Я стою посреди зала, скрестив руки на груди, и жду. Сердце бьётся ровно, но внутри уже кипит нетерпение. Сегодня я наконец получу ту, которую выбрал сам, Салтанат. Скромную, стройную, из хорошей семьи. Ту, что будет знать своё место и не доставит хлопот.

Дверь открывается. Двое заталкивают девушку в комнату.

Что-то не так.

Я это понимаю сразу же: фигура не совпадает, и это мягко говоря!

Девушка выше и… толще.

Ее грудь, обтянутая кофтой, подпрыгивает при каждом шаге.

Объёмная, сочная грудь! На которую хочется смотреть и смотреть.

Но… это не грудь Салтанат.

И, будь я проклят, это не Салтанат!

Что происходит? Может быть, это чья-то шутка? Например, шутка двоюродного брата Али, который согласился помочь выкрасть Салтанат.

Мешок с её головы снимают.

И в этот миг я понимаю, что был прав: девушка — другая.

Совсем другая.

Передо мной стоит не Салтанат.

Передо мной стоит пышная блондинка с растрёпанными светлыми волосами и большими голубыми глазами.

Лицо у неё действительно красивое — нежное, почти кукольное.

Но фигура…

Бёдра широкие, грудь тяжёлая, мягкий живот заметно выпирает под курткой. Она явно plus-size.

Совсем не та, которую я заказывал.

Я делаю шаг вперёд. Голос выходит низкий и бурлящий эмоциями.

— Это не та. Совсем не та, которую я заказывал.

В комнате становится тихо.

Дядя Хасан кашляет в кулак. Братья переглядываются.

Позор, и это слабо сказано!

Внутри всё взрывается.

Шайтан, что здесь творится?!

Эти идиоты перепутали девок!

Как можно было перепутать кавказскую лань, тонкую, нежную Салтанат с этой — высокой, большегрудой русской?!

Где были их глаза?!

Зол ли я?!

Безмерно зол, в ярости!

Попросил Али, двоюродного брата, а он перепоручил это кому-то другому.

Смотрю на лицу тех, что держат девушку под руки — тупые лица, без проблесков разума.

Али, долбаный болван! Кажется, я понимаю, что он сделал: просто нанял кого подешевле. Тех, которые кальянами с травой прокурили все свои мозги!

Ни один кавказец в здравом уме не захотел бы красть в качестве невесты — такую!

Я терпел отказы семьи Салтанат полгода, потом решил действовать иначе.

Просто украсть красавицу.

Но мне притащили русскую толстушку?!

Я медленно обвожу взглядом её фигуру — от лица до ног. Проклятье, такую грудь нужно запретить.

Мужской организм на такие формы может отреагировать только одним способом — здоровой, крепкой эрекцией.

Так и случилось: член дёрнулся и упёрся в ширинку брюк.

В целом, я бы такую охотно взял на раз-два, покрутил, поставил бы в разные позы.

Но остальное…

Не годится она — и всё!

Она — не та!

Грёбаный позор, а я собрал всех…

Не говорил, по какой причине, а теперь обгадился на глазах у старейшин рода.

Еще и слова такие произнёс: женюсь!

Девушка поднимает подбородок. Глаза у неё блестят — страх есть, но и дерзость тоже. Она улыбается уголками губ и говорит мягким, чуть насмешливым голосом:

— Ну что… кажется, у вас тут небольшая ошибка вышла. Здравствуйте, что ли.

Внутри меня всё переворачивается от злости.

Она ещё и шутит?! Стоит тут, в моём доме, среди моих родных, и шутит, будто пришла в гости на чай!

Я сжимаю челюсти так сильно, что слышу, как скрипят зубы. Голос остаётся ровным и холодным, хотя внутри я уже ору:

— Ошибка? Это не ошибка. Это катастрофа.

Дяди и старейшины молчат, но я вижу их взгляды.

В глазах самого старшего и непримиримого из них я вижу решение: невесту привезли в дом. Теперь назад дороги нет.

И плевать, что невеста не та, сам, баран, виноват!

Не проследил, не проконтролировал.

Вышла задержка, проклятая задержка рейса самолёта, и я, не успевая к назначенному времени, позвонил Али.

В голове проносится наш диалог, за доли секунды.

— Брат, выручай!

— Что нужно сделать? — отозвался бодро.

— Знаешь же, что я на Салтанат жениться хочу, но её семья против. Мы договорились, что я её украду, и тогда у родных не останется выбора.

— Кроме как одобрить брак? — подхватил Али, мой смышлённый и лёгкий на подъём двоюродный брат. — Хороший план, железно сработает.

— Но есть загвоздка. Рейс задерживают, я опоздаю. Не могу больше ждать. Есть подозрения, что Салтанат за другого посватать хотят. И ее почти не отпускают одну. Сейчас или никогда!

— Украсть её для тебя, брат? Считай, что я уже мчу красавицу в твой дом, в родовое гнездо. Вот только…

Али замялся.

— Тебе помощь нужна?

— Да, лишние руки бы не помешали, на всякий случай. Для подстраховки. Я бы заплатил парням.

— Ни слова больше. Я всё понял!

Я перевёл этому балбесу кругленькую сумму.

Али увидел деньги, соблазнился.

Решил нанять, кого попало. Сам, наверное, снова ставками соблазнился. Клялся, что завязал, но теперь я думаю, что это не так.

И вот результат: тупые дружки Али или просто случайно подвернувшиеся болваны украли для меня русскую толстушку.

Старейшины уже советуются. Я слышу, как дядя, брат отца, шепчется:

— Чужачка, чужая кровь нам не нужна!

Однако дед Хасан одёргивает:

— Мужчина держит слово. Слово было дано. Слово было услышано. Аллах — свидетель.

Все споры разом прекратились.

А я стою и смотрю на русскую блондинку, которая смотрит на меня без страха, почти с вызовом, и думаю только об одном:

Как же я теперь от тебя избавлюсь?!

Как, если старейшина рода призвал в свидетели Аллаха?

В комнате повисает тяжёлая, почти осязаемая тишина. Все взгляды теперь прикованы ко мне. Старейшины, дяди, братья — целая толпа суровых мужчин в традиционной одежде. А он — Магомед — стоит прямо напротив, и его тёмные глаза буквально прожигают меня насквозь.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое. Я вижу, как напряглись желваки на его скулах, как он собирается произнести приговор:

«Забирайте её обратно».

И в этот момент внутри меня что-то щёлкает.

Может, это усталость после долгой дороги в багажнике. Может, обида на весь мужской род после Матвея, который бросил меня, назвав «слишком объёмной». А может, просто дикое, глупое желание увидеть, как этот надменный кавказец с каменным лицом потеряет самообладание и посмотрит на меня иначе.

Я делаю маленький шаг вперёд, насколько позволяют всё ещё слегка онемевшие руки, и говорю:

— Вы, конечно, перепутали…

Перебрасываю волосы через плечо, прочесывая пальцами.

Взгляд Магомеда скользит по шёлку светлых волос, повторяя движения пальцев: вверх-вниз, подхватить прядь, перекинуть, отделить следующую…

— Вам, должно быть, неловко. А как неловко мне, вы даже представить себе не можете! Я, простая русская девушка, из глубинки спального района Москвы, оказалась украденной и… опозоренной в глазах знакомых.

Взгляд Магомеда мрачнеет.

А я вру:

— Парочку моих знакомых из кафе наверняка видели, как меня украли. Украли, чтобы вернуть потом, как ни в чём не бывало? Извините, мы ошиблись, но ничего не было.

Снова пауза.

— И кто же в это поверит? Если бы вы украли девушку из своих, если бы она провела в чужих руках неизвестно сколько времени, а ее бы потом вернули родителям, как ни в чём не бывало, как бы вы поступили? Закрыли бы на это глаза? Или приняли меры, чтобы спасти её честь?

Старейшины кивают.

Может быть, согласны не все, но старец в центре кивает, смотрит с неким одобрением.

— Резюмирую, меня похитили неожиданно с целью вступления в брак. Несмотря на то, что Магомеда я вижу впервые, я…

Никто не дышит.

Никто!

Даже слышно, как муха пролетела.

— Я согласна.

Сначала — тишина, потом — гул голосов, как растревоженный улей.

Магомед замирает с полуоткрытым ртом. Его брови резко сходятся. В глазах вспыхивает чистое изумление, смешанное с яростью.

— Что ты сказала? — переспрашивает он низким, опасным голосом.

Я улыбаюсь уголками губ, хотя сердце колотится так, будто хочет выскочить из груди.

— Я сказала, что согласна на брак. Если вы меня сюда привезли именно для этого.

Мужчины переглядываются. Кто-то из молодых парней тихо присвистывает.

Магомед делает шаг ближе. Теперь он возвышается надо мной, как скала. Его голос становится ещё ниже, почти рычащим:

— Ты понимаешь, что говоришь?

Я смотрю ему прямо в глаза.

Голубые против тёмных.

Вода против скалы.

— Я — сирота. У меня нет такого большого количества родственников, которые вступились бы за меня. Но если бы они были… Вам пришлось бы держать ответ. За свои действия и слова.

По комнате пробегает удивлённый ропот. Один из стариков — маленький, сухонький, с седой бородой и хитрыми глазами — наклоняется к соседу и что-то шепчет, явно сдерживая смех.

Внутри меня всё дрожит от адреналина и странного, почти безумного веселья.

Что я творю? Я же только что согласилась выйти замуж за мужчину, который смотрит на меня так, будто я — ошибка природы. Но боже, как же приятно видеть, как этот самоуверенный горец потерял дар речи!

Магомед молчит несколько долгих секунд. Его кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели. Он явно ищет выход, но выхода нет. Слово уже сказано. При всех. При старейшинах рода.

Я тихо добавляю, почти шёпотом, но так, чтобы услышал только он:

— Кажется, теперь вам придётся на мне жениться, дорогой мой.

Его глаза вспыхивают новой волной злости. А я стою посреди этой чужой комнаты, с наспех собранной косой и ноющей спиной, и впервые за долгое время чувствую себя… живой.

Я стою посреди комнаты, а внутри меня всё кипит, как котёл над костром.

Её слова — «Я согласна» — всё ещё висят в воздухе, словно дым после выстрела.

Старейшины кивают, дядья переглядываются с довольными лицами. Дядя Хасан даже бормочет себе под нос:

«Правильная женщина… огонь в ней есть».

А я хочу заорать.

Я делаю глубокий вдох и говорю спокойно, низким голосом, который не терпит возражений:

— Это ошибка. Девушку нужно вернуть. Немедленно.

В ответ двоюродный дядя Каримхан качает головой:

— Она, конечно, чужачка. Союз не по адату. Но если мужчина дал слово и не держит его, то это позор хуже, чем союз не по адату. Я одобряю этот союз. Аллах свидетель: мы берём ответственность за тех женщин, которых приводим в свои дома.

— Но она чужая! — выкрикнул кто-то из женщин.

Дядя Аслан грозно зыркнул:

— Женщина, тебе кто-нибудь давал право слова? Нет! Ошибка или нет, мужчина должен нести ответственность за свои поступки: благочестивые или ошибочные. Тем более, крепость и сила его духа проявляются в моменты, когда он с честью принимает последствия.

Дядя Хасан, один из старших, поднимает руку.

Все замолкли.

Его голос скрипучий, как старое колесо:

— Слово рода уже сказано, Магомед. Невесту привезли в дом. Ты обещал взять её в жёны. При всех. Отказаться теперь — значит опозорить весь род.

Я сжимаю челюсти так сильно, что зубы скрипят. Внутри буря.

Шайтан, это всё твои проделки!

Я планировал всё идеально. Салтанат — красивая, нежная, из семьи, которая согласилась бы. А вместо неё — эта русская пышка, которая стоит тут и улыбается, будто выиграла в лотерею! Она даже не пытается выглядеть испуганной. Ещё и назвала меня “дорогой мой”.

Наглая…

Я перевожу взгляд на Стешу. Она смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Лицо красивое. Но тело… мягкое, полное, совсем не то, что я хотел видеть рядом с собой каждый день.

Это даже со стороны выглядит абсурдно: я женюсь на толстушке! Нет!

Предпринимаю ещё одну попытку.

— Я глава в этом доме, — говорю я твёрдо, обращаясь ко всем. — Я решу, кого брать в жёны.

Дядя Хасан качает головой и усмехается:

— Ты уже решил, когда приказал её привезти. Теперь поздно. Традиция сильнее одного мужчины, даже если этот мужчина — глава дома.

Я молчу. Кулаки сжаты так, что кожа на костяшках вот-вот лопнет.

Я рано стал старшим. С детства тащу на себе сестёр, братьев, тёток, дядьев. Не женился до тридцати пяти, потому что не мог, потому что был полон рот забот: ответственность, бизнес, проблемы родни.

А теперь мне навязывают жену, которую я не выбирал.

Она сама согласилась! При всех!

И дядя Хасан, старейший из рода, ткнул меня носом в собственные поступки

Если откажусь, опозорю род, стану словно прокажённый среди своих!

Стеша стоит тихо, но я вижу лёгкую улыбку в уголках её губ. Она наслаждается этим моментом.

Это бесит ещё сильнее.

Я делаю шаг к ней и произношу тихо, только для неё:

— Ты думаешь, это шутка? Развлекаешься, москвичка?

Смотрю на неё. Все они в столице испорченные: мажорки или простушки. Простушки — даже сильнее, потому что готовы на всё, чтобы вылезти в люди. Кто знает, сколько членов она уже сосала, если прямо смотрит в глаза кавказцу и не отводит взгляд!

Но здесь ей — не столица.

Здесь — горы, в горах — свои правила!

— Ты даже не представляешь, во что ввязалась!

Она смотрит мне прямо в глаза и отвечает мягко, с особенной интонацией:

— А у меня был выбор?

Её голос — грудной, довольно низкий и мягкий, словно бархат.

Я отворачиваюсь. В комнате уже обсуждают подготовку к свадьбе.

Женщины в углу шепчутся — я слышу обрывки: «жируха», «русская», «что он теперь будет делать», «она даже хинкал не приготовит!»

Выхода действительно нет.

Слово было дано. При всех старейшинах. При братьях. При всей семье.

Прочищаю горло.

— Я женюсь на ней.

Снова тишина.

— Я дал слово и я его сдержу. К свадьбе всё готово… — смотрю на русскую.

Она, воспользовавшись случаем, говорит.

— Всё готово? И платье?

Повела покатым плечо, грудь пошла волной, всколыхнулась.

На такие формы платье шить придётся на заказа.

Придётся найти ту, кто сошьёт: ведь свадьба через два дня.

— У тебя будет платье и подарки.

Что-то заставляет меня сказать:

— Щедрый махр, которыми не стыдно будет прихвастнуть даже перед подружками в Москве на Патриках, но… — делаю паузу. — Забудь. Эти горы — теперь твоя столица, а тропы нашего аула заменят тебе Патрики!

— Хорошо, Магомед! — соглашается, покорно потупив взор.

Старейшины одобрительно закивали: мол, быстро учится, женщине нужно быть покорной и не пялиться на мужчину бесстыже!

Но тут она добавляет, совсем тихо:

— Надеюсь, подарки будут достойными, в качестве моральной компенсации за похищение. И кстати, ты не знаешь, как меня зовут.

Я теряю контроль рядом с ней, во мне всё кипит.

— И как же тебя зовут.

— Стефания, можно — Стеша.

— Итак, Стеша, ты — моя будущая жена. Сейчас женщины заберут тебя на свою половину дома и разместят со всеми удобствами. Готовься к свадьбе.

Я выхожу из комнаты, не сказав больше ни слова.

Но даже за дверью её лицо — с этими ямочками и дерзким взглядом — стоит у меня перед глазами.

Сучка… Напросилась на брак.

Пусть её украли для меня, но я же был готов отказаться, а она…

Теперь у меня чувство, словно это не она пленница и заложница ситуации, а я — сам!

Платье сшили по моим меркам всего за два дня. Я сама выбрала самый дорогой бархат и кружево, мне пригласили лучшую портниху в округе.

«Если уж меня украли для свадьбы, то пусть будет красиво!» — сказала я Магомеду спокойно и улыбнулась.

Он тогда только скрипнул зубами и вышел.

Платье готово для свадьбы.

Теперь я стою перед зеркалом и понимаю: что-то пошло не так.

Платье едва налезло.

На примерке перед финальной прострочкой всё было иначе.

Я не могла растолстеть так быстро, потому что от волнения я почти ничего не ела!

Тётушки пыхтят, затягивая шнуровку на спине.

Они тут все.

Дом Магомеда большой, под его крышей сейчас — сёстры, тётшуки, дальние родственницы.

Но особо выделяется двоюродная сестра Магомеда — Алия. Та, ради лечения которой Магомед не пожалел выложить кругленькую сумму. С того света её вытащил. Об этом и многом другом мне похвастались, подчёркивая, что они здесь — выше и ценнее меня, я а… я — просто ошибка.

Алия сладко улыбается и говорит ехидно:

— Ты будто за эти два дня стала ещё толще! Может, брат тебя украл, потому что залетела?

— Алия, у тебя логика хромает. Магомед увидел меня впервые, там, в доме, при всех. У нас не могло быть близости до свадьбы.

— Значит, много ешь. На свежем горном воздухе и аппетит увеличивается, но ты же в платье едва влезла! И это только за два дня. Что будет дальше? Может быть, не стоит надевать его? Есть и другие варианты…

Она показывает на одеяние одной из женщин — вдова, покрытая чёрным с головы до ног, только глаза сверкают в прорези.

На лице Алии появляется ехидная, ядовитая ухмылка: не знаю, почему, но она невзлюбила меня очень сильно.

Хочет, чтобы я согласилась надеть этот чёрный балахон, под которым не видно меня саму? Не дождётся

Я улыбаюсь в ответ самой милой улыбкой:

— Ой, спасибо за заботу, Алия. Но Магомед заплатил за лучшее платье — значит, оно должно сидеть идеально. Просто немного… обтягивает.

Когда меня наконец втискивают в лиф, я едва могу вдохнуть. Грудь выпирает так, что кружево натянуто до предела.

Перед глазами аж потемнело!

Я понимаю: они сделали это нарочно, изменили мерки или дали распоряжение портнихе сшить на два размера меньше.

Теперь я буду выглядеть как колбаса вязанка в этом платье!

— Может, окажешься от свадьбы? — спрашивает Алия сладко, а глаза сверкают. — С вас, русских, взятки гладки. Ни традиций, ни порядков не соблюдаете!

Точно, подстроено!

— Ох, нет. Отказаться я не могу, я уже запланировала поездку в столицу с моим супругом. Мои родственники готовятся и забронировали банкетный зал под праздник! — лгу, едва дыша в темном лифе.

Тётушки переглядываются, но молчат. Я уже слышу их шепотки за спиной:

«Русская жируха решила гулять на все деньги Магомеда! Едва влезла в платье, вот это аппетиты…»

На самой свадьбе цирк только начинается.

Я иду к Магомеду по ковровой дорожке. Каждый шаг даётся с трудом — платье сдавливает бёдра и грудь. Он стоит прямой, как скала, лицо каменное. Когда я подхожу, его взгляд скользит по мне и на мгновение задерживается на слишком туго обтянутой груди. Желваки ходят.

Во время церемонии я случайно роняю стаканчик с водой. Звон разбитого стекла разносится по комнате. Я невинно поднимаю глаза:

— Ой… Как говорится, на счастье.

Магомед смотрит на меня так, будто хочет придушить.

А потом начинается танец.

Меня выводят в круг. Я пытаюсь повторять простые движения, но мои пышные формы живут своей жизнью. От малейшего движения грудь колышется, а бёдра двигаются волнами.

Мой танец не выглядит скромным в этом обтягивающем платье.

Магомед с трудом сдерживается, но взгляд кипит.

На особенно резком повороте раздаётся громкий треск. Шов на груди расходится с неприятным звуком — ткань лопается прямо по лифу, обнажая кружевной бюстгальтер.

Моя грудь в тонком бюстгальтере вываливается!

Вокруг ахают. Алия прикрывает рот ладошкой, в глазах — злорадство. Тётушки шепчутся громче.

Я замираю, чувствуя, как жар заливает щёки.

В ту же секунду Магомед делает быстрый шаг вперёд и закрывает меня своим широким телом от всех взглядов. Его рука ложится мне на талию, прижимая к себе так сильно, что я почти задыхаюсь. Он стоит спиной к гостям, полностью загораживая меня.

Я поднимаю на него глаза и шепчу:

— Спасибо…

Он не отвечает. Его взгляд опускается вниз — прямо на мою полуобнажённую грудь, которая теперь прижата к его твёрдой груди. На долю секунды его глаза темнеют, зрачки расширяются. Он облизывает нижнюю губу — медленно, как голодный волк, увидевший добычу. Потом он резко отводит взгляд и рычит мне на ухо низким, злым голосом:

— Стоять спокойно. Не двигайся.

Я чувствую, как его тело напряжено, как железо. А внутри меня, несмотря на стыд и неловкость, поднимается странное, тёплое веселье.

«Ого… кажется, мой “муж” только что увидел то, что ему совсем не безразлично».

Платье трещит ещё немного, но Магомед держит меня крепко, не давая никому ничего разглядеть. Гости делают вид, что ничего не произошло, музыка продолжает играть.

А я стою в кольце его рук, с разорванным на груди платьем, и думаю только об одном:

«Если уж свадьба — то с размахом. Даже если он меня за это возненавидит ещё сильнее»

— Радуешься, жена? — наклоняется ко мне Магомед.

Его зубы хищно клацают возле мочки уха.

— Впереди брачная ночь. Я надеюсь, ты будешь отдавать супружеский долг с таким же энтузиазмом, с каким навязалась мне в жёны!

На шаг отступаю.

— Для начала разденься для меня. Начни с малого, остальное предоставь мне.

Воздух стал тяжёлым и плотным.

Облизнув губы, Стеша послушно тянется к шнуровке.

И такое чувство, будто она делает это с облегчением, распуская корсет ниже лифа.

А я не могу не думать о том, как ее язычок смочил пышные, сладкие губки.

На конце моего члена они бы порхали не хуже!

— Продолжай, Стеша. Я хочу видеть тебя голой!

Пальцы дрожат немного. Платье сползает вниз с тихим шорохом, открывая её полностью. Полная грудь с тёмно-розовыми сосками, мягкий округлый живот, широкие бёдра, гладкая кожа.

Она пышная, тяжёлая, настоящая женщина — совсем не та, которую я хотел. И всё равно мой член твердеет еще больше, до предела натягивая ткань брюк.

«Проклятье… почему она так действует на меня?»

Я сбрасываю с плеч пиджак, снимаю рубашку, не отрывая от неё глаз.

Подхожу вплотную.

Дыхание Стеши становится чаще. Я беру её за подбородок, заставляю поднять лицо.

— Хочешь меня поцеловать? — поинтересовалась она.

Целовать её? Вот ещё! Не заслужила.

— Поцелуи — для чистых, невинных девушек, чьи уста не говорят о клиторах и членах!

— Тебе не кажется, что мужчины — это самые лицемерные существа. Хотят невинную и блудницу в одном лице. Так не бывает.

— А ты блудница?

Платье окончательно упало к её ногам. Она переступает через него, делает плечами волну, всё её тело колышется.

Сглатываю слюну: аппетит возрастает.

— Ограничить выбор словами «невинная ты или блудница» всё равно, что спросить у мужчины: «ты мудак или слабак».

— Есть и другие варианты! — парирую я.

— И я о том же!

Невольно рассмеялся: Аллах, этот разговор точно не мог бы состояться с одной из наших женщин. Я по-другому посмотрел на Стешу: пожалуй, я бы мог с ней так поговорить в баре, снять её на одну ночь и эта ночь запомнилась бы мне надолго, как ночь с раскованной и роскошной девушкой, но она же моя жена! Жена такой быть не должна, и точка!

— Слишком много болтаешь. У тебя проворный язычок и грязный ротик, который можно запачкать еще больше. Хочешь?

— Для начала покажи, что ты знаешь, как обращаться с клитором, — требует она.

Так и напрашивается: трахни-трахни!

Что ж, мой болт солидарен: чтобы эта женщина замолчала, надо ее трахнуть.

Подхожу, пиная платье в сторону.

— Женщины в твоём доме нарочно сделали платье меньше, мне было очень туго в нём, — говорит она.

— Жалуешься?

— Ставлю в известность. Этой оплошности могло и не случиться.

И тогда я бы не увидел твою грудь, продолжаю мысленно.

— Тебя так не трогали? — спросил я низко, почти зло, проводя ладонью по её груди и сжимая тяжёлый холм. — Или ты любишь трогать себя сама?

Соски отзываются через ткань.

Просятся в рот.

Картинка вспыхивает так ярко, проклятье.

— Сними его!

Я отстраняюсь от неё и встаю с кровати. Тело всё ещё гудит, член тяжело пульсирует, мокрый от наших соков. Стеша лежит на спине, тяжело дыша, её полная грудь поднимается и опускается, кожа покрыта тонкой пленкой пота. Она смотрит на меня снизу вверх — губы припухшие, глаза зло сверкают.

— Какой же ты…

— Оскорбишь меня, получишь.

— Нехороший человек! — выдыхает.

— Не понравились мои слова о детях? Мне вообще наш брак… не нравится!

— Тогда давай разведёмся?

— Исключено. Исламовы не разводятся! Ты согласилась быть моей женой, ты убедила в этом старейшин, теперь ты — Исламова Стефания, заявка на изменение твоей фамилии уже отправлена. Смирись и прими новые реалии!

Сердится.

Красивая. Слишком красивая для ошибки.

Я поворачиваюсь и иду в маленькую ванную комнату, примыкающую к спальне.

Дверь за мной закрывается с тихим щелчком. Смотрю в зеркало — глаза тёмные, злые, голодные.

Что со мной произошло? Я хотел просто исполнить долг. Один раз. Жёстко и быстро. А вместо этого… сорвался. Вошёл в неё, как зверь. Слушал, как она стонет, как сжимается вокруг меня. Довёл до двух оргазмов подряд. И сам кончил так, будто это последний раз в жизни.

Вода льётся. Я стою и не понимаю себя. Она не девственница. Это я почувствовал сразу — слишком легко вошёл, слишком умело двигалась бёдрами навстречу.

Преграды… не было.

Крови — тоже.

Она как из пулемёта кончила и мой болт стиснула умело.

В моей голове чётко значится: жена должна быть чистой. Непорочной. Только для меня.

А эта русская уже знала, что такое мужчина.

Сколько членов перепробовала?

От этой мысли внутри поднимается злость, смешанная с жаром.

— Грязная. Испорченная! — рычу едва слышно, ударив кулаком по стене.

Но тело её такое мягкое, горячее. Грудь тяжёлая, бёдра широкие — держаться есть за что. И она ответила мне. Не лежала бревном, а выгибалась, текла для меня!

Во мне борются две сущности.

Один Магомед — традиционного воспитания.

Второй Магомед — любит секс, в городе обязательно снимет женщину и трахнет.

И как же мне быть, когда в этой женщине слились то, что хочет Магомед-один и Магомед-два?!

Я вытираюсь полотенцем и возвращаюсь в спальню. Стеша уже свернулась на своей половине кровати, повернувшись ко мне спиной. Я ложусь на другую сторону, оставляя между нами пустоту.

Не прикасаюсь. Не говорю ни слова.

Просто смотрю в потолок, пока дыхание не выравнивается.

Сон не приходит.

Мысли тяжёлые…

Утром серый свет пробивается сквозь плотные шторы. Я просыпаюсь первым. Поворачиваю голову и снова смотрю на неё.

Стеша спит на боку, одеяло сползло до талии. Полная грудь обнажена, сосок слегка сморщился от прохлады. Мягкий живот, округлые бёдра. Волосы разметались по подушке. Выглядит такой доступной и женственной.

Её задница выставлена так, будто приглашает.

Член мгновенно наливается тяжестью. Хочу снова. Хочу перевернуть её на спину, раздвинуть эти пышные бёдра и войти глубоко, медленно, чтобы она проснулась от моего толчка и застонала моё имя.

Но внутри тут же встаёт стена.

Она не чистая. Уже была с другим.

Русская. Пышка.

Не та, кого я выбрал.

Я не должен хотеть её так сильно.

Это слабость и зов похоти.

Похоть — это плохо… Дурно.

Но я смотрю на нее и наглаживаю член, просто так, как делаю это по утрам.

Всё быстрее и быстрее.

Мог бы просто трахнуть, но я пока для себя не решил, как с ней быть.

Поэтому пальцы скользят по всей длине и ускоряются под самой головкой.

Мысль приходит неожиданно, холодная и практичная:

«Есть выход: две жены!»

Можно попользоваться русской, пока я не решу вопрос с Салтанат.

От задуманного не отступлюсь!

Салтанат будет моей.

Возможно, придётся дать больше калым, а самой Салтанат — ещё более щедрый махр, хотя она и так попросила немало: гелендваген, новый айфон — каждый раз, как выйдет, шанель-шманель всякие, комплект от Ван-Клиф, серьги и крест от Граф и прочее… Еще требует поездки ежегодно: Дубаи — не меньше одного раза в год в сезон распродаж брендов, Турция — как само собой разумеющееся.

Но уверен, Салтанат того стоит.

Такая красавица, юная прелестница, лань трепетная, но с интересом ко мне.

Как-то раз её ладонь легла на мою ширинку и лежала там не меньше нескольких секунд. Я прижал, она не отпустила и тихо простонала: «Я думаю о тебе! Сделай меня своей женой скорее!»

Придется постараться, еще больше, чтобы получить Салтанат!

А русская жена…

Она уже здесь, в моём доме, в моей постели. Почему бы не брать то, что само плывёт в руки? А когда приведу настоящую жену — просто двину эту в сторону.

Я встаю, одеваюсь.

Когда выхожу, внутри горит то же противоречие: злость и желание, долг и голод.

Выхода нет, но я уже наметил план.

Прошло уже две с половиной недели с той брачной ночи. Я вернулся домой, а в доме до сих пор творится хаос.

Сижу за столом, пью крепкий чай и слушаю, как тётушка Фатима в очередной раз жалуется, размахивая руками:

— Она ничего не делает как надо! Полы моет — оставляет лужи. Рис перебирает — половину выбрасывает. Курятник чистила так, что куры до сих пор в стрессе. А когда я попросила её помочь с тестом, она сказала: «Ой, я лучше посижу, посмотрю, как у вас это красиво получается». И села! Села, Магомед!

Алия стоит рядом, кивает с обиженным лицом:

— Она вообще не старается. Говорит, что «временно здесь». Русская жируха думает, что мы её обслуживать будем.

— Проучить её надо, — зло вспыхивают глаза Фатимы.

— Наказать гадину! — отозвался кто-то ещё из женщин.

— Успокойтесь. Я сам решу, когда её наказывать.

Желваки ходят на скулах. Внутри всё кипит.

Они говорят, что Стеша медленно, но уверенно саботирует всё хозяйство. Делает ровно то, что просят, но так криво и лениво, что потом приходится переделывать. При этом она улыбается своей мягкой улыбкой и говорит своим ласковым голосом: «Я стараюсь. Просто у меня руки не те».

— Она смеётся! Она песни поёт и смеётся! — жалуется Алия.

И самое раздражающее — я всё равно реагирую на неё как мужчина.

Я несколько дней, как дома, и успел заметить…

Не только это, но и много чего другого.

Утром выхожу во двор — она в тонкой блузке наклоняется над ведром, и её полная грудь колышется. Вечером она проходит мимо меня по коридору, и я ловлю запах её волос.

Ночью она спит на своей половине кровати, а я лежу и вспоминаю, как она стонала подо мной.

Хочу её почти каждый день. Хочу грубо, жадно, до дрожи в ногах. Но каждый раз останавливаю себя.

«Она не чистая. Она — ошибка. Я не должен так хотеть эту женщину! Я буду брать её, когда привыкну настолько, что не темнеет в глазах от её близости!»

Буду трахать её, когда обуздаю влечение.

Чтобы относиться к ней так же, как к тем женщинам, которых брал до неё: в постели — горячо, но разум — холодный.

А от нее и телу горячо, и сердцу неспокойно, и мысли — кипят!

Чтобы немного развеяться, выхожу из дома.

Взять бы скакуна, да прокатиться на нём верхом, охладиться…

Иду в конюшню и там — она.

Стеша!

С вилами!

Стеша

Я уже второй час чищу стойла. Вилы тяжёлые, спина ноет, руки в мозолях, но я продолжаю работать.

Солнечный свет пробивается сквозь щели в старых деревянных стенах, в воздухе густо пахнет сеном, лошадьми и кожей. Мои джинсы и простая белая футболка уже прилипли к телу от пота.

Я слышу тяжёлые шаги за спиной, но не оборачиваюсь.

Знаю, кто это.

Только один человек в этом доме ходит так уверенно и властно.

Магомед останавливается в проходе между стойлами. Я чувствую его взгляд — он медленно скользит по моей спине, по изгибу талии, по округлым бёдрам, обтянутым джинсами.

Несколько секунд тишины.

— Ты всё ещё здесь, — наконец произносит он низким голосом.

Я втыкаю вилы в сено и вытираю ладони о бёдра, не поворачиваясь.

— А куда мне деваться? — отвечаю спокойно. — Ты же сам сказал, что теперь я часть семьи. Значит, должна работать, как все.

— Я не о том. Ты испытываешь терпение женщин. На тебя жалуются.

Я вытираю пот со лба.

— Я тоже могла бы жаловаться, на то, что они постоянно пакостят мне, подставляют. Портят сделанную работу. Но если ты не хочешь этого видеть, то нет смысла начинать говорить! Если я здесь нежеланная, просто отпусти!

Он делает несколько шагов ближе. Я слышу, как скрипит под его ботинками солома.

— Ты выводишь меня из себя — говорит он тихо, почти сквозь зубы. — Каждый день ходишь по дому в этих обтягивающих штанах. Женщина, где твои платья?

— В платье неудобно управляться с вилами.

— Ты улыбаешься своей улыбкой и делаешь вид, будто тебе всё равно.

Я наконец поворачиваюсь к нему. Он стоит совсем близко. Тёмные глаза горят, челюсть напряжена. Между нами почти нет расстояния.

— А тебе не всё равно? — спрашиваю я мягко, но с вызовом. — Тогда зачем ты сюда пришёл? Следишь за мной?

Магомед не отвечает словами.

В следующую секунду он резко хватает меня за талию, разворачивает и прижимает спиной к деревянному стойлу. Его тело тяжёлое и горячее. Я чувствую, как напряжены его мышцы под рубашкой.

— Ты слишком много болтаешь, — рычит он мне в губы.

Его рука грубо расстёгивает пуговицу на моих джинсах и ныряет внутрь.

Под трусики.

— Что ты творишь? Проверяешь, не забыл ли, где находится клитор?

— А ты всё так же мечтаешь о моём члене, дерзишь!

Мы шепчемся — зло и отчаянно, потому что во дворе ходят другие работники…

Пальцы сразу находят то самое местечко и настойчиво ласкают.

Несколько мгновений — я уже влажная, предательски скользкая.

— Говоришь, что не хочешь быть моей женой. Но как самка на хозяина течешь!

Я пытаюсь сохранить спокойствие, хотя сердце колотится как бешеное.

— Может, я просто давно не была с мужчиной… — отвечаю я хрипловато. — И просто соскучилась?

Магомед издаёт низкий, опасный рык.

— Не говори мне о других! — резко погружает в меня два толстых пальца.

Я невольно вскрикиваю и хватаюсь за его широкие плечи.

— Вот так? — спрашивает он, начиная двигать пальцами глубоко и быстро. — Или тебе нужно жёстче, жена?

Его большой палец уверенно находит мой клитор и начинает кружить по нему твёрдыми, ритмичными движениями. Я уже едва стою на ногах, колени дрожат.

— Магомед… — выдыхаю я, прикусывая губу.

— Говори, — приказывает он, прижимаясь лбом к моему. Его дыхание горячее. — Говори, что ты чувствуешь, когда я тебя так трогаю.

Его пальцы двигаются быстрее, проникают глубже, с влажным, неприличным звуком. Я уже не могу сдерживать стоны.

— Я… чувствую тебя очень глубоко, — шепчу я прерывисто. — И мне… нравится… слишком нравится…

Магомед ускоряет темп, его пальцы работают безжалостно. Дерево стойла впивается мне в спину, но мне уже всё равно. Я чувствую, как внутри нарастает тугая, горячая волна.

— Послушная жена, неужели! — рычит он мне прямо в ухо. — Кончай. Кончай на мои пальцы. Сейчас.

Его слова и неумолимый ритм доводят меня до края. Я сильно сжимаюсь вокруг его пальцев, тело бьёт крупная дрожь, и я тихо, но протяжно стону, кончая прямо у него на руке. Оргазм получается долгим и интенсивным — ноги подкашиваются, я едва не падаю.

Магомед не останавливается сразу. Он продолжает медленно двигать пальцами внутри меня, продлевая удовольствие, пока я не начинаю вздрагивать от чувствительности.

Когда я наконец обмякаю в его руках, он медленно вытаскивает пальцы и подносит их к моим губам.

— Пососи, — говорит он тихо, но властно. — Потренируйся на пальцах, в следующий раз это будет мой член.

Я смотрю ему в глаза и послушно обхватываю его влажные пальцы губами, медленно слизывая с них свой вкус.

Магомед смотрит на меня тяжёлым, тёмным взглядом, в котором смешались желание и злость.

— Ты моя жена, Стеша, — произносит он хрипло. — Даже если я сам ещё не решил, что с этим делать. Не воюй с женщинами из моего дома.

Он резко отстраняется, разворачивается и выходит из конюшни, не сказав больше ни слова.

Я остаюсь стоять, тяжело дыша, со спущенными джинсами и дрожащими ногами. Прислонившись спиной к стойлу, я тихо улыбаюсь сама себе.

— Интересно… — шепчу я едва слышно. — Он передумал кататься верхом. Полетел в душ или просто подождёт, пока его стояк сам уляжется…

Я стою под горячими струями душа и пытаюсь смыть с себя весь сегодняшний день.

Вода обжигает плечи, стекает по груди и животу. Я закрываю глаза, упираюсь ладонями в холодную плитку и пытаюсь дышать ровно. Но внутри всё равно кипит.

Стеша.

Эта женщина не выходит у меня из головы уже несколько дней. Даже сейчас, когда я пытаюсь просто помыться, перед глазами стоит она — её пышное тело, тяжёлая грудь, мягкий живот, широкие бёдра.

То, как она смотрела на меня сегодня утром, когда я проходил мимо неё по коридору. Такая спокойная, немного ироничная улыбка… и в глазах — вызов.

То, как кончала в конюшне — пахнущая потом, горячая.

Грязная после работы, но такая вкусная… Я почувствовал себя в тот миг жеребцом и едва не нагнул её, чтобы поставить на четвереньки и оттрахать.

Посреди белого дня.

Как сдержался?

Чудом!

Только мыслью о том, что кругом — полно людей.

Я чувствую, как член начинает наливаться тяжестью.

«Проклятье…»

Я пытаюсь отогнать мысли, но они только сильнее. Вспоминаю брачную ночь. Как она стонала подо мной. Как её тело дрожало, когда я входил в неё глубоко и жёстко. Как она выгибалась когда я спрашивал «ещё глубже?».

Моя рука сама собой опускается вниз. Пальцы обхватывают уже полностью твёрдый член. Я провожу ладонью вверх-вниз — медленно, почти нехотя.

«Она всего лишь ошибка. Русская. Пышка. Не та, кого я хотел».

Повторяю эти несколько предложений снова и снова!

Но тело не слушает. Я ускоряю движения, сжимая сильнее. В голове — её голос. Тот самый, мягкий, с московской интонацией:

«Наверное, ты просто неспособен доставить женщине настоящее удовольствие…»

Я рычу сквозь зубы и ускоряю руку. Вода стекает по моему телу, смешивается с предэякулятом, который уже обильно смазывает головку.

Я представляю, как она стоит передо мной на коленях. Как её полные губы обхватывают мой член. Как она смотрит вверх своими голубыми глазами, пока я медленно трахаю её рот.

— Чёрт… — выдыхаю я.

Рука двигается быстрее. Я представляю, как переворачиваю её на живот, приподнимаю за бёдра и вхожу резко, до самого конца. Как она громко стонет и толкается назад, навстречу мне. Как её мягкая задница шлёпает о мои бёдра.

Я хочу услышать, как она кричит моё имя. Хочу почувствовать, как она сжимается вокруг меня в оргазме. Хочу кончить в неё так глубоко, чтобы она потом ещё долго чувствовала меня внутри.

Мышцы живота напрягаются. Дыхание становится прерывистым.

Я представляю её лицо в тот момент, когда она кончает — приоткрытые губы, закатившиеся глаза, дрожащее тело.

— Стеша… — выдыхаю я почти беззвучно.

Оргазм накрывает резко и сильно. Я рычу, сжимая член у самого основания, и мощные струи спермы вырываются на плитку душа. Раз за разом. Я продолжаю двигать рукой, выжимая из себя всё до последней капли.

Когда всё заканчивается, я тяжело опираюсь лбом о стену. Вода смывает следы моего возбуждения.

Я стою так несколько долгих секунд, пытаясь восстановить дыхание.

Внутри — пустота и новая волна злости.

«Почему я думаю о ней? Почему именно о ней? Она — ошибка. Она не та, кого я хотел. Она даже не чистая…»

Но тело всё ещё помнит её тепло. Её запах. Её стоны.

Я закрываю кран и выхожу из душа. Беру полотенце и вытираюсь резкими движениями.

В зеркале на меня смотрит мужчина с тёмными глазами и напряжённым лицом.

Я тихо говорю самому себе:

— Это всего лишь похоть. Ничего больше. Как только я возьму женой Салтанат, как только стану первым у правильной, чистой жены, похоть ослабнет!

Но даже произнося эти слова, легче не становится.

Стеша уже проникла мне под кожу.

И я не знаю, как от неё избавиться.

Я мою посуду уже третий раз за утро — мне всё время подкидывают грязные чашки, и посудомойку кто-то нарочно сломал!

Внезапно во дворе раздаётся шум машины. Громкий, уверенный сигнал. Потом голоса — возбуждённые, радостные женские голоса.

Сердце неприятно сжимается. Я вытираю руки о полотенце, и выхожу на крыльцо.

Во дворе стоит дорогой чёрный джип.

Из него выходит Магомед — прямой, как всегда, с каменным лицом, но разодетый в очень дорогой костюм. А следом за ним — она.

Сразу понимаю, кто это.

Салтанат.

Та, о которой было так много разговоров.

Стройная, как кипарис, с длинными чёрными волосами, которые блестят на солнце. Лицо идеальное: тонкие черты, большие карие глаза, скромная, но дорогая одежда. Она выглядит именно так, как должна выглядеть «правильная» невеста в этом доме.

Покорная. Красивая. Лёгкая.

Тонкая.

Магомед берёт её за руку и помогает выйти, долго держит её ладонь в своей руке. Этот жест — маленький, но такой собственнический — бьёт меня прямо под дых.

В нём много нежности.

Вокруг сразу собирается вся женская часть семьи. Тётушка Фатима сияет, как будто ей подарили золотой браслет.

Алия бросается к Салтанат с радостным визгом и обнимает её, как родную сестру.

— Наконец-то! — громко говорит Алия, глядя в мою сторону. — Настоящая хозяйка приехала!

Салтанат скромно опускает глаза, но я замечаю, как она быстро окидывает меня взглядом. От лица до ног. И в этом взгляде — лёгкое превосходство и жалость.

Я стою на крыльце в безразмерной футболке и растянутых джинсах, с мокрыми руками и растрёпанными волосами. Рядом с ней я чувствую себя огромной и неуклюжей, как корова на льду.

Магомед поднимает глаза и встречается со мной взглядом. На секунду в его тёмных глазах мелькает что-то странное — то ли вызов, то ли вина. Но он быстро отводит взгляд и говорит низким, твёрдым голосом:

— Это Салтанат. Она приехала в гости. Но учти, вскоре она будет жить здесь. Как моя жена. Я уже договорился с её родными.

Слова падают как камни.

Непонятно только, почему мне — так тяжело? Женщины вокруг радостно закивали, будто только этого и ждали.

Я чувствую, как внутри всё сжимается, но заставляю себя улыбнуться — мягко, почти ласково, как всегда.

— Ого, — говорю я спокойно, спускаясь с крыльца. — Добро пожаловать в наш маленький гарем, Салтанат. Я Стеша. Первая ошибка. А ты, кажется, станешь второй.

Салтанат вежливо кивает, голос у неё тихий и мелодичный:

— Рада познакомиться. Мне рассказывали о тебе.

— Надеюсь, только хорошее, — отвечаю я с лёгкой иронией и поворачиваюсь к Магомеду. — А ты, дорогой, молодец. Решил всё по-мужски. Теперь у нас будет полная комплектация: одна для души, одна для… остального.

Алия фыркает, тётушки переглядываются с осуждением. Магомед сжимает челюсти, но молчит.

Салтанат сразу берётся за дело. Уже через час она на кухне — ловко месит тесто, раздаёт указания младшим девочкам, улыбается всем так тепло, что даже тесто подходит быстрее. Женщины вьются вокруг неё, как вокруг королевы.

А меня отправляют обратно в курятник: поменять воду курам и накормить их.

«Чтобы не мешалась»

Я стою среди перьев и помёта, держу в руках грязное ведро и смотрю, как Салтанат проходит мимо окна с корзиной свежих лепёшек. Она смеётся над чем-то, что говорит Алия, и выглядит абсолютно на своём месте.

Внутри меня — странная смесь. Злость. Обида. И неожиданно острая, жгучая ревность.

«Он привёл её. При всех. При мне. Чтобы показать, что я здесь лишняя».

Я вытираю пот со лба и тихо говорю самой себе, с привычной самоиронией:

— Ну что, Стеша… поздравляю. Ты официально стала женой многоженца. Первая жена, но толку от этого, как от козла — молока. Первая в списке самых больших и ненужных жён!

Но когда вечером Магомед проходит мимо меня по коридору, его взгляд снова задерживается на моей груди чуть дольше, чем нужно. И в этот момент я понимаю: он может сколько угодно приводить свою «правильную» Салтанат.

А хочет он почему-то всё равно меня.

И от этой мысли мне становится одновременно и больно, и… очень-очень тепло внизу живота.

Я лежу в нашей огромной постели и смотрю в потолок. Комната тёмная, только слабый лунный свет пробивается сквозь тяжёлые шторы. Рядом — пустое место. Холодное. Магомеда нет уже несколько часов.

Салтанат пробыла целый день.

Ходила, как королева, и раздавала указания, просто озвучивала, что именно она бы изменила в доме.

Магомед ходил следом и кивал, как китайский болванчик.

Тьфу!

Злость медленно разгорается в груди, как угли, на которые плеснули масла.

Где он?

Наверное, с ней. С этой его драгоценной Салтанат. Сидит сейчас рядом, смотрит на её стройную фигуру, на покорные глаза и думает: «Вот это настоящая жена».

А я здесь — лишняя, толстая, неудобная русская ошибка, которую он вынужден терпеть.

Он поехал её отвезти к родителям и пропал.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Обида жжёт горло. Хочется встать, что-нибудь разбить, закричать. Но я просто лежу и тихо киплю.

Пусть катится к чёрту. Я не буду ждать его, как верная собачка. Не сегодня!

Вдруг ручка двери тихо дёргается.

Сердце мгновенно подскакивает. Это он.

— Стеша, открой, — раздаётся его низкий, требовательный голос.

Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками и отвечаю холодно, сквозь зубы:

— Ни за что. Сегодня я сплю одна.

Он дёргает ручку сильнее.

— Открой дверь. Сейчас же. Я — твой муж! Пришёл к своей жене!

В его голосе зазвенело желание, а мне стало горько. Вот ещё, он просто пришёл потрахаться!

— Нет, — говорю я громче, уже не скрывая злость. — Иди к своей Салтанат, если она такая идеальная. А меня оставь в покое!

Магомед явно начинает закипать. Его голос становится жёстче, почти рычащим:

— Ты моя жена. Открывай немедленно.

— Жена? — я почти смеюсь, но смех выходит горьким и злым. — Первая, но по отношению, как вторая жена, да? Тогда и веди себя как с второй! Сегодня я не в настроении быть твоей запасной игрушкой на ночь!

— Открой!

— Нет! Хочешь Салтанат, но она не даёт до свадьбы, так… ПОДРОЧИ! — выкрикиваю.

Он бьёт кулаком в дверь — не сильно, но достаточно, чтобы дерево загудело.

— Стеша! Ты не имеешь права говорить о муже так.

— Спокойной ночи, Магомед, — отвечаю я уже тише, но с железом в голосе. — Иди спать в другом месте. Я устала от всего этого.

Внезапно в мой голос проникли слёзы.

Странно, да? Когда украли — не плакала, а вот сейчас… нахлынуло что-то.

— Стеша.

— Уходи! — явно, всхлипываю.

Он топчется. Переминается с ноги на ногу.

Несколько секунд тишины. Потом я слышу его тяжёлые шаги, удаляющиеся по коридору.

Он ушёл.

Я падаю обратно на подушку. Злость всё ещё бурлит в груди, смешанная с обидой и противной, липкой ревностью. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.

— Ненавижу тебя… и ненавижу себя за то, что всё ещё хочу тебя!

Засыпаю с трудом, промочив всю подушкук слезами.

Проходит несколько часов. Дом давно затих. Я просыпаюсь посреди ночи. Тело горит. Между ног — горячая, тянущая влажность. Злость никуда не делась, но желание оказалось сильнее.

Всё из-за дурацкого сна.

Продолжение того, что было в конюшне.

Во сне он не ушёл, а поцеловал меня… О, как сладко и горячо, потом раздел меня и усадил сверху со словами: «Не стесняйся, я хочу, чтобы ты объездила меня верхом!»

Боже, как это горячо было во сне.

Я как будто до сих пор чувствую его большой, горячий член глубоко в себе.

Я тихо сажусь на кровати. Одеяло сползает, обнажая грудь. В лунном свете моя кожа выглядит бледной, почти белоснежной. Я широко раздвигаю ноги, опираюсь спиной о изголовье и медленно провожу пальцами вниз.

Сначала легко касаюсь клитора — он уже набухший, горячий, пульсирующий. Я начинаю кружить по нему двумя пальцами, сначала медленно, потом быстрее. Другая рука скользит ниже. Я погружаю в себя два пальца — глубоко, резко.

— Ах… — вырывается у меня тихий, дрожащий стон.

Я начинаю двигать ими — жёстко, почти зло, представляя, что это его пальцы. Но сейчас я злюсь на него, и от этой злости возбуждение только усиливается.

А разрядки всё нет.

Тогда я меняю позу.

Я сажусь удобнее, лицом к изголовью.

Так, будто подо мной он — этот невыносимый муж, Магомед.

Я шире раздвигаю колени и начинаю насаживаться на свои пальцы глубже, быстрее. Большой палец быстро и жадно трёт клитор.

Грудь тяжело вздымается. Я сжимаю одну из них свободной рукой, щиплю сосок, представляя его зубы.

— Чёрт тебя возьми… — шепчу я сквозь стоны. — Почему я всё равно хочу тебя…

В голове звучит его голос.

«Хочешь ещё глубже? Хочешь по-настоящему?»

Тело напрягается всё сильнее.

Волна накатывает резко, почти болезненно. Я прикусываю губу до крови, чтобы не закричать, и кончаю — сильно, долго, сжимаясь вокруг своих пальцев.

Соки текут по руке, по простыне. Ноги дрожат.

Я остаюсь сидеть, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Пальцы всё ещё внутри меня.

Злость никуда не ушла.

Но теперь к ней добавилось ещё одно чувство — тёмное, горячее, почти отчаянное желание, чтобы завтра он пришёл и взял меня так, как я сама себя сейчас брала.

Позволил быть сверху и скакать до самого финала! Отъездить так, чтобы перед глазами потемнело, чтобы из его головы вылетели все мысли о какой-то Салтанат!

Я медленно вытаскиваю пальцы и падаю обратно на подушку.

— Ненавижу тебя, Магомед… — шепчу я в темноту дрожащим голосом.

А потом закрываю глаза и пытаюсь уснуть, хотя знаю — до утра мне уже не заснуть.

Я уже заплатил калым за Салтанат. И заплатил намного больше, чем обычно дают за вторую жену.

Более того, пришлось договориться оказать семье Салтанат поддержку бизнеса, что выльется в очень большие деньги.

Пришлось пересмотреть и махр: теперь он не просто щедрый, он бьёт по кошельку.

Словом, Салтанат обходится мне очень дорого, но я же упрямый: поставил цель — иду к ней.

Семья Салтанат долго торговалась, но в итоге согласилась. Теперь официально она скоро станет моей.

Только они поставили условие: свадьба должна быть достойной. Такой, чтобы затмила ту цирковую историю с русской.

Им нужно три месяца на подготовку и паузу между свадьбами.

Три чёртовых месяца.

Я зол. Киплю внутри. Но ничего не поделаешь. Придётся ждать.

Зато эти три месяца я решил использовать по-своему.

Окончательно принял для себя: так даже лучше.

Салтанат — для продолжения рода, с ней на люди показаться не стыдно, а Стеша будет в моём доме, в моей постели.

Её мягкое, горячее тело можно брать когда захочу.

Пусть она будет моим секретом.

Не слабостью, всего лишь средством. К тому же она и сама трахаться любит: идеальный расклад.

Сегодня мы едем по горной дороге вдвоём.

Возвращаемся из города.

Я возил её с собой, устроил день покупок.

Красивая одежда, бельё, а то ходит в одном и том же, ещё люди скажут, что Магомед на своих жён деньги жалеет!

Какая бы ни была, жена, по законам я должен дать ей не меньше.

Мы закупили много всего: продукты, важные вещи для дома — по списку.

Но большая часть багажника забита вещами для Стеши.

Я не поскупился.

Купили платья, юбки, брюки: ладно, пусть носит, у нее красивая большая задница, на которую приятно смотреть, если честно.

Всё было хорошо: мы даже пообедали с большим аппетитом и разговорились: наши судьбы немного схожи, оба — сироты.

Наверное, поэтому она такая решительная в некоторые моменты.

Когда остаёшься один, без родителей, даже в толпе родственников, ты всегда один, и отращиваешь панцирь, оттачиваешь зубы.

Потом купил побрякушек, ей к лицу.

И вдруг застыл перед витриной: комплект с изумрудами.

Продавец сразу подлетел, предложил:

— Предложить примерить вашей прекрасной спутнице? Оно так прекрасно ляжет на её белоснежную кожу…

Но я сказал, без задних мыслей:

— Нет, это для другой.

Имел в виду, Салтанат. Не подумал, что Стеша рядом.

Тем более, не знал, что она обидится!

Насупится и будет смотреть как волчица.

Снова начала отпускать шуточки… Это бесит меня до скрежета зубов.

И вот мы едем домой.

Настроение испортилось.

Как и погода — прилетело штормовое предупреждение, усиливается ветер. А потом и вовсе хлынул дождь. Горный серпантин едва виден в косых полосах дождя.

На телефон приходит сообщение от Салтанат.

Скинула фото брендовой сумочки, намекает, как бы хотела ее купить, и ниже — сумму, которую нужно перечислить ей на карту.

Телефон закреплен на приборной панели. Стеша читает смс:

— Надо же, как у вас здесь всё устроено! За деньги — да. Впрочем, как и везде. Зато гонору…

Молчу.

— Надеюсь, её вагина стоит того. Золотая, с изумрудами! — хмыкает.

Я крепче сжимаю руль. Голос выходит низкий, сдавленный от злости:

— Ты понимаешь, что нарываешься? Я создал тебе условия, шмоток купил. Что тебе ещё нужно?

— Мне нужно почувствовать себя человеком, если ты на это не способен, то дай развод! — злится.

— Нет.

— У вас разводятся, я узнавала! — взмахивает телефоном.

— В нашей семье не разводятся. Просто будь смирной, и всё наладится. И не вздумай воевать с Салтанат, доводить её так, как доводишь женщин моего дома! За Салтанат — порву, — прорычал.

Стеша медленно поворачивается ко мне. Её голубые глаза полыхают, как лёд на солнце.

— Ой, спасибо, что предупредил, дорогой, — говорит она мягко, почти ласково. — Я уже почувствовала себя брошенной запаской. Очень комфортно, правда. Одну люблю, другую — е..

Этот её тон — издевательский — действует на меня как удар под дых. Кровь мгновенно закипает.

— Хватит! — рычу я, резко сворачивая на обочину. Машина останавливается с визгом шин. — Хватит твоих шуток, твоего саботажа и твоей наглой улыбки! Ты живёшь в моём доме, ешь мой хлеб, спишь в моей постели — и всё равно ведёшь себя так, будто тебе мало!

Стеша смотрит на меня несколько долгих секунд. Дождь уже начал стучать по крыше.

— А как мне себя вести, Магомед? — спрашивает она тихо, но в голосе уже слышится сталь. — Плакать? Умолять тебя? Стараться быть хорошей женой, когда всё внутри против этого? Извини, но я не умею притворяться. И не умею продаваться за цацки. За продажной любовью — к Салтанат, пожалуйста, она сразу выкатит тебе чек!

Я взрываюсь.

— Рот закрыла, ясно.

— Правда глаза колет? Какой же ты лицемерный кобель. Сам слюни на меня пускаешь, то на грудь зависнешь, то по попе хлопнешь, то в трусики лезешь, как к себе домой, а собираешься жениться на другой и говоришь о чувствах.

— Я могу иметь двух жён.

— И каждую обеспечить.

— Тебе денег мало?

— Мне нужны не деньги! Мне нужно то, чего ты мне никогда не сможешь дать. В тебе только член хорош, я вышла замуж за член! Очень приятно, господин член, но твой хозяин — мудак.

— Пошла отсюда.

Я, наклоняясь через неё, резко открываю дверь. Холодный ветер и дождь сразу врываются в салон.

— Что?

— Я много раз тебе говорил, прикуси язык, русская, ты на Кавказе. На Кавказе дурных жён учат уважению. Пошла, остыла. Подумала о своём поведении. Вернулась просить прощения, — чеканю.

Киваю на ширинку.

— Ты знаешь, как это сделать. Хороший отсос в качестве извинения — лучшее, что ты можешь сделать.

Стеша смотрит на меня широко раскрытыми глазами. На секунду в них мелькает настоящая боль, но она быстро прячет её за привычной улыбкой.

— Ты серьёзно? Прямо здесь? Под дождём?

— Я сказал — выходи, остынешь. Или сразу принимайся сосать, если хочешь вернуться домой в комфорте.

— Или что? Пешком? Под этим ливнем?

— Извинения и хороший отсос, и я закрою глаза на твои выходки. Нет — пойдёшь пешком. Может, хоть тогда поймёшь, где твоё место!

— Хорошо. Как скажешь… муж.

Ждал, что она нырнёт под руль.

Она медленно отстёгивает ремень. Дождь уже льёт как из ведра. Стеша выходит из машины, и через секунду её свитер и волосы промокают насквозь. Она стоит на обочине, смотрит на меня сквозь пелену дождя и показывает мне два средних пальца.

— Пусть тебе Салтанат отсосёт! — перекрикивает дождь. — Даже если она первая минетчица у вас в ауле, об этом никто не узнает. На лице не написано, даже если на него кончали, а во рту девственности нет!

ВОТ СУКА!

И права же, чертовка, права!

После того, как мы договорились с семьей Салтанат, я отвозил её домой.

Были поцелуи, прикосновения, а потом она немного подержала за щекой, но сказала, что больше «ни-ни», просто любовь и ревность в ней взыграли…

А теперь слушаю и думаю: такая ли правильная Салтанат?!

Ааа, русская гадина, отравила все мои мысли!

Стеша упрямо шлёпает по обочине.

Я захлопываю дверь с такой силой, что машина вздрагивает. Резко разворачиваю руль и газую. Колёса разбрызгивают грязь и камни. В зеркале заднего вида я ещё вижу её фигуру — одинокую, промокшую, шагающую под ливнем.

Я еду вперёд, тяжело дыша, сжимая руль так, что пальцы белеют.

— Пусть постоит. Пусть почувствует. Сама виновата!

Но уже через десять минут внутри начинает жечь неприятное, колющее чувство вины и злости на самого себя.

«Что я наделал…»

Дождь становится всё сильнее, переходя в настоящее стихийное бедствие.

Дождь хлещет по лицу так сильно, что я едва могу открыть глаза. Холодные струи мгновенно промочили до нитки. Ветер завывает между скалами, будто хочет сбить меня с ног.

Я стою на обочине горной дороги и смотрю вслед удаляющимся огням машины Магомеда.

Красные точки быстро исчезают за поворотом.

— Ну что, Стеша… — шепчу я сама себе дрожащим голосом. — Поздравляю. Ты только что вышла из машины в ураган.

Первую минуту я ещё пытаюсь сохранять иронию. Делаю несколько шагов вперёд, обхватывая себя руками. Но холод проникает всё глубже.

Ветер усиливается, дождь переходит в настоящий ливень. Капли бьют по коже, как мелкие камни.

Я иду по краю дороги, стараясь держаться ближе к скале. Ноги быстро промокают в лёгких кроссовках. Каждый шаг чавкает. Волосы прилипли к лицу, вода стекает за воротник.

«Он правда меня выкинул. Просто открыл дверь. Выбросил! Как мешок с мусором!»

В груди поднимается горький ком. Я думала, что после брачной ночи и всех этих стычек, разговоров, между нами хотя бы искра появилась. А он вышвырнул меня под дождь, потому что я не захотела играть роль послушной жены.

Ветер становится яростнее. Он толкает меня в спину, заставляет спотыкаться. Где-то высоко в горах раздаётся низкий, грозный гул. Ураган набирает силу.

Я ускоряю шаг. Сердце колотится уже не только от холода. Страх медленно заползает под рёбра.

— Спокойно, — говорю я себе вслух, но голос дрожит. — Это просто дождь. Сейчас найду какое-нибудь укрытие…

Дорога идёт вниз. Я спускаюсь по склону, цепляясь за мокрые камни.

Нога вдруг соскальзывает на мокрой глине. Я падаю вперёд, выставляя руки.

Резкая боль пронзает правую руку — что-то хрустит. Я вскрикиваю и скатываюсь ещё несколько метров вниз по склону.

Когда останавливаюсь, рука уже не слушается. Боль острая, пульсирующая. Я пытаюсь подняться, но мир плывёт. Впереди, сквозь пелену дождя, я замечаю старый каменный домик — кажется, заброшенный пастушеский.

Дверь висит на одной петле. Я ползу к нему, держа сломанную руку прижатой к груди.

Внутри темно и сыро, но хотя бы нет ветра. Я забиваюсь в угол, прижимаюсь спиной к холодной стене. Зубы стучат.

В голове начинает шуметь.

«Он не вернётся… Никто не вернётся. Я здесь одна. В горах!»

Температура поднимается стремительно — меня начинает знобить.

Слёзы смешиваются с дождевой водой на лице. Я закрываю глаза и тихо шепчу сквозь дрожь:

— Ну и дура же ты, Стеша… Согласилась выйти замуж за первого встречного горца. Надо было отступить, пока была возможность! А теперь сидишь с переломом и температурой в каком-то сарае…

Ветер снаружи воет всё громче. Где-то вдалеке слышится треск — кажется, дерево упало. Ураган набирает полную силу. Мрачные тучи закрывают даже тот клочок неба, что было виден.

Я сворачиваюсь калачиком, прижимая больную руку к себе. Холод, боль и одиночество накатывают волной. Чувство полной безысходности заполняет грудь.

Даже сумка с телефоном осталась в машине.

Если я здесь умру… он хотя бы пожалеет? Или просто скажет: Ну и хорошо, одной проблемой меньше?

Холодно, как же мне холодно!

Я уже не понимаю, сколько прошло времени — час или три.

Ураган беснуется снаружи, а внутри меня остаётся только пустота и нарастающая слабость.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в тяжёлый, беспокойный полубред.

Холод пробирает до костей. Я лежу на старом, трухлявом полу заброшенного домика, свернувшись в комок. Сломанная рука пульсирует так сильно, что каждый вдох отдаётся острой болью. Температура поднимается всё выше — меня то знобит, то бросает в жар. Голова тяжёлая, мысли плывут, как в тумане.

Снаружи ураган беснуется. Ветер воет, будто хочет сорвать крышу. Дождь барабанит по камням с такой силой, что кажется — весь мир решил меня утопить.

Я закрываю глаза и пытаюсь дышать ровнее.

«Не плачь. Не сейчас. Ты же всегда шутила, что толстые девушки протянут дольше, на запасах собственного жира…»

Вдруг сквозь шум бури доносится другой звук — низкий, басовитый вой.

Громкий, настойчивый.

Он приближается.

Я приподнимаю голову. Дверь домика скрипит и распахивается от порыва ветра. В проёме появляется огромная тёмная тень. Волкодав.

Тот самый огромный кавказский пёс Магомеда — Барс.

Пёс, который жил во дворе, и никого особо не жаловал.

Особенно, женщин.

Они боялись даже открывать вольер, когда Магомеда не было, не выпускали его гулять, редко меняли воду псу, не чистили кал и еду швыряли через сетку.

Все только с облегчением выдохнули, когда в доме Магомеда появилась я: обязанность кормить и прибираться в вольере этого огромного, жуткого пса легла на мои плечи.

Когда я входила в вольер, каждый раз думала: сейчас он меня укусит, прямо за мягкую задницу! Но он не кусал, только глухо ворчал и молча слушал тот бред, который я несла вслух, чтобы не было страшно.

Его мокрая шерсть прилипла к мощному телу, глаза блестят в полумраке.

Он останавливается на пороге, шумно нюхает воздух и издаёт короткий, почти радостный рык.

— Барс… — шепчу я хрипло. Голос слабый, дрожащий. — Ты… меня нашёл?

Пёс подходит ближе. Его большие лапы оставляют мокрые следы. Он опускает голову и осторожно тыкается носом мне в плечо, потом в лицо. Горячее дыхание обдаёт кожу. Я протягиваю здоровую руку и глажу его мокрую голову.

— Хороший мальчик… Как ты меня нашёл в этом аду?

Барс ложится рядом, прижимаясь своим большим тёплым телом к моему боку. От него идёт тепло — настоящее, живое. Я зарываюсь лицом в мокрую шерсть на его шее и впервые за несколько часов чувствую, что не одна.

Температура продолжает расти. Меня трясёт. В бреду я начинаю говорить вслух — тихо, сбивчиво:

— Он меня выкинул… Представляешь? Открыл дверь! А этой своей — изумруды. Золото и изумруды. Она белка, что ли? Белка, знаешь белку? Как у Пушкина… Белка песенки поёт, да орешки всё грызёт, а скорлупки — не простые, а скорлупки — золотые. Ядра — чистый изумруд… — кажется, бредить начинаю. — А я… я согласилась на этот брак, потому что хотела посмотреть, как он… Не помню, зачем. Глупая…

Пёс тихо урчит, словно отвечает.

В голове мелькают обрывки мыслей о Магомеде.

Ураган снаружи не утихает. Гром гремит где-то совсем близко.

Температура всё выше. Бред усиливается. Я уже плохо различаю, где реальность, а где жар.

— Барс… если ты меня нашёл… значит, и он найдёт? Скажи ему… что я не хотела быть второй… Я просто… хотела, чтобы меня хоть кто-то по-настоящему любил. Любил не как замену!

Ураган воет как злой зверь. Грохочут камни.

Шерсть Барса — дыбом.

— Он сегодня мне много золота купил, зачем? Золото не греет, я меняю всё золото на горячий куриный суп, передашь ему. Так и передашь. Горячий суп и сухую постель в бабушкиной однушке! Подальше отсюда!

Я закрываю глаза. Слабость накатывает волной. Пёс тихо поскуливает и ближе прижимается ко мне.

Иногда собаки, даже самые страшные, намного лучше людей.

Это последнее, что я успеваю подумать, прежде чем окончательно провалиться в темноту.

Ураган беснуется до самого утра. Дождь льёт стеной, ветер воет между скалами, как раненый зверь.

Фары моего джипа едва пробивают серую пелену. Я еду медленно, почти на ощупь, вглядываясь в каждый камень и каждый куст на обочине.

Сердце колотится тяжело и зло.

«Где ты? Куда ты могла уйти в такую погоду?»

Я уже объехал весь участок дороги, где высадил её. Ничего. Ни следа. Только грязь и вода.

По радио снова и снова повторяют про жертвы. Каждое слово бьёт меня под рёбра.

Я останавливаюсь в очередной раз, выключаю мотор и выхожу под ливень. Холодные струи мгновенно промачивают куртку. Я кричу в темноту:

— Стеша!!!

Голос тонет в шуме бури. Ответа нет.

Вдруг издалека доносится знакомый басовитый лай. Громкий, настойчивый. Барс.

Мой волкодав. Он где-то ниже по склону.

Я бросаюсь в ту сторону, скользя по мокрой глине. Фонарь в руке прыгает, выхватывая из темноты мокрые камни и низкие кусты. Лай становится ближе. Я спускаюсь по склону, цепляясь за всё, что попадается под руку.

— Барс! — кричу я. — Барс, где она?!

Пёс выбегает мне навстречу из-за старого каменного домика. Шерсть мокрая, глаза горят. Он подбегает, толкает меня мощной головой в бедро и сразу разворачивается обратно к домику.

Я понимаю всё без слов.

Забегаю внутрь. Луч фонаря падает на угол.

Стеша.

Она лежит на полу, свернувшись калачиком. Лицо бледное, губы синие от холода. Светлые волосы прилипли к мокрому лбу. Правая рука неестественно вывернута — явно сломана. Она дрожит всем телом, даже во сне. Барс уже лежит рядом, прижавшись к ней своим большим тёплым телом и укрывая её как может.

Я падаю на колени рядом с ней.

— Стеша… — голос срывается.

Я осторожно убираю мокрые пряди с её лица. Кожа горячая. Очень горячая.

— Эй… открой глаза.

Она слабо стонет, веки дрожат. Голубые глаза приоткрываются, но взгляд мутный, в бреду.

— Магомед… — шепчет она хрипло. — Ты… пришёл… или мне снится?

— Я здесь. Я нашёл тебя.

Я снимаю с себя куртку и накрываю её. Потом осторожно поднимаю на руки. Она тяжёлая, мягкая, вся промокшая. Когда я прижимаю её к груди, она тихо всхлипывает от боли в руке.

— Тише… тише, — бормочу я низко, почти нежно. — Держись за меня. Я тебя не отпущу.

Барс идёт рядом, не отставая ни на шаг. Он то и дело толкает меня головой, будто подгоняет: быстрее.

Я несу её вверх по склону к машине. Ветер пытается сбить нас с ног, дождь хлещет по лицу, но я иду твёрдо. Каждый шаг отдаётся в груди тяжёлым стуком.

В машине я укладываю её на заднее сиденье, подкладываю под голову свою куртку. Барс запрыгивает следом и ложится у её ног, грея их своим телом.

Я завожу мотор и включаю печку на максимум.

Стеша снова открывает глаза. Смотрит на меня долго, мутно.

— Ты… злишься? — шепчет она.

Я сжимаю челюсти. Хочу сказать что-то жёсткое, привычное. Но вместо этого тихо отвечаю:

— Злюсь! Злюсь, глупая, упрямая женщина! Молчи. Береги силы. Я везу тебя домой.

Она слабо улыбается уголками губ — даже сейчас, в бреду, эта её московская улыбка.

— Домой… — повторяет она еле слышно. — А где он теперь… мой дом…

Я не отвечаю. Просто веду машину сквозь ураган.

Она что-то шепчет, почти напевает.

Она бредит!

Внутри меня — тишина. Нет больше злости. Только тяжёлая, давящая вина и желание защитить эту женщину, которую я ещё недавно считал ошибкой.

Я нашёл её.

И теперь не отпущу.

Всё плывёт. Горячий туман в голове, тело то горит, то покрывается ледяной дрожью.

Я не понимаю, где нахожусь. Кажется, меня куда-то несут. Или везут. Или я всё ещё в том старом домике с Барсом.

Голоса звучат далеко и глухо, будто через толстое стекло.

— …пей, русская… это поможет… температура спадёт…

Кто-то приподнимает мою голову.

Горячая жидкость касается губ. Горькая. Очень горькая.

Я пытаюсь отвернуться, но слабые руки не слушаются.

— Пей до дна, Стешенька, — сладкий, слишком сладкий голос. Алия. — Это специальный отвар. От него станет легче…

В моём бреду слова искажаются.

Внутри тикает: «Яд… это яд…»

Брежу? Наверное!

Я пытаюсь сжать губы.

— Держите её! Она должна выпить всё! До последней капли! Руки! Держите руки и раскройте рот!

На меня наваливаются несколько тел.

Между челюстей засовывают ложку и разжимают зубы усилием.

Давят!

Зажимают нос.

Жидкость всё равно вливается в рот. Горло обжигает. Я кашляю, часть вытекает обратно, но меня заставляют выпить ещё.

— Вот так… молодец… — шепчет Алия совсем близко. В её голосе проскальзывает злорадное хихиканье. — Теперь ты быстро поправишься! Так быстро, что даже оглянуться не успеешь. Не успеешь вообще ничего! Отсюда ты выйдешь только одним путём. Ногами вперёд!

Слова кружатся в голове, как в калейдоскопе. Я вижу не Алию, а какую-то тень с длинными чёрными волосами.

Она смеётся. Смеётся надо мной.

Температура поднимается ещё выше. Комната качается. Я лежу на чём-то мягком, но тело кажется чужим. Рука в гипсе или в повязке — я не чувствую её толком. Боль притупилась, зато внутри живота начинает медленно разгораться огонь.

— Магомед… — шепчу я хрипло, не открывая глаз. — Ты… пришёл… или мне приснилось?

Никто не отвечает. Или отвечают, но я уже не слышу.

Где-то вдалеке воет Барс, а я слышу в его вое протест: «Вольер, опять вольер!»

Я пытаюсь улыбнуться, но получается только слабый всхлип.

— Чтобы вас всех, в вольер. В клетку. Всех в клетку!

Алия снова подходит. Ещё одна чашка. На этот раз я пью сама — жадно, потому что горло пересохло.

Горько. Очень горько.

— Какая клетка? Ты бредишь, русская. Выпей, станет легче… Вот и умница… — шепчет голос. — Теперь лежи тихо. Скоро начнётся. Скоро ты освободишься.

Я проваливаюсь глубже в жаркий туман. Сны и явь перемешиваются. Мне кажется, что я снова в машине.

Магомед открывает дверь и кричит «Уходи!». Я выхожу под дождь, но вместо дороги — бесконечный коридор дома.

Женщины стоят по обе стороны и показывают пальцами:

— Смотрите, жируха не выдержала! Ушла, сама ушла! Сколько метров савана на неё нужно? Давайте просто в ветошь завернём и бросим гнить на помойку…

Я пытаюсь бежать, но ноги вязнут.

Барс лает где-то далеко. Я зову его, но голоса нет.

Живот начинает скручивать. Боль приходит волнами — острая, режущая.

Я стону, сворачиваюсь на боку, прижимая здоровую руку к животу.

Температура жжёт изнутри. Слова Алии кружатся в голове, как чёрные птицы.

Я уже не понимаю, где правда, а где жаркий кошмар.

Я просто лежу и жду, когда этот сон наконец закончится.

Но новый острый приступ заставляет выгнуться мостиком: в меня как будто вселились бесы и жрут изнутри, вырывая куски из тела.

Больше суток я нахожусь дома, охраняю сон Стеши.

Вызвали врача, наложили гипс на сломанную руку.

Сильно простыла, подхватила воспаление лёгких.

Температура под сорок.

Я бы не оставил ее ни на один день, но ураган стих.

К сожалению, есть жертвы среди наших родственников в одном из аулов: ураган повалил дерево, которым насмерть придавило дальнего дядьку. У него осталась семья: жена и трое детей. И я, как Исламов, должен быть там.

Присутствовать, оказать посильную помощь.

Стеша остаётся на попечении женщин дома. Они ахают и прижимают ладони к щекам: какой кошмар, бедняжка, зачем пошла под дождь, ах глупая…

Уезжаю с тяжёлым сердцем, потому что совсем не хочется.

И вдруг понимаю: я оставил телефон дома.

Проехал километров тридцать!

Придётся вернуться.

Еду, проклиная собственную забывчивость.

Приезжаю тихо, меня никто не заметил.

Цель — только взять телефон, но жажда увидеть Стешу сильнее.

Ругая себя, я иду к ней.

И вдруг…

Слышу.

За дверью одной из комнат доносится приглушённый смех. Сладкий, довольный. Я замираю.

Я бы прошёл мимо, если бы не слова:

— Русская получит по заслугам!

Голос Алии. Она говорит по телефону, думая, что её никто не слышит. Дверь в их комнату прикрыта неплотно.

Я подхожу ближе. Каждый шаг тяжёлый, как свинец. И слышу.

— …да, Салтанат, всё получилось идеально, — щебечет Алия своим певучим голоском, но в нём сквозит злорадство. — Магомед уехал. Минимум, на неделю! К родне: там большие потери, нужно устроить похороны и собрать средства для других пострадавших. Ты же его знаешь: за всех на себя берет ответственность! Не беспокойся, хватит времени. Я влила ей в рот тот отвар, пока она в бреду лежала. Двойную дозу. Теперь у русской жирухи будет лихорадка и кровавый понос несколько дней. Она будет корчиться, рыгать фонтаном и обсираться под себя, как последняя дворняга. Никто и не заподозрит, ведь она простыла и больна! Врач? Врача мы должны вызвать, а я забуду. Неспециально, конечно, но забуду.

Она хихикает — тихо, но так гадко, что у меня в ушах звенит.

— Да… именно так. Я же для тебя стараюсь, подруга… Не переживай так, Салтуш, Магомед не заподозрит и никто ей помощи не окажет. В этом доме её все ненавидят и только будут рады, когда она сдохнет, как псина! И ты станешь единственной женой Магомеда! Всё, как и планировала. Кстати, ты мне должна. Всё, как и договаривались, ага…

Мир вокруг краснеет.

Всё внутри меня взрывается яростью — такой чистой, горячей и беспощадной, что я перестаю дышать.

Руки сжимаются в кулаки. Желваки ходят на скулах. Это моя двоюродная сестра.

Та самая Алия, которую я вытащил с того света, когда она болела. Которую я любил как младшую, как родную.

Она пыталась отравить мою жену.

Из-за ревности. Из-за Салтанат.

Я не думаю. Я просто действую.

Разбегаюсь и с размаху бью ногой в дверь. Дверь с треском вылетает из петель и падает внутрь комнаты.

Алия полулежит на софе и курит кальян: дым стоит в комнате.

Сладковатый, с запахом травки.

— Ты, сука!

Алия вздрагивает, телефон выскальзывает из рук. Она оборачивается, глаза расширяются от ужаса.

— Магомед… брат… я… — начинает она дрожащим голосом.

Я вхожу в комнату.

Каждый шаг впечатываю.

Голос — низкий, рычащий, полный ярости, которую я больше не сдерживаю:

— Ты. Отравила. Мою. Жену.

Каждое слово падает как удар топора.

Алия отступает назад, прижимаясь к стене.

— Ты всё не так понял!

— Заткнись! — ору я так, что стены дрожат. — Я слышал каждое слово! «Лихорадка!» «Кровавый понос», «жируха обосрётся», «никто не заподозрит»! Ты хотела убить её медленно и подло! Пока меня нет дома… А они, другие. В сговоре! Просто закрывают глаза!

Я делаю шаг ближе. Кулаки дрожат. Внутри меня буря — ярость, боль предательства, вина за Стешу.

— Я спас тебя когда-то. Вытащил из болезни. А ты… ты предала меня. Предала кровь.

Никогда не бил женщин, но ей отвесил по щеке.

Алия начинает плакать, но я уже не вижу в ней любимую сестрёнку.

Только змею.

— С этой минуты ты больше не моя сестра. Убирайся из моего дома. Позорница! Сейчас же. В чём есть уходи, я запрещаю тебе брать хоть что-то!

Мой голос гремит, как гром.

Тётушки прибежали на крики, столпились в коридоре.

— А вам я запрещаю ей помогать. Та, кто поможет, отправится следом за ней! И передай Салтанат — помолвка разорвана. Я не возьму женщину, ради которой моя собственная кровь пыталась отравить мою жену. Не возьму паскуду, которая покупала моё внимание дорогими подарками и готовила убийство. Аллах свидетель, я разрываю помолвку.

Алия всхлипывает, но я уже разворачиваюсь и выхожу, не слушая её крики.

Я возвращаюсь к Стеше. Она лежит в бреду, тихо стонет, держится за живот. Лицо в поту. Я сажусь рядом, беру её горячую руку в свою и впервые за всё время говорю с нежностью, о существовании которой себе даже не подозревал.

— Я здесь. Я не дам тебя в обиду. Никому.

Стеша — моя жена.

И я больше не позволю никому её тронуть.

Я спасу ей жизнь. Я её спасу!

Прошло почти три месяца, как мы переехали в новый дом.

Я почти не общаюсь с той частью семьи, которая пыталась навредить Стеше.

Алия уехала, помолвка с Салтанат разорвана. Остальные женщины и дядья знают: я не прощаю предательства.

Дом большой семьи теперь для меня — только формальная недвижимость, которая пустует и стоит на продаже.

Мне говорили: дурной, как ты можешь продать родовое гнездо! А я не мог там находиться.

Входил в него и слышал ехидный смех Алии, видел перед глазами, как било в судорогах Стешу, как ее выгибало немыслимой дугой от боли…

Она говорила: женщины моего дома её не любят, а я говорил ей: подружись и терпи.

Признаюсь, я был слеп.

Многое подмечал ранее. Даже в отношении к моему Барсу эти женщины были жестоки, относились как к скотине, я списывал это на страх перед большим псом, но это был не страх, это было свойство их подлой, гадкой натуры, соприкасаться с которой стало гадливо до дрожи.

Поэтому — продать — и точка.

У нас со Стешей появился свой тихий ритм жизни. По выходным мы уходим гулять вдвоём. Она любит горы, хотя ещё недавно боялась каждого камня. Мы забираемся довольно далеко — по узким тропам, среди скал и сосен.

Она идёт рядом, дышит тяжело, но улыбается своей мягкой улыбкой и иногда шутит: «Если я упаду, ты меня понесёшь, да, дорогой? Не будешь жаловаться на лишние килограммы?»

Сегодня мы снова ушли далеко. Солнце уже клонится к закату, когда мы выходим на небольшую поляну, окружённую высокими камнями.

Я держу Стешу за руку. Её ладонь тёплая, мягкая. Внутри меня давно уже нет прежней холодной злости. Есть только тихое, твёрдое чувство: она — моя, навсегда.

Это не ошибка, это подарок Аллаха.

Вдруг Барс, который шёл впереди, останавливается. Шерсть на загривке встаёт дыбом. Он издаёт низкий, угрожающий рык.

Я мгновенно напрягаюсь.

Из-за камней выходят пятеро мужчин. Все вооружены — ножи, один с ружьём.

Я сразу узнаю их.

— Магомед, — ухмыляется главный, высокий, с кривым шрамом на щеке. — Смотрите-ка, наш гордый волк вывел свою толстую русскую на прогулку.

— Кто вы такие и что вам нужно?

Стеша инстинктивно прижимается ближе ко мне. Я чувствую, как она вздрагивает.

— Говорят, ты хотел взять в жёны одну достойную девушку. Посватался и отказался от неё. Неужели ты не знаешь, что настоящие мужчины так не поступают? Теперь о девушке ходит дурная молва. О том, что ты ею попользовался. Теперь эта девушка — изгой, никто не хочет брать её в жёны, никто не хочет платить калым за красавицу. Аллах, её даже бесплатно не берут, называют позорницей и убийцей.

— Всё так. Пусть скажет спасибо, что я заявление писать не стал, а мог бы. Сидела бы Алия вместе с Салтанат в тюряге на соседних нарах.

Поначалу я решил, что это кто-то из старых недругов, а теперь понимаю: это просто рвань, отребье, которых наняли семья Салтанат, чтобы припугнуть меня.

Или наказать.

— Уходите, — говорю я низко, спокойно, но в голосе уже звенит сталь. — Это моя земля и моя жена. Не заставляйте меня повторять.

Они смеются. Один из них, самый молодой, смотрит на Стешу с мерзкой ухмылкой:

— Красивая у тебя жена, Магомед. Пышная. Мы слышали, ты её уже хорошо попользовал. А теперь мы тоже хотим попробовать. Русская жируха, наверное, очень мягкая… Она такая толстая, ей одного члена явно мало! — хватается за свой причиндал. — Мы её в два конца трахать будем. Или в три… — ухмылка становится еще более мерзкой. — Как пойдёт!

Тот, что с ружьём, поднимает и наводит его на меня.

— Твою жену по кругу пустим, а ты будешь смотреть и не пикнешь. Чтобы знал своё место.

Ярость вспыхивает во мне мгновенно — горячая, слепящая.

— Без глупостей, ружьё заряжено!

И направлено мне прямо в грудь.

— Эй ты, русская шалава, раздевайся и вставай раком! — командует самый старший, уже расстегивая ширинку. — Я первым тебя отымею! Чего стоишь, шевелись давай, у меня уже дымится!

Стеша тихо вздыхает.

Этому не бывать, я лучше сдохну.

Нет, сдыхать нельзя, тогда эти уроды точно надругаются над ней.

Я оцениваю ситуацию: плохо, очень плохо. Я без оружия, налегке, есть только нож для фруктов, он в небольшой кожаной сумке.

И всё.

Они все с ножами и ружьём.

— Ну же!

БУХ!

Они показывают, что настроены серьёзно, сделав первый выстрел.

И это их ошибка.

Ружьё нужно перезарядить. Миг — и я толкаю Стешу себе за спину, бросившись в атаку.

— Беги назад, к дому! — командую отрывисто, не оборачиваясь. — Барс, охраняй её!

Но она не успевает даже шагнуть.

Они бросаются на нас одновременно.

Я встречаю первого ударом кулака в челюсть. Кость хрустит. Второй пытается ударить ножом — я уворачиваюсь, хватаю его за руку и ломаю запястье одним резким движением. Он орёт.

Барс бросается на третьего, сбивает с ног, впивается зубами в плечо.

Но их пятеро, а нас только я и пёс.

Один из нападавших прорывается ко мне сзади.

Успел зарядить ружьё или нет?

Он бьёт тяжёлым прикладом ружья по голове.

Удар подлый, но мощный.

Мир на секунду темнеет. Я падаю на колено, но сразу встаю. Кровь течёт по виску.

Стеша кричит где-то позади.

Я вижу, как пятый из нападавших хватает её за руку и тянет к себе, смеясь:

— Иди сюда, красавица! Сейчас мы тебя…

Я рычу и бросаюсь на него. Удар ногой в грудь отбрасывает его назад.

Они снова бросаются!

Все сразу, скопом. Я бью второго кулаком в лицо, третьего — локтем в горло. Кровь в глазах, боль в голове, но я не останавливаюсь.

Они наваливаются всей толпой. Нож вспарывает мне бок — горячая боль. Ещё один удар по ребрам. Я падаю, но успеваю схватить одного за горло и сжать.

Только не она… Только не трогайте её…

Стеша кричит снова. Барс рычит где-то рядом.

Я почти теряю сознание от боли, но всё равно пытаюсь встать. Кровь течёт по боку, по лицу. Мир плывёт.

Я должен… защитить её…

Любой ценой!

Но меня валят на траву и пинают толпой.

Кровь заливает глаза, кровь во рту.

Сознание как мигающая лампочка.

Последнее, что я вижу перед тем, как темнота накрывает меня — как один из них тянется к Стеше.

Валит её на траву и наваливается сверху!

А потом — только боль и тишина.

Всё происходит слишком быстро и слишком резко.

Я так и не успела убежать.

Я вижу, как Магомед падает после удара прикладом по голове. Кровь ярко-красной струёй стекает по его виску. Он пытается подняться, но один из ублюдков бьёт его ногой в бок. Раздаётся влажный хруст — наверное, сломано ребро.

Мой мир, в котором побеждает всегда добро, сейчас пошёл трещинами и осыпается осколками.

Добро не всегда побеждает.

Слово не всегда спасает.

Мирное решение проблем не всегда работает…

Страшно ли мне?

Безумно! Но вместо паники — ледяная, чистая ярость и сила, о которой я даже не подозревала.

Барс уже вцепился одному из нападавших в горло. Пёс рычит так страшно, что у меня мурашки по коже. Мощные челюсти сжимаются — хруст костей, мокрый треск разрываемой плоти. Кровь бьёт фонтаном. Мужчина издаёт булькающий, захлёбывающийся крик и падает. Барс не отпускает, рвёт глотку.

Подлые шакалы, держащиеся на ногах кто как может, наваливаются на Магомеда и забивают его ногами, пинают по рёбрам, по голове…

Я не думаю. Я действую.

Магомед кричал:

— Беги домой, вызывай полицию!

Но я действую наоборот.

Рядом на земле лежит охотничье ружьё — один из бандитов выронил его. Я бросаюсь к нему, хватаю обеими руками. Ствол холодный, тяжёлый.

— Не трогайте его! — кричу я.

Голос хриплый, чужой.

Один из оставшихся троих поворачивается ко мне с мерзкой ухмылкой.

— О, толстушка решила поиграть… Положи ружьё, лучше давай поиграй с моим стволом, он понравится тебе намного больше.

Я вскидываю ружьё и нажимаю на спусковой крючок. Выстрел гремит оглушительно. Отдача бьёт в плечо так сильно, что я почти падаю.

Я не целилась!

Но выстрел попадает мужчине в грудь и плечо. Он отлетает назад с криком, кровь разлетается мелкими брызгами по траве.

Второй бросается на меня. Я нажимаю ещё раз на курок — звук входит сухой.

Ублюдок ржёт:

— Надо перезаряжать, тупая сука!

Последний, самый здоровый, он выбивает ружьё у меня из рук и с размаху бьёт меня кулаком в лицо. В глазах вспыхивают искры. Я падаю на спину. Он наваливается сверху, прижимая меня к земле своим весом.

— Сейчас ты у меня попляшешь, русская сучка… Будешь визжать, после того как я тебя членом отымею, еще этим ружьем за своего брата трахну!

Его руки грубо хватают меня за бёдра. Пальцы впиваются в кожу, рвут ткань платья и трусов. Я чувствую холодный воздух на обнажённой промежности. Он уже расстёгивает свои штаны, тяжело дыша мне в лицо злобой.

Ужас возвращается, но я не кричу. Я бью его коленом между ног — сильно, отчаянно. Он рычит от боли, но не отпускает.

В этот момент я вижу краем глаза движение.

Барс бросается, на тех, кто напал на Магомеда. Он как огромный злой кошмар, кружит вокруг нападавших и кусает их, распугивая.

Это дало немного времени.

И вдруг… он поднимается!

Магомед.

Он поднимается с земли. Лицо залито кровью, бок разорван ножом, ребра наверняка сломаны. Но он встаёт и бросается из последних сил, как раненый зверь.

Его глаза — чёрные от ярости.

С коротким, звериным рыком он бросается на ублюдка, который прижимает меня к земле. Магомед хватает его за волосы, отрывает от меня и с силой бьёт лицом о ближайший камень. Раздаётся отвратительный хруст — нос ломается, кровь заливает всё вокруг.

Магомед не останавливается. Он бьёт снова и снова — кулаком, локтем, коленом. Кровь летит во все стороны. Последний удар — и мужчина обмякает, как тряпичная кукла, пока Барс атакует последнего, кто еще держится.

Магомед поворачивается ко мне. Он шатается, но всё равно делает шаг вперёд и падает на колени рядом. Его руки, покрытые чужой и своей кровью, осторожно касаются моего лица.

— Стеша… ты цела? — голос хриплый, прерывистый, полный боли.

Я киваю, не в силах говорить. Слёзы текут по щекам, но это уже не страх — это облегчение и что-то гораздо большее.

Он смотрит на меня ещё секунду, потом его глаза закатываются, и он тяжело валится на бок.

— Магомед! — кричу я, бросаясь к нему.

Барс подходит и ложится рядом, тяжело дыша, весь в крови. Поляна вокруг нас — сплошное месиво из крови, тел и оружия.

Последний бандит прихрамывает прочь. Остальные лежат.

Я прижимаю ладонь к ране на его боку, пытаясь остановить кровь.

— Держись… пожалуйста, держись… — шепчу я дрожащим голосом. — Ты меня спас… теперь я тебя не отпущу…

Вокруг тихо. Только тяжёлое дыхание Барса и далёкий шум ветра в горах.

Здесь не ловит связь.

Совсем.

— Держись, держись, я сейчас вызову помощь! — целую его и, поднявшись, бегу.

Бегу так быстро, как только могу, чтобы добраться до места, где ловит связь, чтобы вызвать помощь!

Я вся в крови — своей и чужой — и впервые за всё время чувствую, что готова отдать жизнь за этого мужчину.

За своего мужа.

Бегу, слёзы по лицу… Успеть лишь бы успеть!

И лишь потом, когда я уже ехала в машине скорой помощи, держа руку Магомеда, смогла выдохнуть: успела.

Лето в этих горах совсем другое. Не суровое и дождливое, как в прежнем краю, а мягкое, щедрое. Высокие сочные травы колышутся под ветром, воздух пропитан ароматом диких цветов и тёплого мёда. Мы уехали далеко — в другую часть Кавказа, где нас никто не знает, где старые обиды и долги не преследуют по пятам.

Я сижу впереди на большом гнедом коне, Магомед — позади меня. Его сильные руки обнимают меня за талию, направляя лошадь лёгким движением поводьев. Мы медленно скачем по широкому горному плато. Солнце греет кожу, ветер играет с моими светлыми волосами.

— Ну как, нравится скакать на нём? — раздаётся низкий голос Магомеда прямо у моего уха. В нём слышится хрипловатая усмешка. — Или всё-таки больше нравится скакать верхом на мне?

Я чувствую, как щёки вспыхивают, и не могу удержаться от смеха. Его ладонь медленно спускается ниже и ложится на мой уже заметно округлившийся живот. Тёплые пальцы нежно поглаживают то место, где растёт наш ребёнок.

— Наглый, — отвечаю я мягко, но в голосе нет прежней иронии, только тепло. — На коне приятнее. Там хоть не так трясёт.

Магомед тихо смеётся — глубоким, грудным смехом, который я так редко слышала раньше. Он прижимается ближе, целует меня в висок, потом в шею.

— Я люблю тебя, Стеша, — говорит он вдруг серьёзно, без шуток. Голос становится ниже, почти бархатным. — Очень люблю. Ты изменила всю мою жизнь. Сделала меня лучше. Сделала меня… счастливым.

Я поворачиваю голову и нахожу его губы. Поцелуй получается долгим, нежным и глубоким. Ветер треплет наши волосы, конь идёт ровным шагом, а солнце заливает всё вокруг золотым светом.

Когда мы отрываемся друг от друга, я кладу свою ладонь поверх его руки на животе и тихо говорю:

— Кто бы мог подумать, что мешок на голову и похищение средь бела дня станет началом самой лучшей истории в моей жизни!

Магомед улыбается широко. Его тёмные глаза смотрят с теплотой, внутри всё тает.

— Самой лучшей? Звучит неплохо! — говорит он. — И она ещё только начинается.

Мы продолжаем неспешный путь по залитому солнцем плато. Впереди — новый дом, новая жизнь и маленький человечек, который уже толкается у меня под сердцем.

И это — самое настоящее счастье.