Я помню Хвирён[1] по летним запахам… Благовоний буддийского храма, воды и мха из долины, леса, моря во время прогулок в порту, пыли в дождливые дни, гниющих фруктов в рыночных переулках и лечебных трав, которые кипятили в клинике традиционной медицины после сильного ливня… Для меня Хвирён навсегда остался городом, где царило лето.

Впервые я приехала туда, когда мне было десять.

Я провела в бабушкином доме около десяти дней, в течение которых она неустанно водила меня повсюду, показывая город. Мы ездили на автобусе в буддийский храм, спрятанный в горах, и ходили на морское побережье неподалеку от дома. А еще мы ели только что приготовленные горячие пончики и квабеги[2] на рынке, включали дома музыку и танцевали вместе с ее друзьями.

Маленькой мне небо в Хвирёне казалось намного выше и сине́е сеульского. Я до сих пор не могу забыть, как мы с бабушкой ходили любоваться на ночное небо. Тогда я впервые невооруженным глазом увидела Млечный Путь и поначалу потеряла дар речи. Голова закружилась, и в животе появилось странное ощущение.

Я впустила бабушку в свое сердце еще до конца самого первого дня в Хвирёне. Потому что дети такое чувствуют. Они сразу понимают, любит их человек или ненавидит, хочет навредить или защитить.

Прощаясь с бабушкой на автовокзале, я уселась на пол и зарыдала. Не только потому, что успела привязаться к ней: в глубине души у меня было предчувствие, что, возможно, я больше никогда ее не увижу.

В тот день, возвращаясь вместе домой, мы почти не разговаривали. Казалось, что бы мы ни сказали, неловкости не избежать. В лифте я нажала на кнопку пятого этажа. Бабушка нажала на десятый и заметила:

— А ты высокая, в маму.

— Да… наверное.

Во время этого краткого диалога я рассмотрела ее вблизи. Густые для ее возраста, коротко остриженные некрашеные волосы, широкий лоб, продолговатые глаза с гладкими, без складки веками, нос прямой и высокий; над верхней губой тянулась ложбинка, покрытая нежным пушком, губы — полные, почти лиловые. От уголков глаз и рта разбегались тонкие смешливые морщинки, а переносицу прорезали две глубокие складки.

Ростом бабушка была немного ниже меня, но спину держала ровно. Морщинистая рука, которой она опиралась на тележку, была покрыта коричневыми пигментными пятнами. В ней не было почти ничего схожего с мамой. Я вспомнила мамин узкий лоб и черные волосы, которые она постоянно красит, потому что ненавидит седину.

Единственным чувством, которое я испытала от воссоединения с бабушкой, была неловкость. Она казалась настолько незнакомой, что я даже ненадолго засомневалась, действительно ли эта пожилая женщина — та самая моя бабушка, которую я знала в далеком детстве. Еще я беспокоилась о том, что должна сказать ей при следующей встрече, не станет ли она вмешиваться в мою жизнь только на том основании, что она моя родная бабушка, не узнают ли все вокруг, что я ее внучка, приехавшая из Сеула, вопреки моему желанию жить анонимно.

В следующий раз я увидела бабушку утром через несколько дней, по дороге на работу. На парковке стоял грузовичок, в который по очереди усаживались несколько старушек. Все они были одеты в пеструю рабочую одежду. Наблюдая за ними, я встретилась глазами с бабушкой, которая в этот момент тоже собиралась сесть в грузовик. Она приветливо улыбнулась и помахала мне рукой. Я застыла на мгновение, но тоже помахала ей в ответ.

— Давай, а то опоздаем, — торопили ее старушки, и она тоже погрузилась в автомобиль.

— Я на сдельщину еду, сдельщину! — крикнула мне бабушка. — Пока!

Я молча наблюдала, как грузовик быстро скрывается из моего поля зрения.

Если бы у меня не было воспоминаний о бабушке из детства, я бы, возможно, чувствовала только ненужное давление от встречи с ней. Но мне тридцать два, и я все еще помнила, как она рассказывала мне истории, над которыми мы вместе когда-то смеялись.

В бабушкиных глазах я выгляжу не как внучка, а как незнакомая женщина за тридцать, с которой сложно иметь дело. Я для нее не милая любимая внучка, которую хочется оберегать, а всего лишь ребенок дочери, да и с той они не ладят. Меня не смущали щекотливость, неловкость и сложность наших отношений, но удивляло некое слабое подобие привязанности, которое скрывалось где-то на дне под этими эмоциями.

Когда следующим вечером я столкнулась с бабушкой в супермаркете, неловкости, которой я остерегалась, не возникло. Она шла к кассе, неся в корзинке бутылку густого соевого соуса и пачку растворимого кофе в пакетиках. Я встала в очередь за ней.

— С работы идешь? — поинтересовалась она.

— Да, вот купила поесть по пути домой, — ответила я, указав на клубнику, яблоки, хлопья, молоко и кимчи в моей корзинке.

На этом разговор прервался. Я не могла придумать подходящую для беседы тему, и бабушка, судя по всему, тоже. Расплатившись, она сложила свои покупки в тележку и направилась к выходу. Я тоже заплатила за свои продукты и догнала ее.

— Я вас подвезу.

— Все в порядке, тут же всего пять минут пешком. Не беспокойтесь, — обратилась она ко мне на «вы», видимо, почувствовав неловкость.

— У вас тяжелые пакеты, давайте я вас подвезу. Мне же все равно по пути.

— Ну хорошо, буду признательна…

Наблюдая за тем, как она садится в машину, я заметила, что, несмотря на прямую осанку, бабушке тяжело сгибать поясницу. Когда она выходила, ее движения тоже были медленными. Как бы бодро она ни выглядела со стороны, все равно старость брала свое. Я шла к лифту не спеша, подстраиваясь под ее темп.

— А чем вы обычно занимаетесь?

Она ненадолго задумалась, прежде чем ответить:

— В страдную пору езжу на сдельщину в соседнюю деревню…

— А что такое сдельщина?

— Ну как? Сдельщина. Не знаешь, что ли?

Я пожала плечами.

— Это когда помогаешь на поле. Я-то старая уже, одной не по силам работать — вот мы и ездим с другими бабками на виноградник, помогаем там понемногу. Ножницами орудуем, вот так, — произнесла она, изображая пальцами ножницы. — Ветки обрезаем, а когда виноград вырастает, накрываем его целлофаном, потом в коробки складываем. Такие дела.

— Но в вашем возрасте…

Бабушка улыбнулась:

— Тяжко просто сидеть и ждать, пока смерть за тобой придет. А так и с подругами поболтать можно, и деньжат заработать. Красота! Подвигаешься малость, и ночью потом хорошо спится.

Я не ожидала, что лифт будет так медленно ехать с седьмого этажа. Не зная, о чем еще можно поговорить, после небольшой паузы я сказала:

— А чем вы занимаетесь, когда не работаете?

— Я-то? Лежу, телевизор смотрю или в клуб для стариков захаживаю. Ничего особенного.

В этот момент лифт спустился, мы зашли и молча уставились на электронное табло с номерами этажей. Но когда я уже выходила на своем, бабушка, словно пытаясь удержать меня, сказала:

— Будет время — заходи в гости. Но только если будешь свободна! Если занята, не приходи!

Я отправилась к ней в воскресенье, вскоре после нашего разговора. Мы условились о встрече, когда в очередной раз случайно столкнулись в лифте. Я сказала, что как-нибудь зайду, и она так сильно обрадовалась, что мне от растерянности пришлось назначить конкретный день.

Я сходила на рынок за свежими розами, купила в магазине неподалеку бутылку вина и маленький торт со взбитыми сливками. В лифте я нажала на кнопку десятого этажа вместо пятого. Пройдя вперед по коридору, я увидела, что дверь в квартиру открыта нараспашку. Из нее по подъезду разносились запахи вареного риса, супа и жареной рыбы. Я остановилась перед дверью и позвала:

— Бабушка!

Она появилась в прихожей, наряженная в горчичное платье и домашние тапочки с цветочным узором.

— Проходи, проходи! Цветы? Ну что ты, не стоило, — замахала она руками.

На стене в прихожей висела картина маслом с изображением трех яблок. Планировка квартиры была такой же, как у меня. На балконе листья капусты были разложены на сушке для белья, а в большой корзине лежало несколько мандаринов сорта «халлабон»[4]. Три тележки стояли в ряд, на них висели неразобранные сетки с зеленым и репчатым луком, яблоками, чесноком и сушеной морской капустой. Я прошла на кухню и поставила торт с вином рядом с раковиной. Вся кухня была наполнена запахом имбиря.

— Сядь вон там, подожди, — скомандовала бабушка, почти подталкивая меня к дивану, когда я предложила ей свою помощь.

Это был трехместный коричневый диван из кордовой ткани. Подлокотники были стерты до блеска, а сиденья сильно проседали. Решив, что для моей спины это слишком, я тихо сползла с дивана на пол. Напротив стоял маленький телевизор, но экран мелко дрожал и шипел. В углу за телевизором бросался в глаза огромный треугольник стены без обоев.

— Давайте я хотя бы разложу приборы, — предложила я, не зная, куда себя деть.

Бабушка замахала руками:

— Иногда надо уметь просто быть гостем.

Я осталась сидеть на месте, уткнувшись взглядом в обеденный стол на четыре персоны. Он выглядел так, словно им почти не пользовались. Бабушка принесла на подносе закуски и приборы и поставила их на стол. Передо мной поочередно возникли жареная камбала, морская капуста, перцовая паста с уксусом, тушеная редька и кимчи из молодой редьки. Затем последовали рис с каштанами и фасолью и капустный суп. Вместо воды бабушка налила мне травяной чай с семенами кассии торы[5]. Мы сели друг напротив друга и взяли палочки для еды.

— Спасибо, выглядит очень вкусно, — сказала я.

— Ох, я забыла положить чеснок, не знаю, как будет на вкус, — пробормотала бабушка и озабоченно уставилась на меня.

Суп оказался немного пересоленным, но все же довольно аппетитным.

— Вкусно.

Бабушка покосилась на меня с подозрением.

— Честно. Капуста хорошо проварилась, мягкая, очень вкусно.

— А соль как, нормально?

— Да.

Только теперь бабушка тоже поднесла ложку ко рту.

— Да, и правда вкусно. — С этими словами она засмеялась, и мне в глаза бросились ее губы, накрашенные темно-розовой помадой.

Кажется, она даже сделала укладку, потому что ее волосы выглядели объемно. Я удивилась, осознав, что бабушка очень постаралась, чтобы хорошо выглядеть передо мной. Убрав косточки, я положила мякоть камбалы на ее рис. Немного подсушенная мякоть была жилистой, а жаренная в масле корочка ароматно пахла. Я собиралась поесть немного из вежливости, но у меня вдруг разыгрался аппетит, и я накинулась на еду. Давненько мне уже не приходилось ощущать такого приятного чувства сытости. В итоге я даже не заметила, как опустошила целую чашку риса, не перемолвившись с бабушкой и словом.

— Еда вкуснее, когда ешь с кем-то, — заметила она.

В этом я не могла с ней согласиться, но все равно кивнула. Вкус еды зависит от того, с кем ты ее ешь. Очень часто мне было намного удобнее есть в одиночестве за просмотром «Нетфликса». Но рядом с бабушкой еда и правда казалась вкусной. Есть вместе с ней было вкусно.

— Будешь еще?

— Нет, спасибо, я наелась. А еще торт…

— У кого-то сегодня день рождения? — с улыбкой поинтересовалась бабушка.

— Просто торты ведь вкусные.

— И то верно.

— Вы тоже любите торты?

— А как же! — шутливо ответила она.

Мы вместе убрали со стола. Оклеенные светло-зелеными обоями кухонная зона и стенной шкаф были довольно старыми, а у одного из посудных шкафчиков отвалилась дверца. Но в целом все выглядело неплохо. На раковине стояла кружка с травой минари[6]. Я протерла стол полотенцем, а бабушка разрезала торт и положила по кусочку на отдельные тарелочки. Затем мы налили в стаканы для воды вина и стали медленно пить.

В тот день бабушка не спросила у меня ничего о моей ситуации. Она, скорее всего, слышала от мамы о том, что я была замужем, но все равно не стала ничего спрашивать об этом. Вместо этого она интересовалась, что я изучала в университете, чем занимаюсь на работе, как провожу свободное время.

— А у вас очень хорошая кожа, прямо светится, — заметила я.

— Все так считают. Когда хожу в клуб для стариков, все говорят, что можно не включать лампочки. Потому что мое лицо освещает все вокруг.

Поведение бабушки, отбросившей притворную скромность, показалось мне забавным, и я рассмеялась.

— У мамы ведь тоже хорошая кожа. Такая мягкая, и прыщей не бывает. В этом я на нее не похожа. Да если честно, и вообще ни в чем.

— Я тоже с твоей матерью не особо похожа. Она — копия твой прадед.

— Я и на папу не похожа.

Бабушка внимательно всмотрелась в мое лицо и сказала:

— А я знаю, на кого ты похожа.

— И на кого же?

— Погоди-ка.

Бабушка ушла в спальню и через несколько минут появилась, держа в руках фотоальбом.

— Посмотри. — Она открыла альбом и протянула его мне.

С фотографии мне улыбались две женщины, одетые в белые чогори[7] и черные юбки. Мне в глаза бросилась та, что стояла слева. Волосы женщины были разделены ровным пробором посередине и скручены в пучок на затылке.

— Кто это? — спросила я, указывая на ее лицо пальцем.

Бабушка слегка дотронулась до фотографии.

— Можно сказать, что это ты, и люди поверят.

И она погладила краешек альбома.

Темные глаза, один с двойным веком, другой без, не слишком густые брови, круглый лоб и короткий подбородок и даже маленькие уши — женщина на снимке была вылитая я. Не только внешность, но и ее поза и выражение лица были схожи с моими. Заметив, что я не могу отвести глаз от фотографии, бабушка спросила:

— Ты что-нибудь слышала о моей маме?

Я помотала головой. «У меня нет родни» — это единственное, что я слышала от своей мамы.

— И то верно. Мы ведь с тобой почти не виделись, — покачала головой бабушка, но по ее голосу чувствовалось, что она расстроена из-за того, что моя мама ничего не рассказывала мне о своей бабушке. Повисла тишина.

— А как звали прабабушку?

— Ли Чонсон. Но все звали ее Самчхон, тетушка Самчхон.

— Почему?

— Потому что она была родом из Самчхона.

— А где это? Я впервые слышу.

— Это местечко в трех часах езды на поезде от Кэсона[8].

— Это же ваша родина!

Я знала, что бабушка родом из Кэсона, потому что как-то раз мельком слышала об этом от мамы.

— Да. Мама перебралась в Кэсон до моего рождения. Ей тогда только исполнилось семнадцать.

За окном уже садилось солнце. Я понимала, что пора идти домой, но уходить не хотелось. Мне было интересно послушать, что расскажет бабушка. Я молчала, но все же осмелилась спросить:

— Какой она была?

— Кто? Моя мама?

— Да.

Бабушка хотела что-то сказать, но вдруг передумала, потом снова открыла было рот и опять промолчала. Улыбка, не покидавшая все это время ее лицо, теперь исчезла, и она о чем-то глубоко задумалась.

— Знаешь… — наконец произнесла она, глядя на меня, — я по ней скучаю.

Бабушка некоторое время внимательно разглядывала мое лицо, словно перед ней сидела ее мать, а потом с усилием улыбнулась:

— Просто я очень сильно по ней скучаю.

Увидев, что в ее глазах стоят слезы, я испугалась и отвернулась, сделав вид, что ничего не заметила.

— Прости, что-то я совсем расклеилась, — с этими словами бабушка залпом выпила остатки вина.

Некоторое время мы не произносили ни слова. Я долила еще вина в ее пустой стакан и спросила:

— А фотографий прадедушки у вас нет?

— Нет, — с улыбкой посмотрела она на меня.

— Каким он был?

Бабушка задумалась, прежде чем ответить:

— Мой отец родился в семье плотника. Говорили, дедушка занимался гончарным делом. Раньше ведь были гонения на самых первых католиков в Корее. А мой отец был их потомком.

До сих пор я ничего не знала о своей прабабушке. Мама как-то упоминала, что в детстве бывала у нее, но на этом все. Но теперь я знаю. Моя прабабушка была дочерью мясника и вышла замуж за незнакомого человека, оставив свою мать. Безымянная женщина, которая существовала в моей голове только как расплывчатый образ маминой бабушки, благодаря ее рассказу словно предстала передо мной во плоти. Моя прабабушка, Ли Чонсон.

— Но откуда вы так хорошо знаете о далеком прошлом? — спросила я.

— Моя мама… — Бабушка немного помолчала, а затем продолжила: — Мама много рассказывала мне об этом. Так много, что люди начинали насмехаться над ней. Некоторые стыдили ее за то, что она не может оставить прошлое в прошлом и без конца рассказывает об этом дочери, но она все равно не переставала. Позже меня тоже стало это раздражать. Потому что она вечно повторяла одни и те же истории. Так что ты должна сказать мне, если я начну повторяться.

— Не стоит об этом беспокоиться.

Я почувствовала, что бабушка осторожничает.

— Тебе пора домой, — вдруг произнесла она.

Посмотрев на часы, я осознала, что на дворе уже глубокая ночь. Я извинилась за то, что просидела допоздна, тогда как ей уже давно пора спать, но бабушка ответила, что в ее доме закон никогда и ни под каким предлогом не просить прощения. «Извиняться, когда ни в чем не виновата, — это грех», — говоря это, бабушка почему-то выглядела грустной. Только на следующее утро я подумала, что мои вежливые извинения могли показаться попыткой держать дистанцию.

Перед уходом я, немного поколебавшись, произнесла:

— Насчет моей свадьбы…

Бабушка взглянула на меня, не скрывая замешательства. Бабушка, которую не пригласили на свадьбу собственной внучки.

— Вы же знаете, какая мама упрямая. Простите меня, — добавила я.

Бабушка с трудом улыбнулась и кивнула.

— И кстати… Я рассталась с мужем.

— Умница, — тут же ответила бабушка без тени сомнения.

Немного растерявшись, я уставилась на нее.

— Дашь мне свой номер? Я не буду звонить, — сказала она.

Я сохранила свой номер в бабушкином телефоне и нажала на кнопку вызова, чтобы узнать ее.

— Будет скучно — звони.

— Хорошо.

— Надоедать тебе я не буду. А если вдруг надоем, сразу говори.

— Да, конечно, — с улыбкой ответила я и вышла из квартиры, держа в руках остатки торта.

Целый день шел весенний дождь. По пути домой с работы я узнала о рецидиве рака молочной железы у мамы.

Впервые заболевание у нее обнаружили в 2012 году. Диагноз поставили на ранней стадии, так что мама перенесла операцию по удалению опухоли и прошла лучевую терапию. У нее было мало друзей, поэтому в больнице ее почти никто не навещал, не пришла даже ее собственная мать. Когда я поинтересовалась, в курсе ли бабушка, что ее дочери сделали операцию, мама напомнила, что они уже давно не общаются, и быстро перевела разговор на другую тему. С тех пор прошло пять лет, маме предстояло перенести повторную операцию, но только сейчас я поняла, что, наверное, на ее месте поступила бы точно так же.

Операцию назначили на утро пятницы, и я, взяв на работе выходной, поехала в Сеул. Мы с ней почти не разговаривали. Вся наша беседа закончилась на том, что я поинтересовалась, не больно ли ей, а она ответила, что все в порядке. К моему удивлению, сегодня мама почему-то не беспокоилась, чем там питается дома папа.

«Чего это ты не переживаешь о папином режиме питания?» — хотелось съязвить мне, но, глядя на маму, которой в это время вливали кровь через капельницу, я возненавидела саму себя. И еще возненавидела маму, которая своим холодным обращением вызывала у меня желание уколоть ее. «Ненавижу, ненавижу, все ненавижу», — подумала я и возненавидела еще и бабушку за то, что она не сделала первый шаг навстречу собственной дочери, какими бы ни были обстоятельства.

Лежа без дела на койке для опекуна, я вдруг импульсивно бросила:

— А я ходила в гости к бабушке.

— Понятно, — без энтузиазма откликнулась мама.

— Она наготовила разного. Мы ели жареную камбалу, морскую капусту и кимчи из редьки, а потом еще торт.

— Ясно.

— Ты знала, что бабушке оперировали катаракту?

— Нет.

— У нее в квартире телевизор был ужасный. Экран весь дрожал. Так что я отдала ей свой.

— Молодец.

— Еще рассказала ей, что развелась.

— Да?

— Бабушка сказала, я умница.

— Она же не знакома с зятем.

— В смысле?

— Она не чувствует к нему привязанности.

— Значит, ты была настолько к нему привязана, что защищаешь его, хотя это он мне изменил?

— Почему ты вечно выворачиваешь чужие слова?

Я подскочила с кровати и вышла из палаты. Казалось, если я пробуду рядом с мамой еще немного, с губ сорвутся слишком резкие слова. Выйдя из больницы, я сделала круг по университетскому городку. В голове всплыл совет Чиу о том, что нужно пытаться правильно дышать, когда злишься или грустишь. Я села на скамейку и попыталась сосредоточиться на дыхании. Вдох-выдох. Но это не помогло остановить слезы, и через несколько секунд я разрыдалась, закрыв лицо руками.

Поздним вечером в воскресенье я удостоверилась, что мама спит, и подменилась с сиделкой. Мы договорились, что я буду ухаживать за мамой на выходных, а сиделка — в течение недели. Возвращаясь ночью в Хвирён, я изо всех сил старалась не чувствовать вину оттого, что не могу присматривать за мамой в больнице все время.

Мама считала, что у меня есть все, чего только можно желать. По ее мнению, у меня имелся целый ряд привилегий: родители с обеспеченной старостью, хороший муж и возможность заниматься любимым делом. Она была права. Удача в моей жизни била ключом.

Поскольку я была в курсе, что обладаю привилегиями, мне следовало молчать. Молчать об одиночестве, что я ощущала, будучи воспитываемой родителями, которые никогда не прислушивались ко мне и моим желаниям; молчать о пустоте, поселившейся в душе из-за жизни с мужем, не испытывавшим ко мне никаких чувств. Держа рот на замке, я должна была работать и поддерживать на плаву супружескую жизнь, от которой осталась одна лишь оболочка, и ни в коем случае не давать никому понять, что в глубине души хочу, чтобы меня понимали и любили. Я ведь счастливый человек. У меня есть все, чего только можно пожелать.

Только когда оболочку безжалостно содрали, я смогла наконец увидеть настоящую себя. Ту, которая бесшумно плачет, свернувшись в клубок рядом с крепко спящим мужем; подгоняет саму себя и ставит высокие планки ради тех, кто будет отрицать мое существование, если я не напишу достойную научную статью; с каждым новым шагом, с каждым вдохом критикует и осыпает себя насмешками.

«Ты смогла получить должность выше только потому, что постоянно подгоняла себя. Если бы ты давала себе хоть небольшие поблажки, ты бы уже давно стала никем. Папа ведь говорил тебе: ты ничего не добьешься. И муж предупреждал: все, чего ты достигла, — это просто удача. Поэтому ты должна работать над собой. Ты ведь уже привыкла, что к тебе так относятся».

Я всегда сторонилась тех, кто обрушивался на меня с критикой, но внимательно слушала, что они говорили. Никто не был так жесток ко мне, как я сама. Наверное, так мне было легче. Легче позволять другим вытирать об меня ноги.

Из Сеула приехала Чиу. Мы пообедали целым набором блюд из тофу в ресторанчике на набережной и отправились на прогулку вокруг озера. Это было обычное июньское воскресенье с жаркими лучами солнца и приятным ветерком. Мимо проносились люди на велосипедах. Мы медленно шли по прогулочной дорожке, лениво обмениваясь бессмысленными шутками.

— Как на работе? — поинтересовалась Чиу.

— Привыкаю, но вроде все нормально.

— А мама как?

— Отдыхает дома. Я же рассказывала тебе про тетю Мёнхи? Она часто навещает ее, а я приезжаю по выходным. Восстановление после операции идет хорошо…

— Ты отлично со всем справилась. Ты ведь и сама это знаешь?

— А как же, — ответила я и опустила голову.

— Я так переживала, когда ты сказала, что переезжаешь в Хвирён. И когда вдобавок услышала о твоей маме… Но ты посмотри, ты все это выдержала.

Я молчала.

— Ты постоянно твердишь: «Все нормально»… Можешь просто сказать: «Не переживай за меня», чтобы я прекратила волноваться?

Мы молча шли вдоль озера. Было слышно, как в лесу неподалеку шелестит на ветру листва.

С Чиу мы познакомились в университете в научном кружке по астрономии. Во время учебы мы были лучшими подругами, но после выпуска каждая пошла своим путем, а после моего замужества встречаться стало еще сложнее. Тем не менее мы иногда созванивались и виделись, а после моего развода Чиу помогла мне больше, чем кто бы то ни было.

«Ты достойна того, чтобы тебя любили, — сказала мне Чиу, когда в одну из встреч я не могла выдавить из себя ни слова и только молча плакала. — Впредь я буду любить тебя еще сильнее. Теперь ты будешь жить, зная, каково это, когда тебя любят».

Благодаря Чиу я узнала, что так же, как люди могут возненавидеть тебя без причины, они могут и любить тебя безо всяких на то причин.

— А чем вы занимаетесь, когда видитесь с бабушкой? — спросила Чиу.

— Просто разговариваем о том о сем.

— И о чем же? Вы ведь не виделись больше двадцати лет?

Я достала телефон и показала Чиу фотографию прабабушки и тетушки Сэби.

— Она похожа на тебя. — Чиу с интересом указала пальцем на прабабушку.

— Удивительно, правда? Это моя прабабушка. Мама моей бабушки.

Чиу не могла оторвать глаз от снимка.

— Когда мы встречаемся, она рассказывает мне о прошлом. Странно, но от ее историй я чувствую, как мое сердце тянется к этим людям. А я ведь не видела их ни разу в жизни.

Я немного рассказала Чиу о прабабушке. На моменте возвращения дядюшки Сэби из Хиросимы она заметила:

— Я тоже слышала, что в то время в Хиросиме было много корейцев. Дальняя родственница моей мамы вернулась оттуда, она рано скончалась… А что случилось дальше с этим дядюшкой Сэби?

— Бабушка рассказала только до того момента, как он вернулся в Корею. Потом мы с ней в телескоп смотрели на Юпитер.

— Ого, ты достала телескоп?

— Ага.

Во взгляде Чиу читалась гордость.

В отличие от меня, которая до развода никогда не жила одна, Чиу давным-давно отказалась от мыслей о замужестве и наслаждалась жизнью в одиночестве. А я даже представить себе не могла жизнь без семьи. Хотя теперь, поняв на собственном опыте, что такое брак, я решила, что ничто больше не заставит меня снова выйти замуж.

Однако мое воображение простиралось только в недалекое будущее. Я не могла представить себе, что будет со мной, когда я состарюсь в одиночестве, когда все члены моей семьи покинут этот мир. Мне становилось тоскливо на душе, потому что я и подумать не могла, каково это — не иметь близкого человека рядом и какой бы там ни было, но семьи.

Помню тот день, когда я рыдала, зарывшись носом в футболку, которая все еще хранила его запах. Я тосковала по его маленьким привычкам, казавшимся милыми только мне; по его слегка гнусавому голосу и задорному смеху; по его широкой спине и массивным лодыжкам; по его почти детскому выражению лица, когда, собираясь куда-нибудь, он спрашивал у меня: «Ну, как я выгляжу?»; по теплу его тела, которого я могла коснуться, просто протянув руку во сне.

В тот день, когда мы оба пришли в суд оформить развод по обоюдному согласию, сидя напротив него в комнате ожидания, я хотела прикоснуться к нему. Хотела положить руку ему на грудь и сказать: «Я прощаю тебя, давай вернемся домой, давай просто забудем весь этот кошмар». Как было бы легко и спокойно, если бы я приняла его назад. Но, прокручивая это все в своей голове, я ни разу не взглянула на него. Потому что знала, что для меня это единственный способ выжить.

Я подумала о бабушке, которая столько лет прожила одна. Она посещала клуб для пенсионеров, работала на поле и проводила время с подругами. Чувствует ли она себя одиноко? На кого ей положиться? Что она чувствует, рассказывая мне истории о своем прошлом? Прогуливаясь вокруг озера с Чиу, я вдруг задумалась обо всем этом.

— Мы так долго были вместе, а в итоге оказалось, что это ничего не значит, — сказала я.

Чиу молча слушала меня.

— Конец всегда один и тот же. И мы с тобой тоже расстанемся. Когда-нибудь.

— Наверное.

— Не наверное, а точно.

— И тебе от этого грустно?

— Мне становится невыносимо, когда я думаю, что впредь вся моя жизнь — это череда расставаний.

— Это естественно, что сейчас ты так думаешь. Но, Чиён, ты же и сама понимаешь, что пройдет время и все изменится.

— Не уверена.

— Дай мне знать, если я окажусь права, — сказала Чиу. С таким видом, будто была уверена, что когда-нибудь я непременно передумаю.

Мы с Чиу объехали на машине весь Хвирён. Закупились на рынке морепродуктов и повалялись на Черепашьем пляже, расстелив коврик из серебристой фольги. Небо над головой казалось невероятно синим, и, лежа рядом с Чиу, я впервые за долгое время ощутила на душе краткий, но глубокий покой.

Вернувшись ко мне, мы заварили рамён и добавили в него королевские креветки, которые купили на рынке. День стал длиннее, и на улице было еще светло, хотя уже был седьмой час. Сидя в гостиной, мы наблюдали за тем, как небо медленно меняет свой цвет из голубого в нежно-молочный, розовый и оранжевый, а затем в глубокий индиго.

— Я помню, какой ты была, когда мы только познакомились. Ты в курсе, какой ты раньше была забавной? — сказала Чиу, делая глоток пива из банки.

— Я?

— Ты была такая смешная. Спрашивала обо всем. Все время удивлялась: «Почему? Как так?»

— Да, точно. Мне говорили, что я докучаю всех своими расспросами, так что я перестала так делать.

— Ты интересовалась всем на свете и постоянно смеялась.

— Зато ты, Чиу, ни капельки не изменилась. Ты и раньше всегда подбадривала меня. Умела хорошо выражать свои мысли. Я завидовала тебе. У меня так не получалось.

— Я не со всеми такая.

«Спасибо тебе за то, что ты моя подруга». Я не смогла произнести эти слова вслух. Чиу переночевала у меня и, поднявшись на рассвете, уехала в Сеул на первом поезде.

По пути домой с вокзала меня внезапно охватила тревога. Мне стало страшно, что в глазах Чиу я выгляжу как полнейшая неудачница. Заметно исхудавшая, с выпавшими волосами, постоянно повторяющая, что у нее все нормально.

В тот период я часто смотрела на фотографию прабабушки и тетушки Сэби. Глядя на лица двух женщин, слегка улыбающихся в камеру, я думала о том, что хотела бы встретиться с ними вживую. О чем бы мы говорили с прабабушкой, если бы нам довелось увидеться тогда? Поскольку ее интересовало все на свете, она могла бы спросить меня об атмосфере и небесных светилах. Я бы рассказала ей все, что знаю, и расспросила бы ее о детстве.

Уже давненько я ее не видела. Я нередко встречала ее около дома — везущую за собой тележку или сидящую с другими старушками на лавочке перед клубом для пенсионеров, — но вот уже несколько недель бабушка не попадалась мне на глаза. Меня охватило беспокойство, и я позвонила ей.

— Ребро треснуло, — ответила она будничным тоном.

— Как так вышло?

— Поскользнулась в ванной, ничего особенного.

— Ходить можете?

— Могу понемногу, но придется пока посидеть дома. Ничего страшного, скоро пройдет.

«Я не хочу с тобой об этом говорить», — сказала мне однажды бабушка. Она не хотела становиться старушкой, которая жалуется внучке на свои болячки. Я вспомнила, какое у нее было выражение лица, когда она смотрела на Луну и Юпитер, прижавшись одним глазком к окуляру телескопа. Бабушка не хотела становиться источником беспокойства и жалости, не хотела, чтобы за ней ухаживали и считали обузой. Она хотела просто рассказывать мне интересные истории, совсем как в детстве, смешить меня и быть хорошей собеседницей. Я сказала, что скоро зайду ее навестить, и бабушка охотно согласилась, добавив, что в таком случае будет ждать меня в пятницу после работы.

Бабушка выглядела лучше, чем я ожидала. Она ходила медленно, мелкими шажками, но все оказалось не так страшно, как я думала.

— Будешь цитрусовый чай?

— Где банка? Я налью, поберегите силы.

— Вон там…

Я вскипятила чайник и положила концентрированную смесь цитрона в чашки.

Бабушка, тихо наблюдавшая за моими действиями, произнесла:

— Уже почти все прошло. Думала, ты испугаешься, если скажу про трещину, — вот и не стала говорить.

— Знаю.

Она медленно поковыляла к дивану. Я налила кипяток в чашку, неспешно помешала напиток ложкой и протянула ей.

— Вам не больно говорить?

— Поначалу было больно… но сейчас уже все нормально, почти прошло.

— Вам надо постелить что-то на полу в ванной.

— Ох, Инён, соседка с нижнего этажа, уже настелила мне там чего-то.

Беседуя с бабушкой, я вдруг вспомнила о странной тревоге, которая посещала меня, пока мы не виделись.

— Вы часто общаетесь с подругами?

— А то! Если я умру, это ведь им придется меня отсюда выносить.

Бабушка подняла чашку к лицу и принялась дуть на горячий чай. Я тоже сделала глоток и снова посмотрела на нее. Она выглядела худее, чем несколько недель назад.

— Вы хорошо питаетесь?

— Эй, Чиён!

— Что?

— Ты сюда волонтерить пришла? Помогать немощной старухе? Переживаешь, что я слишком старая, не могу еды себе приготовить? — с этими словами бабушка громко засмеялась, но тут же нахмурилась. Похоже, от боли.

Мы молчали. Не отводя взгляд от сушеной зелени на балконе, я решилась спросить:

— Бабушка.

— Что?

— Почему вы не подошли ко мне сразу, вы ведь сразу меня узнали?

Она молча уставилась на меня. На ее лице было написано, что ей есть что сказать, но для нас обеих будет лучше, если она промолчит. Мне казалось, я вижу в ее глазах отражение самой себя несколько месяцев назад, когда я только приехала в Хвирён и бродила по городу словно тень, пряча заплаканные глаза за солнечными очками.

— Мне было весело, в прошлом, — с трудом произнесла она. — Ты, наверное, уже не помнишь, но, когда тебе было десять, ты приезжала ко мне в гости на несколько дней. Мы даже на пляж вместе ходили.

— Конечно помню. Не знаю почему, но мне кажется, я тогда много смеялась. Вы мне нравились.

Сказав это, я вдруг поняла, что уже очень давно не признавалась никому в симпатии.

— Я думала, что никогда больше тебя не увижу, — сказала она. — Думала, ты забыла меня навсегда.

— Бабушка!

— Ты ничего не могла поделать, я знаю. Все потому, что у нас с Мисон разладилось все. Иногда я злилась на нее за то, что не могла повидать тебя. Да, я испытывала к ней именно такие чувства.

— Это естественно, — ответила я. — Но у мамы тоже есть свои причины.

— Ты права.

Бабушка взглянула на меня с улыбкой.

— Я часто думаю о том, что вы мне рассказывали.

— Правда?

— И о дядюшке Сэби.

— Я до сих пор помню его, как сейчас. — Бабушка опустила взгляд на чашку. — Я больше ни у кого не видела такой длинной шеи. Он смеялся как ребенок, и в уголках его глаз появлялись глубокие морщины. Помню, как он ходил всегда с прямой спиной, несмотря на высокий рост.

Приехав на выходные в Сеул, я с мамой отправилась на прогулку к Горе с маяком, располагавшейся неподалеку от ее дома. Люди называли ее так, потому что на вершине стоял сигнальный маяк, но на самом деле это была не гора, а небольшой холм, высотой метров сто пятьдесят. Мама сказала, что с тех пор, как к ней стали возвращаться силы, она гуляет там по тропинке и иногда даже доходит до вершины. Холм был маленьким, но сплошь усажен деревьями, в воздухе пахло зеленью, и казалось, что мы в настоящих горах.

Медленно шагая, мама широко размахивала руками. Это показалось мне милым, я рассмеялась и принялась повторять за ней. Она нарочно замахала руками еще сильнее и тоже расхохоталась, словно иронизируя сама над собой. Июльское солнце жарило так сильно, что пот лился ручьем даже без лишних движений. То ли от жары, то ли от радости прогулки я расслабилась и впервые за долгое время общалась с мамой безо всякого напряжения. Мне хотелось показать ей, что вопреки ее ожиданиям у меня все идет хорошо.

— Вы часто видитесь с тетей Мёнхи?

— Ну да. Мёнхи живет по шестой ветке метро, ей удобно приезжать ко мне. Мы вместе ходим обедать.

— А когда она уезжает в Мексику? — осторожно поинтересовалась я.

— Скоро. Кстати, я как раз хотела сказать тебе… — Мама отвернулась, избегая моего взгляда. — Я собираюсь поехать вместе с ней, в гости.

Я удивилась. Потому что даже подумать не могла, что она может решиться на такое. Мама никогда не говорила о том, чего хочет сама. Видеть ее такой, как сегодня, было необычно, но приятно.

— Переживаю, чем твой отец будет питаться… Хотя перед домом как раз недавно открыли магазинчик с домашними закусками, я наказала ему покупать еду там.

— А он что?

— Говорит, я совсем сбрендила, — сказала мама и громко рассмеялась. — Ну да, я сбрендила. Собралась куда-то вместо того, чтобы мужу еду готовить. В какую-то Мексику.

Мама снова засмеялась, а потом продолжила спокойным тоном:

— Мёнхи и раньше звала меня в Мексику, но я почему-то думала, что это невозможно. Помнишь? Когда мне сделали операцию в первый раз, я велела тебе пойти домой и приготовить отцу поесть. Настолько я была не в своем уме. Но теперь, снова встретив Мёнхи, я больше не хочу упускать…

— Что упускать?

— Жизнь.

Человек, который ни разу в жизни никуда не ездил, даже с друзьями в поездку с ночевкой, не был за границей, за исключением одной совместной поездки с мужем в Японию, стоял передо мной и заявлял, что не хочет упускать жизнь.

— Мёнхи недавно напомнила мне кое-что. Я рассказывала ей, когда мы еще работали на почте, что хочу посмотреть мир, поездить везде. Но я вышла замуж, а дальше ты сама знаешь… — Мама подошла к лавочке и присела. — Это ненадолго. Я пробуду там всего месяц. Отдохну в гостях у Мёнхи.

Мама умоляюще посмотрела на меня, как подросток, отпрашивающийся у родителей в первое в жизни путешествие с рюкзаком за плечами.

— Мам, живи как тебе хочется. Только будь осторожна. Главное, чтобы ты была в безопасности. Это единственное, что меня волнует. И не беспокойся о папиной еде.

— Хорошо, спасибо тебе.

Она выдохнула с облегчением. Как будто не решилась бы поехать без моего разрешения. Она сказала, что, несмотря на возражения отца, уже забронировала себе билеты в Мексику. На мое замечание о том, что я и не подозревала, что у нее есть и такая сторона, она ответила, что и сама не знала о ней до сих пор.

— Да это прямо революция, — пошутила я, и мама захохотала, хлопая в ладоши.

Воспользовавшись благоприятной атмосферой, я поделилась с ней, что уже несколько раз виделась с бабушкой. Что приглашала ее к себе домой, мы вместе ужинали, а бабушка рассказывала мне о прошлом. Мама выслушала меня, закусив губу, и кивнула в конце:

— Я иногда думала о том, что, несмотря на наши с ней разногласия, было неправильно не давать тебе видеться с бабушкой.

— Ты не думаешь, что не приглашать ее на мою свадьбу было уж слишком?

— Ты так считаешь?.. — Мама поднялась со скамейки и посмотрела на меня сверху вниз. — Это так странно. Человек, который причинил тебе столько боли, для другого может быть хорошим.

Я смотрела на маму, пытаясь понять, что она чувствует. Она говорила тихо, безо всяких эмоций в голосе, но при этом казалась слегка рассерженной и недовольной тем, что ей вообще приходится обсуждать это. Повернувшись ко мне спиной, мама побрела дальше в гору. Я поспешила догнать ее.

— И все же я рада. Что у тебя там есть человек, которому ты можешь довериться, — сказала мама.

— На работе коллеги тоже хорошие.

— Правда?

— Честно.

— Как бы ты там насовсем не осталась.

— Я сама знаю, что лучше для меня, мам.

Оставив меня без ответа, она молча зашагала дальше с каменным лицом.

— Ты не можешь хотя бы раз просто довериться мне? Это так сложно?

Мама остановилась, повернулась и посмотрела на меня с усталым выражением лица.

— Ты могла бы жить намного лучше, чем сейчас. Ты ведь такая умная, такая яркая — мне иногда даже не верилось, что ты моя дочь.

— Тебе настолько не нравится то, как я живу сейчас? — спросила я со слезами в голосе, и она растерялась:

— Я ведь не это имела в виду. Просто я желаю для тебя лучшей жизни.

— Мам, для меня это потолок. Знаешь, сколько в этом мире людей умнее меня? Я не такая уж особенная. Даже моя работа сейчас намного выше моих способностей, мне повезло.

— Я же не только о работе говорю.

— Хватит, мам.

— Ладно, — коротко бросила мама и прибавила скорости. Она тоже понимала, что, если мы продолжим этот разговор, ничего хорошего не выйдет.

Всю мою жизнь мама возлагала на меня надежды и разочаровывалась во мне. По ее мнению, такая умная и образованная женщина, как я, просто обязана была жить жизнью, о которой она сама и мечтать не смела. Когда я решила выйти замуж за парня из бедной семьи, без гроша за душой, мама сначала сильно расстроилась, но потом быстро передумала, удовлетворившись тем фактом, что я в принципе выхожу замуж и буду иметь нормальную семью. Мама окружила зятя заботой. Она ожидала, что мы с ним обустроим семейную жизнь и будем выглядеть приличной парой в глазах общества.

Я не смогла оправдать даже этих скромных надежд. И заставила ее совершенно разочароваться во мне. Я понимала, что вместо того, чтобы пытаться заслужить мамино одобрение и каждый раз чувствовать себя уязвленной, мне стоит удовлетвориться тем, что я получаю признание на работе и поддержку от друзей. Однако сердце отказывалось принимать то, что я понимала умом. Ребенок — это не сувенир, который мать может выставить на свою витрину, кричала я про себя, но мое сердце все еще болело, потому что я знала: мамино желание не ограничивается только тем, чтобы хвастаться мной перед знакомыми. В нем таится что-то еще.

Мы молча брели вверх, пока не достигли вершины холма. На смотровой площадке мы остановились, чтобы полюбоваться открывавшимся с нее видом.

— Как много зданий! — заметила я.

— Ну это же Сеул. Посмотри туда, Чиён. — Мама показала на горы, которые открывались нашему взгляду. — Это Намсан. А вон там слева — Кванаксан.

— Точно?

— Конечно точно.

Мы поднимались медленно, но мама все равно до сих пор не могла отдышаться.

— Мам, тебе надо усерднее заниматься спортом. Раз уж ты собралась в Мексику.

— Буду заниматься ходьбой до отъезда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мама посмотрела на меня со смущенной улыбкой. Глядя на нее, я подумала, что не чувствую с ней прежней близости. В ее взгляде, направленном на меня, тоже читалась дистанция. В наших отношениях больше не существовало психологических поединков, как раньше, когда мы по нескольку дней подряд соревновались друг с дружкой в презрительном молчании. Мы больше не позволяли разгораться крупному пожару: вместо этого, бросив в собеседницу лишь малую искру, мы тут же чувствовали смущение. Это означало, что наши отношения больше нельзя было назвать близкими. В глазах обеих читался страх того, что случайно нанесенная рана может стать поворотным моментом, после которого уже ничего будет не вернуть. Мы больше не могли ругаться до победного конца. Из боязни, что этот конец действительно наступит. Спускаясь с холма, мы обменивались ничего не значащими фразами.

Спустя несколько дней по пути с работы я заметила на противоположной стороне дороги бабушку, толкающую перед собой тележку в сиреневую клетку. Я развернула машину и притормозила.

— Вам разве можно уже выходить? Садитесь в машину. — Я вышла из автомобиля и погрузила тележку на заднее сиденье. — Куда вы идете?

— Никуда не иду, — ответила бабушка с шаловливой улыбкой.

— Но вы же шли.

— Это я спортом занималась. Упражнялась ходить. Врач сказал, что я слишком засиделась дома и скоро совсем без мышц останусь, велел ходить. А ты куда едешь?

— Я ехала с работы и развернулась, чтобы вас подвезти.

— Ужинала?

— А вы?

— Еще нет.

— Не хотите поесть онсими[22]? Я знаю одно местечко рядом с автовокзалом.

Бабушка кивнула.

С началом пляжного сезона в центре Хвирёна стало довольно оживленно. Перед ресторанами, известными вкусной едой, нередко можно было заметить длинные очереди. Это зрелище очень отличалось от облика городка зимой. Дорога до ресторанчика тоже оказалась более людной, чем обычно.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовалась я после того, как мы с бабушкой уселись друг напротив друга за столик и заказали клецки с кунжутом.

— А, ты про ребро? Уже почти зажило, — отмахнулась бабушка, разливая по стаканам воду. — В прошлый раз я заснула и даже не слышала, как ты ушла… Нынче только голову к подушке поднесу — сразу засыпаю.

Мы не стали обсуждать письма, которые читали в прошлый раз. Бабушка в очередной раз извинилась, что заставила меня так утруждаться, а я почувствовала обиду на нее. Если бы наши отношения были как у настоящих бабушки с внучкой, она бы не стала каждый раз так церемониться и извиняться.

Мы ели почти в полном молчании. Водрузив картофельную клецку на ложку, бабушка несколько раз усердно дула на нее, прежде чем отправить в рот, и это живо напомнило мне маму. Та тоже не любила есть горячую еду, и на то, чтобы съесть миску лапши с бульоном, у нее всегда уходило много времени — она ждала, пока та остынет.

Я выпила чай сучжонгва[23], который подавали на десерт, и поднялась, чтобы рассчитаться, но бабушка остановила меня, велев не тратиться на нее, и заплатила сама.

— Заплатишь в следующий раз, — сказала она.

После ужина на улице все еще было светло, и небо было окрашено в синие тона. Я усадила бабушку на пассажирское сиденье и поехала в сторону пляжа. Я чувствовала усталость, но мне не хотелось упускать такой прекрасный летний вечер.

Напротив пляжа рядами выстроились ресторанчики с морепродуктами, которые от берега отделяли широкая автомобильная дорога и просторный тротуар. Я достала с заднего сиденья тележку и подала бабушке. Она оперлась обеими руками на ручку и медленно двинулась вперед. На пляже весело болтали туристы, кто-то запускал в небо фейерверки. На уличных столиках перед ресторанами веселые компании наслаждались алкоголем. В воздухе явно ощущался запах лета.

— Кстати, о той фотографии. Прабабушка и тетушка Сэби выглядят на ней лет на тридцать. Значит, они еще раз встретились после той разлуки?

— А, то фото. Оно было сделано уже после войны.

— Тетушка Сэби вернулась в Кэсон?

Бабушка с улыбкой укорила меня:

— Как, по-твоему, они оказались бы в Кэсоне после войны? Тогда мы с тобой сейчас были бы в Северной Корее.

— Тогда…

— Они были в Хвирёне, — ответила бабушка и опять хитро улыбнулась.

— Здесь?

— Ну да. Это фото было сделано в Хвирёне после войны.

Я достала телефон и снова вгляделась в снимок.

— Посмотри туда.

Бабушка указывала пальцем на белого воздушного змея в форме ромба, с двумя длинными хвостами, который развевался высоко в небе над морем. Мы замедлили шаг и остановились полюбоваться им. Слух ласкал шум прибрежных волн.

— Бабушка!

— Да?

— Как прабабушка оказалась в Хвирёне?

— Как тебе сказать… — задумчиво протянула она и замолчала.

Только спустя пару минут она, словно колеблясь, нерешительно продолжила.

Спустя месяц после решения бросить принимать антидепрессанты без консультации с врачом я снова вернулась в клинику за лекарствами. В последнее время я думала, что мне понемногу становится лучше, но состояние резко ухудшилось. По вечерам у меня внезапно пересыхало в горле и учащался пульс. Усталость никак не проходила, и снова стало трудно засыпать.

Друзья говорили, что единственный способ отомстить бывшему мужу — просто счастливо жить дальше и не оглядываться назад. И я старалась. Старалась не оглядываться назад, не обращать внимания, не чувствовать ярости и грусти, забыть, сосредоточиться на настоящем, быть в порядке. И какое-то время мне казалось, что у меня получается. Поэтому я сначала снизила дозу антидепрессантов, а затем и вовсе перестала их принимать. Хотела показать всем, что мне действительно стало лучше.

Раньше я верила, что время лечит. Или просто хотела верить, что весной буду чувствовать себя лучше, чем зимой, а летом лучше, чем весной. Но меня одолела тревога. Я беспокоилась, потому что мое состояние не улучшалось так быстро, как я ожидала. Я была одержима мыслями о том, что должна стать лучше, чем была до развода, должна стать счастливее. Тем временем заботливые голоса, утверждавшие, что я должна жить счастливо, чтобы отомстить ему, должна радоваться хотя бы и напоказ, превращались из ласково похлопывающей по спине ладони в кнут, которым меня безжалостно хлестали по спине.

В болоте боли время не было линейным. Я постоянно оступалась, делала шаг назад и проваливалась в знакомую дыру. Мной владел смешанный с тревогой страх, что мне уже никогда не выбраться из этого состояния. Почему я не могу стать такой сильной, как мне хотелось? Я ведь стараюсь изо всех сил, так почему лучше не становится? Однажды ночью, в очередной раз не в силах уснуть, вся в слезах от накативших мыслей, я решила посмотреть в лицо своей слабости.

Я всегда считала, что терпеливость — это мое преимущество. Ведь благодаря терпению мне удалось достичь большего, чем позволяли мои способности. Почему я так старалась терпеть, даже когда чувствовала, что это ломает меня? Может, чтобы доказать, что я существую? Когда это началось? С каких пор моя жизнь стала рутиной, где нет места наслаждению, бесконечным спискам дел, которые нужно выполнить? В какой момент жизнь превратилась в игру на выживание, где нужно решать сложные и скучные задачи, наваленные горой до самого потолка, делать работу над ошибками, сдавать экзамены и получать баллы, чтобы перейти на следующий уровень? Я не умела жить, не доказывая право на свое существование, думала, что без своих достижений не значу ничего. Это вгоняло меня в отчаяние и заставляло выкладываться на всю катушку, почти за пределами возможного. Людям, чья жизнь имеет смысл и ценность просто благодаря самому факту их существования, нет необходимости что-то доказывать. Но это с самого начала было не про меня…

Наша научная группа занималась сбором данных об астероидах в Солнечной системе. Всего нас было трое, включая меня, начальница отдела была старше меня на десять лет и когда-то училась в том же университете, что и я, у моего научного руководителя. Поэтому она приблизительно знала, что со мной произошло и почему я развелась, но в моем присутствии старалась не подавать вида.

В первый день сезона дождей мы вдвоем задержались допоздна, и мне пришлось подвезти ее до дома, потому что ее старый автомобиль утром сломался посреди дороги и его отбуксировали в ремонт. Я села на водительское место, стараясь не показывать усталости. Несколько минут мы провели в молчании. В тишине я чувствовала, что она мысленно подбирает слова.

— Как тебе у нас работается?

— Никаких сложностей, все так хорошо ко мне относятся.

Снова повисла тишина.

— Сколько тебе было, когда ты поступила в магистратуру?

— Двадцать два. У меня день рождения в начале года.

— Я отлично помню тебя в том возрасте, а уже десять лет прошло. На встрече подопечных у нашего научного руководителя ты рассказывала, почему выбрала эту специальность, и твои глаза горели энтузиазмом. Я тогда страшно уставала от всего. Мне было столько же, сколько тебе сейчас. В то время мне все казалось скучным и бессмысленным, поэтому в памяти отложилось, как юная студентка воодушевленно рассказывала, почему решила учиться дальше.

— Это я? Так рассказывала?

— Да, Чиён, именно вы.

Разговор снова прервался. Слушая, как капли дождя барабанят по крыше машины, я вдруг захотела сказать вслух: «Вы ведь другое имели в виду? Вам жаль, что девушка, которая раньше была такой веселой и полной надежд, теперь еле справляется со своей работой и живет скучной и бессмысленной жизнью?»

— Мне запомнились ваши слова в тот вечер. Вы сказали, что для вас это занятие как глоток свежего воздуха. Что, изучая астрономию, вы ощущаете свободу и спокойствие.

Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что я чувствовала тогда. Сам факт того, что за пределами Земли существует бесконечный мир, который человеку не дано объять, примирял меня с осознанием собственной ограниченности. По сравнению со Вселенной я была всего лишь каплей росы на траве или крошечным насекомым, чья жизнь мимолетна, как одно мгновение. Я помню, что при мысли об этом груз моего существования, всегда давивший на мои плечи, словно становился легче. Я знала, что звезды на ночном небе, связанные в узоры созвездий, на самом деле совершенно одиноки, а сгустившиеся в одну точку объекты в расширяющейся Вселенной стремительно удаляются друг от друга, и этот факт словно объяснял ту печаль, которую я носила в себе с самого детства. Однако моя бесхитростная любовь к космосу поблекла после поступления в аспирантуру, и на ее место пришли желания земных масштабов. То, что казалось мне глотком воздуха в схватке за существование, стало просто моей работой, и на осознание того, что мои возможности ограничены, не ушло много времени.

— Почему вы выбрали астрономию?

— В детстве посмотрела в кинотеатре «Инопланетянина».

Я растерялась, не зная, как ответить на неловкую шутку, но начальница продолжила:

— Главный герой E. T. ведь добрый малый. Он лечит людей своим светящимся пальцем, становится для них другом. Мы с мамой пошли в кинотеатр на этот фильм, и вот в одной из сцен E. T. посмотрел прямо на меня. Не в камеру, не на всех зрителей, а именно на меня, сидящую в первом ряду. Как будто бы знал, что это я там сижу. Я до сих пор помню этот момент. Я так рыдала, когда в финале он отправился на свою планету, что маме было стыдно за меня. С тех пор у меня появилась привычка смотреть на небо по ночам. В детстве у меня не было друзей. Но, глядя в небо, я думала, что где-то там живет мой друг.

Высадив начальницу, по пути домой я представила себе ее в детстве. Девочка, смотрящая в ночное небо. Всегда безукоризненно вежливая, правильно подбирающая слова, никогда не нарушающая личные границы, сегодня она показала мне свою слабость. Меня немного удивило, что это принесло мне утешение. Уже улегшись в постель, я подумала, что, возможно, таким способом она и вправду пыталась утешить меня.

В пять лет я не понимала до конца, что такое смерть. Ведь сестра все еще оставалась рядом со мной. Она носила свою любимую голубую футболку и джинсовые шорты, а во рту по-прежнему не хватало двух передних зубов. «То, что мы с тобой играем, — это секрет», — шептала мне сестра. Мы играли на детской площадке, строя город из мокрого после дождя песка. Огромную лужу мы назвали морем, вырыли в песке канавки, чтобы направить поток воды, и настроили поверх них мостов. Сидя на скамейке, мы вместе наблюдали за ребятами, катающимися на роликах. Когда я ездила на велосипеде, сестра пристраивалась сзади на багажник и распевала песни. По ночам она забиралась ко мне под одеяло и шептала на ухо интересные истории. Я визжала от радости и смеялась в полный голос. Задирая голову вверх, я часто видела ее сидящей на ветке ближайшего дерева. Она весело махала мне рукой. Когда она звала меня по имени, я понимала, что сестра сейчас находится одновременно и здесь, и где-то в другом месте, но это не вызывало во мне никакого внутреннего противоречия.

Когда я рассказала маме о том, что играю с мертвой сестрой, мама начала колотить меня по спине, со слезами в голосе повторяя: «Не смей врать! Не смей причинять матери боль таким ужасным враньем!» Видя маму в таком состоянии, я не осмелилась возражать ей. Поэтому я сказала неправду: «Прости меня, мамочка! Прости, что соврала тебе». Я молила ее о прощении до тех пор, пока мама наконец не сменила гнев на милость. Сидевшая в уголке комнаты сестра наблюдала за нами, натянув одеяло до самой головы.

С тех пор как сестра появлялась рядом, я стала отталкивать ее: «Уходи, не подходи ко мне!» Она выглядела печальной, и от этого мне тоже становилось грустно. Вскоре сестра исчезла из моего мира. Иногда я вспоминала истории, которые она мне рассказывала, и свои ощущения рядом с ней, но все это постепенно переставало быть реальным, словно странный сон — из тех, что снятся, когда засыпаешь ненадолго посреди дня.

Я пошла в школу, выучила цифры и хангыль, научилась определять время по часам и узнала очевидные факты: например, что мертвые люди не умеют воскресать, и если уж они нас покинули, то никак не могут одновременно существовать в разных местах. Я вспомнила о том, как рассказала маме, что вижу мертвую сестру. Какой смысл был в том, чтобы бахвалиться своей искренностью перед человеком, испытывающим такую невообразимую боль? Моя искренность не имела никакой ценности в сравнении с маминой болью. Степень ее горя была совершенно несопоставима с моими переживаниями. Поэтому я продолжала врать. Со мной все хорошо, все в порядке, я отлично сплю, прекрасно питаюсь, никаких проблем. Я всегда улыбалась, будучи ребенком, и стала такой же взрослой. Улыбка не сходила с моего лица, даже когда внутри я корчилась от боли.

Вскоре после похода к превратившемуся в пустырь бабушкиному дому меня свалила с ног летняя простуда. Температура поднялась такая, что ночью мне было холодно, даже лежа под одеялом в одежде с длинными рукавами. Горло опухло, и каждый глоток отдавался болью в ушах.

Летний отпуск, запланированный на первую неделю августа, мне пришлось провести в постели. Возможно, это было и к лучшему, поскольку я совсем недавно вышла на работу и просить больничный было бы неловко. Я отправилась в больницу, чтобы поставить капельницу, и, лежа там, ощущала, как по венам из моего тела вытекает часть меня. Я думала, что хорошо справляюсь с жизнью в одиночку, но, заболев и потеряв на время способность управлять своим телом, внезапно пала духом.

Я принимала таблетки, пила воду и спала сутки напролет, обливаясь холодным пóтом. По утрам заваривала кашу быстрого приготовления и снова ходила в больницу на капельницу. Проведя таким образом несколько дней, я вдруг осознала, что уже давно не находилась без дела так долго. С большим запозданием я поняла, что за все то время, пока я писала докторскую диссертацию, устраивалась на работу, участвовала в проектах, узнавала об измене мужа, разводилась, собирала по коробкам свою жизнь в Сеуле и переезжала в незнакомый Хвирён, я ни разу толком не отдохнула. Все это время я бежала, глядя только вперед. Если мне причиняли боль, я отказывалась чувствовать ее и тем самым делала себе еще больнее.

После приема таблеток от простуды мне снились яркие цветные сны. Во сне я долго шла без отдыха, смешавшись с толпой беженцев из бабушкиных рассказов. С трудом добравшись до какого-то дома, я с ужасом обнаруживала, что он сгорел дотла, и резко просыпалась. Во снах время не имело смысла. Однажды мне приснился бывший муж. Мы всё еще были женаты, хотя развелись. Мы шли по улице. Я сказала: «Ты предашь меня. Ты сделаешь мне больно». Во сне я осознавала, что он уже изменил мне, но продолжала говорить в будущем времени. Он разозлился и велел мне не говорить глупостей. «Уже ничего не вернуть! Хватит мне врать!» — закричала я и проснулась.

Бывший муж верил, что чему быть, того не миновать. Он часто говорил, что время — это не текущая река, а замерзшая. Время — лишь иллюзия, а прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Еще он считал, что вера в то, что у человека есть свободная воля и право выбора, — это тоже огромное заблуждение. У такого образа мышления есть свои достоинства. В первую очередь он освобождает человека от мук сожаления. Позволяет вырваться из бесплодного круговорота мыслей о том, что, если бы в прошлом я сделала иной выбор, мне не пришлось бы испытать такую боль в настоящем. Интересно, обманывая меня столько времени, он оправдывал себя именно этой философией? Говорил себе, что ничего не может с этим поделать? Чему быть, того не миновать, так?

Простуда полностью прошла только к концу отпуска. Вернувшись на работу после недельного отсутствия, я начала наводить порядок на столе, когда ко мне подошел мой куратор и протянул какую-то папку.

— Чиён, данные, которые вы собрали перед отпуском, оказались ошибочными.

Я была уверена, что не могла допустить ошибку в такой простой задаче, но, проверив, убедилась, что коллега был прав. Он посетовал на то, что из-за неправильных данных промучился несколько дней, и предупредил, чтобы такое не повторялось. Я всегда скрупулезно делала свою работу, по два-три раза перепроверяя даже самые простые вещи, и теперь сама не могла поверить, что допустила такую ошибку. Мое лицо залилось краской от стыда. Я несколько раз извинилась и заверила, что непременно отплачу ему в будущем за помощь. Коллега пристально посмотрел на меня. На его лице читалось сожаление.

— Бывает. Главное, чтобы такое не повторялось впредь, — сказал он и добавил с улыбкой: — Я все понимаю, Чиён, я ведь слышал о вашей ситуации. Но нельзя позволять, чтобы личная жизнь влияла на работу.

Я снова попросила у него прощения. Как только коллега вернулся на свое место, я снова пробежала глазами по файлу. Я все еще не могла поверить, что допустила подобную ошибку. «Я все понимаю, Чиён, я ведь слышал о вашей ситуации». Какую ситуацию, что он имел в виду? Откуда эта уверенность, что я допустила ошибку из-за проблем в личной жизни, и почему он думает, что вправе говорить мне об этом? Всё, хватит! Проблема в самой оплошности, которая привела к тому, что мне пришлось выслушивать такое. Как я могла совершить такую глупость? Из кондиционера дул холодный воздух — меня пробирала дрожь. Я обязана взять себя в руки. Должна стараться больше, чем обычно, чтобы не давать людям повода для упреков.

Проработав весь день в сильном напряжении, я вернулась домой выжатая как лимон. Рухнула на кровать, даже не переодевшись, и мгновенно заснула. Не знаю, сколько прошло времени, но меня разбудил звонок в дверь. На пороге я обнаружила бабушку, которая стояла со своей тележкой. За то время, пока мы не виделись, ее лицо сильно загорело.

— Ты же сама сказала прийти сегодня в это время, — с упреком заявила она, заметив мою растерянность.

Только после этого я вспомнила, что на днях разговаривала с ней, пребывая в тумане из-за температуры и таблеток. Бабушка вошла в квартиру и принялась выкладывать на пол в гостиной всевозможную снедь из тележки. Один за другим появились огромный термос, герметичный контейнер с нарезанным кубиками арбузом, контейнеры с закусками, имбирный сироп и три маленькие дыни. Она взяла термос и, пройдя на кухню, принялась что-то искать.

— Где у тебя глубокие тарелки?

Я достала свою единственную тарелку, и бабушка, ополоснув ее, выложила в нее содержимое своего термоса. Кухню наполнил аппетитный запах каши с морскими ушками. Длинные лучи заходящего солнца проникали в гостиную и тянулись до самой кухни. Теплый свет падал на бабушкины руки и тарелку с кашей. Внезапно я поняла, как сильно проголодалась. Я принялась запихивать в себя еду, едва успевая дуть на горячую кашу. Как обычно, бабушкина еда оказалась слегка пересоленной, но ее глубокий вкус был несравним с кашей быстрого приготовления из магазина.

— Вкусно, — сказала я, и бабушка усмехнулась. — А вы не будете?

— Я поела перед приходом.

Она открыла контейнеры с закусками и придвинула поближе ко мне. Внутри оказались жареное кимчи и пряный салат из маринованных огурцов. Пока я была занята едой, она сложила в пустой холодильник оставшиеся контейнеры, дыни и имбирный сироп и, подойдя к балкону, посмотрела в окно. Я вся вспотела, пока ела кашу, в желудке стало так тепло, что я ощутила прилив сил. Покончив с целой тарелкой, я выскребла из термоса остатки и доела их. К тому времени бабушка снова вернулась к столу и теперь наблюдала за мной.

— Было очень вкусно, — снова поблагодарила я.

Бабушка достала из холодильника контейнер и открыла крышку.

— Вот, еще арбуз[29] поешь.

Я с готовностью принялась за арбуз. Впервые после болезни я ела так много. Еда больше не казалась мне горькой на вкус, во рту не ощущалась сухость.

— Ты сегодня устала на работе, ложись отдыхай. Я пойду.

Бабушка смотрела на меня с серьезным лицом. Я чувствовала, что она беспокоится, глядя на то, как жадно я ем, не обращая внимания на растекшийся макияж и всклокоченные волосы. Мне вдруг захотелось, чтобы она была рядом. Хотелось побыть с ней хотя бы еще чуть-чуть. Я не могла снова оставаться одна.

— Выпейте хотя бы чая перед уходом, — почти взмолилась я.

Она смерила меня долгим взглядом и снова села за стол. Я вытащила из кухонного шкафчика две кружки и положила в них по ложке имбирного сиропа. Бабушка сидела ко мне спиной и смотрела на пейзаж за окном. Мы не произносили ни слова, пока в чайнике кипятилась вода. Я протянула ей кружку с чаем, и она улыбнулась.

— Любишь имбирный чай?

— Да, потому что я часто мерзну.

— Мама тоже его любила. Она заваривала его даже летом. Кажется, она начала так делать после того, как мы сбежали из Кэсона.

Бабушка осторожно подула на чай, сделала глоток и посмотрела мне в глаза.

Мама вернулась из Мексики, и на выходных я отправилась в Сеул. Ехать за рулем так далеко я не решилась и вместо этого села на междугородний автобус, а затем на такси. Мамина кожа покрылась красивым загаром, и она выглядела намного счастливее, чем раньше.

— Мам, ты что, проколола уши?

— Ну да. Я давно хотела — вот подруга мне и проколола.

Мама невозмутимо тряхнула головой. В ее ушах болтались жемчужные серьги в форме капелек.

— Это Мёнхи мне подарила. Как надену их — настроение сразу поднимается.

Она принесла телефон и показала мне фотографии и видео. На снимках она была в соломенной шляпе и солнечных очках, с небрежной улыбкой на лице. Рассказывая о поездке, мама казалась радостнее, чем когда-либо.

Из Мексики она привезла множество сувениров. Передо мной один за другим начали появляться магнит с изображением Фриды Кало, текила «Дон Хулио», гуакамоле, сальса и украшения ручной работы в виде букв алфавита, сплетенные из разноцветных нитей. Показывая мне каждый из сувениров, мама с энтузиазмом рассказывала, чем отличается вкус гуакамоле в Мексике от того, что она пробовала в Корее, и насколько огромные там фабрики по расфасовке авокадо. Затем она протянула мне четки и сообщила, что помолилась за меня в Базилике Девы Марии Гваделупской. Притом что она была человеком неверующим.

— Ты помолилась за меня? И о чем же?

— Чтобы ты стала сильнее.

— И каким образом я должна стать сильнее?

Мамины слова вызвали у меня внутреннее сопротивление, но я через силу улыбнулась, не отрывая взгляда от блестящих четок. Они были собраны из черных пластиковых бусин с медальоном, изображающим Деву Марию Гваделупскую в голубой мантии.

— Что с твоим лицом? — спросила мама, внимательно всматриваясь в глаза.

— Ничего.

— Что еще за ничего? Говори.

— Что я должна сказать? Ты же сама просила больше не заговаривать об этом. Не упоминать о моем разводе. Что еще я могу тебе сказать?

— Тебе что, больше не о чем поговорить с матерью? Я просто хочу, чтобы ты мыслила позитивно. Прошлое осталось в прошлом. Зачем постоянно оглядываться назад? Надо смотреть в будущее. У тебя с детства была привычка цепляться за старое. Потому ты и говорила, что видишь то, чего нет…

Мама, казалось, пришла в сильное волнение. В этот момент в моей голове поверх ее облика словно наложилось ее лицо в молодости, когда она так же смотрела на меня в детстве. Лицо с выражением страха и отвращения.

— Ты цеплялась за прошлое, потому что была слишком слабой. Вечно витала где-то в облаках и разговаривала сама с собой. Я боялась, что ты снова… — Мама вдруг резко оборвала фразу, на ее лице мелькнуло замешательство. Она словно сама испугалась нечаянно вырвавшихся слов.

— Я устала, хочу поспать. Оставь.

С этими словами я легла и, отвернувшись к стенке, закрыла глаза. Мама вышла из комнаты. Снаружи послышались шум воды в раковине, звон посуды и стук дверки холодильника. Я попыталась успокоиться и сосредоточиться на внешних звуках, но сердце все еще бешено стучало, и меня слегка подташнивало.

Вскоре мама снова тихо открыла дверь и вошла в комнату.

— У тебя правда все хорошо? — спросила она, садясь на кровать рядом.

— Все нормально.

— Я спрашиваю, потому что ты не выглядишь нормально. Ты точно перестала пить антидепрессанты?

— Я же сказала, что бросила.

«Вот только… — хотелось сказать мне, — я хотела бросить таблетки, но мне стало еще тяжелее, поэтому я начала снова их принимать, это не зависит от моей решимости, и я не могу восстановиться так быстро, как хочется тебе». Но я знала, что если произнесу это вслух, то получу в ответ лишь критику и осуждение.

— Тогда что это?

Мама протянула мне полупрозрачный пакетик с таблетками. Я мгновенно выхватила его из ее руки.

— Я не нарочно рылась. Просто твой телефон зазвонил, и я хотела подать его тебе, а в сумке оказалось это.

— Ты не могла просто сделать вид, что не заметила?

— Не пытайся все время выбрать легкий путь. В жизни так не бывает.

Однажды, когда я еще жила в Сеуле, мама пришла ко мне домой и наткнулась на мои антидепрессанты. Тщательно погуглив каждое из названий, напечатанных на коробочках, она холодно сказала: «Я в тебе разочарована. Я понимаю, что тебе тяжело, но это не значит, что нужно безрассудно глотать таблетки». Я не хотела с ней ссориться и просто пообещала, что скоро брошу. Если бы я попыталась спорить, она бы заявила, что пережила страдания похуже моих, но не полагалась ни на какие таблетки.

— И каким же образом я выбираю легкий путь?

— Ты сдаешься там, где могла бы справиться своими силами. Вот взять твой брак…

— Хватит, мам. Это уже в прошлом. Ты до сих пор считаешь, что я легко отказалась от своего брака?

— Да, — ответила она и продолжила дальше, будто этого было недостаточно: — Мы с твоим отцом не сдались даже после того, что случилось с твоей сестрой. А ты…

— Да лучше бы вы сдались! Чем жить в тени этого всего, лучше бы вы сдались! Это тебе надо было обратиться к психиатру, мам! Кому-кому, а тебе уж точно стоило бы принимать лекарства!

Придя в себя, я вдруг обнаружила, что размахиваю пакетиком с таблетками прямо перед ее лицом. Мама вытирала слезы тыльной стороной ладони, избегая моего взгляда.

— Мам, прости.

Она продолжала молча плакать, опустив голову вниз.

— Прости меня, я в последнее время сама не своя, — со слезами в голосе произнесла я и потянулась к ней.

Но она тут же оттолкнула меня.

— Давай пока не будем видеться.

С этими словами мама вылетела из комнаты.

Я собрала сумку и вышла на улицу, сердце стучало как бешеное. Мы с мамой многим пожертвовали по отношению друг к другу только для того, чтобы не вступать больше в такие конфликты. Как так вышло, что мы снова свернули не туда? Я в очередной раз оказалась в замкнутом кругу, где для того, чтобы защитить себя, я в конечном счете нападала на маму. Я не хотела ранить ее, но не могла выносить, когда она критиковала меня, не замечая своих недостатков.

Квири оказался страшным шалунишкой и баловником. Куда бы я ни пошла, он бежал следом, махая хвостом, и без конца трепал свою мягкую игрушку в форме маленького кролика. Когда я возвращалась домой с работы и начинала набирать код на входной двери, Квири тут же прибегал и, поднявшись на задние лапки, царапал дверь с обратной стороны. За короткое время этот маленький песик полностью изменил мои серые будни. Я больше не боялась проводить время дома одна. То, что кто-то радуется моему пробуждению по утрам и возвращению с работы, казалось мне непривычным, но в то же время заставляло улыбаться.

Как-то у Квири начались понос и тошнота, которые не проходили два дня подряд. Поначалу я не сильно обеспокоилась, ведь после того, как я его нашла на улице, я возила его к ветеринару и мне сказали, что с ним все в порядке. Однако прошло еще несколько дней, но ему не становилось лучше. Я отвезла его в ветклинику. Оказалось, что это корь. Ветеринар сказал, что лучший способ лечения на данный момент — поставить ему капельницу и перелить кровь собаки, у которой есть антитела к кори.

Квири оставили в узкой маленькой комнате ветеринарной клиники. Она располагалась в изоляции от обычного стационара. Перед входом в палату лежал дезинфицирующий коврик, и, прежде чем зайти внутрь, нужно было вытирать об него ноги. Руки и дверные ручки тоже тщательно обрабатывались. Квири не понимал, что с ним происходит. Он перегрыз шнур от капельницы, и врачу пришлось надеть на него шейный бандаж. Оставив пса в клинике, я собралась домой, но ноги меня не слушались. Если бы Квири умел говорить, я бы объяснила ему, почему он должен оставаться в палате, но так как это было невозможно, у меня болело сердце при мысли о том, что он сидит в этом крохотном пространстве без окон и думает, что его бросили.

На следующий день я приехала в ветеринарную клинику сразу после работы. Услышав, как я вытираю ноги о коврик перед дверью, Квири жалобно залаял. Его шею крепко фиксировал бандаж, а в одной лапке торчала игла, но песик радостно поднял передние лапки в приветствии, едва завидев меня.

— Он сегодня энергичный, — сообщил врач, и я услышала в его голосе надежду. — Мы сделали ему переливание, я сообщу вам, когда получу результаты анализа на лейкоциты.

Я долго гладила его. Пытаясь не показывать свою грусть, я старалась, чтобы мой голос звучал весело: «Потерпи еще немножко. Когда тебя вылечат, мы будем жить вместе долго-долго. Квири, ты бывал на море? Мы поедем туда вместе. Я знаю, тебе тут одиноко, но потерпи еще совсем чуть-чуть. Мы с тобой будем жить долго-долго». К тому моменту я уже давно отказалась от мысли, что отдам Квири другому хозяину.

На следующее утро мне позвонили из клиники и сообщили, что повторный анализ на парвовирус у Квири дал положительный результат. Врач сказал, что они провели повторное обследование после того, как анализ на лейкоциты показал плохие показатели, а сам Квири ничего не ест с самого утра.

Я забила в поисковик «парвовирус у собак».

«Я недавно купил двухмесячного щенка, но у него нашли парвовирус. Можно вернуть деньги?»

«Уважаемый клиент, да, разумеется. Возможен обмен или возврат».

Интернет был полон комментариев такого типа. Мне оставалось только отчаянно искать среди них упоминания о случаях, когда собаки выживали после парвовируса.

Квири таял на глазах. Всего за несколько дней он сильно похудел и уже почти не мог двигаться. Когда я спросила у ветеринара, какова вероятность выздоровления, он ответил, что не может сказать точно, но мне стоит готовиться к худшему.

На следующий день у Квири уже не получалось стоять на четырех лапках и поднимать голову. Я решила, что не могу больше оставлять его в этой темной комнатке без окон, и сказала врачу, что забираю его домой. Ветеринар предложил оставить его под наблюдением еще на сутки и, если ничего не изменится, забрать его завтра утром. В тот день я просидела с ним до самого закрытия клиники. Я старалась не плакать, но при взгляде на Квири, у которого не хватало сил даже поднять голову, слезы лились сами собой. Пес лежал, уткнувшись мордочкой в мою обувь.

— Ничего, сегодня ты в последний раз ночуешь здесь. Завтра утром я заберу тебя домой. Давай полечим тебя еще немного, и все.

Отдавая его в эту ветклинику в самом начале, я была уверена, что его вылечат. И даже в тот день я все еще надеялась, полагая, что это лучшее, что я могу сделать для Квири. Закрывая за собой дверь палаты, я видела, как он неподвижно лежит на полу.

Аварию обнаружила местная столяр, проезжавшая мимо на грузовике. Увидев меня без сознания, она сразу вызвала скорую. Она же пробыла рядом до самого приезда врачей, не оставляя попыток привести меня в чувство. Я пришла в себя уже в отделении скорой помощи после того, как меня сильно стошнило. По сравнению с машиной, которую пришлось отправить на свалку, мне еще повезло, и я отделалась ушибами.

Когда врач спросил у меня номер опекуна, я засомневалась. Мне не хотелось звонить маме или папе. Я вписала в графу «контакты опекуна» номер телефона бабушки и указала наши родственные связи. Утром, когда врач с медсестрой вошли в палату и отодвинули шторку у моей кровати, я увидела бабушку, свернувшуюся клубком на койке для опекуна. На ее затылке торчали две розовые бигуди, которые она, похоже, второпях не успела снять.

Врач сказал, что у меня может быть сотрясение мозга, и спросил, не тошнит ли меня и не кружится ли голова. Я ответила, что меня подташнивает, кружится голова, болит в груди, в районе шеи и тяжело подниматься с кровати.

— Ваш организм в состоянии шока. Насчет шейных позвонков: придется провести дополнительное обследование, чтобы исключить смещение межпозвоночных дисков и растяжение суставов, — заключил врач.

— Сколько мне еще тут оставаться? — поинтересовалась я.

— Еще несколько дней. Отдыхайте и старайтесь ни о чем не думать.

Врач с медсестрой вышли из палаты, а бабушка поднялась с кровати и подошла ко мне. Она долго молча смотрела на меня, прежде чем заговорить:

— Всех мерзавцев, которые садятся за руль пьяными, надо переубивать.

На ее лице застыло выражение, которого я никогда не видела раньше.

— Этот негодяй чуть не убил тебя.

— Но я ведь жива, — ответила я с улыбкой, чтобы разрядить атмосферу, но бабушка нахмурилась и выбежала из палаты.

— Бабушка! — позвала я. — Бабушка!

Я крикнула чуть громче, но она не возвращалась. У меня было такое ощущение, будто кто-то накрепко привязал мое тело к кровати. Когда бабушка наконец вернулась, ее лицо выглядело гораздо спокойнее. Она осторожно положила руку мне на плечо и пересказала детали происшествия, которые выведала у врача. Водитель, выскочивший на встречную полосу, был настолько пьян, что даже не помнил о случившемся. Я уклонилась от столкновения с ним, но моя машина скатилась с откоса у обочины и воткнулась в землю. К счастью, я ехала медленно, подушки безопасности сработали и меня нашли почти сразу после аварии. Если бы столкновение было лобовым, история оказалась бы совсем с другим финалом.

— Ездить за рулем опасно. Как бы ты ни была осторожна, один раз не повезет — и вот что получается.

— Знаю. — Я попыталась выдавить из себя улыбку, но вышло плохо.

— Помочь тебе дойти до туалета?

Бабушка просунула ладонь мне под спину и помогла приподняться. Затем одной рукой взяла меня под руку, второй подхватила шнур от капельницы и осторожно подвела к двери туалета.

— Сможешь зайти сама?

Я кивнула. В зеркале я увидела свое отражение. Лицо сильно опухло, а на лбу и вокруг глаз расплывались фиолетовые гематомы. Самый огромный синяк был на левом глазу. Доктор сказал, что я еще легко отделалась.

«Всё могло быть куда хуже. Вам повезло. Обычно во время аварии тело напрягается, и это приводит к более серьезным травмам. Но ваше, похоже, расслабилось в момент падения. Однако могут быть последствия, так что мы все равно еще понаблюдаем за вами».

Почему я была расслаблена? Глядя на себя в зеркало, я медленно вернулась мыслями в момент аварии.

Медсестра принесла на обед больничную кашу для меня и опекуна. Во время еды мы с бабушкой почти не разговаривали. Наевшись, я легла и снова провалилась в сон, а бабушка тем временем лежала на своей койке, уткнувшись в телефон. Проснувшись, я обнаружила ее в той же позе. Бабушка увлеченно играла в игру-головоломку, где нужно расставлять в ряд конфетки одинакового цвета. После конфеток она перешла к пазлам с шестиугольными плитками, а затем снова вернулась к конфеткам. Ее пальцы шевелились не очень проворно, но бабушка явно была умелым геймером. Похоже, она часто играла в обе эти игры, и я с удивлением следила за ее мастерством.

— Я и не знала, что вы любите игры.

— Играю, когда есть время. А ты разве не любишь?

— Никогда особо не играла.

— Правда? А я думала все женщины в нашей семье любительницы поиграть.

Когда я училась в старшей школе, мама ходила в компьютерный зал, расположенный в одном здании с библиотекой, в которой я занималась, чтобы поиграть в «Старкрафт». Она говорила, что встречает меня, чтобы я не ходила домой одна по темноте, но чаще всего настолько увлекалась игрой, что мне приходилось самой забирать ее из компьютерного зала. Она даже как-то заняла второе место в турнире по «Старкрафту» для взрослых, который проводили в районном культурном центре. Вспомнив об этом, я улыбнулась и рассказала бабушке о маминой любви к компьютерным играм.

— Мисон и в карты хорошо играла. Мы с ней и моей мамой часто играли в го-стоп. Для го-стоп три человека — как раз самое то. Потом, когда Мисон уехала в Сеул, мы с мамой пытались играть вдвоем, но было уже неинтересно. Ужас как скучно. Я, конечно, поддавалась, чтобы быть хорошей дочерью. Теперь, когда прошло столько времени, скучаю даже по таким моментам…

Лежа на койке с задернутой шторкой и слушая бабушкин голос, я ощущала себя как никогда близко к ней. Маленький холодильник рядом с кроватью тихо загудел. С соседней койки послышались приглушенные голоса двух женщин. Внезапно мне захотелось пройтись, пусть и через силу.

— Я хочу выйти на улицу, — сказала я.

Бабушка встала, подложила одну руку мне под спину, помогла подняться, а затем протянула вторую. Ее ладонь была большой, плотной и прохладной. Мы вместе спустились вниз на лифте и вышли наружу, лицо обдало сильным порывом холодного ветра, и меня пробрала дрожь. Небо выглядело пасмурным.

— Давай посидим здесь, — предложила бабушка, указывая на пластиковые стулья рядом со входом. Мы молча сидели и разглядывали очертания холмов вдали, трех курящих мужчин в одежде для похода в горы и с грохотом проносящийся мимо грузовик. Тем временем небо затянули свинцовые тучи, и на улице резко потемнело. Ветер становился все сильнее.

— Когда я разговариваю с тобой, меня охватывает сожаление, — нарушила молчание бабушка.

— Почему?

— Просто. Начинаю думать о том, как бы все было, если бы мы виделись хотя бы изредка. От таких мыслей я начинаю жалеть об ушедшем времени, а еще я понимаю, что и этот момент скоро пролетит, и я уже жалею об этом.

Для тридцатилетней меня и почти восьмидесятилетней бабушки время шло по-разному, как по-разному течет оно для человека и собаки. Сверкнула молния, и прогремели раскаты грома.

— В это же время в прошлом году я и представить себе не могла, что буду жить в Хвирёне. Что разведусь с мужем и останусь одна. И уже тем более не подозревала, что буду сидеть тут рядом с вами, — с этими словами я посмотрела на бабушку и улыбнулась. — Врач сказал, что мне повезло, что люди редко выбираются из таких аварий почти без травм. Не могу этого отрицать. Мне действительно повезло. Мне всегда везло. Вот только я никогда не умела наслаждаться этим. У меня нет таких трепетных моментов, в которых я хотела бы задержаться или вернуть. Наверное, я полагала, что для меня все такие моменты остались в прошлом.

Я поежилась от холодного ветра.

— В твоем возрасте я тоже была такой. У меня не было никаких надежд. Если б только могла, вычерпала бы все оставшееся мне время и выбросила бы прочь…

Снова сверкнула молния, и бабушка обняла себя за плечи обеими руками. Вскоре полил дождь, и нам пришлось переместиться в больничную комнату отдыха. Бабушка сказала, что сходит в палату, а я осталась смотреть телевизор. На экране повар показывал, как готовить блюдо, полезное для здоровья печени. Когда я в последний раз покупала продукты, чтобы приготовить что-то самой?.. Готовка была одним из немногих моих хобби. В то утро я тоже промыла рис, включила рисоварку, поставила разогреваться отвар из-под риса, чтобы приготовить суп, сварила очищенного осьминога и накрыла стол, чтобы позавтракать вместе с мужем. С тех пор как я узнала, что после того завтрака он отправился в мотель с любовницей, моя страсть к готовке умерла. Чистить продукты, мыть, добавлять приправы, жарить, запекать, кипятить… Весь этот процесс, в который я погружалась со всей душой, теперь вызывал лишь усмешку. И зачем я так старалась готовить ради того, кто в это время изменял мне? До тех пор я не знала, каково это — презирать то, что прежде любила всем сердцем. Что-то теплое опустилось на мои плечи, отвлекая от воспоминаний. Обернувшись, я обнаружила, что мои плечи накрывает сиреневая шаль. От нее исходил слабый запах нафталина.

— Она из шерсти. Накрываешься — и сразу становится теплее.

Бабушка оказалась права. Объемная шаль с каждой минутой все больше обволакивала меня теплом.

— Это вы связали?

— Я связала ее для мамы, но иногда пользуюсь ей сама. В ней ты еще больше на нее похожа. Я до сих пор каждый раз удивляюсь, когда смотрю на тебя. Как будто мама снова стала молодой.

Бабушка видела в моем лице черты своей матери. Сколько бы ни прошло времени, я никак не могла привыкнуть к этому факту.

— Получается, вы знаете, как я буду выглядеть, когда постарею?

Бабушка кивнула:

— Не только твое лицо, но и взгляд и выражение точь-в-точь как у нее. Если кто-то пытается уничтожить тебя, ты им не позволяешь. Но это причиняет тебе боль. Я права?

Бабушка была права. Это было в моем характере. Я могла сколько угодно подстраиваться и менять себя ради партнера, но, если он пытался растоптать меня, я не могла сдержаться.

— А как поступила прабабушка? Когда узнала, что ваш брак оказался ложью?

Бабушка глубоко задумалась, прежде чем ответить:

— К тому моменту, как мама узнала, он уже уехал в Сокчо. И записал Мисон в свой семейный реестр. Зарегистрировал ее как свою дочь от первой жены.

— Но тогда вы…

Бабушка молчала, перебирая пальцами сиреневую шаль на моих плечах.

— Всю жизнь я не была матерью Мисон по закону. Не смогла даже открыть сберкнижку на ее имя. Потому что мы не были матерью и дочерью по документам.

Бабушкино лицо застыло.

— Такова была сделка. Они позволили мне оставить Мисон у себя, но взамен записали ее в свой семейный реестр.

— А вы не могли записать ее своей дочерью?

— Такой раньше был закон. Если отец желал записать ребенка в свой семейный реестр, у матери не было никаких прав.

Пока я проходила амбулаторное лечение, осень понемногу вступила в свои права. А к тому моменту, как я получила приглашение на свадьбу Хечжин, моей двоюродной сестры, на улице и вовсе похолодало. Мама позвонила мне накануне свадьбы и сказала, что, если мне неудобно встречаться с родственниками, я могу не приезжать. «Они еще не знают о твоей ситуации», — добавила она.

Слово «еще» в этом предложении было лишним. Год — это не короткий срок, и за это время было много праздников и поводов для семейных встреч, на которых можно было рассказать родным обо мне. «Еще» здесь, скорее, означало: мы не планируем рассказывать об этом «никогда». Родители и не думали скрывать от меня, что им стыдно сообщать близким о моем разводе. Я решила, что если они отказываются говорить об этом, то заинтересованной стороне остается только вмешаться самой.

Свадьба проводилась в отеле с видом на озеро Чхунчжу. Это был фешенебельный комплекс, состоящий из нескольких отдельных коттеджей с бассейном. Родители жениха арендовали весь отель на двое суток и сообщили гостям, что в первый день состоится праздничный банкет, а на следующее утро — сама свадебная церемония.

Хечжин была младшей дочерью папиного младшего брата. Сразу после окончания университета она устроилась на работу в банк и там же встретила своего будущего мужа. На пригласительной открытке Хечжин в свадебном платье в русалочьем стиле сидела с огромной тиарой на голове и игриво улыбалась.

В семье Хечжин всегда было много смеха и улыбок. Я часто как завороженная наблюдала за тем, как тетя усаживает маленькую Хечжин на колени и целует в пухлые щечки. Помню, как однажды нас пригласили в гости и мои родители покраснели от растерянности, увидев, как дядя в кухонном фартуке беззаботно готовит ужин. Рядом с отцом постоянно маячила Хечжин. «Пап, папуль!» — она обращалась к нему как к другу и свободно болтала о том, как прошел ее день. Возвращаясь домой после похода к ним в гости, я мечтала о том, чтобы кто-нибудь обнял меня хотя бы на несколько секунд. Хотя тогда я еще даже не знала слова «одиночество».

Поезд метро ехал через реку Ханган. Я смотрела в окно, слушая мерный стук колес. Солнце было в самом зените, его лучи ослепительно сияли, отражаясь от воды. Юная девушка в свитшоте абрикосового цвета заснула, уронив голову мне на плечо. Она спала крепким сном, слегка приоткрыв рот.

Эта картина напомнила мне те времена, когда я сама в двадцать лет ездила из дома в университет на метро и дорога туда-обратно занимала не меньше трех часов. Я всегда была страшно уставшей и по большей части дремала в метро. Бывало, что, заснув слишком крепко, я случайно наклонялась в сторону человека, сидящего рядом со мной. «Девушка, просто кладите голову сюда», — иногда говорили мне женщины средних лет и подставляли свое плечо. Тогда я не придавала этому значения.

Уже во время замужества я тоже ездила на работу на метро. Отработав целый день в лаборатории при университете, на обратном пути я представляла себе, что поезд, в котором я еду, везет меня не домой, а куда-то в другое место. Вернувшись в квартиру, где царила токсичная атмосфера, мне приходилось тратить последние остатки эмоциональных сил на мужа, но мои силы понемногу таяли. В какой-то момент я начинала нервничать каждый раз, когда наступало время ехать домой.

В тот день я, как обычно, сидела сгорбившись и с суровым лицом читала новости в телефоне, когда девушка, клюющая носом рядом, уронила голову мне на плечо. Меня охватил неконтролируемый гнев, и я резко дернула плечом, чтобы разбудить ее. Но ее все равно продолжало клонить в сон. Я покосилась на нее. На коленях девушки лежал огромный рюкзак, а на ногах у нее были старые, давно не стиранные кеды. Ее голова то и дело пыталась примоститься на моем плече, и я, не выдержав, возмущенно подскочила с места.

Я считала, что измена мужа и развод одномоментно сбили меня с ног. Но только ли в этом заключалась проблема? Действительно ли он был для меня настолько важным и ценным человеком, насколько я верила ему или насколько мне хотелось верить? Действительно ли я испытывала меньше боли до того, как узнала о его измене?

Выходя за него замуж, я хотела сбежать одновременно и от существующих проблем, и от вероятных. Я хотела как можно больше отдалиться от своей семьи, от невысказанных обид, от вероятности быть раненной кем-то и более всего — от настоящей любви. Я не хотела полюбить хоть кого-нибудь искренне и глубоко, чтобы потом испытать такую боль, что разрывается сердце. Я планировала полностью закрыться от вероятности подобных эмоций и спокойно жить в пресных, еле теплых отношениях. Существует ли что-то более легкое, чем самообман? Время после развода обернулось для меня такой болью не только из-за обмана мужа. Это также был результат и того, что я обманывала саму себя. Положа руку на сердце, я могу сказать, что самую сильную боль мне причинил самообман.

Все то время, пока я выбирала удобство и комфорт, я не могла расти. Словно дерево, застрявшее в бочке, я не могла свободно раскинуть свои ветви. Я была изолирована. «Какая же ты мерзкая, когда открываешь рот! Кто такую полюбит?» — говорила мне свекровь, а он равнодушно смотрел телевизор, сидя рядом. Почему ты не замечаешь, как мне больно? Он оставлял меня всю в слезах и хлопал дверью в комнату. Включал музыку и занимался спортом. Словно кто-то перекрыл в нем канал, по которому передавались его эмоции по отношению ко мне. Не было смысла даже пытаться объяснить ему, что я чувствую. Это не работало. Стоило расстаться еще тогда? Но я продолжала бежать от этой проблемы. Делала вид, что ничего не происходит. Отрицала. Я плакала, пока его не было дома, но старалась быстро успокоиться, когда он звонил. «Что у тебя с голосом?» — спрашивал он. «Ничего, только проснулась», — врала в ответ я.

Но кому я врала?

Себе, своей жизни. Потому что не хотела признавать, не хотела знать, не хотела чувствовать.

Вот откуда начиналась тьма.

Девушка на моем плече крепко спала с выражением умиротворения на лице. За окном стоял ясный день. Тяжесть на плече казалась приятной. Я подумала обо всех тех женщинах, которые подставляли свое плечо мне. Они тоже встречали других женщин, которые готовы были подставить им свое плечо. Женщин, которые думали: «Как же ты, должно быть, устала, что заснула так крепко! Поспи, пусть тебе будет хоть немного удобнее». Кажется, что в этом нет ничего особенного, но иногда такие жесты придают сил жить дальше. И той, кто опирается на плечо, и той, кто его подставляет. Подумав о том, что такое мгновение снизошло и ко мне, словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи, я почувствовала облегчение.

Я ехала в Национальную библиотеку Кореи. Там я собиралась посмотреть документальный фильм, который показывали в 1992 году на телеканале KBS. Бабушка сказала, что осенью 1992 года она видела Хвичжу по телевизору. И добавила, что хотела бы узнать, жива ли она. Хвичжа стабильно приходила к ней во сне раз в год, но в последнее время снилась все чаще. Бабушка думала, что если Хвичжа жива, то, возможно, она ищет ее. Она упомянула об этом вскользь, но я твердо вознамерилась найти Хвичжу. Ее жизнь после смерти тетушки Сэби не давала мне покоя.

Мама написала мне вскоре после ночи, проведенной у бабушки. Родителям не удалось продлить договор на аренду квартиры, и в следующем месяце они переезжали в соседний район. Однажды я предлагала маме купить дом за пределами Сеула, чтобы провести в нем старость, но она отказалась, сказав, что не хочет уезжать из привычного района.

— Во время переезда хочу избавиться от вещей по максимуму. Приезжай, сама переберешь свои вещи, чтобы я знала, что можно выбросить. И купи, пожалуйста, фотоальбом. Я зашла в канцелярский около дома, но там их больше не продают.

Я ответила, что скоро приеду, и заодно сообщила, что нашла работу в Тэджоне и весной уеду из Хвирёна.

— Твой отец очень рад. Поздравляю.

В следующую субботу я поехала в Сеул. Папа отправился в поход вместе с членами клуба любителей альпинизма. Сидя на диване, я разглядывала тумбу под телевизором и потолочные молдинги, выкрашенные в бирюзовый цвет. Может, двадцать с лишним лет назад, когда строили этот дом, бирюзовый был в моде? Родители заселились в эту квартиру восемь лет назад и с тех пор три раза продляли договор аренды. Я до сих пор помнила, как с меня ручьями лился пот в первый год жизни в этой плохо проветриваемой квартире без кондиционера. И как я испугалась, увидев сетки от насекомых на окнах. Они выглядели так, словно их не меняли с момента застройки, — настолько пыльные, что сквозь них не проникал воздух. Я предложила попросить хозяйку заменить сетки, но мама сказала, что не хочет действовать человеку на нервы, и собственноручно очистила их от пыли, брызгая водой из пульверизатора.

В этом доме мама благословила дочь на свадьбу, мечтала о внуках, заболела раком, узнала об измене зятя, молилась о том, чтобы дочь не разводилась, наблюдала за тем, как она разводится и переезжает в Хвирён, сделала операцию после рецидива, почти каждый день ходила гулять на Гору с маяком, занимала первые места в мобильных играх и играла в «Варкрафт».

— Хозяйка сказала, что планирует заехать сюда сама, — пояснила мама, протягивая мне стакан воды.

— А, та бабуля?

— Ну да.

— Вот. — Я протянула маме фотоальбом. — Какие фотографии ты хочешь разобрать?

— Сейчас, подожди.

Мама вышла из спальни, держа в руках коробку из-под старых кроссовок. Она положила обе руки на крышку коробки, будто скрывая что-то ценное, и посмотрела на меня. Словно показывая, что мне нельзя прикасаться к ней.

— Я хотела забыть и выбросила почти все… но на это рука не поднялась.

Я потянулась к коробке, но мама крепко прижала ее к себе.

— После ссоры с тобой в прошлый раз я все думала о твоих словах. И решила, что не могу их выбросить.

С этими словами она медленно открыла коробку. На меня смотрели две маленькие девочки. Я сразу поняла, что это мы с сестрой. Мама придвинула коробку ко мне. Прикоснувшись к снимкам, я почувствовала одновременно страх и прилив тоски.

— Разложим их в хронологическом порядке? — предложила я.

— Нет, давай просто так.

— Ладно.

Я взяла самую верхнюю фотографию. Четырехлетняя Чонён стояла перед фонтаном в желтых штанишках с подтяжками и недовольно хмурилась. Я поднесла снимок поближе к лицу, чтобы рассмотреть получше.

— Мы ездили за город с коллегами твоего отца. Она заснула в автобусе и недовольна, что ее разбудили.

Мама вытащила следующее фото. Малышка Чонён, укутанная в оранжевое детское одеялко, широко открыла глаза и вытянула губки вперед. Помимо этого, нашлось еще несколько снимков сестры в младенческом возрасте. Чонён сидит на маминой спине, Чонён ползает, Чонён бегает в ходунках, Чонён сидит верхом на игрушечной лошади, Чонён дует на одуванчик… Я аккуратно складывала фотографии в альбом одну за другой.

Были и снимки, на которых нас запечатлели вместе. Мы с сестрой бегаем в переулке перед домом; из-за разницы в росте неловко обнимаем друг друга за плечи; сидим рядом на лавочке и жуем шоколадку; мы с мамой и Чонён на ее первой школьной линейке… Мама сидит на корточках и обеими руками прижимает к себе нас с сестрой. На этой фотографии мама жизнерадостно улыбается и выглядит совсем юной. Мы с сестрой стоим по обе стороны от нее, хмуримся и закрываем глаза от солнца. У обеих густые челки, длинные волосы заплетены в косу.

На одной фотографии мы вместе плещемся в ванной. На стене сзади наклеены стикеры с семьей львов. Мама-львица, папа-лев и малыш-львенок. Моя с сестрой головы над раковиной, мама попеременно изображала голосом всю львиную семейку. Мама-львица говорит: «Наша Чиён такая умница, она любит мыть голову. Малыш-львенок, ты же тоже так сможешь?» Малыш-львенок отвечает: «Я боюсь мыть голову». Мама-львица говорит нашей маме: «Повезло же вам, ваша Чиён совсем не боится мыть голову». Мама придумывала истории, разговаривая разными голосами за маму-львицу и малыша-львенка, и я думала, что она волшебница. Я знала, что это говорит моя мама, но верила, что наклейки на стене живые. Что львиная семья просыпается благодаря маминому голосу.

— О, львиная семья! — обрадовалась я, показывая фотографию маме, но она лишь мельком бросила на нее взгляд и ничего не сказала.

После того, что случилось с сестрой, мы переехали в другой район, но семья львов не последовала за нами. Мама продолжала мыть мне голову, но я чувствовала кожей, что теперь для нее это лишь рутинная задача, с которой хочется поскорее расправиться.

— Не хочешь поставить какую-нибудь фотографию в рамку? — спросила я.

Мамины веки задрожали. Похоже, она даже не задумывалась о том, что фотографию сестры можно не прятать в альбоме, а поставить где-нибудь и видеть каждый день.

— Давай выберем одну и оформим в рамку.

Я знала, что перехожу границы своим предложением. Потому что, поставив фото сестры в рамку, мама тем самым провозгласит, что больше не собирается скрывать ее существования. После долгого молчания она покачала головой. Я принялась складывать в альбом оставшиеся снимки, притворяясь, что ничего не произошло. Про себя думая, что понадобилось много времени, чтобы прийти к этому моменту, и она уже проявила огромную храбрость, просто решившись показать мне эти фото.

На самом дне коробки лежал слегка размытый снимок. Несколько женщин сидят во дворе. Молодая мама в голубом платье на бретельках, рядом с ней, широко зевая, стою я со стрижкой под горшок. Сестра с двумя косичками смотрит на меня. Около нее, вольготно вытянув ноги вперед и слегка наклонившись в ее сторону, сидит молодая бабушка. А рядом с мамой, почти вплотную к ней, — пожилая женщина в белом льняном наряде с широкой улыбкой на лице. Я узнала ее с первого взгляда.

— Это прабабушка?

Мама кивнула.

— Да. Это сделано на одноразовую камеру, поэтому снимки размытые. Плохо получились, — с сожалением заметила мама, отбирая фотографии, сделанные в Хвирёне.

Все фотографии были размытыми, у некоторых были помяты уголки, другие оказались засвечены так, что была видна только половина кадра. На паре снимков лица людей вышли темными и размытыми, вместо них в фокус четко попало дерево. И все же мама хранила эти фотокарточки.

— Не клади эту в альбом.

Мама показывала на фотографию, где мы все вместе стоим на Черепашьем пляже. На снимке не было только самой мамы — наверное, она фотографировала. Слева стояла прабабушка в рубашке от традиционного костюма, посередине мы с сестрой, а справа бабушка. Мы держались за руки и смеялись, белая пена от волн набегала на наши ноги. Надев очки, мама нахмурила переносицу и долго разглядывала эту фотографию с легкой улыбкой. А затем убрала ее отдельно в блокнот.

Я попросила маму отдать мне фото, где мы все вместе сидим в бабушкином дворе. Остальные снимки я старательно сфотографировала на телефон и сохранила в галерее.

Мама убрала альбом на книжную полку и начала разбирать шкаф с одеждой. Она вела себя так, будто разбор фото был просто очередным делом, с которым нужно было покончить, но для меня ее поведение было доказательством того, что мама решилась на такой великий поступок, что нельзя описать словами. Она больше тридцати лет втайне от всех хранила эти фотографии. При каждом переезде сомневаясь, выбросить их или нет.

Мама тщательно выбирала, от какой одежды избавиться, а какую оставить. На мой взгляд, все выглядело одинаково, но мама строго разделяла их на две кучи по одному ей известному принципу. Та куча, что предполагалась на выброс, росла намного быстрее.

— Все равно я ношу одно и то же. Лишний груз, — сказала мама, глядя на большую кучу одежды.

Мы собрали вещи с пола и вышли на улицу, чтобы вынести их в мусорный контейнер. На обратном пути мама рассказала мне о том, как сразу после окончания старшей школы приехала в Сеул. Она жила с соседкой в общежитии, экономя каждую вону. Благодаря бабушке мама хотя бы не испытывала нехватки в одежде, но ее соседке, приехавшей из Кимчхона, было нечего носить, и зимой она постоянно ходила, дрожа от холода. Прабабушка, приехавшая навестить маму, увидела эту картину и тут же вручила соседке свой свитер. Рассказывая об этом, мама облизнула пересохшие губы.

— Бабушка сто раз поблагодарила соседку за то, что позволила ей остановиться у нас на несколько дней, и подарила ей свой свитер. Все приговаривала, что в большом долгу у нее. Такой уж она была. После ее смерти почти не осталось вещей, которые нужно было разбирать.

По маминому лицу было видно, как сильно она любила прабабушку.

— Недавно она мне приснилась, — продолжала мама.

Во сне прабабушка посреди ночной тьмы сидела на крыше деревенского дома и любовалась на светлую луну. «Бабушка!» — позвала ее мама, но прабабушка, не обращая на нее внимания, продолжала смотреть вверх. Мама топнула ногой и снова закричала: «Бабушка! Бабушка, это же я, Мисон!» Она снова стала ребенком, разговаривающим со взрослыми на «ты». «Бабушка, ну бабуля, посмотри на меня!» — умоляла мама, и прабабушка наконец перевела взгляд на нее. Ее лицо ярко сияло в лунном свете. «Бабуля, ты меня ненавидишь?» — спросила мама, и прабабушка улыбнулась, словно услышала что-то забавное. «Ты точно меня ненавидишь», — всхлипнула мама, и прабабушка наконец открыла рот. В этот момент мама проснулась. «Что бабушка собиралась мне сказать?»

Мама думала о последней сцене из сна весь день: за завтраком, пока смотрела телевизор и шла по улице. А затем вспомнила, как прабабушка приходила забирать маленькую маму с пляжа, на котором она часто сидела до самого захода солнца.

Некоторым учителям нравилось издеваться над детьми, которых не могли защитить родители. Мама инстинктивно понимала, что должна изо всех сил стараться не давать повода для упреков, что это единственный способ выживания для ребенка, которого выбрали мишенью для издевательств. Ей приходилось держаться настороже каждую секунду своего существования, и при мысли об этом маме казалось, что она одна противостоит всему свету. «Пора идти домой, надо идти», — думала она, но ноги ее не слушались, и мама часто проводила целые дни в одиночку на Черепашьем пляже. И тогда прабабушка приходила искать ее. Мама помнила, как прабабушка ходила по берегу в потемках и звала ее по имени. Она помнила, что в такие моменты ее переполняла радость, с сердца падал тяжелый груз, и оно шептало: «Вот видишь, у тебя тоже кто-то есть». Этот шепот продолжал жить внутри мамы даже после того, как она стала взрослой, а прабабушка покинула этот мир.

На этих словах мама остановилась и низко опустила голову.

— Мам, — позвала я ее, тихо стоя рядом и не осмеливаясь прикоснуться к ней.

Пока я перечитывала письмо от доктора наук Ким Хвичжи, Хёнми[37] запрыгнула мне на плечо. Она уже солидная взрослая кошка, но, похоже, все еще считает себя маленьким котенком. Я нашла ее на парковке перед магазином незадолго до переезда из Хвирёна. Стоял ужасно холодный день, а она дрожала, свернувшись в комочек, в углу парковки. Судя по шерстке и мордочке, она родилась совсем недавно и еще даже не сумела полностью открыть глазки. Я немного подождала на всякий случай, но вскоре пошел дождь, а мама-кошка так и не появилась, так что я завернула котенка в шарф и забрала домой.

После смерти Квири ветеринар сказал мне, что когда-нибудь я снова спасу животное, оказавшееся на грани смерти. Я не поверила его словам, но, закапывая тело щенка в землю, невольно думала: если действительно случится так, как сказал врач, я сделаю для того животного все, что не смогла сделать для Квири. Несмотря на то, что до него я вообще не интересовалась животными и подумать не могла, что заведу себе кого-то. Квири изменил меня, и теперь, глядя, как Хёнми трется мордочкой о мое лицо, я ощущала незнакомое мне раньше теплое чувство привязанности.

Прошло четыре месяца с тех пор, как мы с Хёнми переехали в Тэджон. Понемногу, в своем темпе я привыкала к жизни здесь. У некоторых коллег тоже были кошки, и мы обменивались информацией и присматривали за питомцами друг друга, если кому-то нужно было уехать.

Чиу приехала ко мне в гости и, разглядывая фотографию в рамке на книжной полке, поинтересовалась:

— С двумя косичками — это ты?

— Нет, это моя сестра. Я со стрижкой под горшок.

— Ой, и правда. А это твоя мама?

— Ага. Она тут моложе, чем я сейчас.

— Да, выглядит совсем юной. А кто это рядом с твоей сестрой?

— Бабушка.

— Так, а это, значит, твоя прабабушка? У нее улыбка точь-в-точь как у тебя. Так странно.

— Знаю, — улыбнулась я.

Чиу перевела взгляд с фотографии на меня и обратно и восхитилась:

— Ты только посмотри. Копия!