— Катя, я бы на твоем месте сдувала с него пылинки! — Дарья с горящими глазами рассматривает фото с недавнего открытия нового спортивного комплекса моего мужа. — Он же просто Апполон! А как он смотрит на тебя на этом фото, — демонстрирует мне снимок, где муж обнимает меня за плечи и смотрит на меня своим фирменным взглядом, от которого дамы теряют дар речи. — Мы с девочками тебе по-доброму тааак завидуем!

Я вежливо улыбаюсь, поправляю образец бархата на диване. Дарья моя вип-клиентка, жена нефтяника и женщина, которая верит в сказки. Особенно в те, что печатают в проплаченных статьях.

— Николай умеет работать на камеру, — спокойно отвечаю, делаю пометки в планшете, какие еще изменения нужны для салона Дарьи. — Это профессиональное.

— Ой не скромничай! — всплескивает руками.

Ее куда больше интересует мой муж, чем дизайн ее очередного салона, подаренного ее благоверным. У них разница в тридцать лет, зато муж Даше ни в чем не отказывает молодой красавице жене. И смотрит на нее как на богиню. А она пускает слюни на моего мужа. И даже пробовала к нему подкатить. Но тут ее ждала неудача.

— Тебя цвет обоев устраивает? — хочу перевести тему в рабочее русло.

— Ага, — кивает, взглянув мельком. — Такой мужчина! Звезда спорта, владелец сети лучших залов в городе… И при этом однолюб. Двадцать лет вместе! Кать, в чем секрет? Как удержать такого альфа-самца?

Ее вопрос подразумевает, как так он на нее не повелся?

Я знаю ответ. Но не стану его озвучивать.

Даша проблемная, ее муж способен закрутить гайки, и Николай может столкнуться с ненужными проблемами. Он избрал путь проще и тратит деньги на более доступную и беспроблемную девицу. Вчера он заказывал колье для своей «мармеладки» из новой итальянской коллекции. Только я очень сомневаюсь, что она его получит.

— Удерживать никого не нужно. Никогда, Даш.

— Я смотрела архивные бои. Как он уложил того американца в третьем раунде… Бам! И наповал. Настоящий альфа. Катя, ты живешь с легендой! — она меня не слушает, продолжает пускать слюни на моего супруга.

— Легенда, — эхом отзываюсь. — Только легенды имеют свойство стареть, Даш. И пропускать удары, когда слишком верят в свою неуязвимость.

— Ой, скажешь тоже! — она хихикает. — Он у тебя в идеальной форме. А как к тебе относится! Боготворит! Катяяя, ты реально живешь в раю!

«Боготворит»… мысленно усмехаюсь. Со стороны моя жизнь кажется действительно раем. Вот такие как Даша облизываются на моего мужа, считают, что я вытянула счастливый билет в жизни. И я так считала, пока моя одиннадцатилетняя дочь не пришла злая домой. Бросила кроссовки и пакет с формой в коридоре, злобно пнула их ногой.

Лина — копия отца: тот же упрямый подбородок, тот же стальной взгляд, те же успехи в спорте. Только ума у нее в одиннадцать лет оказалось больше, чем у Коли в сорок два.

— Мама, папа считаем меня дурой! — выпалила злобно.

Муж привез дочь с тренировки, а сам поехал еще на работу.

Как теперь понимаю, к своей «мармеладке». А работа давно отошла у него на задний план. Деньги капают, чего париться.

— Что случилось, Лин? — спросила недоуменно.

— Папа забрал меня из школы вместе с какой-то теткой. Он сказал, что они вместе работают. И очень хочет, чтобы я с ней подружилась, — сжимает ручки в кулаки и плюхается на диванчик на кухне. — Мы пошли в кафе, эта тетка была такой милой, все у меня выспрашивала. Сколько золотых мест, как мои успехи. А потом я пошла в туалет, а когда выходила, увидела, как они целовались!

Это было начало. Так начал трескаться мой рай. Так я увидела обратную сторону моей «счастливой жизни». В тот момент во мне что-то умерло. И родилась холодная, расчетливая ярость.

Дочь ничего не сказала отцу об увиденном. Рассказала мне. Ну а я сделала соответствующие выводы. Провела расследование и все узнала.

— Катя, ты здесь? — Даша возвращает меня из воспоминаний.

— Да. Больше пожеланий нет? — интересуюсь сухо.

— Нет.

— Отлично. Как все будет готово, дам знать.

Выхожу из салона, чувствую, как внутри сжимается пружина. Сегодня важный день. Шоу «Идеальный брак» официально закрывается.

Дорога до дома пролетает как в тумане. Я не волнуюсь. Волнение ушло, когда я узнала, что за человек мой муж. Сейчас внутри только ледяная пустыня и четкий план действий.

Дома подозрительно тихо. Наш особняк, который я проектировала по кирпичику, сегодня кажется мне просто декорацией к плохому спектаклю.

Коля стоит в гостиной, слишком тихий для человека, который привык заполнять собой все пространство.

Он стоит у панорамного окна, широко расставив ноги, словно на ринге перед гонгом. Огромный, мощный, белоснежная рубашка подчеркивает литые мышцы, прямая спина, широкие плечи — все та же осанка чемпиона, от которой так млеет Даша и прочие его поклонницы. Даже завершив карьеру, он остается пугающе сильным и привлекательным мужчиной.

— Ты снова задерживаешься, — не оглядывается. — Из еды — пустые кастрюли.

Его тон надменный. Он уверен ему простят все, ведь он звезда.

Раньше он говорил так со всеми, кроме меня и детей. Но теперь все изменилось. Николай принял решение. Его приняла и я. Осталось только озвучить то, что давно висит между нами, стеной его молчаливой лжи.

— У тебя руки есть, приготовь, — отвечаю, медленно проходя в гостиную.

— Ты опять играла в бизнес-леди?

— Я зарабатывала деньги, Коля. А специалист по играм у нас ты, правда, ты забыл, что за нечестную игру обычно ждет дисквалификация, — присаживаюсь на диван, закидываю ногу на ногу.

Он хмыкает, шагает ко мне, нависая горой.

— Не смеши меня. Твои копейки — это на булавки. Деньги в этом доме — это я. Мое имя. Мои клубы. Моя слава. Ты забыла, кто тебя вытащил в люди? Кто сделал тебя "женой Молота"? — взгляд тяжелый, давящий. Так он смотрит на соперников перед нокаутом.

Он берет со стола стакан с водой, отпивает жадно, кадык дергается, и с грохотом ставит обратно. Прямо на эскизы моего нового проекта. Словно еще раз подчеркивая, что он думает о моей работе.

— Убрал стакан, — от моего холодного приказного тона он едва заметно дергается.

— А то что? Кать, ты слишком много о себе возомнила, ты просто вешаешь шторки, пудришь мозги клиенткам, которые к тебе пришли благодаря моему имени, выкачиваешь с них деньги. И вместо благодарности, ты позволяешь себе разговаривать со мной в подобном тоне! — одаривает меня надменным взглядом победителя. — И, если бы только это, Катя, Катя, ты забыла, как быть настоящей женщиной, теплой, мягкой, уютной.

— Коль, переходи к делу. Быстрее, — бью пальцами по часам на запястье. — Ты меня начинаешь утомлять.

Буравит меня взглядом. Пыхтит себе под нос.

— Ты права, нам надо серьезно поговорить, — вальяжно опускается в кресло напротив меня. Во взгляде смесь раздражения, жалости и превосходства, — Ты взрослая женщина, должна понять…

— Нет, это никуда не годится, — взмахиваю рукой, — Сейчас ты будешь долго жевать сопли, тянуть резину. Давай лучше я коротко, — он впивается в меня надменным взглядом, — Без прелюдий: ты встретил «ту самую», у вас космос, а я — сухарь, не способный на чувства. Ты уходишь, потому что дальше все так продолжаться не может. Она настоящая женщина и тебя понимает. Твоя «мармеладка» — подарок судьбы, за все твои мучения со мной. Будь добр, избавь меня от этой мути.

Его лицо вытягивается. Он моргает удивленно, теряя чемпионский лоск.

— Ты знала? И молчала? Надеялась, что я нагуляюсь и не стану разводиться? Просто смотрела как я… — на лице все больше растерянности.

— Не льсти себе, мой почти бывший муж, бывший чемпион, бывший успешный бизнесмен, я, как заботливая жена, подбирала тебе квартиру, — кладу перед ним ключи и клочок бумаги.

— Что это? — брезгливо указывает на ключи.

— Локация, соответствующая статусу влюбленных. Можешь переезжать уже. Не теряй времени. Адрес на бумажке. Район специфический, зато соседи — под стать твоей новой пассии. Свалка в пятидесяти метрах, дышите глубже. Вы заслужили, Коль. Наслаждайтесь.

— Подкол засчитан, — Коля смеется громко, раскатисто, запрокинув голову.

— Ну, Катюша… — он трет глаза. — Браво. Я даже на секунду поверил. Тебе бы в актрисы, а не в дизайнеры. Получилось на редкость правдоподобно.

Он небрежно швыряет ключи, они скользят по гладкой поверхности стола и падают к моим ногам.

— Коль, ты бы не разбрасывался так жильем. В твоей ситуации — это царский подарок.

— Ты серьезно думаешь, что я поведусь? — наливает себе воду из графина, делает глоток и смотрит на меня поверх стакана. — Ты просто злишься, Катюх. Я понимаю. Больно терять такого мужика, как я. Но давай без дешевых приколов.

— Приколы закончились, Коль. Теперь только факты, — смотрю в упор ему в глаза.

От моего взгляда на миг спесь спадает с его лица, но в следующую секунду она возвращается вновь.

— Я знаю тебя больше двадцати лет. Ты — моя жена. Ты мать моих детей. Ты не способна на подлость. Да и кишка у тебя тонка тягаться со мной. Я — Молот. Я — бренд. Кто в здравом уме поверит, что ты решила выселить меня на помойку? Я реально решил этот дом отдать тебе. Ты заслужила. Ты была неплохой женой все эти годы, — рассуждает надменно. — Но уйду я в роскошную квартиру, где меня ждут. Кать, я меня все в шоколаде. Понимаю, это неприятно слышать. Но такова реальность. Потому давай, без истерик. Мы можем разойтись по-человечески. Я только за.

— Именно поэтому ты водил Лину знакомиться со свой «мармеладкой»?

На секунду замирает. В глаза мелькает нечто похожее на тревогу.

— Лина уже взрослая. И должна понимать, что времена меняются. Я не хочу прятаться от дочери. Что тут непонятного? А ты ведешь себя хуже ребенка!

— Считай меня кем хочешь, только не забудь выплатить мне все долги, — широко улыбаюсь, наблюдая как его лицо перекашивает от ярости.

— К… какие еще долги?

— Их много, Коль. И за подарки твоей «мармеладке», за твой роскошный отдых, за твою подлость. Расплачиваться придется долго. И кстати, сейчас твои клубы опечатывают приставы.

— Что? Как? Ты не могла? Не имела права! — он хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Имела, милый. Ты сам отдал мне все, когда решил, что ты умнее меня. Иди к своей «мармеладке». Расскажи ей, что теперь ты сказочно богат… духовно.

— Думаешь я это так оставлю! — нависает надо мной, держит кулак у моего лица. — Я Николай-Молот, один мой звонок, — запрокидывает голову наверх, — И от тебя мокрого места не оставят. Еще и привлекут за мошенничество!

— Кстати о мошенничестве, очень любопытная у тебя черная бухгалтерия, я зачиталась. Хорошо же ты крысил у семьи, любящий муж, — медленно поднимаюсь, отталкивая его от себя.

— У тебя ничего нет! Это все вранье! — дергает меня за плечо и резко разворачивает к себе.

— Коль, ты волен верить, во что хочешь. И знаешь, я дам тебе совет.

— Какой? Что? — глаза налились кровью, взгляд бешеный.

— Ключики с пола подними. Что-то мне подсказывает, что «мармеладку» сейчас выселяют из квартиры, которую ты ей снял.

— Зараза… какая же ты подлая гадина, — сжимает кулак и замахивается им.

— А если ты сейчас поднимешь на меня руку, то камерой все фиксируется и сразу передается в облако. Хорошо подумай, нужны ли тебе еще проблемы, — улыбаюсь ему в лицо.

— Я же… я…

— Коль, ты подумай, как будешь выплачивать мне долги. Можешь связаться с моим адвокатом, он передаст тебе список. Составите план погашения долга. Я долго ждать не намерена, ты же Молот, звезда и прочее, так поднапрягись. Хотя тратить — не зарабатывать. Тут серьезно напрячься придется.

— Думаешь ты выиграла?! — оталкивает меня так, что падаю на диван. — Нет, Катерина, скоро будешь ползать. Скоро сама в клоповник поедешь. И будешь меня молить, чтобы сжалился. Но не будет тебе пощады! — поворачивается и быстро направляется к выходу.

Потом резко разворачивается, возвращается и поднимает ключи с пола, находит бумажку.

Сжимает бумагу и ключи в руке, и наконец-то очищает пространство.

А мой телефон в сумочке звонит. Поднимаюсь с дивана, достаю гаджет и смотрю на экран, на котором высвечивается:

«Мармеладка»

— Слушаю, — принимаю вызов.

— Катерина, добрый день… ой, вечер, — ее голос звучит растерянно. Исчезла та наглая фифа, которая не так давно заявилась ко мне.

— Чего тебе, Ульян.

— Меня выселяют из квартиры, — почти визжит. — Хозяин сказал, что надо за два часа собраться.

— Какой щедрый мужчина, — усмехаюсь. — Я бы дала тебе пятнадцать минут.

— Катерина, но мы же… мы договаривались! — она начинает заикаться. — Что если я вам помогу, вы не станете мешать нашему счастью с Колей!

— А я и не мешаю. Я, наоборот, подталкиваю вас в объятия друг друга. Правда, декорации пришлось сменить на более бюджетные.

— Все не совсем так, — тушуется. — Коля… он же звезда… он… он не может довольствовать крохами! Ему особый режим нужен.

— Звезда закатилась, Ульяна. Привыкай. Теперь твой удел — не красные дорожки, а протертый линолеум.

— Вы ему сказали? — в ее голосе не страх, а ужас. — Про… Вы… обещали!

— Ну зачем же я буду портить такой сюрприз? Ты сама его обрадуешь. Только выбери момент, когда под рукой не будет тяжелых предметов. Коля хоть и нищий, но удар у него все еще тяжелый.

— И что мне теперь делать? — всхлипывает. — Я же вам помогла. Сделала все, что вы просили.

— И за это ты осталась цела. Пока что. Считай это бонусом за лояльность.

Ульяна пришла ко мне сама. Через пару недель после того, как Коля стал обрабатывать нашу дочь и рассказывать, какая у него замечательная сотрудница и будет очень хорошо, если они подружатся.

Аплодирую выдержке моей дочери, которая хоть и с кислым видом, но выслушивала отца. А потом рассказывала мне. Позже она отказалась ходить с отцом на прогулки, максимально, насколько это возможно, отдалилась от него.

И вот Ульяна заявилась ко мне, надменно заявив, что у них с Колей великая любовь, а я мешаю их счастью. Требовала его отпустить.

Но я была готова к ее появлению, узнала ее «блестящую» биографию. Чем дышит, живет сейчас, и предложила альтернативу — сыграть по моим правилам.

Правда выбора у нее не было. Коля пусть и любит розовую лапшу на ушах. Но от такой правды его бы точно перекосило. Он бы выбрал меня, приполз обратно. А оно мне надо?

Хочу, чтобы он вдоволь насладится Ульяночкой, той прекрасной девушкой, на которую решил променять нашу семью.

А исполняя мои поручения, Ульяна еще глубже себя закопала перед Николаем. И теперь она полностью зависит от меня и моих решений.

— Катерина я в растерянности! Что теперь?

— Жди своего мужчину на лавочке у подъезда. У него будут ключи от вашего нового рая.

— В какой-то бомжатник? — голос срывается на шепот.

— Ух, ты какая умница сообразительная. Ты хотела Колю, ты его получишь, про приданое мы не говорили.

— Ну не так же…

— Будут еще указания, сообщу. Иди пакуй свои леопардовые лосины. Коле они очень нравились.

— Вы… вы… чудовище, — шмыгает носом.

— Я справедливость, Уль, а она редко всем нравится.

— Не справедливо так с беременной! — восклицает с надрывом.

— Беременной от кого, Уль? Напомни?

— Все-все. Поняла. Я все сделаю, — отвечает поспешно.

— И не вздумай от него уходить. Пока я не разрешу. Ты же понимаешь, как Коля поступит с предательницей?

— Это слишком жестоко, я такого не заслужила!

Оставляю ее возглас без ответа. Сбрасываю вызов.

Задумчиво смотрю в гостиной на пьедестал, уставленный кубками Коли.

Муж мог по вечерам часами на них смотреть. Еще любил вспоминать, рассказывать семье, гостям, как получил каждый из них. Мы слушали эти истории по кругу. Знали наизусть. Декорации, ширма, умело маскирующая его грязь внутри.

Дааа, дом нуждается в генеральной уборке. Надо заказать клининг. Слишком стойкий запах Коли, пока не выветрился и это раздражает.

Неожиданно слышу, как кто-то спускается по лестнице со второго этажа.

Кто?

Лина у бабушки с дедушкой. В доме никого. Выхожу в коридор и вижу, как моя старшая дочь держится за перила и качает головой. Пытливо смотрит на меня карими глазами, так похожими на ее отца.

— Меня не было всего шесть месяцев, мам. И как вы успели до такого докатиться?

Николай

Вдавливаю в пол педаль газа, моя тачка рычит зверем, это немного успокаивает нервы. Хотя я взвинчен до предела!

Катя! Как он посмела! И с кем решила тягаться! С Николаем Молотом! Да я одним взглядом на ринге заставлял противников мочиться в трусы! И она решила со мной сражаться? Серьезно? Строить самого Молота?

Естественно, ее слова — пустой звук. Ничего она не может сделать. Только мелкие пакости. И я понимаю ее, больше двадцати лет прожить за моей каменной спиной, ничего не бояться, быть всегда под защитой, выгибаться в постели, от нереального кайфа, потому что ее покрывает такой самец как я.

И тут она все теряет. Все в данном случае — меня.

Только правда жизни — Катя перестала меня устраивать. Она слишком жесткая, зациклена на своих шторках, создает видимость работы, хотя всем ясно, на ком все держится — на Коле Молоте. Ее сложный характер, вечный вынос мозга, то делай так, то не так. Слишком много она из себя строит. Разбаловал я ее.

Не говоря уже о том, что бабы стареют быстрее. Да, Катька неплохо сохранилась, но разве может она конкурировать с молодым телом Улечки?

А какая моя мармеладка нежная, любящая, она с меня пылинки сдувает. И куда больше мне по статусу подходит. С ней все легче, проще, понятней. И она не задает заумных вопросов, не пытается казаться умнее.

И если уж совсем откровенно, надоела мне Катька. Хватит. И хотел нормально разойтись, пусть своими шторками занимается. Линку можно и к себе забрать, Уля будет рада, она сама сказала. Или совместная опека. Но только пусть младшая не вырастет такой же как наша старшая Кира. Точная копия своей матери.

Как вспоминаю, так дурно. Где я упустил старшую? Почему допустил то, что из нее выросло.

Как ни печально признать — Кира потеряна для общества. Для меня так точно. А вот за младшую я буду бороться.

Никогда не прощу Катьку за ее пагубное влияние на дочь. Это тоже сыграло роль в моем решении развестись.

Останавливаюсь и элитного магаза. Не с пустыми руками же ехать к моей Улечке. Сейчас шиканем. Потом еще заеду цветов огромный букет куплю. Сегодня нам точно надо отпраздновать новую жизнь.

В кармане жгут ключи, которые Катька всунула. И зачем я их взял? Ясно же, что никакие залы никто не закрывает. Не могут просто. Фирма на мне. И долгов не может быть.

Вот созвонюсь со своим финансистом и все узнаю. Открываю дверь, зависаю.

А вот прямо сейчас Игорька и наберу. Достаю мобилу, гудки, гудки, а потом бац абонент не абонент.

Что за?

Набираю еще раз. Без толку.

Хотя вечер, мало ли чем Игореша занят. Жену ублажает, свою сочную конфетку, невольно облизываюсь. Роскошная бабень, хоть и не первой свежести. А может, Игореша детишкам зады подтирает, уроки делает, или еще чего.

Но завтра его ждут конкретные разборки. Игорешу тоже я разбаловал, хомяка этого недоделанного. Доиграется, что отправлю листовки у метро раздавать!

Ладно, с этим потом разберусь. Сейчас магаз и Уля.

Скидываю в тележку все самое лучшее. Я не жмот и для мармеладки ничего не жалею. Порадую свою девочку.

Подхожу к кассе.

— Пробивай, да побыстрее. Шевели булками, — бросаю на зачуханную кассиршу надменный взгляд.

Она все равно делает все слишком медленно. Жалобу на нее накатаю.

Называет мне сумму. Достаю свою карту прикладываю. Пикает. Отказ.

Какого?!

— Недостаточно средств, — еще это страшилище лесное лыбу давит, глядя на меня.

— Терминал протри, чукча. Там безлимит, — выдаю горделиво.

И снова отказ. Ничего не понимаю.

Сзади кто-то нетерпеливо кашляет.

Оборачиваюсь, страшный мужик в уродливой кепке. И он еще будет возмущаться, не понял, что стоит рядом с Молотом! Легендой! В живую видит! Это лучшее, что с ним случалось в жизни, а он так и не понял.

Достаю другу карту. Снова к терминалу прикладываю.

Отказ.

В нервах открываю приложуху банка. И там красная, дебильная надпись глаза режет:

«Счет Арестован»

Чего? Она что учудила? Неужели реально? Только как?

Технически не могла.

— Мужчина вы задерживаете очередь, — тот мужик в кепочке недовольно пыхтит.

Отвечаю, куда ему стоит пойти.

Смотрю на кассиршу, а у нее в глазах брезгливость, с которой смотрят на нищебродов, пытающихся пустить пыль в глаза.

— У вас терминал глючит, — бурчу и быстрым шагом несусь к выходу.

Спину жжет от их взглядов. Ощущение, что весь магазин ржет мне вслед.

Прыгаю в тачку. Я со всем разберусь. Просто недоразумение. Дам пинка под зад Игорьку, пусть разруливает. А сейчас к Уле. Она успокоит. Она моя отрада.

Но мои неприятности не заканчиваются. Машина глохнет посреди дороги. Бензин на нуле. С этими передрягами не уследил. Утром же еще думал заправить.

Налички в карманах ни копейки. Не пользуюсь. Зачем, если карты есть.

Выхожу из машины. Запираю ее. Ветер швыряет мне в лицо мокрый снег. Вдали виднеется остановка. И подъезжающий к ней синий автобус. Я — Николай Молот. Чемпион. Легенда. Я бегу за разваливающимся, дремучим автобусом.

Погодка на редкость отвратная, под стать периоду в моей жизни — мерзкая, серая, слякотная. А ведь еще пару часов назад я был уверен — у меня впереди жизнь заиграет новыми красками.

Даааа, заиграла. Но ничего, я же боец. Справлюсь.

Кто мог предположить, что итальянские дорогущие туфли не предназначены для бега по мокрому снегу и грязи? За что только такие бабки дерут?

Подошва скользит, как на катке. Я машу руками, словно ветряная мельница, пытаясь удержать равновесие. И тут — вжух! Мимо проносится какая-то ржавая тарантайка. Волна грязной, маслянистой жижи поднимается в воздух и со смачным шлепком приземляется на меня. Я замираю. Мои брюки из последней коллекции. Мой кашемировый пиджак песочного цвета. Теперь я выгляжу так, будто меня обгадил гигантский голубь. Весь левый бок покрыт серой дрянью.

— Урод! — ору я вслед ржавому корыту. — Да мой пиджак стоит дороже твоей жизни! Я тебя найду! Я тебя закопаю!

Но тачка уже скрывается в тумане, а автобус начинает закрывать двери. Я мчу из последних сил, перепрыгивая через лужи.

— Стой! Стой, тебе говорят! — барабаню кулаком по грязному стеклу.

Водитель, усатый мужик с глазами вареной рыбы, лениво нажимает кнопку. Двери с шипением разъезжаются. Я шагаю внутрь.

В нос ударяет запах, который я давно вытравил из памяти. Запах бедности. Смесь мокрой псины, тухлятины, несвежих тел и перегара. Это не транспорт. Это душегубка на колесах. Скотовозка для неудачников, у которых не хватило мозгов заработать себе на нормальную жизнь.

Я брезгливо оглядываюсь. Салон набит битком. Люди стоят, прижавшись друг к другу, как шпроты в банке. Серые лица, пустые глаза, дешевые китайские пуховики. Биомасса. Они едут с работы на свои окраины, чтобы там жрать макароны и смотреть сериалы про богатых. И я, странной волею судьбы, случайно оказался среди них. Как бриллиант, упавший в навозную кучу.

— Проходим в салон, не задерживаемся! — рявкает какая-то бабка с тележкой, пихая меня в спину.

— Руки, — рычу.

Презрительно отряхиваю рукав, хотя надо признать, мой шмот уже никакая химчистка не спасет.

Я протискиваюсь на заднюю площадку, стараясь не касаться липких, жирных поручней. Меня мутит. От духоты, от близости этих тел, от того, что я пропитываюсь атмосферой этого дна. Я расправляю плечи, стараясь казаться выше всей этой толпы. Пусть видят. Пусть завидуют. Даже в грязи Николай Молот остается королем.

— Оплачиваем проезд, — раздается громогласный окрик в опасной близости.

Вот теперь хочется, наоборот, стать незаметным. Как я оказался в таком дурацком положении? Это могло произойти с кем угодно, только не со мной.

Пытаюсь заныкаться в дальнем углу. Может, не заметит?

Но сегодня звезды точно не на моей стороне.

Ко мне надвигается женщина-танк в оранжевом жилете. Ее габариты напоминаю моих самых ярых соперников по рингу. Тех, которых едва получалось уложить на лопатки.

— Оплачиваем! — подходит впритык ко мне.

— У меня нет мелочи, — небрежно бросаю, отворачиваюсь к запотевшему окну. — Считайте, что я украсил ваш рейс своим присутствием.

— Чего?! — басит женщина-танк.

— Вы телевизор смотрите? Я — Николай Молот. Чемпион! Легенда бокса! Я не плачу в общественном транспорте. Это общественный транспорт должен доплачивать мне за рекламу.

По салону прокатывается смешок. Кто-то достает телефон и начинает снимать. Начинают узнавать. Правильно. По идее, это может стать отличным пиаром. Пусть видят, как я близок к народу.

В этот момент в кармане звонит телефон. Продолжаю сохранять невозмутимость и вальяжно подношу трубку к уху.

— Да, мармеладка.

— Коля, у нас проблемы! Срочно приезжай! — кричит так, что невольно морщусь.

— Что случилось, душа моя? — спрашиваю спокойно, а внутри неприятно саднит. Неужели и тут Катька не брехала? Да, ну быть не может.

— Меня выселяют! Хозяин дал пятнадцать минут на сборы, а они заканчиваются! — надрывно всхлипывает.

Может… в этот день может случится все самое паршивое.

— Тише, мармеладка. Я уже еду к тебе, — пытаюсь ее успокоить.

И тут автобус издает какой-то дикий звук, меня качает так, что приходится уцепиться за липкий поручень и по закону сегодняшнего дня — вляпываюсь ладонью в чью-то жвачку.

— Коля, ты где, что это за звуки? Ты меня слышишь?

— Я это… еду к тебе на спецтранспорте. Мигом домчит, — сам не понимаю, почему такое сморознул в критический момент.

— Слышь, спецтранспорт, ты меня задерживаешь! Или платишь, или на выход, чемпион недоделанный, — кондукторша орет мне в лицо.

— Коля, кто там кричит? Что происходит? — панический голос любимой в одном ухе, надо мной-женщина танк.

У меня сейчас башка треснет!

— Уля, успокойся! — кричу в трубку. — Я сейчас приеду и порву этого хозяина! Я ему устрою…

— Сейчас я тебе устрою, если не заплатишь, заяц! — и снова ор женщины-танка.

— Ты можешь мне объяснить! — не унимается, Уля.

— Мармеладка, меня тут просто это… фанаты окружили. Сейчас дам автографы и приеду. Я скоро, — сбрасываю вызов.

— Народ кто долганет чемпиону на проезд, завтра в пять раз больше отдам! — выкрикиваю в толпу. — Нет в десять! Я просто кошелек дома забыл.

Пытаюсь хоть так выйти из ситуации, они же меня точно узнали. Не могли не узнать.

Сначала тишина, а потом раздается чей-то голос:

— Иди работай, умник!

— Тут нет лохов, чтобы на разводняк дешевый вестись!

— Короче, ясно-понятно! — громогласно изрекает кондукторша. — Михалыч, тормози! Высаживаем зайца-чемпиона.

— Я… мне тут… недалеко… — теряюсь. — На улице такая погода.

— Выметайся! — женщина-танк подталкивает меня ко входу.

Выхожу из автобуса и прямиком в огромную грязную лужу своим итальянским ботинком. Автобус фыркает черным дымом и уезжает, увозя тепло и свет.

А до дома Ули еще прилично. Но ничего, сжимаю волю в кулак, ускоряюсь, подгоняемым тем, что все напасти закончатся едва окажусь в объятиях любимой.

Катерина

— До логического финала, дочь, — развожу руки в стороны, чувствуя, как спадает напряжение. — Давно прилетела?

— Неа, — мотает головой, откидывая назад короткую челку. — Я минут пятнадцать как зашла в комнату, и приперся «великий чемпион», — морщит нос. — Я не стала выходить, решила тебя дождаться. А потом началось представление, — ухмыляется. — Мам, я предпочла остаться невидимым зрителем. — Она резко подходит, крепко обнимает меня и звонко целует в обе щеки. — Я скучала, мам. Реально.

— И я, Кир. Я рада, что ты именно сейчас приехала. Как чувствовала.

— А сама бы ты не позвала и не призналась, — легонько щелкает меня по носу.

— Нет. Я знаю, как ты хотела попасть на ту практику. Я бы не стала тебе ее портить, потому что твой отец с цепи сорвался.

— Потому я приехала. Мне моя одноклассница прислала видос папы и общипанной курицы. Засняла как они в кафе едва ли не сношаются.

Кира проходит к гостиную, зависает над пьедесталом, заставленным кубками.

Дочь изменилась за полгода в Лондоне. Подстриглась короче, в движениях стало больше резкости. Но взгляд остался прежним — цепким, ироничным, сканирующим. Взгляд хирурга, который смотрит на неоперабельного пациента. Так она уже давно смотрит на отца.

Они никогда не ладили. Коля мечтал о дочери-амазонке, которая будет бегать с ним кроссы и блистать на обложках спортивных журналов. А родилась Кира. Тонкая, острая, с книжкой вместо гантели. Она ненавидела спортзалы, запах пота и разговоры о протеине. Она учится на аналитика, знает несколько языков, и я ею горжусь. Коля считает дочь «неправильной», но осознав, что ничего не может изменить, просто махнул рукой, сказал, что Кира моя копия, вот мне с ней и разбираться.

Конфликты прекратились, дочь переехала в свою квартиру, которую я ей подарила и окунулась с головой в учебу.

— И ты бросила все и вернулась? — качаю головой.

— Мам, учеба не убежит, но я не могла позволить, чтобы ты это все одна проходила, — идет к любимому креслу Коли и усаживается в него, демонстративно закинув ноги на подлокотник. Это Колю всегда так бесило. — Я рада, что ты это сделала. И я должна сказать — это было феерично. А папа реальный кретин, раз он недооценил, сколько всего в жизни ему дала наша семья. И на кого променял, — бьет себя ладонью по лбу, — На размалеванную идиотку, которая со щенячьим восторгом заглядывает ему в глаза. Фу! Фу! Фу!

— Зато она с ним бегает кросс по утрам, — подхожу и наливаю себе воду из графина. Делаю несколько неторопливых глотков. — И восхищается его бицепсами.

— О ну да, это же самое важное. Меня за это он с детства списал со счетов. Он пытался вылепить из меня «Молота-младшего». А я оказалась человеком с мозгом. Для него это страшный удар. Ты же знаешь, мам, я мечтаю выйти замуж за какого-нибудь дрища-физика. Очкарика с впалой грудью. Лишь бы он не был похож на папу. Лишь бы дома были разговоры о квантовой механике, а не о том, как правильно качаться. Из-за него я ненавижу спорт и даже не могу заставить себя пойти в зал.

— И в этом моя вина.

— Мам, ты его всегда останавливала!

— Да, я всегда старалась его держать в рамках. И еще верила, что он надежный. Звезд с неба не хватает, но верный. Мы когда поженились, он после каждого боя орал, что посвящает его любимой жене. Он был романтичным, на руках носил, и он старался для семьи. Пусть порой неуклюже, но все же, — вздыхаю. — И да, я любила его.

— А еще у тебя был пример бабушки и дедушки. И ты верила, что и у тебя так получится, — четко подмечает дочь.

— Все идет с детства, Кир. Да.

— Папа был никем, пока дед не притащил его в дом, — дочь прекрасно знает семейную историю, и я уверена в своей голове она провела четкий анализ. — Именно наш дед, отмыл его, выдрессировал и вылепил из него чемпиона.

Теперь и я понимаю многое, на что раньше закрывала глаза. Я выросла с уверенностью, что умная жена плюс сильный муж равно идеальный брак. Так было у моих родителей.

Папа был главой семьи, «головой». Он решал глобальные вопросы, бил кулаком по столу. Но «шеей» была мама. Она управляла им так тонко, так деликатно, что он даже не замечал. Она направляла его силу в нужное русло. И они были счастливы. Мы с сестрой росли в счастливой семье и в гармонии.

— Только ты просчиталась, отец — это не дедушка. Наш дед — добрый и простой человек. И он за семью готов порвать, реально, а папа… Бабушка управляла львом, а ты пыталась дрессировать павлина, вот она разница, мам.

— Увы, — делаю еще один глоток воды. — Порой мы прозреваем поздно, но лучше так, чем дальше верить в благородного и верного рыцаря.

— Ну благородные рыцари не подбирают мусор под забором и не измазываются в нем. Но вопрос в другом, мам, когда загоняешь крысу в угол, она прыгает на лицо. Не стоит папу недооценивать, особенно когда у него может появиться очень серьезный союзник.

— Может, Кира. Хоть я перекрыла ему кислород. Но Коля пойдет напролом, я не сомневаюсь. Так что я и не надеюсь, что все закончилось. Все только начинается дочь. Но мы будем готовы, — устало улыбаюсь.

При дочери я могу быть собой и не держать лицо. Усталость есть, как и горечь от прожитых лет с предавшим меня человеком. Слишком много было к нему доверия, любви, надежд.

— Мам, тогда предлагаю устроить праздник желудка, заказать жирнющие пиццы, от которых бы папу инфаркт на месте хватил. И обязательно не диетическую колу, — Кира задорно на меня смотрит.

— Поддерживаю! Заказывай!

— Даже не верю, что в этом доме наконец-то будет пицца, и не будет его лекций о правильном питании, не будет подсчета калорий и прочей мути! — дочь хватает телефон. Идет на кухню, — Сейчас, выберу лучшую доставку.

А я остаюсь в гостиной. Я ведь всегда старалась наладить отношения отца и дочери, но Коля своим языком, поступками всегда сводил мои старания к нулю. Он не учитывал, что дочь личность, он так хотел сломать ее под себя.

Ну а его предательство теперь окончательно отвернуло Киру от отца.

Взгляд цепляется за фото на пьедестале с кубками. Оно стоит в дальнем углу. Неприметное. Старое. Но я отлично помню, когда оно было сделано. И то, как Коля появился в нашем доме. Память подкидывает картинки прошлого… вижу все так отчетливо, словно прошло всего пару дней.

Папа у меня тоже боксер. Он семимильными шагами шел к успеху. Показывал великолепные результаты. Ни одного проигрыша. Но в преддверии самого важного боя, он на тренировке сильно повредил спину и ему пришлось уйти.

Но отец не отчаялся. Он стал тренером. Организовал свой боксерский клуб. Очень быстро стал уважаемым человеком в разных кругах. Мама во всем поддерживала папу, вселяла ему веру в себя. Мы жили хорошо. Дружно. Но была у папы мечта — он искал чемпиона. Того, кто сделает то, что не успел сделать он сам. Того, кто взойдет на вершину мира, неся его знамя.

И он нашел его. На самом дне.

Я помню день, когда Коля впервые переступил порог нашего дома. Мне было четырнадцать. Ему — шестнадцать, но выглядел он гораздо старше и пугающе: взгляд затравленного волчонка, сбитые костяшки, грязная куртка с чужого плеча. Отец буквально вытащил его из отделения полиции, используя свои связи. Его отдали под личное поручительство папы, хотя Коле светила реальная статья за кражу магнитолы и жестокую драку.

— Этот парень будет чемпионом, — заявил отец, вталкивая грязного, дурно пахнущего подростка в нашу стерильно чистую прихожую.

Коля тогда и правда напоминал дикаря. Он смотрел на хрустальную люстру, на картины, на мою маму в шелковом халате как на нечто фантастическое, из другого мира. Он не умел пользоваться ножом и вилкой — хватал еду руками, глотал не жуя, будто боялся, что отберут. Он не знал слов «спасибо» и «пожалуйста», зато виртуозно матерился на трех диалектах подворотни.

Моя мама, она не брезговала. Она взялась помогать папе. Мы же одна команда, мы всегда играем в команде. Пока папа гонял его в зале до седьмого пота, выбивая из него дурь и прививая дисциплину, мама учила его быть человеком.

Я помню эти бесконечные вечера.

— Коля, локти со стола, — мягко говорила мама. — Коля, рубашки нужно менять каждый день. Трусы и носки тоже.

Он рычал, огрызался, но слушался. Потому что здесь его кормили. Здесь было тепло. Здесь ему впервые в жизни дали шанс не сдохнуть под забором.

Мы росли параллельно. Я, отличница, которая уже в десятом классе рисовала эскизы на продажу и копила на свой первый бизнес. И он — «проект» моего отца. Я видела, как он меняется. Как из угловатого гопника проступает статный юноша. Как в глазах появляется осмысленность. Как растут его плечи, как крепнет уверенность. Отец лепил из него бойца. Мама лепила из него джентльмена. А я… я просто была рядом и наблюдала.

Коля всегда смотрел на меня с обожанием. По большей части молчал. Но его взгляды красноречиво говорили о многом. Он отгонял от меня поклонников. Молча. Всегда защищал. Но не приближался. Он относился ко мне с трепетом. А я была погружена в собственные идеи, планы, и у меня не было времени на свидания и парней. Да, и Коля никого не подпускал. Он был всегда рядом, он уже побеждал, слава шла к нему в руки. И все победы он неизменно посвящал мне.

Мои воспоминания прерывает резкий, требовательный звонок видеодомофона у ворот.

— Мам, я гляну кто. Надеюсь, не возвращение… — она замолкает. Тишина.

— Кир, кто там? — иду к дочери.

— Мам, ты не поверишь, там копия папы… — жестами подзывает, чтобы я посмотрела. Ее брови ползут вверх. — И не один…

Смотрю в камеру. На улице темно, хлещет мокрый снег, но фонарь освещает фигуру незваного гостя достаточно четко. У наших ворот стоит мужчина. Огромный. Широкоплечий. В расстегнутой куртке. Это не Коля, но очень похож. Тот же разворот плеч, мощный затылок, та же челюсть «кирпичом», те же тяжелые надбровные дуги.

Великан прижимает к своей широкой груди розовый сверток. У него что ребенок там?

Николай

Еще никогда бег не давался мне с таким трудом. Будто бы этот автобус все силы сожрал. Это все человеческая зависть. Их черные, нещебродские взгляды, и осознание, что никогда им не достичь такого олимпа.

Еще эти туфли неудобные. Какого их нацепил? Так кто же знал, что мне придется по снегу и грязи бежать? Но ничего, еще немного и доберусь до мармеладки. Разберусь с хозяином. Я давал Уле деньги на аренду две недели назад. Она стабильно оплачивала каждый месяц, я платил, она отчитывалась.

Так какого он себе подобное позволяет? Сейчас я ему устрою! Еще извиняться будет! Наверняка какой-то недомерок, возомнивший, что может так обращаться с красивой женщиной. Тоже зависть, ведь ему такая красотка не светит.

По дороге несколько раз звонит Уля, не поднимаю. Пишут коротко: «Я в дороге. Скоро буду. Не паникуй».

Разговор во время бега сбивает. Неправильно это. А на самом деле, не хочется слышать стенания Ули. Я же сейчас все улажу, так чего зря уши напрягать.

До подъезда добегаю запыхавшийся. Дом староват, подъезд не в лучшем виде. Квартирка, если честно, тоже не высший класс. Но когда я ее снимал Уле, то не рассчитывал, что она задержится в моей жизни. Так, месоцок-другой покувыркаемся, тело надоест, и все. Но чем-то она меня зацепила, сумела сделать так, что я понял, пора заканчивать с подзатянувшимся браком.

Я давно перешагнул Катерину, перерос. Пусть себе стареет без меня, и вспоминает, как я оживлял ее тело. Еще взвоет, гадина, да, поздно. Типа самая умная? Ну-да, ну-да, с меня довольно ее снисходительных поучений. Теперь я буду Уле указывать, а она пищать от восторга.

Лифт не работает, взбегаю на пятый этаж. Вижу два ярких чемодана, какие-то тряпки накиданы возле них. И слышу, как из приоткрытой двери доносится жалобное:

— Подождите. Пожалуйста, сейчас мой мужчина придет, и все решит! Он у меня очень важный человек, уважаемый! — от голоса любимой грудь распирает.

Уважаемый. Да!

Я шагаю через порог, расправив плечи, насколько это позволяет мокрый, прилипший к телу пиджак, и делаю самое зверское лицо, на которое способен. — Проблемы? — рыкаю я, включая режим «Молота».

И замираю. Я ожидал увидеть кого угодно. Бандита. Амбала. Но передо мной стоит Гора. Нет, не мышц. Жира. Хозяин квартиры — необъятный мужик весом под двести килограммов. Он в майке-алкоголичке, которая трещит на его необъятном пузе. Сальные волосы, тройной подбородок, заплывшие глазки. Типичный «пельмень». Биомасса. Таких я в свои залы даже на порог не пускаю, чтобы они своим видом не оскорбляли эстетику спорта.

Жирдяй медленно поворачивается, жуя зубочистку. Окидывает меня взглядом и начинает трястись. Это он так смеется.

— Это что ли уважаемый человек? — хрюкает он. — Или бомжара дверью ошибся?

Я икаю. Просто в голове не укладывается, как вот это разжиревшее нечто, которое свиньей назвать язык не поворачивается, ибо это будет ему комплиментом, смеет обо мне так высказываться?

— Николай-Молот, чемпион по боксу, — горделиво выпячиваю грудь.

Руки не подаю. Не достоин.

— Коленька, помоги! Заплати ему! Он вещи мои выставил! — Улечка бежит ко мне, но в метре замирает. — А что с тобой почему ты так выглядишь?

— Ты как с моей женщиной разговариваешь, чучело? — цежу я сквозь зубы, сжимая кулаки.

— Как с должницей, — Жирдяй не впечатляется. Он вообще, кажется, меня не боится. Он просто занимает собой все пространство коридора. — Чучело пернатое и напыщенное тут ты, нечего каркать в моей хате, бабки давай, или забирай свою подстилку и на выход.

— Коля, как он со мной! Скажи ему! — Уля пищит.

Только брезгливость сдерживает меня. Чтобы не врезать по его жирной роже.

— Тебе платили, идиот. Каждый месяц, — говорю медленно, чтобы дошло до него. — Две недели назад оплата была в срок. Так что ты нарвался на большие проблемы. Мои адвокаты тебя в хлам раскатают.

— Она заплатила за первый и последний месяц, потом еще два раза платила. И все, два месяца оплаты нет. Обещала с процентами все погасить. Расписку написала, — достает из замызганых штанов какую-то бумажку и тычет мне ею в лицо.

Фокусируюсь, читаю. Чегооо?

— Уля? — перевожу взгляд на любовницу. — Я ниче не понял?

— Думаешь это все? — не унимается жирдяй. — Я тебе еще поведаю, бомжарский чемпион, что твоя подстилка тут устроила. Интересно?

— Что? — мое взыгравшееся и подпитываемое истрепанными нервами воображение рисует сразу толпу мужиков.

Если изменила. Прибью. Вот тут. На месте. Сразу.

— Не боись, мужиков не водила, — жирдяй будто считывает мои мысли. Меня что так легко прочитать? Бред! — Она делала нечто хуже! — и делает паузу. Выжидает.

— Молчите, — шипит Уля.

— Не понял? Что за секреты от меня?

— Они тут с подружайками собирались и устраивали магический притон! — хлопает себя по жирному пузу. — Мне соседи жаловались, что тут вой нечеловеческий раз в неделю стоит. И воняет чем-то дико. А я на днях прихожу, — перекатывает зубочистку в другой угол рта, — Открываю свои ключом. А они в коридоре огромный знак из соли насыпали. Сидят в комнате в кругу. Свечи горят, траву в котелке какую-то палят, и воют, стонут, чето бормочут. Дичь, ты бы видел, я даже фотку сделал, гляди, — лезет в свои безразмерные, стремные штаны, достает телефон и ковыряется там.

— Не надо. Хватит. Не показывайте! Замолчите! — стонет Уля.

— Тихо, — рычу на нее. — Показывай, — говорю мужику.

Он мне тыкает гаджет под нос. Моя Уля, моя мармеладка, в кругу каких-то стремных бабища, рожи размалеванные в центре реально замызганный котелок, а оттуда дым валит.

Я медленно поворачиваюсь к ней.

— Уля! — ору так, что она подпрыгивает на месте, пунцовая как рак становится.

— Коля, это был тренинг! Мы с девочками открывали финансовые чакры, чтобы у тебя деньги поперли! Я же для нас старалась! Для твоего успеха!

— Ой, как поперли, что вы отсюда вылетаете, — ржет мужик так, что у меня в ушах звенит. — А еще она мне персидский ковер пропалила, обои испоганила, и соседей напугала. Так что с тебя еще причитается ущерб оплатить за бабу-дуру. Это плюс к тому, что в расписке.

— Уля! — повторяю зверея. Ненавижу подобного рода ересь. И я сто раз говорил, что презираю всех, кто подобным занимается. — Видишь! — выставляю кулак перед ее носом. — Вот где деньги. Вот потоки. Работа, твою мать! Руками! Кулаками! Головой, — бью себя по лбу. — Ты с кем связалась?

— Ты просто не понимаешь, Коля. Это все работает. Денежные потоки надо прочищать. И дорогу к финансам открывать. И чакры чистить. Они у тебя засорились.

— Башка у тебя засорилась! Позор! Какой позор!

Я дожился, но мне реально стыдно перед жирдяем. Вот Катя бы до такого никогда не опустилась. Меня бы так не опозорила. Это же надо…

— Ты мне еще спасибо скажешь, — лопочет.

— Где деньги на квартиру? Я тебе позавчера еще подкинул. Где все? Заплати ему Катерина, — решаю, что надо от жирдяя избавиться. Потом уже наедине решать наши вопросы.

— У меня нет денег, Коля. А ты что заплатить не можешь? Почему?

— По качану! — рявкаю.

Не признаваться же при нем. Что жена мне подляну устроила. А может, это Улькины ритуалы сделанные криво вот так сработали?

Стоп! Я не верю во всю эту чушь! О чем я вообще!

— Так или вы мне бабосики сейчас отдаете. Или пиши тоже расписку, чемпион недоделанный, что обязуетесь все с процентами вернуть. И валите. Устал я от вас.

— Уля! Ты не могла все потратить! — вырываю из ее рук сумочку.

— Коля, эти курсы дорого стоят. Там бесценные знания дают.

— То есть ты за это еще деньги платила? — хочется рвать на себе волосы. — Ты тупая?

— Это для нас, Коленька, — хнычет. — Еще я оплатила курс: «Как правильно дышать маткой». Там у девочек ошеломляющие результаты.

— Что? Мои бабки? Мои кровно заработанные, ты спустила чтобы… чтобы… — дальше мой язык не поворачивается. — Ты же не могла все потратить. Нет. Не могла, — открываю ее сумку и начинаю там рыться. Какие-то свечи, фигурки, мусор. Где кошелек? — Не сумка о помойка! — в руки попадает помятый конверт.

— Стой, Коля! Нееет! Не открывай! — кричит Уля.

Пытается вырвать у меня конверт из рук. Но разве у Молота можно вырвать. Раскрываю конверт, а там бумажка и снимок. Читаю. Не верю… Пробегаю еще раз глазами… еще…

— Ну все капец… — раздается тихий всхлип Ули.

— Ты… ты… Беременна? — отрываюсь от бумажки. — Сын… — выдыхаю я. Меня накрывает. Как цунами. Как удар гонга. Все проблемы — Катя, заблокированные счета, этот жирный урод, грязь на моих брюках, идиотские курсы, сборище ведьм — все становится мелким, ничтожным, как пыль.

Ульяна стоит, прижавшись к стене. Бледная как мел. Глаза полны ужаса. Она открывает рот, хочет что-то сказать, и ничего не может.

— Почему ты молчала? Ничего не говорила? Уже двенадцать недель. Уля! — а она стоит неподвижно, и так и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

Катерина

Присматриваюсь к мужчине. Я узнаю этот шрам, пересекающий бровь. Этот тяжелый взгляд исподлобья. Эту массивную челюсть, которая кажется высеченной из гранита.

Не может быть! В голове сотня вопросов, и пока на них нет ответа.

— Открывай, — мой голос полон решительности.

Дочь смотрит на меня с сомнением, пока я набрасываю пальто на плечи.

— Ты уверена? — Кира держит палец над кнопкой, не спешит нажимать. — Он выглядит так, будто пришел кого-то убивать. Или уже убил и ищет лопату.

— Доча, этот мужчина — черное пятно на карьере твоего отца, — застегиваю пуговицы, дыхание ровное, но волнение присутствует. Я понятия не имею, что сулит этот визит. — Его ночной кошмар. Тот самый незакрытый гештальт, из-за которого Коля годами скрипел зубами во сне. Его зовут Марк Таранов. Кличка — Стратег.

— Тот самый? — глаза дочери округляются. — Которого папа протаранить не смог? И вспоминал о нем с воем, ревом и шел сразу в зал крушить грушу?

— Ага, он.

— И что он у нас под воротами делает? — дочь сбита с толку.

— Пошли выяснять.

Коля всегда гордится тем, что у него не было ни одного поражения. Но это не совсем так. Когда он уже шел к своему чемпионству, купался в лучах славы, эту славу он делил еще с одним боксером, у которого карьера развивалась не хуже, а где-то даже круче.

Мой отец тогда говорил Коле поднажать, иначе Стратег его обойдет. У Марка был совсем иной стиль боя, чем у Коли. Отец об этом предупреждал своего чемпиона. Но мой муж был уверен в себе и своей победе. И когда состоялся долгожданный бой, Стратег выставил Колю не в лучшем свете. Марка прозвали так за то, что он умел предсказать удар противника. Он читал его движения, уходил от ударов за долю секунды, изматывал, заставлял Молота молотить воздух. Коля тогда проиграл по очкам. Впервые в жизни. Это был удар по его эго, страшнее любого нокаута.

Был назначен реванш. Коля бредил им. Он хотел уничтожить Марка. Но за неделю до боя случилось страшное. Марка нашли в подворотне. Это была не драка. Это была казнь. Четверо неизвестных с арматурой. Они не грабили, они ломали. Целенаправленно, жестоко. Открытые переломы рук, раздробленные суставы, черепно-мозговая. Врачи собирали его по частям полгода. Никого не нашли. Коля получил победу без боя. И как бы да, он стал чемпионом. Продолжил карьеру, но его всегда грызло то, что на ринге он Стратега не победил. Он так и не смог доказать себе и окружающим, что он лучше Стратега.

Шли годы, а муж успокоиться не мог. Хоть Стратег на ринг больше не вернулся.

И вот сейчас он стоит у наших ворот, еще и с ребенком на руках.

Мы выходим на крыльцо. Ветер швыряет в лицо мокрый снег, но фигура, входящая в ворота, кажется, не замечает непогоды. Марк Таранов огромен. Он даже шире Коли, но в нем нет этой надутой глянцевости и лоска, выпирающего самомнения. Он похож на скалу, об которую разбиваются штормовые волны. Простая куртка, расстегнутая на груди, тяжелые ботинки, джинсы. И розовый сверток в его руках совсем не вписывается в эту картину.

— Добрый вечер, дамы, — его голос звучит спокойно и глубоко. — Прошу прощения за визит без ангажемента. Ситуация требует безотлагательного решения.

— Добрый, Марк, — выхожу вперед, дочь остается немного позади.

— Где Николай? — спрашивает, сканируя меня взглядом. Словно нечто считывает. — Или я немного припозднился, и он сменил место дислокации?

— Припозднились, Марк, — от него исходит мощь, не напускная, нет, животная, но контролируемая. — Николай изгнан из этого дома.

— Изгнан, — Марк смакует это слово, перекатывая его на языке. — Что ж, это делает вам честь, Катерина. Вы немного затянули, но все же смогли ликвидировать биологический мусор.

— А зачем вы пришли? — Кира делает шаг вперед и задирает подбородок. — Еще и с ребенком в такую погоду.

Марк переводит взгляд на сверток в своих огромных ручищах. Младенец спит, но дышит тяжело, с присвистом, выпуская маленькие облачка пара.

— Ребенок это, — он криво усмехается, и шрам над бровью дергается. — Это, юная леди, результат неуемных амбиций вашего отца и, к моему глубокому сожалению, катастрофической недальновидности моей супруги.

— Вашей жены и Коли? — я думала, что готова ко всему, но мужу удалось меня снова удивить.

— Опа, приехали, — Кира морщится. — Папе бы лучше завязывать почковаться.

— Именно. Алены. Женщины, которую я считал эталоном здравомыслия, — Марк говорит ровно, но я вижу, как дергается его щека. — Но, как выяснилось, даже пятнадцать лет вместе, клятвы верности, два красных диплома и должность финдиректора не спасают от примитивной биологической реакции на блестящие предметы. Ваш Николай, видимо, решил закрыть свой давний комплекс неполноценности передо мной. — Марк поднимает на меня глаза. В них — холодная сталь. — Соблазнить жену не поверженного соперника, пока тот восстанавливает здоровье после очередной операции — это так… тривиально. Так по-животному.

— У папы так-то есть любовница, — Кира берет меня под руку.

Молчаливо выказывает поддержку. И я благодарна дочери, и благодарна небесам, что мои дети не пошли в Колю. Кладу свою руку поверх Кириной.

— То есть Николай одновременно вел разработку двух месторождений? — Марк едва заметно сдвигает брови на переносице.

— Ага, вел, — вздыхаю. Поворачиваю голову к Кире, — Дочь, Уля — это для души. Думаю, с женой Марка он хотел что-то доказать сам себе. Не смог победить на ринге, так решил соблазнить его жену.

Пусть это догадки, но что-том не подсказывает, что я не ошибаюсь. Это в духе Коли, если учитывать, как он годами вспоминал Стратега, как доказывал, что он бы его уложил в первом раунде.

— Генетическая экспертиза подтверждает родство, — чеканит Марк. — Алена призналась на днях. Перед тем как ее ввели в медикаментозную кому. Роды были тяжелыми. Осложнения. Она решила облегчить душу и не уходить с камнем на сердце. Коля был живым, по ее словам, а я скучный сухарь. Ей захотелось праздника.

Мы с дочерью фыркаем одновременно.

— А если бы она не призналась, вы бы могли растить папиного ребенка, считая его своим. В этом его месть? — Кира хватается за горло. — А папа бы типа смотрел со стороны и его грело осознание, что он вот так отомстил?

— Вероятнее скудоумными извилинами ваш отец именно этого и добивался, юная леди, — Марк сжимает крепче розовое одеяльце. Кадык дергается. Внешне он кажется абсолютно спокойным, но я уверена, там внутри купит вулкан боли, от предательства той, с кем он связал свою жизнь. — Но моя супруга сейчас физически не способна ухаживать за ребенком. Сейчас остро стоит вопрос выживания ее самой. Прогнозы врачей не сильно обнадеживающие, — его лицо еще сильнее каменеет. — А предательство и чужое потомство в мою систему координат не вписываются. Это победа Николая, а я чужие кубки на полку не ставлю.

— И вы принесли его нам? — дочь выгибает бровь. — Типа возврат товара?

— Ваша формулировка, юная леди, цинична, но фактологически верна, хоть и лишена эмпатии, — Марк переводит на нее тяжелый взгляд, в котором, однако, мелькает искорка одобрения. — Я пришел в эти стены в поисках Николая. Но вы — сторона пострадавшая. Навязывать вам плод измены вашего супруга — значит нарушить принципы элементарной логики и справедливости. Екатерина, — долгий оценивающий взгляд. — Вы женщина с титановым стержнем, и этот «подарок» точно не для вас. Это было бы весьма некорректно с моей стороны даже предлагать вам подобное.

— Верно, — киваю, — Я не приют для грехов моего мужа, Марк.

— Консенсус достигнут, — удовлетворенно кивает он. — Однако, у меня возникает тактический тупик. Мать объекта — в медикаментозной коме. Моя собственная толерантность к предательству и чужому геному равна нулю. Оставлять био-единицу в моем периметре — невозможно. Это дестабилизирует мою психику. Виновник этого прискорбного инцидента — скрывается в тумане неизвестности. Куда деть актив?

Стратег морщится, и я вижу, как его ноздри слегка раздуваются. Ребенок в его руках начинает возиться активнее.

— Ну не в таком уж тумане, Марк. Он вполне осязаем, — изрекаю задумчиво. — И я полагаю, раз Коля так старался, так мстил, то должен нести ответственность за плод трудов своих.

— Я тоже не понимаю, почему мы должны разгребать папины косяки, — фыркает Кира. — Он все это затеял, так пусть и нянчится с ребенком, или его новая женщина. Пусть поддерживает своего мужика в горе и радости.

— Она сама беременна, — сообщаю дочери. — И с ее беременностью твоего отца ждут большие сюрпризы.

— Уважаемые дамы, простите, что вас прерываю, — Марк морщит нос. — Органолептика подсказывает, что подгузник исчерпал ресурс депонирования, — ребенок издает отчаянный вопль.

— Чего не поняла? — Кира округляет глаза.

— Проще говоря — он полон и воняет, юная леди. И требует немедленной санитарной обработки.

Я вздыхаю. Не звери же мы оставлять ребенка на морозе. К малышу у меня нет никаких чувств. Ни негатива, ни позитива. Но он плачет, и надо ему поменять подгузник, если надо покормить, и дальше уже пусть Марк едет. Заставлять мучиться ребенка неправильно, он еще слишком мал и не заслужил разборок, в которые попал.

— У вас подгузники есть? — спрашиваю Марка.

— В машине тревожный чемоданчик, — кивает. — Смесь, памперсы, влажные салфетки. Я подготовился к транспортировке.

— Я подержу, — говорит дочь, принимая из рук бывшего боксера сверток.

А сам он быстро походкой направляется к машине. Я иду открыть двери.

Дочь идет за мной. Бубнит ребенку, чтобы он успокоился и не плакал.

Стратег управляется быстро. И через пару минут мы все располагаемся на кухне. Я подготавливаю стол. Дочь кладет ребенка и уступает место Марку.

— А вы умеете менять подгузники?

— Я проходил учения, — ловко раздевает ребенка. — Всегда хотел ребенка и подошел к вопросу его появления со всей тщательностью.

Он говорит невозмутимо, но я чувствую боль в этом огромном мужчине, который занял собой всю нашу кухню. Он реально больше Коли, прям великан. Но этот великан хотел простого человеческого счастья, а сейчас меняет подгузник плоду измены на моей кухне.

— Мааам! — Кира наклоняется ближе к ребенку. Я же стаю подальше и стараюсь не смотреть. — А это девочка.

— Совершенно верно, хромосомный набор — ХХ, — его огромные руки с мозолями и шрамами действуют неожиданно нежно. Он не сюсюкает, но держит маленькое тельце уверенно и бережно.

— Папа всегда так мечтал о молоте-младшем, а тут снова девочка, — хмыкает Кира.

— Ирония судьбы для Николая вышла на проектную мощность.

— Слушайте, Марк, — не выдерживает Кира, глядя, как он ловко застегивает крошечные кнопки. — Вы так разговариваете… нууу, — закатывает глаза, подбирает слово, — Необычно очень. Вы точно боксер? Папа знает только слова «джеб», «хук» и «дай пожрать».

Марк усмехается. Шрам над бровью дергается, делая лицо еще более свирепым, но глаза смеются. От чего его лицо становится мягче.

— Бокс, юная леди, был моим хобби. Страстью. А по образованию я — физик-математик.

— Да, ладно?! — Кира округляет глаза.

— Неожиданно, — соглашаюсь с дочерью.

— Кандидат наук, — спокойно подтверждает Марк, поправляя чепчик на девочке. Он не кичится этим, говорит спокойно, как о погоде. — Тема диссертации: «Оптимизация критических нагрузок в нелинейных динамических системах».

— Обалдеть! — выдыает дочь.

— Когда меня поломали, тело не работало, зато мозг требовал нагрузки. Я сублимировал физическую боль в когнитивную экспансию. Лежал и писал диссертацию. Защитился через месяц после того, как встал на костыли.

— А сейчас? — не удерживаюсь от вопроса.

— Наука в нашей стране — дело благородное, но низкомаржинальное, — пожимает он плечами. — А мне нужно было восстанавливаться, кормить семью… теперь уже бывшую семью. Я занялся металлом — это та же физика. Сопромат, логистика, жесткие структуры. Мне подходит, — берет на руки притихшую девочку. — Санитарный протокол выполнен. Катерина, вы намекали, что вам известно место дислокации Николая?

— А можно ли доверить папе эту девочку? — протягивает Кира с сомнением. — А если он откажется? А если, подвергнет ее опасности?

Николай

— Эй, эконом версия Ромео с Джульетты! — голос жирдяя звучит как скрежет лопаты по асфальту. — Я, конечно, рад, что вы размножаетесь. Демография в стране страдает, все дела. Но я не фонд милосердия.

На эти мгновения я даже забыл, что он вообще тут есть. Все не могу поверить, что у меня сын! Я так давно мечтал о наследнике! Который пойдет по моим стопам! Станет настоящим боксером, продолжит мою блестящую карьеру. И его подарит мне не Катька, а Уля!

Лина, конечно, тоже любит спорт, она хорошая девочка. Гораздо более перспективна, чем ее старшая сестра. Но девки есть девки, а такой легенде как я нужен наследник. Это вопрос чести!

Но все мои сладкие мысли нарушает эта гора жира, он идет к нам и пол под ним жалобно стонет.

— У меня сын! — все еще не могу избавиться от счастливой лыбы.

Все же в этой куче жира должна быть хоть капля мужского? Может он понять мою радость?

— Мне все равно, кто у вас там — сын, дочь или неведома зверушка. Хоть дракон. За квартиру вы не платили. Имущество испортили. Ковер персидский — это раз. Обои в воске — это два. Мои нервы — это три. Репутация квартиры — это четыре.

— Какая еще репутация? — восклицает Уля.

— А думаешь, очень много желающих снимать хату, если у нее репутация магического, неадекватного сборища ведьм? А смрад? Соседи так просто не забудут и не простят! Всех новых жильцов уведомят! — хрипит жирдяй.

А от него самого такой смрад пота стоит, что в пору противогаз надевать.

— Я все отдам! — рявкаю, не выпуская снимка из рук. — У меня сын будет! Ты понимаешь, чучело? Наследник! Да я ради него горы сверну! Я у тебя этот клоповник выкуплю! И сверху накину, если сейчас как мужик поступишь.

— Вот когда выкупишь — тогда и поговорим, — жирдяй не впечатляется. Он вообще непробиваемый. — А пока с тебя расписка. Или ментов позову. Пусть с вами разбираются. Одна расписка от нее у меня есть, и показания соседей. И договор мы заключали, а она не платила. Так что на моей стороне закон.

— Жир в тебе окончательно остатки мозга сожрал. Так и не понял, с кем мог дружбу завести, — выплевываю ему. — Давай чиркану тебе расписку. Все верну.

Жирдяй реально может вызвать полицию. Ясное дело, что я все улажу, пару автографов дам, в свои залы приглашу. Когда я все формальности утрясу и все восстановлю. Но Уле сейчас нельзя нервничать. Она сына моего носит, я должен обеспечить ей комфорт.

— Давай, напишу, — цежу сквозь зубы.

Он мне какой-то огрызок бумаги сует. Пишу, так, что ручкой до дыр жалкий клочок царапаю. Унизительно. Как же унизительно! Тут же вспоминаю, кто виновница сегодняшнего кошмара. Но ничего. Катька мне за это ответит. Я ей этот листок потом в глотку затолкаю.

— На! — швыряю ему бумагу.

Жирдяй внимательно читает, шевеля губами.

— Годится. Проценты натикают, если просрочишь. А теперь — на выход. Вещички, так и быть, забирайте. Кроме фена и ноутбука. Это в залог пойдет.

— Как?! — взвизгивает Уля, в ее глазах настоящий испуг. — Фен нельзя! Он стоит как твоя почка!

— Значит, у меня теперь есть фен по цене почки. Буду лысину полировать, — усмехается гора жира. — Валите. И удачи с мелким, — он оглядывает нас с ног до головы — меня в грязном, мокром костюме и зареванную Улю с потекшей тушью. — Хотя, судя по вашему виду, кормить вы его будете солнечной энергией и пылью. Ну, или чакры ему прочистите, может, сытым станет.

Дверь за нами захлопывается с таким звуком, будто заколотили крышку гроба. Щелчок замка — контрольный выстрел.

Мы остаемся на улице. Темнеет. Мокрый снег лепит в лицо. Я стою в луже, держа в одной руке ручку розового чемодана, а другой прижимаю к груди заветный снимок УЗИ. Ульяна сидит на втором чемодане прямо посреди тротуара и воет.

— Все пропало… Коля, мы бомжи… Фен забрали… Жить негде… Мне холодно… Я хочу в СПА… Коля, сделай что-нибудь!

— Не ной! — я чувствую странный прилив сил. Адреналин бурлит. У меня будет сын! Все остальное — временные трудности. — Мы не бомжи. Мы просто… временно перегруппировываемся.

— Куда мы пойдем? — она поднимает на меня заплаканные глаза с потеками туши. — Гостиницу, подозреваю, ты не оплатишь. К маме моей нельзя, она меня убьет, если узнает, что я беременна от женатого мужика без денег.

И тут меня осеняет. Я хлопаю себя по карману. Ключи! Катька же мне их дала!

— Уля! Вставай! Мы спасены!

— Ты нашел деньги? — она вскакивает с чемодана, расправляет плечи, как птица феникс.

Я трясу связкой ключей перед носом мармеладки. Почему-то сразу в голове всплывают слова жены, про свалку, специфический район. Мысленно усмехаюсь. Сто пудов приукрасила, чтобы нагнать драмы.

Она же благодаря мне шиковала, как сыр в масле каталась. И жилье чуть скромнее, для нее типа свалки. Она наверняка сняла мне какую-нибудь скромную студию в новостройке на окраине. Метров тридцать. Для нее это — конура. А для нас сейчас — спасение. Она, конечно, стерва, но вкус у нее есть. И совесть. Не отправит же она отца своей дочери в настоящий хлев. Нет, она просто пугает. Хочет, чтобы я помучился. Фиг тебе, Катя. Я выживу везде. И ты все равно за все ответишь!

— Что это? — Уля хмурится. — Я думала, ты вспомнил, где у тебя еще деньги и мы сейчас в отель поедем.

— Это все будет. Я тебе слово даю, — бью себя кулаком в грудь, — Вы с сыном ни в чем нуждаться не будете. Я тебя и будущего чемпиона озолочу!

— Какого еще чемпиона? — недоуменно моргает.

— Тот, что у тебя в животе, Уль, — подхожу и кладу руку ей на живот. — У нашего сына впереди блестящая карьера боксера, он станет чемпионом мира!

— Вообще-то, мне еще не сказали кто у меня. Срок маленький. Может и девочка быть.

— Нет! Я чую! Пацан будет! Третий раз… — тут я запинаюсь. Не третий, нет. Но мармеладке этого знать не надо, — Пацан точно будет! Ты станешь матерью и женой чемпионов!

Как представляю это, и все не кажется таким паршивым. И этот снег, сырость, заблокированные карты, все это можно решить. А вот есть нечто неизменное, это новая жизнь, сын, Уля. Я на самом деле счастливый мужик!

— Для начала разберись с тем, где и как мы жить будем. Коль, у меня денег нет, у тебя оказывается тоже. Мы с чемоданами в грязи. Этого я, по-твоему, заслуживаю! — топает ножкой.

— Так есть же, — еще раз показываю ей ключи. Даже клочок бумаги с адресом нахожу у себя в кармане. — Моя бывшая, все-таки баба с совестью. Она понимает, кого теряет. Вот позаботилась о жилье для меня.

— Квартиру? — Уля недоверчиво шмыгает носом. — Какую? Нормальную?

— Студию. В новостройке. Пока счета не разморозим — идеальный вариант. Там ремонт, тепло, никто мозг не выносит, — говорю уверенно, и очень надеюсь, что так и будет.

Разворачиваю бумажку с адресом. Пробегаю глазами несколько раз. Что-то мне тот райончик не внушает доверия… стремный он. Хотя сейчас же город расстраивается, наверняка и там высотку и не одну построили, земля-то дешевая.

Но мармеладке пока адрес не говорю. Ну его. Зачем ей нервничать на пустом месте.

Тем более, сейчас поздно уже. А завтра я найду юристов, того же Игорька достану, отцу Катьки позвоню. Савельич, мужик мировой, должен меня понять. Я же ему ближе сына! Я его чемпион! Еще кореша у меня есть. Все будет. Просто ночь надо перекантоваться.

С этими мыслями, бордо заявляю:

— Пошли на остановку!

— На какую остановку? Ты что, такси не вызовешь? — Уля злобно сопит.

— Я же сказал карты в блоке! Временные трудности. Выше нос! — стараюсь держаться добрячком.

— Я на автобусе сто лет не ездила! — фыркает Уля по дороге. — Это же для нищебродов…

— Один раз, мармеладка моя, а завтра я все решу! — убеждаю ее.

В автобусе та же вонь. Но поскольку уже время позднее, то свободней. Мы располагаемся на задних сиденьях. И к нам, как огромный коршун летит кондукторша. После того раза у меня на них аллергия, глаз дергается.

— Уля, — шепчу ей на ухо. — Заплати.

— Чтооо? У тебя даже на автобус нет! — орет так, что немногочисленные пассажиры оборачиваются на нас.

— Тише, ты. Не ори. Прошу тебя!

Ульяна с видом королевы Марии-Антуанетты, которую ведут на эшафот, отсчитывает кондукторше деньги. Потом поворачивается ко мне и снова повышая голос выдает:

— Коля, запомни этот момент. Я, беременная женщина, везу тебя, здорового мужика, за свой счет. Ты мне теперь по гроб жизни обязан.

Едем долго. Пейзаж за окном становится все мрачнее, словно мы погружаемся в мерзкую субстанцию безысходности. Люди выходят. Автобус пустеет, а мы все едем дальше.

Уля молчит, искоса на меня поглядывает, потом смотрит на картину за окном и нервно теребит ремешок сумки.

Сначала были унылые панельки, потом бесконечные заборы с колючей проволокой, трубы, из которых валит разноцветный ядовитый дым, и гаражи, помнящие еще перестройку.

— Приехали, — объявляет водитель, зевая во весь рот. — Конечная. Дальше — только свалка и промзона.

Мы вываливаемся из автобуса прямо в грязную жижу. Мои туфли издают предсмертный хлюп. Ульяна визжит, пытаясь балансировать, как цапля на льду.

— Коля! — ноет она. — Тут воняет! Тут темно! Тут страшно! Меня сейчас стошнит! У меня начался токсикоз!

— Сейчас, еще чуть-чуть! Тут где-то должна быть новостройка под номером тринадцать.

— Какой идиот будет тут строить дом? Кто квартиру купит! — она семенит за мной. А я тащу два ее чемодана.

Оглядываюсь в поисках дома. Он должен тут быть! И я нахожу его взглядом, совсем рядом. Одинокий, непонятно, как уцелевший фонарь, тускло высвечивает цифру тринадцать.

Мрачное, трехэтажное здание из почерневшего кирпича. Похоже на барак доисторических времен, который забыли снести. Штукатурка осыпалась, обнажая красные язвы кирпичей, словно дом болен проказой. Балконы держатся на честном слове и чьей-то молитве.

— Коля… — шепчет Уля, прижимая сумочку к животу. — Это здесь? Ты уверен? Может, ошибка?

— Катька не ошибается, — мрачно говорю, чувствуя, как внутри зарождается паника. Но я, как истинный чемпион, гоню ее прочь хуком справа. — Спокойно, мармеладка. Внешность обманчива. Может, внутри там элитный ремонт.

Кого я пытаюсь обмануть? Себя? Ее?

Мы подходим к подъезду. Дверь железная, но такая ржавая, что, кажется, ее можно проткнуть пальцем. Домофона нет. Зато есть запах. Он встречает нас еще на подступах. Смесь мочи, протухшей квашеной капусты и тухлой рыбы. «Аромат», от которого реально слезятся глаза.

— Дыши ртом, — даю Уле ценный совет, и сам точно так же делаю. — У нас первый этаж, еще немного.

Нахожу нужную дверь. Обитую дерматином, из которого клочьями торчит грязная вата. На двери мелом написано слово из трех букв.

Я вставляю ключ. Он входит туго, со скрежетом, будто замок сопротивляется вторжению цивилизации в моем лице. Поворот. Еще один. Дверь поддается со скрипом, достойным фильма ужасов. Я делаю шаг в темноту, гордо выпятив грудь.

— Вот и добрались…

И тут бам…

Вспышка боли в районе лба такая, что у меня искры из глаз сыплются, как бенгальские огни. Отступаю на шаг, врезаюсь в чемодан Ули.

Ничего не понимаю! Я дезориентирован!

— Ах вы, ироды! — визгливый голос бьет по ушам. — Снова отребье в поисках наживы! Я вам покажу, как замки ломать!

Я отшатываюсь еще на шаг, хватаюсь за ушибленное место. Ульяна визжит и прячется за мою спину. Перед нами, в полумраке коридора, стоит… существо. Метр пятьдесят в прыжке. В засаленном халате, поверх которого повязан фартук с цветочками. На голове — бигуди под косынкой, делающие ее похожей на инопланетянина с антеннами. В руках — деревянная скалка, которой она меня и огрела.

— Бабка, ты очумела! — ору. — Я вообще-то жилец. У меня ключи имеются!

Старуха прищуривается. Глаза у нее маленькие, колючие, как у старой крысы. Все еще держит скалку наготове.

— Жилец? — переспрашивает скрипучим басом. — Врешь, поди. Пришел поживиться за чужой счет. И баба с тобой… — кидает оценивающий взгляд на Улю. — Тьфу, срамота. Юбку дома забыла?

— Это дизайнерское платье! — пищит Уля из-за моей спины. — И курта из последней коллекции!

— Дизайнерское… — передразнивает бабка. — Знаем мы таких дизайнеров. На трассе стоят, дизайнируют.

— Мы от Кати! — рявкаю я, понимая, что диалог заходит не туда.

Бабка меняется в лице.

— А… от Катерины… — она вдруг расплывается в щербатой улыбке, от которой становится еще страшнее. — Так бы сразу и сказал. А то ходят тут всякие, ложки тырят. Я — Степанида Ильинишна. Старшая по квартире. И по подъезду. И по району, если надо.

Она отступает, пропуская нас дальше. И тут мой внутренний оптимист, который надеялся хоть на что-то человеческое, испускает дух.

— Коля… — сипит Уля. — Это что? Это… коммуналка?!

— Она самая, родимая! — радостно подтверждает Степанида Ильинишна, захлопывая дверь. — У нас тут все по высшему разряду. Санузел, кухня, общие. Газ есть! Соседи — золото! Вон там, — она тычет скалкой в одну из дверей, — Петрович живет. Он тихий, когда под градусом. А на грудь он принимает всегда, так что считай, всегда тихий, только мычит иногда. А там — Зинка с сыном-уголовником. Но он сейчас сидит, так что не бойтесь, вернется только через полгода. Еще есть Анатолий, — загадочно замолкает. — Но это вы сами с ним потом познакомитесь.

Я делаю шаг вперед. И тут меня накрывает. Это не просто шок. Это удар кувалдой по памяти. Запах. Этот чертов, въедливый запах, его ни с чем и никогда не спутать. Моча, немытые тела, протухшая рыба. Запах, который нельзя вывести ни одной химчисткой. Запах, который я вытравливал из себя двадцать лет дорогим парфюмом и своими победами.

У меня кружится голова. Стены с облезлыми обоями вдруг начинают давить, и я проваливаюсь… туда. В свое «счастливое» детство.

Мать, которая убивается за очередным «дядей Федей» или «Дядей Сережей», и я их помню, все одинаковые, с красными, осоловевшими глазами, посылающие меня в магазин, за очередной дозаправкой. Мать работала кассиршей в туалете на вокзале, еще подрабатывала уборщицей в подъездах.

— Коленька, я так хочу, чтобы у тебя все было, — не раз твердила мне, принося домой жуткого вида штаны и свитера не первой свежести.

Я одевался как лох. А нормальный шмот мне мог только снится, когда я засыпал, укутываясь своей драной курткой. Потому что дуло из окон так, что мороз пробирал до костей.

Отца я не помнил. Мать говорила, что он был летчиком-испытателем, но соседка, вредная старушенция, утверждала, что он был испытателем терпения участкового и сел за поножовщину еще до моего рождения. В той коммуналке был ад. Я до сих пор помню ругань соседей, их разборки, драки и пакости. Очередь в туалет. Отсутствие горячей воды.

И вечно жалобный скулеж матери:

— Потерпи, сынок. Все у нас будет. Ты у меня хороший мальчик, я верю в тебя.

А я сбегал на улицу. Воровал, дрался, чтобы доказать себе и всем, что я чего-то стою. Я выбивал из себя этот запах коммуналки. Но он упорно меня преследовал.

И только отец Катьки увидел во мне потенциал. Разглядел чемпиона. И не он мне помог, а я реализовал его планы взрастить чемпиона. Благодаря мне он стал уважаемым человеком. Но тогда именно он вытащил меня из коммуналки. Я ушел и больше никогда не возвращался. Прекратил общаться с матерью.

Это стыд и срам, что у чемпиона мать собирает мелочь в туалете. Нет, такое пятно мне было не нужно. Я вычеркнул ее из своей жизни, не приезжал, не интересовался. Будто и не было ее. Она свою жизнь спустила в унитаз, свою не позволю.

И вот я здесь. Катя… Холод пробегает по спине. Она не просто нашла дешевую хату. Она знала. Она все прекрасно знала о моем детстве. Это для ее семьи не было тайной. Но я же доверял!

Она специально нашла этот музей моего позора. Она вернула меня туда, откуда взяла. Ткнула носом, как нашкодившего кота в лужу.

И плевать ей, что все чем владеет — это моя заслуга. Она решила напомнить мне, что в прошлом я был Колькой-голодранцем.

— Коля! — визг Ульяны вырывает меня из воспоминаний. — Ты меня слышишь?! Я не буду здесь жить! Тут воняет мертвечиной!

Я моргаю, возвращаясь в реальность. Передо мной мое позорное прошлое. И бабка Степанида, которая смотрит на меня с прищуром, в котором я читаю узнавание. Она видит во мне «своего». Того самого пацана из трущоб. Мой внешний вид ее не обманет, она учуяла родной запах.

— А наша… где? — спрашиваю голосом, лишенным надежды. — Да вон, последняя, — машет бабка. — Самая козырная. Угловая. Там раньше дед Макар помер, так что энергетика спокойная. Проходите, располагайтесь.

Мы на ватных ногах бредем по коридору, спотыкаясь о тазы. Ульяна всхлипывает, я молчу. Слов нет. Я толкаю нужную дверь. Скрип, тут запах еще сильнее. И обои… Да это те же самые обои в цветочек! Я узнаю этот узор! Катя, ты ведьма! Ты где их нашла?!

И тут по моим ногам пробегает что-то маленькое и рыжее. Таракан. Он останавливается около меня, шевелит усами, глядя на нас, как полноправный хозяин, принимающий незваных гостей.

А я его узнаю. У меня был такой же в детстве. Я звал его Стасик.

— Ааа! — визг Ульяны режет перепонки почище гонга на ринге. — Коля! Надо убить эту тварь! Раздавить его! Фу, какая мерзость!

Она вскидывает ногу, намереваясь совершить казнь над моим усатым другом. Туфля зависает над хитиновым панцирем, как дамоклов меч.

— Стоять! — рявкаю я так, что Ульяна теряет равновесие, а я, пользуясь заминкой, решительно отталкиваю ее как можно дальше от Стасика.

— Не смей!

— Ты чего? — Уля смотрит на меня как на умалишенного. — Это же таракан! Он заразу разносит!

— Это не таракан! — ору я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Это Стасик!

— Кто?! — она хватается за голову.

— Стасик! — рявкаю в ответ. Чтобы до нее уж точно дошло.

В детстве, когда мать батрачила в туалете, а потом драила подъезды, я сидел один в холодной комнате и выл от тоски, только Стасик меня слушал. Он ничего не просил. Он просто был рядом и шевелил усами. Он понимал меня лучше, чем кто-либо!

Ульяна открывает рот, закрывает, снова открывает.

— Коля… ты сейчас серьезно? Ты защищаешь таракана?

— Я защищаю принципы! — отрезаю. — Стасик — неприкасаем. Если хоть один волос… тьфу, хоть один ус с его головы упадет — пеняй на себя. Он тут прописан. Он — коренной житель. А мы — гости. Усекла?

— Правильно, милок, — кивает бабка, поправляя сбившиеся бигуди. — Живность обижать нельзя. У нас их тут династия, еще с перестройки живут. Интеллигентные насекомые, не кусаются, если их тапком не бить. Они тут вместо кошек.

Я гордо киваю бабке. Наш человек. Даже где-то уважение минимальное к ней просыпается.

— Слышала, Уля? Это династия! Аристократия местного разлива, — аккуратно, носком ботинка, подталкиваю Стасика под шкаф. — Беги, брат. Не обращай внимания на эту истеричку. Она просто не понимает высоких отношений.

— Я… я не могу… — шепчет Уля, пятясь к двери. — Коля меня сейчас вырвет! Я так не договаривалась! Мне нужен телефон! Срочно! Позвонить!

Выбегает из комнаты, крича, что ей нужно спасаться. А я надеюсь, может она какую помощь временную найдет. А там уже и я подключусь и все свое верну.

— Нервная она у тебя, — констатирует бабка, почесывая поясницу скалкой. — Не жилец она здесь. Тут закалка нужна. Стальная. Как у Стасика.

— Ничего, — ухмыляюсь я, доставая из кармана снимок УЗИ. — Перебесится. Куда она денется с подводной лодки? У нее там, — тычу пальцем в снимок, — мой наследник. Ради него она и в шалаше поживет.

Бабка хмыкает, окидывая меня взглядом, полным скепсиса:

— Ну что обживайтесь. Только вы это… в туалет пока не ломитесь. Там Петрович засел с кроссвордами, у него запор мысли. Часа на полтора, — и шаркает прочь по коридору, бормоча что-то про наследников престола из тринадцатой палаты.

Я остаюсь один. Оглядываюсь. Комната метров пятнадцать. Обои, так хорошо знакомые с детства, отходят от стен живописными лоскутами, создавая эффект 3D-разрухи. Посреди стоит диван с проваленным до пола дном, из которого торчит пружина. Шкаф перекошен так, будто танцевал ламбаду и устал. На столе — липкая клеенка с пятнами, похожими на кровь, все же надеюсь это кетчуп.

Перевожу взгляд на большое окно. На стеклах слой вековой грязи, а за окном величественно, как Альпы, возвышаются горы мусора. Пейзаж постапокалипсиса. И прямо сейчас там, на вершине кучи гнилых коробок, сидит жирная крыса и нагло смотрит прямо на меня.

— Вид… живописный, — выдавливаю, так кажется, Катька говорила. — Экологически чистый район… Первая линия…

И тут меня пробивает истерический смех.

— Зато энергетика спокойная, — плюхаюсь на диван, забывая про осторожность. Пружина тут же впивается мне в пятую точку.

Вскакиваю, потирая пострадавшее место. И тут слышу шаги по коридору. Легкие и тяжелые одновременно.

Дверь распахивается. Уля стоит вместе с…

Сердце пропускает удар, проваливаясь куда-то в район пяток, прямо в промокшие носки. Это не может быть он. Марк. Таранов. Стратег. Мой ночной кошмар. Еще и с каким-то свертком на руках.

— Салют, — его глубокий бас заполняет комнату, резонируя в груди. — Прошу прощения за вторжение в вашу... анаэробную среду обитания. Но вижу, энтропия вашей жизни успешно достигла уровня окружающей свалки. Идеальная термодинамическая система. Я принес катализатор, — продолжает с пугающим спокойствием. — Чтобы ваш локальный ад стал завершенным. Закон сохранения материи, Николай. Все возвращается к источнику.

Я моргаю. Слова пролетают мимо ушей, как быстрые джебы, которые не успеваешь блокировать. Он что, на китайском говорит? Уля вообще вжалась в дверь у порога и не шевелится, только зрачки все больше становятся.

— Че? — выдавливаю я, пытаясь сохранить лицо, хоть в моей ситуации это сложно. Но перед врагом нельзя показывать слабость. — Слышь, Стратег, ты давай проще. Мы тут академий не кончали. Твое паскудное нутро я знаю, нечего выпендриваться.

Марк тяжело вздыхает, глядя на меня с нескрываемой жалостью. Так смотрят на больного голубя, который пытается взлететь со сломанным крылом.

— Ожидаемо. Синаптические связи в твоем мозгу, Николай, атрофировались. — беглым взглядом осматривает комнату. — Перевожу. Я привез тебе твою дочь. Биологический результат твоей диверсии.

— Дочь? — переспрашиваю.

В голове со скрипом от шока начинают вращаться шестеренки. Клиника в Германии. Стратег, который снова лег на очередную операцию. Он много лет лечится после того, как его отколошматили в подворотне, а я так и не показал ему, кто настоящий король ринга. Я приехал туда спецом. Якобы проведать «друга». На самом деле — позлорадствовать.

Алена была там, и я начал действовать. Подкатывал как умею, четко и с размахом. Еще и подготовился, заплатил бабки, чтобы мне собрали компромат на этого гниду, и подсунул это все Алене. Заливал, как я в нее влюбился, какая она необыкновенная и прочую лабуду. Она сначала слабо велась. Я втирал, что ей не надо гробить жизнь, Марк все равно ее никогда не ценил и гулял направо и налево. Я включил всю свою чемпионскую харизму. А потом пригласил на ужин, утешал ее, рассказывал сказки, как жить без нее не могу, а потом повел в свой номер. И там я брал ту, что принадлежала моему врагу. Вот она победа! Я доказал, кто настоящий чемпион!

Она мне даже не нравилась. Пресная, как диетический хлебец. Но я делал это, покрывал ее, оставляя свое семя, представляя как в это время Марк валяется в палате. Я чувствовал себя королем мира. Я поимел его жизнь.

Я расплываюсь в улыбке. Кривой, злобной, торжествующей.

— Ааа… Аленка! — тяну, поднимая взгляд на Марка. — Вспомнил. Было дело. Скучала она, бедняжка. Пока там утки под тебя подкладывали, я ее утешил. По-мужски. Качественно. Не вывез ты свою бабу. В постели ты такой же скучный, как и в разговоре. Формулами ее грузил, а ей страсти хотелось.

Ульяна издает звук, похожий на писк придавленной мыши.

— Коля… — шепчет она, белея как мел. — Ты… ты спал с ней? Изменял мне? А как же верность?

— Цыц! — шикаю я на нее. — Не мешай моему триумфу. Это была важная миссия.

Я жду, что Стратег сейчас заорет, впадет в бешенство, покажет свои чувства. Но он смотрит на меня так, будто наносит удин точный удар на поражение.

— Алена сейчас в медикаментозной коме, — произносит он ровно. — Осложнения после родов. Организм не выдержал стрессовой нагрузки.

— Кома? — я хмыкаю. Жалости нет. Только презрение. — Слабая она у тебя. Шасси хлипкое. Не выдержала напора настоящего самца. Мой генофонд для нее оказался слишком мощным. Ну извини, я привык работать на максимальных оборотах. Это тебе не интегралы решать, тут энергия нужна.

Глаза Марка на секунду вспыхивают таким холодом, что, кажется, таракан Стасик под шкафом покрывается инеем.

— Твоя способность превращать любую трагедию в фарс самолюбования — это, безусловно, уникальная патология, — тихо говорит он. — Но не обольщайся. Ты не самец, Николай. Ты — оппортунистическая инфекция. Ты поразил организм, когда иммунитет был на нуле. Это не победа. Это паразитизм.

— Ой, да хорош умничать! — фыркаю. — Факт есть факт. Моя кровь победила твою! — впервые фокусирую взгляд на свертке. — Только жена у тебя бракованная, девку родила. Слабые гены… — замолкаю.

И тут мой мозг, заточенный на выживание, рождает гениальный план.

— Как ты мог! — Ульяна закрывает лицо руками. — Я же тебе… я же из-за тебя…

Я игнорирую ее. Сейчас решаются вопросы бизнеса. Я смотрю на Марка. Конечно, изначальный план был гениальный, показать ему, что он даже свою бабу удержать не может, что он ноль как мужик, что аппарат уже не работает и починке не подлежит. И я бы непременно ему сказал, чей это ребенок. Которого я заделал с первого раза.

Но сейчас обстоятельства изменились. Надо выжать максимальную пользу. Его этот ребенок угнетает, он ему напоминает, о том, какое он ничтожество. А меня угнетает коммуналка, в которой я оказался из-за подлости жены.

Потому решение тут одно.

— Короче, Стратег, — я прищуриваюсь, делаю деловое лицо. — Ситуация такая. Дочь, конечно, моя. Кровь не водица. Но ты видишь, — обвожу рукой комнату с рваными обоями и видом на помойку. — Условия не соответствуют санитарным нормам. Не дело малой в таких условиях кантоваться, — делаю паузу, наслаждаюсь моментом, еще немного и я все разрулю. — Я готов забрать. Воспитать. Но мне нужны алименты.

— Алименты? — брови Марка ползут вверх, образуя идеальные дуги удивления.

— Ну да. Компенсация за моральный ущерб. Называй как хочешь. Тебе же надо от нее избавиться, а я могу решить твой вопрос. Плюс малая будет с настоящим отцом, — я уже чувствую запах денег. — Сними нам нормальную хату. Не эту дыру, а трешку в центре. Оплати няню, потому что Улька сама беременная, ей тяжело будет. Ну и на питание подкидывай. И я, так и быть, избавлю тебя от этого живого напоминания о твоих рогах. Мы с Улей приглядим за мелкой.

— Что?! — взвизгивает Ульяна, мгновенно отмирая. — Я не буду! Коля, ты обалдел?! Я не буду нянчить твою соплячку от другой бабы! Мне своих проблем хватает! Я в коммуналке! С тараканами! А ты хочешь, чтобы я еще и памперсы меняла?!

— Заткнись, дура! — шиплю на нее. — Это бизнес! Мы сейчас поднимемся!

Я снова поворачиваюсь к Марку, ожидая, что он достанет кошелек. Он же интеллигент. Он же слабак. Он заплатит, лишь бы избавиться от напоминания, что от мужика в нем ничего не осталось.

Марк молчит. Долго. Он смотрит на меня. Потом на истерящую в углу Улю. Никогда не думал, что такие грязные слова могут срываться с губ девушки. Даже мне как-то мерзко становится. И чего она? Няньку нам оплатят. Пусть себе мелкая растет. Она нам обеспечит безбедное существование. А потом я верну свое, подумаю, может сдам ее, а может оставлю. Пока не решил.

Ребенок на руках у Марка начинает хныкать. Выражение его лица меняется. Исчезает даже брезгливость. Появляется ледяная, абсолютная пустота. С таким лицом выносят приговор.

— Твой меркантилизм в отношении собственного потомства — это увлекательная антропологическая аномалия, — произносит убийственно спокойным голосом. — Я предполагал, что ты примитивен. Но я ошибся, — он делает шаг ко мне. — Снизу постучали, Николай. Ты не просто социальное дно. Ты — токсичный отход.

Его аура давит так, что у меня, у чемпиона, подгибаются колени.

— Эй, ты чего? — лепечу неуверенно. — А как же договор? Я же отец!

— Ты не отец, — отрезает Марк, прижимая девочку к своей широкой груди. — Ты — дефектный донор генетического материала. Ошибка природы. Оставить беспомощную биологическую единицу в этом, с позволения сказать, гадюшнике? С истеричкой и существом, которое готово монетизировать собственную дочь ради квадратных метров? — он качает головой. — Оставить ребенка здесь — значит совершить преступление против гуманизма. И элементарной гигиены. Я, в отличие от тебя, не торгую жизнями.

Он разворачивается к идет двери.

— Эээ! Стой! — я дергаюсь. — А деньги?! А мои права?!

— Твои права аннулированы твоей же ничтожностью, — бросает он через плечо. — Считай это актом милосердия. По отношению к ребенку. А вы… продолжайте эволюционировать в обратную сторону.

Дверь хлопает. Он уходит. Вместе с моей дочерью. И с моим шансом хорошо нажиться.

Как так?

— Тыыы! — визг Ульяны разрывает барабанные перепонки. — Сейчас ты за все ответишь!

Катерина

Дверь за Марком закрывается, оставляя в прихожей шлейф дорогого парфюма и какой-то монументальной надежности. Тишина. Только слышно, как на кухне гудит холодильник, да Кира громко втягивает носом воздух.

— Мам, — говорит дочь, наливая себе стакан сока. — Это не мужчина. Это титан. Если бы он сказал мне «ты должна сдать экзамены на пять», я бы, наверное, еще и диссертацию написала от страха. И уважения.

Я усмехаюсь и иду в гостиную. Падаю на диван. Ноги и голова гудят. Я думала, что предусмотрела все, но Коля все же смог удивить. Мстил он… А не подумал, что теперь с этой малышкой? Про меня? Про дочерей? Нет. Его «я» всегда на первом месте.

Как бы я к мужу ни относилась, или к незнакомой мне жене Марка, но малышку мне жаль. Она просто появилась на свет, и уже такие непонятки в ее судьбе.

Если я правильно предполагаю, Марк ее в той коммуналке на оставит. Но пусть Коля видит и знает… хотя толку, что взять с человека, у которого совести нет.

Мне всегда казалось, что мы сможем так же дружно жить как мои родители. Ведь папа тоже звезд с неба не хватал. Едва девять классов окончил. Хотя папа не пошел воровать на улицу, сразу спортом занялся. Работал в охране. Потом на соревнованиях неплохо стал зарабатывать. С мамой он познакомился, когда у него ничего не было за душой, а мама из интеллигентной семьи пианистки и оперного певца. Не богатой, но очень правильной, воспитанной. И она полюбила папу, сразу стала руководить процессом, давать ему советы. Они стали половинками одного целого. И мы всегда с сестрой гордились взаимоотношениями в нашей семье.

А Коля был у меня на виду всегда. Я не встречалась с другими парнями, не знала как это. У меня были слишком амбициозные планы на жизнь. Еще будучи на третьем курсе универа, я уже открыла свою маленькую фирму по декорированию. И тут Коля, который смотрит на меня преданными глазами, который свои победы посвящает мне. Он тогда был неуклюже-романтическим. И как-то умудрился меня покорить. Да и потом, я по примеру мамы старалась направлять мужа, взяла все дела его фирмы, залов на себя. Все проходило через мою фирму, поэтому сейчас мне было легко оставить его ни с чем. Я контролировала с умом, но никогда не думала, что мне придется играть против мужа. Не думала, что когда ему стукнет за сорок, его потянет во все тяжкие.

Он предал мое доверие, наших девочек, и за это будет расплачиваться. Я не прощаю. И не оставляю такие поступки безнаказанными.

— Мам, ты только не грузись, — в гостиную входит дочь.

— Кир, это так минутка меланхолии, — взмахиваю рукой.

— Как думаешь, папа уже добрался до нового места жительства? Уже оценил?

— У Коли инстинкт выживания как у таракана, он везде приживется.

Вспоминаю то, как выбирала ему комнату, максимально похожую на ту, где он ранее жил с матерью. Он позже мне рассказывал, как ему там было плохо, каким ущербным себя чувствовал. Накатывали на него моменты откровенности.

И я пыталась ему сказать, что надо бы матери помочь. Не дело оставлять ее там. Но Коля считал ее виновницей всех его бед. Что не пошла дальше, а осталась драить унитазы, не сумев дать сыну ничего. Потом он и слышать про нее не хотел.

И тогда это был звоночек мне. Но я любила, и предпочла найти ему оправдания.

Нам же всегда кажется, что именно с нами так не поступят.

Но его мать я не смогла оставить погибать там. Я в тайне от мужа, когда у нас уже родилась Кира, пошла с ней познакомиться. И вовремя я пришла, женщина заболела гриппом, и у нее не было никакой помощи, соседям было плевать. А у нее не то, что лекарств не было, толком укрыться не могла, чтобы согреться.

Я вызвала скорую, купила все необходимые лекарства. Когда ей стало лучше, мы с ней лучше познакомились. Она была очень доброй, сильно наивной женщиной. Она не обижалась на сына.

— Катенька, а зачем ему такая мать? Я только позорю Коленьку. У него же все хорошо? — спрашивала сухими, потрескавшимися губами.

Я тогда сняла ей квартиру, нашла нормальную работу. Даже пыталась Коле рассказать, но он сразу взрывался, едва слышал слово «мать». Так что я просто помогала ей все это время. Она вовсе не пропащий человек, просто не смогла найти силы выбраться из замкнутого круга безденежья.

Мои размышления прерывает звонок мобильного. Смотрю на экран, усмехаюсь, принимаю вызов.

— Да, — голос холодный и спокойный.

— Катя! Катенька! — из динамика вырывается истеричный визг Ульяны, перемежающийся со всхлипами. — Спаси меня! Умоляю! Это ад! Это настоящий ад!

— Ульяна? — я делаю вид, что удивлена, хотя мой голос сочится ядом, как жало скорпиона. — Какая неожиданность. Ты звонишь похвастаться новым пентхаусом? Как вид из окна? Вдохновляет на открытие финансовых чакр? Или там открылся только портал в мусоропровод?

— Какой пентхаус?! — рыдает она так, что захлебывается. — Катя, тут крысы! Тут бабка со скалкой, она меня чуть не убила! Тут воняет мочой и безысходностью! Коля притащил меня в какую-то дыру! Катя, ты же женщина, ты же не можешь так с беременной! Забери меня! Я не могу здесь! У меня токсикоз! У меня паническая атака! Я умираю! Я понимаю, мы договаривались, но ты должна меня понять!

Дочь рядом прислушивается к моему разговору. Показывает мне большой палец.

— Должна? Серьезно? Я тебе что-то должна? — откидываюсь на спинку дивана. — Ты хотела Николая? Ты боролась за него, жгла свечи, дышала маткой на растущую луну, чтобы увести его из семьи? Ну так поздравляю. Вселенная тебя услышала. Твой запрос обработан. Теперь ты дышишь ароматами новой жизни с ним.

— Он мне не нужен такой! — визжит она, срываясь на ультразвук. — Он нищий! Он злой! Он орет на меня! Он… он психопат! Он защищает тараканов! Я ухожу! Слышишь? Я сейчас же вызываю такси и уезжаю! Пусть сам тут гниет со своими усатыми друзьями! Он же ненормальный, он таракана человеческим именем называет? И ты мне беременной предлагаешь с ним и дальше жить? Нет. Все.

— Стоять, — мой голос меняется мгновенно. Из него исчезает ирония. Появляется холодная сталь, которой можно резать стекло. — Никуда ты не поедешь, Ульяна. Ты останешься там. И будешь примерной женой. Как я ранее тебе и сказала. Наш уговор в силе.

— Но… нет! Я не могу! Я свободная женщина! Ты не можешь меня заставить! У меня есть нормальное жилье! Вот! А тут… это не жизнь, и даже не существование! Я не могу! И прошу тебя понять и просто меня отпустить.

— Не отпускаю. Ты не поедешь в свою однушку, которую снимаешь за деньги обманутых домохозяек.

В трубке слышно только, как Уля тяжело дышит, словно загнанная лошадь.

— Это удар ниже пояса. Так не честно. И все было не так, — шепчет, и в голосе появляется животный страх.

— Курс «Богиня Изобилия: как притянуть миллионы силой мысли». Три тысячи участниц. Или даже больше. Ты обещала участницам исполнение желаний, золотые горы, богатых мужиков, профессионально вешала лапшу, а получив деньги скинула им два идиотских видео и исчезла. Да. Ты подстраховалась, собирая платежи не на себя. Но у меня есть все доказательства твоей вины.

— Это… это клевета! Я не при чем! Это нельзя доказать! — ее голос превращается в писк.

— Это статья мошенничество в особо крупном размере. Знаешь, Уля, у меня очень настырная служба безопасности. Они нашли чат, где эти «богини» собираются тебя линчевать. Они очень злые. И они очень хотят знать твой новый адрес.

— Не надо…

— Надо, Уля, надо. Если ты выйдешь из этой квартиры, я сброшу им геолокацию. Представляешь встречу? Три тысячи разъяренных женщин против одной мармеладки. Или ты думаешь, Коля тебя спасет?

— Ты чудовище… — сипит она. — Ни капли сочувствия!

— Я — карма, — ухмыляюсь.

— Я все поняла. Я поступила подло. Мне не надо было так поступать. Катя, прощу тебя, просто отпусти меня. Пусть Коля один там гниет. Ему там нормально, у него есть друг таракан и с бабкой они нашли общий язык. А я там явно лишняя! — продолжает ныть. — А я там пропаду. Я не смогу. Моя кожа испортится, мои чакры засорятся, я же потом не восстановлю свой энергетический баланс.

— У меня нет времени слушать твои стенания. Ты остаешься.

— Нет! Я… — всхлипывает.

— Если ты надумала спрятаться от меня, чтобы я тебя не нашла, то сразу выкинь глупые идеи из головы, они реально портят твою ауру. И ведь это еще не все. Есть еще одна причина, по которой ты так вцепилась в Колю. Тебе же нужны деньги не только для себя. Ты у нас альтруистка.

— Замолчи…

— Как там поживает Раджив?

— Я до сих пор не понимаю, как ты узнала… — Уля шмыгает носом.

— Да, ты же пришла ко мне с чистыми намерениями, разрушить мой брак. Сверкала пятой точкой в леопардовых лосинах, рассказывала, как ты свежа и молода. И что такой чемпион как Коля заслуживает лучшего, чем старая жена. Я тебя услышала, он твой.

Естественно, я пробила о ней все раньше, чем она появилась у меня на пороге. Я даже ожидала ее прихода. Естественно, я решила помочь новой семье, создать все условия, чтобы никто и никогда их не разлучил. А способов удержать Улю рядом с Колей, с ее-то «подвигами» у меня предостаточно.

— Это жестоко, я беременна!

— Мармеладка, перестань прикрываться своим пузом, ты же должна была понять, что меня это не трогает. Удобно да, мужика на него ловить, меня пытаться разжалобить. Только что будет, если Коля узнает подробности? Как думаешь, с его чемпионской силушкой, с его вспыльчивым характером, подогреваемым яростью, что тебя ждет?

— Неужели ты не понимаешь, я не могу там! Я согласна, мне жаль! Прости меня!

— Уль, я ты подумала о Радживе? А если он узнает правду про тебя?

— Нееет! — тут вопль сильнее, чем про Колю. Его она боится потерять куда больше.

— Страшно потерять своего духовного наставника, безработного йога, которого ты привезла с Гоа, наобещала ему золотые горы, а сама поселила в однушке. А ему там тесно, там мало места для духовных практик. И он уже подумывает, что ты плохо стараешься для своего учителя. Подозревает, что не сильно ты стараешься, чакры нормально не прочищаешь. Маткой плохо дышишь.

— Раджив меня заряжает! Он гений! Тебе не понять высоких отношений!

— Да-да! Еще какой гений, который никогда в жизни не работал, потому что деньги — это грязная энергия, и целыми днями бьет в барабан и завывает свои песни.

— Он выше того, чтобы работать, — отвечает с гордостью за своего нищего йога.

— И ради него ты нашла Колю и решила, что для своих целей, можно влезть в чужую семью, — продолжаю голосом, лишенным эмоций. — Радживу нужны свежие фрукты, Радживу нужны новые барабаны, Радживу нужно продлевать визу. Сколько потребностей, и они с каждым днем все больше растут. Ты не справляешься, и наворованные деньги с курсов закончились. А Коля — идеальный дойный бык.

— Я люблю Раджива! — выкрикивает. Но тут же понижает голос. — Он чистый! Он светлый! Не то что все остальные мужики, сброд не просветленный! Раджив — моя родственная душа!

— Охотно верю. Только вот Раджив думает, что ты — успешная бизнес-леди, владелица салонов красоты. А не подстилка боксера, которая живет в клоповнике. Как ты думаешь, что сделает твой светлый Раджив, если узнает, где ты сейчас?

— Нет… — в ее голосе ужас. Настоящий. — Он уйдет. Он не простит грязи. Он вернется в Индию! Катя, умоляю, не говори ему! Я все сделаю!

— Тогда сиди тихо, — приказываю. — Ты остаешься с Колей. В этой коммуналке. Ты будешь варить ему пельмени в общей кастрюле. Ты будешь стирать его носки в ржавой раковине. Ты будешь улыбаться и изображать счастье. Потому что если ты рыпнешься — я отправлю Радживу фото твоего нового «дворца» и еще несколько сюрпризов. И адрес твоего мусорного бака я скину в чат «Обманутых богинь». Выбирай, Уля, крысы, тараканы и Коля, или тюрьма и депортация любимого?

— Я остаюсь, — голос у нее обреченный. — Я поняла. Я буду хорошей. Только молчи. Не выдавай меня. Я не могу потерять Раджива, он… он все для меня…

— Вот и умница. Наслаждайся семейной идиллией. И помни, я слежу за тобой. Даже тараканы в твоей комнате на моей стороне.

Я сбрасываю вызов и бросаю телефон на диван. Кира поглядывает на меня и одновременно раскладывает пиццу, которую привез курьер, пока я говорила по телефону.

— Мам, это не прикол? Безработный йог? Курсы богинь? Папа реально связался с такой?

— Абсолютно, — беру кусок пиццы. Аппетит разыгрался зверский. — Уля думала, что она хищница. Так все просчитала, всех вокруг пальца обвела. А она — просто корм.

— Ты офигенная, мам, — Кира качает головой, в ее глазах пляшут бесята. — Я тобой горжусь.

Я усмехаюсь, совсем скоро туда приедет Марк, и тогда жизнь мармеладки точно превратится в индийский сериал, который так любит ее Раджив. Только без танцев.

Все только начинается.

— Включай комедию дочь, — говорю, откусывая еще кусок пиццы. — Сегодня передохнем, а завтра надо съездить забрать Лину. Ну и сообщить твоему деду, что его чемпион облажался по всем фронтам.

Остаток вечера мы не вспоминаем про Колю, его детей, мармеладок и прочее. Кира рассказывает, как ей жилось в Лондоне, разные смешные истории. И настроение заметно ползет вверх.

Мы ложимся спать поздно, а просыпаемся рано, и на удивление отдохнувшие и бодрые. Быстро перекусываем и едем к моим родителям, у которых осталась погостить моя младшая дочь Лина.

У нее сейчас отношения с отцом напряженные, после Колиной выходки, когда он решил подружить любовницу и дочь. Лина умная девочка, и хоть по моей просьбе отцу не выговаривала, но и ничего не забыла.

Три года назад родители переехали в загородный дом, который я помогла им купить. Там большая территория, мама довольна, что теперь у нее большой огород и можно выращивать все натуральное, а папа счастлив, что места для его тренировок предостаточно и воздух свежий.

— Сейчас им сюрприз будет, они же не знаю, что я приехала, — потягивается в машине Кира. — Я же типа грызу гранит науки в Лондоне.

— Сюрприз будет двойной, — сворачиваю к родительскому дому. — Сначала ты, а потом… правда про их любимого Колю.

— Деда инфаркт схватит, — хмыкает дочь. — У него в доме фоток папы больше, чем икон в церкви. Он на него молится. Особенно после того, как папа сеть залов открыл. Дед же считает, что это он вырастил империю.

Мы паркуемся. Дом добротный, кирпичный, газон подстрижен под линеечку. Отец любит армейский порядок. Стоит нам выйти из машины, как дверь распахивается. На пороге — мама. В неизменном переднике, с полотенцем в руках.

— Катюша! — быстро спускается по ступеням. — Ой, и Кирочка! Внученька! — мама всплескивает руками. — Ты же в Англии! Отчислили? Случилось что? Или каникулы? Ой, какая худая! Кожа да кости!

— Привет, бабуль, — Кира попадает в тесные объятия. — Все норм. Решила проверить, как вы тут. И за домашними твоими огурчиками, помидорками истосковалась.

— А я как чувствовала, сегодня больше обычного наготовила. Сейчас буду вас с Катенькой откармливать! — мама сияет. — Петя! Петя, иди скорее! Смотри, кто приехал!

В дверях появляется мой отец и главный фанат «Великого Николая» и его же наставник. Он в синем спортивном костюме, грудь колесом, вид командирский. Для своих лет папа отлично выглядит, и его спортивной форме многие могут только позавидовать.

— Кого там принесло? — басит он. Увидев Киру, он расплывается в улыбке, но глаза тут же шарят у нас за спинами. — О, британский десант! Привет, стрекоза! А где отец? Где Чемпион?

Не поцеловав внучку, подходит ближе к моей машине, осматривает ее с подозрением.

— Он что, на объекте? Я ему звонил, хотел узнать про новый зал. Там, говорят, груши не те завезли. Я хотел проконтролировать! А у него что-то с телефоном. Плохо следишь за удобствами Чемпиона, Катерина!

— Привет, пап, — я целую его в колючую щеку. — Коля… занят.

Не хочу сообщать такую новость во дворе.

— Занят он, — ворчит отец, пропуская нас в дом. — Для своего тренера он должен быть доступен двадцать четыре на семь. А без меня он там может дров наломать. Ладно, проходите. Линочка еще не проснулась.

Мы заходим в дом, сразу окутывает запах маминой стряпни и… культа личности. Все стены завешаны плакатами и фотографиями Коли с разных периодов жизни. Тут он и совсем молодой парень, запечатлена его первая победа, много и более поздник снимков. Так же развешены его трусы, в которых он побеждал и не одни, боксерские перчатки.

Обнимаю себя руками, не по себе мне от этого храма. И от взглядов Коли со всех сторон. Вижу по дочери, что и ей тоже. Раньше это тоже не радовало, но я относилась проще. Потому мы быстро проходим на кухню. Тут мамина территория, тут спокойней.

Отец идет за нами, мама накрывает на стол, а он усаживается, расправляет плечи:

— Ну, рассказывайте. Как там Лондон? — он нервно барабанит пальцами по столу. Кира не успевает и рта открыть, как отец задает следующий вопрос. — Главное — когда Коля приедет? Или будет на связи? У меня к нему разговор серьезный. Там в федерации бокса какие-то терки, надо вмешаться. Я ему речь подготовил.

Я делаю глубокий вдох. Тянуть больше нельзя.

— Пап, он не приедет. Ни сегодня, ни завтра.

— В смысле? — отец хмурится. — С ним что-то случилось? Проблемы?

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Мы разводимся.

Тишина в комнате становится осязаемой. Слышно, как тикают часы в виде боксерской груши на стене. Мама замирает с чайником в руке. Кира перестает дышать. Отец смотрит на меня, моргает. Смысл слов доходит до него очень медленно.

— Кааак? — хрипло, вымученно, с неверием. — Какой развод? — голос прорезается. — Ты белены объелась, Катька? Вы — идеальная пара!

— Не идеальная, пап.

— Да что случилось-то?! — он вскакивает, лицо начинает багроветь. — Ты его пилила? Мозг выносила своими бабскими штучками? Я же говорил, мужику нужен покой! Ему, после того как он с ринга ушел, и так тяжело! Он себя в бизнесе ищет! А ты ему палки в колеса?!

— Я его не пилила, пап. Я его выгнала.

— Выгнала?! — отец хватается за сердце. — Чемпиона? Из его же дома?

— Из моего дома, — поправляю жестко. — Он мне изменил.

Отец на секунду замолкает. Обдумывает. Я вижу, как в его голове идет борьба — дочь или кумир.

Кто победит?

— Изменил… — он машет рукой, будто отгоняет муху. — Ой, ну трагедия! Ну, сходил налево. Ну, сбросил напряжение! Он же мужик, Катя! Самец! У него тестостерон из ушей лезет, даже без боев! Ему природа велит! А ты… ты должна быть мудрее! Ты же жена Чемпиона! Твоя задача — тыл прикрывать, а не устраивать истерики из-за одной юбки!

Приходится признать — его кумир побеждает нокаутом.

— Пап, тебе плевать, что он меня предал? Тебе плевать, что он заделал ребенка на стороне? — все же делаю еще одну попытку достучаться до отца. Привожу очередные аргументы.

— Ребенка? — отец осекается.

— Да. И не одного, возможно.

— Ну… сглупил, — отец морщится, вижу, как судорожно ищет оправдание. Лицо светлеет, когда его находит. — Это бабы виноваты! Сами вешаются! Они же видят — генофонд! Он же Аполлон! А ты… ты просто не удержала! Значит, плохо старалась!

— Дед, ты сейчас серьезно? — голос Киры звучит ледяным душем. Она встает, глядя на деда с нескрываемым презрением. — Папа — предатель. Он маму на помойку променял. В прямом смысле.

— Молчи, малявка! — рычит отец. — Ты жизни не знаешь!

— Петя! — ахает моя мама, ставя чайник на стол с таким стуком, что чашки подпрыгивают.

— А что Петя?! — орет отец, распаляясь. — Я правду говорю! Бабы вечно из мухи слона делают! Ну гульнул! Вернулся бы! Покаялся! Шубу бы купил! И жили бы дальше! А она… Развод! Ты понимаешь, что ты натворила?! А бизнес? А залы? Кто империей управлять будет?!

Я улыбаюсь. Холодно. Зло.

— А нет больше империи, пап. Залы — мои. По документам. Все четко. А Коля теперь там никто.

— Ты… — отец задыхается, хватая ртом воздух, как рыба на льду. — Ты… ты что, зверина? Ты спорт губишь! Ты будущих чемпионов убиваешь! Из-за своих бабских обид?! Ты у мужика дело жизни отняла!

— Дело жизни? — смеюсь. — Пап, он ходил там как индюк напыщенный. А делами, финансами я всегда занималась. А он мог только тренершам собеседования устраивать и их фигуру оценивать. И теперь я там устрою фитнес-центр для женщин, пилатес, стретчинг.

— Стретчинг? — отец орет так, что дрожат стекла. — Бабы в лосинах?! На месте святилища бокса?! Ты… ты предательница! Ты отца родного не уважаешь! Я в него душу вложил! Я его из грязи достал! А ты мой проект в унитаз спустила! Верни ему залы! Немедленно!

— И не подумаю.

— Да ты дура, Катька! — он стучит кулаком по столу. — Кому ты нужна-то будешь, разведенка? А он — орел! Он сейчас встрепенется, найдет себе молодую, которая мозг не клюет, и новые залы откроет! А ты будешь локти кусать!

— Дед, ты серьезно? — фыркает Кира. — Ты слишком большого мнения о папе. Новые залы он откроет разве что в подвале с крысами.

— Коля — он Феникс! Он восстанет! — отец выпячивая грудь.

— Заткнись ты уже, Петя! — взрывается мама. — Как только у тебя язык поворачивается говорить эти мерзости?

Мама стоит, уперев руки в бока, и вид у нее такой, что папа с опаской на нее косится.

— Нин, ты чего? — он теряется.

— Того! Слышать тебя тошно! — она наступает на него. — Дочь родную грязью поливаешь ради этого… павлина надутого?! «Проект», «шедевр», «самец»… Тьфу! Кобель он, твой Коля! Обычный, похотливый кобель! Я всегда говорила — глаза у него бегающие, гнилые! А ты: «Талант, талант»… Да грош цена такому таланту, если он семью предал! Если он дочь родную на другую бабу променял!

— Молчи, женщина! — пытается вернуть авторитет отец. — Ты в большом бизнесе ничего не смыслишь!

— Зато я в людях смыслю! — отрезает мама. — И я вижу, что наша дочь — золото. А твой Коля — пустышка в красивой обертке. И если ты сейчас хоть слово еще скажешь в его защиту… я тебе, Петя, сама хук слева пропишу. Сковородкой, — для убедительности хватает ее с плиты.

В этот момент дверь открывается, и в комнату заходит Лина. Видно, что не так давно проснулась. Она стоит в дверях, сжимая в руках альбом для рисования. Лицо у нее серьезное.

Понимаю, что дочь слышала если не все, то многое.

— Линочка… — отец тут же меняет тон на елейный. — Внученька, иди к дедушке!

Лина не двигается с места. Она смотрит на деда своими огромными глазами, в которых больше нет детской наивности.

— Линочка, — продолжает отец, — Скажи маме, что ты любишь папу. Что он у тебя герой.

— Папа не герой. Он предатель.

— Лина! Кто тебе такой глупости научил? Мать?! — отец зыркает на меня.

— Нет, — Лина качает головой. — Я сама видела. Он забирал меня из школы с той теткой. С Улей.

Отец бледнеет.

— С какой еще Улей? Это сотрудница… коллега!

— Коллеги не целуются в засос, дедушка, — жестко, по-взрослому отрезает моя младшая дочь. — В кафе. Пока я в туалет ходила. Он думал, я маленькая, я не пойму. А я поняла. Он хотел, чтобы я с ней дружила. С теткой, с которой он маме изменяет. Он предатель, дедушка. И ты предатель, если его защищаешь.

В комнате повисает тишина. Мертвая. Звенящая.

Лина подходит к Кире и тихо шепчет:

— Я рада, что ты вернулась, — тянет руку ко мне, давая понять — мы команда.

И тут мама выглядывает в окно. Я слышу звук паркующегося автомобиля.

— Вот так день сюрпризов, — ахает мама. — Люда приехала. Без звонка. Предупреждения. Кать, — поворачивается ко мне, — У твоей сестры все хорошо?

— С Людкой все хорошо быть не может, — отец поджимает губы.

— Опять, небось, приехала рассказывать, как мы тут неправильно живем. Без ее крахмальных салфеток, мишленовских звезд и этих… заумных словечек, которые и не выговоришь. Интеллигенция, фу, мерзость!

Отец Люду недолюбливает. Точнее, его бесит, что она не оправдала его ожиданий дважды. Сначала — когда родилась девочкой. Папа так хотел первенца. А родилась Люда. Но его желание не угасало, потому, когда сестре было всего три месяца, мама была уже беременна мной. И вместо долгожданного пацана — снова девчонка.

Еще и организм не выдержал нагрузки. Врачи предупреждали. Меня и маму еле спасли. Но приговор врачей был однозначный — больше детей она иметь не сможет.

А второй раз она взбесила отца, когда в шестнадцать лет собрала вещи и уехала из дома учиться в другой город. В тот год, когда отец притащил в наш дом «самородка с улицы» — юного Колю. Люду тошнило от запаха пота, бесконечных разговоров о хуках и апперкотах, и особенно — от туповатого, наглого Коли, который сожрал все внимание семьи.

Она выучилась, открыла сеть престижных гостиниц и ресторанов и вышла замуж за Егора — педанта, интеллектуала, человека с безупречными манерами. Полного антипода Коли.

Дверь распахивается.

— Тетя Люда! — Кира и Лина срываются с места и летят в прихожую.

Мы с мамой и папой за ними.

На пороге появляется она. Как всегда, словно сошла с обложки журнала. Идеальная укладка, макияж, туфли на высоких шпильках. Она шикарна.

— Привет всем, мои родные! — Люда целует племянниц. Потом обнимает меня и маму.

Я безумно рада видеть сестру. Мы живем в разных городах и видимся не так часто.

Потом нехотя поворачивается к отцу.

— Здравствуй, папа. Все еще поклоняешься потному дерматину?

— Люда, — рычит отец. — Ты в моем доме. Имей уважение к спорту.

— Я имею уважение к интеллекту, пап. А спорт, где главная цель — отбить оппоненту последние извилины, меня по-прежнему не вдохновляет.

Она проходит в гостиную, грациозно опускается в кресло.

— Что за похоронные лица? Кто умер? Только не говорите мне, что великий Молот наконец-то забыл, как дышать, потому что у него не хватило на это оперативной памяти.

Я не выдерживаю и усмехаюсь. Мама вместе со мной. Отец багровеет.

Сестра на дух не переносит Колю.

— Молот, Люда, — говорю, продолжая улыбаться, — Больше не мой. Я его выгнала. Вчера.

— Выгнала? — Люда замирает. Ее идеальные брови медленно ползут вверх. — В смысле, в командировку? Или спать на диван?

— Насовсем. За измену. Я заблокировала его счета, забрала залы и отправила жить на помойку.

В комнате повисает тишина. Люда переводит взгляд с меня на отца, который сидит, схватившись за сердце, потом снова на меня.

А затем на ее лице расцветает улыбка. Медленная, хищная, абсолютно счастливая. Она откидывает голову назад и звонко, искренне смеется.

— Боже… — выдыхает она. — Я ждала этого дня столько лет! Катя, ты моя героиня! Сестра, я готова заказать тебе памятник при жизни! Из платины!

— Людка, закрой рот! — орет отец. — У нас трагедия! Семья рушится! Империя рушится! А ты зубы скалишь?!

— Трагедия, пап, это то, что моя умная, красивая сестра столько лет обслуживала этого одноклеточного примата! — Люда встает, ее глаза сверкают боевым азартом. Она поправляет манжеты и решительно шагает к стене, где висят огромные плакаты с Колей.

— Что ты делаешь?! — отец делает шаг вперед, но мама преграждает ему путь.

— Давно пора было сделать здесь нормальный ремонт, — холодно чеканит Люда.

Цепляет наманикюренными пальцами край глянцевого плаката и резко дергает вниз. Раздается треск рвущейся бумаги. Голова Коли с плаката летит на пол. А потом следующий плакат. И еще один.

— Люда!!! — ревет Петр Андреевич так, что звенят бокалы в серванте. — Это история! Это путь чемпиона!

— Это мукулатура, — отрезает сестра, перешагивая через обрывки бумаги.

Она подходит к застекленной рамке.

Прикрываю рот рукой. Это же святыня. Там висят трусы Коли, в которых он выиграл свои лучшие бои.

Люда щелкает застежками рамки. Стекло откидывается.

— Ты не посмеешь! — сипит отец, хватаясь за край стола. — Это реликвия!

— Знаешь, пап, эти трусы всегда портили фэн-шуй в гостиной. И пахли сомнительно, — Люда брезгливо, двумя пальцами, достает их.

Она бросает их на пол, прямо под свои дорогие итальянские туфли. И, не моргнув глазом, вытирает о них подошву. Цепляет каблуком и раздается треск ткани.

— О, — невозмутимо произносит она, глядя на побагровевшего отца. — Отличная бархотка. Давно искала, чем смахнуть пыль с каблуков. Спасибо Николаю, хоть какая-то от него польза в быту.

Я смотрю на сестру с восхищением. В этом вся Люда. Уничтожить элегантно, но так, чтобы от оппонента остался только пепел.

— Вон… — сипит отец, указывая трясущимся пальцем на дверь. — Вон из моего дома! Обе! Вандалки! Вы… вы не женщины, вы змеи! Вы ничего не понимаете в верности!

Он падает на колени перед растоптанными красными шортами и дрожащими руками поднимает их с пола.

— Ты… ты их осквернилa! — чуть не плача, выдавливает папа, глядя на пыльный след от Людиной туфли, на образовавшуюся дырку. — Их же стирать нельзя! Ни разу завсе бои Коля их не стирал! В них весь фарт! А ты по ним грязной подошвой!

— Пойдемте на кухню, девочки, — шепчет мама, подталкивая нас в спину. — Пусть поплачет над святыней. Ему сейчас хуже, чем при дефолте.

Мы плотно закрываем за собой кухонную дверь, оставляя отца наедине с растерзанным алтарем. Люда элегантно присаживается на табуретку, закидывая ногу на ногу и стряхивая невидимую пылинку с блузки.

— Фух, аж полегчало, — выдыхает сестра, принимая чашку. — Я мечтала об этом с того дня, как папа впервые привел в дом этого твоего Питекантропа.

— Я вообще-то думала, ты сначала ко мне заедешь. Мы же не виделись полгода. Почему сразу к родителям?

— Потому что на твоей территории обитал твой двуногий протеин, — Люда брезгливо морщится. — А я на одном гектаре с Колей находиться физически не могу, я тупею от одного его присутствия. Я хотела повидать маму, а потом вытащить тебя на нейтральную полосу.

Я смотрю на сестру. Она выглядит как богиня, но под идеальным макияжем залегли едва заметные тени. И я вдруг понимаю, как сильно мы отдалились за эти годы. Из-за моей вечной занятости Колей. И… из-за ее Егора.

Интеллигентный Егор бесит меня не меньше, чем Люду — мой Коля. Этот застегнутый на все пуговицы педант мог устроить часовую лекцию о падении нравов, если вилка для рыбы лежала на два миллиметра левее положенного. Мы обе выбрали себе невыносимых мужиков, просто с разными диагнозами: у одного — отбитая голова, у другого — горе от ума.

— Так а чего ты без звонка приехала? — пытливо смотрит мама.

Она крутит чашку в руках. Идеальная осанка, ни тени слез. Маска железной леди.

— Мой безупречный Егор оказался героем дешевой мыльной оперы с претензией на античную трагедию, — Люда усмехается, но глаза остаются ледяными. — В мире интеллигенции, болота и грязи не меньше, чем на папином ринге, — Люда проводит ногтем по столу. — Разница лишь в том, что он пахнет дорогим парфюмом, цитирует классиков и вонзает нож в спину, строго соблюдая этикет.

Люда предлагает нам всем поехать в ресторан. В доме сейчас невозможно находиться. Папа очень громко оплакивает свою реликвию, вспоминает давние бои и винит во всем нерадивых женщин.

Это давит нам на мозг, и тем более, Лине не стоит слушать этих завываний.

Ну и поговорить нам тут точно не удастся. Потому мы берем маму, ей тоже надо выдохнуть, и на двух машинах отправляемся в центр. Выбор ресторана доверяю Люде — это ее стихия.

Ресторан в самом центре города, встречает нас приглушенным светом, тихой джазовой музыкой и вышколенными официантами. После папиного музея имени «Великого Николая» это место кажется раем.

Мы занимаем угловой столик. Люда с особой тщательность выбирает блюда, делает заказ.

Мама сидит, робко сложив руки на коленях. Она все еще не может отойти от кучи новостей, свалившихся на нас. Кира болтает с Линой, вижу, как она всячески пытается подбодрить сестру.

— Ох, девочки… — вздыхает мама, глядя на нас с Людой. — И красивые вы у меня, и умные. А в личной жизни — как на минном поле. Обе без мужей остались. За что такая судьба? Где оно заслуженное счастье?

— Мам, мы не без мужей остались, мы избавились от паразитов, — Люда изящно поднимает стакан с свежевыжатым соком. — Это не потеря, это детоксикация организма. Предлагаю, порадоваться что мне больше никогда не придется слушать мычание твоего Питекантропа. Кать! Честное слово, эта устрица на тарелке обладает куда более сложной нейронной сетью, чем Коля.

— Согласна, — смеюсь. — Но я тоже хочу отметить, что тебе больше не придется измерять линейкой расстояние от края стола до десертной вилки. И выслушивать нудные лекции Егора о том, что громкий смех — это признак плебеев. Граф Пылинка свергнут с престола!

Люда фыркает, чуть не расплескав сок.

— О, дорогая, ты даже не представляешь, как именно он был свергнут. Его финальный выход был просто эпическим. Достойным античной трагедии в декорациях дуэльного клуба! Я его так красиво умыла… — она с горящими глазами наклоняется ко мне, но тут ее взгляд падает на Лину, которая внимательно смотрит на нас. Люда осекается и заговорщически подмигивает. — Но детали — это контент не для нежных детских ушек. Шантаж, грязное белье интеллигенции… Вечером, Катюша. Закроемся у тебя на кухне, и я расскажу тебе, как правильно препарировать педантов. А ты расскажешь мне, о взаимодействии Питекантропов с тараканами.

Я киваю, предвкушая этот вечер. Я так истосковалась по сестре. Вечер обещает быть очень познавательным.

Вдруг маленькая ладошка Лины ложится поверх моей руки. Я опускаю взгляд. Моя младшая дочь смотрит на меня абсолютно серьезными, взрослыми глазами.

— Мам, — тихо говорит она. — Ты не грусти из-за папы. Он поступил очень плохо. Он обманщик. А мы с тобой и Кирой — банда. Нам и без него хорошо. У нас есть бабушка и тетя Люда.

От этих слов у меня перехватывает горло. Кира на другой стороне стола шмыгает носом и тянется, чтобы взъерошить Лине волосы.

— Мелкая права, мам. Мы — банда.

Мама промокает глаза салфеткой.

— Золотые девочки. И вы, доченьки, все правильно сделали. Нечего обманщиков терпеть.

Сестра переводит взгляд на маму, и ее ироничная улыбка немного меркнет, сменяясь искренним сочувствием.

— Мам… мне прям физически больно от мысли, что тебе сегодня придется возвращаться в этот мавзолей бокса. Папа ведь сейчас там рвет на себе волосы над останками алтаря.

— Ох, Людочка, справлюсь как-нибудь, — вздыхает мама, поправляя салфетку. — Не впервой его закидоны терпеть. Поноет и успокоится.

— Если бы просто поноет, — Люда сурово сводит брови. — Кать, ты же понимаешь, что он не оставит своего Питекантропа в беде? Папаня наш — фанатик. Даю гарантию, он уже строит планы, как спасти чемпиона. Он устроит диверсию. И в таком состоянии он на многое способен.

— Теть Люда права, — кивает Кира. — Дедушка может начать спонсировать папу и оплачивать ему адвокатов. У него знакомые остались, связи.

— Да, — киваю, — Отец заслужил уважение в определенных кругах. Значит, надо перекрыть ему кислород. Лишить доступа к финансам.

— Однозначно, — сестра выставляет вверх большой палец. — Над этим поработаем.

А потом мы решаем закрыть неприятные темы, переходим к разговорам о работе Люды, учебе Киры, и атмосфера за столом заметно становится теплее.

И тут сестра, внезапно замолкает. Ее взгляд, острый, как скальпель, фокусируется на ком-то за моей спиной.

— Катя, — Люда элегантно промокает губы салфеткой. — По-моему, у тебя появился поклонник. И с очень… впечатляющими исходными данными.

— О чем ты? — я хмурюсь.

— Мужчина у окна, — кивает головой. — С идеально посадкой, в стильном костюмчике, сидит с каким-то пузатиком, и смотрит исключительно на наш столик… Точнее, на тебя. Взгляд такой… сканирующий. Словно он в уме высчитывает рентабельность твоей ауры.

Я медленно поворачиваю голову.

Со столика в противоположном конце зала поднимается Марк Таранов, и идет в нашу сторону.

— Добрый день, — его глубокий бархатный бас заставляет вибрировать хрусталь на столе. — Прошу прощения за вторжение в ваш матриархальный оазис. Но не подойти было бы вопиющим нарушением светского протокола.

Люда замирает с бокалом в руке. Ее глаза расширяются. Она переводит взгляд с Марка на меня с немым вопросом: «Катя, кто это?!»

Марк перехватывает ее взгляд. Его губы трогает легкая усмешка.

— Генетика — удивительно точная наука, — произносит он, обращаясь к Люде. — Выдающееся фенотипическое сходство. И абсолютно идентичный коэффициент здорового цинизма во взгляде. Вы, должно быть, сестра Екатерины.

Люда, которую сложно сбить с толку, на секунду теряется, но тут же берет себя в руки.

— Людмила, — она грациозно протягивает ему руку, в глазах пляшут искры азарта. — А вы, полагаю, редкий вид мужчины, способный формулировать мысли длиннее трех слов? Катя мне о вас не рассказывала. Ты скрывала от меня такой бриллиант, сестра?

Марк легко, почти по-рыцарски, пожимает ее пальцы.

— Марк Таранов. Бриллиант — это точно не про меня, слишком много пафоса и блеска.

Он переводит взгляд на маму, которая сидит, выпрямив спину. Но мама ведет себя странно. Обычно приветливая и спокойная, она вдруг густо краснеет. Ее руки, сжимающие салфетку, мелко дрожат. Она опускает глаза, пряча взгляд, словно первоклассница, которую поймали на воровстве конфет.

— Мое почтение, Нина Сергеевна. Теперь я вижу первоисточник этого выдающегося генофонда. Создать и воспитать матриархат такого уровня — задача, требующая колоссальных педагогических навыков. Мое глубочайшее уважение.

Мама не поднимает головы. Она сглатывает и едва слышно бормочет:

— З-здравствуйте, Марк… Спасибо.

Я хмурюсь, не понимая ее реакции. Какой-то червячок в душе ворочается, вызывая чувство беспокойства.

— Кира, — Марк кивает моей старшей. — Рад видеть, что ваш подростковый нонконформизм успешно эволюционирует в здоровую, конструктивную агрессию.

— Работаю над этим, — Кира салютует ему бокалом с соком, сияя от гордости.

А затем Стратег опускает взгляд на Лину. Моя младшая смотрит на него во все глаза, чуть сжав свою кружку с какао. Марк присаживается на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. В его холодном лице вдруг проступает что-то удивительно теплое.

— А это, полагаю, младший научный сотрудник? — мягко басит он. — Лина, верно? Я наслышан о твоих аналитических способностях. Знаешь, способность видеть правду — это суперсила. И она у тебя уже развита лучше, чем у большинства взрослых.

Лина расплывается в робкой, но совершенно очарованной улыбке.

— Спасибо. А вы большой. Как гора.

— Горы надежны, — серьезно отвечает Марк, поднимаясь.

Люда, наблюдающая за этим действом, слегка толкает меня локтем под столом и одними губами шепчет: «Вот это экземпляр».

А я пользуюсь случаем, чтобы убедиться верны ли мои догадки. Нужно узнать, как прошел его визит в коммуналку.

— Марк, как я понимаю, вы там девочку не оставили?

Улыбка сползает с лица сестры. Люда настораживается, мгновенно считывая смену тона, но молчит, превратившись в слух.

Марк смотрит на меня сверху вниз. В его серых глазах мелькает искра неподдельного уважения. — Ваша проницательность, Катерина, — как глоток свежего воздуха, — отвечает он ровно. — Вы правы. Оставить биологический актив в условиях тотальной антисанитарии и моральной деградации было бы преступлением против эволюции.

— И где она?

— Я арендовал квартиру недалеко от клиники. Нанял трех квалифицированных нянь с медицинским образованием, — Марк поправляет воротник идеально белой рубашки. — Они дежурят посменно. У ребенка абсолютно стерильная среда, круглосуточный уход и полное отсутствие травмирующих факторов вроде тараканов и вашего экс-супруга.

— А дальше?

Тень ложится на лицо Стратега. Его челюсть едва заметно напрягается.

— А дальше — режим ожидания, — чеканит он. — Супруга все еще в медикаментозной коме. Врачи дают осторожные прогнозы, но я рассчитываю на ресурсы ее организма. Когда она придет в себя, ей понадобится мотивация для реабилитации. Дочь — оптимальный стимул. А до тех пор девочка будет под моим… дистанционным патронажем. Финансовым и организационным.

Он не отец. Ему больно от одного факта существования этого ребенка. Но он взял на себя ответственность, потому что это было правильно.

— Вы благородный человек, Марк, — искренне говорю я.

— Не обольщайтесь, Катерина, — он криво усмехается. — Мое благородство — это просто побочный эффект патологической брезгливости.

— Марк, — окликает его сестра, — Ваша способность решать логистические и моральные задачи вызывает восхищение. У нас тут устрицы и отличная компания. Разделите с нами этот стол? Грех отпускать такого мужчину обратно к… — она бросает взгляд на его пузатого собеседника за столиком у окна, — К этому унылому галстуку.

— Людмила, ваше предложение обладает гравитационной тягой черной дыры — сопротивляться почти физически невозможно, — бархатно отвечает он. — Однако базовые принципы деловой этики не позволяют мне дезертировать с переговоров, оставив оппонента наедине с десертом.

Он обводит наш столик уважительным взглядом.

— Очень жаль, — качает головой сестра.

— К тому же, вынужден констатировать: концентрация женского интеллекта, харизмы и красоты за этим столом превышает все допустимые нормы радиационного фона для одного среднестатистического мужчины. Я рискую получить эстетический ожог. Для меня было огромной честью хотя бы на пару минут оказаться в эпицентре этого явления, — он делает легкий полупоклон нашему столику. — Нина Сергеевна. Юные леди. Людмила. Катерина. — Его взгляд задерживается на мне чуть дольше. — Пусть ваш уровень эндорфинов остается стабильно высоким. До встречи.

Стратег разворачивается и неспешно возвращается к своему собеседнику, оставив нас в легком, приятном шоке.

— Катя! — Люда делает большой глоток лимонада и с шумом ставит бокал на стол. — Если ты сейчас же не расскажешь мне, кто этот интеллектуальный викинг, я подам на тебя в суд за утаивание национального достояния!

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут раздается тихий, сдавленный всхлип. Мы с Людой резко поворачиваемся.

Мама плачет. По ее щекам катятся слезы. Она прижимает к губам скомканную салфетку, глядя в спину удаляющемуся Марку.

— Бедный… бедный парень, — шепчет она с такой болью, что у меня внутри все сжимается.

— Мам, ты чего? — я мягко накрываю ее дрожащую руку своей. — Да, ситуация у него врагу не пожелаешь. Жена в коме, узнал об измене, еще и этот ребенок от Коли на него свалился…

— Нет, Катя… — мама качает головой, и слезы текут еще сильнее. Она даже не пытается их стереть. — Ты не понимаешь. Я в глаза ему смотреть не могу. Этот шрам… а сколько он по больницам лежал… Сколько мучился…

— Да, печально. Его избили отморозки, — киваю. Но очень нехорошая догадка уже засела в голове. — Или?

— Это были не просто отморозки, — мама поднимает на нас глаза, полные абсолютного, черного отчаяния и стыда. — И это не случайность. Она сглатывает громко. — Это ваш отец. Петя заказал его избить.

Николай

— Сейчас ты за все ответишь! — визжит Уля.

А у меня в ушах звук захлопнувшейся за Марком двери, с таким скрипом, будто отрезала нам путь к спасению. И мне хочется в голос заорать, от того, что Стратег свалил. Такой шанс! Легкий путь к решению проблем был практически у меня в руках! Мое безбедное существование, алименты ушли вместе с ним.

Недожал.

Надо было быть настойчивей. Жестче. Давить на его интеллигентскую совесть!

Я так глубоко ухожу в свои стратегические размышления, стоя посреди комнаты, что совершенно теряю бдительность. На ринге за такое наказывают нокаутом. Здесь наказание прилетает со спины. Резкое и тупое.

— Гад! Как ты посмел!

Я резко оборачиваюсь. Моя мармеладка сжимает в руке оторванную деревянную ножку от какого-то древнего поломанного стула. Она замахивается снова, метя мне прямо в голову.

Но рефлексы у меня оточены до идеала. Я легко перехватываю ее руку в полете. Мертвое сцепление.

— С чемпионом драться вздумала? — хмыкаю я, вырывая из ее пальцев деревяшку и отбрасывая в угол.

— Ты спал с ней! — визжит она, пытаясь вырваться.

Я смотрю на нее, и внутри что-то тоскливо сжимается. Тушь размазалась настолько, что она реально на больную панду смахивает. Волосы всклокочены, губы перекошены, нос красный. Куда делась моя глянцевая, безупречная богиня, с которой не стыдно в свет выйти? Пострашнела в один миг, просто как по щелчку. Печаль. Даже как-то обидно стало за свой вкус.

Но с другой стороны… Она же со мной. В этой вонючей дыре. Катька выгнала, отняла все, а Уля осталась. Переступила через себя, терпит крыс, но не бросает. Верная. Ценить надо.

Так я себя успокаиваю, отпуская ее руку.

— Ты с женой этого громилы спал, пока клялся мне в любви! — продолжает орать. — А потом хотел, чтобы я, твоя единственная женщина, мыла зад плоду твоей измены?!

— Уля, остынь! — выставляю руки вперед, принимая защитную стойку. — Включи мозг! Какая измена? Это была не измена!

— А что это было? — она замирает, хлопая слипшимися от туши ресницами.

— Это была диверсия! — гордо заявляю, расправляя плечи. — Стратегия! Я проник в тыл врага! Я нанес ему сокрушительный моральный удар, пока он лежал в отключке. Я, если хочешь знать, установил там свой флаг доминирования! Это мужские игры, Уля. Политика! Разве Юлию Цезарю жена предъявляла за захваченные территории?

Ульяна смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

— Твой флаг сейчас в розовом чепчике памперсы пачкает! — орет, переходя на визг. — И ты хотел поселить его здесь! Со мной!

— Это называлось бы пассивный доход, Уля! Мы бы инвестировали эти деньги в наше будущее! Но ты все испортила своими воплями!

Она открывает рот, чтобы выдать новую порцию истерики, но вдруг осекается. В ее глазах мелькает животная паника. Я прямо вижу, как в ее голове крутятся какие-то лихорадочные мысли. Она переводит взгляд на входную дверь, сглатывает и вдруг обхватывает себя руками, тяжело оседая на край драного дивана.

Это мои аргументы про диверсию и Цезаря так мощно подействовали. Я гений убеждения! А она наконец-то признала мою правоту. Это осознание греет душу.

— Я хочу в душ, — скулит она надломленным голосом. — И спать. Я беременна. У меня стресс.

— Вот и отлично. Иди в душ, — царственно киваю.

— Куда?! В коридор?! — ее глаза снова округляются. — Там эта бабка! Там Петрович с кроссвордами! Там темно! Коля, проводи меня!

Вздыхаю. Героям всегда тяжело с простыми смертными. Мы приоткрываем дверь. Коридор встречает нас мраком и запахом жареной мойвы. Под потолком зловеще раскачиваются чьи-то панталоны. Из темноты, как ниндзя, вырастает Степанида Ильинишна со шваброй наперевес.

— Вода только холодная! — рявкает она так, что Уля с визгом прячется за мою спину. — Бойлер Зинка сломала. И мыло мое хозяйственное не трогать!

Уля с ужасом смотрит на грязную кафельную дверь в конце коридора, откуда доносятся странные утробные звуки.

— Я не буду мыться, — шепчет моя богиня, пятясь обратно в комнату. — Я лучше умру грязной.

Ночь превращается в филиал ада. Постельного белья нет. Диван пахнет так, будто на нем умер барсук. Мы ложимся прямо в наших дизайнерских шмотках. Мы жмемся друг к другу, чтобы не замерзнуть, потому что из окна дует арктическим холодом.

— Коля! — вдруг шипит Уля. — Там кто-то ползет по моей сумке!

Приподнимаюсь на локтях. В лунном свете, падающем от окна, видно, как Стасик, шевеля усами, проводит инспекцию итальянской кожи.

— Убери его! — истерит Уля.

— Тихо ты, — шепчу я. — Не трожь. Это он таможенный контроль проводит. Территорию патрулирует. Спи давай, он нас от клопов охраняет.

Уля натягивает воротник пальто на самую голову и тихо воет до самого утра. А я лежу без сна. Пружина от дивана впивается мне точно под ребро, словно напоминая: «Ты на дне, Чемпион». Но я не сдамся. Катька думает, что сломала меня? Хрен ей. Завтра я поеду в свои залы. Моя империя, мой бизнес — они приносят миллионы. Я сниму деньги с резервных счетов кассы, сниму нам отель, найму лучших адвокатов и оставлю Катю с носом.

Утром я встаю, чувствуя себя так, будто отстоял двенадцать раундов. Уля выглядит еще хуже. На нее уже без содрогания не взглянешь.

— Ты куда? — хрипит она, видя, как я приглаживаю волосы перед мутным зеркалом шкафа.

— В офис. В свой главный тренировочный центр. Надо спасать бизнес.

— Ты меня здесь оставишь?! Одну?! — она вскакивает. — Коля, я беременна! Мне плохо! Меня тошнит от этого запаха! Я с тобой!

Я подхожу к ней и беру ее за плечи. Мой взгляд суров, но справедлив.

— Уля. Послушай меня. Моя женщина — это боец. Она не распускает сопли, когда судьба бьет ниже пояса. Она выдерживает удар врага, группируется и становится сильнее! — говорю тоном тренера, которым он подбадривал меня перед боем. — Держи оборону. Запри дверь. Это все временно. Ты не успеешь моргнуть, как я все разрулю, и мы уедем отсюда на лимузине. Поняла?

Она смотрит на меня убитым взглядом, кивает.

— Жди меня с победой, Уль! — продолжаю бодро, — А и это… выдели чемпиону денег на автобус. И на шаурму.

Она медленно поднимает на меня глаза. В них плещется такая бездна непонимания и боли, что можно утонуть. Но спорить у нее нет сил. Уля послушно лезет в свою брендовую сумочку, долго роется на дне среди каких-то свечей и помад, и достает две смятые купюры.

Я величественно изымаю банкноты из ее дрожащих пальцев.

— Это инвестиция, детка. К вечеру верну с процентами, — бросаю я и выхожу в коридор.

Проезд на автобусе — это отдельное унижение, но я абстрагируюсь. Я визуализирую успех. Выхожу на своей остановке. Желудок сводит так, что перед глазами пляшут черные точки. Я не помню, когда ел, все эти подставы выбили из привычного режима! А Чемпиону нужны калории. Белок. Энергия для решающей битвы! Машина без бензина не поедет.

У метро приветливо светится ларек «Шаурма 24». Запах жареного мяса и чесночного соуса бьет в ноздри, вызывает обильное слюноотделение.

Я подхожу к окошку.

— Слышь, сделай царскую! С двойным мясом, сыром и халапеньо, — командую я, протягивая купюру. — Для чемпиона!

Пока усатый повар ловко кромсает курицу, в голове на секунду мелькает мысль об Уле. Она же там голодная сидит. Беременная вроде как. Надо бы ей захватить…

Но сейчас финансов нет. У меня осталось всего ничего, а я пока еще не вернул свое. Надо экономить.

Да и беременным вреден фастфуд, там холестерин. Плюс у нее токсикоз, ее от запаха соуса вывернет.

Я же о ней забочусь! Ей сейчас полезно поголодать, очистить организм. А мне нужны силы, чтобы спасти нашу империю. Я ради нас ем!

Я впиваюсь зубами в горячий, истекающий жиром и соусом лаваш. Пища богов. Жизнь налаживается! С каждым куском мяса ко мне возвращается уверенность. Сейчас я приду в свой офис, заблокирую Катькину самодеятельность и верну себе доступ к кассе.

Дожевывая последний кусок, уверенным шагом победителя сворачиваю за угол, к своему главному центру.

Стеклянные двери, неоновая вывеска: «Школа Чемпиона»...

Стоп. Вывески нет. На ее месте висит гигантский розовый баннер: «Скоро открытие! Студия пилатеса и женской гармонии „Лотос“».

Я моргаю. Сердце ухает куда-то в желудок, прямо на непереваренную шаурму. Подбегаю к дверям. Они распахнуты настежь. Из моего святилища. Из моего храма пота, крови и тестостерона... двое грузчиков в грязных спецовках выносят боксерский ринг. По частям.

— Эй! — ору я, влетая внутрь. — Вы что творите?! Положите канаты на место!

В зале творится вакханалия. Здоровые мужики откручивают мои фирменные груши. Кто-то тащит штанги. А в углу, где висели мои портреты, узбеки уже красят стену в персиковый цвет.

Персиковый!

— Мужик, ты кто? Дорогу освободи, — пыхтит грузчик, прущий на плече мою любимую стокилограммовую грушу, на которой я отрабатывал хуки.

— Я хозяин! Я Николай Молот! — реву я, хватаясь за грушу. — Это мое! Она помнит мой пот! Мои победы! Положи на место, или я тебе челюсть сломаю!

Тут ко мне подходит прораб с планшетом в руках. Щуплый мужичок в кепке.

— Какой Молот? У нас приказ от владелицы помещения, Катерины Молотенко. Полный демонтаж оборудования. Все вывозится на склад.

— Какой склад?! — у меня перед глазами красные круги. — Это мой бизнес!

— У меня распоряжения, — мужик теряет ко мне интерес. И возвращается к работягам, дает им указания.

Я смотрю по сторонам. Гамаки. Аромасвечи. Персиковые стены. Женский клуб. Она не просто забрала мой бизнес. Она его кастрировала. Она уничтожила мое наследие. Мой храм превращают в кружок для скучающих домохозяек!

Я падаю на колени прямо посреди зала. Прямо на голый бетон, с которого уже содрали мое фирменное покрытие. Съеденная шаурма просится наружу.

— Кааааатяяяя! — ору я в потолок, и эхо моего отчаяния тонет в звуках перфоратора.

Это не нокаут. Это удушающий прием. И я только что постучал по ковру.

Но стоп. Какой стук? Какой нокаут?! Я — Молот. Я — Николай Молотенко. Чемпионы не сдаются! Они берут тактический тайм-аут, чтобы сгруппироваться и нанести сокрушительный апперкот!

Катька, конечно, стерва умная и мстительная, но она забыла одну очень важную деталь. Главное правило ринга: если тебя зажали в угол, используй тяжелую артиллерию.

И я использую.

Петр за этот зал порвет собственную дочь на британский флаг! Он же эти канаты своими руками натягивал! А когда он узнает про персиковые стены, гамаки и баб в лосинах на месте его боевой славы… О, Катька, ты совершила фатальную ошибку. Ты посягнула на святое.

Я тяжело поднимаюсь с колен. Стряхиваю строительную пыль с брюк и достаю телефон. Нажимаю кнопку вызова и подношу телефон к уху, слушая длинные гудки. На лице расплывается мстительная, хищная улыбка.

Ну все, Катерина. Готовься. Сейчас твой батя прилетит сюда на крыльях праведного гнева. Он быстро покажет, кто в доме хозяин.

Ты связалась не с тем чемпионом, детка. Раунд второй. Гонг.

Гудок. Второй. Пятый. Десятый.

Я хмурюсь и сбрасываю вызов. Странно. Петр всегда берет трубку, если звонит Чемпион. Наверное, в душе. Или пересматривает мой лучшие бои, у него по утрам это вместо молитвы.

Навожу камеры и фоткаю весь этот ужас. Отсылаю Петру. Пишу ему:

«Тренер, нас уничтожают. Катя убивает наш спорт. Спасай империю».

Увидит фотки разоренного ринга — сам перезвонит в истерике.

А я не могу стоять без дела на руинах моего детища и ждать у моря погоды — не мой стиль.

Нужен план «Б».

Катя, конечно, заблокировала мои личные карточки, но у нас же есть корпоративные счета! Ими управляет Игорь. Мой финансовый директор. Тихий, очкастый ботаник, который без моего слова даже степлер новый купить не смел. Я его подобрал, когда он из какого-то банка вылетел, платил ему хорошую зарплату. Он мне по гроб жизни обязан!

Набираю номер Игоря.

«Абонент занят». И так несколько раз.

Он что заблочил меня? Своего босса?

Ах ты ж крыса канцелярская! Ну ничего. Я знаю, где он живет. Элитный ЖК, который он купил на премии с моих боев. Я разворачиваюсь, ловлю такси, не выдержу больше автобуса. Хоть приходится отдать почти все, что у меня есть.

В элитном лобби консьерж пытается меня остановить, но я просто сдвигаю его плечом — пусть спасибо скажет, что не хуком слева. Поднимаюсь на пентхаус, жму на звонок так, словно хочу вдавить его в стену.

Дверь открывается не сразу. На пороге появляется Игорь. В черном, длинном халате, в идеальных очках в роговой оправе, с чашечкой эспрессо в руках. Ни капли страха. Смотрит на меня, как на курьера, который перепутал пиццу.

— Игорь! — рявкаю я, отодвигая его и вваливаясь в просторную прихожую. — Ты страх потерял?! Почему трубки не берешь?! Какого хрена происходит с залами?! Мне нужен доступ к резервным счетам, быстро! Катька там совсем берега попутала!

Игорь невозмутимо делает глоток кофе.

— Доброе утро, Николай. Разувайся, пожалуйста. У меня паркет из карельской березы.

— Какой паркет?! — ору. — Деньги давай! Мне надо адвокатов нанимать и бабские гамаки из моего зала выкидывать! Это мое честно заработанное! Она не имеет права!

Игорь тихо вздыхает, ставит чашку на консоль.

— Николай. Ты, видимо, не до конца осознал свою диспозицию. У тебя нет денег.

— В смысле нет?! У компании обалденные обороты! Одно мое имя чего стоит!

— У компании — да. У Екатерины Петровны — да. А у тебя, Николай, только долги.

Я замираю, чувствуя, как остатки шаурмы просятся обратно.

— Какие еще долги? Ты что несешь, очкарик?!

Катерина

Воздух в ресторане внезапно становится густым и тяжелым, как свинец. Веселая джазовая мелодия теперь звучит как издевательство.

Я краем глаза вижу, как Кира бледнеет, а Лина, ничего не понимая, испуганно жмется к сестре.

— Кира, — мой голос звучит как наждачка. — Бери Лину и идите погуляйте. Возьми мою карту. Купите… что угодно.

Кира, умная, все понимающая Кира, не задает ни единого вопроса. Она молча берет младшую сестру за руку и уводит прочь от нашего столика. Эту грязь ребенку слушать нельзя.

Как только они скрываются из виду, Люда, сидевшая неподвижно, как мраморная статуя, с грохотом опускает бокал на стол.

— Ты сейчас шутишь, мам? — голос сестры тихий, но от него мороз по коже.

— Мам… Как? Почему? — хриплю. Меня трясет от ужаса.

Мама закрывает лицо дрожащими руками. Плечи ее судорожно дергаются.

— Потому что Коля бы не выиграл тот бой, — воет она сквозь слезы. — Марк тогда был как машина. Неуязвимый. Гений тактики. Петя возвращался с тренировок черный от злости. Он понимал, что его «золотой мальчик» проиграет. Что пояс уйдет Таранову. А для Пети проигрыш Коли был смертью. Крушением всего, во что он вложил жизнь. И он… он нашел каких-то людей. Заплатил им. Чтобы они просто вывели Марка из строя на пару месяцев.

— А они сломали ему позвоночник, — бесцветным голосом заканчиваю я.

Перед глазами всплывают кадры: Коля с поднятыми руками на ринге, золотой пояс, ликование отца… И где-то в это же время — Марк, прикованный к больничной койке, смотрящий в потолок и не чувствующий своих ног.

Меня физически начинает тошнить.

— Как ты могла с ним жить после этого? — Люда наклоняется вперед, ее глаза сверкают презрением. — Мам, как?! Ты каждое утро варила кофе человеку, который мог навсегда оставить молодого парня инвалидом! А если бы они его убили?!

— Я узнала после того, как он это сотворил. Когда Марк уже в реанимации был, — мама убирает руки от заплаканного лица, жалобно на нас смотрит. — Я услышала, как муж по телефону ругался с кем-то. Петя орал, что не платил за то, чтобы парня сделали калекой. Я тогда все поняла. Я хотела уйти. Хотела в полицию пойти!

— Так почему не пошла?! — срываюсь.

— Потому что Петя сказал, что я своими руками разрушу твою жизнь! — кричит мама, и ее голос эхом разносится по залу, заставляя официантов нервно оглядываться. — Катя, вы с Колей так хорошо жили! Дом полная чаша, ты светилась от счастья рядом с ним. Вы были идеальной семьей! А Петя сказал: «Пойдешь в полицию — опозоришь нас на весь мир. Катька потеряет все, Колю затаскают по допросам. Сломают ему карьеру. Ты хочешь пустить собственную дочь по миру?!»

— Мда… лучше продолжать жить с мясником, — шипит Люда.

— И ты выбрала молчать, — констатирую с горькой усмешкой. — Классика жанра. Сохранить лицо семьи, показушное счастье, лишь бы люди чего дурного не подумали, не судачили о нас. Мам, ты понимаешь, что своим молчанием ты поощряла этого монстра?

— И я... я испугалась, — мама опускает голову, слезы градом капают на скатерть. — И, девочки... я же любила его. Всю жизнь с ним прожила. Я просто не представляла, как на старости лет останусь одна. Да, он совершил страшное, но сердцу не прикажешь... Я ходила в церковь каждый день, я свечи ставила за здоровье Марка! Я на коленях молилась! А когда он встал на ноги… я просто убедила себя, что Бог нас простил. Что все обошлось. Простите меня, девочки…

Мы с Людой переглядываемся. В глазах сестры я вижу то же, что чувствую сама — гремучую смесь брезгливости, жалости и всепоглощающей злости.

Мы однозначно были лучшего мнения о маме.

— Ладно. Слез хватит, — Люда резко отодвигает тарелку. — Исповедь принята, грехи не отпущены. Но сейчас у нас есть проблема поважнее морального облика нашей матери.

— Согласна, — киваю. — Папа сейчас побежит на помощь Коле. И его надо остановить. Он реально способен на все.

Набираю старшую дочь, прошу ее присмотреть за Линой, взять такси, поехать домой и там дожидаться нас. Обещаю потом все рассказать. Дочь заверяет, что все проконтролирует.

— Мам, за нас не волнуйся. У нас полный порядок. И пусть все решится. Держим за вас кулачки. Как там малая сказала, мы же банда!

— Банда… — повторяю, закусывая губу.

Мы выходим из ресторана. Машинально смотрю на столик, на котором располагался Марк. Он давно ушел и не слышал всего…

Резко зажмуриваюсь. Выключаю эмоции. Сейчас нужна холодная голова.

Сестра сжимает мою руку.

— Кать, ничего справимся. Пора показать отцу, что его проделки так просто с рук ему не сойдут.

Дорога за город проходит в гробовом молчании. Мама тихо всхлипывает на заднем сиденье, Люда за рулем. Я смотрю в окно, стараюсь настроиться на предстоящий разговор.

Что-то мне подсказывает, мы еще далеко не все знаем, о проделках нашего отца.

Люда заезжает во двор. Мы выходим. Идем к дому. Мы с сестрой впереди, поникшая мама сзади. Бесшумно проходим в прихожую. Из приоткрытой двери папиного кабинета доносится подозрительное шуршание и бормотание.

Люда жестом приказывает нам остановиться и заглядывает в щель. Я смотрю поверх ее плеча.

Картина достойна кисти сюрреалиста.

Папа, суровый тренер и вершитель судеб, сидит за своим массивным дубовым столом. Рядом лежат нитки, они разбросаны по столу, набор иголок. А в руках у отца — влажная антибактериальная салфетка, которой он с маниакальной нежностью и слезами на глазах пытается оттереть пыльные следы Людиных туфель с красных боксерских трусов Коли.

— Ничего… ничего, — бормочет отец, шмыгая носом. — Мы эту грязь ототрем. Фарт не уйдет. Главное — порошком не стирать, химией не травить ауру… И дырочку так залатаем, что даже видно не будет… Мы еще всем покажем, мой мальчик…

Люда закатывает глаза, толкает дверь и уверенно шагает в кабинет. Я иду следом. Мама остается стоять в дверях, бледная как смерть.

— Оставь ауру в покое, папа, — ледяным тоном чеканит Люда. — Она воняет криминалом.

Отец вздрагивает, влажная салфетка выпадает из его рук. Лицо покрывается красными пятнами.

— Вы?! — ревет, вскакивая.

— Выставка закрывается навсегда, пап, — я делаю шаг вперед, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звенит от напряжения. — И твой фальшивый чемпион тоже.

— Да как ты смеешь… — начинает отец, сжимая кулаки.

— Мы все знаем, папочка, — Люда перебивает его, брезгливо смахивает Колины трусы на пол. — Про подворотню. Про отморозков. И про то, сколько на самом деле стоил сломанный позвоночник Марка Таранова и ваш дутый чемпионский пояс.

Отец замирает. Вся краска мгновенно сходит с его лица, оставляя мертвенно-серую маску. Его рот приоткрывается, он переводит безумный взгляд с Люды на меня, а затем — на плачущую в дверях маму.

— Как ты могла так жестоко предать меня, Нина…

В папином голосе нет раскаяния, только обида пойманного с поличным эгоиста. Он смотрит на маму так, словно это она переломала Марку хребет.

И в эту секунду оглушительную тишину кабинета разрывает вибрирующая трель. На столе загорается экран телефона. Крупными буквами высвечивается: «Коля. Чемпион»

Я делаю вдох, но не успеваю ничего сказать, как дальше события разворачиваются с непредвиденной скоростью.

Мой папа, мужчина за шестьдесят, вдруг демонстрирует чудеса реакции. Спринтерским рывком, которому позавидовал бы любой легкоатлет, он хватает телефон со стола, сбивая пустую чашку, огибает Люду по дуге и пулей вылетает из кабинета в коридор.

Мы с сестрой даже моргнуть не успеваем, как раздается хлопок двери и характерный щелчок задвижки.

Великий создатель чемпионов забаррикадировался в санузле.

— Серьезно? — Люда медленно поворачивается ко мне. Ее идеальная бровь уползает куда-то к линии роста волос. — Стратегия глухой обороны в фаянсовом бункере?

Мы подходим к двери туалета. Из-за нее доносится сдавленный, панический полушепот отца:

— Империя уже рухнула! Девки все узнали, Коля! Катька, Людка... Они меня к стенке приперли! Про Марка! Про Стратега! Узнали, что это я заказал его избиение в подворотне!

Я прикрываю глаза. Слышать это признание из-за двери туалета — это какой-то новый уровень сюрреализма.

Отец еще что-то бормочет в трубку, потом повисает тишина.

— Папа, — Люда стучит костяшками пальцев по двери. — Выходи. Заседание трибунала продолжается. У нас нет времени ждать, пока ты смоешь остатки своей совести.

— Оставьте меня в покое! — доносится глухой, обиженный голос. — Мне плохо! У меня тахикардия! Я требую адвоката и что-то от сердца!

— Я сейчас вызову людей, — невозмутимо чеканит Люда. — Они выпилят дверь болгаркой. А заодно я позвоню знакомым журналистам. Представляешь заголовок: «Легендарный тренер прячется от правосудия на унитазе»? Выходи, пап. Мы все равно никуда не уйдем.

Но так быстро выманить папу из укрытия не получается. Он просит его оставить. Говорит, что он в печали и у него прихватил желудок.

Но все же спустя минут тридцать мы слышим звук спускаемой воды и щелчок замка.

Дверь приоткрывается. Отец выглядит жалким. Он ссутулился, избегает нашего взгляда и протискивается мимо нас обратно в кабинет, тяжело падая в свое кожаное кресло.

— Вы ничего не понимаете в большом спорте, — вдруг заявляет он, глядя в пол. В его голосе появляются нотки упрямства. Он решил защищаться нападением. — Вы, бабы, судите своими мерками! А там — борьба на выживание! Это игра, и она идет не только на ринге! Это бизнес! Спортивный менеджмент, если хотите!

— Менеджмент? — я скрещиваю руки на груди. — Нанимать отморозков с арматурой — это теперь называется менеджмент?

— Да! То есть... нет! Тот случай с Тарановым — это была крайняя мера! Ошибка исполнителей! Я им просто сказал припугнуть, чтобы он снялся с боя! Руку, ногу сломать, ничего серьезного, — отец машет руками, распаляясь. — Но в остальном — я все делал ради семьи! Ради Коли! Знаете, как тяжело продвигать бойца? Где-то надо договориться. Где-то подмазать нужных людей. Где-то предложить противнику правильный гонорар, чтобы он в пятом раунде лег и не отсвечивал! Все так делают! Абсолютно все!

Мы с Людой замираем. В кабинете повисает звенящая тишина. Мама, стоящая у окна, тихо ахает и прикрывает рот рукой. Она вообще за это время не произнесла ни слова.

— Что ты сейчас сказал? — мой голос садится до шепота. Я делаю шаг к столу. — Лег в пятом раунде?

Отец осекается, понимая, что в порыве самооправдания сболтнул лишнее. Он судорожно сглатывает.

— Пап, — Люда опирается руками на столешницу, нависая над ним. В ее глазах плещется чистое, неразбавленное отвращение. — Ты хочешь сказать, что не только искалечил конкурента, но еще и покупал Коле бои? Платил противникам, чтобы они проигрывали?

— Это... тактические инвестиции! — бормочет отец, вжимаясь в кресло. — Я берег Колю! Он талант, но иногда... иногда нужен гарантированный результат! Таких боев было всего два! Ну, может, три... Мелких. А крупные он сам тянул! Честно! Я просто страховал!

Его глаза бегают, он старается на нас не смотреть. Врет. Пытается выкрутиться.

Мне становится физически дурно.

— То есть весь этот миф о Несокрушимом Молоте, — я обвожу рукой его кабинет в плакатах, — Это просто купленный цирк? Ты вырастил не чемпиона. Ты вырастил выставочного пуделя, которому покупал медали.

— Замолчи! — огрызается отец. — Вы жили на эти деньги! Вы жрали икру за счет моих инвестиций!

— Я сама зарабатывала на икру, папочка, — цедит Люда. — И Катя тоже. А теперь мне хочется вымыть руки с хлоркой после того, как я трогала дверную ручку в твоем доме.

— Не сама, а благодаря мужу, — поджимает губы папа, — Педантичному дохляку, но мозговитому. А Катька вообще без Коли ничего бы не могла. Она всем ему обязана. И мне.

Тут в коридоре раздается грохот входной двери и громкие, злые голоса.

— Слышь, чемпион недоделанный, ты мне зубы не заговаривай! Плати по счетчику! Или я сейчас полицию вызываю!

Мы с сестрой выходим в прихожую и застываем.

На пороге стоит Николай. Помятый, с безумными глазами, в грязном пиджаке. А за его спиной маячит красный от злости таксист, крепко держащий моего практически бывшего мужа за рукав.

— Убери руки! — шипит Коля, пытаясь выдернуть рукав. — Я тебе сказал, сейчас зайдем в дом и тебе все отдадут. А Николай Молот. Я публичное лицо! Что ты за мужик, если бокс не смотришь!

— Ты шарлатан! Все дорогу втирал мне про империю, а сейчас рассчитаться не можешь!

Люда издает звук, средний между смехом и стоном. Она медленно достает из своей сумочки кошелек.

— Какой позор, — вздыхает сестра. Достает крупную купюры и протягивает таксисту. — Держите. Сдачи не надо. Это вам компенсация за моральный ущерб от прослушивания его нытья. И мой вам совет: протрите заднее сиденье антисептиком.

Таксист радостно выхватывает деньги, отпускает Колю и, бросив на него презрительный взгляд, исчезает за дверью.

Мы остаемся одни.

Коля переводит взгляд на Люду.

— Чего лыбишься, змея? — хрипит он сестре, пытаясь собрать остатки своего альфа-пафоса. — Радуешься? Думаешь, если я сейчас на мели, то можно об меня ноги вытирать?

— О, Коля, — Люда изящно поправляет волосы. — Я бы с удовольствием вытерла об тебя ноги, но боюсь испачкать туфли. Моя обувь стоит дороже, чем вся твоя оставшаяся жизнь. Иди, тебя там твой «продюсер» заждался.

Коля вздрагивает. Поворачивает голову в сторону кабинета, папа как раз появляется на пороге.

Встреча создателя и его шедевра. На лице Коли больше нет того привычного самодовольства. Его губы дрожат. В глазах плещется такая концентрированная, животная боль и отчаяние, что даже мне на секунду становится не по себе. Он смотрит на тренера, как ребенок, узнавший, что Деда Мороза не существует.

Коля стремительно приближается к отцу. Замахивается. Инстинктивно. Как привык делать на ринге, когда его загоняли в угол. Отец вжимает голову в плечи, закрываясь руками. Мама кричит, прижимая ладони к лицу.

Но удара не следует. Коля с шумом выдыхает через нос, и его огромный кулак медленно опускается. Он расправляет плечи, пытаясь собрать остатки своего достоинства.

— Это правда? — голос Коли звучит глухо, словно из бочки. — Ты заказал Марка? Отец опускает руки. Он выглядит на десять лет старше.

— Коля, сынок... Пойми. Марк тогда был на пике. Он был машиной. Ты был уставший... Конец тяжелого сезона. Я просто... застраховал наш титул.

— Застраховал? — Коля горько усмехается. — Значит, ты в меня не верил. Мой собственный тренер считал, что я не вытяну. Что я слабак.

— Да не слабак ты! Ты Молот! — отец в отчаянии хватается за сердце. — Но в спорте бывают риски! Я минимизировал риски! Как менеджер! Я и мексиканцу тому... тоже немного приплатил. И американцу. Совсем чуть-чуть, чтобы они просто не упирались в последних раундах!

Глаза Коли расширяются так, что кажется, сейчас выпадут из орбит. Мы с Людой тоже замираем.

— Мексиканцу? — хрипит Коля. — Тому самому, которого я в красивейшем нокауте уложил левым хуком?! Мой лучший бой десятилетия?!

— Ну... у него и так челюсть слабая была, — блеет папа, пятясь к стене. — Я просто дал ему финансовый стимул упасть на секунду раньше... Коля, ну это же бизнес! Все так делают! Зато как трибуны ревели!

Лицо Коли искажается брезгливостью. Ирония ситуации достигает апогея: человек, который постоянно врал жене и спал с другими женщинами, вдруг надевает маску оскорбленной добродетели.

Уверена, если бы я ему изменила, для него было бы это куда меньший удар, чем то, что сейчас говорит папа.

— Бизнес? Трибуны ревели? — Коля брезгливо отряхивает руки, словно испачкался в грязи. — Я пахал в зале до кровавого пота! Я думал, я творю историю! А я, оказывается, просто клоун в твоем проплаченном цирке!

— Коленька... - тянет к нему руки отец.

— Не смей меня так называть! — рявкает мой почти бывший муж, отступая на шаг. В его позе появляется непреклонная, пафосная гордость. — Я — спортсмен! У меня есть принципы, Петр. Я могу простить многое, но нечестную игру — никогда!

Люда тихо шепчет мне на ухо:

— Рыцарь честной игры, с любовницей в коммуналке.

— Твое предательство разорвало мой мир, — чеканит Коля, гордо вздернув подбородок. — Я знать тебя больше не хочу. Моего тренера больше нет. И знаешь что? В моей жизни сейчас не лучший период. Я на дне. Но даже там, в этой коммуналке, у меня есть друзья получше тебя! Стасик куда более преданный и верный друг, чем ты! Он никогда бы не ударил в спину! И он, в отличие от тебя, честный!

Мы с Людой недоуменно переглядываемся.

— Стасик? — переспрашивает меня сестра. — Это кто? Его новый адвокат? Спонсор? Или он с каким-то криминальным авторитетом скорешился?

— Понятия не имею, — пожимаю плечами. — Вроде в коммуналке у него соседа Стасика нет. Может все же с кем-то там уже реально подружился. Обживается.

— Прощай, Петр, — Коля бросает на тренера последний, убийственный, полный разочарования взгляд. — Оставайся со своими грязными медалями. А я пойду своим путем. Путем чести.

Он круто разворачивается и чеканя шаг направляется к выходу. Хлопает входная дверь.

Сестра смотрит ему в след:

— Путь чести, видимо начнется с прогулки по трассе. Денег на такси у него же так и не появилось.

В кабинете повисает тяжелая, звенящая тишина. Отец медленно сползает по стенке и садится прямо на пол. Он обхватывает голову руками и начинает глухо, страшно выть.

Люда брезгливо отворачивается от этой сцены и смотрит на меня.

— Так. С драмой покончено, переходим к карательным мерам, — деловито произносит сестра, доставая телефон.

— Нет, — вдруг раздается тихий, но твердый голос мамы.

Мы оборачиваемся.

Она вытирает слезы, подходит к сидящему на полу отцу и опускается рядом с ним на колени.

— Мам, ты чего? — я хмурюсь. — Отойди от него. Собирай вещи, поедешь жить к нам.

— Я никуда не поеду, Катя, — мама кладет свою маленькую руку на вздрагивающее плечо отца. — Я остаюсь с ним.

— Ты в своем уме?! — взвивается Люда. — Он монстр! Он калечил людей!

— Знаю, Людочка. Знаю, — мама грустно улыбается. — Он страшный человек. Но он мой муж. Я прожила с ним больше сорока лет. И сейчас... посмотрите на него. Он же сломлен. Его Коля, ради которого он душу дьяволу продал, только что вытер об него ноги. Он старый, больной человек, который остался у разбитого корыта. Если я сейчас уйду — он умрет в этом кабинете от инфаркта. Я не могу его бросить, девочки. Не могу.

Мы с Людой молчим. Спорить с мамой бесполезно. Это та самая слепая, иррациональная женская преданность, которая иногда хуже любого проклятия. Она выбрала свой крест.

— Я тебя услышала, мам, — говорю глухо.

Отец поднимает на меня красные, заплаканные глаза. В них мелькает слабая надежда, что все обойдется. Что семья простит. Что грязная тайна останется в этих стенах.

— Но, пап, — мой голос звучит как сталь. — Не думай, что ты легко отделался. Ты сломал жизнь человеку.

— Катя... что ты задумала? — шепчет отец, снова бледнея.

— Марк Таранов имеет право знать, кто именно усадил его в инвалидное кресло на целый год. Кто лишил его титула. Это будет честно.

— Нет! Катя, умоляю! — отец в панике хватает меня за штанину. — Он же меня уничтожит! Он страшный человек!

— Об этом надо было думать, когда ты платил отморозкам в подворотне. А теперь пусть Марк решает судьбу твоих грехов.

Ульяна

Дверь за Колей захлопнулась. Я остаюсь одна в этой вонючей, пропахшей нафталином и безысходностью коробке.

Закрываю лицо руками и даю волю слезам.

Как же меня тошнит от его боксерского лексикона! Если я услышу слово «раунд», «апперкот» или «мотивация» еще хоть раз, меня вывернет прямо на этот драный ковер.

Коля всегда был невыносим. Тупой, самовлюбленный кусок мяса. Пока он снимал мне квартиру, давал деньги и дарил подарки, я еще могла терпеть его рассказы про его гениальные бои, как и когда он кого завалил. Раскрывала рот, хлопала в ладоши и восхищалась им. Так было надо. Он ключ к моей безбедной жизни с Радживом.

В принципе, я его за тупость и выбрала. Такого охомутать легче всего, и он не просечет, что его используют. И плевать мне было, что он женат. Катьку я вообще в расчет не брала. Коля рассказывал, что жена от безделья работает в какой-то фирмочке и шторки вешает. Тупая курица, которая живет в роскоши благодаря Колиным кулакам. Пора делиться.

Коля был моим банкоматом с функцией голосового управления.

Был.

Ключевая и очень болезненная поправка.

Могла ли я подумать, что Катя превратиться в мой персональный кошмар. Эта ледяная, расчетливая стерва! Как она меня обложила! Вцепилась мертвой хваткой, раскопала про мои марафоны, про обманутых богинь... И главное — она знает про Раджива! Одно мое неверное движение, один шаг за пределы этой вонючей коммуналки — и она сдаст меня в полицию, а моему светлому гуру пришлет фото моего позора. Я на крючке. Плотно. Зажата между крысами и тюрьмой.

Мне нужно срочно придумать план. Сбежать от Коли, достать где-то крупную сумму денег и исчезнуть вместе с Радживом куда-нибудь на Бали. Туда, где Катькины щупальца меня не достанут.

Я инстинктивно кладу руку на живот. Раньше эта беременность казалась мне выигрышным лотерейным билетом. Джекпотом, который навсегда привяжет ко мне кошелек Николая, а Раджив будет счастлив, что станет отцом. Для меня это казалось идеально комбинацией.

А теперь? Теперь этот ребенок — просто гиря на моих ногах. С ним не сбежишь быстро, с ним не помедитируешь спокойно на океанском берегу. Токсикоз, врачи, пеленки... Он все только усложняет! Вместо ключа от сейфа он стал замком на дверях моей свободы.

Деньги с курсов практически закончились. У Коли ничего нет, теперь я содержу Колю.

Какой кошмар! За что мне это?!

И Радживу надо же все самое лучшее, органическую пищу, коврик для медитаций из шерсти гималайского яка. Еще он хочет пойти на курсы к тибетским монахам, там открывается новый уровень просветления. И квартиру нашу надо оплачивать.

Где на это все брать деньги?

— Так, Уля. Соберись. Дыши маткой. Привлекай изобилие, — шепчу, делая глубокий вдох.

Сначала нужно сходить в туалет. Умыться. Привести себя в божеский вид. Я приоткрываю дверь и на цыпочках, стараясь не дышать, выхожу в темный коридор.

Дверь санузла с жутким скрипом открывается, и оттуда, окутанный клубами дикого смрада, выходит мужик. На нем растянутые на коленях треники, тельняшка с темно-бордовым пятном, стоптанные тапки. В руках он держит свернутую трубочкой газету с кроссвордами.

Смрад от него такой, что у меня глаза слезятся.

— О, новые соседи! — радостно гаркает, обдавая дикой вонью изо рта. У меня глаза слезятся. — А я Петрович!

— З-здравствуйте... — вжимаюсь в стену

— Слушай, краля, — Петрович почесывает небритую щеку газетой. — Выручай интеллигенцию. «Полный крах, фиаско», шесть букв, вторая «И». На «П» начинается.

— П-пипец? — неуверенно предлагаю единственное слово, которое сейчас описывает мою жизнь.

Петрович задумывается, шевелит губами, загибает пальцы.

— Нее, краль, что-то считать ты не умеешь. А я умных баб люблю, — снова дышит на меня зловонием и шаркает дальше по коридору.

Я пулей влетаю в туалет, умываюсь ледяной водой из ржавого крана и выскакиваю обратно в комнату. Нет. Я здесь не останусь. Пока Коля где-то там спасает свои залы, я должна спасать свою любовь!

Вытряхиваю содержимое сумочки на диван. Косметичка, ключи... И вот она — заветная красная коробочка. Дорогущее колье из последней коллекции. У меня тогда челюсть отвисла, сколько Коля за него отвалил. А сейчас… сейчас оно меня спасет.

Быстро переодеваюсь, пулей вылетаю из этого клоповника, чтобы не натолкнуться на его безумных обитателей.

Доезжаю автобусом до центра. Вот тут дышится однозначно легче.

Сразу же направляюсь в ломбард. Толкаю тяжелую стеклянную дверь с грацией королевы, пришедшей за своей казной. За бронированным стеклом сидит лысоватый мужчина с лупой в глазу и выражением лица человека, которого ничто в этой жизни уже не радует.

Театральным жестом кладу красную коробочку на лоток и двигаю к нему.

— Эксклюзивная коллекция, — небрежно бросаю. — Муж покупал. Надевала пару раз на светские рауты. Оцените достойно.

Мужчина меланхолично открывает коробочку, достает колье, взвешивает его на крошечных весах, потом светит каким-то фонариком на камни.

И называет сумму, от которой у меня челюсть отвисает.

— Вы чего? — возмущаюсь. — Тут бриллианты! Эксклюзив! Идеальная огранка!

— Мелкая россыпь, характеристики средние. Это просто лом с камушками.

— Вы просто хотите меня надуть! Вы энергетический вампир! — взвизгиваю так, что охранник у двери дергается.

— Девушка, энергетические вампиры сидят в бутиках и продают вам бренд с наценкой в тысячу процентов, — флегматично отвечает оценщик. — А у нас суровая математика. Не нравится — до свидания.

Выхватываю коробочку и пулей вылетаю на улицу, задыхаясь от возмущения. Ничего, найду тех, кто понимает толк в роскоши!

Следующие два часа превращаются в унизительный марафон. В каждом следующем ломбарде мне предлагают все меньше и меньше.

Моя аура изобилия трещит по швам. Иллюзии разбиваются о пуленепробиваемые стекла касс.

Скрипя зубами так, что чуть не трескаются виниры, возвращаюсь в первый ломбард. Лысоватый оценщик даже не удивляется.

— Созрели? — хмыкает он.

— Оформляйте, — цежу я, мысленно посылая на него все кары небес, за его крохоборство.

Спустя пятнадцать минут выхожу на улицу. В кармане пальто лежит пачка наличных. Жалкие крохи от былого величия, но на первое время нам с Радживом хватит.

Захожу в супермаркет и набираю всего самого лучшего: органические авокадо, миндальное молоко, свежее манго и дорогая красная рыба. Мой гуру нуждается в правильных вибрациях.

С двумя тяжелыми пакетами иду к нашей однушке. Нашему гнездышку изобилия, любви и гармонии.

В квартире очень душно. Из гостиной доносятся странные ритмичные звуки: «Бам! Бам! Пщщщ!» и крепкая ругань с сильным акцентом.

Тихо прохожу по коридору и заглядываю в комнату. Мой просветленный гуру, мой духовный наставник Раджив сидит посреди комнаты в позе лотоса. Перед ним висит огромная плазма, к которой подключена приставка последней модели.

Раджив, сжав джойстик так, что белеют костяшки, яростно жмет на кнопки.

— Да пас давай, собака непросветленная! Куда бьешь, карма твоя кривая! — орет мой йог в гарнитуру. — Я твой чакра шатал! Гооооол!

Он подпрыгивает, вскидывает руки с джойстиком к потолку.

— Намасте, лузеры! — радостно вопит.

Я стою в дверях с пакетами, и у меня дергается правый глаз.

— Раджив? — тихо зову я.

Гуру резко поворачивается, и на его смуглом лице отражается паника, которая тут же, как по волшебству, сменяется томной улыбкой.

— О, Ульяна... Мой лотос, — он плавным движением стягивает гарнитуру. — Ты прервала мою... динамическую медитацию.

— Медитацию? В приставку? — непонимающе моргаю.

Раджив тяжело, с вселенской скорбью вздыхает и складывает руки на груди.

— Я борюсь с цифровыми демонами агрессии в виртуальном пространстве, Ульяна. Эти подростки в интернете... их негативная энергия отравляет ноосферу. Я вынужден спускаться на их уровень, принимать удар на себя, чтобы очистить их карму через игру. Это очень истончает ауру.

Смотрю на него, на экран телевизора, где виртуальные игроки все еще обнимаются после забитого гола, и чувствую, как на глаза наворачиваются слезы умиления. Господи, какой же он... великий.

— Раджив... - шепчу, опуская тяжелые пакеты на пол. — Ты берешь на себя чужую карму? Даже через приставку? Мой бедный, самоотверженный гуру!

— Таков путь бодхисаттвы, мой нежный цветок, — он с явным облегчением выдыхает. — Иди ко мне. Твои вибрации сегодня... немного тревожны. Твои финансовые потоки не заблокировались?

Попадаю в объятия Раджива. Он целует меня в макушку, его чуткие пальцы пробегают по моей одежде, он не гладит, а словно ощупывает. Видимо ищет энергетически уязвимые места. А их у меня с навалившимися проблемами слишком много.

Он плавно отстраняется, смотрит на меня, сканирует, во взгляде вспыхивает хищный блеск, но тут же на смену ему его глаза начинают излучать вселенскую мудрость.

Гуру качает головой, прикрыв глаза.

— Мой лотос… — голос Раджива становится бархатным, вибрирующим, но с нотками глубокой скорби. — Твой правый карман излучает мощнейший сгусток тяжелых, низких вибраций. Ульяна, ты же знаешь мое отношение к физическим деньгам. Это самая грязная энергия материального мира. Проводник алчности. Зачем ты принесла эту скверну в нашу обитель чистоты?

Смущенно, но с гордостью достаю деньги, кладу их на край дивана. Мой гуру все уловил, почувствовал. И я ему доверяю, мне скрывать нечего… почти…

— Я избавилась от якорей прошлого. Мы можем улететь! Далеко от этой серости! Нас ждет самолет и солнечные края.

Гуру даже не прикасается к купюрам. Он брезгливо морщится, склоняется над деньгами и начинает водить ладонями в воздухе, словно сканируя ауру. Вдруг он резко отшатывается, хватаясь за сердце, и издает сдавленный стон.

— Что?! Что такое, любимый?! — пугаюсь.

— Ох, Ульяна… — сипит он, тяжело дыша и массируя виски. — Я чувствую невыносимую тяжесть! Слезы… Потерянные надежды… Отчаяние… Откуда этот бумажный кошмар, мой цветок? Эта энергия буквально кричит о расставании с самым дорогим. Люди несли это сквозь боль. Я задыхаюсь от этих эманаций!

Я замираю с открытым ртом. По коже бегут мурашки. Откуда он знает?! Я же не сказала ему ни слова! Я просто положила перед ним пачку денег, а он... он считал их историю! Господи, какой же он великий! Мой гуру видит саму суть вещей сквозь плотную материю!

— Это… это из ломбарда, Раджив, — шепчу я в священном трепете, глядя на него как на божество.

Я хотела сказать, что они с моих несуществующих салонов. Но сейчас эта ложь будет кощунственной.

— Ломбард… — Раджив трагично закатывает глаза. — Место концентрированной скорби. Я так и знал. Мое астральное тело не обманешь. Ульяна, ты понимаешь, что ты наделала? На этих купюрах — печать чужого горя. Если мы купим на них билеты, эта тяжелая карма просто утянет наш самолет на дно океана! Небесные потоки нас отвергнут!

— Что же делать?! Сжечь их?! Выбросить в окно?! — его слова пугают. Я в панике.

— Нет-нет! Нельзя так безответственно разбрасываться кармическими узлами, — Раджив с прискорбием смотрит на купюры. — Их нужно срочно проработать и очистить. Я переведу их моему духовному брату-монаху в Непал. Он проведет великую пуджу, очистит их слезами девственной ламы. Они вернутся к нам в виде светлой, невесомой криптовалюты. Это единственный путь к спасению наших жизней.

Я смотрю на деньги. Мой единственный билет на свободу. Внутри шевелится какое-то странное, липкое сомнение, наверное, демоны меркантильности просыпаются, надо будет подышать маткой, но Раджив смотрит на меня такими глубокими, полными самопожертвования глазами… Он же ради нас старается! Берет этот удар на себя!

— Но… мне надо на мелкие расходы… тут лежит все, что у нас есть, — робко бормочу.

— Немного можешь взять, на базовые нужды твоего физического тела, — благосклонно кивает.

Я с облегчением выдыхаю и тянусь, чтобы поцеловать своего спасителя, как вдруг мой телефон в кармане вибрирует. Достаю его. Сообщение в мессенджере. От Кати.

Внутри все обрывается. Трясущимися пальцами открываю текст:

«Ульяна. Надеюсь, органическое манго было по скидке. У тебя есть ровно сорок минут, чтобы вернуться в коммуналку и сварить Коле пельмени. Мальчик сегодня очень расстроен, его империя рухнула, и ему срочно нужно женское тепло и забота его любимой мармеладки. Если через сорок минут тебя не будет в коммуналке — я скину Коле адрес твоего йога. Спойлер: Коля приедет не медитировать. И даже не думайте бежать. В аэропорту, на вокзале или в кузове фуры с помидорами — он найдет вас везде. Представь, что сделает чемпион в тяжелом весе с человеком, который носит шелковые шаровары. Из твоего Раджива сделают отбивную со вкусом сандала. Время пошло»

Я перестаю дышать. Перед глазами так и встает картина: разъяренный, брызжущий слюной Коля, чьи пудовые кулаки обрушиваются на прекрасное, смуглое лицо Раджива. Коля же его убьет! Он сломает ему все чакры! А потом убьет меня!

Катя не шутит. Эта женщина контролирует все. Я в ловушке.

— Ульяна? — Раджив хмурится, заметив мое побелевшее лицо. — Твои вибрации резко упали до критического уровня. Кто-то нарушил твой дзен?

— Раджив, мне… мне нужно срочно бежать! — лепечу я, спотыкаясь на ровном месте. Внутри все сжимается от страха.

— Куда? Мы же собирались гармонизировать пространство? — его глаза блестят.

— У меня… не закрыт один кармический гештальт! — вру я на ходу, пятясь к двери. — Очень мощный, темный гештальт! Если я его не закрою, он придет сюда и разрушит твою ноосферу! Медитируй, мой свет! Очищай деньги! Я скоро вернусь!

Вылетаю из нашей квартиры. Вызываю такси. Тратиться не хочется, но я не могу опоздать. Тогда… лучше об этом даже не думать.

Я еду к Коле. К этому банкроту. Варить ему пельмени. Утешать его. Всю дорогу я мысленно проклинаю тот день, когда решила, что увести мужа у Катерины Молотенко — это хорошая идея для бизнес-плана. Эта стерва не просто отдала мне мужа. Она сделала меня его заложницей.

Но ничего. Я выживу. Я сильная. Я буду самой заботливой, самой любящей мармеладкой на свете, лишь бы Коля не узнал про Раджива. И лишь бы успеть до того, как этот громила вернется домой.

Николай

Я иду по обочине трассы. Ветер швыряет мне в лицо пыль и выхлопные газы проносящихся мимо фур. В моей голове бьется только одна мысль, пульсирующая в такт шагам: меня предали. Семья, которую я обеспечивал, растоптала меня. Жена отобрала империю. А тренер… Человек, на который на меня молился, который был для меня вторым отцом, оказался жалким трусом. Он не верил в меня. Он покупал мне бои. Он думал, что без его подачек я не выстою!

От этой мысли внутренности скручивает в тугой узел. Хочется упасть прямо здесь, в придорожную канаву, и завыть.

Но стоп.

Останавливаюсь, едва не попав под брызги от проезжающей фуры. А кто сказал, что тренер был прав?! Кто сказал, что я бы не уложил их сам?! Да, старый интриган платил им за моей спиной, но бил-то я! Мой хук левой — это не купленный спецэффект, это физика! Мои мышцы — настоящие! Моя сила воли — железобетонная!

Катя и Петр хотят, чтобы я сломался. Хотят, чтобы я признал поражение и сгнил в этой коммуналке.

Но разве Молоты ломаются от первого же удара кувалдой по наковальне? Нет! Они только закаляются! Настоящие бойцы не сдаются на потеху трибунам. Если меня загнали в угол — я вырываю канаты с корнем. Я докажу им всем. Я вернусь на Олимп и заставлю их захлебнуться от зависти. Это просто тренировочный лагерь перед главным боем в моей жизни.

Расправив плечи, пересчитываю оставшиеся копейки и бодро иду на автобус. Я Николай Молот. Мой финальный раунд еще впереди!

Спустя час я толкаю тяжелую дверь нашей коммуналки. В нос бьет привычный аромат жареной мойвы и застоявшейся пыли. Я прохожу по темному коридору в свою комнату. Открываю дверь. Ули нет. Зато на хромом столе сидит Стасик.

Подхожу к столу. Таракан шевелит длинными усами, глядя на меня своими черными бусинками. В его взгляде нет ни осуждения, ни жалости. Только суровое мужское понимание.

— Здорово, брат, — тихо говорю я ему. — Ты один знаешь, как устроен этот мир. Выживает сильнейший. Никаких предательств. Только инстинкты. Уважаю.

Стасик в знак солидарности дергает левым усом. От этого простого, честного контакта на душе становится еще легче. Вот он, настоящий друг. Не то что некоторые.

Не успеваю я подумать, куда подевалась моя мармеладка, как из недр коммуналки, со стороны кухни, раздается пронзительный женский визг.

— Куда ты свою грязную сковородку прешь?! У меня тут вода кипит!

Голос Ули. И звучит она так, будто ее режут тупым ножом. Я бросаюсь на звуки скандала. Врываюсь на общую кухню.

Моя Ульяна, стоит у газовой плиты, судорожно сжимая в руках пакет с пельменями. Волосы растрепаны, глаза мечут молнии.

А напротив нее, уперев руки в бока, стоит неведомая мне женщина.

На вид ей лет сорок, стройная и при этом с выдающимися формами, но сильно потрепанная жизнью. На ней черная лаковая юбка, едва прикрывающая аппетитную пятую точку, красная кофточка с глубоким вырезом и колготки в зацепках, и с маленькой дырочкой на щиколотке. На лице — боевой раскрас: ярко-голубые тени, густо подведенные черным карандашом глаза и красная помада, слегка размазанная в уголке губ.

— Слышь, фифа! — хрипловатым голосом вещает женщина. — Это моя конфорка! Я тут пятнадцать лет борщи варю! Иди свои полуфабрикаты на батарее грей, пока я тебе этот пакет на голову не надела!

— Да как вы смеете со мной так разговаривать?! — визжит Уля, прижимая к груди пельмени. — Я беременна! И вообще, мой мужчина — чемпион по боксу! Он из вас фарш сделает!

— Ой, напугала! — женщина запрокидывает голову и хохочет так, что красная кофточка опасно трещит. — Чемпион у нее! Да у меня сыночек, твоих чемпионов на завтрак вместо каши ест! А ну, брысь от плиты!

Женщина делает шаг вперед, намереваясь оттеснить Улю массивным бедром. Я понимаю, что пора вмешаться.

— Так, дамы! — рявкаю командным басом. — Брейк! Разошлись по углам!

Обе женщины синхронно поворачивают головы. Я стою в дверях. Широко расставив ноги, заполняя собой все пространство. Мощный, суровый, пусть и немного побитый предательством близких.

Лицо соседки меняется со скоростью света. Хищный оскал мгновенно исчезает. Голубые тени взлетают вверх от удивления. Она окидывает меня сканирующим, маслянистым взглядом от ботинок до широких плеч, и ее губы растягиваются в игривой, плотоядной улыбке.

— Оп-па… — мурлычет она, меняя тон с крика на хрипловатый шепот. Она опирается бедром о газовую плиту, выставляя вперед ногу. — А вот и тяжелая артиллерия подъехала. Добрый вечер, мужчина. Я — Зинаида. Но для таких фактурных соседей — просто Зиночка. Не знала, что у нас в коммуналке теперь такие элитные жеребцы обитают.

Она стреляет глазками так откровенно, что мне становится жарко.

И тут Улю прорывает.

Моя изнеженная, воздушная мармеладка, которая еще вчера падала в обморок от запаха коридора, вдруг превращается в разъяренную рысь.

— А ну отошла от него! — рычит Уля, бросаясь ко мне и вцепляясь обеими руками в мой локоть. — Глаза выколю, Зиночка! Это мой мужчина! Мой Коля!

Зинаида презрительно фыркает, но с места не двигается.

— Ой, какие мы нервные, подмигивает мне. — Если что, Коленька, моя комната по коридору направо. Заходи на чаек. Я пирожки с капустой пеку — пальчики откусишь.

Я стою посреди этого поля боя, и внутри меня разливается горячее, сладкое чувство абсолютного триумфа. Мое эго, которое час назад было растоптано в доме тестя, сейчас надувается, как огромный воздушный шар.

Из-за меня только что чуть не подрались две женщины! Настоящие, первобытные страсти! Они чувствуют мою ауру! Мою силу! Да я по-прежнему альфа!

Да, залы я потерял. Но империя Николая Молота начинается с малого. Коммуналка уже завоевана. Дальше — больше.

Катерина

Марк назначает встречу в закрытом клубном ресторане, стилизованном под классическую английскую библиотеку. Стены из темного дуба, стеллажи с книгами от пола до потолка, потрескивающий в камине огонь и тяжелые кожаные кресла. Пахнет старой бумагой и терпким кофе. Это место — абсолютный антипод кричащего золота и неона, которые так любит Коля. Это место для людей, которым не нужно никому ничего доказывать.

Для этой встречи я выбираю абсолютную сдержанность. Никакого пафоса, никаких глубоких декольте или кричащих брендов. Глухая черная водолазка, строгие прямые брюки и минимум макияжа. Я иду не на свидание, я иду на тяжелый разговор.

Когда я вхожу в зал, Марк уже ждет меня за угловым столиком. На нем безупречный пиджак цвета темного графита. Он выглядит расслабленным, но эта расслабленность обманчива — так отдыхает крупный хищник, контролирующий каждый шорох вокруг.

Увидев меня, он неспешно поднимается.

— Катерина, — его глубокий голос проходится касаниями по моей коже. Он окидывает меня внимательным, одобряющим взглядом. — Ваш визуальный минимализм сегодня удивительно красноречив. Идеальный баланс формы и содержания, лишенный информационной шелухи. Вам очень идет. Присаживайтесь.

— Спасибо, Марк, — я коротко киваю, опускаясь в предложенное им кресло.

Официант бесшумно возникает, принимает заказ, приносит мне кофе, Марку чай, и растворяется в полумраке. Стратег делает глоток чая. Его серые глаза сканируют мое лицо, безошибочно считывая напряжение.

— Я слушаю вас, — спокойно произносит он. — Индикаторы вашей тревожности зашкаливают. У Николая обнаружился еще один незадекларированный наследник от неведомой девы? Или он попытался взять штурмом студию пилатеса?

Я нервно сцепляю пальцы, глядя на темную поверхность кофе. Сердце колотится где-то в горле. Как сказать человеку, что твоя семья уничтожила его карьеру и едва не отняла возможность ходить?

— Дело не в Коле, Марк. Дело в моем отце, — поднимаю на него глаза. Отступать некуда. — Я приехала, чтобы рассказать вам правду о том, что случилось перед вашим главным боем.

Рука Марка, держащая чашку, замирает в миллиметре от стола. На долю секунды его лицо превращается в каменную маску, а в глазах мелькает абсолютный, арктический холод. Но он лишь плавно опускает чашку на деревянную столешницу.

— Продолжайте.

— Это были не просто хулиганы, — мой голос садится, но я заставляю себя говорить твердо, не отводя взгляда. — Мой отец заказал это нападение. Он заплатил им. Он понимал, что Коля проиграет вам титул. Что вы — гений тактики, а Коля — просто его проект, который не вытянет честный бой. Отец хотел, чтобы вас просто вывели из строя на время. Но исполнители… перестарались.

Слова повисают в воздухе тяжелым облаком. Я внутренне сжимаюсь, ожидая его реакции. Предугадать ее не могу, слишком уж Стратег неординарная личность.

В библиотеке стоит оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

— Я узнала об этом только сегодня, — добавляю глухо. — От мамы. Она молчала все это время, потому что… любит отца, переживала за мой брак и… — взмахиваю рукой. — В общем моя мать предпочла жить, игнорируя правду. А я так не могу. Считаю, вы обязаны знать. И вам решать, как поступить с этой правдой.

— Екатерина, — его голос звучит тихо, но с такой властной силой, что я мгновенно замолкаю.

Марк смотрит на меня. В его взгляде нет ни ненависти, ни жажды крови. В нем есть что-то глубокое, темное и бесконечно мудрое. Он медленно откидывается на спинку кожаного кресла.

— Закон энтропии гласит, что любая закрытая система стремится к хаосу и саморазрушению, — ровно, почти философски произносит Стратег. — Ваш отец построил систему на лжи, страхе и чужих костях. И сегодня эта система достигла своего абсолютного термического предела. Она рухнула.

Он подается вперед, сцепив перед собой крупные, сильные пальцы. Шрам над его левой бровью — след той самой ночи — в свете камина кажется особенно глубоким.

— Когда я лежал в реанимации и смотрел в потолок, не чувствуя ног. Я ненавидел того, кто это сделал. Я мысленно расчленял его на атомы. Но знаете, Екатерина, что происходит с человеком, когда он тратит свою энергию на месть? Он становится рабом своего палача.

Слушаю его, затаив дыхание. От каждого его слова по коже бегут мурашки. Внутри меня бушует ураган, душа разрывается от боли, слезы давят изнутри, умоляя выпустить их наружу. Но внешне я остаюсь непреклонной. Я не позволю себе расплакаться. Просто судорожно сглатываю жесткий ком в горле.

— Я не буду подавать в суд на вашего отца, — чеканит Марк, и в его голосе звучит непоколебимая сталь. — И выводить его на чистую воду тоже не буду. Судебные тяжбы с пожилым, сломленным человеком — это термодинамически неэффективная трата моего времени.

— Даже учитывая, что он сломал вам жизнь?

Марк усмехается. Искренне, чуть снисходительно.

— Он сломал мне позвонки. Мою жизнь сломать не в его компетенции. Я восстановился. Я создал успешный бизнес. Мой разум остался при мне. — он делает паузу, пронзая меня своим холодным, серым взглядом. — А что осталось у вашего отца?

— Ничего, — качаю головой.

— Именно, — Марк делает глоток чая. — Его главное творение, его чемпион оказался дешевой фальшивкой. Его империя разрушена. Его авторитет умножен на ноль. Он уже в аду, Екатерина. Добивать старика, который сидит на руинах собственной лжи — удел стервятников. А я предпочитаю играть в другие игры.

Марк протягивает через стол свою большую руку и мягко накрывает мои ледяные, сцепленные в замок пальцы. Его прикосновение надежное. Как скала в бушующем море. Ощущаю какое-то облегчение, словно сжатая во мне пружина отпускает.

— Вы не несете ответственности за чужие генетические и моральные дефекты, Катя, — его голос впервые звучит не официально-отстраненно, а почти нежно. Он впервые называет меня просто по имени. — Вы вышли из этой матрицы. Вы обнулили паразитов. И вы сохранили главное — свое достоинство.

Я смотрю в его серые глаза, и на моих губах сама собой появляется легкая, искренняя улыбка. Мир Марка Таранова — это невероятно сложный механизм. Я вдруг отчетливо понимаю: за этой непробиваемой интеллектуальной броней, скрывается нечто гораздо большее, глубокое и по-настоящему живое. Человек колоссальной силы духа. И мне безумно, до дрожи хочется это разгадать.

Месяц спустя…

— Поздравляю, Екатерина Петровна. Вы официально свободная женщина. И, смею заметить, весьма состоятельная.

Мой адвокат кладет передо мной на стол папку с документами. На самом верху лежит оно — свидетельство о расторжении брака с печатью. Бумажка, которая стоит дороже всех золотых поясов моего бывшего мужа.

Смотрю на этот документ, и из моих легких со свистом выходит воздух.

Я свободна.

Этот месяц был похож на скоростной спуск на американских горках, но я ни разу не закрыла глаза.

Коля, конечно, пытался что-то доказать, сопротивляться. Он вначале звонил, угрожал судами, кричал в трубку, что отберет у меня все. Я просто заблокировала его номер.

У него нет денег на приличных адвокатов. Даже если бы и были, то все мое по праву. Тренажеры, которые Коля покупал за свои деньги, были проданы и ушли на уплату его же долгов. Но все равно этого не хватило, и он остался должен.

Но есть и ложечка дегтя во всем этом. Коля кричал про залы, империю, но ни разу не вспомнил о дочерях. Он же у них не заблокирован, но ни Кира, ни Лина так и не получили звонка от отца.

Он словно вычеркнул девочек из жизни. И как сказал адвокат, его пугали алименты, которые он должен платить, но не спросил про право видеться с дочерью.

Алиментов нам от него не надо. Мы с девочками его отпускаем.

Кира отнеслась ко всему философски. А Лина, да, она обижена на папу, но она не ожидала, что он так резко и с концами исчезнет из ее жизни. Она все же любит отца, и мне больно было смотреть, на ее грусть и сожаления.

Но мы с Кирой постарались сделать все, чтобы отвлечь Лину. Чтобы она понимала, что ее любят, что мы всегда рядом.

— Мы настоящая банда! — Лина это повторяет каждый день.

За этот месяц мы с дочками стали еще ближе друг к другу. Сплотились и наслаждаемся гармонией и уютом дома.

Сестра погостила совсем немного и уехала к себе. У нее там почти бывший муж бушует. Он не Коля, он хитрый и подлый, все не успокаивается, устраивая ей разные пакости. Мы с сестрой советуемся, созваниваемся каждый день и держим друг друга в курсе наших дел. Отношения заметно потеплели.

Планируем с девочками скоро съездить к ней в гости. Кира очень хочет увидеть Алину, дочь Люды. Девочки дружат и постоянно списываются.

Я бы и раньше вырвалась, но у меня слишком много работы навалилось. Надо было переделывать залы Коли в студию для женщин. Я лично занималась интерьером, продумывала каждую деталь. Я вытравила дух Коли из этого места. И всего через три часа открытие.

Поглаживаю пальцами гладкую бумагу свидетельства о разводе. Сегодня идеальный день.

— Спасибо, Аркадий, — пожимаю руку адвокату. — Вы отлично поработали. Вечером жду вас на открытии.

А я позволяю себе еще немного расслабленного состояния. Просто дышать, осознавая, что я получила развод. Сладкое слово «Свобода».

В назначенное время я произношу речь, на открытии главного центра. Мои девочки в первом ряду, ободряюще улыбаются, Лина показывает большой палец.

Народу собралось очень много. Жаль, сестра не смогла приехать, у нее там кипят свои разборки. Но она прислала подарок, поздравления и огромную корзину белых орхидей.

Я стою у фитобара в элегантном брючном костюме цвета слоновой кости, принимаю поздравления и чувствую небывалую легкость.

И тут двери студии открываются. Смех и разговоры у входа на секунду стихают. Женщины инстинктивно поворачивают головы.

Появление Марка Таранова не остается незамеченным.

В безупречно скроенном темно-синем костюме, без галстука, с этой его фирменной грацией тяжеловеса. От его мужской, подавляющей энергетики в воздухе начинает искрить.

Мы не виделись с того самого вечера в английской библиотеке. Но мы созванивались. Пару раз в неделю, стабильно. Я интересовалась здоровьем девочки и как в целом обстоят дела, а Марк вежливо и тактично спрашивал, не нужна ли мне помощь с бюрократией или логистикой. Наши разговоры были короткими, сдержанными, безупречно вежливыми. Но в этой сдержанности было столько скрытой силы и тепла, что после каждого звонка я еще минут десять глупо улыбалась экрану телефона.

Я извиняюсь перед собеседницами и иду ему навстречу. Сердце почему-то делает радостный кульбит.

— Марк. Вы все-таки пришли, — протягиваю ему руку.

— Добрый вечер, Катерина, — он берет мою руку и вместо рукопожатия целует ее. — Пропустить визуализацию вашей победы было бы преступлением против логики. Признаюсь, трансформация пространства впечатляет. Конвертировать агрессивную среду в оазис эндорфинов — блестящий менеджмент.

— Стараюсь, — сдержанно киваю. — Рада, что вам понравилось.

Мы отходим к панорамному окну, подальше от шумной толпы. Марк смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах читается неподдельное уважение.

— Вы выглядите так, словно сбросили гравитационные оковы, Екатерина. Бумаги подписаны?

— Пару часов назад. Я свободна.

— Мои поздравления.

Он хочет добавить что-то еще, но тут из внутреннего кармана его пиджака раздается строгая, короткая трель звонка.

Марк хмурится.

— Прошу прощения.

Я стою рядом и вижу, как меняется его лицо. Легкая расслабленность исчезает без следа. Черты заостряются, превращаясь в камень. Шрам над бровью белеет. Взгляд серых глаз становится острым, как скальпель, и фокусируется на мне.

— Понял. Буду через полчаса, — коротко бросает и сбрасывает вызов.

— Марк? Что случилось?

— Моя супруга. Она очнулась.

Марк уходит, неспешно растворяясь в вечерних сумерках за панорамным стеклом студии. Смотрю ему вслед и в голове крутятся сотни вопросов.

С одной стороны, я рада, что она очнулась. Ребенку нужна мать. И в принципе, я не желала для нее летального исхода. А с другой, непонятно, что последует за этим пробуждением.

— Катенька! — раздается над самым ухом восторженный писк. Я не вздрагиваю. Натягиваю на лицо дежурную, безупречную улыбку. Оборачиваюсь, и вижу жену одного крупного застройщика. — Это просто фантастика! — щебечет она, обводя наманикюренным пальцем пудровые стены. — Здесь такая невероятная энергетика! Тебе удалось создать потрясающее место!

— Спасибо, Надежда. Попробуйте детокс-коктейль из сельдерея, он отлично заземляет.

Следующие пару часов превращаются в изощренную пытку светской беседой. Внешне я — ледяная статуя успеха. Внутри — натянутая до предела струна. Каждые пять минут я незаметно бросаю взгляд на экран смартфона. Марк обещал позвонить и все рассказать.

Глухо.

Когда студия наконец-то пустеет. Кира еще раньше увезла Лину домой.

Снимаю туфли на шпильке, с облегчением выдыхаю и опускаюсь прямо на один из мягких матов для пилатеса в центре пустого зала. Беру телефон в руки. И тут он вспыхивает.

— Марк, — мой голос звучит ровно и собранно. — Как она?

— Витальные функции в норме, Екатерина, — звучит его бархатный, непроницаемый бас. — Два красных диплома и хватка финансового директора никуда не делись. А вот морально-этический компас окончательно пробил дно.

— Что вы имеете в виду? — хмурюсь.

Марк издает короткий, сухой смешок, в котором нет ни капли веселья.

— Она открыла глаза, Катерина. И первым делом потребовала телефон, чтобы снять видео для социальных сетей о своем чудесном возвращении. Заявила, что охваты будут феноменальными. Вторым пунктом она начала причитать, что кома и беременность испортили ее мышечный тонус, и ей срочно нужен лучший пластический хирург для восстановления фигуры.

— И все? — качаю головой, поражаясь этой извращенной логике.

— Если бы, — холодно чеканит Марк. — Дальше она попыталась провести аудит наших отношений. Видимо, ее мозг после медикаментозного сна решил, что кома — это индульгенция. Она томно потянулась ко мне и попыталась сыграть роль напуганной, любящей жены. Решила, что я по-прежнему удобный, богатый аэродром.

— А вы? — затаив дыхание жду ответа.

— Как цивилизованный человек, сообщил ей, что тест ДНК давно проведен. Что иллюзий у меня нет, мои личные счета для нее заблокированы, а бракоразводный процесс запущен моими юристами, — в голосе Марка звенит сталь. — И вот тут маска слетела.

— Она устроила истерику?

— Она включила калькулятор, — усмехается Марк. — Поняв, что мой ресурс для нее закрыт, и что женские манипуляции на меня не подействуют, она мгновенно сменила тактику. Перешла на оскорбления меня как мужчины. Что я всегда был скучным, холодным роботом, а ей нужна страсть и прочее. Она всегда была словоохотливой, а сейчас не скупилась на оскорбления. А вот Николай — это яростный, первобытный самец. Настоящая страсть. Скажу вам, с такой энергией, она быстро пойдет на поправку.

— Какая мерзость, — не выдерживаю и фыркаю. — А ребенок? Марк, она что, вообще не вспомнила о дочери?

— Вспомнила. Я сообщил, что девочка под присмотром. Моя супруга сказала, что пусть все так и остается, ей надо восстанавливаться. Пеленки сейчас для нее слишком сложно. Она к ним не готова. Но в будущем, тут моя супруга задумалась, в ее глазах щелкнул кассовый аппарат, потом она добавила, что все может измениться.

Я замираю от омерзительной догадки.

— Мне кажется, она думает, что Коля все еще богат! — выдыхаю, и губы сами собой растягиваются в широкой улыбке. — Она не знает про развод, про суд, про потерю залов! Для нее Коля — это владелец спортивной империи! И она решила использовать ребенка, чтобы привязать его к себе и пользоваться его деньгами!

— Ваши аналитические способности меня восхищают, Катя. Именно так, — подтверждает Марк. — Она уверена, что ее яростный самец ждет ее на горе из золота. Хотя сама она обладает приличными активами, но ей показалось этого мало. Порой людская жадность простирается далеко за пределы человеческих потребностей.

— О, ну тогда у нее впереди столько открытий чудных, — смеюсь.

— Самая увлекательная часть этой трагикомедии развернулась в холле клиники, — басит Марк. — Я выходил из лифта, когда двери центрального входа разъехались. И кто, как вы думаете, предстал перед моим взором? Ваш бывший супруг. В помятом пиджаке, с блуждающим взглядом и букетом подозрительно уставших роз.

Николай

Пюрешка тает во рту. Нежная, с идеальным количеством сливочного масла, она создает божественный контраст с сочным, хрустящим соленым огурчиком и идеальной котлетой.

Отправляю в рот очередную порцию, жмурюсь от удовольствия и с уважением смотрю на Зинаиду. Моя соседка, облаченная в свою короткую юбочку и кофточку, которая трещит на ее выдающихся формах, стоит у окна и смотрит на меня сытым и довольным взором.

Зиночка — баба видавшая виды, без претензий на «высокие вибрации» и «дыхание маткой». Зато она прекрасно знает толк в мужских потребностях. Сначала мы с ней отлично, с животным огоньком покувыркались на ее скрипучей тахте, а теперь она кормит меня так, как подобает кормить настоящего воина после битвы.

Хоть какая-то отрада в этом беспросветном месяце. С Улей в последнее время творится что-то невыносимое. Куда делась та воздушная, восхищенная мармеладка, которая смотрела на меня, как на божество? Теперь в нашей комнате стоит непрерывный скулеж. То ей воняет соседом Петровичем, то у нее токсикоз от вида Стасика, то ей не хватает денег на органическое авокадо. Сплошные слезы и истерики, которые просто бьют по моим и без того расшатанным нервам.

К счастью, сегодня с самого утра она укатила в женскую консультацию сдавать какие-то анализы, и я могу выдохнуть. Я сразу пошел к Зине, где нет никаких претензий — только чистый, первобытный кайф и горячая еда.

Конечно, я мог бы плюнуть и выставить Улю за дверь. В конце концов, я — Николай Молот. Но чемпион так не поступит. Да, она стала невыносимой нытичкой, но она несет в себе моего наследника. И, в отличие от некоторых, она меня не предает.

От мыслей о предателях котлета в горле встает комом. Мои дочери. Кира и Лина. Моя плоть и кровь. За весь этот месяц ни одна из них даже не звонит отцу! Не спрашивает, есть ли мне что есть, не нужна ли поддержка! Они окончательно выбрали сторону этой мегеры Кати, которая отобрала у меня залы. Ну и пусть. Альфа-самцы не терпят предательства. Я вычеркиваю их из своей жизни. Отрезаю. Я еще наделаю себе новых детей, преданных и благодарных. Я уже в процессе!

А с залами я еще разберусь. Катя думает, что победила, но она забывает, кто тут Чемпион. Пусть не все сразу получается, но я не сдаюсь.

Я, кстати, честно пытался найти работу тренера на этот переходный период. Но современный фитнес — это просто сборище идиотов. Пришел я недавно в один элитный клуб на собеседование. А там сидит какой-то хлыщ двадцатилетний, менеджер, и говорит мне: «Николай, у нас корпоративная этика. Вы должны носить наше фирменное поло с бейджиком, улыбаться клиентам и вести тренировки по утвержденному плану. Никаких жестких спаррингов, у нас тут офисники стресс снимают».

Мне! Носить бейджик и гладить по головке хлюпиков! Да я в первом же пробном спарринге показал их вип-клиенту, что такое настоящий левый хук. Мужик, правда, в нокаут ушел и зуб выплюнул, так этот менеджер на меня орать начал! Идиоты. Кому они собрались указывать? Учить льва есть траву? Я развернулся, плюнул им под ноги и ушел. Мой талант не продается за копейки офисному планктону.

Мой телефон на столе вибрирует, вырывая меня из мыслей о несовершенстве мира. На экране высвечивается: «Светочка. Медсестра»

Мгновенно подбираюсь, проглатываю огурец и вытираю губы тыльной стороной ладони. Мой гениальный, стратегический план, который я долго вынашивал, начинает приносить плоды.

Когда с работой случился облом, я сел на диван, посмотрел на спящего на столе Стасика, он всегда меня вдохновляет, и понял: выход есть. Алена. Жена Стратега. Она же не просто баба, она финдиректор! У нее денег куры не клюют. Да, она в коме. Да, родила мне девку, а не пацана. Ну ничего, пацана потом сделаем. Но Марк наверняка с ней разведется после такого позора. А значит, Алена станет свободной, богатой женщиной с моим ребенком на руках! Это же золотая жила!

Я тогда специально поехал в клинику, подкараулил симпатичную медсестричку Светочку, включил все свое мужское обаяние, угостил ее шоколадкой и пообещал щедрое вознаграждение, чтобы она маякнула мне, если «моя любимая» придет в себя.

— Да, Светуля? — я делаю голос низким и бархатным. Зинаида у окна недовольно фыркает, но я отмахиваюсь от нее рукой.

— Николай... Она очнулась! — восклицает медсестричка.

Сердце в груди делает победный удар в гонг. Сработало! Мой золотой инкубатор проснулся!

— Понял тебя, Светочка. Спасибо. Век не забуду, — сбрасываю вызов и вскакиваю из-за стола, чувствуя, как по венам разливается адреналин.

Пора действовать. Сейчас Аленка там одна. Брошенная злым мужем, слабая, уязвимая. И тут появляюсь я. Ее герой. Ее страстный мачо. Я заберу ее, она заберет свои миллионы, и мы заживем так, что все лопнут от зависти!

Я бросаюсь к выходу, но тут же торможу. Идти к женщине в больницу с пустыми руками — не по-пацански. Нужен размах. Нужны цветы. Шикарный букет, чтобы она сразу поняла: ее мужчина при деньгах и при деле. Проблема в том, что в моих карманах гуляет ветер. И все продукты покупает Уля. Бережливая моя.

Медленно поворачиваюсь к Зине. Она вопросительно выгибает нарисованную бровь.

— Зинуль... - включаю свою самую обаятельную, чемпионскую улыбку и подхожу к ней вплотную, беря за талию. — Слушай, такое дело. Мне тут срочно на деловую встречу надо. Инвесторы проснулись. Залы свои возвращать буду. Выручи, а? Одолжи чуток. А я скоро так отблагодарю!

Зинаида скептически смотрит на меня, потом на пустую тарелку.

— Инвесторы у него проснулись... - хрипло усмехается она. Лезет в свой бюстгальтер, достает оттуда смятые купюры. — Держи, казанова коммунального разлива. Смотри мне, вечером чтобы у меня как штык был! Иначе можешь забыть о моих котлетках!

— Ты богиня, Зинуля! — звонко целую ее в напудренную щеку, сгребаю деньги и пулей вылетаю из кухни.

План идеален. Я бегу вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. В голове уже рисуются картины моего триумфа: я вхожу в палату, Алена бросается мне на шею, мы забираем ее банковские карты и уезжаем в закат на новой спортивной машине.

Николай Молот возвращается в большую игру. Трепещите, неудачники!

Катерина

Лежу на коврике для пилатеса и смотрю в потолок. Я пригласила Марка после больницы заехать ко мне и все обсудить.

Позволяю себе немного отключиться от мыслей. Просто расслабиться.

Марк появляется тихо, так что я не сразу слышу его приближение.

Пиджак перекинут через руку, во второй руке у него объемный крафтовый пакет, от которого исходит умопомрачительный, совершенно неспортивный и недиетический запах. Запах жареного мяса, специй и свежего хлеба.

Я невольно втягиваю носом воздух.

— Это…

— Огромные, возмутительно калорийные сэндвичи с пастрами, — сообщает Марк. — И картофель фри с сырным соусом. Идеальное топливо для поднятия настроения.

— Марк, неожиданной выбор, для женской студии и вечернего времени суток.

— Катерина, — он мягко усмехается, — Во время нашей встречи в ресторане вы с таким отчаянием смотрели на стейк за соседним столиком, что ваша тяга к тяжелым углеводам и животному белку стала для меня очевидным эмпирическим фактом.

Он присаживается прямо на коврик рядом со мной, скрестив ноги. Между нами умопомрачительные запахи.

Беру сэндвич. Кусаю. Это божественно. Мы едим в тишине. Полумрак, запах сандала, смешанный с ароматом пастрами и его дорогого, терпкого парфюма, создают какой-то невероятный, уютный микроклимат. Никакого пафоса. Только два уставших человека, которым просто хочется спокойствия.

— Значит, Коля сейчас штурмует палату реанимации, — нарушаю тишину, вытирая пальцы салфеткой.

— Степень их взаимного разочарования будет огромного размаха. — Марк отпивает из бутылки минеральную воду. — Николай рассчитывает на мои активы. Алена рассчитывает на его империю.

— А с чем останется ваша супруга после развода?

Марк поворачивает ко мне голову. В полумраке его серые глаза кажутся почти черными.

— Когда мы женились, я составил монолитную юридическую конструкцию. Железобетонный брачный контракт. У Алены есть ее личные счета и недвижимость, заработанные ею на посту финдиректора. Нищей она не будет. Но мои адвокаты уже выстроили стену. Ни копейки из моих личных активов или бизнеса сверх того, что прописано в контракте, ей не перепадет.

— Значит, если Коля постарается, Алена — реально его шанс выбраться из коммуналки, — усмехаюсь.

— Такая вероятность есть. Только какая в этом выгода Алене? Не в ее характере тратить свой ресурс на заведомо убыточный актив.

— А с малышкой что? Вы сказали, Алена не хочет от нее отказываться. Но и растить не собирается.

— Девочка — это плод предательства двух людей, ценящих только свои шкурные интересы. Воспитывать ее в моем доме было бы лицемерием и нарушением моей собственной экосистемы. Но она не виновата, в сложившейся ситуации, — Марк слегка хмурится и качает головой. — И бросить ее на растерзание двум меркантильный индивидуумам, было бы не гуманно с моей стороны. Я буду внимательно отслеживать судьбу девочки.

Я молча киваю. И вдруг решаюсь на вопрос, который давно крутится на языке.

— Марк вы прожили вместе очень долго. Почему у вас нет общих детей?

Он замирает. Взгляд серых глаз на секунду становится тяжелым, устремленным куда-то сквозь меня.

— Алена не хотела, — его голос звучит сухо. — Все время откладывала. Сначала карьера, потом запуск новых проектов, потом она говорила, что не в ресурсе. Я не давил. Ждал, когда система придет в равновесие. А с Николаем… базовая биология сработала с первого раза.

Я ловлю этот мимолетный взгляд. В нем нет злости на Алену, но в нем плещется глубокая, глухая горечь сожаления. И Марк, будучи тем, кто он есть, безошибочно считывает мое понимание.

— Да, Катя, — он горько усмехается, отвечая на мои невысказанные мысли. — Сожаление. О колоссальных, невозвратных инвестициях времени. Совсем не в того человека.

— Почему же вы так долго были в браке? Ведь от вас многое не могло ускользнуть.

— Парадокс человеческой психики, — Марк тяжело вздыхает, глядя на меня. — Даже люди с критическим мышлением погрязают в быту. Мы обрастаем привычками. Боимся нарушить статус-кво. Тащим на себе изживший себя брак, совершенно неподходящего партнера просто по инерции. Оправдываем это стабильностью, обязательствами, зоной комфорта. И слишком поздно прозреваем.

— Ум порой приходит задним числом, — эхом отзываюсь я, чувствуя, как его слова резонируют где-то в самом центре моей души.

— Именно.

— Я ведь делала то же самое, — опускаю глаза на свои руки. — Я жила с Колей, потому что он казался мне понятным. Простым. Мне, казалось, что брак с предсказуемым мужчиной — это безопасность. Да, и не было у меня другого опыта общения с противоположным полом. Перед глазами был только пример родителей. И я выбрала того, кто так похож на моего отца. Я тащила на себе многое, убеждала себя, что у нас взаимопонимание, и Коля старается, ведь так не хотелось ломать картинку.

Марк чуть сдвигается ко мне. Расстояние между нами сокращается. Я чувствую живое, обволакивающее тепло, исходящее от его плеча.

— Мы оба совершили ошибку в расчетах, Екатерина. Но мы оба нашли в себе силы обнулить систему.

Он мягко накрывает мою ладонь своей. Его рука большая, горячая и невероятно надежная. Энергетика между нами такая плотная, что ее можно резать ножом. Она затягивает, успокаивает и одновременно будоражит. Мне хочется положить голову ему на плечо, и я почти уверена, что он прочитал эту мысль, потому что его большой палец медленно, почти невесомо поглаживает мою ладонь.

Мы сидим в пустой студии, где-то за ее пределами кипят страсти, но все это кажется таким незначительным по сравнению с теплом руки этого удивительного, сложного мужчины, сидящего рядом со мной.

Николай

Стерильные белые коридоры клиники действуют на нервы, но я шагаю по ним с уверенностью тяжеловеса, выходящего на чемпионский бой.

В правой руке сжимаю свой стратегический арсенал: три бордовые розы. Они, конечно, слегка уставшие от жизни — видимо, ждали своего покупателя в ларьке у метро, но щедрая порция хрустящей прозрачной слюды и гигантский золотой бант из полиэстера придают им необходимый пафос. Инвестиция от Зиночки должна окупиться тысячекратно.

Останавливаюсь перед дверью палаты. Выдыхаю. Втягиваю живот, расправляю плечи. Натягиваю на лицо маску трагического, но мужественного страдания. Альфа-самец, убитый горем, но не сломленный. Толкаю дверь.

Алена полулежит на высокой медицинской кровати, опутанная какими-то проводами и трубками. Без своего обычного макияжа, лоска и укладки волосок к волоску она выглядит бледной и осунувшейся. Но ее глаза — цепкие, холодные, ничуть не изменились.

Она поворачивает ко мне голову.

— Аленушка... Птичка моя... — выдыхаю я бархатным, сдавленным шепотом.

Делаю два огромных шага, бросаю хрустящие розы на тумбочку и грациозно опускаюсь на одно колено прямо у кровати, хватая ее тонкую, бледную руку.

— Коля... - слабым голосом тянет она, и в ее глазах мелькает испуг пополам с брезгливостью и удивлением.

Ее взгляд стремительно сканирует мой вид. Перехватываю этот взгляд и понимаю, что я лишен прежнего шарма, жизнь в коммуналке всегда оставляет свой отпечаток. У меня больше не идеально выглаженные брюки, и рубашки мне Уля не стирает, да и Зина носом крутит. А сам… кое-как пытаюсь… но не чемпионское это дело. И парфюма у меня нет приличного. Пользуюсь тем, что подарила Зина, она где-то урвала на распродаже три по цене двух. Два себе, один мне, не забыла. И этот парфюм вряд ли скрыл все запахи коммуналки на мне, те же котлеты, пюрешку, я уж не говорю про ароматы нашего санузла.

Нужно срочно спасать ситуацию. Включаю драму на максимум.

— Не смотри на меня, любовь моя! — отчаянно прижимаю ее ладонь к своим губам. — Знаю, я выгляжу как бродяга! Но я не жил этот месяц! Я просто существовал! Я не ел, не спал, я ночевал под окнами этой проклятой больницы! На себя вообще забил. Не до того было.

Алена слабо моргает. Кажется, она смущена таким напором, но ее женское эго явно польщено.

— Ты так пахнешь... странно, Коля, — шепчет она, деликатно отодвигаясь от меня.

— Это запах отчаяния! И... и ладана! — не моргнув глазом вру. — Я объездил все церкви! Я на коленях вымаливал тебя у небес!

Алена долго смотрит на меня, хмурится, закусывает губу. Потом в ее глаза загораются, лицо меняется, а на губах появляется слабая улыбка.

— Мой дикий, первобытный зверь, — она протягивает руку и дотрагивается до моей небритой щеки. — Я знала, что ты настоящий. Не то что Марк. Он только что был здесь. Этот холодный робот даже не взял меня за руку. Знаешь, Коля... я решила с ним развестись. Я поняла, что деньги и комфорт — ничто без настоящей, сжигающей страсти. Я ухожу от него.

Внутри меня взрывается фейерверк. Бинго! Свободная женщина с миллионными счетами!

— Ты сделала правильный выбор, моя королева! — пылко восклицаю я, вскакивая с колен и нависая над ней всей своей брутальной мощью. — И я сделал то же самое! Я развелся с Катей! Я швырнул ей в лицо бумаги о разводе! Все ради тебя!

— Развелся? Коля... а как же, — ее глаза округляются. — Вы все… поделили?

Вот сейчас момент истины! Я должен сказать ей основное. Пусть знает, какой я благородный. И… возьмет на себя оплату моих счетов.

— Я оставил ей все! — с широким, барским жестом рублю воздух рукой, играя роль благородного рыцаря. — Я сказал ей: «Мне ничего от тебя не нужно! Забирай все! Мое единственное богатство — это Алена!»

Алена бледнеет еще сильнее, и кардиомонитор над ее кроватью начинает пикать чуть быстрее.

— Ты... оставил ей весь свой бизнес? — ее голос дрожит. — Ты отдал ей курицу, несущую золотые яйца?! Коля, ты в своем уме?!

Что-то я перегнул. Блин. Надо было деликатней. Не все сразу. У Алены же математический склад ума, она такого расточительства не поймет.

Надо выкручиваться и срочно. Нельзя упускать мою золотую рыбку.

— Аленушка, ты не поняла! — наклоняясь ближе. — Я отдал ей старый, убыточный балласт! Прошлый век! Я — Николай Молот! Чемпион! Подо мной сейчас выстроилась очередь из инвесторов! Мы запускаем новую, глобальную сеть! Масштабный проект, международный уровень! Я строю новую империю! Специально для нас с тобой!

Алена облегченно выдыхает и откидывается на подушки.

— Новая сеть... Международный уровень... - мурлычет она, и ее щеки заливает легкий румянец. — Какой ты у меня амбициозный, Коля.

— Да-да, все уже обговорено, контракты подписаны. Все для тебя и для нашей дочери! Аленушка, ты же родила мне принцессу, — тут стараюсь казаться максимально счастливым.

На лице Алены на секунду проступает гримаса отвращения, как будто она вспомнила о неудачной инвестиции, потом ее лицо расслабляется и искрится умиротворением.

— Ты видел ее?

— Только один раз, и это моя боль, — делаю паузу, пытаясь выдавить слезу, но получается только судорожно сглотнуть. — Твой, к счастью, почти бывший муж, не подпускал меня к ней. А я… ты не представляешь как я страдал, не находил себе места. Но сейчас, Аленушка, все изменится, я порву за вас всех!

Ульяна

Выхожу из здания женской консультации, зябко кутаясь в свое дизайнерское пальто, которое уже начинает жать в талии. В руках сжимаю черно-белый снимок УЗИ.

Мальчик. У меня будет сын.

Еще совсем недавно я бы этим так гордилась. Я бы прыгала от радости. Потому что сын должен был привести меня к безбедной жизни. Все так было задумано. А вышло…

А вышло так, что сейчас я стою у обшарпанной поликлиники в спальном районе и понимаю, что мой ребенок — законный наследник продавленного дивана в коммуналке и долгов.

Моя жизнь превратилась в кромешный, сюрреалистичный ад. Могла ли я, успешная создательница марафонов, осознанная девушка, с прокачанным финансовым потоком, научившаяся искусству дышать маткой, предположить, что мужик, на которого я делала ставки окажется нищим психом?

Нет.

Никогда подобный вариант даже не приходил мне в голову.

Коля не просто сломался. Он поехал кукушкой. Он на полном серьезе ведет задушевные мужские беседы с тараканом! Он называет его Стасиком, уважает его как четкого пацана и заставляет меня. Меня! Оставлять этому насекомому угощения. И попробуй я только не сделать этого, Коля сутки будет мне выносить мозг.

Этот бывший миллионер превратил меня в свою личную, причем абсолютно бесплатную, служанку. Я стираю его провонявшие потом вещи в ржавой раковине, я варю ему макароны, я слушаю его бредни про «инвесторов», оплачивая наш скудный быт из тех жалких копеек, которые у меня остались. Пришлось еще раз ходить в ломбард и сдать свое колечко. Подаренное, между прочим, даже не Колей!

И самое ужасное — я не могу от него уйти! Катя держит меня на коротком поводке. Стоит мне собрать чемодан, как эта ледяная стерва сдаст меня Коле со всеми потрохами, и тогда разъяренный псих-Коля просто размажет моего Раджива по стенке.

Это я не говорю, про обманутых теток, которые все еще меня ищут. Хотя, по сути, я их не обманула, они просто не поняли обучения. Они бездарны. Но разве им это можно объяснить?

Мало мне всех этих проблем! Как еще в коммуналке Зинка мне треплет нервы!

От одной мысли об этой соседке у меня начинает дергаться глаз. Эта потрепанная жизнью мымра в обтягивающих юбках, постоянно крутится вокруг моего Коли. Я же вижу, как она строит ему глазки, как виляет своими необъятными бедрами у плиты! Я, конечно, даже в страшном сне не могу представить, что мой породистый, пусть и обанкротившийся, Коля посмотрит на эту базарную торговку. Но сам факт! Зинка откровенно подбивает к нему клинья прямо на моих глазах!

И вроде бы мне должно быть плевать. Я же презираю Колю за то, что он сделал с моей жизнью. Я мечтаю от него сбежать. Но… женское эго — страшная вещь. Он мой. Я его завоевала. Я вырвала его из цепких лап Катерины Молотенко. И я ни за что на свете не позволю, чтобы какого-то мужика — пусть даже такого вшивого, нищего и помешанного на насекомых — у меня из-под носа увела какая-то замызганная тетка! Это вопрос принципа. Я Богиня, а она кто? Я не проиграю эту битву Зинаиде!

В этих нервных, выматывающих размышлениях я спускаюсь в метро. Мне срочно нужно очистить ауру. Мне нужен мой свет. Мой гуру. Мой Раджив.

Из-за всех этих событий, мы теперь видимся очень редко. Мне не хватает моего светлого гуру. Мне нужна подпитка его энергией. Хочу сообщить ему, что у него будет сын. И еще я очень надеюсь, что очищение денег подходит к концу. И скоро мы сможем, вопреки угрозам Катерины улететь в солнечные страны.

Только ради него, ради нашего светлого будущего, я терплю этот коммунальный кошмар. Верю, что скоро судьба наконец-то вознаградит нас с Радживом за все эти страдания настоящим, безграничным счастьем.

Поднимаюсь на лифте в наше гнездышко любви, которое еще чудом мне удается оплачивать. Сердце сладко замирает. Сейчас я утону в объятиях Раджива, прижмусь к его мужественной груди и забуду про коммуналку как про страшный сон.

Достаю свой ключ. Тихо, чтобы сделать сюрприз любимому, поворачиваю его в замке. Дверь бесшумно открывается.

Я делаю шаг в прихожую, готовая крикнуть «Сюрприз!», заглядываю в гостиную и… столбенею.

Пакет с продуктами для любимого выскальзывает из ослабевших пальцев и глухим стуком и шелестом падает на пол.

На ковре в гостиной восседают пять женщин. Абсолютно разных возрастов, самой младшей лет двадцать пять, а старшей я бы дала около шестидесяти. Одна в брендовых шмотках, такие, которые я сама мечтала себе купить, вторая — типичная уставшая бухгалтерша в вязаной кофте, третья вообще в каком-то велюровом спортивном костюме со стразами. Две другие выглядят как серые мышки.

И все они сидят в позе лотоса, затаив дыхание, и преданными, влажными глазами смотрят на моего Раджива. А мой просветленный гуру, возвышаясь над ними на горе декоративных подушек, бархатным, гипнотическим голосом вещает:

— Ваши финансовые потоки заблокированы цифровыми демонами и негативным окружением. Но я здесь, о мои нежные лотосы, чтобы взять эту тяжелую карму на себя. Отдавая материальное, вы освобождаете место для духовного изобилия...

Я не верю своим глазам. Пять чужих баб в моей квартире! Слушают МОЕГО йога! Они синхронно оборачиваются на звук упавшего пакета. Десять глаз впиваются в меня с откровенным недовольством — я посмела прервать их.

Лицо Раджива на долю секунды искажается досадой, но в следующее мгновение, он уже излучает спокойствие. Плавным, кошачьим движением он поднимается с подушек.

— Девы мои, помедитируйте на пламя свечи. Я должен гармонизировать внезапный всплеск тревожной энергии, — глубокомысленно изрекает он, мягко берет меня под локоть и выводит из гостиной на кухню.

Как только дверь закрывается, его лицо становится суровым.

— Ульяна, что ты творишь? — шипит, хотя голос остается бархатным. — Ты пробила наш защитный эгрегор! Ты срываешь мне важнейшую миссию! Я сейчас в потоке, я в ресурсе!

— Но... любимый! — лепечу, чувствуя себя виноватой школьницей. — Мы же так долго не виделись! Я соскучилась! Кто эти женщины?!

Раджив закатывает глаза с выражением безграничного терпения мученика.

— Это заблудшие души, Ульяна. У меня накопилось столько светлой энергии, что я просто обязан, физически вынужден делиться ею с миром! Это мой крест. Моя просветительская работа. Если ты действительно любишь меня, если твои вибрации резонируют с моими, ты должна принять мой путь. Или твоя любовь — это просто эгоистичное чувство собственницы?

Я тут же тушуюсь. Конечно, я не эгоистка! Мой гуру слишком велик, чтобы принадлежать только мне одной.

— Нет-нет, мой свет, я все понимаю! — судорожно киваю я. — Ты несешь им благо… Просто я так устала, так соскучилась без тебя. Раджив, скажи… а наши деньги? Они уже очистились от негатива? Нам скоро можно будет уехать?

Гуру тяжело, с нотками праведного гнева вздыхает.

— Твоя меркантильность и нетерпеливость блокируют астральный сигнал, Ульяна, — строго отчитывает он меня, тесня к выходу в коридор. — Кармическая чистка — это не перевод с карты на карту. Это тонкая материя! Монахи все еще читают мантры над твоей скорбью. Не торопи Вселенную, и она вознаградит тебя. А теперь иди. Ты нарушаешь концентрацию моих лотосов.

Он практически выталкивает меня в прихожую. Мы проходим мимо открытой двери гостиной. Пять теток сверлят меня взглядами, полными лютой ненависти и ревности. Мне становится физически больно от того, что я ухожу, а мой любимый мужчина остается с ними. Но я сглатываю подступающий ком. Ничего. У него просто сложная миссия. В конце концов, я — его Богиня Изобилия, а они — просто паства. Я истинная избранница.

Раджив открывает входную дверь, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. И тут я вспоминаю, зачем вообще пришла. От всех этих переживаний все вылетело из головы.

— Раджив! Подожди! Я же пришла сказать… — мой голос дрожит от подступающих слез умиления. — У нас будет сын! Раджив, мальчик!

Мой гуру замирает на пороге. Его идеальные брови слегка ползут вверх. Он смотрит на меня, а потом делает глубокий вдох.

— Прекрасно, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произносит он. — Новое воплощение души выбрало мужской аватар. Это мощный выброс ян-энергии в ноосферу. Пусть его пупочная чакра всегда будет открыта космическим потокам, Ульяна. Намасте.

И дверь перед моим носом закрывается с тихим щелчком.

Стою на лестничной клетке, всхлипываю. Ни объятий. Ни поцелуев.

Разбитая вдребезги, я медленно бреду к лифту. Убеждаю себя, что просветленные мастера просто не умеют проявлять земные эмоции. Он рад. Просто глубоко внутри.

Спустя полтора часа я, с красными от тихого плача глазами, открываю дверь нашей комнаты в коммуналке.

В комнате стоит Коля. Он снял свою помятую рубашку, почему-то улавливаю от него больничный запах и еще смрад жутко вонючего одеколона, который он где-то раздобыл. Лицо его сияет так, словно он только что выиграл олимпийское золото. Его глаза горят диким, неистовым огнем победителя.

Стягиваю пальто, шмыгаю носом и безжизненно бросаю снимок на хромой стол, прямо рядом с тараканом Стасиком.

— Я была на УЗИ, — тихо, совершенно убитым голосом произношу я. — Точно мальчик. Будет сын.

Коля замирает. Его глаза расширяются до размеров блюдец. Тишина в комнате длится ровно три секунды, а потом воздух разрывает оглушительный, первобытный рев.

— СЫН?! — ревет Коля так, что дрожат немытые стекла. — У меня будет сын!

Он бросается ко мне с грацией атакующего носорога, подхватывает меня на руки, как пушинку, и начинает кружить по тесной комнате.

— Наследник! Мой первый пацан! Чемпион! — кричит мне в лицо, тяжело дыша от восторга. Его глаза искренне, по-настоящему светятся слезами радости. — Улька! Мармеладка моя! Ты подарила Молоту наследника империи!

Он ставит меня на пол, сгребает мое лицо своими огромными ручищами и начинает лихорадочно покрывать поцелуями мои щеки, лоб, губы.

— Я все для вас сделаю! Слышишь?! — задыхаясь от счастья, тараторит Коля. — У нас все будет! Залы, машины, золото! Я сегодня такую сделку провернул, инвесторы в кармане! Мы уедем отсюда! Мой сын не будет ни в чем нуждаться! Ты моя умница!

Он снова прижимает меня к своей широкой груди, утыкаясь носом в мою макушку и продолжает бормотать как он рад.

Слушаю его искренние, безумные, полные обожания слова. И начинаю тихо, беззвучно плакать. Горько и отчаянно. Потому что Коля готов положить весь мир к моим ногам за этого ребенка. Но я так отчаянно, так сильно хотела услышать эти слова совершенно от другого мужчины.

Следующий день я работаю сокращенный день. А вечер решаю полностью посвятить девочкам. Кира вызвалась готовить. Она обещает нас побаловать каким-то невероятным английским пирогом, салатами и десертом. Она бегает по кухне и не позволяет мне ни к чему притронуться.

— Мама, ты отдыхаешь!

— Да, — подтверждает Лина. — И сходи лучше переоденься.

— Зачем? — окидываю взглядом свой удобный, черный халат.

— Ну как-то ужин же у нас, — Лина смущенно отводит взгляд.

— Так домашняя обстановка. Мы же не в ресторане.

— Мам, реально надень какое-то платье, — Кира суетливо заглядывает в духовку.

— Красивое! — восклицает Лина.

— Мне и так удобно.

Девочки как-то странно переглядываются. Кира часто смотрит на часы. Лина на сестру и таинственно улыбается.

— Надо на стол накрыть, — деловито заявляет младшая дочь.

— Да, я сейчас подам те салатовые тарелки, они такие прикольные, — Кира тянется за новыми тарелками, которые я купила в прошлом году, но мы так их и не использовали.

— А чем тебе обычные не угодили?

— Хочу те, — весело говорит дочь.

Когда ужин готов, девочки не позволяют мне помочь, вдвоем накрывают на стол, и как-то еще больше суетятся.

— Кира? И что происходит? — прищуриваюсь, глядя на дочь.

Она тушуется, судорожно придумывает оправдание, но ее спасает мелодичный сигнал домофона у ворот.

Девочки замирают. Я хмурюсь. Никого не жду.

Спрыгиваю с барного стула и подхожу к экрану видеодомофона. И вижу… Марка.

Я замираю, в недоумении глядя на монитор, а потом медленно поворачиваюсь к дочерям. Кира стоит в дверях кухни, и на ее лице написано такое искреннее, но фальшивое удивление, что ей бы позавидовали актрисы погорелого театра. Лина тут же прячется за спину старшей сестры.

— Я не поняла, — медленно произношу я. — Мы с ним не договаривались.

Кира делает глубокий вдох и выдает заготовленную речь скороговоркой:

— Ой, мамочка, представляешь, это я его пригласила! Я же перевелась в местный универ. А там программа отличается. Я вообще некоторые вопросы понять не могу. А Марк он же голова, — стучит себя по лбу, — Вот я и попросила его помочь.

— Открывай скорее, неудобно же, мам! Человек ждет, — просит Лина.

Качаю головой и нажимаю кнопку открытия ворот. Спустя минуту в прихожую входит Марк. Принося с собой свой особый запах, галантность и спокойствие. В руках у него пакеты, три букета тюльпанов, конфеты и еще куча всего.

— Добрый вечер, Катерина. Надеюсь, мое внезапное вторжение в вашу экосистему не нарушит ее баланс? Кира обрисовала мне масштаб научной катастрофы, и я не смог отказать.

Он дарит нам цветы. Девочки налетают на него. Помогают снять верхнюю одежду.

— Добрый вечер, Марк, — забираю цветы, — Научная катастрофа у нас, кажется, имеет очень хитрый прищур.

— Марк, проходите на кухню, — заявляет Кира, — У нас как раз английский ужин.

Я наблюдаю за этой сюрреалистичной картиной. Мои дочери, которые обычно в штыки воспринимали любых Колиных гостей, сейчас суетятся вокруг Марка так, словно принимают британского монарха. Усаживают его во главе кухонного стола, подвигают салфетки.

Марк встречается со мной взглядом поверх их голов. В его серых глазах пляшут откровенные, смеющиеся искорки.

И тут начинается второй акт этого спектакля. Кира внезапно хлопает себя по лбу, смотрит в экран телефона и издает драматичный вздох.

— Лина! Кошмар! Мы же совсем забыли про время!

— Про какое время? — я непонимающе перевожу взгляд на дочерей.

— Фильм! — трагически заявляет Кира, хватая сестру за руку. — Тот самый фильм, на который Лина так мечтала пойти! Премьера! Сеанс начинается через сорок минут, а билеты уже куплены! Мы не успеем, если не выбежим прямо сейчас!

Она начинает лихорадочно метаться по кухне, стягивая фартук и подталкивая Лину к выходу. Лина, надо отдать ей должное, активно кивает и делает испуганные глаза.

— Подожди, — скрещиваю руки на груди, изо всех сил стараясь не рассмеяться. — А как же учеба? Марк вообще-то ради тебя приехал.

Кира останавливается у двери в прихожую и бросает на меня абсолютно невинный, сияющий взгляд.

— Ой, мам, ну ничего страшного! Все готово уже. Пусть Марк нас подождет! А вы пока... ну, поужинайте! Поговорите о… вы найдете о чем. Мы постараемся не сильно задерживаться! Правда, Лин?

— Ага! Фильм он… наверно длинный будет. Но мы потом сразу домой. Наверно, — радостно щебечет младшая.

— Все, мы побежали! Марк, спасибо, что подождете! Приятного аппетита! — Кира хватает куртки, и входная дверь с грохотом захлопывается.

В доме повисает оглушительная тишина. Я стою посреди кухни с букетом тюльпанов. Марк сидит за столом, уставленный потрясающе ароматным ужином.

Мы смотрим друг на друга. Секунда. Две. Три.

И мы одновременно начинаем смеяться. Марк смеется от души, откидываясь на спинку стула. Я прячу лицо в цветах, потому что мне одновременно неловко и безумно тепло от того, что только что произошло.

— Многоходовая тактическая комбинация, лишенная изящества, но полностью компенсируемая юношеским энтузиазмом, — произносит Марк, отсмеявшись. Он смотрит на меня, и в его глазах столько тепла, — Ваша старшая дочь — блестящий комбинатор, Екатерина. И Лина само очарование.

— Они старались, — ставлю цветы в вазу.

— Я добровольно пошел в эту ловушку, Катя, — его голос снижается на полтона, становится бархатным и обволакивающим. — Кира написала мне еще в обед. Я прекрасно понимал, что помощь по учебе ей не понадобится.

— Знали? И все равно приехали?

— У меня был выбор: провести вечер в компании финансовых отчетов или поддаться на очаровательную уловку юной леди и увидеть вас в домашней обстановке, — Марк медленно скользит взглядом по моему лицу, по волосам, собранным в небрежный пучок. — С точки зрения рентабельности эмоций, выбор был очевиден.

Марк кладет мне на тарелку мясной пирог, от которого исходит такой аромат, что мой рот мгновенно наполняется слюной, и салат. Его действия точные и выверенные. Наливает мне минеральную воду. И только потом кладет угощения на свою тарелку.

Первые несколько минут мы просто едим в тишине. Это та самая редкая, комфортная тишина, когда не нужно судорожно придумывать темы для разговора, чтобы заполнить паузы.

— Передайте Кире, что ее эмпирический опыт в британской кулинарии заслуживает высшей оценки, — Марк откладывает вилку и берет стакан с минералкой. — Идеальный баланс вкусовых паттернов и структурной плотности.

— Эмпирический опыт? Вкусовые паттерны? Марк, это просто картошка с запеченным фаршем, — с улыбкой качаю головой. — Обычный мужчина на вашем месте просто сказал бы: «Катя, как вкусно, можно добавки». А вы даже домашний ужин хвалите так, словно защищаете диссертацию.

Марк чуть приподнимает бровь, и в его глазах вспыхивают смеющиеся искорки.

— Статистическое большинство мужчин слишком примитивно формулирует сенсорные отклики. Я предпочитаю терминологическую точность.

Я внимательно смотрю на него. В мягком свете кухонных ламп его лицо кажется менее жестким. Шрам над бровью уже не выглядит как метка хищника. В этот момент его фирменная словесная манера вдруг кажется мне не просто забавной, а скрывающей что-то очень важное.

— Марк... - делаю крошечную паузу, собираясь с мыслями. — Можно задать вам один очень личный вопрос?

— Моя информационная база полностью в вашем распоряжении, Екатерина.

— Вот об этом я и говорю. Почему вы так разговариваете? — произношу это очень мягко, без капли насмешки, только с искренним любопытством. — Термины, алгоритмы, законы физики. Вы словно постоянно прячетесь за броней из сложных слов. Вы же не родились с подобным набором терминов и фраз?

Марк замирает. Уголок его губ поднимается в полуулыбке, но взгляд становится непривычно глубоким, направленным куда-то в прошлое. Он неспешно крутит стакан с минералкой.

— Вы очень проницательны, Катя. Нет, не родился. — он делает небольшую паузу. — В юности я страдал критическим дефектом базовой комплектации. Я был возмутительно, иррационально добрым парнем.

Я удивленно приподнимаю брови.

— Эмпатия без фильтров ведет к быстрому истощению ресурса, — ровным, но чуть более теплым голосом продолжает Марк. — Я вырос в обычной семье. Не умел говорить «нет». Помогал всем подряд: тащил на себе чужие курсовые в институте, одалживал деньги, которые мне не возвращали, решал чужие проблемы в ущерб своим. Люди — существа прагматичные. Они мгновенно считывают безотказность и начинают паразитировать на ней.

Слушаю его, затаив дыхание, и вдруг очень живо представляю этого молодого, умного, искреннего парня, которым пользовались все кому не лень. Мое сердце предательски сжимается.

— И что вы сделали?

— Я понял, что если не изменю архитектуру взаимодействия с социумом, меня просто сожрут, — Марк смотрит мне прямо в глаза. — И я разработал личный файрвол. Защитную оболочку. Я начал отгораживаться от людей ледяной рациональностью и сложной терминологией. Этот язык стал моим щитом. Моим людским фильтром.

Он делает большой глоток минералки. Какое-то время смотрит на стакан, потом поднимает на меня взгляд.

— Большинство людей пугались. Им было некомфортно, они не хотели напрягать интеллект, чтобы пробиться сквозь эту стену, и уходили. Отсеивались любители легкой наживы. А те немногие, кто оставался... кто понимал этот язык или хотел понять — те становились моим ближним кругом. Хотя должен признать, со временем я осознал, что и это не идеальная броня и в ней много уязвимостей.

— А потом вы просто привыкли? — догадываюсь я.

— Именно, — Марк кивает. — Сначала это была маска, а потом она вросла в кожу. Стала частью меня. Этот алгоритм защищал меня в бизнесе, помогал выигрывать переговоры и держать дистанцию. Я перестал быть удобным парнем. Я стал Стратегом.

Он замолкает. На кухне слышно только тихое гудение холодильника. Я смотрю на его сильные руки, на четкий профиль. Этот мужчина, который кажется всем железной машиной, на самом деле просто когда-то давно спрятал свое огромное, доброе сердце за бетонной стеной интеллекта, чтобы его не растоптали.

— Знаете, что самое забавное? — тихо говорю я, не отрывая от него взгляда. — Мы с вами очень схожи в этом. Я тоже выстраивала свою защитную стену. Я думала, что если буду контролировать каждый сантиметр своей жизни, мне никто не сделает больно. Я тоже спряталась, Марк. Только не за умными словами, а за графиками, планами и иллюзией власти над мужем.

— Мы оба скрывались за своей броней. И оба оказались преданы теми, кого пустили за броню.

Его взгляд становится таким плотным, осязаемым, что по моей коже бегут мурашки. Он медленно протягивает руку через стол. Его большие, теплые пальцы накрывают мою ладонь.

— Но сейчас, Катя, — его голос звучит глубоко, бархатно, пробирая до самых костей. — Мы сидим на вашей кухне. И впервые за очень долгое время моя система не фиксирует угрозы. С вами мне не нужен файрвол.

— И мне он не нужен, — едва заметно киваю.

— Катя, вы — единственный человек, который переводит мой код без искажений, — Марк переплетает наши пальцы. Движение получается абсолютно естественным. — И, смею заметить, за вашей броней скрывается невероятно живая, теплая и красивая женщина.

Николай

Наступает волнительный день. Скоро моя судьба изменится. Я смогу переехать из коммуналки. Смогу зажить так, как того заслуживаю, а дальше открыть новые залы, снова ворваться на олимп.

Стою у замызганного зеркала ванной. Рубашка моя пожелтела. Уля ее испортила. Неправильно стирала. Еще и с таким криком. Но я прощаю, ей можно, она все же беременна. От души поливаю себя подарком Зины, одеколон «Черный принц», запах мне даже стал нравиться.

Прическа моя… тут, конечно, обидно, из Зины стилист так себе. Она меня машинкой своего сына стрижет. Но как-то кривовато. Ну да ладно. Главное ведь начинка. Аленка от меня без ума! Я самец, в какой бы обертке ни был. Особенно в сравнении с ее муженьком.

При упоминании о Стратеге, челюсть сводит судорогой.

Я бы сделал его в том бою! Я бы победил!

Это тренер все испортил!

Зинки нет, Уля спит. Она последнее время то и делает что дрыхнет. В принципе это неплохо, меньше мне на мозги капает. Не мешает строить планы по новому завоеванию мира.

На автобусе доезжаю до больницы. И я даже привык к этому виду транспорта. Настоящего бойца такими мелочами не сломить.

Влетаю в палату клиники с победоносной улыбкой. Алена уже переоделась в свободный, но явно дорогой серый костюм. Она выглядит бледной, но в глазах горит привычный холодный, расчетливый огонек.

— Аленушка! Птичка моя наконец-то на волю! — распахиваю объятия, подхватываю ее и смачно целую в щеку.

Алена внезапно морщится, дергает носом и слегка отстраняется.

— Коля... Господи, чем от тебя пахнет? — она изящно машет ладонью перед своим лицом. — Как будто ты спал в сосновом лесу и жег резину.

— Эксклюзивный парфюм! Запах настоящего мужчины, а не твоего офисного сухаря Марка! — невозмутимо парирую, главное не терять бодрость духа, подхватывая ее сумку. — Ну что, поехали в новую жизнь? Моя тачка в ремонте, легкий тюнинг перед новым сезоном. Поедем на твоей? — выпаливаю подготовленную речь.

Ясное дело, что она ожидает меня на тачке, но тут я мозг! Я подстраховался.

— На моей не получится, — Алена поджимает губы. — Она в гараже у Марка. Это его дом, и доступ мне пока туда закрыт. Но это временно, я с ним еще пободаюсь. Пусть не думает, что легко отделается.

— Правильно! Нельзя ему ничего с рук спускать! Ты в таком состоянии была, а он так цинично с тобой! В дом не пускать! — естественно, тут я полностью ее поддерживаю, чем больше она ощиплет Марка, тем больше мне достанется.

— Я сейчас еду в какую-то крошечную двушку, даже не в центре. Марк снял ее для нянь и девочки, — она раздраженно поправляет волосы. — Представляешь, какая наглость? Выставил меня из моего же дома в арендованную конуру!

— Полнейшая наглость! — усердно киваю. — Нельзя ему это прощать!

— Коля, давай лучше поедем к тебе? Ты же говорил, что у тебя огромный дом!

Внутри меня все холодеет. В коммуналку?! К Стасику, Уле и Зине?! Мой мозг, натренированный годами на ринге, мгновенно выдает гениальное решение.

— Радость моя, я бы с удовольствием! — делаю скорбное лицо и прижимаю руку к сердцу. — Но я же говорил, старый дом я благородно оставил Катьке! А себе купил новый. Огромный особняк. Три этажа, бассейн! Но там сейчас полным ходом идет ремонт. Сносят стены, там пыль столбом! Я не могу привезти мою нежную девочку, только что из больницы, дышать строительным мусором. Я сам пока ночую... э-э-э... в служебных апартаментах инвесторов. Так что поехали пока к малой. Я безумно хочу увидеть дочь! Это же плод нашей с тобой любви! — самые именитые актеры бы позавидовали моей игре. Сейчас я реально выгляжу как влюбленный мужик и счастливый отец.

Алена тяжело вздыхает, но кивает.

Еще бы моя логика железная!

Мы спускаемся вниз, я королевским жестом вызываю такси, выбираю тариф «Эконом», но машина чудом приезжает чистая. Всю дорогу Алена молчит, глядя в окно, а я мысленно подсчитываю, сколько денег осталось ее личных, и что ей полагается после развода.

С ее хваткой она точно не должна продешевить.

Такси тормозит у приличного жилого комплекса. Водитель поворачивается к нам. Называет сумму.

Запара… но и я к ней готов.

Я с вальяжным видом хлопаю себя по карманам пиджака. Левый, правый. Делаю удивленное лицо.

— Вот же, блин... Бумажник! Оставил его в другом пиджаке, когда ездил на встречу с инвесторами! — я виновато, но с гордостью смотрю на Алену. — Малыш, раскидайся с шефом, а? Это ж мелочевка.

Алена медленно поворачивает ко мне голову. Ее взгляд становится каким-то очень колючим и подозрительным. Она молча достает бумажник, передает деньги водителю.

— Сдачи не надо, — цедит сдавленно и покидает автомобиль.

Мне этот взгляд совсем не нравится. Надо срочно сгладить углы! Я не могу допустить, чтобы рыбка сорвалась с крючка!

Мы поднимаемся на нужный этаж, заходим в квартиру. Двушка действительно обычная, с хорошим ремонтом, но без роскоши. Нас встречают две женщины в медицинской форме. У одной на руках маленький, завернутый в плед сверток.

Стратег и тут отличился, не мог нормальных нянек нанять. У этих рожи такие пресные, такие деловые. Тьфу. Впрочем, как и он сам.

Но плевать на Марка, мне сейчас надо запудрить мозги Алене. Для этого надо быстро включить любящего папочку.

— Принцесса моя! Папина радость! — я картинно подхватываю малышку на руки, заглядывая в ее крошечное личико. Сюсюкаю, чмокаю ее в лобик.

А внутри — абсолютная пустота. Я смотрю на эту девочку и не чувствую ровным счетом ничего. Она была просто инструментом. Способом доказать Марку, что я круче, что я могу забрать у него все, вплоть до жены, и даже ребенок будет от меня.

А теперь... Уля носит моего сына. Моего настоящего наследника, будущего чемпиона! А эта девчонка — просто приятный бонус, который принесет мне деньги ее матери.

Смогу ли я играть заботу и любовь?

Да без проблем, если это поможет вновь вернуться на олимп. И даже благодарность к ней буду испытывать.

Вообще, малой реально повезло, что в ней текут мои гены, а не этого зануды Стратега. Так что я ее уже наградил, в ней от рождения заложен чемпионский ген.

Алена на ребенка даже не смотрит. Она сбрасывает туфли, брезгливо оглядывает прихожую, тяжело вздыхает и плетется в гостиную.

Странная она… это же ее дочь. И она же ее вообще не видела с рождения.

Возвращаю ребенка няне и спешу за своей золотой антилопой. А она падает на диван и закрывает глаза рукой.

— Марк — просто жлоб, — возмущается, дышит сипло, рвано. — Как он мог снять это убожество? Я тут не останусь. Переночую, соберусь с силами, и мы найдем что-то приличное. А девочка... - она кривится, слыша плач из соседней комнаты. — Я еще слишком слаба, чтобы слушать эти крики. Пусть остается тут.

— Конечно, родная! Тебе нужно восстанавливаться, — присаживаюсь рядом, поглаживаю ее по колену. — Пусть няньки и смотрят, Марк же им платит. А мы с тобой скоро переедем в мой особняк, как только я завершу ремонт.

Алена вдруг убирает руку от лица. Она поворачивает голову и смотрит на меня. Долго. Внимательно. Цепко. Так хищник смотрит на хромую антилопу. Она садится на диване, скрещивает руки на груди и ее голос становится тихим, металлическим и абсолютно беспощадным.

— Коля.

— Да, птичка? — я лучезарно улыбаюсь, хотя по спине пробегает холодок.

Пятой точкой чую что-то недоброе. Напрягаюсь. Но внешне держусь, демонстрирую любовь.

— У тебя явно проблемы с деньгами, — констатирует она тоном, не терпящим возражений.

Меня прошибает холодный пот. Мне дурно становится. Как у нее мозги так быстро заработали?

Что делать?

Как выкрутиться?

Что придумать?

Открываю рот, чтобы возмутиться, надо продолжать гнуть свою линию, но она поднимает палец, заставляя меня заткнуться.

— Пока я лежала в палате, я кое-что пробила, — замолкает и выжидающе смотрит на меня.

— Ты могла пробить, только то, что я тебе рассказал. Еще происки конкурентов и заказные статьи, но… — делаю паузу, вздергиваю подбородок, — Но, Алена, ты слишком умна, чтобы верить бредням.

— Коля, у меня нет времени и желания играть с тобой в эти нудные игры. Или ты выкладываешь мне все, как есть, или…

Нервно сглатываю.

Что выкладывать? Что она знает?

И что это за нехорошее «Или»?

— Аленушка, ну какие секреты? — выдавливаю самую обаятельную улыбку, хотя губы внезапно становятся деревянными. — Да, есть временные кассовые разрывы. Катька, стерва, подсуетилась с юристами при разводе. Заблокировала пару карточек...

— Пару карточек? — Алена грациозно выгибает бровь, и в ее глазах появляется откровенная брезгливость. — Коля, у тебя миллионные долги. И ни одного собственного зала. У тебя нет ничего. Ты — абсолютный финансовый ноль.

— Это подстава! — взрываюсь, искренне возмущаясь несправедливостью этого мира. — Меня предали! Но я же Молот! Мое имя стоит огромных бабок! Мы с тобой сейчас объединим капиталы, я найду спонсоров, ты же гениальный финдиректор...

— Объединим капиталы? — Алена издает короткий, злой смешок, от которого мне становится не по себе. — Мои деньги и твои долги? Ты за кого меня держишь, Молотенко? За идиотку?

— Но как же наша любовь?! — пытаюсь взять ее за руку, но она отшатывается так, словно я прокаженный. — Я же ради тебя семью бросил! Ты говорила, что я яростный самец, что я свожу тебя с ума!

— Что за чушь! Семью он бросил! — Алена картинно закатывает глаза. — Коля, давай называть вещи своими именами. Марк был идеальным и до зевоты скучным. Мне захотелось адреналина. Грязной, первобытной страсти. Ты был отличным тренажером. Тупым, но очень умелым в постели. К тому же чемпионом. Эдакий спортивный трофей, которым можно потешить эго.

Меня словно бьют под дых на ринге. Воздух со свистом вырывается из легких.

— Трофей?! Да я отец твоего ребенка! Я примчался к тебе, как только ты глаза открыла!

— И что? — Алена презрительно кривит губы. — Думаешь, ребенку нужен нищий папаша, от которого несет дешевым, подвальным одеколоном? Коля, твое чемпионство быльем поросло. Кто сейчас помнит твои бои? Ты дырка от бублика. Отработанный материал.

Я стою, задыхаясь от унижения. Мои кулаки сжимаются сами собой до хруста в костяшках.

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать... Я альфа!

— Ты бесполезный хлам, — отрезает ледяным тоном. — Если бы от тебя была хоть какая-то польза, я бы, возможно, оставила тебя при себе в качестве эскорта и комнатной собачки. Но ты даже такси оплатить не можешь. Вон отсюда, Коля. И чтобы я больше тебя не видела.

— Ален...

— Вон! Если у тебя осталась хоть капля самоуважения. Не позорься больше.

Хлопок тяжелой двери. Я в коридоре. Тяжело дышу и по ступеням бегу прочь из подъезда. На воздух.

В груди зияет огромная, кровоточащая рана. Как она могла?! Я же для нее… я же готов был воспитывать ребенка, стать девочке отцом. И это несмотря на Улю, которая носит моего наследника. А она… А она вышвырнула меня, как бродячего пса. Растоптала мою мужскую гордость, обесценила мои победы!

Ее слова звучат в ушах. До сих пор. Больно. Обидно.

И самое паршивое, по телу расползается липкое унижение.

Хочется вернуться и… что я скажу?

У меня нет денег, а значит и аргументов.

Холодный ветер бьет в лицо, остужая пылающие от унижения щеки.

Почему моя жизнь превратилась в этот ад? За что мне все это?

Я иду к метро, пиная попадающиеся под ноги камешки, и тут в моей голове все встает на свои места. Словно вспышка прожектора на темном ринге.

Алена права в одном. У меня ничего нет. Но почему у меня ничего нет?! Потому что все украла Катька!

Эта ледяная, расчетливая стерва присвоила себе МОИ достижения! МОЙ бизнес, который я строил своими потом и кровью! Пока я выживаю в коммуналке, деля макароны с Улей и тараканом Стасиком, она кайфует в моих залах! Купается в роскоши, перекрашивает мои стены в розовый цвет и корчит из себя великую бизнес-леди! Это из-за нее от меня отвернулись инвесторы. Из-за нее меня сейчас унизила Алена!

Кровь приливает к голове. Ярость затапливает меня с головой, выжигая обиду и превращая ее в чистое, концентрированное топливо.

Настоящие бойцы не сдаются. Если со мной играют грязно, то и я буду бить ниже пояса.

Достаю телефон, листаю телефонную книгу. Спортивные журналисты, редакторы скандальных хроник, стервятники из желтой прессы... У меня же столько раз брали интервью, когда я был на пике!

Эти гиены падки на скандалы и грязное белье. А уж историю о том, как коварная, беспринципная жена-мегера обманом отняла империю у доверчивого, благородного Чемпиона, вышвырнув его на улицу без копейки, они оторвут с руками! Я расскажу им все. Приукрашу так, что зрители будут рыдать от сочувствия ко мне и плеваться в сторону ее фитнес-залов.

Я уничтожу ее репутацию. Я размажу ее по всем телеканалам и пабликам.

Держись, Катерина. Молот возвращается на ринг, и теперь он ославит тебя так, что ты будешь бояться на улицу выйти. Узнаешь, каково это жить в презрении.

Катерина

Утро начинается не с кофе, а с того, что мой телефон сходит с ума.

Сначала я спросонья думаю, что забыла выключить будильник. Но когда на экране высвечивается имя пятого за утро потенциального клиента, я понимаю: в мире что-то сломалось.

— Катерина, здравствуйте! — щебечет в трубку незнакомая мне женщина. — Мне срочно, просто жизненно необходим ваш дизайн-проект для нашего нового загородного дома! Готова заплатить сколько скажете за срочность!

Я моргаю, сидя на кровати. Дизайн всегда был моей страстью. Еще учась в школе, я уже зарабатывала свои первые деньги. Я с нуля выстроила свою фирму. У отца ни копейки не просила. Я очень много лет потратила, чтобы заработать себе безупречную репутацию.

Переделка залов Коли, это скорее чтобы вытравить его дух. Это приятный бонус, но никак не основной доход.

Но чтобы клиенты звонили в восемь утра и умоляли взять их объекты без очереди? Такого никогда не было.

Что вообще происходит?

Не успеваю отложить телефон, как звонит менеджер из главной фитнес-студии.

— Екатерина Петровна! — ее голос срывается от волнения. — У нас ЧП!

— Что случилось? — напрягаюсь.

— У нас аншлаг! Телефоны обрывают, запись во все четыре филиала забита на два месяца вперед! Лист ожидания трещит по швам! Женщины пришли прямо к открытию с желанием купить абонемент.

— Я скоро приеду.

Едва успеваю закончить разговор, как звонит менеджер из другой студии, там точно такая же ситуация.

Не понимаю, что в мире случилось, что всем с утра понадобился фитнес? И мои услуги по дизайну?

Понимаю, что я чего-то не понимаю.

Быстро принимаю душ, натягиваю строгий брючный костюм и мчусь к фитнес-центру.

В просторном, пахнущем орхидеями холле реально не протолкнуться. Десятки ухоженных женщин пьют детокс-коктейли, оформляют клубные карты и возбужденно перешептываются. Увидев меня, они замолкают, и вдруг по холлу прокатывается одобрительный шепоток. Кто-то даже показывает мне большой палец.

Я пробираюсь в свой кабинет, закрываю дверь и тяжело прислоняюсь к ней спиной. Что происходит? Я стала лицом какого-то тайного женского культа?

Телефон в кармане вибрирует. Люда.

— Катя! — сестра не здоровается. Она бьется в истерике, всхлипывает от смеха. Ни разу я не слышала, чтобы она так смеялась. — Катька, скажи мне, что ты уже видела этот шедевр мирового кинематографа!

— Люда, я ничего не понимаю, — прохожу к столу и падаю в кресло. — У меня студии забиты под завязку, заказчики на дизайн выстроились в очередь. Что я должна была видеть?

Люда снова заходится безумным смехом.

— Ты не знаешь?! О, святые небеса! Катя, твой бывший превзошел сам себя! Он пошел к этому... как его... скандальному блогеру, который грязное белье полощет! Я тебе ссылку кидаю. Включай немедленно! Это лучшая пиар-кампания века!

В мессенджер падает ссылка. Я открываю ноутбук, кликаю по видео. На экране — студия в темных тонах. В центре, на кожаном диване, сидит Коля. В своем заляпанном пиджаке, небритый, с трагически заломленными бровями.

— Понимаешь, брат... — Коля вздыхает в микрофон, и его голос дрожит. Он картинно трет нос огромным кулаком. — Я отдал ей все. Свои лучшие годы. Свое здоровье! Я на ринге кровь проливал, я все в дом тащил, обувал, одевал ее с ног до головы! А она... она оказалась холодным, расчетливым тираном!

Ведущий сочувственно кивает:

— Она подавляла в вас мужское начало, Николай?

— Еще как! — Коля всхлипывает. Огромный мужик реально сидит и давит слезу! — Она все подмяла под себя! Я был львом в золотой клетке! Она заставляла меня... пылесосить! Представляешь?! Чемпиона — за пылесос! Она мне изменяла! Использовала меня! А потом она обманом переписала на себя мой бизнес. Мои брутальные залы, где пахло железом и победой! И что она с ними сделала?! — Коля возмущенно всплескивает руками. — Она выкрасила их в розовый! Навешала там шелковых тряпок и заставила баб прыгать под жуткую музыку! Она уничтожила мое наследие! Я остался на улице, в одних штанах!

Я закрываю лицо руками. Мне одновременно стыдно за то, что я когда-то спала с этим человеком, и невероятно, до колик в животе смешно. Коля пошел мстить, а в итоге расписался в собственной ничтожности на миллионную аудиторию.

Опускаю взгляд в комментарии под видео. И там полыхает настоящий пожар. Интернет безжалостен.

«Скиньтесь Чемпиону на платочек, а то он сейчас ринг слезами затопит».

«Когда пропустил хук слева от собственной жены. Нокаут в первом раунде, Коля!»

«Сто килограмм мылодрамы. Альфа-самец просит алименты на успокоительное».

«Скажите адрес залов этой его бывшей жены! Я хочу тренироваться у женщины, которая заставила боксера-тяжеловеса пылесосить и отжала у него бизнес! Она просто богиня!»

«Скинула ссылку мужу. Сказала, если не помоет посуду, выкрашу его гараж в розовый, как Катя».

Мда… Коля, чем ты думал…

Смотрю на экран и перевариваю информацию.

Кода мы были в браке, Коля советовался со мной по каждому вопросу. Я ему говорила, как поступить и он слушался. А сейчас… сейчас он занялся самодеятельностью.

И тут мой телефон снова оживает. Марк.

— Доброе утро, Марк, — с улыбкой принимаю вызов. — Вы тоже звоните записаться ко мне на дизайн-проект или на растяжку? Мест нет, говорю сразу.

В трубке раздается его низкий, бархатный смешок.

— Доброе утро, Екатерина. Признаюсь, наблюдать за публичным самоуничтожением вашего бывшего супруга — весьма занимательно. Уровень социального дна просто беспрецедентный.

— Он хотел меня уничтожить, Марк, — вытираю слезы от смеха. — А в итоге сделал мне бешеную рекламу. Я даже не знаю, подать на него в суд за клевету про пылесос или отправить ему корзину фруктов в коммуналку.

— Закон сохранения энергии в действии, — философски замечает Стратег. — Его агрессия конвертировалась в вашу прибыль. Скажите, Катерина... вы ведь не планируете из сострадания мешать ему закапывать себя дальше?

— Мешать? — фыркаю, покрутившись в кресле. — Марк, я планирую купить попкорн. Пусть роет.

— Идеальная стратегия. В таком случае, не окажете ли вы мне честь разделить эту порцию попкорна сегодня за ужином?

Ресторан, который выбрал Марк, располагается под огромным стеклянным куполом на крыше высотки. Настоящая оранжерея: вокруг переплетаются живые лианы, цветут экзотические орхидеи, а сквозь прозрачный потолок видно мерцающее ночное небо. Играет тихая, обволакивающая музыка. Никакой суеты, только приглушенный свет и запах зелени, смешанный с ароматом чая.

Я чуть поправляю тонкую бретельку своего изумрудного шелкового платья. Оно струится по фигуре, не открывая ничего лишнего, но заставляя меня чувствовать себя гораздо уверенней.

Марк сидит напротив. В темно-сером костюме без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, он выглядит расслабленным, но его взгляд — цепкий, внимательный, почти осязаемый — не отрывается от моего лица весь вечер.

Наш смех после обсуждения утреннего шоу плачущего Коли и внезапного наплыва клиенток постепенно стихает. Мы успели поговорить про Колю, как он продолжает давать интервью и комментарии в различные социальные сети, и про то как шумиха только нарастает. Обсудили и другие вопросы. Марк потрясающий собеседник, и я получаю невероятное удовольствие от общения с ним.

Официант приносит еще две чашечки ароматного чая.

Повисает пауза. Воздух между нами становится плотнее.

Я делаю маленький глоток чая и смотрю на мужчину напротив. На этот жесткий профиль, на шрам над левой бровью, на эти невозможные, проницательные серые глаза.

Что я на самом деле к нему чувствую? Я прислушиваюсь к себе и отчетливо понимаю: мое сердце рядом с Марком Тарановым бьется совершенно неровно. Оно сбивается с ритма от каждого его случайного прикосновения, от его низкого, бархатного голоса, от этой его бронебойной, интеллектуальной харизмы.

Готова ли я прямо сейчас броситься в эту новую реку? Я опускаю глаза на свою чашку. Наверное, нет. Слишком мало времени прошло. Развод, крушение старой жизни. Брак с Колей оставил свои шрамы. Мне все еще страшно потерять контроль, страшно снова кому-то открыться и довериться. Мой собственный внутренний файрвол еще не отключен.

Но как же хорошо с Марком.

С ним не надо притворяться.

С ним можно смеяться над абсурдом жизни, можно молчать и быть уверенной, что тебя понимают без слов. Я точно знаю одно: я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. И я категорически не хочу отказываться от наших встреч.

Я поднимаю взгляд и ловлю глаза Марка. Он наблюдает за мной. Безошибочно считывает перемену моего настроения, эту внезапную, повисшую между нами задумчивость.

Марк неспешно отодвигает чашку и сцепляет руки в замок, опираясь локтями о стол.

— Катерина, — его голос звучит еще глубже, чем обычно, пробираясь мурашками под шелк моего платья. Игривый тон исчез без следа. — Я всегда оперировал цифрами, вероятностями и логикой. Моя система была абсолютно герметичной. До определенного момента.

Я замираю, боясь даже дышать, чтобы не разрушить этот момент.

— Но вы... вы стали идеальной аномалией в моем программном коде.

— Марк... — тихо выдыхаю я… он понял, о чем я думала, и заговорил об этом.

— Восхищаюсь вами, — глядя мне в глаза, продолжает он. — Не только блестящей антикризисной стратегией, вы элегантно переиграли обстоятельства и предательство. Я восхищаюсь вами как потрясающе глубокой, сильной и невыносимо красивой женщиной. И мой прогноз однозначен: я намерен перевести наше общение в статус эксклюзивного партнерства.

Мое сердце срывается в бешеный галоп. В его глазах столько мужской, обжигающей уверенности, что у меня пересыхает в горле.

— Вы сейчас обозначаете свои намерения?

Он протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей горячей ладонью.

— Да, я заявляю о своих намерениях, Катя. Я хочу за вами ухаживать. Но, — его голос внезапно становится предельно жестким и серьезным, — Моя архитектура чести базируется на строгих протоколах. Де-юре я все еще женат на Алене. Бракоразводный процесс запущен, но система пока не обнулена.

Он мягко поглаживает мою кожу большим пальцем, от чего по руке разбегаются искры.

— Начинать новую партию, не закрыв предыдущую — это нарушение моих базовых принципов. Более того, я ни при каких обстоятельствах не позволю себе скомпрометировать вас. Вы не будете носить статус «женщины женатого мужчины», даже если этот брак фактически мертв. Вы стоите гораздо дороже этой дешевой социальной драмы.

Я смотрю на него, и меня накрывает волной такого колоссального уважения, что на глаза наворачиваются слезы. В мире, предательства и лжи, встретить мужчину с таким кодексом чести — это как найти бриллиант в угольной шахте. Этот его шаг дает мне именно то, в чем я сейчас так отчаянно нуждаюсь — время. Время, чтобы утих хаос внутри. Оно необходимо и Марку.

Смотрю на его губы, потом перевожу взгляд на мерцающие огни ночного города за панорамным окном оранжереи, и с легкой тоской понимаю: я катастрофически не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Мне хочется поставить время на паузу. Продлить это хрупкое, обволакивающее чувство абсолютной правильности происходящего, просто побыть с ним еще немного вне стен офисов и залов.

Ловлю себя на том, что у меня никогда еще не было такого собеседника, когда тебя понимают с полуслова и вы находитесь полностью на одной волне. В браке с мужем я на такое даже не могла надеяться. И вообще не верила, что такое возможно.

Марк, словно считав мои мысли, мягко выпускает мою руку и чуть откидывается на спинку стула.

— Катерина, — в его глазах пляшут теплые, откровенные искры, — Мои сенсоры отчетливо улавливают ваше нежелание фиксировать финал этой встречи. И, признаться, мое собственное расписание на сегодняшний вечер абсолютно свободно от дедлайнов. Предлагаю сменить локацию. Прогуляемся? Ночная архитектура города в это время суток и при этой погоде идеальна для созерцания.

Я счастливо, открыто улыбаюсь, чувствуя, как внутри порхают бабочки, о существовании которых я давно забыла. Абили ли они вообще когда-то?

— С огромным удовольствием, Марк. Тем более, я сто лет не гуляла по ночному городу без целей и графиков.

— Значит, мы немедленно компенсируем этот пробел, — Стратег удовлетворенно кивает и поднимает руку, подзывая официанта.

Тот бесшумно возникает рядом с кожаной папкой со счетом. Марк, не глядя, достает из внутреннего кармана пиджака свою карту.

Мы продолжаем смотреть друг на друга. Я уже предвкушаю нашу прогулку. Как терминал в руках официанта издает неприятный писк.

— Прошу прощения, — говорит официант, — Операция отклонена.

Моя спина тут же покрывается льдом, чувствуя приближение бури.

Бровь Марка удивленно ползет вверх. Он достает телефон, чтобы проверить приложение, и в этот момент экран вспыхивает.

Его лицо в одно мгновение превращается в гранитную маску Стратега.

— Слушаю, — принимает вызов.

Я сижу напротив и вижу, как белеет шрам над его бровью. В его глазах собирается арктический холод.

— Понял. Поднимайте корпоративных юристов. Я буду в офисе через двадцать минут, — сбрасывает вызов и поднимает взгляд на меня. — Звонил начальник службы моей безопасности.

— Марк, что случилось?

Его телефон снова вспыхивает. Он опускает взгляд на экран, потом поворачивает его ко мне.

— Это сообщение даст исчерпывающий ответ на ваш вопрос.

«Скучно не будет, Стратег. Развод обойдется тебе гораздо дороже, чем ты просчитал. Привет твоей пудровой фитнес-богине. Катя ведь любит мужчин без денег, правда?»

— Ваша супруга пошла в атаку, — вздыхаю, чувствуя, как идеальный вечер рушится, как карточный домик.

— Алена не зря много лет работала финансовым директором в крупном холдинге. Ее держали там не за красивые глаза, — голос Марка звучит пугающе спокойно. Это не гнев, это абсолютная, смертельная собранность. — Она прекрасно знает, что мой брачный контракт невозможно оспорить в суде. Поэтому она пошла другим путем.

— Так она же не с вами работала? — хмурюсь. — Что она могла сделать?

— А ей и не нужно было, — Марк достает наличные и рассчитывается за ужин. — Она профессионально слепила из обрывков реальных транзакций моей компании схему по уклонению от налогов и выводу средств в офшоры. И подала это как донос на меня, используя свои связи.

— Надо признать, ваша супруга нанесла довольно точный удар.

— Да. До выяснения всех обстоятельств и окончания аудита они наложили экстренный арест на все операционные счета моей компании и мои личные активы.

— Мда, — качаю головой. — Это не Уля с ее истерикой, и не Коля со слезливыми историями в социальной сети. И на доказательство, что вы чист уйдут месяцы аудиторских проверок, судов и парализованной работы бизнеса.

— Я сожалею, Катерина, что наша прогулка откладывается, — вижу, как в его глазах плещется азарт хищника, и нотка грусти, продолжение вечера обещало быть замечательным. — Мне нужно идти уничтожать один очень умный, но слишком самонадеянный вирус.

Николай

Жизнь налаживается! Я выхожу из офиса этого патлатого блогера, и в моем кармане приятно оттягивает ткань увесистая пачка наличных. Журналистишка оказался щедрым малым. За эксклюзив, за мои искренние, мужские слезы и суровую правду о Катьке он отвалил мне очень приличную сумму. И не подвел, как только материал вышел, он все отсчитал до копейки.

Вчера вышло видео. И я по горячим следам, дал еще насколько коротких интервью и комментариев. Там тоже капнуло. Хоть и не так много, но уже неплохо.

Вдыхаю полной грудью. Молот снова на коне! Я заработал эти деньги своим талантом, своим медийным весом. Я все еще звезда!

Представляю, как там Катька бьется в истерике. Теперь общество ее уничтожит!

Размышляю, надо бы отдать долг Зине. Но я тут же отмахиваюсь от этого. Альфа-самцы не суетятся из-за мелочей. К тому же, Зина получила массу удовольствия от моего общества, пусть считает это бартером.

У Ули я тоже брал деньги. Но мы же семья живем вместе. Значит все общее. А эти деньги сейчас нужны мне для перезапуска личного бренда.

Поэтому я направляюсь в торговый центр. Я лицо публичное, хватит мне ходить в обносках. Естественно, бутики былого уровня я не потяну, но и ширпотреб носить не буду. Надо быть финансово грамотным, как говорила Алена, чтоб ей там икалось.

Ничего, уверен, она сейчас уже локти кусает, какого самца упустила. И наш роман с ней будет вспоминать со слезами умиления и сожаления, что больше такого не повторится.

В магазе выбираю с размахом, стильный пиджак, новые штаны, джинсы, кроссы. И гулять так гулять — беру комплект новых брендовых трусов-боксеров и три пары носков. Настоящий хищник должен быть безупречен со всех сторон.

Переодеваюсь прямо в примерочной. Старое барахло с презрением запихиваю в пакет. Смотрю на себя в зеркало и довольно щурюсь. Пиджак сидит как влитой, плечи кажутся еще шире. Чемпион вернулся!

Пора отметить триумф. В элитный ресторан соваться пока рановато, нужно беречь бюджет, но хороший, добротный стейк-хаус я себе позволить могу.

Занимаю столик. Заказываю сразу два стейка и картошку по-деревенски, колу обязательно. Ем от души, смакуя каждый кусок мяса. Давно я не ел ничего кроме Зининых котлет, и макарон или пельменей от Ули.

И тут я начинаю замечать. Люди вокруг на меня смотрят. Парни за соседним столиком тычут в мою сторону телефонами. Две девчонки у стойки перешептываются и откровенно хихикают, глядя на меня. Мужик с подносом прошел мимо, обернулся и заулыбался. А многие меня еще и фоткают.

Я выпячиваю грудь, расправляя лацканы нового пиджака. Вот она — настоящая слава! Интервью выстрелило! Народ узнает своего Чемпиона, сочувствует моей трагедии, восхищается моей силой духа. А Катька словила народное презрение, как она того заслуживает.

К моему столику решительным шагом подходит молодой, нагловатого вида парень в толстовке. Ну все, сейчас автограф просить будет. Я вальяжно откидываюсь на спинку дивана.

— О, дядя Коля! Здрасьте! — парень скалится во все тридцать два зуба. — Слушайте, а вы сегодня без пылесоса?

Я замираю с куском мяса на вилке.

— Чего?

— Ну, в интервью вы так плакали, так плакали, — парень откровенно ржет, и вокруг со всех сторон раздается гогот. — Прямо сердце разрывается! Подпишите салфетку, а? А то пацаны не поверят, что я видел самого большого подкаблучника в стране! Как там, Катя сильно била, когда вы углы не промывали?

Моя челюсть с лязгом захлопывается. В глазах темнеет от ярости. Я вскакиваю, нависая над этим сопляком всей своей массой.

— Ты че бессмертный?! Я из тебя сейчас пылесос сделаю! — рычу, сжимая кулаки.

Смех вокруг становится только громче. Придурки! Идиоты и завистники! Они ничего не понимают в настоящей мужской драме!

Настроение испорчено. Бросаю на стол купюру, жду сдачи. Не за что им оставлять чаевые. Никакого уважения к уважаемым людям!

Выхожу на улицу. Немного остываю. Ладно, плевать на толпу. Главное, что у меня есть деньги, есть сын в проекте и я снова в форме. Пора ехать домой, пока что в коммуналку. Но это ненадолго.

Но заявляться с пустыми руками как-то не по-пацански. Прохожу мимо цветочного ларька. Бросаю взгляд на витрину.

Торгуюсь с наглой продавщицей. Выбиваю скидку на две герберы. Они пока не осыпались, но уже явно не первой свежести. Зато цена копеечная. Мне их красиво заворачивают. Каждую отдельно.

Одну для Ули — она все-таки мать моего будущего наследника. Вторую для Зиночки — баба она душевная, кормила меня в трудные времена, надо проявить уважение. Я же заботливый мужик, думаю о своих девочках.

Вызываю такси, сегодня никаких автобусов. Усаживаюсь на заднем сиденье. Цветы рядом. Пакеты тоже. Всю дорогу представляю, как Уля меня увидит в новом прикиде, как она обрадуется, да и Зинка тоже.

Такси сворачивает в мой обшарпанный двор. И резко тормозит, не доехав до подъезда.

— Шеф, а дальше никак. Митинг тут у вас какой-то, — недовольно бурчит водила.

Прямо под окнами нашей коммуналки, плотным кольцом обступив подъездную дверь, бурлит огромная, разъяренная толпа женщин. Абсолютно разных весовых категорий, возрастов и стилей одежды.

Они машут руками, толкаются и орут так, что звенят стекла на первом этаже.

— Выходи, шарлатанка! — вопит дородная тетка в синей куртке.

— Верни деньги, Ульяна! — визжит худая девица в шапке с помпоном. — Мы знаем, что ты тут прячешься!

— Пошли внутрь девочки! Покажем этой проходимке, как дышать маткой!

Замираю в салоне авто.

И что мне делать?

Сижу на заднем сиденье такси и смотрю на эту вопящую толпу. Инстинкт самосохранения настойчиво шепчет: «Коля, скажи водиле газовать отсюда».

Но я же мужик! Я — Альфа! Я рвал здоровенных бойцов на ринге, неужели я испугаюсь какой-то шайки разбушевавшихся куриц?! Тем более, там, за этой хлипкой подъездной дверью, находится мать моего будущего наследника! Они что, думают, могут прийти на мою территорию и качать права? Ну уж нет. Сейчас они увидят настоящего самца, испугаются, а потом еще и млеть начнут от моей энергетики.

Резко распахиваю дверь. Хватаю свой пакет с покупками, кладу сверху две герберы. Выхожу, гордо расправляя плечи в новом пиджаке. Включаю свой фирменный, угрожающий бас:

— А ну, тихо! Чего раскудахтались?! А ну разошлись по домам, пока я...

Толпа замолкает и синхронно поворачивается ко мне. И тут я понимаю, что совершил фатальную тактическую ошибку. Никто не пугается и не млеет. Эти тетки, от студенток до пенсионерок, мгновенно становятся в боевую стойку. Они угрожающе надвигаются на меня единым фронтом, и от них исходит такая плотная, сбивающая с ног волна первобытной агрессии, что мне хочется закрыться в глухой блок.

— Мы за справедливость! — рычит дородная дама, надвигаясь на меня как танк. — Мы эту шарлатанку Ульяну на чистую воду выведем! Накажем по всей строгости!

Мой натренированный годами выживания мозг мгновенно меняет стратегию. Режим самосохранения срабатывает четко.

— А-а-а! Так вы из-за нее тут! — я картинно всплескиваю руками, округляю глаза и делаю максимально возмущенное лицо. — А я сразу не понял! Девочки, так я тоже жертва! — бочком пристраиваюсь в их ряды, сжимая кулак в знак солидарности. — Я к ней пришел свои кровные выбивать! Она мне чакры так прочистила, что я без штанов остался!

Стою с ними, выдыхаю. Пронесло. Слился с толпой. И тут худая девица в очках прищуривается, вглядываясь в мое лицо.

— Погодите-ка... А это не вы у того блогера интервью давали? Вы тот самый боксер, у которого жена бизнес отжала?

Я гордо вздергиваю подбородок. Узнали! Вот она, слава! Сейчас начнется восхищение моей стойкостью и мужеством.

— Да. Это я. Николай Молот. Чемпион.

На секунду повисает тишина. А затем толпа взрывается. Они не просто смеются, они ржут. В голос. До слез. Указывая на меня пальцами.

— Девочки, так может он Ульяну пришел обвинять, что пылесос ему не на те чакры настроила?! — гогочет дама в уродливой синей куртке.

— Ой, он сейчас нам тут весь двор слезами затопит!

— Девки, ну ладно мы повелись, а как этот мужик клюнул? У него же и матки-то нет! Видимо на ринге мозги все отбили.

Они соревнуются в колкостях и продолжают хохотать, глядя на меня… как на посмешище.

Мое эго с хрустом ломается пополам. Выдержать это женское, уничтожающее ржание я не могу. Я разворачиваюсь и… бегу. Сломя голову как можно дальше, только бы их не слышать.

Сворачиваю за угол дома. Слышу, что погони нет, только их обидный, издевательский гогот эхом продолжает бить по ушам. Но я все равно бегу по инерции, ослепленный обидой и яростью, не глядя под ноги.

И вдруг земля уходит из-под моих новых белых кроссовок. Провал. Темнота. Всплеск.

Лечу в открытый канализационный люк, который какие-то идиоты-коммунальщики заботливо оставили без крышки. Или кто находчивый ее уже стащил. Плюхаюсь по пояс в вязкую, ледяную, невыносимо смердящую жижу. Запах тухлых яиц, гнилой капусты и… даже боюсь думать, чего еще, бьет в нос так, что глаза моментально слезятся.

— Твою мать! — воплю, захлебываясь миазмами.

Матерясь сквозь зубы, сдирая ногти и цепляясь за ржавые скобы, я кое-как выкарабкиваюсь на поверхность. Мой идеальный пиджак покрыт бурой, вонючей слизью. Штаны прилипли к ногам, а белоснежные кроссовки превратились в куски зловонной грязи. От меня несет так, что даже бродячий кот, сидевший на мусорном баке неподалеку, брезгливо фыркает и дает деру.

Ехать куда-то в таком виде нельзя. На глаза теткам показываться — тем более, засмеют насмерть, еще и на видео снимут. Остается один путь. Я обхожу дом со стороны пустыря и подхожу к пожарной лестнице. Мышцы ноют, мокрый костюм противно хлюпает и тянет вниз, но я, кряхтя и ругаясь, лезу на свой этаж.

Перекидываю ногу через подоконник и с грацией подбитого бегемота вваливаюсь в открытое окно нашей коммунальной кухни. Шлепаюсь на линолеум, оставляя вокруг себя бурую лужу.

За столом сидит Зиночка. В коротеньком халатике, она меланхолично дует на горячий чай, медленно переводит взгляд с моей измазанной физиономии на капающую с брюк жижу. Ее подведенная бровь медленно ползет вверх, лицо остается беспристрастным.

— А чего не через дверь, Молот? — невозмутимо интересуется, отхлебывая чай.

— Я тренируюсь так, Зина. Кроссфит. Полоса препятствий в городских условиях.

Зиночка прищуривается, и на ее алых губах расплывается откровенно издевательская усмешка.

— А-а... А я думала, ты баб у подъезда испугался.

— Каких баб? — делаю максимально непонимающее, суровое лицо, хотя с носа на губу предательски стекает вонючая капля.

— Ну-ну, — усмехается Зинаида, ставя чашку на стол. — Не боись, ниндзя канализационный, я решила с ними вопрос. Они ушли. А твоей богини все равно дома нет, где-то шастает. Так что иди отмывайся, герой. А то сейчас от твоего парфюма, — машет перед лицом рукой, — Вся наша коммуналка задохнется.

Ульяна

Утро начинается с того, что Коля, благоухая какой-то термоядерной хвоей, сбегает из коммуналки по своим «очень важным» делам. Как только за ним захлопывается дверь, я с облегчением выдыхаю и топаю ногой на Стасика, желая загнать его под шкаф. Прибить его боюсь… Он так смотрит, будто в душу заглядывает.

Нет, точно эта жизнь в коммуналке на меня плохо действует. Я схожу с ума. Тут даже поход в туалет — это полоса препятствий.

Слава Вселенной, хоть несколько часов без безумного блеска в глазах Коли и рассказов о том, как мы скоро завоюем мир. Если раньше, когда он был законным мужем Кати, купался в деньгах и спускал на меня огромные суммы, я верила каждому его слову, то сейчас в моей душе осталась только выжженная пустыня разочарования. Ни единому слову этого качка я больше не верю. Его «гениальные планы» обернулись тем, что я варю пельмени на общей кухне и ругаюсь из-за кастрюли.

Я мечтаю сбежать от него. Раствориться в тумане, исчезнуть, стереть из памяти что вообще когда-то была с ним знакома. Но из-за Катьки я вынуждена быть примерной женой. Как же все достало! А я беременна. Мне нужны лучшие врачи, сервис, нормальная еда и одежда! Я этого заслуживаю!

Раджив... Мой просветленный гуру. От мыслей о нем начинает ныть в груди. Прошлая наша встреча не дает мне покоя. Эта куча странных теток в квартире, которую я оплачиваю! И его сухая реакция на новость о том, что у нас будет сын. Странные слова и ни поцелуя, ни объятий. Я пыталась убедить себя, что это просто высшая степень духовности, недоступная обычным смертным, но червячок сомнения уже прогрыз во мне огромную дыру.

Мне жизненно необходимо его увидеть. Поговорить. Почувствовать, что я все еще его единственная Богиня Изобилия, ради которой он очищает карму и наши деньги, что он так же мечтает уехать со мной на острова и там жить с нашим сыном, наслаждаясь нашей просветленной любовью.

Я быстро одеваюсь, замазываю синяки под глазами консилером и еду в нашу квартиру, в которой не могу жить из-за Катьки. Как оплачивать следующий месяц я тоже не представляю. Потому нам с любимым надо многое обсудить. Пусть для него деньги — это грязная энергия, но квартира сама себя не оплатит.

Тихонько, своим ключом, открываю входную дверь. Я хочу сделать ему сюрприз. Возможно, он как раз в медитации, и я просто сяду рядом, впитывая его свет. И мы все наконец-то спокойно обсудим.

Но вместо мантр и запаха сандала из гостиной доносятся вопли. Причем кричат на незнакомом мне языке. Голос звонкий, пронзительный, женский. И временами слышатся какие-то глухие шлепки.

Я скидываю туфли и на цыпочках, замирая от ужаса, подкрадываюсь к приоткрытой двери гостиной. Заглядываю внутрь и… столбенею.

Посреди комнаты возвышается монументальная, необъятная женщина. На ней надето невероятно яркое, расшитое золотом сари цвета фуксии, на руках звенят десятки браслетов, а в ушах болтаются массивные серьги. Она выглядит как разъяренное индийское божество, спустившееся с небес для карательной операции.

А у ее ног, стоит на коленях мой Раджив. Мой гуру! Мой свет! Он сжался в комочек, закрывая голову руками, и в его глазах плещется такой животный, панический ужас, какого я никогда и ни у кого не видела.

Женщина замахивается и со смачным звуком опускает ему на спину... обычный резиновый тапок!

Она продолжает что-то быстро говорить на непонятном языке, но тон ее голоса, заставляет даже меня сжаться от страха. Потом она поднимает руки вверх, поворачивает голову и замечает меня, тут же переходит на наш язык, с сильным акцентом, но говорит так же быстро и эмоционально.

— Ты говорил мне, что поехал на стройку! На заработки! Обещал деньги семье каждый месяц слать! А ты тут сидишь в шелках! А мы с детьми как? Ты про нас подумал?

— Гита, любовь моя, умоляю, это ошибка! Это кармическое испытание! — жалобно скулит мой гуру. Он смотрит только на нее, ничего не замечая вокруг.

Я делаю осторожный шаг в комнату. Мне дико страшно, но я не могу просто так уйти не разобравшись. Женщина-гора мгновенно оборачивается ко мне. Ее черные глаза-маслины впиваются в меня, сканируя с ног до головы.

— О, — она упирает руки в необъятные бока. — Еще одна дура-богиня пришла. Еще не всех я вас разогнала.

— Я... он... мы... - ловлю ртом воздух, чувствуя, как комната начинает плыть перед глазами. — Он мой гуру. Он Раджив. Мы ждем ребенка... И скоро улетим на острова. А вы, наверное, его бывшая жена, — в голову приходит спасительная догадка.

Индианка издает такой раскатистый, громоподобный хохот, что у меня на голове шевелятся волосы.

— Гуру?! Ой, не могу! — она вытирает слезу, выступившую от смеха, и снова замахивается тапком на сжавшегося мужика. — Какой он Раджив?! Он Раджу! Мой законный муж! У нас шестеро детей в Дели! Он сбежал на заработки и пропал! Я его через диаспору еле нашла!

— Шестеро детей?.. — мой голос становится тонким писком. Я смотрю на своего йога, который теперь выглядит просто как очень напуганный, щуплый гастарбайтер в дурацких шароварах. — Но он же... он же мастер духовных практик! Он читает ауру!

Я все еще не могу поверить, что просветление, дыхание маткой, все его учения… это… обман? Не может быть. Он был слишком убедительным. Он стольким помог.

— Ауру он читает! — женщина презрительно фыркает. — Он лук режет! Он пять лет в забегаловке помощником повара работал! Посуду мыл да овощи чистил! А потом скатерть со стола украл, штаны из нее сшил, точку на лоб поставил и пошел вас, дурочек разводить на чакры-макры!

Она снова бьет его тапком по плечу.

— Вставай, духовный учитель! Собирай свои пожитки! Поедешь домой, будешь долги отрабатывать!

— А мои деньги! Раджив, верни мне деньги! Ты брал их очищать! — всхлипываю. — Они мне сейчас нужны!

— Деньги все нужны, — хмыкает женщина. — А тебе, дуре, будет наука, нечего на чужих мужей засматриваться. А деньги пойдут на благое дело! На наших детей!

— Отдайте! — топаю ногой. — Раджив, скажи ей! У нас тоже ребенок будет!

Он, потирая ушибленное плечо нехотя смотрит в мою сторону. И глазах испуг, но не из-за меня, а потому что над ним возвышается эта женщина. А на меня он смотрит с раздражением.

— Ульяна... - бормочет обычным, писклявым голосом. Никакого бархатного баритона. — А ты... ты почему живая? Тебя что, те бешеные тетки не растерзали?

Моргаю, чувствуя, как немеют кончики пальцев.

— Какие тетки? Раджив, о чем ты?

— Раджу! — рявкает индианка, отвешивая ему звонкий подзатыльник, а потом поворачивается ко мне. На ее лице появляется брезгливая усмешка. — Тебя искали какие-то тетки в сети. И мой муж, никогда не страдал излишним состраданием. Он сдал им твой адрес за скромный перевод. И потом мне этим хвастался, желая задобрить. Правда он не сказал, что и тебя успел обрюхатить, — снова йогу прилетает подзатыльник.

— Но как?! — шепчу, глядя на этого жалкого человечка на ковре. — Откуда ты знаешь адрес? Я же не говорила, где живу…

Я это тщательно скрывала, чтобы мой Раджив не узнал про Колю, про мое положение. Он бы не простил мне другого мужчину.

Он трусливо вжимает голову в плечи и шмыгает носом.

— О, Ульяна... Я же мастер выживания. Ты думаешь, я не знал, что ты путаешься с этим боксером Колей? Пока ты приносила мне его деньги, мои чакры были абсолютно спокойны, и мне не было до этого дела. Но когда денежный поток вдруг иссяк, я пошел в его спорт-клуб... проверить ауру. А там уже и не тренажерный зал, а фитнес-клуб. А девочки на ресепшене там так ржали! С удовольствием мне рассказали, что твой Чемпион давно обанкротился и живет с какой-то девкой в коммуналке.

— Слушай, слушай, дура! — усмехается женщина.

— Раджив… я думала ты меня любишь? — вытираю слезы, которые катятся из глаз непрерывным потоком.

— Кого мне любить? — окидывает меня брезгливым взглядом. — Я люблю только свою жену Гиту, — поднимает голову и заискивающе смотрит на нее. — А когда прошлый раз ты пошла в туалет смывать карму, я залез в твой телефон. Пароль я раньше подсмотрел. И проверил приложение такси. Так узнал адрес. Как чувствовал, что он мне понадобится.

Он рад своей находчивости… гордится ею…

Воздух окончательно покидает мои легкие. Я ради него пошла на это кидалово. Я собрала деньги с этих несчастных девчонок, наобещала им золотые горы, тряслась от страха, чтобы оплатить его «кармический долг». А он... он не просто чистил овощи и плодил детей! Он шпионил за мной, рылся в моем телефоне и в итоге сдал меня на растерзание разъяренной толпе! И теперь преспокойно укатит с женой!

От вопиющей несправедливости меня разрывает! И от того факта, что я ничего с этим не могу сделать!

А я еще и беременна… заливаюсь слезами, не в силах их остановить.

Но им дела нет до моей боли. Ни капли сочувствия.

Меня под окнами ждет толпа линчевателей. У меня нет ни богатого мужа, ни просветленного гуру, ни денег, ни пути к отступлению. У меня есть только Коля, который тоже нищий.

И что мне делать?

С того памятного вечера под стеклянным куполом ресторана, когда Алена заморозила счета Марка, прошло три сумасшедших и невероятно насыщенных месяца.

Марк не умеет паниковать, он уверенно с азартом стал отбиваться от нападок почти бывшей жены. Он не просил помощи, хоть я и предлагала подключить своих знакомых. Но он уверенно сказал, что это его битва и он должен сам с ней разобраться. А его поняла. Тем более, своих дел, в виде внезапно свалившейся популярности у меня был вагон.

Марк не жаловался, просто действовал четко и выверенно. И мне рассказывал о ходе действий, делился промежуточными успехами. Хотя Алена затронула и меня. По крайней мере попыталась.

И все это время она, как раненый зверь, пыталась огрызаться. Ее удары по Марку не приносили желаемых результатов, поэтому она попыталась ударить по мне. Заказные, грязные статьи в желтой прессе о «хищнице», отжавшей бизнес у мужа-чемпиона, попытки натравить на мой фитнес-залы проверки, сорванные поставки эксклюзивной плитки для моего ключевого дизайн-проекта...

Но Марк... Марк был везде. Невидимый, но непробиваемый купол. Я узнавала о проблемах только тогда, когда он звонил и своим ровным, бархатным баритоном сообщал: «Екатерина, тот вопрос с налоговой закрыт, они принесли извинения. А плитку уже везут, я нашел альтернативного поставщика в Италии». Он пресекал любые атаки Алены до того, как они успевали меня расстроить. Он стал моим личным, несокрушимым щитом.

Чего скрывать, это было очень непривычно и до жути приятно.

И еще как-то совершенно незаметно Марк вписался в нашу сугубо женскую, домашнюю жизнь.

Я до сих пор с улыбкой вспоминаю, как в один из выходных застала его на ковре в гостиной. Марк, в своих безупречных брюках, но в простой черной футболке, босиком, на полном серьезе клеил с Линой какой-то безумно сложный макет замка. Весь в клее, перепачканный маркером, он терпеливо объяснял моей дочери основы структурной плотности башен. И Лина, обычно такая непоседливая, слушала его, затаив дыхание, и смеялась над его сухими, но удивительно точными шутками.

А вечерами, когда младшая засыпала, Марк пил чай на кухне с Кирой. Они с удовольствием обсуждали мировую экономику, котировки акций и логику бизнес-процессов. И Марк не притворялся, не сюсюкал. Он разговаривал с моей дочерью как с равной. Завоевав тем самым уважение Киры.

И, конечно, были наши прогулки. После тяжелого рабочего дня, мы выходили на улицу. Просто гуляли по аллеям под луной, вдыхали свежий воздух и говорили обо всем на свете. Марк все больше раскрывался, рассказывал о своей жизни, мыслях, идеях. Я узнавала его с разных сторон. При этом он не выпячивал грудь и не пускал пыль в глаза, он был сам собой. И я чувствовала, как между нами, с каждой такой минутой, с каждым случайным касанием плеч, нарастает невыносимый магнетизм.

Нас тянуло друг к другу со страшной силой. Словно два мощных магнита. Достаточно было одного движения, одного шага навстречу... но мы продолжали держаться на расстоянии. Марк чтил свой кодекс чести, а я... я просто наслаждалась этой сладкой, мучительной дружбой, боясь спугнуть ту магию, которая родилась между нами.

В одну из наших прогулок, именно когда мир казался идеальным, мы столкнулись с прошлым.

Навстречу нам по тротуару шли двое. Коля и Уля. Она шла, тяжело переступая ногами, ее живот был уже довольно большим. От былого лоска «Богини Изобилия» не осталось и следа. На ней было какое-то помятое, бесформенное, видавшее виды трикотажное платье, волосы собраны в тусклый пучок, а на несчастном, осунувшемся лице застыла маска хронической усталости. Она смотрела куда-то в сторону и тихо всхлипывала.

Зато Коля выглядел вполне бодро. Одет он был просто, но в свежие вещи — новые джинсы, чистая белая футболка, неплохие кроссовки. Он размахивал руками и увлеченно, на повышенных тонах, вещал ей о каком-то своем очередном гениальном плане.

Внезапно Коля повернул голову. Его пламенная речь оборвалась на полуслове. Он замер, уставившись на нас. Его взгляд мгновенно сфокусировался на Марке. На лице тут же отразилась ненависть, он переводил взгляд с меня на Марка и обратно.

— Опа. Какие люди, — злобно процедил, преграждая нам путь. — Спелись, значит? Идеальная парочка стервятников.

Уля тоже подняла заплаканные глаза. Увидев меня, в ее тусклом взгляде вспыхнула чистая, концентрированная зависть.

— По головам идешь, Катька, да? — скривила губы. — Лишь бы красиво жить. У мужа все отняла, теперь на чужие миллионы прыгнула...

А вот Марка она облапала оценивающим жарким взглядом, но мой спутник даже не смотрел в ее сторону.

Передо мной стояла озлобленная, сломленная своими же иллюзиями женщина. Я давно о ней забыла. Не заставляю больше быть с Колей. Но она с ним.

— Уль, займись своей жизнью, а в мою не лезь. Это чревато последствиями.

Она судорожно сглотнула и отвела взгляд.

Коля сделал шаг вперед, сжимая пудовые кулаки, явно собираясь сказать какую-то гадость, но Марк чуть выступил вперед, закрывая меня плечом. Его лицо превратилось в гранитную маску.

— Николай, — от голоса Стратега веяло уверенностью и силой. — Ваша способность генерировать убыточные сценарии остается единственным стабильным активом в вашем портфеле. Анализируя ваш текущий статус и уровень социальной деградации вашей спутницы, я констатирую полный дефолт вашего совместного предприятия. — Марк безразлично окинул взглядом сжатые кулаки боксера. — Настоятельно рекомендую вам сменить траекторию движения прямо сейчас, пока я не классифицировал вас как визуальную угрозу и не утилизировала в ближайшую ливневую канализацию. Всего доброго.

Марк мягко, но властно положил руку мне на талию, и мы обошли застывшую пару, продолжив свой путь.

Я оглянулась лишь раз. Коля так и стоял, тяжело дыша, не смея пойти за нами, а Уля снова начала тихо плакать, вытирая нос рукавом помятого платья.

— Как странно... — сказала задумчиво, прижимаясь плечом к Марку. — Смотрю на него, и кажется, что он из другой реальности.

— Люди сами выбирают свой путь, Катя, — спокойно ответил Марк, перехватывая мою ладонь. — Они выбрали стагнацию. Вы выбрали эволюцию. Закономерный исход.

Мы свернули в парк, навсегда оставляя призраков моего прошлого позади.

День выдался сложным. С самого утра зарядил дождь, на улице сыро, сильный ветер, и на работе куча мелких вопросов. Плюс я еще сдавала важный проект очень дотошной клиентке. Но все прошло хорошо. И я с радостью вернулась домой вечером. Мы поужинали с девочками. Поболтали. Потом они разошлись по своим комнатам. Каждый занялся своим делом.

Марк сегодня сказал, что очень занят. Потому я планировала просто принять ванную, почитать в постели и раньше лечь спать.

Звонок в ворота. Смотрю на экран и вижу Марка… округляю глаза. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, это совсем не тот Марк, которого я знаю. Я таким вижу его в первый раз.

Он поднимается, а я так и замираю на месте в ожидании его.

Его пиджак насквозь промок, кое-где видно капли грязи, словно его окатило из лужи водой. Волосы растрепаны, рубашка расстегнута на три пуговицы. На лице нет прежней сдержанности, там какая-то живая, первобытная эмоция.

Он выглядит абсолютно нелогичным, грязным и мокрым, но от него исходит такой мощный поток энергии, что я невольно теряюсь.

— Марк... Что случилось? Заходи скорее! Ты же промок до нитки! Там дождь к вечеру усилился, — нервно сглатываю, в горле пересохло.

Марк делает шаг, от него исходит запах дождя, ветра и какой-то новый аромат, который не могу распознать. Он скидывает пиджак. Не вешает аккуратно, как обычно, а просто бросает на пол. И смотрит на меня. В его серых глазах сейчас бушует настоящий шторм.

Никогда я его не видела таким. Порой его взгляд темнел, когда он смотрел на меня. Но сейчас это нечто совсем иное, новое.

— Катя, развод официально оформлен. Я свободен. Все, — его голос звучит хрипло, прерывисто, и очень необычно для него.

А я забываю вообще все слова. Продолжаю смотреть на него, и только мое сердце ускоряет ритм.

— Марк, это же... это же потрясающе! Поздравляю! — каждое слово дается с трудом.

Мы словно на пороге чего-то огромного. И мне страшно… вот сейчас, есть шанс отступить, оставить все как есть. Так ведь хорошо… а что, если… Мысли хаотично прыгают в голове.

Он делает еще один шаг ко мне. Я кожей чувствую жар, исходящий от его мокрого тела.

— Плевать! — он резко взмахивает рукой, словно скидывая с себя броню, — Катя, плевать на них всех, на мою бывшую жену, твоего бывшего, суды, их махинации, на мои алгоритмы и сражения. Я так устал. Я так устал быть Стратегом, быть этой железной машиной, которая все просчитывает и контролирует! Я устал держать лицо и воевать со всем миром! Я просто хочу быть Марком. И я хочу быть твоим. Потому что в этом мире для меня по-настоящему важна ты и девочки, которые стали мне родными. Я люблю тебя, я люблю их. Вы уже стали моим миром.

Смотрю на него, потрясенная этой волной абсолютной, обнаженной откровенности. Он говорит это просто, обычно, без всяких выверенных формулировок, но с такой пронзительной силой, что у меня перехватывает дыхание.

— Я люблю тебя так сильно, что мне самому от этого страшно. Я не хочу больше за тобой ухаживать по правилам. Я просто обычный мужик, который до одури, до дрожи в руках в тебя влюбился. И я больше ни одного дня, ни одной минуты не хочу притворяться, что мы просто дружим.

Он не ждет моего ответа. Он перехватывает мои руки, прижимает к себе так крепко, что у меня земля уходит из-под ног, и целует.

Это не похоже на тот почтительный, невесомый поцелуй моей руки в ресторане, или те поцелуи в щечку, которые он дарил мне после наших прогулок. Это безумие. Поцелуй со вкусом дождя и обжигающей, сносящей все преграды страсти, которую он столько в себе сдерживал. А сейчас выпустил на волю. Он целует меня так, что я ощущаю себя единственной и желанной. Так могут целовать только действительно любимую женщину. Глубоко, жадно, отчаянно.

Его большие, влажные ладони сжимают мое лицо, и я отвечаю ему с той же неистовой силой, обнимая его за шею, осознавая простую вещь — я больше тоже не хочу дружить.

Весь мой контроль растворяется в этом поцелуе, осыпалось пеплом на пол прихожей.

С трудом отрываемся друг от друга. Оба тяжело дышим. Мои губы горят, сердце колотится где-то в горле, а на шелке моего халата расплываются мокрые, темные пятна от его мокрой рубашки.

Марк смотрит на меня, и в его глазах, сквозь бурю, пробивается та самая, теплая, совершенно не саркастичная улыбка.

— Прости... кажется, я испортил тебе халат.

Я тихо, счастливо смеюсь, глядя в эти невозможные серые глаза, которые стали мне уже родными.

— Марк, а как же твоя защита? Твоя речь?

— С любимой женщиной мне не нужны фильтры и файрволы.

И я сейчас точно понимаю одно — я хочу прыгнуть в новые эмоции с головой, и почему-то я уверена, что никогда об этом не пожалею.

Николай

Прошло три месяца…

Я валяюсь на продавленном, скрипучем, но удивительно удобном диване Зины, закинув руки за голову. Из кухни тянется одуряющий аромат жареной картошечки с луком и домашних котлет. Жизнь, если вдуматься, не так уж и плоха.

Три дня назад Уля родила мне сына. Моего наследника! Чемпиона! В роддом я, конечно, не ездил. Зачем там мужику тереться? Это все бабские дела — пеленки, крики, врачи. Мое дело — генофонд передать. И я его передал. Мы с Зиночкой эти три дня отмечали появление наследника грандиозным марафоном в этом самом диване, прерываясь только на то, чтобы плотно и вкусно поесть.

Деньги за то знаменитое интервью у меня еще остались. Да, интернет до сих пор клепает на меня мемы, а на улицах иногда тычут пальцами и спрашивают про пылесос. Но я смотрю на это философски. Это просто черный пиар! Они не поняли глубины души настоящей звезды. Ничего, Молот еще покажет всем, где раки зимуют. У меня в голове зреет пара гениальных бизнес-идей, просто пока я беру тактическую паузу.

Мои размышления о будущем величии прерывает звонок мобильного. Беру трубку и тут же отодвигаю ее от уха.

— Коля! Ты где?! — истерично визжит в динамик Уля.

— Дома, где же еще. Тренируюсь, — отвечаю лениво.

— Приезжай немедленно! Нас с сыном выписывают через час! Я надеюсь, ты подготовился? Заказал нормальное такси бизнес-класса? Цветы купил огромные? Шарики, фотографа?!

Я морщусь. Шарики? Бизнес-класс? Совсем баба после родов оторвалась от реальности.

— Малыш, ну какой пафос? — пытаюсь воззвать к ее разуму. — У нас теперь ребенок, наследник. Деньги надо вкладывать в дело, экономить, а не на цветные резинки с гелием спускать. Все будет четко, по-мужски. Жди.

Сбрасываю вызов. Вот же ж... Придется вставать. В этот момент из ванной выходит Зиночка. В одном коротеньком махровом полотенце, с которого на крутые плечи стекают капли воды. От нее пахнет земляничным мылом и горячим паром.

Я окидываю ее плотоядным взглядом, и внутри все мгновенно напрягается. Ух, хороша! Чем больше я с ней, тем сильнее меня к ней тянет.

— Ехать мне надо, — говорю, вздыхая. — Ульку из роддома выписывают.

Зинаида меланхолично поправляет тюрбан из полотенца на голове и пожимает плечами.

— Надо — так езжай. Дело житейское, — ее голос звучит абсолютно безразлично.

И именно этот тон заводит меня до одури. В ней нет ни грамма Катькиного высокомерия или Улиного наигранного, дешевого пафоса. Только настоящая, сырая, первобытная женская порода. Вроде бы она со мной спит, кормит меня, а все равно остается неприступной и независимой.

Я сглатываю, глядя на ее ключицы. Бросить ее сейчас и ехать к вечно ноющей Уле — выше моих сил.

— Слышь, Зин... - тяну к ней руку. — А давай еще разок? На дорожку? А то, когда я теперь до тебя доберусь с этим младенцем...

Зина усмехается, роняя полотенце на пол.

Через час я, застегивая на ходу рубашку, выбегаю в коридор коммуналки. Нужно срочно организовать встречу наследника. Но платить барыгам из такси? Щаз!

Стучусь в соседний блок к дяде Мише. У него есть старая, ржавая колымага, зато на ходу. Объясняю ситуацию: сын родился, надо забрать. Дядя Миша, как настоящий мужик, проникается моментом и соглашается отвезти бесплатно, по-соседски.

Идем к тачке дяди Миши и вдруг торможу. Как-то не по-людски получается. У меня сын родился, а я один еду. Радость же надо делить с близкими! Возвращаюсь в коммуналку, зову всех. Зину, Степаниду Ильинишну! Петровича! Все дружно поедем Молота-младшего встречать. Сыночка моего!

По пути дядя Миша останавливает у цветочного ларька. Покупаю три гвоздики по акции. Строго и со вкусом. А около сетевого фастфуда какой-то наряженный клоун раздает детям шарики. Ну мне нужнее, потому детишки в сторону, выхватываю у клоуна аж семь штук. А что яркие и красивые, и какая разница, что на них реклама той конторы. Уля хотела шарики, я как настоящий мужик их раздобыл. Что там еще? Фотограф. Ну это проще простого, Зина пофоткает на телефон.

Через пятнадцать минут наш коммунальный кортеж подкатывает к обшарпанному зданию районного роддома. Тачка чихает сизым дымом и глохнет. Мы вываливаемся наружу всей толпой. Я в центре — с тремя гвоздиками, слева Зиночка в красной кофточке, справа Ильинична с авоськой и Петрович в трениках. Всем раздаю по шарику.

Мы заходим внутрь и видим Улю. На ней какое-то помятое, растянутое платье. Лицо кислое. В руках она держит голубой сверток. Уля поднимает глаза и видит нашу делегацию. Ее взгляд скользит по всем гостям и останавливается на мне и гвоздиках.

Ее лицо мгновенно искажается, губы начинают дрожать, и она заливается горючими, истеричными слезами.

Я довольно расправляю плечи.

— Смотри, как ее накрыло! — гордо говорю Зине. — От счастья рыдает! Эмоции через край! Мужик за ней приехал!

Размашистым шагом подхожу к ней.

— Ну привет, мамочка! Давай сюда моего наследника! — впихиваю ей в руки гвоздики и забираю драгоценный сверток.

Уля всхлипывает так громко, что у нее трясутся плечи. Она закрывает лицо руками и отворачивается.

— Ну-ну, тихо, гормональный фон, понимаю, — хмыкаю, с нежностью глядя на голубое одеяльце. — Ну, покажись папке, Чемпион! Копия я, наверное?

Аккуратно, затаив дыхание, отгибаю край кружевного уголка. Улыбка медленно сползает с моего лица. Мой мозг, годами принимавший удары на ринге, внезапно отказывается обрабатывать визуальную информацию.

На меня смотрят два огромных, карих глаза. На крошечной голове густо кучерявятся жесткие, черные как смоль пружинки волос. А кожа младенца имеет насыщенный, красивый цвет темного шоколада.

Вокруг радостно гомонят собравшиеся, рыдает Уля. А я смотрю на угольно-черного младенца в голубом конверте и чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Уля... - мой голос сипит. — Уля... а почему он... негр?!

Катерина

Рабочий день в самом разгаре, и моя голова буквально дымится. Передо мной разложены чертежи нового проекта, на экране мигают десятки непрочитанных сообщений, а телефон разрывается каждые три минуты. Тут решить вопрос с поставкой итальянского мрамора, там — успокоить прораба, у которого бригада ушла в самоволку, плюс еще администратор из фитнес-клуба просит согласовать новое расписание.

Я разрываюсь на части. Прошло три месяца с того сумасшедшего дождливого вечера. Три месяца, как мы с Марком вместе. У нас потрясающие, жаркие ночи. Такие, что от одного случайного воспоминания о его руках на моей талии кровь моментально закипает, а щеки предательски вспыхивают даже посреди серьезного совещания.

Но наступает утро, и начинается беготня. Бесконечная гонка без конца и края. Я ловлю себя на мысли, что мне катастрофически не хватает Марка днем, но что делать? Работа требует моего неусыпного контроля.

В очередной раз тянусь к разрывающемуся телефону, когда дверь моего кабинета открывается. Без стука.

Я поднимаю возмущенный взгляд и... теряю дар речи. Вместо привычного Стратега в безупречном костюме-тройке в кабинет входит мужчина в свободных белых льняных штанах и такой же белой, расстегнутой на пару пуговиц рубашке. На голове у него стильная кепка, а на ногах... я моргаю, не веря своим глазам. Шлепанцы!

Он широко, ослепительно улыбается, подходит к моему столу и, совершенно не смущаясь разложенных чертежей, усаживается прямо на край. Тянется ко мне, обхватывает мое лицо горячими ладонями и нагло, жадно целует прямо в губы.

— Марк! — отстраняюсь, немного в шоке. — Ты с ума сошел? Что за вид? И у меня вообще-то дедлайны горят!

— Кать, хватит, — он произносит это легко, но тоном, не терпящим возражений.

Недоуменно хмурюсь.

— Что «хватит», Марк?

— Вот этой суеты, — он кивает на мой разрывающийся телефон и нажимает на нем кнопку беззвучного режима. — Есть одна очень простая истина: всех денег в мире не заработать. А жизнь уходит на бесконечное согласование кафеля.

— Марк, кто бы говорил! — всплескиваю руками, откидываясь в кресле. — Ты сам давал себе спуск только дома. А за порогом — та же работа, те же графики. Ты изменился только со мной, а в бизнесе все осталось без изменений. Ты такой же трудоголик!

Он смотрит на меня, и в его глазах пляшут смешинки.

— Вот именно. И мне это надоело. Я хочу жить, Катя.

Он спрыгивает со стола, берет мою сумочку, и решительно тянет меня за руку из кресла.

— Пошли.

— Что ты задумал?! Марк, пусти, у меня через пятнадцать минут созвон с заказчиком!

Он просто молча выводит меня из офиса под ошарашенные взгляды моих сотрудников, усаживает в свою машину и блокирует двери.

Мы выезжаем на трассу, и только когда за окном мелькают указатели аэропорта, до меня начинает доходить масштаб его безумия.

— Марк, что мы делаем? Мы едем в аэропорт?! Мы не можем вот так просто все бросить и улететь!

— Можем, — уверенно, с улыбкой заявляет, выруливая на парковку терминала.

Марк подготовился, достает из багажника наши чемоданы. И вещи мои за меня же собрал!

Мы подходим ко входу в зону вылета, и я застываю. Он не один это все спланировал у него были помощницы! У стеклянных дверей стоят мои девочки. Кира и Лина радостно машут нам рукой.

— Мам, ну наконец-то! — Кира обнимает меня. — Мы уже думали, Марк тебя не вытащит. Все, летите и отдыхайте! Мы Линой и няней отлично справимся. Я все проконтролирую.

— Да, мам, ты заслужила отдых, — уверенно заявляет Лина.

Я перевожу ошарашенный взгляд с дочерей на своего мужчину в шлепанцах.

— Кать, все наши дела можно и нужно делегировать, — мягко, но настойчиво добавляет Марк, целуя меня в щеку. — Хватит гробить себя. Жизнь уходит, пока мы смотрим в экраны мониторов. Надо жить.

Глядя на счастливых дочерей и на мужчину, который ради меня взломал свою собственную систему правил, мне ничего не остается, как счастливо выдохнуть и поднять руки вверх.

Я сдаюсь.

Едва мы заходим в салон бизнес-класса и садимся в кресла, на меня накатывает невероятная, свинцовая тяжесть. Месяцы нервотрепки и недосыпа вдруг наваливаются разом. Я прислоняюсь головой к плечу Марка, вдыхаю его родной запах... и мгновенно проваливаюсь в темноту.

Открываю глаза от легкого толчка. Шасси коснулись посадочной полосы. В иллюминаторе ослепительно светит солнце. Я потягиваюсь и понимаю, что это был самый сладкий, глубокий и спокойный сон за последние несколько лет.

Поднимаю голову. Марк смотрит на меня, поглаживая мою ладонь.

— Ох, кошмар... - смущенно протираю глаза. — Извини, Марк. Ты устроил такой сюрприз, это должен был быть невероятно романтический полет, мы должны были пить шампанское и смотреть на облака... а я взяла и просто заснула, как сурок.

Марк тепло улыбается, наклоняется и целует меня в макушку.

— Кать, это и есть самая настоящая жизнь. И самая высшая романтика.

Смотрю на него, сонно моргая.

— Романтика — это когда любимая женщина просто спит на твоем плече, чувствуя себя в абсолютной безопасности и отпускает все свои тревоги, — тихо говорит, переплетая свои пальцы с моими. — Все остальное — мишура. А теперь пойдем. Мы будем учиться вместе наслаждаться жизнью. Без графиков.

Мы приземлились на другом конце света, где время измерялось не дедлайнами и квартальными отчетами, а приливами и отливами.

Первые несколько дней у нас обоих была настоящая «офисная ломка». По привычке я просыпалась в семь утра, с колотящимся сердцем пытаясь нащупать телефон, а Марк хмурился, когда на пляже не ловил вай-фай. Но океан лечит все. Его мерный, глубокий рокот вымывал из наших голов остатки офисной суеты, заменяя ее чем-то первобытным, простым и невероятно настоящим.

Мы сняли уединенную виллу прямо на берегу. Тишина, умиротворение и наша любовь. Мы просыпались от того, что солнечные лучи щекотали лицо. Завтракали свежими фруктами, сидя прямо на деревянной террасе, свесив ноги к песку.

Этот месяц стал нашим личным, изолированным от всего мира раем. Мы заново знакомились друг с другом, узнавали новые детали, и открывали чувственный мир настоящих радостей. Марк оказался потрясающим пловцом, а я вспомнила, что когда-то умела беззаботно смеяться, не думая о проблемах. Мы гуляли по кромке прибоя, собирали ракушки, много разговаривали и порой молчали, понимая друг друга без слов.

А наши ночи... Они были жаркими, влажными от тропического воздуха и пропитанными такой сумасшедшей нежностью, что мне каждый раз казалось — я действительно в раю. В этих объятиях под шум океана сгорали последние остатки моей прошлой жизни без Марка. Я принадлежала ему целиком и полностью, а он — мне.

Так пролетел целый месяц.

В один из вечеров мы лениво бредем по пляжу и заходим в местное кафе. Деревянные столики стоят прямо на песке, над головой горят гирлянды из простых лампочек, а из колонок тихо играет регги. Марк в простых шортах, я — в легком сарафане, с растрепанными от соленого ветра волосами.

Он отходит к барной стойке, перекидывается парой слов с улыбчивым барменом и возвращается ко мне. В руках он держит не привычные коктейли, а настоящий, большой кокос. И все бы ничего, но поперек этой мохнатой скорлупы повязан широкий атласный бант изумрудного цвета.

— Кать, — Марк ставит кокос на стол передо мной и садится напротив, хитро прищуривает серые глаза. — Я провел аудит нашего текущего уровня счастья. Графики показывают стабильный рост, но система требует небольшого... апгрейда.

Я со смехом тяну за кончик изумрудной ленты.

— Марк, что ты задумал?

Лента скользит вниз. Оказалось, что кокос аккуратно, ювелирно распилен пополам. Я снимаю верхнюю «крышечку», ожидая увидеть белую мякоть или экзотический десерт.

Внутри, на подушечке из ярких лепестков гибискуса, лежит кольцо. Платиновое, изысканное, с прозрачным камнем, невероятно красивое.

Охаю, прикрыв рот рукой. Музыка в кафе будто стихла, и остался только шум волн.

Марк накрывает мою дрожащую руку своей теплой, загорелой ладонью.

— Катя... Я когда-то обещал тебе, что начну осаду по всем правилам стратегии. — его голос низкий, бархатный, пробирающий до мурашек. — Но океан смыл все стратегии. Я просто хочу, чтобы ты, моя любимая женщина, носила мою фамилию. Я предлагаю тебе свою сердце, себя, свою любовь. Я твой, Кать. Выходи за меня!

— Да... - выдыхаю, чувствуя, как на глаза наворачиваются счастливые слезы. — Да, Марк. Сто раз да!

Он надевает кольцо на мой палец, обходит стол и подхватывает меня на руки прямо посреди кафе, целует так, что мир замирает. Есть только мы и всепоглощающее чувство единения.

Свадьба была именно такой, как нам хотелось. Никаких банкетных залов, сотен фальшиво улыбающихся гостей и протокольной прессы. Только океан, белоснежный песок, арка из живых цветов и самые близкие.

Девочки прилетели за несколько дней до церемонии. Когда они увидели нас, Кира завизжала от восторга, а Лина с разбегу прыгнула Марку на шею. Они хотели разделить этот миг с нами, и Марк настоял, чтобы именно Кира и Лина шли рядом со мной к алтарю, а я парила в своем легком, невесомом шелковом платье.

Когда мы произносили клятвы под шум прибоя, я смотрела в глаза Марка и понимала: вот оно. Мое настоящее, выстраданное, искреннее «долго и счастливо».

А дальше... дальше мы просто не вернулись домой. Наступило лето, у девочек начались каникулы, и Марк принял решение, что мы продолжаем наслаждаться жизнью. Мы поехали кататься по миру.

Мы пили густой эспрессо на крошечных площадях Италии, теряясь в узких улочках Рима. Мы задыхались от восторга, глядя на величественные фьорды Норвегии. Мы ели уличную еду в Азии и встречали рассветы в горах.

Мы жадными глотками впитывали эту жизнь. Я вдруг осознала, как много мы упустили за эти годы. Можно быть бесконечно успешным, можно строить корпорации и открывать сети студий, но в этой суете мы перестали замечать саму красоту мира. Мы жили графиками, забыв, какого цвета небо на другом конце земного шара.

Теперь мы наверстывали упущенное. Марк учил Лину ориентироваться по бумажной карте где-то в Провансе. Кира практиковала свой английский, торгуясь на колоритных рынках. А мы с Марком просто держались за руки, принимая эту жизнь во всех ее самых ярких, сумасшедших и прекрасных проявлениях.

И теперь мы больше не бежим. Мы наконец-то научились жить.

Николай

Год спустя…

Вваливаюсь в коридор нашей коммуналки, стягивая с гудящих ног кроссовки. День выдался на редкость паршивым. Тренировать хлюпиков, которые штангу от швабры отличить не могут — то еще удовольствие. Но работу я не бросаю. Во-первых, зал хоть и не пафосный, подвальный, но народу там битком, так что копейка стабильно капает. А во-вторых... если я уволюсь, Зина меня просто прибьет. Она мне это место выбила через своего постоянного клиента на рынке, он у нее оптом спортивные сумки берет, и позорить ее перед нужными людьми мне категорически запрещено.

С кухни доносится такой умопомрачительный запах, что мой натренированный желудок сводит судорогой. Я захожу и замираю. На столе — дымящаяся тарелка наваристого супчика, гора румяных чесночных булочек и аккуратно нарезанная селедочка с лучком, политая маслицем.

Зиночка, в коротком халатике, стоит у плиты. Она поворачивается и окатывает меня таким строгим, хозяйским взглядом, что у меня внутри все сладко переворачивается.

— Руки мыть, Молот. И зарплату на базу, — командует она, указывая поварешкой на раковину.

— Конечно, Зиночка! — мою руки и покорно выкладываю на стол все до копейки.

И самое удивительное то, что это мне дико нравится. С Зиной не забалуешь, она баба строгая, но зато мне вообще не надо ни о чем париться. Она сама распределяет бюджет, сама решает, что мы едим, куда идем и когда мне покупать новые носки. Я просто отдаю ресурсы и получаю взамен сытую, спокойную жизнь под надежным женским крылом. Меньше хлопот, больше стабильности.

Я сажусь за стол, зачерпываю ложку обалденного супа, и по телу разливается благодать. Вспоминаю ли я прошлую жизнь? Определенно. Катька с Марком поженились, живут припеваючи. Их фотки иногда мелькают в интернете. И самое странное — у меня больше нет к ней злости. Зинка как-то разом, своей суровой рукой и сытными ужинами, вытравила из моей головы все эти обиды на бывшую жену и научила радоваться тому, что есть. А Катька... я даже иногда с легкой грустью вспоминаю, как мы когда-то были реально счастливы. Она ведь была моей музой, когда я только покорял боксерский Олимп. Болела за меня, лаской не обделяла. А потом... ну, бывает так. Чувства ушли, недооценила она мой масштаб, мы отдалились. Но пусть будет счастлива со своим Стратегом. Я сам удивляюсь своим мыслям, но негатива реально нет. И у нее ко мне похоже тоже, раз все мои долги она простила. Ничего на мне не висит, не надо отдавать. Красота же!

С дочками, конечно, сложнее. Я пробую общаться, звоню, пару раз приглашал их в парк. Но они как-то отдалились. Чужие стали. Лина мне недавно вообще заявила: «Папа Коля, а Марк мне телескоп купил!». Тьфу ты. Это уже Марка дети, увы. Но я все равно стараюсь связь не терять. Не чужие же люди. Родная кровь.

А вот с Аленкой и той мелкой девочкой... Я вообще понятия не имею, где они сейчас и на какие шиши живут. И, если честно, не парюсь от слова совсем.

Другое дело — Уля. Я откусываю чесночную булочку, и внутри все равно поднимается волна глухого гнева. Вот кто меня предал по-настоящему! После всего, что я для нее сделал! Я ее токсикоз терпел, в коммуналке своей прописал, гениальными планами делился! А она? Она родила негра. Настоящего, угольно-черного, кучерявого негра! Как вспомню тот сверток у роддома, так до сих пор передергивает. Какой позор перед соседями. Они до сих пор меня подкалывают. И ведь так и не рассказала, зараза, откуда этот генетический сбой взялся! Молчала как партизан.

В тот же день я съехал из своей комнаты к Зине. Находиться с Улей в одном помещении я физически не мог. Но, как истинный альфа и джентльмен, выгнать мать с младенцем на улицу я не решился. Мое благородство не знает границ. Следующие два месяца коммуналка жила в аду. Этот афро-младенец оказался дико голосистым. Орал так, что штукатурка сыпалась. Я Зине говорил: «Точно певцом станет!». А Уля... она даже не пыталась извиниться. Наоборот, если мы пересекались у туалета, она шипела на меня и обвиняла, что это я ей всю карму испортил! Стала злющей, истеричной мегерой.

Поэтому, когда однажды вечером она просто собрала вещи, вызвала такси и умотала в неизвестном направлении, даже не попрощавшись, мы с Зиной и Петровичем отметили это событие. Коммуналка вздохнула с таким облегчением, что даже таракан Стасик от радости вышел погулять на середину кухни. Он, кстати, перебрался ко мне в комнату. Мой-братан, мой талисман. Когда смотрю на него, сразу понимаю — все у меня будет путем.

А еще через месяц в коммуналке случилось прибавление. У Зины откинулся сын. Сначала у нас, конечно, возникло легкое недопонимание на почве территориальных претензий. Парень он дерзкий, я — Чемпион. В общем, мы знатно раскрасили друг другу рожи прямо в коридоре. Зина нас мокрой тряпкой разгоняла. Но потом мы сели на кухне, просидели до утра за чисто мужским базаром и... все порешали. Нормальный пацан оказался, понятия имеет. В итоге он заселился в мою бывшую комнату, ту самую, где Уля жила, а я официально и на постоянке прописался на продавленном, но таком родном диване Зины.

Я шумно сербаю суп, подцепляю вилкой жирный кусочек селедочки с луком и отправляю в рот. Жмурюсь от удовольствия. Открываю глаза и смотрю на Зинку. Она сидит напротив, подперев щеку рукой, и смотрит, как я ем. В глазах — ни капли пафоса, ни грамма силикона, все свое, натуральное, сдобное. Настоящая женщина, за которой как за каменной стеной.

В груди вдруг разливается такое тепло, что я откладываю ложку.

— Слушай, Зин... - прожевываю чесночную булочку и сглатываю. — Я тут подумал. Она вопросительно приподнимает нарисованную бровь.

— Чего ты там своей отбитой башкой надумал, Молот? Опять в инвесторы собрался?

— Да ну их в пень, этих инвесторов! — отмахиваюсь и тянусь через стол, накрывая ее теплую ладонь своей. Смотрю прямо в глаза. — Зин. А выходи за меня, а? Королева моя.

Зина замирает. Впервые вижу, как она теряется.

— Колька... ты че, белены объелся? Или тебе селедка в голову ударила?

— Я серьезно, Зинуль, — расплываюсь в самой искренней улыбке, на которую только способен. — Я весь мир облетел, на Олимпе был, на дно падал, баб этих гламурных перевидал видимо-невидимо. А понял одно: лучшей женщины, чем ты, мне не найти. Никто меня так не понимает. И супы такие никто не варит. Давай распишемся? Я тебе всю зарплату отдавать буду всегда. Честно.

Зиночка смотрит на меня долго, внимательно. Ее губы едва заметно дрожат, она фыркает, выдергивает свою руку и легонько бьет меня полотенцем по плечу.

— Балабол ты, Коль. Ешь давай, а то суп остынет. Жених выискался...

Но я-то вижу, как у нее щеки порозовели. И супа она мне потом молча еще один половник подлила. Самый густой, с мясом. А значит, согласна.

Жизнь-то, оказывается, только начинается!

Катерина

Если бы кто-нибудь еще год назад сказал мне, что ледяной, непроницаемый Марк Таранов, будет стоять посреди просторной светлой кухни в дурацком фартуке с надписью «Шеф-повар» и жонглировать помидорами под визг моих дочерей, я бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Но именно это сейчас и происходит.

Спустя пару месяцев после нашей свадьбы на островах и невероятного путешествия по миру, мы переехали. Мы купили потрясающий, залитый солнцем новый дом, чтобы окончательно оставить прошлое в прошлом. Никаких призраков бывших браков, никаких чужих теней. Только наше пространство, где правила устанавливали мы сами.

И главное наше правило теперь звучало так: работа больше не на первом месте.

Конечно, мы не бросили свои бизнесы, но научились выключать телефоны вечерами и в выходные. И больше всех в этой новой жизни изменился Марк. Он раскрылся для нас с потрясающих сторон. Он научился искренне, раскатисто смеяться, и эта улыбка невероятно его преобразила, придала ему еще больше очарования. Он постоянно шутит, балагурит, веселится с девочками, выдумывая какие-то квесты и просто наслаждается каждой минутой.

— Лина, если ты нарежешь огурцы такими толстыми кусками, нам придется жевать этот салат до послезавтра! — со смехом возмущается Марк.

— Марк, это такой новый тренд! — парирует Лина, упирая руки в бока. — Вы попробуете и вам понравится!

Кира, которая отвечает за соус, только снисходительно закатывает глаза, но я вижу, как дрожат уголки ее губ в сдерживаемой улыбке. Мы готовим ужин все вместе. Громко и очень весело. Это стало уже своеобразной традицией по выходным, именно готовить вместе. Придумывать меню, находить какие-то замысловатые рецепты, и это одни из самых ярких и дорогих моему сердцу моментов.

Я нарезаю запеченное мясо и, глядя на этого невероятного мужчину, в очередной раз с теплом думаю о том, каким же огромным, благородным сердцем он обладает.

Ведь он спас не только меня. Он спас еще одну невинную душу — маленькую Наденьку, дочь Коли и Алены. Девочку, которая оказалась совершенно не нужна своим заигравшимся в месть и страсти родителям. Когда мы вернулись в город, Марк сам вызвал Алену на разговор. Он предложил ей сделку, от которой ее расчетливый мозг не смог отказаться: он пообещал отпустить ее на все четыре стороны, не мстить ей за подставы, если она просто напишет официальный отказ от ребенка. Алена, подписала бумаги, не моргнув глазом, и вскоре навсегда уехала из города.

А малышка Наденька обрела настоящий дом. У Марка есть старый, очень надежный партнер по бизнесу. Они с женой безумно любят друг друга, но пятнадцать лет безуспешно боролись с бесплодием. Когда Марк привез им этот крошечный сверток, они плакали навзрыд. Они удочерили Надю, и теперь эта девочка купается в такой нерастраченной, абсолютной родительской любви, о которой можно только мечтать. Мы часто видимся с ними, и каждый раз у меня сжимается сердце от радости за эту малышку, у которой теперь есть настоящие мать и отец.

— Кать, ты чего зависла? Мясо остынет! — голос Марка вырывает меня из воспоминаний. Он подходит сзади, обнимает меня за талию и целует в висок.

— Идем, — счастливо улыбаюсь.

Мы рассаживаемся за большим дубовым столом. В столовой горят свечи, а внутри так тепло, что щемит в груди.

Я опускаю взгляд на свою тарелку. Мое сердце колотится так громко, что мне кажется, это слышат все за столом. Я долго сомневалась. Гоняла в голове мысли о своем возрасте, о том, что у меня уже есть две взрослые дочери, о рисках... Но в какой-то момент, просыпаясь рядом с Марком, глядя, как он спит, я вдруг поняла: я чувствую себя моложе, чем когда выходила замуж в первый раз. И желание родить от этого мужчины ребенка, подарить ему продолжение его рода, вдруг накрыло меня с такой силой, что просто вытеснило все страхи. Это стало не просто мыслью. Это стало моей жизненной потребностью.

Я делаю глубокий вдох.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

За столом повисает тишина. Марк как раз подносит ко рту вилку с куском мяса, а девочки замирают с бокалами сока.

Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Смотрю прямо в серые, любимые глаза мужа.

— Я просто хочу сказать... что нам надо переоборудовать гостевую комнату на первом этаже в детскую. У нас скоро будет пополнение.

Дзинь. Вилка выпадает из руки Марка и со звоном ударяется о край тарелки.

Он бледнеет, потом на его скулах вспыхивает румянец. Мужчина, который всегда контролировал каждую микросекунду своей жизни, сейчас просто сидит с приоткрытым ртом и не может сделать вдох.

— Катя... - хрипло выдыхает. — Ты... ты серьезно?

Я молча киваю, и одинокая слезинка катится по моей щеке.

Марк резко отодвигает стул, обходит стол и опускается передо мной на одно колено. Берет мои дрожащие руки в свои, и я вижу, как в глазах этого сильного, несгибаемого человека стоят слезы.

— Катя... - его голос дрожит, срывается, в нем нет ни капли былой иронии или сдержанности. — Родная моя... Я и так люблю тебя больше жизни. Кира и Лина давно стали мне родными доченьками. У меня уже была идеальная семья, и я бы никогда, ни единым словом не посмел давить на тебя в таком вопросе... Он благоговейно прижимается лбом к моим ладоням, тяжело сглатывая. — Но то, что ты сейчас сказала... то, что ты подаришь мне ребенка... Катя, это высший дар, который женщина вообще может сделать мужчине. Это чудо, которого я даже не смел ожидать, но которое я буду беречь ценой собственной жизни.

— А-а-а-а! Я буду старшей сестрой! — восклицает радостно Лина.

Они с Кирой срываются со своих мест и кидаются к нам. Мы сплетаемся в один большой, смеющийся и плачущий круг. Марк обнимает меня за талию, прижимаясь лицом к моему животу, девочки обхватывают нас за шеи.

Мы обнимаемся вчетвером. Нет, уже впятером.

И в этот момент, в этом кругу абсолютной любви, я понимаю, что весь тот хаос, вся та боль и предательства, через которые мне пришлось пройти, стоили того. Потому что они привели меня именно сюда. Домой.

Говорят, что в момент сильной боли человек остается один на один с собой. Но Марк разбил и это правило.

Я никогда не забуду его лицо в родовой палате. Мой несгибаемый Стратег, человек, который холодным рассудком ворочал миллиардами и ломал конкурентов, сейчас стоял рядом со мной, бледный как полотно. На нем был смешной медицинский халат и шапочка, а на лбу выступили крупные капли пота.

Когда накатывала очередная схватка, и я сжимала его руку, в его серых глазах плескалась такая кричащая, неприкрытая паника, какой я не видела никогда.

— Катя... Девочка моя, дыши... - бормотал он, прижимаясь пересохшими губами к моим мокрым волосам, к виску, к запястью. — Если бы я только мог забрать эту боль себе... Я бы все отдал. Дыши, умоляю, я с тобой.

Его беспомощность перед физиологией, его отчаянное желание защитить меня от боли — все это давало мне такие колоссальные силы, что я выдержала.

А потом раздался крик. Громкий, требовательный крик нашего сына.

Врач с улыбкой обтер крошечное тельце и протянул его Марку. Я сквозь пелену усталости и слез смотрела, как этот огромный, сильный мужчина дрожащими руками, словно величайшую в мире драгоценность, принимает этот крошечный сверток.

Он смотрел на красное, сморщенное личико нашего мальчика, и его плечи мелко тряслись. Мой муж, который никогда не показывал слабости, плакал. Абсолютно открыто, светло и счастливо.

— Катя... - он благоговейно прикоснулся губами к крошечному лобику, а потом перевел на меня невозможный, сияющий взгляд. — Спасибо тебе. Спасибо, за сына, за мою новую жизнь.

Солнце пробивалось в окна роддома. Нас встречала целая делегация. Кира и Лина, сжимающие огромные связки шаров, прыгали от нетерпения. Рядом с ними стояла моя старшая сестра Люда вместе со своей дочерью. Люда приехала, чтобы увидеть племянника и разделить наше счастье с нами. Мы обнялись так крепко, словно между нами никогда не было лет отдаления. За это время мы сблизились с сестрой. Она у меня замечательная.

А чуть поодаль, не решаясь подойти ближе, стояли мои родители.

Мама теребила ручку сумочки и несмело улыбалась. Она мягко, но настойчиво потянула отца за рукав пиджака, заставляя его сделать шаг вперед.

Мой отец. Человек, который променял своих дочерей, на фальшивый блеск чемпионских поясов Коли. Он сильно постарел за это время. Плечи осунулись, в волосах прибавилось седины.

После того случая в его доме я с ним больше не общалась. Только мама порой звонила. Но разговор не клеился.

Отец остановился в паре шагов от нас с Марком. Посмотрел на меня, потом на Люду, и его губы задрожали.

— Катя... Люда... - голос отца сорвался, он откашлялся и опустил голову. — Простите меня, дочки. У меня было достаточно времени, чтобы остаться один на один со своей совестью и все осознать. Я... я старый дурак. Я гнался за чужими победами, реализовывал свои нелепые амбиции в лице Коли, а это все... это все оказалась просто пыль. Грязь и пыль. Я не замечал главного — какие у меня выросли дочери. Какие у меня внучки, а теперь и внук. Я столько в жизни упустил… и этот год я думал… очень много. Мне так вас не хватает.

Он поднял на нас покрасневшие, полные слез глаза.

— Настоящее счастье — это вы. Мои дочери. Моя любящая супруга, которая, несмотря на мой скверный характер, не отказалась от меня ни при каких обстоятельствах. Вот она — единственная, настоящая ценность в жизни. Простите меня. Не гоните старика.

— Простите нас, девочки, — всхлипнула мама.

Я смотрела на него, и в моем сердце больше не было ни капли той обжигающей обиды. Все выгорело, все смыло океаном и новой жизнью. Там просто не осталось места для негатива — там было слишком много любви.

Я передала сына на руки Марку, шагнула к отцу и просто обняла его.

— Я давно тебя простила, пап.

Я понимаю, что мы никогда с отцом не были близки, и вряд ли будем. Но и носить в себе обиды, не вижу смысла. Он сам себя наказал, потому что посвятил жизнь не семье, а тому, кто о нем даже не вспомнил за все это время.

Отец всхлипнул, неуклюже обнимая меня в ответ, потом протянул руку Люде, и она, немного зависнув в раздумьях и нахмурившись, тоже подошла к нам.

Отец отстранился и с глубоким уважением посмотрел на Марка, который стоял рядом, как несокрушимая скала, бережно прижимая к груди голубой конверт.

— Я рад, Марк, что моя дочь теперь в по-настоящему надежных руках. Вы... вы настоящий мужчина. И… простите меня… я поступил, мне никогда не смыть своей подлости.

И это признание, зная папу, ему очень дорого стоило. Но видно, что ему стыдно смотреть Марку в глаза. Он никогда не забудет, как едва не сломал жизнь человеку, который теперь сделал счастливым ее дочь. Но и упреков не будет с нашей стороны. Угрызения совести всегда будут жить в душе отца, и никогда до конца его не отпустят.

Отец робко заглянул под кружевной уголок конверта, увидел спящего внука, и по его морщинистым щекам покатились слезы.

Через час наша машина, мягко шурша шинами, въехала в ворота дома.

Марк заглушил мотор. Мы вышли. Девочки с радостным визгом побежали открывать входную дверь, а Марк аккуратно достал автолюльку с проснувшимся сыном.

Мы подошли к крыльцу. Марк остановился, перехватил люльку одной рукой, а другой крепко обнял меня за талию, притягивая к себе.

Он посмотрел на наш большой, залитый светом дом, из открытых дверей которого уже доносился смех Киры и Лины, а потом опустил взгляд на распахнутые серые глаза нашего сына.

— Ну что, Андрей, — тихо, с бесконечной нежностью сказал Марк. — Смотри внимательно. Это твой дом. И здесь всегда, при любых обстоятельствах, будет жить только одно правило — абсолютная любовь. Добро пожаловать домой, сынок.

Я прижалась виском к плечу мужа, понимая, что наш идеальный пазл наконец-то сложился. И ни одна деталь в нем больше не потеряется.

Три месяца спустя…

Я стою в дверях детской, прислонившись плечом к косяку, и, затаив дыхание, наблюдаю за картиной, от которой каждый раз щемит сердце.

На пеленальном столике дрыгает пухлыми ножками наш трехмесячный сын. А над ним, склонившись, священнодействует Марк. Он виртуозно, одним неуловимым движением фокусника, застегивает липучки на крошечном подгузнике.

— Так, молодой человек, — абсолютно серьезным, бархатным баритоном воркует Марк, щекоча сына за пяточку. Малыш в ответ заливисто, беззубо гулит. — Проводим реструктуризацию активов. Чистота зафиксирована, показатели в норме.

Я тихо смеюсь, выдавая свое присутствие. Марк оборачивается, его глаза теплеют, и он аккуратно, бережно берет сына на руки, прижимая к своей широкой груди.

Материнство всегда меняет женщину, но то, как отцовство изменило Марка — это настоящая магия. Он растворился в сыне. Ночами Марк бесшумно встает с кровати при первом же кряхтении из кроватки. А меня просит отдыхать больше. Он часами носит нашего малыша на руках, напевая колыбельные.

А его работа... Однажды он прервал важную видеоконференцию, закрыв ноутбук прямо на полуслове, просто потому, что малыш в соседней комнате горько расплакался из-за колик. «У меня приоритетные переговоры с главным акционером», — невозмутимо сообщил он тогда в чат и ушел качать сына.

— Готовы? — спрашиваю, подходя ближе и целуя Марка в щеку, а сына — в макушку. — Нам пора выезжать.

Сегодня у нас плановый осмотр в частной клинике. Базовое обследование, прививки, взвешивание. Марк, разумеется, не доверил это никому и поехал с нами, лично контролируя каждое действие педиатра.

Когда все медицинские процедуры остались позади, мы решили не ехать сразу домой, а прогуляться по широким аллеям парка неподалеку. Стоял чудесный, залитый солнцем день. Я иду рядом с мужем, который гордо катит перед собой коляску. На душе так легко и спокойно.

И вдруг... дежавю. Но не совсем…

Навстречу нам по аллее идет пара. Мужчина с широкими плечами и женщина, в короткой лакированной юбке, в кофточке, из которой так и норовят вывалиться ее внушающие прелести, она властно держит своего спутника под руку. Коля.

Они заметили нас одновременно. Я инстинктивно напряглась, ожидая привычного потока желчи, обвинений или хотя бы колкой фразы. Марк чуть замедлил шаг, его рука немного сильнее сжала ручку коляски.

Но Коля не скалится. Он останавливается в паре метров от нас. Одетый в простую, чистую куртку, он выглядит... иначе. С его лица исчезла та напряженная, агрессивная маска ущемленного эго. Взгляд стал ровным, каким-то удивительно умиротворенным.

Я знала, что он иногда звонит Кире и Лине. Разговоры у них выходят сухими, не клеятся и сводятся к дежурным «Как дела? — Нормально», но он хотя бы пытается сохранять эту тонкую ниточку, и я не препятствую.

— Привет, Кать, — спокойно, без вызова произносит Коля, переводя взгляд на коляску. — О, смотрю, у вас пополнение, — заглядывает внутрь. — Сын?

Лишь коротко киваю.

А затем он делает то, чего я от него совершенно не ожидаю. Шагает вперед и протягивает руку моему мужу.

— Поздравляю, Стратег. Здоровья пацану.

Марк на секунду задерживает на нем свой фирменный, сканирующий взгляд, а затем спокойно и крепко пожимает протянутую руку.

— Благодарю, Николай.

Женщина, важно кивает мне.

— Богатырь в папку пошел. Пусть мамку радует, не болеет. Хорошее дело.

— Моя, Зина, — Коля расплывается в добрейшей улыбке. Потом долго смотрит мне в глаза. Переминается с ноги на ногу. — Кать... — засовывает руки в карманы куртки. В его голосе нет фальши, только какая-то усталая, но искренняя точка. — Давай не вспоминать плохого. Всего вам хорошего! И... спасибо. Да, за все.

— И вам всего хорошего, Коля. Будьте счастливы, — искренне отвечаю, слегка улыбнувшись его спутнице.

Мы расходимся как в море корабли. Они идут своей дорогой к метро, а мы сворачиваем на тихую, залитую солнцем аллею.

Я не оглядываюсь им вслед. Нет ни злости, ни сожалений. Если бы Коля не сотворил всего этого, я бы продолжала с ним жить, и не узнала, что такое настоящее женское счастье. А сейчас это просто перевернутая страница.

Марк мягко обнимает меня за плечи, притягивает к себе, и целует.

— Аналитика показывает, что уровень токсичности в радиусе километра упал до нуля, — улыбается, глядя мне в глаза.

Смеюсь, обнимая его за талию и прижимаясь щекой к его теплому плечу. Малыш не просто изменил нашу жизнь, он сделал нас еще ближе, сплавил воедино так, что теперь нас невозможно разделить. Мы стали настоящей командой, семьей. Или как говорит Лина — Бандой.

В коляске тихо сопит наш сын. Впереди целая жизнь, свободная от суеты, чужих ожиданий и предательств. И шагая по этой залитой светом аллее рядом со своим любимым мужем, я точно знаю: мой личный, идеальный алгоритм счастья наконец-то найден. И он не подлежит пересмотру.