В дом Настасья входила в полной уверенности, что никого там уже не застанет. Но за столом над нетронутой кашей, понуро опустив голову, сидел Светозар.

– Не захворал, сынок? – забеспокоилась Настя.

Попутно смела крошки со стола в ладонь, отложила в сторону – курам, поставила крынку, достала из печи теплый хлеб, отрезала ломоть.

– Здоров я, – буркнул сын, не поднимая глаз.

– А что хмурый такой?

Открыла дверь в кладовую, нашла на полке вяленое мясо, положила его и хлебный ломоть на чистое полотенце, завернула и завязала на узелок.

– Несмеяна опять отказала, – с горечью поведал Светозар, и Настя приостановилась на мгновение.

– Второй раз? – удивилась она и тут же прикусила язык.

Надо же было такое ляпнуть.

– Второй! – с силой ударил кулаком по столу сын.

От удара качнулась крынка и едва не выплеснулось молоко. Светозар взглянул на свой кулак и поник.

– В прошлый раз хоть пару слов сказала, в этот промолчала – и все. Что я не так делаю? Матушка, как тебя отец замуж звал?

– Да как все, – пожала плечами Настя. – Словами.

– А почему ты согласилась?

– Потому что любила.

– А почему ты его любила?

– А почему люди друг друга любят, то одним богам ведомо.

– Матушка! – вскинул голову Светозар: глаза его горели тусклым, болезненным, но решительным пламенем. – А пусть отец к дядьке Трофиму сходит. Сосватает меня за Несмеяну. Он отца уважает и ему не откажет!

Настя, как раз ссыпавшая пшено и крошки в передник, чтобы идти кормить кур, резко остановилась перед дверью. Вернулась к столу.

– Любишь ее, значит?

– Люблю!

– Так любишь, что и против ее воли сделать своей готов?

Светозар открыл было рот, чтобы ответить, но слов так и не произнес, и взгляд из решительного стал испуганным. Понял, значит, успокоилась Настя. А то уж и правда едва не решила, что совсем сына не знает.

– Иди в кузню, – вздохнула она и кивнула на полотенце, – обед не забудь и крынку захвати для Трофима. В работе лучше думается.

Сын встал из-за стола, послушно взял кувшин и сверток. И снова просяще взглянул на мать.

– Ей со мной хорошо будет! – горячо прошептал он, явно ища поддержки, но Настя лишь покачала головой.

– Насильно хорошо не сделаешь.

– Я не насильник!

– Я знаю, – кивнула Настя, – вот и не становись им.

Светозар ушел молча.

День за работой пролетел, словно и не было. Светозар вышел из кузни, подставил горящее от жара печи лицо вечернему ветерку, вдохнул упоительно прохладный воздух. Смеркалось. Но в сумерках все еще отчетливо был виден дом кузнеца, стоящий неподалеку. И в огороде рядом с этим домом Светозар разглядел Несмеяну, половшую грядку. Подумал мгновение и решительно направился в ее сторону.

– Несмеяна, – позвал он. – Подай воды.

Она распрямилась, мельком взглянула на него, отерла пот со лба, выпростала подоткнутые юбки из-за пояса и поспешила к колодцу. Молча наполнила из уже приготовленного для отца ведра лежащую на бревне деревянную чарку, вернулась обратно и передала ее через плетень. Вода была ледяной. Светозар половину выпил, половину на лицо выплеснул. Выдохнул облегченно. На мгновение прикрыл глаза, собираясь с духом, и снова посмотрел на нее.

– Что, совсем ничего не скажешь? – спросил он.

– А что сказать? – прошептала Несмеяна, глядя куда-то ниже его плеча.

– Да что захочется.

Она опустила голову еще ниже. Светозар недовольно поджал губы.

– А раньше ты смеялась и улыбалась мне… Что изменилось?

– Раньше ты меня замуж не звал…

Светозар вспыхнул, повесил чарку на торчащую из плетня ветку, развернулся резко и пошел прочь от дома и от дочки кузнеца.

Из-за угла вышел Трофим, задумчиво посмотрел ему вслед.

– А что же, – спросил он, – правда, что он тебя замуж звал?

Несмеяна обернулась, растерянно помяла в кулаке передник.

– Звал, батюшка.

– И отказала ему? – недоверчиво нахмурился он.

– Отказала…

– Зачем же? Видно ж, что в душу ты ему запала. Чем он тебе не люб, чем не гож? Хороший муж выйдет, не обидит, отец его хозяин крепкий и живет по совести, да и Настасья баба добрая, в черном теле держать не станет. Семья большая, случись что – помогут, не оставят. Мне бы спокойнее было.

– Как же ты без меня, батюшка? – укорила Несмеяна.

– А что я? – усмехнулся кузнец. – Вдовицу себе найду. Вон Прасковья как на меня глядит. Да что ты краснеешь, словно маков цвет? Ох, Несмеяна, душа моя… Пойдем…

В доме было натоплено, пахло гречневой кашей с маслом и грибами, пареной репой и лепешками. Кузнец долго и обстоятельно умывался над чаном с подогретой водой, пока Несмеяна накрывала на стол.

– И все же, дочь, – серьезно сказал Трофим, садясь на лавку и пододвигая к себе миску. – Что ты нос воротишь? Али кто другой люб?

– Никто мне не люб, батюшка.

– Так что же ты тогда?

– Не знаю, – честно ответила Несмеяна. – Да только сердце при виде него молчит.

– Сердце! – недовольно воскликнул кузнец. – Нашла о чем думать! Эх дочка, дочка… Замуж тебе пора, вот мое слово. Ешь давай и спать ложись, поздно уже.

После трапезы Несмеяна прибралась на столе, поставила кашу обратно в печь, чтобы не остыла до утра, а сметану, наоборот, вынесла на улицу. На крыльце напоследок вдохнула быстро холодеющий воздух. В доме окончательно затушила огонь в горниле, оставив тлеть угли, и взобралась на полати над печью. В свои годы она все еще оставалась легкой и невысокой и до сих пор спала там, где обычно спали малые дети. Тишину в избе нарушали шуршание мышей под полом да храп отца, доносившийся с лавки, – после жара кузни он предпочитал отдыхать в прохладе. Где-то в полях кричала ночная птица. Но остальной мир уже крепко спал. Тогда Несмеяна осторожно, стараясь не шуршать соломой, отодвинула от стены тюфяк и в темноте на ощупь пересчитала свои главные сокровища – соломенных куколок, завернутых в лоскутки. Все пять были на месте. Да и куда бы делись? Но Несмеяна выдохнула облегченно, погладила их по головкам.

– Спите, мои крошечки, я рядом, – прошептала она.

Коли выйдет замуж, с собой не заберет и беречь уже не сможет. А отец, судя по всему, серьезно о том задумался. Отдаст ее Светозару. Светозара Несмеяна знала много лет и знала, что сердце у него доброе. Так что муж он, может, и хороший будет. Да только горько становилось от мысли, что придется покинуть отчий дом и жить в другом месте, с чужими людьми. В их маленькой избушке каждая вещь была знакома с детства. А кто знал, чем встретит ее терем на холме? И кто тогда позаботится о батюшке? Его же кормить надо. И за огородом вон следить…

Но пока что она еще здесь, в тепле и безопасности родного дома, и сейчас в узком пространстве между полатями и потолком можно представить, что так останется навсегда.

Несмеяна выбрала одну из кукол, прижала к себе, поджала ноги к груди, да так и уснула.

Настасья пряла при свете свечи и что-то тихо напевала – Светозар не разобрал слов, но мотив напомнил ему колыбельные, что она пела им с братьями в детстве. Он помучился за дверью, но все же вошел, подсел ближе к матери.

– Я подумала над твоим вопросом, – сказала она, не отрывая взгляда от веретена и вьющейся между пальцев нити.

– Над каким, матушка? – нахмурился Светозар.

– Почему я за вашего отца вышла. Потому что доверяла ему. И притом страшно становилось от мысли, что можно доверить себя кому-то другому. Скрепить себя узами значило больше не расставаться. Я этого хотела.

– И как же этого желания добиться?

Настя улыбнулась мягко. Притворенная дверь снова распахнулась, и через порог шагнул Финист.

– Батюшка! – поприветствовал Светозар, подскакивая.

Отец кивнул ему, перевел взгляд на жену.

– Пойдем, Настен, спать надо. Опять глаза натрудишь.

– Налетался, – проворчала мать, но послушно отложила веретено, прибрала кудель, встала из-за прялки. – И ты иди спать, – она повернулась к Светозару, ладонью притянула его за затылок, склоняя к себе, поцеловала в лоб. – Утро вечера мудренее.

Светозар проводил отца и мать задумчивым взглядом, вышел из дома, лег на лавку во дворе, сорвал и сунул в рот травинку и еще долго всматривался в звездное небо.

– Я тут подумал… – сказал утром Трофим, и Несмеяна ощутила, как сердце ушло в пятки. И оно не обмануло. – Коли тебя Светозар еще раз замуж позовет, соглашайся.

– Батюшка…

– Несмеяна! – прикрикнул, нахмурившись, кузнец. – Не глупи. Ты сама знаешь, что о тебе в деревне говорят. Я не вечен. А второго такого мужа ты не только у нас в селе – и в окрестных не найдешь. И в доме его тебе всегда будет тепло и сыто. Я о тебе забочусь, дочка, ты мне еще спасибо скажешь. Поняла меня?

Она кивнула. Будто у нее был выбор.

– А что, Светозар, – спросил Трофим позже в кузне. – Люба тебе моя дочь?

– Люба, – уверенно ответил Светозар, прямо взглянув на него.

– Ну так и забирай в жены, чего издали смотреть.

– Не хочет она за меня идти.

– А ты еще раз спроси, – улыбнулся в бороду кузнец. – Девки – они такие: сегодня одно на уме, завтра другое.

* * *

Несмеяна нашлась на крыльце. Перебирала ягоду. Светозар оперся о столб, поддерживающий козырек, а она лишь опустила голову ниже. Вспомнился ночной разговор с матерью. Что-то непохоже было, чтобы Несмеяна не желала с ним расставаться. И это злило. Он никак не мог понять, чем стал ей не люб. Ведь пока дружили, все ей было так и встречала она его всегда радостно. Неужто потому что знала: после разговора он уйдет? Но нет, нет… А может, думает, что недостойна его? Только что ж до этого не думала?.. Или, быть может, боится? Ведь знает… Но и раньше знала и не боялась… Или семьи его опасается, ведь одно дело у плетня разговоры вести, а другое – в чужой дом прийти. Но разве кто хоть раз сказал худое слово про его отца?

– Несмеяна, – позвал Светозар. – Ты ведь не боишься меня?

Она качнула головой, так и не подняв лица.

– Коли пойдешь за меня, все у тебя будет, – продолжил он. – Обижать не стану. Работой не уморю. И в доме нашем тебе будут рады.

Несмеяна продолжала молчать, только вот ягоду оставила в покое, замерла. И Светозар разозлился: что Трофиму вздумалось его дураком выставлять? Хватит с него.

– Последний раз тебя спрошу и, коли откажешь, больше не потревожу, – обрубил он. – Пойдешь за меня?

– Да.

Ну, нет так… Что?

– Пойдешь? – свистящим шепотом переспросил Светозар, не смея поверить услышанному.

– П-пойду, – слегка запнувшись, подтвердила Несмеяна.

Он не заметил запинки. Рассмеялся, подлетел к ней, подхватил за талию, поднял над землей и закружил. Лежавшие в переднике ягоды посыпались во все стороны.

– Что ж ты так долго меня мучила? – закричал Светозар, не помня себя от счастья, и, не дожидаясь ответа, поставил на землю, обхватил ее лицо ладонями и звонко поцеловал, а потом воскликнул, отстраняясь: – Ничего, ничего, я тебе все прощу! Домой побегу, скажу отцу, пусть сватов засылает, коли мы сговорились!

Захохотал пуще прежнего, снова прижал к себе, еще раз поцеловал и правда бросился бежать.

Несмеяна осталась стоять перед крыльцом как вкопанная. Растоптанные ягоды, упавшие с ее передника, алели на земле красными пятнами.

* * *

Несмеяна знала, что про нее говорили в селе. Что малахольная. Что едва ли не юродивая. Что умом тронулась после смерти матери. Что все выросли, а она так дитем и осталась. «И кому такая нужна будет? – причитали бабки. – Отец умрет, одна век куковать станет».

А все за ее молчаливость и за любовь сидеть с малыми детьми вместо того, чтобы ходить на девичьи посиделки да на всякие игры и забавы. Но с малышами было легко и весело, а со сверстниками – неловко и скучно. И тревожно становилось всякий раз от их взглядов и тихих шепотков. Так что если и мечтала когда Несмеяна о замужестве, то лишь затем, чтобы родить себе деток и любить их, растить, холить и лелеять. Ей всегда было в радость приглядывать даже за самыми крошечными, самыми плаксивыми, которые всех злили и раздражали. В ее руках они успокаивались и начинали улыбаться. В радость было и то, от чего остальные лишь охали и вздыхали: вытирать носы, стирать испачканные рубахи, укачивать подолгу. И так хотелось своего маленького, чтобы стал ей самым родным человеком на земле, чтобы больше не было одиноко. Уж она бы его любила, она бы за ним ходила, ночей бы не спала – ни разу не пожаловалась. Да только кто ей даст? Несмеяна знала, как это бывает. Родишь ребеночка, и уже надо и в поле, и к печи, и все что угодно; малыш заходится криком в зыбке, а все только и ждут, чтобы вырос поскорее. А как подрастет, выпустят его, и он ползает невесть где, а чего только не случается с детьми по недогляду. Ладно еще, заберется куда и сам вылезти не сможет. Заплачет, найдут. А если к свиньям пролезет? И такое бывало… Или наестся всякого, или к лошади сунется, или в сарай проползет, где вилы да косы… Или хворь какая настигнет…

Несмеяна твердо знала: коли что с ее малышом случится, жить дальше уже не сможет. И тогда один ей будет путь.

Эти свои думки она держала при себе. В селе не было бабы, что не потеряла хотя бы одного ребенка, и ничего, жили. Порой Несмеяне казалось, что с ней и правда что-то не так, что правы те, кто шептал за ее спиной – блаженная. Но имело ли это хоть какое-то значение? Ей от того не было обидно. И не хотелось ничего менять.

Только вот неясно: зачем она такая понадобилась Светозару? Они знали друг друга давно. Когда ему было восемь, а ей шесть, он повадился бегать в кузню к ее отцу, подсматривать и проситься помогать. Финист несколько раз за шиворот уволакивал его домой, но в конце концов махнул рукой, пришел к Трофиму и попросил взять сына в ученики. Трофим не был против. Работа в кузне сложная, лишние руки всегда нужны, а Светозар уже тогда был смышленым и ответственным, учился быстро, слушался во всем. Тогда-то они и познакомились.

По вечерам, когда работа заканчивалась, Светозар всегда проходил рядом с их домом. Если было лето и Несмеяна играла во дворе, подходил к ней, зимой стучал в окно и махал рукой. Он таскал ей яблоки, пряники и сладости, которых она прежде никогда не видела и не пробовала, но которые откуда-то привозил его отец. Однажды принес тканый поясок с затейливым узором и кисточками на концах. Мать поохала и поахала, но надеть разрешила. И целый день Несмеяна любовалась обновкой, пока вечером не напали соседские девчонки, не сдернули пояс и не изорвали в клочья…

Так Несмеяна узнала, что подарок может быть не к добру.

А потом матушка ее умерла.

Но об этом Несмеяна старалась думать поменьше, а лучше не думать вовсе.

Что ж, станет и она теперь женой, а если повезет, то и матерью. Войдет в большую крепкую семью.

Финиста в деревне, с одной стороны, уважали, а с другой – побаивались. И передавалась из уст в уста легенда, как в одиночку управился он с ратью из нежити, обосновавшейся в здешних лесах. Правда это или нет, никто наверняка сказать не мог, но с тех пор, как Финист поселился в их селе, в лесу перестали пропадать люди. Он никогда не отказывал деревенским в помощи, но дом свой построил поодаль от всех остальных. И какой это был дом! С виду так царский терем. В два этажа, с резными ставнями и наличниками, с коньками на крыше и с красивым балкончиком, выходящим на лес. Деревенские говорили, что с этого балкончика то и дело вылетает сокол.

Но деревенские просто болтали, а Несмеяна знала большой секрет, что скрывали надежные толстые стены терема на холме. Средний сын Финиста не был простым человеком. Ему давалась волшба. И мнилось ей, что не один Светозар был таким в том доме. И быть может, стоило кому рассказать. Но не могла Несмеяна отплатить злом за добро…

Но одно дело – хранить секрет, и совсем иное – стать женой ведуна. Каково оно будет?

– Молодец, дочка! – похвалил ее вечером отец. – Не упустила своего счастья. Готовь приданое.

Что ж, судя по всему, ей предстояло это вскоре выяснить.

* * *

Славным вышел свадебный пир! Ничего не пожалел ради сына Финист. Гуляли всей деревней: громко и весело. Светозар светился радостью, глядел ликующе, без капли хмельного пьяный от счастья, а Несмеяна цепенела от внимания, то и дело кидала взгляды на батюшку, переживая, что он переберет и пойдет буянить, радовалась, что есть нельзя, – кусок в горло не лез, не могла дождаться конца и выдохнула, лишь когда пришло время молодым отправляться в опочивальню.

Что ждет ее за плотно закрывшейся дверью, Несмеяна знала. После смерти матери какое-то время помогала ей по хозяйству бабка Марфа. Женщиной та была доброй и ласковой, и Несмеяна, еще полная детской простоты, рассудила, что раз у бабки Марфы своих детей восемь, она точно должна знать, как ребеночек в животе заводится, и спросила ее о том. Марфа повздыхала-повздыхала и все ей рассказала. Спокойно рассказала и обстоятельно. Восьмилетняя Несмеяна не смутилась и не испугалась. Поняла наконец, чем скотина занимается. И теперь была бабке Марфе благодарна. Кто бы ей еще обо всем поведал? Не батюшка же.

И теперь Несмеяна не видела причин тревожиться. Отныне стала она Светозару законной женой, так чего зря бояться и волноваться, реку вспять все равно не повернешь. Она выполнила все, что должна была, легла в постель, приготовилась…

А Светозар был нежен и аккуратен. И радовался ей, словно ребенок новой игрушке. Целовал, гладил и много говорил до поры до времени. Рассказывал, как ей с ним хорошо будет, убеждал, что станет заботиться. Обнимал и улыбался.

– Хорошая моя, – шептал он, заглядывал в глаза.

Но его слова только мучили. Лучше бы он уж без слов, побыстрее.

А когда все закончилось, Светозар уснул, крепко прижимая ее к груди, как еще вчера прижимала она к себе своих кукол. Несмеяна подождала, пока его дыхание выровняется, осторожно убрала с себя тяжелую руку, отодвинулась на край постели. Все на новом месте было незнакомым, чужим, неуютным. И куколок ее здесь не было, и Несмеяна подумала, что им, наверное, тоже страшно и холодно сейчас одним на полатях. Она, конечно, все им объяснила, да только разве легче ее ребятушкам от того, что мамка их не по своей воле оставила? На глаза навернулись слезы. Несмеяна вытерла их об подушку, но тут же появились новые. Конечно, она понимала, что куклы ее не живые, но за много лет тихих ночных разговоров привязалась к ним, да и остались они последней памятью о матери. Страшно было, что отец найдет ее сокровище. Несмеяна не сомневалась, что тогда он поступит с куклами так же, как уже однажды поступил. Надо было их куда-нибудь спрятать, но она, совсем растерявшись от мыслей о близком замужестве, так и не придумала куда.

Несмеяна сжалась в комочек, положила ладонь на живот. И ощутила, как среди всего, что творилось, разгорелся слабый огонек надежды: быть может, появится этой ночью и внутри нее ребеночек. Надо было подождать, чтобы узнать. Она закрыла глаза, стиснула пальцами край постели, но еще долго не могла заснуть.

* * *

Утро первого дня замужней жизни ознаменовалось криками. Несмеяна резко села в постели, пытаясь понять, где она и что случилось. Неужто что натворила и батюшка сердится? Но голос был чужим.

– Я же просил не трогать мои книги! – кричал Тихомир.

– Борислав, ну что опять! – взмолилась Настасья.

– Матушка, да ты знаешь, что он сотворил с моим поясом? Пошел я вчера после свадьбы за девками…

– Молчи! Постыдился бы при матери!

– Борислав! Тихомир! – перекрыл всех звучный рык Финиста.

Он начал говорить дальше, но рядом спросонья как-то по-особому махнул рукой Светозар. Дрогнул воздух, и все стихло. Светозар приоткрыл глаза, увидел Несмеяну и улыбнулся, окончательно просыпаясь.

– Братья мои, – зевнул он. – Один мнит себя веселым, другой – умным, а на деле оба дураки, так что с них взять?

– Как же?.. – выдохнула Несмеяна.

Светозар перестал улыбаться. Посмотрел серьезно.

– Я заслон сотворил, – ответил он. – Чтобы не слышно было. Но ты ведь знаешь, кто я. Так чего испугалась?

Несмеяна покачала головой. Она не волшбы испугалась. Чего бояться тишины? Более того, волшба Светозара все еще была такой, какой ей запомнилась, – она несла с собой покой. Десять зим миновало, а Несмеяна не забыла теплый свет из-под его ладони и исчезнувшую с коленки ссадину. Не зря она не верила, что тот, кто вылечил ее однажды, может использовать данную ему чудесную силу во вред.

– Ты к ним привыкнешь, – продолжил Светозар, потягиваясь. – Тихомиру кроме знаний ничто не интересно, а Борислав к тебе не сунется, ты ж моя жена. А коли сунется, скажи мне или отцу, тот с него живо шкуру сдерет.

И повторил с восторгом:

– Жена!

Взял за руку, потянул на себя, уронил на кровать, принялся целовать, и Несмеяна ощутила, как его ладони нетерпеливо стали собирать вверх ее сорочку. Вот стыд-то! При свете дня! И ведь только вчера все было, зачем же опять…

Однако Светозар воспринял ее слабую попытку его остановить по-своему.

– Не переживай, – широко улыбнулся он. – Они нас не услышат. Заслон на обе стороны действует. Как же я счастлив, что ты согласилась пойти за меня! Как же я тебя люблю! А ты мне этого так и не сказала, – с укором добавил Светозар и замер, видимо ожидая, что она исправится.

Наверное, следовало соврать. Но врать Несмеяна не привыкла и не умела. И ведь он же еще попросит. Да и звал он ее стать его женой, а не любить его.

– Ты чего молчишь? – нахмурился Светозар. – Стесняешься, что ли? Или…

Несмеяна съежилась. Что теперь будет?

Руки Светозара, застывшие до того на ее бедрах, исчезли с них.

– Не любишь, значит, – прошептал он. – Зачем тогда замуж пошла?

– Батюшка велел… – выдохнула Несмеяна.

Лицо у Светозара стало страшно. Побелело, рот перекосило, и дико сверкнули серые глаза. Несмеяна зажмурилась в ожидании гнева. Но скрипнула кровать, раздался шорох, хлопнула дверь, и вместе со Светозаром пропала и его волшба, комната вновь наполнилась звуками проснувшегося дома.

Несмеяна выдохнула. Не тронул. Не закричал даже и не сломал ничего. Обошлось. Полежала немного, успокаиваясь, а потом осознала, что наконец-то осталась одна. Открыла глаза, поправила сорочку, села на постели и впервые как следует оглядела комнату, где ей теперь предстояло жить. Просторная, светлая. Потолок непривычно высокий, и посреди стены – оконце, прикрытое расшитыми занавесками. Под оконцем массивный сундук, стянутый железными оковами. А рядом с ним еще один, смотрящийся на фоне первого совсем крошечкой, – с ее приданым. У соседней стены небольшой столик. На столике – таз для умывания, кувшин с водой да вышитое полотенце из беленого льна. А еще круглый металлический диск, начищенный до зеркального блеска, какого она не видала даже в кузне у отца. Несмеяна робко подобралась ближе и осторожно заглянула в него. И впервые увидела свое отражение не в водной глади, искаженное бликами и рябью, а как есть. Курносая и с веснушками. Глаза светлые-светлые, как небо вдалеке ранним утром. А волосы едва ли не белые, будто ковыль в пасмурный день. Подбородок острый. Попробовала себе улыбнуться. На щеках проступили ямочки, на левой аж целых две. И все это вместе показалось Несмеяне некрасивым. Ее дразнили с детства, а людям, наверное, виднее, красива она или нет. Неужели не было неприятно Светозару с ней этой ночью?

Снова обвела взглядом комнату и повнимательнее присмотрелась к занавескам. У нее в сундуке лежали кружевные, те, что она ткала порадовать батюшку, а он велел сохранить для дома будущего мужа. Муж теперь был, но могла ли она считать его дом своим и менять здесь что-то? А вдруг Светозар осерчает, что без его ведома хозяйничать принялась, или свекровка с проверкой придет… И достать занавески из сундука и повесить вместо тех, что уже были, Несмеяна не решилась.

Выходить из опочивальни не хотелось, но и засиживаться было нельзя. Дом большой, и хозяйство немалое, и наверняка Настасье одной управляться с ним нелегко, так что работа точно найдется, а работа ждать не любит.

Несмеяна помяла в пальцах ткань сорочки. По утрам она всегда приветствовала своих куколок, гладила по маленьким головкам, желала им разного доброго и хорошего. Что там с ними и как начинать день, не исполнив обычая?

Но разве был выбор?

Помотала головой: как-нибудь после поплачет. Умылась, переплела косы со сна – теперь уже по-новому, как жене положено, – переоделась и бросилась вниз. Прошло не так уж и много времени, но Светозара в горнице уже не было. И вообще никого из мужчин не было. Настасья прибиралась после трапезы и ругать за промедление не стала. Что-то в ней было не так, но Несмеяна не смогла сообразить, что именно. А на столе стояли кружка с молоком и тарелка с кашей.

– Поешь, – улыбнулась ей свекровь. – А я пока за водой схожу.

– Я сама могу, – откликнулась Несмеяна, цепляясь за возможность не только быть полезной, но и хоть ненадолго уйти из этого дома.

Настасья посмотрела на нее задумчиво, покачала головой.

– Ешь, и вместе пойдем, – решила она.

А потом взяла с печи платок и накинула на голову поверх первого. А вместе с ним словно накинула на себя годы. И Несмеяна наконец поняла, что ей показалось странным: Настасья до этого момента выглядела куда моложе, чем должна была.

До колодца шли в тишине. А когда уже подошли к последнему повороту, Настасья сказала:

– Что ни скажу – молчи и делай. Иди-ка вперед.

И остановилась. Несмеяна неуверенно пошла, силясь понять, чем вызвана такая перемена.

Странное дело, у колодца толпились девки. Чуть ли не все с деревни собрались. Что за сходка? Впрочем, Несмеяну оно волновало мало – возьмет воды и уйдет, ее-то никто не звал.

Однако при ее приближении разговоры смолкли, а злые взгляды вцепились в нее, будто собачьи клыки. И Несмеяна поняла, что уйти будет не так просто: девки пришли сюда по ее душу. Вперед выступила Матрена – пшеничную косу с кулак через плечо перекинула, руки на высокой груди сложила. Красивая, ничего не скажешь. Несмеяна потупила глаза, все равно попыталась пройти, но остальные сомкнулись в цепь, не пуская.

– Ну что? – шипя, поинтересовалась Матрена. – Получила Светозара? Как же ты его приворожила? Тихоней притворялась! Ведьма!

– Ведьма, ведьма, ведьма… – пробежал в толпе ветерком шепоток.

Несмеяна сделала шаг назад. Оглянулась. Свекровка из-за угла так и не показалась.

– Думала, никто не поймет, не узнает? – продолжала Матрена, наступая. – Думала, все тебе с рук сойдет? А коли мы тебя сейчас в воду? Вот пусть вода и покажет твое истинное лицо.

Девушки нехорошо заулыбались, закивали.

Несмеяне стало страшно. А ведь с них и правда станется…

– И чего встала, рот разинула? – внезапно раздался сзади звонкий Настасьин голос. – С подругами треплешься, будто других дел нет? А вода сама себя натаскает? Давай-давай, поторапливайся!

Обомлевшие девки расступились. Вконец оробевшая Несмеяна послушно кинулась к колодцу.

– А-а-а, Матрена! – протянула Настасья. – Значит, зря говорят, что ты с печи слезаешь, только когда солнце макушку припекать начнет. А иди-ка тоже ко мне в невестки. Я Бориславу скажу, он живо сватов пришлет.

Матрена побледнела. Борислав был главный повеса и кутила на селе, и никто не верил, что он остепенится.

– Набрала? – снова прикрикнула на Несмеяну Настасья. – Ну так чего встала как придорожный столб? А ну пошли.

Несмеяна послушно пошла, кожей ощущая колючие взгляды. А когда они со свекровкой свернули за угол и прошли еще немного, та забрала у нее одно ведро и вздохнула.

– Не обижайся, – уже спокойно попросила она. – Я когда замуж за Финиста вышла, тоже хлебнула людской зависти. Так пусть уж лучше радуются, что тебе со свекровью не повезло, нежели злятся, что повезло с мужем.

* * *

Отца Светозар нашел в поле. Вместе с Бориславом и Тихомиром он косил на пробу пшеницу. Борислав кинул какую-то скабрезность о минувшей ночи, но Светозар лишь скривился. Подошел ближе к отцу, склонил голову.

– Ты чего? – недоуменно нахмурился Финист.

– Я ошибся, – выдохнул он. – Наша свадьба – ошибка…

Слова обожгли. И еще сильнее заболело сердце.

Отец помрачнел.

– Когда ты пришел ко мне, я спросил, хорошо ли ты подумал, – строго сказал он. – И ты ответил, что только об этом и думал последние десять лет. Что изменилось за одну ночь?

– Она меня не любит.

– И как же ты это понял?

– Сама сказала.

– А что ж она раньше по-другому говорила?

– А я не спрашивал раньше… – выдавил из пересохшего горла Светозар.

А ведь и правда, ни разу не спросил… Думал, если согласится, значит, все остальное само собой разумеется. А оно вон как: брак отдельно, любовь отдельно. А еще смеялся, что это Тихомир с Бориславом дураки. Главный дурак-то оказался он.

– Вы женаты, – весомо произнес Финист. – Этого уже не изменить. Ты получил, что хотел. Так подумай о жене. Что с ней будет, если ты решишь все переиграть?

Светозар ничего не ответил, вцепился в волосы. Земля уходила из-под ног, и рушилось все, что он успел вообразить себе за почти десять лет.

– Ладно, не горюй, – вздохнул отец. – Ты поторопился, но сделанного не вернешь. Любит – не любит, а вам теперь вместе быть и жить дальше как-то надо. Нос она от тебя вроде не воротит, и то хорошо. Твоя мать полюбила меня до свадьбы, но не с первого взгляда.

– Так что же делать? – прошептал Светозар.

Финист пожал плечами.

– Женщина что дикий зверь. Ее приручить надобно. Где-то лаской, где-то разговором. Я когда твою мать впервые увидел, попытался поцеловать. А она мне знаешь что сказала? Что воображаю про себя много лишнего. Ты ей дай себя узнать. Авось узнает – полюбит. Спроси, может, хочет чего. Все-таки в чужой дом пришла. И не злись на нее. Сам виноват. Такие вещи до свадьбы спрашивать нужно.

Отец махнул было косой, но замер и снова повернулся к нему, посмотрел внимательно.

– Свет, ты говорил, что она знает про нас. Ты же не обманул? Она ведь знает, кто ты?

– О чем там знать…

– Светозар!

Борислав с Тихомиром подняли на них головы, оторвавшись от своего занятия. Светозар сделал шаг назад.

– Знает. До свадьбы знала. И не боится.

– А про меня и братьев?

– Нет. Но если узнает, никому не скажет.

Отец хмурился и молчал. И это было худшим наказанием.

– Ладно, – наконец отозвался он. – Но если что случится, то ты ответ держать будешь перед всей семьей и перед своей совестью.

Светозар кивнул.

Что же он натворил?

* * *

Дом у семьи Светозара был большой и теплый, но чужой. И люди в нем были чужие. Несмеяна привыкла, что отец весь день проводит в кузне и приходит лишь под вечер, и теперь, постоянно пересекаясь то с Настей, то с Бориславом, то с Тихомиром, чувствовала себя словно животное в клетке, выставленное на всеобщее обозрение на балагане. И вроде комнат было столько, сколько, наверное, не во всяком дворце сыщешь: внизу горница, кладовая, чулан и клеть, а сверху четыре опочивальни, но особо не спрячешься, ведь нужно работать. Больше всего пугали встречи с Финистом. В присутствии свекра Несмеяна старалась стать как можно меньше и незаметнее. А вот с кем Несмеяна теперь виделась совсем редко, так это с собственным мужем. Вниманием он ей нынче не докучал и с разговорами больше не лез, ходил понурый и выглядел болезненно: осунулся, посерел. В опочивальню приходил поздно и по ночам к ней не прикасался.

– Ты не захворал? – обеспокоенно спросила она как-то раз.

Светозар глянул на нее едва ли не испуганно.

– Нет, – буркнул он и поспешно ушел.

Так Несмеяна осталась в своем новом большом доме совсем одна. И никто ее не обижал, но чувствовала она себя гостьей, которой позабыли указать угол, куда можно приткнуться. Это был не ее дом. И этот дом уже имел хозяйку. У отца Несмеяна всю работу давно привыкла выполнять по ею заведенному порядку. Тут же соблюдался другой, установленный Настасьей. И пусть свекровь не требовала от нее ничего особенного, не ругала за оплошности, ходить под надзором да жить по чужим правилам было непривычно и тяжко.

Испросив разрешения, Несмеяна исправно ходила к отцу, помогала с уборкой и огородом, готовила немудреную еду на скорую руку. И каждый раз отдыхала там, где все было родное и с детства знакомое. И разговаривала со своими куклами, раз за разом забывая дышать, пока лезла на полати: а вдруг батюшка нашел и как тогда… собакам… или сразу в печь… Но куклы лежали там, где она их оставляла. Надо было перепрятать, и Несмеяна даже пару раз попыталась, но все места казались или ненадежными, или больно уж пугающими. Не под пол же. И не в лес. Они же были для нее живыми…

Спустя две недели после свадьбы отец поймал ее в огороде.

– Настасья-то не сердится, что ты здесь все вертишься? – спросил он.

– Она разрешает.

– Ну смотри. Хорошо тебе там? Не обижают?

– Хорошо, батюшка.

– Тогда я спокоен. А я, дочка, уже с Прасковьей сговорился. Так что скоро не нужно тебе будет сюда ходить.

Несмеяна сама не знала, как в тот момент не лишилась чувств. Но, закончив работу у отца, впервые за все время без всякого спроса пошла не к терему мужа, а в другую сторону, в поле.

Отец сбыл ее с рук, лишив единственного дома, который она знала и хотела знать, а теперь и вовсе отрезал в него путь. Несмеяна не держала на него обиды. Он любил ее и хотел ей добра. Хотел, чтобы она была хорошей женой при хорошем муже, боялся, что дочь рассердит кого в новой семье, и не желал этого.

Живот сводило. Несмеяна прошла вглубь, улеглась на колосья и оказалась словно в гнезде; видеть ее теперь могло лишь небо. Она лежала так долго, до самого заката. Тогда-то ее и нашел Светозар.

Снова нашел.

Однажды она уже сбегала. Когда умерла ее мать, Несмеяне едва минуло восемь зим, а батюшка запил с горя и с перепоя становился зол и несдержан. Как-то раз Несмеяна заигралась и забыла приготовить ужин. За игрой ее отец и застал. Кричал, кидал вещи, бил посуду. И пока отец громил избу, что-то приключилось с Несмеяной, она будто в столб обратилась, не могла пошевелиться и лишь прижимала к груди кукол, пытаясь защитить от бури, в которую они попали вместе и, как ей казалось, по ее вине. Но это лишь сильнее разозлило батюшку. Он отобрал кукол и кинул собакам. Собаки были голодны и злы и, не сразу разобравшись, что именно досталось им на ужин, принялись рвать соломенные тельца…

Когда отец уснул, Несмеяна убежала в лес. И заблудилась. Упала, разбила колено. Рана вышла неглубокой, но сильно кровоточила. И тогда девочка забилась в щель между корнями вековой сосны и стать ждать, когда ее найдет какой зверь. А в это время чудом протрезвевший батюшка уже просил помощи у Финиста, который знал лес лучше всех в округе, и разговор их услышал Светозар. Он нашел ее вперед своего отца. Исцелил колено и вывел из леса. Он не спросил, почему она убежала, наверное решив, что из-за смерти матери, а Несмеяна никогда никому не рассказывала, что друг сделал, и только спустя много лет поняла, как сильно он рискнул ради нее. Ведь могла и выдать.

А отец плакал и обнимал, и зарекся пить. Так Несмеяна узнала, что была любима не только покойной матушкой, но и живым батюшкой. Ему не всегда удавалось держать свое обещание, но она научилась правильно вести себя, не доводя его до гнева. На следующий день, когда отец ушел в кузню, она скормила собакам, которых страшно боялась, свою кашу и, не дыша от ужаса, собрала пять кукол, что псы не тронули, видимо догадавшись, что и там их ждет лишь солома. А тех двух, что они разорвали, похоронила под яблонькой. И вместе с ними похоронила свое детство.

Она была единственной, кто остался у отца. И о нем нужно было позаботиться. А заботиться Несмеяна любила и умела, пусть никто ее этому и не учил.

* * *

Если бы кому вздумалось спросить Светозара, как узнает он, где те, кого он хочет найти, он бы не смог ответить. Как объяснить, что достаточно протянуть мысленно нить от себя к жене, чтобы увидеть ее воочию и пойти следом? И порой Светозару казалось, что он умел делать так всегда, а иначе и быть не могло, ведь никто его тому не учил. Наверное, это была совсем простая волшба, на сложную сил бы ему не хватило, но он никогда не спрашивал о том отца и воспринимал свое умение как нечто обыкновенное. Впрочем, так Светозар мог найти только тех, кто был ему дорог.

Несмеяна лежала среди колосьев, устремив взгляд в темнеющее небо. Светозар сел рядом и взглянул на горизонт. И спустя две недели молчания, в течение которых его раздирали на куски вина и осознание непоправимости содеянного для них обоих, нашел в себе силы заговорить с женой.

– Прости меня, если сможешь, – попросил он. – Я совершил ошибку. А жить теперь с нею тебе.

Несмеяна перевела на него вопросительный взгляд, в котором вовсе не было злости. Она на него не сердилась. Более того, Светозару показалось, что мелькнуло в нем удивление, словно она не поняла, о чем он говорит.

– Я должен был понять, что что-то не так. Что отец тебя заставил… – А потом не утерпел, взмахнул руками и закричал: – Почему ты не сказала мне? Нужно было просто сказать! Я бы соврал Трофиму, что просто так тебя замуж звал, ради шутки! Я бы…

Он повернулся и наткнулся на огромные застывшие голубые глаза. Несмеяна замерла, вцепившись пальцами в пучок колосьев.

– Ты чего? – нахмурился Светозар, разом растеряв весь пыл. Никто и никогда не смотрел на него так, будто он перекинулся в какое-то чудовище. – Несмеяна…

Вспомнилось, как в их первое и единственное общее утро она подлетела от крика братьев. И как потом застыла в его руках, зажмуривившись.

Озарение пришло внезапно, разом.

– Ты что, боишься меня? Думаешь, ударю? Он что…

Она мелко затрясла головой, отрицая.

– Несмеяна…

Присел на корточки и аккуратно приблизился. Побоялся дотронуться.

– Он тебя бил? – повторил Светозар, глядя ей в глаза.

Она отклонилась и снова покачала головой. И прошептала:

– Нет, нет, никогда…

И вроде бы не врала. Светозару порой казалось, что она вообще не умеет врать. Но что-то все же было сокрыто за ее судорожно натянутым телом и огромными испуганными глазами. Что-то, чего он, выросший среди любви и ласки, и пусть в жестких, но справедливых отцовских руках, о жизни не знал.

Ладно, решил Светозар. Позже разберется. Теперь она живет в его доме и никто ее не тронет. Да и не хотелось верить, что Трофим мог ударить дочь. Они же столько лет и зим работали вместе бок о бок. Неужели может быть такое, что вроде как знаешь человека, а на деле не знаешь вовсе? Но ведь ему раньше казалось, что он разобрался в Несмеяне, а вышло, что самого главного-то и не понял.

– Несмеяна, я тебя бить не буду, слышишь? И это я не на тебя кричал. Но кричать я больше тоже не буду. Совсем. Ладно? Иди ко мне.

Ее хотелось пожалеть. Как маленькую. На колени взять, обнять, сказать, что все нормально будет. Но Несмеяна не тронулась с места. И это уже разозлило. Он же к ней со всей душой, а она… Светозар ощутил в себе страшное: желание встряхнуть за плечи, да посильнее, чтобы пришла в себя, одумалась, пошла к нему… И испугался этого в себе. Сжал кулаки, пытаясь успокоиться. Только же обещал, только же про Трофима не верил, а выходит – и в нем такое есть?! Нет, нельзя давать этому волю. Отец прав: Несмеяна ни в чем не виновата. А даже если виновата… Сколько раз они с братьями чудили, и ни разу отец на них и пальца не поднял…

Но нет. Нет тут ее вины.

Он знал, знал, кого берет в жены! Знал, что про нее говорят. И знал, что не всё, что говорят, – ложь. Так чего ждал? Неужто и правда думал, что облагодетельствует, а Несмеяна его от благодарности только сильнее любить начнет? Дурак! Как есть дурак! Ведь думал же!

Права была мама, когда говорила, что насильно хорошо не сделаешь.

Светозар скрипнул зубами и зажмурился. Раньше казалось – получит Несмеяну, и дело решенное. А вышло вон как. И он снова сел на колосья и взглянул на огромный диск солнца, плавящийся на горизонте. Отец сказал подумать о Несмеяне. Не возьми он, Светозар, ее в жены, Трофим отдал бы дочь за кого-то другого. За кого-то, кто, вполне возможно, не стал бы жалеть ее и сдерживать себя. Принялся бы учить уму-разуму… Нет. Нет! Даже подумать о таком страшно. Он обещал о ней позаботиться, а отец всю жизнь учил их с братьями, что данное слово нужно держать. И он сдержит.

– Ладно, дело сделано, мы женаты, – повторил Светозар слова отца то ли для Несмеяны, то ли для себя. – Повернуть время вспять никому не дано. Будем учиться жить так. – И, вспомнив последнее наставление Финиста, добавил: – Скажи мне, чего бы тебе хотелось?

Губы у Несмеяны шевельнулись, но так и не произнесли ни слова. Светозар подождал, не дождался ничего, с досадой отвернулся, лег на спину, сорвал колосок, сунул в рот, пожевал, глядя в темную небесную синь, окрашенную рваными красно-фиолетовыми полосами.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо в нашем доме, – вздохнул он. – Насильно мил не будешь, но хоть что-то я ведь для тебя сделать могу.

Они молчали, пока самая верхушка багряного круга в последний раз дрогнула в мареве небесного огня. Миг – и он скрылся за краем земли.

– Пойдем домой, – позвал тогда Светозар и поднялся на ноги. – Сейчас быстро холодно станет, замерзнешь. Да и спать пора.

Несмеяна прошептала что-то, но совсем тихо, и вдруг заплакала.

– Ты чего? – всполошился Светозар. – Ну я ж не о том! Несмеяна, прекрати! Я обещаю, что больше не трону тебя. Будем жить как брат с сестрой.

Забегал вокруг, не зная, можно ли обнять, и в конце концов все-таки опустился рядом, прижал к себе.

– Куколок своих хочу, – еле слышно всхлипнула Несмеяна.

– Каких куколок? – не понял Светозар.

– Мама мне делала, – шмыгнула она носом и крупно вздрогнула всем телом.

– И где же они?

Несмеяна отстранилась, продолжая всхлипывать, утерлась рукавом рубахи. Заглянула ему в глаза, словно проверяя, сердится или нет.

– У отца дома, на полатях, – наконец решилась она.

– Нашла из-за чего реветь! – сердито воскликнул, забыв об обещании не кричать, Светозар: напугала его почем зря! – Чего сразу с собой не забрала? А ну вставай, пошли к Трофиму, заберем твоих куколок.

Несмеяна, все еще всхлипывая, посмотрела на него недоверчиво.

– Батюшка осерчает…

– Я теперь твой муж, я главнее.

– Но разве можно? Матушка твоя увидит, скажет, дитя малое, позорю вас…

– Да хватит вести себя так, будто мой дом – поруб какой! – обиженно перебил Светозар. – Все тебе можно. Хоть раз на тебя кто прикрикнул? Хоть раз что запретил? То-то же. Все, пошли.

Он взял ее ладонь, рванул вверх, поднимая, отпустил и широким шагом зашагал с поля, но уже через несколько сажень не утерпел, бросил взгляд назад, чтобы убедиться, что жена пошла за ним. Несмеяна быстро-быстро семенила следом, прижимая руки к груди.

Трофим, открывший им дверь, выглядел донельзя удивленным.

– Что случилось? – испуганно спросил он.

Наверное, решил, что дочь в чем-то провинилась и разъяренный зять пришел требовать ответ с него. И если зятя кузнец не боялся, то свата не без оснований опасался.

– Ничего. Мы быстро, – ответил Светозар, стараясь не смотреть ему в глаза: одно дело было кричать в поле и совсем другое – требовать что-то на пороге чужого дома, и повернулся к Несмеяне: – Иди забирай.

Несмеяна виновато и напуганно взглянула на отца, мышкой юркнула в двери, забралась на полати и почти тут же слезла оттуда, прижимая к груди куколок.

– Это что за детские игры? – нахмурился кузнец. – Несмеяна, я же их… ты же теперь…

– Пусть забирает, я разрешил, – перебил его Светозар. – Все или еще что-то?

Несмеяна замотала головой.

– Пошли тогда.

До дома шли молча. Собаки лениво приподняли головы, когда они проходили через двор. Мать оторвалась от шитья, стоило открыть дверь в избу. Ничего не сказала, но выдохнула с явным облегчением.

– Ужин в печи, поешьте, – предложила она, ставя для них свечу на стол. – А я к отцу пойду.

Светозар сжевал пару оладий, почти не ощущая вкуса, Несмеяна съела самый маленький, не спуская куколок с колен.

В опочивальне неуверенно обвела пространство взглядом.

– Ну, клади где хочешь, – предложил Светозар.

Он чувствовал себя вымотанным и уставшим и так хотел услышать от нее хотя бы «спасибо», но уже понял, что слов благодарности не дождется. Несмеяна помялась еще немного, потом открыла сундук со своим приданым и сложила кукол в него.

– Тут никто, кроме нас, не бывает, – вздохнул Светозар. – Тебе не обязательно их прятать.

Несмеяна закрыла крышку сундука.

– Пусть здесь лежат, – тихо ответила она, не поднимая глаз.

Светозар сел на кровать и посмотрел на жену.

– Что ж… Это все твои желания или есть еще что-то?

– Все…

– Ну, как решишься, так и расскажешь, – пробормотал он, ложась на свою сторону и отворачиваясь.

В конце концов, в кровать лечь она могла сама, не маленькая.

* * *

Шло время. Луна успела истаять и снова нарасти. Медленно, но верно Несмеяна привыкала к новому дому и его жильцам. Светозар сдержал слово и больше ни разу ее не тронул. Сдержал слово и отец: взял в жены Прасковью. Несмеяна сходила еще пару раз в отчий дом, но отныне в нем распоряжалась новая хозяйка, и ей там места больше не было. Оставалось лишь радоваться, что Светозар разрешил забрать кукол: Прасковья уж точно бы их нашла и хорошо, если бы просто выбросила или детям отдала.

Но печалило Несмеяну теперь иное. По истечении месяца стало ясно: единственная ночь, что Светозар провел с ней как с женой, не принесла ей ребенка. И слабый огонек надежды, всколыхнувшийся в душе, – надежды на то, что родит она себе родного и любимого человека, – снова погас.

Несмеяна поплакала, поплакала, а после сама себя за слезы и отругала. Вспомнила, что сказал ей Светозар, когда нашел в поле.

«Дело сделано, мы женаты. Будем учиться жить так».

Однажды она уже научилась жить по-новому. А значит, могла сделать это снова. И Несмеяна решила, что так и поступит. И быть может, потому боги и не послали ей ребеночка, что она еще жить иначе не научилась, а как научится, так все и случится. И все у нее и ее чадушка будет хорошо.

Залетевший в оконце ветерок поиграл с занавесками. Несмеяна поглядела на них, подумала еще немного, а потом встала с кровати, открыла сундук, нашла в нем свои – кружевные. И уверенно поменяла на них те, что вешала когда-то Настасья.

Где-где, а здесь, в их со Светозаром опочивальне, хозяйкой теперь была она.

Тем утром Несмеяна уже привычно проснулась в опочивальне одна. Долго не разлеживалась: спорхнула с кровати, глянула в окно. Солнце только приподнялось над макушкой леса, но холодно не было. Легкая дымка тумана, окутавшая лужок перед опушкой, уже почти совсем истлела. Перекликались птицы. И день обещал быть солнечным и ясным. Осень нынче выдалась совсем теплой, старики говорили, что на их веку такой не бывало.

Несмеяна быстро умылась, переоделась и уже приготовилась сойти вниз, как вдруг вспомнила, что в сундуке у нее лежит небольшой лоскуток, всего-то около вершка, зато ткань красивая, зеленая, еще совсем яркая после недавней покраски. Свекровка кроила полотно на праздничную рубаху Бориславу и разрешила ей забрать обрезок. Несмеяна рассудила, что встала рано и от небольшого промедления ничего плохого не случится, поэтому вместо того, чтоб сразу идти вниз, пошла к сундуку.

Светозар распахнул дверь как раз в тот момент, когда Несмеяна достала из сундука одну из своих куколок, чтобы примерить на нее лоскуток в качестве платка. От неожиданности она замешкалась и замерла: муж редко поднимался сюда днем. А вдруг ошиблась со временем и ее уже заждались? И послали его глянуть, не случилось ли чего? Светозар сказал правду: кроме них двоих в их опочивальню никто не заходил. Но и им в чужие путь был заказан. Муж тем временем шагнул внутрь и прикрыл дверь. О ее занятии он ничего не сказал, только поджал слегка губы. По первости Несмеяна все боялась, что Светозар передумает и потребует про кукол забыть или и вовсе сжечь. Но этого так и не случилось, и она уже начала верить, что он и впрямь простил ей эту прихоть.

– Собирайся, – велел Светозар. – Завтра ярмарка под Выселками, отец сказал ехать – продать Огонька и кое-что из утвари. Да и прикупить разного нужно. Поедем с тобой вдвоем. Сейчас выдвинемся, завтра утром будем там, а послезавтра вечером вернемся.

Огонек был теленком от весеннего приплода. А ярмарка – это всегда весело и хорошо. Несмеяна послушно кивнула, убрала куколку и лоскуток обратно в сундук: позже закончит. Погладила каждую по голове на удачу и прошептала тихо-тихо, так, чтобы Светозар не услышал: «Скоро вернусь». Пусть муж и привык к ее причуде, но зачем злить лишний раз?

Вниз спускались вместе и уже дошли до середины лестницы, когда тишину прорезал зычный голос Борислава:

– А я почему не еду?!

И вслед за ним тут же послышался негодующий крик Тихомира:

– Отец, мне нужны книги!

– Я сказал, едет Светозар, – жестко обрубил все возражения Финист.

Несмеяна спряталась за спину мужа, но тщетно. Их уже заметили.

– Несмеяне, значит, можно, а нам нельзя? – возмутился Борислав.

– Вот женишься, тогда поговорим, – спокойно ответил глава семейства.

Борислав поджал губы, покраснел, но промолчал. Тема его женитьбы в доме стояла остро. И кажется, Финиста не устраивало даже не то, что старший его сын рискует остаться бобылем, а то, что он не проявляет по этому поводу ни малейшего беспокойства. В хорошем настроении Борислав отшучивался, в плохом бормотал что-то под нос, не смея прямо выступить против отца, но невесту искать не спешил. Но если Несмеяна заставала эти споры, то смотрела она не на старшего своего деверя, а на младшего. Тихомир, коли ему тоже случалось при них присутствовать, отводил глаза, а то и вовсе с тоской глядел через окно, из которого виднелся лес. И Несмеяне начало казаться, что он тоже не очень-то мечтает о браке. Это нежелание было ей знакомо, и порой хотелось подойти к Тихомиру и сказать, что новая семья тоже может подарить хорошее, но она, конечно, не решалась. Но чувствовала, что может скоро и осмелеет достаточно.

Два месяца минуло с тех пор, как Несмеяна переступила порог терема на холме в качестве жены Светозара, и она начала привыкать к его обитателям. Те, кто нынче назывался ее семьей, были добрыми и шумными. В этом доме то и дело смеялись, пели, разговаривали, кричали и шептались. Финист и Борислав, кажется, и вовсе не умели говорить тихо. Настя всегда работала с песней. Тихомир ежедневно выяснял отношения со старшим братом, который задирал его постоянно, но как-то без злобы, любовно. Впрочем, от Финиста доставалось обоим. Свекра Несмеяна все так же побаивалась, но постепенно привыкала и к нему. На него работали две семьи батраков, и она ни разу не слышала, чтобы он ругал их прямо или за глаза. Платил Финист своим работникам тоже исправно. Непонятно было, откуда у него деньги, но Несмеяна не решилась спросить о том мужа. Иногда Финист пропадал куда-то на несколько дней, и тогда свекровка пела громче, пряча за песней тревогу. А когда он возвращался, кидалась к нему. Кидалась без плача, как было принято, но так, что сразу становилось ясно: только ожиданием и жила. В такие моменты Несмеяна отводила глаза: было в объятиях свекров что-то, чего она прежде никогда не видела между другими мужчинами и женщинами. Что-то, что заставляло ее смущаться, словно вздумалось подглядывать за явно для чужих глаз не предназначенным.

Все в этом доме заботились друг о друге. И о ней, как ни странно, тоже. В сундуке рядом с куклами уже месяц лежала расписная свистулька, подаренная Бориславом. Тихомир, возвращаясь из леса, в котором часто бывал, всегда приносил ей орехи или ягоды. А еще братья не чурались женской работы, и пусть напоказ свою помощь не выставляли, но коли Настасья не успевала с чем справиться, всегда бросались ей помогать, если были поблизости. И однажды вечером Несмеяна легла спать с мыслью, что семья мужа ей нравится и что ей повезло быть среди них.

А еще все мужчины в этом доме оказались ведунами. Поначалу Несмеяна изумлялась и робела, но со временем и волшба перестала казаться ей чем-то особенным. Первый раз магией при ней воспользовался Тихомир. Сделал он это, не подумав: за обедом щелкнул пальцами, и лежавшая на дальнем конце стола ложка сама прыгнула ему в ладонь. Несмеяна опешила, широко раскрытыми глазами глядя на такое чудо, а отмерев, обнаружила, что все сидящие за столом пристально смотрят в ее сторону. Бросила взгляд на мужа: тот глядел волком, только не на нее, а на остальных. Будто защищать собрался.

– Ну, и что думаешь? – первым нарушил молчание Финист.

Под его прямым взглядом соврать или смолчать было невозможно.

– Я давно догадалась, – тихо ответила Несмеяна.

– И не боишься?

Покачала головой.

– Ну и правильно, – улыбнулся Финист. – Давайте-ка есть, а то остынет все.

Несмеяна снова глянула на мужа и успела заметить, как расслабленно опустились его плечи. И тогда впервые подумала: смог бы он ради нее пойти против семьи? И разве не сделал он это много лет назад в лесу, выдав свою тайну? Но тогда Светозару было всего десять зим, и они были одни, а теперь он стал взрослым мужчиной и сидел за одним столом с братьями и отцом. И Несмеяна решила, что сделает все, чтобы мужу не пришлось выбирать между ней и теми, кто был родным ему по крови. Разве это не было самым малым, чем она могла отплатить в благодарность за добрый прием? Она не должна была стать причиной раздора.

Но вот теперь она ехала на ярмарку, а Тихомир с Бориславом – нет.

– Пойдем-ка, – потянула ее за собой Настасья. – Помогу собраться.

Свекровь пошла в кладовую, там принялась снимать с полок снедь в дорогу.

– Борислав с Тихомиром расстроились, – подала голос Несмеяна, аккуратно укладывая то, что подавала свекровка, в котомку. – Отчего нам их с собой не взять?

– Мужчины что дети, им бы лишь в игрушки играть, – улыбнулась Настасья. – А супругам вдвоем бывать надобно. Так оно лучше будет. А мальчикам Светозар привезет по гостинцу, успокоятся.

«Мужчины что дети…» – повторила про себя Несмеяна.

Собрались быстро. Светозар запряг их лошадь Ежевичку в телегу, вместе с отцом погрузил все, что вез на продажу, сложил еду и воду, шкуру, чтобы укрыться, коли ночевать придется в дороге, привязал Огонька к оглобле.

Финист с Настасьей вышли их провожать. Свекр закрепил на оглобле оберег на кожаном шнурке.

– Я его напитал, – сказал он Светозару. – На дорогу до ярмарки точно хватит, а вот на обратном пути будь аккуратнее. Где в лесу заночевать, ты знаешь, но после ярмарки лучше остановись на подворье. А это тебе на крайний случай.

И протянул соколиное перо. Светозар нахмурился.

– Что я, маленький?

– Да вроде взрослый лоб, а простых вещей не понимаешь, – вздохнул Финист. – Ну все, в добрый путь.

Светозар поджал губы, но перо послушно взял, поблагодарил, попрощался с родителями, вскочил на телегу и тронулся неспешно.

Солнышко еще не успело войти в полную силу, когда они выехали со двора. Грело ласково. Ветерок реял над землей, играл с кончиком Несмеяниного платка. Светозар отдал ей вожжи, сам растянулся на соломе в телеге, сунул в рот колосок, что сорвал, когда проезжали мимо поля, принялся жевать, разглядывая небо. В вышине над ними то ли выглядывая добычу, то ли просто наслаждаясь свободным парением, кружила большая птица.

– Почему ты не обернешься и не полетаешь, как твой отец? – спросила Несмеяна, не утерпев. Ей казалось, только слепой мог не заметить, как манит ее мужа небо.

За прошедшие два месяца они со Светозаром вернулись к тому, что связывало их до свадьбы, до того, как он в первый раз позвал ее замуж. Они снова начали говорить друг с другом. В остальном Светозар вел себя с ней как с сестрой. Несмеяна не понимала до конца причины такого его решения, они ведь жили в законном браке, но, кажется, это решение было важно для него, и она не спорила. Только вот его решение никак не могло помочь ей затяжелеть, но что с этим делать и как к Светозару подступиться, она пока не придумала.

Травинка замерла у Светозара во рту, он вскинул бровь.

– Догадалась, значит.

Несмеяна пожала плечами. Как тут не догадаться? Ведь сокол, о котором говорили в деревне, действительно влетал в окно опочивальни свекров и вылетал из него, но птицы за все эти дни в доме она так и не увидела и не услышала.

– О том тоже никому не скажешь? – прищурился Светозар.

Она покачала головой.

– Я не могу, – просто ответил он, но пояснять не стал, и Несмеяна почувствовала – разговор ему неприятен.

Дальше ехали молча. Дорога убегала вперед, стелясь между полями, потом поля закончились, и начался лес. Светозар снова сам взялся за вожжи. А Несмеяна смотрела по сторонам и думала, что одну из куколок можно было взять с собой. Вот сейчас посадила бы рядышком да шепотом про все увиденное рассказывала. А та бы вернулась и сестрицам пересказала. Эх…

Когда завечерело, они еще были в лесу.

– Остановимся здесь, – наконец сказал Светозар, свернул с дороги, увел телегу подальше – оставалось лишь удивляться, как та прошла меж деревьями, – и выехал на небольшую полянку, о которой явно знал заранее.

Полянка была как из сказки. Перекликались птицы, шумел ветер в кронах высоких деревьев да журчал где-то совсем рядом ручей. Распрягли Ежевичку, привязали к дереву Огонька, развели костер. Несмеяна наварила каши, Светозар принес им из леса по горсти орехов да чутка грибов. Последние нанизал на палку и поджарил. Вопреки угрюмости последних месяцев, Светозар сегодня был даже весел, и оттого Несмеяне тоже было радостно. После их разговора в поле он больше ни разу не повысил рядом с ней голоса, и даже движения его стали плавнее. И Несмеяна все чаще ловила себя на том, что по вечерам то и дело смотрит на солнце, ожидая его возвращения из кузни.

– Завтра совсем рано тронемся, – сказал Светозар, когда они поели. – Костер я затушу, чтобы никого к нам не привлек. Оберег, что отец дал, отведет нюх зверю и взгляд человеку. Да и место это хорошее, заговоренное. Так что спи – ни о чем не волнуйся. Пойдем.

Покрытая рогожкой солома в телеге напомнила Несмеяне ее тюфяк в отчем доме. Хорошо. Но солнце уже скрылось за лесом, отправившись на заслуженный отдых, похолодало. Шкура, которой накрыл их Светозар, согревала, но недостаточно. Несмеяна поерзала, пытаясь зарыться поглубже. Кинула взгляд на мужа: вроде не потревожила. Зашевелилась снова.

– Иди-ка сюда, – вздохнул Светозар, притягивая ее ближе, устроил у себя под боком. – И сестер обнимают, нечего тебе мерзнуть.

Несмеяна спорить не стала, послушно прижалась к нему. А Светозар был горячий, словно на печке лежишь. Уютно!

– Смотри, – вдруг сказал он, вскинув руку вверх, – видишь, вон там в небе звезды словно в вилы складываются? Это Утичье Гнездо.

Он обрисовал их пальцем, и Несмеяна живо представила гнездо на небе. Большие же утки должны в нем селиться.

– А вон там видишь самую яркую звезду? Она называется Полночная. И вокруг нее звезды словно ковшик. Это Лосиха по небу ходит. А рядом с ней – вот – Маленький Лосенок.

– Ты сам придумал? – удивилась Несмеяна, с восторгом понимая, что и впрямь видит на темном небосклоне названных зверей.

Светозар покачал головой.

– У Тихомира в книжке вычитал. Две зимы назад я болел и долго в постели пролежал. Вот он надо мной и сжалился, давал книги читать, чтобы с ума от скуки не сошел. Эта мне понравилась.

– А твой отец до звезд долетал? – спросила Несмеяна. – Какие они вблизи?

Светозар рассмеялся и погладил ее по голове, словно малого ребенка. Эта ласка была приятна.

– Отец говорит, до звезд долететь нельзя, – ответил он, и в его голосе Несмеяна услышала тоску. – Сколько ни лети, даже не приблизишься. А вон там – Волчья звезда. Сказывают, она показывает человеку счастье и несчастье и у нее можно спросить, как поступить, коли нужно куда-то ехать. Если она стоит против твоего пути, то лучше остаться на месте.

– А мы против нее едем, – вдруг поняла Несмеяна.

– Ничего, – успокоил ее Светозар, – мы ж не навсегда, послезавтра утром уже в обратный путь тронемся. Смотри-ка, а луну звери уже поели…

– Как это?

– Сказка такая есть, – улыбнулся Светозар. – Задумали боги пир устроить да испекли каравай. Положили его на небо остывать, но заработались и позабыли на ночь в дом унести. Отправилось солнце на покой, зажглись звезды и проснулись небесные звери. Ближе всех к караваю звездный вепрь оказался. Хвать его острыми клыками за сладкий бок и откусил кусок. Вон он сидит, уже сытый.

Светозар снова обвел пальцем кусочек неба недалеко от лунного серпа, и Несмеяна воочию увидела жирного лесного хряка, притаившегося во мгле.

– Наелся вепрь, смотрит, уже разлилась небесная река, а по ней лебедь плывет. «Здравствуй, красавец лебедь, – зовет вепрь. – Посмотри, какое угощение нам сегодня досталось, отведай-ка кусочек». Подплыл лебедь ближе к берегу да тоже как выхватит клювом кусок. Проглотил и загоготал от удовольствия. Услышал его гогот ворон, подлетел ближе. «Голоден я, – говорит. – Наконец-то наемся всласть». За вороном медведь пришел, за ним волк, а за волком лиса. Так все небесные звери от каравая по кусочку и откусывали, пока весь не доели. Вон они, видишь?

Несмеяна видела каждого, и это было удивительно. Словно перенеслась в волшебный край, загадочное царство-государство. Как давно никто не рассказывал ей сказок на ночь. Как здорово это было! И разве могла магия братьев сравниться с магией сказки?

Несмеяна слушала, не рискуя перебить, вдруг муж замолчит? Но у любой сказки есть конец, и у этой тоже нашелся. Светозар завершил сказ тем, что боги обнаружили пропажу и испекли новый каравай.

– А еще знаешь? – с надеждой спросила Несмеяна.

– Знаю, – зевнул Светозар. – Только сейчас поздно уже, а завтра вставать рано. Давай-ка спать.

И обнял ее крепче. Несмеяна расстроилась, но не сильно: под шкурой и под боком у Светозара она согрелась и сомлела, глаза то и дело закрывались сами собой. И Несмеяна решила, что сейчас поспит, а завтра обязательно попросит рассказать ей еще сказку. И снова пожалела, что кукол нет рядом. Они бы тоже послушали. Стала мечтать, как им все перескажет. И, сама того не заметив, уснула.

Зато заметил это Светозар. Убрал со щеки выбившуюся из-под платка прядь. Долго рассматривал ее лицо. А потом поцеловал в лоб так, как сестер не целуют.

Ярмарка была такой, какой Несмеяна ее всегда по рассказам отца и представляла: громкой, пестрой, веселой. Голоса множества людей сливались в единый гул, кричали торговцы и зазывалы, блеял на все лады выставленный на продажу скот, ржали лошади, где-то неподалеку хохотала толпа, наблюдая за ужимками скоморохов.

Светозар привязал Огонька к свободному столбу, вдвоем они разложили товар на прилавке, и после он разрешил Несмеяне пойти погулять.

– Далеко не уходи, – велел Светозар и выдал немного денег, вдруг чего захочется.

Деньги Несмеяна в руках держала впервые, отец ей их не доверял, да и незачем они ей в селе были, но признаться в том мужу она постеснялась. Впрочем, понаблюдав за людьми, быстро поняла, что к чему. Купила себе леденец на палочке и отправилась смотреть представление. Здесь ее никто не знал, никто над ней не смеялся, не тыкал в ее сторону пальцем и не ждал от нее промаха. В толпе Несмеяна словно стала невидимкой, и чувство это ей понравилось. Так Светозар и нашел ее через несколько часов у балагана, где она не могла оторвать взгляд от больших деревянных кукол.

– А я все распродал, – сказал он, кидая монету на помост. – Пойдем, добудем, что мать велела.

Гулять с мужем по ярмарке тоже оказалось весело. Огонька Светозар продал выгодно и даже дороже, чем ожидал, так что настроение у него было преотличное, и он то и дело указывал на что-то и обо всем рассказывал. Посреди рядов обнаружились качели. Куда выше тех, что ставили по праздникам в их селе. На качелях качались по двое, поэтому Несмеяна в этой забаве участия никогда не принимала, как и в других, в общем-то, наблюдала издалека.

– Идем, – подмигнул ей Светозар.

Как высоко и как восхитительно это было! Они взмывали в небо словно птицы, перехватывало дух, и Несмеяна, вцепившись в канаты, смеялась от страха и от радости, но больше от радости, и слезать совсем не хотелось. После Светозар купил им пирожков с ревенем и с мясом и блинов с икрой, и где бы Несмеяна ни останавливалась, разрешал ей насмотреться вдоволь на понравившиеся товары. Задержался сам возле одного из прилавков, а после подарил ей расписной платок и бусы. Он тоже был весел и доволен, то и дело приобнимал ее за плечи и улыбался широко-широко.

– Хорошо тебе? – спросил он пару раз.

Несмеяна с готовностью подтверждала, что хорошо, и была целована в макушку. А поздно вечером Светозар заговорил о ночлеге.

– Остановимся на подворье, – сказал он. – Я договорился с хозяином о ночлеге.

Но Несмеяне не хотелось ночевать в чужом доме, на чужой постели, с чужими людьми за стенкой. Ей хотелось того, что было вчера: обнимать мужа под теплой шкурой, подальше от чьих-то глаз и ушей, смотреть в небо и слушать сказку. О чем она ему и сказала.

На лице у Светозара появилось странное сосредоточенное выражение. Будто он боролся с собой. Но все же улыбнулся и кивнул:

– Да, в лесу лучше.

Они вернулись к месту, где оставили телегу и Ежевичку, Светозар уложил покупки, проверил, все ли в порядке. Достал из сумы оберег, что дал ему отец, какое-то время держал его в руке, сильно сжав пальцами, морщился. Затем привязал к оглобле, тяжело вздохнув при этом, и они тронулись в путь.

Быстро темнело. Несмеяне казалось, что Светозар напряжен, нервничает, он хмурился и прислушивался, взгляд его то и дело возвращался к амулету, и в конце концов беспокойство мужа передалось ей. Она подсела к нему ближе, вглядываясь в сгущающийся мрак между деревьями.

После поворота Светозар резко затормозил. На дороге лежало упавшее дерево. Несмеяне это показалось странным. Когда они ехали на ярмарку, никаких поваленных деревьев не видели, а погода весь день радовала. Она повернулась к Светозару, чтобы спросить, отчего дерево могло упасть, но осеклась. Муж подобрался и глядел настороженно. Он осмотрелся вокруг, ругнулся тихо, сунул руку за пазуху и… ничего там не нашел. Поспешно отвернул ворот. Под рубахой, там, куда он убрал данное отцом перо, было пусто. Кинул быстрый отчаянный взгляд на Несмеяну, запустил руку под солому и достал топор. В тот же момент раздался шорох, из-за деревьев вышли четверо мужиков и окружили телегу. Двое встали по бокам, один возник сзади. Еще один приблизился к Ежевичке, она зафыркала, нервно переступая ногами, Светозар натянул вожжи. И тогда Несмеяна увидела пятого. Он стоял чуть поодаль, в его руках был лук с наложенной на тетиву стрелой. И стрела эта была наведена на них.

Разбойные люди, поняла Несмеяна то, что Светозар осознал куда раньше. Он встал на телегу и крутанул топор в ладони.

– Люди добрые, посторонитесь уж, мы проедем, – сказал Светозар вроде уверенно, но в конце не совладал с голосом, и тот дрогнул, выдавая его с головой.

Один из мужиков, тот, что стоял рядом с Ежевичкой, усмехнулся.

– А чё ж не посторониться? А и посторонимся. Слезай с телеги и иди себе, – малость шепеляво известил он и криво усмехнулся. Передних зубов у него не было.

У Светозара дернулась щека. Он крепче перехватил древко топора, взглянул на лучника, что-то решая для себя.

– Лошадь заберу, – сказал он тихо, но уверенно.

– А ну и забирай, девку только оставь. Пошто нам лошадь, коли такая девка есть? – заржал тот, что был сбоку от Несмеяны, и вдруг дернул ее за юбку на себя. Несмеяна вскрикнула и вцепилась Светозару в штанину. Тот резко махнул топором в сторону нападавшего, и мужик отшатнулся, а главарь тут же перестал улыбаться.

– А мы ж по-хорошему хотели, – рыкнул он и дал знак своим людям.

Мужики кинулись к телеге, чьи-то пальцы вцепились Несмеяне в руку, Светозар махнул топором, а потом еще раз просто ладонью, выдохнул рвано и согнулся, будто получил удар в живот, но нападавшие отчего-то замерли, и тот, что тащил Несмеяну, отпустил ее.

– Он стрелу отвел, – крикнул кто-то из них.

Несмеяна взглянула вверх на мужа. Лицо у него было искажено, дышал он часто и тяжело, но тут же распрямился и выкинул в сторону свободную руку. Пальцы судорожно подрагивали, на руке проступили сухожилия и вены. И вдруг на ладони появилась россыпь шариков величиной с горошину, в сгустившихся сумерках показавшихся Несмеяне угольками, только вот горели они не красным, а золотым, будто крошечные солнышки. Она не знала, что это, но разбойники, видимо, знали, потому что перестали нападать, повыкатывали глаза, а затем и вовсе принялись отступать.

– Сокол, Сокол, Сокол… – послышались Несмеяне их сбивчивые возгласы.

Судя по всему, разбойников эта птица страшно пугала, потому что уходили они поспешно. Но стоило последнему скрыться за деревьями, как Светозар рухнул на телегу. И вокруг установилась тишина, и в этой тишине стало слышно, как со свистом вырывается воздух из его рта.

– Свет, – тихо позвала Несмеяна.

Она была напугана. Не так, как обычно, это был какой-то совсем другой страх, который прежде ей испытывать не доводилось.

– Свет! – снова позвала она.

Надо было уходить. И как можно скорее. Светозар зашевелился. Попытался сесть. Несмеяна кинулась помогать, поддержала под спину. По перекошенному лицу мужа катился пот. Несмеяна дотронулась до его руки – та была холодной. Заглянула в глаза – белки покраснели.

Светозар шмыгнул носом, потом еще раз и еще.

– Да чтоб! – хрипло выдохнул он и утерся рукавом рубахи, взглянул на него и снова выругался.

Несмеяна посмотрела тоже. Рукав был перепачкан чем-то красным, словно соком от ягод. Тогда она перевела взгляд на его лицо. От носа к щеке тянулась широкая бордовая полоса. Светозар снова упал спиной на солому.

– Слушай меня, – произнес он через силу. – Помнишь, где вчера ночевали? Уведи туда Ежевичку. Костер не разжигай. Там заговорено… Не даст в обиду…

– Свет… Тебя ранили?

Он едва заметно мотнул головой:

– Поспать… Не бойся… Если что… отец найдет…

И впал в забытье. Несмеяна снова несмело дотронулась до его руки. Та стала совсем ледяной. Словно камень, что долго пролежал в сыром подполье. И Несмеяна испугалась еще сильнее, хотя казалось, сильнее уже нельзя, и едва не заплакала. Она осталась совсем одна. Но сейчас не время было плакать и бояться: разбойники могли вернуться…

Светозар сказал идти на поляну, где они ночевали. Несмеяна помнила, что отсюда до нее было уже недалеко, ведь утром они очень быстро добрались до ярмарки.

Ежевичка нервно переступала с ноги на ногу, фыркала.

– Тише, тише ты, – зашептала Несмеяна, успокаивая то ли себя, то ли ее. Зашептала, потому что говорить в полный голос было слишком боязно. – Сейчас пойдем.

Лошадь замотала головой. Несмеяна нашла в котомке яблоко, вылезла из телеги и, то и дело озираясь, поскорее скормила его кобыле. Та зачмокала большими черными губами, успокаиваясь, взглянула на нее огромными глазами. И Несмеяну как ударило: а ведь Светозар не захотел отдавать Ежевичку. Потому что живая, родная, своя…

Несмеяна вернулась в телегу, подгребла соломы мужу под голову, накрыла шкурой. Положила ладонь ему на грудь и убедилась, что та слабо, но вздымается. Живой. Светозар сказал, что ему нужно поспать. А значит, нужно лишь дождаться того момента, когда он проснется. Несмеяна еще раз сжала холодные пальцы: так казалось, что она не одна, и снова взялась за вожжи, встряхнула их и велела Ежевичке трогаться. Лошадь фыркнула и пошла вперед, благо поваленное дерево можно было аккуратно обойти сбоку.

Лес больше не казался Несмеяне безопасным местом, и это ощущалось неправильным. С раннего детства она знала, что в лесу ей некого и нечего опасаться. Разве что зверь какой встретится. Но злого человека бояться не приходилось, как и гостей из Навьего царства, хотя бабка Марфа сказывала, что до ее рождения порой пропадали и путники, и охотники, и молодцы, и девицы, и винили в том мавок да упырей. Но ничего подобного давно уже не случалось, и в родных местах в лесу Несмеяна всегда чувствовала себя в безопасности, а теперь же ей хотелось как можно быстрее покинуть его. Но Светозар сказал другое, и Несмеяна не решилась ослушаться, тем более идти ночью было глупостью. А если разбойники все же вернутся, если снова нападут? Светозар уже не сможет защитить их. А она не сможет защитить его.

Сумерки сгущались в черноту. Но вскоре Несмеяне показалось, что она нашла верное место, и она натянула вожжи, заставляя Ежевичку взять левее. И снова не иначе как чудом просвета между деревьями оказалось достаточно, чтобы прошла телега. Но дороги не было, и телега уже не шла так ровно, как в прошлый раз, когда правил Светозар, ее мотало и подбрасывало. Затошнило, и Несмеяна слезла с повозки и пошла рядом. Она вовсе не была уверена, что идет правильно, но как выбираться – тоже не представляла. Губы тихонько шептали молитву богам. И в тот момент, когда Несмеяна окончательно уверилась, что заблудилась, боги ее услышали, просвет впереди стал шире и показалась знакомая полянка. Она ходила вокруг нее. Ежевичка вышла за деревья и остановилась. Принялась жевать траву. Несмеяна снова забралась на телегу и припала ухом к груди мужа. Он дышал все так же поверхностно, но дышал. Тогда она соскочила с телеги и распрягла лошадь. Та благодарно ткнулась носом ей в ладонь, поела еще немного, попила воды из родника, что тут же бежал из-под камней, улеглась и заснула. Несмеяна спать не могла. Какой далекой теперь казалась ей мечта снова услышать сказку про звезды. А ведь Светозар не хотел ехать в ночь, предлагал остановиться на подворье, это она уговорила…

Несмеяна всхлипнула, но тут же утерла слезы рукавом. Залезла к мужу под шкуру, обняла, надеясь хоть немного согреть. Снова прислушалась к его сердцу. Она все напоминала себе: Светозар сказал, что просто поспит, а значит, он обязательно проснется. Все свои прошлые обещания муж аккуратно выполнял.

Так Несмеяна и пролежала всю ночь, всматриваясь в темноту, прислушиваясь. Но то ли поляна и впрямь была заговорена, то ли боги их хранили, то ли и то и другое защитило – никто к ним не вышел. На рассвете измученная Несмеяна забылась сном. Проснулась от легкого движения рядом, подскочила, метнулась к мужу и… наткнулась на его взгляд. Схватила поскорее за руку. Та уже не была такой холодной, как вчера. Кожа снова стала теплой. После недолгого промедления Светозар сжал ее ладонь в ответ.

– Здравствуй, – шепнул он, внимательно разглядывая ее.

За все время своей замужней жизни Несмеяна просыпалась в одной постели с мужем всего несколько раз. Отчего-то Светозар вставал совсем рано и тут же уходил. И по вечерам предпочитал ложиться, когда она уже спала.

– Свет! – обрадовалась Несмеяна и заплакала.

– Ну тише, – попросил он. – Все хорошо. Нечего плакать. Ты молодец, привела нас сюда…

И закашлялся хрипло.

– Воды…

Несмеяна поспешно достала бурдюк с водой, помогла мужу приподняться, напоила, поддерживая голову. Светозар пил осторожно, маленькими глотками, а после вновь откинулся назад, словно это простое действие забрало у него все силы, что он накопил, пока спал.

– Что с тобой? Ты ранен?

Он слабо мотнул головой:

– Пройдет.

Прикрыл глаза и, кажется, снова стал впадать в забытье, но Несмеяна испугалась, что вновь останется одна, затормошила его.

– Свет! Свет, не бросай меня!

Он поморщился, поймал ее за руку.

– Зачем я тебе? – прошептал Светозар. – Умру – освободишься. Родители из дома не погонят. А вдовой сама сможешь решить, за кого идти.

– Что же ты говоришь? – ужаснулась Несмеяна. – Нельзя так, не гневи богов!

– А зачем я вам всем? – вдруг разозлился Светозар. – Ничего у меня не выходит… За что ни возьмусь, все через пень-колоду… У Борислава с Тихомиром любое дело ладится, а я… Ты была права, когда не хотела за меня идти… А мне почему-то казалось, что я готов о тебе позаботиться… А в результате из-за меня тебя едва не…

Он замолчал, и, не дождавшись иных слов, Несмеяна замотала головой:

– Что ты? Ты же спас нас, отбил от разбойников!

Светозар гулко и горько рассмеялся.

– Сброд это был, а не разбойники. И они приняли меня за отца, вот что спасло. А я нас в лес потащил. Тебя потащил. Потому что хотел, чтобы как вчера… Я даже напитать оберег не смог…

Он рыкнул и снова замолчал. И может, надо было перестать спрашивать, но Несмеяна боялась, что тогда он вновь уснет.

– А что это было у тебя в руке? Как угольки…

Светозар скривился.

– Моя волшба… Здесь я тоже кривым уродился. Ведун из меня слабый, не чета отцу и братьям. И силы почти нет. Бориславу и Тихомиру много досталось, а мне вот – крупицы. И все что могу – ребячьи игры. А коли серьезное сотворить надо, то мне уже не под силу. Потому и не обращаюсь в птицу. Вот Тихомир даже зверем обернуться может. Борислав тоже много умеет, только ему учиться неинтересно. А было бы интересно, далеко бы пошел, он все на лету схватывает. А я могу лишь смотреть и запоминать. Вот так. И угольки, что ты видела вчера на моей ладони, должны были быть единым целым, словно яблоко, но и они меня едва не убили… Но я должен был попытаться…

Светозар снова замолчал, но глаза не закрыл, и Несмеяна больше не стала ни о чем спрашивать.

– Я впервые увидел тебя, когда мне было восемь, – вдруг сказал он. – Ты играла в куклы на крыльце. И я решил, что ты будешь моей женой, потому что только ты мне и нужна. Я мечтал об этом так долго…

Он перевел взгляд в небо, уставился невидяще.

– Я хотел сделать тебя счастливой. Но я все только порчу… Какой же я мужчина, если… если…

Голос его оборвался, и он зажмурился.

– А батюшка тебя всегда хвалил, – возразила Несмеяна. – Говорил мне, что лучше жениха в нашем селе нет. И ведь тебе отец доверил ехать на ярмарку. И ты защитил меня, не дал в обиду. Хотя знал, что с тобой после будет, но все равно сделал это. А что ведун ты слабый, так то ведь не твоя вина. Другие и вовсе колдовать не умеют. И ничего.

Светозар поднял веки и снова посмотрел на нее, и в глазах его отразился мучительный стыд. Не ведая, как еще ему помочь, Несмеяна снова взяла его руку и легонько сжала. Светозар перевел взгляд на их ладони и долго рассматривал их.

– Надо трогаться, – наконец сказал он безо всякого перехода. – Надо ехать домой. Но я пока не смогу сидеть. Придется тебе вести.

Почти всю дорогу они молчали. Светозар так и не смог подняться, лежал на соломе, неотрывно глядя в небо. Но выглядел уже лучше. Кожа снова порозовела, и дышал он теперь куда глубже и спокойнее. Пока они ехали по чужой дороге, он не позволял себе расслабиться, прислушивался к каждому шороху, однако стоило им перемахнуть всем известную черту, за которой начиналась знакомая земля и родной лес, как Светозар успокоился.

– Здесь никто не тронет, – сказал он и снова уснул.

А еще через пару верст с неба упал сокол, ударился о дорогу и обернулся Финистом. Несмеяна от неожиданности выронила вожжи и пока подбирала, свекор уже успел добежать до телеги и с беспокойством осмотреть сына.

– Он колдовал? – спросил Финист, как показалось Несмеяне, недовольно.

Несмеяна не знала, что можно говорить, но, измученная страхом перед разбойниками и за мужа, рассказала все честно. А в конце набралась смелости и попросила, сама не веря, что делает это:

– Он храбро сражался… Не браните его, он сам себя бранит…

Финист покачал головой, взял сына за руку, прикрыл глаза. Несмеяне на мгновение показалось, что она ощутила тепло: странное, незнакомое, но очень приятное. Но это длилось лишь мгновение, и после она уже не уверена была, что не выдумала его.

– Езжайте до дома, – сказал ей Финист. – Не бойся, с ним все будет нормально. Полежит – оклемается.

А потом снова обернулся птицей и улетел.

Лежать Светозару пришлось еще три дня. Он никого не хотел видеть и просил никого к себе не пускать, а заботу Несмеяны принимал нехотя и явно от безысходности. Но когда солнце клонилось к закату второй раз, Финист пришел к ним в опочивальню, переступив ее порог впервые за все время, что Несмеяна жила в этом доме, и надолго закрыл за собой дверь. Из комнаты не доносилось ни звука, и Несмеяна не знала, что Финист говорит ее мужу. Оставалось лишь молиться, чтобы свекр сильно не ярился. Однако после их беседы Светозар приободрился. Стал охотнее есть, расспросил, что в селе нового, попросил извиниться перед Трофимом за долгое отсутствие. Поблагодарил за заботу. А на четвертый день с утра сам встал с постели и сам спустился к столу. Было видно, что чувствует он себя неуверенно, но никто не пытался шутить над ним, и вскоре братьям и родителям удалось втянуть его в разговор. В кузню Светозар пошел на следующий день. Настасья попричитала, но отпустила. И когда за сыном закрылась дверь, выдохнула облегченно, сотворила защитный знак, и Несмеяна угадала ее чувства. Это была радость матери за выздоровевшего ребенка.

День тот выдался пасмурным, непогожим. Днем Несмеяна отнесла мужу обед, убедилась, что с ним все в порядке, и вернулась в дом, спасаясь от моросящего дождя да холодного ветра. В доме было тихо. Уверенная, что все спят кто где и что она тут одна, Несмеяна бросилась наверх к своим куклам, к которым совсем не подходила в последние дни. По привычке стараясь двигаться как можно тише, одолела лестницу до середины и резко остановилась, едва не споткнувшись и не улетев с нее кубарем. Присела, прячась за ступеньки. На втором этаже, не дойдя до своей опочивальни, целовались Настасья с Финистом. Целовались так, как Несмеяна никогда не видела. Она еще помнила, как отец целовал ее мать. Он делал это смачно, звонко, крепко прижимал ее губы к своим, хватая за затылок, и после довольно смеялся, а мать утиралась рукавом. Но и те случайные поцелуи, что Несмеяна несколько раз видела между деревенскими парнями и девками, тоже были совсем другими. Свекор со свекровкой же целовались тихо, нежно, водя губами о губы другого, будто гладя. Финист стянул с волос Настасьи платок, провел широкой ладонью по высвободившимся косам, а она скользнула руками по его плечам, прижалась ближе…

Несмеяна ощутила, как обдало жаром лоб и щеки. Смутилась, поняв, что видит что-то совсем уж запретное, незаметно сползла по ступенькам вниз, спряталась под лестницу. И сидела там еще некоторое время после того, как наверху раздались шаги и хлопнула дверь в опочивальню.

Вечером Светозар в опочивальню не пришел. Видимо, набравшись сил, решил, что можно вернуться к старой привычке ложиться в кровать уже после того, как жена уснет.

Несмеяна долго ворочалась, не могла устроиться. Отчего-то постель нынче казалась ей особенно большой и неуютной. После шести ночей, что она засыпала и просыпалась рядом с мужем, что-то переменилось в ней, и теперь хотелось, чтобы он лежал рядом.

В конце концов она сдалась, встала с кровати, дошла до своего сундука. Куклы лежали в нем в целости и сохранности. Она погладила их по махоньким ручкам и головкам.

– А мне Свет сказку рассказал, – прошептала Несмеяна и пообещала: – Я вам ее тоже расскажу. Только завтра.

Поправила пуховый платок, что служил им одеялом, закрыла сундук и отошла к оконцу. Со двора тянуло сыростью и прохладой, ночь обещала быть холодной. Несмеяна оделась, набросила на плечи шаль, вышла из опочивальни, спустилась на первый этаж и направилась во двор.

Светозар лежал на лавке, будто нипочем ему был осенний промозглый сумрак, всматривался в звездное небо и пожевывал травинку. Несмеяна остановилась подле. Хотелось лечь рядом, согреться от его тепла и снова услышать историю про небесных обитателей, но здесь их могли увидеть. От этой мысли стало неуютно, и она осторожно потянула мужа за рукав.

– Свет, пойдем в дом, – позвала она.

– Ложись, я скоро приду.

– Холодно же, заболеешь… И я без тебя не усну.

Светозар перевел на нее взгляд, прищурился, разглядывая, а потом вздохнул и поднялся с лавки.

– Идем, – согласился он.

И пусть выглядел уже совсем здоровым, но отчего-то снова стал понурым. В опочивальне Светозар умылся, переоделся в чистое и лег на кровать поверх одеяла. Несмеяна помялась, не зная, как подступиться. И решила сказать как есть.

– Свет, – позвала она, садясь на постель. – Ты спрашивал, чего я хочу. Я ребеночка хочу.

Заглянула ему в глаза.

– Да хоть пятерых, – в шутку ответил Светозар, но лицо у Несмеяны озарилось надеждой, и он понял. – Ты много детей хочешь, да? Куклы эти твои…

– Я сама за детьми ходить буду, – поспешно пообещала Несмеяна. – Никого не обременю. И от работы отлынивать не стану, со всем справлюсь.

Он тяжело вздохнул.

– Тут уж никак без объятий не получится…

– Ну и пусть!

Она скинула верхнее платье, оставшись в нижней рубахе, потянула завязки на груди, распутывая, встала коленями на постель…

– Я так не могу, – отвернулся Светозар. – Я тебе обещал.

– Так я тебе твое обещание возвращаю!

– Я не могу!

Он смотрел куда угодно, только не на нее. И Несмеяна решила, что ему, наверное, стыдно за свое бессилие.

– Может, травку какую, – решила помочь она. – Мне бабка Марфа говорила, бывают такие, если мужчина силу теряет…

Светозар нервно рассмеялся. Но все-таки глянул на нее.

– Ты что же, совсем не против?

Несмеяна покачала головой.

– И не неприятно тебе? А может… может, ты с любым бы смогла? – резко посерьезнел он.

С любым… Вспомнились мужики на дороге и ощущение от пальцев, схвативших за руку. Может, и смогла, только мерзко бы было. Попыталась представить в этой постели кого-нибудь из деревенских парней. Вздрогнула. Все чужие. А Светозар свой. И с ним спокойно.

– Я с тобой хочу, – решила Несмеяна. – И чтобы ребеночек был на тебя похож. Ты хороший. Добрый. Умный.

Светозар приподнялся, сел рядом, погладил ее по щеке, улыбнулся грустно и неуверенно поцеловал.

В их первую и единственную ночь он целовал ее много, и поцелуи эти были совсем другие, она помнила.

«Мужчины что дети», – снова услышала Несмеяна слова Настасьи. А что любят дети? Ласку и внимание. Она провела пальцами по его волосам: мягкие, гладкие. Губы на ее губах замерли. И тогда Несмеяна догадалась поцеловать сама. Вспомнила, как целовала мужа свекровь.

Она совсем-совсем не умела, но наука оказалась нехитрой. Прошлась ладонями по плечам, как делала это Настасья. И Светозар ожил. Рывком привлек к себе, немного напугав, но, услышав ее вздох, замедлился, слегка разжал руки, давая свободу.

– Я люблю тебя, – прошептал он, и было в этом что-то отчаянное.

«Люби», – подумала Несмеяна. Разве есть что-то плохое в любви?

Но он ждал ответа. И этот ответ был важен для него и его решения. А Свет и правда был хороший. И свой. И теплый. И сказки рассказывал замечательные. Рядом с ним было почти как дома. И он мог дать ей нужное.

– И я тебя люблю, – ответила Несмеяна.

И в этом была правда, пусть и ее собственная.

* * *

К колодцу Несмеяна теперь предпочитала ходить рано-рано, пока деревня еще только просыпалась. Этим утром шла она к нему совсем счастливая. Улыбалась новому дню. Казалось ей, что день этот принесет только хорошее.

– А если не получится, – спросила она ночью Светозара, – мы попробуем еще раз?

– Попробуем, – пообещал он и, правда, почему-то засмеялся, но какая разница почему, если желаемое она получила.

А еще Светозар обещал сегодня вечером прийти в опочивальню пораньше и рассказать ей новую сказку. Так что все у нее теперь будет.

Замечтавшись, Несмеяна почти не видела пути, по которому прошла, и не заметила поджидавшую в конце его опасность. Очнулась только, когда ее резко схватили за руку.

Матрена. В этот раз одна, без прихлебателей, но выглядела уж больно злобно. Свекровка на днях обмолвилась, что Матрену замуж выдают. Судя по всему, никакой радости от предстоящего супружества та не испытывала.

– Довольна? – зашипела Матрена. – Ты разрушила жизнь и мне, и Светозару. Ведьма! Пьешь из него соки. То-то он такой бледный ходит, от людей шарахается. Пригрели они тебя, змеюку подколодную, а ты за это решила их сына со свету сжить!

Это была неправда. Гадкая, грязная ложь. И разве этой ночью и утром Светозар не улыбался и не смеялся как прежде? Как до свадьбы?

– Ведьма! – продолжала шипеть Матрена, и глаза ее горели ненавистью. – Я всегда знала, что в тебе дурная кровь, и все это знают.

Она сжала пальцы сильнее, стало больно, Несмеяна слабо охнула, а Матрене, видать, только того и надо было.

– Вот подниму народ, и придем за тобой с вилами! – выдала она вдруг довольно, и красивые полные красные губы растянулись в некрасивый оскал. – Придем, да и наденем тебя на них. Прямо в живот воткнем!

В живот…

Оцепенение мигом слетело с Несмеяны. Матрена могла сколько угодно стращать ее, но сейчас грозила той жизни, что, возможно, все-таки зародилась этой ночью. Матрена грозила ее ребенку. Хотела и его надеть на вилы…

Такую угрозу нельзя было снести.

Что-то нужно было делать. А что Несмеяна могла? Почти ничего. Но все же все в селе знали, что для Матрены дороже всего.

«Не боишься?» – спросил Финист, когда ложка сама прыгнула Тихомиру в ладонь. Спросил, потому что знал: остальные боятся и не потерпят такой опасности рядом.

Несмеяна склонила голову на плечо, взглянула на Матрену исподлобья.

– А и ведьма, – негромко и очень спокойно произнесла она. – И первая приду за тобой ночью. Жабу на грудь посажу. Отниму твою красоту. Отстригу косу да сварю в котле…

Противные, грязные, мерзкие слова. Несмеяна и не знала, что в ней такие есть. И она не хотела их говорить, но не сказать было нельзя.

Матрена побледнела.

– Я расскажу… Всем расскажу…

– А скажешь кому, в тот же миг обратишься в старуху, – спокойно закончила Несмеяна. – Гадкую, сморщенную, скрюченную… В паучиху обратишься. В гада болотного.

Матрена отдернула руку и отшатнулась.

– Ты не посмеешь, – в ужасе выдохнула она.

– Отчего же? – удивилась Несмеяна.

Матрена сделала шаг назад. Еще шаг. И кинулась бежать. Скрылась за поворотом. Несмеяна постояла немного, приходя в себя, потом опустила ведро в колодец, вытащила полное и умылась из него несколько раз, прося у воды смыть произнесенную ложь. Стало легче, но все равно сказанное жгло язык и сердце. Стыд опалил лицо. А если ребеночек уже внутри и услышал?.. Она не хотела так…

Но вилами в живот…

Туда, где ее дитя…

А если и его…

И в этот момент Несмеяна ясно осознала: ради своего ребенка она сможет убить. И лучше Матрене узнать об этом заранее.

Несмеяна выплеснула воду в кусты, набрала новую, отнесла в дом, а затем снова вышла за ворота и направилась на кладбище. Там в земле лежали два важных для нее человека. Первой навестила бабку Марфу. Рассказала, что замуж вышла, что в новом доме не обижают, что муж хороший и ребеночка ей обещал.

– Бабушка, – шепнула она, – я злые слова сегодня сказала. Не себя защищала, дитятко. Как теперь быть?

Подул ветерок, и на могилу опустилась белая голубка. Курлыкнула, поклевала что-то на земле и улетела. И Несмеяна решила, что это добрый знак. Попрощалась и пошла дальше.

Над могилкой матушки росла рябинка. Раскидистая, она склонялась, прикрывая холмик от дождя, снега и летнего зноя. Сюда Несмеяна ходила только с хорошими новостями, чтобы матушку зря не тревожить и не расстраивать. Она ведь и так все видит, пусть думает, что дочь плохого не замечает, от того всем легче.

Посидела в тишине, послушала шелест листьев, шмыгнула носом и утерла выступившие слезы. Все слова, что надумала, пока шла, куда-то исчезли, словно ветер унес. И все, чего теперь хотелось, – снова оказаться в материнских объятиях.

– Свет мне сказку рассказал, – наконец сказала Несмеяна. – Матушка, я тебе ее тоже расскажу.

Положила руку на живот.

– Задумали боги пир…

Первенца назвали Климом. Имя предложил Светозар, но Несмеяне оно очень понравилось. «Милосердный».

Ходила Несмеяна с ним легко. Настасья все удивлялась и, кажется, поначалу даже не верила, что так бывает. А Несмеяне не верилось, что бывает по-другому. Роды стерпела стоически. Ни разу не вскрикнула. И может, была после них слаба, но Светозар пришел, обнял, прошептал что-то в лоб – Несмеяне показалось, внутри теплее стало, – и на следующий день она уже готова была вспорхнуть с кровати, но получила увещевание от всей семьи. Пришлось полежать еще седмицу.

Сына она полюбила до одури. Ни на минуту не спускала его с рук, благо свекровь от работы ее почти освободила. И даже когда Клим засыпал, часто не могла заставить себя переложить его в люльку, что зимой смастерил Светозар. А если и перекладывала, то оставляла рядом какую-нибудь из своих кукол, чтобы ее ребеночку не одиноко было и чтобы охранял его кто.

Клим рос пухлым, розовощеким, здоровым младенцем со смешными встопорщенными светлыми с рыжиной волосиками – как у отца. А глаза ему достались не отцовские – серые, а ее – голубые. Несмеяна смотрела и не могла насмотреться в эти глаза. Ей казалось – нет ничего прекраснее их.

Клима Несмеяна родила в начале лета, а уже в середине зимы понесла снова. Она радовалась, остальные тоже кивали одобрительно, только Настасья поджимала губы, когда думала, что невестка не видит, смотрела недовольно, правда, не на нее, на сына, качала головой. Но эта беременность тоже была легкой и совсем Несмеяну не тяготила. И осенью родился у них со Светозаром второй мальчик. Имя ему дали Яков.

Управляться с двумя детьми было сложнее. Клим только-только пошел, за ним требовался глаз да глаз. К тому же он уже привык, что внимание матери всецело принадлежит ему, и появлению брата явно не обрадовался. Но Несмеяне казалось, она справляется. Дети были сыты, чисты, обласканы и под присмотром.

И через полгода она снова попросила у мужа ребенка. Светозар вздохнул, вначале отвел глаза, потом посмотрел на нее прямо.

– Послушай, – сказал он. – Матушка говорит, тебе передохнуть надо, сил набраться. И я думаю, она правильно говорит.

«Ты что творишь? – сухо спросила его Настасья. Никогда он не видел ее такой злой. – Тебе до жены совсем все равно? Столько слов было, а как до дела дошло – так вот она, твоя любовь, и пусть Несмеяна сама разбирается, чего ее беречь…»

И отец неожиданно встал на ее сторону. Светозару пришлось задуматься и повнимательнее присмотреться к бабам, у которых, в отличие от его матери, не было мужей-ведунов, что питали бы их своими силами. Вывод напрашивался сам собой.

– Я хорошо себя чувствую, – тем временем перебирала возможные причины отказа Несмеяна. – Это потому, что я по хозяйству мало помогаю? Я что-нибудь придумаю. И ребятишки едят как птички. Или потому, что мы шумные? Так мы тише можем…

Светозар поймал ее за руку, снова вздохнул.

– Несмеяна, – остановил он ее, – у нас еще будут дети. Столько, сколько ты захочешь. Просто не прямо сейчас. Давай подождем до следующей осени. Или даже пару весен. Пускай мальчишки подрастут. Ну как ты с тремя?

Она бы справилась. Она была уверена, что справится. Неважно – как. Клим по ночам спал хорошо. Яшутка спал хуже, но Несмеяна не жаловалась и не просила никого о помощи, и даже порой отказывалась от нее, если свекровка предлагала. Так что же они все сговорились против нее?

Но Светозар, который обычно выполнял любое ее желание, пусть их и было не так много, в этот раз твердо стоял на своем, и ей не удалось его переубедить.

А вскоре Яшутка простудился и заболел в первый раз. Тихомир отпаивал его травяными настойками, делал припарки, Несмеяна волновалась, металась над ними, но ни помочь, ни точно понять, что он делает, не могла.

С тех пор Яков стал болеть часто.

– Закалять надо, – вздохнул как-то Финист, наблюдая, как малыш, который еще не умел сморкаться, снова зашмыгал маленьким носиком. – Водой колодезной обливать.

Такого маленького – ледяной колодезной водой, от которой и у взрослого дух перехватывало! Несмеяна не посмела возразить свекру, но внутри обиделась, забрала детей, увела наверх, в опочивальню. А через пару дней после того, как сын сопеть перестал, Светозар перед сном принес к ним… полное ведро.

– Ты что? – ужаснулась Несмеяна, спрятала детей за спину.

– Ножки поливать будем, – нахмурился Светозар.

Ох, как внимательно следила она за тем, что делает муж. Готова была вырвать сына из его рук в любой момент. И как едва не разорвалось сердце, когда Яшутка заплакал, стоило воде коснуться кожи.

– Ничего-ничего, – приговаривал Светозар, растирая ему ноги полотенцем. – Зато здоровехонький будешь.

Клим подошел ближе, подергал его за рукав рубахи.

– Тятя… Лялю…

– И тебя? – улыбнулся Светозар. – Ну давай и тебя.

В первый раз Клим тоже плакал. Во второй обливаться не хотел, но Светозар уже и не спрашивал. Светозар все усложнял и усложнял их водные забавы, и мальчики привыкли к ним и даже их полюбили, и однажды Несмеяна поняла, что Яшутка ее не сопит уже пару лун. Но, даже перестав болеть, он рос совсем тощим, не то что брат, и ей часто казалось, что он болен или недоедает. Был Яша тихим, молчаливым и пугливым. Все цеплялся за юбку матери или бабушки. Один выходить во двор не соглашался. Боялся и гусей, и кур, и коз, и даже их безобидную корову Грушу, которую Клим с малолетства пытался оседлать. И заговорить все никак не мог.

Расстраивало Несмеяну и то, что отношения между братьями складывались плохо. Клим продолжал ревновать мать к младшему. И вообще, кажется, не разумел, зачем тот им понадобился. По первости Несмеяна никак не могла понять, чего Яшутка плачет, если остается с братом наедине. Однажды подглядела: Клим его щипал и бил по ладошкам. Что делать, она не знала, пришлось рассказать мужу. Светозар на следующий день не пошел в кузню, а взял старшего сына с собой в поле, проходил с ним где-то до вечерних сумерек и о чем-то, видимо, говорил, но больше Клим брата не обижал.

За этими заботами минуло третье Яшуткино лето, а за ним и еще одна осень, и Несмеяна снова заговорила с мужем о ребенке. Светозар колебался. Но в этот раз она была настойчива. И в трескучие морозы, когда подошел срок, а крови на нижней юбке Несмеяна так и не нашла, согрело понимание: в ее теле снова зарождалась жизнь, и уже осенью снова приложит она к груди малыша…

Несмеяне казалось, что не было в селе да и на всем белом свете никого счастливее ее.

Беда, как это часто и бывает, пришла внезапно, грянула громом среди ясного неба и разделила жизнь в тереме на холме на до и после.

Несмеяна работала в огороде, полола грядки, стараясь не обращать внимания на уже порядком потяжелевший живот, когда услышала страшный дикий плач, переполошилась, побросала все и с отчаянно колотящимся сердцем ринулась на этот вой, угадав по голосу: Климушка. Яшутка плакал не так. Влетела в дом. Клим заходился криком на руках у Финиста, и она бросилась к нему, решив, что это с ним приключилось несчастье. А потом увидела… На руках у Светозара безвольной тряпкой висел Яшутка. И что-то было не так с его лицом. Там, где еще с утра были щека, и висок, и лоб, которые она целовала, теперь багровело нечто страшное…

Ноги стали что соломинки. Кто-то подхватил под руку. Свекровка…

– Настя, уведи ее! – крикнул Финист жене.

Настасья послушно попыталась это сделать, но, не помня себя от ужаса, Несмеяна забилась, вырвалась и кинулась к сыну.

– Тихомир! – воскликнул Светозар. – Пусть уснет!

Кто-то снова поймал, обхватил руками голову, и на глаза легла прохладная ладонь, тьма пришла непрошеным спасением.

– Злое дело сделал, – прошептал Тихомир, с отвращением глядя на свою руку.

– Ты мне жену спас, – рыкнул Светозар. – И ребенка нерожденного. А коли с перепуга рожать начнет? А коли он в ней помрет? Пусть спит. А ты неси все что есть. Отец…

Финист кивнул, подхватил Несмеяну на руки, внес на второй этаж, вошел в опочивальню к сыну, уложил невестку на кровать. А когда вышел, Светозар с Яшуткой уже были в комнате Тихомира. Настасьи там не оказалось, она осталась внизу с Климом. Второй его внук лежал на кровати совсем крошечный, и казалось, что все с ним хорошо, что все – какая-то ошибка. Но Финист уже видел.

– Без толку это все! – воскликнул вдруг Светозар, оглядывая припасы брата. – Отошли!

Сокол не должен был позволять ему колдовать. Знал, чем может закончиться. Но разве мог он запретить? Разве не отдал бы он сам ради своих сыновей и жены все, включая жизнь? Разве не поступил уже так однажды?..

Тихомир сделал шаг назад. И вместе они смотрели, как Светозар положил ладони на обожженное мясо, которое еще недавно было левой стороной лица Яшутки, закрыл глаза, забормотал заговор. Из-под пальцев пролился золотисто-белый свет, а он все шептал и шептал, пока хватило сил, но даже тогда, когда их не осталось, собрал то, за счет чего жил сам, и отдал тому, кто был его плотью и кровью.

Несмеяна проснулась легко. Подумала, что давно так не высыпалась. Положила руку на живот, дождалась, когда ребеночек внутри пошевелится, улыбнулась. Взглянула в окно. Свет за окном был странный, совсем не рассветный, а наоборот, будто вечерний. Она недоуменно глянула за плечо и обнаружила рядом спящего мужа. Губы его были плотно сжаты, на лбу залегла глубокая складка… Его лицо пробудило в ней какое-то неприятное воспоминание. Несмеяна нахмурилась, пытаясь понять, что именно забыла. И вспомнила.

Ее подкинуло на кровати, поспешно и неуклюже из-за мешающего живота она слезла с постели и кинулась к двери…

– Стой! – спросонья хрипло крикнул ей Светозар. – Он жив! Жив… Пожалуйста, постой…

Несмеяна обернулась. Светозар сел на постели, слегка покачиваясь.

Воспоминания возвращались постепенно. Вот она склоняется над грядкой, вот слышит плач, а вот ее Яшутка… И рука на глазах…

Что они с ней сделали, проклятые ведуны?! Не пустили к сыну!

– Несмеяна, послушай…

Обида и отчаяние затмили разум. Она бросилась на мужа, замолотила кулаками ему по груди. А если бы… Если бы…

– Как ты мог! – воскликнула Несмеяна. – Он же мой сын! Мой сын! Ты не понимаешь…

Светозар встал, поймал ее руки за запястья, дернул на себя.

– Прекрати! – вдруг гаркнул он ей прямо в лицо. – Как я могу не понимать? Он ведь и мой сын!

Несмеяна замерла. Муж никогда на нее не кричал, никогда не хватал за руки, никогда не смотрел на нее зло.

– Он. И мой. Сын, – четко выговаривая каждое слово, повторил Светозар и выплюнул с горечью: – Это ты не понимаешь! И, кажется, никогда не поймешь…

Отпустил ее, слегка оттолкнув, и снова устало опустился на кровать. И Несмеяна заметила то, чего не увидела раньше. Пару морщин на лбу, которых давеча еще не было, и белую прядь в пшеничных волосах. И выглядел он так, будто…

– Ты колдовал…

– А должен был позволить ему страдать? – качнул головой Светозар. – Ничего… Лечить – не калечить, все со мной в порядке… Но Несмеяна, услышь меня. Он и мой ребенок. И я его люблю. Я тоже дал ему жизнь. И ему, и Климу, и тому, кого ты скоро родишь. Я их отец, понимаешь?

Он смотрел на нее как-то странно. С обреченностью. Будто бы она и правда не понимала и не могла понять. Но как это можно было не понять? Конечно же, это он был их отцом. Кто ж еще?

Или он говорил не об этом?..

– Я уже смирился, Несмеяна, – устало продолжил он. – Ты никогда меня не полюбишь, я никогда не буду тебе по-настоящему нужен. И если бы вместо меня был кто-то другой, ты бы относилась к нему так же. Но не лишай меня хотя бы наших детей. Не лишай меня их любви и дай и мне любить их.

Что-то в его словах растревожило, зацепило. Поймало, как рыбку на крючок. Несмеяна нахмурилась.

– Я все равно люблю тебя, – вздохнул Светозар и покачал головой. – Но порой это так тяжело. Тебе ведь едино: есть я или нет. Ты ложишься со мной в постель только ради детей. А в остальное время – чтобы не обижать. Потому что так положено. Поначалу мне удавалось врать себе, говорить, что ты идешь ко мне и ради меня, что тебе просто нужно время. Но я слишком устал скрывать правду от самого себя.

Он вгляделся в ее большой круглый живот и вдруг улыбнулся.

– Удивительно, что дети совсем тебя не меняют. Другие толстеют, расползаются, словно тесто в квашне, становятся сварливые, всё жалуются… А ты какая была, такая и осталась. И никогда не изменишься… Ничего не изменится…

– Где Яшутка? – отчего-то напуганная признаниями мужа, шепотом спросила Несмеяна.

– У Тихомира.

Несмеяна кивнула и неуверенно сделала шаг назад. Светозар не попытался ее остановить или сказать что-либо еще. Поэтому она развернулась и пошла быстрее. Но уже у двери обернулась. Светозар снова ложился в постель. Двигался он так, словно за последние сутки постарел лет на пятьдесят.

В опочивальне Тихомира было сумрачно, пахло травами. Хозяин комнаты сидел за столом, на котором стояла горящая свеча, и что-то читал в ее неярком свете. Он повернул голову, когда Несмеяна постучала и осторожно заглянула внутрь, кивнул на кровать и снова вернулся к книге.

Ей было страшно. Она боялась того, что может увидеть. Яшутка – ее малыш – лежал к ней правой стороной лица, а левая была покрыта тканью, смоченной в отваре. Она подошла ближе, опустилась перед кроватью на колени, взяла в свою ладонь его тоненькую руку – словно веточка. И таким маленьким показался ей в этот миг ее сынок, про которого она еще с утра говорила, что он совсем уже взрослый мужчина. Сейчас Яшутка спал, явно околдованный, но Несмеяна не могла не признать, что это к лучшему. Нужно было поднять ткань и посмотреть, что под ней. Но ей казалось, пока она не сделала этого, там ничего нет, пока она не увидела своими глазами, не убедилась, все еще может быть хорошо… Наконец Несмеяна собрала все отмеренное ей мужество, потянула ткань за край, посмотрела несколько мгновений, опустила ее обратно и вцепилась зубами в ребро ладони, чтоб не завыть. Вся левая сторона лица ее младшего сына была покрыта шрамами, похожими на застывшее розовое месиво. Шрамы были и на лбу, тянулись к уху и кое-где терялись в волосах. Даже сумрак не смог их скрыть.

Ладонь Тихомира легла ей на плечо, и его голос прозвучал уверенно и успокаивающе:

– Главное, что он жив. Что остался глаз. И ему уже не больно, Светозар исцелил все раны. Как мог исцелил, но никто из нас не сумел бы сделать и этого.

Она все мычала и не могла остановиться. Он был такой крошечный, такой беззащитный, такой ранимый – ее мальчик. И вот теперь – это. Потому что не уследила. Она не уследила. И другие не уследили. Доверили Климу…

Клим.

– Когда он проснется? – с трудом спросила Несмеяна.

– Когда я решу, – ответил Тихомир.

– Не буди, пока не вернусь, – попросила она.

Тихомир кивнул.

Несмеяна поспешно вышла из комнаты. Настасья что-то тихо, без песни стряпала в женском углу. Увидела ее, отставила все, подошла, обняла порывисто.

– Ничего, ничего, – прошептала она. – Все наладится, боги не оставят…

Пока Несмеяна спускалась по лестнице, сумела совладать со слезами, но теперь они снова подступили, и она поспешно вывернулась из объятий свекрови. Нельзя сейчас было плакать. Нельзя было пугать и без того напуганного сына.

– Где Клим? – спросила она.

– В хлеву сидит, – вздохнула Настасья. – Не идет ни к кому.

Клим и правда нашелся в хлеву. Лежал на соломе, свернувшись клубочком, что маленький котенок, и смотрел, как жует сено их корова Груша. А стоило ему увидеть мать, затрясся весь и ударился в слезы. Несмеяна бросилась к нему, принялась обнимать и ласкать, но Клим затих нескоро, а когда немного успокоился и снова смог хоть чуть-чуть говорить, зашептал:

– Ты меня больше никогда-никогда любить не будешь? И батюшка не будет? И Яша? И бабушка, и дедушки, и дядьки?

– Ну что ты, глупый, что удумал? – ужаснулась Несмеяна. – Все тебя любят и любить будут.

– Но это ж я Яшутку в кузню привел, – снова заплакал он.

И сквозь всхлипы и несвязное бормотание Несмеяне удалось разобрать, что произошло. Четырехлетний Клим взял за руку трехлетнего Яшутку, за которым ему было поручено следить, и отвел туда, где было интересно: к отцу в кузню. А там остывали разложенные листы железа. Яков побежал, споткнулся и упал на них лицом.

– Мама, мама, – плакал Клим, – он так кричал, он умрет теперь, да?

– Нет, нет, нет… – твердила она, сама обмирая от ужаса, представляя, как это было. Как детская нежная кожа соприкоснулась с раскаленным металлом. Как закричал ее сын.

Ее ребенку было больно.

– Мама, а вы правда-правда меня любить будете?

И, глотая собственные слезы, Несмеяна уверяла, что будут любить, и что он не виноват, и что Яшутка обязательно поправится и будет играть с братом как прежде.

– Пойдем к бабушке, – попросила она сына, когда он наконец затих. – Пойдем, Климушка. Бабушка тебя вкусненьким накормит. А я пока к Яшутке схожу.

В этот раз в опочивальне Тихомира самого Тихомира не было, зато здесь был Светозар. Он сидел на кровати возле сына и держал его за руку. Когда дверь открылась, он обернулся. Несмеяна подошла ближе. Ткань с лица Яшутки уже сняли.

– Скоро проснется, – сказал Светозар. – Тихомир до конца будить не стал, сказал, ты хотела быть рядом.

Несмеяна кивнула, тогда Светозар встал, подхватил сына на руки, так легко, словно тот совсем ничего не весил, и понес из комнаты брата к ним в опочивальню, там уложил на их постель и накрыл пуховым одеялом. Подоткнул края. Вместе молча они сели рядом и принялись смотреть на сына.

– Прости меня, – первым нарушил тишину Светозар. – Наговорил тебе глупостей. Это я со страху. Я так про тебя не думаю. И за то, что заставили тебя заснуть, тоже прости. Но я испугался за тебя и за ребенка. Убоялся, что родишь до срока.

Несмеяна подсела ближе, прильнула к нему, насколько это позволил живот. Светозар обнял ее в ответ, и ей показалось, что стало легче, будто она разделила свое горе на двоих.

Или все же это было их общее горе?

Светозар сказал: это и его дети тоже.

Несмеяна прижалась к нему крепче.

– Все хорошо будет, – прошептал он, положил подбородок ей на голову и стал слегка раскачивать их обоих.

Ей очень хотелось ему поверить. Но она не верила. Знала, что с этого дня над ее маленьким, безобидным, добрым Яшуткой станут смеяться, начнут обзывать. Как ее когда-то. Но за себя Несмеяне не было обидно, да и с тех пор, как она родила Клима, то есть окончательно вошла в семью Финиста, никто уже не смел открыто выступить против нее. А что за глаза говорят – так то ее не касалось. Но ведь теперь речь шла не о ней. О ее ребенке…

Несмеяна зажмурилась, но не смогла сдержать слезы, и впервые с того дня, как сидела в поле, горюя о своих куклах, расплакалась при муже. О, как велико казалось ей тогда ее горе, а нынче бы, не задумавшись, и кукол отдала, и многое в придачу, только бы вернуть сыну лицо. В этот раз Светозар не испугался. В этот раз он знал, о чем ее слезы, и знал, что она плачет за них обоих. Лишь крепче обнял, запел что-то почти без слов, что-то, очень похожее на колыбельную. Несмеяна слышала такие от Настасьи, когда та бралась уложить спать Клима или Яшутку. В этой колыбельной был сокрыт покой. Она была о доме, в котором безопасно, в который всегда можно вернуться, в котором тебя ждут и любят.

В доме Финиста крепкие двери. И никто чужой, никто со злым умыслом не войдет в них. Здесь, в этом доме, за этими дверьми ее Яшутка будет в безопасности. Здесь до него не дотянутся злые языки и насмешливые взгляды. И, зная, что у него есть такое место, он вырастет смелым. Она бы тоже выросла смелой, если бы у нее был такой дом. И Несмеяна вспомнила, как пять лет назад у колодца смогла дать отпор Матрене. Вообще впервые смогла дать кому-то отпор. А может, потому и смогла, что и в ее жизни появилось место, где она наконец-то почувствовала себя в безопасности. Место рядом со Светозаром и его семьей.

– Ты неправду сказал, – всхлипнула она, все так же прячась у мужа на груди. – Неправду, что мне все равно с кем. Мне не все равно. И не все равно до тебя…

– Конечно не все равно, – успокаивающе согласился Светозар. – Я ведь помню, как ты меня жалела, когда матушка болела.

Несмеяна приподняла голову, чтобы взглянуть на мужа. О болезни ее свекрови в доме молчали, но Несмеяна не могла забыть – и точно знала, другие тоже не могут – те страшные два месяца на исходе ее первой беременности, когда Настасья стихла и слегла, иссохла и была так слаба порой, что не могла даже говорить, лишь смотрела на них, будто пытаясь запомнить, вобрать как можно больше перед уходом, и карие глаза ее казались огромными на исхудавшем желтоватом лице. Смерть большой черной птицей парила над теремом с резными ставнями, и сил Финиста и его сыновей не хватало, чтобы прогнать ее. Несмеяна помнила безумный взгляд свекра и тишину, установившуюся в доме, в котором больше никто не пел. И помнила, как однажды вечером Светозар вошел в их опочивальню и вдруг заплакал.

– Я не могу, – всхлипывал он. – Я пытаюсь излечить и не могу…

Никогда прежде Несмеяна не видела мужских слез, и эти слезы напугали ее. Потому что если плачет мужчина, значит, все уже решено и ничего нельзя исправить. Она смотрела на мужа и вдруг вместо взрослого мужчины увидела перед собой маленького мальчика. Мальчика, который махал рукой в окно ее дома. Подарил расшитый пояс. Нашел в лесу и залечил ее коленку. Теперь этот мальчик плакал от страха и боли, и она могла его понять, ведь тоже потеряла мать.

Несмеяна не знала, как утешить взрослого, но знала, как облегчить горе ребенка. Прижать к себе покрепче. Шептать, что все будет хорошо. Целовать…

В ту ночь она обнимала его и пела колыбельную.

Но когда им всем оставалось лишь ждать последнего вздоха, Настасья поправилась. И поздно ночью, поставив заслон и не зажигая свечи, Светозар шепотом рассказал, что Финист обратился за помощью к темному магу, пообещав тому за помощь любую службу.

– Я не могу его осудить, – отведя глаза, сказал Светозар.

И Несмеяна тоже не смогла осудить. Разве не сделала бы она то же самое для своего ребенка? Разве не спасла бы свою матушку, если бы могла? Ни для кого не было секретом, как сильно Финист любит жену.

Когда Настасья совсем выздоровела, Борислав испросил разрешение покинуть отчий дом и уйти помощником к купцу. Финист нахмурился, свекровка покачала головой, увела мужа, о чем-то долго толковала с ним за закрытыми дверьми, а на следующее утро они при всех огласили свое решение.

– Езжай, сынок, – кивнула Настасья. – Мы тебя благословим. Страшно умирать, не испробовав в жизни то, о чем мечтал…

Тогда Несмеяне показалось, что все они заплатили сполна и больше беда в этот дом не вернется. Как страшно оказалось ошибиться. Но, как и в прошлый раз, они были вместе. И никто никого не судил, не искал виноватого.

Опять зазвенел в голове надрывный крик Клима.

«Мама, ты меня любить не будешь?»

И в усталом, безрадостном, полном безнадеги голосе Светозара Несмеяне почудился тот же вопрос и те же слезы. Но Климу исполнилось всего четыре зимы, и все, что было у него на уме, оказывалось и на языке, а муж ее все же давно не был мальчиком и умел молчать.

И неожиданно для себя Несмеяна призналась в том, что осознала недавно:

– Я тоже раньше думала, что мне все равно, кто со мной. Но теперь знаю, что нет. Аким смотрел на меня давеча у колодца, и мне было неприятно. А когда ты смотришь, мне всегда хорошо. И как я могла тебя тогда не жалеть? Разве я не мучилась, видя, как ты мучаешься? Как все вы мучаетесь? Разве я сама не горевала?

Подняла голову, встретилась взглядом с серыми глазами. Наверное, надо было что-то еще сказать, но она не знала что, поэтому обняла его тоже и почувствовала, как губы Светозара легко коснулись ее макушки.

Кому бы еще смогла она доверить своих детей? Нет, их детей. Его детей. Светозар правильно сказал. Он был их отцом. Не только потому, что она родила их от него. Но и потому, что он любил сыновей. Так же, как она. Заботился о них, мечтал о хорошей жизни для них. Ей вспомнилось, как Светозар брал их на руки – совсем маленьких. Первые дни после родов, когда Настасья запрещала ей вставать с постели, если малыши просыпались и начинали плакать, либо свекровка, либо Светозар обязательно приходили, давали ей их в руки, чтобы покормила, следили, чтобы не уснула и не задавила. И Несмеяна помнила, как она кормила, а Светозар ласково гладил сына указательным пальцем по жиденьким волосикам. И его большая, мозолистая от работы ладонь накрывала младенческую голову целиком.

Но ей не было страшно. И не хотелось, чтобы он ушел. Пусть смотрит, думала она. Пусть и он порадуется на маленькое чудо, что выросло в ней и вышло из нее, чтобы увидеть небо, солнце и траву, услышать птиц, ощутить лицом дуновение ветра.

Но ведь тогда Светозар гладил по голове не только ее чудо, но и свое.

– Хорошо, что мои дети – твои, – выдохнула Несмеяна то, о чем думала. – Смотри, как Яшутка на тебя похож. Они с Климом вырастут такими, как ты. Добрыми, смелыми, честными…

– А разве я такой?

– Конечно! Ты всегда был ко мне добр. Защищал меня. Подарки дарил. Больше никто не дарил. Только ты да матушка. А помнишь поясок?

Услышала, как Светозар хмыкнул.

– Я его у матери стащил, – внезазпно признался он. – А она решила, что это Борислав. Пришлось ей рассказать, чтобы ему не досталось… Почему ты его не надевала?

– Я надела. Девчонки порвали.

Он ничего не ответил, потерся носом о ее макушку, стянул с головы платок, погладил по волосам.

– Давай тебе еще добудем, – предложил он. – Станешь носить. Я буду любоваться.

– А можно с кисточками?

– Какой хочешь.

Они немного помолчали, успокоенные этим разговором. Будто и правда теперь можно было говорить о таких простых вещах и верить, что они еще имеют какое-то значение, что и впрямь захочется ей подпоясаться по-праздничному, а ему – забыть обо всем и просто смотреть… И вдруг так сильно возжелалось, чтобы так и произошло.

– Свет… – снова позвала Несмеяна.

– М-м-м?

– Здесь мой дом и моя семья. Ты мой муж. Мне не нужны другие.

– Правда?

– Да. С кем бы я еще была счастлива так, как с тобой? Кто бы еще позволил мне просто растить детей и в чьем бы доме я знала, что о них всегда позаботятся?

– Ты счастлива? – переспросил он, выхватив главное.

– Да.

Он помолчал немного, затем в который раз поцеловал ее в макушку.

– Я раньше думал, – вздохнул Светозар, – любовь – это про объятия и поцелуи. Про слова. Вот такой дурак был. Но знаешь что? Если ты счастлива и дети здоровы, то и мне хорошо. И больше ничего не надо.

Яшутка заворочался на постели, и они расцепили объятия и легли по обе стороны от сына. Они оба знали, что с этого момента для него начнется другая жизнь. И что в силу малолетства он пока неспособен понять почему. Но скоро заметит перемены. Но здесь, в этом доме, никто не взглянет на него иначе.

Яков открыл глаза, заулыбался, успокоенный тем, что проснулся в знакомом месте, рядом с мамой и папой. Малость неуклюже со сна перелез Светозару на грудь, уселся на ней поудобнее. Их мальчик с одной половиной лица. Несмеяна незаметно смахнула слезы. Сказала себе, что нет смысла плакать. Главное, что остался жив, что не мучается сейчас, не мечется в бреду, воя от боли. А еще что он никогда не останется один. Потому что у него есть семья. Семья, в которой каждый готов встать горой за другого.

Тихо приотворилась дверь, и в образовавшемся проеме показался Клим. Остановился, не смея войти.

– Иди к нам, сынок, – позвала Несмеяна.

И он с готовностью ринулся вперед, как можно скорее забрался на постель, лег между ними, прижавшись к ней спиной. Несмеяна одной рукой обняла сына, другую положила на живот.

Семья. Они были семьей. И ей действительно повезло, что эту семью сотворила она со Светозаром, что это он посватался к ней, а не кто другой, и что дети ее были его детьми, и что жила она в этом доме, в окружении людей, которым могла доверять. И стало даже страшно, что могло случиться иначе. Подумала, что обязательно скажет мужу и об этом, как только дети заснут. И обнимет. И поцелует. Все-таки не так уж и неправильно ему казалось, и любовь – это и про нежность, вон мальчики как к ним жмутся, им-то этой нежности постоянно хочется, и, наверное, Светозару тоже, пусть он уже и взрослый, но права была Настасья – все мужчины немного дети.

Яшутка обнял отца за шею тонкими ручками, потом снова сел ему на живот. Нахмурился, будто вспомнил что-то, дотронулся ладошкой до изуродованной щеки. В свои три года он все еще не говорил как следует, так, произносил несколько отдельных слов.

– Ай? – неуверенно спросил он.

– Было – ай, – ответил Светозар, – а сейчас уже все.

И погладил сына по шрамам. Яшутку, как ни странно, ответ отца успокоил. Он вновь наклонился и обнял его.

– А слышишь, Яшунь, – улыбнулся Светозар, накрывая узкую спину мальчика ладонью, – тебя, сынок, ждут великие дела. И тебя, Клим, тоже. Я знаю.

Несмеяна тоже улыбнулась, поцеловала жавшегося к ней Климушку в светлую макушку. И решила, что и в этот раз поверит мужу. Он их никогда не обманывал.

КОНЕЦ

…а любой конец – это всегда начало…

Март – июль 2022 года

– Рыбу! – орал Баюн так, что тряслись стекла в окнах, на которые Василиса клеила вырезанные из бумаги фигурки: домики, сугробы, елки, снежинки, луна и Дед Мороз в санях. – Я сказал купить рыбу, а ты что притащила?

– Чем тебе килька не рыба? – рычала в ответ Елена. – И вообще, раз такой умный, шел бы сам! Можешь даже амулет снять! Канун Нового года, на улицах полно сказочных героев всех мастей, никто не удивится говорящему коту! А ты по запаху и найдешь себе рыбу, которую нынче днем с огнем не сыщешь, разобрали всё!

Василиса оторвала взгляд от их отражения в стекле, с тоской перевела его на улицу и вздохнула. Из окна было видно, как в свете уличного фонаря танцует Божена. Снег под босыми ступнями искрился серебром и золотом, ткань многослойной юбки снежным вихрем летала вокруг щиколоток, будто снежный вихрь, и даже отсюда был слышен переливчатый звон бубенцов с браслетов на ее руках и ногах.

Снегурочка, все лето спавшая у них в подвале, как всегда с расцветом зимы расцвела сама. Рядом на лавочке сидел Данила в рубахе и штанах – что камню холод? – и играл ей на губной гармошке.

Контора готовилась к традиционному новогоднему корпоративу. И в сборе были все, кроме Кощея. Некий молодой судья, явно обделенный семьей и обозленный на весь мир за это и за необходимость причесать статистику рассмотрения дел в честь окончания года, назначил судебное заседание на тридцать первое декабря, и, судя по короткому злому сообщению, которое получила от мужа Василиса, твердо намеревался рассмотреть дело сегодня, чего бы это ни стоило ему и окружающим, хотя на часах было уже шесть вечера. Эх, знал бы он, кто сидит у него в кабинете и какой реально может стать цена, авось бы и одумался…

Василиса пристроила на окно последнюю резную снежинку, спустилась со стула, на котором стояла, и огляделась. Недалеко от нее Варвара накрывала на стол, правда, воткнув в уши наушники.

– А это еще что? – снова заорал Баюн, доставая из пакета очередной продукт.

Не желая и дальше наблюдать распаковку, Василиса юркнула за дверь, прошла до лестницы, спустилась на второй этаж и уже было направилась к своему кабинету, но тут же отпрянула обратно на лестничную площадку. По коридору, неистово целуясь и то и дело натыкаясь на стену, двигались Настя с Соколом. Василиса аккуратно выглянула из-за угла. Подруга с мужем все-таки добрались до кабинета Настасьи. Не прекращая целовать мужа, Настя с трудом нашарила в кармане его пиджака ключ и попыталась открыть дверь со спины вслепую, но задача оказалась непосильной. Она что-то сказала, и Сокол недовольно отпустил ее. Настя обернулась к двери, вставила ключ и повернула. Финист рывком развернул ее обратно, подхватил под бедра, сажая себе на талию, и внес внутрь. Хлопнула дверь, стало тихо.

«Ну хоть про купол не забыли», – со смешком подумала Василиса.

Ее поражало, как даже спустя шестьдесят лет брака эти двое умудряются кипеть такой страстью друг к другу. Однажды она аккуратно задала этот вопрос подруге.

– Дело практики, – подмигнула ей Настя и задорно улыбнулась. – Постоянной практики. А пустишь все на самотек – и пиши пропало.

Опасаясь, что купол Сокол поставил односторонний, Василиса на цыпочках прошмыгнула мимо двери Настиного кабинета и наконец попала в свой. Там она села за стол, достала телефон и набрала Кощею сообщение.

«Скоро?»

Ответ пришел быстро:

«Понятия не имею. Не ждите меня»

Василиса кинула телефон на стол и сжала виски ладонями. За все время их брака Кощей успел к началу новогоднего корпоратива всего два раза. А если еще посчитать те разы, когда он не пришел вообще… Она протяжно выдохнула, стараясь взять себя в руки. В конце концов, он не был виноват. Просто так получалось. То Навь, то работа, то другие неприятности…

«Поняла», – написала она в ответ и погасила экран.

Подошла к зеркалу, висящему на боковине сейфа.

Василиса с большим тщанием выбирала платье к этому вечеру. Кощею нравилось, когда она подчеркивала фигуру, а она предпочитала одежду, эту самую фигуру скрывающую, но на сей раз решила сделать мужу приятное: платье пусть и было длинным, но сидело как вторая кожа, удачно подобранная ткань обрисовывала ноги, талию и грудь и переливалась всеми оттенками зеленого, как раз к его глазам. Василисе хотелось, чтобы этим вечером муж любовался ею и гордился. А его не будет. Без него в этом платье она чувствовала себя глупо и неловко.

Но все будут красивыми.

Настя с утра ходила по Конторе в черном коктейльном платье до колена без рукавов и с вырезом петлей: оно ей очень шло, и она точно станет черной жемчужиной этого вечера, если, конечно, платью не суждено пасть смертью храбрых в руках Сокола, который им уже явно восхитился. На Варваре будет традиционный сарафан, но расшитый так, что любая модница позавидует. Елена весь декабрь с придыханием рассказывала, какой потрясающий наряд смогла раздобыть, но его пока никто не видел.

Василиса открыла сейф. В пакете на верхней полке хранился комплект сменной одежды на всякий непредвиденный случай.

Переодеться? Нет уж. Даже если Кощей не придет, она тоже будет красивой.

Она кинула взгляд на телефон, но тот хранил молчание.

Что ж…

Да будет праздник!

Первый же бокал шампанского, выпитый за первый же традиционный тост – о равновесии света и тьмы, – ударил Василисе в голову. Стало легче и веселее. Вообще вкус шампанского она не любила, но, подгоняемая обидой, решила, что немного нужно. Поэтому второй бокал за второй не менее традиционный тост – в честь Лебеди и Гвидона – она выпила тоже целиком.

– Все в порядке? – тихонько спросила сидящая рядом Настя. – Где Кощей?

Платье ее не пострадало, и вообще они с Финистом вошли в зал с такими лицами, будто до этого занимались итоговой сверкой годового отчета Отдела безопасности. Баюн принюхался и фыркнул, Настя ответила ему довольным смешком, но больше они себя ничем не выдали, и не увидь Василиса сцены в коридоре, ни о чем бы не догадалась.

– В порядке, – ответила Василиса. – Занят, просил не ждать.

Настя легко сжала ее руку под столом и ободряюще улыбнулась. Но что она могла поделать?

Последовало застолье с обычными разговорами и воспоминаниями о том, как прошел год и какие веселые случаи приключались в отделении.

Через час Данила достал гусли, пальцы уверенно легли на струны, прозвучали первые легкие ноты, Божена подскочила и пошла лебедушкой по залу, сложив руки перед грудью и склоняясь из стороны в сторону. За ней подорвалась Настя. Василиса махнула на все рукой и пристроилась третьей.

– Эх, была не была, – воскликнула Варвара, вставая за ними, а следом не удержалась и Елена.

Платье у нее и впрямь было великолепное, все в золотых пайетках: оно искрилось в свете гирлянд и ламп, даже смотреть было больно.

Данила ударил по струнам веселее, завел плясовую, девушки рассмеялись, встали в хоровод, то и дело рассыпаясь в стороны и кружась. Не утерпел и Сокол, соскочил со своего места и пошел перед ними вприсядку.

И тут, прерывая их веселье, дверь распахнулась и вошел… Дед Мороз. Музыка стихла. Присутствующие замерли.

– Мы вроде не заказывали, – неуверенно произнес Баюн, который, видимо, успел малость перебрать с валерьянкой, потому что сейчас уже сидел в наполовину кошачьем облике.

Однако вид человека-кота не произвел на дедушку никакого впечатления, и все поняли, что это кто-то из своих.

– Ух ты! – взвизгнула Настя и захлопала в ладоши. – Дедушка Мороз, весь год я была очень плохой девочкой и хочу соответствующий подарок.

Сокол вдруг рассмеялся и прямо с корточек упал назад.

– Ты чего? – не поняла Настя.

– Не продолжай, – сквозь смех с трудом проговорил он. – Это же…

Но кто это, никто так и не узнал, потому что Дед Мороз недобро сверкнул глазами, Сокол закашлялся, замахал руками, показывая, что молчит, и не стал заканчивать.

– Хо-хо-хо, – как-то невесело сказал Дед Мороз, явно путая себя со своим американским собратом. – Ну что, заждались меня, ребятушки?

Присутствующие согласно закивали и захлопали в ладоши. Начало спектакля пришлось им по душе, и было уже все равно, кто его затеял.

– Долго я к вам шел и не без препятствий, – вздохнул Дед Мороз, делая ударение на последнем слове, да так, что Василиса невольно пожалела эти самые препятствия, и продолжил: – Но вот я здесь и буду вас поздравлять.

Последнее прозвучало как угроза. Дедушка покопался в мешке, достал из него заводную мышку и кинул Баюну.

– Это тебе, котик, – сказал Дед Мороз.

Тот от неожиданности инстинктивно поймал ее зубами, потом осознал произошедшее, отплюнул и начал вставать.

– Какого… – начал Баюн, но не закончил.

– Цыц! – рявкнул Дед Мороз и добавил назидательно: – Не зли дедушку, а то не получишь свою валерьянку сорокалетней выдержки. Елена, тебе.

И он протянул ей диадему со стразиками. Елена подарком внезапно осталась довольна. Немедленно приладила ее к своей замысловатой прическе и кокетливо приосанилась. Удивительно, но ей шло, будто и впрямь корону надела.

– Варвара.

Варваре достался кокошник. Высокий, расписной. Она улыбнулась слегка смущенно, словно и впрямь такой хотела.

– Божена, держи снежинку, – снова заглянул в мешок Дед Мороз.

И в руки девушки полетел снежный шар. Поймал его, правда, Данила. Бережно передал Снегурочке. Она потрясла им и с восторгом воззрилась на блестки, взметнувшиеся вокруг маленького домика с елочкой.

– Данила, – позвал Дед Мороз и бросил ему в руки большой зеленый камень с черными прожилками. Данила принялся его осматривать и, кажется, даже дышать перестал.

– Сокол, а это вам с Настей на двоих.

Через комнату пролетел небольшой пакетик. Только успокоившийся Сокол схватил его, разглядел содержимое и снова покатился со смеху.

– Что там? – воскликнула Настя.

Она подлетела к мужу, вырвала из его рук подарок, и глаза ее загорелись.

– Дедушка! – воскликнула она. – Да ты читал мое письмо!

Василиса присмотрелась и обнаружила, что в прозрачном пакетике лежат игрушечные полицейские наручники.

– А то, Настасья, – ответил Дед Мороз. – Я все письма читаю. Смотрите, ключ не потеряйте, а то они сломались по дороге, так что дедушке пришлось их малость упрочнить. Ну что, Василиса, иди сюда, твоя очередь получать подарок.

И Василиса, уже догадавшаяся, кто перед ней, пошла навстречу зеленым глазам, которые сегодня все-таки посмотрели на нее с восхищением.

– Ты прекрасна, – шепнул Кощей, обнимая ее одной рукой, и продолжил громко: – Ну все, детишки, подарки я роздал, а теперь ненадолго похищу у вас Василисушку. И можете не звать и не искать, пока сам не верну. И вообще, идите-ка к окну, пришло время зажигать елочку.

И он вывел покрасневшую Василису в коридор и плотно закрыл за ними дверь.

– Кош, я… – начала Василиса, чувствуя, как щеки начинают болеть от широкой улыбки.

– Рано благодарить, я еще не вручил тебе подарок, – прервал ее Кощей, положил мешок на подоконник и залез рукой под отворот шубы.

И вытащил оттуда буклет и билеты.

– Домик в горах. Пять дней. Только ты и я. И никакой работы. Никакой Нави. И я отключу телефон. Ну как?

Василиса замерла, боясь поверить.

– Молчание – знак согласия, я полагаю, – довольно усмехнулся Кощей. – Ты что, плачешь? Подожди, это еще не все.

Она хотела обнять, но уткнулась лицом в синтетическую бороду, которая тут же полезла в рот и в нос. Дышать в ней было нечем.

– Сними, – попросила она, отстраняясь и фыркая. – Ты где все это взял?

– В ближайшем магазине игрушек. Они открыты сегодня едва ли не до полуночи, и, главное, народу – тьма. А вот с Данилой случайно получилось… Василиса, подожди, не тяни, она же приклеена.

Василиса засмеялась.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Ты лучший. Я так расстроилась, что тебя не будет, и ты не представляешь, какой подарок мне сделал. Да снимай уже! Как с ней целоваться?

– Позже поцелуемся, – ответил Кощей, но по голосу было слышно, что он доволен ее реакцией. – Пойдем на лестницу, примешь последний сюрприз.

На лестнице было темно и тихо. Василиса огляделась и ничего не нашла, но Кощей подвел ее к окну и щелкнул пальцами.

– Куда смотреть? – спросила она, вглядываясь в заоконный мрак.

– Три, два, один, – отсчитал Кощей, и в темноте взметнулся первый залп салюта.

Кощей запалил фитиль на расстоянии, использовав силу. Небо разукрасило огнями, Василиса восхищенно распахнула глаза. Она обожала салюты. Это было едва ли не самое красивое, что она видела в своей жизни. Василиса засмеялась и захлопала в ладоши, чувствуя себя немного ребенком. Обняла мужа и с удовольствием ощутила, как он обнял ее в ответ. А залпы продолжали сотрясать территорию Конторы. Ей подумалось, что Кощей, наверное, скупил все, что было в магазине пиротехники. А еще она поняла, что он установил салют так, чтобы тем, кто остался в кабинете, его тоже хорошо было видно. Вот и зажгли елочку.

– Спасибо, – прошептала она, стараясь вложить в свою благодарность все, что чувствовала.

Кощей чмокнул ее в макушку.

– Тебе спасибо, – ответил он. – А вот теперь давай отцепим от меня эту бороду, поцелуемся и пойдем ко всем.

Прекрасный вышел Новый год.

Стекло было холодным.

Настя сидела на подоконнике, прислонившись к нему лбом, и наблюдала, как в сырых утренних сумерках медленно кружат снежинки. Зажатый в кольцо из гор, из окна гостиничного номера Горно-Алтайск казался совсем небольшим. Но он был невероятно красив в ночи, растекаясь по долине огненным озером из мерцающих огней. Настя приехала сюда на три дня выполнить поручение Баюна и вернуться обратно. Это должна была быть рядовая командировка. Ничего больше…

Настя закрыла глаза и представила, что она дома. Сейчас утро. Они с Финистом позавтракают и отправятся на работу. Она почти услышала его шаги, почти почувствовала легкое прикосновение к плечу… И вздрогнула, когда завибрировал телефон. Финист снова каким-то чудом угадал ее настроение и позвонил. А может, просто совпало, он всегда звонил ей по утрам, если они ночевали порознь. Настя давно перестала гадать, действительно ли муж может чувствовать ее даже на расстоянии или это просто игра случая.

Она взяла телефон и приняла вызов.

– Привет, – раздался жизнерадостный голос Финиста. – Как ночь? Сегодня домой?

Настя зажмурилась. Нужно было ответить спокойно. Иначе он поймет, иначе рванет сюда, а она еще не готова…

– Привет. Да, все по плану. Встретишь меня?

– Конечно!

Было почти физически больно – смолчать.

– Я люблю тебя, – шепнула она.

– И я тебя, – отозвался он. – Точно все нормально?

– Точно. Мне надо идти. Целую.

– И я целую. Скоро уже увидимся, не грусти.

– Да.

Финист на том конце сбросил звонок: он предпочитал не прощаться. Настя выдохнула, отложила телефон и снова перевела взгляд в окно. Снежинки продолжали кружиться. Город жил своей жизнью. Люди спешили на работу. Планета вращалась вокруг Солнца. И только она этим утром словно споткнулась и теперь не могла отделаться от ощущения, что застыла в моменте падения и трепещет в нескольких сантиметрах от земли, не зная, удастся ей приземлиться аккуратно, или она все же получит синяк, или и вовсе сразу свернет себе шею.

Настя протяжно выдохнула и перевела взгляд на подоконник. Помимо телефона на нем были сигарета и чашка с кофе. Она взяла сигарету, покрутила в пальцах, а потом сжала в ладони, сминая. С этим придется повременить… Вообще теперь многое придется отложить. Командировки вот, например.

Вчера вечером она внезапно поняла, что у нее задержка уже почти неделю, бросилась в аптеку, не спала полночи, а с утра сделала тест на беременность. Воистину, этот мир был удивительным. Если бы в Тридевятом у нее была возможность просто делать тест на беременность каждый раз, когда ей снова казалось, что чудо наконец случилось, то стольких слез можно было бы избежать… Ведь каждый раз она действительно верила, что ребенок есть. И эта вера порабощала ее, она отдавалась ей без остатка, начинала любить его и разговаривать с ним – несуществующим, представляла, как скажет Финисту, когда уже точно будет уверена, а после рыдала над пятнами крови на нижних юбках…

Настя вздрогнула и заставила себя не думать об этом. Все это было очень давно. Она бросила быстрый взгляд на прикроватную тумбочку и снова уставилась в окно. Ей не нужно было смотреть, чтобы видеть. Две четкие малиновые полоски. Она снова была беременна. Спустя столько лет. Борислав и Тихомир будут в ужасе. И только Светозар вздернет бровь и предложит прогуляться. Со средним сыном ей всегда легче всего удавалось находить общий язык.

И все же… Всего полтора месяца… У них с Финистом еще ни разу не получалось зачать так быстро, она была уверена, что у нее будет больше времени. С другой стороны, какая разница. Она вознесла молитву и сама назначила цену за свое желание, и ее боги выполнили свою часть сделки, пришло время и ей выполнить свою. Финист будет счастлив. Вот бы девочка, он ведь так мечтал…

Настя сползла вниз по стене, возле которой сидела, полулегла, упершись лопатками в твердую поверхность. Мутная тоска медленно разливалась внутри, прорастала беспокойством, и Настя чувствовала себя уже уставшей и заранее виноватой перед этим малышом. Нужно было думать о нем, а она думала о себе. О том, что ее ждет теперь. Девять месяцев беременности – какова вероятность, что эта не станет такой же выматывающей, как и предыдущие? Роды. После – несколько лет хаоса, в котором она больше не будет принадлежать себе. А дальше годы и годы, каждый вечер в течение которых она будет засыпать с мыслью о том, как там ее ребенок и все ли она сделала правильно…

Снежинки за окном рванулись в сторону, подхваченные порывом ветра, и снова успокоились, закружились в вальсе.

Ее ребенок. Четвертый ребенок. Она уже посмотрела в интернете, как он выглядит. Как кунжутное семечко: два миллиметра в длину и весит не больше грамма. Такой маленький и беззащитный, и все, что у него есть, – она.

Настя положила руку на живот и закрыла глаза.

– Маленький… – прошептала она. – Все у нас с тобой будет хорошо. Вечером поедем к папе, он встретит нас на автовокзале, и мы ему обо всем расскажем. Он будет очень рад. И успокоит меня. И тогда я тоже обрадуюсь. И мы будем очень тебя любить, я обещаю. Не обращай на меня внимания, расти. Все будет хорошо…

Зато рожать в этом мире можно с анестезией, это она тоже уже прочитала. И под присмотром врачей. И в этот раз у нее на руках будет только один малыш, а не трое. И стирать за нее станет стиральная машинка. И не надо вставать ни свет ни заря, чтобы затопить печь и подоить корову. Прорвется как-нибудь. А выражение лиц Борислава и Тихомира точно будет стоить всех ее мучений. Сфотографировать бы на память…

Настя мысленно отсчитала девять месяцев. Выходило, что рожать в сентябре. Что ж, пусть так. Будет гулять с коляской в парке, там красиво в это время года. А может, и правда – девочка. Накупит ей платьев. Станет наряжать, пока она дается. А то вырастет и заявит, что платья не для нее… Ах, дети, так быстро обзаводятся собственным мнением.

Настя улыбнулась. Подумала, что пока у нее есть время, нужно вволю выспаться на животе, а то скоро уже долго не получится: сначала на животе, потом в принципе.

Погладила еще плоский живот.

Девочка. Девочка – это же… дочка.

Аж дыхание перехватило.

Возможно, она была не самой хорошей матерью, но она любила своих детей. И этого ребенка она тоже уже любила.

– Папа тебе имя придумает, – прошептала Настя. – У него хорошо получается. Лучше, чем у меня…

И открыла глаза.

Отражаясь потоками света от пролетающих мимо снежинок и освещая горы на горизонте, над миром вставал новый день.

– Василиса? Что ты делаешь?

– Ничего!

– Это не похоже на ничего. Что у тебя в руках?

– Ничего там… Кош! Не надо! Кош!

– Это фантик от конфеты.

– …

– Разумеется, в этом нет ничего предосудительного, но почему ты ешь ее в ванной?

– …

– Василиса. Что происходит?

– Я тлста…

– Что?

– Я толстая…

– Ты не могла бы говорить чуть громче?

– Я толстая!

– Что? Где?

– Везде.

– Еще сегодня утром точно была нет.

– Правда?

– Абсолютная. Кто сказал тебе такую глупость?

– Зеркало.

– Где ты раздобыла говорящее зеркало?

– Это было простое зеркало.

– Не понял… А, понял. Ну-ка, иди сюда. Иди-иди. Так, давай-ка…

– Кош, что ты делаешь?

– Снимаю с тебя платье.

– З-зачем?

– Чтобы доказать очевидный факт: ты общаешься с лживыми зеркалами. Смотри в это. Что видишь?

– Кош… Мне неуютно…

– Что. Ты. Видишь? Я не отпущу тебя, пока ты не ответишь.

– Э-э-э… С-себя?

– Правильно. Продолжим. Какую себя?

– Не знаю… Обычную?

– Неправильно. Еще варианты.

– Я не понимаю… Что ты хочешь от меня услышать?

– Хочу, чтобы ты озвучила, что говорит тебе это конкретное зеркало.

– Оно молчит.

– Ты плохо слушаешь. Оно говорит, что у тебя отличное тело. Идеальное. Самое то. И что один живущий в этом доме мужчина не променяет его ни на какое другое. Независимо от того, сколько конфет ты в него положишь.

– Неправда…

– Что?!

– Я видела…

– Что ты видела?

– Как ты проводил взглядом ту женщину… На нашем последнем выезде.

– Какую женщину?

– Очень худую… То есть стройную… То есть…

– А, ты про ту, что явно существует вопреки законам физики? Весь выезд гадал, как ее ноги держат и почему ветер не уносит. Но взгляд оторвать было трудно, это да.

– Ты правда не считаешь меня толстой?

– Следующую конфету я скормлю тебе сам.

– Кош… Спасибо. И отдай, пожалуйста, платье.

– Нет.

– В с-смысле?..

– В смысле – не отдам.

– Кош. Ты что? А ну отдай!

– Нет, Василиса. Ты раздеваешься для меня исключительно в спальне. Так жить нельзя. Так что если ты хочешь получить платье обратно, тебе придется как минимум пройти за ним по коридору.

– Я не могу…

– Чего ты стесняешься? В этом доме никого, кроме нас, нет.

– Но…

– Без «но».

– Кош! Нет!

– Все. Я за дверью. Тебе нужно платье? Тогда приди и забери.

– Кош…

– Василиса… Ты что – плачешь? А ну прекрати! Вот платье. Василиса, ну что ты?

– Теперь ты точно от меня уйдешь…

– О, боги! За что мне это?! Нет, серьезно, это должно быть какое-то конкретное, особо тяжкое прегрешение… Почему уйду?

– Потому что я закрепощенная. Настя недавно сказала… «бревно»… Вот!

– Про тебя сказала?

– Нет. Про себя.

– Что?!

– Ну, она сказала, что в последнее время она как бревно в постели и надо срочно исправляться… и я спросила… и она пояснила… и… у-у-у-у…

– Если бы не мое обещание, Василиса, я бы точно запретил тебе общаться с этой женщиной!

– Но это же правда… Ай! Ты что?..

– Несу тебя в спальню. Будем раскрепощать.

– Кош!

– Хм, какой милый румянец. Все, я гнусный темный колдун, обманом затащивший тебя в свой дом. Теперь ты от меня не уйдешь!

– Что?..

– Боги… Не переживай, до ролевых игр тоже дойдем. Кстати, ты очень легкая.

– Правда?

– Правда-правда…

– А как ты будешь меня раскрепощать? А почему ты так улыбаешься? Кош!

– Я заклинатель.

– Да.

– Зельевар.

– Я помню.

– Артефактор.

– Кош, никто не говорит, что ты…

– Менталист и некромант, что само по себе встречается крайне редко, а вместе никогда.

– Но ведь дело не в этом…

– А в чем тогда дело?! Почему я уже второй вечер бьюсь, но у меня не получается заплести тебе косу?! Почему она все время распадается?!

– Это всего лишь вопрос практики. Я плету ее себе с семи лет, и…

– С семи лет? Ты хочешь сказать, что в семь лет у тебя получалось то, что не получается у меня сейчас?

– Зато у тебя отлично выходит расчесывать мои волосы. Куда лучше, чем у меня. Мне никогда не хватает терпения… А можно я теперь пойду?

– Сидеть. Так, давай еще раз. Делим волосы на три пряди…

– Боги, Кош, это простейший колосок… Ну давай я уже сама.

– В смысле, «простейший колосок»? А что, бывают еще варианты?

– О нет…

– Никогда не отходи от плиты, – говорил Кощей, сложив руки на груди. Василиса пришла к мнению, что руки он так держал, чтобы не поддаться искушению отобрать у нее турку и сделать все самостоятельно. – Как только поднимется шапка из пены – снимай.

Василиса честно вперила взгляд в турку, готовая в любой момент передвинуть ее подальше от огня. Кофе становился все гуще и гуще, пенка слабо заколебалась на поверхности и начала подниматься. Василиса подавила зародившуюся панику и на всякий случай помешала кофе ложечкой. Еще раз. И еще. Пенка вроде бы передумала расти, покачалась в такт ее пульсу, а затем совершенно непредсказуемо взметнулась вверх, и кофе с ревом вылился на плиту, зашипел и забулькал.

– Женщина! – сверкнул глазами и всплеснул руками Кощей. – Объясни мне, как ты это делаешь? Она же заговорена! Боги, Василиса, отойди подальше и поклянись мне, что ты никогда больше не притронешься к турке, чтобы переводить на свои опыты этот ценнейший продукт…

Дальше Кощей ворчал неразборчиво. Василиса расслышала что-то про руки и девиц, летающих в облаках. Улыбнулась: он был так мил.

Через десять минут перед ней поставили кружку.

– Учись! – сказал Кощей. – Но только на расстоянии!

Она сделала глоток, приподнялась и поцеловала его в острую линию подбородка.

– И не подлизывайся, – чуть более расслабленно отозвался Кощей. – В следующий раз плиту сама отмывать будешь.

Василиса согласно кивнула. В конце концов, бытовая магия всегда была ее сильной стороной.

В ЗАГСе было на удивление тихо. В коридоре помимо Василисы и Кощея ожидали своей очереди всего две пары. Молодые парень с девушкой то и дело шептали что-то друг другу на ухо и принимались хихикать. Женщина с мужчиной, оба лет за сорок, сидели молча, но взявшись за руки. Василиса вздохнула: она нервничала и тоже была бы не прочь взять без пяти минут мужа за руку, но тот напряженно вчитывался в какой-то документ. Хорошо хоть на часы не смотрел. Наконец из кабинета вышла сотрудница и скучающим тоном зачитала их фамилии:

– Константин Кощеев и Василиса Мудрая.

Взгляды всех присутствующих тут же сосредоточились на них. Кощей спокойно убрал бумаги в портфель и встал со скамьи. Василиса подпрыгнула следом. Сотрудница тем временем осознала озвученное, перечитала, прищурившись, хмыкнула и подняла взгляд от списка:

– Как же вы умудрились друг с другом встретиться? – с искренним любопытством поинтересовалась она.

– Боюсь, вы не поверите, – вежливо улыбнулась Василиса и услышала, как Кощей еле слышно шепнул:

– Убью Баюна…

На кухню Кощей вошел в тот самый момент, когда Василиса задумчиво слизывала тесто с ложки, созерцая при этом что-то на экране телефона. В памяти сразу же всплыла статистика заболеваемости сальмонеллезом, и очень захотелось ругаться. Но ругаться было бесполезно, оставалось лишь вздохнуть и подойти ближе, чтобы приветственно поцеловать жену, что Кощей и сделал, попутно заглянув в миску и обнаружив в ней странную, не внушающую доверия зеленоватую субстанцию.

– Что это? – вскинул бровь он. – Ты варишь зелье?

– Почти, – пробормотала Василиса. – Это печенье на рисовой муке с мятой и семенами чиа. И никаких яиц, так что не нужно читать мне нотации.

– Что?

– Не обращай внимания, – беспечно махнула ложкой Василиса. – Настя нынче бредит ЗОЖ и ПП, и я попала под раздачу.

– Это что еще за птицы?

– Скажем так: благодари богов, что ты мой муж, а не ее.

– Я не женился бы на Настасье, даже если бы она осталась последней женщиной не Земле, – поморщился Кощей, отошел и сел на стул.

Василиса рассмеялась и кинула в субстанцию щепотку чего-то коричневого.

– А мне обязательно это есть? – с некоторой долей беспокойства поинтересовался Кощей.

В конце концов, то, что он не может умереть, не избавит его от мук, а лишь сделает их более продолжительными…

– Нет, для тебя у меня готов вполне традиционный пирог, – ответила Василиса и заговорщицки улыбнулась: – И честно говоря, я надеюсь, что мне тоже это есть необязательно. Вышлю Насте фото, когда получу хоть какой-то результат. Или еще лучше: скормлю ей это завтра, когда она забежит в Контору.

– Моя школа, – довольно улыбнулся Кощей.

– А то!

Василиса подошла ближе, села к нему на колени и довольно поцеловала. Губы у нее были с привкусом мяты.

– Словно зубную пасту проглотил, – признался Кощей.

– Сейчас ложкой стукну, – отозвалась Василиса и снова его поцеловала.

В отличие от нее, Кощей недавно ел шоколадку.

– Тише ты, весь дом перебудишь!

– Я не виноват, что ничего не видно!

– Маг ты или не маг, засвети пульсар!

– Не могу, слишком мало места, рискую что-нибудь взорвать. О, что-то нашел! Нет, грибы. Сушеные. Слушай, я абсолютно точно уверен, что, когда спускался сюда днем, здесь был копченый окорок.

– Боги, не свались оттуда. Знаешь, я сейчас поняла, в чем основное достоинство холодильника: в подсветке.

– Когда ты хозяйничала в этом доме, мясо всегда лежало на полках справа.

– Теперь это не наш дом.

– Я его своими руками построил. Он всегда будет наш. Так, а это что? Ай…

– Финист!..

– Прости. И что это было?

– Судя по вкусу, сметана.

– А почему у тебя такой недовольный голос?

– Потому что теперь она на мне.

– О-о, я передумал есть мясо.

– Финист.

– Не переживай, любимая, я знаю, как скрыть следы преступления. Никто ни о чем не узнает.

– Финист…

– Тише-тише, а то весь дом перебудишь.

– Финист, если нас кто-нибудь застукает…

– Никто нас не застукает. И вообще, представь, что мы перенеслись на много лет назад и снова прячемся от детей.

– Жуткое время было… Финист!

– Тише, я сказал…

– Ну, и кто тут опять голод… О всемогущие боги!

– Боги! Несмеяна! Это не то, о чем ты подумала. Мы просто искали окорок.

– Вы мало напоминаете окорок…

– Да в темноте, знаешь, можно и спутать…

– Так, что здесь… О боги! Батюшка, матушка, что вы делаете?

– Ничего такого, сынок, отец просто проголодался, но мы не хотели никого беспокоить…

– Я заметил.

– Светозар, где окорок?

– На полке слева.

– О, точно. Говорил же, что видел. Так, все, Настя, в опочивальню. Доброй ночи, сын. Несмеяна.

И бочком, бочком на выход.

И уже на лестнице:

– Не смей сейчас засмеяться: нас больше никогда не пустят в этот дом.

– Кош, там дел на полчаса. Ну оторвись от бумаг.

– Я работаю, закрой, пожалуйста, дверь.

– Ну Кош, Новый год всего один раз в год.

– Вот именно. А нас мне нужно кормить все триста шестьдесят пять. И если ты хочешь, чтобы сегодня я в принципе вышел из этого кабинета, перестань мешать.

– То есть вниз ты не спустишься?

– Нет.

– Как скажешь.

$Через пятнадцать минут

– Я не понял, это что такое?

– Елка, Кош. Если ты не хочешь идти навстречу празднику, то праздник сам придет к тебе. Итак, как ты полагаешь, куда нам стоит повесить этот шар?

– Финист, я, конечно, все понимаю…

– Подожди, Настя, я уже почти…

– Родной, это не похоже на почти…

– Так, женщина, ты что пришла? Я же сказал, соберу – позову.

– Ты сказал это утром, а сейчас вечер.

– Блин, Насть, ты специально, да? Я же не виноват, что у того, кто придумал эту конструкцию и написал к ней инструкцию, проблемы с логикой.

– Я вообще не понимаю, зачем нам искусственная елка. Купили бы обычную.

– А ты видела обычные?! Все драные и тощие. Я бы такие даже на дрова не пустил.

– Зато ее собирать не надо.

– Насть, вот только не начинай, а. Так, эту часть надо соединить с этой… Черт, да как это работает?!

– Знаешь, среди Яриных игрушек есть пирамидка, может, сначала потренируешься на ней?

– Настя! Иди! Я позову!

– Как скажешь, любимый. Только не забудь, что тебе завтра с утра на работу.

– Настя!

– Все, ушла.

– Баюн Батькович, вызывали?

– Да, Данила. Позови-ка Сокола, спустите с чердака коробку с елкой и соберите ее. А девочки нарядят.

– Как скажете, Баюн Батькович.

Глава, которая в итоге не вошла в печатную версию романа «И жили они долго и счастливо», но все равно осталась в моем сердце и в жизни моих персонажей.

Мужу

Ноябрь 2011 года

Лифт вздрогнул и поехал. Прямая как трость, чопорная старушка, затянутая в приталенное пальто с воротником из натурального меха и кожаные перчатки, впилась в Настю взглядом, поджав тонкие, подкрашенные ультрарозовой помадой губы. Будь на то ее воля, Настя бы запретила этот цвет на законодательном уровне. На руках у старушки сидел мопс по кличке Бозе и, то ли приученный во всем повторять хозяйку, то ли просто заразившийся от нее снобизмом, смотрел так же пристально. Под двумя парами колючих взглядов могло стать неуютно, но Настя давно научилась не обращать внимания на вещи и похуже.

Старушку звали Изольда Францевна, она была их с Финистом соседкой по лестничной площадке и головной болью всего подъезда, заселенного куда менее придирчивыми к окружающей действительности жильцами.

– Грязи-то, наверное, дикую птицу в доме держать, – проскрипела наконец Изольда Францевна.

Настя вспомнила носки Финиста, найденные сегодня в гостиной между диваном и журнальным столиком, и невольно согласилась. Особой аккуратностью Сокол никогда не отличался.

Столь быстрая капитуляция после пробного выстрела дала старушке возможность перейти в прямое наступление.

– Чем же вы его кормите, окаянного? – продолжила допрос она.

– Мясом, – не моргнув глазом и даже не соврав, ответила Настя.

– Ох! Так он же, небось, половину дохода съедает? – ужаснулась Изольда Францевна и еще сильнее поджала губы.

Настя понадеялась, что миру повезет и Изольда Францевна съест помаду, чем спасет окружающих от эстетического шока. Хотя бы на сегодня.

Что же касается дохода, то, хвала богам, давно прошли те времена, когда они с Финистом считали каждую копейку, и теперь муж мог спокойно есть мясо на завтрак, обед и ужин. Но об этом соседке знать было не обязательно.

– И как же вы его приручили? – не унималась Изольда Францевна. – Как это так: полетает и сам возвращается?

На этот вопрос у Насти не было однозначного ответа. Кто знает, почему люди влюбляются, а потом и вовсе решают потратить друг на друга остаток жизни. Можно было порассуждать об ответственности, любви и преданности, но вместо всего этого она почему-то в красках вспомнила одну из последних проведенных вместе ночей и, кажется, слегка порозовела, во всяком случае, старушка уставилась на нее уж совсем подозрительно.

К счастью, в этот момент лифт остановился и раскрыл двери.

– До свидания, Изольда Францевна, – улыбнулась Настя и выпорхнула на свободу, поклявшись себе, что в следующий раз, прежде чем выйти из квартиры, обязательно посмотрит в глазок.

В этот дом они переехали совсем недавно. Дом был хороший, элитный, квартиры в нем – большие, светлые, с просторными лоджиями и панорамными окнами, выходящими на лес, подъезды облицовывал мрамор, в лифтах с зеркальными панелями звучала музыка, на первом этаже располагались тренажерный зал и бассейн, на нулевом – подземная парковка, за комплексом следили консьержка и охранник, а на его территории уместились собственная парковая зона и еще бог знает что. В общем, полная противоположность той десятиметровой конуре, с которой они с Финистом начинали жизнь в этом мире. Но, наверное, именно поэтому жильцы никак не могли унять свой интерес к птице, вылетавшей по утрам из квартиры на последнем этаже. Машины Финист не любил, на работу и с работы предпочитал добираться на своих двоих. На крыльях то есть.

– Зато с ветерком и без пробок, – смеялся он.

Возразить тут было нечего.

На улице было холодно. Настя спрятала руки в меховые рукавицы и уже почти сошла с крыльца, когда телефон в ее рюкзаке взревел дюжим баритоном. «Ik bun Vulgaris Magistralis»[1], – орал он на всю огороженную территорию, пугая мамочек с колясками. Пришлось вынимать ладони из тепла и доставать телефон.

– Привет, – сказал Финист. – Занята?

– Свободна как ветер.

– У меня тут дельце нарисовалось. Ничего особенного, и я подумал, может, сходишь со мной?

Вопрос Настю порадовал. Провести время с мужем – что может быть чудеснее?

– Всегда готова. Форма одежды?

– Удобная. И ножи возьми.

Что ж, не совсем то, на что она рассчитывала, но…

– Поняла.

– Тогда заедь за мной через полтора часа в Контору.

И он положил трубку.

Поход в магазин за продуктами отменялся. Настя предвкушающе улыбнулась и повернулась обратно к двери в подъезд. Как раз выходившая в этот момент Изольда Францевна взглянула на нее совсем негодующе.

– Никак не припомню, выключила ли я утюг, – пояснила Настя.

Помаду Изольда Францевна все-таки съела.

* * *

– С чем работаем? – спросила Настя, когда Финист втиснулся в машину. С некоторых пор она сменила свой зелененький «Ниссан-Марч» на «Фольксваген-Битл» и не могла нарадоваться. Впрочем, Сокол ее энтузиазма не разделял. Его богатырская фигура при почти двухметровом росте в машинке смотрелась так, будто он попытался утрамбовать себя в консервную банку. Финист жаловался, что из-за Настиного вкуса на авто у него однажды разовьется клаустрофобия.

– Несанкционированное владение и пользование артефактом четвертого уровня, – ответил он, оставив бесплодные попытки поудобнее вытянуть ноги.

Настя присвистнула.

– Волшебная дубинка?

– Бери круче. Двое из сумы.

На пути зажегся красный свет, Настя затормозила и повернулась к мужу, даже не пытаясь скрыть шок.

– Кто такой смелый? Они же тупые как пробки.

– Какой-то ночной клуб для наших. Днем используется как бильярдная и бар. По сети пробил, вроде все чисто, но кто его знает, нормально ни разу не проверяли. Видать, решили использовать как вышибал, то ли на зарплате хотели сэкономить…

– То ли есть что скрывать и нужна охрана, которая никому ничего не расскажет, – закончила Настя. – А я с тобой туда еду, потому что?..

– Потому что мне захотелось сыграть с тобой в бильярд, – улыбнулся Сокол. – Посмотрим, что там к чему, прежде чем я решу, просто забрать мешок или напустить на них пацанов.

– И именно поэтому я обвешивалась ножами, косплея ежика.

В машине Настя сидела без куртки, и Финист окинул ее внимательным взглядом с ног до головы. Облегающая черная водолазка, узкие джинсы и кожаные сапоги вроде как не оставляли возможности что-либо незаметно спрятать, но Настя, как всегда, отлично справилась с этой задачей. Если бы он не знал точно, что ножи на ней есть, то и не заподозрил бы.

– А это чтобы я потом мог найти каждый, – ответил он, многозначительно улыбнувшись.

– Пообещаешь плохо себя вести, предоставлю тебе такую возможность, – вернула улыбку Настя, трогаясь с места: зажегся зеленый свет.

«Приманиваю обратно на тело, Изольда Францевна, – подумала она. – А вы что решили?»

* * *

– Кольцо сними, – напомнила Настя, закончив красить губы.

Она захлопнула пудреницу, убрала помаду, стянула свое и протянула мужу ладонь.

– Зачем? – нахмурился Сокол.

– Кто ж ходит с женами по бильярдным в разгар рабочего дня?

Сокол нехотя стащил кольцо. Оно застревало на костяшке, поэтому пришлось повозиться. Настя открыла рюкзак, чтобы убрать кольца в кошелек, и пока рылась в поисках оного, поинтересовалась:

– Личину накидывать будешь?

– Уже.

Она подняла голову. К ее чести стоит отметить, что секунды на три ей удалось сохранить серьезное выражение лица, прежде чем дать волю смеху.

– Что?! – не понял Сокол. – Ну-ка!

Он развернул к себе зеркальце заднего вида и выругался. Оттуда на него взглянул интеллигентного вида мужичок лет шестидесяти с залысинкой, небольшим лишним весом и вторым подбородком. За круглыми очочками прятались маленькие светло-серые глазки, маслянисто посматривающие на мир. Мужичок был одет в коричневые шерстяные штаны в полосочку, рубашку, жилетку и пиджак в тон. Все это великолепие венчала бабочка. Сокол машинально попытался содрать ее, но рука предсказуемо прошла насквозь. По своей сути личина напоминала голограмму, которая накладывалась на любого, надевшего соответствующий артефакт.

– Я убью Леху! – громыхнул Финист.

– Зато никто не заподозрит, что ты несешь в мир закон и порядок, – все еще хохоча, простонала Настя. – Максимум, что ты можешь нести в таком виде, – лекции о поэзии Серебряного века! «Свобода смотрит в синеву. Окно открыто. Воздух резок…»[2]

Сокол одарил ее мрачным взглядом.

– Ага, а еще в таком виде я похож на престарелого извращенца, зажимающего по углам студенток.

– Оу, я буду твоей малость перезревшей студенткой!

– Ну почему же перезревшей? Не думаю, что кто-то способен дать тебе больше двадцати.

– Комплимент так себе, но засчитано, – мурлыкнула Настя и потянулась было, чтобы поцеловать, но на полпути остановилась и отпрянула.

– Прости, не могу, – снова захихикала она, вытирая выступившие слезы.

– Точно убью Леху. Так, ты тоже бери. – И он протянул ей зачарованный браслет.

Настя не без опаски приняла его и надела на руку. Впрочем, с ней ничего страшного не произошло. Даже одежда не поменялась. И только на лицо свесились ярко-рыжие пряди, завитые в тугие кольца, прикрывая его от чересчур любопытных взглядов.

– Ну как? – спросил она.

– Понятия не имею, – буркнул Сокол, – я тебя в любом виде узнаю.

Это означало, что все нормально. Иначе бы он ее из машины не выпустил.

Бар был как бар, бильярдная как бильярдная. На входе сидел охранник. Он окинул их взглядом с ног до головы, пошловато улыбнулся, когда Финист по привычке положил руку Насте на талию, но никаких действий не предпринял и пропустил внутрь. Финист оплатил стол на час, и они прошествовали в сторону бильярдного зала. Вжившись в роль, Настя глупенько хихикала и кокетничала, не забывая оценивать обстановку. Зал оказался небольшой, прямоугольный, дверь в нем была одна. Узкие окна располагались под самым потолком и сейчас были закрыты. По бокам стояли кожаные диванчики, посередине – пять бильярдных столов, расположенных не слишком далеко друг от друга. За дальним разместились двое мужчин в костюмах. Они о чем-то разговаривали и, кажется, не обратили внимания на вошедших. За следующим было четыре шкафоподобных типчика. «Охрана», – решила Настя. Третий был пуст, за четвертый встали они с Финистом, а вот последний занимали трое мужчин, и, едва войдя, Настя ощутила на себе их взгляды. Она тряхнула волосами, заставляя пряди сильнее скрыть лицо. На подобный род мужчин у нее была стойкая аллергия, а у Финиста – ряд небезобидных рефлексов.

– На что играем? – хитро прищурился Сокол.

– Проигравший неделю готовит ужин, – улыбнулась Настя.

– О, меня ждет семь дней пира по вечерам!

– Скорее, меня – неделя бифштексов с кровью.

– Эй, мои бифштексы безупречны!

Пока Сокол собирал пирамиду, Настя искоса наблюдала за первым столом. Мужчины так увлеклись разговором, что совсем позабыли об игре. Их охрана увлеченно гоняла шары по полю, то и дело промахиваясь мимо луз.

– Раскат? – спросил Сокол, протягивая ей кий.

Настя кивнула.

– Чувствуешь запах? – шепнул Финист, пока шары катились к заднему борту и обратно.

В этот момент шар Сокола остановился, а Настин прокатился еще немного вперед.

– Уступлю, – улыбнулась Настя.

Пока Сокол целился в пирамиду, Настя сделала несколько глубоких вдохов. Еле заметный, сладковатый, почти приторный аромат. Тем временем биток ударил в край пирамиды, и она разлетелась, однако о борт ударился только один шар, да и тот быстро остановился.

– Лузер, – протянула Настя.

Она протерла наклейку кия, оценила ситуацию, стала прицеливаться и ощутила, как руки Сокола легли ей на талию.

– Позволь слегка поправить стойку, – сказал он.

– Чувствую, – шепнула в ответ Настя и сглотнула.

Сладкий, словно карамель, яблочный аромат.

– А ногу ближе к столу. – И тоже шепотом: – Пятый стол, сумка под столом. Я уверен.

– Почему?

– У меня под левой лопаткой чешется, а это всегда к запрещенке, – то ли в шутку, то ли всерьез ответил Финист и отстранился. – Ты вообще представляешь, как смотришься?

Настя сделала удар, предварительно вильнув бедрами, вроде как перестраиваясь. Соблазнять и провоцировать мужа было одним из ее любимейших, никогда не надоедавших ей занятий, в свое время она превратила его в искусство и не упускала возможности упражняться и совершенствоваться. Шар ударился о борт, отскочил и упал в лузу.

– А мне ты сегодня поиграть не дашь? – усмехнулся Сокол.

На этот вопрос у Настасьи было как минимум три варианта ответа, но ни один из них нельзя было озвучить на людях. Однако Финист явно ее сглазил: следующий шар стукнулся о борт, и Настя уступила место мужу. Он долго прицеливался, используя эту возможность, чтобы внимательно рассмотреть их потенциальных клиентов, потом наконец ударил. Насте нравилось, как точно и жестко он это делает. Шар, сбитый битком, задел еще несколько, и два из них, откатываясь, устремились в лузы.

Сокол снова ударил, шар отскочил в борт, срикошетил, встретился с собратом и остановился в сантиметре от цели.

– Кавалер решил поддаться даме? – удивилась Настя.

– Не могу отказать себе в удовольствии насладиться видом, – ухмыльнулся Финист.

Двое у дальнего стола пожали друг другу руки. Один из них наконец вспомнил о кие. Видать, решили напоследок доиграть партию.

– Эк мы все-таки удачно зашли, – пробормотал Сокол. – Я вызвал пацанов. Расклад такой: если я сейчас возьму этих молодчиков, то хозяин успеет припрятать суму. А у меня нет оснований к досмотру. А брать надо. Хоть бы кто дал повод для драки…

Разумеется, использовать в качестве повода жену Сокол считал подлостью и низостью, и ему никогда бы не пришло в голову предложить ей это. А почему бы и нет? Для дела все сгодится, а если в сумке то, о чем они оба думают… То риск оправдан.

Настя оглядела стол, ища нужный шар. Мужчины за ее спиной все еще кидали на нее взгляды, и она прекрасно их чувствовала. В принципе, это было просто.

Она нашла то, что искала, и легла грудью и животом на стол, стараясь посильнее прогнуться в пояснице. Ударила, по-кошачьи плавно распрямилась и ощутила движение за спиной. Не только шар попал в цель.

– Девушка, – произнес голос сзади, – а не хотите сыграть с нами?

И тут ей на плечо легла ладонь. Это в план не входило. Предполагалось, что ее постараются перетянуть за соседний стол словами, Финист словами выразит праведное негодование, завяжется ссора, хозяин активирует суму, и под шумок Сокол возьмет всех разом для дальнейшего выяснения обстоятельств. Настя взглянула на мужа: даже под личиной было видно, как потемнел его взгляд.

– Не хочу, – ответила Настя, пытаясь дать шанс этому человеку, которому сегодня не следовало выходить из дома.

– Да ладно вам, обещаю, с нами веселее.

Теперь у Сокола потемнел не только взгляд, но и все лицо. И даже несмотря на то, что это было лицо мужичка-профессора, смотрелось страшно. Настя попыталась вырваться из цепких пальцев мужчины, но тот явно не замечал надвигающейся бури. Продолжать было чревато кровопролитием: чем сильнее Финист распалится, тем страшнее будут последствия.

– Милый, – проворковала Настя, – тут мужчина не понимает.

Дальше все произошло быстро. Мужчина, явно не ожидавший особой прыти от престарелого профессора, не успел среагировать. Сокол в два шага оказался рядом, в одно движение сдернул его руку с Настиного плеча и вывернул назад. Мужчина заорал. Его друзья кинулись на помощь. Финист пнул одного в живот, отбрасывая назад, другого захватил свободной рукой и стукнул головой о бильярдный стол.

Настя поморщилась: она не любила насилие.

– Извинись перед дамой, – рыкнул Сокол.

Из уст старикашки в очочках и бабочке это прозвучало неожиданно раскатисто и грозно, а потому еще более впечатляюще.

Мужчина, может, и был бы рад извиниться, но боль не давала этого сделать – он выл, скулил и пытался вырваться из захвата. Его товарищи передумали геройствовать. Немного очухавшись и здраво оценив ситуацию, они поспешно отползли в сторонку.

Настя бросила взгляд на дальний стол. Бугаи с интересом наблюдали за разворачивающимся спектаклем, из чего она сделала вывод, что все-таки ошиблась и это не охрана. А вот интересующая их парочка забыла о бильярде и поспешила убраться отсюда.

Мужчина, которого удерживал Финист, все-таки сподобился что-то пробормотать, но это явно были не слова извинений, потому что Финист скрежетнул зубами, и его жертва заорала уж совсем громко.

Настя на секунду отвлеклась на крик, а когда повернулась, парочка уже почти дошла до выхода.

Она выругалась про себя и легким движением выпростала из правого рукава три ножа. Тонкие, словно бритвы, с укороченными, невидимыми под одеждой рукоятками, они были совсем небольшие – по пять сантиметров в длину, – но больше ей и не требовалось. Настя улыбнулась, ощутив в руке знакомый вес.

Первый посланный нож пригвоздил к стене рукав одного из беглецов, второй – ручку сумки в руках у другого, третий – его штанину.

– Они уходят! – крикнула Настя.

– Понял! – откликнулся Сокол.

Он отпустил незадачливого пикапера, и тот кулем свалился на пол, не прекращая подвывать. Финист обернулся, достал из кармана железный гребень и кинул его в сторону выхода. Гребень упал на пол, звякнул о плитку, и на его месте выросли железные прутья, заключая беглецов в клетку.

И в этот момент в зал влетели двое из сумы. Два метра ростом каждый, шире обычного мужчины минимум в полтора раза, они отличались развитой мускулатурой и полным отсутствием мозгов. В руках каждый держал по дубинке. Настя оценила ситуацию и буквально взлетела на бильярдный стол. В программу дуболомов вряд ли была заложена установка не бить женщин, а вот о сохранности инвентаря хозяин вполне мог подумать. Перекачанные парни за четвертым столиком тоже поняли, что что-то пошло не так, а единственный выход перекрыт, но, в отличие от Насти, решили поступить наоборот и полезли под стол. Вчетвером им там явно было тесновато, но подобные неудобства не шли ни в какое сравнение с возможными последствиями близкого знакомства с вышибалами. Двое у стены очевидно тоже пришли к выводу, что в данном случае быть внутри клетки куда предпочтительнее, чем снаружи, и прекратили попытки бегства.

Дуболомы оценили ситуацию, определили зачинщика беспорядков и двинулись на Финиста. Тот широко улыбнулся, стянул с запястья браслет-цепочку и принялся ее раскручивать. Прямо на глазах цепочка стала увеличиваться, расти, обернувшись вполне себе опасным оружием с шаром-утяжелителем на конце. И тут за открытой дверью, в которую вошла парочка, мелькнула тень.

«Хозяин, – поняла Настасья, – уйдет!»

Пока дуболомы, туповато усмехаясь, надвигались на ее мужа, она спрыгнула со стола, обежала соседний и нырнула в дверь, на ходу доставая из петли в голенище сапога еще один нож.

В соседнем зале было тихо. Бармен за стойкой отсутствовал, охранник с выхода тоже куда-то делся. Сбоку раздался скрип, Настя метнулась туда. За занавеской скрывался коридор, судя по всему, ведущий в приват-комнаты. Она успела заметить, как закрылась последняя дверь. Пробежала по коридору, дернула на себя ручку, и та, к ее удивлению, поддалась. Настя нырнула в комнату, назначение которой угадала верно. На сцене за пилоном низенький полноватый мужчина пытался провернуть ключ в замке, чтобы открыть дверь, скорее всего ведущую в гримерную. В левой руке у него была зажата сума. Он обернулся на звук, и его лицо отчего-то напомнило Насте мопса Бозе.

– Кто вы? – зло пискнул толстячок, подслеповато щурясь.

Вообще это был хороший вопрос. Официально Настя за отделом Сокола закреплена не была и прав на задержание не имела.

– Волонтер. – Настя перекатила нож между пальцев туда и обратно и протянула руку. – Суму.

Мужчина осклабился.

– С какой такой радости?

– Поверьте, – вздохнула Настя, – лучше ее нежно заберу я, нежели за ней придет мой руководитель.

Увы, хозяин заведения голосу разума не внял. Он потряс сумой и засмеялся.

– Для начала твоего руководителя придется собрать по частям.

– То есть вы признаёте, что ваша охрана превышает допустимый предел обороны? – быстро уточнила Настя.

Мужчина потемнел лицом и свистнул. Настя озадаченно уставилась на него: время для художественного свиста было явно не совсем подходящее. А он вдруг сделал шаг вперед, и Настя невольно отпрянула. Что-то в его лице и грузной фигуре ей очень не понравилось. У нее в руках был нож, но ей не хотелось использовать его без острой необходимости. Она планировала дождаться Сокола. Мужчина тем временем сделал еще шаг и еще, и Настя отступила спиной в коридор.

– Нам с вами лучше договориться по-хорошему, – тем не менее уверенно сказала она. – Хранение артефакта четвертого уровня является серьезным правонарушением, а использование…

– Не о чем нам договариваться.

– Сзади слева! – услышала она вдруг сзади крик Сокола и метнула нож за левое плечо, не задумываясь и не глядя, просто повинуясь его голосу, и тут же ощутила, как холодок пробежал по телу, завязавшись в узел в желудке. Она оглянулась, ожидая увидеть худшее, но худшего не случилось. В шаге за ее спиной стоял, удивленно разглядывая рукоятку у себя в груди, один из дуболомов, а в конце коридора обнаружился Финист. Он тяжело дышал и выглядел малость озверевшим.

Двое из сумы не были людьми. По сути, они вообще не были живыми. Удачно слепленные марионетки, наученные выполнять один, в лучшем случае два приказа и отличать хозяина от всех остальных. А это значило, что их нельзя убить или опасно ранить. Настя шумно и с облегчением выдохнула. Дуболом тем временем попытался вытащить из себя лишний предмет, однако заговоренный металл так просто выходить из тела не желал. Тогда вышибала взревел и, ринувшись на Настю, замахнулся дубиной, очертил ею полукруг. Настя нырнула вниз, а вот хозяин заведения правильно среагировать не успел. Столкновение с собственной охраной не пошло ему на пользу: удар пришелся прямо в солнечное сплетение. Он охнул, согнулся пополам и осел на пол. Настя рванула вперед и выхватила мешок из его рук.

– Двое в суму! – заорала она, едва та оказалась в ее пальцах.

Перехват подобного артефакта обычно гарантировал и перехват контроля, и Настя предпочла не думать, что будет, если этот случай не подпадает под общее правило.

Но ей повезло.

Дуболом мотнул головой и испарился, а за ним по коридору пронеслась и вторая глыбообразная фигура и тоже скрылась в суме. Мешок враз потяжелел, словно в него накидали пару килограммов картошки. Нож с тихим лязгом упал на пол. Настя дотянулась до него и вцепилась в рукоять.

– Ты в порядке?! – прокричал подбежавший к ней Сокол. – Прости… Там этот чертов самоубийца очухался и в очередной раз выбрал не ту сторону, Горынычу его в пасть. А любители флоры внезапно оказались вооружены. Пока я на них отвлекался, один из парочки и сбежал. Боги, Настя, прости меня, я…

– Не ори, – попросила Настя, все еще пытаясь прийти в себя. – Оглохну и тогда точно буду не в порядке. И хватит извиняться, сама подставилась.

– Надо было гнать тебя отсюда…

– Чтобы я пропустила самое веселье? Так бы я тебе и позволила…

Сокол помог ей подняться и забрал суму. От пережитого Настю малость потрясывало, адреналин еще гулял в крови. Финист подхватил за шкирку толстячка и, не особо заботясь о его благополучии, потащил по коридору. Настя поплелась следом. В бильярдной было холодно: в ожидании подкрепления Сокол открыл окно. На полу ровненьким рядком, аки шпалы, лежали связанные магической цепью нарушители. Рядышком, на одном из диванов у стены, сложив ручки на колени, как послушные малыши-детсадовцы, сидели игроки со второго стола. Двое с сумкой все еще томились за решеткой. Настя пригляделась к ним. Порванные костюмы – ее ножи так и остались торчать в стене – были дешевыми, часы – поддельными, обувь явно с рынка. Совсем мальчишки, лет по двадцать пять. И явно не главные фигуры в этой игре. И зачем ввязались? Ее незадачливый ухажер извивался на полу и сыпал какими-то именами, его друзья вторили следом, но без должного энтузиазма и слишком тихо, чтобы разобрать что-то конкретное.

Сокол положил хозяина заведения рядышком со всеми и даже не стал тратить на него силы. И в этот же момент в открытое окно влетела стайка воробьев, возглавляемая грачом.

– А вот и твои боевые воробушки, прям отряд быстрого реагирования, – мрачно усмехнулась Настя. – Что, против ветра летели?

Птицы ударились об пол и одна за другой обернулись статными молодцами. Последним перевоплотился грач. Это был высокий жилистый молодой мужчина. Он носил бороду, густую, но аккуратную, которой – как он считал, втайне, а на самом деле нет – очень гордился. Откликался он на Грача, в отделе значился заместителем Сокола и по сути был его правой рукой и лучшим другом. Он осмотрел помещение цепким взглядом черных глаз и остановил его на Насте.

– Привет, Гриш, – поздоровалась она, понимая, что он не хочет ошибиться.

– Анастасия Никитична, не опознал вас под маскировкой, сгораю от стыда, – улыбнулся он ей. – Что мы пропустили? Вы в порядке?

– Финист вам все подробно расскажет. А ты не делай из меня жертву.

– Как можно. Наоборот, мы же знали, что вы здесь, а значит, начальство в безопасности, вот и не торопились, – сориентировался Гриша.

Настя засмеялась, чувствуя, как ее понемногу отпускает. Вроде бы истерики не предвиделось. А ни о чем не подозревающего Грача и воробьев вечером ждал разнос, и она уже чувствовала себя достаточно отомщенной, чтобы рычать на них самостоятельно.

– Не льсти мне, – покачала головой она, – это вас не спасет, лишь ускорит расправу.

– Зато перед смертью буду знать, что успел сделать вам комплимент. Вы нынче так редко заходите. Без вас в Отделе ничего не скрашивает наши трудовые будни.

– Я вам раскрашу будни! – зарычал Сокол.

– Финист, а ты, я смотрю, сильно изменился за лето, – не удержался от колкости Грач.

Сокол со свистом втянул воздух и содрал кулон вместе с личиной. Типчик, пытавшийся зазвать Настю к своему столу, сдавленно ойкнул и перестал сыпать именами своих покровителей.

– Значит, так, – рявкнул Финист, обращаясь к повязанным и доставая удостоверение. – Отдел магической безопасности. Начальник отдела Соколов Федор Яковлевич.

Он подошел к клетке и щелкнул по одному из прутьев пальцем – прутья испарились, а на полу вновь появился гребень. Сокол наклонился, поднял его и убрал в карман. Подоспевшие воробушки увели парней от стенки, а сумку Финист положил на пол перед сидящими на диванчике.

– Будете понятыми, – пояснил он.

Те согласно закивали. Пережитый страх отступал, перерастая в интерес. Сокол присел на корточки и расстегнул молнию.

– Что и требовалось доказать, – пробормотал он без всякой радости, упершись взглядом в проложенные бумагой ровные ряды спелых красно-золотых яблок. У Насти от их вида рот наполнился слюной. Красивые и сочные – почти невозможно устоять. Во всяком случае, если не знать о последствиях.

– Понятые, все всё видят? – уточнил Финист.

Юноши закивали с удвоенным рвением.

– Вот и подарочек нашему отделу к Новому году… Что ж, не зря лопатка чесалась, – вздохнул он. – Гриш, составь протокол. И мальца привлеки, пусть учится. – Финист кивнул на юнца лет двадцати, проходящего у них практику.

Безусый мальчишка старался держаться гордо и всепонимающе, но малость дикий взгляд выдавал полную дезориентацию. Он то ли с ужасом, то ли еще как смотрел на Настю. Она с трудом подавила желание потрепать его по пшеничным волосам. Вместо этого подошла к стене и легко, словно та была не из кирпича, а из масла, выдернула из кладки свои ножи, любовно погладила лезвия. Металл для них добыл ее старший сын, выковал их – средний, заговорил – младший. Все ножи служили ей верой и правдой и слушались только ее. В ответ она холила и лелеяла их и старалась не поить кровью.

Финист тоже встал и отошел к связанным.

– Загорецкий Александр Демидович, – обратился он к мопсообразному хозяину. – Вы обвиняетесь в несанкционированном хранении и использовании артефакта четвертого уровня, а также в покушении на причинение тяжкого вреда здоровью. И нам еще предстоит разобраться с тем фактом, что у вас тут был перевалочный пункт, и не говорите мне, будто вы об этом не знали.

– Теперь ты. – Сокол сделал пару шагов, навис над неудачливым пикапером, шумно вдохнул через нос и поинтересовался: – У тебя к нашему Отделу претензии есть?

Мужчина поспешно затряс головой.

– Документы проверь, данные перепиши и отпусти, – обратился Сокол к одному из своих подчиненных и снова глянул вниз: – Еще раз мне попадешься, буду разговаривать по-другому, если вообще буду.

– А что он сделал-то? – спросил Грач.

– Неуважительно обошелся с Настей, – прорычал Сокол.

– О-о! – с соболезнующей интонацией протянул Григорий.

– Все, работайте. Сейчас Настю до машины провожу и вернусь.

Настя как раз закончила паковать ножи в чехол. Она помахала воробьям и Грише и направилась за мужем.

– Ты точно в порядке? – спросил он по дороге.

Она пожала плечами.

– Напугалась немного, а так все хорошо.

– А я ведь правда просто сыграть с тобой хотел, – виновато вздохнул Финист. – Совсем ведь вместе не бываем, и я уже не помню, когда в последний раз куда-то выбирались… А теперь еще это…

– Молодильные яблоки?

– Да, и неизвестно, сколько сил уйдет на поиск поставщика. Такое и в таком количестве в подвале не вырастишь… Придется подавать запрос на Буян, пусть присылают разрешение на использование сыворотки правды… До дома точно сама доедешь?

– Как всегда.

– Ты мне сегодня очень помогла. Но если бы с тобой что-то случилось…

Они остановились возле машины, Настя улыбнулась ему и легко поцеловала в губы, приподнявшись на носки. Впрочем, Соколу все равно пришлось наклониться.

– Не думай об этом.

– Не могу. С меня причитается. Что хочешь?

– Прям любое мое желание?

– Любое.

– Что ж, ты сам предложил… Так что можешь теперь беспокоиться об этом. – И подмигнула ему. – А партию надо будет переиграть. Я все еще мечтаю о твоих бифштексах. А если станет совсем невмоготу, вспоминай, как я смотрелась за столом… и на столе…

– Как будто я могу хотя бы на минуту об этом забыть, – закатил глаза Финист, а потом широко улыбнулся ей.

От улыбки возле его глаз собрались так хорошо знакомые ей морщинки-лучики, и Насте захотелось срочно затянуть его в машину, увезти домой и никуда больше не отпускать. Оба понимали, что это невозможно. Финист открыл дверь, помогая ей сесть в салон.

– Будь осторожнее, – попросил он, – я напишу, как освобожусь.

Настя стянула с руки браслет, возвращая себе привычный облик, и отдала мужу.

– Я люблю тебя, – сказала она.

Он поймал ее ладонь своей, переплел их пальцы, замер на несколько секунд.

– И я тебя, – ответил он и отстранился.

Оставшейся без его тепла ладони сразу стало холодно.

– Кольцо верни, – потребовал Финист.

Ну вот, а она уже и забыла. Настя открыла рюкзак, нашла кошелек, достала кольцо, и Финист протянул руку, чтобы она надела его ему на безымянный палец. Осмотрел довольно. Настя еще раз поцеловала его в колючую бороду и наконец села в салон.

Финист закрыл дверь и пошел обратно. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в дверях клуба. Вздохнула, завела машину, включила музыку погромче и вывернула на дорогу.

Что ж, зато есть время хорошенько поразмыслить над желанием. И нужно все-таки заехать в магазин за продуктами и приготовить Финисту ужин. Он ведь будет голоден, когда вернется. И неважно, в котором часу ночи это произойдет. Главное, что он влетит в открытое окно и улыбнется ей. Главное, что он всегда возвращается. Точно так же, как она всегда возвращается к нему.

* * *

– Да-да-да, вот здесь, пожалуйста… О да!

– Настя, у меня руки устали.

– Ничего не знаю, всего двадцать минут прошло… О да, вот здесь надави… Ох!.. С тебя еще десять…

– На-а-асть…

– Как железо в качалке тягать, так у тебя руки не устают, а как жене массаж сделать… Ой! Вот здесь нежнее… И вообще, ты обещал все что угодно. Считай, легко отделался.

– Между прочим, ты мне тоже кое-что обещала.

Финист прошелся ладонями по бедрам, размял икры, сжал ступню, массируя. Настя вцепилась пальцами в простыню, закусила губу, чтобы не застонать в голос. Изольда Францевна за стенкой вполне могла услышать и прибежать разбираться, кому тут плохо и не нужна ли ее помощь.

– Так нечестно, – просипела она.

Разумеется, Сокол давно и не понаслышке знал все ее слабые места. Мучительно медленно и нежно он расправился с правой ступней и перешел к левой.

– А кто сказал, что я буду играть честно?

– Черт с тобой, – выдохнула Настя, переворачиваясь на спину. – Купол ставь.

Что ж, не было смысла отрицать очевидное: из обещания плотских утех порой тоже выходит неплохая приманка.

И много позже.

– Я тут подумал, а ведь у нас дома найдется место, чтобы установить бильярдный стол…

Лес встретил его тепло. Узнал, пустил, не стал ничего скрывать и прятать. Наоборот, словно торопился рассказать как можно больше о том, что случилось с их последней встречи. А Борислав только рад был смотреть да слушать. Опытный охотник – он умел читать невидимые для непосвященного знаки. Вот здесь прошел лось, а здесь пробежала кабаниха с выводком. Клок серой шерсти на поломанной ветке шиповника: заяц налетел. С чего бы? А, убегал от лисы… Ели подняли ветви – значит, небо останется ясным и нет смысла торопиться. Борислав остановился, закрыл глаза, прислушался. Лес вокруг него рычал, жужжал, шелестел, стучал, вел беседы сотней голосов. И все они складывались в единую песню, которая сказала ему, что все хорошо и нечего опасаться. Он дома.

Спокойным, размеренным шагом Борислав дошел до развилки, но вместо того, чтобы выбрать одну из двух проложенных троп и пойти ею, свернул направо, в густые заросли крапивы. Колдовать не стал – лес не любил неоправданную волшбу, – лишь по привычке спрятал ладони в рукава рубахи. Но крапива не тронула, признала в нем своего. Тогда Борислав снова закрыл глаза, прошел еще шагов сто, ни на что не налетев и ни за что не зацепившись, и вышел на поляну. Открыл глаза. Посреди поляны, возвышаясь над миром, зеленел огромный раскидистый дуб. Борислав огляделся, еще раз убедился, что все спокойно, и пошел по направлению к дереву. Рядом с ним остановился, поклонился, прошептал слова приветствия, положил ладонь на ствол и послал сквозь кору крохи силы. Дуб протяжно загудел в ответ, принимая дар и обещая передать послание. Теперь оставалось только ждать. Борислав сел на траву, глубоко вдохнул сладкий от аромата цветов воздух. Залюбовался видом. Он много где побывал и знал, что скоро его снова позовет дорога, но первые дни возвращения в отчий дом всегда были наполнены тихой светлой радостью узнавания. Вот и сейчас он смотрел на поляну, что видел сотни раз, и узнавал, и вспоминал… Как годы и годы до этого, нынче летом поляна опять поросла клевером, а над ним кружили осы, пчелы и бабочки. И удивительно было, в какой гармонии они существуют.

Медведь появился, как всегда, неожиданно. И как всегда, Бориславу оставалось лишь скрипнуть зубами от досады: как не приметил? Не мышка же. Зверь тем временем преодолел расстояние от края поляны до него и остановился напротив.

– Ну, здравствуй, – улыбнулся Борислав, поднимаясь на ноги. – Давно не виделись.

Из-под косматых бурых бровей на него взглянули знакомые карие глаза. Борислав привык видеть такие в зеркале: в конце концов, глаза им обоим достались от матери. А потом медведь встряхнулся, и по шкуре пробежала волна, являя взору его истинный облик.

– Здравствуй, брат, – ответил Тихомир.

Ребенок плакал.

Заходился, захлебывался этим плачем, и в его исступленном отчаянном крике Василисе чудилось бесконечное «мама, мама, мама»…

Это, наверное, и спасало. Только благодаря этому Василиса и знала, что все – сон, что все – неправда, ибо в реальной жизни Алексей ни разу не позвал ее на помощь, ни разу не услышала она от него этот зов – «мама».

Она рванулась, пытаясь проснуться или хотя бы закричать в надежде, что закричит и наяву и Кощей разбудит ее. Но рот словно запечатали. Она заплакала во сне.

И вот тогда открыла глаза. Вокруг было темно. Подушка под щекой была мокрой. В ушах все еще звенел голос сына. Василиса полежала немного, пытаясь справиться с эмоциями, потом тихо встала и вышла из спальни. Дошла до ванной, включила свет и плотно закрыла за собой дверь. Повела рукой, ставя купол тишины, открыла холодную воду, умылась.

Это не помогло. Как, впрочем, и всегда. Она все еще слышала. И знала, что будет слышать еще долго.

Тогда она закрыла воду, присела на корточки и уперлась лбом в холодный бок раковины. Попыталась мыслить рационально. Алексей уже не малыш. Взрослый мужчина, ему больше тридцати лет. Она ему давно не нужна. Но это плохо работало. Как и всегда после таких снов, в голове назойливо крутилась мысль: а вдруг сыну плохо, вдруг с ним случилась беда? Вдруг болезнь, или война, или заговор, или просто стряслось что-то, и он вспомнил мать, и в душе зовет ее, и этот зов она и слышит.

Подобные сны приходили к Василисе и в Тридевятом, но редко. Теперь же вдруг зачастили по ночам, особенно после того, как она поняла, что с Кощеем у них, кажется, все действительно серьезно. Ее мучила совесть. Она предпочла Кощея Алексею.

Но в Тридевятом с утра Василиса могла увидеть сына, когда выходила к завтраку. Поприветствовать, убедиться, что он жив и здоров и чело его не омрачено. Здесь же она была лишена даже этого утешения.

Василиса сняла купол, вышла из ванной, выключила свет, спустилась по лестнице, зашла на кухню, открыла холодильник и достала из него молоко. Налила в стакан, положила ладонь на его стенку, подогревая.

Вот так: стакан теплого молока, и она успокоится. Или, вернее, сможет заставить себя это сделать. Снова лечь в постель, снова закрыть глаза…

Как же страшно.

– Что с тобой? – спросил Кощей сзади, и Василиса вздрогнула и едва не опрокинула стакан.

– Напугал, – выдохнула она.

Поднесла стакан к губам, отпила и чуть фыркнула: перегрела.

– Василиса, ты просыпаешься третью ночь подряд.

– Я разбудила тебя? Извини… Мне казалось, я тихо.

– Я чутко сплю.

– Прости… Просто кошмары.

Она обернулась к нему и улыбнулась. Вышло натянуто. Кощей вздернул бровь.

– Просто кошмары? О чем?

– Ноябрь – темный месяц, – пожала плечами Василиса и соврала: – Я их не помню.

Кощей не стал расспрашивать. То ли поверил, то ли проявил уважение к ее праву не рассказывать.

– Я могу сделать так, чтобы ты проспала всю ночь без снов, – задумчиво произнес он.

Прозвучало заманчиво.

– Зелье?

Он покачал головой.

– То, что тебе нужно, готовится в новолуние и настаивается еще неделю. Я могу приготовить, но это будет только через месяц. Нет, Василиса. Я о другом.

Василиса мысленно перебрала известные ей способы. Существовали заговоры, способные подарить спокойный сон, но все их она давно перепробовала, а при долгом использовании они вызывали привыкание и переставали помогать.

– Да ладно, – снова ломано улыбнулась она, – не трать силы. Со всяким бывает.

– Я не про светлые чары, – отозвался Кощей, все так же спокойно глядя на нее. – Доверишься?

Василиса замерла. Она внезапно очень ясно осознала, что сейчас находится один на один в доме с темным, практически всемогущим колдуном, которому свойственны весьма своеобразные представления о морали. Она ночевала здесь последние семь месяцев. Если бы он что-то хотел с ней сотворить, уже бы сотворил. И все же…

– И как…

– Я просто положу ладонь тебе на глаза. И ты будешь спать без снов.

Что ж, этот способ она тоже знала. Действительно темная магия. Основная закавыка состояла в том, что только наложивший чары решал, когда сон прекратится. И разумеется, жертва такой магии оказывалась абсолютно беззащитна перед колдуном.

– Тебе не обязательно соглашаться, – добавил Кощей.

– И через сколько я проснусь? – спросила Василиса и с раздражением обнаружила, что голос сипит.

– Завтра с утра разбужу, как обычно, на работу.

Василиса улыбнулась. Каждый вечер она заводила будильник и каждое утро игнорировала его. Кощей вставал, шел в душ, а после приходил по ее душу. В отличие от назойливого писка сработавшего будильника, проигнорировать Кощея было невозможно. Он действовал наверняка.

Итак, судя по его тону, она действительно могла отказаться. И пойти спать, в ужасе ожидая очередной кошмар. И возможно, действительно снова с ним столкнуться. Или могла согласиться. Довериться. И наконец-то выспаться. Если он не обманет.

Разве он хоть раз ее обманул?

Она допила молоко, помыла стакан и поставила его на место. Кощей не любил, когда в раковине оставалась посуда, будет вертеться весь остаток ночи…

– Пойдем, – кивнула она в сторону выхода с кухни, не соглашаясь, но и не отказываясь.

Решит по пути.

В спальне было все так же темно. Василиса дошла до кровати и неуверенно села на нее.

– Как мне лечь?

– Как тебе удобно, – ответил Кощей.

Он включил светильник на прикроватной тумбочке и в ожидании остался стоять у кровати.

– Просто ляг.

И Василиса легла. На бочок. Подложила под голову руку и поджала колени.

– Не бойся, – вздохнул Кощей. – Нет смысла. Тебе просто нужно выспаться, а я просто могу помочь тебе это сделать. Цвет магии – это всего лишь вопрос намерения. А мои намерения самые чистые. Будем считать, что ради тебя я сегодня для разнообразия сотворю что-нибудь светлое.

И он улыбнулся. Он редко улыбался. Особенно так. По-настоящему.

– Если завтра я не выйду на работу, Баюн меня линчует, – попыталась пошутить Василиса, надеясь хоть так умерить волнение.

– Если Баюн протянет к тебе хоть один коготь, я вырву их все, – серьезно ответил Кощей. – Ну что, готова?

Она слабо кивнула. Кощей опустил ладонь ей на глаза. Василиса сжалась. И вдруг мелькнула мысль: если бы она могла сейчас убедиться, что с Алексеем все хорошо, может быть, этого и не понадобилось бы. Ей нужно что-то, что помогло бы обойти запрет Лебеди на блюдца и зеркала, и при этом такое, чем бы она могла воспользоваться сама. Она схватила Кощея за запястье, испугавшись, что сейчас уснет и завтра забудет об этом.

– Кош, а у тебя ведь есть книги о магии…

– Конечно, – в его голосе Василиса явно распознала усмешку, – и больше чем несколько. Что конкретно тебе нужно?

Время. Ей нужно было время, чтобы правильно сформулировать запрос, при этом сделав это так, чтобы он не догадался…

– Напомни мне завтра, – попросила она, – и я скажу.

– Хорошо. Итак?

Василиса снова кивнула и отпустила его руку. Вновь напряглась, готовясь ощутить магию Кощея. Василиса привыкала к ней, но та – сырая, холодная – все еще ей не нравилась.

– Отдыхай, – шепнул Кощей и поцеловал ее в лоб.

А дальше ничего не произошло.

А потом, спустя то ли вечность, то ли пару мгновений, то ли всего одну наконец-то спокойную ночь, его же голос произнес:

– Вставай, Василиса, петухи уже пропели.

Она зевнула и потянулась. Открыла глаза. Кощей стоял рядом, как всегда уже одетый, и смотрел так, будто за ночь у нее крылья отросли.

– Что? – спросила Василиса и вспомнила.

Ночь. Его рука у нее на глазах. И обещание, что она обязательно проснется утром.

Сдержал. Проснулась. И никаких кошмаров. И выспалась. Боги. Она действительно выспалась.

Он покачал головой.

– Кофе ждет тебя на кухне. Все хорошо?

Она кивнула и улыбнулась.

– С добрым утром, Кош.

– С добрым, Василиса. Давай-ка поторопись, я тебя там тоже жду.

И вышел из спальни.

Песок с ладони Сокола мягко сыпался ей на живот, щекотал кожу.

– Что ты делаешь? – засмеялась Настя.

– Любуюсь, – ответил Финист.

И улыбнулся мягко и влюбленно. Спокойно. Светло. Из всех его улыбок эту она любила больше всего.

Грот они нашли случайно. Обходили Буян вдоль берега и наткнулись на едва заметные ступеньки, прорубленные в скале. Финист обернулся птицей, разведал путь, по которому Настя смогла спуститься. Грот был удачно скрыт от глаз – окружен скалами со всех сторон, и к нему вела узкая тропинка, появлявшаяся только во время отлива. Песок здесь был девственно бел и чист, солнце заглядывало внутрь, освещая и согревая, а тишину вокруг нарушали лишь плеск волн да крики чаек. Стены комнатушки, в которой они нынче жили, были будто из соломы, пропускали все звуки, ее обстановка никак не располагала к уединению, а так хотелось побыть только вдвоем, снова ощутить себя среди надежных стен, как было это в их доме, из которого им по велению Баюна пришлось уйти. Чтобы попасть туда, где ждал их Баюн, требовалось пройти испытательный срок здесь на Буяне, у царицы. По ощущениям обоих, он длился уже вечность. И обоим показалось, что грот ниспослан им богами в ответ на молитвы.

В одном месте на скале, как свидетельство того, что не они первые прячутся здесь от посторонних глаз, были глубоко прорезаны буквы – «Г» и «Л».

– Людмила и Георгий, – предположила Настя.

– Или Гаврила и Любава.

– А представляешь, если Лебедь и Гвидон, – засмеялась она.

– Хочешь, высеку наши инициалы?

– Не-а.

– Почему?

– А вдруг сюда придет кто-нибудь и станет так же гадать? А вдруг еще и угадает? Нет, пусть это все останется нашей тайной.

Только их место. Только они вдвоем. Ну чем не светлый ирий?

Сначала они просто наслаждались долгожданными уединением и тишиной. А потом Сокол навис над ней, принялся целовать.

– А если кто увидит? – прошептала Настя.

«Глаза выклюю», – вспомнила внезапно она его ответ.

– Глаза выклюю, – улыбнулся Сокол.

Настя замерла. Как так? Как она могла знать его слова раньше, чем он их произнес?

– Тебя это пугает? – неправильно истолковал ее реакцию Финист.

Она покачала головой:

– Да нет, все в порядке. Сюда не заглянуть.

И поцеловала сама. Успокоилась тем, что за тридцать лет неплохо изучила своего мужа, вот и угадала. А после ей стало не до того.

И теперь, расслабленная, она лежала, закрыв глаза, и нежилась в теплых солнечных лучах. Ощущение было как от сил Финиста, которыми он периодически делился с ней. Только будто бы это были не капли, а целое море, и она купалась в нем, и…

– Настя!

Настя резко открыла глаза и дернулась, попытавшись сесть, но Сокол придержал ее, не позволив.

– Что ты? – обеспокоенно спросил он.

– Ты звал?

– Нет.

– Но я же слышала…

– Тебе показалось.

– Правда?

– Когда я тебе врал?

И правда, никогда. Настя снова закрыла глаза. Показалось, просто показалось… Как же все-таки хорошо тут. Как тих шелест волн и как приятно горяч песок: и тот, на котором она лежала, и тот, струей которого Финист продолжал выводить узоры на ее животе. Его тепло прогревало до самого нутра, до костей. Ласкало и покоило ее в своих объятиях. И если бы не появившаяся странная ноющая боль между ребер, может, Настя и уснула бы. Но та отчего-то не спешила пропадать, наоборот, нарастала, отвлекала…

– Настен, а давай останемся здесь навсегда, – вдруг предложил Финист.

Настя рассмеялась:

– Как заманчиво звучит. Не искушай.

Да уж, этот грот куда лучше ждавшей их клетушки…

Финист лег рядом, нашел ее ладонь, переплел их пальцы.

– Я серьезно, Насть. Здесь ведь хорошо. Разве ты не хочешь немного поспать?

А спать и правда хотелось. Вздремнет чуть-чуть. Он же рядом…

– Не бросай меня!

Этот едва ли не стон выдернул Настю из дремы, и она все-таки подскочила, испугавшись. Грудь пронзило острой болью. Будто иглу воткнули. Что за…

– Что такое?

Финист тоже сел, обнял ее, заглянул в глаза. Но снова успокоиться уже не получалось. Что-то было не так. Настя огляделась. На самом горизонте потихоньку собирались тучи. Подул прохладный ветерок.

– Будет буря, – обеспокоенно сказала Настя. – Надо уходить.

– Тучи еще далеко, – возразил Финист. – Давай останемся. Можем переждать здесь. Прилив не скоро.

Ветерок прошелся по коже. Настя поежилась, потянулась к одежде.

– Пойдем.

– Зачем? – стоял на своем Сокол. – Нам сейчас никуда не нужно спешить. И не о чем волноваться. Ты в безопасности. Ты со мной.

– Вернись ко мне!

В этот раз Настя поняла, откуда прилетел крик. Со стороны солнца. Снова закололо в груди. Она опустила глаза и испуганно вскрикнула. Тонкой струйкой по ребрам текла кровь, мешалась с оставшимися на животе песчинками. Она перевела взгляд на Сокола. Тот тоже смотрел на ее грудь, слегка прищурившись, но при этом оставался совершенно спокоен.

– Что со мной? – выдохнула она.

– Все будет хорошо, – ответил Финист.

«Веришь мне?»

– Веришь мне?

И впервые в жизни Настя поняла, что не знает, как ответить. Верит или нет? Тучи вдруг стали ближе, заслонив полнеба, словно кто-то перемотал время вперед. Солнце скрылось за ними почти полностью, кругом стремительно потемнело.

– А если не ко мне, то хотя бы к Яре. Ты так нужна ей…

В этот раз голос долетел до нее еле слышным шепотом, но она уловила самое важное.

Яра.

С кем была Яра, пока они прохлаждались тут?! Но… Но ведь до рождения дочери еще целых тридцать лет… То есть… Подождите…

– Финист, где Яра? – прошептала Настя.

– Яра со Светозаром. – Он успокаивающе сжал ее руку, погладил большим пальцем по ладони. – С ней все будет хорошо. О ней есть кому позаботиться.

Что значит «есть кому позаботиться»? Это она должна о ней заботиться! И еще…

– Как мы сюда попали? – нахмурилась Настя, осознав, что не помнит этого.

Да, они шли по острову. Но как они оказались на Буяне?

– Это не имеет значения.

– Настя…

– Финист…

Финист! Это был его голос!

– Я здесь.

Как просто было в это поверить. И как хотелось. Хотелось, чтобы снова все стало просто и хорошо.

– Нет.

Ноющая боль между ребрами начала перерастать в острую, жгучую. Настя попыталась встать, но не получилось, и она упала на песок. Тот мгновенно окрасился в бордовый.

– Настя, не нужно, – попросил тот, кто только притворялся ее мужем. – Останься со мной. Я – твоя память о нем. Я – это он. И мы всегда будем вместе. Я знаю тебя. Я знаю все о вас. Тебе ведь сейчас было хорошо здесь, со мной, и ты грустила, когда вы в последний раз пришли в этот грот перед отъездом с Буяна. Останься со мной, Настя. Просто реши это. И мы не разлучимся. Не будет страха и вечных сомнений. Чувства вины. Ощущения, что ты сделала недостаточно. И не будет боли.

Не будет боли… Как заманчиво сейчас это прозвучало. Боль становилась все сильнее, и Настя уже начала понимать, что это не предел.

– Финист, – с трудом позвала она, оседая на песок. – Что происходит? Как мне вернуться?

Одинокий лучик солнца пробился через завесу из туч и упал ей на грудь. Настя положила на него ладонь, и там, где свет коснулся кожи, она согрелась, и боль немного, но отступила. Не зря это тепло показалось ей знакомым.

– Финист, – прошептала она и всхлипнула, – забери меня отсюда.

Тот, кто сидел рядом, тяжело вздохнул и исчез. Ветер мгновенно усилился до ураганного. В небе сверкнула молния. Ударил гром, оглушив. Послышался страшный треск, свод грота дрогнул и начал рушиться, Настя зажмурилась, сжалась, ожидая новой боли.

Но осталась только старая.

– Настя, – позвал ее тихий печальный голос, принадлежавший тому, кто уже много раз дошел до грани отчаяния, но не позволил себе переступить ее и перестать верить.

Ее руку сжимали знакомые теплые мозолистые пальцы. Настя набралась смелости и открыла глаза. Она лежала в палате реанимации, и Финист – сильно постаревший, с сединой волосах, но ее настоящий Финист – был рядом.

Мужчина полусидел-полулежал на диване в окружении подушек и не отрываясь смотрел на танцующую перед ним женщину. Взгляд у него был голодным. И было очевидно, что голод этот он собирается утолить в ближайшее время и явно не фруктами и сладостями, что лежали в вазе на столике рядом.

Женщина танцевала красиво. Дразнила, завлекала, улыбалась искушающе, от томных многообещающих взглядов из-под ресниц становилось жарко. И одета она была так, что лишь сильнее распаляла желание. Юбка вроде бы до щиколоток, но в вырезе до середины бедра то и дело мелькали стройные ноги, а с плеч раз за разом спадал платок, демонстрируя шею, плечи, руки и ключицы…

– Иди сюда, – наконец хрипловато позвал мужчина.

Женщина улыбнулась, прищурилась, явно намеренно облизнула губы и прикусила нижнюю.

«Чертовка, – подумал он. – Ну ничего. Безнаказанной не уйдет».

Но она и не думала ослушаться. Черной лаской скользнула к нему на колени, прижалась грудью к груди, и он ощутил, как ее ладони коснулись его живота, юркнув под футболку. Тут главное было не забывать, что у этого милого пушистого зверька острые зубы.

Как будто бы сейчас он был способен о чем-то там помнить.

Он наконец нашел вырез юбки, положил руки на голени, провел вверх по бедрам… Женщина довольно мурлыкнула, прочертила носом линию по его шее, прикусила мочку уха.

– Чего пожелает мой господин? – шепнула она.

И он уже приготовился огласить список, но в этот момент где-то среди подушек заиграл телефон. Заиграл мелодией, которую нельзя было проигнорировать. Работа.

Настя захныкала и спрятала лицо в изгибе его шеи. Сокол откинул голову назад и застонал. В принципе, стоны входили в его планы, но должны были быть вызваны иной причиной. Он обнял жену за талию покрепче, чтобы не сбежала, по звуку определил местонахождение телефона, откопал его из-под подушек и принял вызов.

– Что?! – гаркнул он в трубку.

На той стороне что-то ответили. Финист побагровел.

– У меня выходной! Идите к Грачу! С этим вы можете справиться и без меня!

Нажал отбой и коротко выдохнул.

– Ну ты их и послал… – засмеялась Настя.

– Можно я сломаю телефон? – мрачно поинтересовался Финист.

– Мужчины, – усмехнулась она, – все бы вам ломать… Там есть кнопка отключения звука, но я понимаю, что ты не в курсе.

Сокол бросил на нее короткий мрачный взгляд и выключил телефон. Зашвырнул его на соседствующее с диваном кресло, стоящее в их гостиной.

– Ладно, на чем мы остановились? – нахмурился он.

Настрой был сбит, и быстро вернуть его не получалось.

– Я собиралась выполнять твои желания, – обыденно напомнила Настя. Она тоже выпала из образа.

– Точно. Желания… Что я там хотел…

Они внимательно посмотрели друг на друга, и Настя рассмеялась.

– Ладно, – сказала она, успокоившись. – Сделаем по-другому. Хочешь виноград?

– Я думал, потом…

– А если с меня? Он без косточек.

– Уже интереснее, – воодушевился Сокол. – Пожалуй, я сам разложу его на блюде… Ложись.

Настрой они вернули. И больше им никто не мешал.

– Не то чтобы я хотела тебя в чем-то обвинить, Кош, но это ты виноват!

– Василиса…

– Что – Василиса? Как ты мог такое допустить?!

– Это всего лишь температура. Врач сказал, все пройдет через три дня.

– Этого бы не было, если бы ты не потащил его в такой холод на улицу.

– Прекрати, любой ребенок в Тридевятом счел бы эти минус двадцать пять за весеннюю оттепель.

– Мы не в Тридевятом!

– Родная, успокойся, тебе нельзя волноваться, все будет хорошо.

– Да как тут не волноваться…

– Василиса, ты что? Не плачь! Так, иди сюда…

Демьян не то чтобы хотел подслушивать. Просто давно выучил соответствующий заговор и горел желанием испытать его на деле. Но Кощей блокировал все попытки еще на первом слоге, а подслушивать Василису Петровну было стыдно. А тут наставник наконец-то отвлекся. И потом, они же о нем говорят, значит, наверное, ничего такого в этом нет.

Болеть Демьяну понравилось. Температура у него держалась всего один день, да и горло благодаря настойкам Кощея уже не саднило, зато целый день вокруг него бегали и любое его пожелание исполняли незамедлительно. Еще бы Василиса Петровна так не нервничала, а то ведь и правда – нельзя, беременная же.

Появления ребенка Демьян ждал с нетерпением. Малышей он любил. В детдоме они были уже подросшие и очень тихие, и иногда нянечки разрешали ему поиграть с ними. Но Демьян смутно ощущал, что этот малыш не будет похож на тех. Разве может ребенок его наставника и Василисы Петровны быть похожим на кого-то? Ему уже рассказали, что родится девочка. И Демьян решил, что это хорошо, ведь как обращаться с сестрами, он знал, да и конкуренцию ему девчонка вряд ли составит. Зато сколькому он сможет ее научить! Вот, например, строить шалаши. Лес вокруг замка Кощея в Нави так и манил его. Наверняка там найдется много подходящих палок и веток… А еще он сможет преподать ей азы магии: прямо как наставник ему! И показать все потайные ходы в замке! А еще, еще… Перспективы окрыляли!

А живот у Василисы Петровны был уже совсем большой, и сама она округлилась, ходить стала медленнее и немного вперевалочку, и Демьяну нравилось наблюдать, как наставник ведет ее под руку по садовой дорожке до машины, если они куда-то уезжали. На работу она уже не ходила.

– Ты почему не в постели? – раздался голос над его головой, и Демьян подпрыгнул.

Василиса Петровна возвышалась над ним с подносом, но, несмотря на грозный тон, взгляд у нее был обеспокоенный и ласковый.

– Но я уже хорошо себя чувствую! – поспешно заверил ее Демьян.

– Врач сказал: три дня! – безапелляционно возразила женщина, которую про себя он с некоторых пор стал называть второй мамой. – А ну марш. Я принесла тебе чай с лимоном и медом. А Кош скоро доварит настойку со зверобоем…

Она запнулась, подумала и добавила:

– Но лучше тебе выздороветь до этого момента, поверь, чай с медом на вкус лучше. Хочешь, я тебе почитаю, чтобы не было скучно?

Демьян закивал и с готовностью нырнул обратно в постель, под одеяло. Василиса установила поднос на кровать рядом с ним и с трудом разместилась в кресле. Дотянулась до одной из книг, лежавшей у него на столе.

– «Простейшие базовые заговоры», – прочитала она. – Боги, чем Кош тебя пытает…

Василиса вернула фолиант на место и задумчиво посмотрела на Демьяна.

– Нужно купить тебе нормальные книги. А может, я лучше сказку расскажу?

Он давно вырос из сказок, но это было неважно. Болеть Демьяну определенно нравилось.

– Итак, – сказал Кощей, сцепил пальцы и хрустнул костяшками. – Приступим.

Лежащая на пеленальном столике трехмесячная Злата смотрела на него не мигая, и в ее ярко-зеленых глазах таилась насмешка. Этот взгляд Кощей прекрасно знал. Это был его собственный взгляд. Фирменный. «Ну-ну, – говорил он, – подходи ближе, поглядим, на что ты способен».

Кощей был способен на многое. Но жизнь раз за разом подкидывала ему новые вызовы. Впрочем, Василиса оставила крайне четкие указания, алгоритм действий казался логичным и понятным, так что не было никаких предпосылок к тому, что он не справится.

– Агу, – сказала Злата, напоминая о себе.

Было в этом «агу» что-то скептическое. Прямо как во вздохе Василисы, когда она с утра отдала ему дочь и обещала вернуться не позже восьми вечера. Время близилось к полудню.

– Агу, – снова подала голос Злата.

«Алло, папа, подгузник сам себя не поменяет».

Кощей сделал глубокий вдох и осторожно потянул за липучки, попутно отклоняясь в сторону. Но ничего страшного не произошло. Очень аккуратно он вытащил предмет своих опасений из-под ребенка, свернул и выкинул в ведро. Злата улыбнулась ему. Кощей растаял. Оставалось помыть дочь и надеть на нее чистый подгузник. Абсолютно ничего сложного. Злата улыбнулась еще шире. Он взял ее на руки и улыбнулся в ответ. Какая же она все-таки чудесная. Разве способен он был предположить, что от него может произойти нечто настолько прекрасное.

– Агу, – словно соглашаясь с его мыслями, еще раз выдала Злата, и Кощей услышал, как что-то зажурчало.

– Мама не успеет, – тихо сказал Демьян и кинул быстрый взгляд на наставника.

В принципе, он огласил то, что и так было ясно обоим, но от этого легче не стало.

– Скорее всего, – ответил Кощей, отодвинул от себя полную тарелку и откинулся на спинку стула.

Демьян давно уже успел разобраться, как его наставник проявляет свои эмоции вовне. Сейчас тот был недоволен и пытался придумать выход.

Демьян взглянул на часы. Без десяти минут двенадцать. Говорят, как встретишь Новый год, так его и проведешь. И что же получается? Они встретят его в напряженном молчании и без мамы? А мама? В темноте и тишине детской? Укачивая Злату?

Нехорошо как-то получалось. Видимо, наставник думал так же, потому что резко поднялся, со скрежетом чиркнув ножками стула об пол.

– Идем, – велел он. – Тихо посидим с ней.

– Можно на телефоне трансляцию курантов включить, – предложил Демьян, радостно подскакивая следом.

– Разбудим Злату – не уснет до утра, – качнул головой Кощей.

– Я знаю, что делать! – воскликнул Демьян и тут же опомнился, съежился, спросил неуверенно: – Можно? Это тихо будет. Не разбудим.

Кощей посмотрел на него внимательно и медленно кивнул. Демьян просиял. Каждый раз, когда наставник доверял ему сделать что-то самому, не перепроверяя, он чувствовал невероятный прилив сил.

– Вы идите наверх, а я сейчас!

И первым кинулся к лестнице, взлетел по ней и метнулся к себе в комнату. Это было так просто! Почему сразу не подумал? У себя в комнате Демьян схватил наушники, в кои-то веки порадовавшись, что Кощей заставляет блюсти чистоту и порядок и они лежат на месте. Убедился, что наушники заряжены и не выключатся в самый неподходящий момент, вставил в уши, открыл браузер на телефоне, нашел трансляцию речи президента и кинулся к детской. Кощей уже стоял у двери.

– Подожди, – шепнул он. – Может, кормит.

Он приоткрыл дверь и шагнул внутрь. Демьян сглотнул: президент уже перешел к пожеланиям. Дверь снова приоткрылась, и Кощей подозвал его жестом. Мама действительно кормила Злату: сидела с ней в кресле у кроватки. На плечо ее было накинуто детское одеяльце, прикрывавшее это священнодействие. Демьян установил телефон на пеленальном столике, и в этот момент в наушниках зазвучала тишина. Он замахал руками, привлекая внимание, и поднял сжатую в кулак ладонь. Бом-м-м… Один. Выбросил из кулака указательный палец. Бом-м-м… Два… В ход пошел средний. Он видел, как мама прикрыла глаза, наверное, загадывая желание. Бом-м-м… Три… Безымянный палец. Тоже надо что-то загадать. Бом-м-м… Мизинец. Но что? У него все есть. Бом-м-м… «Пусть я правда стану им сыном», – подумал Демьян, раскрывая пятерню. Бом-м-м… Интересно, а Кощей что-нибудь загадывает? Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м… На одиннадцатый удар снова пришлось вернуться к правой руке. Бом-м-м…

Грянул гимн. Демьян быстрее отключил трансляцию и бесшумно захлопал в ладоши. Мама отчего-то шмыгнула носом, подозвала к себе, махнув рукой, заставила наклониться и поцеловала его в лоб. Где-то рванул первый салют, и Кощей поспешно поставил купол, чтобы шум не разбудил Злату.

– С Новым годом, – шепнул он и улыбнулся. – Нового счастья желать?

– Не смей, мне хорошо со старым, – шепотом ответила мама. – Мне с ним очень повезло. Спасибо. Я скоро приду. Идите вниз.

Вдвоем они вышли из комнаты, и Кощей закрыл дверь.

– С Новым годом! – поздравил он, приобнял Демьяна за плечи и добавил: – Ты молодец.

Это была очень и очень серьезная похвала.

Бах.

Игрушечная волшебная палочка со светящейся звездочкой на конце ударила Демьяна по макушке и исчезла за спиной хозяйки.

– Злата! – возмущенно воскликнул Демьян и поставил видео, которое смотрел, на паузу. – Ты что творишь?

– Я фея! – гордо откликнулась девочка. – Ты что, не видишь? Папа купил мне крылышки и волшебную палочку.

Демьян оглядел сестру. На Злате было праздничное платье, усыпанное стразами, игрушечная диадема и крылья. В одной руке она держала куклу с радужными волосами, в другой сжимала волшебную палочку, причем так, что сразу становилось ясно: откажешься верить, что перед тобой фея, тебе быстро объяснят, как ты неправ. Несмотря на свои шесть лет, в душе Злата уже была истинной ведьмой. Так что иного выбора, кроме как принять правила игры, у Демьяна на самом деле не было.

– Фея, фея, – послушно согласился он. – И зачем ты посетила меня, о моя чудесная?

Злата довольно улыбнулась и снова коснулась его головы звездочкой. На этот раз аккуратно.

– Я пришла исполнить твое желание, – провозгласила она и велела: – Желай!

Тон повеления не оставлял сомнений, что если он сейчас ничего не пожелает, в ход снова пойдет тяжелая артиллерия. А лоб все еще болел.

– Желаю пять минут тишины и покоя, – ответил Демьян, бросив тоскливый взгляд на недосмотренное видео.

– Ну Дё-ё-ём! – недовольно протянула Злата. – Желай нормально!

И снова замахнулась.

– Хорошо, хорошо! – поспешил исправиться Демьян, заслонившись рукой от палочки. – Я просто не знаю, чего желать. У меня всё есть.

– Неправда, – возразила Злата тоном учителя младшей школы. – У тебя нет девушки. Я слышала, как мама сказала папе, что ей бы хотелось, чтобы ты встретил кого-нибудь. Так что желай девушку, и тогда я исполню два ваших желания одновременно.

Демьян вскинул бровь. О, как интересно!

– И что ответил папа?

– Что всему свое время. А мама сказала, что одному быть плохо и лучше бы поскорее. Так что давай, желай!

Остроконечная звездочка пролетела в паре сантиметров от его глаз.

– Желаю! – послушно и поспешно заверил Демьян.

– Кон-кре-ти-зи-руй, – по слогам произнесла Злата, и Демьян с трудом удержался от того, чтобы восхищенно зааплодировать. Все-таки влияние Кощея на дочь было всеобъемлющим.

Конкретизировать, значит. Что ж… Недавнее нудное расставание с Ксюшей, которая почему-то была уверена, что у них это на всю жизнь, позволило Демьяну узнать о себе много нового, причем не только того, что думала о нем бывшая девушка, но и того, что он вообще, оказывается, думал об отношениях. Пока что ничего хорошего. Во-первых, это оказалось скучно. Он смотрел на маму с папой и не мог понять, как они прожили в таком режиме больше двадцати лет. Впрочем, родители были образцом спокойствия и стабильности, и, возможно, это было именно то, что им требовалось. А во-вторых… Во-вторых, выяснилось, что совмещать обязанности ученика Кощея с отношениями с кем-то, кто про эту сторону его жизни ничего не знает, не такое уж и легкое занятие. И Демьян уже периодически ловил себя на мыслях о том, что плохо представляет, чего на самом деле хочет от отношений и как это все организовать.

Все было сложно.

Однако Злата смотрела выжидающе. И звездочка на конце волшебной палочки беспрестанно мигала, напоминая о себе.

Ну, если помечтать…

– У нее должно быть хорошее чувство юмора, – начал Демьян. – И она должна любить тусоваться.

Злата сморщилась.

– Что за слово?

– Нормальное слово.

– Папе не понравится.

– Злата, это мой список.

– Тогда говори быстрее.

– Не торопи меня, это не так просто. Так, что еще?

Даже требования к потенциальной кандидатке на роль его девушки придумывались плохо.

– Она должна быть красивой, – вздохнула Злата, видимо, поняв, что брат без нее не справится. – И умной. Зачем нам глупая? С глупой папа тебе не разрешит встречаться.

Демьян невесело улыбнулся. О да…

– А еще она должна хорошо танцевать.

– Танцевать? – переспросил он.

– Конечно, – подтвердила Злата с такой интонацией, будто только что серьезно усомнилась в умственных способностях своего брата. – Какая же она царевна, если не умеет танцевать?

И в доказательство своих слов Злата приподнялась на цыпочки и прошлась по комнате, несколько раз крутанувшись, как учили ее в балетной школе.

«И правда», – подумал Дём и попросил:

– А давай ты мне ее придумаешь, у тебя лучше выходит.

Лицо Златы озарилось счастьем. Брат наконец-то изрек умную мысль!

– Еще она должна носить красивые платья! И очень тебя любить.

– Мне нравится, – решил Демьян. – А как я ее узнаю?

Злата задумалась. Обвела взглядом комнату, посмотрела на него, на то, что держала в руках. И снова просияла.

– У нее будут разноцветные волосы, – ответила она и показала ему куклу.

– Прям такие? – приподнял бровь Демьян. Ну да, если девушка будет умной, то на цвет ее волос наставник внимания не обратит. Ха!

– Ага! Правда здорово? – не заметила его сарказма Злата.

– Впечатляет, – не смог не согласиться Демьян. – А где мы с ней встретимся?

Злата нахмурилась.

– Мне все за тебя придумать? – недовольно поинтересовалась она. – Познакомитесь на балу. Так всегда бывает.

«Лучше пусть сразу окажется голой в моей постели», – подумал Демьян, но озвучивать такое сестре, разумеется, не стал.

– Договорились, – кивнул он. – Все, феячь.

Злата с довольной улыбкой помахала палочкой над его головой, а потом со всей силы треснула звездой по лбу. Демьяну показалось, что он услышал перезвон. Некстати пришла мысль: это был знак, что волшебство сработало.

– Ауч! Злата!

– А ты как думал? – назидательно произнесла Злата. – Любовь – дело серьезное.

В этот момент она так сильно напомнила ему Кощея – Кощея с крылышками феи, – что Демьян рассмеялся.

– Ну Дём! – тут же растеряла всю важность Злата. – Перестань!

Тогда Демьян схватил ее и принялся щекотать. Злата хохотала и вырывалась, и, когда у нее на глазах выступили слезы, он ее отпустил.

– После первого поцелуя будешь ждать свою царевну десять лет! – обиженно выкрикнула сестра и унеслась прочь из его комнаты.

На ковре осталась лежать кукла с разноцветными волосами. Демьян поднял ее, пригладил волосы и всмотрелся в лицо. У нее были большие карие глаза, обрамленные длинными черными синтетическими ресницами. Резиновая кожа сверкала от блесток. Демьян усмехнулся, положил куклу рядом с собой и наконец-то вернулся к просмотру видео.

Обернутая фольгой коробка полнится игрушками, проложенными ватой. Некоторые, особо хрупкие, лежат в отдельных коробках. Демьян крутит в пальцах стеклянного Щелкунчика.

– По очереди, дети, – напоминает мама.

Она никогда не наряжает елку без них. Демьян ей за это благодарен. Есть особая магия в том, чтобы присутствовать при создании праздника. На взгляд Дёма, подготовка к Новому году дает куда больше впечатлений, чем сама новогодняя ночь. И, наряжая елку, проще приобщиться к чуду, чем зайдя в дом и увидя ее нарядной. Ему хочется участвовать в создании чуда.

– Повесишь повыше? – спрашивает мама.

Елка в высоту два метра десять сантиметров. До верха мама не достает, даже встав на носочки. Верхняя часть – всегда его. Звезду на макушку наденет Злата: отец спустится к ним и поднимет ее на руках. Этой традиции много лет. Когда Злата была меньше, отец сажал ее на плечи.

Демьян вешает Щелкунчика на ветку.

Злате одиннадцать лет, и она сама похожа на нарядную игрушку. Медь волос перехвачена зеленой лентой посередине и словно сверкает в огнях гирлянды.

– Что загадаешь? – спрашивает Демьян. – Царевича?

Мама едва заметно морщится. Но это происходит так быстро и так неявно, что Демьян вообще не уверен, что ему не показалось.

– Победу в областном туре олимпиады, – хмурится Злата.

Ну конечно. Что еще можно ожидать от его правильной сестры.

– А ты, Дём? – спрашивает мама.

– Мир во всем мире, – улыбается Демьян и тут же понимает: от сестры он ушел недалеко.

Мама качает головой.

– Загадайте что-нибудь для себя, дети, – вздыхает она.

– У меня все есть.

– И у меня тоже.

– Смотри, – шепчет Юля. – У него внутри блестки. В детстве мне казалось, что там целая вселенная.

Демьян берет в руки протянутый шар. Он сиреневый, внутри пересыпается конфетти. В одном месте краска облезла, и видно, что на самом деле оно серебряное.

Юля забирает шар, вешает его на нижнюю ветку, а потом ложится прямо на пол, под елку и вглядывается внутрь, будто и впрямь видит там что-то еще, кроме крошева из фольги.

– Иди сюда, – почти беззвучно зовет она.

Демьян послушно ложится рядом, его волосы касаются ее. И его накрывает ощущением покоя. Он вглядывается в шар. А ведь и правда, если присмотреться… целая вселенная.

Однажды у Юли родятся дети, и она будет наряжать елку с ними, а не с ним, и будет по очереди давать им этот шар и предлагать увидеть вселенную.

Однажды. Это будет однажды, не сейчас. Еще не скоро.

Потолок теряется в переплетении елочных ветвей. Демьян ловит себя на желании развесить все игрушки понизу и лежать так долго-долго.

– Что ты хочешь на Новый год? – спрашивает он Юлю.

Юля молчит, но Демьян знает, что она его услышала. Просто размышляет. И это здорово. Здорово, что она не сказала, чтобы он не заморачивался. Наверное, волшебство шара работает.

– Пока не знаю, – наконец говорит Юля. – Я подумаю.

Демьян ей не верит. Он тоже так иногда говорит, когда понимает, что действительно желаемое ему получить не суждено. Все знают, чего хотят, а если не знают, значит, боятся себе в своих желаниях признаться.

– Где ты был три дня?

– Помогал отцу с работой.

Зимнее солнцестояние всегда сказывается на обитателях Нави. Приходится бдить. Отец на троне – залог покоя. Порой Демьяну мерещится: трон уходит в твердыню замка корнями, тянется сквозь камни, раздвигая их, к ядру этого страшного темного мира, жадно пьет из него силы и так же до ядра распространяет волю того, кто сидит на нем. Демьян моргает – и видение отпускает.

Под ним снова паркет, а над головой – еловые ветви и сиреневый шар с конфетти внутри, и никакого серого неба.

– Дём! Дё-ё-ём! Земля вызывает… Демьян, ты меня слышишь?

– Прости, задумался. Что?

– О чем задумался?

– Да так. Не люблю декабрь, – срывается вдруг с губ.

– Я тоже, – неожиданно отвечает Юля и наклоняет голову так, что касается лбом его виска.

Наверное, все дело в том, что Новый год – семейный праздник. У Демьяна есть семья: мама, отец и Злата. И еще одна: два надгробия на кладбище и сестра где-то посреди Леса. Почему-то именно перед Новым годом память начинает существовать отдельно от него, и оживают в ней голоса, которые, как ему до этого всегда кажется, он уже забыл. Зверь внутри привстает, потягивается, широко открывая пасть…

Сидеть.

Сидеть, ведь сейчас рядом с ним Юля.

И Юля тоже – семья.

А Юле двадцать три, у Юли первая елка в ДК, за которую отвечает она, Юле страшно и весело. Юля шлет ему фотографии костюмов, декораций, разодетой красавицы ели на входе и селфи у станка. Юле нравится ее работа. Демьян за нее очень рад. Демьяну немного страшно: как бы работа не заменила ей его.

– С кем будешь справлять? – спрашивает Юля.

– А хочешь, с тобой?

Страшно. Почти как садиться на трон.

Почти как озвучить то самое заветное желание.

Впрочем, почему – почти?

Юля снова долго молчит. А потом раздается тихое, будто шорох мишуры, и, кажется, тоже немного испуганное:

– Хочу.

– Все, уснула, – сообщил Кощей, заходя в гостиную, где Василиса раскладывала под елкой подарки. – Где Демьян?

– Унесся праздновать с друзьями. Пусть развлекается, – ответила Василиса и аккуратно положила на стопку из коробок последний сверток. – Я закончила. А твой подарок я вручу тебе лично. Ты ведь не против?

– Звучит заманчиво, – согласился Кощей. – Но подожди-ка.

Он подошел ближе к елке и негромко, но четко произнес заговор, обведя ее ладонями.

– Что это? – нахмурилась Василиса.

– Чары недосягаемости.

– Кош… Ну праздник же…

– Ничего, – по-доброму усмехнулся Кощей. – Запретный плод слаще. Пускай с утра потренируются, их несложно снять. А мы с тобой можем поспорить, у кого быстрее это получится.

– Ставлю на тебя, – вздохнула Василиса.

– В смысле? – не понял Кощей.

– Ну, Злата придет к тебе, посмотрит большими глазами…

– Э-э-э… Нет. Пусть Демьян посидит с ней, а мы с тобой куда-нибудь уедем на несколько часов.

– Коварный.

Кощей вздохнул – мол, а что поделаешь, никто не говорил, что воспитывать двух магов будет просто, – и выключил свет. Остался гореть огонь в камине да переливалась огнями гирлянда на елке. Разноцветные блики падали на лицо Василисы, и так она выглядела по-особенному родной и домашней.

– И все же есть в этом что-то волшебное, – улыбнулась она, глядя на елку. – Так красиво, правда?

– Очень, – ответил Кощей, глядя на нее.

…много лет спустя…

– Дём, подожди! Елочный базар.

– Купишь елку?

– Увы. Только ветки.

– Почему «увы»?

– Потому что хотела бы елку, но спустя три года бессмысленных попыток спасти ее от моих коней решила, что лучше не мучить ни себя, ни дерево… Здравствуйте, а вот эти ветки сколько стоят? По пятьсот?

– Юль! Юляш! Подожди! Извините, мы не будем брать ветки, мы сейчас елку выберем.

– Дём, я же говорю…

– Юля, иди сюда. Так, слушай, я знаю, ты не любишь, когда я колдую, но поверь, у меня есть отличный способ обезопасить твою елку. И котам понравится.

– Правда?

– Ага. Оторваться не смогут. Мы со Златой в детстве как-то все первое января так рядом с ней просидели.

– Ну, не знаю…

– Только представь… Запах. Игрушки. Гирлянда. Новогоднее настроение. И даже дождик можно. Не дотянутся.

– Точно?

– Точно.

– Ох, умеешь же ты соблазнять, Авдеев. Ладно. Но если что, сам пойдешь выкидывать.

– Заметано. Всё, пошли выбирать.

…и спустя еще несколько часов…

– Ладно, сдаюсь, я могу смотреть на это вечно, – протянула Юля, устраиваясь поудобнее на диване, вытягивая ноги и пододвигая поближе пиццу. В этот момент Маркиз с разбегу прыгнул на елку, но, как и много раз до этого, наткнулся на невидимый купол и сполз по нему вниз. Чума фыркнула и повторила трюк с тем же успехом. Кажется, котики решили, что это такой новогодний аттракцион. Один Гамлет не принимал в нем участия: он лежал рядом с Юлей на диване и с тоской взирал на царящее веселье. Собственный вес не позволял ему преодолеть силу притяжения и подпрыгнуть достаточно высоко.

– Да вообще, – ответил Демьян, тоже будучи не в силах оторваться от зрелища, и откусил от своего куска. Он ожидал немного другого эффекта, но такой явно был лучше. Очень хотелось заснять происходящее на видео и отправить маме, но Демьян не был уверен, что отец обрадуется, когда поймет, как именно пригодились сыну его уроки.

Что молока в миске было всего ничего, а таймер на микроволновке она выставила как обычно, Юля подумала, лишь когда микроволновая печь пронзительно запищала, призывая ее к себе. С большим трудом Юля собрала себя с дивана, доковыляла до кухни – микроволновка успела пропищать снова, взорвав что-то в голове, – и рванула дверцу прежде, чем писк раздался в третий раз. Постояла, опираясь на столешницу и пытаясь найти силы для следующих действий; взялась за миску, обожглась и, зашипев, отдернула пальцы. Скривилась. Пришлось делать два шага до прихватки и два назад. Однако все старания оказались напрасны. То, что нашлось на дне, меньше всего вызывало аппетит. Молоко выкипело, овсяные хлопья спеклись. Юля постояла еще немного, созерцая этот кошмар. Обвела мутным взглядом кухню. А потом оставила все как есть и поплелась обратно в комнату, которую по привычке называла своей, упала на диван, откатилась к стенке и уперлась в нее носом. Стена была прохладная, и Юля прижалась к ней горячим лбом. Нужно было померить температуру. Кажется, она выросла.

Здравствуй, Новый год. А ведь только второе января на календаре… Нельзя было игнорировать замерзшие ноги позапрошлой ночью, но у них собралась такая хорошая компания, и было так весело, и так не хотелось возвращаться домой одной… Но могла ведь хотя бы вторые носки надеть. Сама, в общем, виновата.

Юля прикрыла глаза. В голову словно ваты набили, а руки и ноги налились тяжестью, и с самого пробуждения знобило. Все это она могла потерпеть, но начинало ломить кости, и вот это уже было совсем неприятно. А может, дело все-таки не в замерзших ногах и она подцепила где-то грипп? Впрочем, теперь уже неважно. Наверное, нужно сходить в аптеку и раздобыть там что-то подходящее. Или не ходить? Денег после покупки новогодних подарков осталось совсем ничего. Из них половина отложена на коммуналку, на остальное надо жить. Зря она все-таки не согласилась выйти первого и второго. Заработала бы в два раза больше, и народа в кафе в эти дни нет, можно готовиться к экзаменам… Впрочем, раз уж все равно заболела… Только бы подвела кого-то.

И вообще, может, оно как-нибудь само… Нурофен вроде есть, нужно снова дойти до кухни, найти его и выпить. А после все-таки добраться хотя бы до продуктового, в холодильнике шаром покати…

Ну вот, какой-никакой, а план. А дня через три все пройдет: она всегда болеет тяжело, но быстро, и знает за собой эту особенность. Так чего нюни распустила? Соберись, тряпка!

Только вот как легко это себе сказать и как сложно привести в исполнение. Ноги и руки ломило все ощутимее, начала ныть спина. Юля зарылась носом в край подушки и сдавленно замычала. От этого в горле запершило сильнее, и она закашлялась. В попытке справиться с приступом царапнула ногтями простыню, ощутила под ней вельветовую обивку дивана. Однажды она купит настоящую кровать, и вообще сделает ремонт, превратит эту комнату в спальню, а бабушкину – в гостиную. Бабушка ни разу ничего не меняла с тех пор, как Юля к ней переехала. Все было какое-то старое и линялое. Юля задыхалась среди этих вещей, ей не хватало света и цвета. Мечта казалась несбыточной, но Юля была упрямой. Иногда она просто так забегала в мебельный, чтобы представить, как будет однажды жить. А в отдельной папке на ноутбуке собирала понравившиеся фотографии из интернета…

Черт. Надо же заплатить за интернет, пока не отрубили…

И за сотовую связь, деньги должны списать пятого.

Кашель отпустил. Юля с трудом приподнялась и потянулась к стакану на столе, чтобы выпить воды, но тот оказался пуст.

Она смотрела на него секунд пять, а потом разрыдалась в голос от жалости к самой себе. Все равно в пустой квартире не было никого, кого можно и нужно стесняться. Юля плакала и думала о том, что надо хотя бы кошку завести. Сейчас бы пришла, пожалела… Уж небось кошку она как-нибудь прокормит.

Пиликнул телефон. Юля, всхлипнув, с трудом дотянулась до него и смахнула блок с экрана. Прищурилась, пытаясь сквозь слезы разглядеть текст сообщения.

«Ты там как? Горло прошло?»

Демьян. Самый интересный подарок ушедшего года.

Она уставилась в экран, пытаясь собрать мысли в кучу. Как она? По ощущениям – на грани издыхания. Набрала ответ, с трудом попадая по клавишам:

«Нормально».

«А если честно?»

Ну вот зачем он, а? Она же только проплакалась. А так можно начать ныть безостановочно, потому что порой бывает очень сложно остановиться. А Юля, когда составляла список целей и желаний на год, пообещала себе, что следующие триста шестьдесят пять дней ныть не будет, потому что весь предыдущий год она, кажется, только этим и занималась. Вообще с момента смерти бабушки только этим и занималась. Почти полтора года прошло. Нужно уже взять себя в руки.

На лестничной площадке залаяла собака. Это дядя Сережа из шестнадцатой квартиры повел на прогулку свое недавнее приобретение – щенка питбуля. Тот был еще совсем маленьким, тявкал и скулил по ночам, мешая спать. Юля злилась. После смерти бабушки спала она плохо, одной часто становилось страшно, особенно если проснуться посреди ночи. Дверь в свою комнату она и вовсе держала закрытой, сама толком не понимая, чего боится. Не призрака же? После похорон в квартире стало так тихо и пустынно, словно вместе с бабушкой умер и этот дом, и Юле порой казалось, что она живет в склепе. Наверное, еще поэтому она так загорелась здесь все переделать, словно это могло действительно что-то изменить. Забавно, но мысль съехать Юлю даже не посетила. То, что она привязана к этому месту навечно, воспринималось как аксиома и не подлежало обсуждению.

Лай приблизился и удалился. Мимо только что прошел живой человек и ушел восвояси, не зная, что она тут лежит в полубредовом состоянии. Как же плохо… И как хочется, чтобы кто-нибудь позаботился. На ручки хочется. Какого черта? Разве она не заслужила хоть каких-нибудь ручек? Она ж болеет! Разве каждому болеющему человеку не полагаются ручки?

Ох, что-то совсем развезло. Ладно, про себя, наверное, можно. Чуть-чуть. В конце концов, у нее есть веская причина.

Снова пиликнул телефон.

«Юль?»

Черт.

Сознание уплывало, таяло…

«Юля!»

Демьян. Пишет что-то… Надо ответить… Писать долго. Можно проще. Копи-паст.

«Нормально».

И закрыть глаза.

Но отдохнуть не получилось, потому что секунду спустя телефон зазвонил. Юля вынырнула из забытья и обнаружила, что тот не просто звонит, а требует видеосвязь. Издевается Дём, что ли? Впрочем, хочет созерцать ее опухшее лицо, пусть созерцает. За девушку он ее, кажется, все равно не считает.

– И это – нормально? – возмутился Демьян, после того как пару секунд ее рассматривал.

Юля сморщилась. Чего так орать-то?

– Скоро буду, – сказал он и отключился.

Она вскинула бровь. В смысле – будет? Зачем? У нее нет сил принимать гостей. Ладно, пусть делает что хочет. За последние семь месяцев Юля убедилась, что Демьян, втемяшивший себе что-то в голову, больше всего напоминает атомный ледокол «Ленин». Сколько лет плавает, и не нашелся еще тот айсберг, что его бы остановил.

Демьян пропал из сети, и Юля с чистой совестью отложила телефон подальше. От света экрана болели глаза. А пить хотелось все сильнее и сильнее. Надо было встать и дойти до кухни. Налить воды. Найти нурофен.

Она решила, что совсем чуть-чуть полежит и сделает это.

Совсем чуть-чуть…

Чуть-чуть…

По квартире распространялся терпкий запах куриного бульона. Это было жутко несправедливо, и Юля даже глаза открывать не стала. Это от кого же ей через вентиляцию прилетело? И как должно пахнуть там, если тут пахнет так?

Она попыталась сглотнуть и сморщилась от боли. В голове была какая-то каша, и мир вокруг пылал. Во рту совсем пересохло, слюна обожгла горло огнем. Юля разразилась приступом кашля, и сквозь него ей послышались шаги. Галлюцинации у нее, что ли? Ну не призрак же бабушки, в самом деле…

– Нет, серьезно, и это ты называешь нормально?

От испуга Юля выругалась так, как хорошие девочки не ругаются. Все еще задыхаясь от кашля, перевернулась на спину. Перед ней стоял Демьян собственной персоной. И смотрел очень скептически.

– У меня сейчас чуть разрыв сердца не случился, – сквозь кашель с трудом просипела Юля. – Ты как сюда попал?

– Ты опять дверь не закрыла, – пожал плечами он.

Юля нахмурилась. Она была уверена, что закрыла. Ну, когда пришла с гулянки под утро. Или нет?.. Точно вспомнить не получалось. Наверное, и правда опять забыла.

– Давай, говори, что болит, схожу за лекарствами, – продолжил Демьян. – И я там тебе куриный суп приготовил. И еще морс сварил, ты сильно кашляла во сне. Это ведь брусника в морозилке лежала? Хочешь?

Юля присмотрелась к нему. Встревоженный. И кудри торчком, прям как она любит. Как будто бы бежал и голова вспотела под шапкой. И, судя по всему, было бы неплохо все-таки померить температуру, потому что, кажется, она на ее фоне словила галлюцинацию. Нет, серьезно? Демьян в ее квартире? Демьян, сваривший ей куриный суп. И морс. И потом: она точно закрывала дверь. Утро после новогодней ночи, в конце концов, сосед дядя Витя из семнадцатой вполне может под градусом перепутать этажи. Интересно, а если это просто галлюцинация, то можно использовать ее как угодно? Черт, о чем она думает? А впрочем, все о том же, о чем последние полгода после знакомства с ним… Дём, дай кудряшки потрогать…

– Юль, – нахмурилась ее галлюцинация, – слушай, участкового сегодня уже поздно вызывать, но, может, скорую, а? Пусть посмотрят.

Какая у нее забавная галлюцинация все же. Серьезная такая. Реальный Демьян все как-то больше шутил. Она и не помнила, чтобы он так на нее смотрел. Впрочем, нет, смотрел однажды. В самом начале их знакомства, когда что-то там пытался объяснять, вернувшись после двухдневного отсутствия. А она и не знала: радоваться или плакать. Ведь была уверена, что он ее кинул. А он – нет. А он – нашел ее. Пусть и предложил нечто очень странное. Никто из тех, с кем у нее не сложилось, близко дружить не предлагал.

Горло снова царапнуло, она закашлялась и не смогла остановиться, попыталась сесть, потому что лежа кашлять было совсем невмоготу, и ее галлюцинация подскочила ближе и придержала за спину, оказавшись вполне реальной. Демьян дождался, когда приступ прошел, – ощущения при этом у Юли были такие, будто бы она откашляла все, чем можно было кашлять, – и положил ладонь ей на лоб.

– Черт, да ты горишь!

А ладонь его была такой приятно прохладной…

Но тут Юле подумалось, что раз Демьян и правда здесь, значит, она все же бросила дверь открытой. Вот же… Однажды ей это аукнется… Надо срочно исправляться.

Она еще раз попыталась сглотнуть и снова скривилась от боли.

На лице Демьяна отразилось страдание, словно ему тоже было больно. Он метнулся из комнаты и очень быстро вернулся с кружкой, помог приподнять голову, и рот наполнился мягким живительным теплом приторно-сладкого брусничного морса.

– Нурофен есть, но просроченный, – сообщил Демьян, аккуратно укладывая ее обратно. – Так, я стакан рядом с диваном поставлю. Вот градусник: давай, мерь температуру.

Юля послушно сунула градусник под мышку, прижала его рукой и откинулась на подушку. Как все-таки здорово, что он пришел. Сразу стало легче, потому что не так страшно, как когда одна.

– Спасибо, – нашла в себе силы пролепетать она. – Дём, дай платок… В шкафу…

В шкафу царил беспредел, но сил дойти до него и порыться там самой, как и доползти до ванной, все равно не было. А вот до туалета придется. Думать об этом было жутковато.

Демьян открыл шкаф. Несколько раз обвел взглядом его содержимое, но, спасибо ему, промолчал.

– Юль, где именно?

– Третья полка.

Он все-таки нашел платок, вручил ей и снова присел рядом с ней на корточки. Его лицо оказалось совсем близко. И было в этом что-то странное. Интимное. Словно между ними было нечто большее, чем просто дружба. Большее, чем все, что у Юли уже было с кем-то. Нечто такое, что нельзя вычеркнуть, просто добавив контакт в черный список на телефоне.

Ха-ха! Придет же в голову…

– Заболеешь, – прогнусавила Юля и шумно высморкалась.

– На иммунитет не жалуюсь, – отчего-то невесело усмехнулся Демьян.

Пропищал градусник. Юля вытащила его из-под футболки, но не успела посмотреть на дисплей, Демьян выхватил градусник из ее ладони.

– Тридцать девять и три, – огласил он. – Черт… Так, я в аптеку. Приду, собьем температуру и будем тебя кормить. Дождись меня, не вставай.

Ой, все-таки точно галлюцинация. Так о ней даже бабушка не заботилась, когда она в одиннадцатом классе с ангиной слегла.

– Дём, ты там много не бери, – пробормотала Юля. – Только нурофен. И какие-нибудь леденцы для горла, ладно?

– Ага.

– Деньги у меня в кошельке возьми.

– Конечно, – сказал Демьян таким тоном, что сразу стало понятно: не возьмет.

Юля замялась. И что делать? Требовать, чтобы обязательно взял? Но все, что там есть, на жизнь. Ладно, после как-нибудь сочтутся.

В аптеку Демьян ходил уж очень долго, Юля даже успела добраться до кухни и съесть несколько ложек бульона – на большее не хватило, – и теперь, снова лежа в постели, ловила себя на том, что прислушивается к шагам на лестнице, будто боится, что он передумает и не вернется. И когда услышала, как поворачивается ключ в замке, испытала острое чувство облегчения.

Демьян принес с собой запах мороза и снега, а еще целый пакет лекарств в одной руке и пакет продуктов в другой. Юля его любовь транжирить на нее деньги не разделяла, и в кафе, и в кино, и в прочих местах всегда старалась платить за себя сама, в конце концов, они ведь даже не встречались. Но сейчас у нее не было сил возмущаться, а Демьян не производил впечатление человека, который голодает, пытаясь выжить на стипендию. Так что подождет. Она получит зарплату и за все рассчитается. И опять голодать… Черт.

– Хочешь фруктов? – спросил он.

Юля покачала головой. Во рту горчило, да и после куриного бульона казалось, что она в одиночку опустошила чей-то новогодний стол. Хороший был бульон, вкусный, наваристый. То что нужно.

– Зря, – качнул головой Демьян. – А я ананас купил. Последний забрал. Сейчас ты немного поправишься, и мы его съедим. Как тебе стимул?

И продемонстрировал ей ананас – плотненький, золотисто-коричневый, с мясистыми листьями – ни дать ни взять с картинки. Стимул был прекрасный. Юля хотела поблагодарить, но снова зашлась кашлем. Демьян перестал улыбаться и достал из пакета тряпичный сверток.

– Перейдем к тяжелой артиллерии, – вздохнул он.

– Что это? – прохрипела Юля.

– Травы. Я добавлю сахар, но тебе не понравится. И еще, пожалуй, нужен лук…

Впрочем, последнее он сказал уже скорее самому себе, покидая комнату.

А вечером Демьян действительно заставил ее пить какой-то отвар собственного приготовления. И даже с сахаром это было абсолютно отвратительно, но почему-то твердо сказать ему «нет» у Юли так и не получилось.

На ночь Демьян остался с ней. Лег в комнате бабушки, и никакие Юлины увещевания не заставили его уехать. Но если уж совсем честно, то Юля была этому рада.

Она забылась коротким сном и проснулась от кашля. Потом снова… В третье пробуждение услышала, как Демьян шагает босыми ногами по коридору до кухни, решила, что он пошел попить воды. Но Дём погремел там чем-то, зажужжала микроволновая печь, и вскоре он появился на пороге ее комнаты с кружкой в руках.

– Давай-ка, – велел Демьян, подходя ближе, и широко зевнул. – Выпей, полегче станет.

Юля послушно сделала несколько глотков – к счастью, это оказался брусничный морс, а не мерзкий отвар, – и действительно стало легче.

– Опять горячая, – вздохнул Демьян, положив ладонь ей на лоб. – Но сейчас сбивать нельзя, слишком мало времени прошло с прошлой таблетки. Потерпишь?

Она кивнула.

– Умница, – произнес он так, будто ей было лет пять.

– Я тебе спать мешаю, да? – просипела Юля.

Демьян снова вздохнул:

– Юляш, я слишком устал, чтобы сейчас доказывать тебе, что я тут по доброй воле. Все, закрывай глаза, надо отдохнуть.

Вот это было обидно. Она же вроде как хотела извиниться за то, что создает ему неудобства. А он… Он… «Я тут по доброй воле». И что же? Добрая воля не заслуживает благодарности?

Юля тяжело выдохнула и упала щекой на подушку. Демьян вышел из комнаты, и она услышала, как полилась на кухне вода. Через минуту он вернулся и положил ей на лоб холодное мокрое полотенце, свернутое в несколько раз. Мгновенно стало легче. Опыт подсказывал, что полотенце должно быстро из холодного стать теплым, но оно почему-то продолжало сохранять прохладу.

– Спасибо…

– Спи.

Дём погасил свет и ушел в соседнюю комнату. Наверху залаял щенок дяди Сережи. Ну нет, только не это…

Юля застонала и уже приготовилась убрать полотенце и спрятать голову под подушку, как вдруг все прекратилось. И стало тихо-тихо, словно кто-то выключил все звуки. Она подождала, но лай не повторился. Что там дядя Сережа со своим питбулем сделал? Кляп вставил или пасть перевязал? Его домочадцам же, наверное, тоже спать хочется? Вот пусть так и оставит до утра… И она все-таки уснула.

На следующий день Демьян разбудил ее рано утром, сунул градусник, проигнорировав слабые попытки сказать, что ей уже лучше, забрал его, когда тот подал сигнал, и, даже не огласив результат, ушел на кухню. Юля слышала, как он вызывал врача по телефону. Она попыталась снова уснуть, но не получилось. Хотелось в туалет. Юля села на диване и немного посидела, чувствуя, как ее качает. И все же с трудом поднялась и пошаркала, запинаясь, в нужную сторону. Мутило и тянуло обратно в постель.

Дём поймал ее посреди коридора.

– Ты чего встала? – возмутился он.

– В туалет хочу.

– Позвать надо было.

И довел до двери. Спасибо хоть внутрь с ней не пошел. Юля села на унитаз и ощутила, как ее уносит. А ведь надо снова встать и дойти дивана…

– Ты там в порядке?

– Да.

Хорошо, что он не ушел, а то Юля очень сомневалась, что у нее реально хватит сил на обратный путь. И не зря сомневалась. В коридоре ее снова накрыл приступ кашля, и Демьян долго и терпеливо держал ее, пока тот не закончился. И после, отдышавшись, Юля не сдержалась и заплакала.

– Ну ты чего? – вздохнул Демьян и погладил ее по руке. – Юль, да выздоровеешь скоро. Что, не болела ни разу? Первые пару дней всегда плохо, а потом нормально станет, и уже не вспомнишь, как было. И вообще, я же здесь.

Вот именно! Он здесь! И именно поэтому она и рыдает! Потому что не одна, потому что он зачем-то пришел, потому что помогает, потому что это вообще оказалось возможным, что кому-то она небезразлична настолько, чтобы сидеть с ней тут, пока все празднуют… Это драло изнутри, тащило на поверхность что-то страшное, злое, и Юле было жутко оттого, что оно рвется из нее и может прорваться. Чертова болезнь ела силы, которые Юля, сама того не замечая, изо дня в день использовала, чтобы не выпустить это страшное наружу.

А еще она плакала, потому что точно знала: она выздоровеет, и он уйдет, и все снова по кругу…

Юля зажмурилась. Она обещала себе не ныть. Любой гуру скажет: то, что мир сопротивляется, не повод отказываться от задуманного. Ее болезнь – не повод давать слабину.

– Спасибо, – сказала она, когда Демьян укладывал ее в постель, имея в виду все сразу.

– Всегда рад проводить тебя до туалета и обратно, – засмеялся Дём. – Все, лежи. А, нет, таблетка. Как раз время подошло.

Он нашел на столе среди прочих лекарств блистер с нурофеном, достал таблетку и вернулся к ней. Положил таблетку прямо ей в рот. Юля послушно разжала губы, дотронувшись ими до его пальцев. Впрочем, болезнь явно сыграла с ней злую шутку, и она ничего не почувствовала, хотя ей до сих пор порой казалось, что она помнит вкус его кожи и то, как ощущаются мозоли на его пальцах. Вопрос о мозолях мучил ее и сейчас. Где Дём их зарабатывает? Не о клавиатуру же натирает? Но что-то в этом было. Ей тогда понравилось.

Нет, все-таки надо было снова затащить его в постель. Повстречались бы немного, после бы расстались. С сексом все было просто и понятно, а это – слишком сложно. Зачем она ему? И зачем вообще согласилась на эту странную дружбу? Но Дём так просил, что было невозможно отказать. Прям как с его дурацким отваром…

А с другой стороны, в их дружбе есть свои преимущества. Можно оставаться собой и не подстраиваться, как минимум потому, что непонятно, подо что подстраиваться. Юля так и не смогла вычислить, чем именно зацепила Демьяна настолько, что он решил продолжить их общение. Однажды они вроде бы разругались вдрызг, и Юля даже выдохнула с облегчением, но уже вечером Демьян прислал ей сообщение, в котором желал спокойной ночи.

Одну вещь Юля знала про себя хорошо: люди оставались рядом с ней только тогда, когда сами по какой-то причине этого хотели, и скорее вопреки ей, чем благодаря. Сама она ни разу не смогла никого подле себя удержать.

За последние полгода Юля успела сойтись и разойтись с двумя, ни одного из них не восприняв всерьез: приятный флирт, приятный секс и само собой сошедшее на нет общение, а Дём все еще был рядом, и с ним она позволяла себе то, чего бы никогда не позволила, если бы они встречались. И вот теперь он ее выхаживал. Другой бы максимум отправил упаковку парацетамола с курьером, и хорошо если с доставкой до двери, а не до подъезда. И скорее всего, она поступила бы так же.

– Юля, – позвал Демьян, и Юля обнаружила, что он стоит рядом, протягивая ей стакан воды, а она до сих пор держит таблетку во рту, отчего ее оболочка успела раствориться. Без нее таблетка оказалась горькой. Юля с трудом проглотила ее, запила и вернула Дёму стакан. Он поставил его на стол, открыл форточку, задернул штору, чтобы на нее не дуло.

– Дём…

– М?

– А ты можешь елку передвинуть поближе ко мне?

– Конечно.

Елка была совсем маленькой, не больше метра, и стояла у окна. Демьян пододвинул ее вплотную к изголовью дивана, оставив на полу дорожку из иголок. Тут же запахло хвоей.

– Вот и правильно, – кивнул он. – Хвоя обладает обеззараживающим эффектом. Дыши и очищайся. Мне вот этот шар нравится.

И указал на большой фиолетовый стеклянный шар с нарисованным на нем вручную храмом.

– Это бабушка покупала, – улыбнулась Юля. – У нее была традиция: каждый Новый год покупать по новой игрушке.

Бабушка…

– Дём, наверное, я посплю, – попросила она, испугавшись, что сейчас снова заплачет.

– Конечно, – ответил он, улыбнулся ей и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Врача они прождали почти до вечера. Он пришел уставший и мрачный, потребовал пакетики на ноги, но руки помыть не забыл. При виде Юли, правда, хмыкнул, но как-то без особого удивления, похоже, и не такое видел, а она к этому Новому году всего лишь покрасила волосы в розовый цвет и вставила штангу в бровь. Хотела еще лабрет в нижнюю губу, но передумала. Был конец декабря, намечалось все самое вкусное, а что есть, что обрабатывать – замучаешься.

– Что беспокоит? – потребовал врач без приветствия. – Рассказывайте и футболку снимайте, я как слушать буду?

Юля с трудом села, взялась за края футболки и увидела, как Демьян отвел глаза, прежде чем быстрым шагом выйти из комнаты. Мог бы и остаться. Уж не такая она и стеснительная, да и вряд ли сейчас выглядит хоть на грамм привлекательно.

Врач закончил осмотр, Юля оделась, и Демьян вернулся как по команде.

– Бронхи мне не нравятся, – сообщил врач, выписывая на листочек длинный перечень лекарств. – Делайте ингаляции. Я расписал как. Выходные закончатся, подойдете в поликлинику.

Юля слабо кивнула. Он протянул листок ей, но Демьян перехватил.

Врач ушел, не поздравив их с наступившим.

С ингаляциями вышел сущий кошмар. На следующий день утром Демьян раздобыл небулайзер и теперь заставлял ее высиживать в маске положенное время, за что Юля тихо его возненавидела. Дышать влажным тяжелым паром было тяжело, Юле казалось, что она задыхается, и от нехватки воздуха у нее начиналась паника. Но, как и в случае с отваром, Дём проявил неожиданную твердость. Перед ней вообще словно оказался другой человек. Он, с одной стороны, помогал ей держать маску, а с другой – не давал отнять ее от лица и тихонько увещевал и уговаривал, и так пока не кончалось лекарство. И все это очень мягко, но совершенно непререкаемо. И глаза у него в такие моменты были очень серьезные. Юля чувствовала себя десятилеткой, которая уже все понимает, но ничего не решает.

– Я тебя боюсь, – обиженно сказала она, когда продышалась после очередной процедуры и поняла, что это правда.

– Юль, надо, – твердо ответил он. – Ты же хочешь выздороветь, да?

– Что ты со мной как с ребенком?

– Потому что ты ведешь себя как ребенок. Но это ничего. Как говорит моя мама, все болеющие – немножко дети.

– Про тебя говорит?

– Да нет, – вдруг рассмеялся Демьян, – вообще про отца. Он как-то раз простыл, а она его лечила. Его же методами. Ух, жарко было. Они орали друг на друга шепотом, а мы с сестрой тихо угорали под дверью их спальни.

– У тебя есть сестра? – удивилась Юля. – Ты не рассказывал.

– Разве? – удивился в ответ Демьян.

– Ага. Вообще про семью не рассказывал. Я почему-то думала, что ты единственный ребенок.

Демьян хмыкнул, закончил разбирать небулайзер и отложил часть запчастей на тарелку, чтобы промыть, остальное собрал в коробку.

– Да, есть сестра. Ей десять лет.

– Ого, какая разница.

– Ну, так получилось. Но она чудо. Хочешь фотки посмотреть? У меня много. Мама забивает ими семейный чат. Сейчас.

И Юле продемонстрировали невероятно красивую девочку с почти сказочными медными кудрями, в пышном и явно очень дорогом платье. Из-под платья выглядывали туфли в золотых блестках с бантиками на носках. Юля и сейчас бы от таких не отказалась. Что ж, не зря ей казалось, что Демьян обеспечен…

– Это с новогодней елки, – пояснил Демьян и смахнул на следующее фото. – Тут много.

– Красивая…

– Очень. Иногда аж страшно становится. Отец уже поговаривает, что пора вешать над входом в наш дом ружье. О, смотри, это тоже недавнее.

Девочка на фотографии была в жокейском костюме и сидела верхом на лошади. Насколько родители Демьяна обеспечены? Юля бросила беглый взгляд на убранство своей комнаты. Точно надо делать ремонт. Ну хоть обои-то она поменять может!

– А это мама с папой, – пояснил Демьян, открывая следующую фотографию.

Наверное, его родители были на каком-то корпоративе. Очень молодо выглядящая женщина, больше сорока не дашь – Юля даже задумалась, во сколько она родила Демьяна. И мужчина лет пятидесяти пяти. Женщина Юле понравилась. Мягкая, приятная, она смеялась, глядя на что-то за кадром. Мужчина же… Это было сложное чувство. Так стараешься поскорее обойти стороной висящий провод, потому что кажется, что он под напряжением. Наверное, мужчина тоже хотел улыбнуться, но вместо этого лишь слегка приподнял уголки губ, что было больше похоже на снисходительную усмешку. Он держался прямо и очень уверенно. И в этот момент Юля была готова поклясться, что он опасен.

Демьян убрал телефон, и Юля испытала облегчение, а в следующий миг удивилась себе. Всего лишь фото. Чего это она? И вдруг подумалось, что Демьян не то чтобы очень на них похож. Пошел в кого-то другого? Интересно, как так случилось, что у некудрявых родителей оба ребенка кудрявые? Кудри же доминантный признак, об этом в школе на биологии рассказывают. Но задавать такие вопросы было нетактично. Поэтому Юля спросила другое:

– Они здесь живут?

– Да. В частном поселке за городом. Я съехал, когда мне было двадцать.

– Стало душно?

– Ну… наверное, да. Знаешь, вроде бы не контролировали, но все равно все время на виду. Я решил, что так будет лучше, да и к универу ближе. Родители поддержали.

– Здорово.

– Ну да. Юль, а у тебя есть фотки? Ну, детские?

– Зачем тебе? – удивилась она.

– Интересно посмотреть. Давай, колись, где альбом.

Юля помялась, но сказала где. Демьян вернулся быстро. Сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и открыл первый альбом из двух. На первой странице Юля была совсем крохой. Лежала на пеленке на родительской кровати. С каждой страницей она росла. Утренники, фотографии дома и на прогулках. Первое сентября в первом классе… Демьян перелистнул очередную страницу, но дальше была пустота. Он открыл другой альбом, а там на первой странице ей было уже пятнадцать.

– Это я сама печатала, – пояснила Юля. – Уже позже, лет в шестнадцать начала собирать то, что было. Есть еще папка, в ней фотографии форматом побольше. Это бабушка в школе заказывала.

– А между?

Юля осеклась. Надо было что-то ответить. Демьян листал альбом. Она, подруги и изредка бабушка. Долистал до ее любимого разворота. Семьдесят пять свечей на торте. А ей тогда было семнадцать, и она очень постаралась. Бабушка осталась довольна. Торт полыхал словно пожар… Демьян смотрел и тоже улыбался. И Юля решила, что ничего ему не расскажет. Пусть думает о ней хорошо. Наконец-то она поняла, какую роль ей предстоит для него сыграть.

– Родители умерли, – ответила она. – Попали в аварию, когда мне было восемь. Поэтому так.

– Соболезную, – коротко ответил Дём.

Она думала, что он начнет расспрашивать, но он не стал. Пролистал альбом до конца.

– Что ж, – сказал Демьян, закрыв его, – теперь я знаю, какого цвета твои волосы на самом деле.

Юля рассмеялась и слабо ударила его кулаком в плечо. Он улыбнулся в ответ. В глазах мелькнуло что-то такое, от чего Юля снова почувствовала себя ребенком. И ей это понравилось. Оказывается, вовсе не нужно спать с ним, чтобы чувствовать себя в центре его внимания. Но ведь к этому так просто привыкнуть. И что она станет делать, когда он обзаведется девушкой? Ведь тогда Дём уже вряд ли придет сюда, чтобы день и ночь сидеть у ее постели, варить бульоны и отпаивать настоем из трав, который, кстати, вроде бы действительно помог. Кашляла она уже в разы реже и не так изматывающе.

– Устала? – спросил Демьян. – Может, поспишь?

– Лежать устала, – призналась Юля.

– Хочешь, фильм посмотрим?

Он притащил ее допотопненький ноутбук, очень выразительно вскинул брови, пока тот со скоростью улитки открывал нужную страницу, но – и Юля была благодарна за это – промолчал. А потом, когда они вместе выбрали какую-то рождественскую комедию и приготовились ее включить, зазвонил его телефон. Демьян кинул взгляд на дисплей и помрачнел.

– Подожди, – попросил он и вышел из комнаты.

Юля слышала начало разговора: «У меня друг заболел. Пожалуйста… Я не говорю нет… Хорошо, завтра в пять». Потом все смолкло. Но вернулся Демьян только минут через пятнадцать, правда, с порезанным на дольки ананасом. В этот раз сел на диван и уложил ее ноги себе на колени, поставил между ними тарелку. Ноги от долгого лежания болели, Юля зашипела.

– Прости, – попросил Демьян. – Давай разомну.

От массажа и впрямь стало легче. И делал Дём его как-то так… безо всякого намека.

– А я не умею, – тихо сказала Юля. – Так что вернуть не смогу.

– Чего вернуть? – нахмурился Дём, не отрывая взгляд от экрана.

– Ну, вот это все. И массаж сверху, – пояснила она и испытала мучительное чувство стыда от собственной неблагодарности.

Вот серьезно, смогла бы она остаться на все каникулы в его квартире и развлекать, заболей он? Ну, занесла бы лекарства и чего-нибудь поесть. Писала бы иногда. Забежала пару раз проведать. Но вот так?..

– Глупости молоть прекрати, – потребовал Демьян. – Я спишу твои слова на высокую температуру. Иначе мне впору обидеться.

– Дём…

– Ладно, все, смотри фильм.

И все-таки вернулся он куда мрачнее, чем был до телефонного разговора.

– Дём, а кто звонил?

– Отец.

– Что-то хотел?

– Ага. Чтобы я приехал.

– Так, может, надо было…

– Мы договорились, что я приеду завтра вечером. – Демьян вперился взглядом в экран ноутбука. – Удостоверюсь, что с тобой все нормально, и поеду. А то я могу с ним и на несколько дней увязнуть.

Он закинул в рот ананасную дольку, и Юля решила, что дальше лучше не лезть. Мало ли какие там отношения. Ведь на самом деле она очень плохо представляла, какими они должны быть между родителями и взрослыми детьми. Юля потянулась и погладила его по руке. Демьян поймал ее ладонь, переплел их пальцы.

– Руки совсем холодные, – сказал он.

И так и не отпустил ее до конца фильма.

На четвертый день Юля почувствовала себя значительно лучше и даже нашла силы умыться и позавтракать на кухне, а после Демьян притащил ей учебники.

– Может, не надо? – взмолилась она.

– Хватит ныть, надо, – без наезда, но жестко ответил Демьян, разглядывая план ее сессии. – Ты мне еще спасибо скажешь. У тебя первый экзамен уже девятого. Так, что тут у нас… «Информационные технологии в хореографическом искусстве». Боги, чего только на свете не бывает. О чем это вообще?

– Не знаю, – хрипло призналась Юля, горло пока еще подводило. – Ни разу не дошла до лекции, а семинары были какие-то мутные.

– Что ж, вот сейчас и узнаем, – вздохнул Демьян. – Итак. Бла-бла-бла… О, смотри, что пишут: «Руководитель хореографического коллектива – передовой человек своего времени, человек высокой культуры и глубоких знаний, в совершенстве владеющий основами профессионального мастерства». Да ты крута!

Юля рассмеялась, смахнула выступившие слезы – смеяться было больно, измученные кашлем ребра и мышцы к таким подвигам оказались не готовы – и шмыгнула носом.

– Ты сначала читай, без бла-бла-бла. Там законы прописаны, я их знать должна.

– Блин, тут так интересно…

– Дём…

– Ладно-ладно. Давай по порядку. Итак, «в связи с модернизацией образовательного процесса педагогу необходимо заниматься поиском его нового содержания в условиях широко растущего информационного пространства…»

Демьян сказал, что уедет в три. И чем ближе подходило это время, тем беспокойней он поглядывал на часы. К двум часам Дём помог Юле перестелить постельное белье, расписал на вырванном тетрадном листе схему лечения, взял клятву, что она продолжит делать ингаляции и пить приготовленный им настой, убедился, что в холодильнике есть еда, еще раз заставил померить температуру, к огромному Юлиному удивлению, выдал ей листочек, на котором отмечал, как часто она кашляет, и велел продолжить его заполнять. Снова посмотрел на часы. Тут в дверь позвонили, Юля дернулась, но Демьян подскочил первым, и ей показалось, что сделал он это с облегчением.

– Это ко мне, сиди.

Из коридора послышались голоса, снова открылась и закрылась дверь, и Дём вернулся, неся с собой пакет. Сел рядом и достал из пакета обувную коробку. Протянул ей.

– Это тебе, – улыбнулся он. – Давай сделаем вид, что не было у тебя никакого ОРВИ и этот год начался сразу с сухих и теплых ног.

Юля неуверенно приняла коробку и открыла ее. В ней лежала пара зимних кроссовок. Теплого кофейного цвета и с толстой подошвой. Очень красивые.

– Производитель клянется, что это натуральная кожа и натуральный мех, так что должно быть тепло, – поделился Демьян, наблюдая за ее реакцией.

Юля растерянно посмотрела на него. Она примерно представляла, сколько такие стоят, потому что в начале зимы искала обувь и изучала цены.

Он с ума сошел.

– Так, а где тут… – Демьян порылся в пакете и снова просиял. – Я подумал, что коричневые шнурки – это скучно. – И протянул ей ярко-розовые. – Под цвет волос.

– Я бы из старых вытащила, – пролепетала Юля и наконец опомнилась: – Дём, ты что? Зачем? Сколько я тебе должна?

– Юляш, ты опять? Я посмотрел, в чем ты ходишь, ничего удивительного, что болеешь. А у меня ГОСы на носу. И никаких запасов трав не хватит. Так что носи. Считай, это новогодний подарок, который я сделал не столько тебе, сколько себе. Во имя собственного спокойствия.

– Ты дарил уже…

– Юль.

Она поджала губы. Это был очень дорогой подарок. Такие просто так не дарят и не принимают. Но Демьян уже встал, оставив ее с коробкой в руках.

– Все, Юляш, мне идти надо.

– Дём…

– Что?

– Спасибо.

И Юля позволила себе его обнять и долго-долго не отпускать. И в этот момент окончательно решила: все же очень хорошо, что у них ничего не получилось. Их отношения ее пугали: а вдруг все-таки уйдет, после всего этого – уйдет, но, кажется, она уже не согласна была его потерять даже во имя собственного спокойствия.

Когда Демьян, пять раз то ли пообещав, то ли пригрозив, что позвонит немедленно по возвращении и потребует отчет о лечении, покинул квартиру, снова воцарилась тишина. Юля пошла к себе в комнату и села на диван. Осмотрелась. Все здесь теперь напоминало о его присутствии. Она легла на подушку и протянула руку к елке. Легко качнула шар с храмом. Несколько высохших иголок осыпалось на пол. Пахло хвоей. Лежать было хорошо. Но Демьян прав… Нужно приходить в себя.

Она снова села и подтянула к себе учебник. Кашлянула несколько раз. В учебнике лежал список вопросов к билетам и ручка, и Юля поставила черточку на ладони, чтобы позже перенести ее на листочек. Дём же правда стребует. Улыбнулась. И открыла страницу, на которой они остановились.

Новый год начался.

Через четыре дня, возвращаясь дворами с экзамена, который она сдала на отлично, и радуясь теплым ногам, хорошей погоде и окончательному выздоровлению, Юля услышала слабый писк, доносившийся из-под припаркованной у подъезда машины. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что она под ней увидит. Юля присела на корточки и заглянула под бампер. У колеса действительно сидел котенок. Черный. Месяца три, не больше. Посмотрел на нее огромными желтыми глазами и жалобно мяукнул. Он то и дело переставлял закоченевшие на холоде лапки.

Юля могла встать и уйти. А могла помочь. Решать надо было сейчас.

И подумалось, что они с этим котенком похожи. Оба никому не нужны. Ну, то есть котенок совсем никому, а вот она… Взвешивал ли свое решение Демьян, когда сорвался к ней домой второго января, чтобы потратить на нее все новогодние праздники и ничего не попросить взамен? Иногда необходимо, чтобы случилось чудо и кто-то тебя нашел и приютил. С ней вот, кажется, все-таки случилось. И теперь, судя по всему, пришло ее время творить чудеса.

И на душе сразу же стало легче. Значит, решение было верным.

– Иди ко мне, маленький, – позвала Юля, лихорадочно пытаясь вспомнить, где тут ближайшая ветеринарная клиника. – Кис-кис-кис, иди ко мне. Кис-кис, Маркиз… Как тебе? Нравится, да? Вот и будешь Маркизом.

Котенок неуверенно вышел из-под машины.

И вошел в ее жизнь.

Сначала в двери появилась елка. Она была высокой и сплюснутой, и нижние ветки ее цеплялись за наличники, теряя иголки.

Оксана захлопала в ладоши и радостно завизжала. От ее визга испугалась и заплакала Наташа, вцепилась в и без того растянутый вырез Юлиной футболки, прячась у нее на груди.

Из-за ёлки показался Демьян: раскрасневшийся и запыхавшийся.

– Привет, девочки! – улыбнулся он. – Наташка, не реви, смотри, что папа принес! Юляш, нравится?

– Ага, – вздохнула Юля, пытаясь успокоить младшую дочь, которая явно не испытывала никакого интереса к папиным подвигам.

– Я решил, что нам нужна ёлка, – сообщил Демьян, просачиваясь в коридор между деревом и дверным косяком. – Потому что вот так это и происходит: одна уступка бытовухе, вторая, и вот глядишь – а она тебя уже сожрала и никакого праздника так и не случилось. Наташ, ну не плачь, сейчас я разденусь и тебя возьму!

Наташа всхлипнула напоследок и потянулась к Дёму. Ездить на папе она любила не меньше, чем на маме.

– Дём… – Юля виновато вздохнула, не зная как продолжить: обижать не хотелось, но она слишком устала, чтобы изображать неоправданный энтузиазм. – Прошлый Новый год показал, что огородить ее ты не сможешь. А в этом у нас не только четыре кота, но и двое детей. Прости…

Демьян нахмурился. Взглянул на усталую Юлю. На Оксану, активно дергающую ёлку за нижнюю ветку. На Чуму, лениво вышедшую из их спальни и рассматривающую дерево с интересом естествоиспытателя-энтузиаста. И снова улыбнулся.

– Это простая задачка, – уверенно сказал он. – Я знаю, что нам нужно!

– Неделя на необитаемом острове?.. – приподняла бровь Юля и попыталась отобрать у Наташи прядь своих волос.

– Нечто более эффективное, – не согласился Дём. – Нам нужен дедушка.

Четыре часа спустя в полутемной гостиной сверкала украшенная игрушками и гирляндой елка, а вокруг нее прогуливались коты. Все попытки запрыгнуть на ветки уже провалились, и теперь они ходили вокруг невидимой стены, порой останавливаясь и недовольно проверяя лапами воздух на прочность. Василиса наблюдала за их кружением последние десять минут и не могла не признать, что зрелище это крайне увлекательное. Тем более других занятий пока не предвиделось: на диване, привалившись друг к другу, тихо посапывали Демьян с Юлей. Выглядели они как люди, которые спят от случая к случаю, и по сути таковыми и являлись, и у нее рука не поднималась их разбудить.

Кощей вышел из детской, прикрыл за собой дверь и сел в кресло, предварительно переложив с него на диван ворох игрушек. Василиса приложила ладонь к стоящему на столике чайничку, подогревая воду, и налила ему чай.

– А помнишь, как мы любили, когда дети спят? – тихо спросила она.

– По-моему, это и сейчас лучшее время, – негромко рассмеялся Кощей. – И все же они отлично справляются, правда? Сейчас им тяжело, зато потом будут гордиться, что не испугались в начале и не сдались в процессе.

– Я уже горжусь ими, – улыбнулась Василиса. – Представляешь, это наш сын!

– Никогда об этом не забываю, – ответил Кощей. – И ты не представляешь, как сильно им горжусь я.

– Злата. Злата!

– Что? Прости, мама, я задумалась.

– Я говорю: посмотри, снег пошел. Такая красота!

Злата кидает взгляд в окно.

Снег как снег.

– Да, мама.

И возвращается к своему занятию. Они с мамой наряжают ель. Мама достает из коробки игрушки, а она вешает их на ветви. Одну за другой, чередуя по цвету и соблюдая расстояние. Скучно.

– Помнишь эту? – с улыбкой спрашивает мама, беря в руки стеклянного бурого мишку с большой подарочной коробкой в лапах. – Ты выбрала ее на новогодней ярмарке в пять лет и сказала, что повесишь на самое видное место. И что Дед Мороз увидит эту игрушку и ему станет стыдно, если твой подарок окажется меньше, чем коробка у медведя. Мы думали, Демьян никогда не перестанет смеяться.

– Помню.

– А балерину? Помнишь?

– Да. Ее купил папа.

– Ему показалось, что она похожа на тебя.

Злата забирает из маминых рук куклу из папье-маше. У куклы рыжие волосы и блестки на пачке. На бумажном лице тонкой кистью нарисована улыбка. Внезапно посещает желание смять ее, или кинуть в камин, или просто воспламенить… Злата давит его, прячет как можно глубже и вешает куклу на елку, подальше от центра. Протягивает ладонь за следующей, но мама не спешит передать ей очередное украшение.

– О чем ты молчишь, доченька? – внезапно спрашивает мама.

Вопрос звучит печально.

«Ей больно за тебя», – шепчет голос внутри.

Злата стискивает зубы и тут же заставляет себя улыбнуться.

– Ну что ты, я просто устала, – говорит она. – Зачеты меня вымотали. Но обещаю, что в новогоднюю ночь порадую вас хорошим настроением!

Беспокойство в глазах у матери такое, что Злата пугается. Обнять бы. Успокоить.

Нельзя.

– Все хорошо, – повторяет она уверенно.

Просто это декабрь. Она выпита до предела, как выпито все вокруг, и неоткуда взять, нечем подкрепиться…

– Загадай что-нибудь, – вдруг предлагает мама, достает из коробки шар и протягивает его ей. Шар золотой, и по нему тут и там разбросаны звезды из серебряных блесток.

– Загадать? – переспрашивает Злата, неуверенно принимая игрушку.

– Да, – кивает мама. – Прямо сейчас. Загадай любое желание и повесь шар. И оно сбудется.

Злата теряется. Не то чтобы у нее были желания. Но мама ждет, и растет ее тревога.

Ладно.

Что-нибудь простое.

Что там мама говорила…

– Хочу, чтобы в моей жизни был особенный снегопад, – поспешно сочиняет Злата и вешает шар на ветвь. В серо-серебряных звездах отражается огонь из камина.

Мама наконец улыбается.

– Все исполнится, – обещает она.

Очень хочется ее обнять.

Злата наклоняется за следующей игрушкой.

– Так, – сказала Злата, ставя перед Яшей кружку с чаем и пододвигая к столу еще один стул. – Нам нужно решить, как мы будем встречать Новый год и что станем делать на новогодних каникулах.

Она села напротив, сложила перед собой руки, словно школьница, и не мигая уставилась на него. Будь здесь кто, счел бы очевидным: она слушает самым наивнимательнейшим образом.

Яша тяжело вздохнул и заставил себя оторваться от учебника. Ему вид Златы говорил о другом: у нее есть тридцать три плана на все случаи жизни, но она клялась, что больше не станет решать все сама, и теперь изо всех сил блюдет свою клятву. Проблема заключалась в том, что, как выяснилось, наличие свободы выбора тоже отбирает немало времени. Чтобы что-то выбрать, нужно сначала найти то, из чего можно выбирать, а после разобраться в каждом из вариантов. Дискретная математика представлялась Якову куда более интересным вариантом времяпрепровождения, чем получасовой разбор местных афиш. Получасовой – потому что на большее его еще ни разу не хватило.

Но Злата дала слово, и все равно, что к этому моменту им обоим уже давно хотелось, чтобы она частично взяла его обратно.

– Третьего января я сажусь готовиться к экзаменам, – сказал Яша, решив начать с самого простого.

– Отлично! – с преувеличенным энтузиазмом отозвалась Злата и улыбнулась так зубасто, что стало ясно: он только что снес под основание какое-то очень важное ее предложение.

– Но я уже составил предварительный график подготовки, и если все пойдет по плану, то после шести вечера ежедневно я буду свободен, – поспешно добавил он.

– Вообще чудесно, – отозвалась Злата чуть более расслабленно, и Яков уверился, что встал на правильный путь.

– Было бы здорово, если бы мы смогли встречаться в это время. Если, конечно, твой собственный график подготовки будет позволять…

Злата приподняла бровь, и Яков решил не продолжать. С тех пор, как у нее появилась «дополнительная нагрузка», учеба отошла на второй план. Вряд ли кто-то имел право ее в этом обвинить. Нет, она все так же старалась, но уже без былого фанатизма.

– А у тебя уже есть какие-то идеи, да? – перешел к основной части Яша. – Расскажи.

Злата немедленно расцвела и принялась излагать. Яков залюбовался, особо не вслушиваясь. Все-таки хорошо, когда часть ответственности за свою жизнь можно делегировать. Да, последствия будут, но если делать это разумно…

– А вообще мы могли бы готовиться вместе, – вдруг выхватил из общего потока предложений он.

Что ж. Вот он – тот самый момент, когда требуется поступить разумно.

На самом деле вся свобода для него сосредотачивалась именно здесь. Не в том, чтобы все выбирать и решать самостоятельно, а в том, чтобы не согласиться с тем, что ему точно не подходит. Не то чтобы это было легко.

Но стикер с формулой изменения скорости тела при гармонических колебаниях все еще был приклеен скотчем к спинке его кровати.

– Нет, – мягко, но уверенно возразил он. – Прости, но мне сложно сосредоточиться, когда рядом кто-то есть.

Злата кивнула: немного грустно, но понимающе.

– А если это ты, так вообще, – добавил Яша, точно зная, что эта фраза зачтется ему в качестве извинений. И ведь не погрешил против истины. – А все остальное мне нравится, я на все согласен.

Злата со смешком откинулась на спинку стула.

– Ты ж не дослушал… Ты даже не представляешь, на что только что подписался! – радостно объявила она.

– Жажду узнать.

И это тоже была чистая правда.

– Иногда я думаю о том, что мы с тобою нарушаем все мыслимые и немыслимые правила.

– Это какие, например?

– Ты ходишь между мирами туда-сюда и встречаешься тут со мной, и об этом не знают ни Буян, ни мои родители. Ты вообще в курсе, какую кипу документов нужно заполнить, чтобы Буян открыл проход в ваш мир?

– Вообще в курсе, но лучше б не знала. Но у меня есть небольшое преимущество перед всеми, кому не повезло: я царица Нави и могу себе это позволить. А почему это тебя взволновало? Я ж к тебе второе лето хожу.

– Никогда не поздно ужаснуться творящемуся беспределу. Но возможно, мне неудобно перед родителями: выходит, что я им вру.

– Если тебе станет легче, о наших встречах знают мои родители.

– Да, немного легче.

– Яш, земляника закончилась…

– Что? А, погоди, я тебе еще гороха принес.

– О, горох!

– Так радуешься, словно никогда не ела горох.

– Нет ничего слаще гороха из твоих рук.

– Тебя покормить с рук?

– А покорми.

– А-а-ам… Злата!

– Что?

– А ну перестань!

– Что перестать?

– Пальцы облизывать…

– Яшка, у меня была сумасшедшая неделя. Не занудствуй.

– Вредная царевна… То есть царица. Не дам тебе больше гороха.

– У-у-у… Хорошо. Я буду послушной.

– Я тебе не верю.

– Честно-честно. Обещаю. А если нарушу обещание, можешь меня наказать!

– Не сомневайся. Ни ягоды больше не принесу, ни гороха…

– Я вообще-то не об этом.

– Да понял я… Ох, ну что с тобой делать? Так, открывай рот и держи язык за зубами. Горошинку за папу. Горошинку за маму… Хочешь сказку?

– А она добрая?

– А вот ты мне и скажешь. Жил-был на свете юноша. Молодой совсем и неопытный. Горошинку за брата… И повадилась к нему ходить одна царевна… царица то есть, и соблазнила несчастного… Ну что ты смеешься? Горошинку за племянницу. И еще за одну. Так вот, соблазнила, а потом еще и мучить принялась. Целых два года мучила…

– Эй, когда это я тебя мучила?

– Когда две недели подряд не объявлялась.

– Но я же объяснила, что у меня были проблемы…

– Ешь горох и слушай. И вот страдал он днем, тоскуя по ней, а по ночам страдал, потому что она ему спать не давала. Злата! Язык!

– Жадина… Сильно страдал?

– Еще как. Матушка даже спрашивала, не заболел ли часом, с такими синяками под глазами ходит.

– Так царицы ж две недели не было. Что же он не выспался?

– Да привык уж с ней под боком спать. А тут не пинается никто, так и не поспишь толком.

– И ничего я… то есть царица не пинается!

– Еще как пинается.

– Так!..

– Горох, Злата. Жуй. И вот задумался юноша: что его мучает? И вышло у него, что мучает его неизвестность: придет или не придет к нему снова его царица. А то как повстречается ей на очередных переговорах какой-нибудь царевич, и забудет она про своего молодца…

– Яш… Да подожди ты с горохом! Ты чего?..

– Знаешь, что он решил?

– Что?

– Что надо внести определенность в их отношения. И он позвал ее замуж. А теперь скажи мне, что царица ответила?

Злата проглотила последнюю горошинку. Приподнялась на локте. Они лежали в поле, и вокруг была ночь. Возле Яши стояло лукошко, в котором он принес ей лесную землянику. Над головой колосилась рожь. Порой где-то кричала неясыть. Трещали кузнечики. Было тепло: заговоры исправно работали и должны были истаять лишь с первыми петухами. А там и Яше надо возвращаться домой.

– Прямо сейчас замуж? – спросила Злата. – В этом году?

– Нет. Дай мне встать на ноги. Пока я не смогу хоть что-то зарабатывать, я тебя под венец не поведу. Но мне будет достаточно, если ты ответишь «да» и согласишься быть моей невестой. Даже если однажды передумаешь и разорвешь помолвку. А если ты больше не можешь сама распоряжаться своей судьбой и не вольна выбирать, то скажи мне сразу. Я ведь правильно понимаю: я не первый, кто делает тебе предложение?

Злата тяжело вздохнула. Снова легла на колосья лицом к нему, положив под щеку ладонь.

– Не первый, – не стала отрицать она. – Царица Нави – завидная партия. Власть, сила, долголетие… Многие видят меня этакой Лебедью наоборот. Либо той, кого легко подвинуть с трона.

– Мне ничего этого не нужно. Я просто хочу знать, что ты вернешься. Либо понимать, что смысла ждать нет.

– Я знаю. Поэтому тебе я говорю «да».

– Да?

– Да.

– И не придется юноше ради согласия царицы идти за поля и за горы добывать сокровища невиданные и сражаться с чудищами страшенными?

– Э-э-э… нет. Мне будет спокойнее знать, что ты в безопасности. А тебе хочется совершить ради меня подвиг?

– А если и хочется?

– Тогда к следующей нашей встрече я хочу обручальное кольцо. Ведь у тебя есть доступ в кузню. А мой размер пятнадцать с половиной. Я надену его, и мы вместе пойдем к твоим родителям на поклон, и после я стану воровать тебя по ночам из дома на совершенно законных основаниях и открыто. Как тебе подвиг?

– Лучшего и желать не мог, – улыбнулся ей… теперь уже ее жених?

Оу.

Это надо было осмыслить. Но те чувства, что уже пришли, Злате определенно понравились. Успокоили, что ли. А то будто он тут один мучается, переживая, не украдет ли кто его царицу. Царица-то тоже понимает, что такие юноши на дороге не валяются и охочих до них женских рук не пересчитать…

– Вот и хорошо. – Злата пододвинулась ближе, устроилась у Яши на плече и закинула в рот еще одну горошинку из лукошка. – А вообще я удивлена: была уверена, что сначала ты попросишь моей руки у папы.

– Попрошу. Но я решил, что правильным будет сначала сговориться с тобой.

– И спасибо за это. К тому же будет тебе еще один подвиг.

– Злата…

– М?

– А можно я тоже попрошу тебя о подвиге: когда пойдем к родителям, пожалуйста, заплети косу.

– А может, морок?..

– Нет.

– Р-р-р-р-р. Только обручились, а уже командуешь. А ты знаешь, что бывает с добрыми молодцами после того, как они женятся на царицах?

– Обычно сказки этим заканчиваются, так что нет. Но очень хочу узнать.

– Тогда иди сюда. Теперь я покормлю тебя с рук…

– Эх, загоняешь ты доброго молодца. И не с кем будет идти под венец.

– Так ты же сам хотел подвигов! Ну что ты смеешься? Яша! Ай! Так нечестно! Сейчас я как…

Яша замер и посмотрел ей в глаза.

– Пожалуйста, не колдуй. Не сегодня, – серьезно попросил он.

Злата улыбнулась, поерзала, устраиваясь на спине поудобнее. Не сегодня так не сегодня. Чего не сделаешь ради жениха.

– Ладно, – шепнула она. – Но косу ты мне сам заплетешь.

Яша вздохнул и поцеловал ее. Он-то уже давно понял, что подвигов в этой сказке юноше предстоит немало, причем самых что ни на есть настоящих, а не сказочных.

Механическая бабочка взлетела с цветка из шестеренок и проволоки, сделала несколько кругов под потолком, приземлилась Злате на плечо и замерла, сложив покрытые разноцветной эмалью крылья величиной в половину ладони и вцепившись в ткань ее майки металлическими лапками. Стороннему наблюдателю могло показаться, что каким-то чудом мастер и впрямь вдохнул в свое творение жизнь. Но это, конечно, было неправдой. Пусть бабочка и летала благодаря гению своего создателя, «жила» она милостью магии.

При виде бабочки Яков, глядящий на них с экрана телефона, наконец-то слегка улыбнулся. Изображение было мутным, связи мешал купол, установленный Лебедью над Буяном, но это было куда лучше, чем ничего. Пронести с собой на остров зеркало или блюдце Яша бы все равно не смог. Однако глядя на эту улыбку, Злата окончательно уверилась, что пора начинать жениха пытать. Яков становился поразительно упертым, когда что-то для себя решал. Но она тоже умела добиваться своего.

Злата налила чай, подхватила чашку и телефон и перенесла на кухонный стол, где ее ждал обед. Установила телефон, оперев его на вазу с цветами.

– Ты расскажешь мне наконец, что происходит? – спросила она. – Давай начистоту, я же вижу.

Яков тяжело вздохнул. Где-то недалеко от него заорала чайка, и Злата вздрогнула. В отличие от нее, у Яши было раннее утро. Чтобы поговорить с ней, он вставал до рассвета и уходил подальше от царских палат, на какой-то безлюдный участок морского берега. Еще в самом начале своего пребывания на Буяне он нашел грот и тропинку к нему. И теперь там – вдали от любопытных глаз – с ней и связывался. Из динамика, помимо его голоса, доносился шум волн. На Буяне тоже была зима, дули ветра, и голос моря казался Злате тревожным.

– Я не могу тебе рассказать, – мрачно отозвался Яша.

– А ты не говори прямо, намекни, я сама догадаюсь, – предложила Злата и зачерпнула ложкой суп.

Суп был вкусным. Ее домработница отлично справлялась со своими обязанностями. Стоило сменить трех, чтобы дождаться ту, которая не будет фыркать у нее за спиной, высказывая свое мнение о ее возрасте и неизвестно откуда взявшихся доходах, полагая, что она ни о чем не узнает. Первую Злата рассчитала не сразу, отчего-то чувствуя себя виноватой и обязанной. И так длилось ровно до тех пор, пока однажды она не вернулась домой после тяжелейшей недели в Нави (упыри, почувствовав ее неуверенность, попытались продавить идею организации при царице думы) и не решила, что хватит с нее. Она заслуживает уважения, даже если вокруг никто никогда не узнает почему. Люди вообще очень мало знают о тех, кого обсуждают и осуждают. Кто дал им право ее оценивать, да еще и за возраст, то есть за то, что от нее ну никак не зависит! Правда, руки все равно тряслись, когда она сообщала о расторжении договора. Но хоть голос не дрогнул. Когда история повторилась со второй женщиной, Злата тоже расстроилась, но уже не так сильно. С третьей уже было все равно. А вот с четвертой повезло. И Злата решила для себя, что этот опыт ей был нужен.

Яша в зеркале поджал губы и прищурился. Он смотрел не на нее, а куда-то вдаль, за горизонт, и Злате его взгляд не нравился.

На Буяне Яков жил третий месяц. Сначала говорил, что все хорошо, потом признался: ему скучно и страшно – неужели так будет все двадцать лет? Его поставили в ранг подмастерья, нагрузили черной работой, и времени на собственные занятия не осталось. Злата старалась утешить: все наладится. До переезда на Буян Яша планировал пообжиться и выведать способ уменьшить срок своей службы. На все предложения Златы упрямо отнекивался: справится сам. Однако по приезде быстро стало ясно, что он переоценил свои перспективы. Но месяца через два случилось радостное событие: Яков сумел починить что-то, что давно не мог починить ни один из царицыных мастеров. Он рассказывал о своем достижении восторженно, и впервые за долгое время у него горели глаза. После этого ему предоставили место для самостоятельной работы и дали какое-то задание. Еще пару недель он оставался весел. А затем начал мрачнеть.

– Яш, – снова позвала Злата. – Пожалуйста.

Яша беспокойно огляделся. Опять вздохнул. Потом, судя по тому, что Злата могла видеть в прямоугольнике экрана, нашел палочку и стал чертить ею на песке. Злата послушно ждала. Яков писал. Закончив, взял телефон и сместил его так, чтобы ей стала видна надпись.

«Оружие», – прочитала Злата. Съела еще одну ложку супа. И осознала.

– Что?! – воскликнула она.

Набежала волна и смыла надпись. На экране снова появился Яков. Теперь он выглядел совсем понурым и, кажется, уже отчаявшимся. И Злата поняла, что до этого он просто очень хорошо притворялся.

– У нее же артефакторы есть, зачем ей я? – шепотом спросил Яша то ли у нее, то ли у моря.

«Потому что использованные артефакты нужно перезаряжать, а значит, их можно выдать только магам. К тому же в вопросе локальных конфликтов с людьми артефакты использовать нельзя, это противоречит правилам, которые Лебедь сама же и установила. А вот оружие…»

Как царица Злата прекрасно Лебедь понимала. Но, разумеется, говорить все это Яше не стала. Она знала: Яков никогда не простит себе, если что-то из его изобретений обернется против людей, но вот сейчас нужно было поддержать хоть как-то, чтобы не натворил дел.

– Яш…

Сидящий на камне Яков поплотнее запахнул куртку.

– Яша…

– Я не стану этого делать.

Злата сглотнула и отодвинула суп. Есть больше не хотелось.

– Не горячись! – потребовала она. – И не смей ей такое сказать! Слышишь меня?! Мы что-нибудь придумаем. Яш, прямое неповиновение – плохая идея…

– Знаю, – отозвался Яков. – За первый раз – пять ударов кнутом. За второй пошлют в порубе посидеть. За третий…

И замолчал, упрямо поджав губы. Злата до боли укусила себя за язык. Кажется, она съела слишком много. Затошнило.

– Ничего тебе не будет, – выдавила она. – Будто она не знает, что ты со мной! Нужно просто придумать, как правильно ей отказать. Не зли ее. Предложи пока что-то другое. Выиграй нам время. Я что-нибудь…

– Злат, я сам разберусь, – перебил Яков. – Я уже взрослый мальчик. Сегодня в обед она ждет от меня доклада. И я скажу все как есть… И не стану тобой прикрываться.

Бабочка на плече дрогнула, расправила и снова сложила крылья. Яков сощурился.

– Правое крыло движется медленнее левого, – пробормотал он. – Глянуть бы… Ладно, Злата, мне надо идти. – Он задержал на ней взгляд. – Я люблю тебя.

И отключился. И Злата ощутила себя именно такой, какой, судя по всему, ее и видели три предыдущие домработницы. Просто молоденькой девчонкой, которой жизнь незаслуженно подкинула пару плюшек.

Она встала из-за стола, унесла почти полную тарелку в раковину. Постояла, глядя на нее. Снова взяла телефон и нажала на кнопку быстрого вызова. Ответили ей через два гудка.

– Привет, пап, – сказала Злата, ощущая, как все внутри сворачивается в тугой комок, готовый взорваться в любой момент. – Скажи мне, что предложить Лебеди, чтобы она точно не смогла отказаться?

На следующее утро Яков на связь не вышел.

– Успокойся, – сказал отец таким тоном, что Злата, влетевшая в его кабинет через зеркало, замерла, едва не споткнувшись. – Ты подведешь и себя, и его, если не перестанешь действовать на эмоциях и не начнешь думать. Пришла в себя?

Злата обиженно засопела, но кивнула.

– Отлично, – уже вполне обыденно произнес Кощей и снова превратился в ее папу. – Ничего с ним не случилось. Охранный артефакт ведь молчит.

– А если случится?!

– Успокойся, – снова по слогам проговорил отец.

Злата сцепила зубы и процедила сквозь них:

– Ты бы сам успокоился, если бы кто-то собирался посадить в поруб маму? Или высечь? Или…

Она не договорила и прикрыла глаза. Папа помрачнел, выдохнул сквозь нос.

– Хочешь забрать Яшу, действуй с умом и не торопись, – тем не менее велел он. – Никому не нужна война. С Лебедью можно поругаться, а можно договориться. Договориться можно либо на ее условиях, либо на своих. На своих – либо по-хорошему, либо так, что она затаит злобу. Но ты и так все это знаешь. Так чего ты хочешь?

– Яшу! Здесь! Сейчас!

– Злата! – снова прикрикнул отец. – Думай как царица, а не как…

Он не закончил, но она и так поняла. С размаху упала в кресло.

– Не могу сосредоточиться, – призналась Злата. – Я час просидела над телефоном. Успела представить абсолютно все. Она же не могла… Не могла…

– Столь ценными кадрами просто так не разбрасываются. Так что не могла.

– Ладно, – выдохнула Злата. – Папа, что мне делать? Лебедь не может не знать, что Яша со мной. Это она провоцирует конфликт.

– Яков ее подданный. Он подписал договор. Она вправе использовать его знания и умения так, как посчитает нужным. А тебе он пока никто.

– Мы помолвлены!

– И это еще хуже. Я предупреждал тебя, Яков Лебеди будет что кость в горле. Если бы вы поженились, все можно было бы решить заранее и проще.

Злата сморщилась. Сначала Яков упрямо твердил, что не может жениться на ней, не имея собственного дохода, потом – что долги и обязательства нужно отрабатывать, а не бегать от них. Но двадцать лет… Немалый срок. Кажется, они оба испугались этой цифры, и у обоих не хватило духу поставить вопрос ребром. И дело было не только в том, что кого-то встретить могла она. Он тоже мог. Только вот сейчас, при мысли, что он там и с ним что-то делают, а она ничего не может изменить немедленно, Злата поняла: они сглупили. Может быть, однажды что-то и изменится в их чувствах и отношении друг к другу. Но пока этого не произошло, они должны быть вместе, потому что смысла быть порознь нет.

– И ничего нельзя предпринять?

– Я этого не говорил, – возразил отец. – Думаю, Лебедь хочет использовать Якова, чтобы посмотреть, на что ты способна. Кажется, пришло время немного поиграть. Она это любит и достойному противнику за хорошую игру многое простит. Вот и используй это.

На следующий день Яша снова не позвонил. Охранные артефакты продолжали молчать, но Злата все равно не могла успокоиться. Она точно знала: чтобы мучить, не обязательно причинять физические страдания.

На встречу Лебедь согласилась неожиданно легко и быстро и даже не стала с ней тянуть. Визит Златы на Буян был назначен на пять вечера. Что ж, если ей предложат чаю, сочтет за хороший знак. Главное, чтобы не отравили…

Прежде чем шагнуть в зеркало, Злата выпила успокоительной настойки, приготовленной по рецепту отца. Он советовал пить ее перед каждой важной встречей, и Злата давно убедилась, что совет этот игнорировать не стоит. Дозировка была десять миллилитров. Злата приняла двенадцать с половиной и помолилась всем известным ей богам. Это был тот случай, когда она с удовольствием променяла бы свой темперамент законченного холерика на что-нибудь более флегматичное. Увы, цену подобным экспериментам она знала.

Отец с ней не пошел. Ни к чему хорошему это бы все равно не привело. Лебедь должна увидеть, что имеет дело с равной, почувствовать за ней силу и признать достойным противником. Только так можно выйти из этой ситуации с нужным результатом. И обычно Злата с удовольствием и даже азартом вступала в игру. Но в этот раз одна из фигур на поле была ей слишком дорога.

Однако они с отцом придумали хороший план. Теперь главное – правильно разыграть карты, не поторопиться и не выдать себя. И все будет хорошо.

Ведь правда?

Перед шагом из зазеркалья в палаты Злата остановилась на мгновение.

Ты царица, царица, царица… У тебя было почти пять лет, чтобы доказать это окружающим и себе. Вот и не забывай об этом.

Лебедь встретила ее лично. Как всегда, сама красота и элегантность. И после всех необходимых церемониальных приветствий действительно пригласила Злату отведать чаю. Лебедь с удовольствием перенимала у внешнего мира понравившиеся ей обычаи и традиции. В столь неформальной обстановке, без бояр и Гвидона рядом, почти без слуг при ней, Злата видела ее в первый раз, но так царица производила даже большее впечатление.

Злата в который раз заставила себя вспомнить, что она тоже не абы кто. И снова ощутила, как мешает ей ее возраст.

– Что же вы хотели обсудить? – спросила Лебедь, когда им разлили чай.

– Ничего такого, что потребовало бы оторвать вас от дел, поэтому я еще раз благодарю, что согласились на встречу столь скоро, – ответила Злата.

– Ну что вы, это я должна благодарить за предложение встретиться, – улыбнулась Лебедь. Улыбка вышла абсолютно неживой. Простая дань вежливости, и никогда не скажешь, что за ней на самом деле. За четыре с половиной года Злата такую тоже освоила и теперь легко вернула ее собеседнице.

– Видите ли, от отца я унаследовала тягу к коллекционированию, – пояснила Злата и выдержала небольшую паузу, давая Лебеди время представить себе их артехранилище. И мысленно возликовала, заметив мелькнувший в глазах царицы интерес. Крючок был заброшен, и рыбка его заметила. Теперь нужно, чтобы она его проглотила. Злата продолжила: – Разумеется, моя коллекция намного скромнее коллекции отца. Он собирает артефакты, я же – всего лишь механические игрушки. Ничего особенного, в самом деле. Но они привносят жизнь в наш замок.

– Это очень интересно, – кивнула Лебедь. – И чем я могу быть полезна?

Короткий вдох и выдох.

– Моей коллекции нужен смотритель. Однако найти подходящего человека не так просто. И вряд ли будет преувеличением сказать, что все лучшие мастера в ваших палатах.

– Разве все? – вполне натурально удивилась Лебедь.

– Складывается ощущение, что да. И я подумала, что мы могли бы… быть полезны друг другу.

Злата не удержала чашку, и та с легким звоном коснулась блюдца. Взгляды двух цариц встретились. Молчание было чуть более долгим, чем этого требовал протокол, и Злата ощутила, как подскочил пульс. Нужно было выпить большую дозу успокоительного. Страшно подумать, что бы с ней стало, не прими она его вовсе.

– Почему бы не поделиться? – наконец ответила Лебедь. – Уверена, об условиях обмена мы договоримся.

– Уверена, – сглотнула Злата.

Лебедь повелела привести мастеров. Ее приказ исполнили так быстро, словно она отдала его заранее и до сих пор мастера ждали под дверью. Злата взяла это себе на заметку. Она дождалась, когда все юноши и мужчины войдут и выстроятся в ряд, с любопытством разглядывая ее, и выдохнула то ли облегченно, то ли обреченно. Яши среди них не было. Что ж, это они с отцом тоже предвидели.

– Все они хороши, – уверенно сказала Лебедь. – Я поручусь за любого.

Злата глотнула чай в надежде смягчить пересохшее горло. Сделала вид, что заинтересованно осматривает товар. Первая часть плана была исполнена, и настала пора перейти ко второй.

– Если и впрямь ручаетесь за любого, значит, им не составит труда пройти небольшое испытание.

– Испытание? – переспросила Лебедь.

– Как я уже сказала, моя коллекция весьма специфична. Я хочу быть уверена, что мастер справится с заботой о ней и мне не придется искать кого-то еще.

Злата отцепила с пояса на платье мешочек, раскрыла его и запустила внутрь руку.

– Одна из моих игрушек сломалась, – пояснила она. – Я выберу того, кто сможет ее починить. Уверена, что для мастеров с царицыного двора такая задача более чем посильна.

Вытащила руку из мешочка. На ладони у нее лежала бабочка. Она взмахнула левым крылом, а правое осталось неподвижным.

Мастера подходили по очереди. Злате было их жаль. У них не было права не стараться: они представляли царицу, и царица при них поручилась за их мастерство. И при этом они явно страшились справиться. Они уже поняли, кто перед ними. Злата знала, что слухи о ней ходят разные. Но в любом случае отношение к ней определяло место, которым она правила. Никто из этих юношей и мужей явно не хотел оказаться запертым в Нави. Каждый, кто еще не вышел из строя, с надеждой взирал на того, кто оказался у стола. И с каждым бесславно отошедшим от стола лицо Лебеди мрачнело. Где-то ударили в гонг, провозглашая ужин. Слуга наклонился к уху царицы и что-то неслышно сказал. Она отмахнулась. Принесли еще чаю. Злата пила и считала глотки. Ей показалось, что прошла вечность, пока мастера по очереди пытались найти и исправить поломку. Небо за витражными окнами окончательно потемнело, зажгли свечи.

– Позвать Касьяна, – наконец приказала Лебедь.

Привели старика-мастера. Он был совсем сед, и старость склонила его к земле, но из-под косматых бровей ясно смотрели голубые глаза. Он с почтением поклонился своей царице и склонил голову перед Златой, а затем занял место у стола. Долго рассматривал бабочку, и Злата забыла как дышать. Ей показалось, что у старика может получиться.

Но вместо того, чтобы приняться за починку, он выпрямился, насколько смог, и встал из-за стола.

– Слишком тонкая работа, – сказал он Лебеди. – Мои глаза для нее уже не годятся. А вот мальчик, что пришел недавно из внешнего мира, с ней справится.

Злата замерла. Лебедь сощурилась, но лишь на мгновение. Уже через секунду она справилась с собой. Повернулась к ней. Злата перестала дышать, и ей показалось, что даже воздух вокруг замер.

– Привести Якова, – тихо приказала царица.

Злата задохнулась окончательно. Начинался самый сложный этап. Самый непредсказуемый. Здесь права на ошибку у нее не осталось.

Яков появился не так быстро, как остальные мастера. Но он вошел в комнату сам и остановился как вкопанный, увидев Злату. Его подтолкнули в спину. Он опомнился и отвесил глубокий поклон. Злата понадеялась, что сумела сохранить лицо. Выглядел Яша плохо. Куда хуже, чем в их последнюю беседу.

– Один из самых молодых моих мастеров, – негромко поведала Лебедь, внимательно глядя на нее. – Подает большие надежды. Знакомься, Яков, перед тобой царица Нави. Одна из ее вещиц сломалась. Сможешь ли ты починить ее?

И она приглашающе махнула рукой в сторону стола, на котором лежала бабочка. Яков дошел до стола. Сел за него. Легкая улыбка коснулась его губ. Он провел пальцами по крыльям. Легко нажал на них по очереди. Взял на ладонь, осмотрел, склонив голову влево, затем вправо. Недовольно нахмурился. У Златы в груди встал ком. Сколько раз она наблюдала его за работой? Работа всегда затмевала для него реальность. Вот и сейчас, кажется, увидев свое создание, он забыл обо всем.

– Мне нужны мои инструменты, – наконец сказал Яков. – И иглы. Самые тонкие, какие есть. Лупа. И свет. Как можно больше света.

Через полчаса работы он разогнулся, нажал пальцем на невидимую пружинку в крохотном тельце, и бабочка распрямила крылья и послушно вернулась на плечо к Злате. Злата бы многое отдала, чтобы сейчас коснуться ее там, где только что дотрагивался Яков. Но на кону стояло большее.

– Этот мастер мне подходит, – сообщила Злата. Вроде бы получилось ровно и почти безразлично. – И если вы согласны уступить его мне, то осталось договориться о цене.

Яша недоуменно взглянул на нее и свел брови.

«Молчи!» – мысленно взмолилась Злата.

– О цене… – задумчиво повторила Лебедь. – Что ж, я попрошу у тебя за него немного. Эту бабочку.

Злата застыла, и уже почти успевшее сорваться с языка «решено» замерло на губах.

Бабочку?

Бабочка была подарком Яши на ее двадцать третий день рождения. Он тогда сказал, что хотел создать нечто похожее на нее: нечто легкое и изящное, нежное и смелое одновременно, способное к полету, поэтому выбрал бабочку, поэтому и расписал ее крылья бордовой, золотой и изумрудной эмалью. Он гордился своим подарком. И за два с половиной года Злата сроднилась с ней. Она брала бабочку с собой в Навь, когда знала, что уходит надолго. Заколдовала так, чтобы та могла свободно летать, но всегда возвращалась к ней на плечо. Это было их совместное с Яшей творение. Злата знала: Яков может сделать еще, а она сможет снова навести чары. Но знала и другое: никакая другая не повторит эту.

Ей очень хотелось посмотреть на Яшу и согласовать с ним свое решение. Пусть оно будет их общее. Пусть он кивнет, пусть подтвердит, что она вправе отдать то, во что вложили душу они оба, что стало символом их пары. Но Злата знала, что смотреть нельзя.

И она сказала себе, что, в конце концов, это просто вещь. И ей не нужны символы, ей нужен сам Яков.

Злата провела над бабочкой ладонью, стирая свою магию и любой ее отпечаток, прошептала заговор, что был призван разорвать связь между изделием и его создателем. И почудилось, что игрушка в ее руках помертвела. Злата слегка подбросила ее на ладони, сработали маленькие пружинки в ножках, бабочка расправила крылья и полетела. Долетела аккурат до колен Лебеди, села на них и замерла. Видеть ее там было больно.

Лебедь довольно улыбнулась.

– Сделка состоялась. Яков твой. Он строптив. Имей в виду.

Провокация была очевидной. И почти сорвалось с языка, что она в курсе. И что он за это еще получит. Потому что надо было не артачиться и принять помощь сразу, и не возвращаться на Буян… Но Злата не поддалась и смолчала. И знала, что это навсегда останется ей поводом для гордости.

Сейчас главным было уйти вместе. Со всем остальным она разберется после.

– Принесите его вещи, – велела царица.

Принесли вещи. Их было совсем немного. Яше никогда не нужно было много.

– Проложить вам путь? – заботливо осведомилась Лебедь.

– Благодарю, я справлюсь сама, – улыбнулась в ответ Злата. – Не хочу утруждать вас и дальше, я и так отняла слишком много вашего времени.

– Надеюсь, в случае необходимости я могу рассчитывать на то, что вы мне его одолжите, – сверкнула глазами царица. – Вдруг бабочку вновь понадобится починить…

Злата выругалась про себя. Все шло так хорошо. Осталось совсем чуть-чуть. Нужно доиграть последние ноты, не сорваться, не ошибиться. Финальные аккорды самые важные. Запоминают именно их и именно по ним составляют общее впечатление обо всем увиденном и услышанном.

– Уверена, мы всегда сможем прийти к решению, – ответила она. – Такому, которое удовлетворит все стороны.

Лебедь кивнула в ответ. Но в выражении ее глаз мелькнула насмешка, заставившая Злату насторожиться. Царица махнула рукой, и мастера и слуги немедленно покинули комнату. Она дождалась, когда закроется дверь, и сказала:

– Неплохо, девочка. Передай отцу, что он может тобой гордиться. Тебе еще есть чему поучиться, но, думаю, это всего лишь вопрос времени. Однако все же дам совет. В следующий раз не отпускай от себя так далеко то, что дорого. Но и не проваливайся слишком глубоко в это чувство. Оно того не стоит.

Злата сцепила зубы. А вот теперь нужно было ответить. Нужно. Или нет?

– Я запомню ваши слова, – пообещала она. – А теперь, с вашего позволения…

Лебедь кивнула. Злата дошла до зеркала, жестом поманила застывшего Якова, открыла проход и переступила через раму, едва удержавшись от того, чтобы пропустить Яшу перед собой. Дождалась, когда он пройдет следом, и только тогда вспомнила, как дышать. Молча взяла его за руку и повела, считая шаги. Десять, двадцать, тридцать… Сто. Сто один. Здесь их уже точно не должны были отследить. По правде, их вряд бы смогли отследить уже шагов через тридцать, но хотелось гарантий. И только в этот момент Злата наконец позволила эмоциям взять верх. Бросилась Яше на шею. Потом отпустила, отстранилась и со всей силы ударила кулаком ему по груди. И снова повисла на нем.

– Ты живой! – закричала она и вытерла о его рубаху выступившие слезы. – Что они с тобой делали?! Я чуть с ума не сошла! Прости меня… Я так долго шла! И я не хотела отдавать бабочку… Ты так ее любил… Прости…

– Всего лишь игрушка, – прошептал Яша ей в волосы. Он уткнулся в них лицом и дышал ими. – Я сделаю для тебя еще. Жар-птицу. Хочешь? Будет петь. Не расстраивайся.

– Яша… Почему ты не звонил?

– Меня заперли в мастерской, чтобы одумался. Обыскали. Телефон забрали.

– Значит, я правильно пришла…

Яков тяжело вздохнул.

– Да, судя по всему, правильно. Непутевый я у тебя. Не справился…

– Ты законченный дурак! – воскликнула Злата и снова отстранилась, заглянула ему в глаза. – И слишком хорошо думаешь о людях! Всё! Больше – не отпущу! Вот сейчас отведу в Навь, и будешь там сидеть! Пожизненно!

– Правда?

– Что правда?

– Правда не отпустишь?

Злата непонимающе уставилась на него.

– Ты сказала Лебеди, что запомнишь ее слова, – пояснил Яша. – И я подумал…

– Ты правда дурак, – всхлипнула Злата. – И ничего не понимаешь в политике! Я не дворовая девка, чтобы мне указывать! Я не могла не ответить. Но и ответить прямо тоже не могла. Если она считает, что вправе давать мне советы о моей личной жизни, то пусть знает и то, что я этого так просто не забуду!

– Ничего не понимаю в политике, – согласился Яша. – Но как увидел тебя там, сам чуть с ума не сошел… Глупо все вышло…

– Зато теперь мы снова вместе! Яш, давай поженимся. В ближайшее время.

– Давай.

И они снова обнялись.

– Как ты сломала крыло? – вдруг спросил Яша. – У меня сложилось ощущение, что его пытались вырвать.

Злата перестала плакать и нервно хихикнула.

– Я тебе дома расскажу, – пообещала она. – У меня там успокоительное еще осталось, боюсь, после моей исповеди оно тебе понадобится. А мне, кажется, оно нужно прямо сейчас.

Яша с ужасом взглянул на нее.

Родной, живой, невредимый, наконец-то рядом. Злата и не знала, что так сильно соскучилась, пока не увидела его. Ей казалось, она очень легко переносит их разлуку, и в какой-то момент даже почудилось, что разлюбила… А оказывается, ее чувства просто были слишком тверды, чтобы все время напоминать о себе. Но стоило Яше оказаться в опасности, и сомнений в них не осталось.

– Пойдем домой, Яш, – позвала Злата. – Пойдем, пожалуйста. Тебе нужно отдохнуть. И мне тоже. Пойдем.

Яков кивнул и взял ее за руку.

И тут Злате подумалось: а все-таки здорово, что она еще так молода. Столько возможностей, столько открытых дверей… И есть шанс все сделать правильно и быть в этой жизни счастливой. Да, наверняка она набьет свои шишки, но когда это еще будет. И как хорошо, что рядом есть Яша: он не даст ей проникнуться цинизмом и превратиться во вторую Лебедь, которой, чтобы снова поверить в любовь, нужно устраивать подобные представления. И пусть бабочка останется ей как напоминание о них. Лишним не будет.

Несколько секунд Женя скептически осматривала очередную претендентку на звание новогодней красавицы, а потом перевела взгляд на Клима. Прочитав в ее взгляде свое будущее на ближайший вечер, Клим подавил тяжелый вздох. Кто бы мог подумать, что выбор елки может оказаться настолько сложным мероприятием?

– Что с ней? – спросила Женя.

– Полагаю, ей не хватило света во время роста.

– А с этой?

– Растрясли, пока везли?

– Эта?

– Ну…

– Я не понимаю. Почему это называют елками?

– Жень, это третий базар. Это просто елка! Что ты от нее хочешь?

– Хотя бы частичной симметрии и пушистости в качестве знака качества?

– От среднестатистической выращенной на продажу елки? В качестве знака качества она будет отлично гореть. Или можно сдать ее в зоопарк на корм!

– Я так не могу. Если отдавать деньги, то за что-то нормальное. Она должна доставлять нам радость.

– Можно было заказать на сайте.

– Ты видел цены?

– Ежик, спрячь иголки. Тебе не угодишь, а я замерз. Мы ее нарядим, и она станет зеленой и пушистой.

– Ну нет.

– Слушай, до этого ты двадцать лет не обращала внимания на то, какие елки у нас стоят.

– А что? До этого было так же?!..

Клим протяжно выдохнул. Терпение. Только терпение. Видят боги, с ребенком было куда проще.

Кстати, о ребенке…

– Родители, вы точно неадекватные. Почему мы не можем пойти и купить искусственную ель, как делают это все нормальные люди?

А вот и он.

– Потому что мы не нормальные люди! – гордо пояснил Клим. – Правда, любовь моя?

Разумеется, это была провокация, причем абсолютно преднамеренная, и Женя отреагировала на нее так, как он и ожидал.

– Еще раз назовешь меня так, и на ужин будет овсяная каша! – вспылила Женя, мгновенно из ежика превращаясь в дикобраза, и идущий к ним продавец немедленно свернул за ближайшую ель. Однако Женя уже взяла себя в руки: – Поддерживаю предложение Максима. Купить искусственную елку – отличная идея.

– И лишить себя удовольствия год за годом ходить на елочные базары и тащить с них дерево, теряя по дороге ветки?! А лежащие ровным слоем по дому еловые иголки? А перепачканные в смоле обои?..

На Клима уставилось две пары одинаковых карих глаз.

– Да вы издеваетесь… – протянул он. – Вы что, решили против меня объединиться? Эй, народ!

– Пошли, мам.

– Пошли.

– Ау! Так нечестно! Я двадцать лет покупал вам елки! Это предательство!

– Мы разрешим тебе ее нарядить.

И не сговариваясь, Макс с Женей синхронно повернулись и направились прочь. Глядя на их удаляющиеся спины, Клим довольно улыбнулся. У матери и сына неожиданно обнаружилось куда больше общего, чем им всем казалось до этого года. И он был готов еще на тысячу подобных семейных выходов, лишь бы наблюдать их единение.

– Я слишком стар для этого!

– Что?

– Я слишком стар!

– Говори громче!

– СТАРЫЙ Я УЖЕ!

– Кто-то убеждал меня, что мы еще молоды!

– Я передумал!

– Вон тому мужчине все восемьдесят! Смотри, как прыгает!

– Не хочешь поменять себе мужчину?!

– Клим!

– Что?!

– Я тебя сейчас стукну!

Разумеется, музыка оборвалась в начале этой фразы. Окружающие с интересом повернулись к Жене, и это мигом охладило ее пыл.

– Все нормально! – подмигнул Клим небезразличным к его судьбе. – Это у нас такие игры!

Народ понимающе заулыбался. Женька заалела.

– Я тебя точно стукну! – процедила она сквозь сжатые зубы.

– Эх, вот поэтому Максим с нами никуда и не ходит, – вздохнул Клим. – Даже на рок-фестиваль. Насилие в семье – страшная травма для ребенка.

– А по-моему, его напугала перспектива ночевать с нами в одной палатке.

– Или он все же понял, что три дня в квартире без родителей – это очень круто… Ой, он попил воды и взял в руки гитару. Сейчас снова будет громко. Оу, Женя, не ори мне в ухо! Черт, ну почему я был уверен, что самый отвязный в этой семье – я?..

– А вот и наша мама пришла! – протянул Клим, наблюдая, как закутанная по уши в снуд Женя вваливается в прихожую. Учитывая снуд, опознать ее можно было лишь по огромным пакетам с продуктами и сумке с рефератами, заняться которыми она явно планировала не позже второго января: если делать это дома, можно считать, что отдыхаешь. Стандартные грабители наверняка бы воспользовались более гуманными способами умерщвления населения, чем пытка едой и студенческими опусами. – Ты уверена, что мы втроем сможем все это съесть?

Над снудом зло сверкнули Женины глаза.

– Я приняла экзамен у пятой группы. Я всех ненавижу, – глухо прохрипела она и закашлялась с мороза. – И этим вечером я точно кого-нибудь нашинкую! Вот и решай, будешь это ты или морковка!

– О, явка с повинной! – обрадовался Клим. – Столь редкое и желанное явление! А под Новый год, когда нужно подбить статистику раскрываемости, ему вообще цены нет!

– Клим!

– Все, ежик, прячь иголки, – подмигнул он и забрал у Жени ее поклажу, включая сумку с рефератами, которую она отдала крайне неохотно. – Я подниму тебе настроение. У меня есть подарок, и я хочу вручить его прямо сейчас.

– Подарок? – совершенно по-детски обрадовалась Женя, и градус раздражения в голосе тут же пошел на убыль.

– Ага, так что давай, раздевайся и готовься быть одаренной.

У Женьки в глазах зажглось предвкушение. Расправившись с верхним слоем одежды, она бросилась переодеваться в свою комнату. Клим осторожно проследовал за ней, убедился, что она не против, и, прикрыв за собой дверь, остался стоять у стены, не проходя дальше. С некоторых пор ему было дозволено присутствовать при этом процессе, правда, Женя все равно пряталась за дверцей шкафа, но это уже был огромный прогресс. Она все еще стеснялась его, но Клим знал: на охоте нужно запастись терпением. А в их случае награда и подавно была слишком велика, чтобы проявить поспешность и небрежность.

– Я тут осознал, что за все эти годы ни разу не подарил тебе ничего как… ну, как женщине, – начал он.

Мелькнувшая из-за дверцы шкафа рука на мгновение застыла, потом скрылась уже куда медленнее.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно уточнила Женя.

– Именно то, что сказал. Уж не сочти за оскорбление.

Не сдержал нервный смешок: последние слова явно были лишними, но именно такой реакции он и боялся.

Женя показалась из-за дверцы: неизменные шаровары, безразмерная футболка и шерстяные носки. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Ну, почти ничего. Но эта стабильность раз за разом заставляла Клима ощущать особую, почти щемящую нежность по отношению к своему ежу.

Женя нервно провела рукой по коротким волосам и вопросительно посмотрела на него.

– Могу нести? – поинтересовался Клим.

– Точно не хочешь подождать курантов?

– Подумал, что тебе будет спокойнее, если я вручу его наедине, без Макса. Я хотел сделать это, когда он уйдет гулять с друзьями, но не могу больше ждать и вообще хочу, чтобы за столом ты была в нем. Ну так что?

На лице у Жени отобразилось нечто такое…

– Это не платье, – поспешил успокоить ее Клим.

Она облегченно выдохнула и села на кровать.

– Неси, – согласилась она.

Клим выскочил за дверь и рванул к себе. Вот он – плюс проживания в разных комнатах: всегда можно спокойно спрятать подарок!

Вернулся он быстро, но на мгновение замялся на пороге, неожиданно чего-то застеснявшись. Быстро отчитал сам себя за ребячество и вошел.

– Вот. – Он облизнул пересохшие губы и протянул Жене узкий футляр. – Я увидел его и понял, что надо брать.

Женя осторожно взяла футляр в руки. Открыла. На черной бархатной подложке лежал тонкий браслет из белого золота, а на нем…

Она сглотнула. А потом лицо ее осветилось улыбкой: ласковой и искренней. И показалось, что даже морщинки на лбу и у глаз стали мягче и добрее. Судя по всему, жестокая расправа над морковкой отменялась. Ну, или заменялась на менее жестокую. А вот что глаза заблестели, это, Клим, конечно, уже сам себе придумал.

– Он такой милый.

– Тебе правда нравится?

– Очень.

– И ты будешь его носить?

– Буду.

– И наденешь сегодня?

– Надену. Скажи честно, это вместо обручального кольца, да? Поможешь застегнуть?

Задыхаясь от счастья, Клим обернул браслет вокруг ее запястья, защелкнул замок.

– Спасибо, – сказала Женя и обняла его. Сама и без предупреждения.

И тогда Клим решился.

– Хочешь, сегодня ляжем спать вместе? – прошептал он, замирая от ужаса.

А вдруг все-таки ошибся и показался из засады слишком рано? Все ведь шло так хорошо… И если он сейчас все испортил… Этот зверь к нему второй раз из чащи уже не выйдет.

Секунда, две, три…

– Хочу.

За окном громыхнул салютный залп, расцвел на небе разноцветными огнями, зашелестел, тая сотней гаснущих искр.

Маленький ежик-подвеска с бриллиантовыми глазками на Женином запястье довольно сверкнул золотым бочком.