен и Аристархов голова кругом идёт».

— Так, — твёрдо сказал я. — Котов и иностранцев мы оставим, как не имеющих отношения к делу. Скажите лучше, кто, кроме вас, знал о подмене? О том, что вместо Совинова будет петь Левашов?

Алибасов снова вздохнул.

— До того как Сергей Яковлевич вышел на сцену, никто не знал. Но как только он запел, этот подлец Бомбардов и другие актёры голос распознали, конечно. Я лично подошёл к каждому и попросил держать всё в секрете, но какие, скажите на милость, секреты могут быть у артистических людей? Это всё равно что шило в мешке таить. Ко второму действию уже распоследний помощник осветителя знал, что поёт нынче Левашов, а не Совинов.

— Отчего вы назвали Бомбардова подлецом? — ухватился за слово я.

Алибасов всплеснул руками.

— Ах, любезный Михаил Дмитриевич! Да как же ещё их называть, ежели они все как один только и просят, что об увеличении гонораров? А ежели вдруг не об этом, то о том, чтобы привести на спектакль троюродного племянника в сопровождении четырёх барышень, и чтобы непременно в партер? Вы просто не представляете, в каких условиях приходится работать. Вот, скажем, недавно был случай…

Но рассказать, что за случай был недавно, Алибасов не успел. В дверь гримёрной требовательно постучали.

— Войдите, — разрешил я.

Дверь распахнулась, и в гримёрку ворвалась дама, игравшая Татьяну Ларину. Дама посмотрел на меня и заломила руки.

— Ах, господин полицейский! Я более не могу молчать. Я должна во всем сознаться.

Алибасов бросился к ней.

— Людмила Сильвестровна, успокойтесь, пожалуйста! Вы не в себе. Я попрошу Августу Авдеевну накапать вам валерианы.

Но Людмила Сильвестровна была непреклонна. Она приняла трагическую позу и объявила:

— Он сделал это из-за меня! Он желал меня, но я была непреклонна.

— Прошу вас, сударыня, подробнее, — попросил я. — О ком вы говорите?

— О Бомбардове! Он застрелил Левашова, потому что безумно ревновал.

«Вот! — обрадовался Захребетник. — А я что говорил?»

— Людмила Сильвестровна, ну что за вздор! — попытался успокоить актрису Алибасов, но сделал только хуже.

— Вздор⁈ — взвилась Людмила Сильвестровна. — По-вашему, мужчина из-за несчастной любви ко мне не может застрелить другого мужчину?

Я задумчиво посмотрел на актрису, по возрасту годящуюся мне в матери.

— Скажите, пожалуйста, сударыня. А к кому именно ревновал вас Бомбардов? К Левашову или к Совинову?

Актриса порозовела и опустила взгляд.

— Ах, право, мне неудобно в этом сознаваться. Особенно мужчине…

— Я — мужчина при исполнении, так что не стесняйтесь, — подбодрил я.

— Видите ли, наша профессия предполагает несколько большую свободу нравов, чем это принято в обществе. Для того чтобы искренне изображать страсть на сцене, она должна кипеть в груди.

Людмила Сильвестровна прижала к необъятной груди полную белую руку и метнула на меня пламенный взгляд.

— Да-да, — заверил я, — безусловно, я это понимаю. Продолжайте. Так что там насчёт Левашова и Совинова?

— У меня был роман с обоими, — пылая щеками, объявила Людмила Сильвестровна. — И с Сергеем Яковлевичем, и с Леонидом Витальевичем.

— Что-о⁈

Дверь гримёрки снова распахнулась. На пороге возник разгневанный Совинов.

— Госпожа Пряхина, что вы несёте⁈ Я женатый человек!

— Но привечать молодых поклонниц вам это совершенно не мешает! — Людмила Сильвестровна шагнула к Совинову и отвесила ему пощёчину. — Леонид Витальевич, вы негодяй! Вы хотите сказать, что между нами ничего не было?

— Лишь однажды! Тринадцать лет назад! — крикнул Совинов, воздевая руки к небу.

После чего схватился за горло и закашлялся.

На столике в гримёрке среди прочего стоял графин с водой. Пока Совинов кашлял, Людмила Сильвестровна извергала на его голову проклятия, а я наливал воду из графина в стакан, появился Алибасов. Во время истерики Людмилы Сильвестровны он как-то незаметно испарился.

К моему удивлению, Алибасов привёл с собой буфетчика — мужчину в белом фартуке и колпаке, которого я уже видел мельком.

— Людмила Сильвестровна, дорогая, — бархатным голосом обратился буфетчик к актрисе. — Ну что вы, право, разве можно так волноваться? У вас испортится цвет лица. Прошу, идёмте со мной. Я приготовлю для вас чай по рецепту царицы Клеопатры.

Людмила Сильвестровна снова заломила руки.

— Ах, нет! Какой ещё чай, о чём вы говорите, Фома Андреевич! Неужто не видите, в каких расстроенных нервах я нахожусь?

Однако минуту спустя актриса сменила гнев на милость. Алибасов перекрестил спину уводящего её буфетчика.

— Дай бог здоровья!.. Фома Андреевич — подлинное наше спасение. Ежели у актёров истерики, непременно его зовём. Великолепно действует, особенно на дам.

— Я, кажется, просил вас, Филипп Филиппович, не допускать сюда посторонних, — сухо сказал я.

И посмотрел на Совинова. Тот густо покраснел.

— Только не подумайте, господин Скуратов, будто я специально подслушивал! Просто моя гримёрная находится прямо за перегородкой, а эта истеричка так громко кричала… Вы на моём месте, полагаю, тоже не сдержались бы, если бы ваше имя пытались опорочить.

— Вы хотите сказать, что слова госпожи Пряхиной — ложь?

— Абсолютная! Фантазии стареющей кокотки.

— И в отношении господина Левашова — тоже фантазии?

— Утверждать не берусь, но полагаю, что так.

— Истинно так, — заверил Алибасов. — Уж я-то знаю.

— Не сомневаюсь, — буркнул я. — И попрошу вас выйти, Филипп Филиппович. Коль уж господин Совинов здесь, я поговорю с ним. А вам буду чрезвычайно благодарен, если вы примете меры к тому, чтобы более нашему разговору никто не мешал.

— Не извольте сомневаться, господи Скуратов. Муха не пролетит!

Алибасов поклонился и вышел. Совинов посмотрел на меня.

— Ах, господин Скуратов, даже передать не могу, до чего я рад, что вы пришли в театр именно сегодня! Я более чем уверен, что вы в мгновение ока догадаетесь, кто стоит за этим кошмарным покушением.

— Покушением? — переспросил я.

— Бог мой, ну конечно! Убить хотели меня, это совершенно ясно. Подумать только — злоумышленнику и делать ничего не пришлось! Он просто-напросто зарядил пистолет и спокойно поджидал, покуда Бомбардов выстрелит. О том, что стреляет Алексей Фёдорович отменно, здесь у нас только ленивый не знает.

— Ага, — приободрился я. — И почему же вас хотели убить?

Совинов ответил изумлённым взглядом.

— Да откуда же мне знать?

— Ну, вы ещё в самом начале беседы сказали, что это покушение на вас. Стало быть, предполагали, что кто-то хочет вас убить?

Совинов трагически рассмеялся.

— О, господин Скуратов! Если бы вы только знали, что за змеиное гнездо укрывают эти стены! — он обвёл рукой тесное помещение гримёрки. — Здесь все завидуют всем и каждый ненавидит каждого! А в особенности, конечно, того, кто более всех талантлив и благодаря этому добился наибольшего успеха у публики. — Тут Совинов скромно потупил взор.

Я подумал, что если хитромудрый Алибасов выдавал пение Левашова за пение Совинова, не возбуждая при этом у публики ни тени сомнения, то, возможно, не так уж сильно отличался один талант от другого. Кому-то из них просто-напросто больше повезло. Но это мнение я, разумеется, оставил при себе.

— Относительно таланта понял, но давайте вернёмся к убийству. У вас есть конкретные подозрения, Леонид Витальевич?

— Конкретные? — переспросил Совинов.

— Ну, вы можете назвать фамилию человека, который желает вам смерти?

— Ах, да я же вам сказал! — Совинов всплеснул руками. — Они все мне завидуют! Абсолютно все.

— Но быть может, есть кто-то, кто завидует больше других?

— Разумеется.

— И кто же это?

— О, вы могли бы и сами догадаться. Больше всех мне завидовал Левашов.

— Но Левашов мёртв, — напомнил я. — Не мог же он из зависти к вам подстроить собственное убийство?

— Н-да, действительно…

Совинов глубоко задумался. А я вздохнул. Никаких конкретных подозрений у Леонида Витальевича, очевидно, не было. А «все» в подобных ситуациях приравниваются к «никто».

Истратив битых три часа, я вернулся к тому, с чего начал: убийство мог совершить кто угодно.

Совинова я отпустил. Оставшись в одиночестве, обвёл взглядом гримёрку покойного Левашова.

Н-да, кажется, раскрыть это дело по горячим следам не получится. Придётся действовать так, как предписывал в подобных случаях циркуляр: тщательно исследовать подробности жизни покойного и пытаться вычислить, кто из окружения второго тенора мог желать ему смерти. Не сбрасывая, разумеется, при этом со счетов тот факт, что покушаться могли на Совинова…

Чрезвычайно запутанное дело. И привлекать к нему моих коллег, по всей видимости, придётся.

Я рассеянно рассматривал висящие на стене фотографии. Магическая маска, как и обещал Алибасов, с Левашова сошла, и представление о его настоящей внешности у меня было.

Большинство фотографий изображало Левашова стоящим на сцене в различных образах. И лишь на одном снимке он находился в окружении многих людей. Снимок был старым, Левашова я даже не сразу узнал.

На сцене стояли два десятка юношей и девушек в костюмах эпохи Ренессанса. Это была сцена не Оперного театра, а какого-то небольшого, провинциального. Молодой Левашов в плаще и берете с пышным пером расположился в центре.

Чем-то эта фотография привлекла моё внимание. Я снял её со стены и принялся рассматривать.

В дверь гримёрки постучали.

— Вы просили список тех, кто во время спектакля находился на сцене и за кулисами, — сказал, войдя, Алибасов. — Вот он, прошу.

Взглянув на список, я с трудом сдержал стон. Сотня фамилий, не меньше! Одних только хористов десятка три. А ещё гримёры, декораторы, осветители, работники сцены и бог знает кто.

— Интересуетесь прошлым господина Левашова?

Алибасов посмотрел на фотографию, которую я, изучая список, положил на стол.

— Присматриваюсь, — уклончиво отозвался я.

— Если угодно знать, здесь Сергей Яковлевич запечатлен после окончания выпускного спектакля. Ставили где-то в Крыму, в Ялте по-моему. По счастливой случайности в тех краях находился на отдыхе один из наших режиссёров. Он заприметил юное дарование и предложил господину Левашову показаться в Москве. А не окажись он там — весьма вероятно, что господин Левашов так и прозябал бы у себя в провинции. В актёрской профессии, знаете ли, многое зависит от везения. От Его Величества Случая! — Алибасов многозначительно поднял палец.

— О, да, — усмехнулся я. — Вот уж и впрямь, кому повезло, так это Левашову. Остался бы в Ялте — был бы жив.

Алибасов недовольно поджал губы. Кажется, он вполне искренне полагал, что смерть на сцене столичного Оперного театра — участь куда более завидная, чем «прозябание» в Ялте.

— Список полный? — снова вернувшись к листу, который принёс Алибасов, спросил я.

— Полагаю, да. По крайней мере, я перечислил всех, кто обязан был находиться на сцене и за кулисами. Позже расспрошу более подробно, узнаю. Быть может, кто-то ещё мелькал.

— Кто, например?

— Ну, например, госпожа Пряхина вспомнила, что забыла дома свой счастливый веер и отправила за ним посыльного. Господин Совинов посылал за аптекарем. И это те случаи, о которых мне известно, быть может, за кулисы заходили ещё какие-то посторонние люди.

— Совершенно не удивлен, — вздохнул я. — Коль уж сюда заглядывают даже…

И вдруг я осёкся. Я понял, чем меня так заинтересовала старая фотография.

Я совершенно не был уверен, что Кошкин всё ещё находится в театре, но повезло. Я обнаружил его сидящим в одной из гримёрок в компании двух людей.

Один из них был болезненно худ, бледен и печален лицом. Другой, напротив — упитан, круглолиц, румян и всем своим видом источал оптимизм.

— Опять у них там что-то происходит, — трагически упавшим голосом говорил худой. — Весь театр гудит, все куда-то бегают, а нас не пригласили! Забыли!

— Не пригласили, — жизнерадостно подхватил упитанный. — Помнят! — И расхохотался.

— Аркадий Францевич, — позвал я. — Могу я вас попросить уделить мне несколько минут?

— Разумеется, Михаил Дмитриевич.

Кошкин вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Моему приходу он, похоже, не удивился.

— К вашим услугам.

— У меня появилась версия, — понизив голос, сказал я. — Я хотел бы допросить одного человека. Но чтобы он после не отрёкся от своих слов, желательно сделать это в присутствии третьего лица.

— Разумно, — кивнул Кошкин. — Однако ещё разумнее провести допрос так, чтобы о присутствии этого третьего лица допрашиваемый не догадывался. Я уж и место присмотрел. Идёмте.

И он уверенно направился к одной из гримёрок.

— Это гримёрная госпожи Пряхиной, — распахнув дверь, сообщил Кошкин. — Ей, как приме, положено помещение более просторное, чем другим актёрам. Я могу встать вот за этой занавесью.

Кошкин откинул тяжёлую бархатную занавесь. Я увидел, что от гримёрки отгорожен небольшой закуток со стоящей в его глубине кушеткой.

— Людмила Сильвестровна здесь время от времени отдыхает, — объяснил Кошкин. — В данный момент она отправилась беседовать с Поликсеной Васильевной, своей давней подругой. И вернётся, я полагаю, нескоро. Времени вам хватит. К тому же, помимо удобства помещения, это место хорошо тем, что вызов сюда человека, коего вы предполагаете допросить, не вызовет у него подозрений.

Я ахнул от изумления.

— То есть вы, как и я, пришли к выводу, что убийца — это…

Кошкин предупреждающе поднял руку.

— Я, милейший Михаил Дмитриевич, не считаю себя вправе приходить к каким-либо выводам до тех пор, пока в этих выводах меня не убедят факты. В настоящий момент я всего лишь предполагаю. Но, не буду скрывать, мне отрадно видеть, что мои предположения совпали с вашими… Зовите же его! Сейчас всё станет ясно.

И Кошкин исчез за бархатным занавесом.

Я позвал Алибасова. Объяснил, что обстоятельства дела требуют осмотра гримёрок, и мимоходом отдал Алибасову ещё одно распоряжение. Администратор подавил зевок — время приближалось к полуночи — и пообещал, что исполнит.

Через некоторое время в дверь гримёрки деликатно постучали.

— Людмила Сильвестровна, ваш чай готов, — промурлыкал из-за двери бархатный голос.

Я молча открыл дверь и встал за ней — так, чтобы буфетчик Фома Андреевич, войдя, заметил меня не сразу.

Фома с подносом в руках вошёл в гримёрку и недоуменно заозирался. Я закрыл дверь за его спиной. Запер на ключ.

Фома, обернувшись, увидел, как я запираю дверь. На подносе в его руках задрожала чайная ложечка, лежащая на фарфоровом блюдце.

— Ваше благородие, — пробормотал Фома. — Я, право, не понимаю…

— Да бросьте, голубчик. Всё вы уже поняли.

Я забрал у Фомы поднос и поставил на стол.

— Как вы это сделали, я не спрашиваю. Никакой особенной ловкости для убийства господин Левашова не требовалось. Вопрос у меня единственный: за что вы его убили?

— Помилуйте, ваше благородие, — забормотал Фома. — Да как же это я мог? Моё место в буфете, а господина Левашова убили на сцене! Господин Бомбардов убил, выстрел все видели!

— Да-да, — кивнул я. — Именно на это вы и рассчитывали — что поскольку ваше место в буфете, то вас уж ни в коем случае не заподозрят. Но именно здесь вы и просчитались. Подвело любопытство. Когда я пришёл за кулисы, вы были там.

— Так я из-за выстрела прибежал! Как услыхал, так и ёкнуло сердце. Не дай бог, думаю, дурное случилось!

Я покачал головой.

— Э-э, нет, Фома Андреевич. Ленского убивают в каждом спектакле, каждый раз в одно и то же время. К тому, что раздаётся выстрел, вы давно привыкли, и обеспокоить вас это обстоятельство не могло.

— Так… — Глаза Фомы забегали. — Так из зала господа выскочили и начали кричать про убийство! Я услыхал да побежал за кулисы.

— И снова нет, Фома Андреевич. Господа, выскочившие из зала, бежали в гардероб, а не в буфет. Они даже мимо буфета не пробегали, тот находится в другой стороне. Слышать крики вы не могли — тем более что никто особенно не кричал, панику мы погасили в зародыше. А вы бросились прямиком за кулисы. И сделать это могли в единственном случае: вы знали, что именно произошло.

На это Фома ничего не ответил. Он, стиснув зубы, смотрел на меня.

Я достал из кармана «регента», показал ему.

— На вид обычное пенсне, верно? Но, уверяю вас, лишь на вид. С помощью этого прибора можно увидеть так называемый магический фон. Вы прикасались к магическому заряду, а значит, на ваших руках остались следы магии. Если я надену этот прибор, я их увижу. И в этом случае ни о какой явке с повинной речь идти уже не будет. Я специально позвал вас сюда и разговариваю с вами один на один. Тем самым я даю вам шанс на чистосердечное признание.

Фома угрюмо молчал.

— Ну так что же? — поторопил я. — Вы ответите мне, почему убили Левашова? Или предпочтёте, чтобы я вызвал своих коллег и в их присутствии зафиксировал следы магии на ваших руках?

В глазах Фомы мелькнула отчаянная решимость. Он вдруг, как бык, наклонил голову вперёд и бросился на меня.

Я сместился в сторону. Оказавшись за спиной у Фомы, постарался выкрутить ему руки назад, но буфетчик был физически крепче и тяжелее меня. Он вывернулся, выхватил из кармана тяжёлую связку ключей и ударил, целя мне в голову.

Пришлось оглушить негодяя магическим ударом. Фома повалился на пол.

Раздались аплодисменты, из-за занавеси вышел Кошкин.

— Блестящая работа, Михаил Дмитриевич, поздравляю! То, что этот негодяй бросился на вас, равносильно признанию. И вы исключительно разумно поступили, пригласив меня в свидетели. Теперь уж нашему так называемому буфетчику не отвертеться. — Он присел над поверженным Фомой. — Наручники во внутреннем кармане фрака вы, полагаю, не носите?

Я покачал головой.

— Увы. Не имею привычки, отправляясь в театр, захватывать с собой наручники.

— Как и я, любезный Михаил Дмитриевич. Придётся, говоря языком протоколов, обойтись подручными средствами.

Из подручных средств в гримёрке госпожи Пряхиной обнаружились кружевные чулки, коими мы и связали Фоме руки за спиной. После чего совместными усилиями усадили его на стул.

— Как вы догадались, что это он? — спросил Кошкин.

— Фотография в гримёрке Левашова. Я увидел лицо, которое показалось смутно знакомым. А когда Алибасов заговорил о людях, не имеющих отношения к сцене, в голове щёлкнуло. С какой стати за кулисами сразу после убийства оказался буфетчик?

— Блестяще, Михаил Дмитриевич, — похвалил Кошкин. — Я фотографий, как вы понимаете, не видел, но следовал той же логике. Присутствие за кулисами буфетчика меня удивило сразу. И я сейчас не о дисциплинарном бедламе, который здесь творится, подобное в творческих коллективах обычное дело. Просто помещение театра огромно, один только путь от буфета до сцены занимает семь минут, я засекал. А ведь слуху о том, что Ленский убит, требовалось время, чтобы распространиться! Я начал разговаривать с актёрами — эти люди, как вы, вероятно, заметили, поболтать любят чрезвычайно — и навёл некоторые справки. Информация, которую я получил, мои подозрения укрепила. И я непременно поделился бы этими подозрениями с вами, но вы независимо от меня пришли к тому же выводу… У меня лишь один вопрос, Михаил Дмитриевич. Магические следы на руках преступника в самом деле присутствуют?

— Зависит от того, как давно Фома заряжал пистолет, — признался я. — А также от мощности заряда и некоторых других факторов. Магический след — штука ненадежная. Он запросто мог уже и сам по себе исчезнуть. А уж сейчас, после того как я ударил Фому магией, никаких следов точно не осталось.

— То есть, по сути, вы блефовали?

— Увы.

— Не «увы», а снова — браво, коллега, — Кошкин похлопал в ладони, изображая аплодисменты. — Вы были чрезвычайно убедительны! Если бы преступник вам не поверил, он не кинулся бы на вас. Простите за дерзость, Михаил Дмитриевич, как долго вы служите в Коллегии?

— Не очень давно. Летом будет год.

— А в каком чине находитесь?

— Жду приказа о присвоении коллежского асессора.

— За неполный год — такой рост? — восхитился Кошкин. — Прямо-таки головокружительная карьера. У вас ведь начальником сейчас Иван Карлович Корш, верно?

— Да.

— Передавайте ему от меня поклон, мы старые приятели. И слова восхищения не забудьте. Вот уж кто никогда, несмотря на все чинимые препятствия, не опасался продвигать по карьерной лестнице людей, которые действительно этого достойны! Для Ивана Карловича, дай ему бог здоровья, более всего важны профессиональные качества. Корш редко ошибается в людях. И в вашем случае, по моему скромному мнению, он снова угодил в цель. С такими талантами вы далеко пойдёте, юноша.

— Благодарю, — только и сумел пробормотать я.

Шутка ли — получить похвалу от короля русского сыска? Я мучительно думал, что ещё можно сказать, но тут, по счастью, замычал очнувшийся Фома.

Я плеснул ему в лицо водой из графина.

Фома осоловело помотал головой. Подёргал руками, понял, что они связаны, и уставился на меня.

— Продолжаем? — предложил я. — Факт вашего нападения на представителя Государевой Коллегии зафиксирован. Господин Кошкин находился здесь и всё видел.

Кошкин кивнул, подтверждая мои слова. Фома перевёл взгляд на него.

— Убийство есть убийство, любезный, — холодно сказал Кошкин. — Но если вы найдёте достаточно языкастого адвоката, способного разжалобить судью, некоторый шанс заменить виселицу пожизненной каторгой у вас появится. В случае же если Михаил Дмитриевич прибавит к обвинению заявление о вашем нападении на него, на помилование вы можете не рассчитывать.

Фома угрюмо молчал, но я понял, что он колеблется.

— Думаю, вы уже поняли, что нам и без вашего признания известно всё, — сказал я. — Известно, что вы учились на одном курсе с Левашовым и вместе с ним играли в выпускном спектакле. Вас обоих заметил режиссёр из Оперного театра, который в то время находился в Крыму. И пригласил в Москву тоже обоих…

— Проклятый подхалим! — со злостью выпалил Фома. — Это я на выпускном пел Трубадура! Я, а не Левашов! Это у меня чистота тембра и две с половиной октавы! Это на меня обратил внимание режиссёр! А Левашов напросился ехать со мной. Я гордый человек, я никогда ни о чём не просил! А Левашов только тем и занимался. Лебезил, подлизывался, плёл интриги. В итоге через год его начали выдвигать на сольные партии, а я остался в хористах. И наблюдал оттуда, из второго ряда хора, как этот негодяй занимает место, которое должен был занять я. Я, слышите⁈ Это я должен петь Ленского здесь, на сцене Оперного театра! Боже мой. Если бы вы знали, как я его ненавижу.

Фома опустил голову.

— Господин Левашов мёртв, — напомнил я. — Более вам ненавидеть некого. Давно вы перешли из хористов в буфетчики?

— Два года назад. — Фома зло усмехнулся. — И, знаете, сразу стал куда более востребован — не говоря уж о повышении заработка. Таких гонораров, какие у меня чаевые, многим солистам не видать как своих ушей. А уж сколько тайн я узнал, покуда господам и дамам чай да кофе подносил! Сколько сердечных секретов мне выболтали! Левашов и тот на мой счёт успокоился. Прежде-то косо смотрел. Хоть и выбился в солисты, а всё же моего таланта опасался. А как я в буфетчики перешёл, так даже здороваться со мной снова начал. Правильный, говорит, выбор ты сделал, Фома. Всяк сверчок знай свой шесток! Прежде тебя никто не замечал, а теперь весь театр на тебя молиться готов. Я знай себе улыбался, а сам готовился. Учителей нанял, уроки вокала брал.

— И с дамами любезничали, — догадался я. — Чтобы, когда Левашова не станет, все они бросились рассказывать начальству, какой талант ходит мимо них незамеченным.

— Да, — ухмыльнулся Фома. — Истинно так! Дамы, знаете ли, великая сила. Без них в театрах ничего не делается. Когда я был молод, этого не понимал. А теперь вот решил взять на вооружение… И всё бы прошло отлично, если бы не вы! — Он с ненавистью посмотрел на меня. — Кой чёрт вас принёс в театр именно сегодня⁈ Ведь всё сложилось как нельзя лучше. Я давно это спланировал и поджидал лишь удобного момента. Магический заряд у меня был приготовлен. Стреляет этот осёл Бомбардов без промахов. Я ждал, когда Левашова позовут на замену Совинова. Знал, что рано или поздно это случится, и тогда люди, которые будут расследовать убийство, в расследовании безнадежно увязнут. И вот разносится слух, что вместо Совинова поёт Левашов! Я, улучив момент, взял из ящика пистолет, зарядил его и положил обратно. И никто ничего не заметил. Никто! Ух, если бы не вы!

Фома снова рванулся ко мне — забыв, очевидно, что он привязан к креслу. Кресло покачнулось. Задело вазу с цветами, стоящую на туалетном столике. Ваза упала на пол, из неё хлынула вода.

— Спокойно, милейший, — пожурил Фому Кошкин. — Экий вы неловкий! Вы закончили, Михаил Дмитриевич? Можем вызывать полицию?

— Полагаю, что да, — не сразу отозвался я.

«Ого!» — воскликнул Захребетник. Он смотрел туда же, куда и я, — на визитную карточку, выпавшую из букета.

До сих пор Захребетник помалкивал. Пока я вёл допрос и разговаривал с Кошкиным, с ценными замечаниями не лез. Я уже не в первый раз замечал, что с дедукцией у Захребетника не очень, при ведении расследований мне лучше полагаться на себя. Но сейчас удержаться от восклицания Захребетник не смог.

«Басманов», — прочитал я фамилию поклонника госпожи Пряхиной.

Полиция прибыла быстро. На глазах у изумленных актёров и Алибасова, от неожиданности потерявшего дар речи, на Фому надели наручники и увезли.

— Считайте, Михаил Дмитриевич, что чистосердечное признание у нас в кармане, — сказал мне на прощание Кошкин. — Хотя, конечно, с официальными документами ещё придётся повозиться.

Он как в воду глядел. На протяжении следующей недели я несколько раз ездил в полицейское управление.

Фома пытался отказаться от своих слов, нёс какую-то слезливую чушь. Но под давлением свидетельских показаний (теперь-то уж многие актёры вспомнили, что Фома когда-то пришёл в театр вместе с Левашовым и пел в хоре) и угрозы в обвинении относительно нападения на сотрудника Коллегии, вынужден был во всем сознаться.

Кошкин дал мне свою визитную карточку с номером телефона и предложил, если возникнет надобность, обращаться к нему без церемоний.

— В последние годы связь между нашими ведомствами становится всё более тесной, — удрученно заметил он. — Ещё десять лет назад такого вообразить никто не мог! А сейчас уже чуть ли не у каждого жулика в кармане — магическая отмычка. Рад знакомству с вами, Михаил Дмитриевич, вы представляетесь мне чрезвычайно перспективным сотрудником. И очень-очень рад, что начальником у вас теперь Иван Карлович. Это поможет устранить многие бюрократические препоны.

Расстались мы с Аркадием Францевичем добрыми друзьями.

Я надеялся после завершения «театрального дела» немного выдохнуть, но не тут-то было.

Самая раздражающая черта в Захребетнике — смесь непредсказуемости и упёртости. Если ему внезапно в три часа ночи втемяшится, что срочно нужно съесть горячий пирог с визигой, то он незамедлительно отправится его искать. Хоть на разбойничью Хитровку, хоть на другой конец Москвы. Не слушая моих возражений и перехватив управление. И он его обязательно добудет, даже если придётся разбудить пекаря и заставить срочно встать к печи. При этом он может один раз укусить пирог, прожевать и заявить, что больше ему не хочется. Вернуть мне управление и поставить перед фактом, чтобы я сам добирался домой. Одно хорошо: подобные бессонные ночи он компенсирует мне магической бодростью по утрам.

В этот раз я только пришёл со службы, уставший как собака, поужинал и собирался лечь спать. Но тут вылез Захребетник, мысленно потёр руки и объявил, что у нас накопилось слишком много открытых вопросов и их срочно нужно закрыть.

— Какие к лешему дела? Ты видел, который час?

«Вот и отлично! Значит, у нас полно времени».

— А отдыхать, по-твоему, мне не надо? Ничего, что у меня был тяжёлый день?

«Завтра выходной, так что отдыхай сколько влезет. А сейчас время потрудиться!»

Он перехватил управление, потянулся и сел к письменному столу.

— Ну что, Миша, приступим? Надо разгрести авгиевы конюшни отложенных дел.

Первым пунктом в списке Захребетника шёл нефрит из колодца Хозяйки. Он отыскал свинцовую шкатулку, в которой я привёз его с Урала, осторожно выложил перед собой тёмно-зелёный камень и недовольно цыкнул.

— Не люблю я подобным заниматься, а придётся.

Взмахом ладони Захребетник создал в воздухе нечто вроде большой лупы, сотканной из зеленоватого тумана. Направил её на камень и прищурился, разглядывая полированную поверхность.

— Дело ясное, что дело тёмное, — почесал он в затылке. — Видишь, Миша?

«А что именно я должен увидеть? Камень как камень».

— Вот именно. Выглядит как самый обычный нефрит. Но простой китайский минерал, даже заряженный силой, Каменному цветку бы не повредил. Мощь у них несопоставимая, там даже не сотня порядков разницы. И магией от камушка, причём структурированной, так и разит. Придётся разбираться с внутренней структурой и смотреть, что там за чары вложены.

Следующие полчаса мы с Захребетником просидели, пытаясь рассмотреть структуру магических потоков внутри камня. Зарисовывали увиденные куски в блокнот и снова пялились в тёмно-зелёную бездну.

— Ну, — Захребетник вырвал из блокнота листки с набросками и разложил на столе, — в принципе, всё ясно.

«Тогда и мне объясни. Я смысла этих загогулин не понимаю».

— Да что тут понимать-то? Ты же учил стандартные Глаголы русской школы? Учил. Посмотри ещё раз внимательно.

«Хм. — Я вновь пробежал взглядом по рисункам. — Вон та штука похожа на Юс Большой. А вон там кусок Ижицы, вроде».

— В точку! — Захребетник хлопнул ладонью по столу. — Эту штуку создал русский маг, без вариантов. И он точно знал, что делает. Видишь, вот этот контур выплёвывает сгустки силы. А этот вкладывает в них структуры. И самая большая хитрость, что использовали именно нефрит. Был бы это малахириум, Цветок бы эти сгустки с лёгкостью переварил. А нефрит даёт энергию с другой частотой, так что вложенные структуры успевали «отравить» структуры Каменного Цветка. Вот такие пироги, Миша.

«Нам это поможет найти виновного?»

— А как же. У каждого мага свой почерк при создании заклинаний. Автор этого «шедевра» очень характерно скругляет Червь и размазывает Юсы. Рано или поздно мы встретим другие творения этого кудесника, найдём автора и возьмём за жабры.

Захребетник убрал нефрит обратно в шкатулку и запихнул туда же листочки с записями.

«Всё, ты закончил? Теперь можем лечь спать?»

— Ага, ага, надейся. Помнишь, что я тебе обещал?

«Смотря когда».

— В Гумёшках. Ты сам просил, чтобы я научил тебя полезным вещам. Так что я держу обещание, и сейчас ты будешь овладевать высоким искусством хождения по потолку.

«Не-е-е-ет!»

— Мужайся, Миша. Путь предстоит нелёгкий, падать будет больно, но я верю, что ты справишься.

Первым делом он заставил меня зазубрить хитрую последовательность Глаголов и замысловатую магическую фигуру без названия.

— Считай, отдаю тебе секретный Глагол, — ухмыльнулся он. — У него даже наименования нет. Давай, повтори-ка всё в правильном порядке ещё раз.

После этого он вернул мне контроль и строго приказал:

«Используешь Глаголы и сразу делаешь шаг на стену. Никаких пауз, понял? А нам с тобой лишние травмы ни к чему».

— Стоп! Какие ещё травмы?

«Синяки, шишки. Если неудачно упадёшь — переломы».

— Нет, так мы не договаривались. Я не собираюсь…

«Собираешься! Считай, что это часть нашего уговора. Помнишь, что ты мне обещал? Хочешь не хочешь, а учиться ты будешь. Вперёд!»

Первая попытка окончилась неудачей. Вместо ожидаемого эффекта я потерял равновесие и рухнул на спину.

«Я что сказал? Никаких пауз, сразу делай шаг, а то так и будешь валяться по полу до утра. Давай ещё раз!»

Падать мне совершенно не понравилось, так что я постарался сделать, как он сказал. Опа! Подошва будто приклеилась к стене. А сила тяжести будто перестала на меня действовать, в теле появилась удивительная невесомая лёгкость, и я завис параллельно полу.

«Вторая нога, — скомандовал Захребетник. — Вот так, хорошо. Иди вперёд».

Ну я и пошёл. Одна стена стала для меня полом, а противоположная — потолком, и я неспешно прогуливался, презрев законы физики.

«Не останавливайся», — подсказал Захребетник.

А я и не собирался. Поднял ногу повыше и спокойно перешёл на потолок. Очень странное ощущение, должен заметить, когда висишь головой вниз. Но если не отвлекаться и считать, что просто идёшь, то вроде и не страшно.

Едва я сделал шаг по потолку, из моих карманов посыпалась какая-то мелочёвка и полетела на пол.

«Вот, кстати, запомни: или выкладывай всё лишнее, или клади так, чтобы ничего не выпадало».

— Угу.

Кстати, хоть из карманов содержимое и вываливалось, но на саму одежду земное притяжение не действовало.

Я прошёл по потолку мимо люстры и добрался до следующей стены. Уже без подсказки Захребетника перешёл на неё и двинулся вниз. Ноги сами несли меня, и я рефлекторно вытянул руку перед собой. Но стоило пальцам коснуться пола, как подошвы тут же отклеились от стены. Тело подхватило земное притяжение и шваркнуло меня на пол.

— Ох! Твою душу медь!

Хорошо хоть я успел прикрыться руками, а то бы расквасил лицо о половицы.

«Вставай, нечего разлёживаться».

Захребетник окатил меня волной магии, пробежавшей холодком по спине. Она смыла боль, и я спокойно поднялся без единого синяка.

«Пол не трогай. — Захребетник отвесил мне мысленную оплеуху. — Лучше вообще никаких горизонтальных поверхностей не касаться, чтобы не сбивать заклятие. Давай ещё раз повтори упражнение. Только не надо переть как носорог по прямой. Остановись наверху, осмотрись, пройдись в разные стороны. Попробуй что-то сделать с предметами, до которых достанешь. В общем, пообвыкнись ходить вниз головой».

Так я и сделал. Использовал Глаголы, поднялся по стенке и отправился гулять по потолку. Прошёлся вокруг люстры, спустился немного по стене и утащил с письменного стола карандаш. Вернулся на потолок и кинул его в вазу на комоде. Пожалуй, если бы я не служил в Коллегии и нуждался в деньгах, мог бы организовать такой аттракцион на ярмарках и развлекать богатую публику. Разом бы разбогател!

На платяном шкафу я с удивлением обнаружил пыльную коробку. То ли её здесь Ирина Харитоновна оставила, то ли забыл прошлый жилец, снимавший комнату до меня. Я нагнулся, собираясь её вытащить и осмотреть содержимое. Но стоило потянуть её на себя, как дно коробки прорвалось, и мимо моего лица пролетела чугунная гантель.

Бамс!

Она грохнулась на пол и укатилась куда-то под шкаф. Да кто хранит так гантели? А если бы я снизу коробку доставал? Получил бы железной штукой по лицу!

«Подозреваю, что это прошлый жилец хотел гадость сделать. И целил не в тебя, а в Ирину Харитоновну».

Ответить Захребетнику я не успел.

— Мишань, у тебя всё в порядке?

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Зубов. Гусар, похоже, только что приехал с очередного банкета. Глаза у него были весёлые-весёлые, а на ногах он держался не совсем твёрдо.

«Тихо! — приказал Захребетник. — Не нужно, чтобы он увидел тебя в таком виде».

Я был того же мнения: не хватало ещё объяснять Зубову, как я забрался на потолок. Так что я осторожно укрылся за шкафом и прижался к стене. Благо, в комнате горела только настольная лампа, и угол, где я прятался, был самый тёмный.

— Мишань, ты спишь?

Судя по звуку шагов, Зубов вошёл в комнату.

— Ау, Мишань! Ты где?

Он потоптался на одном месте, видимо, оглядываясь.

— Чёрт знает что, — Зубов недовольно цыкнул. — Опять мне, что ли, послышалось?

Он прошёлся туда-сюда, сопя и похлопывая ладонью себя по ноге.

— Куда Миша-то делся? Вроде дома был?

Аккуратно, стараясь не шуметь, я выглянул из-за шкафа. Зубов остановился возле полки, где стоял золотой петух, и стал его разглядывать.

— Ещё один петух, — буркнул он. — Ух, гадкая птица!

Зубов протянул руку и пальцем щёлкнул по гребню петуха. Заставив статуэтку отозваться резким звоном.

Подобное обращение боевой птиц терпеть не стал. Золотые перья дрогнули, петух встрепенулся и долбанул клювом по руке Зубова.

— Ять!

Зубов ошарашенно отдёрнул ладонь.

— Клеваться вздумал? Зараза!

Он замахнулся, высоко подняв руку.

Петух же расставил крылья, нахохлился и наклонил голову, явно готовясь к драке. Золотая нога царапнула подставку, а шпора на ней будто бы увеличилась в размерах.

«Надо его спасать».

— Петуха? — шёпотом переспросил я.

«Зубова твоего. Петух его на тряпочки порвёт».

Захребетник перехватил управление и на цыпочках побежал по потолку за спиной гусара. Тот всё равно не стал бы оглядываться — все его внимание было сконцентрировано на птице, готовящейся к атаке.

— Эй! Ты это, спокойно! — Зубов отступил на шаг. — Только драки с птицей мне не хватало! Тихо, тихо!

Но петух продолжал бить лапой и злобно зыркать на гусара.

Захребетник быстро добежал до двери в ванную комнату, тихонько спрыгнул на пол и сделал вид, что он только вышел оттуда.

— Гриша, что случилось?

Зубов обернулся и удивлённо икнул.

— Ты где был?

— В уборной, а что?

— Эээ… Да из твоей комнаты шум был, словно упало что-то тяжёлое.

Захребетник пожал плечами.

— Не падало ничего.

— И петух твой…

Гусар обернулся к статуэтке. Но золотой петух прекратил безобразничать и снова стоял на полке не шевелясь.

— На Урале подарили, — меланхолично ответил Захребетник, подошёл к Зубову и хлопнул по плечу. — Сувенир.

— Да? А мне показалось…

— Поздно уже, Гриша. Вот тебе и мерещится всякая дичь. Ложись спать, правда.

— Да, наверное.

Зубов с подозрением покосился на петуха. Но тот стоял смирно и ничем не выдавал своей волшебной сущности и мерзкого характера.

— И пойду. — Гусар покачнулся, но Захребетник поддержал его за локоть. — Спать, да.

Выпроводив Зубова, Захребетник погрозил петуху пальцем.

— Не смей озоровать, понял? А то в ломбард сдам как золотой лом.

Петух сделал вид, что не слышит, и выше вздёрнул голову, тряхнув гребнем.

— Ну вот, вроде отложенные дела раскидали, — Захребетник довольно ухмыльнулся. — Теперь можно съездить немного развлечься.

Я едва сдержался, чтобы не застонать. Мне его развлечений совершенно не хотелось — лучше уж с Зубовым в гусарскую компанию, чем мотаться по ночной Москве с Захребетником, жаждущим необычных впечатлений. К счастью, у меня имелся отличный аргумент против ночных приключений.

«Дела, говоришь, доделал? А не забыл, что Басмановы сейчас где-то в Москве? — спросил я и вернул ему его же аргумент: — Ты же помнишь, что мне обещал?»

— Помню. Будет тебе месть. — Он задумался на несколько секунд и объявил: — Ладно, ложись спать. А я пока вопрос провентилирую.

Ко мне вернулся контроль, и я почувствовал, что Захребетник ушёл.

Утром в воскресенье даже золотой петух меня не стал будить. Словно понимал, что человек имеет право в свой законный выходной нормально выспаться. Так что я встал поздно, позавтракал и отправился гулять с Принцессой. Причём в прекрасном тихом одиночестве — Захребетник отсутствовал, и я мог думать всё что захочу, не слушая его шуточек и нотаций.

Домой мы вернулись уже после полудня. Зубов умчался куда-то, и я решил обедать без него. Ирина Харитоновна подала чудеснейший борщ с пампушками, а на второе маршальские котлеты. Так что после трапезы я ушёл в свою комнату в абсолютно расслабленном настроении и собирался подремать часок. Вот только этому плану не суждено было сбыться.

«Подъём! — Захребетник явился именно в тот момент, когда я закрыл глаза. — Нас ждут великие дела!»

— Никуда я не пойду. У меня выходной!

«Вот сейчас не понял. Ты меня что просил? Разобраться с Басмановыми? Вот мы и поедем к ним в гости. Как раз всю семейку и застанем. У них сбор всего рода: то ли торжество семейное, то ли поминки. Так что всех сразу и накроем».

Я думал, что Захребетник сразу же потащит меня к Басмановым. Но он заявил, что сначала нужно подготовиться, перехватил управление и вытащил из тайника все кубики малахириума. Их у меня скопилось почти два десятка, и после возвращения с Урала я все зарядил с помощью подарка Хозяйки. Вот Захребетник и принялся «пить» из них силу, один за другим, не останавливаясь.

«Эй, алло! Ты не лопнешь?»

— Нормально. — Захребетник сыто икнул и взял последний кубик. — Мы же не на прогулку собираемся, а к Басмановым в гости. У них родовой Исток, силы в избытке, так что придётся активно работать магией.

Он «допил» малахириум и аккуратно сложил пустые кубики обратно в шкатулку.

— К тому же львиную долю силы я прямо сейчас использую.

К моему удивлению, он полез под шкаф и вытащил оттуда гантель, которую я вчера уронил со шкафа. Уселся за письменный стол, положил её перед собой и встряхнул руками, как пианист перед концертом.

— Ну-с, приступим.

Его пальцы окутались зелёным свечением, и он принялся мять чугунную гантель, будто она была сделана из воска. Отщипнув, словно мягкое тесто, кусок металла, Захребетник раскатал его между ладонями в колбаску, сплющил в широкую полосу и согнул в виде небольшого разомкнутого обруча. А затем повторил, сделав также второй обруч. Оба они выглядели грубовато, словно вышли из-под молотка неумелого кузнеца.

«Это что?»

— Браслеты, — Захребетник разглаживал податливый металл пальцами. — Разве не видно?

«И зачем? Кому ты их дарить собрался?»

— Дарить? — он рассмеялся. — Это для тебя, Миша.

«Эээ… Мне кажется, они несколько не в моём стиле».

— Ничего, ради прогулки к Басмановым потерпишь. — Он выложил браслеты перед собой, довольный сделанным. — Это, Миша, будет артефакт «плащ Яуджи», чтобы незаметно к ним пробраться.

Зеленоватое сияние вокруг пальцев исчезло, а получившиеся браслеты обрели положенную им твёрдость. Протерев их платком, Захребетник принялся накладывать на них сложные магические плетения. Этакое кружево, даже отдалённо не похожее на обычные Глаголы.

Едва закончив с узорами, он взял браслеты в обе руки и начал вливать в них силу. Много силы. Очень много силы! И такой мощью, что браслеты нагрелись и начали чувствительно обжигать ладони.

— Фух!

Захребетник бросил браслеты на стол, отряхнул руки и устало вытер вспотевший лоб платком.

— Всё, готово. Давай-ка посмотрим, как они работают.

Он надел браслеты на запястья и подошёл к зеркалу. Скрестил руки и стукнул правым кольцом по левому.

Вокруг меня пробежала волна тусклых искр. И в следующее мгновение я стал прозрачным и невидимым. Вернее, почти невидимым — на том месте, где я должен был стоять, воздух дрожал, словно раскалённый. При желании мою фигуру можно было разглядеть, но только если знаешь, что искать взглядом. Да и то, если я замирал без движения, то и сам не мог обнаружить себя.

— А! Как тебе, Миша? Отличная маскировка!

Захребетник стукнул левым браслетом по правому и снова вернул видимость.

«Что же ты раньше браслеты не сделал? Они бы нам уже много раз жизнь облегчили».

— «Плащ Яуджи» — артефакт очень ограниченного действия. Силу он жрёт немерено и разряжается очень быстро. Думаю, максимум на сутки его хватит. А снова заряжать — вынь да положь десяток кубиков малахириума.

«Жаль, очень жаль».

— Нечего жалеть. Он ещё и очень вредный для человека. Особенно на мужское здоровье влияет, знаешь ли.

«Ну спасибо, удружил!»

— Ерунда, от одного раза тебе ничего не будет. Но как вернёмся, убери браслеты в свинцовую шкатулку, чтобы не фонили.

Он вернул мне управление и велел:

«Давай, бери, что нужно, и поехали. Помнишь тот каретный сарай, где ты возницу нанимал для поездки за воеводой? Нам снова понадобятся их услуги».

Сборы получились недолгие. Я достал из ящика комода револьвер, зарядил его и сунул в карман. Магия магией, а свинцовая пуля по-прежнему очень убедительный аргумент. Даже Захребетник, видя мои приготовления, одобрительно хмыкнул.

Прежде чем уйти, я убрал со стола гантель и спрятал её обратно под шкаф. Выглядела она так, будто её понадкусывали, и могла вызвать лишние вопросы у горничной, если она заглянет ко мне с уборкой.

Каретный сарай я легко нашёл по старой памяти. Его хозяин узнал меня и расплылся в приветливой улыбке.

— Добрый день, господин! Как в прошлый раз?

Я кивнул и через десять минут уже ехал в удобном закрытом экипаже. Путь наш лежал на восток от Москвы. Где-то там, недалеко от Павловского Посада, и находилась родовая усадьба Басмановых.

Последние пару вёрст до цели я проделал пешком, оставив экипаж возле берёзовой рощицы и наказав вознице ждать моего возвращения хоть сутки. Меланхоличный мужичок лишь кивнул и стал устраиваться на ночёвку на козлах. А я двинулся через вечерние сумерки, ориентируясь на светящиеся окна усадьбы.

Включать маскирующий артефакт я не торопился, чтобы не разрядить его раньше времени. Да невидимости и не требовалось: Захребетник прекрасно чувствовал живых существ, и мы обходили стороной и собак, и людей, попадавшихся навстречу. Так что уже через полчаса я добрался до входа на кухню, где ходили только слуги, стукнул правым браслетом о левый и невидимым прошмыгнул внутрь.

Внутри усадьба не отличалась ни особым богатством, ни размерами. Да и содержали её несколько небрежно, будто жалея денег на свежий ремонт. Ну и планировка оказалась запутанной, так что мне пришлось слегка поплутать, прежде чем я добрался до большого обеденного зала. Где и обнаружились все Басмановы в сборе.

Я пропустил слугу, вышедшего оттуда с пустым блюдом, и осторожно втёк внутрь. По указке Захребетника прочитал заклятие и полез на стену, обозревая собравшихся на поздний ужин людей.

— Нет.

«Нет⁈» — В голосе Захребетника прозвучало искреннее удивление.

Я обвёл взглядом трупы Басмановых, лежащие внизу.

— Нет, мне не нравится.

«Разве ты не жаждал мести? Так вот она! Твои враги ложатся, как колосья в жатву».

— Если я и просил тебя, то о наказании ответственных за смерть моих родных. Возмездия, понимаешь? А не жизней ни в чём невиновных, — я кивнул на мёртвые тела на полу. — Не думаю, что те женщины вообще знали о нападении на род Скуратовых.

«Но ведь они тоже Басмановы».

— И что? Я не упырь, чтобы наслаждаться кровью непричастных. И наблюдать за бойней мне вовсе не в радость.

«Всё с тобой ясно, Миша, — Захребетник мысленно кивнул, как мне показалось, одобрительно. — Но нам придётся досмотреть эту пьесу до конца».

Между тем дела у обороняющихся Басмановых шли всё хуже и хуже. Они пятились, отбивая боевые заклятия. Осколки стекла на полу плавились от нестерпимого жара, на паркете плясали язычки пламени, а в воздухе плавали серые плети дыма.

— Держи щит!

Старший проорал младшему, а сам сложил руки перед собой в виде чаши, готовясь к выплеску силы. Я кожей почувствовал, как Исток чужого рода накачивает своего человека мощью. Воздух задрожал от энергий, льющихся в него. Даже когда мои брат с отцом работали с Истоком Скуратовых, я никогда и близко не видел подобного.

«Ого! — Захребетник тоже впечатлился. — Пожалуй, я их недооценивал. Мы с тобой вряд ли справились бы с такой силищей. Тут сотня кубиков малахириума нужна, не меньше».

Но Басманов не успел пустить эту мощь в дело. Его младший брат хоть и держал щиты, оказался не таким искусным. Одно из боевых заклятий прорвалось внутрь периметра. Но ударило не его, а женщину, прятавшуюся за его спиной. Она вскрикнула и упала, глядя в потолок побелевшими глазами.

— Лиза!

Младший кинулся к ней, ослабив контроль над щитами. И тут же получил в спину огненную стрелу, прожёгшую его насквозь. Он упал на свою жену и больше уже не поднялся.

Старшему Басманову, оставшемуся без защиты, пришлось всю призванную силу пустить на новые щиты. А нападавшие не собирались давать ему шансов снова перейти в наступление и непрерывно долбили заклинаниями и оружейным огнём.

Так продолжалось минут пять, а затем внезапно всё стихло. По залу прокатилась невидимая волна холода, гася открытый огонь и выгоняя дым. Пол подёрнулся изморозью, и в проломленную стену вошёл человек.

Лет сорока пяти, с седыми висками и породистым лицом. Опираясь на трость, он остановился, оглядел поле боя и, прищурившись, уставился на последнего Басманова.

— Так-так-так. Вот и встретились, Кирилл Михайлович! — Он криво улыбнулся. — Как в поговорке: сколько верёвочке ни виться, а по долгам придётся расплатиться.

Я разглядывал мужчину и никак не мог вспомнить, где мог его видеть. Уж больно лицо у него было знакомое!

«И думать нечего: это один из Лопухиных. Фамильные черты лица ни с чем не спутаешь».

Точно, он! Похож на моего знакомого, которого Захребетник отпинал на дуэли. Интересно, это его отец?

«Не думаю. Скорее, дядя, я бы даже сказал — двоюродный. По повадкам видно, что матёрый боевик, а не глава рода».

— Убью!

Басманов закричал. Надрывно, с дикой ненавистью в голосе. И ударил по «гостю» всей мощью, какую Исток смог ему дать. Не думая о защите и ставя только на самоубийственную атаку.

Вот только Лопухин оказался то ли опытнее, то ли Исток у его рода мог похвастаться большей силой. Он выставил перед собой ладонь и с силой толкнул воздух.

Между двумя представителями боярских родов вскипел огонь. Жидкое пламя бурлило, шло пузырями, выбрасывало в разные стороны протуберанцы.

«Гляди, Миша, какая сила! Очень редкое зрелище. До того как государь в бараний рог бояр скрутил, они такое частенько творили. А сейчас и не увидишь подобное. Эх! Эту бы энергию да в мирное русло — давно бы половиной мира владели».

Между тем пламя колебалось между двумя магами. То в одну сторону, то в другую. Но каждый раз всё больше сдвигаясь в сторону Басманова. Пока в какой-то момент не дёрнулось и не приблизилось к нему почти вплотную, поглотив его руки.

— А-а-а!

Басманов отпрянул. Вместо ладоней у него остались только белые кости с чёрными углями от сгоревшей плоти.

Лицо Лопухина стало хищным и безжалостным. Он сжал пальцы в кулак, и Басманова словно сдавили невидимые тиски. Мгновение, и на пол упало его смятое и переломанное тело.

Лопухин подошёл к нему, удостоверился, что противник мёртв, и зло усмехнулся.

— Вот и всё. Были Басмановы и кончились. — Обернувшись в пол-оборота к пролому в стене, он выкрикнул: — Ко мне!

И тут же из темноты в зал стали забегать служилые люди в мундирах гвардии Лопухиных.

— Ефрем, обыщи особняк: здесь не все, — приказал маг.

— К вам привести? — спросил усатый служивый. — Или…

— Сам знаешь, что делать. Бегом! — Лопухин повернулся к остальным и обвёл вокруг себя рукой. — Выносите тела на улицу.

В этот момент пьяница, про которого все забыли, вскочил на ноги и бросился бежать. От двери его отделял всего десяток шагов. И, пожалуй, он мог бы успеть до неё добраться, пока служивые обернутся и поднимут оружие. Вот только Лопухин стоял к нему лицом и сразу его заметил. Он неспешно поднял руку и с усмешкой щёлкнул пальцами.

Силуэт пьяницы задрожал. Почернел. И разлетелся тяжёлыми хлопьями пепла. Рассыпавшегося по полу широким веером.

— Что встали? — прикрикнул маг на своих подручных. — Быстро! Быстро!

Люди тут же начали двигаться. Усатый увёл несколько человек внутрь особняка, а остальные принялись выполнять работу гробовщиков.

Лопухин поморщился, опустил взгляд, осматривая себя, и с недовольным видом стал отряхивать запылённый рукав.

«Смотри, Миша!»

Захребетник указал за спину мага. Там, из кучи мусора, бесшумно поднялось тело седого патриарха Басмановых. Глаза у него светились призрачным красным светом, пальцы на руках были скручены, а рот ощерился чёрными зубами.

«Не думал, что Басмановы владеют этим заклятием. Это называется „Последний Периметр“. Он уже мёртв, но магия Истока использует его тело для возмездия. Держись!»

Он перехватил управление и окутал меня плотным магическим щитом. А мёртвый Басманов беззвучно хлопнул в ладоши, и разгромленный обеденный зал наполнился ярким кислотным сиянием.

Когда я проморгался и из глаз перестали литься слёзы, живых внизу не осталось. Служилые лежали на полу, изломанные, словно растоптанные манекены. На лицах застыл ужас, рты разинуты в беззвучном крике, а руки впились в обгоревший пол. Лопухину тоже не повезло — смерть превратила его в монумент самонадеянности. Он стоял, запрокинув голову и сжимая руками собственное горло. Кожа стала серой, а вместо глаз зияли пустые дыры. От патриарха же Басмановых осталась только горка праха, фонящая даже на расстоянии гиблой магией.

Захребетник спрыгнул на пол и прошёлся по залу, с любопытством разглядывая трупы.

— Здесь бы подошла цитата про Артура и Мордреда, убивших друг друга, — хмыкнул он, — но тут обе стороны Мордреды.

«Идём отсюда, — дёрнул я его. — Нечего тут больше делать».

— О! Точно! Надо найти родовой Исток и прикрутить его, чтобы не пошёл вразнос. Ну и в документах Басмановых покопаться, вдруг найдём что-то интересное.

Он развернулся и пошёл к выходу из обеденного зала.

Пробираясь по коридорам особняка, Захребетник услышал шум и крик, полный боли. Он тут же двинулся на звуки и через пару минут оказался в комнате, видимо, чьей-то спальне. Невидимый под «плащом Яуджи», он с интересом разглядывал открывшуюся картину. На пороге лежала женщина, кажется Анастасия, — та, что ушла из обеденной залы. Под ней расплывалось кровавое пятно, а глаза были пустые и безжизненные. А в дальней части комнаты стояли лопухинские служилые под предводительством усатого Ефрема.

— Кончай щенков, Сидор, — приказал тот.

— Дык, — вихрастый Сидор почесал в затылке, — Ефрем Ефимыч, грех это, детей убивать.

Усатый в ответ отвесил ему подзатыльник.

— У нас приказ, дубина. Хочешь, чтобы я Кровавцу рассказал, что тебя жалость одолела?

— Н-не, Ефрем Ефимыч! Я сделаю, ща только.

Сидор вздохнул, вытянул из-за пояса широкий тесак и сделал шаг вперёд. Давая мне рассмотреть двух детей, жмущихся в углу. Мальчика лет восьми и девочку-шестилетку. Мальчишка, сдерживая слёзы, пытался закрыть сестру. А та лишь часто моргала и зажимала рот ладошками.

«Дай сюда!» — я попытался отобрать управление у Захребетника.

«Ты чего это? Это же Басмановы».

«Да какая разница! — Меня захлестнул гнев. — Человеком нужно оставаться! Нельзя детей трогать!»

«Ах вот оно что. Ладно, не лезь — я сам разберусь».

Захребетник шагнул вперёд и голосом, гулким, как колокол-благовестник, возвестил:

— Кто тронет одного из малых сих, тому лучше повесить мельничный жёрнов на шею и утопиться.

Служилые обернулись. Сидор упал на колени и стал креститься, а остальные вскинули оружие.

— Кто здесь?

Захребетник стукнул левым браслетом о правый и широко улыбнулся.

— Огонь! — Ефрем попытался нажать на спусковой крючок.

Вот только Захребетник уже был рядом с ним. И вбил ствол его же ружья ему в лицо. Второму служилому он свернул голову руками, а третьего одним ударом впечатал в стену.

Остался только Сидор. Зажмурившись, он стоял на коленях, крестился и, заикаясь, бормотал молитву. Захребетник подошёл к нему, наклонился и шепнул на ухо:

— Мне отмщение и аз воздам. Понял, человече?

— Ы!

— Не вижу на тебе смертных грехов. Беги!

Сидор упал на четвереньки и, как таракан, побежал к двери. А Захребетник обернулся, посмотрел на детей, вернул мне управление и бросил:

«Ты в ответе за тех, кого спас. Вот теперь и разбирайся с ними, а я в няньки не нанимался».

Их звали Лука и Леночка. Дети Кирилла Михайловича, они почти не видели отца. Только «дедушка Миша» уделял им внимание, да и то нечасто. Анастасия, жена отца, была им мачехой, впрочем, очень тепло относившаяся к детям. Всё это я узнал, пока отвёл их на кухню и напоил тёплым молоком. Спасибо Захребетнику — он и разогрел молоко, и добавил туда лёгкое сонное заклинание.

Детей я уложил спать в комнате прислуги, запер дверь и быстрым шагом отправился в другое крыло особняка.

«Быстрее, Миша, — торопил меня Захребетник. — Он уже почти вразнос пошёл».

Но мы успели как раз вовремя. Исток Басмановых оказался странной штукой, совершенно непохожей на Исток Скуратовых: нечто вроде куска хрусталя, размером с футбольный мяч, с вплавленным внутрь комком золотой проволоки.

«Отодвинься», — велел Захребетник и оттеснил меня от управления.

Он принялся водить руками над Истоком и шептать странные слова. Чертить на прозрачных гранях символы, похожие на Глаголы, и закручивать силу вокруг кристалла.

— Дрянь дело, Миша. Не специалист я по Истокам. На время его стабилизировал, но к утру эта штука может рвануть.

«Ну и ладно. Детей увезём подальше, и пусть взрывается».

— Ты вообще представляешь, какая мощь в Истоке? Пусть взрывается? — он нервно рассмеялся. — Если он бахнет, тут на сотню вёрст всё выжжет. А выброс даже столицу накроет. Не думаю, что тебе понравятся двухголовые барышни и поднимающиеся мертвецы.

«И что ты предлагаешь? Увезти Исток подальше? Или самому в Сибирь уехать?»

— Надо вызывать Корша. Он дядька опытный, наверняка знает, что делать с Истоком.

«И что мне ему говорить? Иван Карлович, я тут случайно шёл мимо, вижу Басмановы с Лопухиными друг друга поубивали, ну и заглянул на огонёк?»

— Как хочешь, так и объясняй. Он и так в курсе твоих отношений с Басмановыми. Тем более что ты никого не убивал и чист перед законом.

Пока мы препирались, Захребетник нашёл кабинет покойного патриарха. Где на письменном столе обнаружился телефонный аппарат.

— Звони! — рявкнул Захребетник. — Нет времени на сомнения, рванёт же!

Я вздохнул и поднял трубку. Почти полчаса мне потребовалось, чтобы дозвониться до Корша. Хорошо ещё, что его дворецкий меня вспомнил и согласился разбудить своего хозяина.

— Слушаю, — раздался недовольный голос Корша.

— Доброй ночи, Иван Карлович. Скуратов беспокоит.

Я сделал глубокий вдох, будто собираясь нырять в ледяную прорубь, и выложил Коршу сложившиеся обстоятельства. Единственное, в чём я слегка отступил от истины, стало моё участие. Мол, оказался рядом случайно и прибыл на место, почувствовав магический выброс большой силы.

Корш выслушал меня со всем вниманием, не перебивая. Задал в конце несколько вопросов о детях и об Истоке, а затем почти минуту молчал. Наконец я услышал его голос, деловой и решительный.

— Михаил, твоя задача простая: не дать Истоку детонировать. Справишься — никаких вопросов о твоей роли в этой истории никто задавать не будет. Понял меня?

Что будет, если удержать Исток не получится, я не стал спрашивать. И так всё понятно, без разъяснений.

— Так точно.

— До завтрашнего полудня сможешь продержаться?

«До утра! — вылез Захребетник. — На больший срок я гарантию дать не могу».

— Постараюсь, Иван Карлович.

— Тогда действуй. Специалист по Истокам приедет, как только сможет, — приказал Корш и положил трубку.

— Я же сказал — только до утра!

Захребетник впал в крайнюю степень раздражённости и непрерывно ворчал целый час.

— Чем ты слушал? Афедроном? Слово хоть это знаешь, надеюсь? А, что с тебя взять, ты же недоучка! И вообще, непонятно, на кого ты там учился. Смесь юриста с энтомологом? Это выше моего понимания. Кого ты собирался изучать? Жуков-заимодавцев? Или решать судебные споры бабочек-капустниц? Представляю, как ты готовишь договор о разделе сфер влияния между двумя муравейникам. И зачем я с тобой только связался?

Весь этот час он «выплясывал» вокруг Истока Басмановых, выстраивая сложные магические схемы. И вливал в них столько силы, что они становились видимыми и висели в воздухе вокруг Истока плотной стеной. Будто таинственные письмена, начертанные на огромной стеклянной сфере.

— Я тебе что, архимаг какой-нибудь? Человеческая магия, а тем более боярская, — не мой профиль. Не разбираюсь я в Истоках! Понимаешь, нет? Это же пёс знает что, а сверху бантик!

Отвечать ему я не рисковал и сидел тихо, как мышка, наблюдая, как он работает с магическими потоками. Что бы он там ни бухтел, Исток перестал тревожно пульсировать и «плеваться» выбросами силы.

— До полудня, — передразнил Захребетник Корша, причём очень похоже. — Хрелудня! Надо было сразу уезжать отсюда и делать вид, что мы знать ничего не знаем. Ну, бахнуло бы, и леший с ним. Одним уездом меньше — так невелика потеря. Страна большая, уездов у государя много!

Захребетник отряхнул ладони и отошёл в сторону.

— Ой, ерунда! Ой, халтура!

Несколько минут он рассматривал своё творение и цокал языком.

— Ладно, небось продержится, пока хвалёный эксперт не приедет. Миша, ты тут вообще? Что-то я тебя давно не слышу.

«Да тут я, тут. Куда мне из собственной головы деваться?»

— И то верно, — Захребетник усмехнулся. — Пойдём посмотрим, есть ли чем поживиться у Басмановых.

«Ты что, мародёрничать собрался?»

— Я уже говорил, что ты недоучка? Мародёрство — это грабёж во время войны. А мы с тобой будем собирать боевые трофеи. Формально, мы с тобой победили в этом конфликте, так что имеем право взять самое ценное.

«У нас что, денег мало? Ты помнишь, сколько в банке лежит?»

— А кто сказал, что меня интересуют деньги? Ценности, Миша, бывают разные.

Захребетник отправился в кабинет покойного Басманова. Встал в центре комнаты и огляделся по сторонам.

— Так я и думал.

Он подошёл к висящему на стене морскому пейзажу.

— Мазня, — фыркнул он и снял картину.

За полотном обнаружилась стальная дверца сейфа. Замок открылся по мановению руки Захребетника, и он стал вытаскивать оттуда папки с бумагами.

— Документы, Миша, тоже ценности. Причём частенько гораздо дороже денег.

Остаток ночи Захребетник провёл за столом покойного патриарха. Бумаг было много, и он быстро проглядывал их наискосок, останавливаясь только на самых интересных фрагментах. Я никак не успевал вчитаться с такой скоростью и только наблюдал за мельтешением бумажных листов.

— Как интересно! Ай-яй, никогда бы не подумал.

«Что там?»

— Потом расскажу.

Некоторые документы Захребетник откладывал в сторону. И когда закончил разбирать бумаги, то сложил их вчетверо и убрал во внутренний карман.

— Ну-ка, что там ещё в сейфе есть интересного?

На самом дне там нашлись какие-то драгоценности, видимо фамильные, пачка ассигнаций и магический артефакт в виде фигурки мартышки, вырезанной из слоновой кости.

— О как! — Захребетник покрутил её в руках. — Кажется, это Белая обезьяна. Не думал, что такие ещё сохранились.

«Что за обезьяна такая?»

— Та самая, про которую нельзя думать. Напомни, потом расскажу.

Он сунул фигурку в карман и стал загружать документы обратно в сейф. Запер его на замок и повесил картину на место.

— Пойдём проверим, как там наши подопечные.

Первым делом Захребетник навестил комнату, где спали дети. Убедился, что они спят, посмотрел на Исток и вышел на парадное крыльцо особняка. Постоял несколько минут, сунув руки в карманы и раскачиваясь с пятки на носок. И улыбнулся во все тридцать два зуба.

— А вот и кавалерия прибыла! Твоя очередь отдуваться, Миша. А я буду смотреть и наслаждаться, как ты выкручиваешься.

Управление вернулось ко мне так неожиданно, что я чуть не упал. И в следующий момент услышал в предрассветных сумерках басовитое рычание.

К парадному крыльцу особняка Басмановых подкатил автомобиль. «Руссо-балт», кажется. Такой же я видел в салоне Ильина. Захребетник его забраковал как слишком помпезный, подходящий купцу-миллионщику или высокому чину. Собственно, такой чин на нём и приехал.

Дверь автомобиля распахнулась, и из него вышел Корш. Сейчас мне стало совершенно ясно, что прозвище Коршун он получил не за фамилию. От бессонной ночи черты лица у него заострились, и нос напоминал клюв хищной птицы. Взгляд у него был резкий и суровый. И создавалось впечатление, что он сейчас клюнет любого вставшего на пути.

— Доброе утро, Иван Карлович!

Корш кивнул. А следом из машины появился человек, которого я совершенно не ожидал здесь увидеть.

— Игорь Владимирович⁈

Цаплин посмотрел на меня печальным взглядом и вздохнул:

— Я бы вас попросил, Миша, в следующий раз устраивать подобные выезды в рабочее время. Воскресный вечер не слишком удачное время для срочной работы.

— Постараюсь, Игорь Владимирович. Поверьте, я сам больше всего сейчас хотел бы спать дома в своей постели.

— Потом будете упражняться в остроумии. — Корш бросил на нас недовольный взгляд. — Источник стабилен?

— Насколько это возможно.

— Тогда сначала покажите, что здесь произошло.

— Сюда, Иван Карлович. Придётся обойти особняк с той стороны.

Я провёл их вокруг дома к разрушенной стене и показал следы штурма. Пока Корш внимательно всё осматривал, Цаплин принёс из автомобиля треногу с установленным на ней хрустальным шаром. Разложил напротив огромной дыры в стене, щёлкнул чем-то, и сфера засветилась мягким синеватым светом.

— Новинка — артефакт для фиксации следов использования магии.

Осмотрев всё снаружи, Корш полез внутрь здания. От увиденного у него дёрнулась щека, и он плотнее сжал губы. Долго ходил по залу, рассматривая трупы, а Цаплин притащил ещё одну треногу с шаром и поставил на место разбитого в щепки стола.

— Вас, Михаил, — бросил мне Корш, — надо засылать к врагам Отечества. Вы словно притягиваете к себе неприятные события. А сами, уж не знаю как, остаётесь целы. Идёмте обратно, я увидел всё, что хотел.

Цаплин забрал треноги, и мы пошли обратно. Едва мы вернулись к парадному крыльцу, как туда подъехали ещё два автомобиля. Оттуда выскочили шесть человек в незнакомой мне чёрной форме, и Корш указал им:

— Всё там. Коллегия зафиксировала магический фон, передадим вам записи сегодня вечером.

Чёрные вытащили из багажников тяжёлые кофры с фонящим содержимым и рысцой унеслись в указанную сторону.

— Государев Тайный приказ, — просветил меня шёпотом Цаплин. — Дальше это их забота.

— А наша забота Исток. — Корш прекрасно всё слышал. — Михаил, ведите.

Едва войдя в комнату, где находился Исток, Цаплин всплеснул руками.

— Миша, ну кто так делает? Это же совершенно безграмотная работа. Как вы додумались такое наворотить?

«Сам бы попробовал остановить выбросы! — возмутился Захребетник. — Ишь, специалист выискался!»

— Простите, Игорь Владимирович, — я развёл руками. — Но успокаивать Исток меня никто не учил.

— И не научит, — буркнул Цаплин, разглядывая хрустальный Исток. — У вас допуска к подобным секретам нет.

— Игорь, справишься? — спросил Цаплина Корш.

— Угу, — кивнул тот, расставляя на полу вокруг Истока маленькие металлические пирамидки. — За час-другой всё сделаю. Не самый сложный случай.

Корш подхватил меня за локоть и потащил к выходу.

Пока мы смотрели Исток, Государев Тайный приказ добрался и до кабинета старшего Басманова. Через открытую дверь я заметил, как один из господ в чёрном потрошит сейф, а другой роется в секретере.

— Что с детьми? — отвлёк меня Корш.

— Спят, Иван Карлович.

— Хорошо. Идёмте на воздух, там и поговорим без свидетелей.

Судя по всему, Коршу соседство с сотрудниками Тайного приказа не доставляло особого удовольствия.

Мы вышли из особняка и отошли в сторону, где нас не мог услышать господин в чёрном, дежуривший возле автомобилей.

— У меня для тебя три новости, Михаил, — усмехнулся Корш, внезапно перейдя на «ты», — плохая, хорошая и официальная. С какой начать?

— Давайте с хорошей.

— Вопросов, как ты здесь оказался, никто задавать не будет. Велено считать, что ты был неподалёку, зафиксировал магический выброс и кинулся выяснять, что случилось. Но прибыл слишком поздно, когда все участники событий уже были мертвы.

— Благодарю, Иван Карлович.

— Теперь плохая новость. Я докладывал лично государю, и он в курсе, как всё было на самом деле.

— Государю? — я, честно говоря, слегка опешил.

— О таких инцидентах положено ему сообщать незамедлительно, в любое время дня и ночи.

«О как, — Захребетник оживился. — Получается, Корш у нас имеет прямой доступ к государю. Забавно, забавно».

Я с Захребетником был полностью согласен. Вот и ещё один кусочек мозаики встал на своё место. Теперь понятно, почему Корш получил в свои руки Московское Управление Коллегии и начал смело наводить там свои порядки.

— И раз уж ты влез в это дело, государь решил использовать тебя в своих планах, — продолжал Корш. — Или в интриге, если угодно. Имущество Басмановых переходит под защиту короны до тех пор, пока не появится совершеннолетний наследник. Есть, оказывается, такое старинное право у государя. А вот дети…

Он пристально на меня посмотрел.

— Детей будет опекать душеприказчик. Позаботится об их образовании, проследит, чтобы получали положенное содержание. В общем, станет им опекуном до совершеннолетия.

«Не-не-не! — Захребетник, следивший за разговором, почувствовал, к чему ведёт Корш. — Мы на такое подписываться не будем. Хватит и того, что ты им жизнь спас».

— Иван Карлович, только не говорите…

— Душеприказчиком, — перебил меня Корш, — государь назначил тебя.

— Я не могу! Вы ведь знаете, что с Басмановыми…

— И государь знает. Но я поручился, что ты человек ответственный и не будешь смешивать его поручение и личные чувства.

— Иван Карлович! Ну какой из меня опекун⁈ У меня служба, и в воспитании я совершенно не разбираюсь.

— Государь это понимает. Поэтому девочка будет учиться на полном пансионе за счёт короны в Екатерининском институте благородных девиц. А мальчик поступит в Московский Пажеский корпус. А ты, — Корш взял меня за пуговицу, — проследишь за их судьбой как старший брат. Всё понятно?

«Хорошие поступки имеют свою цену, — Захребетник рассмеялся. — Спас — теперь расплачивайся. Отличный урок тебе на будущее».

— Даю тебе неделю отпуска, чтобы решить эти вопросы. Необходимые документы я пришлю тебе курьером.

— Вы говорили, — вспомнил я, — что у вас три новости.

— А, точно! В пятницу тебе надлежит явиться в Кремль в парадном мундире. Государь даст тебе малую аудиенцию.

У меня аж в горле запершило.

— З-зачем?

— Сам увидишь. — Корш сочувственно похлопал меня по плечу, — Мне государь о своих планах не докладывает. Идём посмотрим, как там у Игоря дела.

Следующий час запомнился мне сущим кошмаром. Цаплин, вот уж действительно редкий и ценный специалист, сумел погрузить Исток в спящее состояние. Но этого было недостаточно, и родовой артефакт требовалось запечатать в свинцовый контейнер. Который пришлось вытаскивать из дома и грузить в багажник автомобиля. И грузчиком пришлось работать мне: Коршу, как большому начальнику, таскать контейнер не полагалось, а у Цаплина оказалась больная спина, и поднимать что-то тяжелее стакана с чаем ему было противопоказано. Ну а господа в чёрном были заняты своими делами и не рвались помогать. Так что я в одиночку тащил контейнер, выслушивая в процессе ценные указания от Цаплина.

— Миша, только не уроните! Вот так, боком его выносите. Ага, теперь в эту дверь. Осторожнее, его нельзя сильно трясти!

В конце концов мне удалось загрузить контейнер в автомобиль и заняться уже своими делами. Во-первых, пригнать к усадьбе мой экипаж. Во-вторых, разбудить детей, умыть и накормить. В-третьих, объяснить им так, чтобы поняли, что они едут со мной и какая судьба их ждёт. В-четвёртых, найти в усадьбе, откуда разбежались все слуги, пару чемоданов. Собрать детские вещи, загрузить их и детей в экипаж. И наконец-то отправиться в Москву.

Кстати, как бы ни язвил в мою сторону Захребетник, он же первый и стал мне помогать с детьми. Никогда бы не подумал, что он умеет с ними ладить и уговаривать.

«Тебе их доверять нельзя, — заявил он уже на пути в столицу. — Сам ещё недавно под стол пешком ходил. Но ты будешь мне должен за эту услугу».

Спорить с ним не было никаких сил, и я махнул рукой. Должен так должен, разберёмся.

Только я вошёл домой с детьми, как нам навстречу выбежала Принцесса. Малыши даже не успели испугаться — так быстро она их обнюхала, облизала и втёрлась в доверие. Так что через несколько минут они вели себя как старые знакомые.

Ирина Харитоновна, увидев, с кем я пришёл, удивлённо вздёрнула брови. Но не стала ничего спрашивать, а лишь поинтересовалась, подавать ли обед. Чуть позже, когда дети доедали десерт, я поговорил с ней. И попросил узнать, не сдаёт ли кто по соседству жильё, чтобы неделю пожить там с детьми, пока я не определю их на учёбу.

— Господь с вами, Михаил Дмитриевич! — всплеснула Ирина Харитоновна руками. — Да неужто я вас с детьми выгоню? Найдём где их положить, даже не беспокойтесь.

Появившийся чуть позже Зубов, увидев детей, и виду не подал, будто так и надо. Но потом отозвал меня в сторону и спросил:

— Миша, это что, твои дети?

— В некотором роде.

— Ну ты даёшь! — Гусар обрадовался непонятно чему. — Когда только успел? А ведь такой тихоня, такой правильный. В тихом омуте черти водятся, да?

— Гриша, оставь свои инсинуации, пожалуйста. Это не мои дети, — я выделил последнее слово голосом, — в прямом смысле. Их родители погибли, и волей случая, так сказать, мне выпало быть их опекуном.

— Да? — Зубов посмотрел слегка обиженно. — Ну так бы сразу и сказал, а то путаешь меня. Слушай, так нам надо другую квартиру искать. Здесь им тесновато будет. Жаль, конечно, оставлять Ирину Харитоновну, она отличная хозяйка, но детям нужен простор, а не наша холостяцкая берлога.

— Нет, ничего такого не требуется. Уже есть договорённость, что они будут учиться с проживанием. Только несколько дней здесь побудут, пока я формальности все улажу. Извини, если тебя побеспокоим.

— Ты меня за бесчувственного чурбана не держи, Миша. Дети есть дети. Что я, не понимаю?

По совету Захребетника я сводил детей погулять вместе с Принцессой, чтобы отвлечь их от случившегося. По дороге мы зашли в кафе, и я накормил их мороженым. Дети хоть и чуть-чуть повеселели, но держались настороженно, впрочем, другого ожидать было сложно. В любом случае я не жалел, что всё так обернулось, — они-то ни в чём не виноваты. Кто знает, может, из них вырастут хорошие люди?

«Вырастут, — вылез Захребетник. — Если приложишь руку к их воспитанию».

«Угу, если со своей службой найду на это время».

На следующее утро курьер привёз документы, и я умчался устраивать судьбу подопечных. Пришлось убить весь день, чтобы уладить кучу формальностей. Всё оказалось крайне непросто. Бояре, как отдельное сословие, формально подчинялись персонально государю. А по факту существовали вне правового поля государства. И на официальные институты власти плевать хотели с высокой колокольни, решая внутренние дела и проблемы между родами по старинным обычаям и фиксируя договорённости в Совете господ. Так что когда чиновники узнавали, что я душеприказчик несовершеннолетних наследников боярского рода, то сперва впадали в ступор, а затем начинали юлить, чтобы не решать скользкий вопрос. Даже мои красные корочки не могли привести их в чувство и заставить работать.

Спас меня появившийся седоусый дядька в чёрной форме Тайного приказа.

— Скуратов? — кивнул он мне. — Идёмте, сейчас решим ваш вопрос.

Стоило ему войти в очередной кабинет, как чиновники принимались бегать, словно дрессированные собачки в цирке. И бумаги оформлялись с молниеносной скоростью, и подписи с печатями появлялись как по волшебству.

Захребетник с интересом наблюдал за чёрным и задумчиво хмыкал.

«Жалеешь, что не в то ведомство меня запихнул?» — спросил я.

«Пффф! — он рассмеялся. — Ещё чего. Я, Миша, в таких делах не ошибаюсь. Посмотри на этого дядьку. Кто он, по-твоему? Всего лишь сторожевой пёс государя. Таких, как он, немного, и заинтересованные лица знают их наперечёт. В случае прилёта стаи чёрных лебедей…»

«Кого⁈»

«Я говорю, если случится заговор, смута или ещё что похуже, их постараются убрать первыми. Но главное, их авторитет — это тень фигуры государя. А ты нарабатываешь свой собственный. Чёрных из-за их способности причинять неприятности не жалуют все. Ты же кому-то оттопчешь мозоли, а другим, наоборот, поможешь. Тебя уже знают полицейские чины и считают человеком дела. Ну и дальше ты будешь касаться других ведомств и создавать горизонтальные связи. В определённой ситуации ты можешь выступить как центр кристаллизации…»

Захребетник резко прервался, будто сказал лишнего.

«Не бери в голову, всё может пойти и по другому сценарию. Будущее не предопределено. Нет судьбы, кроме той, что люди творят сами. Вон, иди, получай свои бумажки».

Когда мне выдали оформленные документы, чёрный вручил мне два письма. Начальнице Екатерининского института благородных девиц и директору Государева пажеского корпуса. И тут же исчез не попрощавшись.

«Поехали, — буркнул Захребетник. — Надоело уже смотреть на чиновничьи рожи».

Директор Пажеского корпуса оказался совсем не похож на одышливого старичка с тонким голосом, директора гимназии, где я учился. Летами он был тоже немолод, но в развороте плеч, подтянутости и выправке угадывался бывший боевой офицер.

Вначале, услышав, по какому делу я явился, он категорически отказал. Но письмо настроило его на конструктивный лад, и нам удалось обо всём договориться. Мне выдали список необходимых вещей, которые полагалось иметь с собой юному пажу, и велели приезжать завтра утром.

Начальница же института, дама лет под сорок с суровым взглядом, оказалась менее сговорчивой. Прочитав письмо, она поджала губы, а её взгляд стал колючим и холодным.

— Я с удовольствием выполню эту просьбу, но только в новом учебном году, — заявила она ледяным тоном. — Институт и так переполнен. Но все почему-то думают, что он безразмерный и сюда можно бесконечно запихивать детей без счёта.

Не успел я даже открыть рот, чтобы ответить, как Захребетник перехватил управление. Он не собирался обращаться к чёрным и хотел решить вопрос сам.

— Ольга Степановна, я ни в коем случае так не думаю. Скорее, недоумеваю, почему нас направили именно к вам.

Он принялся улыбаться даме, отвешивать комплименты и чуть ли не строить ей глазки. Честное слово, я думал, что она его выставит со скандалом за дверь. Но нет! И четверти часа не прошло, как дама начала улыбаться, а её голос стал мягким. В общем, Захребетник обаял её не хуже Зубова. А когда она окончательно размякла, надавил на жалость. Мол, девочка осталась сиротой, родственников нет. И я готов поспособствовать и деньгами, и как чиновник Коллегии, чтобы помочь институту.

— Коллегия? — дама прищурилась. — Да, вы можете помочь, Михаил Дмитриевич. У нас есть давняя проблема — Коллегия выделяет категорически мало малахириума для освещения. Воспитанницы вынуждены портить глаза, занимаясь вечерами при свечах! И никакие просьбы, сколько я ни писала, не помогают увеличить лимиты.

— Думаю, это решаемая проблема, — заверил её Захребетник. — Где у вас письменный прибор?

Ещё через четверть часа Захребетник вышел из института с прошением на повышение квот и отправился в управление к Коршу. Только подал ситуацию так, будто я нашёл недоработку нашего ведомства. Мол, на всякую ерунду выдаём, вроде злосчастных каруселей, а для полезного заведения зажимаем. Коршу такой оборот не понравился, и дело дошло до вызова начальника первого отдела. Тот сразу начал открещиваться: что сам он вовсе-то и не против, а это прошлое руководство отказывалось увеличивать квоты. Так что уже через час я снова посетил Екатерининский институт с подписанным нарядом на получение малахириума. По сути, после этого вопрос с зачислением Леночки был решён положительным образом.

Ох, и нелёгкое это дело — собирать детей на учёбу! Весь следующий день я потратил на покупку целой кучи одежды, книг и прочих нужных вещей по списку. И только в четверг отвёз маленьких Басмановых к их новым местам учёбы.

Утром в пятницу, ровно в девять утра, я уже приехал в Кремль и стоял на Соборной площади перед Красным крыльцом. Собственно, как и говорилось в инструкции, которую мне накануне доставил фельдъегерь. Форма одежды парадная, быть точно к указанному времени, ожидать вызова, не вступая в разговоры с другими посетителями.

Кроме меня тут была целая толпа народа. От простых мастеровых и купцов, изрядно робевших, до дворян и офицеров. Последние делали вид, что посещение государева дворца для них обычное дело, но если присмотреться, то волнение можно было заметить и у них.

Меня же вся эта торжественность и предстоящая аудиенция совершенно не трогали. Захребетник ещё утром, заметив мою напряжённость, недовольно хмыкнул:

«Нет, Миша, так не пойдёт. Ну, государь, ну, аудиенция! Тоже мне, нашёл из-за чего нервничать. Тебе надо сохранять холодную голову, чтобы провести беседу с монархом».

После чего подморозил мне чувства, приведя в состояние кристальной ясности сознания. Так что я стоял у Красного крыльца с холодным безразличием, словно мраморная статуя.

— Ждёшь?

Я обернулся на вкрадчивый тихий голос и обнаружил перед собой Корша. Он тоже был в парадном мундире с блестящим рядом наград на груди.

— Так точно, Иван Карлович, жду.

— Идём, — кивнул он в сторону и, не оглядываясь, пошёл прочь.

Рассудив, что начальник знает, что делает, я поспешил за ним. Мы обошли Большой государев дворец слева и подошли к неприметной двери. Караульные проверили наши документы, записали в журнал и впустили внутрь.

— Государь решил побеседовать с тобой без официоза, — тихо пояснил Корш, ведя меня по коридорам дворца. — Видимо, хочет задать тебе пару вопросов без лишней публики.

Мы поднялись на второй этаж и вошли в приёмную. Гвардейский офицер, выполнявший роль секретаря, молча кивнул нам и указал на диванчик в углу. Там мы и присели, дожидаясь вызова.

Где-то минут через двадцать дверь в кабинет государя распахнулась. И оттуда вышла женщина с сердитым лицом и ледяным взглядом. Только через пару секунд я сообразил, почему её лицо кажется мне знакомым. Вдовствующая государыня! Мать нынешнего государя и покровительница ювелира Розенкранца.

Не сговариваясь, мы с Коршем вскочили и низко поклонились. Но она даже не взглянула в нашу сторону, явно пребывая в раздражении, и, цокая каблуками, вышла из приёмной. А минут через пять секретарь пригласил нас с Коршем в кабинет государя.

Признаюсь, государь совершенно не походил на свои парадные портреты, виденные ещё в университете. Мужчина под сорок, с первой сединой на висках и усталым лицом. Не было в нём какой-то особой царственности или величия. Только во взгляде проскальзывала властность и решимость.

— Вот, значит, каков наш герой.

Он осмотрел меня с ног до головы и кивнул сам себе.

— Выполнил моё поручение, Михаил Дмитриевич, относительно наследников Басмановых?

— Да, Ваше Величество. Ещё вчера они определены в учебные заведения.

— Ты ведь явился в усадьбу Басмановых, — государь бросил на меня испытывающий взгляд, — чтобы отомстить?

«Говори правду, — шепнул Захребетник, — не пытайся юлить».

— Так точно, Ваше Величество.

— Но грязную работу за тебя сделали другие, — он понимающе усмехнулся. — Почему же ты не дал убить наследников своих кровных врагов?

— Это дети, они мне ничего не сделали.

Государь сделал паузу, раздумывая о чём-то.

— Хорошо. Надеюсь, ты и дальше будешь придерживаться этой линии и станешь им добрым опекуном. Кстати, что произошло в Моголе? — резко сменил он тему. — Как ты умудрился в крохотном провинциальном городе найти матёрого колдуна?

Не сильно вдаваясь в подробности, я пересказал государю могольскую историю. Государь выслушал мою речь и покачал головой.

— Умеешь ты, Михаил Дмитриевич, находить врагов государства. Сначала нефрит, затем колдун. Я даже подумал, что тебе приписывают чужие заслуги. Слишком уж ты быстро взлетел в чинах.

Его взгляд стал острым, как стальной клинок. Несколько секунд государь буравил меня им, а затем улыбнулся.

— Но события в Гумёшках развеяли мои сомнения. Это надо же! В один день победить на дуэли Лопухина, опытного поединщика, расстроить свадьбу великой княжны, а затем спасти её вопреки Горному ведомству. Ты действительно уникум с невероятной наглостью и удачей. — Государь перевёл взгляд на Корша. — Молодец, что подобрал такой талант.

Корш поклонился.

— Стараюсь, Ваше Величество.

Государь снова обернулся ко мне.

— Приказ о твоём новом чине я подписал. Будешь продолжать в том же духе, взлетишь и выше. Но за племянницу хочу наградить тебя отдельно. Быть тебе графом! А то как не взглянешь, что ни граф или барон — так в Европах с певичками развлекаются и капиталы проматывают. Вот пусть посмотрят, как настоящим дворянам служить положено!

— Счастлив служить, государь!

— Вот и служи, Скуратов. Не за страх, а за совесть. А чтобы тебе лучше служилось, — он поманил меня к себе, — вот тебе ещё один подарок.

Он снял с пальца перстень. Скромный, без драгоценных камней, лишь с золотым двуглавым драконом на печатке. И вручил мне.

— Идите, — махнул он. — У меня много работы, да и у вас тоже.

Мы с Коршем поклонились и вышли из кабинета. Уже в дверях Захребетник на пару мгновений перехватил управление, обернулся и бросил на государя короткий взгляд. Над головой мужчины будто распростёрлось крыло чёрной тени. Отчего лицо государя на мгновение стало походить на посмертную маску.

«Жаль», — только и вздохнул Захребетник. И напрочь отказался пояснять мне увиденное.

А вот с Коршем у меня состоялся небольшой разговор.

— Перстень, Михаил, это знак особой милости, — рассказал он мне, когда мы вышли из дворца. — С его помощью ты можешь напрямую обратиться к государю в случае необходимости. В то же время и государь будет рассчитывать на тебя. Кстати, обрати внимание, что перстень обладает собственной магией — знак на нём видят только государь, его ближняя охрана и те, кто носит такое же украшение. Для остальных это просто золотое кольцо.

«Какая удобная штука, — одобрил Захребетник. — Опознаватель свой-чужой».

— Кроме того, — продолжал Корш, — владельцы перстней считают себя членами, скажем так, небольшого закрытого общества. У нас принято периодически собираться, обсуждать государственные проблемы и помогать друг другу по мере сил.

И Корш продемонстрировал мне точно такой же перстень у себя на безымянном пальце.

Получив новый чин, я пригласил коллег в ресторан отпраздновать это событие. Сделать так посоветовал Захребетник.

«Это важный момент, Миша, такое нельзя упускать. Ты в столичном управлении без году неделя, а уже до коллежского асессора дорос! Отметить надо непременно, чтобы коллеги не подумали, будто ты зазнаёшься».

«И получение графского титула тоже отметить?»

«Э, нет, вот об этом болтать не стоит. Во-первых, титула у тебя ещё нет, он только обещан. А во-вторых, тогда уж придётся рассказать, за что ты его получил. О спасении великой княжны и прочих интересных подробностях».

Я мысленно застонал.

«Представляю себе реакцию Ловчинского! Уже вижу, как у него глаза загораются. Как он меня расспрашивает о княжне и прочих спасённых барышнях. Володя хороший человек, но когда речь заходит о женщинах, бывает просто невыносим».

«Вот именно. Так что о титуле помалкивай. А новый чин — дело обычное, тем более что и всех твоих коллег тоже повысили. Ты долго был в командировке, с сослуживцами давно не виделся. На работе вам болтать некогда, а кабак — отличное место, чтобы обсудить некоторые вещи в неформальной обстановке. Видишь, ты даже не знал, что у Ловчинского роман с Норд! Мало ли что ещё произошло за время твоего отсутствия? К тому же все эти люди тебе приятны. Посидите, поболтаете. Узнаешь, что тут интересного произошло».

Захребетника я послушался и ни секунды об этом не пожалел. Посиделки с коллегами в ресторане и впрямь удались. Цаплин, Колобок и Ловчинский расспрашивали меня о командировке на Урал и делились своими впечатлениями.

— Я, когда Оползнева увидел, поклялся себе, что пить брошу, — со смехом рассказывал Ловчинский. — В поезде за время пути у нас составилась компания в вист. Ну и выпивали, конечно, не без этого. А в последнюю ночь перед прибытием мне карта шла. И я на радостях до того нарезался, что с поезда не помню, как сошёл. Показалось, что моргнуть не успел — и вдруг уже перед Оползневым стою. Этой вот зелёной образиной, представляете? С меня хмель слетел в единый миг. Ну всё, думаю, допился! Белая горячка.

— А я, когда Оползнева впервые увидел, чуть в обморок не упал, — признался Колобок. — В молодости был чрезвычайно чувствителен.

— Очень хорошо вас понимаю, Пётр Фаддеевич, — покивал Цаплин. — Я себя тоже неважно чувствовал.

— А вам, Игорь Владимирович, передавал привет Никита Григорьевич Горынин, — вспомнил я. — Он назвал вас любознательным юношей.

— О, да, помню-помню, — оживился Цаплин. — А ведь уже лет двадцать прошло. Как себя чувствует Никита Григорьевич? Постарел, должно быть?

— Гхм. Да не сказал бы. На вид ему и тридцати не дашь.

— Урал, — важно кивнул Колобок. — Там каких только чудес не бывает.

Это замечание мы пообсуждали и пришли к общему мнению, что в гостях хорошо, а дома лучше.

Я узнал, что у Колобка ожидается очередное прибавление в семействе, и он хлопочет о том, чтобы перебраться на другую квартиру, более просторную. Что супруге Цаплина рассказали о какой-то новомодной диете, и теперь бедолага Игорь Владимирович питается в основном рисом. А роману Ловчинского с Норд, как оказалось, сровнялся месяц.

— Право, Миша, не знаю, отчего тебя это так смущает, — пожимая плечами, сказал Ловчинский. — На мой взгляд, Машенька исключительно забавна. Не соскучишься.

— О, да, — усмехнулся я. — Вот уж с чем не поспоришь.

— Вы, Михаил, просто слишком серьёзно ко всему относитесь, — пояснил Цаплин. — А Володя человек иного склада. Барышня может сколько угодно топать на него ногами, впадать в истерику и бить посуду, он только посмеиваться будет. Как на цирковом представлении.

— Верно, — кивнул Ловчинский. — Люблю девушек с огоньком. По моему опыту, такие и в любви горячи. А от Машеньки, если хотите знать, и в расследованиях пользы немало. Она барышня пронырливая и предприимчивая. Полугода нет, как в Москву приехала, а записная книжка уже распухла от фамилий. Маша и в великосветские салоны вхожа, и в литературных кругах примелькалась, и во всяких там кружках по интересам, от кройки и шитья до внешней политики. Такого количества информации, как от неё, я от всех своих осведомителей совокупно не получаю.

— Только проверять информацию не забывай, — посоветовал я. — Отличить быль от небылицы в исполнении Машеньки не всегда легко. Впрочем, если тебя всё устраивает, то и слава богу. Я за вас только порадоваться могу. — Я поднял наполненный бокал.

— Спасибо.

Ловчинский улыбнулся. Как мне показалось, с облегчением. Видимо, несмотря на показную беспечность, он всё же переживал — не знал, как я отнесусь к известию о его романе с Норд.

— Кстати, — вспомнил Колобок. — Приходил ко мне на днях один, приносил информацию по старому делу. И обмолвился, между прочим, что около недели назад в руках некоей графини, когда она собиралась на бал, взорвался некий амулет. Сообщать об этом нам графиня почему-то не стала. И вообще никому не сообщила, домашним и прислуге было велено молчать. Но мой человек об инциденте всё же узнал. Твоя дама сердца, Володя, ни о чём подобном тебе не рассказывала?

Ловчинский покачал головой.

— Нет. Ничего такого не припомню.

— Обычные сплетни, — предположил Цаплин. — Чем ещё прислуге заниматься, если не господам кости мыть?

На том и порешили. Разговор перекинулся на служебные дела. Засиделись мы с коллегами до самой ночи и разошлись чрезвычайно довольные.

А в понедельник утром, когда я пришёл на службу и собирался пройти в здание управления, меня окликнули.

— Господин Скуратов!

Я оглянулся. Ко мне быстрой походкой, прячась от весеннего ветра за воротником пальто, приближался Алибасов — администратор Оперного театра.

— Доброе утро, господин Скуратов! А я вот в карете сижу, вас поджидаю. Внутрь меня не пустили-с. Сказали, что без пропуска нельзя.

— Зачем поджидаете? — удивился я. — Дело об убийстве передано в полицию. Обратитесь к господину Кошкину.

— Ах, я не об этом деле.

— О, боже, — вздохнул я. — И что же у вас в театре на сей раз случилось? Неужто Отелло задушил Дездемону?

Алибасов всплеснул руками.

— Вам бы всё шутить, Михаил Дмитриевич, а у нас спектакли срываются! Выслушайте меня, прошу.

— Что ж, идёмте. Я прикажу охране оформить пропуск.

Я взялся за ручку двери. Алибасов перехватил мою руку.

— О, нет, Михаил Дмитриевич! Дело это чрезвычайно деликатное. Мне бы не хотелось, чтобы вы принимали в нём участие официально. Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы согласились рассмотреть его, так сказать, в частном порядке.

Алибасов потёр друг о друга кончики пальцев, будто пересчитывая деньги.

— Я не занимаюсь частным сыском, господин Алибасов, — отрезал я. — Если у вас есть что сообщить Государевой Коллегии официально, милости прошу. Если же нет, честь имею.

— Но поймите, Михаил Дмитриевич, вопрос чрезвычайно деликатный! В этом деле замешана дама!

— Простите мне мой цинизм, Филипп Филиппович, но если в дела, касающиеся Государевой Коллегии, замешиваются дамы, то это проблемы дам. В последний раз спрашиваю, вы идёте?

— Иду.

Алибасов понурился и вслед за мной прошёл в управление.

«Молодец, — одобрил мои действия Захребетник. — С такими, как этот тип, ухо надо держать востро. Оглянуться не успеешь, как втянет в какую-нибудь аферу».

Пока охрана оформляла на Алибасова пропуск, пока его проверяли на одержимость и прочее, рабочий день начался, и все мои коллеги уже собрались в кабинете.

На Алибасова они посмотрели с интересом, но вопросов задавать не стали.

— Вам, Миша, вероятно, будет удобнее беседовать в переговорной комнате, — сказал Цаплин.

— И в самом деле, — вспомнил я. — Спасибо, Игорь Владимирович!

За время моего отсутствия по распоряжению Корша на нашем этаже оборудовали несколько переговорных комнат — как сказал Цаплин, «для проведения деликатных бесед». Корш был уверен, что такие помещения нам пригодятся, и оказался прав. Я вместе с другими сотрудниками не уставал радоваться предусмотрительности нового начальства.

— Слушаю вас, — сказал я Алибасову, дождавшись, пока он усядется за стол.

Алибасов вздохнул.

— Ох, Михаил Дмитриевич. Вот не захотели вы в частном порядке решить вопрос, а теперь уж я и не знаю, как это всё изобразить-то. Видите ли: Людмила Сильвестровна в больнице.

— Людмила Сильвестровна? — переспросил я.

— Госпожа Пряхина, — пояснил Алибасов. — В тот вечер, когда застрелили Ленского, она пела Татьяну. И прибежала потом к вам якобы с признанием, что убийство произошло из-за неё. Припоминаете?

Я кивнул.

— Да, теперь вспомнил. И что же? При всём моём сочувствии Людмиле Сильвестровне, я не врач и помочь ей не могу.

— Можете, Михаил Дмитриевич, ещё как можете! Тут, понимаете ли, какая штука. Людмила Сильвестровна в этом, конечно, не сознается даже под страхом смертной казни, но я уверен, что дело в амулете.

— В каком ещё амулете? — Я почувствовал, что начинаю злиться. — Господин Алибасов, говорите толком, у меня мало времени! Бытовых амулетов разного рода — десятки. Если Людмила Сильвестровна, вопреки инструкции, решила воспользоваться амулетом, чтобы прямо на себе отгладить платье, предупреждаю сразу: вы пришли не по адресу.

— Нет-нет, Михаил Дмитриевич. — Алибасов подался ко мне. — Никакой глажки, о чём вы! Я говорю об амулете, придающем красоту и молодость. Уверен, для вас не секрет, что некоторые дамы используют подобные.

— Для меня не секрет. Хотя полагаю, что дамы, о которых вы говорите, не очень-то спешат рассказывать всем и каждому, что они используют амулеты.

— Именно, Михаил Дмитриевич, именно! Оттого и Людмила Сильвестровна упорно молчит. Она даже мне не сказала, каким образом попала в больницу, я узнал это от горничной. Амулет взорвался прямо в руках госпожи Пряхиной. Осколками ей посекло лицо. Хорошо, что хотя бы глаза не задело.

— Амулет взорвался? — Я припомнил рассказ Колобка и нахмурился.

— Да-да, именно так! Сегодняшний спектакль мы вынуждены отменить. Через неделю раны на лице Людмилы Сильвестровны затянутся. Мы наложим грим; если понадобится, магическую маску, и на сцену госпожа Пряхина выйдет. И всё бы ничего, если бы я не был уверен: она будет продолжать пользоваться амулетами и дальше. И не только она. Подобные амулеты используют многие актрисы. И я, знаете ли, не готов в один прекрасный день лишиться половины труппы. На каждую солистку маску накладывать — эдак и разориться недолго.

— А обходиться без амулетов ваши актрисы не могут?

— Ах, ну что вы! — Алибасов всплеснул руками. — Вы знаете, сколько лет Людмиле Сильвестровне?

— Представления не имею.

— Ну и слава богу. Узнаете — ужаснётесь. И почти все наши солистки недалеко от неё ушли.

Я приподнял брови.

— Прошу прощения, но что-то не могу взять в толк: что вам мешает заменить Людмилу Сильвестровну и прочих её ровесниц другими певицами, молодыми и красивыми? Неужели нет равных по таланту?

Алибасов скривился.

— Да есть, как не быть. Талантами, как известно, земля русская не оскудеет. Разумеется, есть не менее и даже более талантливые певицы. Но поймите, Михаил Дмитриевич: театр живёт по своим законам. Людмилу Сильвестровну привёл когда-то в театр сам Иван Васильевич! Госпожа Пряхина дружна с его женой. И отобрать у нашей примы партии, которые она исполняет вот уж тридцать лет… — Алибасов покачал головой. — Это немыслимо, поверьте. На такое Иван Васильевич не пойдёт никогда. Умоляю вас, Михаил Дмитриевич! — Алибасов прижал руку к сердцу. — Разберитесь, что не так с этими чёртовыми амулетами! Покуда у нас все актрисы не оказались на больничной койке или, страшно сказать, вовсе там, откуда не возвращаются. Я разговаривал с врачом, он сказал, что Людмиле Сильвестровне повезло. Амулет она на себя не надела, а только лишь собиралась надеть.

Я развёл руками.

— Увы. Я бы и рад вам помочь, но для того, чтобы мы приняли это дело к рассмотрению, необходимо заявление госпожи Пряхиной. Без него начать расследование я не могу. А заявления, если правильно понимаю, нет и не будет.

— Не будет. Уговорить Людмилу Сильвестровну я не сумею. — Алибасов понурился было, но тут же вскинулся. — Но, Михаил Дмитриевич! Быть может, так сказать, неофициально? Не давая этому делу ход по инстанциям? Подумайте, ведь это и на ваше ведомство бросает тень! Амулеты, как известно, поступают в продажу с разрешения Государевой Коллегии. И ежели с ними что-то не так — ясно, с кого за это спросят.

«А ведь этот пройдоха прав, — заметил Захребетник. — Шутка ли — амулеты в руках у людей взрываются? Да, судя по словам Колобка, не в первый раз».

«Информацию Колобка ещё проверить надо».

«Да брось, Миша! Уж со мной-то не строй из себя старого служаку. Ты уже поверил, что информатор Колобка не фантазирует. И не говори, что не догадываешься: главный герой этого дела — не рехнувшийся на почве тщеславия буфетчик Фома. Тут у нас вытанцовывается нечто куда более интересное. От этого дела, глядишь, и следующим званием повеять может».

«Да каким ещё званием, если пока даже заявления от Пряхиной нет? На основании чего мне заниматься расследованием?»

«Ерунда, — отмахнулся Захребетник. — Придумаем что-нибудь».

— Благодарю за информацию, господин Алибасов, — вслух сказал я. — В какой, вы говорите, больнице находится госпожа Пряхина?

Алибасов просиял.

— Кто это был, Миша? — спросил Ловчинский, когда я вернулся в кабинет. — Чего он от тебя хотел?

На меня смотрели заинтересованно все трое моих коллег, но Ловчинский всегда отличался прямотой. Там, где другие своё любопытство деликатно скрывали, он не церемонился.

Я вспомнил, что в театре Ловчинский Алибасова не видел. Тот появился, когда Володя уводил домой Машеньку.

— Это администратор Оперного театра, господин Алибасов. Помните, Пётр Фаддеевич, вы рассказывали об амулете, которой взорвался в руках у некоей графини?

— Помню, — удивился Колобок. — Но, как я понял со слов осведомителя, это случилось не в театре…

— А дело и не в театре. Дело в амулетах.

Я пересказал коллегам разговор с Алибасовым.

— Одну секунду, господа, — пробормотал Цаплин. — Мне ведь тоже что-то такое на глаза попадалось. Буквально сегодня утром! — Он принялся листать страницы газеты, лежащей на столе. — Вот, взгляните!

Цаплин ткнул пальцем в коротенькую заметку.

— Вчера вечером в доме баронессы Н. само собою разлетелось на мелкие осколки зеркало, стоящее в её спальне, — прочитал вслух Ловчинский. — По счастью, никто из домашних не пострадал. Баронесса полагает причиною тому присутствие в доме потусторонних сил. Она объявила о своём намерении провести спиритический сеанс.

Мы переглянулись.

— Однако, — пробормотал Колобок. — Зеркало в спальне! Место, где дамы обычно прихорашиваются. Амулет, по всей видимости, лежал рядом с этим зеркалом. Понимает ли баронесса, в чём причина, или искренне верит в присутствие в доме потусторонних сил, в данном случае вопрос десятый.

— И что-то мне подсказывает: были и другие случаи, — проворчал Ловчинский. — Но сообщать о них нам никто не спешит.

— Вот это как раз объясняется очень просто, — сказал Цаплин. — Какая же дама добровольно признается в том, что для поддержания красоты использует магию?

Ловчинский фыркнул.

— Никакая.

— Именно, Володя! Все как одна будут лепетать, что секрет их неувядающей красоты в умывании холодной водой и овсянке со свежими ягодами на завтрак.

«Да-да-да, — гоготнул Захребетник, — знакомая песня! Ну какая пластика, о чём вы говорите!.. То, что я в шестьдесят выгляжу на тридцать, это просто наследственность и хороший крем для лица. Да-да, вот этот. Нет-нет, ну что вы, никакой рекламы!»

Я, как бывало нередко, из его сентенции мало что понял. А Колобок задумчиво проговорил:

— Шутки шутками, господа, а дело-то нешуточное. То, что до сих пор ни один из этих взрывов не привёл к летальному исходу, всего лишь вопрос везения.

Цаплин кивнул:

— Согласен. Каковы будут последствия следующего взрыва — неизвестно. Возьмёте это дело, Миша?

Он посмотрел на меня. Я кивнул.

— Я готов взяться. Но хочу напомнить, что официальных заявлений от пострадавших у нас нет и вряд ли появятся.

Ловчинский махнул рукой.

— Ай, ерунда. Нам никто не мешает получить анонимное письмо, например. Да к тому же Корш — не идиоты Иваны. Уж ему точно не придётся долго объяснять, что происходит.

— Только пока Коршу ничего не говорите, — попросил я. — Для начала надо получить хоть какой-то результат.

В этом коллеги со мной не спорили.

В больнице госпожи Пряхиной не оказалось. Мне сообщили, что незадолго до моего приезда примадонна устроила скандал и была выписана домой.

«К удовольствию всего персонала», — прочитал я на лице у врача, но вслух он, конечно, ничего подобного не сказал.

Проживала Пряхина в Камергерском переулке. Принять меня она отказалась наотрез.

«Ожидаемо, — хмыкнул Захребетник. — Ещё бы она согласилась показаться в таком виде!»

«До чего же ты всегда умный задним умом, — проворчал я. — В следующий раз делись своими соображениями заранее, чтобы я не тратил время на бесполезные поездки».

Захребетник снова хмыкнул.

«Уговорил, делюсь: не уходи пока. Подожди».

«Чего?»

«Пока из дома выйдет горничная. Уверен, что уж эта поболтать не откажется».

«А почему ты думаешь, что она выйдет?»

«Потому что таким, как Пряхина, для душевного спокойствия необходимо, чтобы вокруг них водили хороводы. Она потому и из больницы сбежала — там, видать, хороводить было некому. Вот увидишь: часа не пройдёт, как Пряхина отправит горничную в аптеку, в лавку или ещё куда-нибудь».

Захребетник не ошибся: горничная, открывавшая мне дверь, вышла из дома уже через четверть часа.

Она была молоденькой, хорошенькой, строила мне глазки и от предложения выпить в ближайшей кондитерской чашечку кофе не отказалась.

Мой кошелёк полегчал на несколько монет, но из кофейни я вышел, твёрдо зная, куда направлюсь дальше.

Амулеты красоты госпожа Пряхина покупала у графа Галилео в его салоне на Тверской.

Мне уже доводилось слышать об этом человеке. По рождению граф был то ли итальянцем, то ли французом, но вот уже около десяти лет проживал в России. Он славился своими спиритическими способностями. Связь с духами осуществлял посредством красавицы жены. Эта дама, по слухам, слова духов произносила не открывая рот, низким мужским голосом.

Красавица жена привлекала в салон Галилео мужчин, а сам граф, с его жгучими чёрными глазами, способными, если верить газетчикам, заглядывать в самую душу — женщин.

Спиритические сеансы графа Галилео пользовались популярностью среди аристократии и богемы.

«Спиритические сеансы? — обрадовался ухмыляющийся Захребетник. — Ну-ну. Надеюсь, ты понимаешь, что никакой он не граф, а самый обыкновенный проходимец?»

«Да я-то понимаю. Но если его салон до сих не прикрыли, значит, ничего противоправного этот проходимец не совершает».

Я опасался, что прислуга графа может меня не пропустить, приготовился размахивать корочками. Но лакей, едва взглянув на мой мундир, почтительно поклонился и убежал докладывать.

Захребетник фыркнул.

«Не знаю уж, кто таков этот малый, но с Государевой Коллегией он явно знаком не понаслышке».

Вернувшись, лакей проводил меня в гостиную. От кофе я отказался, и слуга вышел, плотно закрыв за собой двери.

В гостиной воцарился полумрак. Тяжёлые тёмные шторы на окнах были опущены, свет сквозь них едва пробивался.

Посреди гостиной стоял большой круглый стол в окружении стульев. Посреди него лежала доска красного дерева, с вырезанными на ней буквами латинского алфавита и цифрами от нуля до девяти. На доске стоял серебряный колокольчик.

Небольшой столик в углу был уставлен разновеликими чёрными и белыми свечами и зеркальцами разнообразных форм — круглыми, овальными, прямоугольными. Свечи не горели, но в начищенной медной чаше курились благовония. Пахло сандалом и какими-то травами.

«Надеюсь, Галилео на заставит себя ждать, — проворчал я. — А то в этой курильне и голове разболеться недолго».

«Голова, Миша, предмет тёмный и исследованию не подлежит, — усмехнулся Захребетник. — Не волнуйся, уж о твоём здоровье есть кому позаботиться».

«Спасибо, благодетель».

Я встал с небольшого диванчика, на который мне было предложено сесть, и прошёлся по гостиной.

В углу, противоположном столику, стояли башенные часы. Стены комнаты были увешаны картинами в мрачных тонах и гравюрами, изображающими сцены из средневековой жизни. То ли старинными, то ли сработанными «под старину». Я остановился, рассматривая одну из них.

На гравюре был изображен стоящий на коленях согбенный человек, над которым занесла косу Смерть — её художник изобразил в виде скелета.

Рисунок был исполнен, по нынешним меркам, примитивно, но весьма талантливо, при взгляде на него становилось не по себе.

От раздавшегося вдруг гулкого, зловещего звука я вздрогнул. Но оказалось, что это всего лишь начали бить часы.

— Что привело в нашу скромную обитель представителя Государевой Коллегии?

Я резко обернулся на голос. Готов был поклясться, что дверь гостиной не открывалась. Как будто дама, появившаяся вдруг у стены, с последним ударом часов сошла с одной из гравюр.

Она и одета было соответственно — в глухое тёмное платье с высоким воротником, волосы прикрыты чёрной кружевной накидкой.

Огромные глаза дамы на бледном, будто фарфоровом, лице, загадочно мерцали.

— Кто вы? — спросил я.

От неожиданности и досады на свою мимолетную растерянность вопрос получился резким.

— Меня зовут Лоренца. Я супруга графа Галилео. — Дама подошла ко мне и подала руку.

По-русски она говорила с акцентом. Голос у дамы был низким и каким-то обволакивающим, его хотелось слушать и слушать. А когда я коснулся руки Лоренцы, не отпускал почему-то дольше, чем того требовали приличия.

— Михаил Дмитриевич Скуратов. Мне нужно задать несколько вопросов вашему супругу, это относится к одному из расследуемых нами дел.

— Мой супруг сейчас занят. Его дух покинул тело и отправился в астральное путешествие. Но вы можете задать свои вопросы мне. Присядем?

Дожидаться моего ответа Лоренца не стала. Я думал, что она отведёт меня к столу, но вместо этого графиня Галилео села на диванчик, с которого незадолго перед этим встал я. И совершенно недвусмысленно указала на место рядом с собой.

Мне ничего не оставалось, кроме как подойти и тоже сесть.

Гхм. До сих пор я и не думал, что этот диван такой тесный. Я оказался буквально бок о бок с Лоренцей.

— Слушаю вас, — произнесла она всё тем же низким, обволакивающим голосом.

И повернулась ко мне. Края глухого платья Лоренцы вдруг разошлись. Я увидел сверкнувшую на белоснежной коже подвеску. Подвеска держалась на тончайшей золотой цепочке, которая уходила… уходила…

Лицо Лоренцы оказалось вдруг очень близко к моему. Губы её были полуоткрыты.

— Я чувствую ваше смятение, прекрасный юноша, — прошептала Лоренца. — Отбросьте его! Вы пришли туда, где вам помогут избавиться от забот и страхов. Я освобожу вас от мелкой сущности, которая поселилась в вашей душе и терзает вас, не давая покоя.

Лоренца прикрыла глаза и потянулась ко мне губами. И в этот миг наваждение слетело.

— Да что вы говорите? — восхитился я. — Вы и впрямь считаете, что вам это по силам?

Лоренца отпрянула от меня, словно окаченная ледяной водой.

— Что именно?

У неё даже голос изменился. Он стал растерянным, и куда-то вдруг исчез иностранный акцент.

— Ну, вы пообещали освободить меня от некоей мелкой сущности. Вы действительно считаете, что сумеете это сделать?

«Да сам ты мелкий! — возмутился Захребетник. — На себя посмотри!»

«Претензия не по адресу, — огрызнулся я. — Это не я тебя обозвал, а она».

Лоренца смотрела так, будто пыталась разглядеть, что у меня внутри. А я вдруг вспомнил, у кого видел такой взгляд. Цыганка на ярмарке в Туле, обещавшая предсказать мне судьбу!

И так же, как тогда у цыганки, пытливость в глазах Лоренцы сменилась страхом.

— То-то, милочка, — ухмыльнулся во весь рот Захребетник. — Задачи надо брать себе по плечу. И не соваться туда, куда простым смертным соваться не положено!

Он вдруг оскалился и щёлкнул зубами. Лоренца завизжала.

В ту же секунду в углу, где стояли башенные часы, распахнулась узкая неприметная дверь, и в гостиную ворвался мужчина. Он был одет в домашний халат, волосы прижимала к голове сеточка. Как следовало из описания в рекламе, «для формирования красивой причёски».

— Джузеппе! — всхлипнула Лоренца и бросилась к нему.

Мужчина её обнял и повернулся ко мне.

— Что вам угодно, сударь? Почему вы пугаете мою супругу?

Вместо меня ответил Захребетник.

— Ваша так называемая супруга сама напугает кого угодно! Если надо. А если надо, соблазнит. Дело ведь к этому шло, верно? Окрутить зелёного юнца побасенками о духах, привязать к себе и верёвки из него вить. Сотрудник Государевой Коллегии — отличный улов! Ведь так?

— Я не понимаю, о чём вы говорите, сударь, — процедил мужчина.

— Ой, да бросьте уже дурака валять.

Захребетник подошёл к ближайшему окну и раздёрнул шторы. В гостиную хлынул солнечный свет.

— Что вы себе позволяете⁈ — попробовал возмутиться хозяин.

— Оставь, Джузеппе, — Лоренца тронула его за руку. — Не знаю, как он это делает, но он видит нас насквозь.

— Вот именно, — кивнул Захребетник. — Прислушайтесь к мудрым словам супруги, сударь, и давайте не будем попусту тратить время. Вы — тот, кто называет себя графом Галилео. Правильно я понимаю?

Захребетник присел к столу и закинул ногу на ногу.

В солнечном свете, залившем комнату, её таинственность и мрачность исчезли, как не бывало. Стало видно, что свечи на столике в углу и рамы на гравюрах покрыты пылью. Что на боковине башенных часов — вмятина, которую безуспешно попытались замаскировать толстым слоем краски. Что тёмно-синий бархат на стульях и диване изрядно потёрт, а волосы на голове графа Галилео уложены так, чтобы замаскировать залысины.

— Правильно, — процедил Галилео. И приказал жене: — Ступай к себе.

Лоренца, придерживая на груди платье, упорхнула.

На прощание она взглянула на меня, а я подумал, что её красоте, в отличие от интерьера гостиной, солнечный свет не повредил. При свете дня Лоренца показалась мне даже более красивой, чем в темноте.

— Что вам угодно?

Галилео тоже присел к столу.

— Да не напрягайтесь вы так, сударь, — ухмыльнулся Захребетник. — Ваша основная деятельность, то есть вытрясание денег из богатых идиотов, меня не интересует. По крайней мере, пока. Всё, что мне нужно знать: где вы берёте амулеты?

— Амулеты? — переспросил Галилео. — О чём вы говорите?

— Не притворяйтесь, граф, — я перехватил контроль. — Я говорю об амулетах, позволяющих дамам наводить красоту. Нам доподлинно известно, что в числе прочего вы занимаетесь их продажей. Вы готовы ответить на мои вопросы здесь, неофициально, или предпочтёте отправиться со мной в управление и отвечать там? Уже под протокол?

— Отвечу здесь, — медленно проговорил Галилео. — Отчего же не ответить? Я ничего противоправного не совершал, мне скрывать нечего.

Вот в его речи иностранный акцент был настоящим. И возрастом «граф» был заметно старше Лоренцы, я бы дал ему лет пятьдесят.

— Амулеты, о которых вы говорите, я покупаю совершенно официально, в установленном законом порядке. Желаете взглянуть на лицензию?

Я кивнул.

— Обязательно. Предъявите лицензию, будьте добры.

— Одну секунду.

Галилео взял колокольчик, лежащий на доске для спиритических сеансов, и позвонил. Прибежавшему слуге он отдал короткое распоряжение по-итальянски. Слуга с поклоном убежал.

— Не знаю, чем так заинтересовали Государеву Коллегию магические амулеты, которые распространяются среди покупателей с её дозволения, — всё так же медленно, тщательно выговаривая русские слова, сказал Галилео. — Но спешу вас уверить, сударь: документы у меня в порядке.

При разговоре Галилео смотрел мне в глаза. Он буквально вцепился в меня взглядом. И если над сеточкой на его голове можно было потешаться, то под взглядом чёрных, буравящих насквозь глаз захотелось съёжиться.

Галилео как будто пытался залезть мне в голову и вытащить наружу мысли, желания, страхи — всё, до чего дотянется.

«Не бойся, — обронил Захребетник. — Не на того напал. Зубы обломает».

«То есть он и правда что-то такое может? Мне не кажется?»

«Что-то может, безусловно — как и его женушка. Иначе бы им не удавалось столько лет морочить людям головы. Но со мной ему не совладать».

— Оставьте ваши фокусы, господин гипнотизёр, — холодно сказал Захребетник. — Приберегите силы для более тонких натур. Вы ведь уже и сами поняли, что со мной это не работает.

— Не понимаю, о чём вы говорите, сударь. — Галилео приподнял бровь. — Я не очень хорошо говорю по-русски, прошу меня простить.

Но в ту же секунду демонический взгляд, которым Галилео держал меня, потух. А вскоре появился слуга с кожаной папкой в руках, подал папку Галилео.

Тот покопался в бумагах и вытащил нужную.

— Вот, извольте.

Лицензия на закупку и распространение магических амулетов третьего класса была выдана господину Джузеппе Джованни Батиста Винченцо Пьетро Антонио Маттео Франко, графу Галилео, в июне прошлого года. Гербовая бумага, подпись сотрудника пятого отдела, две печати — отдела и управления.

Действительно, всё в порядке. И со сроком действия тоже — лицензии выдавались на год.

— Покажите амулеты, — потребовал я.

Галилео снова отдал распоряжение слуге. Тот принёс резную деревянную шкатулку, в которой на чёрном бархате скучали три крохотных плоских, будто сплющенных, керамических сосуда, формой напоминающих старинные амфоры. Горлышки сосудов были запечатаны воском.

— Нужно удалить печать, — пояснил Галилео, — например, проколоть горячей иглой, и повесить амулет на шею. Через полчаса ваше лицо наполнится красотой и молодостью.

— И как долго действует этот эффект?

— Зависит от мощности амулета. Вот эти два — по три дня, — Галилео коснулся сосудов, окрашенных в зелёный цвет, — этот — пять. — Он коснулся синего сосуда. — Забавная ситуация, вы не находите? — Галилео растянул губы в улыбке. — Я рассказываю сотруднику Государевой Коллегии о том, как работает продукция, поставляемая покупателям Государевой Коллегией.

— Ничего забавного не нахожу, — отрезал я. — Во-первых, Государева Коллегия производством бытовых артефактов не занимается. Она выдаёт разрешение на производство и торговлю, это далеко не одно и то же. А во-вторых, лично я работаю в другом отделе, не в том, который занимается контролем артефактов. Моя стезя, как вы, вероятно, уже поняли, — расследование преступлений.

Галилео перестал улыбаться и притих.

Я осмотрел амулеты с помощью «регента», но ничего подозрительного не заметил.

«Чисто, — подтвердил Захребетник. — Может, конечно, Цаплин что-то найдёт, но, честно говоря, сомневаюсь. Если бы с амулетами что-то было не так, этот проходимец не сидел бы так спокойно. Посмотри на него — в ус не дует. Уверен, что ты не найдёшь к чему прицепиться».

«Но ведь взорвавшийся амулет Пряхиной продал он!»

«Он. Но Пряхина в этом не признается, как сказал Алибасов, даже под страхом смертной казни. А у него таких амулетов то ли больше нет, все распродал, то ли они слишком хорошо припрятаны».

«Так поищи!»

«А по-твоему, чем я занимаюсь, пока ты тут бездельничаешь? — возмутился Захребетник. — Квартиру я осмотрел. Ничего подозрительного не заметил. Магия содержится только в этих амулетах, больше её присутствием нигде не пахнет».

«Ну или ты не чувствуешь».

«Или так, — в кои-то веки не стал спорить Захребетник. — Для меня такое слишком мелко. По-хорошему, тут надо не спеша, шаг за шагом, осматривать всё и приглядываться ко всему. Так же, как мы с тобой когда-то искали тайник в доме этого… как его… Ну, ты понял».

«Понял, — вздохнул я. — Снова искать чёрную кошку в тёмной комнате. Которой там, скорее всего, нет».

Официальных оснований для проведения обыска у меня не было. Но это ладно, тут можно выкрутиться — если бы я надеялся при обыске что-то найти. Но на довольном, чтобы не сказать торжествующем, лице Галилео было ясно написано: ничего я не найду, даже если весь дом перерою.

Взрывоопасные амулеты он, по всей видимости, хранит не здесь. При условии, что вообще их хранит, а не закупает «под заказ», для конкретных покупательниц, и тут же перепродаёт.

— Где вы приобретаете амулеты? — сухо спросил я.

Галилео поджал губы.

— Могу я рассчитывать на конфиденциальность?

— Нет, ну что вы, — съязвил я. — Как только вы дадите мне адрес, я немедленно побегу сообщать его вашим покупательницам.

Галилео наградил меня яростным взглядом — я уже понял, что насмешек над собой этот господин не терпит, — и процедил:

— У госпожи Деникиной. На Пречистенке.

Бывать в тех краях мне доводилось неоднократно.

— У госпожи Деникиной? — удивился я. — Но ведь у неё, если не ошибаюсь, мыловарня? И на Пречистенке продаются мыло и духи?

— Именно так. Но и амулеты тоже. Прошу заметить, продаются совершенно открыто, — Галилео поднял палец. — Госпожу Деникину, эту достойную женщину, совершенно не в чем упрекнуть.

— Так почему же дамы не покупают амулеты у неё? — Я никак не мог взять в толк. — Почему приобретают их у вас?

— Представления не имею, — отрезал Галилео. — Это выбор моих покупательниц. Не в моих правилах интересоваться, почему они предпочитают меня, а не кого-либо ещё.

«Да ясно всё как божий день, — фыркнул Захребетник. — Свистит дамочкам, что наполняет амулеты силой духов, продаёт втридорога, а покупательницы и рады. Одно дело в лавке Деникиной амулет купить за три рубля, и совсем другое — у самого графа Галилео за тридцать. У Деникиной — обычные амулеты, а у него бренд! С подружками можно мериться, кто дороже купил. Понимать надо».

«Вряд ли я когда-нибудь дорасту до понимания таких тонких материй, — проворчал я. — Ну, имя поставщика есть — уже хоть что-то. Вдруг в лавке этой Деникиной что-то найдём? Хотя сомневаюсь, конечно. Как-то слишком легко Галилео её сдал».

— Амулеты я изымаю, — объявил я Галилео. — После того, как мы проведём дополнительную проверку, вам их вернут. При условии, конечно, что у нашего ведомства не возникнет вопросов.

— Уверен, что не возникнет. — В глазах Галилео мелькнуло знакомое торжество. — Забирайте, препятствовать не буду. Хотя я мог бы попросить вас предъявить ордер на изъятие.

— Я напишу расписку. В данном случае этого достаточно.

Вернувшись в управление, амулеты я передал Цаплину. Тот колдовал над ними не меньше двух часов и в итоге объявил, что придраться не к чему. Амулеты как амулеты, заявленным характеристикам соответствуют, изъянов не содержат.

— Можно, конечно, нагрянуть с обыском к Деникиной, — задумчиво проговорил Ловчинский. — Но я думаю, что мы и там ничего не найдём.

— Хотите сказать, Володя, вы уже понимаете, что именно мы ищем? — грустно спросил Цаплин.

— Давайте рассуждать логически, — предложил я. — Мне видится два варианта. Первый: кто-то из производителей амулетов — по недосмотру, случайно, — выпустил на рынок бракованную партию. Если это так, то вероятнее всего о взрывах этот человек уже знает. И лично я на его месте приложил бы максимум усилий к тому, чтобы изъять бракованные изделия.

— Ну, в этом случае нам и дёргаться не надо, — усмехнулся Ловчинский. — Вопрос решится сам собой, всем бы делам такими быть. Но как хотите, господа, а мне чутьё подсказывает, что мы с этими амулетами ещё хлебнём лиха.

— Да, — кивнул Колобок. — Я тоже думаю, что уповать на случайность и полагаться на добропорядочность производителя в данном случае — непростительный оптимизм.

— Даже спорить не буду, — кивнул я. — Второй вариант. Кто-то поставляет заведомо неисправные амулеты. Вероятно, их производство обходится дешевле, и этот кто-то предлагает более низкую цену.

— Для того чтобы так поступать, надо быть редкостным идиотом, — проворчал Ловчинский. — Производство амулетов у нас под контролем. Я уже запросил в пятом отделе список производителей, просмотрел. Новых не регистрировали с позапрошлого года, то есть все эти люди присутствуют на рынке давно. Нам ничего не мешает пройтись по адресам и проверить оборудование. Нарушителя мы выявим очень быстро. Ведь так, Игорь? — Ловчинский повернулся к Цаплину.

Тот кивнул.

— Так. Проверка сырья и оборудования покажет, нарушалась технология или нет.

— И производители об этом знают? — уточнил я.

— Разумеется.

— Хм-м. Ну, тогда Володя прав. Ради сиюминутной наживы рисковать репутацией — как-то сомнительно.

— А то, что подобные случаи в принципе происходят, вас не смущает? — подал голос Колобок. — Будь я на месте дамы, на которой взорвался амулет, — к продавцу, у которого его купил, на пушечный выстрел больше не подошёл бы. Неужели тот, кто производит некачественные амулеты, этого не понимает?

— Был в моей практике случай, — задумчиво проговорил Цаплин. — Тогда ещё, как сейчас помню, выборы проходили в Самарской губернии. Или в Саратовской?.. Ну, неважно. В общем, некий заводчик окрашивал магией портвейн.

— Портвейн? — удивился Ловчинский. — А для чего его окрашивать?

Цаплин поморщился.

— Ох, Володя, то, что производил этот господин, к настоящему портвейну имело отношение весьма опосредованное. Такое разве что студенты могут употреблять… Ну да не в этом суть. Суть та, что в результате магического сбоя в части бутылок напиток получался красным, а в части — зелёным.

Ловчинский прыснул.

— Зелёный портвейн? Оригинально. Такой, полагаю, даже студентам не продать.

Цаплин покачал головой.

— О, вы недооцениваете этого предприимчивого господина! Он развернул такую рекламную кампанию, что продал всё без остатка, причём, смею вас уверить, не только студентам. Но я сейчас не о нём. Я о магическом сбое. О том, что в случае с виноторговцем дефект можно было увидеть сразу…

— … А в нашем случае — нет, — сообразил я. — На вид амулеты ничем друг от друга не отличаются. Какие из них бракованные, на взгляд не определить. Вы это хотите сказать?

Цаплин кивнул.

— Именно, Миша. Схватываете на лету.

— Но, позвольте, — удивился Колобок. — Разве же производитель не обязан проверять продукцию?

— Обязан, — сказал Ловчинский. — Так же как он обязан следить за тем, чтобы во время производства не случалось магических сбоев. И мне отчего-то кажется, что вот у этих господ, — он постучал пальцем по списку производителей, — их и не случалось.

Мы замолчали, глядя друг на друга.

— То есть что же у нас получается? — медленно проговорил я. — Получается, что где-то орудует незарегистрированный производитель амулетов?

Цаплин развёл руками.

— Предположение дикое, но должен признать, что оно объяснило бы всё. И неумелость действий этого человека, и его неосмотрительность, и наплевательство на репутацию. Этот некто, кем бы он ни был, стремится любой ценой загрести побольше денег.

— Это понятно. Но где он берёт малахириум, чтобы заряжать амулеты? Как он его добывает, если не регистрировал производство?

— Загадка, — проворчал Ловчинский. — А главное, что не понять, с какого краю к ней подступиться! Продавцов опрашивать бесполезно, незарегистрированного поставщика они не сдадут. Это ведь равносильно признанию в соучастии. Продавцы все как один будут рассказывать то же, что Галилео рассказал Мише.

— Можно опросить производителей, — подал голос Колобок. — Есть вероятность, что они что-то знают о новом конкуренте.

— Можно, — кивнул я. — А ещё, когда нельзя атаковать противника в лоб, можно попробовать зайти с фланга. — Я посмотрел на Ловчинского. — Володя! Ты ведь говорил, что у твоей новой пассии весьма широкий круг общения. Так, быть может, стоит задействовать её знакомства? Где ещё собирать сплетни о взрывающихся прямо на дамах амулетах, если не в светских салонах?

— А ведь верно! — восхитился Ловчинский. — Там, где нашему брату от ворот поворот дадут, Машеньку примут с распростертыми объятиями! Отлично придумано. Сейчас позвоню в редакцию, договорюсь о встрече.

— Только, Володя, предупредите вашу даму, что это секретная информация, — сказал Цаплин.

— И попроси её, как только что-то узнает, сообщить об этом нам, а не пытаться проводить собственное расследование, — добавил я.

— Да за кого вы меня принимаете, господа, — обиделся Ловчинский. — Неужто сам не соображу?

Он принялся накручивать телефонный диск.

Вечером, когда я пришёл домой, Зубов встретил меня словами:

— Миша! Почему ты мне не сказал⁈ А ещё друг называется.

Принцесса поддержала Зубова возмущенным «Гав!» и села у его ног с недовольным видом.

— Что именно не сказал? — удивился я.

— Тебе пришла открытка из автомобильного салона Ильина. Автомобиль, который ты заказал, поступит в салон в пятницу. В субботу можно будет его забрать.

— Спасибо, — пробормотал я. — Я собирался похвастаться, да что-то забегался.

Я и в самом деле думать забыл о том, что заказал автомобиль. Зато не забыл Захребетник.

«Отлично! — обрадовался он. — Ох и повеселимся!»

Зубов и Принцесса настроение Захребетника разделяли. Тем более что долго обижаться Зубов не умел.

— Ладно, бывает, — он хлопнул меня по плечу. — Но, надеюсь, у тебя нет сомнений, кто должен сидеть в автомобиле рядом с тобой, когда ты будешь забирать его из салона?

— Гав! — вмешалась Принцесса.

Кажется, у неё на этот счёт тоже не было никаких сомнений.

— Вот это лошадка! — восхитился Зубов, когда в салоне Ильина нас подвели к автомобилю. — Вот это, я понимаю, мощь!

Он с удовольствием похлопал по сверкающей свежей краской дверце машины. Кабриолетная крыша была опущена. Салон можно было рассмотреть во всех подробностях.

Удобнейшие кожаные кресла и обтянутый такой же коричневой кожей руль, сверкающую хромированными деталями приборную доску, блестящие ручки дверей и коврики на полу.

— Гав! — одобрила Принцесса.

И, недолго думая, перемахнула через дверцу, усевшись на сиденье рядом с водительским.

— Эй! — возмутился Зубов. — Мы так не договаривались! А я, по-твоему, где буду сидеть?

Принцесса вместо ответа устроилась на сиденье поудобнее.

— Ну, знаешь ли! — обиделся Зубов. — Такой подлости я от тебя не ожидал.

— Она тебе потом уступит, — примирительно сказал я. — Не ссорьтесь. Посмотри зато, сколько места на заднем диване! Тебе с твоим ростом будет очень удобно.

Служащий автосалона, наблюдающий эту сцену, обалдело открыл рот.

— Что стоишь? Ключи давай! — азартно вмешался Захребетник.

Он выхватил из рук служителя ключ, украшенный брелоком с эмблемой автомобиля, и уселся за руль. Зубов поспешил забраться на заднее сиденье.

Захребетник повернул ключ. Двигатель взревел.

— Су-ударь! — донёсся нам вслед отчаянный вопль служащего, когда автомобиль рванул вперёд и устремился к выезду со двора. — Защи-ита, су-ударь!

«Тормози!» — рявкнул я на Захребетника.

«Зачем?»

«Тормози, сказал! Это моя машина, в конце концов!»

Заорал я вовремя. Захребетник быстро набрал большую скорость, совершенно не учтя тот факт, что дорогу построили не для него одного.

Произошло то, что должно было произойти: на улице показался ещё один участник движения. Из-за угла выехала похоронная карета. Две лошадки в траурных плюмажах тянули за собой катафалк.

«Тормози!»

Захребетник надавил педаль. Машина, вместо того чтобы затормозить, рванула ещё быстрее. Захребетник надавил другую педаль, но было поздно. Колеса отчаянно визжали, пытаясь зацепиться за мостовую, но автомобиль неудержимо несло прямо на карету. В последний момент управление перехватил я и выкрутил руль.

Автомобиль вильнул, подпрыгнул, задел дугой крыла, нависающего над колесом, фонарный столб и остановился.

— Однако, Миша, — пробормотал с заднего сиденья Зубов. Он держался за лоб — при резкой остановке, видимо, обо что-то приложился. — Стесняюсь спросить, а ты всегда так ездишь?

Я не ответил. Вышел из машины и направился к похоронной карете. Кучер успокаивал встревоженных лошадей.

— Не серчай, любезный. — Я протянул ему рубль. — Как у тебя, всё в порядке?

«Клиент негодует, — пробурчал Захребетник. — Сказал, что больше с ним ни за что не поедет!»

«Слушай, помолчи, а? — одёрнул я. — Чуть не угробились из-за тебя! Сначала выучи, где какая педаль, а потом уж за руль садись».

— Сударь! — К нам подбежал запыхавшийся служащий из автосалона. Он упёр руки в колени, тяжело дыша. — Я ведь пытался вам сказать! Защита! Вот эта кнопка включает магическую защиту. — Он указал зелёную кнопку на приборной панели. — Если бы она была включена, автомобиль избежал бы повреждений. А теперь…

Служащий грустно посмотрел на крыло.

То, что минуту назад изгибалось красивой дугой, сейчас задралось вверх и торчало над колесом, указывая в небо.

— Крыло придётся выправлять, — сказал служащий. — Это займёт день или два. Я не знаю, свободен ли сейчас мастер.

— Пф! — фыркнул Захребетник. — Какой там ещё мастер?

Он взялся за крыло и опустил его вниз. Под изумленным взглядом служащего выправил металл пальцами с такой лёгкостью, словно это была глина, и отряхнул руки.

— Покрасить бы надо, — глядя на крыло, подсказал Зубов.

Захребетник отмахнулся.

— И так сойдёт… Поехали?

«Нет уж! — воспротивился я. — До тех пор, пока этот малый не расскажет мне о каждой кнопке на панели, никуда я с тобой не поеду! Занимать место парня в катафалке как-то, знаешь, не очень спешу».

Кучер с похоронной каретой благополучно уехал, а мы с Зубовым и Принцессой ещё полчаса слушали то, что по-хорошему следовало выслушать до того, как выезжать из салона.

Я узнал, например, что магическая защита поедает очень много энергии. Автомобиль, в котором она постоянно включена, на трёх кубиках малахириума проедет не тысячу вёрст, а вдвое меньше. Поэтому держать защиту постоянно включённой опытные водители не советуют, оптимальный режим — пользоваться по мере необходимости.

Для того чтобы подольше не изнашивались покрышки, тормозить следует плавно. Кабриолетную крышу не стоит поднимать и опускать на высокой скорости, перед этим лучше притормозить. Самое лучшее средство для мытья автомобиля продаётся, конечно же, в салоне Ильина. Если желаете, пробную бутылочку можете приобрести бесплатно.

За пробной бутылочкой я пообещал заехать позже. Поблагодарил служащего и объявил Захребетнику, что в этот раз автомобиль поведу сам. Когда в следующий раз на дороге покажется не похоронная процессия, а, например, трамвай, мне хочется быть уверенным, что наши с ним пути не пересекутся.

«Скажите, пожалуйста, какие мы нервные, — проворчал Захребетник. — Можно подумать, ты хоть один синяк получил!»

«Я — нет. Моё тело — твоё вместилище, обо мне ты худо-бедно заботишься. Но со мной Зубов и Принцесса, мои самые дорогие друзья. И расставаться с ними навсегда из-за того, что у кого-то не хватает терпения научиться водить автомобиль, я не готов. Вон какая у Зубова шишка на лбу».

На это Захребетник ничего не ответил. И когда я уселся за руль, завёл машину и поехал со скоростью, которая позволяла внимательно смотреть по сторонам, тоже насупленно молчал.

Ирина Харитоновна вышла на крыльцо нас встречать. Разглядывая автомобиль, она восторженно ахала. А потом вспомнила:

— Михаил Дмитриевич! К вам недавно приходил посыльный, передал записку от директора Пажеского корпуса.

— Пажеского корпуса? — удивился я. Развернул записку и вспомнил. — Ах, ну да. Документы…

В своей записке директор сообщал, что содержание Луки Басманова в Пажеском корпусе за казённый счёт согласовано. Документы, подтверждающие это, из казны получены. Директор просил меня, как опекуна, приехать, чтобы их подписать. А также «обсудить некоторые нюансы поведения вашего подопечного».

И если против подписания документов я ничего не имел, то при упоминании поведения Луки скривился как от оскомины.

Вот ещё только этого не хватало! Давно ли моего отца вызывал к себе директор гимназии, чтобы обсуждать моё собственное поведение…

— Хорошо, — вздохнул я. — Спасибо, Ирина Харитоновна. Сейчас же и поеду.

Я по привычке собрался было идти за извозчиком.

«Стой! — встрепенулся Захребетник. — Автомобиль тебе на что?»

И то правда. Я снова уселся за руль.

— Рад приветствовать, господин Скуратов. — Директор Пажеского корпуса пожал мне руку. — Обычно согласование таких документов занимает гораздо больше времени, но в вашем случае, как я понимаю, в процесс вмешался господин Корш. Он ваш начальник, верно?

— Да, — кивнул я.

— Прошу.

Директор положил на стол передо мной бумаги.

Я, по укоренившейся уже привычке не подписывать не глядя никаких бумаг, пробежал текст глазами. Все верно — соглашение о том, что услуги Пажеского корпуса по обучению и содержанию Луки Басманова оплачиваются государевой казной. Моя подпись требовалась как опекуна — лица, представляющего интересы несовершеннолетнего.

Я взялся за перо.

— Не поймите меня неправильно, господин Скуратов, — заговорил вдруг директор, глядя на то, как я подписываю бумаги. — Я не первый день нахожусь на этой должности и многое повидал. Я догадываюсь, что опекунство для вас — всего лишь обязанность, от которой вы не сумели уклониться. Однако поймите и вы меня: мне не к кому больше обратиться с этим вопросом. Потому я и пригласил вас для личной беседы, а не отправил договор с посыльным.

Я вопросительно поднял голову.

— Мальчик грустит, — сказал директор. — Он подолгу молчит, ни с кем из товарищей не разговаривает. Вчера предпринял попытку побега. Разумеется, неудачную, я строго его отчитал. А Лука признался, что хотел бежать, чтобы повидаться с сестрой. Кроме неё, у него никого больше не осталось… Господин Скуратов, — директор развёл руками, — я понимаю, что не вправе вас просить, вы совершенно не обязаны… Но поймите: сегодня — выходной, большинство воспитанников встречаются с родными. А Лука Басманов сидит в пустой спальне один. Он гордый мальчик и старается не плакать. Но…

— Не продолжайте, — оборвал я. Почувствовал вдруг, как у меня самого защипало в горле. — Где он?

Вместе с Лукой мы забрали из Пансиона благородных девиц Леночку, и я отвёз детей в зоопарк.

Мы разглядывали животных, кормили уток, которые плавали по едва успевшему оттаять пруду, катались на пони, ели мороженое и стреляли по мишеням в тире.

В награду за меткую стрельбу хозяин тира вручил мне большого плюшевого зайца. На обратном пути уставшая Леночка заснула на заднем сиденье, прижимая его к себе.

Лука сидел рядом со мной. Первый восторг от того, что его везут в автомобиле, уже прошёл. Лука успел разглядеть все кнопки, задать все вопросы, и теперь просто смотрел на то, как я веду машину.

— А вы придёте ещё, Михаил Дмитриевич?

— Приду, обязательно. Только пока не знаю когда, у меня очень беспокойная служба.

— Ничего, я подожду. Можно, я буду писать вам письма?

— Конечно. Обещаю, что отвечу.

— Почему вы пришли? — вдруг повернувшись ко мне, спросил Лука. — Вы ведь могли не приходить.

— Ну… У меня тоже нет родных, как у вас с Леночкой. Значит, нам надо держаться вместе. Верно?

— Угу. — Лука прижался к моему боку.

Спящую Леночку я отнёс в пансион на руках. Потом отвёз в корпус Луку. Подождал, пока он поднимется в спальню и помашет мне из окна.

«Ну вот, видишь, — подбодрил меня Захребетник. — Не так уж и трудно детей воспитывать».

«Ага. Особенно чужими руками. Воспитываю-то не я. Я только балую».

«Ничего, баловать тоже иногда полезно… Куда это ты собрался?»

Я выруливал в переулок, чтобы сократить дорогу.

«Домой. Куда же ещё?»

«Э-э, нет, — воспротивился Захребетник. — Ты для чего автомобиль покупал, пыль во дворе собирать? А ну-ка…»

Он, перехватив управление, вдруг резко вывернул руль. Машина развернулась и поехала в противоположную сторону.

«А ты-то куда собрался?» — встрепенулся я.

«Увидишь!» — Захребетник нажал на газ.

Постепенно я понял, что движемся мы на северо-восток. Больше Захребетник педали не путал, ну и в целом за рулём начал вести себя прилично. Он обгонял только тех, кто ехал намного медленнее, по клаксону без нужды не стучал, лошадей и прохожих не пугал.

В другой ситуации я бы такой благопристойности порадовался, но сейчас показалось, что это неспроста. Что-то вроде затишья перед бурей.

«Да куда тебя чёрт несёт, можешь сказать?»

«Могу. В Сокольники».

«В Сокольники? — удивился я. — Но это ведь за городом?»

«Ага».

«И что ты там делать собрался? Гулять по сосновому бору?»

«Вот именно, гулять, — заржал Захребетник. — Кататься. С ветерком!»

И тут я понял. И взвыл.

«Даже не думай об этом!»

«Почему?»

«Потому что это тебе тысячи лет, а я только жить начал! В стольких передрягах уцелеть и разбиться в автомобильной аварии — это уже какой-то запредельный идиотизм».

Я вспомнил, что писали о Сокольниках газеты. Когда-то в стародавние времена туда, в сосновый бор, выезжала на охоту царская семья и прочая знать. В живописных местах по обеим сторонам дороги строили усадьбы.

Шли годы, Москва росла и ширилась. Зверья в бору стало меньше, и охотничьи забавы сами собой сошли на нет. А дорога осталась. И у столичной знати появилось другое развлечение: Сокольники облюбовала золотая молодёжь. Там устраивали автомобильные гонки. Новый век — новые забавы.

Газеты писали об этом в разделах светской хроники. Кто-то с возмущением, кто-то с восхищением, в зависимости от направления, которого придерживалась редакция.

«Во время вчерашних гонок при попытке вырвать победу из рук соперника пострадал молодой князь N.! Он доставлен в больницу. Его невеста, баронесса М., примчалась незамедлительно, чтобы поддержать пострадавшего».

К заметке прилагалась фотографическая карточка: романтически бледный молодой князь с забинтованной рукой на больничной койке и его невеста, глядящая на возлюбленного с восхищением и укоризной.

Газеты консервативной направленности ничего романтического в таких происшествиях не видели. Они возмущались распущенностью молодёжи, в грош не ставящей ни свою, ни чужую жизнь.

Стоит ли говорить, что участники гонок, в большинстве своём боярские отпрыски из самых знатных и богатых родов, над возмущёнными газетными воплями посмеивались, а над восхищёнными самодовольно ухмылялись.

Время от времени кто-то с кем-то судился, процессы выигрывались и проигрывались, но глобально не менялось ничего: гонки продолжались. Государь их проведение не запрещал — в боярские игрища, какими бы самоубийственными они ни были, он принципиально не вмешивался. И с каждым годом это занятие становилось всё более популярным.

«Да чего ты нервничаешь? — встрял в мои мысли Захребетник. — На машине магическая защита, с твоей драгоценной головы ни один волос не упадёт. Погоняешь немножко, мозги проветришь да домой поедешь».

«А если меня узнают?»

«Кто? Столичные бояре? Не льсти себе, ты почти ни с кем из них не знаком».

«Но фамилию-то я назову!»

«Это не обязательно. На гонках не принято представляться подлинными именами. Такая себе конспирация, конечно, белыми нитками шита — там почти все друг друга знают. Но, тем не менее, традиция существует. И тебе ничто не мешает назваться хоть Шумахером, хоть Энекином Скайвокером».

«Кем-кем?»

«Да неважно, не бери в голову. Ну и даже если тебя узнают! Разве где-то в ваших циркулярах написано, что сотруднику Государевой Коллегии нельзя участвовать в гонках?»

«Не написано, — проворчал я. — Потому что ни одному нормальному сотруднику Государевой Коллегии в голову не придёт участвовать в гонках! Не говоря уж о том, что не так много в Коллегии сотрудников, имеющих автомобили».

«Вот именно. Они бы, может, и рады погонять, да не на чем! А у тебя есть. Посему езжай и не выделывайся».

Мне стало ясно, что спорить дальше бесполезно. Если уж Захребетник знает о принятых на гонках традициях, значит, идея погонять пришла ему в голову не пять минут назад. От своего он не отступится.

Захребетник немедленно подтвердил мои мысли.

«Собираются они вон там, в трактире», — показал он.

Мы уже выехали за город — на дорогу, ведущую через Сокольники к Лосиному острову. Вдали виднелся большой придорожный трактир.

Когда я подъехал и увидел, какие машины стоят на площадке перед ним, присвистнул. Весьма вероятно, что владелец салона, в котором я покупал автомобиль, на моём месте сделал бы то же самое. Машины, стоящие в ряд, как будто соревновались в длине кузовов, плавности линий и хищности фар. Если продать эти автомобили — небось, целое поместье купить можно. А то и не одно.

Я поставил машину на свободное место и направился к трактиру.

Дверь предупредительно распахнул швейцар — невиданный в придорожных кабаках зверь. Да и обстановка больше подходила дорогому ресторану: резная дубовая мебель, белоснежные скатерти, начищенные бронзовые светильники, хрусталь и серебро.

Едва я вошёл, навстречу подскочил распорядитель в чёрной пиджачной паре.

— Вас ожидают, сударь?

Такие вопросы задают, чтобы отделить своих от чужих. С ответом я замешкался, зато Захребетник не думал ни секунды.

— А как же! — Он расплылся в людоедской улыбке. — Проводи-ка меня туда, где участников записывают.

— Прошу прощения, сударь. Вам назначено?

— Нет.

— Но, в таком случае…

— В таком случае уйди-ка ты с дороги, — ухмыльнулся Захребетник.

И, отодвинув распорядителя в сторону, уверенно направился к компании, расположившейся у дальней стены за большим столом.

— Моё почтение, господа! Я желаю принять участие в гонках.

К нему обернулись все, кто там сидел, — человек пятнадцать. Послышались пренебрежительные смешки.

— Ишь ты! Ещё один.

— Давненько мы не видели неофитов…

— О, да! Давненько. Почитай, целую неделю.

Парень, сидящий ближе всех ко мне, франт лет двадцати пяти в костюме для верховой езды, поднёс к глазам лорнет и внимательно оглядел меня с головы до ног.

— Гонки — не ярмарочная карусель, юноша, — снисходительно проговорил он. — А автомобили — не деревянные лошадки. Это небезопасно. Вы подумали, что станется с вашей несчастной матушкой, если вы разобьётесь?

— Я сирота, — отрезал я. — А даже если бы это было не так, вас моя личная жизнь уж точно не касается. Так что же? Есть желающие остаться позади?

За столом снова раздался смех.

— Юноша. Мы здесь не в лапту играем, — ещё более снисходительно сказал франт. — Если угодно знать, наше сообщество образует нечто вроде клуба. Закрытого клуба, — последние слова он выделил голосом.

— Понял, — кивнул я. — И сколько составляет вступительный взнос?

— Первоначальный — тысяча рублей.

При этих словах все пятнадцать человек за столом уставились на меня с неподдельным любопытством в ожидании реакции.

В моём лице стараниями Захребетника не дрогнул ни один мускул. Хотя сам я мысленно подпрыгнул до потолка. Несмотря на то, что с некоторых пор я стал человеком вполне обеспеченным, мысль о том, чтобы тратить такие деньги на забаву, показалась верхом идиотизма. Но правила игры требовали сохранить лицо.

— Что ж, ваш клуб — ваши правила, — пожал плечами я. — Тысяча так тысяча. Надеюсь, вы принимаете банковские чеки?

Я полез в карман за бумажником.

— Постойте, юноша. Это ещё не всё, — поднял руку франт. — Право на то, чтобы вступить в клуб, надо заслужить.

— Каким образом? Надеюсь, мне не придётся бегать по университетским коридорам, будучи одетым в один только флаг студенческого братства?

Это я припомнил правила приёма в закрытый клуб своего университета.

За столом засмеялись.

— О, нет. Вы всего лишь должны выдержать квалификационный заезд. То бишь продемонстрировать возможности своего автомобиля и своё мастерство как гонщика. Быть может, вам только кажется, что вы способны принимать участие в гонках, — разъяснил франт.

Ух, парень! Если бы ты знал, как ты прав.

Я-то, в отличие от Захребетника, убеждён в прямо противоположном: последнее, чем хочу заниматься в жизни, это участие в гонках. Но только кто ж меня спрашивает?

— Извольте, — кивнул я.

Сидящие за столом переглянулись.

— Езжай ты, Серж, — бросил франту пухлощёкий парень с залысинами. — Ты проиграл мне пари. Считай это моим желанием.

Компания одобрительно засмеялась. Серж кисло скривился.

— Ну что ж, деваться некуда. Долг есть долг. Однако, господа, для организации заезда нужны ещё трое.

Из трактира мы выходили впятером, среди прочих Серж и пухлощёкий парень. Они обменивались пренебрежительными комментариями, но при виде моего автомобиля улыбки потухли.

— Ягуар — пять тэ… Неплохой аппарат, — окидывая машину взглядом, пробормотал Серж. — Сколько кубиков? Три?

— Да.

— Ну что ж, по крайней мере, это не будет похоже на избиение младенца. Трасса находится там, — Серж показал рукой направление. — Следуйте за мной, юноша.

Он подошёл к ярко-красной машине с сиденьями, обтянутыми белой кожей, открыл дверцу и уселся за руль. Включил фары — вокруг уже стемнело.

«А ну, дай сюда, — Захребетник перехватил управление. — Всё, больше не лезь! Это моя игрушка».

Он завёл автомобиль и тоже включил фары.

«Да пожалуйста, — буркнул я. — Можно подумать, я напрашивался! Если хочешь, можешь вообще меня усыпить. Или…»

Я не договорил. Мы, следуя за Сержем, обогнули небольшой холм, и моему взору открылась трасса.

Гонки меня никогда не увлекали, если я и видел прежде фотографии в газетах, не обращал внимания. А тут, оказывается, было на что посмотреть!

Трасса проходила в стороне от основной дороги. И, в отличие от дороги, была широкой, прекрасно освещённой и такой гладкой, что хоть балы устраивай.

«А ты думал, — ухмыльнулся Захребетник. — Бояре на своих забавах не экономят».

«Да уж. Могу себе представить, сколько магии вгрохано в одно только освещение», — проворчал я.

Серж, доехав до трассы, остановился у нарисованной на асфальте жирной белой черты с надписью «СТАРТ». Захребетник встал рядом с ним.

Двое парней, вышедших вместе с нами из кабака, сели в небольшую повозку — без лошади, но с возницей, — отдали вознице распоряжение и уехали. Пухлощёкий парень остался.

— Итак, — выйдя из машины, сказал Серж. — Старт отсюда. Дистанция — три версты. В конце дистанции начерчена полоса с надписью «ФИНИШ». Ваша задача — отстать от меня не более, чем на два автомобильных корпуса. Результат заезда зафиксируют мои товарищи, — он кивнул в сторону уехавшей повозки. — Вам понятны условия?

— Более чем.

— В таком случае, прошу вас оплатить заезд. Сто рублей.

Тут я снова чуть не крякнул. Серж это заметил и расплылся в ухмылке.

— Содержание трассы в надлежащем виде стоит немало. Покрытие быстро изнашивается. Это одна из причин, по которой мы допускаем сюда лишь самых достойных.

— Не сомневаюсь, — буркнул я, доставая бумажник. Из него вытащил сторублёвую купюру. — Кто у вас банкир?

— Давайте мне, — сказал пухлощёкий парень.

— Конечно. — Я отдал ему деньги. — Но коль уж наши отношения зашли так далеко, быть может, вы представитесь?

Парни переглянулись. Пухлощёкий усмехнулся.

— Мы здесь, знаете ли, по-простому. Без имён и титулов. Зовите меня Казначеем.

— Лорд, — коротко сказал Серж. И предупреждающе поднял руку. — Своё имя можете не называть. Мне неинтересно, как зовут человека, которого я вижу в первый и последний раз в жизни.

— Так уверен, что выиграешь? — не сдержался я.

Серж смерил меня саркастическим взглядом.

— А полагаешь, ты первый, кто является сюда убежденным, что всё, что нужно для участия в гонке, это хороший автомобиль? Моя бы воля — я бы не поехал. Но что поделать, пари Казначею действительно проиграл. Ну и кому-то ведь надо заниматься воспитанием подрастающего поколения. Сбивать непомерную спесь… Не передумал?

Серж насмешливо смотрел на меня.

— Не имею такой привычки, — отрезал я. — Кто подаст сигнал к старту?

— Казначей выстрелит из пистолета. Если ты готов, предлагаю начинать. Я заказал жаркое и не хотел бы, чтобы оно остыло.

— Понимаю. Сам терпеть не могу остывшие блюда, — кивнул я. — Закончим с этим поскорее.

Мы сели в машины.

Пухлощёкий Казначей поднял руку с небольшим карманным револьвером и выстрелил.

Машины рванули вперёд. Скорость они набрали быстро.

«Э-ге-гей! — заорал довольный Захребетник. — Йо-хо-о-о!»

Алая машина Сержа оторвалась от него, ушла вперёд, и Захребетник надавил на газ.

Догнать Сержа оказалось нелегко. Насколько я понял по кряхтению Захребетника, из автомобиля ему пришлось выжимать всё, на что тот был способен. А в момент, когда Захребетник Сержа почти настиг, я увидел, что трасса впереди резко поворачивает вправо.

Заорать «Тормози!» я не успел. А Захребетник тормозить даже не собирался. В поворот он влетел на полной скорости. Руль докрутить, соответственно, не успел, и машина сошла с трассы, улетев в сторону.

Под колёсами вместо гладкого асфальта зашуршали сосновые иглы и прошлогодние листья. Полетели комья сырой, после недавно сошедшего снега, земли.

Левой фарой и левым задним крылом машина задела сосну. Но, по счастью, включенную мной магическую защиту Захребетник не отключал — вероятнее всего, просто об этом не подумал, — и в результате столкновения пострадала только сосна. На стволе остался след от содранной коры.

Замысловато ругаясь, Захребетник вернул автомобиль на трассу.

«Хочешь сказать, ты надеешься догнать Сержа?» — осведомился я.

«Я не надеюсь. Я догоню!»

Захребетник нажал педаль газа до упора. Но как он ни старался, было ясно, что мы безнадежно отстали. За то время, что Захребетник возвращал автомобиль на трассу, машина Сержа ушла далеко вперёд. Мы её нагоняли, но очень медленно. Было ясно, что оставшиеся две версты — слишком короткая дистанция для того, чтобы наверстать упущенное.

«Так несправедливо!» — объявил вдруг Захребетник.

И мой бедный автомобиль рванул с удвоенной скоростью. А я испытал ощущение сродни тому, которое испытывал во время занятий боевой магией, когда формировал сложные заклинания.

«Эй! — возмутился я. — Ты что, моей силой машину подпитываешь⁈»

«Вообще-то, ты — это я. И сила у нас общая».

Захребетник вцепился в руль, проходя следующий поворот. В этот раз у него получилось лучше, автомобиль на трассе удержался. Ну, почти удержался, два правых колеса не в счёт.

«Но так же нечестно!»

«Нечестно — трассы строить такие тесные и загогулистые! — огрызнулся Захребетник. — Сделали бы пошире — всё нормально бы было».

Сержа мы догнали. Перед последним поворотом он немного сбросил скорость. И Захребетник с гиканьем, снова шаркнув колёсами по обочине, его обошёл. Финишную линию он пересёк, оторвавшись от Сержа на целый корпус.

Когда автомобиль остановился, я увидел чуть поодаль повозку с сидящими в ней товарищами Сержа. Они замерли с открытыми ртами.

Серж остановился рядом.

— Однако, — выйдя из машины, проговорил он. — Вы видели это, господа? Меня — меня! — обходит желторотый юнец. Впрочем, я сам виноват. Ехал, как на прогулке… — Серж протянул мне руку. — Вот теперь — буду рад познакомиться! Как ваше имя, юное дарование?

— Зовите меня Вексель, — гордо объявил Захребетник. — Яков Вексель!

«Чего-о⁈»

Если бы я мог, я бы поперхнулся.

А Серж кивнул.

— Отлично, Яков так Яков. Разрешите представить вам будущего члена нашего клуба, господа!

Назад мы ехали в повозке. Свои ключи Серж небрежно бросил возникшему откуда-то парню, одетому в жёлтую рабочую куртку и штаны, и мне посоветовал сделать то же самое. Он сказал, что машины пригонят на старт. Общий заезд — через час. Я к нему допущен, но если устал, могу не участвовать.

— Придёшь, когда будешь готов, через неделю или две, — пояснил Серж. — Это не возбраняется.

— Да вот ещё, — фыркнул Захребетник. — Я, по-твоему, для чего здесь оказался? Чтобы через две недели приезжать?

Серж посмотрел на него с уважением.

«Ты и это знал? — спросил я у Захребетника. — Что заезды у них по воскресеньям?»

«Ага. Давно хотел погонять».

«Ну так и гоняй среди недели, когда тут нет никого! Наверняка за плату можно договориться, Приезжай и катайся сколько влезет».

«Ты чего? — удивился Захребетник. — Какой смысл гонять одному? Это неинтересно».

«А что тебе интересно? Обгонять тех, кто заведомо слабее тебя? Вот, хоть убей, не понимаю, в чём смысл состязания — когда ты и так знаешь, кто победит? Ты всех этих парней в клочья порвать можешь не отходя от старта».

«Могу. Но не рву же».

«Да-да. Собственную силу в двигатель — я залил, а не ты».

«Это был форс-мажор! Я не хотел, но нельзя же было сдаваться! Тогда бы нас не допустили к настоящей гонке».

«Ну-ну, — фыркнул я. — Хочешь сказать, что на настоящей гонке ты так делать не станешь?»

«Ой, Миша, ну до чего ты нудный! Закажи лучше пожрать. Силу-то я и правда поистратил».

Насыщение желудка на восстановление магических сил не влияло никак, но я подозвал официанта и заказал отбивную с салатом и гарниром. Есть действительно хотелось.

Пока ужинал, я поглядывал в зал.

Народу там постепенно прибавлялось, все друг друга знали. Приветствовали, хлопали по плечам, обменивались остротами. На меня время от времени кидали любопытные взгляды, но никто не подходил.

По обрывкам разговоров я понял, что не все, кто собирается в зале, будут участвовать в гонке. Подавляющее большинство составляли болельщики. Гонщиков — они были в меньшинстве — отличала одежда: костюмы, похожие на те, в которых занимаются верховой ездой.

Появились в зале и дамы, и пронырливый субъект с блокнотом в руках. Он, как я понял, принимал ставки — здесь работал своего рода тотализатор. Слово «Лорд» звучало чаще других. Меня, оказывается, угораздило столкнуться с фаворитом гонок.

Впрочем, Серж, после того как перестал считать меня малолетним выскочкой, показался мне парнем неплохим. Со всеми, кто к нему подходил, он разговаривал шутливо, дружелюбно, без тени высокомерия.

Я закончил ужин и принялся за чай.

Официант, собирая на поднос посуду, загородил от меня зал, и появления в трактире нового действующего лица я не увидел. Только услышал слова Сержа:

— Да вот же он, герой дня! Идём, я вас познакомлю.

Официант отошёл. А мне пришлось поставить чашку на блюдце, чтобы не расплескать чай. Рядом с Сержем стоял Лопухин.

Первым моим порывом было вскочить и броситься к Лопухину. Если бы не Захребетник, перехвативший управление, я бы так и сделал.

«Спокойно, Миша! — Захребетник, подавив мой порыв, остался сидеть за столом. — Не дёргайся».

«Не дёргайся⁈ — прошипел я. — Ты что, уже забыл, что было в поезде? Это ведь он, этот мерзавец, подослал убийц!»

«Я знаю. Как знаю и то, что этот мерзавец никуда от нас не денется. Месть, Миша, это блюдо, которое следует подавать холодным. А сейчас не лучшее время для того, чтобы его убивать. Вокруг полно свидетелей, и все они — если не друзья, то как минимум знакомые Лопухина. Какой бы скотиной он ни был и как бы эти люди на самом деле к нему ни относились, они встанут на его сторону, а не на твою. Ты для них — чужак, которого впервые видят. Не создавай неприятности себе и Коршу. Это ведь ему, как твоему начальнику, придётся оправдываться за твоё поведение».

Как бы я ни был зол, пришлось признать, что Захребетник прав. Бросаться на Лопухина здесь и сейчас не стоило.

Хотя Лопухин сам, увидев меня, покраснел и стиснул зубы.

— Что с тобой? — взглянув на него, удивился Серж.

— Я уже не раз говорил тебе, друг мой, что при выборе знакомств следует быть более осмотрительным, — процедил сквозь зубы Лопухин. — В противном случае ты рискуешь нарваться на сомнительных проходимцев.

— Вы что-то сказали, сударь? — В этот раз Захребетник меня не сдерживал. Он понял, что я сумел обуздать ярость, и вернул мне управление телом. Я скрестил на груди руки и откинулся на спинку стула. — У вас снова появилось желание вызвать меня на дуэль?.. Хотя нет, о чём я говорю. Честная дуэль — не ваш конёк. Подослать к сопернику убийц — куда более простой и надёжный способ поквитаться за поражение. Верно?

Шум вокруг стих. Собравшиеся в зале люди оборачивались на нас и прислушивались к разговору.

Серж удивлённо приподнял брови.

— О чём он говорит, Феликс? Вы что, знакомы?

— Представления не имею, о чём он говорит, — выдавил Лопухин. — Зато я прекрасно знаю, кто он такой! — Глаза Лопухина сверкнули. Ярость в его лице сменилась предвкушением торжества. Он обвёл глазами обступивших нас людей. — Позвольте представить, господа: фамилия этого человека Скуратов. Урожденный боярин, он отринул свой род! Отказался от боярства, единым взмахом перечеркнул все заслуги предков и переметнулся под покровительство государя. Этот господин служит в Государевой Коллегии. Полагаю, никому из нас не нужно объяснять, что это за ведомство и чем оно занимается.

По трактиру прокатилась волна перешёптываний. Теперь уже вокруг нас собрались все, кто там находился.

— Как интересно, — медленно проговорил я. — И чем же, по-вашему, занимается достойное ведомство, в котором я имею честь служить?

Лопухин открыл было рот, но поперхнулся невысказанными словами и замолчал.

Струсил. Понял, что последней фразой сам себя загнал в ловушку.

Одно дело — перемывать кости Государевой Коллегии наедине с такими же болванами. И совсем другое — произносить слова, порочащие Коллегию, в публичном месте в присутствии полусотни свидетелей.

— Ну же? — подбодрил я. — Что же вы замолчали? — Я обвёл глазами прочую публику. — Быть может, кто-то ещё желает высказаться?.. Нет? Что ж, тогда скажу я. Государева Коллегия, господа, денно и нощно трудится над тем, чтобы наше государство становилось сильнее. Мы направляем и контролируем процессы, развивающие и укрепляющие страну: от военной промышленности до просвещения. Малахириум — это технический прогресс. Это новое оборудование на заводах и фабриках. Это новые поезда на железной дороге и новые корабли в портах. Это школы, больницы, библиотеки. Да что далеко ходить — ваши собственные автомобили, которые стоят на улице в ожидании гонки, ездят на малахириуме! Родовые источники, которыми вы так кичитесь, отчего-то не в состоянии разогнать автомобиль. И я удивлен, что собранию столь образованных людей приходится рассказывать о прописных истинах, которые учитель сообщает крестьянским детям в приходской школе. Да, и ещё — чтобы больше уже не поднимать этот вопрос. Я горжусь тем, что принадлежу Государевой Коллегии! Я рад быть её частью и по мере сил приносить пользу своему Отечеству. Когда-то я действительно был одним из вас. Так же, как вы, я не думал ни о чём, кроме собственных развлечений. И всё, что могу сказать: я счастлив, что сейчас это не так. Счастлив служить настоящему делу, а не играть в бирюльки.

Я замолчал. И вокруг повисла странная, недоуменная тишина. Даже Захребетник притих и не лез со своими шуточками.

Собравшиеся смотрели на меня недоверчиво, но возражать никто не пытался. И не потому, что люди боялись. А потому что…

Я вдруг с изумлением понял, что действительно открыл сейчас глаза многим из них — как учитель рассказывает ученикам, что на самом деле не Солнце путешествует по небу, а наша планета обращается вокруг Солнца.

В боярском обществе о Коллегии принято было говорить в лучшем случае с пренебрежением, в худшем — с ненавистью. Малахириум бояре воспринимали как ненавистную альтернативу древней, традиционной родовой магии. Очевидный факт — то, что на малахириуме, по сути, держится не только государственная власть, но и само государство, — бояре предпочитали не замечать. А предубеждение к Коллегии и её служащим в боярских родах передавалось по наследству.

И вдруг появляюсь я — отказавшийся от боярства и совершенно очевидно не жалеющий о своём решении… Есть о чём задуматься, согласен.

Первым отмер Лопухин.

— Чрезвычайно экспрессивная верноподданническая речь, — ядовито сказал он. — Не сомневаюсь, что ваше начальство, господин Скуратов, было бы вами довольно. Чего не скажешь о вашем решении участвовать в гонках. Вы сообщили на службе о том, куда направляетесь?

— Нет, не сообщил. Во-первых, сегодня выходной день, и своё личное время я волен тратить как мне будет угодно. А во-вторых, с чего вы взяли, что сотрудникам Коллегии запрещено участвовать в спортивных мероприятиях?

— Ну, ка-ак же. — Лопухин расплылся в ещё более ядовитой ухмылке. — Ведь у нас тут, куда ни плюнь, в боярина попадёшь. А ваше ведомство…

— А у нашего ведомства, господин Лопухин, предрассудки не в чести, — отрезал я. — Государь, как вам, полагаю, известно, принимает на службу всех, кто готов ему служить верой и правдой.

— О, да. Разумеется, я об этом знаю. А вот вам, господин Скуратов, правила нашего клуба, полагаю, неизвестны… Вы не будете участвовать в гонке, — резко сказал Лопухин. — Я прошу вас покинуть это место и более здесь не появляться.

Поднялся шум. В доносящихся до меня возгласах я, к своему удивлению, распознал не только солидарность, но удивление и даже возмущение. Больше всех изумился Серж.

— С какой это стати, Феликс? — воскликнул он. — Господин Скуратов отлично показал себя в квалификационном заезде. Нас тут три человека тому свидетелей! Я уверен, что и в общей гонке этот парень привезёт не последнее место. И лично мне нет никакого дела до ведомства, в котором он служит, главное, что гонщик отличный. С чего ты взял, что имеешь право не допускать Скуратова в клуб?

— С того, что в клубе существуют правила, друг мой, — язвительно ответил Лопухин. — И одно из них гласит, что я, как старейший член клуба, имею право наложить вето на приём кого бы то ни было! И я пользуюсь своим правом. Я требую, чтобы этот человек ушёл!

При последних словах Лопухин не сдержался, взвизгнул от ненависти.

— Он верно говорит, — подтвердил голос из толпы. — У старейших членов клуба есть право накладывать вето. Вот, помню, четыре года тому назад…

— Па-азвольте, — вмешался пухлощёкий Казначей. Он отделился от остальных и вышел вперёд. — Позвольте, господа! Право вето существует, этого я не отрицаю. Однако другое правило клуба гласит, что решающее слово всегда за победителем. А победитель последней гонки — Серж! Он может отменить вето. И если Серж настаивает на том, чтобы принять новичка, мы должны его принять!

После этих слов поднялся жуткий гвалт. Гонщики отчаянно спорили, приводили какие-то примеры и старались перекричать друг друга. Мнения, как я понял, разделились примерно поровну. Половина гонщиков считала, что меня надо принять в клуб, а половина кричала, что вето есть вето, и что Лопухин в своём праве.

Конец спорам положил всё тот же Казначей. Он взобрался с ногами на стул и принялся стучать ножом по пустому бокалу.

— Господа! Прошу внимания! — Дождавшись, пока споры утихнут и собравшиеся переключатся на него, Казначей объявил: — Господа! Предлагаю простой и зрелищный выход. Пусть решение принимает сильнейший! — Он повернулся к Лопухину. — Ты ведь в прошлый раз, проиграв Сержу, рвал и метал? Обещал, что через неделю объедешь его с закрытыми глазами?

Шум толпы подтвердил, что именно так и было. Лопухин, впрочем, не отпирался.

— Не имею привычки отказываться от своих слов.

— Ну, вот! В таком случае тебе и волноваться не о чем. Если победишь Сержа — подтвердишь своё право вето. Если не победишь, решать будет он.

— Тут и решать нечего, — буркнул Серж. — Скуратова надо принять, и точка! Кого ещё-то принимать, если не таких, как он?

Несколько голосов вокруг солидарно загудели.

— Ну так чего же мы ждём? — Казначей взмахнул рукой с бокалом. — Извольте пройти на старт, господа!

Лопухин всеми силами пытался не допустить меня до заезда, но Серж настоял на своём.

— Пока ещё ничего не решено, — объявил он. — А формально у Скуратова есть право участвовать в гонке. Квалификацию он прошёл.

Сержа поддержало большинство, и Лопухину пришлось подчиниться.

— Это первый и последний заезд в твоей жизни, — прошипел он, проходя мимо меня.

Я усмехнулся.

— Снова убийц ко мне подошлёшь, чтобы я тебя не обогнал?

— Ты⁈ — Лопухин деланно расхохотался. — Да ты понимаешь, кому это говоришь?

— Ещё бы не понимать. Я говорю это трусу и подлецу.

— Я заколочу эти слова тебе в глотку, — пообещал Лопухин, побагровевший до корней волос.

И ушёл.

«Мне кажется, или гонки тебя внезапно заинтересовали?» — ехидно влез Захребетник.

«Не кажется. Ты должен его обогнать!»

«Ух, как мы заговорили…»

«Прекрати! Ты прекрасно понимаешь, что это значит для меня. Обогнать Лопухина — даже лучше, чем пристрелить его на дуэли».

«Взрослеешь, Миша, — усмехнулся Захребетник. — Соображать начал, ишь. Конечно, лучше! На дуэли вас двое да секунданты, а на гонках — полсотни болельщиков».

Я сел в машину и больше в управление телом не вмешивался, оно перешло к Захребетнику.

Автомобили выстроились на старте.

— Мы начинаем, господа! — крикнул Казначей. — Болельщиков прошу проследовать к финишу. Гонщиков прошу приготовить машины к осмотру.

Болельщики расселись на повозки и уехали. Гонщики принялись поднимать капоты машин. Казначей с двумя сопровождающими обходили автомобили и с умным видом заглядывали в их недра.

Захребетник тоже открыл капот.

— Что происходит? — спросил у Казначея я, когда он подошёл ко мне. — Что вы там высматриваете?

Казначей поморщился.

— Увы, мой друг. Это неприятная, но обязательная формальность. Согласно правилам, перед началом гонки мы должны убедиться, что все участвующие в заезде машины соответствуют заявленным характеристикам. Что никто из участников не попытался каким-то образом усовершенствовать двигатель и добавить ему мощности. Мы все тут благородные люди и, безусловно, в порядочности членов клуба не сомневаемся. Но тем не менее…

— А как же это можно сделать? — удивился я. — Как можно усовершенствовать двигатель?

— Да, знаешь ли, был прецедент, — уклончиво ответил Казначей. — На что только некоторые не идут ради выигрыша. Такое случилось лишь однажды, но с тех пор мы договорились, что осмотр автомобилей перед гонкой станет традицией.

Они втроём заглянули в мою машину. Осмотрели гнездо для малахириума и удостоверились, что кубиков три.

— Порядок, — кивнул Казначей. — Говорю же, по сути, это пустая формальность. Можешь готовиться к старту.

Осмотрщики проследовали дальше. Всего в заезде участвовало одиннадцать машин.

«А что бы мы делали, интересно, если бы оказалось, что у них тут двигатели по четыре кубика или выше? — проворчал я. — Развернулись бы и домой поехали?»

Захребетник фыркнул.

«Ничего бы мы не делали. Двигателей на четыре кубика, к твоему сведению, не бывает. Три — это максимум, дальше научно-технический прогресс пока не продвинулся. Стал бы я, по-твоему, покупать какое-то барахло на три кубика, если бы можно было купить на четыре?»

«Н-да, и правда. О чём это я».

Автомобили, следуя указаниям Казначея, выстроились у старта в четыре линии. Я и ещё один гонщик оказались впереди всех. Автомобили Сержа и Лопухина — позади, на самой дальней линии.

«Места распределяют по результатам последней гонки, — пояснил Захребетник. — Самых слабых ставят вперёд, самых сильных — назад. Нас с тобой по умолчанию определили в самые слабые. Мвахаха!»

Он рассмеялся. Я представил, как Захребетник мысленно потирает руки.

«Только веди себя прилично, — попросил я. — Это в прошлый раз Серж ушёл вперёд и твоих фокусов не видел. А сейчас тут вон сколько народу! Если ты опять попытаешься устроить подобное, кто-нибудь это непременно заметит. И тогда вопросов не избежать».

«Не учи учёного», — отмахнулся Захребетник.

— Готовность, господа! — крикнул Казначей.

И через несколько секунд раздался выстрел.

Захребетнику надо отдать должное: он всё больше привыкал к автомобилю. А скорости не боялся по определению.

Казначей со товарищи, определив новичка в самые слабые и поставив на первую линию, совершили непростительную ошибку. Своего спутника Захребетник оставил далеко позади уже через несколько секунд, а впереди ему никто не мешал.

«Музыки не хватает! — набирая скорость, проорал Захребетник. — До этого у вас пока не додумались. А жаль! Вот бы я сейчас спел!»

Впрочем, лидерством Захребетник наслаждался недолго. Уже после первого поворота трассы я увидел, что нас догоняют. Сзади стремительно приближались алый автомобиль Сержа и белый, с золотыми обводами фар и ветрового стекла — Лопухина. Они шли почти вровень, но всё же было видно, что Серж выбивается в лидеры.

«Ух, черти! — возмутился Захребетник. — Погодите у меня!»

«Аккуратнее! — крикнул я. — Поворот! Опять вылетишь!»

Захребетник отозвался презрительным фырканьем. Сбавлять скорость перед поворотом он не стал.

В прошлый раз этот фокус удался. В этот раз Захребетник не учёл небольшой нюанс: теперь на трассе был не только его автомобиль. И если Захребетник, чтобы не слететь, старался держать машину посреди трассы, то Серж виртуозно, уверенной рукой провёл свой автомобиль справа от него, по меньшему радиусу. И таким образом срезал траекторию, выбившись вперёд.

А Захребетник манёвром Сержа даже возмутиться не успел. В следующую секунду с нами поравнялся автомобиль Лопухина. Белая громадина, тяжёлая даже на вид, толкнула мою машину в бок.

При той скорости, которую развил Захребетник, и при его умении управлять автомобилем Лопухину хватило бы и десятой доли усилия. Машина вылетела с трассы. Лопухин издевательски нажал на клаксон и умчался вперёд, догонять Сержа.

«С-скотина! — взревел Захребетник. — Ну, я тебе устрою!»

Но для того чтобы устроить, сначала надо было вернуться на трассу. Это заняло некоторое время, и для того, чтобы догнать соперников, Захребетнику снова пришлось добавить двигателю собственной силы. На этом отрезке трассы нас никто не видел. Лидеры ушли вперёд, отстающие пока не показались. Но…

«Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — крикнул я. — Не хотелось бы прямо за рулём потерять сознание из-за того, что кто-то слишком увлёкся!»

«Отстань», — отмахнулся Захребетник.

Ему было не до меня: он нагонял лидеров. Вдали уже виднелись алый и белый автомобили.

Догнали мы их, когда Серж и Лопухин входили в поворот. Лопухин применил тот же манёвр, что и со мной, — попытался столкнуть Сержа с трассы. Но Серж, в отличие от Захребетника, был к этому готов. Машину он удержал. А на выходе из поворота ещё и вырвался вперёд.

Было понятно, что оба соперника идут на предельной скорости, быстрее просто невозможно! И тут автомобилю Лопухина вдруг словно пинка отвесили. Он резко прибавил скорости, догнал Сержа и ударил его сзади.

Алый автомобиль, габаритами уступающий белому корыту Лопухина едва ли не вдвое, отлетел в сторону. А Лопухин, торжествующе гудя, понёсся дальше. Впереди оставался единственный поворот, а после него — финишная прямая.

«Врёшь, собака! — взревел Захребетник. — Не уйдёшь!»

Я снова почувствовал, как внутри всколыхнулся магический резерв, аж в глазах потемнело. Но больше я Захребетнику не мешал. После того как Лопухин нагло выбил из гонки Сержа, обойти этого мерзавца стало уже делом чести.

Когда Захребетник входил в поворот, у меня заложило уши. Из носа потекла кровь. Обгоняя Лопухина на прямом участке, я видел его ошалевшее лицо. Он ударил по клаксону, что-то закричал, но на такой скорости слов было не разобрать. К финишу я пришёл, уверенно опередив Лопухина.

Болельщики взорвались аплодисментами. Такого исхода гонки никто не ожидал.

«Мы после твоих выкрутасов хоть до трактира-то доедем? — спросил у Захребетника я. — Заряда в двигателе, по-моему, вообще не осталось. Как и во мне самом».

«Ерунда. Зато смотри, как этот паршивец бесится! Любо-дорого смотреть».

Лопухин и впрямь выглядел так, словно вот-вот лопнет от злости.

— Этого не может быть! — орал он. — Скуратов не мог меня обогнать! Не мог!

«Ори-ори, — ухмыльнулся Захребетник. — Глаза, слава богу, у болельщиков на месте. И видели они то, что видели. Я тебя обогнал!»

«Постой-ка… — Я задумался. — Что-то тут не сходится».

«Ми-иша! — взвыл Захребетник. — Ну что тебе опять не так? Что ещё у тебя не сходится?»

«Да то! Сам подумай: тебе для того, чтобы обогнать Лопухина, пришлось к силе двигателя добавить собственную. Без этого ты остался бы далеко позади. Так?»

«Ну».

«Вот! А Лопухин от тебя почти не отстал. Спрашивается: он-то где взял дополнительную силу, чтобы добавить её двигателю? Вспомни, что было, когда Лопухин вынес Сержа! Так долбанул с разгона, что тот аж подпрыгнул. И скажи мне, каким образом он прибавил скорости, если и так шёл на пределе возможностей?»

Теперь задумался Захребетник.

А между тем к финишу приехал Серж.

— Как ты это сделал⁈ — донеслось до меня. Серж выскочил из машины и стоял перед Лопухиным, размахивая руками. — Мы ведь шли с одинаковой скоростью! Я опережал тебя на поворотах, как и в прошлый раз!

— Умение, друг мой. — Лопухин взял себя в руки. Он прекратил орать, прислонился к капоту и нагло смотрел на Сержа. — Профессионализм — это такая штука, которая не зависит от возможностей машины.

— Э, нет, — Серж покачал головой. — То, что произошло, — именно возможности машины, и ни что иное! Я с семнадцати лет на трассе, меня не проведёшь!

— Мою машину осматривали перед стартом так же, как твою, — огрызнулся Лопухин. — Впрочем, если не доверяешь, ты можешь лично убедиться, что мой двигатель не мощнее твоего.

Он демонстративно нажал на крышку капота. Та поднялась.

— Прошу! — махнул рукой Лопухин.

На меня, победителя гонки, публика уже перестала обращать внимание, оно сосредоточилось вокруг Сержа и Лопухина. Я тоже подошёл к ним.

— Вот, пожалуйста! — Лопухин, один за другим, вытащил из гнёзд кубики малахириума. — Их ровно три. Совершенно обыкновенные, стандартные кубики

Серж упрямо поджал губы. Возразить ему было нечего, но и мнения своего он явно не изменил.

— Проигрывать надо уметь, — снисходительно обронил Лопухин и потрепал Сержа по плечу.

— Вот именно, — фыркнул кто-то из болельщиков. — Не забудь об этом, когда из лидерского кубка будет пить шампанское новичок. Ты ведь его на части порвать был готов!

В толпе засмеялись. Лопухин побагровел. А я подошёл ближе.

— Могу я взглянуть на малахириум?

Лопухин смерил меня негодующим взглядом.

— С какой стати… — начал было он.

Но Серж молча поймал Лопухина за руку и забрал кубики. Протянул мне.

— Конечно, почему нет.

Серж серьёзно смотрел на меня. Он, как и я, понимал, что дело нечисто.

Я достал из кармана «регента». Надел и принялся осматривать малахириум.

Толпа притихла, все внимательно следили за моими манипуляциями. А я искал — и не находил, к чему придраться. У меня на ладони действительно лежали самые обыкновенные кубики!

Почти пустые, заряда в них осталась едва ли десятая часть. Это я и сам на глаз мог определить, опыта накопил уже изрядно. Я отчего-то был убеждён, что «регент» поможет мне понять, в чём дело. Но не видел ничего необычного.

«Ты чувствуешь что-нибудь?» — спросил я у Захребетника.

«Устал как собака. Спасибо, что интересуешься. Мы здесь ещё надолго?»

«До тех пор, пока я не пойму, каким образом Лопухину удалось разогнать автомобиль! — отрезал я. — Ты посмотри только, как эта скотина ухмыляется!»

«Мерзко, — согласился Захребетник. — Что-то он с двигателем явно намутил. Но уверен, что на чистую воду его не выведут».

Лопухин действительно смотрел на меня так же нагло, как перед тем на Сержа.

— Ты их ещё обнюхай, — ухмыльнулся он. — Может, тогда убедишься, что с малахириумом всё в порядке?

В толпе засмеялись. Я стиснул зубы.

С малахириумом действительно всё в порядке, это вижу я и чувствует Захребетник. Но ведь как-то Лопухин заставил машину разогнаться! Каким-то образом его двигатель… Так, стоп. Двигатель!

Я отдал кубики Сержу и подошёл к машине Лопухина. Заглянул под капот.

— Могу узнать, что ты надеешься там увидеть? — донёсся до меня издевательский вопрос Лопухина. — В Государевой Коллегии уже начали обучать автослесарному делу? Других занятий для таких, как ты, не нашлось?

Я покачал головой.

— Автослесарному делу не обучают, увы. Да и инструментов у меня нет, работать буду кустарно. Потом можешь выставить мне счёт из мастерской.

С этими словами я взялся за кожух, закрывающий внутренности автомобиля, и рванул его на себя.

На трассе Захребетник потратился изрядно, но на такую ерунду его сил ещё хватало. Заскрежетало железо, завизжали выдираемые с мясом болты, и кожух оказался у меня в руках.

— Взгляните, господа, — позвал я.

Первым ко мне подскочил Серж. Он заглянул во внутренности машины и разразился такой забористой руганью, что я мысленно зааплодировал. Не ожидал от аристократа столь виртуозного владения русским языком.

В потрохах машины скрывался ещё один кубик малахириума. Он был спрятан под кожухом, который я сорвал, испачкан машинным маслом и припорошен пылью, поверхностный взгляд его бы не разглядел. Но я был вооружён «регентом», а Сержу, видимо, чутьё многоопытного гонщика подсказало, что нужно искать.

Серж вынул малахириум из гнезда и поднял над головой. Он резко повернулся к Лопухину.

— Я полагаю, комментарии излишни?

Толпа зашумела.

Пока я проводил дознание, приехали и остальные гонщики, и повозка, которая привезла наблюдателей — Казначея с товарищами. Им горячо объясняли, что произошло.

Серж не обращал внимания на публику. Он смотрел на Лопухина.

— Это бесчестно, Феликс.

— Бесчестно⁈ — взвизгнул Лопухин. — Да если хочешь знать, это был всего лишь эксперимент! Я испытывал усовершенствованный двигатель! Не знал, сработает устройство или нет, поэтому перед гонкой ничего вам не сказал. Я просто приберёг эту новость, хотел сообщить о ней позже, когда мы все соберёмся в трактире. А вот он! — Лопухин повернулся ко мне и ткнул в меня пальцем. — Он обогнал меня даже при моём усовершенствованном двигателе! Вот чью машину надо обыскивать. Вот кто пытается обманом внедриться в наши ряды!

Шум вокруг стих. Теперь публика смотрела на меня.

— Я никуда не пытался внедриться, — твёрдо сказал я. — Я вовсе не настаивал на том, чтобы меня приняли в клуб — о существовании которого узнал два часа назад. Всё, чего я хотел, это поучаствовать в состязаниях. Испытать себя. Обыскать мой автомобиль вы, конечно, можете. Я мог бы воспользоваться своим положением и воспрепятствовать, но не стану. Мне скрывать нечего, смотрите на здоровье. Только предупреждаю сразу: в автомобиле вы ничего найдёте. Технические приспособления тут ни при чём. Я обогнал Лопухина исключительно за счёт дарования, которым наделила меня природа.

«Вот уж это точно, — ухмыльнулся Захребетник. — Способный ты парень, Миша! И не соврал ни словом, и правду не сказал».

В толпе одобрительно загудели. Серж хлопнул меня по плечу.

— Да кого вы слушаете⁈ — взвизгнул Лопухин. — Я в клубе уже четыре года. Я поступил по рекомендации самых уважаемых его членов, а этот проходимец пришёл с улицы! И вы готовы верить ему⁈ Ему — а не мне, своему товарищу?

— Товарищи так не поступают. — Серж холодно посмотрел на него. — Ты до последнего упирался и говорил, что с твоей машиной всё в порядке! И если бы не Скуратов, мы не стали бы искать лишний малахириум. Мы бы тебе поверили, ты стал бы победителем… Как хотите, господа, а я не то что его слушать — даже стоять рядом с этим человеком больше не желаю.

Серж положил малахириум на капот машины. Грязный кубик, извлечённый последним, отдал мне. Развернулся и пошёл к стоящим поодаль повозкам.

К нему, переглянувшись, присоединились ещё несколько человек. А следом, как по команде, в сторону повозок тронулись все остальные болельщики.

— Полагаю, больше разговаривать не о чем, — сказал Лопухину Казначей. — Честь имею. Прощай.

— Вы об этом пожалеете, — прошипел Лопухин. — Или, быть может, ты забыл, кто я такой?

Казначей развёл руками. Дескать, пожалеем — значит, пожалеем. И тоже пошёл к повозкам.

У машин осталась обслуга и мы с Лопухиным.

— Я этого так не оставлю, — процедил сквозь зубы Лопухин. — И твоя Коллегия тебе ничем не поможет! Подыхать ты будешь в одиночку. — Он нашёл взглядом своего слугу, бросил ему кубики малахириума. — Заправь двигатель! Я уезжаю.

Оторванный мною кожух, попавшийся под ноги, Лопухин яростно пнул ногой.

— Довесок не забудь.

Я запустил вслед Лопухину четвёртым кубиком.

Дойдя до повозок, я увидел, что Серж не уехал — дожидается меня.

— Князь Трубецкой, — протянув мне руку, сказал он. — Сергей Павлович. Так меня зовут — на случай, если мы вдруг встретимся где-то кроме клуба.

Я кивнул.

— Скуратов Михаил Дмитриевич. Рад знакомству.

— Что ж, Миша. Начнём праздновать твою победу?

Серж подмигнул, наклонился к повозке и вытащил из-под сиденья бутылку шампанского.

Домой мы с Захребетником возвращались на извозчике. Хотя я упирался и настаивал на том, что прокатиться по ночным улицам — прекрасная идея. Захребетник надо мной посмеивался.

«Что, Миша? Уже не думаешь, что зря купил автомобиль?»

«Не зря! Я — прирождённый гонщик! Ты видел, как все восхищались моим талантом?»

«Да видел, видел… Аккуратней, из кареты не выпади!»

Захребетник перехватил управление телом и вцепился моей рукой в дверцу извозчичьей пролётки.

Звёзды в светлеющем небе кружились в хороводе.

«Ну ладно. Сегодня я, кажется, и правда немного пьян, — пробормотал я. — Но завтра мы непременно вернёмся и заберём машину!»

Автомобиль мы забрали следующим утром, встав пораньше. И я уже сам начал ездить на нем на службу — это оказалось неожиданно удобно. Никаких тебе разговорчивых извозчиков, которых ещё найди утром в дождливую погоду. Сам себе хозяин — сел и поехал. Красота! Оставлял я машину не возле входа в Коллегию, а во дворе дома по соседству. Договорился с дворником, и он приглядывал за «прелестью» Захребетника, отгоняя любопытных мальчишек.

«Ой, не верю я, — неожиданно начал бухтеть Захребетник, когда я уже припарковался и шёл к управлению, — что эта дамочка может что-то сделать».

— Ты это о ком?

«О нашей дорогой и любимой журналистке. Норд, помнишь такую? Нет, бесспорно, у неё есть определённые достоинства. Скандал устроить, хоть светский, хоть домашний. До белого каления людей доводить. Или придумать ерунду и самой в неё поверить, тоже отлично умеет. Но что-то я сильно сомневаюсь, что она сможет найти следы бракованных амулетов».

— У тебя есть другие идеи, как расследовать этот случай?

«Есть, конечно, — Захребетник мысленно осклабился. — Тут нужен системный подход! Уверен, что в управлении уже есть все данные, чтобы вычислить преступников».

— Уверен? И где, по-твоему, искать эти данные?

«В архиве, естественно! Там же собраны сведения со всех отделов».

— Предположим. И как мы будем перебирать архив? У нас месяц уйдёт, чтобы что-то выкопать из тонны документов.

«Миша, Миша, — Захребетник покачал воображаемой головой. — Зачем нам бумажки, если там стоит машина Бэббиджа? В ней есть всё, что нужно. Нам остаётся только оторвать Привалова от чаепитий и уговорить составить нужную программу».

К моменту, когда я дошёл до управления, Захребетник как раз убедил меня попробовать пойти этим путём. Так что я заглянул к нам в кабинет, предупредил Цаплина, что буду в архиве, и спустился в подвал.

Привалова я застал в диком возбуждении, мечущегося между пультом управления машиной и аппаратом для перфокарт. Ещё до пожара, с активной помощью Захребетника, наш штатный умник научил машину играть в шахматы. Сначала радовался, а потом, когда начал постоянно проигрывать, охладел к задаче и спрятал шахматную доску подальше. Но теперь у него появилась другая страсть — игра с машиной в карты. В дурака, кинга, преферанс и покер. Только Привалов сделал «ход конём» и заставил машину играть сразу за нескольких игроков. Запретив ей подыгрывать самой себе.

Вот и сейчас он в очередной раз расписывал пульку на троих. На себя и двух механических игроков. И судя по довольному лицу, карта ему шла исключительно нужная.

— А, Михаил! — Привалов кивнул мне и продолжил набивать очередную перфокарту. — У тебя что-то срочное?

— Очень.

Привалов вздохнул, щёлкнул тумблером и отложил готовую перфокарту.

— Давай, что там тебе внести надо.

— Мне не внести, мне вытащить.

Захребетник перехватил управление и начал какими-то заумными терминами объяснять задачу. «Построение кубов», «эвристические проверки», «экспертная система», «многофакторный анализ» — и ещё масса всяких непонятных слов.

К моему удивлению, Привалов всё прекрасно понял. Наморщил лоб и принялся ходить туда-сюда по машинному залу.

— Интересно, интересно.

По ходу он наткнулся на тумбочку и рассыпал стопку каких-то бумаг. Но даже не заметил этого, продолжая вышагивать и подняв взгляд к потолку.

— Все данные у нас есть, не хватает только эдакого «паука». Который будет по ним бегать и искать подозрительные цепочки, — бормотал он. — А их отдельным алгоритмом раскладывать и проверять, проводя детальные выборки.

— Ну так что, возьмёшься?

Привалов вздрогнул и обернулся ко мне.

— А, это ты! Что ты спросил?

— Берёшься за задачу?

— Уже взялся. Ты это, иди. Мне подумать надо. Приходи завтра, хорошо?

И он продолжил ходить кругами по машинному залу, забыв о моём существовании.

«Идём, — дёрнул меня Захребетник. — Пусть размышляет, не будем его отвлекать».

На следующее утро я сразу же отправился в архив. И застал Привалова за раглядыванием длинной распечатки, лежащей вокруг него, будто змея. Выглядел же он так, точно эта бумажная анаконда его только что сожрала и выплюнула обратно, посчитав невкусным. Волосы всклокочены, глаза красные, но небритое лицо выглядит ужасно довольным.

— Доброе утро! Ты со скольки тут сидишь?

— Со вчера, — Привалов махнул рукой. — Зато всё получилось!

Он устало зевнул и попытался распутать бумажную змею.

— Как ты и просил, машина прошлась по документам от первого отдела за три года. Выделила подозрительные цепочки поставок и сделала отчёт.

Не сумев распутать длинную бумажную ленту, он просто вырвал из середины хороший такой кусок и протянул мне.

— Вот, смотри.

Захребетник схватил её и погрузился в чтение.

Увы, но с амулетами красоты ничего подозрительного выявить не удалось. Всё с ними было хорошо, по крайней мере по документам, — цифры сходились тютелька в тютельку, и никаких левых схем видно не было. Зато нашлась другая неожиданная странность. В поставках самоваров!

— Серьёзно⁈ — Захребетник потёр глаза и снова перечитал распечатку.

Магические самовары я видел в продаже: дорогая игрушка для богатых купцов и дворян. Но раскупали их очень неплохо, несмотря на цену. Очень уж удобно: без дыма, копоти и возни с растопкой. Да и малахириума для зарядки они требовали самую малость. Кажется, эти самовары даже за границу поставляли как экзотический модный сувенир.

Но по всему следовало, что некто клепал свои подделки и сбывал их через официальные каналы. По цифрам выходило, что Тульский самоварный завод выпускал их, скажем, сотню в год и отправлял на склады заказчикам. Оттуда они уходили мелкими партиями и через несколько посредников оказывались в магазинах. По документам всё чисто, вот только в продажу поступала в итоге не сотня, а сто двадцать приборов.

— Отлично! Саша…

Захребетник обернулся к Привалову. Но тот уже ничего не слышал. Развалившись в кресле, он сладко спал, тихонько похрапывая.

— Пусть спит, — решил Захребетник. — Отличную работу проделал.

Он забрал распечатку и вышел из архива. Плотно закрыв дверь и повесив на неё табличку «Технические работы».

— Ну что, к начальнику первого отдела? — спросил я его, поднимаясь по лестнице.

«Зачем?»

— Ну, здрасьте. Это его епархия, учёт артефактов и магических приборов. Отдадим, — я потряс распечаткой, — пусть разбирается.

«Ни в коем случае. Не будет он тебя слушать. Сам подумай: приходит тип из другого отдела и начинает ему упущением его людей тыкать. Я бы на его месте распечатку у тебя забрал и положил подальше. Скажем, в мусорную корзину».

— И что, предлагаешь так это оставить?

«К Коршу надо идти. Он здесь главный, вот пусть и разбирается, кому втык делать. Слушай, но звучит прямо как анекдот: самоварная афера! Попади история в газету, над Коллегией вся столица потешаться будет».

— Не попадёт. Мы твоей любимой Норд ничего рассказывать не будем.

«Ловчинскому тоже не говори, чтобы не проболтался».

К Коршу я попал через полчаса, дождавшись, когда он освободится. Иван Карлович долго вчитывался в распечатку, затем хмыкнул и покачал головой.

— Разберёмся. Оставляй мне бумагу, я сам проверю, что вы насчитали.

Я кивнул и вышел от Корша в приподнятом настроении. С него бы сталось повесить это дело на меня и отправить искать умельцев, штампующих поддельные самовары.

— Ну что, не сработала твоя идея. Другие есть? — спросил я у Захребетника.

Он ничего не ответил, лишь сделал вид, что отвернулся и не слышит вопроса. Ну и ладно, у меня, кроме амулетов, и других дел полно. Надо же кому-то разбирать всяческие мелкие дела и оформлять документы положенным образом.

— Уходите!

Дверь в кабинет, мимо которого я проходил, распахнулась. Оттуда выскочил чиновник Коллегии с погонами титулярного советника, красный как помидор, и размашисто указал кому-то внутри, чтобы тот вышел.

— Немедленно покиньте мой кабинет!

— И не подумаю! — раздался сварливый голос. — Я вам сколько уже жалоб отправил? А⁈ Три штуки! У меня всё записано, между прочим, и квитанции с почты есть. И ни на одну вы не дали ответ в установленный Уложением срок. Ни на одну! Как это называется? Саботаж и наплевательское отношение к своим обязанностям! Вы думаете, я это так оставлю? Ни за что! Я на вас жалобу напишу в надзорное ведомство. Я до государя дойду, если потребуется!

Голос скандалиста показался мне знакомым, и я заглянул в кабинет. Точно посередине комнаты стоял невысокий упитанный господин с блестящей лысиной, яркими голубыми глазами и торчащими ушами. Эдакий карикатурный колобок, да простит меня наш Колобков за сравнение. И что самое забавное, я был с этим господином знаком.

— Доримедонт Васильевич? А вы здесь какими судьбами?

Кузовок прекратил верещать и уставился на меня удивлённым взглядом. Несколько раз моргнул, словно не верил увиденному. А затем расставил руки в стороны, заулыбался и пошёл ко мне.

— Михаил Дмитриевич! Как я рад вас видеть!

— Вы его знаете? — с ужасом спросил меня хозяин кабинета.

— Конечно, знает! — возмутился Кузовок, протягивая мне руку для рукопожатия. — Мы с Михаилом Дмитриевичем давно и плодотворно сотрудничаем. Знали бы вы, какую банду мы задержали в Туле! А всё благодаря моей бдительности и стараниям Михаила Дмитриевича.

«Мы пахали! — Захребетник заржал. — Нет, вы посмотрите на него. Ох, артист!»

— Прошу, — титулярный советник умоляюще посмотрел на меня. — Заберите его! Он меня второй день осаждает, совершенно работать не даёт.

— Ваша работа, — сурово посмотрел на него Кузовок, — разбираться с жалобами граждан. А вы ими манкируете! Где ответы на мои запросы? Обязаны дать ответ в установленный срок.

«Давай поможем человеку, — отсмеявшись, предложил Захребетник. — Заодно и я развлекусь, послушаю этого чудика».

Кивнув титулярному советнику, я ухватил Кузовка и потащил его по коридору. Каким бы навязчивым и странным он ни был, но в прошлый раз он действительно вывел меня на след преступников. Может, и сейчас он нашёл что-то противозаконное.

— Идёмте, Доримедонт Васильич. Расскажете мне, что у вас случилось. И как вы вообще попали в управление?

— Обычно, — пожал он плечами. — Я доходчиво объяснил вашим вахтёрам, по какому я вопросу, и они почти сразу выписали мне пропуск.

— Кстати, а что вы в Москве делаете? Тула надоела, или там порядок уже навели?

— Увы, — Кузовок тяжело вздохнул, — до порядка там весьма далеко. А как вы уехали, так совсем плохо стало. Сплошные отписки и никакого дела.

— Тогда почему вы здесь?

— К детям перебрался. Внуков нянчу и всё такое.

— И заваливаете жалобами управление, да?

— Да где же заваливаю⁈ — возмутился Кузовок. — Всего-то три штуки написал за неделю! И в ответ даже жалкой отписки не получил. Это как вообще называется⁈

В голосе у него было столько обиды, будто его оскорбили в лучших чувствах.

— Вот сюда, пожалуйста, — я завёл его в переговорную комнату. — Садитесь и рассказывайте, что у вас произошло. Опять ящероиды беспокоят? И где ваш жестяной тюбетей?

Кузовок печально вздохнул.

— Сыновья тюбетей попросили не носить вне дома. Говорят, вы, папенька, в нём странно выглядите, не дай бог соседи вас в сумасшедший дом сдадут, так позору не оберёмся. Представляете? Сплошное расстройство получается. Хорошо хоть я не с ними живу, а себе отдельную квартиру купил.

— Сочувствую.

Я налил из графина воды в стакан и подал Кузовку. Тот благодарно кивнул и выпил залпом.

— Так что у вас за проблема?

Кузовок поставил стакан, подался вперёд и громким шёпотом сообщил:

— Ведьма, Михаил Дмитриевич. Самая настоящая!

— Ведьма?

— Она, точно вам говорю. Прямо по соседству со мной живёт.

— И как вы её определили?

— Элементарно, Михаил Дмитриевич! Во-первых, — Кузовок начал загибать пальцы, — к ней постоянно ходят другие женщины. Судя по виду — вдовы и незамужние девицы. А, как вам? Во-вторых, она на балконе у себя выращивает какие-то травы. В-третьих, у неё живёт чёрный кот. Я специально проверял — ни одного белого пятна!

— Вы что, украли у соседки кота? — Я грозно сдвинул брови.

— Как вы могли подумать, Михаил Дмитриевич? Подманил на варёную печёнку, погладил и произвёл осмотр.

— Держать чёрного кота не преступление.

— Это ещё не всё! В-четвёртых, она в полнолуние сидит ночью у себя на балконе и что-то делает. И в-пятых, — доморощенный детектив посмотрел на меня с торжеством, — я проверил её «регентом» и увидел, что она светится магией! Да-с, знаете ли, осваиваю новейшую технику. Ну что, вы верите мне? Необходимо её задержать и выяснить, какой запрещённой волшбой она занимается.

«Давай съездим, — неожиданно вылез Захребетник. — И проверим на всякий случай».

У него, как я помнил ещё с прошлого раза, был особый счёт к ведьмам и колдунам. И даже подозрений Кузовка хватило, чтобы встать в охотничью стойку.

— Хорошо, — я кивнул. — Вечером, как я разберусь с неотложными делами, вы отведёте меня к этой ведьме.

Тратить рабочее время на ерунду я не собирался, а вот после работы можно и посмотреть на колдунью.

Выводить Кузовка из управления мне пришлось чуть ли не насильно.

— Михаил Дмитриевич, — возражал он с нотками возмущения, — я здесь ещё не закончил! В вашей Коллегии ещё несколько моих жалоб лежит, по другим вопросам. Я просто обязан напомнить вашим коллегам, что ответы на них требуется давать в установленный срок!

— Нет, Доримедонт Васильевич, — взяв его за локоть, я настойчиво подталкивал его к выходу, — сегодня вам нельзя нервничать.

— Да я совершенно спокоен!

— Идите домой, сядьте, подумайте. Вдруг вы что-то забыли мне сообщить о ведьме?

Он слабо трепыхался, горестно вздыхал, кидал на меня недовольные взгляды, но сопротивляться не смел.

Я почти вывел его из управления, но на первом этаже, у проходной, нам встретился мужчина в мундире Горного ведомства. Судя по невысокому чину и плоскому кожаному кофру в руках — обычный курьер, привёзший в Коллегию какие-то документы. Вот только кожа на его шее была с лёгкой прозеленью и слегка напоминала чешую. Этого хватило, чтобы Кузовок замер на месте и выпучил глаза.

— Михаил Дмитриевич, — прошептал он. — Михаил Дмитриевич!

— Что случилось? Идёмте, Доримедонт Васильевич.

— Вы видите это? Видите⁈

— О чём вы?

— Ящероид! — Кузовок хватал ртом воздух. — Вон, вон он! Перед лифтом стоит!

— Бросьте, Доримедонт Васильевич. Откуда здесь взяться вашим ящероидам? Это курьер Горного ведомства.

— Он же зелёный! — просипел Кузовок. — Самый настоящий ящероид! А я говорил! А я всегда верил, что они вокруг нас! — он практически взвизгнул. — И никто, никто мне не верил!

Курьер покосился на нас, зашёл в лифт и уехал, а Кузовок застонал, словно охотник упустивший добычу.

— Доримедонт Васильевич, прекратите кричать. Вы в официальном учреждении, а не на улице. Идёмте, сейчас не до ваших фантазий.

Я вывел его из управления и велел приходить вечером. Проследив, что он вышел из здания, вернулся на проходную и приказал ни в коем случае не пускать больше Кузовка. Ни сейчас, ни потом, чтобы он там ни рассказывал. На жалобы ему официально ответят, а слоняться по управлению и срывать работу никому нельзя.

На обратном пути в кабинет меня поймал тот титулярный советник, которого я спас от Кузовка.

— Спасибо, Михаил Дмитриевич! — Он с чувством стал трясти мою руку. — Огромнейшее спасибо! Спасу нет от этого человека, чуть всю душу не вынул своими жалобами. Если вдруг понадобится помощь по делам Второго отдела — обращайтесь, я всегда в вашем распоряжении.

«Однако и от Кузовка польза есть, — тихонько рассмеялся Захребетник. — Можно его натравливать в управлении на полезных людей, а потом спасать их от него. Или, наоборот, доводить до сумасшедшего дома неприятные личности и карьеристов».

Стоило часам пробить пять часов, как чиновники дружно потянулись к выходу, только что не строясь косяком, как перелётные гуси. Редко кто из них задерживался на рабочем месте, строго блюдя график. Это наш отдел, выезжающий на места преступления, имел некоторые вольности, а у тех, кто перекладывает бумажки, конец рабочего дня — одна из немногих ежедневных радостей.

Сегодня я тоже не стал задерживаться. Только не пошел вместе с остальной толпой, а дождался, когда поток схлынет, и двинулся к выходу. Проскочил через проходную и вышел на улицу. Ну-с, где наш господин Кузовок?

Оглядываясь вокруг, я не сразу его обнаружил. В углу, где крыло Московского управления соединялось со зданием Государственного, толстячок зажал того самого курьера Горного ведомства. И что-то ему выговаривал, размахивая руками. А тот слушал со страдальческим лицом и вяло пытался сбежать. Но от Кузовка уйти просто так было невозможно, и раз за разом он загонял его обратно в угол.

— … ещё раз спрашиваю, — донеслось до меня, когда я подошёл ближе. — Когда вы собираетесь захватить нашу планету?

— Мы не…

— Сколько я ещё вас буду ждать? — Кузовок чуть ли не подпрыгнул. — Кто-то должен навести порядок, и только на ваше вторжение я возлагаю надежду.

— Я не понимаю…

— У меня уже всё готово! Я подготовил списки, что вы должны сделать в срочном порядке. Пофамильно выписал всех ответственных за бардак. А вы?

— Мы⁈

— Вы! Все сроки срываете! Уже десять лет жду вашего вторжения, а вы всё мямлите.

— Да не собираемся мы вторгаться! — Курьер сорвался на крик. — Отстаньте от меня, сумасшедший!

— Как не собираетесь⁈ Да вы… Да вы…

Кузовок аж задохнулся от возмущения. Схватился за сердце и тяжело задышал.

— Да как вы могли всё отменить? Я ведь ждал! Надеялся!

Курьер почуял, что враг утратил бдительность, сделал обманный шаг в сторону, а затем рванул вокруг Кузовка. Но тот и не думал задерживать «ящероида».

— Подлецы! — слабо вздохнул он. — А ещё ящероиды называются.

— Вот вы где, Доримедонт Васильевич. — Я подошёл к нему и спросил: — Чем это вы тут занимаетесь?

Он обернулся ко мне и посмотрел самым печальным взглядом.

— Разочаровываюсь, Михаил Дмитриевич.

— В ком?

— Во всех, не оправдали доверия, — он тяжело вздохнул. — Ну, кроме вас, Михаил Дмитриевич. Вы приятное исключение среди всех остальных.

— Тогда идёмте, — я усмехнулся, — разберёмся с вашей ведьмой.

Кузовок поплёлся за мной, печально охая. Из него будто выпустили воздух, и вся его фигура выражала скорбь по несбывшимся надеждам.

— Может, и не стоит ехать, — неожиданно он дёрнул меня за рукав. — Я подумал, что должен перепроверить всё.

— Доримедонт Васильевич, вы не заболели часом? То вы настаивали, что её надо арестовать, а теперь говорите не надо. Полагаете, что ошиблись?

Он поджал губы и хмуро зыркнул на меня.

— Я не ошибаюсь. Все признаки ведьмы налицо. Едемте! Вы сами всё увидите!

«Эдак его удар хватит, — ехидно хмыкнул Захребетник, — если ещё и ведьма окажется обычной женщиной. Это же крушение всех ожиданий! Чем бедняга заниматься будет, если станет не на кого жаловаться?»

«Можешь не беспокоиться, он найдёт на кого. Начнёт с кляуз градоначальнику на дурную уборку улиц, а там и новый заговор обнаружится. Не на одних ящероидах и ведьмах этот мир держится».

Мы с Захребетником мысленно расхохотались на пару.

— Прошу, Доримедонт Васильевич, — я распахнул дверцу автомобиля. — Где вы, говорили, живёте?

Кузовок обитал в трёхэтажном доме, занимая часть последнего этажа. Квартира у него оказалась большая, в пять комнат, с приятным видом на сквер. Когда мы добрались до его жилища, он снова ожил, видимо, махнув рукой на ящероидов и решив отыграться на ведьме.

— Чаю? — предложил он. — И обсудим, как будем арестовывать нарушительницу Уложения. У вас есть служебное оружие? Нужно сразу…

— Тише, Доримедонт Васильевич! Никакого ареста с порога не будет. Для начала я просто побеседую с подозреваемой.

— Я буду присутствовать! И даже не пытайтесь возражать. Без меня она запудрит вам голову, и вы ничего не поймёте. Сейчас, только подождите секундочку.

Он скрылся в одной из комнат и через минуту появился с жестяным тюбетеем на голове. Второй «защитный» головной убор он держал в руке и попытался впихнуть его мне.

— Благодарю, но не стоит.

— Михаил Дмитриевич, наденьте! Нельзя недооценивать ведьм. Они же что хочешь могут внушить! Знаете, как бывает? У меня один знакомец жил себе спокойно, на бильярде по пятницам играл, по выходным на рыбалку ездил. А потом его в гости начала одна ведьма звать. Раз чай попил, другой. И сам не заметил, как на ней женился! Теперь ни рыбалки, ни бильярда. Ходит с ней под ручку в театр и улыбается постоянно. Так что наденьте тюбетей, чтобы ведьма не внушила крамольных мыслей.

— У меня служебный артефакт, — строго посмотрел я на Кузовка. — Нам внушать чужие мысли строго запрещается.

— Ах, ну, конечно! Вы же чиновник, вам не положено. Ну, тогда идёмте. — Он потёр ладони. — Честно скажу, не терпится увидеть, как вы её арестуете.

Идти далеко не пришлось. «Ведьма» жила в соседней квартире, буквально за стенкой от Кузовка. Я водрузил на нос «регента», дёрнул звонок и услышал мелодичный звон колокольчика. Дверь нам открыла служанка в белом накрахмаленном переднике.

— Добрый день, господа. Что вам угодно?

— Нам угодно видеть твою хозяйку, — Кузовок едва не пробуравил её взглядом. — Немедленно!

— Вы записывались? — служанка вопросительно подняла бровь. — Мадам Луиза принимает только по записи.

Кузовок попытался что-то сказать, но я отодвинул его и вытащил красные корочки.

— Ой! — служанка прижала ладони ко рту. — Вы из Коллегии? Сейчас, сейчас! Наталья Игоревна немедленно вас примет!

— Вот, видите? То ли Наталья, то ли Луиза, — шепнул мне Кузовок. — Верный признак ведьмы.

Служанка пригласила нас в гостиную. Уютную, должен заметить, обставленную с некоторым вкусом. А буквально через минуту появилась и хозяйка. Уже далеко не молодая, но миловидная женщина с эффектной фигурой и выдающимся бюстом.

— Здравствуйте, господа. Чем обязана неожиданному визиту столь приятных мужчин?

Она улыбалась без тени страха или волнения. И никакой тёмной магии я в ней не чувствовал совершенно. Только какой-то амулет у неё на груди светился через стёкла «регента» мягким светом.

— Мы всё знаем! — Кузовок указал на неё пальцем. — Лучше вам сразу во всём признаться.

— Помолчите, Доримедонт Васильевич, — оборвал я его и улыбнулся женщине в ответ. — Разрешите представиться. Скуратов Михаил Дмитриевич, сотрудник Коллегии Государевой Магической Безопасности.

— Очень приятно! — Она слегка поклонилась. — Наталья Игоревна Кабачкова.

— Может, лучше называть вас мадам Луиза? — снова вылез Кузовок.

— Так меня называют мои клиентки. — Она рассмеялась. — Но вы, Доримедонт Васильевич, можете называть меня как угодно.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — он с подозрением уставился на неё.

— Господи, вы же мой сосед! Естественно, что ваше имя знает весь дом.

— Ваши клиентки… — Я снова велел жестом Кузовку замолчать. — Вы ведёте какую-то практику?

— Я гадалка и медиум, — она гордо подняла голову. — Но никакой грубой магии в работе не использую. Для контакта с судьбой и тонкими планами мне нужны только разум и сила мысли. «Мадам Луиза» — мой творческий псевдоним.

«Аха-ха-ха! — Захребетник расхохотался. — Только гадалку нам не хватало арестовать! Пошли отсюда, Миша, делать тут нечего. А Кузовка в следующий раз надо сразу выгнать, чтобы не приставал со всякой ерундой».

— А что вы делаете в полнолуние на балконе? — не выдержал Кузовок. — Я всё видел!

Она посмотрела на него с укоризной.

— Нехорошо подглядывать за дамой, Доримедонт Васильевич. Вы могли бы зайти ко мне по-соседски и спросить. И я бы честно ответила, что наблюдала Луну в телескоп.

Кузовок состроил такую рожу, что сразу было понятно — её словам он не верит ни на грош.

— Хотите на него взглянуть? Прошу сюда.

Гадалка отвела нас на балкончик, где действительно стоял небольшой телескоп. Когда Кузовок увидел прибор, его чуть удар не хватил. Он покосился на меня, затем на телескоп и потыкал его пальцем, будто проверяя, что тот ему не привиделся.

— Обожаю смотреть на Луну, разглядывая лунные моря и горы, — заливалась гадалка соловьём. — И мечтаю разглядеть тайные города лунных жителей.

— Лунные жители? — Кузовок встрепенулся. — Мне казалось, что это всё россказни.

— Что вы, Доримедонт Васильевич! Они и в самом деле существуют. И даже посещают Землю, чтобы влиять на людей.

— Это ящероиды, — Кузовок поморщился.

— Ящероиды, Доримедонт Васильевич, — гадалка хитро улыбнулась, — всего лишь наблюдатели с Сириуса. Они ни во что не вмешиваются. А вот лунатяне!..

Следующие пять минут она рассказывала ему о коварных лунатиках. И глаза Кузовка с каждым словом разгорались всё сильней. Разочаровавшись в одной теории заговора, он с лёгкостью подхватывал другую на замену.

«Пойдём, Миша, — вздохнул Захребетник. — Здесь нам делать нечего».

«Погоди, я хочу кое-что выяснить».

— Кхм!

Я кашлянул в кулак, привлекая их внимание.

— Наталья Игоревна, у меня остался к вам последний вопрос. Что за магический амулет на вас?

— Ой! — она порозовела. — Мужчинам неприлично задавать такие вопросы дамам.

— Я сейчас не мужчина, Наталья Игоревна, а сотрудник Государевой Коллегии. Будьте любезны, покажите ваш амулет.

Гадалка помялась, вздохнула, сняла с шеи цепочку с болтающимся амулетом и протянула мне.

— Прошу вас.

Пока я разглядывал сплющенный керамический сосуд, напоминающий амфору, она начала говорить, обращаясь к Кузовку и будто оправдываясь:

— Это просто амулет для хорошего цвета лица. Безобидная безделушка, которой пользуются почти все женщины. Самая обычная! Вы бы знали, как тяжело сохранить внешность свежей, особенно, когда по городу ездят эти ужасные автомобили и дымят на всю улицу. Вот и приходится покупать амулеты для поддержания себя в подобающем виде. Их, между прочим, можно купить по всей Москве.

Вот только я бы поспорил, что безобидный. Амулет почти в точности повторял те, что я видел у Галилео. Но сработан он был грубее, из некачественной глины, и покрашен толстым слоем дешёвой краски. А магические плетения выглядели кривыми и надорванными.

«А вот и бракованный амулет! — Захребетник довольно цокнул. — Не зря с твоим Кузовком возились».

— Наталья Игоревна, где вы взяли этот амулет?

— У знакомого купца. Он пару месяцев назад мне презентовал коробочку с десятком таких. Намекал, что будет мне их бесплатно доставлять, если я рекомендую его лавку своим клиенткам.

— А вы не могли бы назвать мне его имя и то, где его найти?

— Да, пожалуйста, мне не жалко.

Она подошла к комоду, долго копалась в ящике, а затем протянула мне картонную визитку. «Купец Гербалафов» значилось на ней, и мелким шрифтом был напечатан незнакомый мне адрес.

— Благодарю, Наталья Игоревна, вы мне очень помогли. У вас ещё остались такие амулеты?

— Нет, этот последний.

— Замечательно. Вернуть его я вам не могу, он может быть опасен для здоровья. Впредь рекомендую покупать подобные вещи только в проверенных магазинах с лицензией Коллегии. — Я обернулся к Кузовку. — Нам пора идти. Ещё раз простите за беспокойство, Наталья Игоревна.

— Идите, — отмахнулся Кузовок, — а я немного задержусь. Наталья Игоревна так интересно рассказывает! Я хотел бы дослушать её рассказ о лунатянах.

— Может, чаю? — гадалка выразительно посмотрела на него. — Со свежими булочками.

— Не откажусь, — Кузовок потупился и шаркнул ножкой. — Ни от того, ни от другого.

Когда я садился в машину, появился Захребетник.

«Пропал Кузовок, — со смехом заявил он. — Не будет ему больше бильярда и ящероидов».

— Он крепкий орешек, — покачал я головой. — Может, послушает её фантазии о лунатиках и будет искать их происки. Но если эта мадам отучит его писать жалобы во все инстанции, надо будет вручить ей медаль.

«За спасение государевых учреждений от переработок!»

Захребетник захохотал и представил золотой орден на выдающейся груди мадам Луизы.

На следующий день утром, придя на службу, я первым делом рассказал Цаплину о добытом у гадалки амулете.

— Вот, Игорь Владимирович, взгляните. Я ведь прав, это кустарная работа?

— Абсолютно правы, — кивнул Цаплин, едва бросив взгляд на амулет. — Кустарщина. Да к тому же… А ну-ка, разрешите, Миша.

Он взял у меня амулет, зажал его в специальном штативе и принялся рассматривать под лупой, бормоча что-то себе под нос.

Я уже знал по опыту, что когда Цаплин работает, отвлекать его бесполезно, и занялся своими делами.

— Ну-с, — объявил Цаплин полтора часа спустя, отодвигаясь вместе с креслом от приборного стола. — Что мы имеем? А имеем мы, я бы сказал, эталон безграмотной непрофессиональной работы! Я бы этому, с позволения сказать, мастеру самолично руки оторвал. Создание амулетов, работающих с человеческой природой, — мастерство тонкое, ювелирное. А здесь? Вы только взгляните на это плетение! Тяп-ляп — как говаривал мой дед, царство ему небесное, корова хвостом и то краше размажет. Право же, я был о боярах лучшего мнения.

— О боярах? — удивился я.

— А я не сказал? — встречно удивился Цаплин. — Амулет изготовлен с использованием боярской магии. Это совершенно очевидно.

— Ну это, может, для вас очевидно…

— Простите, — покаялся Цаплин. — Не сказал сразу, увлёкся. Контур плетения выдаёт боярскую магию. И, повторюсь, работал человек крайне неумелый, непривычный к созданию амулетов. Как если бы, например, солдатского кашевара отправили в кондитерскую наполнять кремом пирожные. Оба занятия имеют отношение к кулинарии. Но вообразите, какие пирожные выйдут из рук кашевара? В одних крема будет больше, чем положено, в других меньше. В некоторых его вовсе не будет, а часть пирожных в процессе приготовления лопнет.

— Всё как мы и предполагали, — пробормотал я. — Амулеты, видимо, работают то лучше, то хуже. А на некоторых невезучих дамах вовсе взрываются.

— Именно, Миша, — кивнул Цаплин. — Так и есть. Вы говорите, эта ваша гадалка назвала некоего купца?

— Назвала. Нужно немедленно его допросить!

Я поднялся. И озадаченно посмотрел на пустой стол Ловчинского. Колобка на месте тоже не было — он, едва войдя, уехал на вызов. А Ловчинский ещё не приходил.

Я посмотрел на часы: время приближалось к одиннадцати.

— Игорь Владимирович! А где у нас Ловчинский?

— Хм-м. — Цаплин развёл руками. Он, судя по всему, тоже только сейчас заметил, что коллега отсутствует. — Понятия не имею. Если Володя задерживается, он всегда об этом предупреждает… Давайте на квартиру позвоним.

Квартирная хозяйка Ловчинского сказала, что ночевать Владимир Сергеевич не приходили, она его со вчерашнего дня не видела, и повесила трубку.

— Ну… В общем-то, конечно, ничего удивительного, — пробормотал Цаплин. — Володя — человек холостой и, скажем так, увлекающийся. Но опаздывать на службу ему не свойственно.

— Это точно, — согласился я. — А вам он ничего не говорил о своих планах?

— Нет. И Петру Фаддеевичу, по всей видимости, тоже.

— Давайте позвоним Щеглову, — предложил я.

Позвонили. Щеглов не разговаривал с Ловчинским с прошлой недели.

Мы переглянулись.

— Как-то даже и представить не могу, что могло случиться, — пробормотал Цаплин. — Если бы Володя захворал, сидел бы дома. Если бы собрался куда-нибудь уехать, предупредил бы. Вероятнее всего, конечно, мы волнуемся зря. Володя просто заночевал где-то вне дома и после бурной ночи проспал будильник. Но…

— … Но давайте-ка я на всякий случай съезжу к нему и расспрошу прислугу, — закончил я. — Не нравится мне это опоздание, хоть убейте!

Цаплин благодарно кивнул.

И в этот момент распахнулась дверь. В кабинет ввалился растрёпанный Ловчинский.

— Что с тобой? — изумился я. — Где ты был?

— Маша пропала, — не здороваясь, сказал Ловчинский. — Я с ног сбился её искать. Выручайте, братцы!

Из рассказа Ловчинского выяснилось, что Машу он ищет со вчерашнего вечера. Они должны были встретиться и пойти в синематограф, но Маша не пришла. Ловчинский прождал больше часа, после чего отправился к ней на квартиру.

Маша жила в меблированных комнатах в одном из арбатских переулков. Квартирная хозяйка, которая Ловчинского знала, сказала, что барышня оставила ему записку.

Эту записку Володя положил на стол перед нами.

'Друг мой Владимир!

Спешу сообщить, что у меня появилась, как это говорят в вашем ведомстве, «зацепка» по делу о взрывающихся амулетах. Нынче в пять часов пополудни я приглашена к даме, о которой узнала, что она может ответить на мои вопросы. Если опоздаю к семи, не обессудь. Можешь подождать меня здесь. Только не проси Евдокию Власьевну варить кофе, она это делает отвратительно.

Норд А.'

Ловчинский прождал до позднего вечера. Потом принялся расспрашивать Евдокию Власьевну — квартирную хозяйку, — но ни она, ни горничная понятия не имели, к какой такой даме направилась Норд. Всё, что они могли сказать: перед уходом барышня пребывали в чрезвычайно приподнятом настроении.

Ловчинский провёл в квартире у Норд бессонную ночь, а утром побежал в редакцию газеты, где она работала. Но и там ни от кого ничего путного не добился. Редактор сказал, что Мария Андреевна обещала в скором времени принести сенсационный материал, много над ним работала и в связи с этим вот уж три дня как в редакции не появлялась.

Тут Ловчинский забеспокоился всерьёз. Он-то, в отличие от редактора, знал, о каком сенсационном деле идёт речь!

— Родственников в Москве у Маши нет, — говорил Ловчинский. — Вся родня в Тульской губернии, да и с той отношения не очень. С папенькой она уже шесть лет не разговаривает. Подруг близких, таких, у кого могла бы остаться ночевать, тоже нет.

— Ну если её опять похитили… — вырвалось у меня.

— Похитили? Опять⁈ — изумился Ловчинский. — О чём это ты?

Я вздохнул.

— Послушай, я ведь тебя предупреждал. У этой барышни исключительно непоседливый характер. В Туле она следила за мной в надежде получить информацию, а один предприимчивый мерзавец её похитил. И пытался таким образом меня шантажировать.

— И ты полагаешь, что…

— Я полагаю, что сейчас твоя Маша снова полезла совать нос куда не следует! — сердито сказал я. — Почему она не рассказала об этой подозрительной даме тебе? Для чего отправилась встречаться с ней сама — неизвестно по какому адресу, не предупредив тебя? Ты ведь наверняка ей говорил, чтобы так не делала!

Ловчинский вздохнул.

— Говорил. Маша обещала, что как только что-то узнает, сразу сообщит мне.

— Не утерпела, — подвёл итог Цаплин.

— Или же решила, что справится с этим лучше, чем тупоголовые служащие Государевой Коллегии, — проворчал я. — Она ещё в Туле мечтала сама проводить расследования.

Ловчинский посмотрел на меня.

— Полагаешь, исчезновение Маши связано с делом об амулетах?

— Я бы очень хотел думать, что это не так и твоя избранница просто решила над тобой подшутить. Но…

Я развёл руками. Ловчинский выругался.

— Но ведь это может быть очень опасно! Надо что-то делать! А у нас, как назло, ни одной зацепки.

— Ошибаешься. Одна появилась. Едем!

— Куда?

— По дороге расскажу.

Пока мы добирались до места, я рассказал Ловчинскому про Кузовка, гадалку и купца Гербалафова.

Ловчинский прищурился.

— Гербалафов?

— Да. Знаешь его?

— То, что я его знаю, — ерунда. Плохо, что и он меня знает. Увидит — дёру даст, и ищи его свищи. После скажет, что дома не застали. Скользкий как уж, Щеглов за ним который год гоняется. И никак прижучить не может, не на чем его брать. Весь товар, что в лавках на виду лежит, продавать можно без ограничений. Хоть и ясно, что все эти средства для красоты фигуры и роста волос — чистой воды шарлатанство, но ежели люди верят и покупают, как ты им запретишь? А такой товар, за который закон по головке не погладит, Гербалафов на прилавки не выкладывает. И где хранит — чёрт его знает, не попался ещё ни разу. Осторожный, зараза.

— Ну сейчас-то он, скорее всего, не дома, а в лавке. Ты знаешь адрес?

— Знаю.

— Поехали туда. Один из нас через парадную дверь войдёт, другой с чёрного хода. Возьмём, никуда он не денется.

Так мы и поступили. Ворвались в лавку внезапно и хозяину, купцу Гербалафову, уйти не дали.

— За что, ваше благородие? — верещал Гербалафов, пока Ловчинский деловито надевал на него наручники и приматывал к стулу. — У меня весь товар в порядке! Милости прошу, убедитесь сами!

— Убедимся, не сомневайся, — буркнул Ловчинский. — Вот только сначала в Гнездиковский на нары тебя отвезём… Сознавайся, скотина: где взял аумлеты⁈ — рявкнул вдруг он.

Гербалафов сжался и забормотал:

— Не знаю, ваше благородие, о чём вы таком говорите. Я, изволите ли видеть, амулетами не торгую. У меня весь товар…

— Ах, не знаешь, — протянул Ловчинский. — А о том, что за нанесение увечий каторга полагается, тоже не знаешь? И о том, что с тобой будет, если женщина, на которой твой амулет взорвался, умрёт от потери крови?

Гербалафов побледнел.

— Говори! — приказал Ловчинский. — Женщина эта на тебя указала, не отвертишься. Где ты выучился амулеты мастерить? Сколько ты их изготовил? Кому продавал?

Гербалафов затрясся.

— Это не я, ваше благородие! Как же я могу? Я простой маленький человек, куда мне амулеты изготавливать? Я, ежели угодно знать, к этой вашей магии касательства вовсе никакого…

— А кто? — перебил Ловчинский. — У кого ты их брал?

Гербалафов поджал губы.

— Ну! — рявкнул Ловчинский. — Или ты мне врёшь? Или всё-таки сам амулеты делал?

— Да что с ним разговаривать, Володя, — вмешался я. — И так ясно, что он. А молчит, потому что не придумал, на кого бы вину свалить.

— Нет! — взвился Гербалафов. — Не я это! Клянусь, не я! Это всё боярыня Морозова. Кто бы мог подумать, надо же! Приличная женщина, вдова — и вдруг поддельные амулеты подсовывает.

Мы переглянулись.

— А вот и дама нашлась, — пробормотал Ловчинский. — Едем к ней!

И быстрым шагом направился к двери.

— А я, ваше благородие? — задёргался привязанный к стулу Гербалафов. — Как же я?

— Ты полицию жди, не уходи никуда, — буркнул Ловчинский. — Скоро из сыскного придут, заберут тебя для дачи показаний. И чтоб без глупостей мне!

Возницу мы отправили звонить в управление и Щеглову, чтобы арестовали Герболафова и высылали подкрепление к особняку Морозовой.

— Думаешь, без подкрепления не обойдёмся? — спросил я у Ловчинского, забираясь в пролётку извозчика. — Вдвоём с ней не справимся?

— От бояр чего угодно ожидать можно, — проворчал Ловчинский. — Особенно если они находятся рядом с Источником. Лучше перестраховаться.

— Ты что-нибудь знаешь об этой Морозовой?

— Не очень много. Мы, сам понимаешь, в боярские дела стараемся не лезть, со своими бы управиться. Вроде там какая-то некрасивая история была, после смерти мужа вдова наследство делила с его сыновьями от первого брака. Чем дело закончилось, не помню.

— Видимо, закончилось не очень удачно для вдовы, — предположил я. — Раз уж она взялась амулеты мастерить.

— Видимо. Денег нет, а жить привыкла на широкую ногу. Вот и ударилась во все тяжкие… Ну я этой весёлой вдове устрою! — Ловчинский погрозил кулаком.

— Думаешь, Маша у неё?

— А где же ещё ей быть? Морозова её для того к себе и зазвала, чтобы уже не выпустить! Чтобы Маша не проболталась.

— И сколько она её так держать собирается?

Ловчинский пожал плечами.

— А я вот думаю, что Морозова решила бежать, — сказал я. — Куда-нибудь подальше от Москвы, возможно, за границу. Она потому и спешила продать как можно больше амулетов — пока о её милом хобби не прознали пасынки и не перекрыли ей доступ к Источнику. Старший боярин рода может это сделать. Потому и о конспирации Морозова не особенно заботилась. Понимала, что долго таиться у неё не получится, и стремилась получить как можно больше денег.

Ловчинский нахмурился.

— Ты хочешь сказать…

— Да. Я очень надеюсь, что мы не опоздали.

Мы велели извозчику остановиться, не доезжая до особняка Морозовых. Ни во дворе, ни внутри дома движения заметно не было.

— Неужто уже сбежала? — буркнул Ловчинский.

Мы посмотрели друг на друга.

По циркуляру в подобной ситуации следовало дождаться подкрепления. Но что, если мы напрасно ждём? Что, если Морозова уже сбежала, и на счету каждая секунда? А Ловчинского грызло ещё и беспокойство за подругу.

— Идём, — решил он. — Неужто вдвоём одну бабу не одолеем?

К двери мы подошли так, чтобы нас не было видно из окон.

Ловчинский позвонил в дверь. Не открывали долго.

— Кто? — раздался наконец настороженный женский голос.

— Государева Коллегия. Откройте!

За дверью охнули.

— Барыни дома нету.

— А где она?

— В храм уехали, к обедне.

— Ничего, мы подождём. Открывайте.

— Барыня не велит чужим открывать… — неуверенно пробормотали из-за двери.

— Если не откроете, чужие войдут сами, — пригрозил Ловчинский. — И это понравится барыне ещё меньше. Ну?

За дверью повздыхали и открыли.

На пороге стояла крупная, высокая женщина в тёмном платье и платке, полностью скрывающем волосы — как повязывают в монастырях.

— Вы кто? — спросил Ловчинский.

— Экономка. Матрёной меня зовут.

— Кто ещё в доме есть?

— Никого, одна я. Кухарка у нас приходящая, ушла уже. А горничную барыня на рынок отправили.

— Вчера вечером в пять часов сюда приходила барышня, — сказал Ловчинский. — Коротко стриженая, с ридикюлем в руках. Где она?

— Откуда же мне знать? — удивилась экономка. — Она ведь к барыне приходила, а не ко мне. Посидела маленько да ушла.

— Во сколько это было?

— Не помню. Около шести, должно быть.

— А вы точно видели, что она ушла?

— Точно-точно. Я и дверь за ней запирала.

Мы снова переглянулись.

— Что ж, подождём барыню, — решил Ловчинский.

— Извольте. Проходите в гостиную.

Экономка провела нас в большую, но неопрятную, пыльную комнату. Зимние рамы из окон ещё не вынули. Стёкла были грязными, а воздух в помещении затхлым.

— Обождите барыню, я пока чай соберу.

Экономка вышла. Она хотела прикрыть за собой дверь, но Ловчинский не позволил.

— Следи за коридором, — бросил он мне, — чтобы Морозову не упустить, когда вернётся. А я по комнатам пройдусь. Вдруг Морозова амулеты мастерит прямо здесь, в доме? А может, и Машу здесь держит. Тогда нам боярыню и раскалывать не надо будет, сразу с поличным возьмём.

Ловчинский дождался, пока экономка скроется в кухне, и приступил к обходу комнат. А я встал так, чтобы просматривать коридор. Заодно поглядывал в окно — чтобы заметить Морозову сразу, как только она покажется на улице.

Присутствия Захребетника внутри я не ощущал — он, как и Ловчинский, отправился обследовать дом. И в этом деле я скорее поставил бы на него, чем на Ловчинского: Захребетник чувствовал магию даже сквозь стены.

Хотя, конечно, вряд ли Морозова мастерила амулеты прямо у себя в спальне или кабинете покойного мужа. Лично я выбрал бы для этого какое-нибудь более укромное помещение. И для содержания Норд, кстати говоря, тоже…

Я смотрел то на улицу, то в коридор.

В доме было тихо. Ловчинский перемещался по комнатам, не издавая ни звука, Захребетник был и подавно не виден и не слышен. Экономка тоже, уйдя на кухню, будто в воду канула.

Тишина как будто давила на уши. Какое-то соображение не давало мне покоя.

Что-то мы упускаем. Но что?

И вдруг меня осенило. Я бросился в кухню.

Вбежав в кухню, я выругался. Никакой «экономки» там не было.

Дверь чёрного хода оказалась заперта снаружи, да ещё, судя по всему, закрыта на засов.

— Володя! — заорал я. — За мной!

Дожидаться ответа Ловчинского я не стал. Выбил дверь магическим ударом и выскочил в переулок.

Он оказался узким, замусоренным, прохожих там не было. Только ехал не спеша ломовой извозчик на гружённой дровами телеге.

Извозчик появился в переулке явно позже, чем вышла Морозова, увидеть её он не мог, и его я ни о чём не спрашивал. Я перебежал дорогу, бросившись к зеленной лавке напротив.

Краснолицая женщина в фартуке поверх душегрейки, раскладывающая на прилавке пучки петрушки, посмотрела на меня удивлённо.

— Боярыня Морозова! — крикнул я. — Только что вышла из своего дома, из чёрного хода! Куда направилась?

— Туда, — женщина показала рукой. — Спешили очень…

Ну ещё бы ей не спешить! Я помчался, куда показала женщина — к перекрёстку.

Я успел вовремя: «экономка», она же боярыня Морозова собственной персоной, садилась на извозчика.

— Стоять! — крикнул я.

И ударил.

Занятия с Горыниным даром не прошли: удар получился точным, именно таким, как я хотел. Он не должен был убить Морозову, только отбросить её от извозчичьей пролётки.

Однако этого не произошло. Фигуру боярыни окутали магические искры. Удар угодил в купол.

Вряд ли Морозова успела поставить его сама, скорее сработал защитный амулет, но на результат это не повлияло. Морозова устояла на ногах и, разъярённая, повернулась ко мне.

— Будь ты проклят! — крикнула она.

В меня полетел ответный удар.

Если я старался бить аккуратно, так, чтобы не задеть извозчика, то Морозова не стеснялась. Она лупила в полную силу.

Я успел уклониться. А ломовика, изумлённо замершего посреди улицы, не задело лишь чудом — удар пришёлся в телегу. Её разметало в щепки. Оси с треском переломились, по улице покатились два уцелевших колеса, на мостовую посыпались дрова. Силы боярыне было не занимать.

— Убирайся! — рявкнул ломовику я. — Беги!

И бросился к Морозовой.

Рассыпанные дрова я преодолел в два прыжка. На Морозову обрушилась магическая клетка — заклинание, которое я отрабатывал десятки раз. Но и клетка, как перед этим мой удар, рассыпалась искрами. Атаковала Морозова неуклюже, зато защищаться умела хорошо.

С неожиданной силой она ухватила извозчика, попытавшегося было удрать, за ворот зипуна, и подтащила к себе.

— Не смей приближаться! — крикнула она мне. — Раздавлю его! Насмерть раздавлю!

Прикрываясь от меня извозчиком, Морозова пятилась к пролётке. Она явно собиралась взобраться на козлы сама.

Я позволил боярыне шагнуть одной ногой на ступеньку, и лишь после этого ударил. Не по Морозовой — по карете. Так, чтобы её развернуло и ступенька ушла у Морозовой из-под ноги.

Морозова, потеряв опору, неловко взмахнула руками и повалилась на спину. Извозчик, не будь дурак, юркнул в сторону.

А я подскочил к Морозовой и застегнул на ней магический наручник.

Морозова пыталась отбиваться. Она силилась отбросить меня ударом, но ничего не получалось. Тётка только всё больше багровела и пыхтела как паровоз.

— Зря стараетесь, — сказал я. — Колдовать вы больше не сможете.

Я вывернул вторую руку Морозовой за спину и застегнул второй браслет. Потом для верности набросил на боярыню ещё и магическую клетку.

— Миша! — Ко мне подбежал запыхавшийся Ловчинский. — А я-то не понял, что ты чёрным ходом побежал! Я сперва на улицу выскочил. Что здесь?

Он недоуменно посмотрел на «экономку» в богатой шубе, накрытую магической клеткой.

— Да ничего особенного. Вот, разреши представить: боярыня Морозова.

Боярыня поджала губы и отвернулась.

Ловчинский присвистнул.

— Ого! Лихо она нас обдурила. Ну то есть меня обдурила, ты-то догадался… А как? — изумился он. — Я — ни сном ни духом, у меня бы эта лицедейка так и ушла.

— Она нам не кланялась, — объяснил я. — Ни когда встретила, ни когда отвела в гостиную. Прислуга себя так не ведёт, любая служанка за это время уже десяток раз поклониться бы успела. А боярыня спину гнуть не привыкла.

— Н-да, и впрямь, — пробормотал Ловчинский. — Ишь ты, до чего додумалась! Но ведь это риск, да какой. А если бы мы её на магию проверили?

— Риск, безусловно. Но терять ей было уже нечего. Она, видимо, догадывалась, что за ней придут, только не думала, что так скоро — иначе успела бы сбежать. Пришлось идти ва-банк. Если бы мы проверили её на магию, то скрутили бы сразу. Но мы не проверили. Не подумали, что боярыня может быть одета как монашка.

— Что ж. Урок нам на будущее, — буркнул Ловчинский. — Поднимайтесь, сударыня! — обратился он к Морозовой. — Что же вы на земле сидите? Земля холодная, простудитесь не дай бог. В суде вы нам нужны живой и здоровой.

Морозова сверкнула на него ненавидящим взглядом.

А из переулка донеслось:

— Владимир! Где ты?

От дома Морозовой к нам вприпрыжку бежала Норд.

Ловчинский схватился за голову и застонал.

— Маша! Я же сказал тебе не выходить на улицу!

— Сказал, — подбежав, согласилась Норд. — Но разве же я могу усидеть, если знаю, что тебе грозит опасность? Вдруг тебе нужна помощь? Или вам, Михаил Дмитриевич?

Она перевела взгляд на меня. Глаза Норд азартно сверкали.

— Н-да, — вздохнул я. — Как говорят в народе, горбатого могила исправит. Где она была, Володя?

— В другом крыле дома, — буркнул Ловчинский. — Оно заколочено. Там у Морозовой и лаборатория устроена, и заготовки для амулетов лежат. Не отвертится наша боярыня. Я как раз собирался тебя позвать! И вдруг слышу — ты сам кричишь.

— Ясно.

В переулок вдруг свернул автомобиль. Резко затормозил перед рассыпанными на мостовой дровами. Из автомобиля выскочил Щеглов со своими людьми.

— А вот теперь кричать будут на нас, — проворчал Ловчинский. — За то, что подкрепления не дождались.

От Щеглова нам действительно досталось на орехи. И это Глеб Егорович ещё не знал, что Норд ввязалась в дело по нашему наущению, иначе головомойка была бы гораздо более суровой. Шутка ли — привлекать к расследованию гражданское лицо?

Но, впрочем, ругался Щеглов больше для порядка. Я отчего-то не сомневался, что на нашем месте он поступил бы так же. И результатом Глеб Егорович был весьма доволен, прибывшему вскоре Коршу о том, что мы с Ловчинским не дождались подкрепления, словом не обмолвился.

Арестованная Морозова попыталась было скандалить. Она кричала, что бояре нашему ведомству не подчиняются, и требовала немедленно её отпустить.

Корш сурово ответил, что Морозова напала на сотрудника Государевой Коллегии, находящегося при исполнении обязанностей. Уже одного этого достаточно для того, чтобы отправиться под арест. После чего люди в чёрном из Тайного приказа посадили Морозову в карету и увезли. Захребетник, глядя на них, заливисто хохотал и требовал пересадить боярыню в сани, дабы «соблюсти канон».

Норд, под давлением Корша, вынуждена была удалиться. Иван Карлович немного утешил её тем, что пообещал вызвать в управление для дачи свидетельских показаний.

Корш и Щеглов уселись в гостиной морозовского особняка и завели беседу — они, как оказалось, не виделись со дня ареста Розенкранца. А мы с Ловчинским, вздохнув, отправились в заколоченное крыло дома. Нам предстояла увлекательнейшая процедура сбора и описывания улик.

Что делает государев слуга, поймав преступника? Празднует? Готовит место на мундире под орден? Не-а! Первым делом он идёт писать докладные, оформлять бумаги и отчитываться о проделанной работе. В нашем ведомстве мало поймать преступника, необходимо задержание правильно задокументировать, потому как без этого будто и не было ничего. Собственно, этим я и занимался остаток дня. Сидел у себя на месте и писал, писал, писал. Только раз оторвался от чернильницы, чтобы выпить чаю с Цаплиным. И даже задержался на службе почти на час, дабы не откладывать на завтра бумажную волокиту.

Когда я почти закончил, в кабинет постучали и, не дожидаясь ответа, открыли дверь.

— Скуратов? Михаил Дмитриевич?

На пороге стоял курьер Горного ведомства. Кажется, тот самый, которого допекал Кузовок.

— Да, это я.

Он кивнул, вошёл в комнату и плотно закрыл дверь за собой.

— Я думал перехватить вас внизу, когда вы будете выходить из Коллегии. Но вы задержались, и я решился сам найти вас.

— Что вам угодно?

— У меня пакет для вас. От Петра Твердяновича.

Он расстегнул мундир, вытащил из-за пазухи небольшой конверт и протянул мне. Стоило мне взять его в руки, курьер щёлкнул каблуками.

— До свидания, Михаил Дмитриевич. Мне стоит быстрее уйти, чтобы нас не видели вместе.

И он быстро выскользнул за дверь, будто его здесь и не было.

«Открывай скорее, — вылез Захребетник, оказывается, наблюдавший за этой сценой. — Что там Каменоглазый прислал?»

Ножом для бумаги я вскрыл конверт, и оттуда выпал единственный листок.

«Посетившие известную вам особу в её уединении» — гласил заголовок на нём. А ниже столбиком были перечислены имена и отчества, ровным счётом девять штук.

— Не понял.

«Миша, тебе уже домой пора, ты перетрудился. Что здесь непонятного? Это список тех, кто спускался к Хозяйке. Один из них и подкинул ту нефритовую гадость, чтобы испортить Каменный цветок».

Я пробежал список глазами ещё раз. Ага, первым идёт государь, потом наследник. Елизавета тоже здесь. Младший брат государя. А вот остальных опознать ни у меня, ни у Захребетника не получилось. Видимо, какие-то члены государевой фамилии, но мне, далёкому от Кремля, они были неизвестны.

«Не страшно, — мысленно махнул рукой Захребетник, — разберёмся. Дело важное, но не слишком срочное. А потом у твоей зазнобы спросим, она их всех знает».

— Ты про кого?

«Про её высочество, великую княжну Елизавету. Всё, заканчивай работу, и пойдём. А то у тебя уже мозги плохо соображают».

Я дописал последние бумажки, расписался в десяти местах, сложил все документы в папку и спрятал в несгораемый шкаф.

«Давай поторапливайся, что ты возишься как сонная муха», — подгонял меня Захребетник.

— Куда ты так торопишься? По Принцессе соскучился?

«Нам ещё в банк зайти надо по дороге, денег снять».

— Та-а-ак! Ты опять какую-нибудь игрушку себе задумал купить? Ещё один автомобиль?

Захребетник фыркнул.

«Вот купим особняк, тогда и подумаем о расширении нашей конюшни. А сейчас нам наличные нужны. Не помнишь, что ли? Скоро большие гонки! Там минимальный взнос за участие — тысяча рублей».

— Э, нет! Так мы не договаривались. Ты меня разорить хочешь?

«Надо, Миша, надо. Мы с тобой не просто катаемся с золотой молодёжью, а заводим социальные связи среди молодой элиты. Князь Трубецкой у нас уже в колоде есть, надо и с остальными завязать знакомство поближе. Когда ты дорастёшь до верхних строчек табели о рангах, тебе будут нужны такие друзья молодости. Так что хватит жмотиться!»

Бодаться с Захребетником было бесполезно — откажусь идти за деньгами, так он перехватит управление и сам туда заявится. Да ещё и шутку какую-нибудь в процессе отмочит, так что мне потом стыдно будет. Я вздохнул и поехал в Первый Государев.

Едва я вошёл в отделение банка, как ко мне подскочил клерк. Подозреваю, что у них стоит магический артефакт, опознающий важных клиентов.

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич! Чего изволите? Снять с депозита, положить? Или позвать управляющего?

— Добрый вечер, — я кивнул служащему банка. — Только снять наличность.

— Прошу сюда, в отдельный кабинет. Чай, кофе, чего-то покрепче, пока кассир подготовит нужную сумму?

Но сегодня мне не суждено выпить здесь ни чая, ни кофе. Мы не успели зайти в злосчастный кабинет, когда в операционный зал с грохотом ворвались пятеро человек. С первой же секунды их лица показались мне знакомы.

Бабах!

Оглушительно грохнул выстрел.

— Никому не двигаться! — тонким противным голосом заорал один из пятёрки. — Это налёт!

— На пол! — рявкнул басом другой. — Всем лечь на пол!

Клерк, сопровождавший меня, тут же упал на живот и прикрыл голову руками. А я, не сомневаясь ни секунды, нырнул за кадку с пальмой. Лица — вдруг дошло до меня. У налётчиков были лица с портретов последних государей, висевших в университете. Маскировка? Однозначно, причём магическая.

«Ограбление! — без предупреждения заорал Захребетник. — Ух, повеселимся! Миша, дай-ка мне управление!»

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.