Он меня ослепляет. Я окончательно теряю связь с реальностью и погружаюсь в мрак. Только этот мрак вовсе не мрачный…

Новая боль пронзает каждую клетку. Словно меня разбирают на атомы, выворачивают наизнанку и собирают заново. Я пытаюсь закричать, но звук не выходит. Пытаюсь вцепиться в мокрый асфальт, но пальцы ни за что не цепляются.

А потом темнота.

Густая, вязкая, абсолютная темнота.

Я умерла?

Может, это и к лучшему. Может, я сейчас увижу маму…

Но темнота не отпускает.

Вокруг ничего нет. Ничего… Нет и боли — и это пугает больше всего. Секунду назад я умирала на мокром асфальте, а теперь — ничего. Как будто меня выключили.

А потом — вибрация.

Тонкая, мерная, проникающая в каждый нерв. Она идет откуда-то снизу и мягко поднимается по позвоночнику, разливается по ребрам, касается затылка. Она неприятно отдает в кончики пальцев и мне становится не по себе.

И голос.

Механический. Ровный.

Лишенный всего человеческого — интонаций, пауз, дыхания. И при этом странно мелодичный, с переливами, которых я никогда не слышала ни от машины, ни от живого существа. Он звучит словно вокруг меня, я не понимаю что слышу и почему тут такое необычное эхо…

— Активация объекта завершена. Биометрические параметры — в пределах установленной нормы. Нейронная интеграция — сто процентов. Совместимость матрицы с носителем — девяносто восемь целых четыре десятых. Отклонения в допустимом диапазоне. Сознание — пробуждено. Сенсорная сетка — откалибрована. Двигательный контур — заблокирован. Все настройки верны. Объект готов к первичному осмотру.

Каждое слово — отчетливое, ровное, но ужасающе безразличное. Как диктор, что зачитывает сводку новостей.

Язык. Я понимаю язык, но это вообще ни разу не один из тех, что я когда-либо слышала. Слова незнакомые, звуки чужие — но смысл приходит сам, минуя уши, минуя логику, загружаясь прямо в мозг…

Мои глаза открываются.

И я вижу.

Каюта. Нет — зал. Нет… я не знаю, как это назвать.

Огромное пространство, освещаемое световыми линиями на стенах. Потолок уходит вверх, и по нему бегут переливающиеся линии, как нервная система живого существа, — голубые, лиловые, белые. Они пульсируют, и мне кажется, пульсируют в такт моему сердцу. Оно, к слову, бьется очень ровно. Вдоль стен — панели, покрытые символами, которых я не знаю, но которые кажутся мне почему-то до болезненного знакомыми. Они мерцают и на экранах что-то отображается…

Это не Земля.

Это точно не Земля.

Это что-то такое, что человеческий мозг не способен был бы выдумать. Каждая поверхность — органическая, плавная, без единого острого угла, без стыков, без швов. Футуристические фильмы, которые я смотрела, — жалкая картонная декорация по сравнению с тем, что я вижу прямо сейчас.

Космический корабль? Станция? Другое измерение?

Я хочу повернуть голову и осмотреться, но не могу.

Тело. Мое тело мне не подчиняется. Я чувствую его — ноги стоят на чем-то гладком и теплом, руки опущены вдоль тела, спина выпрямлена, — но я не могу пошевелить ни единым мускулом. Как будто кто-то нажал паузу. Как будто я — кукла, которую поставили в красивую позу и забыли о ней.

Паника поднимается откуда-то из живота, горячая и неприятная. Я пытаюсь дернуть рукой — ничего. Пытаюсь согнуть пальцы — ничего. Пытаюсь закричать — и рот мой не открывается, язык прилип к небу, и горло сжато невидимыми тисками.

Что со мной⁈

Где я⁈

Что происходит⁈

— Витальные показатели в пределах нормы, — снова этот мелодичный голос. — Объект готов к эксплуатации.

Объект? Я — объект⁈

Шаги.

Четкие, размеренные, уверенные. Кто-то идет ко мне, и я не могу повернуться, не могу посмотреть, и от этого хочется выть. Шаги приближаются. Останавливаются.

И тогда он входит в мое поле зрения.

Мужчина.

И первое, что рождается в моем парализованном сознании — жгучая, абсурдная, неуместная мысль: таких красивых мужчин просто не существует.

Высокий. Настолько высокий, что мне пришлось бы задрать голову, если бы я могла двигаться. Широкие плечи, затянутые в китель — темный, почти черный, с серебристым шитьем. Ткань облегает его тело как вторая кожа, подчеркивая каждый рельеф — широкую грудь, узкие бедра, мощные руки. Китель застегнут до горла высоким стоячим воротником, и от этой строгости, от этой военной безупречности что-то во мне — что-то глупое, что-то первобытное — вздрагивает.

Волосы — темные, почти черные, коротко стрижены на висках, длиннее наверху, зачесаны назад. Лицо… Я не могу подобрать слов. Скулы — острые, высокие, как будто вырезаны из мрамора. Нос — прямой, с аристократической горбинкой. Губы — чуть полнее, чем ожидаешь на таком жестком лице, и от этого контраста бросает в жар. Подбородок — волевой, с едва заметной ямочкой. Кожа — бледная, с легким золотистым оттенком.

Но глаза.

Его глаза — вот что останавливает мысль и отключает мозг.

Они нечеловеческие. Радужка — голубо-фиолетовая, глубокая, с золотыми прожилками. И глаза сужаются, когда он смотрит на меня.

А он смотрит на меня.

Прямо на меня.

В его взгляде нет тепла. Нет любопытства. Нет даже жестокости. Только расчет. Только холодная, скользящая оценка, как будто я механизм, и он проверяет, все ли шестеренки на месте.

Он обходит меня медленно. Я слышу его шаги — позади, справа, снова впереди. Он осматривает меня со всех сторон, и я не могу повернуться, не могу закрыться, не могу даже сжаться, и мне хочется плакать от стыда и беспомощности.

И тогда он останавливается передо мной.

И говорит.

Его голос не похож на тот мелодичный голос, который звучал раньше. Его голос — низкий, глубокий, с хрипотцой. Всего одно слово он произносит четко, тяжело и невероятно властно, от чего все внутри бы у меня сжалось, если бы не было парализовано.

— Идеально.

Потом он поворачивается к кому-то, кого я не вижу — кто-то за пределами моего поля зрения, — и его губы трогает улыбка. Не теплая. Не добрая. Хищная. Острая. Такая, от которой хочется бежать…

— Этот проект — идеальный вариант, — говорит он, и в его голосе слышится что-то похожее на предвкушение. — Именно то, что нам нужно, чтобы обмануть систему. Это была гениальная идея.

Проект.

Он сказал «проект».

Обо мне.

Я — проект?

Я хочу кричать. Хочу спросить, что происходит, где я, кто он, что за система, о чем он вообще говорит. Хочу сказать, что меня зовут Лера, мне восемнадцать лет, моя мама только что умерла, и мне нужно домой, мне нужно похоронить ее, мне нужно полить ее цветы, мне нужно…

Но тело молчит.

Губы не двигаются. Язык не шевелится. Пальцы не сжимаются.

Я стою, как манекен в витрине, а этот невозможно красивый нечеловеческий мужчина смотрит на меня своими нереальными глазами с золотыми прожилками, и в этом взгляде — ни капли сочувствия, ни грамма человечности…

Господи, что же со мной случилось?

Листаем)

Темнота возвращается и забирает меня в свои сети… Мне снова становится немного легче и лучше.

Я не сплю. Я точно не сплю, потому что сон — это когда отпускает, когда мысли тают и растворяются, и можно немного отдохнуть. А здесь ничего не отпускает. Я в сознании, я думаю, я пытаюсь хоть что-то сделать.

Пошевелить пальцем.

Одним.

Мизинцем хотя бы.

Я чувствую его. Чувствую, как он лежит на чем-то гладком, чувствую прохладу поверхности подушечкой. Но сколько бы я ни посылала приказ — согнись, двинься, дернись — ничего не происходит. Сигнал уходит из мозга и исчезает где-то по дороге.

Тело лежит и не подчиняется.

Я чувствую все. В этом-то и ужас — я чувствую абсолютно все. Тяжесть собственных рук, вес головы на подушке. Чувствую, как по коже бежит холодок, и мурашки поднимаются по предплечьям. Но я ничего не могу сделать. Не могу сглотнуть. Горло делает это само, рефлекторно, когда ему вздумается, а не когда хочу я.

Это как быть похороненной заживо в теле.

Я уже сильно сомневаюсь, что это тело вообще мое.

Холод усиливается. Забирается под лопатки, щекочет ребра, и я чувствую его каждой клеточкой своего тела. Я лежу на чем-то гладком и жестком и мне холодно, и я не могу натянуть на себя одеяло, не могу свернуться, не могу даже поежиться.

Время тянется.

Или нет. Может, проходит минута. Может, час. В неподвижности и темноте без ориентиров я не понимаю сколько времени проходит. Только холод на коже и мысли, мысли, мысли — по кругу, они и те же…

Мама.

Мамочка, как же мне страшно.

Мне так страшно… Я чувствую, как сердце колотится, но тем не менее, не по моей воле. Я ничего не могу с ним сделать. Даже дыхание — не мое. Оно ровное, размеренное, как у спящего человека, а внутрия́словно задыхаюсь от паники.

А потом становится легче. Нет, я все еще не могу пошевелить своим телом, но…

Мне тепло.

Мне тепло, и это так невозможно хорошо после стерильного холода, что внутри все сжимается. Я чувствую, как тепло ложится на кожу, как прогревает скулы, как скользит по шее к ключицам. Каждый миллиметр кожи нагревается. И ни одним миллиметром я не управляю…

Птицы.

Птицы поют. Заливисто, многоголосо, с трелями и переливами, и мелодия… странная, незнакомая, не воробьи и не синицы, это другие птицы, но такое живое, такое прекрасное пение, что я несколько секунд просто слушаю и наслаждаюсь.

Я чувствую, что сейчас заплачу, но даже этого не происходит. Глаза не подчиняются, тело не дает мне даже этого — даже поплакать…

Ветерок касается моей кожи — щеки, шеи, ключиц — легкий, ласковый и теплый. Он пахнет иначе. Чем-то чистым, высоким, цветочным и чуть пряным, как если бы жасмин и корицу смешали вместе. И я ощущаю этот запах так ярко, так детально, как никогда раньше, словно обоняние выкрутили на максимум.

Мои глаза открываются.

Конечно, не я их открываю. Они открываются сами как по команде, которую отдал кто-то другой.

И я вижу.

Потолок. Высокий, сводчатый, покрытый переплетением ветвей. Они оплетают свод, как виноградная лоза, и между ними мерцают крохотные огоньки — то ли светильники, то ли что-то живое. Красиво. Так красиво, что на секунду я забываю обо всем — о страхе, о плене, о том, что это тело мне не принадлежит.

Спальня.

Я в какой-то спальне. И в чей же я кровати⁈

Я буду очень рада, если вы поддержите мою новинку своими звездочками, пишите в комментарии свои впечатления))

Проверьте, что книга у вас в библиотеке, чтобы не пропустить новые главы! Ваша реакция только радует моего фантастического Муза))

Я в какой-то спальне. И в чей же я кровати⁈

Огромной, светлой, утопающей в мягких тканях и теплых оттенках. Широкая кровать подо мной — не кушетка, не медицинская поверхность, а именно кровать, застеленная чем-то невесомым, шелковистым, красивого цвета топленого молока. Я чувствую эту мягкую, прохладную ткань всей спиной. Чувствую, как она собирается складками под поясницей, чувствую подушку под затылком — упругую, чуть прогретую теплом моей головы.

Стены — высокие, плавные, светлые, почти кремовые, и по ним виднеются тонкие золотые прожилки. Окно — огромное, от пола до потолка, и за ним… За ним небо. Нежно-сиреневое, с проблесками розового и оранжевых цветов. И в этом небе — два солнца.

Два солнца.

Я чувствую, как сердце подскакивает — бьется у самого горла, и пульс отдается в висках, в кончиках пальцев, которые я ощущаю, но не могу пошевелить.

Это не Земля. Тут два солнца. Сиреневое небо…

Я пытаюсь поднять руку. Пытаюсь — из последних сил, со всей яростью, со всем отчаянием, которые умещаются в моем запертом сознании. Поднять руку и посмотреть на свои пальцы. Убедиться, что они мои. Что кожа — моя. Что я — это я.

Я чувствую руку. Чувствую тяжесть кисти, чувствую, как одеяло касается костяшек, чувствую легкое натяжение сухожилий. Все на месте. Все живое.

Но рука лежит. Как чугунная. Как пришитая к кровати.

Не двигается.

И… Голоса.

Два женских голоса звучат откуда-то справа. Они говорят на языке, которого я не знаю — плавном, с длинными гласными и мягкими согласными. И снова — смысл приходит сам, просачивается в сознание.

— Лиэнн, посмотри на нее. Бледная совсем. И дрожит, видишь?

Я дрожу? Я не чувствую, что дрожу. Или чувствую — мелкая, едва заметная вибрация в мышцах, которую я приняла за собственный страх. Но нет, это тело дрожит. Само. Без моей команды.

— Конечно, дрожит. Бедняжка только из медицинского. Ты слышала, что сказала старшая? Ее привезли без сознания, в тяжелом состоянии. Интеграция шла больше двенадцати оборотов.

— Двенадцать⁈ Обычно для нас хватает четырех…

— Вот именно. Организм на пределе. Ей бы еще отдыхать и отдыхать, но…

— Но ор-Найтин сказал приготовить ее к церемонии. И значит, ей не дадут много времени.

Тишина. Короткая, тяжелая.

— Бедная девочка, — шепчет первый голос, и в нем слышится настоящее, неподдельное сочувствие. — Она же совсем молоденькая. Откуда ее привезли, не знаешь?

— Дальний сектор, кажется. Подробностей не говорили. Ты же знаешь, как у них в медицинском — все засекречено. Но старшая сказала, что состояние было критическое. Едва вытянули.

— И вместо того чтобы дать ей прийти в себя, ее тащат на церемонию… Иногда мне кажется, что наши лорды забывают, что перед ними живые существа, а не…

— Тише! — резко обрывает вторая. — Ты забываешь, где мы. Давай скорее, пока мы не получили…

Пауза. Шелест ткани. Шаги — легкие, почти бесшумные.

— Давай просто поможем ей, — говорит она же. — Чем быстрее подготовим, тем больше времени у нее будет, чтобы прийти в себя перед… перед всем этим.

Они приближаются. Я слышу их шаги, чувствую, как меняется воздух — становится чуть теплее от присутствия двух тел рядом. Чувствую легкий запах — цветочный, нежный, как духи, но тоньше, естественнее.

Прикосновение.

Пальцы касаются моего плеча — теплые, маленькие, осторожные, — и тело реагирует мгновенно. Мышцы, которые секунду назад были каменными, оживают. Голова поворачивается вправо — плавно, медленно. Глаза чуть сильнее раскрываются и расширяются. Дыхание учащается. Плечи слегка приподнимаются, как будто я хочу отстраниться, но не решаюсь.

Все это делает не Лера. Лера кричит внутри. А тело — играет. Осторожно, тонко, безупречно. Оно изображает испуганную девушку, которая очнулась в незнакомом месте. И самое страшное — оно изображает это правильно. Именно так я бы и себя повела, если бы могла. Вздрогнула бы. Отстранилась бы. Посмотрела бы широко распахнутыми глазами.

Только это не я.

Две девушки стоят у кровати. Молодые, хрупкие, в одинаковых светлых одеяниях — что-то среднее между туникой и платьем, перехваченное на талии тонким серебристым поясом. Лица — красивые, тонкие, с чуть вытянутыми к вискам глазами и кожей, которая отливает мягким золотом. Уши — чуть заостренные кверху.

Рыженькая, та, что коснулась моего плеча, с большими зелеными глазами, полными тревоги. Она убрала руку и теперь смотрит на меня с жалостью и желанием помочь.

И от этого взгляда, от этой жалости, внутри меня что-то обрывается, и невыплаканные слезы стоят в горле комом.

Она меня жалеет. Она думает, что я — настоящая. Живая. Что я — девушка, которую привезли из медицинского в тяжелом состоянии. Странно…

Мне бы увидеть хотя бы, как я выгляжу…

Но от этого и так больно, что хочется выть.

Вторая — выше, стройнее, с темно-синими волосами, заплетенными в сложную косу. Ее лицо строже, собраннее, но глаза — теплые, карие, с длинными ресницами — смотрят с профессиональным участием.

Лиэнн первой приходит в себя. Она медленно, показательно, поднимает обе ладони — открытые, пустые — и улыбается. Широко, искренне, как улыбаются детям.

— Все хорошо, — говорит она, и голос у нее мягкий, теплый, обволакивающий. — Ты в безопасности. Тебе нечего бояться. Ты в резиденции. Меня зовут Лиэнн, а это — Рэйва. Мы будем о тебе заботиться.

Мое тело — не я, тело — чуть опускает подбородок. Сглатывает. Ресницы подрагивают. Идеальная имитация робкого доверия.

А я чувствую все — и сглатывание, и движение век, и как ногти впиваются в ладони от сжатых кулаков. Нет. Кулаки тоже не мои. Тело сжало их само.

Рэйва подходит ближе, садится на край кровати. Я чувствую, как матрас прогибается под ее весом, чувствую тепло ее бедра в сантиметрах от моей руки.

— Тебя привезли из медицинского отделения, — говорит она ровно, спокойно, как врач, который объясняет процедуру. — Ты была в тяжелом состоянии. Сейчас тебе может казаться, что ты ослабла. Это пройдет. Мышцы еще слабые, нервная система восстанавливается.

Если бы она знала. Если бы она только знала, что тело слушается — еще как слушается. Только не меня…

— А пока, — Рэйва переглядывается с Лиэнн, — тебе нужно подготовиться. Сегодня церемония. Мы поможем тебе одеться.

Церемония?

Какая церемония?

Я хочу спросить. Хочу открыть рот и спросить: кто вы? Где я? Что за церемония? Что со мной? Верните меня домой!

Но губы — мои губы, которые я чувствую, теплые, пересохшие, чуть потрескавшиеся — не двигаются. Не размыкаются.

А тело послушно b покорно кивает.

Лиэнн тихонько выдыхает — с облегчением — и касается моей руки. Ее пальцы обхватывают мою ладонь, и я чувствую это прикосновение каждой клеткой. Она гладит мою кисть большим пальцем, как мама гладила, когда я болела в детстве, и горло сжимается так, что становится невыносимо больно.

— Бедная, — шепчет Лиэнн. — Руки ледяные. Рэйва, принеси отвар. Согревающий. И мягкое полотенце, я хочу обтереть ее перед одеванием. Смотри, у нее мурашки на коже.

Мурашки. Да. Я их чувствую — крошечные бугорки по всей поверхности рук, плеч, живота. Тело мерзнет, и я ощущаю этот холод — не снаружи, изнутри, — как будто кости заледенели. И не могу обхватить себя руками, не могу поджать колени, не могу сделать ничего из того, что делает любой замерзший человек.

Рэйва уходит куда-то и возвращается быстро. Звук льющейся жидкости, запах — терпкий, травяной, с нотками меда и чего-то хвойного.

— Попробуй дать ей несколько глотков, — говорит Рэйва. — Если она может глотать.

Лиэнн осторожно приподнимает мне голову — я чувствую ее ладонь на затылке, чувствую, как волосы скользят между ее пальцами. К губам прикасается край чашки и тело послушно приоткрывает рот.

Жидкость льется на язык — горячая, сладковато-горькая, с привкусом, которого я не знаю. Я чувствую каждый глоток, как она проходит по горлу, обжигает пищевод, согревает изнутри. Тепло разливается по грудной клетке, по животу, спускается к ногам.

И мне хочется плакать. Потому что это простая забота. Теплый отвар, мягкие руки, осторожный голос. Все то, чего у меня больше нет. Мамы больше нет. И дома нет. И Земли, кажется, тоже нет…

А есть — чужое небо с двумя солнцами, тело-тюрьма и церемония, к которой меня готовят, как какую-то куклу.

Лиэнн убирает чашку и начинает мягко обтирать мне плечи теплым влажным полотенцем. Я чувствую каждое движение ткани по коже — бережное, круговое. Чувствую, как она проводит по рукам, по ключицам, по шее. Как аккуратно промакивает лоб, виски.

— У нее красивая кожа, — замечает Лиэнн негромко. — Нежная очень. Светлая.

— О да… Поэтому мы и не подошли бы, даже если бы наши семьи были выше, — отзывается Рэйва, раскладывая на столике одежду.

Они собираются меня одеть.

Для какой-то церемонии.

Для какого-то ор-Найтина, чье имя заставляет их понижать голос.

И я не могу сказать ни слова. Не могу сопротивляться. Не могу заплакать — хотя слезы стоят в горле, горячие, тяжелые, готовые хлынуть. Тело не позволяет. Тело играет свою роль — тихая, послушная, испуганная девушка, — и играет блестяще.

Лиэнн откладывает полотенце и берет первый слой одежды — тонкую, почти прозрачную сорочку. Я чувствую, как ткань касается кожи — невесомая, прохладная, скользящая. Чувствую, как Лиэнн осторожно продевает мои руки в рукава, как расправляет ткань на плечах, как ее пальцы случайно касаются моей ключицы и тут же отдергиваются — виновато, бережно.

— Потерпи, милая, — шепчет она. — Осталось совсем немного.

Потерпи.

Я терплю. А что мне остается?

Мое тело покорно поворачивается, наклоняется, поднимает руки.

Как же мне вернуть контроль над своим телом? Или над этим телом?..

Лиэнн затягивает последний шнурок на моей спине — я чувствую, как ткань стягивается вокруг ребер, облегает талию. Корсет? Нет, не совсем. Что-то более мягкое, гибкое — ткань облегает тело идеально, словно отчасти подстраиваясь под все изгибы тела.

— Вот так, — Лиэнн отступает, и я чувствую, как ее пальцы напоследок разглаживают ткань на лопатках. — Рэйва, подай накидку. Ту, серебристую. И заколки, вон те, с белыми камнями.

Рэйва шуршит где-то справа, и я слышу тихое позвякивание — металл о металл, нежный, мелодичный звук, похожий на крошечные колокольчики. Тело стоит ровно, послушно, с прямой спиной и расправленными плечами. Руки свободно опущены вдоль бедер, пальцы чуть разведены, и я ощущаю, как воздух проходит между ними — теплый, ласковый. Он пропитан тем цветочно-пряным ароматом, который, кажется, здесь повсюду.

Мне хочется сжать эти чужие пальцы в кулаки. Хочется вцепиться ногтями в ладони, чтобы боль — острая, настоящая — пробилась и дала мне возможность хоть как-то двигаться. Но пальцы остаются расслабленными, мягкими, послушными. Красивая кукла в красивом платье.

Я чувствую, как слой за слоем на мне появляется наряд. Первый — та невесомая сорочка, которую надели раньше, она льнет к телу, как вторая кожа, едва ощутимая. Второй — платье. Оно почти ничего не весит, и это странно, потому что ткань плотная, с переливчатым блеском, который я ловлю краем глаза, когда тело чуть поворачивается по молчаливой просьбе Лиэнн. Цвет — глубокий, сложный. Ни белый, ни серебристый, а что-то среднее и с едва заметным, красивым блеском. Он меняется в зависимости от угла — то вспыхивает холодным серебром, то теплеет до жемчужного, то уходит в едва заметную лаванду.

Вышивка покрывает лиф и расползается вниз по юбке тонкими, почти невидимыми нитями. Я чувствую их пальцами, когда тело случайно проводит рукой по бедру, — крошечные, чуть выпуклые узоры, похожие на те символы, что мерцали на панелях в медицинском зале. Знакомые и непонятные одновременно.

Рэйва подходит сзади и начинает что-то делать с волосами. Я чувствую, как зубцы гребня проходят по прядям — медленно, осторожно, от макушки к кончикам. И чувствую длину. Волосы длинные. Очень длинные — гребень скользит и скользит, и пряди тянутся куда-то ниже лопаток, ниже талии, и это неправильно, это невозможно, потому что у меня — у настоящей Леры — волосы до плеч. Темные, чуть вьющиеся, вечно путающиеся. Мама всегда ругала меня, что я не расчесываю их как следует…

Мама…

Горло фантомно сжимается, но тело, конечно, никак на это не реагирует. Дышит ровно. Стоит прямо. Позволяет себя расчесывать.

Рэйва собирает волосы в сложную прическу — я чувствую, как пряди натягиваются, как заколки покалывают кожу головы, как часть волос остается свободной и падает на плечи тяжелой, гладкой волной. Каждая заколка — маленький холодный укол, и к каждому я прислушиваюсь с болезненной жадностью. Это хоть что-то. Хоть какое-то ощущение, которое принадлежит мне — пусть я не могу на него ответить, пусть не могу поморщиться или отдернуть голову, но я его чувствую, и это значит, что я еще здесь. Я еще существую.

Впрочем, я все чувствую… Это и обезнадеживает…

— Лунные камни ей идут, — бормочет Рэйва, отступая. — Посмотри, как они играют с оттенком кожи. Будто для нее созданы.

— А браслеты? — спрашивает Лиэнн. — Старшая сказала надеть парные.

— Сейчас…

Мне на запястья ложатся тонкие браслеты. Я чувствую их вес — легкий, но ощутимый. Они смыкаются вокруг запястий с тихим щелчком, и по коже проходит едва заметное покалывание, словно слабый электрический разряд. Тело чуть вздрагивает, и я вздрагиваю вместе с ним — непроизвольно, изнутри.

Что это было?

Покалывание проходит так же быстро, как появилось, оставляя после себя легкое тепло в запястьях. Браслеты чуть пульсируют — в такт сердцебиению, я чувствую это отчетливо, — и мне становится не по себе. Украшения? Или что-то еще?

— Готово, — выдыхает Лиэнн и отходит назад.

Обе девушки замирают. Я чувствую их взгляды и тишину, которая наступает после. Тишину, в которой я слышу только пение тех странных птиц за окном и собственное размеренное дыхание.

— Рэйва, — голос Лиэнн звучит тихо, почти благоговейно. — Она же…

— Вижу.

Пауза.

— Зеркало, — решает Лиэнн. — Она должна себя увидеть. Принеси зеркало.

— Лиэнн, нам не давали указаний…

— Я знаю. Но посмотри на нее. Она заслуживает хотя бы увидеть…

Короткая тишина. Потом — шаги Рэйвы, быстрые и легкие. Шорох, негромкий скрип, и что-то перемещается — что-то большое, я чувствую движение воздуха.

— Вот, — говорит Лиэнн мягко. Обращается ко мне. Берет меня за плечи — осторожно, бережно, как хрупкую вещь — и разворачивает.

Тело послушно поворачивается, благодарно улыбается и кивает.

Глаза поднимаются.

И я вижу.

Зеркало.

Огромное, в полный рост, в раме из того же переплетения ветвей, что на потолке. Отражение четкое, детальное, до последнего волоска, до последней складки на платье.

И в этом отражении стоит девушка.

Не я.

Не Лера.

Кто-то другой.

От этого осознания мир покачивается, хотя тело стоит неподвижно. Если бы я могла — я бы пошатнулась, я бы схватилась за что-то, я бы, может, закричала. Но тело стоит. Смотрит прямо на свое же отражение. Ресницы чуть подрагивают.

А самое главное, девушка в зеркале — блондинка.

Волосы — длинные, тяжелые и идеального, холодного пшеничного оттенка. Те, что собраны наверх, переплетены с тонкими серебристыми нитями, которые мерцают в лучах солнца. Те, что оставлены свободными, льются по плечам и груди ровными волнами, блестящими и совершенными, прямо как в рекламе дорогого шампуня.

Я — брюнетка. Была всегда брюнеткой. Темные волосы, которые мама заплетала мне в косу каждое утро, пока я не выросла и не стала этого делать сама.

Лицо.

Лицо в зеркале — не мое. Ни единой знакомой черты.

У меня милое лицо. Круглое, с округлым подбородком, нос — чуть вздернутый, с россыпью веснушек, которые я всю жизнь ненавидела. Губы — обычные, не тонкие и не полные. Глаза — карие, мамины.

Здесь же все другое.

Лицо вытянутое, с высокими, ровными скулами, которые отбрасывают легкие тени на впалые щеки. Кожа — фарфоровая, бледная, с тем едва уловимым золотистым оттенком, который я заметила еще у служанок, только здесь он нежнее, тоньше, словно свет проходит сквозь кожу изнутри. Нос — прямой, чуть вздернутый, утонченный. Губы — полные, красиво очерченные, с четким изгибом верхней и мягкой припухлостью нижней…

Глаза.

Глаза — не карие.

Они серо-голубые, светлые, холодные, с темным ободком вокруг радужки и голубыми крапинками ближе к зрачку. Большие, чуть раскосые, обрамленные густыми темными ресницами, которые контрастируют со светлыми волосами. Выразительные. Красивые. И абсолютно чужие.

Я ищу себя. Отчаянно, лихорадочно ищу в этом отражении хоть что-то знакомое — изгиб брови, форму уха, линию подбородка.

Но нет.

Ничего…

Ни одной общей черты, ни одного совпадения. Даже пропорции — все другое. Девушка в зеркале выше меня. Ощутимо выше. Я это чувствовала и раньше — когда тело стояло, когда шло, когда поворачивалось, — но теперь вижу. Длинные ноги, узкая талия, плечи чуть шире, чем у меня настоящей, спина — ровная, с красивым изгибом. Шея — длинная, тонкая, с выступающими ключицами. Руки — изящные, с выступающими костяшками на кистях и длинными пальцами, которыми можно играть на рояле…

Это тело — произведение искусства. Оно совершенно. Оно выверено до миллиметра, до последней линии. Каждая пропорция — идеальна, каждый изгиб — гармоничен. Живое существо не может быть таким. Не должно. Природа не создает таких существ — с такой симметрией, с такой безупречностью, с такой невероятной красотой.

Мне хочется кричать. Хочется биться изнутри о стенки этой золотой клетки, которая ходит, дышит и выглядит как сказочная принцесса. Хочется разбить это зеркало — чужими руками, которые не подчиняются, чужими кулаками, которые не сжимаются.

Это не я! Это не я! Вы слышите? Это не я!

Но никто не слышит…

Тело в зеркале чуть наклоняет голову набок. Едва заметно. Словно рассматривает себя с легким, рассеянным любопытством. На губах — тень улыбки, робкая, неуверенная. Девушка, которая очнулась после тяжелой болезни и впервые увидела свое отражение. Удивлена, но не напугана. Не в ужасе.

Идеальная игра. Безупречная.

— Какая ты красивая, — говорит Лиэнн тихо, и в ее голосе — неподдельное восхищение. Она стоит за моим плечом, и в зеркале я вижу ее лицо — рыженькая, большеглазая, с приоткрытым от изумления ртом. — Я никогда не видела таких, как ты. Ты правда из дальнего сектора? В старых книгах есть иллюстрации… существа из внешних миров… Но я думала, это сказки…

Тело чуть поворачивает голову к Лиэнн. Не отвечает — потому что с самого пробуждения тело не произнесло ни единого слова, и служанки, видимо, списывают это на слабость и шок, — но смотрит на нее тем мягким, доверчивым взглядом, от которого у Лиэнн глаза влажнеют.

— Тише, — Рэйва касается плеча подруги. — Не засыпай ее вопросами. Она еще слаба. И нам нельзя задавать лишних вопросов, ты же знаешь.

Рэйва серьезная. Рэйва смотрит на меня иначе — с участием, но и с настороженностью. Она видит красивую больную девушку, и ей ее жаль, но она понимает, что происходит что-то, во что лучше не лезть.

— Я просто… — Лиэнн прикусывает губу. — Мне жаль ее, Рэйва. Посмотри на нее. Ее привезли едва живую, двенадцать оборотов в медицинском, и вместо того чтобы дать ей прийти в себя…

— Лиэнн.

— … ее сразу тащат на церемонию, как вещь, как…

— Лиэнн! — Рэйва обрывает ее резко, и в тишине это звучит как пощечина. Лиэнн замолкает. Рэйва подходит к ней, берет за руку и говорит тихо, но твердо: — Мы не знаем, что стоит за всем этим. Мы не знаем, кто она для них. Мы знаем только то, что нам приказали: подготовить. Мы подготовили. Все остальное — не наше дело. Если ты хочешь ей помочь — помоги. Будь рядом, будь доброй, дай ей отвар, расчеши ей волосы. Но не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответы.

Тишина.

Лиэнн опускает глаза. Кивает.

— Ты права, — шепчет она. — Прости.

Рэйва сжимает ее руку и отпускает.

А я стою перед зеркалом, заключенная в теле неземной красавицы, и смотрю в чужие серо-голубые глаза, и пытаюсь найти в них хоть каплю себя.

Нет.

Ничего…

Только золотистые крапинки мерцают в радужке, и мне на мгновение кажется — только кажется, — что в глубине зрачка что-то дрожит. Что-то живое. Что-то настоящее.

Но это, наверное, просто свет…

Лиэнн суетится вокруг меня — поправляет складку на юбке, заправляет прядь за ухо, критически осматривает длину подола. Ее руки порхают, быстрые и ловкие, и она бормочет себе под нос, как портниха перед показом.

— Подол можно чуть приподнять… нет, нет, так хорошо. Браслеты сидят ровно? Рэйва, проверь, не жмут ли заколки. Если будет больно — мы перевоткнем.

Больно. Это слово звучит почти смешно. Мне больно, Лиэнн. Мне так больно, что если бы ты могла заглянуть внутрь, ты бы отшатнулась. Но моя боль — невидимая. Запертая. Непроизносимая.

Рэйва проверяет заколки, и я чувствую ее пальцы в волосах — осторожные, профессиональные. Она чуть передвигает одну заколку, и покалывание, которое я ощущала за левым ухом, исчезает. Рэйва заботится. По-своему, сдержанно, молчаливо — но заботится. И от этого внутри снова поднимается волна, горячая, болезненная, неуправляемая.

Мамины руки в моих волосах. Мамин голос: «Лерка, не вертись, я же тебе косу криво заплету». Мамин смех.

Мама.

Мамочка.

Ты бы не узнала меня сейчас. Ты бы прошла мимо, и я бы не смогла тебя окликнуть, потому что это тело не откроет рот, когда я этого хочу. Ты бы посмотрела на эту блондинку с фарфоровой кожей и серо-голубыми глазами и не увидела бы в ней свою дочь. Потому что твоей дочери здесь нет…

Она — внутри. Заперта…

Я пытаюсь сглотнуть — и тело сглатывает, но не потому, что я попросила. Просто рефлекс. Просто программа. Просто идеальный механизм, который имитирует жизнь так убедительно, что две милые девушки расчесывают ему волосы и жалеют его и даже не подозревают, что внутри есть настоящая пленница…

Мне восемнадцать лет. Меня зовут Лера. У меня карие глаза и темные волосы, и веснушки, и шрам на колене от велосипеда. Я люблю мятный чай и ненавижу грозу. Моя мама умерла четыре часа назад. Или четыре дня. Или четыре столетия — я не знаю, сколько прошло времени, сколько длились эти «двенадцать оборотов» в медицинском, и существует ли еще та Земля, на которой дождь хлещет по пустому перекрестку, и мои стоптанные ботинки хлюпают по лужам, и мамины тапочки разлетаются по мокрому асфальту…

Тело стоит в прекрасном платье молочного цвета, в браслетах, которые пульсируют словно в такт чужому сердцу, перед зеркалом, в котором отражается существо невозможной красоты…

А Леры нигде нет.

Лиэнн делает шаг назад и складывает руки на груди. Она смотрит на меня — на тело — с выражением мастера, закончившего свой лучший шедевр. Глаза блестят, и я вижу в них что-то теплое, материнское, хотя ей самой вряд ли больше двадцати пяти.

— Готово, — говорит она и почему-то шмыгает носом. — Ты… — Она смолкает, подбирая слова. — Ты будешь самой красивой. На всей церемонии. Во всей резиденции. Я уверена!

Рэйва кивает.

Вечером еще)

Коридоры дворца тянутся бесконечно.

Я иду — нет, тело идет, я просто наблюдаю изнутри — по широким галереям. Стены переливаются мягким золотистым светом, и по ним текут тонкие светящиеся линии, похожие на реки расплавленного металла. Красиво. Невероятно красиво. Если бы я могла остановиться, если бы могла подойти ближе, коснуться этих стен, я бы это сделала. Но тело движется вперед — размеренно, плавно, с прямой спиной, с гордо поднятой головой.

Идеальная осанка. Идеальная походка. Как будто меня учили этому годами.

Лиэнн и Рэйва идут чуть позади, я слышу шелест их одежд и тихий шепот. Они волнуются. Рэйва что-то говорит о том, чтобы не забыть поправить шлейф перед входом, а Лиэнн вздыхает и шепчет, что все будет хорошо. Ее голос дрожит — она сама в это не верит.

А я бы хотела развернуться и спросить: что будет хорошо? Куда вы меня ведете? Что за церемония? Но губы мои сомкнуты, и язык послушно лежит за зубами, и я молчу.

Мы проходим мимо огромных окон, и я краем глаза ловлю вид на внешний мир — сады, утопающие в цветах невероятных оттенков: лиловые, бирюзовые, светящиеся бледно-розовым. Деревья с серебристой корой и листьями, которые переливаются на ветру, как драгоценные камни. Вдалеке, за садами, поднимаются высокие шпили других зданий, таких же изящных, таких же нереальных. А над всем этим — то самое сиреневое небо с двумя солнцами, которые уже клонятся к горизонту, окрашивая все вокруг в теплые, почти земные тона заката…

Только это не Земля.

Мы подходим к массивным дверям. Они выше любых дверей, что я видела в своей жизни, и покрыты резьбой — сложной, переплетенной, с неизвестными мне символами. Перед дверями стоят двое охранников в темных доспехах, и я не могу не заметить, насколько они огромны. Выше двух метров точно. Широкие плечи, мощные руки, лица скрыты шлемами, из-под которых пробиваются только холодные, светящиеся глаза — бледно-голубые, почти белые. Если бы я могла почувствовать, сейчас я бы почувствовала мурашки на коже от страха.

Они одновременно кланяются — не мне, а кому-то позади меня. Лиэнн, наверное. Или просто так нужно по протоколу.

Двери начинают открываться беззвучно, словно невесомые, хотя выглядят так, будто весят тонны. За ними разливается свет — яркий, но не слепящий, золотой и теплый. И музыка. Я слышу музыку — низкие, вибрирующие звуки, похожие на звучание органа, смешанные с высокими, чистыми нотами, напоминающими колокольчики. Мелодия торжественная, величественная, и от нее мурашки бегут по коже.

Тело делает шаг вперед. Переступает порог.

И я вижу зал.

Огромный. Чудовищно огромный. Потолок теряется где-то высоко, и он весь усыпан светящимися точками, как ночное небо, полное звезд. Стены — изогнутые, плавные, покрытые теми же золотыми узорами. Пол под ногами — гладкий, отполированный до зеркального блеска, и он отражает все вокруг, создавая ощущение, что я словно иду по поверхности озера.

Люди. Сотни людей.

Точнее… Это не люди, конечно…

Они стоят по обе стороны от длинного прохода, который ведет к возвышению в центре зала. Все в роскошных одеяниях — переливающихся тканях, сложных драпировках, украшениях, которые мерцают и звенят при каждом движении. Я вижу разные лица — некоторые похожи на Лиэнн и Рэйву, с заостренными ушами и золотистой кожей, другие более бледные, с серебристыми волосами и ледяными глазами. Есть те, кто выше, с кожей, отливающей бронзой, и рогами, изгибающимися от висков назад. Есть хрупкие создания с полупрозрачными… крыльями за спиной, которые дрожат и переливаются всеми цветами радуги.

Все они смотрят на меня.

Сотни глаз. Сотни взглядов — любопытных, оценивающих, удивленных. Кто-то шепчется, прикрывая рот рукой. Кто-то улыбается. Кто-то хмурится.

А тело идет. Медленно, величественно, не обращая внимания ни на кого. Голова слегка приподнята, взгляд направлен вперед, на возвышение. Шаги беззвучные, и только шелест платья выдает движение.

Я хочу оглядеться. Хочу посмотреть по сторонам, разглядеть эти лица, понять, кто все эти существа. Но глаза послушно смотрят вперед, не отвлекаясь.

Возвышение приближается.

Оно находится в самом центре зала, и к нему ведут несколько широких ступеней. На верхней площадке находится что-то вроде алтаря — круглая платформа, окруженная светящимися колоннами, между которыми струятся потоки света, образующие полупрозрачную завесу. Красиво и торжественно.

И пугающе.

Но страшнее всего — двое, которые стоят перед алтарем.

Два мужчины.

Мое сердце — или то, что его имитирует — пропускает удар.

Они стоят рядом, почти одинаково высокие, одинаково широкоплечие, в темных церемониальных одеяниях, расшитых серебром и золотом. Плащи струятся за их спинами, и при каждом движении по ткани пробегают отблески света. На головах — никаких корон, но это и не нужно. Они излучают власть. Силу. Абсолютную уверенность в себе.

Я не могу отвести взгляда.

Первый — темноволосый. Волосы цвета воронова крыла, коротко стриженные по бокам и чуть длиннее на макушке, зачесанные назад. Лицо — жесткое, с резкими чертами, высокими скулами и квадратной челюстью. Нос прямой, с легкой горбинкой. Губы тонкие, плотно сжатые. Кожа бледная, с холодным подтоном. И глаза. Глаза фиолетово-голубые, яркие, пронзительные, с золотыми искрами в глубине. Они смотрят прямо на меня, и от этого взгляда внутри все сжимается.

Найтин. Я не знаю, откуда я это знаю, но знаю. Его зовут Найтин.

Второй — светлее. Волосы песочного оттенка, с золотистым отливом, чуть волнистые, уложенные небрежно, как будто он провел по ним рукой и забыл окончательно пригладить. Лицо мягче, чем у первого, но не менее красивое — те же высокие скулы, но подбородок чуть округлее, губы полнее. Кожа тоже бледная, но теплее, с легким персиковым румянцем. Глаза золотисто-карие, с яркими вкраплениями ближе к зрачку. Они смотрят на меня с любопытством, с интересом, с чем-то похожим на удивление.

Дэйер. Его имя звучит у меня в голове так же отчетливо, как и первое.

Братья. Они братья — это видно по чертам лица, по одинаковой стати, по тому, как они стоят рядом, словно две половины одного целого.

Тело подходит к ступеням. Останавливается.

Я слышу, как Лиэнн и Рэйва отходят в сторону. Они покидают меня. Оставляют одну.

Музыка стихает. На мгновение в зале воцаряется абсолютная тишина — такая полная, что я слышу собственное дыхание, ровное и спокойное. И сотни других дыханий вокруг.

Потом голос. Он звучит откуда-то сверху, глубокий и торжественный, наполняющий весь зал:

— Церемония Связывания начинается.

Тело начинает подниматься по ступеням. Медленно, грациозно. Каждый шаг — выверенный, каждое движение — совершенное. Платье струится следом, шелестит по полу, и я чувствую, как ткань касается лодыжек, как браслеты на запястьях слегка пульсируют — в такт чему-то, чего я не понимаю.

Я поднимаюсь на платформу. Оказываюсь на одном уровне с ними.

Близко. Слишком близко.

Найтин стоит слева от меня, Дэйер — справа. Я вижу их во весь рост, чувствую их присутствие — плотное, почти осязаемое, как давление воздуха перед грозой. От Найтина исходит холод — не физический, а ментальный, что-то сдержанное, жесткое, непроницаемое. От Дэйера — тепло, мягче, но не менее мощное.

Голос сверху продолжает:

— Найтин ор-Кхаэлион и Дэйер ор-Кхаэлион. Наследники Престола Трех Солнц. Вы предстали перед Советом и народом, чтобы подтвердить свое право на власть. По древнему закону, только тот, кто обрел свою Истинную, может взойти на трон. Представьте ее.

Найтин делает шаг вперед. Его голос — низкий, твердый, наполненный силой — разносится по залу без всякого усиления:

— Мы нашли нашу Истинную. Этого достаточно. Она еще не оправилась от длительного путешествия. Она…

Он замолкает. Смотрит на меня.

Имени нет. У биоробота нет имени. Только номер, наверное. Код.

Пауза длится секунду, но кажется вечностью.

Дэйер подхватывает:

— Она из дальнего сектора. Ее происхождение — за пределами совершенных миров. Она — наша пара. Наша Истинная.

Его голос мягче, чем у брата, но в нем столько же уверенности.

Зал замирает. Ни звука. Ни шороха.

Голос сверху:

— Тогда докажите. Пусть Связь проявится перед всеми.

Найтин поворачивается ко мне. Его лицо бесстрастно, но глаза… в них что-то мелькает. Что-то, чего я не могу прочитать.

Он протягивает руку.

Тело послушно поднимает свою — медленно, плавно, и я чувствую, как пальцы разжимаются, ладонь раскрывается. Найтин берет мою руку в свою.

И мир взрывается.

Вспышка. Не физическая — я не вижу ее глазами, — но я чувствую. Волна проходит через меня, горячая, обжигающая, усиливающаяся от точки соприкосновения по всему телу. Словно электрический разряд, но в тысячу раз сильнее. Я чувствую его кожу — горячую, сухую, чуть шероховатую на ладони. Чувствую, как его пальцы сжимаются вокруг моих — крепко, уверенно.

И что-то внутри меня откликается.

Не тело. Я. Настоящая Лера.

Это как удар молнии прямо в грудь. Как будто что-то спящее внутри меня резко проснулось, рванулось к нему, потянулось, закричало: «Ты! Ты — мой!»

Я не понимаю, что это. Не понимаю, откуда это берется. Но это есть. Это настолько реально, что я задыхаюсь — хотя тело дышит ровно, спокойно.

Найтин смотрит на меня. Его глаза расширяются — едва заметно, но я вижу. Его пальцы подрагивают.

Он тоже почувствовал.

Дэйер подходит с другой стороны. Берет мою вторую руку.

И снова — вспышка. Еще сильнее. Еще ярче. Если бы это было мое тело и я его контролировала, я бы точно рухнула на пол…

Тепло заливает меня с двух сторон, сливается в одно целое, закручивается внутри, завязывается узлом где-то в районе солнечного сплетения. Я чувствую Дэйера — его прикосновение мягче, нежнее, но не менее властное. Чувствую, как его большой палец поглаживает мою ладонь, и от этого по коже бегут мурашки.

Связь. Это называется связь.

Я не знаю, как я это знаю, но… Между мной и ними — невидимая нить. Две нити. Они протянулись от меня к каждому из братьев, светящиеся, пульсирующие, живые. Я не вижу их глазами, но ощущаю каждой клеткой.

И они тоже чувствуют.

Дэйер выдыхает — тихо, почти незаметно, но я слышу. Его глаза встречаются с глазами Найтина, и между ними проходит немой вопрос.

Голос сверху звучит снова:

— Связь проявлена. Совет признает ее истинной.

Зал взрывается звуками. Аплодисменты, крики, музыка — все сливается в один гул, который омывает меня волной. Люди кричат что-то, но я не разбираю слов. Слишком громко. Слишком много…

Но я не слушаю их.

Я смотрю на Найтина и Дэйера поочереди. Они все еще держат мои руки. Все еще смотрят на меня.

И в глазах Найтина — удивление. Настоящее, неприкрытое удивление.

А в глазах Дэйера — что-то похожее на понимание.

Не живое тело изображает полное подчинение и послушно крутит головой, улыбаясь мужчинам и даря им словно всю свою любовь.

Голос сверху провозглашает:

— Найтин ор-Кхаэлион и Дэйер ор-Кхаэлион объявляются Правителями Престола Трех Солнц. Да будет их власть вечной!

Зал снова взрывается криками.

А я стою между двух мужчин, мои руки в их руках, и чувствую, как связь крепнет с каждой секундой. Как она обвивается вокруг нас, связывает нас вместе, делает единым целым.

И внутри меня, в самой глубине, где заперта настоящая Лера, рождается мысль — страшная и прекрасная одновременно:

Они мои.

Я не знаю, что это значит. Не знаю, почему я это чувствую. Но это правда.

Они мои. И я — их.

Церемония продолжается. Нас ведут дальше — к трону, огромному и величественному, вырезанному из цельного куска черного камня, который переливается изнутри серебристым светом. Найтин и Дэйер садятся рядом — два трона, одинаковые, стоящие бок о бок. А меня садят чуть позади.

Тело сидит ровно, неподвижно, с руками, сложенными перед собой. Идеальная статуя. Идеальная кукла.

Но внутри я кричу.

Кричу, потому что хочу сказать им. Хочу, чтобы они знали — я здесь. Я настоящая. Я не просто красивая оболочка. Внутри есть душа, есть сознание, есть Лера, которая чувствует эту связь так же ярко, как они.

Но губы мои молчат. Тело стоит. И я остаюсь пленницей.

Люди подходят к трону — один за другим, кланяются, что-то говорят. Поздравления, клятвы верности, просьбы. Найтин и Дэйер отвечают — коротко, властно, с той уверенностью, которая не оставляет сомнений: они рождены для этого.

Я слушаю и наблюдаю. Запоминаю лица, голоса, имена. Не знаю, зачем. Просто это единственное, что я могу сделать.

Церемония длится часами. Или мне так кажется. Время здесь, или для меня, течет странно.

Наконец, когда последний гость отходит от трона, голос сверху объявляет:

— Церемония завершена. Да благословят звезды новых Правителей и их Истинную.

Музыка звучит снова — торжественная, ликующая. Люди расходятся, зал постепенно пустеет.

Найтин встает. Дэйер следует за ним. Они поворачиваются ко мне.

Найтин протягивает руку. Не приказ. Приглашение.

Тело кладет свою ладонь в его. Он помогает мне спуститься со ступеней.

Дэйер подходит с другой стороны, касается моего локтя.

— Пойдем, — говорит он тихо. — Церемония окончена. Теперь все позади…

Найт

Я смотрю на нее и не могу отделаться от ощущения, что что-то пошло не так.

Она идет рядом — между мной и Дэйером, — послушная, безмолвная, идеальная. Светлые волосы струятся по спине, платье шелестит при каждом шаге, и от нее исходит легкий, едва уловимый аромат — что-то цветочное, с нотками ванили. Искусственное, конечно. Все в ней искусственное. Запрограммированное. Созданное умельцами.

Биоробот.

Я повторяю это слово про себя, как мантру, пытаясь вернуть контроль над собственными мыслями. Биоробот. Не живое существо. Оболочка. Красивая, совершенная, но пустая.

Только почему, о звезды, моя ладонь все еще помнит прикосновение ее руки?

Мы выходим из церемониального зала, массивные двери бесшумно закрываются за нашими спинами. Коридор пуст — я распорядился, чтобы охрана держалась на расстоянии. Не хочу лишних глаз. Не хочу, чтобы кто-то видел… что именно? Что мы ведем куклу в наши покои? Что играем безупречно в эту фарсовую игру до конца?

Дэйер идет справа от нее, и я вижу краем глаза, как он смотрит на нее. Его лицо задумчивое, брови слегка сдвинуты. Он тоже чувствует. Знаю. Мы с братом всегда чувствовали одно и то же — слишком долго были связаны, слишком много прошли вместе.

Я отвожу взгляд и смотрю вперед, на длинный коридор, уходящий в полумрак. Светящиеся линии на стенах мягко пульсируют, отбрасывая золотистые блики на пол. Тихо. Спокойно. Почти умиротворяюще.

Мы снова дома и это не может не радовать.

Но внутри меня бушует буря.

Трон. Мы получили трон.

Это то, к чему я шел всю свою жизнь. К чему мы с Дэйером шли вместе — с тех самых пор, как осознали себя, поняли, кто мы и что нам предназначено. Наследники. Но не правители. Потому что древний, незыблемый, высеченный в камне самими основателями нашего государства, закон гласит, что только тот, кто обрел Истинную пару, достоин трона.

Истинная пара. Связь душ. Резонанс, который невозможно подделать, невозможно сымитировать.

Или возможно?

Я усмехаюсь. Дэйер бросает на меня быстрый вопросительный взгляд. Я качаю головой. Не сейчас. Поговорим позже.

Проект биороботов. Засекреченный, дорогостоящий, рискованный. Технология, которую разрабатывали десятилетиями — создание живых оболочек, неотличимых от настоящих существ. Тела, которые дышат, двигаются, даже могут есть и спать. Тела, которые могут имитировать эмоции, реагировать на прикосновения, излучать те самые феромоны, которые должна излучать Истинная пара.

Идеальный обман.

Мы оба вложили в этот проект целое состояние. Годы поисков, годы ожидания, и ничего. Ни одна женщина не вызвала того отклика, который должен был возникнуть. Ни одна не зажгла ту искру…

Потому что ее не существовало. Нашей Истинной не было. Или она где-то так далеко, в таких глубинах космоса, что мы никогда бы ее не нашли…

И тогда я принял решение. Если судьба не дает нам того, что нужно, — мы создадим это сами.

Биоробот. Оболочка, запрограммированная быть идеальной парой. Засекреченный проект, стоящий невозможных средств. Тело, которое система признает истинным — потому что все параметры выверены, все реакции настроены, все сигналы откалиброваны.

И это сработало.

Церемония прошла. Совет признал связь. Народ принял ее. Мы стали полноправными правителями.

Все идет по плану.

Тогда почему у меня такое чувство, будто я стою на краю пропасти?

Мы поворачиваем за угол, и впереди показываются двери наших покоев — высокие, темные, с вплетенными серебряными узорами. Охранники, стоящие по обе стороны, кланяются.

Мы входим.

Покои встречают нас привычной тишиной и мягким светом. Просторная главная комната, где стоят низкие диваны, покрытые темными тканями, где у стены выстроен длинный стол с графинами и бокалами, где огромные окна выходят на ночной город, утопающий в огнях. Вдалеке поднимаются шпили дворцов и башен, а над ними — звездное небо, усыпанное россыпью созвездий, незнакомых большинству миров.

Я останавливаюсь посреди комнаты и оборачиваюсь к ней.

Она стоит в нескольких шагах от двери — там, где остановилась, когда мы вошли. Руки сложены перед собой, голова слегка склонена, взгляд опущен. Поза покорности. Поза ожидания.

Идеально.

Слишком идеально.

Дэйер закрывает дверь и подходит ближе. Он обходит ее, разглядывает — так же, как разглядывал в медицинском, когда ее только привезли. Тогда я был уверен, что это идеальный выход и мы справимся. Тогда все казалось простым.

Сейчас ничего не кажется простым.

— Найт, — говорит Дэйер негромко, и я слышу в его голосе ту же нотку, что чувствую сам. Сомнение. — Ты чувствовал это?

Я не притворяюсь, что не понимаю, о чем он.

— Да.

Пауза.

— Это не должно было произойти, — продолжает он. — Биоробот не должен… она не должна была вызвать такой отклик.

Я сжимаю челюсти. Знаю. Прекрасно знаю.

Когда я взял ее руку во время церемонии, когда наши пальцы соприкоснулись, — по мне прошла волна. Не просто имитация, не просто подделка под связь. Настоящая волна. Горячая, обжигающая, пронзившая меня от кончиков пальцев до самого сердца.

Я почувствовал ее.

Не тело. Не оболочку.

Что-то внутри.

И это невозможно. Биороботы не имеют внутреннего мира. Они — пустые сосуды, управляемые программой. У них нет сознания, нет души, нет того, что может откликнуться.

Но она откликнулась.

Я подхожу к ней. Останавливаюсь прямо перед ней, так близко, что вижу каждую ресницу, каждую золотистую крапинку в ее серо-голубых глазах. Она не поднимает взгляд. Не шевелится. Дышит ровно, спокойно.

Я поднимаю руку и касаюсь ее подбородка. Осторожно, кончиками пальцев, приподнимаю ее лицо, заставляя посмотреть на меня.

Глаза встречаются с моими.

Пустые. Безучастные.

Как и должно быть.

Но секунду назад, на церемонии, когда я держал ее руку, — в этих глазах было что-то. Вспышка. Искра. Что-то живое.

Или мне показалось?

— Кто ты? — шепчу я, и голос звучит хрипло, непривычно.

Она молчит. Конечно, молчит. Биороботы не говорят, если им не дать команду.

Я отпускаю ее подбородок и отхожу, провожу рукой по волосам. Нужно взять себя в руки. Это усталость. Напряжение церемонии. Годы ожидания, которые наконец завершились. Все это давит, искажает восприятие.

Дэйер подходит к столу, наливает два бокала красного вина. Протягивает один мне. Я беру, делаю глоток. Терпкое, с долгим послевкусием. Хорошее вино…

— Мы сделали это, — говорит Дэйер, и в его голосе слышится нечто похожее на облегчение. — Трон наш, Найт. Все, к чему мы шли. Все, ради чего… — Он замолкает, смотрит на нее. — Ради чего мы создали ее…

Я киваю. Да. Все ради этого.

Власть. Трон. Возможность изменить этот мир, сделать его таким, каким он должен быть. Мы с Дэйером мечтали об этом с детства — с тех пор, как поняли, что законы устарели, что система прогнила, что нужны перемены. Но без трона мы были бы никем. Просто наследниками, которых терпят, но не слушают.

Теперь все изменится.

Я допиваю вино и ставлю бокал на стол. Поворачиваюсь к ней.

Она все еще стоит там же. Не пошевелилась. Ждет.

Чего она ждет? Команды?

Я делаю шаг к ней, потом еще один. Дэйер наблюдает, молча, но я чувствую его взгляд на себе.

— Стой у стены, — говорю я, и голос звучит ровно, властно. — Жди дальнейших указаний.

Она послушно поворачивается и идет к стене. Останавливается возле нее, принимает позу — руки сложены перед собой, голова склонена, спина прямая.

Идеальная кукла.

Я отворачиваюсь и начинаю расстегивать церемониальный китель. Ткань тяжелая, плотная, и после нескольких часов церемонии хочется снять ее, дышать свободно. Дэйер делает то же самое — стягивает плащ, вешает на спинку дивана, расстегивает воротник.

Мы не говорим. Просто переодеваемся, возвращаемся к привычному — простые темные рубашки, удобные брюки. Никаких излишеств.

Наконец Дэйер опускается на диван, откидывается назад, закрывает глаза.

— Устал, — говорит он.

— Я тоже.

Но я не сажусь. Хожу по комнате, не в силах успокоиться. Мысли роятся, не дают покоя.

Трон — наш. Это свершилось.

Элиза. Нужно еще решить вопрос с Элизой.

Я останавливаюсь у окна, смотрю на город внизу. Огни, тысячи огней. Все эти люди — теперь мои подданные. Моя ответственность.

— Она будет проблемой, — говорю я вслух.

Дэйер открывает один глаз.

— Элиза?

— Да.

Он вздыхает.

— Я знаю.

Элиза. Высокородная, амбициозная, красивая. Мы встречались с ней годами — не потому, что испытывали к ней что-то, а потому, что так было удобно. Ее семья влиятельна, связи широки, и союз с ней казался логичным. Мы никогда не обещали ей трон. Никогда не говорили, что она станет нашей супругой.

Но она верила. Сама себе внушила, что мы поделимся властью.

И теперь, когда мы привели другую она будет в ярости.

Я видел ее лицо сегодня, в толпе. Видел, как она смотрела на биоробота. Ненависть. Чистая, неприкрытая ненависть.

Элиза не из тех, кто прощает.

— Нужно усилить охрану, — говорю я. — Она попытается что-то сделать.

Дэйер кивает.

— Я распоряжусь.

Тишина.

Я оборачиваюсь, снова смотрю на нее — на биоробота. Она все еще стоит у стены, неподвижная, терпеливая. Свет из окна падает на ее волосы, и они кажутся почти серебряными.

Красивая.

Слишком красивая.

Создатели постарались. Каждая черта выверена, каждая линия совершенна. Лицо, которое можно разглядывать часами. Тело, которое…

Я обрываю мысль.

Не сейчас.

Дэйер встает, подходит ко мне.

— Что будем делать с ней? — спрашивает он тихо.

Я понимаю, что он имеет в виду. Официально она — наша супруга. Наша Истинная. Народ ожидает, что мы проведем с ней ночь. Закрепим связь.

Но она — кукла. Пустая оболочка. Это даже и близко не вызывает того желания, от которого бы настоящая ночь с истинной стала бы одной из самых лучших ночей.

Я смотрю на Дэйера, и он смотрит на меня, и мы оба знаем ответ.

— Ничего, — говорю я. — Мы не обязаны уже как несколько часов исполнять абсолютно все, что должны были ранее.

Он кивает.

Мы поворачиваемся к дивану, и я собираюсь сесть, когда слышу звук.

Тихий. Едва различимый.

Шорох ткани.

Я оборачиваюсь.

Она не пошевелилась. Стоит в той же позе.

Но мне показалось… нет. Точно показалось.

Я качаю головой, прогоняя наваждение, и опускаюсь на диван. Дэйер садится рядом, и мы молчим, глядя в окно.

— Найт, — говорит он через некоторое время. — Что это? Что мы оба почувствовали? Несмотря на то, что все было очень даже правдоподобно, это не должно быть так… По настоящему.

Я сжимаю челюсти.

Признать это — значит признать, что проект дал сбой. Что что-то пошло не так. А я не могу себе этого позволить. Не сейчас, когда все только начинается.

— Технология совершенна, — говорю я твердо. — Она имитирует все. Даже такой отклик. Это нормально.

Дэйер смотрит на меня долгим взглядом.

— Если ты так говоришь…

Но я слышу сомнение в его голосе. То же сомнение, что грызет меня изнутри.

Мы сидим в тишине. Минуты тянутся.

Я встаю, подхожу к столу, разворачиваю голографическую панель. Нужно заняться делами. Проверить отчеты, подписать указы, распределить новые назначения. Работа и новые полномочия — вот что сейчас отвлечет.

Дэй присоединяется ко мне, и мы погружаемся в рутину.

Но краем сознания я все время чувствую ее присутствие. Она стоит у стены, в нескольких метрах от нас, и я знаю, что она там. Не вижу, не слышу — просто знаю.

Странно.

Раздражающе странно.

Проходит час. Может, больше.

Дэй зевает, потягивается.

— Я пойду спать, — говорит он. — Завтра длинный день.

Я киваю.

— Иди.

Он направляется к своей спальне, останавливается на пороге, оборачивается.

— А она?

Я смотрю на биоробота.

— Пусть стоит.

Дэйер хмурится.

— Найт…

— Она не устает, — обрываю я. — Ей не нужен отдых. Она будет стоять, пока я не скажу иначе.

Он качает головой, но не спорит. Уходит в свою комнату, закрывает дверь.

Я остаюсь один.

Один с ней.

Я продолжаю работать, но концентрация рассеивается. Буквы на голограмме расплываются, цифры путаются.

Наконец я отключаю панель и откидываюсь на спинку дивана.

Смотрю на нее.

Она стоит все так же. Не шевельнулась ни разу за весь вечер.

Невозможно.

Живое существо не может так долго стоять неподвижно. Затекли бы мышцы, заболели бы ноги, захотелось бы сесть.

Но она — не живое существо.

Я встаю, подхожу к ней. Останавливаюсь в шаге.

Всматриваюсь в ее лицо.

Безмятежное. Спокойное. Пустое.

— Кто ты? — шепчу я снова.

Молчание.

Я поднимаю руку, касаюсь ее щеки. Кожа теплая, мягкая. Настоящая.

И снова — вспышка. Слабее, чем на церемонии, но она есть.

Притяжение. Необъяснимое, иррациональное. Я хочу ее поцеловать. Прижать к себе и ощутить все это всем телом…

Я отдергиваю руку, словно обжегся.

Это неправильно.

Все это неправильно.

Я разворачиваюсь и ухожу в свою спальню, захлопываю дверь.

Ложусь на кровать, закрываю глаза.

Но не могу уснуть.

Потому что даже сквозь закрытую дверь, даже в темноте, я чувствую ее.

Как это возможно?

Лера

Тело послушно идет между Найтом и Дэйером по длинному коридору. Светлые волосы струятся по спине, платье шелестит при каждом шаге, и от кожи исходит легкий цветочный аромат с нотками ванили.

А внутри я кричу.

Каждый шаг я чувствую кожей: мягкое прикосновение ткани, тепло воздуха, легкое покачивание бедер. Но это нея́иду. Это тело идет само. Я — пленница за невидимым стеклом. Я вижу, как Найт смотрит на меня краем глаза, как Дэйер тоже бросает быстрые взгляды. Их лица задумчивы. Они чувствуют то же, что и я. Ту самую волну, которая прошла сквозь нас на церемонии, когда наши пальцы соприкоснулись. Горячую. Настоящую…

Я кричу внутри: «Я здесь! Я тоже чувствую это! Я не кукла!»

Но губы не шевелятся. Дыхание остается ровным. Лицо — безмятежным.

Массивные двери церемониального зала закрываются за нашими спинами. Коридор пуст. Охрана держится на расстоянии…

Покои встречают нас тишиной и мягким светом. Просторная главная комната: низкие диваны, покрытые темными тканями, длинный стол с графинами и бокалами, огромные окна на ночной город с тысячами огней, шпили дворцов и звездное небо над ними. Я останавливаюсь там, где остановилось тело, в нескольких шагах от двери. Руки складываются перед собой. Голова слегка склоняется. Взгляд опущен. Поза покорности. Поза ожидания.

Найт оборачивается ко мне.

Он подходит ближе. Так близко, что я вижу каждую золотистую крапинку в его глазах. Он поднимает руку и касается моего подбородка. Кончики пальцев теплые. Он приподнимает мое лицо, заставляя посмотреть на него.

Глаза встречаются.

Внутри меня все сжимается. Я хочу отвести взгляд. Хочу закричать. Хочу, чтобы он увидел меня настоящую. Но тело смотрит спокойно. Пусто. Безучастно.

— Кто ты? — шепчет он хрипло.

Молчание.

Конечно, я молчу. Биороботы не говорят без команды.

Он отпускает мой подбородок и отходит. Проводит рукой по волосам. Дэйер закрывает дверь, подходит к столу, наливает два бокала красного вина. Протягивает один Найту. Они пьют. Разговаривают тихо, но я слышу каждое слово.

— Мы сделали это, — говорит Дэйер. — Трон наш, Найт.

— Да, — отвечает Найт. — Все ради этого.

Они обсуждают Элизу. Ее имя всплывает в сознании как угроза. Найт говорит, что она будет проблемой. Дэйер кивает: нужно усилить охрану. Я слушаю, и внутри меня разливается холод. Они создали меня. Запрограммировали. Использовали, чтобы обмануть закон и получить трон. Я для них — инструмент. Красивая оболочка. Пустая…

Найт начинает расстегивать церемониальный китель. Дэйер стягивает плащ. Они переодеваются в свободную одежду.

Я вижу, как играют мышцы на их плечах, как рубашки облегают кожу. И снова — предательская волна тепла внутри меня. Тянущее, живое притяжение. Я ненавижу его. Я хочу его.

Я не могу его остановить.

Дэйер опускается на диван, откидывается назад, закрывает глаза.

— Устал.

— Я тоже, — отвечает Найт.

Но Найт не садится. Он ходит по комнате. Потом останавливается и смотрит на меня.

— Стой у стены, — говорит он ровным, властным голосом. — Жди дальнейших указаний.

Тело послушно поворачивается. Идет к стене. Останавливается. Руки складываются перед собой. Голова склоняется. Спина прямая. Идеальная поза.

Кажется, я могу стоять так вечно. Мне не больно, и мышцы не ноют. Но я чувствую каждую секунду. Каждый вдох. Каждый взгляд, который они бросают на меня краем глаза.

Они работают. Найт разворачивает голографическую панель. Дэйер присоединяется. Они погружаются в отчеты, указы, назначения. Час проходит. Может, больше. Я стою. Не шевелюсь ни разу.

Дэйер зевает, потягивается.

— Я пойду спать. Завтра длинный день.

— Иди.

Он направляется к своей спальне, останавливается на пороге.

— А она?

Найт смотрит на меня.

— Пусть стоит. Она не устает. Ей не нужен отдых. Она будет стоять, пока я не скажу.

Дэйер качает головой, но уходит. Дверь закрывается.

Теперь мы одни.

Найт продолжает работать, но я вижу, как его взгляд снова и снова возвращается ко мне. Наконец, он отключает панель. Откидывается на спинку дивана. Смотрит на меня долго. Очень долго.

Потом встает. Подходит. Останавливается в шаге.

Я чувствую его дыхание. Его непривычный, но приятный запах. Он всматривается в мое лицо.

— Кто ты? — повторяет он снова.

Я кричу внутри так громко, что, кажется, сейчас разорвусь.

«Я здесь! Я живая! Я чувствую тебя так же сильно, как ты меня!»

Но тело молчит.

Он поднимает руку. Касается моей щеки. Кожа теплая, мягкая. Настоящая. И снова — вспышка. Слабее, чем на церемонии, но она есть. Горячая. Обжигающая все внутри. Притяжение, от которого хочется прижаться ближе, ощутить его…

Он отдергивает руку, словно обжегся. Разворачивается и уходит в свою спальню. Захлопывает дверь.

Я остаюсь стоять у стены.

Ночь будет вероятно долгой…

Я стою у стены уже несколько часов. Тело не устает, мышцы не ноют, ноги не затекают. Я могла бы стоять так вечность. Но время тянется мучительно медленно. Каждую секунду я чувствую их присутствие. Найта за одной дверью, Дэя — за другой. Они не спят. Я знаю это так же ясно, как знаю биение своего настоящего сердца.

Тишина в покоях густая, почти осязаемая. Только мягкий свет от светящихся линий на стенах и далекое мерцание ночного города за огромными окнами.

И вдруг эта тишина разрывается грохотом.

Двери с силой распахиваются, ударяясь о стены так, что по комнате прокатывается эхо. В покои врывается она — высокая, темноволосая красавица с лицом, искаженным яростью. Ее волосы развеваются за спиной. Платье из алого шелка облегает фигуру так плотно, что кажется, будто ткань вот-вот лопнет от напряжения. За ней вваливаются двое охранников, пытаясь схватить ее за руки, но она вырывается с такой силой, что один из них едва не падает.

Ее звонкий голос заполняет все пространство:

— Годы обещаний! Годы, когда я ждала вас, когда отдавала вам все! И это все⁈ Чтобы вы в итоге меня кинули⁈

Из своей спальни почти мгновенно выбегает Найт. Он еще в темной рубашке, волосы растрепаны, глаза прищурены. Следом, почти сразу, появляется Дэйер — босиком и без рубашки, с сонным, но настороженным лицом. Оба замирают посреди комнаты, оценивая ситуацию.

Найт стоит неподвижно, его лицо остается холодным, как камень. Он даже не повышает голоса, когда отвечает:

— Ты была временным вариантом, Элиза. Мы ничего не гарантировали и не обещали.

Ее глаза вспыхивают еще ярче. Она делает шаг вперед, и воздух в комнате словно густеет от ее гнева.

— Вы обещали мне трон! Обещали, что я стану вашей! Моей была эта власть, моей! И вы были моими!

Я стою у стены, тело по-прежнему неподвижно, руки сложены перед собой, голова слегка склонена. Но внутри меня все сжимается от страха. Я не могу пошевелиться, не могу даже моргнуть по своей воле, а эта женщина смотрит на меня так, будто я — главная причина ее боли. Ее взгляд наконец падает на меня, и ярость в нем удваивается, становится почти осязаемой.

— Это⁈ Вы предпочли мне эту бесчувственную куклу⁈

Дэйер пытается вмешаться, его голос мягче, примирительный:

— Элиза, успокойся. Давай поговорим…

Но она не слушает. Она уже идет прямо ко мне, ее каблуки стучат по полу резко и быстро. Останавливается в шаге, всматривается в мое лицо так внимательно, что я чувствую тепло ее дыхания. Ее глаза — темные, полные слез и злости — скользят по моим чертам, по губам, по глазам.

— Она даже не настоящая! Посмотрите на нее — она просто стоит, как манекен! У нее нет своей воли и голоса. Вы что, серьезно думаете, что эта вещь сможет дать вам то, что я давала⁈

Найтин резко вмешивается, раздражаясь:

— Достаточно. Убирайся, Элиза.

Она разворачивается к ним, но ее тело все еще напряжено, готовое к прыжку.

— Вы еще пожалеете! Я была вашей, и я не позволю этой… вещи занять мое место!

Она делает шаг ко мне — быстрый, угрожающий, и в ее руке уже появляется что-то темное, блеснувшее металлом. Сердце мое колотится так сильно, что кажется, оно вот-вот вырвется из груди, хотя тело остается спокойным, идеально ровным. Я кричу внутри, пытаюсь отшатнуться, отбежать, но ничего не происходит.

И в этот миг Найтин оказывается между нами. Мгновенно. Его широкая фигура закрывает меня полностью. Он протягивает руку и обхватывает мою талию — крепко, собственнически, притягивая меня к себе одним плавным движением. Я чувствую его тело — твердое, горячее, дыхание касается моих волос. Его пальцы впиваются в ткань платья, но не больно, а так, будто он защищает свое. Дэйер подходит ближе с другой стороны, но не вмешивается — просто стоит рядом, готовый.

— Тронешь ее — и я лично прослежу, чтобы ты пожалела о том, что родилась, — произносит Найтин тихо, но в его голосе столько холода и угрозы, что у меня по коже пробегают мурашки.

Элиза замирает. Красивое лицо искажается от гнева. Ее глаза наполняются слезами ярости, губы дрожат.

— Я убью ее. Клянусь всеми звездами — я убью эту куклу. И вы останетесь ни с чем!

Она разворачивается и выбегает из покоев, ее шаги эхом отдаются в коридоре. Охранники кланяются нам торопливо и исчезают следом, закрывая двери за собой.

Тишина опускается на комнату, густая и тяжелая.

Найтин все еще держит меня. Его рука лежит на моей талии, пальцы не разжимаются. Я чувствую тепло его ладони сквозь тонкую ткань платья — оно проникает в кожу, разливается по телу волной. Его запах — холодный, свежий, с легкой ноткой дыма и металла — обволакивает меня полностью. И вдруг внутри меня, в самой глубине, где заперта настоящая я, что-то откликается.

Снова именно все мое естество льнет к нему.

Это как электрический разряд — теплый, сладкий, пробегающий от его пальцев прямо к сердцу. Связь. Она пульсирует, тянет меня к нему, заставляет внутри трепетать от желания прижаться ближе, ответить, хотя я не могу даже вздохнуть по своей воле.

Найтин резко отстраняется, будто обжегся. Он смотрит на свою руку, на пальцы, которые только что касались меня, и на его лице мелькает что-то странное — удивление, смешанное с недоверием.

Дэйер поворачивается к нему:

— Что?

— Ничего, — отвечает Найтин коротко. — Показалось.

Но его взгляд задерживается на моем лице дольше, чем нужно. Фиолетово-голубые глаза скользят по моим губам, по щекам, по глазам, и в них уже нет прежней холодной отстраненности. Там появляется что-то новое — вопрос, интерес, почти жажда. Он смотрит на меня так, будто пытается увидеть сквозь эту идеальную оболочку то, что скрыто внутри.

А я стою у стены, тело все так же неподвижно, руки сложены, голова склонена. Но внутри меня теперь бьется не только страх. Там, где только что прошла эта вспышка связи, разгорается тепло — тихое, но настойчивое. И я понимаю: они еще не знают. Но связь уже ощутима настолько, что будь у меня контроль над телом, я бы не смогла стоять.

И это по-настоящему.

Дэй

Я лежу в своей спальне, в той части покоев, которая всегда была только моей, и сон не приходит. Тьма за окном густая, сиреневое небо за стеклом усыпано звездами, а два солнца давно скрылись за горизонтом, оставив после себя лишь легкое свечение на краю горизонта. Я переворачиваюсь с боку на бок, подушка под головой кажется слишком горячей, простыни — слишком тесными. Мысли снова и снова возвращаются к тому моменту, когда Найтин обхватил ее за талию и притянул к себе…

Я видел это все. Видел, как его пальцы впились в тонкую ткань платья, как ее тело послушно прижалось к нему. И почувствовал. Не просто ревность или удивление — что-то другое. Глубокое, теплое, неправильное. Словно внутри меня что-то дрогнуло, отозвалось на этот жест, хотя я стоял в стороне. То же самое я ощутил на церемонии, когда наши руки одновременно коснулись ее ладоней. Вспышка. Не физическая — никакой искры, никакого электричества на коже. Ментальная. Как будто две души на мгновение соприкоснулись и узнали друг друга.

Истинная связь. Я знаю, как она должна быть. Это не просто химия тела, не феромоны или запрограммированные реакции. Это резонанс. Глубокий, живой, когда ты чувствуешь другого человека даже без слов, даже на расстоянии. Но биоробот… она не может иметь душу. Она — оболочка. Совершенная копия, созданная нами самими, чтобы обмануть закон и получить трон. Пустая внутри. Так говорили создатели. Так должно быть.

Я сажусь на кровати. Сердце стучит слишком громко в тишине. Ноги сами несут меня к двери. Я выхожу в главную комнату, где свет приглушен, а воздух еще хранит запахи вина и ее легкого цветочного аромата. Она все еще стоит у стены. В той же позе, в которой оставил ее Найтин. Руки сложены перед собой, голова слегка склонена, плечи расслаблены. Неподвижная. Идеальная. Безучастная.

Я подхожу ближе. Медленно, шаг за шагом, словно боюсь спугнуть тишину. Ее лицо освещено мягким золотистым светом от настенных линий. Глаза открыты — серо-голубые, ясные, с длинными ресницами. Но взгляд пустой. В нем нет ни искры, ни мысли. Просто… отражение. Я останавливаюсь в полушаге и всматриваюсь в эти глаза, пытаясь найти хоть что-то живое за этой идеальной поверхностью.

— Кто ты? — шепчу я так тихо, что слова почти растворяются в воздухе.

Конечно, ответа нет. Никогда не было и не будет. Она не умеет говорить без команды. Не умеет чувствовать.

Я поднимаю руку и касаюсь ее щеки. Кончиками пальцев, осторожно, словно боюсь, что она рассыплется. Кожа теплая. Мягкая. Бархатная под моими пальцами, с легким румянцем. И в тот же миг это возвращается — импульс. Вибрация. Теплая волна, которая проходит от моей ладони прямо в грудь, разливается по венам и заставляет сердце пропустить удар. Не просто ощущение кожи. Что-то большее. Как будто внутри нее, за этой оболочкой, кто-то действительно откликнулся.

Я резко отдергиваю руку. Дыхание сбивается. Сердце теперь бьется быстро, тяжело, отдаваясь в ушах. Желание прикасаться снова — прикоснуться к ее волосам, провести пальцами по шее, прижать ее к себе — становится почти невыносимым. Оно рождается здесь, в этой тишине, в этой комнате, где она стоит, как статуя, и все равно тянет меня к себе сильнее, чем любая живая женщина когда-либо тянула.

Зависимость. Я чувствую, как она начинает расти внутри меня, уже невыносимая. Хочется быть рядом. Хочется охранять. Хочется… понять.

Я отступаю на шаг, потом еще один. Разворачиваюсь и ухожу обратно в свою спальню, закрываю дверь плотнее, чем нужно. Ложусь на кровать, но сон все так же далек. Глаза закрыты, а передо мной — ее лицо. Эти серо-голубые глаза, которые смотрят в никуда. Ее щека под моими пальцами. Эта вибрация, которая все еще пульсирует где-то глубоко в груди.

Я не могу перестать думать о ней.

Дни сливаются. Я уже не считаю их — просто чувствую, как время проходит мимо меня. Я живу в их покоях, в этих роскошных комнатах, где воздух всегда пропитан их запахами…

Тело послушно выполняет каждую команду.

«Садись». И я сажусь.

«Стой». И стою.

«Иди». И иду.

«Ешь». И открываю рот, позволяя им кормить меня ложкой с нежным, сладковатым пюре или кусочками фруктов, которые тают на языке. Меня одевают — мягкие, струящиеся платья, которые скользят по коже и выгодно подчеркивают все изгибы моего ненастоящего и, откровенно говоря, ненавистного, тела. Меня моют, расчесывают волосы, наносят на тело ароматные масла. Все это делают служанки, быстро и молча, а братья иногда наблюдают. Но никто не разговаривает со мной. Зачем говорить с куклой? Они обсуждают дела, планы, политику — а я просто сижу рядом, как красивая статуя.

Внутри меня отчаяние растет с каждым часом. Я концентрируюсь так сильно, что кажется, голова вот-вот расколется. Пытаюсь пошевелить хотя бы одним пальцем — мизинцем на левой руке. Сжимаю всю волю в одну точку, кричу мысленно:

«Двигайся! Пожалуйста, двигайся!»

Но ничего. Ни крик, ни сила воли не помогает…

Пальцы остаются расслабленными, тело дышит ровно, глаза смотрят в одну точку. Я заперта. Полностью. И от этого хочется выть, хотя губы даже не дрожат.

Но когда они рядом — все меняется.

Найтин и Дэйер все чаще бывают в покоях и много проводят времени в главной комнате. Они садят меня между собой во время обедов, на широком диване у окна. Найтин слева, Дэйер справа. Их тела теплые, тяжелые, и я чувствую это даже через ткань платья.

Найтин иногда проводит ладонью по моим волосам — медленно, от макушки до кончиков, будто проверяет, насколько они шелковистые. Дэйер берет мою руку в свою, переплетает пальцы и держит так долго, что тепло от его кожи проникает мне в душу.

Каждый раз, когда они касаются меня, внутри что-то оживает.

Тепло разливается по груди, по животу, ниже — сладкое, тянущее, почти болезненное притяжение. Это не просто технологии, из которых буквально состоит все это тело. Не программа. Между нами есть что-то настоящее. Истинная связь. Я начинаю понимать это все яснее с каждым днем. Они создали куклу, а получили меня. И теперь эта связь пульсирует, крепнет, тянет нас друг к другу.

Сегодня вечером они снова здесь. Долгие часы работают, умело и быстро что-то щелкая по голограммам и планшетам, иногда переговариваясь.

Пока я снова стою рядом, ожидая дальнейших указаний.

Пока меня не прошибает волной. Такой, что они моментально поднимают головы.

Словно они почувствовали что-то, что не могут контролировать.

Найтин подходит первым. Его пальцы скользят по моей щеке, приподнимают подбородок. Он смотрит мне в глаза — долго, пристально, и в его фиолетово-голубом взгляде уже нет прежней холодной отстраненности.

Он наклоняется и целует меня в губы. Нежно. Почти вопросительно. Его губы теплые, мягкие, с легким вкусом вина. Они касаются моих легко, словно пробуют на вкус, ждут ответа. Тело реагирует верно, отвечает, оно остается спокойным, податливым, как всегда.

Но внутри меня все взрывается. Ощущения яркие, острые, как вспышка света в темноте. Я чувствую каждый его поцелуй, тепло его дыхания, легкое давление, которое отдается у меня внизу живота горячей волной. Хочу ответить сама. Хочу приоткрыть рот, прижаться ближе, обнять его за шею — но не могу. И от этого отчаяние смешивается с удовольствием, делая его почти невыносимым.

Дэйер не отстает. Он подходит сзади, обнимает меня за талию и склоняется к моей шее. Его губы касаются кожи под ухом — сначала легко, потом чуть настойчивее. Поцелуи теплые, влажные, и каждый из них оставляет след жара. Я чувствую все: как его дыхание щекочет кожу, как язык слегка касается чувствительного места, как рука Дэйера гладит мою спину. Внутри меня все тает, связь вспыхивает ярче, сильнее. Я кричу мысленно:

«Я здесь! Я чувствую вас! Пожалуйста, почувствуйте меня! Как же я хочу…»

Но тело молчит и просто отвечает на их ласку.

Зависимость нарастает. У них — я вижу это в глазах, в том, как они все чаще ищут повод прикоснуться, как задерживаются рядом, даже когда обсуждают дела. Навязчивое желание быть со мной, охранять, касаться. У меня — отчаянное, жгучее желание ответить. Показать, что я не кукла. Что я живая. Что эта связь — настоящая и она уже связала нас троих крепче, чем любой закон или программа.

Я не знаю, сколько еще смогу так выдержать. Но с каждым днем, с каждым прикосновением, с каждым поцелуем надежда и страх сплетаются все теснее… С каждым днем такие поцелуи случаются все чаще и наше общее желание усиливается. И я уже не уверена, чего боюсь больше — что они так и не поймут, что в теле все же кто-то есть… или что поймут слишком поздно…

Найтин вдруг замирает и смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Его фиолетово-голубые глаза горят, и в них уже нет той холодной отстраненности, к которой я привыкла за эти дни.

— Мы не можем больше притворяться, что она просто инструмент, — говорит он низким, хриплым голосом. — Я больше не могу… сдерживаться.

Дэйер стоит рядом, его золотисто-карие глаза встречаются с глазами брата, и он кивает, медленно, но уверенно.

— Я тоже.

Он берет меня за руку и впервые ведут не к стене, не к дивану, а в спальню. Двери открываются бесшумно, и я оказываюсь в огромной комнате, где царит полумрак. Большая кровать в центре застелена темным шелком, который переливается под мягким светом настенных линий. Воздух здесь густой, теплый, пропитанный запахом Дэя.

Они укладывают меня на кровать осторожно, почти благоговейно. Мои плечи тонут в мягких подушках, платье шелестит, когда они раздевают меня. Найтин расстегивает застежки на спине медленно, его пальцы скользят по коже, оставляя за собой горячие следы. Дэйер опускается на колени у края кровати и снимает с меня туфли, проводя ладонями по икрам, по бедрам, будто изучает каждую клеточку. Ткань платья сползает вниз, обнажая грудь, живот, бедра. Я чувствую прохладу воздуха на коже, но внутри меня все горит. Паника и предвкушение сплетаются в тугой узел. Я пытаюсь снова завладеть телом, когда оно настолько расслаблено… Но оно лишь выполняет команды, полностью отдаваясь обоим мужчинам. Хоть в этом мы с ним сейчас за одно…

Они раздеваются сами. Найтин снимает рубашку, и я вижу его широкую грудь, рельефные мышцы, которые играют под кожей. Дэйер стягивает брюки, и его тело — чуть более мягкое, но такое же сильное — моментально оказывается рядом. Они ложатся по обе стороны от меня, кровать прогибается под их весом. Найтин наклоняется первым. Его губы касаются моих — нежно, вопросительно, как в тот первый раз, но теперь глубже. Он целует меня медленно, пробуя на вкус, его язык скользит по моим губам, проникает внутрь. Я чувствую все: тепло его рта, легкий вкус вина, которое он пил раньше, твердость его груди, прижимающейся к моей. Внутри меня все взрывается — острое, сладкое желание, от которого тело должно было бы выгнуться дугой, но оно лишь прижимается к нему и ласково проводит пальцами по мужской коже.

Дэйер не остается в стороне. Его губы находят мою шею, спускаются ниже, к ключице, к груди. Он берет сосок в рот, языком проводит по нему кругами, слегка прикусывает. Волна жара прокатывается от груди прямо между ног, и я чувствую, как там становится влажно, горячо, как тело реагирует на них. Их руки везде — Найт гладит мой живот, опускается ниже, раздвигает мои бедра шире. Дэй ласкает вторую грудь, его пальцы нежные, но настойчивые.

Найтин входит в меня первым. Медленно, осторожно, давая телу время привыкнуть. Я чувствую каждый сантиметр — как он заполняет меня, горячий, твердый, пульсирующий. Он двигается глубоко, ритмично, но не спеша, его дыхание обжигает мою шею. Вся я буквально взрываюсь и распадаюсь на атомы, едва я чувствую его.

Дэйер целует меня в губы. Ощущения такие яркие, такие острые, что внутри меня все тает, связь вспыхивает. Я чувствую их обоих — не только тела, но и эту нить, которая тянется от меня к Найтину и к Дэйеру одновременно. Она пульсирует в такт их движениям, делает каждое касание в тысячу раз сильнее. Я пытаюсь ответить — мысленно обнимаю их, прижимаюсь, кричу их имена, но тело остается деревянным, только дышит чуть чаще и влажнее.

Я ощущаю настоящую одержимость ими. Я сладко растекаюсь и забываюсь в их касаниях и поцелуях. Благо, это я чувствую.

Они меняются. Дэйер входит в меня, когда Найтин отстраняется. Его движения мягче, но глубже, он целует меня в губы, пока двигается, шепчет что-то неразборчивое мне в кожу. Найтин ласкает мою грудь, его пальцы сжимают соски, и я чувствую, как внутри меня нарастает волна, горячая, неудержимая. Когда они оба достигают пика — почти одновременно, один в меня, другой рядом, целуя и лаская, — тело вздрагивает. Не сильно, но заметно. Легкая дрожь проходит по мышцам, бедра слегка напрягаются, и внутри меня все сжимается вокруг них в ответ. Я не получаю оргазма физически. Но я совершенно точно улетаю в космос от оргазма ментального…

И чувствуя их удовольствие.

Найтин и Дэйер переглядываются над моим телом. В их глазах — удивление, смешанное с чем-то теплым, почти нежным.

Они не уходят. Ложатся рядом, уложив меня между собой. Найтин обнимает меня за талию, Дэйер зарывается в волосы. Их тела горячие, влажные от пота, сердца стучат рядом с моим. Я чувствую их запахи, смешанные с моим, чувствую, как их пальцы все еще гладят мою кожу — теперь уже просто успокаивают, ласково.

— Технология не может быть настолько совершенной, — тихо говорит Дэйер, проводя пальцами по моей руке.

Найт молчит секунду, потом отвечает низко:

— Или здесь что-то не так.

Дэй вздыхает.

— Я чувствую связь. Настоящую.

— Я тоже, — признает Найтин.

Пауза повисает между ними.

Найтин наконец произносит то, от чего у меня внутри все замирает:

— Что если внутри есть кто-то настоящий?..

Дэйер выдыхает, его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее.

— Биороботы не работают так. Они пустые оболочки…

Найтин смотрит на меня — прямо в глаза, и я вижу в его взгляде вопрос, который он наконец позволяет себе задать.

— Но что если этот — не пустой?

Они лежат еще долго, переплетаясь со мной руками и ногами. Их дыхание выравнивается, но я чувствую, как в них растет решимость.

— Утром мы вернемся к этому разговору, — говорит Найтин наконец. — Нужно проверить.

Я лежу между ними, тело расслабленное и удовлетворенное, а внутри меня бушует буря из надежды, страха и этой новой, глубокой, сладкой любви. Они почувствовали. Они почти поняли. И теперь, впервые за все время, я не одна в этой клетке. Они рядом. И связь, которая родилась между нами в эту ночь, уже не отпустит никого из нас.

Прошло несколько дней, полных напряженного ожидания и бесконечных проверок, которые не дали результата вообще.

И вот сегодня во дворец прибывают гости. Я стою рядом с Найтином и Дэйером в огромном тронном зале, тело снова идеально неподвижно, руки сложены перед собой, взгляд направлен вперед. Для всех я — будущая супруга правителей, их Истинная. Но внутри меня все дрожит от смеси страха и слабой, едва теплящейся надежды.

Двери зала распахиваются, и они входят. Я видела этих гостей еще пару дней назад на экране у Дэя, когда он делился с ними точными координатами для полета.

Мирейн идет первой — девушка с земной внешностью, с длинными темными волосами, которые мягко струятся по плечам, и карими глазами, полными живого тепла. Она выглядит так знакомо, так по-земному, что у меня внутри все сжимается от внезапной тоски по дому. С ней двое мужчин — ее мужья. Кайен — высокий и прекрасный, с темными волосами и цепким взглядом серебряных глаз. Эллар — темноволосый, с такими же глазами, но чуть моложе, но его грация тоже нечеловеческая: они оба крупнее, выше обычных земных мужчин, движения их плавные, мощные, полные скрытой мощи.

Найтин и Дэйер встречают их, идут на встречу, точнее. Формальные приветствия звучат спокойно, но я чувствую, как воздух в зале сгущается. Мирейн обнимает сначала Найтина, потом Дэйера — крепко и нежно. Они старые друзья, я это вспоминаю тоже, братья обсуждали былые времена вчера перед сном. Она когда-то помогла им в критической ситуации, и теперь они в долгу перед ней.

— Поздравляю вас с восхождением на трон. Вы наконец получили то, к чему шли, — мягко говорит она.

Найтин кивает, Дэйер улыбается уголком губ. Они благодарят ее, но я вижу, как оба напряжены — после той ночи они уже не могут смотреть на меня так же, как раньше.

А потом взгляд Мирейн смещается на меня.

Она замирает. Ее карие глаза расширяются, дыхание на мгновение сбивается. Она делает шаг вперед, ближе ко мне, и тихо, но ясно произносит, глядя прямо в мои глаза:

— Привет. Как тебя зовут?

Тело стоит неподвижно. Губы не шевелятся. Ни звука.

Но внутри меня все взрывается. Я кричу мысленно, отчаянно, из самой глубины души:

«Лера! Меня зовут Лера! Помогите мне! Я здесь, я живая, я заперта в этом теле!»

Слезы, которых никто не увидит, жгут меня изнутри. Я вкладываю в этот крик все — страх, одиночество, надежду, боль от того, что не могу даже пошевелиться.

Мирейн вздрагивает, словно ее ударило током. Ее глаза встречаются с моими, и в этот момент между нами что-то происходит — невидимая, но очень реальная связь.

Она слышит меня.

— Довольно простое имя для такой особенной девушки…

— Что? — Дэй смотрит на Мирейн странным взглядом. То ли удивление, то ли шок.

«Помогите мне… Пожалуйста, если вы слышите меня…»

Тронный зал еще полон отголосков нашего разговора, а внутри меня уже разгорается теплая, дрожащая надежда. Мирейн только что сказала им правду — что я настоящая, что я жива, что моя душа заперта в этой оболочке. Найтин и Дэйер стоят рядом со мной, их тела напряжены, дыхание чуть сбившееся. Я чувствую их — каждую волну удивления, каждую искру решимости. Они знают. Наконец-то знают. И эта мысль наполняет меня такой нежностью и страхом одновременно, что хочется заплакать от облегчения.

Но вдруг Мирейн замирает. Ее карие глаза слегка расширяются, а рука, которую она держала на моей, едва заметно сжимается. Я ощущаю это через нее — легкий холодок, который пробегает по нашей ментальной связи, словно кто-то провел ледяным пальцем по позвоночнику.

«Лера… подожди, — звучит ее голос прямо у меня в голове, мягкий, но настороженный. — Кто-то здесь. За той массивной колонной слева. Элиза. Она подслушивала весь разговор».

Мое сердце внутри сжимается так сильно, что кажется, оно вот-вот остановится. Я не могу повернуть голову, тело по-прежнему стоит неподвижно, руки сложены перед собой, взгляд направлен вперед. Но через Мирейн я вижу все, будто смотрю ее глазами. Элиза прячется в тени колонны — высокая, темноволосая, в темном плаще и за охраной. Ее лицо искажено яростью: губы плотно сжаты, глаза горят злым огнем, щеки пылают. Она слышала каждое слово. Каждое.

«Настоящая? Истинная пара?» — шепчет она про себя, и я улавливаю эти слова через Мирейн, словно они эхом отдаются в моей собственной голове. Ее пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют. Я чувствую ее ненависть — горячую, тяжелую, почти осязаемую. Она смотрит на меня, на мою неподвижную фигуру, и в ее взгляде нет ничего, кроме желания уничтожить.

План созревает в ее голове мгновенно, я ощущаю его, как яд, который растекается по венам.

«Если эта кукла настоящая… если она их истинная… нужно уничтожить ее. Без нее они потеряют право на трон. Я заберу все назад. Все, что они мне обещали».

Страх накатывает на меня волной, такой густой и холодной, что внутри все леденеет. Я кричу мысленно, отчаянно: «Мирейн… она хочет меня убить… она не остановится…» Но тело остается спокойным, дыхание ровным, лицо безмятежным. Только душа моя дрожит, прижимаясь к этой новой, хрупкой надежде, которую только что подарили братья и Мирейн.

Элиза делает бесшумно шаг назад. Ее плащ шелестит едва слышно по полу, и она тихо ускользает из зала через боковой проход, растворяясь в полумраке коридора. Никто из братьев не заметил. Найтин и Дэйер все еще смотрят на Мирейн, ждут продолжения разговора. Кайен и Эллар тоже стоят спокойно, но я чувствую, как Мирейн передает им мысленный сигнал — короткий, тревожный.

«Она ушла, — шепчет Мирейн мне в голову, и в ее голосе звучит твердая уверенность. — Но она опасна, Лера. Мы будем осторожны. Я расскажу им позже, когда будем одни. Ты не одна. Теперь ты не одна».

Надежда, которую я только что обрела, теперь смешана с острым, жгучим страхом. Элиза знает правду. И она не остановится, пока не уничтожит эту «куклу», которая отняла у нее все…

Мы покидаем тронный зал, и я чувствую, как напряжение не отпускает никого из нас. Найтин и Дэйер идут по обе стороны от меня, их шаги уверенные, но я ощущаю в них ту же дрожь, что и во мне. Мирейн с Кайеном и Элларом следуют следом. Нас ведут в небольшую приватную комнату в глубине дворца — уютную, почти домашнюю по сравнению с огромным залом. Здесь мягкий свет льется от настенных линий, тяжелые шторы приглушают внешний мир, а в воздухе витает легкий аромат трав и теплого дерева. В центре стоит низкий диван, окруженный креслами, и большой стол, на котором уже расставлены графины с водой и фруктами.

Мирейн сразу садится рядом со мной. Она берет мою руку в свои ладони — теплые, живые, с легкой дрожью. Ее пальцы переплетаются с моими, и я чувствую это прикосновение каждой клеточкой, даже сквозь оболочку. Она смотрит мне в глаза и обращается мысленно, мягко, но настойчиво:

«Расскажи мне все, Лера.».

И я рассказываю. Все выливается из меня потоком, сбивчиво, горячо, как будто я наконец могу дышать после долгого удушья. Я говорю о смерти мамы — о том, как мир вокруг стал пустым и холодным. О дождливой улице на Земле, о визге тормозов, о боли и внезапной темноте. О том, как я очнулась здесь, в этом чужом теле, чувствуя все, но не в силах пошевелить даже пальцем. О панике, которая не отпускала меня ни на секунду. О церемонии, о первой вспышке связи, когда их руки коснулись моих. О Найтине и Дэйере — о том, как я чувствую их обоих каждую минуту, и как эта связь разрывает меня на части, потому что я не могу им ответить.

Мирейн слушает молча. Ее карие глаза постепенно увлажняются, по щеке скатывается одна-единственная слезинка, которую она не успевает вытереть. Я чувствую ее сочувствие. Она не просто слышит слова. Она проживает их вместе со мной.

Потом она поворачивается к братьям и тихо, но ясно пересказывает все. Каждое слово. Каждую мою боль. Найтин и Дэйер сидят напротив, их лица становятся все серьезнее. Найтин сжимает челюсти, Дэйер проводит рукой по волосам, и я вижу, как в их глазах появляется что-то новое — не просто удивление, а настоящая боль.

Найтин наклоняется вперед, его голос низкий и напряженный:

— Где твое тело сейчас?

Мирейн передает мой ответ, и я вкладываю в него всю свою беспомощность:

«Я не знаю. Я попала в аварию на Земле. Не знаю, как далеко она отсюда… Думаю… мое тело мертво или не очень цело».

Эллар качает головой, его глаза смотрят на меня внимательно.

— Не обязательно. Если сознание здесь, тело может быть в стазисе. Такие случаи нам известны.

Кайен добавляет спокойно, но твердо:

— Нужно проверить медицинские записи. Откуда взяли матрицу для этого биоробота?

Дэйер кивает, его рука невольно тянется ко мне и касается моего колена.

— Проект засекречен. Но у нас есть доступ.

Найтин что-то нажимает на своем планшете. Его голос звучит как приказ, и в нем слышится новая, глубокая решимость:

— Немедленно поднять все файлы. Все, что есть по проекту. Каждую запись, каждую цифру.

Мирейн снова сжимает мою руку и обращается ко мне мысленно, тепло и уверенно:

«Мы найдем тебя. Обещаю».

Внутри меня все дрожит. Я плачу мысленно — тихо, беззвучно, но так сильно, что слезы заполняют всю мою душу.

«Спасибо… спасибо вам…»

Вечер проходит в напряженном ожидании. Мы сидим в этой комнате долго. Братья обсуждают детали с Кайеном и Элларом, Мирейн остается рядом со мной, не отпуская мою руку. Я чувствую их силу и заботу…. Мирейн с мужьями решают остаться во дворце на ночь.

Ужин накрывают в большом зале, где свет настенных линий мягко золотит тяжелые гобелены и длинный стол из темного дерева. Я сижу между Найтином и Дэйером — тело послушно опускается на стул, спина прямая, руки на коленях. Для всех я по-прежнему идеальная супруга правителей, но внутри меня все дрожит от напряжения и тихой, трепетной надежды. Атмосфера густая, как воздух перед грозой: все понимают, что только что произошло в тронном зале, но никто не хочет говорить об этом вслух. Мирейн сидит напротив, Кайен и Эллар по бокам от нее. Их присутствие дает мне ощущение защиты, теплое и надежное.

Мы едим молча сначала. Прикосновения Найтина и Дэйера ко мне — легкие, но постоянные: Найтин кладет руку на мою талию под столом, Дэйер переплетает пальцы с моими. Я чувствую их тепло сквозь ткань платья, чувствую, как их сердца бьются чуть быстрее обычного. Они все еще не могут отвести от меня взглядов, и в этих взглядах теперь не просто желание — в них зарождается настоящая нежность.

Но в этот момент двери зала с грохотом распахиваются.

Элиза врывается внутрь. Ее лицо перекошено яростью, волосы растрепаны, глаза горят безумным огнем. Плащ развевается за спиной.

— Вы думаете, я позволю этому случиться⁈ — кричит она так громко, что эхо разносится по всему залу.

Охранники бросаются к ней, пытаясь схватить за руки, но она вырывается с такой силой, что один из них отлетает назад. Ее голос срывается на визг:

— Она украла мою жизнь! Мой трон! Моих мужчин!

Дэйер резко встает. Его золотисто-карие глаза темнеют от гнева.

— Элиза, ты переходишь границы. Зря мы простили тебя в первый раз.

Но она не слышит его. Она смотрит только на меня, и в ее взгляде — чистая, голая ненависть.

— Я уничтожу ее! И вы останетесь ни с чем!

Она сует руку под плащ и выхватывает что-то темное, блестящее — словно старинный артефакт, покрытый резными символами, которые пульсируют слабым красным светом. Охранники снова кидаются к ней, но она проворна, как кошка. Она делает шаг ко мне, и я чувствую, как внутри меня все леденеет от ужаса. Я кричу мысленно, отчаянно:

«Нет! Пожалуйста, нет!»

Но тело остается неподвижным, спокойным, лицо — безмятежным.

— Вы пожалеете, что предали меня! — кричит она. — Я убью эту куклу! Клянусь, я убью ее!

Кайен поднимает руку. Его фиолетовые глаза вспыхивают, и по залу проносится невидимая, но очень мощная ментальная волна. Она бьет Элизу прямо в грудь. Та замирает на месте, лицо искажается от боли, артефакт выпадает из ее пальцев и со звоном падает на пол. Ноги подгибаются, и она оседает на колени.

Охранники тут же хватают ее под руки и уводят прочь. Ее крики еще долго эхом отдаются в коридоре, пока двери не закрываются за ней.

В зале воцаряется тяжелая тишина.

Найтин встает. Его голос холодный и твердый, но я слышу в нем едва заметную дрожь ярости:

— Удвоить охрану. Она не должна приближаться к нашим покоям ни на шаг.

После ужина Мирейн, Кайен и Эллар уходят к себе, а мы — к себе. Мы остаемся втроем. Двери закрываются, и в комнате становится удивительно тихо. Только мягкий свет настенных линий и наши дыхания.

Найтин и Дэйер садятся по обе стороны от меня на широком диване. Найтин берет мою руку в свою, крепко переплетает пальцы и смотрит мне прямо в глаза.

— Мы знаем теперь природу этой одержимости, — говорит он низким, чуть хриплым голосом. — Ты здесь. Ты и правда настоящая…

Дэйер с другой стороны нежно гладит мои волосы, пропуская пряди между пальцами.

— Мы найдем твое тело, — шепчет он. — Вернем тебя. Обещаем.

От этих слов внутри меня все переворачивается. Облегчение такое сильное, что я бы и заплакала, если бы могла.

Они поднимают меня и ведут в спальню. На этот раз все по-другому. Они знают, что я чувствую каждое их прикосновение. Знают, что внутри этой оболочки — живая, любящая их девушка…

Они раздевают меня медленно, почти благоговейно. Найтин стягивает платье с плеч, его горячие ладони скользят по моей коже. Дэйер опускается на колени и целует мои бедра, поднимаясь выше. Они укладывают меня на широкую кровать, и сами ложатся по обе стороны, полностью обнаженные. Их тела теплые, сильные, и я чувствую, как они дрожат от желания и нежности одновременно.

Найтин целует меня первым — глубоко, страстно, его язык проникает в мой рот, и я ощущаю весь его голод. Пока он целует, Дэйер ласкает мою грудь, берет сосок в рот и нежно посасывает, заставляя меня таять внутри. Дэй раздвигает мои ноги и входит в меня одним медленным, глубоким толчком. Я чувствую, как он заполняет меня полностью. Каждый его толчок отдается во всем теле сладкой, тянущей волной…

— Мы чувствуем тебя, — шепчет он мне в губы, не прерывая поцелуя. — Каждую секунду… каждое твое желание.

Дэйер целует мою шею, спускается ниже и шепчет прямо в кожу:

— Ты наша. Потерпи еще немного… мы вернем тебя…

Я чувствую, как связь между нами крепнет с каждым толчком, с каждым поцелуем, с каждым словом. Она становится все ярче, горячее, глубже. Моя душа откликается на них так сильно, что даже тело начинает дрожать — не по программе, а по-настоящему. Когда Найтин снова входит в меня, а Дэйер целует меня и ласкает одновременно, удовольствие накатывает такой мощной волной, что внутри меня все сжимается и взрывается. Я снова рассыпаюсь на атомы внутри…

Они тоже достигают пика — сначала Найтин, потом Дэйер, проливаясь на мою кожу. Я какое-то время едва существую, и впервые не пытаюсь никак завладеть чужим телом…

Мы засыпаем вместе, переплетенные руками и ногами. Я лежу между ними — Найтин обнимает меня спереди, Дэйер прижимается сзади. Их тепло окутывает меня полностью, и впервые за все время я чувствую себя в безопасности.

Мы засыпаем вместе — я между ними, их тела теплые и тяжелые, руки переплетены на моей талии. Дыхание Найтина ровно касается моей шеи, Дэйер прижимается к моей спине, и я чувствую их обоих каждой клеточкой. Внутри меня тихо и спокойно. Связь пульсирует мягко, как живое сердце, и я позволяю себе поверить, что завтра все изменится. Что они скоро найдут меня. Что мы будем вместе по-настоящему.

Ночь глубокая и бархатная.

Но вдруг дверь в спальню тихо открывается. Не скрипит, не стучит — просто приоткрывается с легким шорохом, будто кто-то очень осторожно нажал на ручку. Я вижу это глазами биоробота: темный силуэт в дверном проеме. Сердце внутри меня замирает.

Элиза.

Она каким-то образом проникла сюда. Глаза горят, губы плотно сжаты. В руке у нее клинок — искривленный, древний, покрытый странными символами, которые слабо светятся красным. И на нем есть чужая кровь… Возможно, она… Она убила всю охрану, чтобы попасть сюда? Нож не выглядит острым, но явно ритуальный. Он выглядит так, будто способен резать не только плоть, но и что-то гораздо глубже…

Она подходит бесшумно, шаг за шагом, как тень. Братья спят крепко, их дыхание ровное. Элиза останавливается у края кровати и смотрит сначала на них — долго, с болью и яростью, — потом переводит взгляд на меня. Ее губы шевелятся, и я слышу шепот, полный яда:

— Ты забрала все. Теперь я заберу тебя.

Внутри меня все взрывается паникой. Я пытаюсь закричать, предупредить, хотя бы дернуться…

«Найтин! Дэйер! Проснитесь!»

Но тело остается неподвижным. Ни единого звука. Ни одного движения. Я заперта, как всегда, и могу только смотреть…

Элиза медленно заносит клинок над моей грудью. Символы на лезвии вспыхивают ярче.

— Умри, кукла.

Она вонзает клинок прямо мне в грудь.

Я не чувствую боли. Вместо нее приходит что-то другое — разрыв. Глубокий, рвущий. Словно невидимые нити, которые связывали меня с этим телом и с братьями, внезапно натянулись и лопнули. Древняя магия клинка разрушает все: связь с этим телом, энергию, ранит мою душу. Биоробот содрогается. Искры пробегают по коже, голубые и белые, словно короткое замыкание. Глаза широко раскрываются.

Найтин и Дэйер просыпаются мгновенно от шума и дрожи тела.

— НЕТ! — кричит Дэйер, его голос полный ужаса.

Он срывается с кровати, голый, разъяренный, и хватает Элизу за руку. Она пытается вырваться, но он швыряет ее в сторону с такой силой, что она ударяется о стену и сползает на пол.

Найтин подхватывает мое тело. Его руки крепкие, но я чувствую, как они дрожат. Он прижимает меня к себе, пытается удержать, но тело уже отключается. Искры все еще бегут по коже, клинок торчит из груди, и я вижу, как свет в глазах биоробота тускнеет.

Последнее, что я вижу глазами этого тела: лицо Найтина, искаженное ужасом. Его фиолетово-голубые глаза полны боли и страха, которого я раньше не видела. Элиза, которую Дэйер держит за горло. Клинок, торчащий из моей груди. Искры, пробегающие по коже, как последние вспышки жизни.

А потом — темнота.

Полная. Абсолютная.

Связь обрывается. Я больше не чувствую их рук. Не чувствую тепла их тел. Не чувствую даже собственного дыхания. Тело исчезло. Осталась только я — голая душа в пустоте. Ни света, ни звука, ни тепла.

Только холодная, бесконечная мгла.