Три года назад

Николь

— Знакомьтесь, дорогие родственники, это Мила. И она беременна… от меня.

Смех и голоса гостей стихли. На просторной террасе родительского дома воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как ветер раздувал лепестки цветов на празднично сервированном столе.

— Что ты натворил, сын? — раздался голос свекра. — Как же Ника? И ваш Максик?

— Ника останется моей женой и будет воспитывать нашего с Милой ребёнка, как я все эти годы тянул ее подкидыша. По-моему, это будет честно. Наконец-то у нашей фамилии появится кровный наследник, с чем я всех и поздравляю.

Каждое слово как удар метронома. Реквием по семье.

Мой муж, которому я всегда была верна, пригласил любовницу на семейное торжество, а меня опозорил перед всей родней. Лука решил, что нет лучше подарка на юбилей матери, чем нагулянный внук. Нашего общего сына, рожденного в браке, назвал подкидышем — и это стало точкой невозврата.

— Хочешь сказать, что Ника родила Максика не от тебя? И он не наш внук?

— Не ваш. И не мой сын, — ответ мужа как пощечина.

Он крепче прижал к себе любовницу и окинул гостей пьяным взглядом, задержавшись на мне. Никогда я не видела столько презрения в его глазах. Вот так он отблагодарил меня за верность. Своей неверностью.

— Она нагуляла ребёнка, а я принял ее в семью. Давно надо было раскрыть вам глаза на любимую невестку. Вы все пылинки с нее сдували, но она обычная ш-ш-ш...

— Сын, выбирай выражения!

— Это ложь. Я тебе не изменяла, — выдохнула я, но никто не стал меня слушать.

Среди шума и перешептываний выделился противный смех гиены, который принадлежал его Миле. В последнее время я все чаще видела ее рядом с мужем, но не придала значения тому, что у него появилась новая помощница. Если честно, я никогда его не ревновала.

— Если все так... Тогда Нике не место в нашем доме, — прозвучало безапелляционно.

— Всё равно ей некуда идти, пусть остается. На правах первой жены, если будет хорошо себя вести.

Я спокойно поднялась из-за стола, не понимая, чем заслужила такое пренебрежительное отношение и ненависть мужа. Однажды мне уже приходилось собирать себя по осколкам. Я была разрушена до основания, но в трудную минуту рядом оказался Лука. Я доверилась ему после предательства другого мужчины — его друга и сослуживца, который бросил меня и исчез без объяснений. Кто знал, что спустя годы семейной жизни Лука тоже нанесет мне жестокий удар. Второй в моей жизни — и последний, потому что больше я себя ломать не позволю.

— Нет, Лука. Я не собираюсь это терпеть. Мы разводимся.

Его лицо исказилось злостью и удивлением. Наверное, он ждал, что я буду умолять его сохранить семью и не прогонять нас с сыном, но я холодно высказала все, что о нем думаю.

При всех...

— Ты не меня унизил, а себя самого. Макса ты больше никогда не увидишь, — бросила я на прощание.

— Кому ты, кроме меня, нужна со своим бастардом? Впрочем, проваливай! — кричал Лука мне в спину. И смеялся, как будто сошел с ума. А родственники молчали — они поверили ему, а не мне.

В ту же ночь я собрала вещи, подняла из постели сонного, ничего не понимающего сына — и уехала из этого дома. Ближайшим рейсом вернулась из Сербии в Россию, оставив за спиной суррогат, который долгое время считала семьей. Лука не останавливал нас, спокойно дал разрешение на выезд, без сожалений отпустив своего ребёнка.

Дальше меня ждали несколько кругов ада, по которым он безжалостно меня провел. Тяжелый бракоразводный процесс, сфабрикованный за границей тест ДНК и оспаривание отцовства. Наплевав на совесть и мораль, муж сделал все, чтобы оставить собственного сына без средств к существованию.

Он отрекся от нашего ребёнка. Но до последнего винил меня в том, что я разрушила наш брак.

— Что, довольна? Ты сама подтолкнула меня к этому! Признайся, ты ждала удачного момента, когда сможешь свалить из моей страны у нему. Ты же только его по-настоящему любила все эти годы. Не меня. Хотя я все для тебя делал, дрянь! — с ненавистью выпалил Лука на заседании суда и сплюнул с таким отвращением, будто на мне клейма ставить негде.

Имя моего потенциального «любовника» не прозвучало — повисло Дамокловым мечом над нашими головами, но мы оба знали, о ком говорил Лука. К кому дико ревновал, хотя я не дала ни единого повода во мне усомниться.

Лука был моим первым и единственным мужчиной. С тем предателем, в которого я по глупости влюбилась в юности, у нас даже ничего не было. Я давно мысленно похоронила его, и вот теперь, спустя годы, опустила к нему в братскую могилу бывшего мужа. Поставила крест на обоих.

— Моя личная жизнь больше не твоя забота, Лука, — бросила я с усмешкой, на которую потратила последние силы и нервы. — Спасибо за подаренную свободу.

Очередной плевок — и сдавленные ругательства разнеслись по залу. Я трудом выдержала наполненный ненавистью взгляд бывшего мужа и заставила себя улыбнуться в ответ.

Сокрушительный нервный срыв настиг меня уже дома, под крылом матери. Как только я получила развод, то отправилась к родным зализывать раны, четко зная, что больше никогда не смогу поверить ни одному мужчине на земле.

Но три года спустя бывший муж вернулся в мою жизнь. И не только он…

Наши дни

Николь

— Мама! Новенький в классе опять задирается.

Я сбрасываю входящий звонок, чтобы уделить внимание сыну, который посередине учебного дня врывается в кабинет без стука. Он у меня мальчик воспитанный. Если ведет себя так импульсивно, значит, действительно случилось что-то серьёзное. Успеваю лишь вопросительно кивнуть ему, и чертов телефон снова оживает, высвечивая на дисплее имя контакта — «Покойник».

«Я хочу встретиться с сыном, Николь», — прилетает текстовое сообщение.

«Ты в своем уме? После того, как ты отказался от него и опротестовал отцовство?», — быстро набиваю ответ, жестом подзывая Макса подойти ближе.

«Я передумал», — мигает облачко, а следом прилетает ещё одно: «Я соскучился по вам обоим».

Психанув, я лихорадочно блокирую номер.

Три года Лука не интересовался нашей жизнью. Ни звонка, ни алиментов, ни открытки на День рождения ребёнка. Ни-че-го! И вдруг появился, когда я научилась жить самостоятельно и привыкла доверять только себе. Сын благополучно растет без отца, все реже спрашивает о нем, пошел уже в третий класс. Я с начала учебного года работаю школьным психологом, чтобы быть к нему ближе. Он мой главный и единственный на свете мужчина. Других не надо.

— У вашего новенького сейчас сложный период адаптации, — произношу на автопилоте, удаляя историю сообщений с бывшим. Поднимаю взгляд на Макса, беру его за руки, заставляю себя улыбнуться. — Помнишь, я рассказывала тебе об этом, когда ты боялся идти в первый класс? — дожидаюсь утвердительного кивка и продолжаю: — Новенькому ещё сложнее, чем было тебе, потому что он пытается влиться в ваше маленькое, но сформированное классное сообщество. И пока не может найти свое место. Как дополнительная деталь конструктора, когда фигура уже собрана, — подбираю аналогию, чтобы сын понял меня правильно. — У вас есть друзья, вы привыкли к учителю и стенам школы, а он… одинокий и чужой. Ваша задача — принять его и подружиться.

— Пф, да кому этот чудик нужен, — фыркает Макс. — Он понтуется постоянно, у девочек портфели ворует и прячет, Анне Васильевне колючки от кактуса на стул подкладывает. А сегодня у меня телефон стащил и хотел в окно выбросить, но мы с друзьями вовремя забрали. Это нормально, мам? — топает ногой. — Когда его начинают ругать, то он пугает всех своим «крутым отцом».

Макс скептически кривится, показывая кавычки пальцами. В его тоне чувствуются нотки зависти и обиды. Моему мальчику все равно не хватает папы, хоть он и старается не показывать этого.

Хорохорится, прячет слабость под маской дерзости. Маленький мужичок, сильный духом и твердый, он совершенно не похож на Луку — ни внешностью, ни характером. Однако меня это радует, учитывая, сколько гнили и грязи таил в себе мой бывший муж. Не хочу иметь с ним ничего общего.

Пусть лучше мой сын будет ни на кого не похожим. Эксклюзив.

— Нет, это не норма, — задумчиво произношу, с нежностью изучая Макса. Ласково поглаживаю его по прямым жестким волосам с необычным пепельным оттенком. — Ты должен понять, что твой одноклассник поступает так, потому что боится вас, а лучшая защита — это нападение. Я попрошу вашего классного руководителя вызвать ко мне и мальчика, и его «крутого отца». Пообщаюсь с обоими. Все проблемы исходят из семьи, — заканчиваю тихо, себе под нос.

— Спасибо, мам, — сын быстро чмокает меня в щеку. — Ладно, я побежал, надо успеть на перемене дать Ленке домашку по математике скатать, пока никто не опередил меня. О, а это ей! Дамы любят сладкое.

Схватив горсть шоколадных конфет из вазочки на моем столе, он вприпрыжку бежит к выходу. Я с улыбкой смотрю ему вслед, и смысл его фразы не сразу обрабатывается моим затуманенным материнским мозгом.

— Что? — выдыхаю, наконец-то осознав услышанное. — Максим! Ничего не хочешь мне рассказать?

Дверь захлопывается за его спиной, шум шагов стремительно отдаляется, а я могу сбросить с себя образ строгой матери и тепло рассмеяться. Мой мальчик, кажется, впервые запал на девчонку. Зная его напористый характер, у неё нет шансов.

— Маленький сердцеед, — улыбаюсь с легкой тоской. Как же быстро взрослеют дети.

После уроков Анна Васильевна с надеждой передает мне того самого новенького, который терроризирует весь класс, и шустро сбегает. Я смотрю на низкорослого, упитанного мальчишку, который мнется у стола, с опаской поглядывая на меня, и вижу в нем дикого зверька, вырванного из привычной среды обитания.

— Привет, присаживайся, — по-доброму улыбаюсь ему. — Вместе подождем твоего папу, — открываю блокнот, чтобы по ходу сеанса делать пометки. — Как тебя зовут?

— Матвей, — буркает он, шоркая подошвами по ламинату.

— Очень приятно, Матвей. Меня зовут Николь Николаевна, я школьный психолог. Не волнуйся, я не буду тебя ругать или наказывать. Мы с тобой просто поговорим.

Я двигаю к нему вазу с конфетами, шепчу: «Угощайся», — но он даже не притрагивается к ним, будто ему запретили. Однако стоит мне отвернуться к шкафчику, чтобы взять шаблоны психологических тестов, как Матвей хватает жменю сладостей и запихивает себе в карман.

— Я ничего не скажу без своего адвоката, — неожиданно выпаливает он, явно дублируя кого-то из взрослых. — Вы знаете, кто мой отец?

Украдкой я делаю короткую запись в блокноте. Матвей закрывается от меня и защищается, как умеет. Пугает авторитетом, которого, скорее всего, сам боится… Не мешаю ему, а наоборот, даю полную свободу самовыражения. Мне важно понять, что происходит в его семье.

— Хм, и кто же?

— Он военный! Богатырев, — гордо заявляет он.

Фамилия бьет наотмашь, заставляет мое сердце ухнуть вниз и разбиться на тысячи осколков.

Я знала лишь одного Богатырева — и это последний человек на планете, с кем я хотела бы сейчас встречаться. Он для меня умер десять лет назад, так пусть покоится с миром.

— Испугались? — по-своему трактует мое замешательство Матвей.

Неловкую паузу разрывает громкий, требовательный стук в дверь, и она тут же распахивается. В кабинет наглым вихрем врывается до боли знакомый голос, от которого кровь ускоряет свой бег и кипящей лавой растекается по венам.

— Здравия желаю. Вызывали? — звучит бодро, четко, с легкой хрипотцой. — Я за этим бандитом.

— Ого! — удивленно восклицает Матвей. — Батя приехал!

Мальчишка срывается с места, едва не опрокинув стул, и с разгона врезается в ноги вошедшего в кабинет мужчины, на которого я не рискую посмотреть. Тот бархатно смеётся, поднимает сына на руки, усаживает кабанчика на один локоть и держит легко, будто он весит не тяжелее перышка.

— Привет, боец. Накосячил, пока меня не было?

Потрепав мальчишку по макушке, он без особого энтузиазма переключает внимание на меня. Теплая улыбка, адресованная не мне, застывает на его тонких, поджатых губах, густые брови хмурятся, черты лица ожесточаются.

Неужели тоже узнал?

Вряд ли… Десять лет прошло. Мы изменились.

От неожиданности и шока я на доли секунды немею.

Мы встречаемся взглядами, и оба бьемся о бетонную стену, которая за эти годы выросла между нами до небес. Он сам ее возвел, когда бросил меня. Оставил другу, как трофей.

Передо мной мужчина, которого я когда-то полюбила больше жизни, а потом долгие годы ненавидела до смерти. Тот, кому я отдала душу, хотя он так и не стал моим.

Данила Богатырев.

Счастливый отец, чужой муж, примерный семьянин.

С сыном от другой женщины на руках.

— Привет, Колючка. Надо же, совсем не изменилась, — непринужденно выдает он, как будто между нами нет пропасти в десять лет. — Давно вернулась в Питер?

Отпустив ребёнка, Данила скрещивает руки на мощной груди и, наклонив голову, бесцеремонно рассматривает меня. Чувствую себя обнаженной под прицелом его теплого взгляда. Он улыбается, показывая, что рад меня видеть, и в уголках серых глаз собираются морщины.

Я удивленно выгибаю бровь. Серьёзно? Вот так просто? Будто мы старые добрые друзья, которых жизнь раскидала по разным городам и спустя время случайно соединила в одной точке. Мы как бывшие одноклассники на встрече выпускников.

Впрочем, я и была для него обычной проходной девушкой, от которой легко отказаться. Коротким путешествием. Быстро наскучившим рейсом. А он стал моим билетом в один конец. Первой и последней любовью, после которой сердце вдребезги и ремонту не подлежит.

Я думала, что похоронила его, но спустя вечность он снова стоит передо мной как ни в чем не бывало, из плоти и крови. Повзрослевший, уставший, словно полжизни потерял, с легкой сединой на аккуратной бороде и висках. Но все такой же бескомпромиссный танк, который прет напролом.

— Здравствуйте, меня зовут Николь Николаевна, — совладав с эмоциями, холодно представляюсь. — Я школьный психолог и вызвала вас, чтобы поговорить о поведении Матвея.

Я провожу красную линию между нами, а он беспардонно топчет ее грубыми подошвами. Нагло усмехается, как в день нашего знакомства, вразвалку подходит ближе, упирается кулаками в край стола, и мое сердце начинает ныть с новой силой.

— Сменила профиль?

— Извините, мы знакомы?

Схлестываемся взглядами, и атмосфера в кабинете накаляется. Я сохраняю равнодушное выражение лица, как бы мне не было сложно и больно. Он мрачно сводит густые брови к переносице. Атомы кислорода взрываются между нами, воздуха не хватает. Секундный зрительный контакт становится персональным адом.

— В прошлой жизни, — он отводит потухший взгляд, и я судорожно выдыхаю с облегчением. Данила переключается на сына, который жмется к нему и с преданностью ловит каждое слово. — Какие претензии к нашему бойцу? Если хулиганит, дадим дома ремня, не вопрос, — подмигивает ему, ласково щелкнув пальцем по носику.

Матвей беззаботно смеётся, обнимает отца крепче, будто давно его не видел и дико соскучился, а я впервые в своей практике не понимаю их отношений. Слова расходятся с действиями.

— Нельзя бить ребёнка, — подскочив с места, я огибаю стол и оказываюсь напротив Богатырева. — Вы подрываете его доверие и лишаете базовой безопасности. Он будет думать, что прав тот, кто сильнее, и переносить свой опыт на сверстников. Неудивительно, что Матвей так ведет себя в классе…

— Так, притормози, — с хриплым смешком осекает меня Данила, выставляя ладони вперед, будто защищается. — Как была занудой, такой и осталась. Я пошутил, никто Матвея и пальцем не тронет, — улыбнувшись, он наклоняется к сыну и шепчет ему на ухо: — В коридоре подожди меня.

Мальчишка послушно кивает, хватает портфель и, вежливо попрощавшись со мной, выходит из кабинета. В присутствии папы он становится шелковым. Ни капли дерзости и хамства. Как будто его подменили.

— Послушай, Ника, — по-свойски обращается ко мне Данила, но спотыкается о мой предупреждающий взгляд и резко меняет тон на деловой: — Николь… Николаевна. У пацана непростой период.

— Проблемы в семье?

— Можно сказать и так.

— Я могу дать контакты хорошего семейного психолога. Для взрослых, — многозначительно произношу, намекая на них с женой.

— Тц, нет, спасибо. Боюсь, медицина тут бессильна, — устало закатывает глаза, но в подробности меня не посвящает. — Я лично поговорю с Матвеем, обещаю. Он парнишка понятливый, будет исправляться. Дай нам немного времени.

— Если нужна квалифицированная помощь…. — При всем уважении, Николь, мы торопимся, — перебивает меня, покосившись на часы. — Мне надо успеть бойца матери отдать, а потом срочно в офис. Приятно было увидеться.

Он протягивает мне ладонь, и я машинально подаю свою в ответ. Горячее рукопожатие разрядом тока отдает по всему телу. Данила не отпускает мою кисть, разворачивает к себе тыльной стороной, большим пальцем проводит по безымянному пальцу, на котором нет кольца.

— Ты в разводе? Что случилось?

— Не ваше дело, — выдергиваю ладонь из жаркой хватки. Прячу руки за спину, делаю шаг назад.

— Согласен, не мое, — он тут же наступает, сокращая расстояние между нами. Подумав, ныряет рукой в карман и дает мне визитку. — Звони, если что-нибудь будет нужно. По вопросам Матвея или просто без повода. В любое время, — рокочет с будоражащей хрипотцой, касаясь сбивчивым дыханием моего виска. — Если хочешь, давай встретимся. Пообщаемся, как раньше, вспомним молодость.

— Богатырев, — возмущенно повышаю голос и отталкиваю его.

Он с места не двигается. Перехватывает мои запястья, фиксирует на своей груди и застывает, как каменная глыба. Я чувствую, как его железное сердце тарахтит под моими беспомощно стиснутыми кулаками.

— Я весь внимание, Колючка, — наклоняется к моим губам. Замирает в сантиметре, готовый сорваться по одному моему сигналу. А мне обидно до едкой горечи во рту.

Десять долбаных лет! Он просто исчез. Испарился, не сказав ни слова. Ни разу не вспомнил обо мне. Женился, обзавелся семьей — и чувствовал себя прекрасно. Даже не поинтересовался, как я жила все эти годы без него, а сейчас готов наброситься на меня, как голодный волк.

— Постарайся исчезнуть из моей жизни, как однажды уже сделал это, — отчеканиваю строго и четко, и он меняется в лице. — Всего доброго, Данила.

Выкрутившись из его объятий, я возвращаюсь к столу. За моей спиной с грохотом захлопывается дверь, едва не слетая с петель. Когда оборачиваюсь, в кабинете уже никого нет, лишь тяжелые шаги гремят по коридору.

— Мам, ты все? — заглядывает ко мне Макс. — Уроки закончились. Поехали в спортцентр? Или я на баскетбол опоздаю! Мамуль, а после тренировки мы пойдем в гости к тете Насте? Пожалуйста!

Бесперебойный детский лепет приводит меня в чувство. Я обнимаю сына, утыкаюсь носом в его макушку и только сейчас осознаю, что меня мелко трясет. Даю себе пару секунд передышки, чтобы собраться с духом и жить дальше. Как будто не было этой дурацкой встречи с призраком из прошлого.

Данила

— Давай поедем в парк? — просит Матвей, пока я пристегиваю его ремнем безопасности.

— Не сегодня, боец. Ты проштрафился в школе, а у меня дел много.

— Я больше так не буду, обещаю, — складывает ладошки в умоляющем жесте.

Привык малец, что я его все время балую, и веревки из меня крутит. А я поддаюсь. Дети — моя слабость, особенно когда речь идет о родной крови. Ни в чем отказать ему не могу. Но именно сейчас я озабочен другими проблемами и физически не успею провести с Матвеем вечер. Я и так сорвался с работы, чтобы забрать его из школы.

— Я посмотрю на твое поведение. Постарайся больше не огорчать учителей и… Николь Николаевну, — тяжело сглатываю внезапно образовавшийся в горле ком.

Ника… Ее имя обжигает язык, вгрызается в глотку, как бешеный ротвейлер, рвет внутренности и ломает ребра. Пробуждает мучительные воспоминания, которые хранились все это время под замком.

Я запрещал себе думать о ней. Потому что это чертовски больно.

— Если я буду хорошо себя вести, ты останешься? — голос Матвея пробивается сквозь вакуум, в который меня погрузили отголоски прошлого.

— Останусь, — бормочу сдавленно, балансируя на тонкой грани между прошлым и настоящим.

Я поднимаю опустошенный взгляд на окна школы. С силой дергаю себя за ворот свитера, яростно оттягиваю, пока ткань не начинает трещать.

Педаль газа — в пол, чтобы скорее покинуть это место. И оказаться как можно дальше от неё. Сбежать. Испариться. Исчезнуть, как она попросила.

Кондиционер — на максимум. Все равно задыхаюсь.

Кажется, что я всё ещё нахожусь в тесном кабинете с Никой.

Я пропитался ей до нитки, хотя почти не касался. Вся одежда отдает ее нежной сладостью с пикантной остринкой. Это не аромат дорогих духов — он ценнее и эксклюзивнее. Я до сих пор его помню. Особый запах женского тела, который не перепутать ни с чьим другим. Неповторимый, знакомый, такой свой… и одновременно чужой. Бьет в голову похлеще алкоголя. Он не изменился, как и сама Ника.

Красивая, дерзкая на язык, строптивая, с обостренным чувством собственного достоинства.

Не похожая ни на кого. Единственная. Не моя.…

Десять лет прошло, а меня кроет рядом с ней, как в нашу первую встречу.

— Проклятие! — бью по рулю, припарковавшись у дома. Добрался как в тумане.

— Ма-ма-а-а! — вопит что есть мочи Матвей, выскакивая из машины. — Батя приехал!

На крыльце появляется Алиска, кутается в шаль, мягко улыбается мне, пока сын обнимает ее за талию. Не горю желанием общаться, но надо хотя бы поздороваться.

— Зайдешь, Дань? Я на стол накрыла, пообедаем вместе. Ты, наверное, как обычно, поесть не успел за день.

Хлопаю дверью машины. Подхожу к Алиске, мы быстро касаемся щеками. Матвей смеётся, и я с улыбкой опускаю ладонь на его макушку.

— Нет, спасибо, я спешу. Дела не ждут, — коротко и строго отсекаю, чтобы не уговаривала. — В офисе без меня бардак. Я пока в Карелии у матери был, мои орлы здесь косячили. Пора порядок наводить.

— Как себя чувствует Аглая Ивановна?

— Тебя правда это интересует? — недоверчиво прищуриваюсь, глядя на нее исподлобья. — Между вами со дня свадьбы натянутые отношения.

— Она же моя свекровь, Дань! — вспыхивает. Почти верю. — Не чужой человек. Несмотря ни на что, я беспокоюсь о ней.

— Кризис миновал, мама идет на поправку. Я бы забрал ее в Питер, показал нашим врачам, но она ни в какую не соглашается. Твердит упрямо, что родилась в Карелии — там и помрет.

— Ты рассказал ей…

— Нет, — резко перебиваю, не позволяя договорить. — И ты молчи, если позвонит. У неё сердце слабое, не выдержит. Поняла?

— Как скажешь, — отводит взгляд. — Вечером будешь?

— Вряд ли. Не ждите.

Наклоняюсь к Матвею, чтобы поцеловать его на прощание. Отворачивается. Недоволен, что я уезжаю, и показывает характер. Богатыревский.

— До завтра. Веди себя хорошо, — отбиваю его кулачок. — А ты проследи за сыном, совсем от рук отбился, — с укором смотрю на Алиску.

— Ты знаешь, почему, — поджимает губы и часто моргает. Глаза наполняются слезами. Ненавижу такие моменты, как будто я всем должен и катастрофически не справляюсь.

— До встречи.

Я скрываюсь в машине, бью по газам. Асфальт горит под шинами колес.

В груди всё ещё полыхает пожар. Сжигает меня дотла. Мысли улетают в школьный кабинет психолога. Мозгоправ бы мне не помешал, чтобы стереть ее из памяти.

Проклятая Ника. Что ты опять со мной делаешь?

Седьмой этаж высотного бизнес-центра встречает меня суетой, нервными перешептываниями и сумасшедшей беготней. Подчиненные носятся по кабинетам, как тараканы при включенном свете, имитируя бурную деятельность.

В Карелии я отвык от городского шума. Бизнесом руководил дистанционно, особые задания по поиску информации для ВИП-клиентов выполнял лично, ведь для этого нужны лишь мозги и ноутбук. На протяжении многих месяцев, пока болела мать, я практически не выезжал из родительского домика в лесу — и в коем-то веке поймал дзен. Абстрагировался от реальности, которая никогда меня не щадила, ушел от проблем и воспоминаний.

Однако настало время вернуться в свою жизнь и сразу же влиться в гущу событий.

— Здравия желаю, Данила Юрьевич, — бодро приветствует меня Мокрушин, начальник службы безопасности.

В молодости мы вместе тянули лямку на корабле, но почти одновременно вынуждены были попрощаться с флотом. Он был ранен в одной из военных операций и ушел как герой, а я — с позором, потому что получил срок на берегу... Но спустя годы судьба свела нас вместе. Мокрушину нужна была работа, чтобы не перебиваться с копейки на копейку, а я уже был в состоянии предоставить ему хлебное место в своей компании.

После освобождения мне пришлось думать, как жить дальше. Я лично поставил крест на карьере офицера, когда сел за младшего брата. Но, как говорится, если закрывается одна дверь, то обязательно откроется другая. Так и получилось. Новые, совершенно неожиданные связи и знакомства помогли мне запустить свое дело. Пятно на репутации не помешало вести бизнес. Наоборот, мне доверяют самое ценное — собственную безопасность.

Я сомневался, что смогу чего-нибудь добиться.

Бывший военный с судимостью, поднявшийся со дна.

В первое время я арендовал несколько помещений, но дело стремительно росло, от клиентов не было отбоя, так что впоследствии пришлось занять весь этаж. Постепенно расширялись и штат, и перечень услуг, и количество запросов, пока мы не выросли до серьёзной компании.

Сейчас мы занимаемся всем, что связано со сферой безопасности. Охрана под ключ, сигнализация, защита и поиск информации, личное сопровождение — любой каприз за деньги заказчика.

— Данила Юрьевич, здесь данные из военных архивов, которые вы запрашивали по делу Демина, — рапортует Мокрушин, с хлопком опустив увесистую папку на мой стол.

— Тц, твою мать, — недовольно цыкаю на него, забирая документы. — Я же предупреждал, повышенный уровень секретности.

— Так точно, — невозмутимо чеканит он, выпрямившись по стойке «Смирно». — Мы одни в кабинете.

— Даже у стен есть уши, — устало откидываюсь на спинку кресла, покачиваясь в нем и осматривая помещение, от которого успел отвыкнуть.

Остро не хватает свежего воздуха, природы, зеленых пейзажей за окнами, зато душных идиотов вокруг — в избытке. От людей я тоже отвык.

— Обижаете, начальник, — хмурится Мокрушин. — Ваш кабинет в этом плане полностью безопасен. Мои люди собственноручно здесь все уши заткнули. Есть ещё какие-то распоряжения?

— Будут — вызову, а пока свободен.

Как только за подчиненным закрывается дверь, я с головой погружаюсь в бумаги Демина.

Это особое задание, потому что оно касается моего друга. Ради него я вернулся в Питер. Михаилу грозит трибунал за пожар на крейсере, который произошел по чужой вине. Я землю рыть буду, чтобы доказать его непричастность и отдать под суд настоящего преступника. Когда-то Демин был моим командиром на флоте. Прикрывал всегда, из любых передряг вытаскивал, но и гальюн мыть мог отправить за дело. Справедливый и честный, порой чересчур, поэтому в переломный момент моей жизни мне пришлось отвергнуть его помощь. Я не хотел вмешивать его в свои проблемы с законом.

Теперь помощь нужна ему, и я не имею морального права отказать. Тем более, Михаил скоро женится… на сестре Ники. При таком раскладе глупо было надеяться, что мы не пересечемся. Где-то в глубине души я ждал этой встречи, но не так скоро! Впрочем, что бы изменилось? Я хотел лишь в глаза ей посмотреть и убедиться, что она в порядке и счастлива.

Посмотрел. Но ни черта не успокоился.

Оказывается, она развелась. Почему? Они с Лукой выглядели идеальной парой на гребаных свадебных фотографиях, которые мне прислали прямиком из Сербии.

Моя любимая девушка и лучший друг. Двойной удар, которого я заслужил.

Сам виноват и не осуждаю Нику. Она сделала свой выбор. Любая поступила бы так же на ее месте.

Но что случилось потом?

— Колючка, — снова вырывается из горла.

Папка Демина захлопывается, летит на край стола. Я не могу сосредоточиться на делах, буквы скачут перед глазами, собираясь в образ Ники. Выдержка трескается по швам, и я даю слабину. Рука сама тянется в карман.

В портмоне ее фотография. Последняя. Со свадьбы. Храню ее по старинке, только Луку отрезал и выбросил. Жаль, что в жизни нельзя так же.

Большим пальцем веду по миловидному лицу, очерчиваю воздушные волны белоснежной фаты, касаюсь линии корсета на груди. Красивая… Ника смотрит в кадр с легкой тоской и укором, будто ее взгляд адресован мне. На прощание.

«Я люблю тебя, Дань», — шелестит в ушах. Наивно, тихо и нежно, но метко в душу.

— И я тебя, маленькая, только ты об этом так и не узнала, — выдыхаю в пустоту.

Прячу снимок, пока он не довел меня до срыва.

Я перестал следить за Никой после того, как она уехала в Сербию за мужем и родила от него сына.

Оторвал с мясом. Мысленно пожелал счастья.

Ей. Но не ему…

Какого черта натворил Лука? Чем ее обидел?

Почему она уехала вместе с ребёнком? Ведь не просто так они развелись. Должна быть причина, и довольно весомая для того, чтобы оставить сына без родного отца.

Много лет назад я поклялся не лезть в Никину семью. Я пробил ее по базам лишь единожды... Смалодушничал. Но как только проверил, что у неё все хорошо, то решил не мешать ей строить счастье с другим. Она достойна лучшего.

Отпустил, но не забыл.

После сегодняшней встречи все мои обещания летят к черту.

Всё-таки срываюсь…

Подумав, я открываю ноутбук, запускаю базы данных и яростно вбиваю в строку ее имя.

Николь Томич (Прохорова).

На секунду пальцы замирают над клавиатурой. Я знаю, что это точка невозврата. Увязнув в ней снова, я больше не смогу выбраться.

ENTER. Идет поиск…

С возвращением в ад, Богатырев.

Николь

— Папа? — с сомнением шепчет Макс, когда мы заходим в квартиру.

Я напряженно замираю на пороге, прислушиваюсь к голосам, доносящимся из кухни, и вместе с добрым маминым улавливаю басистый мужской, от которого к горлу подкатывает горечь обиды. Импульсивно сжимаю руки в кулаки, и ключи больно врезаются в ладонь. Я не чувствую дискомфорта — накатившая ярость в стократ сильнее.

Как он посмел заявиться сюда? После всего, что натворил. Извалял меня в грязи, а теперь как ни в чем не бывало пьет чай с моей мамой.

— Надолго ты в России, Лука?

— Задержусь… пока не верну Нику и сына.

От возмущения я теряю дар речи.

Подлец!

Судорожно хватаю ртом воздух, в то время как Макс бросает сумку со спортивной формой в коридоре, неуверенно заглядывает на кухню, но войти не решается.

Ему было шесть, когда мы с мужем развелись. Он осознавал, что происходит, замечал мои слёзы, как бы я ни пряталась от него, рыдая ночами в подушку, но никак не мог понять, почему папа нас прогнал. Лихорадочно искал причины… в себе. Невыносимо было наблюдать за мучениями ребёнка. Первое время он плакал и скучал, обещал вести себя хорошо, чтобы отец простил нас и позвал домой. А потом вдруг замолчал, ушел в себя, будто резко повзрослел.

Как я могла объяснить сыну, что дело не в нас, а просто его папа — гнусный предатель? Три года бесед и терапии, чтобы у Макса не развились комплексы, и сейчас, когда мы научились жить без него, Лука вернулся.

— Хм, ты сильно обидел мою дочь…

— Я знаю. Мне нужно было время, чтобы все обдумать и принять решение.

Горько усмехаюсь. Долбаный решала!

Я с размаха захлопываю дверь, чтобы обозначить свое присутствие. Грохот раздается по всей квартире, петли скрипят, голоса затихают. Сгорая от гнева, я бешеной фурией влетаю на кухню. Скрестив руки на груди, окидываю недовольным взглядом представшую передо мной семейную идиллию. Мама подливает чай моему бывшему мужу, хотя уместнее был бы цианистый калий, он вальяжно расселся на кухонном диванчике, как хозяин дома, на столе два огромных букета роз — мне и маме.

— Что ты здесь забыл, Лука? — холодно бросаю, не оценив его жалкие потуги помириться.

— Доченька, тебя ждем, — поворачивается ко мне мама. Улыбка слетает с ее лица, уступая место растерянности. — Я подумала, что вам не помешало бы поговорить…

— Фарш не провернуть назад, мам, — перебиваю ее резко. — Ты ведь взрослая женщина, а открываешь дверь каким-то мошенникам, — ехидно выплевываю, испепеляя взглядом незваного гостя.

Ненавижу его! До сих пор… Проигрываю в голове последнюю сцену моего позора. И никакие психологические практики не помогают.

— Мамуль, это же наш папа? — тихонько уточняет Макс, дергая меня за юбку.

Сердце рвется.

Сыну нужен папа, но это не взаимно.

Лука ориентируется молниеносно. Увидев, что я на контакт не иду и от его роз не расплываюсь подтаявшим мороженым к ногам, он переключается на ребёнка. От которого сам отказался три года назад.

— Привет, сынок, соскучился? Я о-очень, — лицемерно тянет. — Смотри, что я тебе привез.

С кривой искусственной улыбкой он поднимает большую коробку с конструктором «Майнкрафт». Зазывно встряхивает ее, грохочет деталями.

Какая бездарная попытка манипуляции, но… действенная.

Шах и мат. Я знаю, что Макс обожает эту игру. Коллекционирует все, что с ней связано. Первого сентября он торжественно клялся мне учиться на одни пятерки, чтобы в награду получить подобный набор в конце года.

Лука подготовился к встрече. Я — нет. Меня раздражает моя беспомощность, когда речь идет о сыне.

— Я уже взрослый, — неожиданно бурчит Макс, прижимаясь ко мне. Бросив грустный взгляд на коробку, отказывается от подарка из вредности. — Я больше не хочу в это играть.

— Ладно, тогда пойдем в магазин и купим все, что ты попросишь, — не сдается Лука, поглядывая на меня. Будто наказывает или испытывает на прочность. — Максимка, ты хочешь домой?

Встав из-за стола, бывший подходит к нам и приседает напротив сына. Ему бы на колени перед ним встать за то, что говорил и делал, но на самом деле он даже не раскаивается. Это все какая-то дурацкая игра, правил которой я не знаю.

С трудом держусь, чтобы не сорваться и не расцарапать наглую морду гада. Я на грани. Но психика сына для меня важнее сатисфакции.

— Я дома. С мамой, — пожимает плечами мой сильный, смелый мальчик.

Макс неожиданно становится передо мной, уперев руки в бока, будто защищает меня собой. Я так горжусь им, что готова расплакаться. Погладив сына по макушке, притягиваю его к себе и обнимаю.

— Натравила ребёнка против меня и радуешься? — цедит Лука, подняв недовольный взгляд на меня.

— Ты без меня справился, — цежу сдавленно, не повышая голоса. Наклонившись, целую Макса в щеку и передаю его матери. — Идите в комнату, — предупреждающе смотрю на нее, — сейчас же. Забери его и включи мультики. Я не хочу, чтобы он слышал, о чем мы будем говорить с этим… человеком, — проглатываю ругательство, покосившись на бывшего.

— Дочь, не руби сгоряча, — пытается вразумить меня мать.

Злюсь ещё больше, как будто она тоже предала меня сегодня. Стиснув зубы молча указываю ей на выход из кухни. Провожаю сыночка, плотно прикрываю за ними дверь и разворачиваюсь к Луке.

— Какого черта ты к нам приперся? — шиплю с первобытной яростью, накопившейся во мне за эти годы. — У тебя теперь другая семья. Ребёнок. Мальчик, если я не ошибаюсь? Наследник фамилии, — повторяю его же слова, которые когда-то плевком прилетели мне в лицо.

— Узнавала обо мне? — удивленно выгибает бровь. — Я всегда думал, что тебе насрать на меня.

Лука идеален до кончиков волос, но… я так и не смогла его полюбить. Разучилась. Все чувства атрофировались. Он брал меня замуж сломанной, опустошенной, вывернутой наизнанку — и прекрасно знал об этом. А сейчас, после предательства, ищет хоть какие-то эмоции в моих глазах, но натыкается на крепостную стену, окруженную рвом с кипящей смолой.

На следующий день

Николь

Нежнейший бисквит с орехами, мягкое, пористое суфле, тающий на губах сливочный крем, йогуртовые пирожные со свежими фруктами и ягодами, шоколадный мусс и морковный чизкейк, старый добрый бабушкин Сметанник и яркий, дерзкий Красный бархат, народный Медовик и вычурный Дакуаз… От разнообразия начинок глаза разбегаются, однако зубы сводит от сахара и во рту приторно, будто патоки налили. Вкусовые рецепторы атрофировались после третьего кусочка, а тортики все никак не заканчиваются.

Свадебный салон моей сестры сегодня превратился в выездную кондитерскую. Стеклянный столик, на котором обычно лежат эскизы, сейчас завален аккуратными порционными коробочками. От одного взгляда на изобилие лакомств развивается сахарный диабет.

— М-м-м, как вкусно, — довольно мычат дети с набитыми ртами.

Они по-настоящему счастливы, будто выиграли джек-пот из пирожных. Близняшки Ариша и Поля с удовольствием пробуют все виды крема, облизывают пальчики, блаженно прикрывая глаза. Кроха Мишаня у Насти на коленях тоже тянется к запретным сладостям, но она пересаживает его в коляску и вкладывает в маленькую ручку детское печенье — остальное ему пока нельзя. Тем временем Макс с серьёзным видом гурмана пластиковой вилкой отламывает кусочек Наполеона, погружает в рот и одобрительно кивает.

Мой сын — невероятный сладкоежка, хотя ни я, ни Лука никогда не питали особой страсти к кондитерским изделиям. Макс же готов поглощать их килограммами, если дорвется. И сегодня явно его день.

— Полезные начинки — писк сезона, — воодушевленно вещает лучший кондитер, с которым давно работает Настя, и опускает перед нами ещё один наполненный сластями поднос.

— Ох, я сдаюсь. Не могу больше, — отваливаюсь от стола, отрицательно качнув головой. — Я переела. Настюша, твоя очередь, ты толком ничего не попробовала.

— М? — отрывается она от дисплея телефона. Взгляд беспокойный. — Знаешь, я так волнуюсь, что мне все равно. Сомневаюсь, что на свадьбе я буду думать о торте. Мне кажется, в панике обо всем забуду.

— Ты что, сестренка, не нервничай. Все же хорошо! Ты организуешь свадьбу своей мечты, — приободряю ее, чмокая в щеку. — Дети, вся надежда на вас, — подмигиваю сыну и племянницам.

— Торт на банановом бисквите идеален для тех, кто следит за фигурой и придерживается правильного питания, — кондитер презентует очередной шедевр кулинарного искусства. — Состоит из двух коржей, арахисовой начинки, крема из рикотты, творожного сыра и шоколада без сахара.

Ребята по очереди пробуют десерт — и синхронно кривятся, как сговорились. Их кислые мины выглядят совершенно одинаково, будто они тройняшки.

— Ой, тьфу, — сестренки вытирают рты салфетками, переглядываются и с надеждой косятся на мать. — Давайте мы дальше будем есть бесполезные десерты?

— Не бесполезные, а вредные, — важно исправляет их Макс. С трудом, но всё-таки проглатывает свой кусок, запивает водой, чтобы протолкнуть. Воспитание не позволяет выплюнуть. — Согласен, это и правда невкусно, — тихо произносит. — Мам, можно я шоколадный торт доем?

— Смотри, чтобы ночью не стошнило, — предупреждаю одними губами и грожу пальцем.

Вздохнув, Макс послушно садится на диван, сложив руки на коленях. Но стоит мне отвернутся, как он тайком тащит шоколадную фигурку со стола и целиком запихивает в рот. Кому-то точно вечером будет плохо.

— Спасибо вам, Ренат, достаточно, — тяжело вздыхает Настя, хотя сама ни к чему не притронулась. — Мы выберем из того, что есть.

— Как скажете, Анастасия…

— Танечка, забери, пожалуйста этот поднос, — она отдает помощнице тортики, которые забраковала детвора. — Так, родные, что вам больше понравилось?

— Кокосовый бисквит, — мило улыбается Поля.

— Йогуртовый! — перебивает Ариша, топая ножкой.

— Все вкусные, кроме полезных, — невозмутимо пожимает плечами Макс. Уплетает остатки шоколада за обе щеки. — Торт без сахара — деньги на ветер, теть Насть.

Я расслабленно смеюсь, покосившись на сестру, а она снова погружена в телефон, будто ждет звонка от важного человека. Поймав мой укоризненный взгляд, Настя блокирует дисплей и обращает внимание на кондитера.

— Если мне не изменяет память, Анастасия, вы остановились на трехъярусном торте, — напоминает он, доставая планшет с заказами. — В каждом ярусе мы можем сделать свою начинку, так что все ваши дети останутся довольны.

— Спасибо, Ренат, так и поступим, — сдержанно улыбается она. — Что касается оформления, то свадьба будет в бело-голубых тонах. Акценты — незабудки и… море, — сипло выдыхает. Импульсивно сжимает телефон.

— Понял, я подготовлю и отправлю вам несколько вариантов украшения, — делает какие-то пометки в электронном блокноте. — Дата свадьбы?

— Всё ещё открытая, — голос Насти тускнеет. — Я сообщу, когда мы определимся.

— Тогда до связи, — кондитер прячет планшет.

Как только за ним закрывается дверь, я обнимаю сестру за плечи, притягиваю к себе и поглаживаю по голове, как ребёнка. Я старше всего на три года, а отношусь к ней, будто она совсем маленькая.

— Ты переживаешь, потому что твой Михаил не приехал на дегустацию? — спрашиваю чуть слышно, в то время как дети делят остатки десертов. — Мужики не настолько сентиментальны, особенно бывшие военные.

— Он обещал успеть, но.… не отвечает.

— Опять на суде?

— Да, и все очень серьёзно, — тревожно всхлипывает Настя. — Возобновили дело семилетней давности. Миша пытается наказать виновных в пожаре на крейсере, а против него выступают люди статусные и при власти. Вдруг он не справится? И посадят, наоборот, его? — она начинает мелко дрожать в моих руках. — О какой свадьбе тогда речь…

— Тише, Настюша, мысли материальны. Думай о хорошем! Что у тебя на носу? — игриво щелкаю ее по кончику носа. — Свадьба у тебя на носу! Все хорошо будет, сестренка. Твой будущий муж и не из таких передряг выбирался, не дрейфь.

— Да... Ты, как всегда, права, — смахнув слёзы, Настя воодушевленно улыбается. — Тем более ему Богатырев помогает.

Давлюсь воздухом.

— Кто?

По свадебному салону гармонично разливается музыка ветра, за спиной распахивается дверь — и вместе с прохладным, сырым осенним воздухом влетает суровый, по-армейски вышколенный, четкий голос:

— Виноват, опоздал.

— Па-а-а-па приехал! — вторят ему радостные вскрики близняшек.

Ариша и Поля наперегонки бегут к отцу, с разгона врезаются в него, крепко обняв и зажмурившись от счастья, а он легко поднимает на руки обеих, будто они пушинки. По очереди чмокает дочек в щечки, после чего с теплой улыбкой тянется к Насте, которая держит их сыночка.

— Привет, Мишенька, — нежно выдыхает она, целуя мужа. Младшенький тем временем лопочет на своем, выдавая довольное «па», и дергает отца за молнию куртки.

— Я всё-таки не успел на дегустацию? — хмурится Демин, окидывая взглядом помещение.

— Неважно, дети выбрали лучший торт на нашу свадьбу. Доверимся их вкусу.

— Надо же папу тортиком накормить! — вопит Ариша и, спохватившись, просится на пол.

— Я оставила тебе самые вкусные кусочки! — подхватывает Поля.

Бархатно рассмеявшись, Миша отпускает дочек, и они мчатся к столику, чтобы взять коробочки с остатками сладостей. Несут свои запасы отцу, кормят его с рук, случайно перемешивая все виды начинок, но он ест с таким наслаждением, будто это изысканные блюда от шеф-поваров со всеми звездами Мишлен.

Макс молча стоит в сторонке и наблюдает за милой семейной картиной. Не подает вида, что его что-то волнует, держится по-мужски стойко, но в глазах затаилась тоска. Вздохнув, я обнимаю сына, прижимаю к себе и ласково поглаживаю по макушке. Он посылает мне красноречивый взгляд, мол: «Не надо меня жалеть, все хорошо», а я наклоняюсь и целую его в щеку.

Мой сильный мальчик. Стойкий оловянный солдатик. Судьба послала мне его в награду после череды разочарований и испытаний. Чтобы я окончательно не сломалась. Я рада, что не смогла отказаться от него. Сохранила, несмотря на обстоятельства. Каким бы гадом ни был мой бывший муж, но он подарил мне маленькое счастье, и я благодарна ему за это. Если бы мне предложили отмотать время назад и исправить свою жизнь, я бы повторила все в точности, лишь бы не потерять Максика.

— Как у тебя дела, Мишенька? — шепотом спрашивает Настя, с мольбой и тревогой глядя на мужа. — Скажи, что все закончилось.

— Прости, но с точной датой нашей свадьбы придется ещё немного подождать, — виновато пожимает плечами он, отрицательно качнув головой. — Суд назначил ещё одно слушание. Но не волнуйся, правда на моей стороне, и мы вместе ее отстоим, — твердо чеканит. — Данила носом землю роет, чтобы добыть дополнительные факты и доказательства.

До боли знакомое имя бьет дефибриллятором в грудь. Горечь собирается в горле, злость заставляет сжать дрожащие ладони в кулаки, и я опускаю голову, потупив взгляд, чтобы сестра не заметила моей реакции.

Значит, не обозналась и не послышалось. Чертов Данила Богатырев, судя по всему и есть тот самый лучший друг, бывший сослуживец Миши, о котором упоминала Настя. Он преследует меня, как проклятие.

Хочу стереть прошлое из памяти, но не получается. Лучше бы мы никогда не встречались.

— Что случилось, Никуш? На тебе лица нет, — почувствовав мое настроение, с беспокойством спрашивает сестра.

— Нет, все в порядке, — лгу, натянуто улыбнувшись. — Тяжело от сладкого. И устала немного. Наверное, нам пора. Да, Максик?

— Как скажешь, мам, — послушно кивает и берет меня за руку.

— Подвезти, Ника? — вскидывается Демин, выпрямившись по стойке «Смирно».

Солдафон до мозга костей. Он попрощался со службой, но привычки остались.

Улыбнувшись, я жестом останавливаю зятя.

— На чем? Ты микроавтобус купил? Мы такой толпой в машину не поместимся, — смеюсь, указывая на малышню. — Ты своих забирай, многодетный отец, а мы на такси доберемся.

— Я вызову, — достает телефон.

— Я сама в состоянии, — спорю. — Пока, сестренка.

Обнимаю Настю и племянников на прощание, расцеловываю всех, после чего поворачиваюсь к Демину, приняв строгое выражение лица.

— До встречи, командир, — пожимаю его огромную лапу. — Настену не обижай, а то я тебя найду и обезврежу, — угрожаю несерьёзно.

— Тц, вредная у тебя сестра, Настенька, — ворчит он, провожая нас с Максом.

— Миша-а-а, — укоризненно шипит на него она, посылая нам воздушные поцелуи.

Расслабленно смеюсь и по-доброму завидую. Настя отвоевала у судьбы свою семью, вернула мужа и исцелила его любовью. Сейчас они счастливы вместе.

И мы с Максом будем. Но только вдвоем.

— О чем задумался, сынок? — беседую с сыном дома перед сном, когда мы вместе досматриваем семейный фильм, полулежа на диване. — Скажи. Ты же знаешь, если озвучить, то станет легче и мы сможем разобраться в проблеме.

— У Незабудок хороший папа, правда, мам? — запрокидывает он голову, ищет мой взгляд.

— Да, он их очень любит.

— Но они его так долго ждали…

— Дядя Миша — бывший военный, — рассказываю, бережно обнимая его. — Семь лет назад он пропал без вести, но чудом выжил и спустя время вернулся в семью.

— М-м-м, ясно, — тянет сын, погружаясь в свои мысли. — Жалко, что наш не военный. Папа не пропал, а просто нас разлюбил.

Нет, Лука никогда нас не любил. С любимыми так не поступают. Но я закусываю губу, чтобы не выпалить это вслух. Обнимаю сына, крепче прижимаю его к себе, поглаживаю по голове, ласково перебираю темные, будто с пыльным налетом, непривычно жесткие для такого возраста волосы.

— Повезло Незабудкам, — шумно вздыхает Макс. — А вот у Матвея есть отец, но он все равно несчастливый, раз задирает всех в классе. Чего ему не хватает, если у него полная семья?

— И так бывает…

Перед глазами — Богатырев с сыном на руках. В груди больно.

Я запрещаю себе думать о нем, но заблокированные воспоминания прорываются через выстроенный мной барьер. Накатывают волнами. И я захлебываюсь в прошлом.

Я слишком любила его, чтобы забыть.

Десять лет назад

Николь

В тесном кабинете психолога душно, пахнет мужским потом, сырыми шинелями и горьким кофе. Шелестят бумаги, тикает таймер, раздается монотонный стук подошвы армейского ботинка об пол. За окном серо и хмуро, шумит северный ветер, идет мокрый снег.

Во главе стола в немного потертом кожаном кресле важно восседает Инна Алексеевна, под началом которой я прохожу практику. Напротив нее — молодой, раскрасневшийся с мороза офицер. Ножки стула поскрипывают под ним каждый раз, когда он нервно ерзает на месте. На вопросы военного психолога отвечает не сразу, будто обдумывает каждое слово, время от времени бросает красноречивые взгляды на меня.

Я сижу в стороне, у стены, молча наблюдаю за беседой и делаю пометки в блокноте. Сегодня у меня первый день практики в психолого-медицинском центре, так что ничего серьёзного мне не доверят. Можно расслабиться, но я здесь не для отдыха. Я впитываю каждое слово Инны Алексеевны, слежу за ее поведением, мимикой и речью во время работы.

В какой-то момент мне кажется, что они с этим офицером давно и близко знакомы, а я в кабинете третья лишняя.

— Николь, я отлучусь на полчаса… — невозмутимо сообщает мне наставница, провожая горящим взглядом мужчину, который на несколько лет младше нее, — …по делам, — тихо добавляет, ослабляя ворот и расстегивая верхние пуговицы на кремовой рубашке. Беспардонно поправляет грудь четвертого размера.

— Значит, прием закончен? — вскидываюсь с места, захлопывая блокнот.

— Ничего это не значит, — отрезает грубо и повелительным жестом указывает на кресло. — Садись вместо меня. Остальных морячков сама примешь.

От пренебрежительного, приторного «морячки» я невольно передергиваю плечами.

— Что если я не справлюсь? — шумно сглатываю, и в горле застревает ком.

Руки дрожат, ладони потеют, ногти царапают обложку блокнота. Это мое первое серьёзное задание, а я даже подготовиться не успела.

— С кем? Ты что, с мальчиками не умеешь обращаться? Учись, девочка, тем более таких, как здесь, ты больше нигде не встретишь. Расслабься и получай удовольствие, — женщина издает неприличный смешок. — Ребята не первый раз в море выходят. Твоя цель — не срезать их, а помочь спокойно пройти стандартную процедуру. В любом случае, заключение я визирую, так что все проверю.

— Но у меня нет опыта…

— Солдат познается в бою, а студент на практике, — резко перебивает меня наставница. — Кто там по времени следующий?

Я окидываю взглядом стол: таблицы Шульте, бланки психологических опросников, какие-то записи. Привычные для психолога вещи отзываются мелкой дрожью по телу и холодком вдоль позвоночника. Я так нервничаю, что не сразу обращаю внимание на аккуратную стопку тонких папок. Беру верхнюю. Открываю личное дело одного из военнослужащих, пробегаю глазами прошлое заключение, отметки о рейсах, строгие аббревиатуры и печати.

Неосознанно задерживаюсь на фотографии — с маленького черно-белого квадратика на меня смотрит строгий, хмурый мужчина. Черты лица жесткие, взгляд пронзительный, будто в самую душу целится. Заставляю себя переключиться на графу с личными данными. Возраст — тридцать один год, семейное положение — не женат, детей нет.

Психолог нетерпеливо покашливает, подгоняя меня. Очнувшись от необъяснимого секундного ступора, я читаю вслух полное имя:

— Данила Юрьевич Богатырев, — перекатываю на языке. Звучит сурово. Веет защитой и силой.

— Хм, помню такого. Красавчик, но себе на уме, — предостерегает меня Инна Алексеевна. — С ним особо не кокетничай, бесполезно. Действуй строго по регламенту. Отношения у него исключительно с флотом, — недовольно закатывает глаза, видимо, успев обжечься и получить отказ.

— Я и не собиралась заигрывать, — бубню смущенно, невольно покосившись на фото в личном деле. Не «красавчик», как отрекомендовала его явно озабоченная женщина, но что-то в нем есть. Насупив брови, я захлопываю папку. — Инна Алексеевна, а перед этим был… ваш знакомый? — киваю на дверь, за которой скрылся предыдущий офицер. — Вы к нему спешите? А разве это не противоречит…

— Держи язык за зубами, — предупреждающе шипит на меня. — Если кто-то спросит, где я, скажешь, что мне стало плохо и я отошла в туалет. Будешь сговорчивой — получишь хорошие оценки по итогу практики и мои лучшие рекомендации, которые откроют перед тобой многие двери. Уяснила?

— Так точно, — машинально бросаю. И убеждаю себя, что это не мое дело. Практика закончится, и наши с ней пути разойдутся. А дальше… будет видно.

— Вот и умница, — снисходительно хвалит она меня, как собачонку, и, тяжело покачивая бедрами, выходит из кабинета.

Поджилки трясутся, и я обессиленно опускаюсь в громоздкое кресло, утопая в нем. Наверняка выгляжу несерьёзно со своей хрупкой комплекцией, но призываю остатки уверенности в себе и все имеющиеся знания. У меня есть пара минут, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

— Разрешите, — после короткого стука в кабинет врывается бойкий, необузданный вихрь, сметая крупицы моей выдержки. — Будьте добры, Инна Алексеевна, примите по-быстрому, меня срочно в штаб вызвали, — чеканит в приказном тоне.

Мужчина осекается, впиваясь в меня цепким прищуренным взглядом. Бесцеремонно рассматривает, но я не тушуюсь — отвечаю ему тем же. Смело изучаю его, подмечая каждую деталь. На нем черный китель, строго застегнутый на все пуговицы, идеально отутюженные брюки, кремовая рубашка с галстуком. На рукавах золотистые галуны, вдоль продольной оси погона поблескивают четыре маленькие звезды. Капитан-лейтенант, значит, а наглости, как у адмирала.

— Практикантка? — уточняет он строго, однако в хищных серых глазах пляшут дьявольские искры, как будто он готов забрать у меня душу. — Как зовут?

— Николь Николаевна, — представляюсь деловито, стараясь игнорировать его обжигающее внимание.

Длинные волосы прикрывают грудь, и я откидываю их за спину. Выпрямившись, важно поправляю бейджик. Мельком ловлю заинтересованный взгляд на моем скромном декольте, но, стоит мне вздернуть подбородок, как он тут же поднимается к лицу, исследуя каждую черточку, будто фотографирует.

— Данила, — представляется с мягкой улыбкой, будто на свидание пришел, а не к психологу. Протягивает мне ладонь, а я импульсивно вжимаюсь в высокую спинку кресла. — Да не трясись так, дикая, офицер девчонку не обидит, — бархатно смеётся он, занимая скрипучий стул. Сидит прямо, как будто кол в мощную спину вонзили, с армейской выправкой, расправив широкие плечи, держит фуражку на колене. Но хулиганский взгляд кружит по мне, чуть ли не раздевая. — Ты правда хочешь служить у нас?

— Не знаю, — отвечаю честно, как будто прохожу проверку на полиграфе. — Ещё не определилась.

— Не надо тебе сюда, — неожиданно бросает Богатырев, приподняв один уголок губ. И с нахальной кривой ухмылкой выносит приговор, мгновенно разозлив меня: — Маленькая ещё. Не справишься.

Мои щеки предательски вспыхивают, от злости учащается дыхание, карандаш ломается в руке. Он все это замечает. Выбив меня из равновесия, сам выглядит спокойным и даже удовлетворенным. Сидит неподвижно, рассматривает меня, как диковинную зверушку. И только зрачки расширены.

— Не вам решать мою судьбу, — выпаливаю холодно и слишком стервозно. — Наоборот, сейчас ваше будущее зависит от моего заключения. Так что соберитесь, и давайте приступим к тестированию.

Уткнувшись в документы, я пытаюсь спрятать дикое смущение под маской безразличия. Как назло, с фотографии в его личном деле на меня устремлены те же самые наглые серые глаза. Не позволяют сосредоточиться на работе, а насмешливый баритон окончательно выводит из себя.

— Колючая, но все равно маленькая.

— Начнем с опросника, — бесстрастно бросаю, игнорируя его слова. — Отвечайте быстро, первое, что приходит в голову. Я засеку время. Напротив каждого вопроса вам нужно поставить «да», «нет» или «затрудняюсь ответить».

Не поднимая глаз, я протягиваю ему листки, и он берет их так, что мы соприкасаемся пальцами. Короткий импульс тока бьет по нервным окончаниям. Я отдергиваю руку.

— Время пошло, — буркнув, я запускаю таймер.

Бежит секундная стрелка, в воцарившейся тишине слышно, как перо скрипит по бумаге, как размеренно дышит Богатырев, не выдавая ни капли волнения, и как аритмично бьется мое сердце. Надеюсь передохнуть, пока он занят тестами, но снова чувствую на себе его взгляд. На автомате заполняя бланк, как робот, он постоянно посматривает на меня исподлобья. Что-то пишет внизу последнего листа, возвращает всю стопку мне и, пока я медлю, сам отключает таймер.

— Каков вердикт? — проводит рукой по затылку, немного нетерпеливо. Волосы у него необычного цвета, будто пеплом присыпаны, на висках проступает ранняя седина.

— Вы как будто заранее знали, что отвечать, — шокировано выдыхаю, бегло изучив заполненный размашистым почерком опросник. — А это что? — хмуро бубню, наткнувшись на цифры в самом конце.

— Мой номер, Колючка. Свой ты не дашь, по тебе видно, так что приходится проявлять инициативу, — легко произносит он, сохраняя армейскую выправку и ровную осанку, в то время как я судорожно сминаю уголок листка влажными пальцами. Если кому и нужна сейчас психологическая помощь, то явно не ему.

— Зачем?

— На днях я ухожу в море, — важно сообщает. — На свидания и конфетно-букетный период у меня сейчас времени нет, но терять тебя не хочется. Поэтому будем общаться по телефону и знакомиться ближе. Лучше присылай сообщения, на них я тебе по возможности отвечу. Сама понимаешь, служба, звонок могу не услышать или сигнал не пройдет.

Его наглость как удар под дых. Я не знаю, как реагировать. И всё-таки взрываюсь.

— Богатырев, вы, наверное, меня с кем-то путаете, — в сердцах бью ладонью по столу. Но на каменном лице Данилы ни один мускул не дрогнет. — Если кто-то из местных женщин позволяет себе вольности, то это совсем не значит, что так можно со всеми. Я не…

— Ты имеешь в виду Инну, которую весь офицерский состав переимел? — грубо перебивает меня.

— Весь? — выгибаю бровь.

— За редким исключением, — усмехается, уловив подвох. — Она не в моем вкусе. А вот ты — да.

В легких сгорает кислород, но я нахожу в себе скрытые резервы, чтобы дерзко отчеканить:

— Не всегда наши желания совпадают с возможностями. Я вам не по зубам.

— Напрасно ты так, — тихо рокочет. От его хриплого голоса у меня мурашки по коже. — Я ведь с самыми серьёзными намерениями.

— Замуж позовете?

— Почему бы и нет, — улыбается с лукавым прищуром. — А пойдешь?

— Нет, — фыркаю, опустив голову.

— Почему?

— Вы не в моем вкусе, — возвращаю ему его же фразу.

Богатырев берет паузу. Наше молчание, как передышка перед решающим боем. Покосившись на командирские часы, он вздыхает с досадой и без тени ехидства уточняет:

— Дальше полиграф?

На мгновение я теряюсь, будто Богатырев меня во лжи уличить хочет, но потом понимаю, что он торопится — его же в штабе ждут. Мы и так много времени потратили на взаимные перепалки. Допустим, офицер всего лишь развлекается перед рейсом, а я зачем откликаюсь?

Дура!

Может, отчасти Богатырев и прав? Мой профессионализм оставляет желать лучшего. Так и практику провалить немудрено.

Соберись, Николь! Яйца в кулак — и работать!

— Да, сейчас все подготовлю.

Я поднимаюсь с места, чтобы подключить аппарат. Руки дрожат, ноги ватные. Спотыкаюсь рядом со стулом Богатырева, чувствую на талии и бедре тепло мужских ладоней, бережно придерживающих меня, но это последнее, что меня беспокоит в этот момент.

— Пересядьте, пожалуйста, — строго указываю ему на специальное кресло.

Полиграф я вижу третий раз в жизни, остальное — в теории. Однако вспоминаю все, чему меня учили на военной кафедре, принимаю непроницаемое выражение лица и наклоняюсь к мужчине, чтобы прикрепить датчики дыхания. Он послушно приподнимает руки и пристально следит, как я оборачиваю ленты вокруг его твердого, каменного торса.

— Чуть выше, — вкрадчиво подсказывает Богатырев. — И сильнее затяни, иначе результаты будут недостоверные, — перехватывает мои руки, прижимает к своей мускулистой груди. — Вот так.

— Может, и остальные датчики сами прикрепите?

Мы так близко друг к другу, что я чувствую его дыхание на своих губах. Мощные лапы крепко держат меня за запястья, не позволяя отстраниться.

— И отказать себе в удовольствии, когда ты меня касаешься? Нет уж. Докажи мне, практикантка, что я не прав, а ты на своем месте, — бросает с вызовом. И я его принимаю.

Как только он отпускает мои руки, я отшатываюсь от него как ошпаренная. Назло ему, отключаю эмоции и дальше делаю все четко, правильно и спокойно. Завершив подготовку, я сажусь за ноутбук, вывожу графики на экран и начинаю опрос по протоколу.

— Вас зовут Данила?

— Для тебя просто Даня, — намеренно провоцирует меня.

— Нужно отвечать «да» или «нет», — невозмутимо напоминаю.

— Да.

— У вас случались конфликтные ситуации с начальством?

— Конечно, да.

Я без кривых знаю, что он говорит правду. Слишком у него характер тяжелый, стычек не избежать. Неужели он и в обычной жизни такой? Наверное, поэтому холост до сих пор.

— У вас благоприятная атмосфера в семье?

— Какое отношение это имеет к моей службе? — напряженно рявкает, будто я затронула болезненную тему. Заводится с полуоборота.

— Стандартный набор вопросов, Данила, — недоуменно всматриваюсь в его лицо. На высоком лбу залегли морщины, губы поджаты. — Что-то не так? Повторить?

— Нет, я с первого раза понимаю, — раздраженно огрызается он, и полиграф считывает его эмоции. — Мой ответ: «Да». В семье все хорошо.

— Зачем вы солгали? — уточняю, покосившись на взбесившиеся графики.

— Ты неправильно интерпретируешь показатели, практикантка, — отмахивается он игриво. Заметно успокаивается, будто отдал своему организму приказ, и тот послушался незамедлительно.

— Были ли у вас эпизоды, когда вы чувствовали, что теряете контроль?

— Сейчас, — произносит с хрипотцой.

Полиграф твердит, что это чистая правда. И мне становится не по себе.

Наши взгляды сталкиваются. Становится жарко и нечем дышать.

— Достаточно. Мне все понятно.

Я разрываю этот разрушительный зрительный контакт, сохраняю полиграмму и снимаю все датчики, стараясь не дотрагиваться до Богатырева. Но не получается. Он сам берет меня за руку, сплетает наши пальцы. Встает, чтобы мы оказались лицом к лицу.

Он выше меня, больше и массивнее, но мне не страшно находиться рядом с ним. Скорее, волнительно.

— Следующий! — выкрикиваю в сторону коридора, где должны ожидать своей очереди другие военнослужащие.

— Разрешите? — в кабинет заглядывает добродушный брюнет в форме. Видит меня, улыбается шире, чуть не роняет фуражку на пол. — Новенькая?

— Выйди, Лука, мы не закончили, — командует Данила, не оборачиваясь. И дверь тут же захлопывается.

— Что вы себе позволяете! — толкаю его в грудь.

Не двигается. Нависает надо мной, как скала над морем. Аккуратно подцепив пальцами мой подбородок, затыкает мне рот поцелуем. Жестким, властным, хозяйским.

Пришел, увидел, победил, но… В ответ я кусаю его со всей дури. До металлического привкуса на языке.

Он нехотя отстраняется, смотрит на меня с уважением и восхищением. Неадекватный мужчина! Начинаю сомневаться, что его можно допускать к службе.

— Дождись меня, Колючка, — усмехается он, небрежно смахивая кровь с губы. — Я вернусь из похода и женюсь на тебе, а ты мне сына родишь.

Пока я возмущенно хватаю ртом воздух, он целомудренно целует меня в щеку и уходит. Оборачивается на пороге и, перед тем как закрыть за собой дверь, припечатывает меня безапелляционным приговором:

— К свадьбе готовься. Ты будешь самой красивой невестой. Моей.

Наши дни

Николь

Мы стоим у свадебной арки. Я вся в белом и с букетом невесты в руках. На нем деловой костюм цвета моря, который очень ему идет. И только за то, что он все такой же идеально-брутальный, несмотря на прошедшие годы, хочется удавить его этим синим галстуком.

В очередной раз обволакивающе посмотрев на меня, он ослабляет узел на мощной шее.

Ему будто не хватает кислорода. Я тоже задыхаюсь. А ведь мы на открытой террасе ресторана у воды. Над нашими головами звучит свадебный марш, под ногами шумит и волнуется Нева, прохладный ветер треплет мои волосы, и уложенные локоны извиваются, как змеи.

Наверное, я сейчас похожа на ведьму. И чувствую себя так же.

Нервы на пределе. Пальцы впиваются в стебли цветов, руки предательски дрожат.

Он не сводит с меня серых глаз, которые в ярком свете софитов переливаются серебристой ртутью. Я пытаюсь избавиться от их отравляющего гипноза — и не могу. Я словно все та же молодая невинная практикантка, которая влюбилась в наглого офицера с первого взгляда. И до последнего вздоха.

Навсегда….

Не переболела. Не забыла. Не починилась.

За свою слабость я ненавижу его ещё сильнее.

Мы метаем друг в друга молнии. Вокруг нас искрит.

У меня короткое замыкание, умноженное на бесконечность. У него лишь праздный интерес и ленивый азарт.

Жертва и хищник. Точь-в-точь как в нашу первую встречу.

Он почти не изменился, только стало больше седины на пепельных волосах, а на высоком лбу залегли суровые борозды, которые становятся глубже, когда он многозначительно скашивает взгляд на голубую ковровую дорожку, ведущую к алтарю.

«Ника», — читаю по губам, которые когда-то целовали меня трепетно, нежно и неторопливо.

Я наивно думала, что он берег меня, видя мою неопытность, не спешил, потому что боялся испугать или обидеть, а он просто забавлялся со мной, как сытый кот с глупым мышонком.

«Ты дождалась меня, Колючка, а теперь я подожду, пока ты будешь готова ко мне. Беги домой, маленькая, пока я тебя не съел», — врывается в сознание вспышка из прошлого.

Тогда я не хотела уходить от него, но сейчас хочу сбежать без оглядки. С каждой секундой это желание все сильнее.

— Дорогие гости, встречайте жениха и невесту! — объявляет ведущая патетическим тоном.

Музыка становится громче. Я поворачиваюсь к дорожке, на которую знаками указывает мне Данила, и отключаюсь от боли. Улыбка растекается по моему лицу, когда я вижу своих очаровательных племянниц, которые неловко топают впереди родителей и рассыпают лепестки белых роз. За ними следом идут Настя и Миша, немного взволнованные, но безгранично счастливые. Моя сестра всё-таки дождалась этого дня, и сегодня она самая красивая невеста.

— Поздравляю, Настюша, — ласково шепчу ей, когда они останавливаются у алтаря, и отдаю букет.

Растрогавшись, я украдкой смахиваю слёзы с покрасневших щек, но полностью расслабиться на свадьбе любимой сестренки мне мешает… чертов свидетель. Боковым зрением замечаю, как Данила пожимает руку Мише, а сам буравит меня взглядом. Все это время он смотрел только на меня. И сейчас продолжает изучать меня, препарировать, выворачивать наизнанку.

Не-на-ви-жу.

Но терплю ради сестры. Сегодня ее день — и он должен пройти безупречно.

С трудом выстаиваю церемонию, стараясь сосредоточиться на молодоженах и игнорировать прожигающий взгляд серебристых глаз, неотрывно направленных на меня. Когда торжественная часть заканчивается, а к Насте и Мише вереницей идут родственники и друзья, чтобы поздравить, я вдруг чувствую горячую хватку на талии. Меня тянет назад. Мимо арки к парапету, где Данила берет меня за руку и разворачивает лицом к себе. В нос бьет его горьковатый, смолистый запах с легкой примесью алкогольных паров.

— Вот и встретились. Ещё раз, — говорит негромко, лаская меня тягучим взглядом. Щекочет большим пальцем запястье, заставляя пульс зашкаливать. — Не скажу, что для меня это сюрприз. Я ожидал, что ты здесь будешь. Ты, наверное, тоже была в курсе… Послушай, Ника…

— Послушай, Богатырев, — перебиваю его резко, — если ты не хочешь испортить свадьбу лучшего друга, будь добр, не трогай меня, не говори со мной и сделай вид, что мы не знакомы, — цежу сквозь зубы.

— Мы свидетели, Колючка, — рокочет тихо. — Нам так или иначе придется взаимодействовать.

— Не зови меня так, — шиплю, вырывая руку из его теплой хватки. И тут же цепляюсь за парапет, будто потеряв точку опоры. — Не смей.

— Извини, не буду, — хмурится он, спрятав ладони в карманы брюк. — Почему ты не с Лукой?

— А где твой Матвей? — парирую я, напоминая ему о семье. — Надеюсь, у него все в порядке?

— Он дома с матерью, — невозмутимо сообщает.

Вспоминаю о проблемах в семье, о которых Данила не стал распространяться. Они в разводе или только на грани? С ней он тоже поигрался и бросил? А ведь она исполнила его волю — родила сына. Что не так? Чего не хватает этим гребаным мужикам?

Впрочем, меня это не касается. Он давно для меня никто. Ошибка прошлого. Как и его товарищ.

— Лука тоже… дома, — закусываю губу и сжимаю руку без кольца. — Ещё вопросы?

Не дожидаясь ответа, возвращаюсь в зал. Ищу взглядом маму среди толпы гостей. Этим вечером она присматривает за внуками, чтобы мы с Настей спокойно отметили свадьбу. Вижу Макса, взмахиваю рукой, а он важно кивает мне, будто говорит: "Мама, все в порядке. Отдыхай, я уже взрослый и сам смогу о себе позаботиться" — и улыбается, до боли знакомо сощурив серые глаза. В сердце необъяснимо покалывает. Убедившись, что все дети вместе с бабушкой заняли столик, я переключаюсь на сестру. Моя задача — поддерживать ее, а не препираться с мужчиной, который не имеет значения.

Но Данила нагоняет меня, как зверь добычу, и снова оказывается рядом, уложив лапу мне на поясницу. Сбрасываю ее. Стискиваю кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не влепить ему пощечину при всех.

Вдох. Выдох. Жгучий, раздирающий ком застревает в горле.

- Если ты не хочешь испортить свадьбу сестры, — неожиданно произносит он, повторив мои слова, — то прикрути свою вспыльчивость до минимума. Я очень уважаю Михаила, а ты, насколько я помню, души не чаешь в своей Насте. Ради них я предлагаю заключить перемирие на этот вечер и вместе исполнять задачи свидетелей.

Данила прав. Он всегда и во всем прав. И это тоже раздражает.

Взрослый и умудренный опытом мужчина, решительный и холодный, а я так и осталась импульсивной и эмоциональной девчонкой. Он чувствует, что внутри я прежняя, и снисходительно усмехается.

Колючка. Потому что с первого знакомства я выпускала шипы, а он аккуратно срезал их, как виртуозный садовник. Напоследок и меня саму… под корень.

— Договорились, — выдавливаю из себя после паузы.

Затаив дыхание, я вкладываю ладонь в его широкую лапу. Стараюсь не вспоминать о том, как эти руки обнимали меня, ласкали до мурашек, поднимали легко, как пушинку. Простое символическое рукопожатие, а мне кажется, что я заключаю сделку с дьяволом. И с этого момента начинается мой путь в ад.

Нестерпимый жар окутывает мою кисть, поднимается к плечу, отзывается горячими вспышками в груди, пробирается в сердце, оставляя на его месте тлеющие угли. Меня мелко трясет, но не от холода и сквозняков, а наоборот от давно забытого и, как мне казалось, потухшего огня.

Данила крепче сжимает мою руку, будто не хочет отпускать, держит до последнего, пока я борюсь… Не с ним, а с собой и проклятой ностальгией. Наконец, мои влажные пальцы выскальзывают из его хватки, и я шумно выдыхаю, не скрывая облегчения. Почти неуловимо нахмурившись, Богатырев возвращает себе невозмутимый вид и вальяжно отходит от меня, в то время как я озираюсь в поисках Насти. На правах старшей сестры в самые трудные времена я была его опорой, поддержкой, жилеткой для слез, однако сегодня мы меняемся местами. Она нашла свое счастье, прибилась к родному берегу, а я чувствую себя пробитой лодкой, выброшенной в открытое море в шторм.

— Я смотрю, ты уже познакомилась с Данилой? Как он тебе? — простодушно улыбнувшись, берет меня под руку Настя и ведет к столу молодоженов, украшенному нежно-голубыми незабудками.

— М-гу...

Я не могу отделаться от ощущения, что он всё ещё следит за мной. Но обернуться и проверить не рискую. Каждый наш контакт для меня как испытание на прочность, а я и так рассыпаюсь на осколки, которые скрупулезно склеивала воедино все эти годы, пытаясь воссоздать жалкое подобие прежней Ники.

— Не понравился? Миша отзывался о нем как о хорошем, благородном человеке. Данила помог нам и с судами, и с охраной дома, причем все бескорыстно. Из Карелии ради друга сорвался, мать больную оставил, сейчас разрывается на два дома.

— Хм, да, Богатырев всегда высоко ценил дружбу, — не выдержав, выпаливаю обиженно. — Он готов был отдать другу все, даже...

Не договорив, поджимаю дрожащие губы. Наливаю себе сок, выпиваю жадно, стараясь не смотреть на Данилу, который вместе с довольным, расслабленным Мишей тоже направляется к столу.

— Вы были знакомы? — серьёзно спрашивает Настя, четко считывая мои эмоции. Мы с ней чувствуем друг друга, как близняшки. — Когда? И почему я ничего об этом не знаю?

Потому что я, влюбленная дура, не сказав никому ни слова, помчалась в Североморск встречать из рейса одного офицера, а в Питер вернулась совершенно с другим. С будущим мужем, с которым и познакомила сестру и маму. Я твердо решила не посвящать родных в детали предательства, растоптанной чести и разбитого сердца. Обожглась — и поспешила замести следы. Сделала вид, что Богатырева никогда не существовало в моей жизни, похоронила его, но он воскрес так неожиданно и не вовремя.

— Нет, не знакомы — лгу, уткнувшись взглядом в пустой стакан. — Вы меня сосватать решили под шумок? Не нуждаюсь. Настюша, ты же знаешь, что я в это болото больше не ногой. Никаких больше мужиков, все они одинаковые… — проглатываю ругательство, всё-таки метнув злой взгляд в Данилу. И тут же переключаюсь на сияющего жениха, который даже на расстоянии с искренней любовью любуется своей невестой. — А твой Миша — исключение, что только подтверждает правило.

— Никуш, мне кажется, ты чем-то огорчена. Если дело не в свидетеле, то расскажи, что случилось? — не успокаивается она. — Я хотела бы, чтобы тебе было комфортно на нашем празднике.

— Все прекрасно, сестренка, — натягиваю улыбку и целую Настю в щеку. — Не выдумывай! Просто я тоже волнуюсь. Это же свадьба твоей мечты, наслаждайся и не переживай по пустякам.

Я сажусь со стороны невесты, Данила занимает стул рядом с женихом. Абстрагироваться не получается — я постоянно ощущаю его присутствие. Молодая официантка разливает игристое по бокалам, я отказываюсь, но она не слышит меня из-за музыки, зато неожиданно реагирует Богатырев. Подорвавшись с места, он нагло меняет наши стаканы. Демонстративно ставит передо мной сок, как будто я сама не в состоянии о себе позаботиться.

— Тебе же нельзя, — читаю по его губам.

— Пошел ты, — шиплю сдавленно, надеясь, что никто не услышит.

Но он как будто мысли мои читает. Снисходительно покачав головой, возвращается за стол, наполняет свою стопку до края и выпивает залпом без поздравлений и тоста.

Мне кусок в горло не лезет, Данила тоже ничего не ест. Мы делаем вид, что все в порядке, но, как только молодожены отвлекаются, испепеляем друг друга взглядами. Благо, свадьба выдержана в классическом стиле, без пошлых конкурсов и идиотских шуток от тамады. Все проходит трепетно, пристойно и романтично, под стать чете Деминых.

Ведущая приглашает жениха и невесту на первый танец, по залу разливается медленный вальс, Настя и Миша выходят в центр зала — и свет приглушается. В волнующем полумраке я сбегаю из-за стола, чтобы не контактировать с проклятым свидетелем. К счастью, ему хватает такта не преследовать меня. Он остается пить в одиночестве, а я пробираюсь сквозь толпу к матери и нашим с Настей деткам.

— А где Макс? — спрашиваю спустя время, пока она возится с самым младшим внуком, сидящим у неё на руках.

— Они с близняшками к гостям пошли, — взмахивает рукой, пытаясь договориться с капризным Мишаней.

Бегло осмотрев зал, я вижу целующихся молодоженов в окружении танцующих пар, краем глаза замечаю, что свадебный стол пуст, но мысленно отмахиваюсь: меня не интересует, куда делся мой пьяный свидетель. Начинаю нервничать, когда не нахожу сына.

— Настюша, ты Макса не видела? — беспокойно бросаю, нарушив их идиллию. — Только что был рядом с Незабудками — и вдруг куда-то умчался. Шило в попе!

— На террасе с Данилой не он случайно? — кивает она куда-то вдаль, а я едва сдерживаюсь, чтобы не взорваться.

Недалеко от свадебной арки, среди невесомый голубых тканей, взметающихся на ветру, я вижу Богатырева, который на моих глазах приседает к Максу. По-доброму щелкает его по носу, протягивает кулак, и тот охотно отбивает его. Обычно мой сын настороженно относится к незнакомцам, но с этим, на удивление, общается легко и свободно, как с родным человеком.

Я не слышу, о чем они говорят, но ускоряю шаг. Вместе с порывом ветра до меня доносится детский смех, к которому присоединяется хриплый мужской, ввергая меня в состояние шока.

— Привет, сынок, ты чей? — сквозь шум реки я различаю мощный, раскатистый баритон Богатырева. — Где твои родители?

— У меня только мама. Во-он там, — Макс указывает в мою сторону. Улыбается так широко, будто встретил давнего друга и хочет представить его мне. — Она свидетельница на свадьбе тети. Правда, красивая?

Я злюсь. Я ревную. Я хочу скорее забрать Макса и увести как можно дальше от Богатырева.

Я прибью его. За сына точно прибью!

Данила оборачивается, не успев стереть с лица добродушную улыбку, и врезается в меня острым взглядом, от которого кровь стынет в жилах.

Да, я всё-таки родила сына, как ты и просил. Но не от тебя.

Данила

Я любил ее.… Отчаянно, по-настоящему, до больной одержимости. Дышать без нее не мог. Я берег ее трепетно и сильно. Как оказалось, не для себя.

Она исполнила мою мечту — подарила сына. Но не мне. Родила ребёнка другому мужчине, который сделал для нее то, чего я не смог, — он просто остался рядом.

Вот так легко я потерял свою жизнь.

Сейчас я смотрю в любопытные серые глаза чужого мальчишки, которого, наверное, должен ненавидеть и отторгать всей душой, однако не испытываю к нему негативных чувств. Наоборот, хочется узнать его получше, познакомиться ближе и защитить, если потребуется. Он напоминает мне Николь — сдержанной улыбкой, осторожностью, стальным стержнем внутри хрупкого, уязвимого тела.

— У меня только мама. Во-он там, — гордо сообщает пацан. — Она свидетельница на свадьбе тети. Правда, красивая?

Я оборачиваюсь. От переизбытка белого слезятся глаза, но Нике он к лицу. В жемчужном коктейльном платье она как невеста с проклятой фотографии, что столько лет лежит в моем портмоне.

«Красивая», — повторяю одними губами.

Николь считывает без труда, и я ощущаю ее вязкий, необоснованный гнев, что ледяными щупальцами тянется ко мне. Когда-то мы понимали друг друга без слов, видимо, между нами до сих пор остались лохмотья фантомной связи. Слишком слабые, чтобы соединить нас снова в одно целое, но достаточно цепкие, чтобы нарушить наш покой. Моя выдержка трещит по швам, Ника тоже на взводе.

— Отец где? — спрашиваю мальца, не отрывая глаз от раздраженной белоснежной фурии с потемневшим взглядом, которая цокает шпильками, неумолимо приближаясь к нам.

Неосознанно задерживаюсь на ее аппетитной фигуре, подчеркнутой тонким шелком, от высокой груди с соблазнительной ложбинкой спускаюсь к округлым, покачивающимся в такт каждому шагу бедрам. Беременность и роды сделали ее ещё красивее — вкуснее и сочнее. Молодая, расцветающая девчонка с годами превратилась в шикарную женщину, которую по-прежнему хочется съесть. Правда, поперек горла встанет.

— Папа нас прогнал, — тихо признается мальчишка, и эта фраза обрушивается на меня как холодная волна. Бьет со всей силы, возвращая в реальность.

Николь поправляет короткий пиджачок, застегивает его на все пуговицы, будто прячется от меня. Нехотя отворачиваюсь от неё, недоуменно всматриваюсь в погрустневшее лицо ее сына. Надеюсь, мне послышалось?

— Отец выгнал вас из дома? — переспрашиваю. Пацан кивает, и мои руки невольно сжимаются на его щуплых плечах. — Почему?

— Не знаю. Может, он маму разлюбил?

— Значит, не любил никогда, — зло выплевываю.

Температура зашкаливает, ярость ослепляет и отупляет.

Тварь! Какой же ты подонок, Лука! Должен был заботиться о ней, но понимание заботы оказалось больным и искаженным. Просрал самое ценное, что я тебе доверил. Использовал и выбросил, как ненужную вещь. С ребёнком в неизвестность.

Убью на хрен!

— Ну, что вы, дядя! — важно и поучительно тянет малой, подняв указательный палец, как древний мудрец. — У них же появился я, а дети рождаются только от большой любви.

С трудом подавляю обреченный смешок. Если бы это было так, человечество давно бы вымерло. Но вслух я ничего не произношу.

Пусть пацан верит в сказки — ему надо за что-то держаться в переломный момент жизни, когда рушится привычный уклад и все летит под откос. Расставание родителей для неокрепшей детской психики это катастрофа. Конец света.

Развод — отвратительный, грязный процесс, когда слетают маски и близкие люди в одночасье становятся злейшими врагами.

По личному опыту знаю.

— Как скажешь, боец. Тебе виднее, — аккуратно приободряю его и беру за руку. Пальчики ледяные, и я машинально растираю их, чтобы согреть. — Как тебя зовут?

— Максим, — смущенно улыбается, шмыгая носиком.

Снова меня накрывает дежавю. Четкая параллель с беззащитной Николь из прошлого. И острое желание заботиться, беречь и... любить?

Чушь собачья!

Но я не могу спокойно наблюдать, как Макс замерзает на открытом воздухе, мелко дрожит от сквозняков и сырости. Не задумываясь, накидываю на него свой пиджак.

— А я Данила. Будем знакомы, — чеканю хмуро, недовольный собственным порывом.

Слишком резко поднимаюсь и отшатываюсь от пацана. Мне категорически не нравятся пробуждающиеся в груди отцовские чувства, которые я не должен испытывать к ребёнку бывшего друга. Спешу от них отмахнуться, погасить в зародыше.

— Необычное имя, — простодушно бросает он, запрокинув голову, чтобы лучше меня видеть. Смотрит восхищенно и преданно, улыбается во весь рот и безмятежно кутается в мой пиджак. Как цыпленок, утопает в нем. — Впервые слышу. Но запомню! Приятно было пообщаться с вами, Данила, но меня мама ждет.

Значит, она даже не вспоминала обо мне. А я каждую бабу ее именем называл. Никак забыть не мог. В чужих миловидных лицах искал ее черты. Разумеется, не находил.

Она такая одна. Эксклюзивная. Никто ее не смог заменить.

— Максим, подойди ко мне, пожалуйста, — доносится строго и сдержанно.

Схлестываемся с Николь взглядами. Я продолжаю бесцеремонно любоваться ей, а она препарирует меня и мысленно проклинает. Берёт за руку сына, что-то нашептывает ему и отправляет в зал. Как можно дальше от меня, будто я особо опасный преступник.

— Подожди, родной, — опомнившись, окликает Макса, и снимает с него пиджак. — Беги к бабушке и возьми у неё свой жакет. Если все равно будет холодно, попросим плед у администратора. Договорились?

— Да, мамуль, — послушно кивает он. — Спасибо, дядя Данила! — выкрикивает, взмахнув мне рукой.

Этот невинный жест вызывает бурю негодования у Ники. Стоит мне мягко улыбнуться пацану в ответ, как она взрывается. Психанув, грубо бросает мне мой пиджак, так что я едва успеваю его поймать, и угрожающе чеканит:

— Не прикасайся к моему сыну!

— На нем не написано, что он твой, — выдаю со злым сарказмом. — Пометь его как-нибудь, если хочешь оградить от меня. Табличку повесь: «Не влезай, мать убьет». Или фамилию на лбу высеки, — на эмоциях подхожу к ней вплотную, хватаю за локоть и с нотками претензии, на которую не имею права, сдавленно цежу: — Максим Томич. Правильно я понимаю?

- Именно так. Он — сын Луки.

— Не жалеешь об этом?

— Нет, — выплевывает мне в лицо.

Тц, черт! Это больнее, чем я думал.

— А я жалею…

— Твои проблемы, Богатырев, — летит безжалостно, как пощечина.

Высвободившись из моей хватки, она разворачивается и, взметнув ладонь к лицу, стремительно теряется в толпе.

Я возвращаюсь за стол. Морально подавлен, разбит и размазан по паркету нашим минутным разговором. Пользуясь тем, что молодожены заняты друг другом, а гости веселятся, я слабовольно выжираю все, что любезно подносит мне щедрая официантка. Не спасает. Становится только хуже, потому что под градусом отказывают стоп-краны и сложно себя контролировать.

Чувства не остыли. Ни хре-на! И сейчас рвутся наружу,

Выбрав удачный момент, когда Ника не сможет мне отказать, я приглашаю ее на танец. Скорее всего, последний. Но мне уже плевать.

— Богатырев, соблюдай дистанцию, — шипит Николь, упираясь ладонями в мои плечи.

Ее мило нахмуренное лицо так близко, что я не вижу ничего, кроме обиженно поджатых пухлых губ, отливающих розовым блеском. Стараюсь не думать о них, чтобы не сорваться и не поцеловать.

— Мы не на трассе, — выдыхаю, прижимаясь щекой к ее виску.

И слышу дурманящий горько-сладкий запах жасмина и полыни, который сводит с ума. Ника лихорадочно дышит мне в шею, а я пропитываюсь ей, впускаю под кожу, хотя она и так уже там. Проникла в организм, как вирус, с нашей первой встречи. Не вытравить.

Пьянею от ее аромата. Забываюсь.

Воспоминания накатывают волнами, и вот уже в моих руках юная неискушенная практикантка, которая приехала на пристань встречать меня из морского похода. Немного испуганная. Ежистая. Но моя…

Я медленно кружу Нику в танце, встречая легкое сопротивление при каждом движении. Она пытается вести, забывая, что со мной это не получится.

— Расслабься, — шепчу ей на ухо.

Назло мне, она напрягается. Затаив дыхание, отворачивается от меня и отклоняется, насколько может. Но я не отпускаю. Наоборот, обнимаю ее сильнее, веду руками по ровной спинке, забираюсь под короткий пиджак и сквозь шелковую ткань платья четко ощущаю жар бархатной кожи.

Мы пересекаемся с танцующими молодоженами. Настя смеётся, Миша не сводит с нее влюбленных глаз. Командир поплыл, и я за него искренне рад. Лишь на секунду они оба бросают на нас задумчивые взгляды — и тут же возвращаются друг к другу.

— Они выглядят счастливыми, — тихо произношу, заметив, что Ника тоже наблюдает за ними. — Михаилу повезло с твоей сестрой.

Томно вздохнув и замечтавшись, она мягко улыбается. Легко кивает, впервые за весь вечер хоть в чем-то со мной согласившись. А потом снова ощетинивается, вспомнив, в чьих объятиях находится.

— Ты позвал меня танцевать, чтобы обсудить молодоженов?

— Нет, я сделал это, чтобы никто другой не посмел.

— Беспокоишься о жене лучшего друга? — ехидно выгибает бровь.

— Бывшей, — уточняю озлобленно. — Что произошло, Николь? Почему ты вернулась в Россию? Макс обмолвился, что Лука вас выгнал. Это правда?

— Не совсем так, — усмехается с горечью и надрывом. — Я сама подала на развод, когда он привел домой беременную любовницу, торжественно представил ее родителям, а мне предложил пожить шведской семьей. Не оценила я его щедрого жеста.

— Подонок, — приглушенно ругаюсь, уткнувшись носом в острую скулу.

Руки невольно сжимаются на Никиной тонкой талии, пальцы сминают невесомый шелк.

Нервы на пределе. У нас обоих.

— Типичный полигамный мужик со своими заскоками, — колко выдает она, выпуская шипы. — Как все вы.

— Не помню, чтобы ты была такой… — проглатываю оскорбления, потому что ни одно из них не могу адресовать моей Колючке. — Феминисткой? — хмыкаю вопросительно.

— Реалисткой, — перебивает холодно. — Жизнь внесла свои коррективы в мой характер.

Ее хрупкое тело дрожит в моих руках и в то же время пышет жаром. Лихорадка одна на двоих.

Я безнадежно болен ей, и не хочу лечиться. Точнее, пытался не раз — все напрасно. Мне попадались лишь жалкие копии, и только Николь настоящая.

Незаметно увлекаю ее на край террасы, подальше от толпы. Прячу под завесой сумрака, в котором мы остаемся наедине. Ветер подхватывает легкие светлые полотна, которыми обрамлен парапет, безжалостно срывает с креплений — и укутывает нас в них, как в саван.

— Ни-ика-а-а, — протягиваю хрипло. — Если потребуется какая-нибудь помощь, обращайся. Уверен, сейчас ты мне откажешь из принципа, но просто знай — я рядом. Мои контакты есть у Насти. Звони в любое время — отвечу. Проси, что хочешь — все выполню.

— Не нуждаюсь, Данила, — строго осекает меня, обрубая на корню мои искренние порывы. — У меня все хорошо, правда.

— Рад, если это действительно так, — криво ухмыляюсь. Градус бьет по мозгам, дерзкая полынь уничтожает остатки здравого смысла. — О себе я не могу сказать того же.

— Ты сам сделал свой выбор, — жестоко выпаливает. — Если бы мы не встретились случайно, ты бы и не вспомнил обо мне, признай!

Соприкоснувшись лбами, я отрицательно качаю головой.

— Ты не права, — чуть не рычу.

— Нет? Тогда где ты был все эти годы? Даже не поинтересовался судьбой глупой девчонки, которая примчалась к тебе в Североморск, — препарирует словами, как острым скальпелем. Беспощадно режет по живому. Вместо анестезии алкоголь, который ни черта не справляется с моей агонией.

— Я знал, что ты замужем, — цежу, вспоминая их с Лукой свадебные фотографии. Каждый снимок стоит перед глазами, будто выжжен на сетчатке.

— Как видишь, я прекрасно без тебя справлялась. Десять лет жила без твоей помощи — и ещё проживу. Так что не строй из себя благодетеля, это уже ни к чему, — сбивчиво тарахтит она мне в губы, не в силах отстраниться, потому что я продолжаю вжимать ее в себя, пока не раздавлю в объятиях. — Все в прошлом, Дань.

Случайно оброненное Никой ласковое «Даня» действует на меня как контрольный выстрел, который вышибает последние мозги. Гребаная машина времени кидает меня на десять лет назад.

«Я люблю тебя, Дань», — коварно летит из параллельной реальности.

Призрачная грань между прошлым и настоящим стирается. Предохранители летят к чертям.

Меня замыкает. На ней. Как раньше.

Я впечатываю Нику поясницей в парапет, не оставляя ей путей отступления, и бешено вгрызаюсь в возмущенно приоткрытый ротик грубым, пьяным поцелуем.

Первое, что чувствую на вкус, — это соль, которой с каждым движением наших губ становится все больше. Следом к ней присоединяются жалящие укусы, но мне все равно — я под наркозом.

Мы вместе будто идем на дно Мертвого моря. Задыхаемся от эмоций. В ушах шумит ветер, проклятые тряпки хлещут по нашим телам, как кнуты. Я целую Нику жадно и отчаянно, как в последний раз, она судорожно царапает мою шею острыми ноготками, оставляя метки. Это больно и сладко одновременно. Наверное, я окончательно свихнулся.

— Я скучал… Скучал, слышишь? — повторяю как заведенный, обхватив ее мокрые щеки ладонями и зафиксировав лицо, чтобы не отвернулась.

Не позволяю ей ни вздохнуть, ни отстраниться. В бреду нападаю на нее, как зверь, впечатываюсь в соленые губы, сжираю рваные всхлипы.

Она не отвечает. Даже кусаться прекращает. И не ответит. Больше никогда.

Но мне это надо, чтобы поставить точку.

Поцеловать чужую жену — и забыть.

Кого ты обманываешь, Богатырев? Чертов слабак! За десять лет так и не смог…

Над нами взрываются фейерверки. Ника запрокидывает голову, смотрит в небо опустошенным взглядом. По алой щеке тонкой змеей сползает слеза. Я стираю ее большим пальцем — и чувствую себя так, будто из меня вытянули душу. В груди зияет дыра и гуляют сквозняки.

— Ни-ка-а-а, — зову ее, невесомо целуя в подбородок. — Моя…

Я ласково веду носом по пульсирующей жилке на бархатной шее, накрываю губами взбесившийся пульс. Дышу ей, как воздухом. Без нее наступает асфиксия.

Веселые голоса становятся громче и ближе, гости стекаются к парапету, чтобы не пропустить яркий финал свадьбы. Залпы салютов озаряют ночное небо. На террасе светло, как днем.

Я продолжаю обнимать Нику, потому что знаю: если отпущу, то она уже ко мне не вернется. Ни-ког-да…

Мы встречаемся взглядами. Ее глаза стеклянные, пустые и смотрят будто сквозь меня. Ника опускает ресницы, и с них срываются слёзы. Тушь течет, помада съедена мной, но так она даже красивее.

Настоящая. Естественная. Живая...

Снова наклоняюсь к ее истерзанным губам, но в жалком сантиметре от них вынужден остановиться. Не по своей воле. Поймав мое лихорадочное, горячее дыхание, Ника выставляет ладонь между нашими лицами, прикрывает мне рот — и слегка отталкивает.

Этого достаточно, чтобы отрезвить меня.

— От тебя же разит, — шепчет она, зажмурившись, будто от невыносимой боли. — Наутро ты даже не вспомнишь этот поцелуй. Боже, знал бы ты, как я тебя… ненавижу сейчас, — она медленно открывает глаза, чтобы наблюдать за моими предсмертными конвульсиями. И методично добивает меня: — Ты мне противен, Дань.

Никогда ещё мое имя не звучало так холодно, гадко и разочарованно в ее устах.

Ника апатично выбирается из моих объятий, не обронив больше ни слова. Я отрешенно отступаю, позволяя ей уйти. Молча смотрю ей вслед.

Не оглядывается. По пути яростно растирает щеки ладонями, будто злится на себя за проявленную слабость, но, как только подходит к молодоженам, натягивает на лицо неестественную улыбку. Пытается смеяться — выходит фальшиво. Она вся дрожит, когда обнимает сестру, замирает на некоторое время, словно черпает в ней силы, а после вежливо прощается с Мишей.

Так и не удостоив меня взглядом, будто я пустое место, Ника покидает ресторан вместе с сыном, который всё-таки оборачивается и простодушно машет мне рукой.

Добрый мальчик. Жаль, что не мой.

— Все нормально, Данила?

Оставив ненадолго свою новобрачную с детьми, Демин подходит ко мне, участливо похлопывает по плечу, с прищуром косится туда, где скрылась Ника.

— Свадьба прошла отлично, — вымученно улыбаюсь. Теперь моя очередь делать вид, что ничего не произошло. Для убедительности хватаю бокал с подноса мимо проходящей официантки, салютую другу. — Поздравляю, — и выпиваю залпом, не чувствуя вкуса.

— У тебя всё нормально? — подчеркивает он, нахмурившись.

— Накидался на радостях. Так что прости, но мне пора домой.

— Я вижу, — бубнит мрачно, сканируя меня с ног до головы. — Такси вызвать? Тебе в таком состоянии за руль нельзя — мало ли, что…

— Мне не впервой, сам знаешь, — бросаю со злой иронией. — Если что, там все свои.

— Отставить, Богатырев, — рявкает он по-командирски, и гости с подозрением зыркают на нас. — Ты какого дьявола расклеился? Размазня! Из-за Николь? Вас что-то связывает?

— Ни-че-го, — чеканю с усмешкой, краем глаза улавливая светлый силуэт невесты, приближающийся к нам. — Не бери в голову, Миша. У тебя сегодня самый счастливый день в жизни, а впереди — брачная ночь. Вот о чем ты должен думать, а не о поддатом непутевом товарище. Совет да любовь вам, ребята!

Улыбнувшись, я по-дружески чмокаю Настю в щеку, крепко пожимаю ладонь Мише — и спешно удаляюсь под прицелом их настороженных взглядов.

На свежем воздухе меня штормит не по-детски, швыряет из стороны в сторону, но я упрямо сажусь за руль и вбиваю педаль газа в пол. Гоню по ночной трассе, как бухой Шумахер. С каждым километром сердце щемит все сильнее, не справляясь с выбросом адреналина.

Я вдруг понимаю, что в своем огромном пустом доме я буду волком выть на луну, пока не сойду с ума. Да и ехать далеко — по извилистым дорогам и оживленным улицам я где-нибудь обязательно влипну в аварию. На себя мне хронически плевать, но в данный момент от меня зависят судьбы дорогих мне людей, и я не имею морального права их подвести.

Резко затормозив на перекрестке, я совершаю полицейский разворот и под аккомпанемент автомобильных сигналов еду в противоположном направлении. Как побитый бродячий пес, ползу зализывать раны… в семью.

— Даня? Привет, ты так поздно, — с улыбкой встречает меня на пороге сонная Алиска. — Проходи, Дань, — смущенно кутается в халат, отступая от прохода.

Я морщусь невольно. После Ники меня от собственного имени передергивает.

«Ты мне противен, Дань», — звучит на повторе ее голос.

Устало отмахиваюсь. Но боль не утихает.

— Тц, не ждали? А мы приперлись, — споткнувшись, неуклюже влетаю в коридор. — Переночевать пустишь?

— Конечно, — суетится она вокруг. Касается моих напряженных плеч руками, заботливо стягивает с меня куртку и аккуратно вешает ее на крючок. — Спрашиваешь ещё! Ужинать будешь?

— Не-а, я только со свадьбы.

Покачиваясь, я бреду по коридору, как в тумане. В полумраке сбиваю что-то с тумбы, пинаю ногой ботиночки Матвея, сам чуть не врезаюсь в косяк, но вовремя упираюсь кулаком в стену, чтобы сохранить равновесие.

— А-а-а-а, точно, — Алиса идет за мной по пятам, по-хозяйски убирая все, что я роняю. — Ты же говорил. Теперь ясно, где ты так… «накушался».

— Виноват, — обессиленно падаю на диван в гостиной. — Малой спит?

— Давно уже, — усмехается она, глядя на меня сверху вниз и уперев руки в бока. — Ты на часы смотрел?

— Не до них было, — горько ухмыляюсь, облокотившись о разведенные бедра и опустив голову. Взглядом цепляюсь за свою грязную обувь и характерные следы на ковре. — Вот черт! Извини, хозяюшка, я тебе тут все засрал.

Выругавшись, наступаю на задник и пытаюсь сбросить туфли, но силы неравные. Меня кренит набок, как пробитое судно. Шумно выдохнув, Алиса опускается на колени у моих ног. Помогает разуться.

— Не представляю, как тебя утром лечить, — причитает она, преданно заглядывая мне в глаза.

— Хорошая ты баба, Алиска, — треплю ее по макушке. Получаю по рукам, глухо смеюсь и встаю. Ноги заплетаются. — Я к себе. До утра не кантовать. При пожаре выносить первым.

— Спокойной ночи, — с тоской летит мне в спину. И раздается тяжелый вздох.

Согласен, я сейчас не в лучшей форме. Не вызываю ничего, кроме жалости и... отвращения.

«Ты мне противен, Дань», — крутится в голове, как зациклило.

Я сам себе противен, Ника.

Хлопнув дверью, я нащупываю в темноте кровать и падаю на нее прямо в одежде. Наконец-то разрешаю себе вырубиться. И пролежать до рассвета бездыханным трупом.

Будто сквозь толщу воды, в сознание пробиваются вкрадчивые шаги, скрип матраса и тихий голос. Постель проминается рядом со мной, чьи-то руки стаскивают с меня пиджак, расстегивают рубашку, щелкают пряжкой ремня. Но во мне уже включен режим автопилота, так что я даже не сопротивляюсь.

— Колючка-а-а-а...

Мне снится Ника. Всю ночь я обнимаю и целую ее, нашептываю ласковые слова. Хотя бы во сне она меня не отталкивает. Прижимается ко мне нежно и трепетно, как десять лет назад. С ней так тепло и уютно, что я не хочу просыпаться.

Десять лет назад

Данила

«Привет, Колючка. Я возвращаюсь к тебе. Крейсер прибудет в Североморск послезавтра в полдень. Встретишь?»

«Я не могу, я в Питере»

«Я знаю. Мне не составит труда найти твой адрес, но я хотел бы, чтобы ты тоже сделала шаг мне навстречу»

«Я не так воспитана»

«Как? Здесь верные девушки и жены встречают любимых мужчин. Ты не так воспитана?»

«Не пытайтесь меня подловить, Богатырев. Я все равно не приеду»

«Я все равно буду ждать»

На ходу листаю историю сообщений с Николь. Это все, что у меня есть от неё, и я до дыр затираю экран пальцем, бегая глазами по строчкам, которые успел выучить наизусть.

Подошвы ботинок ритмично стучат по палубе. Жесткий северный ветер бьет в лицо, и я ускоряю шаг ему назло. В одной руке — сумка, в другой — телефон, с которым я не расставался на протяжении всего боевого похода, потому что в любой момент могла написать… она. Вежливо и сдержанно, как будто мы ее дипломный проект обсуждали, а не наши отношения. Я нагло заигрывал, она дерзко огрызалась, скрывая смущение, но мне и этого было достаточно.

Ещё в кабинете психолога я понял, что с Колючкой легко не будет, поэтому, не дожидаясь, пока она решится начать общение, я сам раздобыл ее номер у Инны, первым отправил сообщение. Она ответила не сразу, будто несколько раз набирала и стирала текст, остановившись на скромно-холодном: «Здравствуйте, Данила. Надеюсь, ваша служба проходит спокойно». Ничего особенного, а меня повело.

Я стал одержимым. Забыл о боевых задачах и, наверное, вляпался бы куда-нибудь, если бы не Демин, который встряхивал меня, отчитывал и прикрывал, не понимая, какого черта со мной происходит.

— Офицер Богатырев, куда это вы так торопитесь, что даже со старшими по званию не соизволили попрощаться? — летит мне в спину, когда я заношу ногу над трапом.

— Виноват, командир, — чеканю, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Отдаю честь и тут же хватаюсь за фуражку, которую едва не уносит порывом ветра.

— Отставить, — неуловимо усмехается Демин. Заглядывает мне за спину. — Боевого товарища где потерял?

— Луку? Так он опять блюет в гальюне. Умоется — и догонит.

— Как этого салагу к службе допустили с морской болезнью? Молчу уже про боевую подготовку, — тихо причитает Миша, дружески похлопывая меня по спине.

Мы вместе идем по трапу. Такое ощущение, что он провожает меня, чтобы я по пути ничего не натворил, ведь отвечать за членов команды ему придется. Демин до мозга костей командир. Душа корабля.

— Миш, да у него дед по материнской линии — адмирал в отставке, — по-свойски рассказываю ему, как другу, пока остальные моряки нас не слышат. — У него все дороги ведут… в море, хотя сам Лука с удовольствием рванул бы с отцом в Сербию клубнику выращивать. Но последнее слово в их сербской семье за русским дедом, как бы парадоксально это ни звучало.

— Терпеть не могу блатных, точнее этих... «потомственных военных». От них проблем не оберешься.

— Сам по себе Лука не плохой…

— Только ссытся и кривой, — зло отмахивается Демин и вдруг простреливает меня суровым взглядом. — Меня больше интересует, тебя какая муха укусила? Хренью весь поход маялся. Не был бы товарищем, я бы тебя за борт выбросил.

В этот момент телефон вибрирует в руке, и я, наплевав на вопрос командира, безвольно открываю входящее сообщение:

«Я на пристани».

Сердце совершает кульбит в груди, уголки губ предательски дергаются, дыхание учащается, а меня качает, как на волнах.

Приехала…

Как-то договорилась со своей гордостью, взяла пропуск и приехала. Могу только догадываться, чего ей это стоило.

Шаг навстречу? Не-ет…. Это прыжок с палубы в открытое море. И Колючка его сделала. Я должен стать тем, кто ее поймает, чтобы идти на дно вместе.

— Командир, отпустите? Меня девушка на берегу ждет.

— Морской дьявол тебя побери! Напугал! — неожиданно сплевывает Демин. — Я голову ломал, что случилось, даже медицинские справки твои проверил, а ты… влюбился?

— Уставом не запрещёно, — хмуро буркнув, прячу телефон.

— Женись, — бьет меня по плечу. — Сам знаешь, какая у нас служба. Только на свадьбу позвать не забудь.

— Не-ет, по старшинству я должен сначала на вашей отгулять. Непорядок — выше головы прыгать.

— Я в ближайшем будущем не планирую.

— Разве любовь планируют? Она как шторм — накрывает резко и разносит в щепки.

— Ох, поэт, — закатывает глаза. — Беги скорее к своей Ассоль. Но будь на связи двадцать четыре на семь. Если начальство вызовет, должен явиться как штык.

— Так точно, товарищ командир, — выпрямляюсь по стойке «Смирно» и, улыбнувшись, добавляю чуть слышно: — Спасибо, Миш.

— Уйди с глаз долой. Смотреть тошно, боец романтического фронта.

* (Михаил Демин — герой дилогии "Настоящий папа в подарок" и "Незабудки для бывшего. Настоящая семья").

Он по-доброму смеётся мне вслед, когда я лечу по причалу, как угорелый. Мечусь в поисках Ники, расталкивая других военнослужащих, извиняюсь без остановки, на автопилоте, даже не оборачиваясь.

Судорожно высматриваю ту, которую видел всего один раз в жизни. Но, уверен, даже спустя долгие месяцы я узнаю ее из тысячи.

Собираюсь позвонить ей, но какая-то неведомая сила разворачивает меня и толкает с силой. Слуха касается небрежное: «Извините», но я уже не реагирую. Взгляд впивается в яркий зеленый силуэт у ограждения — и ноги несут меня к нему.

Николь скромно стоит в стороне от всех, исподлобья наблюдает за счастливыми женщинами, что бросаются на шею своим мужчинам, хмурится и обнимает себя руками. Сомневается, но не уходит. Усмехнувшись, я бодро шагаю к ней, пока она не испугалась и не передумала.

Встречаемся взглядами.

Между нами снуют люди, но мы никого не видим, кроме друг друга.

Ника трясется и шмыгает носом. Ветер пробирает до костей, а на ней лишь платье до колена цвета свежескошенной травы, демисезонные сапожки на каблуке и легкая, короткая куртка. Каштановые локоны выбиваются из прически, разметаются и бьют ее по раскрасневшимся щекам.

— Замерзла?

Я скидываю с себя китель, бережно укутываю ее, с улыбкой отмечая, как забавно она утопает в моей одежде. Маленькая, хрупкая, зато строптивости и упрямства в ней с лихвой.

— Не ожидала, что будет так ветрено, — упрямо поджимает губы. — Море волнуется.

— Ты тоже, — сжимаю ее дрожащие плечи. — Для меня одевайся не красиво, а тепло. Договорились?

— С чего вы взяли, что для вас? — звучит резко.

Защитная реакция. Шипы наружу.

— А ты кого-то другого здесь встречаешь?

Она фыркает, как дикая кошка, и опускает взгляд, рассматривая щебенку под ногами. Обнимаю Нику крепче, делая вид, что согреваю в своих руках, а тем временем сам наслаждаюсь женским теплом и нашей близостью. Уткнувшись носом в макушку, вдыхаю ее запах, который запомнил с первой встречи.

— Нет, — пыхтит она мне в грудь и, сама того не ведая, заводит за ребрами проржавевший мотор.

Я аккуратно подцепляю пальцами ее острый подбородок, слегка приподнимаю, наклоняюсь к румяному лицу и, намеренно касаясь пухлых девичьих губ своими, медленно и заговорщически произношу:

— Поцеловать тебя можно, Колючка, или опять укусишь?

— Не знаю, — рвано выдыхает, заторможено взмахивая ресницами. Смотрит то мне в глаза, то на губы. Нервничает, мечется, выпускает иголки. — Я ещё не решила.

Дыхание сбивается у обоих. И я делаю то, что сотни раз представлял на корабле, когда перечитывал ее невинные эсэмэски.

— Пожалуй, я рискну.…

Она делает глубокий вдох и, затаившись, прикрывает глаза. Сдается на доли секунды, и я, как сапер, не имею права на ошибку. Надо бы поспешить взять свое, пока не оттолкнула, а я любуюсь ей, как дурак. Ловлю этот редкий момент, когда она открытая и доверчивая. Вся как на ладони передо мной.

Очерчиваю пальцами контур ее лица.

Она красивее, чем я запомнил.

Невесомо касаюсь уголка ее губ своими, провожу языком по верхней, прикусываю нижнюю. Не встретив сопротивления, осторожно углубляю поцелуй.

Моя воля — я бы съел ее целиком. Жадно, страстно, без остатка. Украл бы и не выпускал из постели до утра. Я голоден… После нескольких месяцев в замкнутом пространстве крейсера в окружении потных матросов я как одичалый, сорвавшийся с цепи пес. Но дело не только в этом. Я хочу именно эту девушку, хотя мы знакомы всего ничего. Я уже готов забрать ее себе, сделать своей женщиной и оставить рядом на всю жизнь.

Однако я засовываю свои желания куда подальше — и целую Нику максимально нежно и аккуратно. Лишь бы не спугнуть. Я почему-то уверен, что в свои двадцать два она невинна. В нашем современном мире это редкость, но ее выдают манеры, поведение, взгляд, запах, вкус и даже напускная дерзость, которую она выставляет как щит. Сложно объяснить, но мужики такое чувствуют на уровне инстинктов — и слетаются, как акулы на свежую кровь. Ещё в тот день я заметил нездоровую возню под кабинетом психолога, даже ленивый, апатичный Лука взбодрился, увидев практикантку, чем взбесил меня до трясучки.

Ничья она. Чистая. Нетронутая.

А станет моей. Или я не офицер Богатырев.

Капли дождя, подгоняемые ветром, падают на ее лоб и щеки. Ника морщится, делает слабую попытку отстраниться, но я ловлю ее за плечи. Не отпущу! Продолжаю целовать, при этом поднимаю китель над нашими головами — и мы вместе прячемся под ним от непогоды.

Она выдыхает мне в губы. Жарко, шумно и протяжно, как будто все это время не дышала, и… наконец-то отвечает мне. С каждым неловким движением ее язычка моя выдержка трещит по швам.

Девятый вал.

Кроет.

— Богатырь, ты куда так стартанул? Я тебя обыскался, — пробивается будто сквозь толщу воды.

Иди к черту, Томич! Вернись в гальюн и утопись там! Ты же видишь, что я не один. Просто пройди мимо нас. Исчезни!

Но он не слышит мои мысленные приказы.

Шаги становятся ближе, тяжелые подошвы звучно шлепают по лужам позади меня.

Чтоб ты провалился, дружище!

— Данила!

От неожиданности Ника испуганно вздрагивает, кусается и отшатывается от меня, прикрыв рот ладонью. Китель чуть не слетает на землю, но она успевает придержать его и бережно поправляет на себе, как дорогую брендовую вещь.

И всё-таки ей идет — быть моей.

— Это становится традицией, — усмехаюсь, тронув пальцами прокушенную губу.

Николь становится багровой. Бросает взгляд поверх моего плеча.

Я нехотя я поворачиваюсь к другу и простреливаю его уничтожающим взглядом. Обычно он понимает меня без слов, но сегодня будто резко отупел. Неужели последние мозги выблевал?

— Здорово, меня зовут Лука.

Он протягивает руку Нике, но она не подает ему ладонь. Вздернув подбородок, лишь слегка кивает в знак приветствия. Правильно, нечего чужим мужикам мою девушку трогать.

— А ты, наверное, та самая, о ком Данила мне все уши прожужжал, — на полном серьёзе тарахтит друг, хотя я ему ничего не говорил о Николь. — Анечка, рад знакомству!

— Я не Аня, — ледяным тоном бросает она. При этом неотрывно смотрит мне в глаза, следит за мимикой, будто на полиграфе проверяет. Мне скрывать нечего, поэтому спокойно выдерживаю наш зрительный контакт.

— Значит, Лена, — продолжает ерничать Лука. — Нет? Я запутался.

— Что ты несешь? — мрачно рычу, испепеляя его предупреждающим взглядом. Шутки шутками, но он заходит слишком далеко.

— Да чего вы так напряглись оба? — громко ржет, хлопая меня по плечу. Я раздраженно отбиваю его руку. — Пошутил я! Каюсь, неудачно. Готов загладить вину жареной картошкой, больше ничего готовить не умею. Ну, что, поехали к нам?

— Нет, — рявкаем с Никой одновременно.

— Черт, надо, наверное, квартиру для вас на ночь освободить? Тц, так отдохнуть хотелось после рейса…

— Не надо, — перебиваю его со злостью. — Мы прогуляемся по городу.

Лука сканирует взглядом напряженную, зажатую Николь, которая невидимой стеной от нас оградилась, косится на меня и тяжело вздыхает.

— Понял, — выдает с показным сочувствием. — Но если что, я на связи, — заговорщически подмигивает мне, а потом растекается перед Никой в улыбке Чеширского кота. — Приятно было познакомиться, куколка.

— Проваливай, Лука, — зло гаркаю на него. Придаю ускорения ощутимым толчком в спину.

Достал! Юморист чертов! Совсем не вовремя он решил поупражняться в остроумии.

— Знаете, мне, наверное, тоже пора, — монотонно произносит Николь, спуская с плеч тяжелый китель. Я водружаю его обратно и плотно запахиваю на ней.

— Стоять! Смирно, — командую по инерции. — Поверила ему, глупая? Не обращай внимания. Лука — балагур и… идиот.

— Хм, а мне показалось, он все по факту говорил. Живете вместе?

— Квартира досталась Луке от деда, я снимаю у него комнату. Это удобнее, чем в общагах тесниться. Всегда есть, где переночевать между походами. Я сам родом из Карелии.

— М-м-м, там красиво, — произносит она прохладно, из вежливости.

Дождь противно моросит. Ее шелковистые волосы стремительно намокают, завитые пряди повисают сосульками, с кончиков капает вода. Опускаю свою фуражку Нике на голову, улыбаюсь и обнимаю ее за талию, чтобы увести с открытой пристани.

— Поехали со мной в Карелию? — выпаливаю вдруг и сам себе удивляюсь. Ни одной девке ничего подобного не предлагал. — С матерью познакомлю.

— Нет, спасибо, к такому я точно не готова, — делает шаг в сторону от меня, но я снова припечатываю ее к себе. — Зря вы на Луку наговариваете, хороший друг. Не каждый стал бы собственную квартиру уступать. И часто ему приходится вот так гулять под дождем, пока вы с женщинами развлекаетесь?

— Нет, нечасто. Я в половых связях избирателен, — чеканю свободно, хотя чувствую себя с ней как на детекторе лжи. — Это ревность, Колючка?

— Брезгливость, — дергает плечиком. — Вы меня целовали, мало ли чем могли заразить.

— Прекрати, ты видела мое личное дело и сама меня в рейс отправляла. А с корабля я сразу же к тебе, — остановившись под навесом, разворачиваю ее лицом к себе. — Николь, — зову вкрадчиво, приподнимаю козырек фуражки, под которым она прячется от меня, и обхватываю холодные щеки ладонями. — Ника-а-а-а, дай мне шанс. Ты все равно уже здесь.

— Я допустила оплошность, приехав к тебе.

— Тебя привела ко мне судьба, смирись, — целую ее в капризно вздернутый нос. Уклоняется. — Идем в кафе? Переждем дождь, пообедаем, а там подумаем, что делать дальше. В общественном месте тебе точно нечего бояться. Идеальный вариант для первого свидания.

Не надеясь на положительный ответ, я беру ее за руку и настойчиво веду за собой к ближайшему зданию. Про пути мы продолжаем пререкаться.

— У нас не свидание. И я не голодна.

— Вредная. Намучаюсь я с тобой, да?

— А вас никто не заставляет… мучиться.

Морось переходит в ливень, ветер продувает беспощадно, и только благодаря этому мне удается затащить ее в кафе. Снимаю с нее китель, сдаю в гардеробную вместе с женской курточкой.

Ника подходит к большому зеркалу, поправляет безнадежно испорченную дождем прическу, скептически оценивает свой внешний вид. Как по мне, все равно красавица.

Воспользовавшись моментом, я обнимаю ее сзади, прижав спиной к своей груди.

— Доверься мне, никого не слушай, — нашептываю ей на ухо, касаясь аккуратной раковины губами. — Я тебя любить буду и беречь. Всю жизнь.

Она оборачивается, очаровательно улыбается мне и, перейдя на ты, неожиданно угрожает:

— Обманешь — убью и прокляну.

Добивает наивным взмахом ресниц. Маленькая ведьма.

— Слово офицера, — хрипло смеюсь и целую её в губы.

Моя Колючка. Другой жены у меня не будет.

Наши дни

Данила

Убила и прокляла, как и обещала. Потому что без нее я на протяжении последних лет не жил, а существовал. Она для меня глоток свежего морского воздуха.

— Моя Колючка, — бормочу сквозь сон, улыбаюсь и крепче обнимаю прильнувшую ко мне девушку. — Ни-ка-а-а…

Душа остается на пристани в Североморске, вместе с милой стервочкой в изумрудном платье, а помятое, грузное тело неподъемным булыжником падает в постель.

Я с трудом разлепляю веки — и тут же морщусь от острых прострелов в висках. Вашу ж мать! Глаза щиплет, будто в них битого стекла насыпали, голова трещит, к горлу подкатывает тошнота.

Так фигово мне ещё не было. Больше ни капли в рот!

Я как с того света вернулся. Хотя лучше бы остался там. В персональном адском котле.

В нос проникает приторный запах ванили. От него мутит сильнее. Мне бы в ванную, пока я не облевал чистую постель, но я ни встать, ни повернуться не могу — что-то мешает под боком. На автопилоте перебираю пальцами длинные волосы, разметанные по моей груди. Подцепляю одну прядь — темнее, чем у Ники. Она мой эталон, до которого ещё ни одна баба не дотянула, с кем я пытался забыться.

— Свали к черту, кем бы ты ни была, — едва шевелю пересохшими губами.

Когда я ее снять-то успел? И где? Бред какой-то!

Я точно помню, что засыпал один. И дома, чтобы не влипнуть в историю.

Но… щеки касается женская ладонь, ласково гладит по жесткой щетине, игриво рисуя невидимое узоры, спускается к горлу. Нервно дернув кадыком, я отрываю от себя навязчивую, шаловливую руку. Расфокусировано смотрю на обручальное кольцо на ее тонком безымянном пальце. Прежде чем проспиртованные шестеренки заскрипят в голове, я слышу над ухом знакомый до икоты, почти родной голос:

— Ты чего, Дань?

Моментально трезвею. Осознание масштабов катастрофы обухом бьет по больной башке, и она раскалывается, как спелый арбуз. Как ошпаренный, я подскакиваю с места и, несмотря на убийственную мигрень, слетаю на пол. Заторможено моргаю, рассматривая в первых лучах рассвета худосочную женскую фигурку на темных шелковых простынях.

— Алиска? — произношу вслух и не хочу верить. — Ты что забыла в моей постели?

— Ты совсем ничего не помнишь, Дань?

Пришел — упал — вырубился. Все! На что я вообще был способен в состоянии овоща?

Но внешний вид Алисы не оставляет сомнений.

— Ты что натворила? — хрипло выбиваю из груди. Все внутренности скручивает в морской узел. — Зачем?

— Ты был таким разбитым вчера. Я зашла, чтобы помочь тебе переодеться, — мямлит она, пряча взгляд и кусая губы. — Ты обнял меня, и я… осталась.

— Я обнимал не тебя, — хриплю, понимая, как по-идиотски звучит мое оправдание. — Давай без иносказаний! Скажи прямо для тупоголового солдафона с перегаром: мы переспали?

Она молча опускает голову и… протяжно вздыхает.

Мне показалось? Не-ет…

Я готов взреветь от отчаяния. Не может быть! Я бы никогда!

Черт!

Но я стою посередине спальни в одних трусах, смотрю на полуголую женщину, которая стыдливо натягивает на себя одеяло, и ненавижу нас обоих. Отворачиваюсь, цепляюсь взглядом за свой костюм, аккуратно сложенный на стуле, и бросаю Алиске пиджак, чтобы прикрылась. Впопыхах натягиваю брюки, как будто это что-то изменит.

Поздно… Раньше надо было думать.

— Ты понимаешь, что я себе этого никогда не прощу? — бью себя пальцем в грудь. — А ты как жить дальше собралась?

— Нормально, Дань! — неожиданно повышает она голос и с претензией вздергивает подбородок. — Я устала от одиночества! И я тебя…

— Вот ш-ш-ш… — шиплю в отчаянии, но затыкаю себе рот кулаком, потому что сам во всем этом участвовал, хоть ни черта и не помню.

Впервые со мной такое, но вины я с себя не снимаю. Понять бы, что делать с этим?

Мало было проблем, Богатырев? Решил уничтожить все и сравнять с землей!

— Я кофе сварю, — ласково произносит Алиса, а у меня зубы сводит от ее заботы. Сыт по горло.

— Ничего не надо! Я в душ и на работу.

Она босиком подходит ко мне, становится на цыпочки, но я шарахаюсь от неё, как от прокаженной. Жестом указываю на выход.

— Мать твою, Алиса! Дверь закрой с той стороны. Ноги моей больше не будет в этом доме.

— Дань, зачем ты так? Как же мы без тебя?

Она права. Никак. Особенно сейчас.

— На расстоянии помогать буду. Номер помнишь. На этом все.

Сорвавшись, я грубо выталкиваю Алису из комнаты, захлопываю дверь перед ее расстроенным лицом. Пусть плачет. Ей этот грех до конца жизни отмаливать, а я и так проклят. Принимаю холодный душ, яростно натираю себя мочалкой, но не отмыться.

Плюнув на все, быстро собираюсь и спускаюсь в гостиную. Прохожу мимо кухни, где витают запахи еды и гремит посуда, тихо крадусь в коридор, как вор, ищу свою обувь.

Хватит с меня семейных посиделок. Я хочу незаметно выскользнуть из дома, не прощаясь, и больше не возвращаться сюда, но слышу за спиной радостный возглас Матвея:

— Батя! Доброе утро! — и топот босых детских ножек. — Ты сегодня отвезешь меня в школу?

Я успеваю лишь накинуть куртку поверх рубашки и шагнуть к двери, как меня слабо дергают за рукав. Матвей прижимается ко мне, держит мое запястье обеими ладошками, тянет, показывая, что не хочет меня отпускать. Я смягчаюсь, на мгновение забыв о его матери.

— Прости, родной, не в этот раз, — аккуратно отказываю и свободной рукой ласково прохожусь по его волосам. — Я в офис спешу.

Бессовестно лгу.

Заранее зная дату Мишиной свадьбы, я ничего не планировал на сегодня. В компании меня не ждут, но и здесь задерживаться я не собираюсь. Мне надо побыть наедине с собой, осознать случившееся и найти варианты, как исправить ошибку. Самый простой — сделать вид, что между нами ничего не было, но…

— Дань, тебе же по пути, — выкрикивает из кухни Алиса. — Пожалуйста. Иначе он опоздает. Сегодня мы проспали все будильники…

Каждое слово, произнесенное будничным тоном, отзывается неприятным покалыванием в позвоночнике. Как бы невзначай она бросает камень в мою сторону, безжалостно напоминая о том, почему мы проспали.

— Ты пиджак забыл, Дань, — щебечет вдогонку. И это тоже пошлый намек на то, что было между нами.

Шаги приближаются, а я, как трус, позорно стою на месте и боюсь обернуться. Не могу смотреть ей в глаза. Противно до липкого пота. Отныне все будет напоминать нам об этой проклятой ночи.

— Пять минут на сборы, боец, — отрезаю коротко, обращаясь к Матвею. — Я жду тебя в машине.

Не удостоив Алису взглядом, я вылетаю из дома, плотно закрыв за собой дверь. Пиджак небрежно бросаю в багажник, твердо решив, что не надену его больше. Он пропитался ее приторной вонью. Насквозь!

Грязный, как и я сам.

И это после Ники, которую я обнимал вчера! Чей запах унес со свадьбы. Нет его больше. Ничего не осталось. Я будто ее тоже испачкал.

Когда казалось, что ниже падать некуда, я сорвался в бездонную пропасть. И до сих пор лечу, не приземляясь…

— Проклятье!

В сердцах бью кулаком по крышке багажника, оставляю вмятину. Так и не успокоившись, сажусь за руль, нервно барабаня пальцами по обводке.

Матвей выходит не один.

Ожидаемо. И от этого ещё паскуднее на душе.

Алиса делает вид, что провожает сына, а сама не сводит с меня глаз. Ищет повод заговорить, задержать, вернуть все, как было, но я ей больше такого шанса не дам.

Идиот! Нашел, кому доверять.

— Пристегнись, — строго приказываю, когда Матвей занимает пассажирское сиденье сзади.

И срываюсь с места, обдавая Алису облаком выхлопных газов. Онемевшим затылком чувствую, что она ещё долго стоит у дороги и смотрит вслед машине.

— Подружился с кем-нибудь в школе? — завязываю разговор с насупленным малым, лишь бы отвлечься.

— Не-а, — лениво тянет он, отворачиваясь к окну. Водит пальцем по стеклу. — В классе все какие-то чужие. И тупые.

— Ты помнишь, что мне обещал?

— Да, бать, я не буду хулиганить и драться, — произносит пафосно, как торжественную клятву.

Мы паркуемся у ворот школы — и мой взгляд приковывает знакомый мальчишка, прикладывающий карту к замку. На плечах синий рюкзак с картой мира, подмышкой забавная полосатая шапка, волосы взъерошены.

— Знаешь его? — бросаю с теплой улыбкой, продолжая наблюдать за пацаном. Я почувствовал, кто это, но хочу убедиться.

— Максим Томич. Он со мной учится, — и с необъяснимой злостью добавляет: — Задрот. И ябеда.

— Тш-ш-ш, Матвей! — неожиданно повышаю голос, а он вжимается спиной в кресло. — Не смей так отзываться об одноклассниках. Тем более Макс — адекватный мальчик. Не задирай его. Я буду рад, если вы подружитесь.

— Да никто не хочет со мной дружить, бать! — не скрывает обиды. — Я среди них как белая ворона. Все только клюют.

Покачав головой, я беру его за руку и веду к воротам, за которыми успел скрыться Макс. Сейчас он бежит сверкая пятками к зданию школы, боясь опоздать на урок. Зато Матвей никуда не торопится — ему фиолетово. Не понимаю, в кого он такой безответственный.

Впрочем, чему я удивляюсь… Обстановка в семье нездоровая, об этом ещё Ника говорила. И была права. Не зная, что происходит, она все верно трактовала. Семья распадается по кирпичикам, а я бессилен. Вместо того чтобы строить — помогаю крушить развалины.

Сегодня я вбил последний гвоздь в крышку гроба.

— Ты и сам хорош, — отчитываю малого по пути. — Мне жаловались на твое поведение.

— Лучшая защита — это нападение.

— Не всегда так… Один в поле не воин, — приседаю и беру его за плечи, слегка встряхивая. — Матвей, хорошие люди должны держаться вместе. Наша сила в семье и дружбе.

— Так точно, — бурчит он.

— Беги, пока звонок не прозвенел.

Чмокаю его в лоб, отправляю за ворота, а сам невольно озираюсь в поисках Ники. С Максом ее не было, что удивительно. Она же ни на шаг его от себя не отпускает. На свадьбе орлицей вокруг него кружила, от меня защищала.

Лучшая мама, о которой только может мечтать ребёнок. И женой наверняка идеальной стала.

Для Луки.

При мысли о бывшем друге меня жестко подбрасывает от ярости. Руки сжимаются в кулаки. Я ненавидел Томича все эти годы, хотя сам отправил Нику в его гадкие объятия. Оставил самое ценное, что у меня было. Надеялся вернуться, а уже никто не ждет. Поезд уехал… в Сербию.

Значит, не судьба.

Я почти смирился. Отпустил. Но появление Ники взбудоражило старую рану. Кровоточит.

Я, как одержимый, лихорадочно окидываю взглядом площадку у школы, надеясь увидеть… свою девочку. Полюбоваться издалека — и уйти, потому что ее не заслуживаю. Просрал бездарно.

Среди стройного ряда машин выделяется белый мерс. На капоте — букет цветов, большой подарочный пакет и коробка с бантом. Рядом стоит Ника, разговаривает с каким-то мужчиной, повернутым ко мне спиной. Возможно, это родитель одного из учеников, который не прочь подкатить к симпатичному психологу.

Опершись бедрами о багажник своего автомобиля, я неотрывно слежу за ними.

Ревную? Бешено! Хотя не имею на это права.

В какой-то момент мужик оглядывается. Буквально на доли секунды, но мне этого хватает, чтобы узнать его профиль. И грубо выматериться себе под нос.

— Лука?

Значит, он здесь. Приехал за Никой.

Как по щелчку, все становится на свои места. И цветы, и подарки, и даже костюм с иголочки — детали пазла складываются в картинку, которая заставлять меня вскипеть.

Милые бранятся — только тешатся. Их развод отменяется.

Выдыхаю. Заставляю себя остыть.

Пусть так, лишь бы она была счастлива.

Собираюсь вернуться за руль и сорваться к черту, чтобы не мешать воркующим голубкам мириться, но краем глаза улавливаю какое-то резкое движение.

Вижу, как ярко жестикулирует Ника, что-то пылко высказывая бывшему, а после… взметается в воздух рука Луки — и вдруг с хлестким шлепком проходится по ее лицу. Красивому, как у куколки, нежному и изящному. До которого я дотронуться лишний раз боялся. Которое я целовал с трепетом, смакуя каждый миллиметр бархатной кожи.

Бьет с такой силой, что она отшатывается.

Звук пощечины раздается на весь двор как выстрел. Но никто больше его не слышит — все спешат по своим делам, а мы втроем будто в вакууме.

И я теряю контроль.

Урод! Это так ты «бережешь» мою женщину?

Николь

Я замечаю автомобиль Луки сразу же, как выхожу из такси. Меня трясет от одного его вида. Белое пятно на стоянке у школы как бельмо на глазу. И снова цветы с подарками, пафосно разложенные на капоте. Это похоже на больной ритуал.

На протяжении последних дней Покойник преследует меня с одержимостью маньяка. Сияющий мерс несет почетный караул во дворе дома, исправно дежурит у спортивного центра, где занимается баскетболом Макс, встречает меня после работы. Лука звонит моей матери, чтобы она повлияла на меня. Вчера он как-то узнал, что я собираюсь на свадьбу сестры, и решил проводить до ресторана, как президентский кортеж, благо, оторвался на одной из развилок.

Каждый раз Лука уезжает ни с чем, но не оставляет попыток добиться меня. Точнее, прогнуть и сломить. Отказов он не принимает. Меня не слышит.

Самое страшное, что вся эта странная ситуация негативно влияет на Макса, ведь для него Лука остается отцом — и каждая встреча вселяет надежду в наивную детскую душу. Сын по-прежнему на моей стороне, но я чувствую, как ему тяжело. Только вчера он немного отвлекся — сначала тарахтел о тете-невесте и Незабудках, а потом.… долго рассказывал мне о «добром дяде с прикольным именем Данила».

Как ножом по сердцу. Я слушала, украдкой стирала слёзы и молчала.

Ночь без сна. Я крутилась, вспоминая наш с Даней поцелуй. Отчаянно ругала его, пытаясь погасить огоньки былых чувств, которые упрямо пробивались сквозь ненависть и сжигали меня дотла. А утром — новый удар, который я держать не в состоянии.

Я как чувствовала, что надо было сегодня остаться дома. Отпроситься, освободить Макса от уроков, приготовить вместе пиццу и до вечера смотреть с ним все части «Гарри Поттера». Но ответственность победила. На радость Луке…

— Мальчик мой, беги в школу, чтобы не опоздать, — с натянутой улыбкой обращаюсь к Максу, по возможности заслоняя его от проклятого белого мерса. Лука ещё в салоне, но наверняка уже увидел нас. Надо поторопиться.

— А ты, мамуль? — хмурится сын, уловив мою тревогу. Маленький радар.

— Коллегу подожду, обсудить кое-что по работе надо, — бросаю с неискренней легкостью, а сама мечу косые взгляды на машину. — Опаздываешь, — постукиваю пальцем по циферблату изящных наручных часов, и руки предательски подрагивают.

Макс — педант. Дисциплинированный, пунктуальный, исполнительный, как военнослужащий. Задержаться на пару минут для него катастрофа, поэтому, взглянув на часы, он округляет глаза, быстро чмокает меня в щеку и со всех ног несется к воротам школы.

Выдыхаю. Но ненадолго.

— Правильно сделала, что отправила его, — раздается до дрожи мерзкий голос. — Нам не помешает провести время наедине. Пообщаться, услышать друг друга.

Грубые руки ложатся на мои плечи, длинные тонкие пальцы, как у скелета, впиваются в кожу через плотную ткань пальто. Мне больно, а я смеюсь. Срываюсь в истерику.

— Тебе собственный сын как кость в горле, — выпаливаю сквозь слёзы. — О чем нам с тобой разговаривать?

Не по своей воле я резко разворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с мужчиной, который мне противен. Лука смотрит на меня с презрением и снисходительностью. Берет меня под локоть, ведет к своей машине. Не спрашивает моего мнения. Как обычно.

— Не устраивай сцен, — чеканит равнодушно. — Я и так задрался бегать за тобой. Понимаю, обида и гордость, но сколько можно выпендриваться? Кстати, цветы тебе, игрушки Максу, — небрежно взмахивает рукой в сторону капота. — Не говори, что я не забочусь о нем.

— Всего лишь оспорил отцовство, какая мелочь, — выплевываю с сарказмом. — Мне ничего от тебя не надо, Лука. Услышь меня, наконец! Цветы и подарки забери в Сербию, отдай наследнику и его матери, а от меня отстань! Я тоже дико устала повторять тебе одно и то же. Я не вернусь. Ты нам не нужен.

С каждой фразой я становлюсь все холоднее и спокойнее, а он, наоборот, разгорается и злится. В прищуренных глазах вспыхивает недоброе пламя. Лука и правда на пределе, но я не могу остановиться. Пора положить конец этим больным недо-отношениям.

— Каждой бабе нужен мужик. За три года ты так никого и не нашла. Или мечтаешь, что ОН вернется и тебя подберет? — бывший криво ухмыляется, беспощадно ударив по больному.

В памяти снова всплывает Даня, который не выходит у меня из головы после вчерашнего. Перед глазами — его виноватое лицо и пьяный, как будто влюбленный, взгляд, на губах — вкус поцелуя с горчинкой.

Ненавижу! Не понимаю, кого именно. Наверное, их обоих!

Они делают мне больно. Играют моими чувствами, выворачивают наизнанку. Потрошат безжалостно.

Сколько можно? С меня хватит!

— Ты прав, каждая женщина мечтает о настоящем мужчине, который будет беречь и защищать семью, — на эмоциях повышаю голос. — Я не вижу в тебе такого мужчину, Лука, и никогда не видела!

Правда ранит его — и он, не задумываясь, отвечает мне физически. Подсознательно я ожидаю чего-то подобного, но когда тяжелая рука по-мужски сильно отвешивает мне пощечину, я на секунду теряю равновесие.

Я держусь, чтобы не плакать при нем и не показывать свою слабость, но слёзы непроизвольно брызжут из глаз от боли. Во рту металлический привкус, случайно закушенную при ударе губу неприятно тянет. Я прикладываю ладонь к горящей щеке.

— Это точка, — выдыхаю безэмоционально, отступая назад.

Он впервые поднял на меня руку. И в последний раз.

— Дрянь неблагодарная, — шипит Лука, хватая меня за локоть. — Куда? Я с тобой не закончил. Садись в машину!

Боже, как стыдно устраивать разборки на школьном дворе, однако у Покойника не осталось ни границ, ни принципов. Меня накрывает паника. Как дикая, я начинаю вырываться, будто от этого зависит моя жизнь, но… Лука вдруг сам отлетает от меня.

— Данила? — ошеломленно лепечу пересохшими губами.

Не верится... Я узнаю его по мощной фигуре и широкому развороту плеч, но больше ничего не успеваю ни понять, ни рассмотреть. Тени мельтешат перед глазами, как в боевике, поставленном на быструю перемотку.

Даня грубо хватает Луку за шкирку, как бешеного пса, толкает к машине и впечатывает лицом в цветы. Бутоны сминаются, ломаются стебли, лепестки разлетаются по капоту. Ещё удар — и на щеке бывшего остаются царапины от фигурок любимых игровых персонажей Макса, что были в подарочном пакете. Остальные вываливаются и стучат по асфальту. Напоследок Лука достаточно мягко и легко уходит лбом в коробку, внутри которой оказался торт.

Автомобильная сигнализация гудит на всю округу, фары панически мигают. Хочется заткнуть уши руками и зажмуриться, но я даже пошевелиться не могу.

С удовлетворением завершив ритуал уничтожения подарков лицом своего же друга, Даня разворачивает его к себе, берет за грудки и встряхивает, как тряпичную куклу.

— Я же тебя предупреждал о ней, — рычит по-звериному грозно.

— Богатырев? Я так и знал! — Лука косится на меня, и я читаю по губам: «Дрянь». Сплюнув, он противно тянет, будто издевается: — Вот такая у тебя благодарность, дружище, за то, что я их двоих на своем горбу тащил?

— Не смей ее трогать! Я же предупреждал.

Никто из прохожих не рискует вмешаться, многие проходят мимо, машины отъезжают от ворот, кто-то предлагает позвать охранника школы. Однако что может сделать наш Петр Сергеевич в почетном возрасте против здоровенного шкафа с военным прошлым?

— Дань? — зову тихо, всё ещё не принимая то, что происходит.

Застываю как парализованная, когда он бросает на меня напряженный, злой взгляд. Глаза налиты кровью, черты лица ожесточены, на лбу залегли морщины. Я никогда не видела его таким разъяренным. Никогда! Со мной Даня вел себя как большой котяра, облизывающийся на сметану. Сейчас он сам не свой — огнедышащий дракон, извергающий пламя.

Мельком осмотрев меня с ног до головы, Данила задерживается на губах. Я взметаю ладонь ко рту, чтобы стереть кровь, но поздно. Он все замечает и, озверев, вбивает Луку спиной в дверцу машины.

— Я тебя за нее урою, тварь, — ревет ему в лицо.

— Давай, и вернешься туда, где тебе самое место, — нагло летит ему в ответ вместе с унизительным плевком.

Вскрикиваю, когда Лука оказывается на земле. Данила нависает над ним, бросает пару фраз, которых я не слышу, и вдруг бьет ногой в живот. И ещё раз. Методично, как в ментовских сериалах, метит по почкам, чтобы не оставлять следов.

— Что. Я. Говорил. Тебе. Про нее, — чеканит каждое слово в ритм ударам. — Что. Я. Говорил?

Лука кашляет, но Данила не остановится, пока не убьет его. В панике я толкаю его в спину, а он и с места не двигается. Дергаю за рукав, вцепляюсь в локоть. Пытаюсь оттащить Богатырева от распластанной на асфальте жертвы.

Не реагирует.

И тогда я становлюсь между ними. Трясусь от страха, но со всей силы упираю ладони в бешено вздымающуюся мужскую грудь.

— Данила, хватит! Прекрати, — бью его по плечам, чтобы отрезвить. — Мы на территории школы. Ты в своем уме? Даня!

Он слышит свое имя, как-то странно реагирует на него, но главное — прекращает избивать тело под своими ногами.

Наполненный злобой взгляд фокусируется на мне и смягчается. Ноздри по-прежнему раздуваются, как у быка на арене, но дыхание постепенно выравнивается.

— Лука, садись в машину и проваливай, — приказываю, не оборачиваясь.

У него хватает сил не только встать, но и прошипеть на прощание:

— Суши сухари, дружище.

— Не обращай внимания, — твердо произношу, чувствуя, как Данила напрягается. — Он специально тебя провоцирует.

Белый мерс трогается с места, безжалостно давит шинами остатки торта и поникшие цветы. Как только он скрывается из вида, Даня вдруг прижимает меня к себе. Порывисто, пылко, крепко, будто наконец-то обрел главную ценность, которую искал всю жизнь. Я забыла, как приятно быть его миром. Под воздействием стресса я обмякаю на твердой груди, позволяю ему обнять себя и погладить по голове.

На мгновение улетаю в прошлое, когда мне было так же уютно и спокойно в его руках.

Я снова наивная практикантка, готовая лететь за ним хоть на край света, он молодой красивый офицер с огромными перспективами. Наши чувства только зарождаются…

— Испугалась? — выдыхает мне в макушку.

— Тебя больше, чем его, — признаюсь честно.

— Я тебя не обижу, лучше руки себе отгрызу.

Горько усмехаюсь. Потому что обидел. Но не физически — душу вырвал.

Тогда между нами все закончилось резко, так и не успев толком начаться. Сейчас я сама разрываю нашу мимолетную связь. Отстранившись, запрокидываю голову так, что затекает шея. Даня обхватывает мое лицо ладонями, ласково гладит по щекам, невесомо проходится шершавыми пальцами по губам.

— Больно?

— Не знаю. В состоянии аффекта вообще ничего не чувствую, — хмыкаю, облизнув треснувшую губу, и касаюсь кончиками пальцев его жесткой бородки, припорошенной легкой сединой. — Тебе бы выспаться. Выглядишь как после бурной ночи.

Данила внезапно мрачнеет, будто я пробудила неприятные воспоминания. Он разрывает зрительный контакт, ослабляет объятия и отпускает меня. Обиделся? Или вспомнил о матери Матвея?

Все становится на свои места. Я понимаю, почему он здесь. Разумеется, не ради меня… Богатырев привез сына в школу, после чего вернется домой.

На миг расслабившись, я вновь закрываюсь на все замки. Замыкаюсь в своем панцире, который десять лет спасал меня от того, чтобы я не сошла с ума без любимого мужчины. Мысленно латаю трещины.

— Зачем Лука приехал в Россию? Давно он преследует тебя и… — он тяжело сглатывает, морщится, — бьет?

— Недавно. Ударил впервые. Вот так он хочет вернуть семью, — пожимаю плечами. — Мне жаль, что ты стал свидетелем этой сцены. Спасибо, что заступился, но постарайся в таких ситуациях держать себя в руках. Ты не контролируешь свою агрессию, — прохладно чеканю, закидывая на плечо сумку, которую бросила, пока их разнимала. — Что с тобой, Данила? Ты раньше не был таким жестоким.

Мой голос звучит строго, словно я его отчитываю или провожу психологический сеанс, а ему, судя по реакции, наоборот это нравится. Сощурившись, он ласкает меня взглядом.

— Десять лет прошло, Колючка. За это время многое изменилось, кроме моего к тебе отношения. И обещания, которое я тебе дал тогда.

«Я буду беречь тебя и любить», — проносится в мыслях. Но я делаю вид, что ничего не помню.

— Мне пора, иначе выговор получу от директора. А ты уезжай, Дань, пока никто полицию не вызвал.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Адреналин зашкаливает, кровь закипает, а сердце не справляется — и гулко грохочет. Спасительные ворота школы совсем близко, но Данила берет меня за руку. Останавливает.

— Когда вы с Максом освобождаетесь?

Я оглядываюсь, и ветер подхватывает мои волосы, играя ими и подбрасывая в воздухе. Богатырев неприкрыто любуется мной, чуть приподняв уголки губ, и терпеливо ждет ответа.

— После трех. А что?

Кивнув, он отпускает мое запястье, смотрит на командирские часы, а после скрещивает руки на широкой груди.

— Я буду ждать.

«Я буду ждать», — обещание Данилы крутится на повторе на протяжении всего рабочего дня. Не отпускает. Играет по нервным окончаниям, как по нотам. Исполняет прощальную симфонию.

Я помню, что произошло в прошлом после этих слов. Юная, наивная и заочно влюбленная, я слепо доверилась ему, примчалась на холодную пристань — и обожглась.

«Всё-таки нашла себе морячка? В тихом омуте…», — комментировала мой порыв Инна, руководитель практики. Но мне было плевать на сплетни. Я слушала зов сердца.

Второй раз на старые проржавевшие грабли я не наступлю, как бы сильно не трепыхалось за ребрами, после того как Данила сегодня заступился за меня. Он совершил по-настоящему мужской поступок, напомнив мне, за что я его полюбила. Контраст с Лукой разительный — его невозможно не заметить. Если они оказываются рядом, то Богатырев всегда выигрывает. Он сильнее, выше, привлекательнее... Спустя столько лет я готова перечислять его достоинства часами, но не собираюсь лететь по первому зову, как мотылек на огонь. Крылья я с ним опалила, сама обгорела до неузнаваемости. Теперь буду осторожнее, потому что мне есть ради кого жить.

— Мам, ты освободилась? — шепотом спрашивает Макс, приоткрыв дверь в мой кабинет, где я веду прием. — Я уже уроки на завтра сделал. И есть хочу, а в буфете одни булки остались. Желудок мужчины требует нормальной пищи!

— Пять минут, родной, — виновато показываю ему ладонь. — Мы уже заканчиваем.

— Ой...

Вежливо поздоровавшись с родителями одного из проблемных школьников, которые сидят за моим столом, Макс извиняется и выходит из кабинета.

— О, привет, Фил, — доносится его голос из коридора. — Так это с твоими родителями моя мама сейчас беседует? Значит, тебя загребли? А за что?

— За парочку драк, покер в классе и прогул, но последний — не по моей вине, — приглушенно ворчит мальчишка.

Дверь закрывается, и продолжение их «мужского» разговора по душам мы уже не слышим.

— Наши сыновья знакомы, — поясняю матери Филиппа, взволнованной и испуганной.

— Надеюсь, они не дрались и не играли в карты вместе? — нервно усмехается она, пытаясь шутить сквозь горечь.

Ее сын всего на пару лет старше Макса, но тоже растет без отца, наверное, поэтому они нашли общий язык. Фил тяжело воспринял развод родителей, а второй брак матери стал для него настоящим ударом. В такой ситуации подростковый бунт неизбежен, и он вылился в школьные хулиганства.

— Нет, ваш мальчик однажды защитил моего от старшеклассников, так что не все так запущено. Выдыхайте, Маргарита Андреевна, и не приписывайте сыну все грехи мира, — ободряюще улыбаюсь ей. — Филипп растет очень справедливым и эмпатичным парнем. Но он ревнует вас, пытается привлечь к себе внимание всеми возможными способами, потому что боится после папы потерять ещё и маму. Это страх одиночества и ненужности. В настоящее время ваш нынешний супруг для него не более чем «новые штаны», на которые вы его променяли. Вот этот момент в его сознании нужно переломить.

— Как?

— Любовью…

— «Штаны», между прочим, сразу полюбили этого пацана, как родного, и готовы бороться за него, — оскорбленно отзывается ее новый муж. Опомнившись, меняется в лице, включая "рабочее" очарование, которое на меня давно не действует. Наоборот, отталкивает. — Я вижу, Николь Николаевна, вы профессионал в сфере психологии и не совершите роковую ошибку, когда будете готовить свой отчет опеке.

Он производит впечатление ответственного, надежного и любящего мужчины, но его желание манипулировать собеседником немного раздражает. Впрочем, я необъективна к сильному полу. Сложно оставаться беспристрастной, когда сама неоднократно получаю удары в спину от тех, кто клялся защищать.

— Не давите на меня, Влас Эдуардович, своей харизмой, — сдержанно произношу, постукивая пером ручки по блокноту. — Я на личном опыте знаю, что далеко не всегда биологические отцы желают добра собственному ребёнку, — задумчиво продолжаю, вспоминая Луку. Касаюсь пальцами трещины на губе, спрятанной под несколькими слоями помады. И принимаю единственное верное решение. — Я всегда на стороне матери, тем более такой заботливой и неравнодушной, как вы, Маргарита Андреевна. Я вам не враг, моя задача — помочь вашей семье.

— Спасибо, — растроганно выдыхает она.

— Все обязательно наладится, — обращаюсь то ли к ней, то ли к самой себе.

Я делаю пометки в блокноте, даю ещё несколько советов, после чего мы прощаемся на доброй ноте. Покосившись на часы, я понимаю, что сильно задержалась, поэтому забираю утомившегося, голодного Макса — и мы вместе выходим в школьный двор.

С полной уверенностью, что Данила нас не дождался и уехал к своей семье, я смело шагаю к воротам, по пути вызывая такси. Но сын вдруг сильно дергает меня за руку, так что я чуть не роняю телефон на землю.

— Мамуль, смотри, а там не дядя Данила со свадьбы? — указывает пальцем на стоянку, где между парковочными местами лениво прохаживается Богатырев, хмуро посматривая в сторону школы. — Интересно, кого он ждет?

— Нас? — недоверчиво прищуриваюсь, пересекаясь с ним взглядами.

Легкая улыбка трогает его жесткие, поджатые губы, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ответить ему взаимностью. Резко остановившись, он делает крутой разворот и быстрым, чеканным шагом направляется к нам. Уверенный в себе, несокрушимый, напористый, как танк, Данила не сводит с меня пронзительных серебристых глаз, как будто если разорвет зрительный контакт, то я испарюсь.

Чем стремительнее сокращается расстояние между нами, тем сильнее кровь стучит в висках. Осенний ветер развевает мои волосы, забирается под плащ и пронизывает до костей. Но я дрожу не от холода, а от предвкушения и страха.

Невольно провожу параллель с нашей первой встречей на пристани — и тут же отгоняю от себя разрушительные ассоциации. Мы стали старше, опытнее. У каждого свой багаж за плечами, своя история, свои отношения.

У каждого своя семья…

Между нами пропасть. Мы чужие. Но как объяснить все это непослушному сердцу, которое, как и раньше, бьется чаще рядом с ним. Заходится в аритмии.

— Привет, — с ласковой хрипотцой произносит он, воскрешая моих засохших бабочек в груди. Они судорожно бьются крыльями, царапают меня изнутри, пытаются вырваться, но я их сдерживаю под ледяной броней.

— Здравствуй, — прохладно бросаю. — Не стоило тратить свое время на нас.

Даня меняется в лице, хмурится, врезавшись в невидимую стену, и останавливается в полуметре от нас. Размышляет, как быть дальше и с какой стороны подступиться ко мне, окруженной тюремной решеткой и колючей проволокой под высоким напряжением.

— Дядя Данила, я Макс, — мой сын неловко протягивает ему ладонь. — Помните меня?

Богатырев опускает глаза, широко, искренне улыбается, приседает на одно колено и аккуратно пожимает ему руку, которая кажется игрушечной в мощной мужской лапе.

— Конечно, боец. Я хорошо тебя запомнил. Давай с рюкзаком помогу. Ну, ничего себе, какой тяжелый, — по-доброму смеётся он, снимая несоизмеримо большой ранец с затекшей, сгорбленной детской спины. — Сколько здесь знаний! Ты, наверное, самый умный в классе?

— Там сменка на физкультуру, — простодушно отмахивается Макс. И хвастливо выдает: — У меня почти по всем предметам пятерки, кроме музыки... По пению тройка, — тихо бурчит напоследок, понурив плечи.

— Ничего, бывает. Мне тоже медведь на ухо наступил. Это для мужчины не главное.

— А что главное?

— Быть защитником своей семьи.

— Как вы?

Повисает тяжелая пауза, природы которой я не понимаю. Богатырев поднимает взгляд на меня, смотрит с тоской и, вздохнув, отрицательно качает головой.

— Нет, я не справился, — признается он чуть слышно, и огонь в глазах тухнет. — Дождь собирается. Поехали? Моя машина там, — жестом приглашает нас к мрачному суровому внедорожнику цвета мокрого асфальта.

— А вы у мамы спросили? — серьёзно спрашивает Макс, уперев руки в бока.

Данила выпрямляется, сжимает в руке лямку школьного ранца, и я неосознанно отмечаю, что роль внимательного отца ему к лицу. За ребрами неприятно покалывает, когда я вспоминаю о его сыне от другой женщины. Уроки давно закончились. Пока Макс ждал меня в школе, Богатырев наверняка успел отвезти Матвея к матери. Но зачем-то вернулся за нами. Я не могу уловить логику его поступков, а неизвестность меня настораживает.

— Ника, я всего лишь подумал, что надо сопроводить вас домой, на случай если он опять объявится. Исключительно в целях вашей безопасности, — поясняет Данила негромко, убедительно и без имен, за что я ему очень благодарна. Максу не следует знать, что творит его отец.

— Сынок, все в порядке. Садись в машину.

— Супер! Спасибо, мам!

Макс радостно бежит к внедорожнику, сам забирается на заднее сиденье, свободно устраивается в салоне, не испытывая ни грамма смущения или неловкости, как будто собирается ехать с родным человеком. Проводив счастливого, сияющего сына удивленным взглядом, я чувствую, как Данила обхватывает меня рукой за талию и притягивает к себе. Прежде чем я взбрыкну, он наклоняется к моему уху и строго, поучительно нашептывает:

— Ника, нельзя оставлять это просто так. Ты не планируешь в полицию на Луку заявить? Он ударил тебя, и вряд ли остановится. Люди, которые раз пересекают черту и остаются безнаказанными, потом не видят берегов.

Я вскидываю подбородок, оказываясь лицом к лицу с Даней, невольно ловлю губами его злое, сбивчивое дыхание, впитываю тепло крепкого, твердого тела, когда он в порыве эмоций обнимает меня крепче. Богатырев прав — я должна порвать с Лукой раз и навсегда, сам он не успокоится и не отступит. Но перед глазами всплывают сцены жестокой драки, и это останавливает меня.

Если я напишу заявление на бывшего, то проблемы будут и у Дани, который чуть в котлету его не превратил на глазах у прохожих и под прицелом камер. Одна пощечина против избиения ногами. Превышение самообороны в действии. Пострадает не тот, кто напал, а тот, кто защитил. Как бы я ни была обижена на Богатырева, но ни за что не подставлю его.

Неопределенно качнув головой, я отворачиваюсь.

— Нет, не хочу, — отрезаю, не вдаваясь в подробности.

— Как знаешь, — недовольно цедит он, трактовав мой отказ как проявление любви к бывшему супругу. — Не пожалей о своем решении. Лука тебя жалеть не стал...

Данила отпускает меня, лишая своего тепла, нервно распахивает передо мной переднюю пассажирскую дверь и хмуро ждет, пока я сяду. Грубовато, но заботливо пристегивает меня, молча садится за руль. В салоне приятно пахнет моими любимыми лилиями.

— Дядя Данила? — вкрадчиво протягивает Максим, как будто провинился в чем-то.

— Боец, зови меня по имени, пожалуйста. Почему-то дико коробит от твоего «дяди», — кривится Богатырев, плавно вклиниваясь в поток машин на трассе. — Что случилось?

— О-кей. Данила, тут такое дело…. Я случайно на ваш пакет сел и, кажется, что-то раздавил.

— Все, что ты видишь сзади, это ваше. Я решил возместить твоей маме нанесенный утром ущерб и немного поднять настроение, — расслабившись, мягко смеётся Даня. — Так что разбирайся сам, куда приземлился.

— Что?

Я недоуменно оборачиваюсь — и глаз цепляется за букет белых цветов, которые и стали источником сладкого, обожаемого мной, тягучего аромата. Рядом пакеты с логотипами детского магазина и кондитерской.

— Блин, это был тортик, — сокрушенно стонет сын, заглядывая в коробку. — Жа-а-алко. Как раз есть хочется.

— Принято! Заедем в кафе? — охотно отзывается Даня, покосившись на меня. — У меня со вчерашнего вечера ни крошки во рту.

— Пить надо было меньше на свадьбе, Богатырев, — чуть слышно ворчу, отчитывая его.

— Не спорю.

Он вдруг прячет взгляд, как будто я пробудила постыдные ассоциации. Вдавливает педаль газа в пол до упора, и стрелка спидометра зашкаливает. Но атмосферу разряжает Макс.

— Мама, разрешишь Даниле отвезти нас в кафе?

От его формулировки и жалобного тона я чувствую себя монстром, который морит бедных мужчин голодом. Под прицелом двух пар одинаковых серых глаз я всё-таки сдаюсь.

— В ближайшее. И ненадолго…

— Йес! — раздается за спиной, а сбоку доносится тихий облегченный вздох.

На перекрестке машина разворачивается. Через полчаса мы оказываемся напротив входа в один из самых дорогих и красивых ресторанов Питера. Я не могу отделаться от навязчивой мысли, что обычный обед превращается в свидание. Но Макс счастлив, воодушевлен, и я не хочу портить ему остаток дня.

Историю Маргариты Андреевны, Власа Эдуардовича и хулигана Фила можно прочитать в книге "Диагноз: так себе папа"

— Эх, сейчас бы горячего супчика, — вздыхает сын, без энтузиазма листая меню. — С вермишелью. Как мама дома готовит.

— Хм, я бы тоже не отказался, — поддерживает Данила, искоса поглядывая на меня, словно мы не в ресторане, а дома за обеденным столом.

В его взгляде столько нерастраченного тепла, дефицита домашнего уюта и покоряющей нежности, что мне хочется спрятаться от него. Разве он имеет право так смотреть на меня? Как будто у нас когда-то была настоящая семья. Как будто мы до сих пор любим друг друга. Как будто я его единственная женщина. И мать его родного сына.

Но это все иллюзия.

Я опускаю голову, хмуро уткнувшись в перечень блюд высокой кухни. Неудивительно, что Макс не может ничего выбрать, ведь привык к обычной пище без изысков. Мой мужичок непритязателен в еде, у него всего два требования — сытный обед и обязательно что-нибудь сладенькое на десерт.

— Могу предложить вам кокосовый крем-суп с морковью и козьим сыром, — с напускной любезностью вещает длинноногая официантка, будто только сошедшая с подиума.

Макс и Данила, как по команде, многозначительно переглядываются, синхронно сводят брови к переносице и в унисон чеканят:

— Нет.

Я с трудом проглатываю легкий смешок. Растерянное выражение лица девушки бесценно, особенно когда Богатырев добивает ее по-армейски четким, строгим приказом:

— Нам суп с вермишелью.

— На курином бульоне, пожалуйста, — вежливо поддакивает Макс.

— Неужели в ресторане такого уровня не найдется повар, способный закинуть макароны в воду? — звучит строго, с нажимом.

— Я спрошу на кухне, — сдается официантка под напором непреклонных мужчин. — Что-нибудь ещё? — и вопросительно косится на меня.

— Кофе. Американо. Без сахара, — отрывисто бросаю, возвращая меню. — Все.

— Подождите.

Жестом подозвав привлекательную девушку к себе, Данила что-то пылко нашептывает, касаясь рукой ее талии. Она активно кивает, посылает ему очаровательную улыбку и, жеманно поправив передник униформы, уходит счастливая и удовлетворенная.

Я неосознанно сжимаю в руке столовый нож, провожая ее убийственным взглядом. Богатырев забирает у меня приборы, накрывает мою ладонь своей и, поглаживая пальцы, тихо, насмешливо рокочет:

— Что опять не так, Колючка?

— Ты заигрывал с официанткой, — выпаливаю прямо в лоб, как привыкла. Таким тоном, будто это не вопрос, а констатация факта.

В ответ гремит раскатистый смех. Я высвобождаю руку из его хватки, в которой мне неправильно тепло и приятно.

— Ты мне льстишь, Ника. Пара купюр с городами России гораздо привлекательнее моей помятой рожи. Я всего лишь мотивировал ее работать шустрее, а ещё заказал кое-что для тебя. Надеюсь, ты не будешь против.

Вскоре нам приносят горячий ароматный суп, а ещё через минуту лично мне подают сырники с клюквенным соусом. Я любила их раньше, но со временем они стали стойко ассоциироваться у меня с первым свиданием с Даней в кафе, и я возненавидела их. Так же, как и его.

Отламываю вилкой кусочек, пробую. Творог тает во рту, клюква придает горчинку. Это очень вкусно. И так по-настоящему. Прежде чем позорно растаять, я запиваю сырники крепким кофе, мешая его со слезами.

— Как дела в школе, боец? — непринужденно заводит разговор Даня.

— Меня выбрали представлять класс на олимпиаде по математике, а ещё у нас спартакиада на следующей неделе, — охотно откликается сын.

Макс воодушевленно рассказывает о своих успехах, глаза горят, ложка подрагивает в руке, а мы с Данилой смотрим на него и улыбаемся. В какой-то момент пересекаемся взглядами, и я вдруг осознаю, как двусмысленно мы выглядим со стороны.

Дружная семья, заглянувшая в ресторан в конце тяжелого дня.

Не помню, чтобы у нас с Лукой были такие моменты. Он предпочитал выходить в свет без сына, объясняя это тем, что Макс слишком маленький, ничего не понимает и будет капризничать. Ребёнок всегда был для него обузой.

Вечно недовольное лицо бывшего высвечивается на дисплее телефона. Я накрываю его рукой, чтобы спрятать от сына, сжимаю трубку и выскакиваю из-за стола.

— Я на минутку.

На негнущихся ногах добираюсь до уборной, останавливаюсь в небольшом коридоре у стеклянной перегородки, через которую виден наш столик. Не отрывая взгляда от Макса и Данилы, которые мирно, по-родственному общаются и смеются, я отвечаю на вызов.

— Догадайся, где я, Николь, — вылетает из динамика, и мне хочется отбросить телефон, как ядовитую змею.

— У тебя хватает совести звонить мне, Лука? После того, что ты устроил в школе? Вариант, что мне плевать, ты не рассматриваешь?

— На меня — конечно! Но не на него, — противно смеётся, как гиена. — Я в травмпункте, дорогая, снимаю побои, которые мне нанес твой любовник.

— Что? Прекрати этот фарс, Лука, я дико устала.

— Тебе неинтересно, как я себя чувствую? Спросила бы ради приличия, — выплевывает бывший муж с горечью и обидой, будто я до сих пор его законная жена и должна быть рядом в печали и в радости. — Ты сейчас с ним?

— Нет.

Ложь легко слетает с моих губ, тем временем я не свожу глаз с Дани и Макса. Они ведут себя как отец с сыном, гармонично, свободно и непринужденно. Официантка подносит им несколько видов десертов, и оба набрасываются на сладкое, как одичалые. Делятся пирожными, пробуют каждое, обсуждают с пафосом гурманов. Даже кривятся зеркально, когда им что-то не нравится. И смеются так беззаботно, что сердце плавится.

— Давай встретимся и поговорим, если не хочешь, чтобы у него были проблемы. Его судьба в твоих руках.

— Это шантаж? — усмехаюсь. Получается фальшиво. — Не тот крючок ты выбрал. Мне все равно.

— Правда-а-а? — недоверчиво тянет проклятый бывший. — Тогда вернись ко мне. И больше с ним не общайся.

— Ты перецениваешь его роль в моей жизни. И свою тоже. Я хочу, чтобы вы оба оставили меня в покое.

В этот момент я наблюдаю, как Данила снимает с запястья командирские часы и отдает их Максу. Сын вспыхивает как сверхновая, прячет их в портфель, а потом с благодарностью обнимает Богатырева, как родного. Судя по хитрым лицам, они тайком договариваются скрыть от меня подарок.

Заговорщики! Но почему-то вызывают у меня не злость, а улыбку. Они как два школьных хулигана, затеявших шалость. Позже я подумаю, как аккуратно вернуть часы владельцу. Не следует принимать дорогие вещи от чужого человека, и я мягко объясню это Максу. Вечером…

Сейчас почему-то не хочется им мешать. Вместе они выглядят слишком… мило. И это обезоруживает.

— Понял, принял, — мерзко бросает Лука, дергая меня в свою грязную реальность, где нет места простым семейным ценностям. — Тогда я пишу заявление в полицию на Богатырева. Ты не против?

— Там и пересечемся, дорогой, — стервозно парирую, наполняясь решимостью. — Потому что мне тоже есть, что тебе предъявить.

— Не смеши меня. Я чист перед законом. Что мне сделают за легкую пощечину в процессе бытовой ссоры? Тем более я раскаиваюсь, любимая. Между супругами всякое бывает.

— Бывшими! Мы давно в разводе, — шиплю в отчаянии, прижимая нагретый телефон к уху.

— Ты же умная девочка и прекрасно все понимаешь. Стоит лишь взять записи с камер, запечатлевших в красках, как твой Багатырев меня избивает ногами, и он сядет. Поверь мне, Ника. Он сядет, а не я, — выделяет каждое слово. И повторяет с маниакальной одержимостью: — Я засажу его за решетку.

— Не надо, — выталкиваю из груди, сдаваясь. И отключаю телефон под аккомпанемент его победного хохота.

Вернувшись к столику, нехотя разрушаю мужскую идиллию и нервно заявляю, что нам пора домой. По пути делаю музыку громче, чтобы Макс не подслушивал, коротко пересказываю Даниле разговор с Лукой, прошу его быть осторожнее, но он лишь бесстрашно ухмыляется.

— Я тебя услышал, Ника. Все нормально. Обратись в полицию, а обо мне не беспокойся. Я разберусь.

Богатырев чересчур беспечный и самоуверенный, как будто у него иммунитет от всех проблем, а я не могу перестать думать о школьных камерах. Было бы проще, если бы видео драки испарилось.

— Пакеты я отнесу сам, чтобы мама не напрягалась, — важно сообщает Макс, когда мы паркуемся во дворе нашей многоэтажки. Он шелестит полиэтиленом, самостоятельно выбирается из машины и резво спрыгивает на асфальт, чуть не растеряв подарки.

— Мужик, — одобрительно хмыкает Даня, наблюдая за ним с неприкрытым восхищением. — Оставь торт, который ты раздавил. Я выброшу по дороге, а в следующий раз куплю вам свежий.

— Вы что, Данила, нельзя выкидывать еду, — бурчит сын, перехватывая помятую коробку. — Тем более если это торт!

— Виноват. Исправлюсь. Торт — это святое, — шутливо отдает честь Богатырев. — Будь здоров, боец.

— Спасибо! И до свидания! Мам, ты идешь?

— Беги, родной, а я сразу за тобой. Бабушка дома, она откроет. — Подумав, я добавляю чуть слышно: — Макс, не говори ей, откуда это все.

Данила недовольно вздыхает, а я вспоминаю о том, как мы планировали знакомство с матерями. Точнее, он все решил за нас обоих: как отвезет меня в Карелию к своим, как приедет ко мне в Питер за благословением, как я стану его женой. До конца дней. Но этому не суждено было случиться. Даня меня бросил, я совершила ошибку. Теперь у него есть Матвей, а у меня Макс. И лучше оставить все, как есть.

— О-кей, мам.

Сынок вприпрыжку бежит к парадной с тяжелым ранцем за спиной и пакетами в руках. Споткнувшись на крыльце, оборачивается, чтобы махнуть головой Дане на прощание, и скрывается за дверью.

— Славный малый у тебя растет.

Данила подает мне руку, чтобы помочь спуститься с высокой ступеньки внедорожника.

— Да, я очень его люблю, — вкладываю свою прохладную ладонь в горячую мужскую, и от разницы температур волоски на коже встают дыбом. — Пожалуйста, подумай о том, что я тебе сказала. Лука настроен решительно.

— Не переживай за меня, — приглушенно хрипит он, обхватывая меня за талию свободной рукой и притягивая к себе.

Я с трудом балансирую на каблуках, ищу точку опоры — и по привычке нахожу ее в Дане. Он обнимает меня крепче, выбивая воздух из легких. Его жар перекидывается на меня, и через секунду мы уже вместе горим в адском пламени. Я отчаянно стараюсь игнорировать неправильные реакции своего тела на этого мужчину, но с каждой минутой, проведенной вместе, сдерживаться все сложнее.

Жаркое, лихорадочное дыхание касается лица, шершавый палец проводит по губам, осторожно очерчивая их контур и огибая трещинку. Данила наклоняется ко мне, размеренно и внимательно любуется мной, но не целует, как будто запрещает себе делать это. Я четко вижу желание в его глазах, которое переливается опасной искрящейся ртутью, а вместе с ним.… раскаяние.

Он борется с собой, в то время как я борюсь со своими чувствами к нему.

Разум побеждает.

— Даня, не надо…

Тяжелый вздох. Неискупимая вина в потемневшем взгляде. Тихая вибрация в его кармане. И входящий звонок, который он раздраженно сбрасывает.

Данила прижимается щекой к моему виску, шумно выдыхает. Зарывается пальцами в волосы на затылке, гладит и массирует. Прикрыв глаза и уткнувшись носом в его плечо, я украдкой дышу… им. Знакомый аромат дурманит сознание.

— Не бойся, не трону, — произносит он трепетно, как в день нашего первого свидания. — Ты слишком чистая для меня. Никому не позволяй себя испачкать.

Невесомый поцелуй в висок — и Данила отстраняется, предусмотрительно придерживая меня за локоть. Иначе я бы рухнула под колеса машины, опьянев от его запаха и тепла.

— Спасибо за обед и… трансфер, — говорю как можно равнодушнее и холоднее. Боковым зрением цепляюсь за белоснежный букет, оставленный на заднем сиденье. — Но цветы я не возьму, прости. У мамы возникнут вопросы, на которые мне не хочется отвечать. Да и нечего.

— Понял, — деловито отзывается он и профессиональным взглядом окидывает двор, ворота, вход в парадную. — Из охраны у вас только консьержка? Я пришлю к тебе своих ребят…

— Нет, остановись, Данила, — выставляю ладони вперед, упираюсь в его в твердую грудь. В кармане куртки снова звонит телефон. — У меня есть мама, сестра… В конце концов, я сама справлюсь! Не люблю быть кому-то обязанной.

— Глупости, я ничего не потребую взамен. Воспринимай меня как родственника. Я всего лишь хочу помочь.

— Мы не твоя семья, — отдергиваю от него руки, словно обожглась. Вибрация не прекращается. — Ответь, тебя дома потеряли. И мне тоже пора. Спасибо за все.

— Позвони, если буду нужен, — двусмысленно бросает мне вслед.

— Десять лет назад ты мне был нужен, Даня, — не выдержав, выпаливаю в отчаянии.

Не знаю, слышит ли он. Но за мной не идет. Молча отпускает.

Я облизываю губы, чувствуя вкус соли и металла. Захлебываюсь в водовороте воспоминаний.

Данила был нужен мне так сильно, что я думала — с ума сойду. До потери пульса. До остановки дыхания. Я была растеряна, брошена, разбита, загнана в угол. И я звонила ему, наплевав на гордость, однако абонент был вне зоны действия сети.

За эти годы я научилась надеяться только на себя. Не представляю, что должно случиться, чтобы я сама ему позвонила и молила о помощи.

Данила

Бессонница вернулась в мою жизнь вместе с Никой. Этой ночью я не сомкнул глаз — думал о ней, переживал. Бродил по огромному пустому и холодному дому. Литрами пил кофе, не позволяя себе ничего крепче. Злился. Вспоминал. Прокручивал в голове гребаные годы, бездарно просранные и улетевшие в бездну. И никак не мог дождаться рассвета.

«Десять лет назад ты мне был нужен, Даня»…

С первыми лучами солнца я набираю ее номер. Тревожное предчувствие не отпускает. Я хорошо знаю бывшего друга: избалованный ребёнок, который если зациклится на чем-то, то не отступит, пока не добьется своего или не разрушит все до основания. Сейчас его цель — Ника. И она под угрозой.

Я только одного понять не могу… Зачем он развелся, если так одержим ей? Как мог отречься от сына? Почему изменил? Его благородная, правильная, набожная сербская семья предала бы Луку анафеме за интрижку на стороне.

Ника не отвечает. Выругавшись, отправляю ей сообщение: «Напиши, как освободишься, Колючка. Я хочу убедиться, что ты в порядке».

Тишина напрягает. Когда дело касается Ники, я срываюсь с цепи, как бешеный пес. Она будто специально меня изводит. Испытывает на прочность.

Желая отвлечься от негативных мыслей, я еду в охранную компанию. В ярости устраиваю разнос подчиненным, гаркаю на здоровых бывших военных, которые по привычке выстроились в ровную шеренгу, грозно раздаю приказы, как в армии. Мужики слушают, хмуро склонив головы. Я же смотрю на них с гордостью и уважением. Если моя банда решит устроить мне темную, от меня мокрого места не останется. Но я доверяю этим людям, как себе. На меня работают не лучшие в сфере, вовсе нет. Но отчаявшиеся и потерявшие себя, как я когда-то. Я протянул им руку помощи в трудную минуту, а сейчас каждый из них готов стоять за меня насмерть, если потребуется.

— Разошлись по рабочим местам! — командую недовольно, а сам поглядываю на телефон. — Бездари, — ругаю несерьёзно.

— Так точно, — гремит в импровизированном строю, и мужики, чеканя шаг, расходятся по кабинетам.

Быстро пересекая приемную, я мельком здороваюсь с секретарем.

— Меня не беспокоить, — бросаю строго, захлопывая за собой дверь.

Удобнее устраиваюсь в кресле руководителя, запускаю ноутбук. Сегодня мне должны были прислать недостающие документы по семье Томичей. Из Сербии. Сомневаюсь, что узнаю из них что-то новое, но в моих правилах проверять все от и до.

Пока идет загрузка, я кладу телефон перед собой. И выдыхаю с облегчением, когда получаю долгожданное сообщение от Николь.

«Все хорошо, Данила. Я была в школе».

«Разве сегодня не выходной?»

Пауза затягивается. Я лихорадочно обновляю мессенджер, как будто это ускорит доставку. Ника что-то скрывает, но не хочет мне лгать. Так и не научилась с годами.

«Возникли неотложные дела. Потом объясню, это не телефонный разговор. Уже еду домой».

Ее небрежное «потом» обнадеживает и окрыляет. Перечитываю сухой короткий текст снова и снова, будто ищу тайный смысл между строк. Вспоминаю, как переписывался с Никой, когда служил на крейсере. Она была на берегу, и расстояние между нами казалось мне пропастью. Однако сейчас мы ещё дальше друг от друга.

Осмелев, я пишу вдогонку: «Давай встретимся вечером».

Молчит… Что ж, было бы слишком просто и банально, если бы она согласилась.

Все равно улыбаюсь, как блаженный. Мне ее очень не хватало.

Развалившись в кресле, открываю входящее письмо от сербских коллег, разворачиваю во весь экран. Рука дергается, и я обращаю внимание на документы Макса.

Выписку из роддома я уже видел раньше. Затер до дыр.

Как только я освободился, сразу же стал искать информацию о Нике. До последнего надеялся, что ее свадьба с Лукой — злая шутка, а снимки — результат фотошопа. Глупо, конечно, но мне надо было во что-то верить, иначе я бы сошел с ума за решеткой.

Безумие догнало меня на воле. Факт бракосочетания подтвердился. Более того, законный союз любящих сердец был скреплен общим наследником.

Мальчик. Рост 51 см, вес 3100 г. Родился на тридцать шестой неделе. Судя по сроку, был зачат в браке, сразу же после росписи. Через месяц после того, как я сел.

Он точно от Луки. Без вариантов. Без шанса на ошибку, который и так был почти нереальным. Один на миллион, но не с моей удачей.

Если бы я знал в ту ночь, что все так обернется… Повел бы себя иначе? Не знаю…

Наверное, просто не судьба.

Несмотря ни на что, я готов был бороться за Нику, но… не с ее малышом. Я понял, что у них с Лукой все серьёзно, и ушел с дороги. Жалкая, ничтожная, почти нереальная надежда, что теплилась в моей душе, рухнула и была погребёна под метрикой младенца.

Тогда же я впервые забухал. Потом таскал баб, пока сам себе не стал противен. Опустившись на дно, уехал к матери в Карелию. Кое-как очухался, связался со старыми знакомыми с флота и новыми «братками» из мест не столь отдаленных. Я был рад любой помощи, лишь бы вернуться в общество и найти свое место в нем. В итоге, открыл свое дело, ушел с головой в бизнес, зализал раны.

Сейчас меня снова штормит. Запечатанное за семью замками прошлое пробивает брешь, выплескивается наружу, накрывает девятым валом. Мне нечем дышать. Я захлебываюсь в воспоминаниях. Тону в девочке с зелеными глазами, которая так и осталась моим миром.

Хочу закрыть ее досье и не бередить душу, но пролистываю до бракоразводных документов.

— Не понял…

Выпрямляюсь резко, будто штырь в позвоночник вогнали, прищуриваюсь и не верю своим глазам.

Тест на отцовство…

На хрена Лука его делал? Как он мог усомниться в чистой, верной Нике, которую сам же украл у меня? Она бы никогда…

«Вероятность биологического родства — 0 %. Отцовство исключено».

Гипнотизирую взглядом цифры, не моргая.

Бред. Не верю. Ника не могла…

— Так чей же ты, Макс?

Голова раскалывается. Поток мыслей перебивает звонок. Я хватаю телефон, надеясь услышать голос Николь. Нам определенно надо поговорить!

К сожалению, это не она. Из динамика доносится тихий всхлип.

— Данечка…

Я передергиваю плечами от отвращения и чувства стыда.

— Алиса, я просил звонить мне только в экстренных случаях! Так какого черта…

Осекаюсь, услышав на фоне истошный детский плач.

— Матвей на себя кипящий чайник опрокинул. Обжегся сильно, я его в ванну под холодную воду поставила… Мне страшно, Даня.

— Ты куда смотрела? — реву, как раненый зверь, подрываясь с места. — Скорую вызвала?

— Да, но… — всхлипывает она. — Они ехать будут вечность! Даня, помоги. Ты же в офисе? Это рядом с нами. Отвези его в больницу, прошу. Так будет быстрее!

— Выезжаю. Первую помощь ему пока окажи, как я тебя учил, — четко инструктирую, раздраженно слушая ее плач. — И отставить панику! Соберись, дура!

— Да-да. Мы ждем тебя, Данечка.

Не прощаясь, отключаю телефон. Безысходность накатывает вместе с дикой усталостью. Я навечно повязан с семьей. Стоит мне сорваться с крючка, как что-нибудь случается. И вот я снова мчусь к ним на всех парах.

Отключаю эмоции. Моя задача — решать проблемы. Как обычно.

Все под контролем.

Но по дороге звонит Ника. Выбивает меня из колеи. Первый порыв — проигнорировать вызов, в очередной раз задвинув свои желания на задний план. Но палец сам тянется к иконке звонка.

Я не могу ей не ответить.

— Привет, Колючка, — роняю тихо, вжимая педаль газа до упора. — Я сейчас занят немного…

— Макс пропал, — выпаливает она, ввергая меня в шок.

Резко торможу на перекрестке. В зад едва не врезается машина. Вокруг неистово сигналят, но мне плевать.

— Как пропал? Когда? Где его видели в последний раз? — на автомате заваливаю ее дежурными вопросами.

— Мне сказали, ты можешь выяснить его местоположение. То есть твое агентство… — нервно тараторит, шумно дыша в трубку. Волнуется, отчего ее речь сбивается.

Делает паузу. В динамике что-то щелкает.

— Ника? Дай подробности! — повышаю голос. Сердце необъяснимо сжимается, подскакивает к горлу.

— Подожди… Покойник на второй линии. Я перезвоню….

— Кто? — недоуменно переспрашиваю, но связь обрывается. — Ника!

Судорожно перезваниваю ей. Занято.

Сквозь гудки пробивается вызов от Алисы. Сбрасываю. Поздно понимаю, что натворил.

Черт! Матвей ждет. Я обещал…

Кровь шумит в ушах. Мысли путаются. Остается лишь страх.

И сложный выбор, перед которым меня опять ставит судьба. Как в нашу с Никой единственную ночь вместе.

Ранее…

Николь

— Спасибо, Петр Сергеевич, вы меня очень выручили, — натянуто улыбаюсь школьному охраннику, а у самой поджилки трясутся и ладони потеют.

— Что, нашли воришку? — шумно потягивая горячий чай, он заглядывает через мое плечо в экран ноутбука. Закусывает печеными пирожками, которые я привезла ему из дома. — Покажите мне его, Николь Николаевна, я ему устрою веселую жизнь, — грозит кулаком. — В моей школе враг не пройдет!

Нервно хмыкнув, я прокручиваюсь в большом мягком кресле, колесики которого путаются в проводах, и поворачиваюсь лицом к добродушному охраннику. На его нахмуренном лбу появляются глубокие морщины, брови сходятся к переносице. Мужчина настроен решительно и готов наказать вора, которого… не существует. Эту легенду я придумала, чтобы добраться до архива видео с камер.

— Вы на него смотрите, — наивно хлопаю ресницами, спрятав руки за спиной. — Выяснилось, что я сама виновата — забыла кошелек в столовой, а его нашли и отнесли в учительскую. Там и заберу. Извините, что зря вас потревожила.

Гадко на душе от мысли, что приходится лгать почтенному человеку, который тепло, внимательно и с уважением относится к каждому педагогу, но Лука не оставил мне выбора. Вчера мне удалось убедить его не подавать заявление в полицию. Я выиграла время, но тем самым подтвердила, что Данила мне по-прежнему дорог. Судя по напряженному, колючему тону, Лука остался недоволен, и теперь я не знаю, чего от него ожидать.

Телефон вибрирует в сумке. Даня звонит мне с раннего утра, не сдаваясь, как будто чувствует, что я здесь рискую ради него. Мысленно прошу его не мешать, а параллельно отправляю сухое сообщение, чтобы не вызывать лишних подозрений.

Раньше Богатырев видел меня насквозь, даже на расстоянии мог распознать мои истинные эмоции. Без слов. Надеюсь, он утратил эту способность после того, как бросил меня. Оставил, как ненужную сумку в порту. Оборвал нить, что держала нас вместе.

Между нами больше нет былой связи.

Ничего нет! Но… я, как и раньше, дико переживаю за него.

— Обращайтесь, Николь Николаевна, — приговаривает Петр Сергеевич, занимая свое рабочее место. — Всегда рад вам помочь.

Острое чувство вины гложет меня изнутри, но я убеждаю себя, что поступила правильно. Теперь Богатыреву нечего предъявить, и от этого мне становится слегка спокойнее.

«Давай встретимся вечером», — беззаботно прилетает от него, когда я сажусь в такси.

Всю дорогу гипнотизирую взглядом буквы, как будто они живые и могут обнять. Уголки губ дергаются, предательски тянутся вверх, но я мысленно даю себе пощечину.

Пусть он с сыном встречается. И его матерью. Хватит меня мучить ложными надеждами — я в прошлом наелась ими досыта. До сих пор тошнит.

Блокирую телефон, так и не придумав, что ему ответить. Знаю точно, что нового свидания не будет. Мне не нравится, какой я становлюсь рядом с ним… Слабой, влюбленной, всепрощающей. Не хо-чу! Не для того я собирала себя по осколкам, чтобы вновь разбиться вдребезги под грязными подошвами его грубых армейских ботинок.

— Добавьте ещё одну точку в маршрут, — прошу водителя, мягко улыбнувшись.

По пути я заезжаю в кондитерскую, чтобы порадовать самого главного мужчину в моей жизни. Воодушевленная и счастливая, я на крыльях материнской любви лечу домой. К сыну. Он мой единственный якорь в этом мире. Остальные пусть катятся к черту!

— Макс, родной, ставь чайник, я привезла твои любимые пирожные, — кричу с порога, скидывая ботильоны на устойчивом каблуке.

Из кухни выходит мать в фартуке и с полотенцем в руках, тыльной стороной ладони стирает испарину со лба, удивленно изучает меня, будто не ожидала увидеть дома так рано. Я с улыбкой целую ее в щеку, тихо здороваюсь и пролетаю мимо. Останавливаюсь у закрытой комнаты сына.

— Макс? Опять играешь в наушниках?

Стучусь в его дверь, надавливаю на ручку, осторожно открываю. За компьютером — никого. В помещении пусто и прохладно. Через щель в оставленном на проветривание окне проникает свежий, влажный осенний воздух, сквозняк играет занавесками.

Обстановка в комнате прежняя, нет явных причин беспокоиться и до последнего теплится надежда, что сын где-то в квартире, но почему-то сердце панически сжимается. Легкие сковывает спазмом, и я не могу сделать вдох. Интуиция вопит об опасности.

— Ника, его нет дома, — шелестит за спиной сиплый голос матери. Вдоль позвоночника прокатывается неприятный мороз. — Он с Лукой уехал на прогулку. И ты должна быть с ними. Разве нет?

Коробка с пирожными выпадает из моих онемевших рук, воздушный крем пачкает деревянный паркет, безе хрустит, а вместе с ним трещит по швам и рушится что-то внутри меня. Эмоции безжалостно душат. Я заторможено оборачиваюсь, как в замедленной съемке, посылаю маме полный гнева, страха и разочарования взгляд.

— Что ты сказала? — голос надламывается. — Ты отдала ему моего Макса?

— Лука его родной отец! — неожиданно строго поучает меня мама, упирая руки в бока. — И останется им до конца дней, что бы ни происходило между вами.

— Я тебе запретила! — рычу ей в лицо. — Я же просила не пускать его на порог!

— Не будь эгоисткой, Ника! Макс нуждается в обоих родителях, и ты не можешь ограничивать их общение из-за собственных прихотей и упрямого характера, который унаследовала от отца. Ох, как не хватает Коленьки, — возводит печальный взгляд к потолку и складывает ладони в молящем жесте. — Видишь, как сложно мне воспитывать двух дочерей без твердой мужской руки?.. Ника, не обрекай Макса быть наполовину сиротой. При живом отце!

— Не сравнивай их! Лука в подметки нашему папе не годится. И по документам он Максу никто. Ты отдала внука чужому человеку, понимаешь?

Я беру ее за руки, ищу хоть каплю понимания в холодных глазах, но мама лишь невозмутимо пожимает плечами. Она принимает сторону мужчины, который унизил нас с сыном, и от осознания этого душу сковывает тисками ноющая боль.

— Лука приехал с гостинцами, сказал, что вы помирились и договорились о встрече. Я слышала, как вы вчера разговаривали по телефону, и подумала, что наконец-то все наладилось.

— Это не так, — обреченно лепечу, понимая, что маму не переубедить.

— Ты же ни о чем мне не рассказываешь. Скрытная, как и твоя сестра. Ну, ничего... Значит, будет повод сблизиться.

— Куда они поехали?

— Лука сказал, что за тобой. Наверное, вы разминулись.

Вдох. Кислород застревает в горле. Выдохнуть не получается.

Дрожащей рукой достаю телефон, нахожу контакт Луки. Долгие гудки звучат как удары набата. Отзываются глухим гулом в груди.

«Покойник» молчит. Могу поспорить, что он слышит мой звонок, но специально изводит меня. С гадкой ухмылкой смотрит на дисплей, водит пальцем по моей фотографии, терпеливо выжидает, пока я сломаюсь. Он хотел наказать меня за непослушание — у него это получилось. Ударил по самому уязвимому месту, забрав Макса. Вырвал сердце с мясом и, насмехаясь, оставил меня истекать кровью.

— Я звоню в полицию, — зло шиплю, так и не дождавшись ответа.

— Что ты им скажешь? Заявишь на собственного супруга? Который гуляет с родным сыном? — причитает мама, беспокоясь не обо мне или внуке, а о том, что подумают люди. — Ника, не сходи с ума. Лука столько шагов делает тебе навстречу, а твоя твердолобость все испортит. Послушай, это ваш шанс восстановить семью.

Я упрямо нажимаю кнопку экстренного вызова и выставляю руку перед собой, защищаясь от родной матери. Не сводя с нее полных негодования глаз, я отрицательно качаю головой.

— Замолчи, мам… — цежу сквозь зубы, прижимая телефон к горящему уху. — Я и так держусь из последних сил, чтобы не возненавидеть тебя. Не дай бог что-то случится с Максом или Лука заберет его… Не дай бог.

— Оперативный дежурный… — лениво раздается в динамике. — Чем могу вам помочь?

— Бывший муж похитил моего сына. Помогите его найти, пожалуйста, — выпаливаю, поздно осознав, как глупо и наивно звучит моя мольба.

— Муж? Значит, отец ребёнка? — звучит скептически. — Когда увез? Сын уехал с ним добровольно? — С каждым уточняющим вопросом надежда на помощь испаряется. — Приезжайте в отдел и напишите заявление. Дальше мы будет действовать согласно протоколу.

Обреченно отключаю телефон, ловлю укоризненный мамин взгляд, в котором четко читается: «Я же говорила». Не выдержав ее молчаливого давления, я закрываюсь в комнате Макса. В отчаянии вызываю сестру. Не потому что она может мне помочь, а потому что у меня нет больше никого ближе и роднее нее.

— Настенька, он Макса забрал и трубку не берет, — не стесняясь, я надрывно всхлипываю, растирая слёзы по щекам. — Я не знаю, что мне делать. Где его искать?

— Кто? Лука? — догадывается мгновенно. — В полицию звонила?

— Да… Боже, они не воспринимают меня всерьёз! Кому нужны семейные разборки?

— Не отчаивайся, Ника! Я дам тебе номер Богатырева, у него охранное агентство и связи, он его быстрее ментов найдет.

— У меня… есть его номер.

«Если потребуется какая-нибудь помощь, обращайся. Уверен, сейчас ты мне откажешь, но просто знай — я рядом. Проси, что хочешь — все выполню. Звони в любое время», — звучит в голове бархатный, до боли родной баритон Дани.

Сердце заходится в груди, когда я слышу его наяву. Мне хочется снова ему довериться, как в самые счастливые времена, когда мы были вместе. Это опасно, но я не вижу другого выхода. Крепче сжимаю трубку, будто он рядом. И тихо жалуюсь, как самому близкому человеку:

— Макс пропал.

Не успеваю ничего толком ему объяснить, как звонит Лука. Судорожно переключаюсь, ощущая, как тошнота подкатывает к горлу при одной мысли о том, что придется с ним общаться и плясать под его дудку.

— Привет, дорогая, ты задолжала мне встречу, — едко выплевывает бывший.

Сдерживаю грубые слова, что рвутся из горла. У него главный козырь — мой мальчик, за которого я жизнь готова отдать.

— Вы где? Скажи, куда приехать.

— Какая ты сговорчивая, обожаю, — смеётся противно, победно и с ехидством. — А что случилось? Настроение появилось, голова перестала болеть, возникло желание увидеться с постылым бывшим? Я тоже соскучился, Ника.

— Лука, прекрати паясничать, — выпаливаю и тут же прикусываю язык. Мне всегда не хватало женской мудрости, такта, хитрости. Я прямолинейна, и сейчас моя бунтарская натура играет против меня.

— Мы с сыном гуляем по набережной. Здесь прекрасные виды, — мечтательно тянет Лука. На фоне раздаются голоса экскурсоводов, шумные шаги туристов и цокот лошадиных подков. — Да, Макс?

— С мамой говоришь? — отзывается мой любимый мальчик, и тревога на секунду отступает. — Когда она приедет?

— М-м, Ника? Ответь нашему сыну, когда ты приедешь.

— Адрес назови, — приглушенно прошу, балансируя на грани срыва.

— Такси у тебя под домом, отвезет прямиком к нам. Приезжай одна, без него, — угрожающе подчеркивает. С намеком. — Всё-таки у нас семья сербская, а не шведская. Лишнего я не потерплю. Согласна? — и отключается.

Я в панике вылетаю из квартиры, ни слова не сказав растерянной матери, импульсивно заскакиваю в такси, и в теплом салоне отечественного автомобиля вдруг… наступает откат. Но я не впадаю в истерику, а наоборот, замираю, уставившись в окно, и призываю внутренние резервы. Понимаю, что я одна ничего не сделаю против крепкого и неадекватного мужчины. Мне нужна помощь. Поэтому, вопреки условию бывшего, я всё-таки звоню Даниле.

Занято. Потом теряется сигнал.

Абонент вне зоны действия сети.

Все последующие вызовы улетают в никуда.

На потухший дисплей падают мои слёзы. Дежавю бьет наотмашь. Щеки горят как после череды оплеух, только получить их от Данилы на расстоянии оказалось более ощутимо и обидно, чем от Луки лично. Последняя надежда обрывается вместе с очередным звонком в пустоту.

История повторяется. Он снова бросает меня в трудный момент, когда особенно мне необходим.

Как десять лет назад.

Издалека завидев балюстраду Зимнего дворца, украшенную вазами и статуями, я ловлю момент, когда такси замедляется. В то время как молчаливый водитель ищет место на оживленной набережной для парковки, я пишу короткое сообщение Насте, которая обрывает мне телефон. Оставив примерный ориентир, я прошу ее не беспокоиться, хотя сама нервно ерзаю на месте, будто сижу на раскаленных углях.

Мы резко останавливаемся, меня дергает вперед, но я не реагирую на дискомфорт. Выскочив из машины, я жадно всматриваюсь в прохожих, пытаясь найти среди них Луку с моим сыном. Судорожно набираю его номер, прикладываю телефон к уху, шумно и разъяренно дышу в трубку.

— Привет, дорогая, — шелестит за спиной. — Я рад, что ты одна.

Я прокручиваюсь на каблуках, вижу перед собой ядовитую ухмылку Луки и инстинктивно толкаю его в грудь. Он тут же перехватывает мои руки, сковывает запястья холодными ладонями, как наручниками, безжалостно сжимает. В состоянии аффекта я ничего не чувствую, кроме злости.

— Где он? — хмурюсь, заглядывая ему за спину. — Где мой сын?

— Наш сын, — издевательски исправляет. — Я запустил процедуру восстановления отцовства. Признаю, это сложно, но я подключу все свои связи в Сербии и России. Три года назад я сглупил, а сейчас хочу исправить свою ошибку.

— Я против! По-твоему, Макс — игрушка? Захотел — выбросил, передумал — подобрал. Я не позволю тебе с ним так обращаться.

Мои слова тонут в протяжном гудке экскурсионного теплохода, который проходит по Неве мимо нас. Мне приходится повысить голос, отчего бывший недовольно кривится. У воды на парапете сидят люди, с праздным любопытством косятся на нас. Лука озирается по сторонам, берет меня за руку и ведет по мостовой. Делает вид, что мы супружеская пара, прогуливающаяся вдоль набережной.

— Где Макс? — упрямо шиплю, однако плетусь за ним следом. Выбора нет, мне нужен мой сын.

— Почему ты такая взвинченная? Тебя в таком состоянии к ребёнку подпускать нельзя. Успокаивайся давай, иначе испортишь нам семейную прогулку, — размеренно, негромко и лениво произносит он, сдерживая меня, как сумасшедшую. — У нас, между прочим, богатая культурная программа. Присоединишься? Или…

Только сейчас замечаю, что он вырядился, как на свидание: темно-серый костюм с иголочки, отутюженная розовая рубашка, твидовое пальто. От природы гладкое лицо испорчено пластырем на перебитой переносице. Этого мужчину шрамы не красят, а смотрятся чужеродно. Волосы аккуратно уложены, сладковатый цитрусовый одеколон вызывает приступ тошноты. Лука и раньше заботился о своей внешности, выглядел ухоженным и смазливым, в отличие от брутального, сурового Данилы. Поначалу пытался и Максу привить свой стиль, но сын так и не научился соответствовать нарциссу отцу. Теперь понимаю, что это к лучшему.

— Послушай, ты не имеешь на него никаких прав, — пытаюсь вразумить бывшего.

— Мой сын скучал по мне. Мы сегодня прекрасно с ним поладили.

Мы останавливаемся возле кареты с белыми лошадьми. Лука любезно открывает передо мной дверцу, обрамленную резными золотыми узорами, подает мне руку, приглашая подняться на ступеньку. Мне хочется рассмеяться ему в лицо, но внутри отделанного красным бархатом салона я вижу Макса.

— Привет, мамуль, — широко улыбается мне. — Наконец-то ты приехала, без тебя как-то… скучновато, — тихо добавляет, покосившись на Луку.

Я сажусь на мягкий диванчик рядом с сыном, порывисто обнимаю его, целую в макушку.

— Ну, мам, — строго отчитывает он меня за излишнюю эмоциональность.

В руках у Макса новый планшет, который купил ему Лука, чтобы занять и отвлечь на время. Он проводит пальцем по экрану, рукав куртки задирается, показывая запястье, где болтаются массивные для ребёнка, большие командирские часы, подаренные Данилой. Поймав мой взгляд, Макс прячет их под одежду, как нечто очень ценное и дорогое.

Парадокс. Он успел привязаться к Богатыреву, но взаимности ждать не стоит. Если ребёнок не нужен родному отцу, то чужому — тем более.

— Трогай, — приказывает Лука кучеру и по-царски важно устраивается напротив нас.

Карета медленно движется по мостовой, лошади идут ровным шагом, подковы ритмично стучат по брусчатке. Бывший всегда любил широкие жесты и пафос. На людях он был обходительным, галантным, безумно любящим и внимательным мужем, зато когда мы оказывались наедине, из него сочились грязные слова и претензии. Как бы я ни старалась, я не могла оправдать его ожидания, поэтому махнула рукой и посвятила себя сыну.

— Тебе нравится, Ника?

— Нет, — отвечаю честно.

Романтическая обстановка превращается в атмосферу низкобюджетного фильма ужасов. Я ощущаю себя в капкане изощренного маньяка, а не на свидании с бывшим мужем. Успокаивает лишь то, что вокруг достаточно свидетелей. Если Лука и начнет давить на меня, то исключительно морально. К выносу мозга у меня за годы семейной жизни выработался стойкий иммунитет.

— Ты постоянно была мной недовольна, — нудно, монотонно бормочет он. — Тебе невозможно угодить. Ни тогда, ни сейчас.

— Остановите, мы выйдем, — оборачиваюсь к кучеру, и он дергает за поводья.

— Едем дальше по маршруту. Девушка капризничает, — перебивает меня Лука. — Слушайте того, кто вам заплатил, — прибивает сомневающегося парня убедительным аргументом.

Цокот подков наращивает темп, карета покачивается, нас слегка подбрасывает, когда колесо наезжает на камень. Лука надевает Максу наушники с аудиоэкскурсией, а затем наклоняется ко мне.

— В следующий раз тебе придется лететь за ним в Сербию, и не факт, что я так легко его отдам, — цедит чуть слышно, неискренне подмигивая сыну.

— Тебе не позволят его вывезти, — прохладно парирую. Я уверена, что закон на моей стороне, а угрозы Томича выеденного яйца не стоят.

— Хочешь проверить? — ухмыляется. — Не дури, Ника, ты прекрасно знаешь возможности моей семьи.

— Я не могу понять, что тебе надо от нас?

— Я неоднократно отвечал на этот вопрос. Мне нужна ты, — переходит на шепот. Кончиками пальцев касается моей кисти, но я с отвращением отдергиваю руку. — Без тебя оказалось хреновее, чем было с тобой. Вот такая грустная история. Родители скучают, они к тебе привыкли и прикипели. Часто Макса вспоминают, всё-таки шесть лет растили, как своего внука.

— Ты оспорил отцовство.

— Мои адвокаты уже доказывают, что тест ДНК был ошибочным. Проведем новый, он покажет родство, если для тебя это так важно.

В сумке звонит телефон. Я успеваю взглянуть на дисплей и мельком прочитать имя контакта. Закусываю губу.

Богатырев, ты опоздал.…

Лука тоже замечает его имя, психует и забирает у меня телефон. Заблокировав и удалив номер, бросает его обратно мне в сумку.

— Ты ненормальный, — выдаю чуть слышно, на одном дыхании.

— Воздержись от оскорблений. Не хочу опять сорваться. Кстати, как ты, любимая?

Подняв руку, он касается моей незажившей губы пальцами. Слегка нажимает на припухлость, причиняя мне боль, но я не подаю вида.

— А ты как? — дерзко вскидываю подбородок, красноречиво указывая на сломанный нос бывшего.

Досадный смешок вырывается из его горла, глаза сужаются, тонкие губы искривляются в улыбке. Ему неприятно вспоминать о том, как Данила избил его. Это унижение, а такого Томич не прощает.

— Ты наивно полагаешь, что он дрался за тебя? Не-ет, дорогая, он дрался со мной, — противно приговаривает он, выпрямляясь и увеличивая дистанцию между нами, отчего мне становится легче дышать. — Солнце, ты ему не нужна. Не обольщайся, в нем просто играет дух соперничества. У нас с ним это со времен учебки, постоянно баб друг у друга отбивали. Так сказать, спортивный интерес.

— Поэтому ты женился на мне, Лука?

— Ты же знаешь, он сам тебя бросил, — небрежно роняет он, мастерски играя на моих похороненных чувствах. — Поматросил и бросил, а я подобрал, — насмешливо качает головой. — Я любил тебя по-настоящему, детей хотел. Много маленьких Томичей. А ты таблетки тайком принимала, чтобы от меня не залететь, — выплевывает с обидой и горечью.

— Мне здоровье не позволяло, — лгу, спрятав взгляд.

— Ты просто не хотела от меня детей. Брезговала?

— У нас с тобой был Макс, и я отдавала ему все силы и любовь.

— Ну, разумеется, — разочарованно смеётся он.

— Лука, ты пытаешься таким образом оправдать свою любовницу? — вспыхиваю, устав от его жалких манипуляций. — Так мне это неинтересно. Оставь нас в покое.

— Не могу, — рявкает обреченно и грубо хватает меня за плечи.

— Мам? — настороженно зовет Макс, вытащив гарнитуру из уха. Переводит взгляд с меня на отца, хмурится. — Все нормально?

— Заткнись и надень наушники, — рычит на него Лука. — Не лезь, когда старшие разговаривают.

Он хватает меня за локоть и рывком перетаскивает на свое сиденье.

— Пап, ты офигел? — распаляется сын. — Маму отпусти! И подарки свои тупые забери, — рявкает, с размаха запулив в него планшетом.

В гневе он напоминает Богатырева, когда тот напал на Луку на парковке, однако в силе значительно уступает взрослому мужчине. Поэтому я лихорадочно возвращаюсь на место, пока бывший грубо матерится, не стесняясь ребёнка.

— Злобный подкидыш, — шипит с ненавистью.

Не понимаю, кем нужно быть, чтобы так относиться к родной крови? Как отец может проклинать собственное дитя? Лука чернеет от злости, будто прибить его готов.

Переживая за сына, я заслоняю его собой.

— Успокойся, Лука, — прошу как можно строже.

Карета внезапно тормозит, лошади фыркают и становятся на дыбы, а нас внутри сильно встряхивает. Обернувшись, наблюдаю битву эпох, как будто царская Россия столкнулась с лихими девяностыми.

Дорогу нашей упряжке преградили два внушительных джипа с тонированными стеклами. Из ближайшего выходят мордовороты криминальной наружности — здоровые, короткостриженые, со шрамами и в татуировках. Они пугают меня сильнее, чем помешанный бывший. Растерявшись, я крепче прижимаю к себе Макса, а он брыкается и рвется в бой.

— Легок на помине, — выплевывает Лука ещё до того, как откроется дверь второй машины.

Через запотевшее стекло я с замиранием сердца наблюдаю, как на землю соскакивает Данила, подает какие-то знаки своим людям и быстро, чеканно шагает по брусчатке к нам. В свободной, не сковывающей движения куртке полевого типа, накинутой поверх черной футболки, простых джинсах, потертых на бедрах, и мощных армейских ботинках. Он сконцентрирован, напряжен и холоден, как скала.

Хлипкая дверца распахивается, едва не слетая с петель. Богатырев мигом оценивает обстановку, припечатывает Луку убийственным взглядом к дивану, что тот не рискует пошевелиться, и, как по щелчку, меняется в лице. Для нас он становится мягким, добродушным и уютным, каким был вчера в ресторане.

— Привет, боец, как дела? — тепло подмигивает Максу. — Что-то вы загулялись. Думаю, вам с мамой пора домой.

По-хулигански дает ему пять, а когда сын охотно отвечает, берет его руку в аккуратный захват и одним рывком дергает на себя. Стоит лишь моргнуть, как Макс оказывается на мостовой рядом с ним. Данила деловито пожимает ему ладонь, поправляет соскользнувшие с тонкого запястья часы и одобрительно хлопает мальчишку по плечу, как боевого товарища, выполнившего важную миссию.

Карету обступают амбалы, но я подсознательно понимаю, что сын в безопасности под крылом Богатырева. В этот момент, находясь в легком ступоре, я безоговорочно доверяю ему. Молодая наивная практикантка, заточенная внутри меня, на доли секунды расправляет обрезанные крылья.

Всё-таки приехал. За нами.

Мы сцепляемся взглядами, он нервно приподнимает один уголок губ, кивает мне и протягивает ладонь.

Ранее…

Данила

Я отключаю эмоции, хотя это чертовски сложно, когда речь идет о ней.

Ника всегда была моим детонатором, пробуждала во мне чувства, о которых я даже не подозревал, заставляла терять контроль. Помню, как сорвался, когда узнал, что она вышла замуж за Луку. Рассматривал их свадебные фотографии из потертого конверта — и кровь закипала в жилах. Я метался по камере, как раненый зверь в клетке. Ослеп от гнева, напал на охранника, требуя всего один телефонный звонок. Хотел услышать ее голос, но вместо этого меня избили так, что я ни шевелиться, ни дышать не мог. Кашляя кровью, все равно думал о ней и в бреду хрипел ее имя.

Тогда я проклял все… И себя, и брата, и роковую случайность, которая искалечила не его, а мою судьбу, и принятое в состоянии аффекта решение. Если бы я знал, как все повернется…

Если бы я только знал…

Я бы выбрал Николь. И я делаю это сейчас.

Съехав на обочину, я глушу двигатель. Одним глубоким вдохом наполняю легкие. Заставляю себя остыть. Закрываю глаза, считаю до трех, открываю — и спокойно беру телефон. Холодный рассудок — залог успешной миссии. Представляю, что у меня два заказа. Оба срочных. И клиенты ВИП-статуса.

Мне нужен ресурс, чтобы правильно расставить приоритеты.

— Здравия желаю, Данила Юрьевич. Какие будут указания? — чеканит в трубку Мокрушин, как только нас соединяют.

Реакция отменная. Не зря он возглавляет службу безопасности, а неофициально является моей правой рукой. В патовых ситуациях на него можно положиться. Всегда оправдывает доверие.

— Егор, слушай меня внимательно, — произношу четко и строго. — Во-первых, отправь надежного человека по адресу, где проживает моя семья. Медицинские навыки приветствуются. У меня пацан обжегся, надо его в больницу экстренно доставить, по возможности оказать первую помощь.

— Так точно, понял. Ильину поручу, он бывший военный медик, в горячих точках со мной служил. Адекватный, реагирует быстро, с детьми ладит — у самого двое.

— Одобряю. Пусть будет на связи, отчитывается и держит меня в курсе. Предупреди, что за моего пацана головой отвечает.

— Принято!

Минутная пауза, шорохи, щелчки клавиатуры, после чего раздается короткий отчет: «Ильин выехал».

— Второе, — запинаюсь на доли секунды, нещадно сжав пальцами переносицу. — Егор, помнишь командирские часы с маячком, которые вы мне на юбилей подарили?

— Так точно, — смеётся он. — Это же моя идея была. С посылом, что мы вас из-под земли достанем, если потребуется. И гравировку сам заказывал: «Бате от команды». Я знал, что вы юмор оцените.

Не оценил, а тактично промолчал. Взрослые мужики, у которых детство в задницах играет. Однако, черт возьми, как я им благодарен сейчас! Ружье выстрелило — маячок пригодился. Когда я подарил свои часы Максу в кафе, то попросил поиграть со мной в шпионов и всегда держать их при себе. Надеюсь, он меня послушался.

Разумеется, я преследовал свои цели — хотел быть в курсе, где находится Ника. После неадекватного выпада Томича я не мог прекратить переживать за нее. Так как я ожидал, что Колючка откажется от любой моей помощи, то решил присматривать за ней с сыном на расстоянии. И не зря…

— Не отвлекайся, — гаркаю сурово. — Нужно пробить их местоположение.

— Потерялись?

— Украли, — рычу, сжимая корпус телефона до треска.

— Самоубийцы.

— Поднимай спецов, пусть отслеживают в реальном времени. А ты будешь моим навигатором.

Я разорвать готов подонка, который посмел тронуть Никиного сына. Причем я догадываюсь, кто это может быть. И кого она неласково зовет Покойником. После эпизода у школы круг подозреваемых автоматически сузился до одного сербского слизняка, который не понимает русского языка.

Значит, будем разговаривать с ним иначе…

— На всякий случай отправь за мной следом пару крепких ребят.

— Данила Юрьевич, я всё-таки уточню, — насторожено произносит Мокрушин. — Дело же не в часах?

— Нет. Я отдал их очень важному человечку, который, возможно, сейчас в опасности.

— Понял. К вам прислать бывших военных или…

— Или, — бросаю стальным тоном и отключаюсь.

Получив примерные координаты, я срываюсь с места и мчусь на максимальной скорости, обгоняя случайные машины. По боковым зеркалам наблюдаю, как ближе к Дворцовой набережной ко мне сзади пристраивается знакомый джип. Мигает фарами, я отвечаю аварийкой. Свои.

Покосившись на дисплей телефона, случайно замечаю пропущенный от Ники. Перезваниваю — срывается. Его перебивает вызов от Ильина, который сейчас с Матвеем. Включаю громкую связь, чтобы руки были свободны для маневрирования, и рулю дальше, не замедляясь.

— Слушаю, только давай быстро и по факту. Насколько все серьёзно?

— Не беспокойтесь, Данила Юрьевич, угрозы жизни нет. Ожоги первой и второй степени, очаг поражения небольшой, затронуты предплечье правой руки и колено. Все необходимое я сделал, — тараторит военный медик. — Мы подъезжаем к больнице.

— Дай трубку малому.

В динамике что-то скрипит, после чего раздаются тихие перешептывания и детские всхлипы, которые рвут душу.

— Кто это? — слабо и тоскливо звучит сиплый голос Матвея.

Мой родной. Все будет хорошо. Мать твоя, конечно, идиотка инфантильная, но я о тебе позабочусь. Как и обещал.

Лихо вхожу в поворот, чудом не отбив бампер затормозившей впереди машине. Проглотив ненужные эмоции, я бодро выкрикиваю:

— Привет, боец, чего расклеился?

— Батя! — радостно восклицает он, шмыгая носом. — Мама сказала, ты мне поможешь.

Стиснув зубы, проглатываю ругательства. Не понимаю, зачем Алиска подставляет меня перед сыном — ей же все объяснили.

— Я прислал к тебе супергероя. Он круче меня и умеет накладывать повязки, — бойко отзываюсь.

— Спасибо, — тихо плачет. — Не хочу в больницу. Там страшно.

Внутри мясорубка. Дети для меня особая каста. Неприкосновенные. Терпеть не могу, когда обижают беззащитных. Сейчас сразу два небезразличных мне ребёнка в беде, и это выворачивает наизнанку.

Надрывные всхлипы Матвея становятся громче, мать рядом с ним как будто для мебели. Молчит. Перекладывает ответственность на меня. Но если я стану жалеть пацана, то не добьюсь ничего, кроме истерики. Выдохнув, включаю непринужденный тон.

— Как я тебя учил, а? Будь мужиком, Богатырев, и не реви. Слезами горю не поможешь. Слушайся дядю Ильина, а в больнице исполняй все, что скажут врачи. Договорились?

— Так точно, — отзывается он энергичнее.

— Я приеду к тебе, как только освобожусь.

— Правда?

— Я когда-нибудь тебя обманывал? Соберись, боец. Шрамы красят мужчину.

— Я буду ждать.

На фоне слышится писк Алиски. Следом приглушенное: «Мама с тобой хочет поговорить».

— Данечка.… - ласково шелестит в трубке.

Передергиваю плечами. Противно. К сыну бы так обращалась — для него это важнее и уместнее.

— Тебе что-то неясно? — холодно обрубаю ее поток приторной нежности. — Ильин в вашем полном распоряжении. Он знает, что делать. Главное, не мешай ему.

— Хорошо… Мне просто важно было тебя услышать, Данечка.

— Будь добра, удели внимание своему ребёнку. Ему сейчас нужна мать, — рявкаю с отторжением, разрывая соединение. Жаль, в жизни так нельзя.

Набираю номер Ники, чтобы успокоить ее и сообщить, что я почти нашел Макса. Мы так и не смогли нормально все обсудить, но вдруг… она заносит меня в черный список.

Или не она?..

Я притормаживаю на мостовой, прицельно осматриваюсь. Люди, машины, здания — сосредоточиться сложно. Это как искать иголку в стоге сена.

Переключаюсь на Мокрушина.

— Егор, дай мне более точные координаты. Не пойму, где именно искать.

— Так вы совсем рядом, — недоуменно тянет он. — Маячок движется с низкой скоростью. На мостовой пробки?

— Нет, — хмурюсь, провожая взглядом проносящиеся мимо автомобили. Пропускаю белую карету. Задумчиво смотрю ей вслед. — Хм, сейчас я задам странный вопрос. Это могут быть… лошади?

— Вполне, — легко соглашается он, стуча по клавиатуре. — На Дворцовой есть конные прогулки для любителей романтики. Кстати, объект сейчас от тебя отдаляется.

Я врезаюсь прищуренным взглядом в покачивающуюся впереди карету. Стук подков становится ритмичнее, лошади переходят на легкую рысь, подгоняемые кучером.

Лука всегда был не от мира сего, поэтому и на службе не задержался. Но сыграть на материнских чувствах Ники и устроить театрализованное шоу — это за гранью добра и зла.

— Больной ублюдок, — выплевываю зло.

В ярости даю по газам. Иду на обгон. Джип за мной повторяет маневр, как моя тень.

Вместе мы подрезаем карету, лошади становятся на дыбы, а кучер едва не слетает с козел. Я выскакиваю из машины, с тревогой оценивая обстановку.

— Что вы себе позволяете? — неразборчиво мямлит интеллигентный парень, сжимая поводья.

Вашу ж мать! Я сам такого не ожидал. Но принимаю каменное выражение лица, делая вид, что все идет по плану.

— Сидеть! — командую грозно. — Если не хочешь пойти соучастником похищения.

— У меня молодая семья прогулку заказала, — оправдывается он лихорадочно. — В карете пара с ребёнком, сели добровольно.

— Мы все проверим. На место, я сказал!

Оборачиваюсь к ребятам, которые вышли вслед за мной, и на мгновение теряю дар речи. Глядя на них, возникает желание перекреститься и прочитать «Отче наш», хотя набожным я никогда не был. Выглядят амбалы… внушительно. Мокрушин слегка перестарался с запугиванием.

Впрочем, для Томича — в самый раз. Пора бы ему понять, что нельзя трогать мою любимую женщину и, тем более, ее дитя. Это святое.

— Здесь подождите, — отрывисто приказываю, оставляя тяжелую артиллерию для Луки.

Иду к карете один, и каждый шаг отзывается болью в висках и острым уколом в груди. Надеюсь, я не ошибся. Распахиваю хлипкую дверцу, заглядываю в обитый бархатом салон. Картинка, представшая перед глазами, на миг дезориентирует.

Похищение я представлял себе иначе.

Ника меня опередила: нашла сына без меня, а теперь общается с бывшим мужем. Втроем они смотрятся гармонично, как настоящая семья на отдыхе.

Первая мысль: «Помешал». Но она разбивается о детали….

Макс взвинчен, с возмущением и злостью смотрит на отца. Лука сливается с алой обивкой, шокированный и недовольный моим появлением. Ника прикрывает сына собой, как орлица крылом. На ее фарфоровом лице ни тени эмоций, губы сжаты в прямую линию, но на дне зрачков полыхает сигнал тревоги.

Холодная неприступная княжна с взглядом затравленного зверька. При виде меня она не расслабляется. Наоборот, хмурится и выставляет невидимый щит, будто ожидает подвох.

Не плачет, не впадает в истерику, не молит о помощи.

Не верит мне больше… Что ж, я заслужил такое отношение.

— Привет, боец, как дела? — как можно непринужденнее подмигиваю Максу. — Что-то вы загулялись. Думаю, вам с мамой пора домой.

Припечатываю взглядом молчаливого Луку, у которого кишка тонка противостоять мне напрямую — он будет действовать исподтишка. Мне остается лишь ждать очередного удара в спину, где и так уже решето, но пока что я беспрепятственно забираю пацана из кареты. Пожимаю ему руку, на запястье которой болтаются мои часы.

— Ты молодец, — хвалю Макса искренне, а он прижимается ко мне, как цыпленок, и тревожно косится на мать.

Я протягиваю руку Нике, игнорируя Луку, будто он пустое место. Она тоже не смотрит на бывшего — все ее внимание сконцентрировано на мне. Мы схлестываемся взглядами, невольно давим друг на друга энергетикой. Между нами искрит, как в прежние времена.

— Я тебя забираю, Колючка, — беззвучно повторяю то, что сказал ей тогда, в нашу последнюю ночь вместе. И не исполнил… Пришло время исправить ошибку.

Моя ладонь зависает в воздухе. По коже проходится холодок.

Доверься мне, Ника. Выбери меня в этот раз. Я больше не подведу.

— Помни, что я сказал тебе, Николь, — доносится сбоку негромко, но с оттенком угрозы.

Моя выдержка дает трещину, стальная броня осыпается, оголяя натянутые нервы.

— Пасть закрой, пока я тебя не убил, — окрысившись, поворачиваю к нему голову. Я не шучу и не преувеличиваю. Ради Ники я готов снова сесть.

Лука затыкается, не рискуя играть с огнем. Наша дружба в далеком прошлом. Он и не подозревает, каким я стал, но инстинкт самосохранения срабатывает исправно.

В момент, когда я закипаю, моей руки вдруг касается теплая женская ладонь, которая мгновенно забирает все внимание. Порывисто стиснув хрупкую кисть, резко тяну на себя — и Ника от неожиданности падает в мои объятия, вцепившись в плечи мертвой хваткой. Случайно клюет меня в скулу, испуганно смотрит в глаза.

Наши лица на миг оказываются напротив. Секундная близость бьет по мозгам похлеще алкоголя.

Вдох. Ее запах проникает в легкие, сладким ядом разносится по венам. Выдох.

Бережно обхватив тонкую талию, как хрустальную статуэтку, я аккуратно спускаю Нику на землю. Как только острые каблуки со стуком встречаются с брусчаткой, она тут же отшатывается от меня и приседает к сыну.

Татуированные амбалы по первому зову вырастают рядом с нами, как двое из ларца, и я, не сводя глаз с Луки, глухо командую:

— Ребята, доставьте гостя домой. За вещами, — усмехаюсь, заметив, как он побледнел при виде своих конвоиров. — Следом в аэропорт и ближайшим рейсом в Сербию. Турист заблудился немного, надо помочь.

— Поняли, Данила Юрьевич, — грозно гаркают они в унисон.

Я неосознанно морщусь от их громогласных басов. Лука забивается вглубь салона, порывается улизнуть через вторую дверцу, но парни профессионально перехватывают его, грубо выволакивают из кареты и скручивают в два счета.

Одобрительно киваю, машинально задвинув за спину Нику с сыном. Прикрываю их собой, как своих. Защищаю на инстинктах. От неприглядной картинки, к которой привык я, но не они. От жестокости моих людей. От темной стороны недружелюбного мира.

— Исполняйте, — даю отмашку. — Девушку и ребёнка сопровожу сам. Спасибо за работу. Жду отчет, как обычно.

— Данила, — вкрадчиво зовет меня Николь, невесомо проходясь пальцами между лопатками.

Каждое легкое касание, как удар дефибриллятора, заводит сердце, которое я привычно поставил на паузу, чтобы не отвлекаться на чувства во время задания. Гул в груди нарастает в унисон с грохотом ботинок моих амбалов по мостовой. Как символично, что Мокрушин прислал самых отбитых, чтобы у Ники не оставалось заблуждений на мой счет.

Осмелев, она укладывает ладонь мне на плечо. Неуверенно, слабо сжимает, слегка встряхивает. Я поворачиваюсь в профиль, не смотря на нее. Боюсь утонуть в море осуждения. Я давно не тот бравый офицер, которым она меня запомнила.

Жизнь перемолола в мясорубке все хорошее, что во мне было. Только любовь не тронула, однако кому она сейчас нужна. Спустя вечность.

— В машину, — хлестко приказываю, упорно избегая зрительного контакта.

Убедившись, что Луку затолкали в салон, я беру притихшего Макса на руки и шагаю с ним к своему джипу. Без лишних слов устраиваю пацана на заднем сиденье, пристегиваю ремнем безопасности и даже выдавливаю из себя некое подобие улыбки, чтобы убрать ненужный страх.

Ребёнка я не обижу. Тем более, её ребёнка.

Слышу цокот каблуков за спиной. Знаю, что Ника идет следом — сына она без присмотра не оставит. Надеюсь, что и сядет рядом с ним, но она вдруг догоняет меня, хватает за локоть и заставляет развернуться.

— Стой, Богатырев, кому говорю! — строго окликает меня, как школьного хулигана, отчего уголок моих губ дергается вверх. Она всегда была с характером, время ее не сломало. — Пообещай, что они не будут избивать Луку по твоему приказу. Скажи, что просто отвезут его в аэропорт.

Ее стиснутые кулаки воинственно упираются в мою грудь, посылают мелкие разряды тока под ребра. Она с прищуром заглядывает мне в глаза, пытаясь прочитать ответ в глубине. Препарирует меня, как будто в самую душу забирается.

Покосившись на отъезжающий джип «с грузом», я принимаю холодный, равнодушный облик.

Жаль, придется лгать Нике в лицо.

— За кого ты меня принимаешь, Колючка? — усмехаюсь непринужденно. — У нас, между прочим, официальная служба охраны с хорошей репутацией. Переживаешь за своего Покойника?

— У тебя и так хватает проблем из-за него, — хмурится, отстраняясь от меня. До конца мне не верит, продолжая следить за жестами и мимикой, и правильно делает. — Лука ещё не простил тебе драку в школе, а он очень мстительный. Я не для того утром рисковала должностью, удаляя записи со школьных камер, чтобы ты снова подставился!

Со скрипом я обрабатываю полученную информацию, как старый компьютер. Удивленно выгибаю бровь, не контролируя, как улыбка расползается по моему окаменелому лицу.

— Вот как, — протягиваю довольно, не скрывая удовлетворения. — Ты правда это сделала? И зачем?

— Теперь Лука не сможет достать прямые доказательства против тебя. Свидетелей тоже вряд ли найдет, — серьёзно объясняет она, мило насупив брови. — Я просила его не обращаться в полицию, выиграла время. Но если он всё-таки заявит постфактум, ты, главное, все отрицай. Я поддержу.

Последнее слово как удар под дых. Давно забытое чувство, когда ты кому-то нужен и о тебе по-настоящему заботятся, запускает застывший механизм внутри. Я вспоминаю, как это — быть любимым, ценным, важным. За короткий период, что мы были с Никой вместе, я получил от неё столько заботы и внимания, которое проявлялось в мелочах, сколько за всю жизнь не видел от самых близких.

Обычно это моя прерогатива — беречь, поддерживать, спасать.

— Давай договоримся, что ты больше не будешь играть в шпионов, — качаю головой, смахивая прядь волос с ее румяной щеки. — Я сам в состоянии все подчистить, если потребуется. Работа такая. А ты сыном занимайся и о себе думай.

Я открываю перед оскорбленной Никой переднюю пассажирскую дверь, любезно подаю ей ладонь, приглашая сесть в салон. Ловлю на себе недовольный взгляд колдовских зеленых глаз, парирую легкой, невозмутимой улыбкой, которая ещё сильнее ее злит.

— Пожалуйста, Данила, — с намеком и укором фыркает она, занимая свое кресло.

Я благодарен. Но не за видео, а просто за то, что мы снова встретились.

— Спасибо, — захлопываю дверь, не прекращая улыбаться.

Знала бы ты, Колючка, как мне тебя не хватало. И всего, что связано с тобой.

Руки отрублю каждому, кто обидит…

«Аккуратно. Без следов», — лаконично пишу ребятам по защищенному каналу связи. И как ни в чем не бывало сажусь за руль.

— Можешь отвезти нас к Насте? — чуть слышно просит она, борясь с неуместным стыдом.

— Для тебя я все могу… Почему не домой?

На автопилоте вскидываю голову, импульсивно проверяя Макса через зеркало заднего вида. Он молча сидит всю дорогу, нахохлившись и отвернувшись к окну. С тоской считает пролетающие мимо машины, размышляет о чем-то своем, но не плачет. Скорее всего, больше никогда ни слезинки не проронит. Отныне он мужчина в семье вместо отца. Я не понаслышке знаю, как ему сложно и хреново.

Развод родителей — это рубеж, который делит жизнь на до и после. Точнее, разрушает к чертям все, во что ты верил и к чему привык, в один миг сравняв с землей. Хочешь не хочешь, а приходится повзрослеть. Выбора нет — только долг перед теми, кого любишь.

— Я не хочу возвращаться к матери, — тихо признается Ника, ковыряя аккуратными ногтями пуговицу на пальто. Я перехватываю ее руку, провожу большим пальцем по костяшкам, крепко сжимаю. — Она специально Макса отпустила с Лукой, потому что мечтает свести нас вместе и отправить обратно в Сербию. Для нее семья — основа всего, даже если для меня это погребальная яма. Как мне доверять ей после такого поступка?

Она посматривает на меня исподлобья, ищет поддержки, снова напоминая дикого зверька, которого нереально приручить. Однажды у меня получилось, но я все потерял.

— Никак, — дергаю плечом. — Предавший однажды… — и осекаюсь, осознав, что для Ники я тоже невольно стал предателем.

— Вряд ли Лука успокоится. Скорее, сменит тактику. Даже если твои бандиты запихнут его в самолет, он вернется следующим рейсом. Ты же понимаешь, что мне от него не избавиться? По крайней мере, не сейчас, когда он в азарте. Лука должен сам перегореть, а я не могу предугадать, сколько времени ему для этого нужно. Я три года не давала ему ни малейшего повода, но… — отводит взгляд, смаргивая слёзы.

Украдкой она вытирает щеки тыльной стороной ладони, проглатывает сдавленный всхлип. Не хочет показывать мне свою слабость.

Чужой я для нее теперь.

— Да, понимаю, — мрачно соглашаюсь. — К Деминым, значит, — вздыхаю тяжело, притормаживая перед пешеходным переходом. Через дорогу семейная пара переводит детей-погодок, и я с завистью залипаю на них.

— Кроме сестры, мне больше не к кому ехать. Да и Михаил, думаю, не будет против.

— Командир вас, конечно, примет и разместит, но у них теперь многодетная семья. Вам с сыном будет не очень удобно.

— Это временно, — отрезает Ника, выпуская шипы. — Как только я сниму квартиру, мы переедем. Я сама не люблю быть обузой. Не беспокойся, я все продумала.

— Я тоже, Колючка, — решительно произношу, разворачиваясь на перекрестке. — У меня есть вариант лучше и безопаснее.

Я окидываю задумчивым взглядом ее и Макса. Сердце болезненно сжимается, будто они свои. Как их бросить на произвол судьбы? В чем-то я даже понимаю одержимого Томича. Иметь свою семью — это особый вид зависимости, от которой невозможно излечиться. Вместе с одиночеством накатывает невыносимая ломка.

— Я забираю вас к себе, — выдаю безапелляционно.

Пусть на самом деле они не мои, но я беру на себя ответственность за обоих. Потому что не разлюбил, как бы ни старался.

Николь

— Спасибо, Данила, но это исключено, — отчеканиваю ледяным тоном, стараясь скрыть бурю эмоций, бушующую внутри. — Мы не хотим стеснять тебя и… твою семью.

— Я живу один, — равнодушно бросает он, не сбавляя скорости. Значит, всё-таки в разводе. — Не заморачивайся, Колючка, в вашей ситуации это оптимальный вариант. Или ты меня боишься?

— Нет, — отвечаю, не раздумывая.

Хитрый прищуренный взгляд устремляется на меня. Пристально сканирует, будто проверяет на полиграфе. Сдержанная, удивленная улыбка трогает тонкие, жесткие губы. Удовлетворенно хмыкнув, Данила снова концентрируется на дороге, управляет джипом уверенно, но аккуратно, будто везет семью президента.

Его близость душит и одновременно пьянит. Затаив дыхание, я отворачиваюсь и открываю окно, впуская в салон прохладный осенний воздух. Перенесенный стресс обостряет чувства до предела. Самое страшное для меня — уязвимость, но именно ее я испытываю рядом с Богатыревым. Ощущение его защиты, как алкоголь, усыпляет все реакции и отключает разум.

Хочется плыть по течению. Хочется верить. Хочется наконец-то расслабиться.

Но нельзя. Мне это противопоказано.

— Ты как, боец? Остановиться надо?

Данила настороженно посматривает в зеркало заднего вида, сводит брови к переносице, с прищуром изучает Макса. Напрягшись, я оборачиваюсь.

— Нормально, — хорохорится сын, а у самого лицо бледное. — Но если маме надо…

— Да, давай остановимся на заправке. Меня немного укачало, — спохватываюсь, доставая влажные салфетки из сумки. — Макс, сходишь со мной?

— М-гу, — мычит, поджимая губы. Заметно, как он борется с тошнотой, но упрямо молчит.

Мой сын никогда не признается, что ему плохо, до последнего будет сидеть смирно с невозмутимым лицом, потому что жаловаться и плакать, по его мнению, не по-мужски. Зная его, мне приходится хитрить.

Кажется, Богатырев тоже разгадал поведение Макса, потому что без слов включает кондиционер, берет из бардачка бутылку минералки и, придерживая руль одной рукой, вторую протягивает назад.

— Сделай глоток, — командует.

Сын беспрекословно исполняет приказ, как солдат.

— Спа-сибо, — выдавливает из себя.

Данила оперативно находит место для парковки и, едва притормозив, тут же выходит из машины, распахивает пассажирскую дверь. Я не успеваю опомниться, как Макс оказывается на улице, складывается пополам над пакетом, возникшим из ниоткуда, а потом дышит глубоко, пока Данила сбрызгивает ему лицо водой и дает попить.

— Не дрейфь, боец, у нас на флоте половина команды от морской болезни страдала, — бодро приговаривает он, опускаясь на одно колено к моему мальчику, и без тени брезгливости вытирает ему обескровленные губы салфеткой.

— А вы? — Макс с восхищением рассматривает своего спасителя.

— Я — нет, — усмехается тот и, покосившись на меня, виновато добавляет: — Но у меня столько других недостатков, что лучше бы тошнило.

— Когда вырасту, тоже хочу стать военным, — неожиданно заявляет сынок, заставляя меня поперхнуться воздухом.

— Боюсь, твоя мама будет против.

Пересекаемся взглядами. Богатырев прав: военные для меня табу. Наелась досыта этой сомнительной романтики. Одного полюбила, за второго вышла замуж, а в итоге оба проехались катком по моей жизни.

— Я мужчина и буду решать сам, — звучит хлестко и безапелляционно. — Тем более, я должен маму защищать.

Глаза щиплет от подступающих слез, я сглатываю соленую горечь, потому что догадываюсь, откуда у сына боевой настрой. Он четко запомнил агрессию Луки в карете — и теперь боится, что это повторится.

— Идем умоемся, Макс.

Собираюсь отвести сына к стеклянному зданию на заправке, но Данила преграждает нам путь. Огромный, как скала, и такой же несокрушимый.

— Я могу спокойно подождать вас здесь? — Он невесомо дотрагивается до моего запястья, проходится пальцами по взбесившемуся пульсу. — Вы же не сбежите?

— Хм, нет. Смысл? — отдергиваю руку, потому что его прикосновения обжигают до боли, и тихо бросаю: — Исчезать — это твоя прерогатива, Дань.

— Я не хотел, Ника…

— Это уже неважно. Целая жизнь прошла. Удивительно, что мы вообще узнали друг друга.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне безразлично то, что произошло между нами. Данила послушно отступает, пропускает нас и возвращается в машину, нервно хлопнув дверью.

— Мам, теперь придется прятаться от папы, чтобы он меня не забрал? — задумчиво спрашивает Макс по дороге к магазину.

Шокировано опускаю взгляд, нахмурившись. Уверена, он думал об этом с того самого момента, когда Данила вывел нас из кареты. Искал выход, как настоящий мужчина. Мой рано повзрослевший мальчик все понимает и беспокоится о нашем будущем, а я не устаю им гордиться.

— Ты не должен об этом беспокоиться, родной, — ласково провожу ладонью по его макушке. — Все будет хорошо. Я никому тебя не отдам.

— Мне кажется, дядя Данила может нам помочь, — продолжает размышлять вслух. Серьёзный как никогда. — Ты помнишь, какая охрана у Незабудок? Тетя Настя говорила, это все он организовал, чтобы защитить их от плохих людей. Муха не пролетит!

— Намекаешь, что нам следует согласиться на его приглашение? — уточняю, испытующе заглядывая в серые глаза сына. — Ты же его совсем не знаешь. Не испугаешься с чужим дядей жить?

— Мамуль, ну ты странная, — заливисто смеётся он, всплеснув руками. — Он же военный, как дядя Миша, а офицер ребёнка и женщину не обидит, — цитирует мужа моей сестры.

— Весомый аргумент.

Непривычно признавать, но мой девятилетний сын прав: Богатырев сможет обеспечить нам безопасность. Он человек слова. Не причинит вреда, не тронет, ничего не потребует взамен.

Разве я имею право ставить свои обиды выше благополучия ребёнка? Тот факт, что Даня не выбрал меня в прошлом, не значит, что он плохой человек. Просто не мой — так бывает. Он профессионал в своей сфере, а нам с Максом объективно нужна защита.

И я сдаюсь. Чтобы не проиграть настоящему врагу.

Дорога в логово Богатырева оказывается долгой и изнурительной, пробки утомляют, светофоры как специально горят красным, на мосту вереница машин. Макс засыпает в пути, я отчаянно борюсь со сном. Но размеренная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя, спокойная манера вождения Данилы и его до дрожи родной запах убаюкивают меня, как младенца в колыбели.

Сдаюсь… На секунду опускаю ресницы, и веки наливаются свинцом. Разум плывет, тело размякает, и я позволяю себе расслабиться.

Мне тепло, трепетно, уютно. Как в его объятиях, куда я падала каждую ночь, как только голова касалась подушки.

Лука не зря злился и ревновал меня. Я спала не с ним — душой я всегда уносилась к Дане. В подсознании всплывали картинки нашей близости, которой так и не суждено было случиться. Я почти физически чувствовала это…

Первый год в браке откровенные фантазии, подогреваемые гормонами беременности, доводили меня до нервного срыва, потому что я не хотела просыпаться. Я металась, как призрак с незаконченным делом, что держит на земле и не дает взлететь в рай. Реальность жестко контрастировала с приятными снами, в которых мне было невозможно хорошо. Со временем я научилась принимать их, привыкла, а после родов мне стало не до этого — я посвятила себя сыну.

Макс заполнил дыру в моем сердце, остановил кровотечение, залатал раны. Но не смог бесследно стереть Даню. Любимый мужчина все равно не отпускал меня, и я смирилась с тем, что никогда его не забуду. Представила, будто похоронила дорогого мне человека и продолжаю чтить память о нем.

Однако покойник воскрес. Теперь он рядом и во сне, и наяву.

Я мягко улыбаюсь в полудреме, когда холодные костяшки пальцев проходятся по моей скуле, скользят по щеке и очерчивают контур подбородка. Совершенно не пугаюсь, открыв глаза и увидев перед собой сосредоточенное лицо Данилы, потому что уверена, что он снова мне снится.

— Приехали, — шелестит с будоражащей кровь хрипотцой.

Я заторможено взмахиваю ресницами. Ловлю губами его дыхание, которое сбивается и учащается. Сердце пропускает удар, и я вдруг понимаю, что все происходит наяву.

— Спасибо, — выпаливаю на рваном выдохе.

Отворачиваюсь, чувствуя, как трясутся руки. Впиваюсь взглядом в двухэтажный серый дом, окруженный высоким забором. Железные ворота открываются, и наш джип, шурша шинами, въезжает в просторный, но тоскливый и безжизненный двор.

Здесь все будто законсервировано и поставлено на паузу, как в замке проклятого принца Адама. Дом ждет своих обитателей, а пока что в нем не чувствуется души.

Нас встречает безэмоциональный, как булыжник, коренастый охранник, важно отчитывается Богатыреву и внимательно слушает его приказы. Я не могу разобрать, о чем они говорят, но Данила то и дело многозначительно указывает в нашу с Максом сторону, а мрачный амбал со шрамом на шее понимающе кивает, склонив голову.

— Это Антон Викторович, бывший военный, профессионал, которому я доверяю, как себе. По любым вопросам можно обращаться к нему, если меня нет рядом. Он же будет сопровождать вас в роли личного водителя, когда я буду занят. Не бойтесь его внешнего вида, в прошлом у него были ранения, отсюда и шрамы, — вкрадчиво информирует Даня, пока мы идем к дому.

Он по-отечески держит Макса за руку, а меня бережно приобнимает за талию, будто старается держать под контролем нас обоих. Со стороны может показаться, что мы его семья.

— Мы и не боимся, — бойко отзывается сын. Обернувшись, он дружелюбно машет рукой амбалу, и тот криво улыбается ему в ответ.

— Вот и подружились, — шумно выдыхаю.

— Вы здесь в безопасности, Ника, слово офицера, — серьёзно чеканит Богатырев.

— Не переусердствуй, Даня, — нервно усмехаюсь, искоса проверяя охранника. Выглядит он всё-таки угрожающе. — Ты защищаешь нас, как царских наследников.

— Вы для меня гораздо важнее и ценнее, — без тени иронии рокочет он, открывая перед нами дверь.

В доме прохладно и… пусто. Минимум мебели, в гостиной безупречно чистый диван, белоснежный пушистый ковер, журнальный столик и книжный шкаф. Никаких фотографий на стенах, будто никто здесь не живет. Помещение больше напоминает номер в отеле, чем уютное семейное гнездышко. После заваленной детскими вещами и игрушками квартиры мне непривычно находиться среди такой бездушной стерильности. Макс тоже теряется, озирается по сторонам и на инстинктах жмется к самому сильному — к Даниле.

— Весь первый этаж в вашем распоряжении. Ванная, кухня, столовая, спальни, — Богатырев размахивает руками, проводя быструю экскурсию. — Я займу комнату наверху, перенесу туда кабинет и постараюсь вас не беспокоить.

Он посматривает на часы, будто куда-то спешит, а мы его задерживаем. Хмурит густые брови, почесывает короткую бородку, присыпанную легкой сединой, как инеем.

— Нам неудобно тебя стеснять, — спорю я, скрестив руки на груди. — Живи, как раньше. Нам хватит гостевой комнаты, которую ты нам выделишь. Тем более, это временно, пока мы не найдем квартиру.

— Не обсуждается, — перебивает меня, подняв палец. Насупившись, я недовольно стреляю в него глазами. Раздражают его солдафонские замашки. — Это приказ, то есть… — стушевавшись под моим красноречивым взглядом, он отключает офицера и выбирает более мягкую формулировку: — Так будет лучше для вас. Оставайтесь у меня, сколько нужно. Один черт, дом простаивает.

— Почему? — запрокидываю голову, рассматривая высокие потолки. Замечаю пожарную сигнализацию и, если не ошибаюсь, красный прицел камеры в углу. — Тебе здесь неуютно? Зачем ты покупал такой огромный дом?

— Не знаю. Наверное, мечтал о большой семье.

— Но?.. — поворачиваюсь к нему лицом и тону в серебристых омутах глаз. В них столько тоски и одновременно нежности, что можно захлебнуться.

— Не сложилось, — произносит Даня шепотом, который пробирается в самое нутро.

Его ответы односложные. Я забыла, как тяжело общаться с ним, когда приходится вытаскивать каждое слово клещами. Невероятно закрытый мужчина. Я будто веду сеанс психотерапии, и передо мной на кушетке — безнадежный пациент.

— Ты развелся?

— Я не был женат, — отвечает хлестко, без заминки. И опять без подробностей.

Прислушиваюсь к своим чувствам. Где-то в глубине души тлеет слабый огонек надежды, но я безжалостно топчу его ногами. Когда мужчина уходит не к другой женщине, а просто от тебя, потому что именно ты ему не нужна, — это в стократ хуже измены. Равнодушие убивает. Лучше бы он влюбился тогда! Я бы пережила. Переболела…

Все эти годы Данила был свободен, но даже не пытался найти меня, не узнавал обо мне, не вспоминал. Просто потому что... не хотел. Он никогда меня не любил, в то время как я задыхалась без него. Разве это справедливо?

Сейчас Богатырев проявляет свойственное ему благородство, потому что привык помогать слабым, спасать, защищать. Мы всего лишь его подопечные, а он выполняет свою работу. Мне не стоит питать ложных иллюзий, но сердцу не прикажешь.

— Где живет твой Матвей? Почему ты не заберешь его к себе? — спрашиваю как бы невзначай, а сама украдкой посматриваю на Макса, который сидит на диване, стараясь ничего не трогать и не бродить по чужому дому.

Ревность скребется внутри, запуская острые когти в душу.

— С матерью, конечно же. У них своя семья, но я им всегда буду помогать.

— Звучит как клятва…

— Или приговор.

Как будто подслушав нашу беседу, его телефон вдруг оживает. На дисплее большими буквами высвечивается «Алиса», и у меня леденеет в груди. Данила хмурится, невнятно извиняется и отходит, чтобы поговорить без свидетелей.

С ней…

Кем бы ни была эта Алиса, я заочно ее ненавижу. И ничего не могу с собой поделать.

Я забираюсь обратно в свой панцирь, наращиваемый годами и сотканный из боли. Внутри комфортнее. Чтобы отвлечься и остыть, я подхожу к шкафу, без интереса рассматриваю корешки книг. И вдруг вздрагиваю.

— А это здесь откуда?

Прищуриваюсь, не веря собственным глазам, потому что читаю свое имя. Недоуменно провожу пальцем по психологическим пособиям, которые я написала, находясь в Сербии. Лука не разрешал мне работать, его родители обеспечивали нас всем необходимым, а я должна была воспитывать наследника семьи Томичей, в котором они души не чаяли. Чтобы не терять профессиональные навыки, я повышала квалификацию онлайн, проходила курсы у лучших русских психотерапевтов и в какой-то момент начала писать статьи в научные журналы. А со временем выпустила несколько книг.

— Зачем это тебе? — сипло уточняю, не оглядываясь, но зная, что Даня стоит за спиной.

— Случайно увидел в книжном, заинтересовался.

— Правда? Но это для женщин...

Я беру свою самую первую работу «Как пережить предательство» — и горько усмехаюсь. Недаром говорят, что учит тот, кто сам ничего не может добиться. Это моя история.

Я не пережила. Мой триггер по-прежнему разрушает меня. Изо дня в день. Из года в год. Продолжает подбрасывать на эмоциональных качелях прямо сейчас, когда он касается пальцами поясницы, наклоняется к уху и обжигает кожу дыханием.

— Я не хотел тебя предавать.

Широкие ладони смыкаются на моей талии, согревают меня и пускают разряды тока под кожу. Пошатнувшись словно от головокружения, я невольно прижимаюсь спиной к горячей твердой груди.

Данила замирает позади меня, крепче обнимая. Телефон в его кармане снова дает о себе знать — загадочная, но очень настырная Алиса не успокаивается. Будь она проклята!

— Вызывают? — отрезаю морозным тоном, вернув книгу в шкаф, и выбираюсь из рук Богатырева.

— Матвей в больнице, я обещал ему заехать, — виновато поясняет он, хлопая себя по брюкам. Сбрасывает вызов.

— А это… его мать? — указываю на умолкнувший смартфон. Данила подтверждает легким кивком, и я увеличиваю расстояние между нами, хотя нас и так разделила бездонная пропасть. — Что ж, тогда тебе действительно лучше поспешить. Сын — это святое.

— Кто?

Богатырев вдруг хватает меня за локоть, притягивает к себе, не оставляя ни сантиметра свободного пространства между нашими телами. Не позволяет мне уйти и, наконец, избавиться от его удушающей близости.

— М-матвей, — заикаюсь от неожиданности, когда он нависает надо мной. — Это же тот мальчик, которого ты забирал из школы?

— Ну да, — кружит непонимающим взглядом по моему лицу. Наклоняется. — С чего ты взяла, что он мой сын?

— А кто?

— Ты серьёзно, Ника? — переспрашивает недоверчиво и слегка оскорбленно. — У меня нет ни жены, ни детей. И никогда не было.

В глазах переливается ртуть. Он смотрит на меня так пристально, будто это я во всем виновата.

— Он ведь тоже Богатырев.

— Конечно. Матвей — мой племянник. Я присматриваю за семьей брата, пока он сам… кхм… далеко и надолго, — выплевывает сердито, а потом вдруг подается ближе к моим губам и, обдавая их своим дыханием, произносит хриплым шепотом: — Я не шутил, когда говорил, что хочу сына только от тебя.

Я делаю шаг назад. Обнимаю себя руками, непроизвольно защищаясь. Все это похоже на жестокую игру без правил, в которой я принимаю поражение.

— У меня есть Макс.

— Мам, когда мы пойдем ужин готовить? — выглядывает из-за спинки дивана мой мальчик, услышав свое имя. Таким образом он тактично намекает на то, что голоден. — Я тебе помогу.

Я киваю ему, не сводя глаз с Данилы. Он тяжело вздыхает, пальцами сжимает переносицу, собирается рассказать мне что-то, но нас снова прерывает настойчивый звонок.

— Опять Алиса? Она очень ждет тебя, — цежу со скрипом.

— Тц, черт! Прости, — злится Богатырев, но его рука непроизвольно тянется к карману, словно он прочно связан с этой женщиной.

Я не должна ревновать. Это табу.

Нельзя ревновать мужчину, который мне никогда не принадлежал. Тем более, к жене его брата. Которая звонит так требовательно, будто он ей лично что-то должен.

Насколько они сблизились, пока нет его брата? Достаточно, чтобы…

— Данечка, ты скоро? — вырывается из динамика, когда он вместо того, чтобы в очередной раз сбросить, случайно проводит пальцем по кнопке соединения.

Данечка, значит…

Мне дико хочется выхватить телефон и с размаха запустить в стену, хищно наблюдая, как трескается дисплей прямо на буквах ее имени, а потом найти эту женщину и вырвать все волосы. Но вместо этого я лишь беспомощно сжимаю кулаки, врезаясь ногтями в ладони, и глубоко дышу, чтобы привести себя в чувство.

Как низко и пошло, Николь! Как непрофессионально…

— Прости, Колючка, давай вечером все обсудим? — нервничает Данила. — Я закрою этот вопрос — и сразу же к вам. Договорились?

Он наклоняется, чтобы чмокнуть меня в щеку на прощание. Я отшатываюсь от него, выпуская шипы. Поворачиваюсь к сыну, как своему главному источнику любви и энергии. Потому что я окончательно запуталась и эмоционально истощена.

— Поезжай, — выдыхаю, не оглядываясь. — Ты и так много для нас сделал. Спасибо за все.

За спиной хлопает дверь, я на миг зажмуриваюсь. В воцарившейся тишине отчетливо слышно, как грохочет сердце в моей груди. И как оно разбивается вдребезги.

Даня так спешит к Алисе и ее ребёнку, будто они центр его Вселенной.

Да, я ревную! До одури. Хоть и не имею на это никакого права.

— Мам, тебе плохо? — беспокоится Макс.

Невыносимо, сынок…

— Все в порядке, — выдавливаю из себя улыбку. — Идем на кухню.

Перекусив купленными на заправке бургерами и фри, мы проводим ревизию холодильника и шкафчиков. Практически все запасы отправляются в мусорное ведро: где-то срок истек, где-то условия хранения не соблюдены, где-то плесень проступила.

— Ты как вообще дожил до своего возраста, Дань? — ворчу в пустоту, качая головой, и отправляю в утиль очередную пачку просроченных спагетти.

— Он робокоп, наверное, — заливисто смеётся Макс, держа пакет для мусора. — Машинное масло пьет или бензин на заправке из пистолета.

— Выдумщик, — улыбнувшись, треплю его по макушке.

Не обнаружив ничего съедобного, я заказываю доставку продуктов. Их принимает охранник, перебирает так долго и внимательно, будто нам могли бомбу в пакет заложить, и только потом отдает мне. Вежливо отчитывает, подчеркивая, что впредь я должна все это делать через него. Словно я не в гостях, а под стражей.

Проигнорировав наставления своего тюремного надзирателя, я молча захлопываю дверь перед его носом — и несу продукты на кухню.

Вместе с Максом мы готовим ужин. На четверых. Одну порцию я выношу Антону Викторовичу в качестве извинения, две — мы с сыном жадно съедаем в тишине, так и не дождавшись хозяина дома, а тарелка Дани остается на столе.

— Мама, где мне можно лечь спать? — зевает Макс, когда часы показывают половину десятого.

— Данила сказал, что ты можешь выбрать любую спальню на первом этаже, — обвожу рукой дом и пожимаю плечами.

— М, круто, — вспыхивает он. — Как в пятизвездочном отеле.

Его запала хватает ненадолго. Заглянув в несколько комнат, он выбирает ту, где есть большая постель, а спустя пару мгновений уже дрыхнет на перьевых подушках без задних ног, даже не удосужившись умыться и почистить зубы.

Поправляю на нем одеяло, целую в щеку, а сама беру плед и возвращаюсь в гостиную. Устроившись на неудобном диване, я, как преданная кошка, жду своего хозяина.

«Задержусь. Ужинайте и ложитесь спать без меня», — приходит скупое сообщение.

Перезвонить не позволяет гордость. Я и так сама себе противна. Совсем как в тот день, когда рванула к нему в Североморск.

Однако тогда я была молодой, неопытной и влюбленной, а сейчас что происходит?

Что с тобой не так, Николь? Мало он тебя потрепал? Почему ты такая жалкая?

Глаза слипаются и слезятся. Я гипнотизирую помутневшим взглядом вход.

Дверь заперта, во дворе тихо и темно.

Стрелки часов неумолимо ползут по циферблату.

Неужели Данила остался у неё на ночь?

Данила

В коридоре детского отделения пусто, тихо и витает специфический запах больницы. Время посещений закончилось, но я легко договариваюсь с медперсоналом, и для меня делают исключение. На посту приходится представиться отцом Матвея, чтобы впустили к нему в палату без вопросов и проволочек. Вынужденная мера, но именно в этот момент меня немного коробит, как будто Ника за моей спиной, слышит все и… осуждает.

Сегодня я видел ревность в ее глазах. Так непривычно. Словно мы снова вместе и принадлежим друг другу. Словно наши обещания всё ещё в силе. Словно ни черта не прошло и не забылось — нужна лишь искра, чтобы между нами опять разгорелся пожар.

На мгновение злость берет. Ты же сама замуж выскочила, Колючка! Через месяц после нашей ночи. Какие, черт возьми, ко мне претензии?

Но в следующую секунду меня отпускает. Пусть винит меня во всех смертных грехах, лишь бы рядом была. В моем доме. Под моей защитой.

Я привык довольствоваться малым. Мне достаточно видеть Нику, слышать ее голос и знать, что у них с Максом все в порядке. Мальчишка, в отличие от своей упрямой матери, заметно тянется ко мне. Стоит признать, это взаимно. Не могу избавиться от мысли, что он мог быть моим, если бы не роковая случайность.

Где-то там, в параллельной реальности, которой не суждено сбыться… Макс мог быть нашим с Никой общим сынишкой. Но они достались ублюдку Томичу.

«Самолет в воздухе», — мигает лаконичное сообщение от моих людей.

Скептически покосившись на часы в отделении, я недовольно качаю головой. Долго же они Луку «убеждали», однако таким амбалам отказать невозможно. Себе дороже, а он слишком любит себя, чтобы рисковать.

«Спасибо за службу. На сегодня свободны», — отвечаю так же коротко.

Можно выдохнуть, но ненадолго. Этот урод обязательно вернется. За моей Никой.

Однако я ее никому не отдам. Больше нет.

— Здравия желаю, боец! — бодро и шутливо обращаюсь к племяннику, толкая дверь в палату. — Держишься молодцом, я надеюсь?

На моем пути возникает Алиса, мило улыбается мне, хлопает ресницами и порывается обнять, а я борюсь с острым желанием отшвырнуть ее на хрен к унылой больничной стене, чтобы не мельтешила перед глазами. Не испытываю к ней прежних родственных чувств — она все убила своим поступком. Я ведь как к родной сестре к ней относился, оберегал ее и поддерживал, а теперь в душе ничего не осталось, кроме отвращения, причем к нам обоим.

— Отойди, я к Матвею, — сурово цежу сквозь зубы, чтобы слышала только она.

Не хочу пугать и огорчать моего пацана — ему и так сейчас нелегко. Но Алиска не подчиняется. С приклеенной улыбкой забирает у меня пакеты с игрушками и фруктами для маленького больного, как бы невзначай касается пальцами моей руки, проводит по побелевшим костяшкам.

— Уйди, я сказал, — рычу, схватив ее за запястье. — Не выводи из себя.

— Да что с тобой, Дань? — шипит Алиса, округляя поблескивающие от слез глаза. Сама невинность, но после той ночи я на ее игру больше не поведусь. — Чем я заслужила такое пренебрежение?

— Ты действительно не понимаешь или прикидываешься? — сильнее врезаюсь пальцами в ее руку, и она морщится от боли. — Пошла вон из палаты. Я хочу пообщаться с Матвеем наедине. Вернешься, когда позову.

— Ты меня в чем-то подозреваешь? — ахает оскорбленно. Выкручивается из моей грубой хватки, испуганно отшатывается, потирая запястье.

На миг прикрыв глаза, я шумно втягиваю носом воздух. Приторная сладость Алискиных духов отравила и уничтожила приятный аромат Ники, который я принес на себе из дома. Дико хочется бросить все, послать обязательства перед семьей к черту и эгоистично вернуться к ней.

Но я так не могу. Я должен. Я пообещал.

В конце концов, мой племянник не виноват в том, что у него непутевые родители. Он всего лишь ребёнок.

— Батя, привет! — Матвей садится на койке, машет мне здоровой левой рукой. На предплечье правой и на ноге — повязки. Выглядит пацан вполне сносно, но в глазах усталость и тоска. — Ты передал папе, что я заболел? Может быть, он хотя бы ненадолго оставит свою дурацкую службу и приедет ко мне? Или ему совсем на меня плевать?

Мы напряженно переглядывается с Алисой. Краска сходит с ее лица, губы бледнеют и дрожат, от игривости не остается ни следа. Мы договорились не открывать Матвею правду об отце, но лгать убедительно с каждым днем все сложнее.

Гнетущая пауза затягивается. Мальчишка обиженно надувает губы, опускает голову и шмыгает носом. В этот момент он так похож на своего папку-оболтуса, что скулы сводит. Старшего я с детства опекал, а теперь возле младшего коршуном кружу. Будто мне его передали по наследству. Кажется, что из этого замкнутого круга выхода нет.

— Вы пока пообщайтесь, а я… — лепечет Алиса и пятится к двери, судорожно придумывая повод уйти. — Я воды принесу.

Она выскальзывает из палаты, как тень, лишь бы не объяснять ничего сыну и не отвечать на его неудобные вопросы. Как всегда, перекладывает этот сложный разговор на мои плечи. Настоящая кукушка, а не мать. Но, если честно, в ее отсутствие мне становится легче и дышится свободнее.

Я мягко улыбаюсь племяннику, который поглядывает на меня исподлобья, и, подвинув стул, сажусь рядом с ним.

— Матвей, ты же знаешь, что твой отец — военный, — начинаю осторожно, взяв его за руку. Бережно сжимаю ладошку в своих огромных лапах, поглаживаю тонкие детские пальчики, краем глаза изучаю повязки. — Когда у него важная миссия, он не может отлучиться. Это не значит, что ему плевать.

Важная миссия, мать его за ногу! Самому противно от собственной лжи.

Свят и службу просрал, и звание, и все, что я для него сделал. Перечеркнул одним махом. Теперь единственная его боевая задача — не сесть за решетку. Судя по тому, что с ним так долго и категорически не позволяют связаться, она обречена на провал.

— Я хочу, чтобы он уволился и всегда был дома, как ты, — неожиданно заявляет Матвей, вздернув подбородок.

Как я….

Он даже не подозревает, как близок к истине. Жизнь ничему не научила моего брата, а карма настигла его спустя годы.

— К этому все и идет, — вздыхаю, стараясь говорить обтекаемо. — Но твоему отцу нужно время.

Какой именно срок — прямо сейчас решает военный суд. Но Матвею об этом знать необязательно. Для него Свят останется героем, как и для нашей матери. Я — неуправляемый, норовистый старший брат, а он — надежда и будущее семьи. Так было всегда. В итоге, мы оба сломали свои жизни.

— Хорошо, я подожду. Если ты говоришь, значит, так и есть, — уверенно кивает Матвей. Откидывается на спинку койки, но руку не отнимает. Ему спокойнее и не так больно, пока я его держу. — Батя, ты же мне никогда не врешь, да?

— Так точно, — выдавливаю из себя, сцепив зубы, и снова опускаю глаза на повязки. — Расскажи, боец, как ты обжегся?

— Не помню толком. Испугался, — нервно покачивает забинтованной ногой. — Я хотел маме помочь.

— Похвально, но в следующий раз будь осторожнее.

Я поднимаюсь, чтобы уйти, но чувствую, как маленькие пальчики врезаются в мою ладонь. Матвей царапает меня, как котенок, и не отпускает.

— Вы с мамой поругались, — не спрашивает, а утверждает.

Он у меня пацан внимательный и сам все понял.

— Почему ты так решил?

— Ты больше не бываешь у нас в гостях… Даже сегодня не приехал, — с оттенком обиды.

— Я же здесь, — улыбаюсь, погладив его по взъерошенной макушке. — Просто у меня дела, работа, своя жизнь…

— А семья?

— Хотелось бы, — признаюсь на слабом выдохе, вспоминая Нику и Макса, которые сейчас ужинают в моем доме. Хозяйничают на кухне, ждут меня, как будто и правда принадлежат мне. А я — им. Иллюзия семьи греет душу, хоть и может испариться в любой момент.

— Мама говорит, если у тебя кто-то появится, тогда ты вообще о нас забудешь, — огорченно вздыхает Матвей, убирая руку. — Ни папы у меня не будет, ни дяди. Сирота-а-а-а, — тянет с грустью.

Скрипнув зубами, я проглатываю жесткие ругательства в адрес Алисы. Ясно, что ее беспокоит, пока сын в больнице. Моя гребаная личная жизнь. Которая не должна ее касаться.

— Неправда, у тебя есть мать. Ну, а я всегда рядом, даже когда ты меня не видишь, — подмигиваю ему заговорщически.

Это не пустые слова — в их доме давно работает видеонаблюдение, и в случае чего я в любой момент могу проверить записи. Разумеется, я никогда этим не злоупотреблял. Семья брата для меня неприкосновенна. Однако… пришло время нарушить принцип.

Установкой камер занималась моя фирма по просьбе Свята, но Алиса не в курсе, где они и что снимают. Не моя прихоть, а твердое условие брата — по долгу службы он часто и надолго уходил в море, поэтому хотел на расстоянии присматривать за домом. Тогда я воспринял его желание следить за женой как элементарную заботу, но сейчас иначе взглянул на их отношения. После выходки Алисы я могу предположить, что причина гораздо прозаичнее — Свят не доверял ей. И не зря…

— Батя, ты спецагент? — смеётся Матвей заливисто, вырывая меня из раздумий.

— Лучше. Я твой дядька, — щелкаю его по носу. — Ну что, отпустишь меня домой? В случае чего бери у матери телефон и звони мне. В любое время суток. Ясно?

— Отпущу, если завтра приедешь, — хитро сощурившись, торгуется со мной.

— Постараюсь. Может быть, вместе с Максом зайдем после школы. Ты не против?

— Мне понравился Макс. Я пообщался с ним, как ты и советовал, и он оказался нормальным.

Детское лицо озаряет искренняя, беззаботная улыбка, и у меня будто камень с души падает. Приятно видеть ребёнка счастливым. Но настроение резко летит в бездну, когда возвращается Алиса.

— Кто такой Макс? — уточняет она с легким, но неприятным налетом претензии.

— Одноклассник мой, — отзывается Матвей. Этого ей хватает, чтобы успокоиться и забыть о нем.

Как назло, Алиса переключается на меня.

— Даня, уже уходишь?

Меня начинает тошнить от волны приторного запаха дорогих, но безвкусных духов, что накрывает меня с головой. Вкрадчивые шаги приближаются, Алиса останавливается за моей спиной. Так близко, что я ее чувствую и слышу рваное дыхание. Она дотрагивается пальцами до моего плеча, и я грубо сбрасываю с себя ее холодную руку.

— Займись сыном, Алиса, а то даже имен его друзей не знаешь, — выплевываю с укором.

Махнув рукой племяннику на прощание, я реактивной пулей вылетаю из палаты, стараясь не смотреть на его мать. Иначе не сдержусь и оттаскаю ее за волосы прямо по больнице.

Она ведет себя так, будто я ее законный муж. Легко готова сменить младшего Богатырева на старшего, а у меня это в голове не укладывается. Как и наша проклятая ночь. До сих пор не понимаю, как она могла случиться. В здравом уме я бы никогда… Но я был в стельку пьян и не отдавал отчет своим действиям.

Хреновое оправдание. Это не снимает с меня ответственности. Наоборот, служит отягчающим обстоятельством.

Знал бы Свят, что угроза его семье будет исходить от родного брата, никогда бы не попросил меня позаботиться о них. Да и я бы порог его дома не переступил!

Впрочем… уже поздно.

Когда он вернется, пусть сам с Алиской разбирается и пробует приструнить. Я отойду от их семьи. Сейчас важнее — вытащить его на свободу.

Как будто почувствовав мою тревогу, мне звонит Мирон. Давний знакомый, человек с железной хваткой, который занимает высокий пост в военном ведомстве. Я обращаюсь к нему очень редко и только в самых безнадежных ситуациях. Дело моего брата — именно такое.

— Удалось что-нибудь выяснить? — без прелюдий бросаю на ходу. В тишине больничного коридора слышен лишь тяжелый грохот моих шагов.

— Скажу сразу, Данила, порадовать мне тебя нечем, — осторожно произносит Мирон. Его хриплый баритон, всегда уверенный и стальной, едва заметно ломается.

— Что натворил этот баран? — сорвавшись, я обреченно бью ладонью по двери, грубо открывая ее наружу. С раздражением выхожу на улицу, судорожно вдыхаю прохладный вечерний воздух, обжигаю легкие кислородом. — Он ушел в очередной рейс, а потом нам сообщили, что его задержали. И тишина. Подробности дела хранят в строгом секрете. Родственников на хрен послали, меня с моим прошлым — тем более. Я даже не в курсе, что произошло и в чем его обвиняют.

— Контрабанда, — одно слово как хлесткий выстрел. — При нем нашли запрещённые вещества.

— Твою ж мать, — на миг прикрываю глаза. Зажмуриваюсь и до боли сжимаю пальцами переносицу. — На хрена он это сделал?

— Причина может быть только одна, — он делает паузу, снижает тон. — Деньги.

— Бред, — цежу так же тихо. — Неужели ему, сученышу, не хватало?

— У тебя есть возможность лично его об этом спросить. Я выбил для тебя короткое свидание. Приезжай сегодня, пока дежурят лояльные люди. Я буду на месте и договорюсь, чтобы тебя пропустили.

Замираю возле машины, у открытой двери. Судорожно выдыхаю клубок пара. На улице похолодало, воздух сырой, ветер пронизывает до костей. Я хочу домой, как никогда. В тепло и уют. К ней.

К ним… К своим…

— Прости, Мирон, но, боюсь, сегодня никак не получится, — сажусь за руль и включаю печку. — Меня дома ждут, — улыбаюсь, перекатывая на языке такую простую, но непривычную для меня фразу.

Надеюсь, что ждут… Иногда хочется верить в сказки.

— Значит, не увидишь брата вплоть до вынесения приговора, — рычит Мирон с раздражением. Он по жизни мужик серьёзный и резкий, а если что-то идет не по плану, то и вовсе приходит в ярость. — Я не всесилен, Данила. Я и так рискую, так что не распространяйся об этом, даже самым близким.

Гипнотизирую взглядом часы на приборной панели. Примерно подсчитываю, сколько времени мне нужно, чтобы добраться до места, где держат брата. Включаю навигатор, прокладываю маршрут.

Черт бы тебя побрал, Свят! Придушил бы собственными руками!

Но снова переступаю через свои желания, задвигая их на задний план.

Сдаюсь. Это наш единственный шанс встретиться. Я долго его добивался...

— Понимаю. Не горячись, Мирон, — мой голос тонет в шуме заведенного двигателя. — Я выезжаю.

— Жду, Данила.

При мысли о Нике в груди разгорается пожар, но я быстро набираю максимально сдержанный и нейтральный текст: «Задержусь. Ужинайте и ложитесь спать без меня». Отправляю сообщение. Некоторое время кручу телефон в руке. Наивно предполагаю, что мое местонахождение кого-то интересует, но, не получив ни слова в ответ, хмуро трогаюсь с места.

Я мчусь к брату на всех парах, точно как в ту роковую ночь. Однако на этот раз история не повторится — я больше не могу потерять Нику, поэтому вернусь к ней, несмотря ни на что.

Даже если она меня не ждет.

— У вас десять минут.

Массивная дверь с металлическим скрежетом закрывается за моей спиной. В тесном, темном помещении нет окон — лишь небольшая решетчатая форточка под потолком, через которую едва просачивается лунный свет. Воздух спертый, пахнет сыростью. От перепадов напряжения мигает тусклая лампа, серые стены давят и вызывают острое чувство дежавю. Мысленно отгоняю его.

Делаю шаг к столу. Картинка до боли знакомая.

На моем месте сейчас сидит брат. Точнее, на своем.

Как бы мы ни пытались обмануть судьбу, она догнала нас обоих. И наказала. Слишком жестоко. Но, наверное, справедливо.

Едва завидев меня, Свят подскакивает из-за стола, со скрипом проехавшись железными ножками стула по обшарпанному полу. В один прыжок оказывается рядом — и обнимает меня.

— Батя!

— Идиот мелкий, — тяжело вздыхаю и, отмерев, похлопываю его по спине.

Наш отец ушел из семьи, когда Святу было пять. Причина банальная до невозможности и поистине мужская — он гулял с первого дня брака, но нашлась баба, которая исхитрилась от него залететь. Между нами и нерожденным ребёнком от швали отец выбрал так называемую «любовь», прикрыв свою похоть высокопарными словами.

Никогда не забуду, как мать унижалась перед ним, умоляя остаться. Она всю жизнь закрывала глаза на измены — и в очередной раз согласна была все ему простить. Мне была непонятна такая больная одержимость. До тех пор, пока я не влюбился сам. В Нику. И вот я уже готов ползать на коленях, лишь бы вернуть ее. После другого мужика, с чужим сыном. Достаточно одного слова — и я упаду к ее ногам.

К чувствам матери мой отец остался равнодушен. Собрал вещи и гордо хлопнул дверью, уйдя в новую счастливую жизнь, где нам не было места. Тогда же у неё и случился первый приступ. С того дня маму часто забирала скорая, а в больнице мы проводили больше времени, чем дома. Мне пришлось рано пойти работать, чтобы обеспечивать родных вместо сбежавшего предателя, самому заниматься хозяйством и воспитывать младшего брата.

В юном возрасте я стал главой семьи, хотя никогда этого не хотел.

Мне просто не оставили выбора.

Кто если не я? Бросить все и укатить в закат, как отец, совесть не позволяла.

Справлялся ли я? Ни хрена! Но я старался.

Свят рос под моим присмотром и в какой-то момент начал видеть во мне папу. Носился за мной хвостиком, копировал мое поведение, мои фразы и даже… мой выбор. Он захотел на флот исключительно потому, что я там служил.

Я был для него примером. Братом, другом, отцом…

Батей.

Я не помню, когда именно ко мне прицепилось это прозвище. Свят услышал его в каком-то военном фильме, ещё когда был маленьким, и применил ко мне. Я не спорил. Мне было не до этого — я пытался не чокнуться от недосыпа и переутомления. Тем более, так же меня называли сослуживцы.

Батей я остался по сей день. Для всех. Даже для племянника, который слышал это с пеленок.

Только сейчас, стоя посередине мрачной камеры для свиданий, я понимаю, что это не статус и не позывной, а мое проклятие. До гробовой доски. Вместо имени на памятнике нацарапают "Батя".

— Я так рад тебя видеть, — бубнит Свят, не отпуская меня. Как будто я открою дверь и выпущу его на свободу, а сам останусь здесь, как сделал это однажды.

— Губу не раскатывай. Я помочь тебе не в силах, — жестко осекаю его, отрывая от себя. Сажусь за стол, жестом указываю брату на стул напротив. — Садись, у нас мало времени.

— Бать, я накосячил, — виновато протягивает он, как нашкодивший пацан, ждущий ремня.

В глазах надежда. Как в ту ночь.

Здоровый лоб, сам уже глава семейства, а мозгов и ответственности не прибавилось.

— Кажется, я это уже слышал, — горько усмехаюсь. — Лет десять назад. Помнишь?

— Да, — опускает голову.

— Так какого хрена тебя жизнь ничему не учит? — реву яростно, зная, что нас никто не посмеет потревожить до истечения отведенного срока. Мирон так распорядился, за что я ему благодарен. Пусть недолго, но можно пообщаться без купюр. — Легких денег захотел? Скажи, оно того стоило? — многозначительно окидываю рукой гнетущее помещение.

— Я не знал, что так получится. Деньги лишними не бывают, тем более Алиска постоянно пилит, что я мало зарабатываю, — заряжает он, как из автомата, при этом нервно растирает лоб трясущейся ладонью. — Мне сказали, схема рабочая, никто не подставлялся….

— Кто сказал?

— Убьют, если сдам.

— Сдашь, — рычу, наклоняясь к нему через стол. — Если хочешь срок себе скостить, сдашь, как миленький!

Свято упрямо качает головой. Не выдержав, я обхожу стол, замахиваюсь и отвешиваю брату подзатыльник. Как в детстве.

— Бать, ты не понимаешь, они семье моей угрожают. Лучше я отсижу, — отмахивается он, почесав затылок.

— Безопасность семьи я беру на себя! Охрану усилю, сопровождение выделю, у меня есть для этого все ресурсы, — твердо заявляю. — Сейчас надо думать о том, как твою задницу на волю вытащить! И скорее вернуть домой. Я задрался решать ваши проблемы, — выплевываю в отчаянии.

— Как там Алиска? — доносится тихо, а для меня это как удар под дых. Свят оглядывается, доверчиво смотрит мне в глаза и улыбается с легкой тоской. — Скучает по мне, наверное? Ждет?

Вполне уместные вопросы, требующие простых ответов, вдруг вгоняют меня в ступор. Я молча отворачиваюсь к форточке и запрокидываю голову так, что затекает шея. Считаю секунды, пытаясь совладать с эмоциями.

Что мне сказать, если я переспал с женой брата?

— М-гу, — сдавленно мычу, не размыкая губ.

Горечь растекается по рту, парализует язык. Судорожно сглатываю, дернув кадыком.

Самому от себя тошно.

— Бать? Что случилось? — с подозрением чеканит Свят. — С малым что-то? Или Алиска чудит? Говори, как есть, — и обреченный вздох.

Я оглядываюсь. С прищуром изучаю брата.

Видал я таких салаг на корабле, которые в отчаянии рвались за борт шагнуть, когда с гражданки получали сообщение о том, что девушка изменила или бросила.

Какой бы змеей ни оказалась Алиса, но брат ее любит. Слепо и безусловно.

Он встретил ее в Мурманске, когда заканчивал военно-морское училище. На третьем свидании сделал предложение, женился сразу же, как только ей стукнуло восемнадцать, а в Карелию приехал уже со штампом в паспорте и молодой новобрачной. За материнским благословением, которое нужно было чисто для галочки.

В любви Свят не расшаркивался и не сомневался — в этом мы с ним похожи. Если нашли свою женщину, то больше не мечемся.

Или с ней, или ни с кем.

Поэтому я одинок. У меня нет никого, кроме семьи.

Матери Алиска не понравилась, однако ради Свята она ее терпела. Я относился к невестке без особого интереса, но с заботой, как к младшей сестре. Для меня было важно, чтобы брат был счастлив. А он пылинки с нее сдувал. Ревновал до безумия, контролировал каждый шаг, звонил как по расписанию, с ума без нее сходил в море. Как чувствовал, что может предать.

И она это сделала. Со мной.

Проклятье!

Я отвожу взгляд, потому что не выдерживаю прямого зрительного контакта.

— Все нормально, — произношу как можно спокойнее, сжимая кулаки в карманах куртки. — Алиса возится с Матвеем, о тебе постоянно спрашивает, переживает, — выталкиваю из себя ложь, уставившись в серую стену. О том, что его сын в больнице, тоже умалчиваю. Не хочу, чтобы Свят переживал. — Хочешь ей что-то передать?

— Скажи, чтобы дождалась, — звучит безапелляционно, как приказ. — Ее ведь так, как я, никто больше любить не будет.

Кривая усмешка трогает мои плотно стиснутые губы.

Когда-то я передал то же самое Нике. Слово в слово. Просил ждать и любить, как я ее.

Требовать не имел права, но и отпустить не мог. Эгоистично мечтал, что она останется моей, несмотря ни на что. В глубине души знал, что это утопия. Но надеялся до последнего. Даже когда держал в руках ее свадебные фотографии.

Я не считаю Нику предательницей. Просто боль не утихает. До сих пор.

Меня охватывает злость на брата. Тогда все случилось по его вине, а теперь он сам обрек себя на такую же участь. Я не спас его — лишь отсрочил неизбежное. Зато себе сломал жизнь. На хрена?

— Пусть сына моего растит, пока я здесь, — добавляет Свят.

— Я прослежу, — цежу сквозь зубы. — Но лучше тебе поторопиться.

— Это не от меня зависит, — огрызается тихо, но твердо.

Сорвавшись, я подлетаю к столу, бью по нему кулаком и, упершись в самый край, наклоняюсь, чтобы оказаться с братом лицом к лицу. Все трясется, скрипит, ходит ходуном, а я раздуваю ноздри, как бешеный бык.

Дежавю... Чертово дежавю! Как в ту ночь на пустынной дороге, где я сделал неправильный выбор. Однако ситуация больше не повторится.

Я урок усвоил — наступила его очередь учиться.

— От тебя! Сейчас все зависит исключительно от тебя, Святослав! На данный момент ты сделал все, что мог, чтобы получить срок. И продолжаешь закапывать себя, — утробно рычу, разгоняясь, как взбесившаяся центрифуга. Покосившись на закрытую дверь, снижаю тон до заговорщического шепота. — Мирон пообещал прислать к тебе лучшего военного адвоката. Слушайся его во всем, будь честен, делай так, как он скажет. Прекрати прикрывать своих заказчиков, кем бы они ни были и какие погоны ни носили. Сотрудничай со следствием. Это твой единственный путь на свободу. Ясно? Не слышу ответа, боец!

Последнюю фразу я выплевываю ему в лицо. Свят часто моргает и почти не дышит от страха, вжавшись в спинку стула, но не сдается.

— Я подумаю.

Подаюсь вперед, хватаю его за грудки и одним рывком поднимаю из-за стола.

— Если бы тебе было, чем думать, то сейчас ты бы дома с женой отдыхал, а не торчал за решеткой в ожидании суда. Включай голову, брат, — слегка встряхиваю его. — Она тебе нужна не только для того, чтобы фуражку носить. Пора взрослеть и учиться отвечать за свои поступки.

— Понял, — кричит он, наконец-то сломавшись. — Я все понял!

— Второй раз я за тебя не сяду. Сам, брат!

Я хлопаю его по плечу и ухожу, не прощаясь.

На улице меня ждет Мирон, мрачный и задумчивый. Услышав мои шаги, он выдыхает в пустоту перед собой сизый клуб дыма, который тут же уносится в сторону промозглым осенним ветром. Невозмутимо потушив тлеющий бычок прямо в пальцах, щелчком отбрасывает его и не глядя метко попадает в урну. По его внушительному темному силуэту блуждает яркий свет фонаря, создавая вокруг мистический ореол.

Некоторое время Мирон хмуро всматривается в ночное небо через металлическую сетку ограждения, и только когда я оказываюсь рядом с ним, тихо бросает, почти не двигая губами:

— Пообщались?

— Да, спасибо, что организовал свидание, — отвечаю сдержанно, стараясь не привлекать к нам внимание караула. — Думаю, теперь Свят будет более сговорчивым. Ему есть, что рассказать следствию.

Вместе мы выходим за пределы закрытой, охраняемой территории, оставляем за спиной вооруженных надзирателей, и я чувствую облегчение. Избавившись от гнетущей тюремной атмосферы, я лихорадочно прогоняю неприятные воспоминания и жадно хватаю ртом прохладный, свежий воздух. Он пахнет свободой, надеждой и верой в будущее — всем тем, чего я по глупости сам себя лишил в прошлом.

Легкие горят от переизбытка кислорода, глаза слезятся. Ощущение, будто я не дышал на протяжении того времени, что был внутри. А может быть, и все последние годы.

Я существовал по инерции, как робот с заданной программой.

После встречи с братом в моем мозгу что-то щелкнуло. Я вдруг понял, что снова хочу жить. По-настоящему. Не ради кого-то, каждый раз принося себя в жертву, которая воспринимается как должное, а просто для себя.

Побыть гребаным эгоистом.

Мечтать, любить, строить планы.

Впервые я испытал такое желание, когда встретил Нику. Юная дерзкая практикантка заставила мое железное сердце, работающее на автомате, забиться хаотично, неравномерно, бешено. Но без нее оно впало в спячку. И вот спустя десять лет анабиоза я снова ожил, когда она вернулась.

Я хочу бороться за Нику. За них с Максом. Потому что подсознательно уже присвоил обоих.

— Я пришлю надежного юриста, как и обещал. Ему можно доверять, — продолжает Мирон, когда мы оказываемся на парковке. На всякий случай озирается по сторонам и, не обнаружив посторонних свидетелей, строго и четко чеканит: — Предупреждаю сразу, в интересах твоего брата сотрудничать со следствием. Никто с ним нянькаться, как ты, не будет.

— Я только за! Как видишь, из меня хреновый вышел воспитатель, — развожу руками, не стесняясь признать, что облажался. — Надеюсь, этот негативный опыт пойдет Святу на пользу и чему-то его научит.

— Что ж, тогда приступаем, — Мирон нетерпеливо крутит в руке телефон, будто готов посреди ночи вызвать своих людей и начать раздавать приказы. — Знаешь, Данила, у меня времени в обрез. Я не хочу задерживаться в этом месте. Помогу твоему брату, подам в отставку и уеду.

— Решил оставить службу? — выгибаю бровь. — Ты же столько лет ей отдал…

— Мне нужна перезагрузка.

— Из-за… неё? — вопросительно киваю на его обручальное кольцо, которое он так и не снял после развода, будто оно вросло в безымянный палец.

— Отчасти, — нехотя цедит. — Меня здесь больше ничего не держит.

— Не думаешь, что совершил ошибку?

Раньше Мирон взрывался при одном лишь упоминании о бывшей жене. Даже имя ее запретил произносить вслух. Со временем он научился реагировать сдержанней и вспоминать свой брак без ярости и психов, но в его глазах по-прежнему полыхает пламя. Как будто не всё ещё сгорело дотла.

— Конечно, я ошибся, — сплевывает он на землю. — Когда женился на ней. Она видела во мне призрак своего погибшего мужа, не более того, и я это понимал. Полюбил ее, на любые условия был согласен. Думал, справлюсь, но в итоге мне осточертело быть дублером.

— Ты уверен, что у неё так и не появилось чувств? Может, вам нужно было больше времени…

— Это уже неважно, — перебивает жестко. — Я сделал все, чтобы она меня возненавидела. И сжег мосты. Все равно я не способен дать ей то, о чем она мечтает.

Его губы дергаются в нервной ухмылке, которая искривляется и кажется зловещей из-за шрама на щеке. Мирон получил его, когда был на задании — осколок прошел по касательной, оставив лишь след на память. Кто не знает, может решить, что он злится или насмехается, однако я вижу в этом жесте лишь глубокую горечь и беспросветную тоску.

— Послушай, Данила, нет ничего хуже, чем если рядом с тобой женщина, которая любит другого, а ты даже морду ему набить не можешь, потому что его уже нет.

Мирон часто, гневно дышит, раздувая ноздри, и машинально тянется за очередной сигаретой.

Я был прав — не отгорело. Как и у меня.

В облаке дыма, в котором он гасит свою боль и гробит здоровье, я снова уношусь мыслями к Нике.

Знакомая ситуация… Я ведь тоже все эти годы люблю женщину, которая принадлежит другому. В отличие от Мирона, я смог набить сопернику морду, однако легче не стало.

Никакого удовлетворения. Потому что душой Ника по-прежнему не со мной.

— Я прекрасно понимаю тебя, — выдаю с грустью. Поймав на себе недоуменный взгляд товарища, я дружески хлопаю его по плечу. — Прости, давай закроем тему. Это вообще не мое дело.

— Не твое, — бесцеремонно роняет. Щелкает ногтем по внутреннему ободку кольца. — Тем более, все кончено.

Усмехаюсь. И всё-таки мы разные.

Я бы никогда не отказался от Ники по своей воле. И сейчас намерен биться за нее до последнего вздоха. Она стоит того, чтобы посвятить ей жизнь.

— Ты сейчас куда? — вскидывается Мирон, снимая машину с сигнализации. — Поздно уже, у меня служебная квартира неподалеку. Могу дать ключи, там переночуешь, а утром в путь.

— Нет, это исключено, — выставляю ладони перед собой, активно мотая головой. — Мне надо домой. К своим.

— Как знаешь, — скупо улыбается он. Пожимает мне руку на прощание. — Это хорошо, когда есть свои. Береги их.

— Буду.

Домой я возвращаюсь ближе к рассвету. Бесшумно открываю дверь, чтобы не потревожить спящих, и уголки губ непроизвольно тянутся вверх.

Чёрт возьми, как непривычно…

Раньше я ненавидел этот огромный особняк, который всегда встречал меня холодом и пустотой, а сейчас переступаю порог с приятным предвкушением.

Внутри тепло и уютно. По-семейному хорошо. Пахнет вкусным, но давно остывшим ужином и сладкими женскими духами, на аромат которых я бреду, как привороженный.

Останавливаюсь в гостиной, боковым зрением цепляюсь за хрупкую фигурку, свернувшуюся калачиком на неудобном диване. Нет ни постельного белья, ни подушки, ни одеяла.

Только она…

В отблесках лунного света Ника кажется особенно красивой, сказочной и нереальной. Она спит в своей одежде, ведь ничего другого у неё здесь нет, по-детски подложив ладони под щеку. Хочется дотронуться, чтобы убедиться в том, что она настоящая.

Сжимаю руки в кулаки до хруста костяшек, отчаянно сдерживая свой порыв. Заставляю себя оставаться на месте. Как будто передо мной мираж, который страшно развеять.

Я не хочу будить Нику. Она такая умиротворенная, милая и беззащитная, как в нашу единственную ночь. Именно такой я оставил ее когда-то…

Именно такой я ее потерял навсегда…

До боли стискиваю челюсти, чтобы не завыть от отчаяния. Стою как вкопанный, затаив дыхание. Лишь бы не спугнуть иллюзию, которая преследовала меня все эти годы. Ласкаю Нику взглядом, потому что иначе нельзя.

Почему она здесь, а не в одной из комнат? Я же уступил им весь первый этаж.

Из вредности и упрямства? Или… меня хотела дождаться?

Запрещаю себе надеяться. Не заслужил я ее заботы и беспокойства.

Наоборот, это я ей задолжал. Обещал беречь — и не исполнил.

На цыпочках я захожу к спальню, которая принадлежала мне до этого дня, и вижу спящего Макса на своей кровати. Для меня это контрольный выстрел в сердце. Из всех помещений он выбрал именно это, максимально аскетичное и унылое. Как будто почувствовал, что я здесь жил — и потянулся ко мне.

Под действием какой-то невидимой силы я приближаюсь к нему и наклоняюсь, чтобы поправить сбившееся одеяло. Макс ворочается, случайно цепляет мою руку своей во сне и, перевернувшись на живот, обнимает подушку.

— Мам? — бубнит он сквозь полудрему.

— Тш-ш-ш, — шиплю с улыбкой. — Спи, боец.

Зачем-то целую его в висок. На автопилоте. На инстинктах.

Как родного сына….

Не отдаю отчет своим действиям.

— Спокойной ночи, пап, — так же неосознанно улыбается Макс во сне, не открывая глаз.

Как же хреново тебе, пацан, без отца. Хоть волком вой, но надо быть сильным. Ради матери.

Понимаю, как никто другой…

— Спокойной, сынок, — выдыхаю на эмоциях, которые сковали горло и продохнуть не дают.

Осторожно достаю из шкафа постельные принадлежности — и, напоследок невесомо погладив Макса по голове, возвращаюсь к Нике.

Я накрываю ее одеялом, аккуратно подкладываю подушку за спину, а сам опускаюсь на пол рядом с ней, облокотившись о край дивана.

Не могу уйти. Должен, но… не хочу.

Я словно прирос. Сплелся с корнями со своей Колючкой, зацепился за ее шипы.

Намертво. Не оторвать.

В полумраке я рассматриваю каждую черточку ее идеального лица, ловлю каждое движение век и легкий трепет ресниц, прислушиваюсь к мерному дыханию.

Не замечаю, как засыпаю, сидя у ног моей женщины. Встречаю с ней рассвет, чего был лишен в прошлый раз. И впервые за долгие годы чувствую себя там, где должен быть.

Дома…

История Мирона Громова и его Авроры

"Подари мне сына! ПРИСЯГА НА ВЕРНОСТЬ"

Десять лет назад. Североморск

Данила

— Мы выезжаем завтра на рассвете, в Карелии будем вечером. Так что жди нас на поздний ужин, — тепло усмехаюсь в трубку, зажав телефон между плечом и ухом.

Не теряя времени, попутно собираю небольшую дорожную сумку — я в быту непривередливый, и мне не надо много вещей, что очень удобно при моем образе жизни.

— Мы? Разве Свят приедет с тобой? — удивленно переспрашивает мать, и я улавливаю легкие нотки надежды в ее голосе.

Брата она ждет с особым трепетом. Постоянно твердит, что Свят молодой, неопытный, неприспособленный к жизни, и сокрушается, зачем он пошел по моим стопам и выбрал флот. Меня в свое время она не отговаривала…

— Нет, он на днях уходит в море, — напоминаю с холодком и легкой сыновьей ревностью, хотя пора бы привыкнуть. Не вижу, но знаю, что мама взволнованно перекрестилась в этот момент. За него она всегда молится. — Сейчас Свят в Мурманске встречается со своими нахимовцами, утром пригонит мне мою машину, а сам отправится на службу. Не переживай, все нормально будет. Команда на корабле хорошая, поход всего сорок пять суток длится. Меня ты три месяца ждала, — хмыкаю, ничего не услышав в ответ.

Такое ощущение, что на берегу меня ждала только Ника. Отвечала на каждое сообщение, скромно желала мне спокойной службы, справлялась о моем самочувствии, когда я перемерз на палубе. И на пристань примчалась, несмотря на сотни километров расстояния между нашими городами. Девушка, которая ничего мне не должна, за несколько месяцев стала ближе семьи.

Мама же всегда считала меня отбитым бандитом, который в силах самостоятельно справиться с любой проблемой. В принципе, так и есть, но… порой не хватает элементарной заботы и простых добрых слов.

— С кем ты приедешь? С Лукой? Я накрою на вас двоих, — тараторит мать, мысленно прикидывая, что нам приготовить.

— Нет, я буду с девушкой, — отчеканиваю громко и четко, и на том конце линии повисает пауза. Вместо того чтобы остановиться и морально подготовить маму, я добиваю ее внезапной новостью: — Я хочу познакомить тебя со своей невестой.

— Ба-а-а, вы с братом сговорились, да? — причитает она. — Сначала он мне Алиску притащил — сидит теперь эта кулема в комнате целыми днями, ни черта по дому не делает, — а теперь и ты решил невестку подкинуть? Вы меня до сердечного приступа доведете, ей-богу!

— Нет, мы с Никой обоснуемся в Питере, там у неё семья. Снимем жилье на первое время, а дальше я что-нибудь придумаю. Поэтому не беспокойся, тебя стеснять не станем, — цежу с налетом обиды.

— Да при чем тут это, Данила! Я, прежде всего, за тебя переживаю! Знаешь, сколько сейчас дряней меркантильных, которые так и вьются вокруг мало-мальски перспективных мужиков. Голодные на женскую ласку военные для них — самая легкая добыча. Свят именно такую и нашел, точнее, она его подцепила, — сплевывает мама в сердцах. — Вот и ты попался на крючок какой-то...

— Ника особенная, и я прошу проявить уважение к моей будущей жене, — перебиваю жестко и безапелляционно. — Я планирую сделать ей официальное предложение в Карелии.

Улыбнувшись, я достаю из внутреннего кармана сумки розовую бархатную коробочку. Щелкаю пальцем, открывая ее. На подушечке — аккуратное золотое колечко с голубым топазом. Скромное, но я обязательно заработаю, чтобы когда-нибудь подарить Нике настоящий бриллиант, которого она достойна.

До этого момента все деньги уходили на семью — я отправлял их матери сразу же после получки, оставляя себе крохи на аскетичную жизнь, к которой привык. Мне многого не надо, форма и еда казенные, поэтому тратить особо не на что.

Теперь все будет иначе. У меня появится жена, потом — дети, если повезет, много…

Своя семья, которую я буду обеспечивать.

Приоритеты меняются, и меня это вдохновляет пахать с тройным усердием.

— Ты совсем ничего о ней не рассказывал. Как давно вы вместе? — летит с подозрением, как на допросе.

— Познакомились чуть больше трех месяцев назад, перед моим уходом в море. Встречаемся меньше недели. Она сейчас со мной в Североморске, — отвечаю невозмутимо и честно. Не задумываюсь о том, как это звучит со стороны.

— Ясно.

От шока мама на некоторое время умолкает. В динамике раздается только ее шумное, недовольное дыхание.

Она не одобряет мой выбор, но мне плевать.

Я всего лишь соблюдаю традицию. Ради Ники. И демонстрирую ей серьёзность своих намерений. Не хочу, чтобы она думала, что я скрываю ее от семьи. Так положено, черт возьми! Надо получить благословение, которое никак не повлияет на мое решение.

— Я вас жду, сынок, — смягчившись, по-доброму произносит мама. И я выдыхаю с облечением. — Вас обоих.

— Спасибо, — шепчу, присев на край раскладного дивана, который поскрипывает под моим весом. — До завтра.

Сжав телефон в руке, наклоняюсь вперед, облокотившись о бедра и свободно свесив кисти, и устало опускаю голову. На миг прикрываю глаза, переводя дыхание. И сразу же в сознании всплывает образ моей Колючки.

С ней чертовски сложно. Наши отношения как прогулки по минному полю. Я боюсь, она выпрыгнет из машины на полной скорости и сбежит пешком сбежит от меня в Питер, испугавшись знакомства с будущей свекровью.

Но самое страшное, если Ника не скажет мне «Да».

Тогда проще в море утопиться, чем жить дальше без нее...

— Мирон? — удивленно отвечаю на входящий звонок. — Что случилось? Если вызывает военная разведка, значит, неспроста-а-а, — иронично протягиваю.

— Я не по службе, — издает он тихий смешок, в котором чувствуется напряжение. — Я сейчас в нашем общежитии.

На фоне слышатся мужские голоса, женский кокетливый смех, звучит музыка. Я вспоминаю, что сегодня наши отмечают отпуск. Лука утром уточнял, собираюсь ли я присоединиться, но мне не до этого. Я лихорадочно оформлял документы и ставил печати, чтобы скорее выехать из Североморска и спокойно отправиться с Никой домой.

— Хорошо вам отдохнуть, но я пас, — машинально отмахиваюсь. — Ты же знаешь, Мирон, я не любитель шумных компаний. Да и ты, насколько я помню, тоже…

— Богатырев, ты в курсе, что здесь твоя девчонка?

— Ты ошибаешься, — цежу сквозь крепко сжатые зубы, не желая верить в услышанное. — Наверное, перепутал ее с кем-то другим.

— Исключено. У меня фотографическая память на лица — это профессиональное, — спорит Мирон, безжалостно забирая у меня последнюю надежду.

— Ника сейчас должна быть дома, — твердо бросаю, скосив взгляд на командирские часы. — У нас завтра ранний подъем и долгая дорога. Она отдыхает, — повторяю с нажимом.

Бред! Не хочу верить. Я знаю свою Колючку — такие мероприятия не для нее.

Она… другая. Не из этих…

— Послушай, Данила, я не ставлю своей целью как-то оскорбить твою девчонку и не спешу навешивать ярлыки, но ее притащила сюда наша штабная шлюха.

— Инна? — обреченно выталкиваю из груди, сощурившись и сжав переносицу до белых мушек перед глазами. — Она — руководитель практики у Ники, помогла ей с пропуском и жильем в Североморске — в своей квартире комнату выделила. Мы же пока не сошлись…

— Если не поторопишься, Инка ей и с мужиком новым поможет, — невозмутимо бросает Мирон, а я закипаю от ревности.

— Я скоро буду, — рычу, на ходу накидывая китель. — Присмотри за ней.

— Серьёзно? Да вашу ж мать!

Пока Мирон грубо матерится в трубку, ругая себя за излишнюю инициативность, я реактивной пулей вылетаю из квартиры. Беру такси, которое по ощущениям плетется, как улитка.

Нервничаю. Дико злюсь. Не на нее…

Нике я верю, несмотря ни на что. Но целой команде оголодавших в море мужиков — нет! Потому что... сам такой же. Я всю неделю слюни на нее пускаю. Она слишком аппетитная. Не трогаю, однако готов сожрать, как только получу команду: «Фас!».

Как ей сопротивляться? Красивая, неискушенная, интересная и умная, что для меня немаловажно. Сексуальная от макушки до кончиков пальцев. У неё даже голос звучит эротично — бархатистый, особенно когда срывается в нежный шепот, обволакивающий и мягкий. Причем сама Ника ведет себя так, будто не догадывается, какое воздействие оказывает на мужчин.

Сама непринужденность.

Каждую секунду рядом с ней я даю по зубам своему внутреннему зверю, который жаждет разорвать ее в клочья. Пометить. Присвоить. Сделать своей. Но я отношусь к Нике как к будущей жене. И это меня сдерживает.

Для них она — на одну ночь, для меня… на всю жизнь.

В общежитии шумно и душно. Довольно просторная комната отдыха сегодня с трудом умещает в себя такое количество тел. Я пробираюсь сквозь них, бесцеремонно расталкивая. Нахожу в стороне хмурого Мирона, небрежно пожимаю ему руку.

— Где она?

— Остынь, все под контролем, — с ухмылкой бросает он, окинув меня снисходительным взглядом. Мирон в любой экстренной ситуации сохраняет холодный рассудок, а я сейчас, скорее, похож на бешеного быка, бьющего копытом. — Дикая она у тебя какая-то, на меня нашипела, когда хотел ее увести отсюда. Видимо, неправильно поняла. Потом забилась в угол и весь вечер никого, кроме Инки, к себе не подпускает. Найдешь ее у окна, — взмахивает рукой. — Надеюсь, я теперь свободен? Башка раскалывается от этого бардака, — кривится с отвращением.

— Я перед тобой в долгу.

— Какими же неадекватами мы становимся, когда влюбляемся, — философски изрекает он, попятившись к желанному выходу. — Упаси господь.

— Не зарекайся, — бросаю ему вслед, а сам ищу Нику взглядом.

Она сидит на широком подоконнике одна, крутит в руке пустой стакан. Выглядит скромно, как будто случайно сюда попала. На ней шелковое платье кофейного цвета. Симпатичное, но скорее учительское, чем для вечеринки с моряками. Длинная, расклешенная юбка полностью прикрывает ноги, показывая лишь черные туфли-лодочки, воротник-стойка застегнут на все пуговицы, тонкий поясок на талии придает образу строгости и неприступности. На хмуром лице минимум макияжа, хотя она и без него очаровательна.

Ника нервно поправляет каштановые, заколотые на висках волосы и напряженно всматривается в толпу, будто ждет кого-то, но в то же время боится его здесь увидеть. Тяжело вздохнув, отставляет стакан и соскакивает с подоконника. В глазах решимость. Ника устала и настроена уйти. Кружит взглядом по комнате в поисках Инны, которая в этот момент зажимается с молодым мичманом, — но резко замирает, когда видит меня. Складочки между ее насупленными бровями становятся глубже, губы недовольно поджимаются, а вздернутый кончик носа нервно дергается.

Растерянность сменяется... разочарованием?

Не ожидала, что мы встретимся здесь? Я тоже не особо рад…

Нахмурившись, делаю шаг к ней, но ее заслоняет собой какой-то смертник с двумя стаканами, наполненными красной жидкостью. Он поворачивается в профиль, улыбаясь, и я узнаю в нем Луку. Почему-то его присутствие не успокаивает меня, как было с Мироном, а раздражает. Я грубо отталкиваю поддатого офицера, который случайно оказывается на моем пути, и, не извинившись, танком пру к ним.

Не сводя с меня глаз, Ника принимает стакан из рук Луки и залпом выпивает его содержимое до дна, будто ее мучает жажда. Лихорадочно скользит пальцами по прозрачному стеклу, барабанит ногтями. Часто дышит, и аккуратная грудь, плотно упакованная в лиф платья, приподнимается в такт.

— Свалил! — рявкаю на друга и хватаю его за плечо, разворачивая к себе лицом. Задерживаю на секунду. — Что пьете? — опускаю взгляд.

Выхватываю у него второй стакан, делаю глоток, прополоскав рот, морщусь и выплевываю обратно. Не то, что я ожидал… Возвращаю назад.

— Сок… гранатовый, — заторможено произносит Лука, перекатывая вязкую жидкость по стенкам. — Значит, вы здесь вместе? Хорошо... Я как раз хотел тебе звонить, — подается ко мне ближе, чтобы заговорщически шепнуть: — Я думал, ее Инка надоумила, та ещё шалава, сам понимаешь, подставит как пить дать. Но раз ты рядом, значит, все нормально. Нельзя такую девушку без присмотра оставлять.

— Я и не оставлю, — рявкаю уверенно. — Пошел вон!

Когда Лука уходит, теряясь в гуще народа, я приближаюсь к Нике вплотную. Прячу руки в карманы брюк, сжимаю кулаки. И жестче, чем планировал, командирским тоном гаркаю ей в лицо:

— Что ты здесь делаешь?

Она и бровью не ведет. Смело смотрит мне в глаза, вздергивает подбородок, прищуривается, словно подозревает меня во всех смертных грехах.

— А ты? — фыркает с вызовом.

Сгорбившись, я наклоняюсь к ней, слегка касаясь носом ее алой щеки, и чувствую рваное, горячее дыхание на своих губах. Между нами взрываются атомы, взаимная злость щекочет нервные окончания и… вопреки логике, сильнее притягивает нас друг к другу.

Будто в насмешку звучит сопливый медляк. Становится громче.

— Потанцуем, — не спрашиваю разрешения, а сам обнимаю Нику за талию и уверенно веду.

Она укладывает руки на мою грудь так, чтобы возвести барьер между нами. Может оттолкнуть меня в любой момент, однако не спешит этого делать. Вместе со мной нехотя двигается в такт мелодии. Вынужденно и в то же время с предвкушением.

— Молчишь? — предъявляю кратко и без эмоций. Солдафон, как она меня в шутку окрестила. Могу поспорить, читаю это слово по ее губам.

Ника демонстративно отворачивается. Пользуясь моментом, утыкаюсь носом в ее висок. Один вдох — и я готов все простить.

— Хорошо, тогда сначала я отвечу. В отличие от тебя, мне скрывать нечего, — шепчу на ухо. — Я приехал за тобой.

— Врешь, — дергается в моих руках, как раненая птица в силках. Но я лишь крепче прижимаю ее к себе. — Ты не мог знать, что я буду здесь.

— Тебя Мирон сдал. Помнишь его?

— Мне он не нравится.

— Тебе и не должны нравиться чужие мужики. Никто, кроме меня, — самодовольно усмехаюсь. — Твоя очередь. Повторяю вопрос: какого хрена ты здесь забыла, Николь?

Мой грозный рык перебивает музыку, и сослуживцы с праздным любопытством косятся в нашу сторону. Кто-то цепляет нас плечом, и я инстинктивно прикрываю собой Нику.

— Инна сказала, что ты приедешь вместе с Лукой. И, как обычно, снимешь девку. У вас так принято после каждого рейса. Традиция и естественная потребность мужского организма после длительного воздержания. А я тебе не даю, потому что дура, так что даст другая, — тараторит она непривычно быстро. Осекается, осознав, что сболтнула лишнего, неловко хлопает ресницами. — Это цитата, если что.

— И ты решила меня проверить? — Кивает. — Вариант, что здесь снимут тебя, ты не рассматривала?

— Как, если я против? — хмыкает дерзко.

— Например, если будешь пить что попало из чужих рук, — жестом указываю на пустой стакан, оставленный на подоконнике.

— Данила, это военное общежитие, здесь нет алкоголя. Только сок.

От ее официального «Данила» меня коробит. Значит, она ещё злится, хотя в нашей ситуации это моя прерогатива. Но я не могу — позорно плавлюсь, отогреваясь жаром ее хрупкого тела.

— Какая же ты у меня наивная, — обреченно вздыхаю. — Пообещай, что ничего пить без меня не будешь. Даже «сок», — многозначительно подчеркиваю.

— Мне нельзя. Ни с тобой, ни без тебя, — признается она вдруг. — У меня непереносимость алкоголя.

— Вот как. И в чем она проявляется?

— В целом, как обычная аллергия, но возможны побочки, вплоть до потери контроля и провалов в памяти, — произносит так легко, будто это в порядке вещей. — Инна в курсе, она меня отпаивала, когда я стаканы дома перепутала и вместо обычной колы хлебнула ее… необычную.

— Почему ты мне раньше не сказала?

— Вдруг бы ты воспользовался ситуацией, — отвечает хлестко, без заминки, как будто пощечину со всего маху мне дает.

— Вот, значит, какого ты обо мне мнения.

Понимаю, что мы больше не танцуем — просто стоим в обнимку. Между нами никаких барьеров. Ника обвивает руками мою шею, льнет ко мне всем телом, нежно заглядывает в глаза. Ласковая как никогда. Такой резкий контраст между дикой ревнивой тигрицей и преданной домашней кошечкой обезоруживает меня.

Медляк давно закончился, а мы не в силах отлипнуть друг от друга.

— Ты правда за мной приехал? — взмахивает ресницами.

Томный взгляд с поволокой кружит по моему лицу. Сводит с ума. Это уже не детектор лжи, а рентген. Пробирает до костей, облучает, пытается обнажить все секреты, которых у меня от неё нет.

— Ника, мать твою! Ты издеваешься? — сорвавшись, я повышаю тон. — Нам выезжать ни свет ни заря, или забыла? Я с матерью тебя познакомить хочу. Какие, на хрен, девки? Какие естественные потребности? Ты правда думаешь, что мне бабу поиметь, как нужду справить? Ты за кого меня принимаешь? Ника!

— Я все поняла, — зажмуривается. — Не надо на меня орать. Солдафон, — чуть слышно и обиженно.

— Извини, — выдыхаю. — Я так разговариваю.

Ника поднимается на носочки и вдруг делает то, чего не позволяла себе ни разу за те дни, что мы встречались.

Она меня целует. Сама…

Сначала целомудренно и мягко, но с каждым движением ее губ мне все сложнее сохранять самообладание. Выдержка трещит по швам. Вокруг нас шум, чужие люди, пьяные разговоры, пошлые намеки, а мы словно в вакууме. Для нас никого не существует. Весь мир сжимается до нас двоих.

Мы прячемся от толпы, как отшельники. Не отрываясь друг от друга, возвращаемся к окну, где Ника ждала меня весь вечер. Она оступается и невольно присаживается на подоконник, я нависаю над ней, упираясь руками в раму по обе стороны от ее головы, и ей больше некуда отступать.

Самое опасное, что Ника и не собирается… Это шокирует и заводит. Я жадно углубляю поцелуй. Впитываю ее сладкий вкус с терпкостью граната. Грубо, ритмично толкаюсь языком в податливый рот, будто демонстрирую, что хотел бы сделать с ней самой. Она не успевает ответить, а просто принимает меня, задыхаясь и захлебываясь собственными эмоциями. Тихо постанывает, запрокинув голову и вцепившись пальцами в мои плечи.

Всего лишь поцелуй. Я даже не дотронулся до нее. Но нас обоих трясет, как будто мы уже в постели…

Понимаю, что если это безумие продлится ещё хотя бы несколько секунд, то я возьму ее прямо здесь. При всех. На обшарпанном подоконнике общаги.

И она не будет против…

Вдох. Выдох. С трудом заставляю себя остановиться.

— Хватит, Николь, — беру ее за руку, настойчиво тащу на выход.

Хочу увести ее подальше отсюда. Спрятать там, где она будет в безопасности.

И это моя первая ошибка….

— Я забираю тебя к себе.

Я несу Нику на руках, как невесту. Домой. Пусть пока что не в наше семейное гнездышко, но всё ещё впереди. Можно сказать, генеральная репетиция.

Я слышу ее спокойное и тихое, как шепот моря, дыхание, бережно прижимаю к груди хрупкое, разомлевшее тело, улыбаюсь, когда шелковистые, непокорно разметавшиеся волосы мягко ласкают мне шею.

Она — воплощение нежности и невинности, которое действует на меня, как шторм в открытом море, и железное сердце начинает метаться в агонии.

Единственная такая. Моя.

Ника задремала ещё в такси, скромно уронив голову мне на плечо, а потом доверчиво зарылась в мои объятия, как ласковая кошечка. Расслабилась, заставив меня напрячься. Любая наша близость для меня как испытание на прочность.

В неудобной позе быстро онемело тело, но я терпел и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть ее чуткий сон.

— Даня… любимый, — чуть слышно шелестит под ухом, после чего легкий поцелуй касается места над сонной артерией, и пульс взрывается.

Томный голос Ники как удар в грудную клетку, ее теплая ладонь, скользнувшая под кителем между ребер, посылает внутрь импульс, сравнимый с разрядом дефибриллятора, и я чуть не спотыкаюсь на ступеньках.

Я ещё ни разу не слышал от неё признания, ничего не требовал, да и сам о чувствах не говорил. Для Колючки это рано, ведь мы вместе всего неделю, а для меня… слишком очевидно и ценно, чтобы трепаться на каждом шагу.

Я — человек дела. Слов на ветер не бросаю.

Но даже у закоренелого солдафона, оказывается, есть сердце.

Ника молчит, обвив меня руками за шею. Глаза по-прежнему закрыты, длинные ресницы слегка трепещут, губы чуть приоткрыты, и я ловлю себя на мысли, что хочу ее поцеловать.

Но она мирно спит у меня на руках, а значит, все остальное — лишь галлюцинация.

Послышалось. А жаль…

Сцепив зубы до скрипа, я осторожно толкаю дверь плечом, захожу в квартиру и целенаправленно несу Нику в свою комнату. Упершись коленом в край скрипучей койки, аккуратно опускаю ее на застеленный грубым покрывалом матрас. Оставив спящую красавицу, я задергиваю плотные шторы, чтобы отсечь свет с улицы и погрузить комнату в мягкий полумрак.

— Где я? — вскидывается она от шума. Садится на подушках, часто моргает, озираясь по сторонам, и наконец фокусируется на мне.

— В безопасности, Колючка, — мягко улыбаюсь, щелкнув ее по носу. — Со мной. Здесь больше никого нет, не переживай.

Я знаю, что Лука будет отрываться до утра. Найдет себе девчонку — и заночует у неё или в общаге, потому что его кондиция не позволит добраться домой. Из увала в увал одно и то же. Этот не станет исключением.

Мы с Никой остаемся наедине. Только я и она. На всю ночь.

И это моя вторая ошибка.

— Я уснула, да? — грациозно потягивается она, зевает и неуклюже трет глаза, размазывая тушь. С улыбкой я перехватываю ее руки, вкладываю в них свой платок, а она лихорадочно сжимает мою ладонь, впиваясь ногтями в кожу. — Как-то это неправильно, наверное… Надо было отвезти меня в квартиру Инны.

— Исключено! — рявкаю так громко и строго, что Ника ойкает и подпрыгивает на койке. Вместо того чтобы бежать от меня куда глаза глядят, она, наоборот, инстинктивно льнет ко мне ближе. — Вещи твои заберем перед отъездом, и впредь я тебя к этой шаболде не отпущу. Сегодня она наверняка приведет домой какого-нибудь мужика, а ты…

— А я чем лучше? — Ника вызывающе задирает подбородок, и я обхватываю его пальцами. Смешная она, когда злится и фырчит. — Сама с мужиком уехала.

— Я твой будущий муж, со мной можно, — срываюсь в хриплый шепот, невесомо касаясь ее горячих губ своими. — И я тебя не трону.

— Муж? — жарко выдыхает мне рот, и я с жадностью ловлю ее сладкий запах, глотая его, как одержимый. — Почему я не в курсе? Я все проспала? — смеётся заливисто.

— Виноват!.. Николь, выходи за меня? — выпаливаю резко.

Мысленно ругаю себя за поспешность. Я все сделал не так, как планировал.

Не в то время. Не в том месте. И уж точно не в той обстановке.

Ника заслуживает романтику, красивую сказку, серенады под окном, а не блеянье косноязычного офицера в старой квартире, требующей ремонта.

— Что? — сипло переспрашивает она после затяжной паузы. — Богатырев, ты серьёзно?

— Да, — невозмутимо киваю. — Ты не воспринимай мои слова превратно, Колючка, я вообще-то готовился. Хотел сделать тебе предложение в Карелии. У меня даже кольцо имеется. В сумке.

В подтверждение своих слов я подрываюсь с места, но Ника берет меня за руку и слабо тянет к себе, жестом приглашая присесть. Сопротивление бессмысленно, когда она смотрит на меня с такой неподдельной нежностью и любовью. Я послушно возвращаюсь на койку. Устраиваюсь напротив Колючки, которая не сводит с меня колдовских глаз и почти не моргает.

— Я согласна, — читаю по ее губам, которые вдруг изгибаются в очаровательной улыбке. На эмоциях я впиваюсь в них поцелуем, но отстраняюсь прежде, чем потеряю контроль.

— Надеюсь, ты не передумаешь до завтра, — судорожно делаю глубокий вдох, целомудренно чмокая Нику в теплый, влажный лоб. Задерживаюсь на секунду. — Приболела? — хмурюсь, а она отрицательно качает головой.

— Нет, просто здесь жарко, — жалуется, по одной расстегивая пуговицы на воротнике своего «учительского» платья, и оно уже не кажется таким строгим и закрытым.

— Не сказал бы, — пожимаю плечами. — Я поищу, во что тебе можно переодеться, — закашливаюсь, с трудом заставив себя отвести взгляд от ложбинки упругой груди, показавшейся в вырезе. — Моими вещами не побрезгуешь? — хмыкаю как можно непринужденнее, а сам дурею, стоит лишь представить любимую девушку в мужской полосатой майке на обнаженном теле.

Отставить, Богатырев! Девчонку портить запрещёно!

По крайней мере, не здесь и не сейчас.

Она достойна лучшего…

Я отворачиваюсь к шкафу, лишь бы отвлечься от Ники и своих пошлых фантазий, но получается хреново, когда в воздухе стоит ее приятный запах, обволакивая меня и проникая под кожу.

Я кружу стеклянным взглядом по пустым вешалкам.

Черт, я ведь собрал все в сумку!

Нервно хватаю с самой верхней полки забытую майку, нюхаю ее и, убедившись, что чистая, захлопываю дверцу шкафа. Позади меня раздаются тихие шаги, словно кошка крадется на мягких лапах.

Оглядываюсь. И врастаю корнями в пол.

Изящный женский силуэт, который мягко ласкает полоска света, пробивающаяся сквозь щель между шторами, кажется неземным, потусторонним. Каждый изгиб как на ладони. Хочется провести по нему рукой, но вместо этого я сжимаю кулаки до хруста костяшек.

— Поможешь?

Ника поворачивается ко мне спиной, перекидывает копну каштановых волос вперед, показывая молнию на платье. И меня будто парализует.

Включается автопилот. Я словно со стороны наблюдаю, как мои пальцы подцепляют застежку и мучительно медленно тянут вниз. Выпустив на пол майку, я поднимаю свободную руку к Никиной холке, веду подушечками по бархатной коже вдоль позвоночника. Собираю выступившие мурашки.

С каждым сантиметром расходящейся на ее спине молнии по кускам осыпается моя броня, обнажая чувства.

Я капитулирую перед этой девушкой. Не могу бороться с самим собой.

Я беру ее плечи, обнимаю сзади, прижав к своей бурно вздымающейся груди, и утыкаюсь носом в макушку. Шумно и сбивчиво дышу ей, как астматик во время последнего приступа.

Она мой кислород. И мой нервно-паралитический газ.

— Дань, а если я сама попрошу? — сипло произносит Ника, и ее соблазнительный шепот сводит с ума.

— О чем, Колючка?

Она прокручивается в моих руках, запрокидывает голову и, поймав меня в цепкий зрительный капкан, грациозно спускает платье с плеч. Легкая ткань бесшумно ложится к нашим ногам. На Нике остается лишь черный хлопковый комплект белья — однотонный, гладкий и довольно простой, без кружев и прочих изысков.

Сегодня она явно не собиралась никого соблазнять, но я все равно попал в ее сети. Причем давно. С самой первой встречи.

— Дотронуться, — продолжает мурлыкать, переступая скомканное платье. — Поцеловать, — прильнув ко мне вплотную, она мажет носом по моей щеке. Уложив ладони на плечи, поддевает ноготками погоны, будто играет со мной, а потом становится на цыпочки, чтобы трепетно шепнуть на ухо: — Сделать своей.

— Маленькая, ты не в себе, — выталкиваю из груди, сдерживаясь из последних сил. Отказывать ей физически больно, но это необходимо. — Наверное, переутомилась.

Она не подчиняется. Кто бы сомневался!

Упрямо встряхнув волосами, начинает расстегивать мою рубашку. Как завороженный, слежу за каждым ее движением и не могу помешать. Мозги отключаются, руки не слушаются, плетьми повиснув вдоль тела.

Стою недвижимо, как якорь на дне, и пристально смотрю на мою Нику, запоминая каждую черточку ее покрасневшего, сосредоточенного лица.

Расправившись с рубашкой, она порхает пальцами по моим напряженным мышцам, обрисовывая их границы, скользит ладонями вверх и обвивает меня за шею. Плотно прижимается грудью к моему окаменевшему торсу, спаяв наши тела в одно целое.

Поймав мой потемневший взгляд, Ника непривычно твердо выдыхает мне в губы:

— Я люблю тебя, Дань.

Мне так не хватало этих слов. Всю жизнь, черт возьми!

Я всегда был готов отдавать, но ничего не просил взамен. Привык, что всем должен — любить, беречь, заботиться, тащить семью на себе. Таков мой путь, и я смирился с судьбой.

Ника стала для меня светом. Моим полярным днем. Я стремился к ней, как заблудший корабль к маяку. Мысленно молил, чтобы она не исчезла. Не оттолкнула меня. Чтобы просто позволила мне быть рядом, и я бы все для нее сделал.

Но я даже представить не мог, что она искренне меня полюбит.

Так, чтобы по-настоящему. Без условностей.

Я хочу ей верить. Мне жизненно необходимо это, чтобы снова научиться дышать.

Сдаюсь…

И совершаю третью, роковую ошибку.

— Любимая, — вырывается из груди и тонет в нашем поцелуе.

Якорь поднят, наш корабль на всех парусах несется к айсбергу, чтобы разбиться в щепки.

Я порывисто подхватываю Нику под бедра, впечатываю в себя, лишая воли и заставляя ее обмякнуть в моих руках. Легкую и беспомощную, несу на койку. Нависаю сверху, блуждаю голодным взглядом по безупречному нетронутому телу, рисую пальцами на нем невидимые узоры, а потом прокладываю этот путь губами.

В какой-то момент все барьеры опускаются. Я теряю самообладание, зато нахожу ее — главную девушку в моей жизни. Которая должна стать моей женщиной.

Мы есть друг у друга — и больше ничего не имеет значения: ни навязчивый скрип матраса, ни спартанские условия, ни царящая здесь антиромантика, как в казарме, ни мутные предпосылки, из-за которых мы совершенно случайно оказались вместе в одной постели. Препятствия стираются — остаются лишь точки соприкосновения, в которых мы сгораем до пепла.

Между нами искрит. Коротит. Замыкает.

Я слышу, как Ника ласково повторяет мое имя, и слетаю с катушек. Судорожно что-то нашептываю, будто в бреду, грубыми лапами сминаю хрупкую фигурку, впиваюсь шершавыми пальцами в бархатную кожу, не пропуская ни сантиметра.

Целую. Всюду. Наслаждаюсь ее вкусом.

Запретов сегодня тоже нет.

— Ты только моя, — требовательно рычу, когда она дрожит в моих объятиях. — Навсегда. Запомнила?

— М-м-м, — вертит головой, разметав взмокшие волосы по подушке, и кусает губы, чтобы зажевать собственные стоны. — А ты мой. Никого больше не полюбишь. Я тебе запрещаю, — сипло шипит мне на ухо, словно проклинает. Или благословляет обоих. — Запомнил?

Довольно усмехнувшись, вгрызаюсь в ее истерзанные губы поцелуем. Овладев непослушным ртом, неистово толкаюсь языком глубже. Она задыхается, кусается, царапается. А я снова кружу ладонями по ее разгоряченному телу, заранее зная, на каких струнах играть.

Вспышка. Ещё одна. Ника меня ослепляет.

— Договорились, Колючка, — ласково поглаживаю ее, пока она переводит дух.

Я хочу ее любить по-настоящему и полностью, но сдерживаюсь до последнего, несмотря на то как она красиво извивается в моих руках.

Обещал же… Ника это помнит. Поэтому сама не оставляет мне выбора.

Отзывчивая, нежная, страстная, она пылко откликается на каждое мое прикосновение, заставляя забыть обо всем.

— Даня, — шепчет, как в лихорадке, и горит. — Забери меня себе, Даня.

Больше не могу сопротивляться. Потому что только об этом и мечтаю...

Я претворяю свои самые смелые мечты в реальность, а она совсем не против. Вспыхивает вместе со мной, разгорается ярко. Грешным делом начинаю сомневаться, что я у неё первый, но ее тонкий вскрик возвращает все на свои места.

Моя. Навсегда.

Мы оба больше никого не полюбим.

— Прости, — замираю, позволяя ей привыкнуть ко мне.

— Не оставляй меня, — просит вдруг так жалобно, что сердце рвется. Трясется то ли от холода, то ли от страха. А меня кроет ударной волной.

Как можно? Лучше сразу на эшафот, потому что без нее я уже не представляю своего будущего.

— Никогда.

Ночную тишину разрывают наши синхронные вздохи, звуки поцелуев и стук сердец, что бьются в унисон. Ника слишком податливая и горячая для своего первого секса, будто под анестезией, но я дорвался до сладкого и обжираюсь до инсулиновой зависимости. На анализ не хватает ресурсов. Я не могу насытиться, она, на удивление, тоже... В последний момент осознаю, что мы без защиты.

Вот так ты девочку свою бережешь, Богатырев? Рано расслабился…

Как по щелчку, включается режим гиперответственности. Кажется, успеваю.

Все как в тумане. В мозгах — пелена.

Ника отключается, словно в ней резко села батарейка. Я удобнее устраиваю ее на своей груди, прижимаю к себе так плотно, будто кто-то покушается на мою ценность, прячу под одеялом — и долго рассматриваю свою невесту, запечатлевая каждую черточку.

Момент, который хочется остановить и зациклить на повторе. Надеюсь, нас их много ждет впереди. До конца дней мы будем засыпать и просыпаться вместе.

Назад дороги нет. Или с ней, или ни с кем.

Зарывшись пальцами в ее волосы и уткнувшись носом в макушку, я обессиленно прикрываю глаза, прибитый и обезоруженый чистым концентратом счастья.

Буквально через пару минут на тумбочке вибрирует телефон.

— Батя, наконец-то! — звучно и на грани паники вырывается из динамика, и я инстинктивно впечатываю его в подушку, чтобы заглушить голос брата.

Осторожно выбираюсь из нежных, но цепких объятий моей теперь уже женщины. Полуторный матрас с трудом вмещает нас обоих, поэтому она полностью лежит на мне, распластавшись и закинув ногу на мое бедро. Койка предательски скрипит при каждом движении, противно пружинит, но моя уставшая девочка спит так крепко, что выстрелом из пушки не разбудишь.

Улыбнувшись, я невесомо целую ее в висок, задерживаюсь на секунду. Ловлю легкое размеренное дыхание, втягиваю носом тонкий аромат непослушных, как их хозяйка, волос, впитываю тепло разморенного, раскаленного, как печка, обнаженного тела.

Нехотя поднимаюсь, оставляя Нику на смятых простынях, сохранивших запахи нашей близости и следы ее невинности. На мгновение фиксирую на спящей красавице взгляд, будто фотографирую, а потом заставляю себя отвернуться к окну.

— Ты уже приехал? — прикладываю трубку к уху, зная, что Свят послушно ждет моего ответа на том конце линии. — Который час?

Я отодвигаю штору, и свет из окна бьет по глазам, заставляя меня зажмуриться. День или ночь — ни черта не разобрать. В этот период солнце не уходит за горизонт, поэтому здесь светло круглосуточно.

Отпускаю тяжелую, плотную ткань, возвращая комнате уютный полумрак. Пусть Ника ещё немного поспит.

— Нет, я… — мямлит Свят, и кулаки чешутся от желания дать ему затрещину. По тону чувствую, что он в очередной раз влип. — В общем, я не справился с управлением, когда подъезжал к городу, и попал в аварию.

— Почему я не удивлен? Всё-таки грохнул мою машину? Но ты давно и упорно к этому шел, поздравляю, — безжалостно отчитываю брата, который от страха и вины шумно дышит в трубку. Мать бы не одобрила мои методы воспитания, однако я сюсюкаться не привык. — Сам-то хоть живой, баран? — зло выплевываю, в глубине души переживая за него.

— Я — да, а вот… — осекается, не закончив мысль, будто его что-то отвлекло. — Я не заметил… Не знаю, блин, что делать… Бать, выручай, а?

Я обреченно закатываю глаза. Хочется биться головой об стену до потери сознания, а потом орать на брата благим матом, но боюсь разбудить Нику.

— Да чтоб тебя, идиот! — цежу сдавленно, заткнув рот кулаком.

Малому было дано элементарное задание — пригнать мне мою же машину, которую он берет на время, когда я в море. Дальше наши пути должны были разойтись — я бы рванул в Карелию с Никой, а он — на корабль. Но Свят даже в этом облажался. Непутевый.

— Вызывай себе скорую и ментов, — немного остыв, привычно инструктирую его. Всему надо учить малого, хотя здоровый лоб. — Я выезжаю к тебе. Разберемся на месте.

— Спасибо, батя, — голос дрожит и надламывается, превращаясь в хрип. — Я буду ждать.

— Куда ты денешься, — выплевываю в сердцах и сразу же отключаюсь, пока с цепи не сорвался.

Сжав телефон в руке до хруста корпуса, я оглядываюсь на Нику. Градус напряжения резко снижается, достигая нуля. Просто потому что рядом любимая.

Она обнимает руками мою пустую подушку, прижимается к ней щекой и улыбается сквозь сон. Надеюсь, мечтает о нас.

Присев у кровати, я мягко целую Нику в приподнятый уголок губ.

— Мне к брату съездить надо, Колючка, — шепчу ей на ухо, касаясь губами аккуратной раковины. — Я быстро.

— М-м-м, — мычит она невнятно и, не открывая глаз, сворачивается клубочком, поджав колени к груди.

Когда проснется, она меня проклянет за то, что бросил ее одну в чужой квартире. И будет права. Поэтому я вернусь раньше. По крайней мере, все для этого сделаю.

На всякий случай накидываю на спящую Нику свою майку, плотно укутываю ее одеялом, натягивая край до самого горла, спрятав любимую, как сокровище.

Телефон опять оживает. Сбрасываю.

Катись на хрен, Свят! Дай мне пару секунд насладиться нормальной жизнью. Своей. Личной. Которая теперь принадлежит ей.

Чёрт! Как не вовремя все это!

Собираюсь быстро, стараясь не смотреть на Колючку. Иначе не смогу от неё уйти.

На пороге оборачиваюсь.

Ника все так же мирно сопит в подушку, накрыв ее струящимся водопадом волос.

Красивая она у меня… Невеста…

Невидимой силой меня тянет назад, будто кто-то за ниточку дернул. На неровном клочке бумаги я быстро и коряво пишу: «Дождись меня, Колючка». Оставляю записку на тумбочке, прижав ее сверху коробочкой с кольцом. Пусть Ника не думает, что ей показалось или приснилось.

Я хочу ее в жены. И точка.

Потеряв силу воли, снова срываю поцелуй. Теперь уже с сомкнутых губ.

Не могу оторваться от неё. Будто не на пару часов уезжаю, а прощаюсь навсегда.

Что со мной не так? С каких пор стал таким сентиментальным сопляком? Словно за одну ночь перепрошили былую солдафонскую программу.

Но самое опасное, что мне нравится моя новая версия.

Нравится быть зависимым от любимой женщины.

Быть ее собственностью.

Возвращаться к ней, вопреки всему.

«Оставит человек отца своего и мать, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть»…

Дождись меня, Ника.

— Лука, где ты, черт бы тебя побрал...

По пути я звоню другу. Он отвечает не сразу, долгие гудки раздражают, поэтому как только слышу щелчок соединения и усталый кашель, строго рявкаю:

— Когда планируешь дома быть?

— Данила? Перепугал до чертиков своим командным тоном! Грешным делом я подумал, что отец звонит, — бубнит он разбито.

На фоне слышится противный женский смех, и я узнаю, кому он принадлежит.

— Твою ж мать, ты с этой шмарой Инной? — с отвращением сплевываю. — Проверься после нее. Если ты к нам домой какую-нибудь заразу принесешь, то клянусь, я тебя лично кортиком кастрирую.

— На безрыбье и рак рыба, — ворчит он, после чего раздается звучный шлепок, сопровождаемый хихиканьем гиены. Я передергиваю плечами, не придавая значения его пьяным, похотливым бредням. — Что поделать, если золотая рыбка сорвалась с крючка.

— Лучше будь один, чем вместе с кем попало, — машинально отсекаю, при этом думая о застолбившей мое сердце девушке, которую я оставил в своей кровати.

Ника особенная. Я ее всю жизнь ждал.

— Избавь меня от унылой философии, Богатырев, ты ведь тоже ночевал не один. Я видел, с кем ты уходил из общаги…

— С будущей женой, — перебиваю его резко и безапелляционно. — Дружище, послушай, я люблю Николь. К матери ее сегодня везу, чтобы познакомить. Мы планируем пожениться. Будешь свидетелем?

В трубке тишина, как будто оборвался сигнал. Я смотрю на дисплей — Лука всё ещё на связи. Однако пауза затягивается, и я напоминаю о себе тихим покашливанием.

— Свидетели долго не живут, — тихо вздыхает он, но тут же меняет тон на привычный балагурный: — Надо же, как все серьёзно. Капец, непривычно слышать это от тебя, Богатырев! Вы же знакомы всего ничего! Ты уверен?

— Уверен, — киваю сам себе. — Звоню, чтобы тебя предупредить и исключить неудобные ситуации. В общем, я вынужден отъехать ненадолго. Если вернешься раньше меня, в мою комнату не заходи, Нику не буди. Договорились?

— Обижаешь, я на твою территорию ни ногой. Мы же сразу на берегу, так сказать, этот момент обсудили, когда я тебе жилье сдал. Неприкосновенность личного пространства входит в стоимость, — хмыкает иронично, но мне не до его дурацкого юмора. — Куда ты в такую рань, если не секрет? Стряслось что?

— Свят вляпался. Сначала спасу его зад, потом надеру — и домой. Ничего нового, стандартный воспитательный процесс, — нервно усмехаюсь. — Постарайся за это время мне невесту не спугнуть.

— Да брось, мы же с ней знакомы, — тянет лениво. — Пальцем не трону, обещаю. Тем более, она у тебя строптивая, сама меня к черту пошлет. Честно говоря, я был уверен, что у вас ничего не получится. Но ты не устаешь удивлять, Данила. Я фигею, какой ты укротитель, — смеётся неприятно.

По спине пробегает холодок. Не по себе становится.

— Только давай без твоих шуточек идиотских. Ника их не понимает.

— Так точно, Богатырев! Не переживай, я все уяснил! Тем более, пока что в квартиру не собираюсь — у Инки в одних трусах сижу. Скорее всего, ты сам успеешь.

— Дай бог, — тяжело вздыхаю, отключая телефон.

Сердце дергается в груди и камнем летит вниз, оставляя на своем месте зияющую дыру. Чем ближе я к месту, координаты которого мне оставил Свят, тем сильнее тревожное предчувствие.

Взгляд устремляется вперед. Прищуриваюсь, невольно задержав дыхание.

На пустынной дороге — моя машина с разбитым лобовым стеклом. Как бельмо. Я ищу хотя бы намек на проблесковые маячки, вслушиваюсь в гул ветра, пытаясь различить в нем сирену. Но нет… Вокруг ни души. И гробовая тишина, будто я пересек границу миров и ступил на тот свет.

В воздухе витает запах чего-то неизбежного и очень плохого.

Я делаю ещё несколько шагов и запинаюсь, словно кто-то схватил меня за шкирку. Не пускает… Но дверь автомобиля открывается, и из него вываливается мой брат. Бледный, как моль, он пошатывается, судорожно метнув взгляд в сторону, опирается о капот, сгибается пополам — и его вдруг выворачивает наизнанку прямо на асфальт.

— Какой же идиот, — рычу на него. И ускоряю шаг.

Спотыкаюсь о чей-то ботинок, случайно отфутболив его в кусты. Боковым зрением замечаю на обочине тело в неестественной позе, накрытое старым пледом из моего багажника. Резко разворачиваюсь к нему, приседаю рядом и, приподняв край покрывала, щупаю пульс. Лицо мужика кажется мне смутно знакомым, но в состоянии аффекта не могу вспомнить, где я его видел.

Да и уже неважно, кто он….

Потому что под пальцами ничего не бьется, кожа ледяная, дыхания нет — и мое собственное тоже останавливается.

— Почему ты не вызвал скорую? — подлетаю к брату, хватая его за грудки. Грубо встряхиваю, чтобы очнулся.

— Исп-пугался, — заикается он.

Не выдержав, заряжаю ему кулаком по скуле. Костяшки гудят от силы удара, брат отлетает назад и тихо поскуливает. Его жалкий вид отрезвляет, но ненадолго. Схватив Свята за затылок, я жестко притягиваю его к себе. С размаха сталкиваю нас лбами, но боли не чувствую.

— Чему я тебя учил? — ору в болезненное белое лицо, на котором нет эмоций. Гипсовая маска и ноль понимания происходящего. Свят в шоке, но это не умаляет его вины — Главная ценность — человеческая жизнь. Наш долг — защищать. А ты… — отхожу от него, чтобы не прибить в гневе. — Ты позволил ему умереть?

Не верю, что это происходит наяву. Я всё ещё сплю! Отключился с Никой в объятиях и вижу кошмары. Сейчас она разбудит меня поцелуем — и все закончится, а мы поедем в Карелию. Потом поженимся, детишек нарожаем.

Мы будем неприлично счастливы. До конца дней.

Но когда я смотрю в стеклянные от страха глаза брата, все мои планы и мечты разбиваются вдребезги.

— Не знаю, Данила. Все произошло стремительно, как вспышка. Я ничего и не понял. Мне кажется, он сразу…

— На какой же скорости ты гнал?

— Не помню. Все как в тумане.

Как же я ненавижу его в этот момент. Отцовское отродье.

— Теперь тебе придется за это ответить, Святослав, — произношу холодно. Со сталью.

— Мне нельзя за решетку! — вопит он в отчаянии, как раненый зверь. — Алиска беременна! Матери говорить боится, а меня… — икает и глуповато, криво ухмыляется, — вот обрадовала позавчера. Как она одна справится?

— Если любит — дождется.

— А мать? У неё сердце не выдержит.

— Для нее ты будешь в море. Что-нибудь придумаем, но правду ей знать необязательно.

— Батя…

— Ты должен научиться, наконец, нести ответственность за свои поступки. Детство давно закончилось. Считай, сегодня у тебя первый жизненный урок, — твердо заявляю, вызывая экстренные службы, которыми преступно пренебрег Свят.

— Не надо, — умоляет он меня, взглядом затравленного животного гипнотизируя телефон в моей руке.

— Расскажешь следствию все, как было. Найдем для тебя лучшего военного юриста. Может, получится сократить срок.

— Я выпил с нахимовцами сегодня, бать, — хватает меня за запястье, мешая сделать звонок. — Встречу выпускников отмечали. Обнаружат градус в крови, и мне хана.

— Ты… что?

Сжимаю телефон в кулаке и, сорвавшись с катушек, ещё раз заряжаю брату в нос. Хрящ ломается с хрустом, а во мне не пробуждается ни капли жалости. Только беспросветная ярость.

Сегодня Свят переступил черту.

Всю жизнь мать его берегла.

Не кричи на младшенького, не тронь, не бей, не наказывай!

И что выросло?

— Кто-то едет, — мямлит он, размазывая по лицу кровь со слюнями. — Все, нам конец.

Меня будто ледяной водой окатывает. Прихожу в себя.

В мыслях снова Ника. Перед глазами ее укоризненный, насупленный взгляд.

Я задержусь, маленькая. Ты должна меня понять…

— Заткнись, Свят, — цежу, медленно оборачиваясь. — Говорить буду я. Не скули, иначе сделаешь только хуже.

К нам подъезжает военный уазик. Останавливается на дороге. Я успеваю отправить короткое сообщение Луке прежде, чем из машины выйдет водитель в форме.

— Что случилось, ребята? Помощь нужна?

Офицер отдает честь в знак приветствия, бодро шагает к нам и… меняется в лице, зацепившись взглядом за тело. Проверяет его так же, как я делал недавно, и, протяжно вздохнув, накрывает голову пледом.

Значит, я не ошибся. Насмерть.

— Кто был за рулем? — гаркает он, покосившись на избитого Свята. Переключает внимание на меня. — Отвечать!

— Машина принадлежит мне, — четко рапортую, чеканя слог, в то время как брат трясется и жует сопли под боком. Он оседает на землю, демонстрируя свою слабость и полную беспомощность. В экстренной ситуации я принимаю решение, которое разрушит мою судьбу. — И я был за рулем.

Прости меня, Ника.

Наши дни

Николь

— Даня, — шепчу пересохшими губами.

Чувствую его глубокий терпкий запах, приятную тяжесть жаркого тела, нежные прикосновения грубых рук. Слышу бархатный, хриплый голос, который пылко обещает любить меня до конца дней. Ловлю сбивчивое дыхание, обжигающее каждый сантиметр кожи, покрываюсь мурашками.

Он со мной. Неприлично близко. Внутри. Проникает в каждую клеточку тела, заставляет сердце заходиться в дикой пляске.

Я сгораю вместе с ним. Ярко и дотла.

Испытываю чистое концентрированное счастье, которого никогда не знала наяву.

В очередной раз не хочу просыпаться, потому что все это закончится. Оборвется, как наши короткие отношения. Резко, с мясом, невыносимо.

По виску стекает слеза, впитывается в мокрую подушку.

Вместе с Данилой в мою жизнь вернулись и проклятые сны, что доводят меня до безумия.

— Ника-а-а-а, — хрипло шелестит, а тяжесть на талии становится ощутимее.

Я хочу повернуться на тесном диване, но все тело затекло и онемело, будто в капкане. Продолжая лежать на боку, я предпринимаю слабую попытку подтянуть колени к груди, чтобы скрутиться в своей любимой позе эмбриона и закрыться от всего мира. Но что-то мешает. С талии спускается мощная мужская рука, поглаживая и бесцеремонно сжимая мои бедра, а живота касается приятное тепло.

В полудреме я нехотя открываю глаза, щурясь от яркого света, и заторможено моргаю. Оценив непривычную обстановку, вспоминаю, что я не дома. События вчерашнего дня, как картинки в калейдоскопе, проносятся в сознании.

Лука, похитивший сына. Данила, неожиданно пришедший нам на помощь. Двухэтажный пустой особняк, ставший нашим временным убежищем.

Суровая реальность проникает в мозг вместе с неторопливым пробуждением.

Стоило мне поверить в сказку, как Богатырев умчался к жене брата, провел с ней ночь — и до сих пор, наверное, отсыпается там. Я не дождалась его…

Он выбрал ее. Кого угодно, только не меня.

«Некогда ему возиться с неопытными девчонками и ждать, пока ты созреешь. Понимаешь, у военных ритм жизни такой. От похода до похода надо все успеть», — пробиваются в мутный разум наставления из далекого прошлого, и мне хочется кричать от обидной несправедливости и душераздирающей боли.

— Никуль...

Я слышу тихое сонное ворчание, фокусируюсь, взмахивая влажными ресницами, а после… импульсивно опускаю руку на пепельную макушку, зарывшись пальцами в короткие жесткие волосы, ласково очерчиваю проседи на висках.

Мелкие разряды тока щекочут ладонь, пульс непроизвольно ускоряется.

Сны переплетаются с реальностью, и я не знаю, чему верить.

На мгновение отдаюсь чувствам, предвкушая, как снова пожалею об этом. Сейчас мне плевать на последствия. Доверчивая, влюбленная Колючка, которую я, казалось бы, давно в себе похоронила, спустя годы поднимает голову.

Я в приятном шоке и легкой прострации от того, что вижу Данилу у своих ног. Он неприхотливо устроился на твердом, холодном полу, аккуратно облокотился о край дивана, чтобы меня не стеснять, и обессиленно уронил голову рядом со мной. Несмотря на неудобное положение, Даня мирно спит в спартанских условиях, при этом по-хозяйски обнимая меня рукой за бедра и уткнувшись лицом в живот. Поэтому мне так жарко и… невозможно уютно с ним. Как будто он охранял мой покой всю ночь.

Надо бы оттолкнуть его и прекратить все это безумие, однако спящих не бьют, а Колючка из прошлого коварно захватывает разум и тело.

Я трепетно улыбаюсь, не сводя глаз с поверженного, беззащитного мужчины. Непривычно видеть его таким. Словно он полностью мой — и никогда не бросал.

Эмоции душат, и я пытаюсь выпустить их вместе с шумным, лихорадочным вздохом. Богатырев незамедлительно реагирует на мой всхлип, промычав что-то невнятное и пошевелившись. Вместо того чтобы отпустить, он крепче обнимает меня и целует в живот. Внутри меня прокатывается волна жара, концентрируясь где-то внизу. Тело призывно ноет, пульсирует, будто помнит этого мужчину.

Забудь, черт возьми! Ничего не было.

Я закусываю губу, когда становится особенно нестерпимо, чтобы не взвыть, как одинокая волчица, которой почудился запах своего волка.

Не мой он. Никогда не был…

Данила поднимает голову, и мы встречаемся взглядами. На удивление мягко пронзаем друг друга, не раня. В уголках его глаз залегают морщины — он улыбается при виде меня так искренне, будто всю жизнь ждал меня в своей постели.

— Доброе утро, моя Колючка, — произносит он с будоражащей хрипотцой. Протягивает руку, чтобы провести пальцами по моей щеке, оставить ожоги от своих прикосновений. — Знаешь, я мечтал об этом.

— О чем? — судорожно сглатываю, когда он приподнимается, его лицо оказывается слишком близко к моему, а губы обдает горячее неровное дыхание.

— Проснуться с тобой, — и невесомо целует меня.

Потрепанный и помятый, он пахнет больницей, дорогой, сыростью и едва уловимо… женскими духами. От последнего тошнит, зато разум проясняется.

— Опять где-то накидался, Дань? — укоризненно спрашиваю, твердо прекратив наш поцелуй. Это приносит мне почти физическую боль и пронизывающий холод.

За ребрами что-то лопается, не выдержав накала, и я резко сажусь на диване, лишь бы избавиться от близости Богатырева. Вжимаюсь в мягкую обивку, чуть ли не сливаясь с ней, и подтягиваю к груди плед, которым он же меня и накрыл.

Ну зачем все это, Дань? За что ты так со мной?

Сколько можно меня мучить ложными надеждами?

Мне сложно оставаться Колючкой, когда шипы проросли внутрь и разрывают меня на части.

— Нет. — Он отворачивается и садится на пол, опершись спиной о край дивана. Согнув ноги в коленях, облокачивается о них, безвольно свесив кисти. — После свадьбы я не пью, потому что, как оказалось, веду себя под градусом как свинья, — виновато вздыхает и вдруг осекается, будто натворил что-то непоправимое.

— Почему тогда не дошел в свою спальню? Заблудился?

— А ты? — парирует он, оглянувшись.

— Может быть, мне здесь было удобно, — поджимаю губы, не желая признаваться, что полночи ждала его, пока не отключилась прямо на диване. Данила скептически прищуривается, разминая затекшие мышцы. — А что? Прохладно, воздух свежий, значит, лучше сохранюсь. Никто не потревожит, как я простодушно надеялась... Ты же утверждал, что весь первый этаж в нашем с Максом распоряжении.

— Я говорил про жилые комнаты, а гостиная — это нейтральная территория, — хитро ухмыляется. — Мне нужно было оставить себе люфт, чтобы пересекаться с тобой.

— Ты всегда мухлевал и обыгрывал меня, — смеюсь расслабленно. — Седина в бороду, а ничего не изменилось!

Мне не хватало наших пикировок. Я очень скучала по такому непринужденному общению. Только с Даней это было возможно. Он единственный принимал все подколки и дерзкие фразы. Повторял, как заведенный, что обожает мои колючки.

Когда-то я наивно полагала, что мы созданы друг для друга, но время расставило все по местам. Я оказалась совсем не той, кого он искал.

— А если серьёзно, Ника? Почему ты так и не выбрала себе комнату? — продолжает Данила, откинувшись на диван и неотрывно гипнотизируя меня теплым, обволакивающим взглядом. — Ничего не понравилось? Давай ремонт сделаем, — предлагает неожиданно. — Вместе… Так, как ты хочешь.

— Не стоит перекраивать свой дом ради нас. Мы у тебя не задержимся, Богатырев, — хмуро перебиваю его, возвращая нас обоих в реальность и проводя границу между нами.

Потухнув, будто кто-то выключил свет внутри него, он разрывает наш зрительный контакт и выпрямляется, уставившись в одну точку перед собой.

— Мой дом рядом с тобой, — выдыхает в пустоту.

— Ты не похож на того, кто бомжевал все эти десять лет, — ядовито выплевываю. Ему нечего сказать в свое оправдание, поэтому он просто молчит, понурив плечи, и я тут же остываю. — Ладно, забыли, повинную голову меч не сечет. Завтракать будешь?

— Нет, спасибо. Я не голоден, — отмахивается, почему-то вызывая у меня острое желание ещё раз до него дотронуться. Обнять. Приласкать. Подарить каплю нежности и заботы этому суровому мужчине, сотканному из стали. — Кофе выпью — и в офис. Надо срочно кое-какие материалы отсмотреть, — стискивает кулак, постукивая им по колену, и погружается в свои размышления.

— Я все равно что-нибудь приготовлю.

Мельком коснувшись его напряженного плеча и проведя по нему ладонью, я поднимаюсь с дивана. Стараясь больше не смотреть на Даню, быстро ухожу на кухню, где сосредоточенно вожусь у плиты, лишь бы забыться.

Когда поворачиваюсь к столу, чтобы поставить тарелку с горячими бутербродами, врезаюсь удивленным взглядом в мрачную мужскую фигуру, что стоит в проеме двери, скрестив руки на мощной груди. Все это время Данила с затаенной тоской наблюдал за мной.

— Ты гармонично смотришься на моей кухне. Как хозяйка, — с легкой грустью приподнимает уголки губ.

— Присаживайся, — невозмутимо указываю на стул. — И ешь, — командую таким тоном, что он не смеет ослушаться.

Издав тихий смешок, подцепляет пальцами хлеб с колбасой. Целиком запихивает в рот. Глотает, толком не переживая. Берет с плавленым сыром. В один присест опустошает половину тарелки.

— Лгун! А говорил, что не голоден, — иронично подмечаю. — Доедай, я ещё сделаю.

— Со вчерашнего дня есть не хотелось, но из твоих рук все вкусно, — жует с аппетитом, пока я нарезаю хлеб.

— Алиса тебя не накормила?

Никогда я не умела держать язык за зубами, из-за чего мы часто ругались с Лукой. Он не мог противостоять мне и гасить конфликты так же невозмутимо, как Даня.

Однако в данной ситуации я даже Богатырева в ступор ввела.

— М? — мычит он, поперхнувшись крошками.

Несмотря на вспыхнувшую ревность, я наливаю ему воды в стакан, немного расплескав на нервах.

— Ты же у неё «задержался» вчера? — намекаю на его скупое сообщение. — До поздней ночи…

— Нет, я был в больнице у племянника, о чем и предупредил тебя, — настороженно признается он, как на допросе, делает глоток и морщится, поднимаясь за кофе. Аккуратно взяв меня за талию, целует в лоб и отодвигает с пути. — Правда, потом я был вынужден рвануть к его непутевому отцу. Но это был незапланированный визит, от которого я не мог отказаться. Слишком долго я добивался свидания со Святом, но к нему никого не пускали. Пришлось подключать Мирона. Сама понимаешь, время и условия диктовал не я. Как освободился, то сразу вернулся к тебе. Ты не представляешь, как я стремился домой, зная, что оставил вас с Максом одних.

— У твоего брата проблемы? — стараюсь выдерживать деловой тон, делая вид, что меня не волнуют его попутные признания.

Он спешил ко мне. Думал о моем сыне. Уснул рядом.

Как будто мы одна семья… Но это не так.

— Да, у него все серьёзно, — обреченно роняет, доставая из навесного шкафчика зерна и кофемолку. — Мелкий баран опять вляпался в неприятности — и опять я спасаю его шкуру. Замкнутый круг.

— Как это «опять»?

— Вот так, — горько усмехается. — Свят предстанет перед военным судом. Ему грозит срок за контрабанду. Ничему его жизнь не учит. И чужие жертвы — тоже.

На осунувшемся лице читается, как сильно и беспросветно он устал. Я делаю шаг ближе, впитываю его личный запах, который перебивает все остальные примеси. С трудом сдерживаюсь, чтобы не разгладить пальцами морщины на высоком лбу.

— Прости, я и предположить такого не могла, — сдавленно произношу, растворяясь в нашем доверительном контакте. — Если честно, решила, что ты с этой Алисой крутишь за спиной у брата. Она так назойливо кричала тебе в трубку, будто вы спите вместе, — выпаливаю как на духу, не успев прикусить язык. — Это не мое дело, просто у меня закончился лимит разочарований, Дань.

У него своя личная жизнь. Он не хранил целибат все эти годы, да и я не святая. Но именно сейчас почему-то не хочется слышать о других женщинах.

— Жена брата для меня табу, но...

Мощная мужская лапа вздрагивает, согнув чайную ложку, словно она из фольги, и кофе просыпается на столешницу. Я беру вафельное полотенце, чтобы смахнуть разбросанные зерна, но Данила перехватывает меня за запястья и тянет к себе. Я впечатываюсь в его каменный торс, на миг потеряв равновесие. Он не дает мне упасть, держит бережно, как хрустальную статуэтку, и прижимает мои дрожащие руки к своей груди.

— Я верю, Дань, — шепчу ему в губы. — Семья всегда была для тебя на первом месте.

Он достаточно близко, чтобы поцеловать меня, но не делает этого. Борется с собой, будто боится меня запачкать. Лишь взглядом ласкает, не притрагиваясь. Как в дни нашего знакомства, когда он меня берег.

— Я бы хотел, чтобы вы с Максом стали моей семьей, хоть и не заслуживаю вас.

И вдруг умолкает….

Я теряюсь и вопросительно смотрю ему в глаза, в глубине которых плещется что-то нехорошее. Он замирает, будто хочет рассказать то, что меня окончательно разрушит, но сомневается.

С каждой секундой тишины мне все сложнее дышать.

— Это был твой выбор. Не мой! Я бы ТЕБЕ сына родила, если бы ты не бросил меня десять лет назад, — четко выделяю каждое слово, неотрывно глядя ему в лицо. — В ночь перед нашим отъездом. Ты сам меня Луке оставил…

Я надламываюсь и, не выдержав накала чувств, зажмуриваюсь, потому что не хочу вспоминать о том, что произошло.

Худшая ночь в моей жизни.

Я ненавижу себя за нее. И его тоже!

Именно тогда все рухнуло.

— Это не правда. Ты же не дождалась меня, — сквозь стиснутые зубы рычит Даня, сдавливая мои плечи. Выдохнув, ослабляет хватку, словно запрещает себе злиться на меня. — И я не осуждаю тебя за это, Ника. Твое право, но я никогда тебя не предавал.

— Я не понимаю, о чем ты.

— О той ночи, когда Свят сбил человека на моей машине, а я взял его вину на себя. Да, я действовал на эмоциях и идиотском чувстве долга. Я каждый божий день жалею о своем решении, Ника! Думаю о том, как бы все сложилось, если бы я не сел за брата.

Каждое слово как крик души. Как откровение. Как исповедь.

И обрыв. Полная тишина.

Он ждет, чтобы я отпустила ему грехи? Но я впервые все это слышу…

Я взмахиваю повлажневшими ресницами и отрицательно качаю головой, с трудом воспринимая информацию, которая противоречит всему, во что я верила долгие годы. Моя реальность рассыпается как карточный домик.

— Лука знал об этом и должен был тебе все объяснить.

Последняя фраза как выстрел. И я чувствую себя так, будто падаю замертво.

Мне хочется истерично рассмеяться ему в лицо, но вместо этого я лишь обреченно выдыхаю:

— Ты доверил меня не тому другу, Богатырев.

Я опустошена. Как в то злополучное утро.

Данила удивлен и растерян. На дне его расширенных зрачков поднимается буря гнева.

Последние силы резко покидают меня, и я разрываю наш зрительный контакт, утопая в физическом. Поворачиваю голову в сторону, устремляю остекленевший взгляд в пустоту, чувствуя тяжелое, жаркое дыхание на виске.

— Мам, а мы тренировку проспали! — влетает в кухню заспанный Макс, скользит пятками на пороге. — Доброе утро, Данила, — растекается в широкой, искренней улыбке. — Мама тебя вчера на ужин ждала. Расстроилась, что ты не приехал.

— Я совсем не… — заторможено оправдываюсь, выбираясь из плена мужских рук.

Отворачиваюсь от Дани, украдкой смахнув слёзы со щек. Я обещала себе никогда не плакать из-за него, но он снова вывел меня на эмоции. Если все, что он рассказал, правда…

Я пока понятия не имею, что с этим делать. Как нам быть дальше.

— Я обязательно исправлюсь, обещаю. Несмотря ни на что, буду возвращаться домой вовремя, — отзывается Даня, покосившись на меня, и мне кажется, то в его словах есть скрытый смысл, адресованный только мне.

— Мы будем тебя встречать. Правда, мамуль?

Макс тараторит шустро и радостно, с уважением и обожанием заглядывая Богатыреву в рот. С первой встречи между ними установилась невидимая связь, а вчера на Дворцовой набережной они сработали как команда. Позже я догадалась про маячок в часах, но промолчала. Рассудила, что у настоящих мужчин должны быть свои секреты.

Но стоит ли им дальше сближаться? Не навредит ли это Максу, от которого и так уже отрекся родной отец? Что будет, если он потеряет ещё и Данилу?

У меня нет ответов. В груди и мыслях — брешь.

— Как тебе спалось, боец, на новом месте? — отступив от меня, Богатырев дружески отбивает протянутый ему кулачок.

— Нормально. Я в любых условиях усну, — важно хвастается сын своей выносливостью. И не преувеличивает — он у меня действительно непривередливый. Вдобавок очень пунктуальный. — Мы опаздываем! Надо ещё за формой к бабушке заехать. Не успеем, мамуль!

— Да, конечно. Извини, родной, я совсем забыла, что у тебя тренировка, — спохватившись, смотрю на часы. — Сейчас вызову такси — и поедем.

— Глупости не говори, — Данила осекает меня тоном, не терпящим возражений. — Я вас подброшу. Заодно вещи помогу собрать и перевезти домой, — добавляет безапелляционно, акцентируя на последнем слове.

Улыбнувшись, он по-доброму подмигивает Максу, а тот шутливо отдает честь. Ведут себя как заговорщики, мгновенно разряжая атмосферу.

— Но…

— Жду в машине, — рявкает Богатырев повелительно, чеканным шагом устремившись к выходу.

Пора бы привыкнуть, что никакие мои «но» с этим мужчиной не действуют. Любые попытки сопротивления разбиваются об упертый, напористый характер. Я за это его и полюбила...

— Солдафон, — выдыхаю уже ему в спину.

Он слышит. Оборачивается на пороге и посылает мне теплый взгляд, наполненный светлой грустью.

По глазам читаю, что он помнит нас прежних. А ещё раскаивается и сожалеет, что мы потеряли друг друга.

Я тоже. Очень. Но…

Как же страшно снова обжечься. И проснуться без него в чужой постели.

«Ника под твоей ответственностью. Я не вернусь. Объясни ей все и отвези к матери, как планировали».

Жгучая боль разрывает меня изнутри, как будто я вижу это сообщение прямо сейчас, а не десять лет назад в квартире Луки. Треснувший дисплей его телефона до сих пор стоит перед глазами. Глубокая царапина на моем имени, будто меня вычеркнули из жизни.

Я судорожно сжимаю в руке маленькую старую фотографию и зажмуриваюсь, тщетно пытаясь прогнать врезавшийся в подкорку текст. Воспоминания хлещут по моим нервам, как волны по борту корабля. Мне не выстоять, я захлебываюсь, камнем иду на дно, но слова Дани вырывают меня на поверхность. Я цепляюсь за них, как за спасательный круг.

И дышу... Дышу, как бы ни было больно.

«Я каждый божий день жалею о своем решении, Ника! Думаю о том, как бы все сложилось, если бы я не сел за брата. Лука знал об этом и должен был тебе все объяснить».

Всхлипнув, я раскрываю трясущуюся ладонь. Слёзы срываются с ресниц и падают на смятый квадратик, с которого на меня пристально и сурово смотрит молодой офицер Богатырев. Красивый, опасный и уверенный в себе, как в день нашей встречи.

На судьбоносной военной практике, где мы познакомились, я так перенервничала, что не отдавала себе отчет в своих действиях. Как только за наглым мужчиной, забравшем с собой мое сердце, закрылась дверь, я, словно воровка, вытащила его фотографию из личного дела. Инна не заметила или не придала этому значения, а может, просто сделала вид. Позже в Североморске она грубо подшучивала, что у меня на лице написано, как я от мужика в форме «потекла».

Я краснела, но упрямо молчала. Хранила снимок вплоть до момента, когда Данила исчез. Со злости хотела порвать его и выбросить, но… так и не решилась. Оставила на память, чтобы никогда не забывать глаза предателя. А ещё потому что… не смогла разлюбить.

— Явилась? — пренебрежительно звучит голос матери за спиной.

— Заехала за вещами, — бросаю ледяным тоном, не оборачиваясь.

Стараясь сохранять самообладание, я возвращаю потрепанное фото в шкатулку для драгоценностей, под зеркальце. Здесь же среди прочих украшений — изящное колечко с камушком, которое должно вызывать у меня отвращение, как все, что связано с бывшим супругом. Обручальное я вернула в день развода, а помолвочное Лука не взял. Посмеялся надо мной, как психопат, и предложил сдать его в ломбард, когда «мне с подкидышем жрать нечего будет».

Наверное, следовало бы от него избавиться, но у меня рука не поднялась. Аккуратное, невычурное кольцо мне нравилось больше, чем массивная фамильная обручалка, напоминающая кандалы, но сразу же после свадьбы Лука запретил мне носить его. Сослался на то, что оно слишком дешевое, с искусственным камнем, позорное и совершенно не соответствует статусу семьи Томичей, хотя... сам же и подарил мне его. Наутро после той ночи...

Я никогда не понимала этого человека, а сейчас, когда вскрылся его обман, я в полном замешательстве. Что бы он ко мне ни испытывал, но это не любовь. Какое-то нездоровое, неправильное и перевернутое чувство. Все годы брака Лука видел, как я тоскую по Дане, злился на меня за это, но скрывал правду. Даже после развода не признался.

Он мучил нас обоих. И нашего сына.

— Где мой внук? — летит с претензией.

У меня ноль эмоций. Я морально истощена и опустошена, чтобы реагировать на выпады матери. Размеренными движениями собираю сумку, спрятав в боковой карман документы, сбережения и драгоценности. Опыт семейной жизни с Лукой научил меня всегда иметь финансовую подушку на черный день.

Я больше никому не верю.

— В машине, — бросаю коротко и равнодушно. — У него тренировка, нужно форму найти, — размышляю вслух, окидывая его часть шкафа внимательным взглядом. На полках царит образцовый порядок, к которому Макс приучился сам с раннего возраста. Одежда аккуратно сложена стопочками, и я без труда нахожу спортивные штаны и футболку.

— Ты можешь отвечать нормально? Я всю ночь не спала, переживала, а ты даже трубку взять не соизволила! Что случилось?

— Все хорошо, — не оглядываюсь.

Мать закипает. Я не вижу выражение ее лица, но слышу злое, шумное дыхание и чувствую, как накаляется обстановка в комнате.

— Ты оставила Максима одного? Или, может, он с отцом?

Последний вопрос звучит с оттенком надежды. Из моей груди вырывается горький смешок, а по щеке предательски скатывается слезинка как единственная улика моей уязвимости.

Виновна! Сломана.

Признания Дани меня окончательно добили.

Внутри зияет дыра, которую я тщательно латаю нитями новой реальности.

— Нет, он не один… И не с Лукой.

— С кем?

— Неважно, мам. С надежным человеком.

— Куда собралась? — рявкает она по-родительски грозно, когда я беру тяжелые сумки с вещами и разворачиваюсь к выходу.

Мама преграждает мне путь, уперев руки в бока. В ее глазах плещется целая буря противоречивых эмоций, от негодования до страха. В моих — штиль и пустота.

— Я же предупреждала, мам, что мы с Максом съедем от тебя, если ты продолжишь принимать в доме Луку, — объясняю спокойно. — Вчера ты зашла слишком далеко, когда позволила ему украсть моего сына, и это стало последней каплей. Я больше не могу так рисковать.

— Где вы будете жить?

— В безопасном месте... Ты спрашиваешь, чтобы Луке сообщить?

— С ним нет связи. Ему я тоже звонила, когда тебя искала.

— Вот как? — выпаливаю обреченно, балансируя на грани истерики. Внешне я скала, а внутри бушующее, штормовое море. — Он сломал мне жизнь. Обманывал, унижал, изменял… Официально отказался от сына! Между прочим, от твоего внука! — повышаю тон, но тут же заставляю себя остыть. — Несмотря ни на что, ты продолжаешь нас сводить. Скажи, зачем?

— Лука очень раскаивается. Он любит тебя и хочет сохранить семью, — твердит механически, как робот.

Она так и не научилась признавать свои ошибки. Или действительно продолжает верить этому подонку? После всего, что он сотворил…

— Пусть эти лживые раскаяния Лука засунет себе в задницу, — выплевываю с отвращением. — И свою больную любовь — туда же!

— Дочка, прости, — мама неожиданно обнимает меня, и я теряюсь, выпустив сумки из рук. — Оставайтесь. Здесь ваш дом.

В родительских руках тепло и уютно. Я как побитый котенок после дождя — хочу согреться, но боюсь, что меня опять обидят. Я готова расплакаться, выпустить боль, но сдерживаюсь из последних сил. Лишь скупо обнимаю мать в ответ, поглаживаю по сгорбленной спине — и отстраняюсь.

— Николь, помощь нужна? — доносится из коридора по-армейски четко, строго и в то же время настороженно. — Почему квартира открыта нараспашку? Николь!

Входная дверь с грохотом захлопывается, тяжелые мужские шаги гремят на весь дом. Я выглядываю из комнаты, прежде чем огнедышащий дракон разгромит все вокруг в поисках вверенного ему сокровища.

Данила не хотел отпускать меня одну за вещами, но я взбрыкнула, заявив, что не пойду под конвоем. Кажется, невольно обидела его. Он защищает меня, а я, если честно, испугалась их встречи с мамой. Не знала, чего от неё ожидать.

И не зря…

— Что он здесь делает? — недружелюбно фыркает мать, отталкивая меня и выдвигаясь вперед.

Она будто прикрывает меня собой, хотя в этом нет необходимости.

С ним я в безопасности.

— Мам, это Данила Богатырев, вы пересекались на свадьбе Насти. Помнишь? Свидетель со стороны Миши, — мягко представляю его, пытаясь сгладить острые углы. — Он нам поможет с жильем и охраной...

— Помню, конечно! И не одобряю таких «друзей» из мест не столь отдаленных.

— Прекрати, мам, — отрывисто выдыхаю, лихорадочно метнув взгляд с нее на Даню.

Он все слышит, но невозмутимо стоит на месте.

Высокий, мощный, нерушимый. Без тени эмоций.

Каменный исполин.

— Да он же рецидивист, наколку бить негде, — бесцеремонно выпаливает мама, не стесняясь мужчину. Рассматривает его с ног до головы с пренебрежением. — С кем ты связалась, Ника? Прав был Лука, он предупреждал, а я не верила…

Каждая фраза как незаслуженная пощечина. Бьет наотмашь.

Я вздрагиваю и закипаю, будто мама не только Богатырева, но и меня лично унижает словами. Она безжалостно стреляет в него, а рикошетит по мне, и мое сердце истекает кровью. Как если бы мы с ним были одним целым.

Мне больно и обидно, но Даня стойко выдерживает каждый удар — и даже не морщится, будто привык быть на скамье подсудимых. Спокойно выслушав оскорбления матери, он тихо, размеренно и без тени злости произносит:

— Я понимаю, почему вы беспокоитесь, но я вашу дочь не обижу. Даю слово.

— Будь добр, просто оставь ее в покое!

Данила по-прежнему несокрушим, и лишь в серых, как осеннее небо, глазах сверкают молнии. В уверенном голосе звенит сталь.

— Извините, но этого я вам пообещать не могу. Я буду защищать ее и сына, а для этого мне надо находиться рядом.

— Не дай бог с моей девочкой или внуком что-нибудь случится, я заявлю в полицию! Поверь мне, я найду способ упечь тебя обратно за решетку, мне терять нечего!

Мать срывается в слепую истерику, думая, что спасает меня, впадает в отчаяние и надвигается на невозмутимого Даню. Она готова вцепиться ему в горло и разорвать, как тигрица, но я останавливаю ее, аккуратно взяв за локоть, и предупреждающе качаю головой. Становлюсь между ними, как барьер.

— Довольно, мама! — строго и убедительно осекаю ее. — Меньше слушай лжеца Луку! Я все решила, и мой выбор не обсуждается. Мы уезжаем с Данилой. Пока, мам, — прохладно чмокаю ее в щеку, поставив точку в разгорающемся скандале. — Остальные вещи заберу, когда ты будешь на работе.

Я чувствую спиной окутывающее тепло мужского тела и легкое прикосновение ладони к пояснице, слышу, как взволнованно сбивается его дыхание. Даня удивлен и обескуражен. Я сама ни в чем не уверена, поэтому, пока не передумала, киваю ему на сумки и сухо прощаюсь с расстроенной матерью. Она прикладывает ладонь к груди, молча буравит меня грустным, разочарованным взглядом.

Данила хмуро наблюдает за нами исподлобья. На волевом, жестком лице нет ни намека на радость и ликование, хотя он победил в этой битве за меня. Наоборот, только вина и сожаление — его постоянные спутники по жизни. Психанув, я вылетаю из квартиры, но Богатырев задерживается.

— Прошу прощения за то, что так вышло. И не волнуйтесь, пожалуйста, это вредно, — обращается он к моей матери с участием и сыновьей заботой. — Всего доброго. Берегите себя, а за них я головой отвечаю.

Я оборачиваюсь, растерянно вслушиваясь в их разговор. После всех гадостей в свой адрес Даня проявляет уважение и доброту. Для него мать остается матерью, несмотря ни на что. Родителей не выбирают. Ради меня он пытается наладить мосты, потому что знает цену семейным узам. Сам ее заплатил в прошлом — и не хочет, чтобы я потеряла родного человека из-за него.

— Будь ты проклят! — получает в ответ прощальную оплеуху.

— Мама! — выкрикиваю укоризненно, глотая слёзы обиды.

За что она так с ним? Казнен без суда и следствия.

— Я давно проклят, — смиренно хмыкает он, переступая порог.

На улице пасмурно. Данила раскрывает зонт надо мной, отдает его мне, а сам широкими шагами идет под накрапывающим дождем к мрачному, как он сам, внедорожнику. Загружает сумки в багажник, обходит машину, через стекло машет рукой Максу, который играет на телефоне в ожидании нас.

Даня распахивает переднюю пассажирскую дверь, приглашая меня в салон, но я закрываю ее, упрямо взмахнув волосами, и приближаюсь вплотную к нему. Он замирает, пристально следит за мной, не мешая, будто изменил тактику — он больше не действует нахрапом, а терпеливо принимает любой мой шаг навстречу. Подтянувшись, я заботливо стряхиваю капли с его пепельной макушки, провожу ладонью по затылку, спускаю на плечо — и поднимаю зонт над нашими головами, чтобы вдвоем спрятаться от дождя.

— Даня, подожди, — зову ласково. На своем имени он привычно смягчается, словно это секретный код, который активирует в железном солдафоне простые человеческие эмоции. — Я хотела бы извиниться за то, что тебе моя мать наговорила. Не принимай близко к сердцу ее слова.

— Брось, Ника, все нормально, — отмахивается он лениво, хотя его это задело. — Разве она не права?

— Нет, ты не рецидивист, а срок вообще получил по глупости, — твердо заявляю, ища отклик в его внимательных прищуренных глазах. Нахожу там несвойственную ему нежность, и тону в ней. — Это не твоя вина, слышишь? Ты не должен был брать ее на себя, а сейчас не обязан терпеть несправедливые оскорбления.

Мягко улыбнувшись, он укладывает широкие ладони на мою талию. Осторожно обнимает меня, покачивая в сильных руках.

— Допустим, но твоя мать всего этого не знает. Для нее я криминальный авторитет из русского сериала с куполами на всю спину.

— М-м-м, а у тебя правда есть наколки? — невольно морщусь, и он игриво мажет своим носом по моему.

— Тебя только это интересует? Покажу, может быть, когда-нибудь, если хорошо попросишь, — иронично подмигивает мне, ловит реакцию и хрипло смеётся, когда я смущаюсь. Невесомо целует меня в скулу, задумывается на секунду — и улыбка вдруг слетает с его лица, уступая место тьме из прошлого. — Если серьёзно, после флота ничего не добавилось. Точнее, была одна «оттуда», но я вывел ее сразу же, как освободился. Гордиться нечем. Зона — это не то место, о котором я бы хотел носить память на себе.

— В любом случае, ты не заслуживаешь такого отношения. Моя мама…

— Всего лишь женщина, которая сильно переживает за свою дочь и боится, что та попадет в плохие руки. Она имеет полное право не доверять мне. Послужной список у меня сомнительный, вид непрезентабельный, да и я сам давно не образец завидного жениха.

— С каких пор ты стал таким самокритичным? Я помню другого Богатырева, — дерзко поддеваю его, чтобы немного встряхнуть. — Офицер из моего прошлого был уверен в себе. Пришел, увидел, позвал замуж. И даже мысли об отказе не допускал.

— Он бездарно просрал единственную женщину, которую любил, а потом сдох сам. Помянем?

— Нет... Не говори так.

Его признание вводит меня в ступор, и я опускаю взгляд, рассматривая молнию на потертой куртке цвета хаки. Мы оба потеряли друг друга. Он спасал брата, выбрав свою семью, но не меня, а я… даже вспоминать стыдно и мерзко. Права была мама, когда назвала меня гуленой, узнав о моей беременности. Она всегда выступала за институт семьи и считала, что дети должны рождаться и воспитываться в браке. Мы с сестрой ее разочаровали.

— Наш с Настей родной папа рано умер, а отчим оказался… ужасен, — зачем-то рассказываю Дане под шум дождя. Он внимает каждому моему слову, будто для него это действительно важно. — Мама терпела его, пока мы не выросли, потому что он обеспечивал семью, а сама бы она не справилась. При этом часто повторяла, что только первый муж от бога — остальные от лукавого. И меня, и сестренку учила, чтобы вышли замуж раз и навсегда. Ирония судьбы, но… у нас обеих с первыми не сложилось «долго и счастливо, пока смерть не разлучит». Я развелась, Настенька в твоего Мишу влюбилась. Кстати, его мама тоже принимать категорически не хотела.

— Командир-то ей чем не угодил? — бархатно усмехается он. — Святой человек, мухи не обидел. Родине служил, без вести пропал. К любимой с того света вернулся.

— Мама всегда болела за первого кандидата в мужья. История повторяется.

— Лука вас с Максом не получит, — рычит он, изменившись в лице. — Костьми лягу, но не отдам.

— Я сама к нему не вернусь. Это не обсуждается. Но предчувствие какое-то нехорошее. Будто должно рвануть, а я не знаю, с какой стороны ожидать удар. Лука не сдастся, он очень мстительный и, как оказалось, подлый. Хуже, чем я думала. Он…

Я резко умолкаю, осознав, что никогда не признаюсь Даниле в том, что случилось той проклятой ночью. Сейчас, когда я поняла, что это была не его инициатива, я… просто не смогу. Не хочу, чтобы он узнал меня с такой грязной стороны. Я ведь была для него невинной девочкой, которую он берег…

— Все будет хорошо, Колючка. Я позабочусь о тебе и сыне.

Данила наклоняется, чтобы прижаться своим лбом к моему, шумно втягивает носом мой запах, прикрыв глаза, и не может надышаться. Убаюкивает меня в уютных объятиях.

Так хочется ему верить, но...

— Кажется, я уже слышала подобное от тебя, — шепчу Дане в губы, дотрагиваясь до них своими. Одной рукой обхватываю его за шею, перебирая пальцами короткие волосы на затылке. В другой держу зонт, который треплет порывами ветра. — По закону подлости, после твоих громких слов все летит в ад.

— Не в этот раз, Николь. — Он целует меня, собирая дождевые капли и слёзы. — Не в этот раз.

История Насти (сестры Ники) и командира Миши в дилогии:

"Настоящий папа в подарок"

"Незабудки от бывшего. Настоящая семья"

Данила

Я замираю в сантиметре от ее приоткрытых губ, ласкаю их взглядом, но не смею касаться, будто между нами стекло. Переместившись к щеке, целую целомудренно и отстраняюсь под недоуменный рваный вздох. Ветер вырывает из хрупкой Никиной руки зонт, ломая спицы, дождь смывает с нежной кожи мои следы. Я мысленно благодарю погоду, потому что не хочу пачкать собой эту чистую девочку, которая пронесла свой внутренний свет через годы и расстояние.

Сейчас, когда Ника готова довериться мне, раскрыться и спрятать колючки, я наоборот замыкаюсь в себе. Взамен я могу предложить ей лишь тьму и грязь, которыми забит под завязку.

«Ты доверил меня не тому другу, Богатырев», — звонит в голове, как корабельный колокол, возвещающий о беде, которая уже произошла.

Она ничего не знала.

Грош цена моим обещаниям. Я ее не защитил и не уберег. Просто бросил… В момент, когда она была наиболее уязвима и ранима… Сразу же после того, как сделал ее полностью своей.

Сам отказался. Предал ее любовь.

А она... Даже ничего не знала!

Проклятье!

Время ничему меня не научило.

Я по дурости оставил мою девочку подонку Луке, а когда судьба подарила нам второй шанс, вместо того чтобы бороться за нее, я накидался в стельку и… переспал с женой брата.

Слабак похотливый! По уши увяз в дерьме. Как выбираться?

Признаться Нике в своем пьяном косяке оказалась кишка тонка, хотя утром она прямо спросила меня об Алисе. Женщины такие вещи чувствуют. Рано или поздно правда всплывет наружу — и станет последней горстью земли, брошенной на могилу, где она меня похоронит.

Покойник. Как и Лука. Даже хуже...

Мать Ники права — я ее недостоин. Она заслуживает лучшего. Нормального мужика без мрачного прошлого, с которым можно построить крепкую семью.

Но отказаться от неё я не могу.

Простите, мама, но нет. Ваша дочь нужна мне как воздух.

Однажды я уже сделал неправильный выбор — и больше не повторю свою ошибку. До последнего вздоха буду цепляться за нее. До гробовой доски — рядом.

— Садись в машину, маленькая, — приобняв Нику за талию, аккуратно подталкиваю ее к пассажирской двери. Ливень не стихает. — Промокнешь.

— Ма-а-а-ам, опа-а-а-аздываем, — нетерпеливо канючит Макс с заднего сиденья, и я невольно ему улыбаюсь. — Данила, скажите ей! Вы же военный, должны понимать, как важен режим, — с уважением обращается ко мне в поисках поддержки.

— Так точно, боец, — усмехаюсь, пристегивая задумчивую, притихшую Нику. Мельком чмокаю ее в висок. И подмигиваю пацану. — Успеем, даю слово.

Хрен знает откуда, но за спиной вдруг вырастают и расправляются крылья. Как будто падшего ангела приняли назад в рай. На испытательный срок.

Я падаю за руль, топлю педаль газа в пол. Стараюсь ехать быстро, но осторожно, потому что в машине самое ценное, что у меня есть.

Семья.

Остановившись у детского спортивного центра, я бросаю взгляд на новую вывеску «Незабудки». Миша долго не мог придумать название своему детищу. Высокое, яркое здание оставалось безымянным, пока он не вернул жену и дочек. Они его незабудки, которым командир остался верен, несмотря ни на что.

Романтик, мать его! А ещё меня когда-то критиковал...

Оказалось, я и в подметки ему не гожусь. Не дорос до такой любви.

— Пять минут до начала тренировки, — сообщаю Максу, покосившись на часы. — Переодеваться придется быстро, как в армии. Готов?

— Всегда готов, — заразительно смеётся мальчишка, и уголки моих губ машинально тянутся вверх.

Я вытаскиваю его из машины и на руках несу в здание под проливным дождем. Ника с улыбкой открывает и придерживает дверь, чтобы пропустить нас в холл. Этого ещё не хватало! Я упираюсь в косяк плечом, взглядом приказываю ей войти первой. Она цокает и закатывает глаза, но слушается.

— Данила, — вкрадчиво зовет меня Макс, когда я опускаю его на полированный паркет, вычищенный до блеска, но заляпанный мокрыми следами наших подошв.

Ловлю себя на мысли, что когда с детских уст официально слетает «Данила», то меня так же коробит, как было с Никой. Полное имя для чужих. Я так прикипел к Максу за эти дни, что был бы совсем не против, если бы он называл меня папой. Плевать, что у него другой биологический отец.

Сын любимой женщины для меня тоже родной. А как иначе?

— Слушаю, боец, — бойко отзываюсь, встав на одно колено и наклонившись к мальчишке.

Ника тем временем подходит к администратору, показывает абонемент. Поправляя влажные после дождя, но по-прежнему шикарные волосы, она то и дело оглядывается на нас. Контролирует.

Годы над ней не властны. Совершенно не изменилась — все такая же Колючка.

И сына вырастила себе под стать — с характером.

— Я хочу к дяде Мише на самбо перевестись. Он меня на пару занятий приглашал — мне понравилось гораздо больше, чем баскетбол, — тихо жалуется Макс и пинает мешок с формой коленом. — Но боюсь у мамы спрашивать. Она против любой борьбы, и не объяснишь, что самбо — это самозащита без оружия. Женщина-пацифистка, — умничает, закатывая глаза, как недавно делала его вредная мать. — Может, вы поговорите с ней, а? Вас она послушает. Пожа-а-а-алуйста!

— Попробую, но при одном условии, — делаю паузу, посматривая на Нику, которая направляется к нам, стуча каблуками. — Обращайся ко мне на «ты», ладно?

— Супер, — обнимает меня за шею. — Ты классный, Данила.

— Спасибо, ты тоже, — похлопываю его по спине. Дыра в груди заполняется теплом, сердце бьется ритмично и четко, как у молодого. — Беги, сынок.

Макс не обращает внимания на мое обращение, будто все так и должно быть, и со всех ног летит в спортзал. Я провожаю его долгим взглядом, после чего разворачиваюсь к Нике. По глазам читаю, что она все слышала, однако ничего мне не предъявляет. Лишь как-то странно смотрит на меня, пристально и глубоко, словно заново узнает.

— На работу? — уточняет будничным тоном, как жена.

— Да, надо кое-что проверить, — нервно массирую переносицу. Боюсь уточняющих вопросов, как огня. Сложно лгать ей в лицо, но правда ещё хуже. — Я вызвал Антона Викторовича. На протяжении всего дня он в твоем распоряжении. Одна никуда не уезжай, хорошо?

- Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, — протягивает таким едким тоном, что рабом себя чувствую я, чему несказанно рад.

Улыбнувшись, целую Нику на прощание в щеку, не позволяя себе большего, и покидаю здание центра. На улице уже ждет автомобиль моего начбеза, по черной крыше барабанят капли воды, стекают по тонированным стеклам.

Оперативно Антон прибыл.

Нехотя передаю ему «пост». Смена караула.

— Дежурь у входа. Никуда не отлучайся, следи в оба, — инструктирую на нервах, хотя это лишнее. Мужик опытный, больше меня знает, но вынужден соблюдать субординацию, внимательно слушать и кивать. — Если что, сразу звони мне. Постарайся не пугать ни женщину, ни ребёнка. Поаккуратнее с ними.

— Не переживайте, Данила Юрьевич. Вчера мы наладили общение, — хвастается он, на секунду забываясь. — Николь Николаевна даже ужином меня накормила, — расплывается в улыбке, натягивая шрамы на коже.

Никогда не видел его таким довольным и размякшим. Понимаю, но не одобряю.

— Давай без фанатизма. Я тебе плачу не за то, чтобы ты жрал из ее рук, — выплевываю ревниво.

— Понял, виноват, — выпрямляется резко, как будто кол в позвоночник вбили. — Не повторится.

— Охраняй, — сердито даю команду, как сторожевому псу. — Головой за мою семью отвечаешь!

По дороге в офис меня не покидает тревога. Нервное напряжение нарастает. Достигает пика.

Совесть грызет изнутри.

Едва переступив порог своей охранной компании, я беру доступ к архивам и закрываюсь на ключ, чтобы никто из починенных мне не помешал. Впервые в жизни нарушаю слово, данное брату, и профессиональные принципы.

Пора встретиться лицом к лицом со своими подозрениями и страхами. Заглянуть в темноту. Я должен знать наверняка, что произошло.

— Матвей, сядь за стол! — доносится из динамиков писклявый Алискин голос, против которого все мужское естество бунтует.

Чувство отторжения и гадливости не покидает меня, наоборот, нарастает в геометрической прогрессии. Не верится, что я мог покуситься на женщину, к которой всегда относился, как к младшей сестре. Но прежде чем воочию увидеть свой позор и пережить его ещё раз, окончательно поставив на себе крест, я проверяю запись за вчерашний день, когда обварился племянник.

За младшего Богатырева, нашу плоть и кровь, я кого угодно порву, даже жену брата.

Не хотелось бы бездоказательно обвинять Алису, но Ника права: она ведет себя слишком навязчиво. В то время когда должна заботиться о сыне, продолжает окучивать меня, как будто его недуг — это повод, чтобы подобраться ко мне ближе и вернуть все, как было до той ночи. Жестоко и легкомысленно для любящей матери. Как далеко она готова зайти, лишь бы забрать удобного Батю в семью?

— Я хочу печенье, — пререкается Матвей. И топает к столешнице, где стоит кипящий чайник, из носика валит горячий пар. Алиска тем временем возится с продуктами, попутно переписываясь с подружками в мессенджере телефона.

— Тц, маленький засранец, — выпаливаю вслух, не открывая глаз от экрана. Стиснув кулаки, пристально слежу за каждым движением пацана.

Черт возьми, да он копия Свята! Такой же капризный, упертый и непослушный. Тот в детстве тоже влетал в неприятности из-за глупого упрямства. Столько седых волос матери добавил, а мне — убитых нервных клеток.

— Сначала завтрак, Матюш, я творожок тебе сделаю, — ласково уговаривает сына Алиска, хотя я бы уже подзатыльник отвесил.

— Отстань мам, сама свою гадость ешь, — откровенно хамит пацан. — Ты готовить не умеешь, — добивает ее словами и лезет за корзинкой с печеньем, что стоит в опасной близости с чайником.

Дьяволенок!

Опешив, я наблюдаю за ним, словно вижу впервые, и удивленно выгибаю бровь. Со мной он ведет себя иначе — тише воды и ниже травы. Знает, с кем можно показывать характер, а кому лучше подчиняться.

Матвею не хватает мужской руки. Свят пропадал в море, занимался своими делами, а теперь и вовсе за решеткой. Алиса, несмотря на то что домохозяйка, в одиночку не справляется с пацаном. Чем он взрослее, тем сильнее отбивается от рук. Если так пойдет и дальше, рискует повторить путь отца.

— Матвей! — испуганно вскрикивает Алиса, а следом раздается истошный детский вопль.

Вдавливаю кнопки, убавляя звук. Больно это слышать. И в то же время злость берет.

Допрыгался, дурак мелкий! Параллель со Святом становится все четче. Кровь не водица.

— Сынок, — читаю по губам, когда Алиса подлетает к плачущему мальчишке. Осматривает ошпаренную руку, панически целует его и, растерявшись, пытается обнять, но он отталкивает — прикосновения приносят дискомфорт.

Переключаю камеры. Матвей в ванной под проточной водой, а она судорожно звонит мне. По лицу текут слёзы, плечи дрожат, все валится из рук.

Алиска не самая плохая мать. Глуповатая, неопытная, но… не плохая. Она не желает ребёнку зла, а просто не вывозит, как в свое время не вывез и я. За братом не уследил, хотя обеспечивал его, чтобы он ни в чем не нуждался. Этого оказалось недостаточно, а я не знал, как правильно. Наш отец после развода исчез с концами, только платил грошовые алименты, мама болела. Я был один, и подсказать мне было некому.

По сути, невестка сейчас в похожей ситуации. Ей нужна помощь, поэтому она цепляется за меня. Тупо, гадко и некрасиво, но… именно так выглядит отчаяние. Я вырастил ей мужа, значит, и сына воспитаю. Типичная женская логика, однако меня такой расклад больше не устраивает. После появления Ники мои приоритеты кардинально поменялись.

Я устал быть заменой и постоянно исполнять чужую роль.

Нет, родных я не брошу, но… Батя уходит на покой. Настало время подумать о себе и своей семье.

— Данечка, — звучит еле различимо, и я вырубаю этот ролик. Но мое имя преследует меня.

— Данечка, — первое, что слышу, запустив видео той проклятой ночи, когда я ввалился к невестке бухой.

В темноте сложно разобрать, что происходит. Камера ловит серые силуэты. Я увеличиваю яркость и качество до предела, как одержимый маньяк, и с прищуром смотрю в экран, задержав дыхание.

Алиса снимает с меня одежду, словно заботливая жена, принявшая дома непутевого мужа. Вот только она не имеет на это никакого права: трогать меня, ложиться со мной в постель, предварительно скинув с себя халат, и откровенно прижиматься, устроившись у меня на груди.

— Др-р-рянь, — рычу с омерзением.

— Ни-ка-а-а, — отчетливо слышу свой хриплый, поддатый голос. — Любимая, — и пьяное тело неуклюже сгребает Алиску в охапку, притягивая к себе.

Дебил! Чертов ублюдок!

Не могу…

В сердцах бью кулаком по клавишам, останавливаю видео. Не могу досмотреть — все внутри протестует. Меня выворачивает наизнанку от одной мысли, что я трогал эту змею сразу же после того, как на свадьбе целовал Нику. Как будто не только себя, но и свою девочку опорочил.

Грязно…

Копирую запись себе на флешку, а из рабочих архивов удаляю подчистую, чтобы Свят не добрался до нее, когда освободится и решит отсмотреть видео из дома.

Никто не должен это увидеть. В первую очередь, Ника.

Чертовски непрофессионально, Богатырев! И подло, но так будет лучше. Останусь лживой тварью, зато память об этой ночи сдохнет вместе со мной.

— Данила Юрьевич, разрешите? — В запертую дверь вежливо стучит Мокрушин. — Вы закончили?

Хватаю флешку, поборов острое желание сжечь ее, и выхожу из серверной.

— Да, работай, — хлопаю товарища по плечу, а сам поднимаюсь в свой кабинет.

Сидя в кресле, я некоторое время оторопело гипнотизирую взглядом закрытый ноутбук. В крепком сжатом, потном кулаке нагревается флешка, пока я собираюсь с духом.

Грубо выругавшись, разжимаю ладонь.

Не в моих правилах довольствоваться обрывками информации. Картинка должна быть полной. Как бы ни было мерзко, но придется довести дело до конца — и досмотреть проклятый порноролик с моим участием. Иногда нужно опуститься на самое дно, чтобы от него оттолкнуться — и всплыть на поверхность.

Запускаю видео, и параллельно с ним оживает телефон.

Номер незнакомый, но… код сербский.

Тебя ещё не хватало, мудила!

— Лука? Ты бессмертный? — бросаю в трубку, поставив на паузу свой позор.

На весь монитор — жена брата в моих объятиях.

Смотри и запоминай, Богатырев, что бывает, когда теряешь контроль. И доверяешь не тем людям.

— Я собираюсь прилететь в Россию, забыл на второй родине кое-что свое, — бодро заявляет Лука.

Слабо мои парни его отметелили перед отлетом, надо было лично добавить, чтобы, тварь, говорить не мог и жрал через трубку. Но Николь взяла с меня слово, что я не буду подставляться. Я его выполнил… по-своему.

— Купишь новое, — бросаю со сталью. — Оставайся в Сербии, целее будешь, — цежу с неприкрытой угрозой.

— Не-е-ет, не получится. Я забыл у вас свою жену, — выплевывает нагло, выделяя каждое слово. — Встретишь, друг?

Гнев пульсирует в висках, вспышка ревности ослепляет, пальцы судорожно сжимают телефон. Напоминаю себе, что Ника больше не его жена. И никогда ей не будет.

Она моя. Только моя.

За нее я убить готов…

— Без проблем, назови дату и время — я подгоню катафалк, — роняю холодно, хотя внутри все кипит.

— М-м, угрожа-а-аешь? — протягивает Лука, насмехаясь надо мной.

Знает, что я его не достану. Специально провоцирует, как мелкая шавка, которая тявкает на ротвейлера в закрытом вольере.

— Мне не до шуток, Томич! — повышаю тон. Бью кулаком по столу, представляя, с каким удовольствием вмазал бы по роже уроду, которого когда-то считал другом. — Ника мне все рассказала. Ты не выполнил мою просьбу десять лет назад... Знал, как я люблю ее, и солгал. Помнишь, что на флоте делали с крысами? После такого предательства ты не жилец, Лука. Тебя спасает только государственная граница, поэтому сиди в своей Сербии и не высовывайся.

— Повтори, Богатырев, связь плохая.

— Если вернешься, клянусь, я тебя убью, — произношу четко, и он, удовлетворенно хмыкнув, бросает трубку.

Придурок! Наверняка что-то задумал.

На нервах звоню Антону Викторовичу и жестко требую отчет, из которого узнаю, что Ника с Максом после тренировки вернулись домой и сейчас находятся в безопасности. Все под контролем. Я становлюсь параноиком, но лучше перестраховаться, чем опять облажаться и потерять семью.

— Посторонних не впускать! — отдаю очевидный приказ. — И усиль охрану.

— Что-то случилось, Данила Юрьевич?

— Пока что нет, — задумчиво выдыхаю, прокручивая в мыслях подозрительный разговор с Лукой. — Выполняй!

Заряженный адреналином, я уверенно двигаю к себе ноутбук. Моя неспособность держать штаны застегнутыми теперь кажется меньшим злом. Появились проблемы серьёзнее...

Эмоции притупляются, и я смотрю видео до самого конца.

— Так, не понял, — очнувшись на пьяном храпе, я перематываю запись в начало.

Ещё раз….

Алиска в моих руках, я обнимаю ее, называя Никой, и… на этом все. Судя по всему, меня резко вырубает. Беспробудно. Она пытается как-то «реанимировать» мое безвольное тело, но я труп. Проспиртованное бревно. После безуспешных потуг ей приходится лечь спать под аккомпанемент моего храпа. Я в отключке до рассвета.

— М-да, Богатырев. Пожалуй, это тоже никому нельзя показывать, — бормочу с самоиронией, почесывая щетину на подбородке.

Никогда бы не подумал, что буду счастлив оказаться овощем в постели.

Неудивительно, что я ничего не помнил и не чувствовал в то утро, кроме похмелья. У нас Алиской не было секса, но она зачем-то строила из себя оскорбленную невинность. На мои вопросы прямо не отвечала, однако намекала на нашу связь, чтобы вызвать у меня чувство вины.

У неё получилось! Если бы не камеры, я бы до конца дней грыз себя за этот проступок.

Первый порыв — поехать в больницу и прижать стерву к стенке. Выбить всю дурь из ее пустой башки. Но я напугаю Матвея, да и про камеры ей лучше не знать. Пусть Алиска остается под присмотром, пока Свят не выйдет.

Она — жена брата, и ему решать, что с ней делать. Я умываю руки.

Поразмыслив, я отправляю к племяннику Ильина с гостинцами, а сам, разобравшись с делами и раздав поручения команде, собираюсь домой.

Непривычно...

Я не помню, когда я так рвался и спешил в свой холодный питерский особняк. Наверное, никогда. Раньше там пахло одиночеством, и я избегал оставаться надолго в четырех стенах. Вместо этого лихорадочно искал себе любое занятие, сидел с Матвеем, возил его в школу, задерживался допоздна на работе.

Но теперь все иначе. Я жму на газ — и с улыбкой мчу к себе домой.

К своим…

По пути набираю полные пакеты разных вкусностей, чтобы порадовать их. Не забываю цветы для Ники и торт для сладкоежки Макса. Его предпочтения в еде я ещё недостаточно изучил, поэтому покупаю свой любимый «Наполеон». Надеюсь, ему тоже понравится.

Крылья, что прорезались утром, сейчас раскрываются в полную мощь.

Я по-настоящему живой. И все благодаря им.

— Ника, — зову вкрадчиво, переступая порог дома.

Она появляется незамедлительно, будто дежурила под дверью. В руках вафельное полотенце, волосы собраны в высокий хвост, на лице след от муки. На кухне что-то скворчит и жарится, по гостиной разносятся запахи котлет и какой-то выпечки.

Дом оживает вместе со мной.

Ника по-домашнему уютная, простая, немного уставшая, без нарядов и макияжа, а я плыву. Облокотившись о косяк, долго рассматриваю ее. Любуюсь, запоминаю каждую черточку и фиксирую на подкорке.

— Хозяюшка моя, — улыбаюсь широко, лаская ее взглядом.

— Привет, ты рано, — отвечает она смущенным шепотом, едва заметно покраснев. — Антон Викторович сказал, что ты раньше восьми не бываешь, а то и позже...

— Ждала меня?

Мне кажется, или в этом доме никогда не было так тепло?

Я подхожу к Нике вплотную, обнимаю за талию и, уткнувшись носом в висок, полной грудью вдыхаю ее аромат. Жасмин с полынью.

Горько-сладко, как наши с ней отношения.

— Всего лишь уточнила, когда готовить ужин, — вредничает по привычке, а сама прижимается ко мне и обвивает руками шею. Становится жарко.

— Я же пообещал, что теперь буду приезжать домой вовремя, — наклоняюсь к ее губам. — Привыкай, любимая.

Замечаю, как прерывается ее дыхание, превращаясь в тихий стон. Ника теряется на секунду, а я пользуюсь моментом, чтобы ворваться в ее рот поцелуем, глубоким и собственническим.

Больше никаких барьеров и условностей. Меня ничего не останавливает. У нас и так украли слишком много времени. Мы надолго потеряли друг друга. Я виноват в этом — и твердо намерен все исправить.

Я должен вернуть ее. Раз и навсегда.

Ника — моя женщина, а я целиком и полностью ее мужчина.

Прокляты любить друг друга. Или благословлены.

Николь

— Мам, а Данила теперь будет у нас вместо папы?

Застигнутая врасплох, я на секунду замираю над раскрытым чемоданом. Волшебство семейного вечера, который мы провели втроем за ужином, рассеивается и испаряется под гнетом таких правильных, но неудобных вопросов от моего не по годам смышленого сына.

— С чего ты взял? У тебя есть какие-то опасения по поводу него?

Тайком бросаю тоскливый взгляд на дверь, за которой несколько минут назад скрылся Даня, полностью освободив шкаф и уступив Максу свою комнату. Я пыталась переубедить его, но он остался непоколебим: «Боец выбрал место, где ему уютно. Значит, будет жить здесь, а я переберусь наверх, как мы и договаривались». В этом весь Богатырев — ради других последнюю рубашку отдаст, а о себе совсем не думает. Для него собственная жизнь будто разменная монета, и ситуация с братом — яркое тому доказательство.

Вместо папы… А ведь все могло быть по-другому…

Макс задумчиво молчит. Я не спеша продолжаю раскладывать футболки и свитера по полкам, давая себе время, чтобы морально подготовиться к нелегкому разговору. Прячу пустой чемодан вниз шкафа и, тепло улыбнувшись, разворачиваюсь к сыну.

Он сидит на большой двуспальной кровати, скрестив ноги по-турецки. На коленях у него иллюстрированное издание по истории российского флота, которое он нашел в Даниной коллекции как отголосок его разрушенного прошлого.

Я устраиваюсь рядом, откладываю тяжелую книгу на тумбочку и беру Макса за руки, заглядывая в его серьёзное, сосредоточенное лицо.

— Я видел, как он тебя целовал, — говорит он смело и прямо, заставив меня растеряться. — Там, в гостиной. Раньше тебя никто, кроме папы, не трогал.

Никто. Я бы до конца дней никого к себе не подпустила, но...

Даня настроен решительно и хочет вернуть меня, путь даже с чужим ребёнком. Его методы завоевания неприступной крепости за долгие годы ни капли не изменились — прет тараном, сметая все на своем пути. Но я теперь не одна, и для меня важно в погоне за личным счастьем не сломать психику Максу. Мой мальчик и так многое пережил — тяжелый развод с Лукой оставил неизгладимый отпечаток на нас обоих.

Мы никогда не будем прежними, и нам обоим нелегко снова кому-либо довериться.

— Прости, сынок, но твоего отца я никогда не приму и не прощу, — произношу четко и честно, чтобы у сына не оставалось иллюзий. — Он слишком плохо поступил с нами.

— Понимаю, мам, я сам все видел и слышал. Папа очень грубо с тобой обращался в карете. В семье так не должно быть, — перебивает он хмуро и расстроенно, но тут же прячет эмоции. — Я не обвиняю тебя — просто размышляю о том, как мы будем жить дальше.

— Я пока не знаю, милый. Все слишком сложно... Но, клянусь, твое благополучие всегда было и будет для меня на первом месте. Я не сделаю ничего из того, что может тебя ранить. Не беспокойся.

— А я не о себе думаю, — выдает по-мужски строго. — Мамуль, ты очень красивая, хорошая, молодая, — перечисляет с таким сосредоточенным видом, будто технические характеристики озвучивает. — Ты должна быть счастливой. Если выберешь Данилу, я… кхм… присмотрюсь к нему.

— Какой ты у меня взрослый. Никак не могу привыкнуть к этому, — порывисто обнимаю сына, целуя в макушку. — Тебе не нравится Данила?

— Я этого не говорил. Он кажется добрым, но папа ведь тоже любил тебя когда-то, а потом все изменилось, — бубнит, уткнувшись носом мне в плечо. — Короче, если Данила начнет обижать тебя, пусть пеняет на себя. Мама не должна плакать, это неправильно.

— Нас с тобой больше никто не обидит, я тебе обещаю.

Отклонившись, он ладошками заботливо размазывает по моему лицу слёзы, которые бесконтрольно стекают по щекам. Тянется за платком, вытирает мне нос, как ребёнку. Я сдавленно смеюсь, растрогавшись, а Макс важно отрезает:

— Конечно, потому что я буду тебя защищать.

— Я так люблю тебя, сыночек, — голос срывается. — Прости меня…

Тихонько плачу, потому что мне стыдно перед ним за те ужасные мысли, которые я допускала, когда была беременна им. Судьба не позволила мне совершить ошибку, хотя я была в шаге от аборта. Я не хотела ребёнка от Луки. До последнего не хотела. Но как только я взяла новорожденного младенца на руки и посмотрела в серые любознательные глазки, все изменилось. Это была материнская любовь с первого взгляда — и навсегда.

Макс стал моим смыслом жизни. По сей день для меня нет ничего важнее и ценнее него.

— И я тебя, мамуль. Ты только сырость не разводи. Все будет хорошо — я прослежу, — неожиданно резко отчеканивает, до боли напоминая молодого Даню по манере общения. Тот тоже не мог терпеть женские слёзы и успокаивал так же неуклюже, но твердо. — Спокойной ночи.

— Спокойной, родной мой.

Поцеловав его в лоб, я выхожу из спальни, которая временно превратилась в детскую. Взгляд невольно несется вверх, на второй этаж, где по нашему уговору «заточен» Даня.

Дракон в башне, охраняющий свои сокровища.

В одной из комнат горит свет, дверь приоткрыта, будто он ждет меня.

Всегда ждет. В любое время дня и ночи.

Казалось бы, нас разделяет всего лишь лестница, а на самом деле — целая пропасть лжи и недопонимания.

Я делаю прыжок веры в эту пропасть…

Взлетев по ступенькам, я останавливаюсь на пороге кабинета. Выдаю себя шумным, сбивчивым дыханием. Даня отрывает усталый взгляд от ноутбука, поднимает на меня и, как по щелчку, меняется в лице. Жесткие губы изгибаются в теплой улыбке.

— Не спится, Колючка? — рокочет хриплым шепотом, от которого у меня нет противоядия.

— Сколько лет ты провел… там? — спрашиваю без прелюдий. Сеанс шокотерапии для нас обоих. — Что с тобой происходило за эти годы? Расскажи мне все, Даня…

— Пять, — кратко отрезает. Без тени эмоций. — Что было «там», мы обсуждать не будем, Колючка. Я не на курорте отдыхал — это все, что тебе нужно знать.

И беспощадно рвет наш зрительный контакт. Закрывается в железный кокон, внутри которого привык находиться. Но я намерена выдернуть нас обоих из зоны комфорта.

Заперев дверь, я подхожу к его столу и упираюсь бедрами в край. Захлопываю ноутбук, чтобы ничего не отвлекало нас от беседы. Данила внимательно следит за каждым моим движением, понимает, что я не собираюсь отступать, и хмыкает с уважением и мужским восхищением по отношению к женщине, которая его приятно удивляет. Усмехнувшись, он подается вперед и вместе с креслом двигается ко мне. Широкая ладонь ложится на мое колено, вторая — придерживает за талию.

— Я думала, у тебя все хорошо, — говорю негромко, накрывая его руку своей. — Служишь, ходишь в увольнительные, баб меняешь как перчатки, — признаюсь с терпкой горечью, чувствуя, как усиливается хватка на ноге и грубые мужские пальцы впиваются в кожу.

— Мне только ты была нужна!

— Почему ты не связался со мной потом? — царапаю его увитую жилами, напряженную руку. — Неужели не хотелось посмотреть в глаза предательнице? Той, которая тебя не дождалась, м?

— Глупости не говори, я никогда не винил тебя, — осекает так сурово, что у моей дерзости не остается шансов. Контрастно ласково поглаживает по бедру.

Я смягчаюсь рядом с ним, превращаюсь в теплую глину, позволяя ему лепить из меня все, что захочет. Всегда так было, и через время ничего не изменилось.

— Почему?

— Потому что люблю, — роняет с усталой улыбкой. — Да, признаю, было хреново, особенно когда вы мне свои свадебные фотографии прислали… прямиком за решетку.

— Понятия не имею, о чем ты. У меня бы даже мысли такой не возникло.

Я вздрагиваю, как от удара током, но Даня лишь крепче обнимает меня за талию, чтобы никуда не сбежала. Я в капкане его рук — и это самое теплое, безопасное место на земле.

— Верю… Видимо, это была его инициатива. Томич спешил похвастаться, что наконец-то утер мне нос. Он знал, как много ты для меня значишь, и все понимал, но это его не остановило. Наоборот, подстегнуло украсть тебя у меня. Тем более, я сам предоставил ему такую возможность.

Украл… И я сама помогла Луке в этом.

Я дико боюсь вопроса: «Почему ты вышла за него?», но он так и повисает в воздухе, оставшись не озвученным. Читается в глазах Дани, в его тяжелом вздохе, но не произносится вслух.

— Я ничего не знала. Я бы никогда… — повторяю, как заведенная, будто это может оправдать мою измену. Иначе нельзя назвать то, что произошло тогда. — Я все это время думала, что ты сам отдал меня другу, уступил, как трофей, и забыл.

— Подонок Томич внушил тебе это? — злится. — Я искал тебя, как только получил такую возможность. Пробил всю информацию, выяснил, что ты действительно замужем, растишь с Лукой сына в Сербии, развиваешься в любимом деле, — пылко оправдывается, а я позорно молчу, сгорая от стыда. — Я же твои книги по психологии, как одержимый, скупал. Хватался за каждый новый экземпляр, как за единственную нить, которая связывала с тобой. Для меня было важно, чтобы у тебя все было хорошо, а я, знаешь ли, давно привык терпеть и жить ради других. Я был уверен, что ты счастлива без меня. Не хотел тревожить твой рай, пока сам горел в аду.

— Без тебя я чувствовала себя так же…

— Прости меня, Ника, если сможешь, — наклонившись, он целует мои руки. — Я ошибся, я рано сдался, — уткнувшись лицом в колени, замирает. — Именно я не дожал в нашей истории. Наверное, ты права — я тебя предал, — горячо выдыхает мне между стиснутых ног, вызывая мурашки на коже и прилив жара внизу живота. — Нас предал.

Я заношу руку над его шеей, и она зависает, как топор палача. Я не рискую дотронуться до него, будто не имею на это права после того, как с ним поступила. И ругаю себя за это.

Даня все равно мой. Несмотря ни на что, остался моим мужчиной.

Выдохнув, я безвольно роняю ладонь на его затылок, медленно и нежно провожу по пепельным волосам. Он прижимается колючей щекой к моему бедру, трется щетиной, запуская руки под вязаную тунику, под которой лишь короткие шорты.

Безусловно мой.

— Мне так страшно, что все повторится, — тихо признаюсь. — Что я опять тебя потеряю…

— Ты бы дождалась? — поднимает голову и смотрит с надеждой.

— Нет, — жестоко отрезаю, отдернув руку, и пугаюсь собственного голоса. — Я бы не стала ждать тебя, Даня.

— Понимаю…

Он старается не подавать вида, что огорчен, но взгляд тускнеет. Я порывисто обхватываю его щеки ладонями, большими пальцами рисуя невидимые линии на скулах, приближаюсь вплотную к осунувшемуся лицу и, глядя ему прямо в глаза, четко произношу:

— Я бы сделала все, чтобы вытащить тебя оттуда. Потому что по-настоящему любящий человек не подставит и не бросит на дороге, а будет до последнего бороться за тебя, — гипнотизирующе шепчу ему в губы, уголки которых приподнимаются в улыбке. — И потому что ты не должен отвечать за чужие грехи, слышишь? Не должен жертвовать своей жизнью ради другого человека. Пообещай, что никогда больше не сделаешь такой выбор.

— Клянусь, Ника, я многое осознал за эти годы, — жарко уверяет меня, крепко сжимая мои запястья. Пульс взрывается под его горячими пальцами.

— Даже если это буду я…

— Нет, — рявкает, не позволяя мне закончить. — Я не буду это обещать. За тебя я под пули встану, не задумываясь. За тебя и за сына.

— Это глупо, Дань, — психую, хлопая его по плечам. — Я спала с твоим другом, пока ты отбывал срок, а Макс вообще не твой.

Он морщится и прекращает дышать, как будто получил мощный удар в грудь.

Ему неприятно. Больно. Гадко от того, что я принадлежала другому.

Истинные эмоции не скрыть — все написано на его искаженном разочарованием лице.

Я сама себе противна.

Прости, Даня…

— Мне плевать, что было в прошлом, — вдруг заявляет он. Произносит эти слова твердо и безапелляционно, как приговор. — Вы теперь моя семья. Сдохну за вас, если потребуется.

— Я никогда не попрошу тебя о подобном…

«Потому что люблю», — добавляю мысленно. Пора себе признаться в этом, ведь я прятала свои чувства под ненавистью, но они живы до сих пор.

— Знала бы ты, как я жалею о том, что оставил тебя в ту ночь, — виновато продолжает Богатырев. — Все могло сложиться иначе, если бы я не помчался спасать зад брата. И если бы не положился на Луку. Он должен был тебе все передать, а потом помочь добраться к матери.

К сожалению, передал…

«Ника под твоей ответственностью. Я не вернусь. Объясни ей все и отвези к матери, как планировали».

— Лука показал мне твое сообщение. И отвез меня домой в Питер, как ты и велел. Я была уверена, что ты поручил ему от меня избавиться, чтобы я не доставляла тебе проблем.

— К моей матери, Ника, — чеканит громко и внятно.

— М?

Теперь я иначе воспринимаю послание Данилы, и оно обретает совершенно другой смысл. Боже, какая же я дура! Сначала по глупости позволила Луке воспользоваться моим телом, а потом и разум открыла для его подлых манипуляций.

Я была слишком наивна. И глубоко ранена, чтобы мыслить здраво.

— В Карелию, — уточняет Богатырев и по выражению моего лица понимает, что об этом мне тоже никто не сообщил.

Я прикрываю глаза, чтобы сдержать слёзы.

Что-то хрустит и ломается, раздается глухой удар по столу, и коробка с ручками и карандашами слетает на пол.

— Успокойся, Даня, ты не виноват.

— А кто же ещё? Я обещал тебя беречь, но слово не сдержал, — хмыкает он зло. — Мама ждала тебя и приняла бы как невестку. Я рассчитывал, что от неё ты бы узнавала, где я и что со мной. Через своего адвоката я мог общаться только с родственниками — лично тебе ничего передать не мог. Мне даже один звонок не позволили сделать. Мама единственная получала всю информацию о ходе дела.

— Почему так строго?

— Свят сбил далеко не простого смертного. Я когда увидел тело на дороге, его лицо сразу показалось мне знакомым, но я не придал этому значения. А зря. Погибший оказался сотрудником полиции и… сыном недавно назначенного начальника штаба. Разумеется, отец за его смерть с меня три шкуры содрал. Я бы и сам так поступил. Так что давление оказывалось мощное, меня прессовали от души — Свят бы на моем месте сломался.

— Но это его вина! — повышаю голос, подрываясь на ноги. Нервно меряю шагами его кабинет. — А твоя мама? Она знала, что ты пострадал за брата — и допустила это?

— Нет, это бы уничтожило ее. Свят рос комнатным цветком, а меня она всегда считала хулиганом. Так что поверить в мою виновность ей было легче. И она знала, что я справлюсь. Что касается брата, то он бы элементарно не выжил там.

— Почему ты ценишь чужую жизнь выше своей? Чем ты хуже брата, Даня? — чуть не кричу, пытаясь пробиться через его броню. — Свят нарушил закон, и он должен был понести наказание, каким бы жестоким оно ни оказалось.

— Ты не понимаешь, Колючка.

— Объясни, — подлетаю к Дане, как фурия, и наклоняюсь, упершись руками в подлокотники его кресла. — Я выслушаю.

— Избавь меня от сеанса психотерапии.

— Ты злишься? Я тебя раздражаю, потому что права?

Даня проглатывает грубое ругательство, а потом вдруг смягчается и… начинает смеяться. Бархатно, уютно, заставляя меня растеряться. С грудным рыком: «Я скучал по тебе» — делает рывок вперед, хватает меня за талию и усаживает себе на колени. Я машинально обвиваю руками его шею, прижимаясь теснее к раскаленному, твердому телу.

— Ты меня не раздражаешь, любимая, — целует мой гордо вскинутый подбородок. — Я злюсь на самого себя.

— Снова? — постанываю обреченно. — Ты так ничего и не понял.

— Пусть. Дураки — самые счастливые люди.

Он шумно дышит, будто впитывает мой запах и дуреет от него. Сдувает выбившиеся из хвоста пряди, ведет носом от виска к уху, аккуратно прихватывает зубами мочку — и затем спускается ещё ниже.

— Даня…

Не останавливается. Осторожно прикусывает мою ключицу, настойчиво оттягивает полукруглый ворот туники, чтобы добраться до ложбинки груди. Шерстяные нити трещат и рвутся от напора оголодавшего мужчины.

— Дай мне шанс, Ника. Обещаю, на этот раз я его не просру. Я никогда тебя больше не брошу. Никогда, — он говорит тихо, как в бреду. Блуждает ладонями по телу, и кожа вспыхивает, будто ждала его ласк. Будто помнит их и соскучилась.

Невозможно… Но так гармонично. Словно я с законным мужем, первым и единственным. Все лишнее испаряется, отходит на задний план, чтобы не мучить ни память, ни тело.

Я так устала без него. Так сильно истосковалась.

Я должна принадлежать только одному мужчине. Своему. По-настоящему любимому.

— Я так люблю тебя, маленькая, — сбивчиво шепчет он, вторя моим мыслям, и покрывает поцелуями горящее лицо. — Все эти годы любил, — прижимается к губам, жадно вторгается в рот языком, и я принимаю его. — Девочка моя чистая.

Я мычу, плачу и отчаянно качаю головой.

Нет, я грязная! В ту ночь я поневоле стала чужой женщиной. Но я так хочу, чтобы Даня стер с меня налипшую за годы брака грязь своими прикосновениями, что открываюсь для нетерпеливых ласк.

Его руки кажутся мне такими родными, а все происходящее таким правильным, что я не сопротивляюсь. Наоборот, отвечаю со всей нежностью, на которую только способна Колючка.

Голова кружится, картинки из снов становятся реальными, и я теряю себя. Защита осыпается, душа обнажена. Со мной мой Даня, он шепчет мне нежные слова, целует и обнимает, как ценность, которую не может больше потерять.

— Ты всё ещё хочешь от меня сына? — рискую спросить, когда его губы прижимаются к моей шее, целуя пульсирующую жилку. Уверена, он чувствует, как у меня заходится сердце.

— Нет, — он останавливается, насторожив меня. Ловит мой взгляд и, подцепив пальцами подбородок, мягко говорит: — У меня уже есть Макс. Наш пацан.

— Я имела в виду родного, о котором ты всегда мечтал.

— Моя мечта исполнится, когда я возьму тебя в жены и усыновлю Макса. Ты позволишь?

Даня обнимает меня до предела, держит сильно, будто я могу исчезнуть, неотрывно смотрит мне в глаза, и в этот момент я все готова отдать за то, чтобы он не отпускал меня никогда. Я хочу чувствовать его руки на своем теле, его губы на своих губах, его запах на коже. Ловить на себе темный, глубокий, ласкающий взгляд. Сплетать наше дыхание.

Каждый день. Всегда.

Все это кажется мне таким знакомым и родным, что становится страшно.

Страшно снова проснуться — и не обнаружить его рядом. А вместо него…

— Нет, — импульсивно зажмуриваюсь, прогоняя неприятный образ. В браке бывший муж постоянно ревновал меня к неосязаемому сопернику, а теперь сам стал третьим лишним, от которого я хочу избавиться. Я дико боюсь, что он вернется и снова встанет между нами.

— Ника, я все равно не отступлю, — рокочет Данила, целуя меня в шею и спуская растянутую им же самим тунику с одного плеча. — Вы теперь мои. Только мои.

— Я не буду решать за сына, — тихо объясняю, прижимаясь щекой к его макушке. Глаза прикрываются от переизбытка чувств, дыхание срывается, онемевшие пальцы вонзаются в стальные мышцы. — От Макса отказался биологический отец, это не прошло для него бесследно, как и недавние поползновения Луки в нашу сторону. Ему очень тяжело. Я не могу предугадать, как он тебя воспримет. Мой мальчик не трофей, не эстафетная палочка и не бесплатное приложение к женщине, которую захотелось мужчине. Он личность — и будет выбирать сам, в каком статусе ему жить. Не спеши, пожалуйста.

— Кто сказал, что мне тебя просто захотелось? — хмуро отзывается Богатырев, понимая мои слова буквально. — Я же люблю тебя, Колючка, — повторяет хриплым шепотом, но с нажимом. — Мне прекратить?

Не дожидаясь ответа, ослабляет объятия. Жаркие ладони резко исчезают с моего тела, и меня прошибает мелкой дрожью. Становится холодно и одиноко. Я судорожно хватаю ртом воздух, как рыбка, выброшенная на берег.

Мне нечем дышать. Он мой кислород. Глоток свежего воздуха после длительной асфиксии, что приносит одновременно боль и облегчение.

— Нет, Даня, не останавливайся, — тихо прошу, нежно обхватив ладонями мощную шею, и прижимаюсь губами к его прохладному, взмокшему лбу. Опускаю ресницы, обессиленно признаюсь: — Я устала без тебя. Я очень хочу наконец-то стать твоей.

Не понимаю, откуда во мне столько смелости и распутства, но я делаю то, чего никогда бы себе не позволила раньше.

Я сама целую его.

По-настоящему. Страстно, жадно и глубоко, так что невозможно вздохнуть.

Помедлив секунду, словно растерявшись, Даня вдруг толкается языком мне навстречу. Я стремительно схожу с ума от его терпкого вкуса, магнетического горьковатого аромата, обволакивающего жара большого и твердого тела. Растворяюсь в ощущениях, которые снова кажутся мне знакомыми. Пропускаю через себя волны дежавю — и разрешаю снам проникнуть в реальность.

Это не рай… Гораздо лучше.

Возвращение домой. В сильные руки своего мужчины.

Только с ним я настоящая, открытая, живая. Все на своих местах. И обретает смысл.

Как же это всё-таки важно — быть со СВОИМ.

Сдавленно простонав Дане в рот, я опираюсь о мощные плечи, чуть приподнимаюсь и меняю позу. В местах соприкосновения наших тел вспыхивает пожар. По-хозяйски оседлав его, я в полной мере чувствую под собой силу мужского желания. Воспламеняюсь сама, будто кто-то чиркнул спичкой рядом с разлитой канистрой бензина. Все рискует взлететь на воздух — так ярко и бесконтрольно мы горим вместе.

— Данечка, — сипло нашептываю как в бреду. Прильнув к нему вплотную, спаиваясь воедино, я продолжаю целовать того единственного, кого всегда любила. — Мой Данечка…

Пальцы дрожат, когда я лихорадочно подцепляю край его футболки, задираю вверх, царапая ногтями каменный пресс, который напрягается ещё сильнее. Кусаюсь и задыхаюсь от предвкушения.

Даня вдруг убирает мои руки, сжимая запястья. От его жеста мне хочется расплакаться. Я готова умолять на коленях, лишь бы он позволил мне наконец-то почувствовать себя его женщиной. Любимой, желанной, единственной. Не хочу знать о других. Пусть притворится, что у него больше никого не было, пусть солжет, но не отталкивает.

— Хватит меня беречь, Богатырев, — злюсь, намекая на наше прошлое. — Я твоя. В чем дело? Бери, пока не передумала! — раздраженно толкаю его в грудь.

— Чёрт, Колючка, ты ни капли не изменилась, — с возбуждающей хрипотцой смеётся он.

Я порываюсь слезть с его колен, но Даня перехватывает меня, опрокидывает и поднимается с кресла вместе со мной на руках. Уверенно и быстро шагает к выходу, держит меня так легко, будто я пушинка.

— Куда понес? — предъявляю дерзко, а сама улыбаюсь украдкой, вцепившись в его шею.

— В нашу спальню, — важно чеканит, открывая ногой дверь. — Я не собираюсь любимую жену по пыльным кабинетам зажимать и столы протирать таким шикарным телом. Я забираю тебя на всю…

— Ночь?

— Жизнь, Ника, — шумно выдыхает. — На всю жизнь.

— Ты тоже не изменился, — закатываю глаза, а потом роняю голову ему на плечо. Опустив ресницы, утыкаюсь носом во впадину на его шее и чуть слышно произношу то, что, как одержимая, повторяла во снах: — Я люблю тебя, Дань.

Он почему-то вздрагивает, резко прекращая дышать. Словно это наш секретный код.

— Николь, выходи за меня? — чересчур официально предлагает Данила.

— Я согласна, — произношу на автопилоте, не размыкая век и не прекращая дышать им полной грудью. Мой голос звучит так уверенно, будто я уже говорила это раньше.

Богатырев заметно нервничает, хотя всегда невозмутим, а мне, наоборот, становится спокойно в его руках. Я мечтаю лишь об одном — чтобы он держал меня крепче. Всю жизнь, как обещал. Невнятно мурлычу его имя, прильнув к нему преданной кошкой, и нащупываю губами взбесившийся пульс. Накрываю легким поцелуем место над сонной артерией, отчего она забивается ещё сильнее.

— Надеюсь, ты не передумаешь до завтра, — хмыкает Даня, вызывая у меня смутные ассоциации.

— Ты умеешь убеждать, офицер Богатырев, — горячо выдыхаю ему в шею и снова целую.

Границы между прошлым и настоящим стираются. Мы вне времени. Запускаем наше оборванное кино, бережно склеивая пленку. Словно продолжаем свою жизнь, десять лет назад поставленную на паузу.

Практикантка и военный. Влюбленные без памяти.

Данила упирается коленом в край кровати и бережно опускает меня на подушки. Нависает надо мной, облокотившись о матрас, и пристально изучает мое лицо. Каждую черточку ласкает, словно запоминает меня именно такой — разнеженной в его постели.

— Ты очень красивая, Ника.

Я приподнимаюсь на локтях, тянусь к его губам. Поцеловав меня трепетно, он с неприкрытым удовольствием снимает с меня тунику, и я остаюсь перед ним в одних шортах, которые тоже вскоре летят на пол. Прохладный воздух обдает ничем не прикрытое тело и вызывает россыпь мурашек на коже. Я начинаю дрожать, а внутри все горит. Этот контраст разрывает меня на части.

Я хочу, чтобы Даня обнял меня, но не решаюсь попросить.

Он не торопится. Мучительно медленно ласкает меня согревающим взглядом, а потом повторяет этот путь жаркой ладонью. Невольно выгибаюсь ему навстречу, не боясь показаться доступной. Все происходящее с нами слишком гармонично, чтобы сомневаться. Но ревность — штука коварная, дает о себе знать в самый неподходящий момент.

— Даня? — зову строго, поймав его блуждающие руки. Встречаемся взглядами. — Здесь кто-то был? До меня? В твоей постели? — судорожно сглатываю, потому что внезапно пересыхает в горле. — Я не с претензией, просто…

— Брезгуешь? — заканчивает фразу. Пожимаю плечами. Порой мне кажется, что он знает меня лучше, чем я сама. — Нет, дом новый, долго пустовал. Я купил его недавно, а сам последний год провел в Карелии с больной матерью. Не до баб уже было. Вернулся в Питер несколько месяцев назад, чтобы Командиру помочь в деле о пожаре на крейсере. И тут ты… Как вирус… Схватила за жабры и не отпускаешь.

— Хорошо, — удовлетворенно киваю и повисаю на его шее, забыв, что обнажена. Принимаю серьёзное выражение лица, словно веду деловые переговоры. — Никого здесь больше не будет. Я тебе запрещаю. Ты только мой.

— Ты мне уже говорила нечто подобное, — широко улыбается Даня. — В нашей прошлой жизни.

— Хм, да? — недоуменно свожу брови. — Не помню. Возможно.

— Ты меня давно прокляла, моя маленькая ведьма, — нежно нашептывает он, спускаясь поцелуями по моему телу.

Каждое прикосновение его горячих губ как клеймо. Он метит меня всюду. Бесстыдно и откровенно. Целует там, где суровый мужик не должен, но у него нет предубеждений и стопоров, когда дело касается меня.

— Вкусная моя девочка. Сладкая, — дышит жарко, а я физически чувствую каждый его вздох.

Невыносимо приятно.

Мои самые смелые фантазии претворяются в реальность. До конца не верю, что это происходит со мной наяву. Но реакции тела не оставляют сомнений.

Внутри вспышка. Ещё одна. И я громко взрываюсь фейерверками, как падшая женщина. Зажимаю рот ладонью, не ожидая от себя такой отдачи, испуганно смотрю на Даню из-под полуопущенных ресниц.

Он доволен. Ему все нравится. Даже мое смущение его заводит.

— Девочка моя, — не устает повторять.

Сам срывает с себя футболку, и, пока справляется с поясом джинсов, я рассматриваю темный якорь на его груди. Дотрагиваюсь кончиками пальцев.

Я четко помню его, но… у многих моряков есть такой. У Луки тоже.

Неуместное воспоминание о той ночи вызывает горечь во рту, и я лихорадочно облизываю губы. Накрываю якорь ладонью, чувствую, как стучит сердце Дани. Оно бьется для меня.

Все, что было до него, неважно. Прах. Пусть развеется над морем.

Я веду руками по его взбугренным мышцам. Наощупь запоминаю каждый кубик, очерчиваю губами границы.

— Тише, Колючка, не заводи так, — предупреждающе рычит на меня Даня, напрягаясь всем телом. Он становится каменным, как скала.

Ещё одна татуировка у него на плече. Довольно сложная, с надписью и изображением крейсера. Прохожусь по ней ногтями. Я не могла ее видеть, но разум коварно подкидывает мне картинки из снов. Подаюсь ближе, чтобы рассмотреть рисунок, однако в этот момент Данила срывается.

С глухим рыком он впечатывает меня в матрас и присваивает окончательно. Выбивает ошеломленный вскрик из груди, а вслед за ним череду разрозненных звуков. Не останавливается, не жалеет меня, не спрашивает разрешения. Быстро доводит до края, толкает в бездну — и заглушает мои стоны поцелуями.

Не дает отдышаться. Снова набрасывается, как дикий зверь.

Всю ночь он не выпускает меня из объятий, утоляя свой голод. И никак не может насытиться. Тело немеет от оргазмов, разум плывет, голос сипнет. Простыни смяты, пропитаны потом и следами нашей близости.

За окнами брезжит рассвет, когда я, обессиленная, устраиваюсь на его широкой влажной груди. Некоторое время отчаянно борюсь со сном, пока не отключаюсь, словно во мне села батарейка. Последнее, что срывается с моих губ, — имя Данилы.

Я принадлежу своему мужчине. Душой и телом. Но мысль, что это опять мне приснилось, не покидает меня.

Все так идеально и правильно, что я боюсь пробуждения.

Десять лет назад

Николь

— Да-а-аня, — зову пересохшими губами, не открывая глаз. Обнимаю пустую подушку и, уткнувшись в нее лицом, вдыхаю терпкий мужской запах. — Данечка, принеси водички, — прошу хрипло.

Веки свинцовые, голова ватная, тело ломит и ноет, зато на губах застывает неприлично довольная улыбка. Этой ночью я сошла с ума. С ним… В мутном сознании крутятся обрывки воспоминаний, из-за которых стыдно и одновременно приятно.

Или это был сон?

На прикроватную тумбочку с грохотом, от которого стреляет в висках, опускается стакан. Чересчур нервно, будто его бросили от злости. Вода расплескивается, капли впитываются в бархатную коробочку, становятся бордовыми, как кровь. Картинка расплывается, и я снова зажмуриваюсь.

«Выходи за меня, Николь? — Я согласна».

Невозможно! Безумие какое-то.

Я томно потягиваюсь, чувствуя каждую мышцу, и медленно выплываю в реальность. Эйфория постепенно испаряется, и мне не нравится мое состояние. Так бывает, если я…

— Я же не пила вчера? — выдыхаю в пустоту.

Обнаженного плеча касается холодная ладонь. Чужая. Оставляет липкий след. И я инстинктивно подтягиваю одеяло к груди, максимально прикрываясь.

С трудом разлепляю веки, превозмогая мигрень, фокусирую взгляд на крепкой мужской фигуре, что нависает надо мной. Кроме банного полотенца вокруг бедер, на нем больше ничего нет. Голый торс покрыт бисеринками воды, на груди татуировка в виде якоря. Я помню, как в ночной тьме целовала это место, жадно, страстно, обжигая губы, и, словно одержимая, упиралась в него рукой, когда порочно извивалась под горячим, стальным телом.

Мне дико хочется зажмуриться, отключиться и никогда не просыпаться, но глаза невольно скользят выше. Впиваются в холеное лицо — и в этот момент я готова сквозь землю провалиться.

— Лука? — вскрикиваю в панике.

Я толкаю его так сильно, что он бьется ногой о тумбочку и сдавленно матерится, а сама отползаю к изголовью кровати, вжимаясь в него голой спиной, дрожу и лихорадочно кутаюсь в одеяло.

— Чего раскричалась, дикарка? — выплевывает он сердито. — Из душа вытащила. Пей и собирайся.

— Куда? Где я? — осматриваюсь и не узнаю эту тесную комнатку с минимальной обстановкой. Исподлобья поглядываю на обнаженного по пояс Даниного друга. — Что ты здесь делаешь?

— Ты что, не помнишь ничего? — уточняет он с ухмылкой. И меняется в лице. Смягчается.

— Что я должна… — сглатываю судорожно, — помнить?

— Например, что это моя квартира, и я имею полное право в ней находиться, — крадется ко мне, как хищник перед прыжком.

— Стой там, — выставляю ладонь, и он слушается, замерев на месте. — Где Даня?

— Укатил твой Даня, — кривится недовольно, будто ревнует. — Далеко и надолго.

Победная усмешка растекается по его лицу, и она мне не нравится. Я хмурюсь, поджимая колени к груди.

— Ты лжешь. Мы вместе должны были уехать.

Лука задумчиво изучает меня, потирая бритый подбородок. Заметно, что все утро он приводил себя в порядок, чтобы выглядеть свежим, но мешки под глазами свидетельствуют о бессонной ночи. И провел он ее со мной.

— Значит, Инка правду сказала про твою непереносимость алкоголя? У тебя провалы в памяти? Впервые вижу такую реакцию. Сама вспоминай, что между нами было, иначе обижусь, — многозначительно кивает на смятые простыни.

Я не хочу смотреть вниз, потому что догадываюсь, что именно там увижу. Потемневшие следы нашей близости. Ощущения, которые я испытываю, не оставляют сомнений в том, что я больше не девственница. Мой первый раз случился с мужчиной, которого я не люблю. Из-за этого чувствую себя шалавой подзаборной.

— Нет, — упрямо качаю головой, отрицая очевидное.

— Ты как себя чувствуешь, куколка? — меняет тон на приторно-сладкий, от которого зубы сводит. — Болит что-нибудь? Я старался быть нежным, но ты… огонь!

Он протягивает ко мне руку, но я грубо отбиваю ее. Веду себя глупо и неосмотрительно. Здоровый мужлан при желании может сделать со мной все, что захочет. Впрочем, самое страшное уже произошло.

— Не строй из себя джентльмена. Ты меня опоил и грязно использовал!

— Ничего подобного! Я увел тебя из общаги, чтобы ты не влипла в неприятную ситуацию, а дома… ты сама была не против. Наоборот, приставать начала. Откуда мне было знать, что ты пила? К тому же, я так давно об этом мечтал, что не смог тебе отказать.

Самое мерзкое, что он не лжет. Я действительно соблазнила его, потому что… перепутала с Даней. До сих пор перед глазами образ Богатырева, а Томич будто ошибка системы или злая шутка.

Ненавижу себя за это! На черта я вообще поперлась в проклятую общагу!

— Я невеста твоего друга, — выдавливаю сквозь подступившие к горлу слёзы. Мне больше нечего сказать в свое оправдание.

— Это не мешает мне любить тебя, — шепотом произносит он, присаживаясь на край кровати у моих ног. Я вся подбираюсь и скукоживаюсь, пытаясь закрыться от него, хотя уже поздно. — С первой встречи на тебя запал. На пристани… Нет, раньше. Когда ты у нас практику проходила, красавица.

— Заткнись, Лука, — шиплю в отчаянии. — И так тошно.

— Ника, прекрати. Ничего непоправимого не случилось. Тем более, у меня серьёзные намерения по поводу тебя, в отличие от твоего Дани. Я на тебе женюсь! Смотри, — нервно хватает коробочку с тумбочки, открывает и протягивает мне. — Выходи за меня?

Кольцо внутри очень красивое. Маленькое, изящное, с аккуратным камнем. Но я отшатываюсь от него, будто оно пропитано ядом.

— Убери! Пусть мы переспали, но это не значит, что я захочу замуж. Все, что было между нами, ошибка. Давай забудем об этом? Я была не в себе, — чуть не плачу, но собираюсь с духом и решительно вытираю слёзы безысходности. — Я Дане позвоню.

— И что ты ему скажешь? — летит ядовито.

— Правду, и он тебя уроет, — рычу с угрозой, озираясь по сторонам в поисках сумки. Моя одежда висит на спинке стула, белье аккуратно сложено на сиденье, и от этой картинки я внутренне вою. — Где мой телефон?

— Понятия не имею, — лениво роняет Лука. — Может, посеяла в общаге?

— Дай с твоего позвоню, я номер выучила наизусть.

— Не позорься, ты ему не нужна. Как ты думаешь где он? Мы ведь вместе живем, — окидывает рукой помещение. — Данила твой всё-таки явился вчера в общагу, помнишь? — прищуривается, а я упорно молчу. Мысли путаются. — Он же ушел с Инной, а мне тебя оставил, потому что расслабиться хотел перед дорогой домой, а не возиться с девочкой. И я начинаю его понимать, — тяжело вздыхает. — Разумеется, никакого знакомства с родителями он не планировал. У него после каждого похода новая баба. Думаешь, он каждую к матери возит? Да никого! Это всего лишь крючок для наивных глупышек вроде тебя, а ты уши развесила.

Простая фраза, брошенная будничным тоном, разрывает душу на части.

Мне больно. И эта боль сильнее физической.

— Пусть он мне об этом сам скажет, — держу ладонь на весу.

Лука выходит из комнаты, а возвращается уже в брюках и с телефоном в руке.

— Давай Инке позвоню, она подтвердит, — набирает номер, включает громкую связь. — Иннусь, у нас тут вопрос возник… Ты вчера кого обслуживала?

Невольно передергиваю плечами. Как же гадко!

За один вечер я будто опустилась на дно жизни. Не отмыться теперь.

— А то ты не знаешь, — кокетничает она. — Разве друг не похвастался?

— Какая же ты дрянь, Инна Алексеевна! — выпаливаю в сердцах, понимая, что путь в военную психологию мне заказан. Да я и сама сюда не вернусь. Слишком много грязи оказалось у «людей чести».

Выхватив телефон у Луки, я по памяти вбиваю номер Данилы, и он определяется как "Богатырь". Мне достаточно будет услышать его голос, чтобы все понять, но…

В ответ доносятся лишь долгие гудки. Связь обрывается. Когда звоню ещё раз, абонент вне зоны действия сети.

— Посмотри последнее сообщение от него, — подсказывает Лука. — Я не планировал тебе его показывать, но раз уж ты такая упрямая, читай! Он уступил мне тебя. Для него это нормально, мы же друзья. На флоте все общее, знаешь ли. Не впервой нам девчонками делиться, но я уже тебя не отпущу, Ника! Ни за что не отпущу! Обещаю.

Нельзя ему верить, однако пальцы порхают по дисплею, открывая сухой текст: «Ника под твоей ответственностью. Я не вернусь. Объясни ей все и отвези к матери, как планировали».

Вот так, значит? Игрушка оказалась неинтересной — надо вернуть ее домой.

Я же влюбилась по-настоящему, а он отдал меня другу в пользование.

Как мне жить с этим дальше? Как верить кому-либо?

— Предатель… Как у вас все просто, мужчины, — сипло лепечу, уронив телефон на матрас.

— Я тебя не оставлю, куколка, — успокаивает Томич, а мне становится ещё противнее. — Никогда не оставлю, не бойся. Я буду рядом.

Внутри что-то ломается, и я прячу лицо в ладони, чтобы не показывать, как я растоптана и унижена. Тихо плачу, содрогаясь всем телом. Чувствую, как Лука обнимает меня, гладит по голове, а мне совершенно плевать.

Чувства атрофировались. Сердце разбито.

Лучше бы я никогда не приезжала в этот военный городок.

— Отвези меня домой, — умоляю, как обиженный ребёнок. — К маме, как он приказал... А сам уезжай! Ни с одним из вас быть не хочу.

Месяц назад Лука привез меня к матери, как я и просила, и мы попрощались на пороге квартиры. Он хотел продолжения отношений, но я была непреклонна. Даже не впустила его на чай, за что мама долго упрекала меня и сокрушалась, что я такого видного мужчину упускаю. Ей хватило пары фраз, чтобы «влюбиться» в него, обходительного и положительного со всех сторон. Благо, она не поняла, что между нами был секс, иначе свела бы меня с ума нравоучениями.

Лука благоразумно промолчал о нашей ночи, и я благодарна ему за то, что он не опозорил меня. Сказал лишь, что мы познакомились на практике, косвенно подтвердив мою легенду. Я ведь солгала, что еду в Североморск по учебе, ни слова не сказала о Дане. Никто в семье не знает об этом предателе, который душу из меня вынул и оставил внутри лишь выжженную землю.

Я никого больше полюбить не смогу. Никогда.

Или с ним, или... плевать! Но ему я не нужна, и от этого больно дышать.

Больше месяца Данила не появлялся и не брал трубку. Ровно столько же времени Лука обхаживал меня, засыпал подарками и цветами, присылая их на мамин адрес, переводил деньги ей счет, потому что я не принимала, а у меня все это время было стойкое ощущение, что он пытается купить меня. Но чувства не продаются…

Так я думала до настоящего момента.

Неделю назад Лука затих, и я выдохнула с облегчением, а дальше… задержка, прием у гинеколога и роковой приговор: беременна, но прерывать нельзя. Вопрос об аборте был первым, который я задала в кабинете. Мой голос прозвучал так цинично, что я сама себя возненавидела.

«Это чудо, что вам вообще удалось забеременеть», — заявил врач и… поздравил меня.

Чудо? Скорее, проклятие.

Я не хочу ребёнка от Луки, но риск остаться бесплодной до конца жизни пугает меня гораздо сильнее. Я люблю детей, просто конкретно этого… вряд ли смогу. С детства я мечтала о большой, полноценной семье, какая была у нас с папой до того, как он умер и невольно уступил место вечно пьяному отчиму. Я обещала себе, что обязательно построю похожую, а когда встретила Даню, то поняла, что это возможно только с ним.

«Я вернусь из похода и женюсь на тебе, а ты мне сына родишь».

Дура! Наивная дура!

Однако руки тянутся к телефону, который подарил мне Лука взамен потерянному. Я бы не приняла, но мать выставила все так, будто она сама мне его купила. На днях я случайно узнала об обмане, но мне стало резко плевать. После положительного теста на беременность накатила апатия.

Пальцы судорожно вбивают цифры, которые высечены в памяти.

Абонент молчит. Не в сети. Наверное, сменил номер.

Я не понимаю, зачем я упорно звоню ему. Что я скажу? Обвиню в том, что бросил? Или в том, что я теперь беременна от его друга?

Достаю из чехла маленькую черно-белую фотографию, с которой на меня серьёзно и строго смотрит Богатырев. Вижу осуждение в его глазах. На эмоциях сминаю снимок в кулаке, но тут же снова его расправляю, поглаживая пальцами. Не решаюсь ни порвать, ни выбросить. Ношу с собой, как напоминание о растоптанном сердце, которого у меня больше нет.

Нельзя забывать лицо того, кто предал. Отрицательный опыт — тоже опыт, и он сделает меня сильнее. Когда-нибудь, но не сейчас.

Сейчас я потеряна и разбита. Задыхаюсь от безысходности.

— Доча, что-то случилось? — шепчет мама, найдя меня в комнате в растрепанных чувствах.

В ответ истерично смеюсь, запрокинув голову, и не позволяю слезам стекать по щекам.

Случилось. Глупой, влюбленной Ники больше нет. Трагически погибла. И была похоронена мужчиной, которому слепо верила. На ее месте пустая оболочка, внутри которой теплится новая жизнь.

Что мне делать с этим, мам?

— Что это? — она забирает с моих колен больничные листки.

— Справка о беременности и запрет на аборт, — выдаю холодно, как будто смирилась.

— От него? — прокатывается чуть слышно, но с надеждой. — Лука — отец этого ребёнка?

— Да, — сипло выдыхаю, чувствуя горечь во рту.

Все естество протестует. Но факт остается фактом.

Я беременна. От Луки. Часть его навсегда останется со мной, и это крепче уз брака.

Навеки связаны.

— В чем проблема? — невозмутимо бросает мать, как будто и правда не понимает. — Скажи ему об этом, он будет счастлив. Мужчина влюбился по уши, пороги оббивает, души в тебе не чает, а ты...

— А я его не люблю, мам, — перебиваю ее, пожав плечами. — И никогда не полюблю. Вот такая история.

— Думать надо было, когда ноги перед ним раздвигала, — летит хлестко как пощечина, и я всё-таки срываюсь. Опустив голову, тихо плачу. С каждой пророненной слезинкой внутри разрастается пустота. — Не ожидала от тебя, конечно. Не так я вас с Настей воспитывала, — мама сминает бумаги и раздраженно бросает на пол передо мной.

Мне на секунду становится обидно, и я наклоняюсь за справкой о беременности, разглаживая ее так же бережно и аккуратно, как совсем недавно фотографию Дани. Неужели я начинаю привязываться к ещё не рожденному ребёнку, которого не хочу?

Нервно измерив шагами мою небольшую комнату, мама остывает, садится рядом со мной и ласково обнимает за плечи. Прижимает меня к груди, и я реву навзрыд, отпуская эмоции и раскрываясь.

Мама рядом. Мама все решит, как всегда.

У меня больше никого не осталось. Настя в Мурманской области с гражданским мужем, помчалась за ним, как я за Даней. Искренне надеюсь, что ей повезло больше и она никогда не испытает боли предательства. Папы давно нет, и его дико не хватает. Уверена, он был бы на моей стороне, несмотря ни на что.

Самый близкий человек — мама…

— Позвони Луке, его номер сохранен в твоем телефоне, — нашептывает она негромко, будто внушает. — Он отец! Ближе его у тебя никого не будет!

— Я не хочу, — выбираюсь из ее теплых объятий, которые вдруг кажутся мне чужими.

— А я не хочу, чтобы мою дочь все считали шалавой, — выпаливает безжалостно. — Тебе лет сколько? Давно пора научиться отвечать за свои поступки!

— Мам, — зову сипло.

— Собирай вещи, Николь, — раздается безапелляционно. — Или ты уезжаешь к нему, или… в никуда.

Я беспомощно хватаю ртом воздух, чувствуя, как за ребрами сжимается сердце.

Нет, мне послышалось! Я слишком подавлена и жду подвох даже от самых близких людей.

Но цепкий, решительный взгляд матери не оставляет сомнений.

— Ты прогоняешь меня? Поверить не могу.

— Я пытаюсь вправить тебе мозги и не позволить сломать жизнь себе и ребёнку. Хочешь безотцовщину плодить? — указывает рукой на мой пока ещё плоский живот. — Или думаешь, какому-нибудь другому мужику чужой малыш будет нужен? Нет, никто его не полюбит так же, как родной отец.

Я обнимаю себя руками, прикрываю глаза от бессилия и вспоминаю жизнь с отчимом. Он относился к нам с пренебрежением, как к дворовым котятам, которых вынужден терпеть и подкармливать. Обеспечивал нас, но не испытывал родственных чувств. И ревновал маму к памяти отца. Вплоть до развода так и остался для нас чужим, не смог принять детей от другого мужчины. Я не хочу такой жизни для будущего ребёнка, пусть нежеланного, но все равно моего родного. Он должен быть окружен любовью и заботой.

— Я не намерена искать другого мужика, — твердо выдаю, отгоняя неприятные картинки из прошлого. — Никто мне не нужен.

— Тем более. Значит, сделаешь правильный выбор. О неповинном ребёнке думай!

За матерью захлопывается дверь, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Смотря в одну точку, бесцельно кручу в руках телефон. Понимаю, что у меня нет выхода, но все равно не звоню. Вместо этого в очередной раз вызываю номер Дани, слушая скрежет робота.

Хочется встряхнуть себя, больно ударить, чтобы наконец-то очнуться.

Что с тобой, Ника! Где твоя гордость? Где чувство собственного достоинства?

Почему продолжаешь любить и надеяться после того, как он размазал тебя по стенке? И отдал другу…

«К свадьбе готовься. Ты будешь самой красивой невестой».

Буду! Вопреки всему…

Телефон оживает в моих руках. На дисплее имя Луки. Как знак свыше.

Помедлив, я всё-таки подношу трубку к уху.

— Здравствуй, красотка моя, — льется елей, который меня не трогает. — Прости, что пропал, в семье беда, — Лука делает паузу, тяжело вздыхает, а я чувствую себя жестокой, потому что мне неинтересно, что у него случилось. — Я так по тебе соскучился, Ника. Понимаю, почему ты злишься и отталкиваешь меня. Извини за ту ночь. Все произошло совсем не так, как должно было. Прости, любимая. Давай всё-таки встретимся?

— Привет, давай, — апатично соглашаюсь. — Нам надо поговорить.

От вычурного убранства дорогого ресторана сводит скулы, в просторном зале мне становится тесно и душно, грудь сковывает тисками под тонкой тканью серого закрытого платья. Я бы с удовольствием вышла на открытую террасу к воде, где достаточно свежего воздуха, но вынуждена покорно идти к столику в темной ВИП-зоне, который выбрал и заказал Лука. Нахожу его по огромному букету пионовидных роз, агрессивно-красных, как моя кровь на простынях в нашу первую ночь.

Я застываю в паре шагов от него, нервно теребя пальцами клатч, внутри которого спрятана смятая, пропитанная слезами справка о беременности. Абстрагируюсь от эмоций и включаю сухой прагматизм.

— Привет, — спокойно роняю.

Лука вскидывает голову, посылает мне неестественно широкую улыбку, будто ждал меня всю жизнь, и подскакивает с места, поправляя брендовый костюм-тройку. Идеальный до зубовного скрежета. У него внешность актера или модели, но не сурового вояки. В такого легко влюбиться, и я уверена, что девчонки штабелями к его ногам падают, особенно когда он пускает пыль в глаза и сорит деньгами, как сейчас. К сожалению, меня это не трогает.

Внутри зияет черная дыра, а перед глазами — Данила, немного уставший, с морщинками на лбу, в строгой форме офицера и со сдержанной ухмылкой на губах. Абсолютно другой. Особенный.

Опускаю ресницы, зажмуриваюсь на секунду и шумно втягиваю носом воздух.

Убирайся, предатель! Прочь из моей головы!

— Привет, Никуша, — рокочет Томич, оказываясь радом со мной.

Он тянется за поцелуем, а я машинально отворачиваюсь, подставляя ему щеку. Коснувшись губами кожи, Лука неопределенно хмыкает и галантно отодвигает стул, приглашая меня присесть.

— Это тебе, дорогая, — берет букет, но я не притрагиваюсь к красивым бутонам, словно боюсь отравить их своей горечью. — Поставьте в воду, — приказывает подбежавшей официантке.

На стол ложится меню с вензелями, но я не открываю его. Ничего не хочу. Тошнота подкатывает к горлу, и это не токсикоз — для него слишком рано. Мне больно. Я невольно провожу параллели с душевными свиданиями, которые устраивал мне Даня. Сердце, на миг всколыхнувшись, снова замерзает. Я закусываю губу, чтобы не подавать вида, что чем-то недовольна. Лука очень старается, из кожи вон лезет, но во всем ему проигрывает. Тем не менее, он здесь, со мной, сорвался в Питер по первому звонку, а Богатырев… бросил меня без сожаления и отправил домой, как бракованную бандероль.

Мама твердит: не женщина выбирает, а ее.

Данила меня не выбрал.

— Я не голодна, — тихо выдыхаю.

Лука обнимает меня сзади за плечи и наклоняется, уткнувшись носом в макушку. Ничего не чувствую — посторонний человек. Один из многих тысяч. Но именно он отец моего ребёнка.

— Я только с самолета, куколка. Прошу, составь мне компанию, — горячо нашептывает, ласково поглаживая меня. — Здесь шикарная кухня, все за мой счет. Ни в чем себе не отказывай, малышка.

Быстро поцеловав меня в висок, он возвращается на свое место, а я подавляю вздох облегчения. Делаю глоток воды, достаю справку и молча кладу перед ним.

Лука подцепляет длинными пальцами уголок, всматривается в наш общий приговор — и улыбка сползает с его лица, которое становится землянисто-серым. Я невольно считаю секунды, но он не произносит ни слова. Хмурится, нервно потирает подбородок и перечитывает заключение много раз, словно там научный трактат.

Мама погорячилась с прогнозами — Томич совершенно не похож на счастливого папочку.

Мне до слез жаль нашего малыша, который ещё на свет не появился, а уже никому не нужен. Мы отвратительные родители.

— Не переживай, Лука, мы от тебя ничего не требуем, — встаю, подхватывая сумку. — Я подумала, ты имеешь право знать, что станешь отцом.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, и в какой-то момент будто камень падает с плеч, но запястья касается холодная ладонь, защелкивается вокруг, как наручник. Томич притягивает меня к себе, обнимает и судорожно выпаливает:

— Подожди, Ника, не обижайся. Это легкий мужской ступор, пойми, я не ожидал…

— Так бывает, Лука, когда люди спят вместе, не предохраняясь, — шиплю с укором.

— М-да, мог бы и позаботиться об этом, — цедит он, словно злится на себя. Ловит мой взгляд, смягчается и теплеет. — Расслабься, красивая, я очень рад. Теперь ты выйдешь за меня? — задает вопрос, к которому я морально готовилась и одновременно боялась.

— Твое предложение всё ещё в силе?

— Разумеется, мы вместе воспитаем этого ребёнка, — Лука дотрагивается до моего живота и тут же убирает руку, перекладывая ее на талию. — Обещаю, ты ни в чем не будешь нуждаться. Все, что пожелаешь, будет твоим по щелчку пальцев, — подносит мою ладонь к губам, целует каждый пальчик.

— Я должна предупредить, — слегка отстраняюсь, однако он не отпускает. Его близость душит. — Не уверена, что смогу тебя полюбить. Наверное, никого не смогу.

— Моей любви хватит на нас обоих, — пылко заверяет меня, расцеловывая щеки. — Я заберу тебя с собой в Сербию…

— Куда? Зачем? — лепечу заторможено.

— Я решил оставить службу на флоте, — заявляет он вдруг, и я мысленно соглашаюсь, что для него это лучшее решение. Луке не место в армии. — Помнишь, я сказал по телефону, что беда в семье?

— М-гу, — утвердительно мычу, хотя не придала этому значения.

— Дед на прошлой неделе умер… Похороны надо было организовать на уровне, он же вышел в отставку адмиралом. Я поэтому и пропал в эти дни.

— Соболезную, — говорю без особых эмоций, так как не знакома с его родней, а изображать скорбь не умею. Лука тоже не выглядит убитым горем. Скорее, свободным.

— Он мечтал, чтобы я пошел по его стопам, наследства лишить грозил, если ослушаюсь, зато теперь меня в гребаном Североморске ничего не держит. Я решил вернуться к родителям в Сербию, заняться бизнесом. Ты со мной, любимая? — преданно заглядывает мне в глаза.

— Сложное решение.

Признаться, я хотела бы остаться в России, но что меня здесь держит? Мужчина, которого хочу забыть? Или мать, прогнавшая меня из дома?

Ничего не осталось. Ни единого якоря. Мою лодку качает на волнах в открытом море. Или прибьюсь к ближайшему берегу, или меня разнесет в щепки.

Помедлив, я коротко киваю.

— Только у меня есть одно условие, — покашливает Лука, насторожив меня.

— Какое?

— Предки у меня строгих правил, религиозные, и я не хочу, чтобы они плохо о тебе думали, — начинает издалека, бегая глазами по залу. — В общем, давай пока ничего не скажем о беременности? Сыграем пышную свадьбу как можно скорее, а чуть позже их обрадуем. Все наши родственники должны думать, что малыш зачат в браке.

— По сроку определят, — хмурюсь. Терпеть не могу лгать.

— Детали я беру на себя. Договорюсь с врачом, и нам напишут все, как надо, — легко отмахивается, кичится связями и властью. — Главное, чтобы ты поддержала мою легенду. Для всех, — настаивает.

— Как скажешь, — пожимаю плечами. — Мне стыдиться и скрывать нечего, Лука. Кроме тебя, у меня никого не было…

— И не будет, — перебивает хлестко, словно клеймо на мне ставит. — Значит, моя невеста, — с восхищением рассматривает меня, оценивая с головы до ног. — Наконец-то…

Обхватывает мои щеки ладонями, целует в губы, толкаясь языком сквозь преграду. Обмякнув в отчаянии, я впускаю его. В тело, но не в душу.

Закрываю глаза — и не могу отогнать образ Данилы.

Будь ты проклят! Я стану счастливой тебе назло!

Наши дни

Данила

Просыпаться в обнимку с любимой женщиной — особый вид кайфа, и я впервые в жизни наслаждаюсь им в полной мере. В прошлый раз меня выдернули из постели, с мясом оторвали от моей девочки, оставив кровоточащие раны на сердце, а после развели нас на долгие десять лет.

Урок судьбы принят, работа над ошибками проведена. Отныне я ни на секунду Нику не оставлю. Корнями в нее прорасту. Несмотря ни на что, буду возвращаться к ней.

— Даня, — шелестит под ухом. Тягуче и сладко, как мед.

Мотор в груди заводится и рычит. Все чувства обостряются.

Моя женщина.

Я любуюсь спящей Никой, изучая каждую черточку ее красивого лица, перебираю пальцами разметавшиеся по подушке локоны, касаюсь оголенного плеча, чувствуя бархат кожи под шершавой ладонью, веду вниз по тонкой руке. Ловлю сладкое размеренное дыхание, срывающееся с пухлых, призывно приоткрытых губ. Хочу их поцеловать, а потом повторить все то, что делал с ней этой ночью. Не щадил, дурел от ее отзывчивости. Тормоза отказали. Мысль о том, что она снова моя, сводила с ума. Я с цепи сорвался, как будто только вчера вышел на свободу.

За эти годы никто, кроме Ники, не мог утолить мой голод.

Мне нужна была только она. Единственная.

Моя Колючка.

Как же я скучал, черт возьми! Как я счастлив сейчас…

— Даня, — томно шепчет Ника, и по хрупкому изнеженному телу прокатывается едва уловимая дрожь. Длинные ресницы начинают трепетать, лоб морщится, брови сходятся к переносице. Дыхание учащается, как при ночном кошмаре. — Данечка-а-а, — зовет она ласково, но с тревогой, при этом царапает мою грудь ноготками, будто ищет меня во сне и боится потерять.

— Тш-ш-ш, я рядом, — усмехаюсь, обнимая ее крепче, и покачиваю в руках.

Вздрагивает, оттолкнуть меня хочет, но я не отпускаю.

— Куда собралась, маленькая?

Она тихо всхлипывает, резко и широко распахивает поблескивающие от слез глаза и фокусируется на мне, словно не может поверить, что я правда рядом. Поднимает руку, проводит пальцами по моей щеке, очерчивает контур лица, как слепая, и я целую ее ладонь.

— Плохой сон?

Шумно сглотнув, Ника кивает и, могу поспорить, выдыхает с облегчением. Прячет колючки. Становится другой — уютной, податливой и сияющей. Мягко улыбается, невесомо касается моих губ своими, замирает на мгновение, сделав глубокий вдох, и прижимается ко мне всем телом, как котенок в поисках тепла и защиты.

— Я хочу всегда просыпаться с тобой, — сипло признается, рисуя пальчиком невидимые вензеля на моей груди.

— Наши желания совпадают, любимая.

Я сгребаю ее в охапку, опрокидываю на спину и нависаю сверху. Хаотично покрываю поцелуями лицо, плечи, грудь, шею. Простыня сползает, и между нами не остается преград. Я веду руками по талии, нахожу уязвимые места на боках и легко прохожусь по ним кончиками пальцев. Знаю, как Ника боится щекотки, поэтому сильно не мучаю. Аккуратных прикосновений хватает, чтобы она задергалась подо мной и заливисто рассмеялась, вцепившись руками в мои плечи.

— Хватит, все, я сдаюсь, — сорванным голосом стонет она, запрокинув голову. — Да-а-аня!

Я слизываю свое имя с вкусных губ, жадно целую. Чувствую, как Ника закидывает ножки мне на талию, и впечатываю ее в матрас. Желание бьет по мозгам, срывая стоп-кран. Хочу мою женщину безумно, будто ночью ничего не было.

— Любимая, — нашептываю, не прекращая ее ласкать.

Она мычит что-то неразборчивое мне в рот, пока я буквально пожираю ее, осторожно прикусывает за губу, как в старые добрые времена, и строптиво брыкается в моих объятиях.

— Даня, который час? — успевает спросить с укором, с трудом вклинившись между поцелуями. — Макс, наверное, уже проснулся, а мы тут…

Осекается. Уверен, дико смущается и вспыхивает, как спичка. Столько лет прошло, а ничего не изменилось.

Она прежняя. Я рядом с ней тоже чувствую себя моложе.

Мы счастливы вместе. И у нас есть сын.

Все, как мы мечтали.

— Я спущусь к нашему мальчику, — произношу с улыбкой и слышу рваный всхлип.

Поймав мой взгляд, Ника часто моргает, неожиданно растрогавшись.

— К нашему… мальчику? — недоверчиво повторяет. Заключив мое лицо в ладони, целует меня с трепетом и необъяснимой благодарностью. — Спасибо тебе. Я не понимаю, почему ты относишься к нему лучше родного отца?

При упоминании Луки у меня невольно сводит скулы. Злость и ревность смешиваются в убийственный коктейль — и отравляют кровь. Этому уроду не место в нашей постели. Хочу, чтобы Ника забыла о нем, поэтому даже не завожу разговор о прошлом. Мы начнем все с чистого листа.

— Я люблю вас обоих, прими это как факт. Люблю тебя и нашего сына, — чеканю строго. — Ясно?

— Так точно, — мило улыбается она, игриво отдавая честь.

Расслабляюсь мгновенно, приподнимаю уголки губ и не замечаю, как сам начинаю хрипло смеяться. Целомудренно целую Нику в обе щеки, выпускаю ее из объятий и наблюдаю, как она грациозно потягивается. Растрепанная, обнаженная, неприлично довольная. Моя…

— Ты пока сходи в душ и приведи себя в порядок, — щелкаю ее по носу, — иначе сдашь нас обоих с потрохами.

Встаю, быстро одеваюсь на ходу, а мне в спину летит подушка. Следом доносится милый, приятный смех.

Ника ведет себя свободно и беззаботно, как девчонка. Я так скучал по ней такой.

— Колючка, — качаю головой.

Возвращаюсь на минутку, чтобы обхватить ее рукой за шею, притянуть к себе и быстро, но страстно поцеловать. Только после этого выхожу из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

Из кухни доносится звон посуды, значит, Макс уже не спит и готовит себе завтрак. Самостоятельный мальчик, а ещё добрый, умный и понимающий, но я почему-то нервничаю перед встречей с ним. В памяти всплывает развод моих родителей. Не знаю, как бы я отреагировал тогда, если бы у матери появился новый мужик.

Трындец какой-то! Я пережил флот, зону, но до трясучки боюсь девятилетнего пацана.

Соберись, Богатырев!

В конце концов, это всего лишь ребёнок, который вряд ли понимает, что произошло между мной и его мамой. Никаких проблем не должно возникнуть.

Выдохнув, я миную арку и ищу взглядом Макса. Он стоит спиной ко мне у столешницы, старательно нарезает хлеб аккуратными треугольниками и выкладывает на большую тарелку. Заботливый, делает бутерброды на всех нас.

— Доброе утро, боец, — окликаю его негромко. Голосовые связки подводят, и я прочищаю горло.

— Доброе утро, Данила, — бодро бросает он, обернувшись. — А мама где? Она же с тобой наверху ночевала?

И я, черт возьми, теряюсь от его безобидного вопроса. Чувствую себя пойманным на горячем. Если бы я умел, то покраснел бы как пацан. Вместо этого надрывно закашливаюсь.

Надо было отправлять на переговоры Нику. В конце концов, в нашей семье она детский психолог! Но уже поздно.

— Мама… в спальне, — голос предательски проседает. — Она спустится чуть позже.

Стойко выдерживаю его взрослый взгляд, показывая, что мне нечего скрывать. Стараюсь общаться честно и на равных, иначе он распознает фальшь. Макс по-мужски серьёзно сканирует меня, пробираясь в самое нутро. Не почувствовав опасности, он слегка приподнимает уголок губ и коротко, едва уловимо кивает.

Зрительный контакт не разрывает. Я тоже.

Мои намерения самые серьёзные, и он должен это понять. Я не враг.

— Будешь завтракать? — невозмутимо предлагает.

— Буду, — нервно улыбаюсь, садясь за стол.

Выдыхать не спешу. С ним сложнее, чем с Никой. Бег по минному полю, когда не знаешь, в какой момент рванет. Но взрыва не происходит. Макс ведет себя спокойно, холодно и сдержанно, словно опытный офицер — хоть завтра на флот отправляй. С ним не страшно идти в бой, главное, объяснить ему, что мы по одну сторону баррикад. Мы оба любим и оберегаем нашу общую женщину, только в разных ролях: я — жену, а он — мать.

— Приятного, Данила.

— Спасибо, Макс, и тебе.

Мы как чертовы английские лорды. Сидим друг напротив друга и чинно завтракаем, разговаривая о погоде. Наши отношения изменились. Казалось бы, после всего пережитого мы должны стать ближе, но этим утром между нами выстроился невидимый барьер, который ни я, ни он не рискуем переступить.

Макс двигает ко мне тарелку с бутербродами, и я послушно беру один, хотя кусок в горло не лезет. Давлюсь щедро нарезанной колбасой, запиваю приторно сладким чаем.

— В холодильнике вчерашний торт остался. Будешь? — Макс поднимается с места.

— Бери себе.

— Поделим, — твердо чеканит он, доставая коробку с одиноким кусочком.

— Как скажешь, сынок.

На секунду пересекаемся взглядами. Он делает вид, что ничего не слышал, и принимается пилить тупым ножом несчастный «Наполеон». Я молча наблюдаю за ним, ощущая тепло в груди. И какую-то неуместную гордость, будто это мой родной сын.

Ника настоящего мужика вырастила. Нет, не Лука, он бы не смог, потому что сам далек от эталона. Подлый слюнтяй. У них с Максом нет ничего общего. Уверен, воспитанием занималась моя Колючка, поэтому пацан получился таким правильным и сознательным.

— Мне кажется, я вспомнил, где тебя видел раньше, — вдруг заявляет он, с прищуром изучая мое лицо.

— Кхм, и где же? — поперхнувшись, я кашляю и залпом выпиваю горячий чай.

— Подожди здесь, я мигом.

Прислушиваюсь к топоту детских ног. Невольно улыбаюсь.

Классный мужчинка. Истинный боец.

Макс возвращается с Никиной шкатулкой для украшений, озирается по сторонам, как шпион, и осторожно ставит ее на стол передо мной. Я напряженно слежу, как он легко открывает мудреный замочек, отодвигает неплотно приклеенное зеркальце и выуживает из подкладки маленькую фотографию.

Мою фотографию. Из личного дела.

Я зажимаю ее уголок двумя пальцами. Внутри будто все кости ломаются, а органы всмятку. Мне не было так больно, когда меня избивали надзиратели по приказу отца сбитого Святом мента. Не было так горько все пять лет, проведенные за решеткой. Сейчас же просто… невыносимо.

— Это же ты? — вопрос Макса звучит приглушенно, будто пробивается сквозь толщу воды. Тем временем я камнем иду на дно. — Вы были с мамой знакомы? До папы?

— Были, — хрипло выталкиваю из груди. В легких сгорает весь кислород.

Девочка моя, я не должен был тебя оставлять. Ты мне верила. Ты ждала меня все эти годы. Ты так любила… Что бы я ни сделал теперь, я никогда не искуплю свою вину перед тобой. И это убивает, выворачивает наизнанку.

Хочется бить и крушить все вокруг от злости на самого себя и невозможности исправить прошлое, но мальчишка с серыми глазами останавливает. Прямое продолжение любимой женщины, часть ее, маленький защитник. Вот кто на самом деле оберегал Нику, пока меня не было рядом.

— Ты тоже ее обидел? — хмурится Макс. — Разлюбил? Как мой отец?

— Нет, — отрезаю жестко, сминая свой старый потрепанный снимок. — Я бы никогда с ней так не поступил. Я… — выравниваю дыхание, возвращая себе адекватное состояние. — Послушай, Макс, я очень давно люблю твою маму, но в прошлом нас развели обстоятельства….

— И мой папа?

— Он воспользовался ситуацией, однако я виноват в том, что дал ему возможность забрать твою маму. Любил, но не удержал.

— Вы, взрослые, такие сложные, — вздыхает он, сползая на стуле вниз.

— И не говори…

Возвращаю фото на место, изображением вниз. Противно смотреть самому себе в глаза.

Идиот! Эта версия меня была полным идиотом!

Взгляд цепляется за скромное колечко, которое я оставил Нике после нашей ночи. Подцепляю его пальцами, рассматриваю. Точно оно, с дешевым камушком. Убежден, Лука ей дарил украшения богаче, но она сохранила именно мое, простое и невзрачное.

И от этого ещё гаже на душе. Ника была права, назвав меня предателем.

Я предал наши чувства.

— Это кольцо маме подарил папа, когда позвал ее замуж, — неожиданно сообщает Макс, будничной фразой отправляя меня в нокаут.

— Повтори, что ты сказал?

— Что-то не так, Данила?

Все не так, сынок… Все, черт возьми, не так!

Я бешено сжимаю кольцо в кулаке, так что хрустят костяшки, а камень врезается в ладонь. Ярость и безысходность застилают разум. Я чувствую себя обворованным. У меня украли целую жизнь, вплоть до мелочей.

Все, чего я хочу сейчас — забрать СВОЕ! Вернуть украденную семью, которая всегда принадлежала мне.

— Дань, ты знал, что Лука опять в России? — врывается в кухню взволнованный голос Ники, а потом появляется она сама. Останавливается в арке, осекается и, сжав телефон в руке, вымученно улыбается сыну. — Доброе утро, милый.

— Папа вернулся? — воинственно насупившись, Макс подбегает к ней и обнимает за талию. — Не бойся, мама, мы с Данилой тебя защитим.

Мысленно отправляю своих самых отбитых ребят, чтобы «встретили» подонка и избавились от тела.

Я на грани. Машинально тянусь в карман за телефоном.

— Родные мои, — ласково шепчет Ника, вернув меня в реальность, где я не должен подставляться. Потому что нужен семье.

Наступив себе на горло, я убираю палец с иконки быстрого вызова. Цепные псы остаются на привязи. Пока что…

— Я в курсе, но тебе не о чем переживать, Ника, — внушаю ей, чтобы не нервничала. — Со мной вы в безопасности. Я все решу.

Кольцо разъедает ладонь, но я не разжимаю ее, будто окоченела.

— Данечка, все серьёзнее, чем кажется, — тихо произносит Ника, трепетно поглаживая сына по голове. Как бы невзначай бросает взгляд на свою шкатулку с украшениями. Поджимает губы, недовольная тем, что мы вторглись в ее личное пространство. — А что вы здесь делаете?.. Макс, отнеси, пожалуйста, на место и больше не трогай мои вещи без спроса.

— Виноват, — спохватывается он. — Исправлюсь, — и вылетает из кухни, прижимая к груди мамины сокровища, среди которых мое гадское фото.

Когда мы остаемся наедине, я притягиваю Нику к себе, усаживаю на колени и зарываюсь носом в ее влажные после душа волосы. Запах тела любимой женщины успокаивает.

— Что случилось? Он звонил тебе? Писал? — киваю на телефон в ее руке. — Угрожает?

— Не мне, а Максу, — поворачивает ко мне дисплей. — Он пытается забрать у меня сына…

Хмуро всматриваюсь в свежий текст ДНК, сделанный в тот день, когда Лука похитил пацана. Вероятность родства 99,9 % — и это закономерно, сроки соответствуют, ребёнок был зачат в браке, но моя интуиция кричит, что есть подвох, а я привык себе доверять.

— Ты говорила, этот урод сам отказался от сына. Теперь он пытается откатить все назад, — размышляю вслух. — Что за игры он ведет?

— Когда мы разводились, Лука сфальсифицировал тест ДНК, чтобы оспорить отцовство и не платить алименты, — лихорадочно рассказывает Ника, тяжело дыша. Я поглаживаю ее по спине, успокаивая. — Сейчас он доказал, что тот результат был фейковым, и подал в суд на восстановление родительских прав. Я боюсь, что Лука подключит связи или силком вывезет Макса в Сербию. От него можно ожидать чего угодно. Он стал неадекватным.

— Тише, Ника, мы в России, и закон на нашей стороне. Никто у матери ребёнка не заберет, а я, в свою очередь, обеспечу вас охраной, — обнимаю свою женщину крепче, целую в шею и чувствую, как в панике бьется ее пульс. — Если ты позволишь, я перешлю этот документ своим людям? Пусть проверят…

— Что именно, Даня? — вспыхивает она. — Проблема в том, что я была верной женой, и Макс — родной сын Луки. Это совершенно точно! Иначе я бы никогда не вышла за него замуж! Или ты тоже во мне сомневаешься?

— Не кипятись, я ищу способы помочь, — уговариваю мягко, хотя ее слова меня цепляют и вызывают вопросы. Но она как пороховая бочка, и чтобы выяснить что-то, надо сначала потушить фитиль. — Я рядом, слышишь? Дыши глубоко. Все под контролем.

— Отправляй, кому хочешь, — сдается Ника, но не верит в меня. Имеет полное право — я много косячил, пока она справлялась в одиночку. Я докажу ей, что теперь все изменилось.

Я другой. Я больше не отступлюсь.

Кивнув, я прямо при ней оперативно раздаю команды подчиненным. Присваиваю делу высший приоритет, потому что оно касается моей семьи. Отложив накалившийся телефон, я наконец-то раскрываю заклинившую ладонь и молча надеваю кольцо Нике на палец, что должен был лично сделать ещё десять лет назад. Может быть, тогда все сложилось бы иначе.

— Что ты творишь? — Она судорожно вырывает руку, кривится с непониманием и страхом, будто я снова отдаю ее другу. — Зачем? Это же его…

— Лука обманул тебя, — четко проговариваю. Со злостью. — Я купил это кольцо для тебя, хотел сделать предложение в Карелии, но успел лишь оставить его тебе перед тем как сесть. Мелочный Томич даже побрякушку присвоил и выдал за свою.

— Как? — сипло шепчет Ника, растерянно изучая НАШЕ помолвочное кольцо, и уходит в себя. Перехватываю ее ладонь, прижимаюсь к ней губами. — Я не понимаю, Дань. Как это возможно? — беспомощно выдыхает она.

— Что ж, спустя столько лет все возвращается на свои места… Итак, ты согласна стать моей женой?

Нас прерывает звонок начальника охраны, который я не могу проигнорировать. Безопасность сейчас превыше всего.

— Данила Юрьевич, к вам люди из полиции, — грохочет в трубке мужской бас, и Ника четко слышит каждое слово. Подбирается вся, льнет ко мне, будто боится снова потерять, и прекращает дышать. — Какие будут распоряжения?

— Пропусти, конечно, — холодно бросаю. И усмехаюсь, испытывая смутное чувство дежавю. — Разве я могу отказать представителям закона.

— Не надо, Дань, — обреченно стонет Колючка, скребет ногтями мои плечи и шею. Трясется, как осиновый лист, и мне приходится отвлечь ее глубоким поцелуем. — Не выходи к ним, — совершенно по-детски всхлипывает мне в губы.

— Предлагаешь послать ментов на хрен? — хрипло смеюсь, нехотя отстраняя ее и аккуратно снимая с себя. — Заманчиво, но не в моей ситуации. Я теперь человек семейный, должен вести себя прилично. Иди к сыну.

Разумеется, она не слушается. Укутавшись в вязаный кардиган, следует за мой по пятам, пока я пересекаю гостиную.

— Уверена, это проделки Луки, — гневно шипит она, показывая характер, который я обожаю. — Он не успокоится, пока не разлучит нас и не разрушит нашу жизнь.

Я останавливаюсь у двери, резко разворачиваюсь и беру Нику за плечи. Заставляю ее посмотреть мне в глаза и не только услышать меня, но и принять.

— На этот раз у него ничего не получится, поняла? — убедительно рычу. — Не ведись на его провокации, не отвечай на звонки и не пересекайся с ним. Под охраной моих ребят вы с Максом неуязвимы. Главное, не глупи и не действуй на импульсах. Верь мне.

— Тебе я верю, Дань, — выдает она без заминки, вызывая у меня легкую улыбку. — Я Томичу не верю!

— Правильный настрой, маленькая. Так держать.

Поцеловав ее в лоб, я открываю дверь. На пороге двое мужчин. Один высокий и худощавый, с острыми чертами лица и проницательным взглядом, направленным на меня. Его напарник чуть ниже, коренастый, с кобурой под курткой и серьёзным выражением лица.

Смотрю на них скептически. Ещё бы группу захвата за мной отправили!

— Свободен, Антон, — даю отмашку стоящему за их спинами охраннику, который готов в любую секунду ринуться за меня в бой. — Ты переходишь в полное подчинение Николь Николаевны, — многозначительно добавляю, и он понимающе кивает. Пока Колючка возмущенно пыхтит, я переключаюсь на ментов. — Утро доброе. Чем обязан?

Они взмахивают красными ксивами перед моим лицом, официально представляются, а Ника позади чуть слышно проговаривает их фамилии и должности, записывая данные на подкорку. Не сдается моя девочка, прикрывает тыл, и я невольно вспоминаю ее обещание: «Я бы тебя вытащила».

— Богатырев Данила Юрьевич? — уточняет старший по званию.

— Так точно, — спокойно отвечаю. — К вашим услугам.

— На вас поступило заявление от гражданина Луки Томича. Знаете такого?

— Допустим, — неопределенно бросаю, скрипнув зубами.

Ника оказалась права — за мной пришли по наводке шакала. Подлец решил хитростью вывести меня из соревнования, которое сам же и объявил? Не с тем связался…

— Томич утверждает, что вы напали на него возле школы, после чего приказали своим людям избить его в аэропорту перед вылетом в Сербию, а потом угрожали убить. В качестве доказательств он предоставил запись вашего телефонного разговора, справку о побоях из травмпункта и попросил проверить камеры видеонаблюдения. Что вы можете сказать по поводу озвученных обвинений?

— Я готов ответить на все ваши вопросы, но… в присутствии своего адвоката.

— Имеете право. В таком случае мы обязаны сопроводить вас в отделение для выяснения обстоятельств.

Совсем рядом раздается тихий протестующий вздох Ники, но при этом она благоразумно молчит. Не устраивает истерик, наоборот, сосредоточена и собрана. Умница моя.

— Понимаю, — соглашаюсь с показной уверенностью. — Я могу переодеться и взять документы?

— Мы подождем вас здесь.

Оба нагло вваливаются в гостиную, не снимая обуви. Прогуливаются по дому, как по бульвару, пачкая ковер грязными подошвами. Бесцеремонно осматриваются, садятся на диван в верхней одежде.

Я искоса наблюдаю за ними, проглатывая ругательства. Стараюсь не лезть на рожон. Отключаю эмоции, потому что хорошо помню, чего они мне стоили в прошлом. Тогда я был уверен, что Ника меня не ждет и терять нечего, но сейчас все иначе. В моих интересах как можно скорее вернуться домой.

— Данила? — выглядывает из комнаты Макс, с подозрением косится на чужаков, напряженно поджимает губы. Взглядом спрашивает, что происходит.

Прозорливый малый, верно считывает опасность.

— Все в порядке, возвращайся к себе, — подмигиваю ему. — Маму береги.

Сомневается, но слушается. Как только за ним закрывается дверь, я поднимаюсь на второй этаж. Мне не надо оборачиваться, чтобы понять, что Ника всё ещё рядом. Я чувствую ее присутствие. Знаю, что бесполезно прогонять.

— Дань, скажи, что мне делать, — командует она, как только мы заходим в спальню.

— Не нервничать, передвигаться с охраной, по всем вопросам обращаться к Антону Викторовичу, — инструктирую строго, пока ищу паспорт. — Мои люди знают, как действовать в экстренных ситуациях. Пока меня не будет, контактировать можно только с сестрой. Связываться с матерью не рекомендую, уж извини, она слишком очарована Лукой, чтобы оценивать ситуацию здраво. В школе возьми отпуск, а Максу справку — в пределах дома вас легче будет охранять. Все поняла или повторить?

— Нет, ты не понял, — фыркает она, вцепившись в мой локоть. Становится передо мной, лицом к лицу, задрав подбородок. — Как мне тебе помочь?

— М? — теряюсь, выгнув бровь.

— Позвонить Мише? Может, он что-нибудь придумает?

— Не впутывай многодетного Командира в мое дерьмо, — сурово рявкаю. — Ему своих проблем хватает. Сам разберусь.

— Ясно, — шипит на меня с недовольством. — Если ты мне ничего не подсказываешь, значит, я сама решу, что делать. Я не собираюсь сидеть здесь сложа руки, пока ты там…

— Тц, упрямая, — улыбаюсь и обнимаю ее, прижав к груди и уткнувшись носом в макушку. Подумав, тяжело выдыхаю: — Мирон Громов… Ты должна его помнить, и Мишу он хорошо знает. Свяжитесь с ним, объясните ситуацию, — отдаю ей свой телефон. — Если Мирон ещё не уехал, как планировал, то поможет. У него всюду связи, он брата моего сейчас спасает.

— Мирон Громов, — повторяет Ника. — Запомнила. Все?

Заключаю ее нежное лицо в ладони, мягко целую. Но не на прощание, а чтобы вернуться.

— Я люблю тебя, маленькая. Глупостей не наделай без меня.

— Возвращайся скорее, Данечка.

Соприкасаемся лбами, смотрим друг другу в глаза. Счет на секунды, времени у нас почти не осталось. Мне надо ехать в отделение, а я растворяюсь в ней, как влюбленный мальчишка.

— Всё-таки ждать будешь?

Ника вскидывает голову, врезается решительным взглядом мне в душу и уверенно, воинственно произносит:

— Вытащу.

Николь

«Встретимся, дорогая? Думаю, нам есть что обсудить», — получаю очередное сообщение от Луки. И снова игнорирую.

Он бомбит меня письмами после того, как забрали Даню, и настойчиво названивает. Томич знает, что я осталась одна, потому что сам это организовал. Снова развел нас, как десять лет назад, но я больше не поведусь на его уловки. С трудом сдерживаюсь, чтобы не взять трубку и не наорать на бывшего, ведь это лишь раззадорит его. Любой мой отклик как призыв к действию, а мне нужно выиграть время, пока ребята пытаются вытащить Даню.

«Я добьюсь встречи с сыном через суд» — мигает дисплей. Пальцы тянутся к клавиатуре, чтобы послать его к черту, но я вспоминаю наставления Дани: «Не глупи и не действуй на импульсах. Верь мне».

Я верю, поэтому заставляю себя отдернуть ладонь.

Ноль реакции. Пусть Лука злится и совершает ошибки — нам это на руку.

«Ответь. Или ты хочешь, чтобы он сгнил за решеткой?» — прилетает следующая угроза.

Лука заметно психует, а я на всякий случай делаю скрин экрана и отправляю Антону Викторовичу. Я готова хвататься за каждую ниточку, лишь бы сохранить сына и освободить моего мужчину.

«Любимая…» — не дочитываю. Противно. Укачивает на этих эмоциональных качелях.

— Дешевый манипулятор, — тихо выдыхаю, блокируя экран.

Я убираю телефон в сумку, где он продолжает вибрировать. Нервно поглаживаю кольцо, которое этим утром Даня надел мне на палец. «Я купил его для тебя, хотел сделать предложение в Карелии», — шелестит в ушах так четко, будто он стоит за моей спиной. На секунду я даже оглядываюсь, но позади лишь пустой школьный коридор, на выходе из которого дежурит охрана.

Лука пытался присвоить себе все, что принадлежало Даниле. И злился, что чужое не приносит ему счастья. После развода он забрал у меня все подаренные им драгоценности, кроме этого маленького колечка. Оно напоминало ему о бывшем друге, как будто тот все шесть лет незримо находился рядом с нами. Я тоже это чувствовала, но упрямо отгоняла от себя призрак прошлого, потому что верила в его предательство. Лука лгал мне на каждом шагу, но я была слишком разбита, чтобы мыслить здраво и анализировать. Я жила по инерции. Существовала.

Все могло бы сложиться иначе, если бы…

Но я запрещаю себе об этом думать. Надо жить дальше, исходя из того, что я имею сейчас, а это немало. У меня прекрасная семья, которую необходимо сохранить. Я должна уберечь сына от подонка-отца и вернуть домой своего мужчину. И мы обязательно будем счастливы вместе. Вопреки всему.

— Здравствуйте, Николь Николаевна, а Максим сегодня будет? — встречает меня его одноклассница возле кабинета директора. Та самая, кого он угощал конфетами. Маленький сердцеед.

— Нет, приболел, — мягко улыбаюсь.

— Жа-а-аль, пусть выздоравливает, — мило взмахивает ресницами девчушка и разворачивается в сторону своего класса. Некоторое время я смотрю ей вслед пустым взглядом.

Мы справимся. Обязательно...

Я действую так, как советовал Данила, но сердце все равно не на месте. Я оставила Макса дома с сестрой и под усиленной охраной, а сама в сопровождении Антона Викторовича приехала в школу, чтобы написать заявление на отпуск и освобождение от уроков для сына. Но вдруг замираю под дверью, услышав мужские голоса.

— Мы здесь по делу… — доносятся обрывки разговора. — Нам нужно ознакомиться с записями камер видеонаблюдения…

Я отступаю к стене, когда дверь резко распахивается и мимо меня пролетает директор в сопровождении двух полицейский. Несложно догадаться, зачем они прибыли. И по чьей наводке.

Телефон вибрирует в сумке, будто в насмешку. Мысленно проклинаю Луку, начинаю паниковать, не в силах совладать с эмоциями. Делаю несколько шагов к серверной, хотя мне лучше здесь не мелькать.

— Не стоит волноваться, Николь Николаевна, — доносится тихий голос школьного охранника. — У нас были технические неполадки в тот день.

— М? — оборачиваюсь. Петр Сергеевич берет меня за локоть и уводит в сторону, где слепая зона.

— Видео не восстановить, я все за вами подчистил, — сообщает с доброй улыбкой. И делает знак молчать. Послушно киваю.

— Спасибо, он не преступник, — зачем-то оправдываюсь перед тем, как уйти.

— Любимый человек?

— Будущий муж. Он защищал меня.

— Благородное дело.

— Петр Сергеевич! — грозно зовет директор, выглядывая из серверной.

— Бегу, — отзывается он, а сам идет вразвалку. В его возрасте люди уже не торопятся и ничего не боятся.

Надеюсь, у него не будет проблем из-за меня. Не хочу, чтобы страдали хорошие люди.

Телефон снова оживает, но на этот раз звонит Антон Викторович. Я быстро отвечаю, прежде чем в школу ворвется группа захвата Богатырева, уверяю его, что все в порядке, и прошу дать мне ещё пять минут. Этого времени мне хватает, чтобы оставить заявление и зайти в свой кабинет за ноутбуком и некоторыми вещами.

Собираюсь я быстро, как в армии, но на пороге сталкиваюсь с незнакомой женщиной, довольно молодой и миловидной. Только взгляд у неё недобрый.

— Вы, наверное, мать одного из учеников? — сама начинаю разговор. — Извините, но я в отпуске и не могу вас принять. Давайте перенесем встречу на следующую неделю?

Ее лицо становится алым — в цвет брючного костюма, в котором она явилась в школу. Несмотря на кукольную внешность, она выглядит вызывающе и агрессивно, будто пришла бросить мне вызов. Я в упор не понимаю, что мы не поделили.

Она молча заходит в кабинет, несмотря на то что я ее не приглашала, и по-царски нагло садится в мое кресло. Я вижу эту женщину впервые в жизни, но откуда это острое желание оттаскать ее за волосы по полу? Приходится сделать вдох, чтобы не сорваться.

— Меня зовут Алиса, я мать Матвея, — представляется она с неуловимым превосходством. — Он рассказывал мне о вас, — оценивающе изучает меня с головы до ног, как соперницу.

— Как ваш сын? Идет на поправку? — интересуюсь искренне. Ребёнок не виноват в том, что у него странная мать. Он хороший мальчик, хоть и избалованный, ему нелегко без отца.

— Он очень скучает по своему Бате, поэтому я здесь, — Алиса делает паузу, чтобы добить меня одной требовательной фразой: — Верните Данилу в семью.

— Вот как? — выгибаю бровь. — Знаете, это хорошо, что вы пришли. Я как раз хотела побеседовать о вашем сыне. И, кажется, начинаю понимать природу его плохого поведения. Продолжайте, — снисходительно взмахиваю рукой.

Она на секунду теряется, прекращает изображать из себя хищницу. Я плотно закрываю дверь, стараясь не хлопать ей в сердцах, и неторопливо надвигаюсь на нее. По пути расстегиваю пуговицу на своем строгом приталенном пиджаке, чтобы стало легче дышать, и глубоко втягиваю носом воздух, впустив в легкие приторный запах ее духов. Когда я оказываюсь в шаге от стола, Алиса не выдерживает морального напора и капитулирует, освободив кресло психолога. Усмехнувшись, я занимаю свое законное место и, расслабленно закинув ногу на ногу, указываю ей на стул напротив.

— Данечка нужен Матвею, тем более в такой непростой период, — осторожно продолжает она, наблюдая за моей реакцией. В этом кабинете я главная, и Алиса это понимает.

Выдерживаю паузу. Некоторое время мы просто сидим и смотрим друг на друга: кто первый сдастся. Я в белом, хотя далеко не ангел. Она в красном, но в душе всего лишь капризная девочка, которой требуется новая игрушка взамен потерянной.

— Думаю, вашему сыну нужен родной отец, а не дядя, — произношу негромко, но убедительно, как будто веду прием. — Ваша задача сейчас не искать ему замену, а аккуратно объяснить мальчику, что папа его не бросал, а временно отсутствует…

— Предлагаете рассказать ему, где на самом деле Свят? — выпаливает обреченно, будто стыдится своего мужа. — Ни за что!

— Нет. Необязательно говорить о том, что вашему мужу грозит срок, — говорю, неотрывно смотря ей в глаза, отчего Алиса тушуется. Она не ожидала от меня такой осведомленности, но Даня был честен со мной и ничего не скрывал. Сейчас я в этом убеждаюсь.

— Откуда вы?.. — заикается она.

— Ваш супруг — военный, — не спрашиваю, а утверждаю, вгоняя ее в ступор. — Придумайте легенду, будто он в длительной командировке. Для мальчика отец должен быть героем, примером. Несмотря ни на что, — закашливаюсь и даю слабину, потому что снова слышу ненавистное жужжание телефона.

Был ли Лука примером для Макса? Никогда. Мой сын рос наполовину сиротой при живом отце. Его обожали бабушка и дедушка, стоит отдать им должное, но не папа. При этом Лука просил второго ребёнка, а я… не хотела.

— Мы прекрасно жили с Даней, пока в его жизни не появились вы, — шипит змея, врезаясь ногтями в свою брендовую сумочку. Неприкрыто нервничает. — Но с ним никто долго не задерживается, поэтому отступите сами, пока он вас не бросил, как остальных случайных женщин. Для него семья всегда на первом месте. Мы — его семья, — тычет себе пальцем в грудь.

Эта женщина дергает за усы мою внутреннюю тигрицу, которую ещё Лука разбудил и взбудоражил. Я готова загрызть ее, наплевав на диплом психолога и манеры. Когда речь заходит о Богатыреве, во мне автоматически включается режим собственницы. После нашей ночи я никому его не отдам. Мы и так потеряли целую жизнь.

— В психологии ваше поведение называется «созависимость», — монотонно вещаю, доводя ее до точки кипения. — Это состояние, при котором один человек чрезмерно зависит от другого в эмоциональном или психологическом плане. У вас был муж, но по объективным причинам он больше не может находиться рядом, поэтому вы переключились на его брата. Вам нужен не конкретный человек, а ощущение стабильности, которое он дает. Но Данила вам ничего не должен, у него своя жизнь.

— Нет, должен! — злится она, хлопая ладошкой по столу. Так по-детски. — Все гораздо серьёзнее. Я люблю его! Мы с Даней спали вместе!

Вдох…

«Жена брата для меня табу», — всплывает в памяти.

Если ты солгал мне, Богатырев, я сначала достану тебя из-за решетки, как обещала, а потом прибью! И мучиться ты будешь долго.

Выдох….

— Ваш муж об этом знает? — выплевываю жестко, и она сжимается, как на допросе. Наглый взгляд тухнет и устремляется в пол. — Мужчина, который любит вас? Который подарил вам замечательного сына? Который верит, что вы его ждете? Что он почувствует, когда узнает, что вы… с его братом, — не могу произнести это вслух.

Я не верю в то, что Даня на такое способен. Он бы никогда не предал брата. Не смог бы поступить так подло. Он, черт возьми, его вину на себя взял и пожертвовал своей свободой! Не для того чтобы уводить жену.

Однако Алиса очень бы этого хотела. Так сильно, что готова на все, даже лгать и позориться. Лишь бы отвоевать эту каменную крепость, где можно снова спрятаться и жить ни о чем не беспокоясь, как она делала в браке. Алиса инфантильная и боится одиночества. Но это не дает ей права покушаться на чужого мужчину.

«На моего мужа», — прокручиваю кольцо, которое будто врастает в палец.

— Свят нас бросил! — жалобно выкрикивает Алиса.

— Разве он сделал это сознательно? Что-то подтолкнуло его пойти на преступление. Или кто-то, — многозначительно добавляю, окинув ее сканирующим взглядом.

В пустых глазах эгоистки мелькает чувство вины, но тут же исчезает. Значит, я права, и Свят подставился ради нее. Видимо, Алисе не хватало денег на модные шмотки.

— Если ему дадут большой срок, как я буду справляться одна? — причитает она. — А Данечка для нас все делал, он…

— Данилу тоже забрали, — перебиваю ее исповедь. — Он сейчас в отделении. Будете ждать обоих?

— Как? — округляет глаза и ярко-бордовые губы. — Боже, это у них семейное! За что мне такое наказание? Угораздило же связаться с Богатыревыми.

— Согласна, это какое-то проклятие, — устало улыбаюсь сама себе, наверное, только сейчас осознав, как безнадежно я влипла. В него.

— Что делать теперь, — сокрушается она, спрятав лицо в ладони. Судя по трясущимся плечам, плачет, причем вполне искренне.

— Бери Данилу себе, Алиса, я согласна.

Не разрывая зрительной сцепки, я расправляю плечи и всем своим видом показываю, что не шучу. Слава богу, в моем кабинете нет камер — и этот разговор никто не услышит. Терапия требует жертв.

— А? — сдавленно икает.

— Да, забирай, — повторяю убедительно. — В семью или куда там требовалось. Если любишь, дождешься. Взамен дай мне контакты Свята, мы познакомимся, будем переписываться. Это же нормально — менять одного брата на другого, правда? — провоцирую ее, и она ведется.

— Нет, — хлопает наращенными ресницами. На ее лице читается неподдельная паника. Собака на сене рискует остаться у разбитого корыта. Такой сценарий она не рассматривала, а зря.

— Почему? — продолжаю невозмутимо. — Произведем рокировку. Ты же так и планировала поступить, разве нет?

— Свят вообще-то мой законный муж, — фыркает, как дикая кошка. — Он меня любит, а на вас даже не посмотрит. Вы для него... старая! Ясно?

— Зато надежная, — серьёзно парирую. — Зачем ему неверная жена? Разлюбит, как только узнает, чем вы занимались с его братом. А может, и не только с ним…

— Хватит! — перебивает меня Алиса и подскакивает с места, роняя стул. — Я никогда не изменяла Святу, он бы меня убил за это! Знаете, какой он собственник? Впервые рискнула с Данилой, понадеявшись на его защиту, но у нас не было ничего! Не бы-ло! — чеканит по слогам, пока я молча наблюдаю за ее срывом. — Он приперся со свадьбы бухой, едва на ногах стоял, завалился спать. Колючками какими-то бредил, а потом отключился. Импотент. Ч-черт! — лихорадочно запускает руку в волосы, испортив идеальную прическу.

Расслабившись, я не могу сдержать улыбки. Камень с души падает. Всё-таки я подсознательно сомневалась в Дане, и за это становится неловко.

Я обязательно научусь доверять. Мне просто нужно время.

И он. Только мой и ничей другой.

— Вы ненормальная, держитесь подальше от моего мужа, — угрожает мне Алиса и вылетает из кабинета под аккомпанемент моего смеха.

Стук ее каблуков быстро отдаляется и затихает. Я откидываюсь на спинку кресла и прикрываю глаза, как будто из меня высосали все силы. И в то же время наполнили мою оболочку новым смыслом.

Теперь все будет по-другому.

Импотент и Колючка, значит? Идеальная пара.

Я снова смеюсь. Звонко, до слез.

Все так и должно быть: или вместе, или ни с кем.

Не проклятие, а союз, заключенный на небесах.

В школьном дворе меня ждет хмурый Антон Викторович, гипнотизирует напряженным взглядом ворота и выпрямляется по струнке, когда я, наконец, появляюсь на крыльце здания. Он недоволен тем, что я задержалась внутри без его присмотра дольше, чем обещала, нервничает, однако не говорит мне ни слова: отчитывать меня не входит в его задание — только охранять, причем ценой своей жизни.

Виновато улыбнувшись, я ускоряю шаг, но вдруг замечаю, что он не один.

Наша машина подперта матовым серым внедорожником, который на фоне асфальта кажется призраком. Крыша присыпана потемневшими, жухлыми листьями, как маскировочной сетью. Возле капота каменной глыбой возвышается мрачный шатен со шрамом на щеке. Армейская выправка, крепкая фигура, строгость в одежде, морщины на лбу и суровый взгляд — все буквально вопит о его опасном военном прошлом.

Увидев меня, незнакомец слегка наклоняет голову и ухмыляется в знак приветствия, но его улыбка из-за шрама искажается, напоминая оскал хищника. Он протягивает мне ладонь, я импульсивно останавливаюсь в паре метров от него, не рискуя приблизиться.

— Здравствуйте, Николь, — голос четкий, командный, отчего я невольно сжимаюсь. — Вы практически не изменились. По-прежнему осторожны, но меня не стоит бояться. Садитесь в машину, — он любезно распахивает пассажирскую дверь, а я отшатываюсь, диким зверьком поглядывая на охранника.

— Все в порядке, это распоряжение Данилы Юрьевича, — успокаивает меня Антон Викторович. — Я буду ехать за вами.

— А вы?.. — испепеляю взглядом незнакомца, пытаясь его вспомнить.

— Виноват, не представился. Мирон Громов, — он снова подает мне руку, и на этот раз я принимаю ее. Страх улетучивается, потому что передо мной тот, кто поможет вернуть мне Даню. С надеждой сжимаю его грубые, шероховатые пальцы. — Понимаю, за эти годы я сильно изменился и далеко не в лучшую сторону, — хрипло смеётся он, аккуратно помогая мне устроиться на переднем сиденье.

— Значит, вы были у Дани? — начинаю тараторить сразу же, как Мирон садится за руль. — Как он? Может, ему что-нибудь нужно?

— Что с ним станется? — отвечает спокойно, без эмоций, не повышая тона. И управляет машиной так же ровно и плавно, как общается. — Он и не через такое проходил. Недаром его на флоте, а потом и в охранном агентстве Батей прозвали.

— Племянник к нему так же обращается, — размышляю вслух, думая о нашей первой встрече в школе, когда я приняла Матвея за его сына. Как же все просто оказалось.

— Неудивительно, малой от Святослава нахватался. В семье Данилу тоже так зовут, он же отца им заменил. На все все держится.

После его слов я вдруг осознаю, что практически не знаю своего мужчину. Я так и не познакомилась с его матерью, хотя он очень этого хотел. Мы ничего не успели, а сейчас продолжаем упускать время из-за мести Луки. Богатырев задержан, а я здесь как беспризорница. Я на мгновение даже понимаю Алису, которая потеряна и испугана без мужа. Я чувствую нечто подобное. Вот только я Даню обязательно дождусь. Выгрызу любимого из лап судебной машины.

Боже, да я уже скучаю!

— Я хочу свидание! — выпаливаю требовательно. — Или как это принято называть? Я должна его увидеть. — Мирон молчит, и я слабо толкаю его в плечо. Он даже не двигается, будто сделан из стали. — Вы меня слышите?

Уверена, он не привык к женским истерикам, но при этом даже бровью не ведет. Лишь рука на руле едва заметно сжимается, и обручальное кольцо врезается в безымянный палец. Почему-то эта деталь в моем сознании не вяжется с образом Мирона. Он производит впечатление холодного вояки, которому чуждо все мирское.

— Вам там не место, Данила категорически против, — отвечает он, наконец, не сводя глаз с дороги. — Не мешайте мужчинам делать свою работу. Все будет хорошо. Я уже нашел для него опытного адвоката, он изучает материалы дела.

— Спасибо. Но если от меня что-нибудь нужно…

— Так точно, — отчеканивает он, а я вся превращаюсь в слух. — Собственно, по этой причине я здесь. Данила попросил подключить связи и разобраться с вашим бывшим мужем, который претендует на сына. Придется проверить некоторые документы и в России, и в Сербии, у меня есть знакомые по этой части, — делает паузу, с прищуром посмотрев на меня. — Кроме того, мы подадим на него заявление в полицию о преследовании и угрозах. Вы не против, если я буду действовать от вашего имени?

— Да, разумеется. Я должна подписать какие-то бумаги для этого?

— Я привезу к вам своего юриста на дом. Богатырев приказал минимизировать ваши контакты с внешним миром. Безопасность в приоритете. Он настойчиво велел вам беречь себя и сына. Это главное. Даниле важно знать, что вы в порядке, это сильно облегчит его нахождение там.

— Вы же давно его знаете, Мирон? — произношу тихо и мягко. Дожидаюсь утвердительного кивка от этого робота в погонах. — Скажите, почему он вечно думает о ком угодно, только не о себе?

— Потому что он мужчина, Николь. Защитник по духу, — чеканит он, не задумываясь. — У настоящего мужчины семья всегда должна быть на первом месте. Вы — не «кто угодно», а его женщина. Его Родина. Он жизнь за вас положит, если потребуется, а ваша задача простая — верить и любить, — заканчивает с легкой тоской, будто лично ему этого очень не хватает. И резко уходит в себя.

— Люблю, — произношу беззвучно, одними губами и отворачиваюсь к окну, за которым быстро мелькают лысеющие деревья и серые здания. Прижимаю к груди руку с кольцом. — И верю.

Неделя спустя

Данила

— Проходите, Данила Юрьевич. Присаживайтесь.

Начальник следственного изолятора пропускает меня в кабинет, будто я не рядовой зек с отягчающими, а как минимум представитель главка. Не тороплюсь, настороженно осматриваюсь, а он взмахивает рукой в приглашающем жесте и даже уступает свое кресло, но я стараюсь не наглеть. Субординацию никто не отменял.

Я останавливаюсь у стола, заваленного бумагами, по инерции оцениваю обстановку. Умудренный жестоким опытом прошлого заключения, я подсознательно ищу подвох. Когда меня вывели из камеры, я ожидал оказаться в подвале, но точно не в светлом помещении с ведомственными грамотами на стенах. Не могу расслабиться. Оставаясь начеку, я сканирую взглядом низкорослого мужчину в форме, считаю звезды на погонах.

— Благодарю, товарищ полковник, я постою.

Я вежлив до зубовного скрежета, хотя меня раздражает сам факт, что я застрял в казенных стенах из-за урода Луки, пока он крутится вокруг моей Ники. Клянусь, как только выйду, оторву ему яйца, а самого отправлю бандеролью в Сербию.

Как представлю его рядом с ней, мгновенно закипаю.

Взметнув взгляд на окно с решеткой, я делаю глубокий вдох и заставляю себя остыть.

Ника велела не нарываться. Исполняю.

— Чем обязан, начальник? Я в вашем полном распоряжении, — развожу руки в стороны, показывая, что я открыт и готов сотрудничать со следствием, мать его!

Дверь за моей спиной со скрипом открывается, на весь кабинет раздаются громкие шаги, будто рота солдат марширует на плацу. Вместо приветствия — важное покашливание. Я незаметно усмехаюсь, потому что сразу догадываюсь, кто явился ко мне на встречу.

— Пятнадцать минут, — чеканит полковник и выходит в коридор.

— Спасибо, — вторит ему знакомый командный голос.

— Ни хрена себе, Мирон, ты и здесь всех построил? — выпаливаю расслабленно, как только хлопает дверь.

— Ты как, Богатырев? — гаркает он так, что стекла дребезжат.

Я срываюсь в хриплый смех, пожимая руку мрачному другу. Насупившись, он внимательно окидывает меня цепким взглядом, будто ищет увечья, фокусируется на моей довольной морде. Наверное, думает, что мне тут мозги совсем отбили.

— Как на курорте.

— Я серьёзно, — хмурится Мирон.

— Так и я не шучу, — говорю, убрав улыбку с лица, и сажусь на жесткий, потрепанный стул у стены. — Ты же знаешь, мне есть с чем сравнивать. Я в порядке, правда. Как Ника и сын?

Ещё раз покружив по мне глазами, Громов занимает место начальника, бесцеремонно сдвигает в сторону гору документов и опускает на стол свою папку.

— Они скучают, постоянно спрашивают о тебе, — сообщает холодно, а мне так тепло становится от его слов. Это особый уровень дзена, когда дома тебя ждут. — Николь требует свидания. Она очень хочет тебя увидеть.

— Я тоже, — выдыхаю с тоской. Сердце щемит при мысли о ней. — Но ей нечего здесь делать. Встретимся, когда выйду…

— Подобной ситуации не случилось бы, если бы ты был осторожнее и не действовал на импульсах. У тебя уже есть одна судимость. Чем ты думал, когда мутузил того серба в общественном месте? — Мирон отчитывает меня, как салагу, не поднимая глаз, а сам сосредоточенно листает бумаги.

Уверен, у него есть для меня важная информация, но он намеренно меня маринует. Чертов вояка! Сидит весь каменный и несокрушимый, будто кол в зад вбили, в то время как я на нервах.

Не выдержав, я двигаюсь ближе к столу.

— Скажи мне, как бы ты поступил, если бы твою жену…

— Бывшую, — дергает уголком губ, будто нерв защемило.

Я-то знаю, что тянется этот нерв от кольца на его безымянном пальце и прямо к сердцу. Когда-нибудь он порвется, но Мирон сам сделал свой выбор. Он осознанно отпустил женщину, которую до сих пор любит. Я в свое время точно так же ошибся, а в итоге мы с Никой все эти годы были несчастливы по отдельности.

— Пусть так, неважно, — продолжаю нудным тоном. — Представь, что на твоих глазах какой-то чудила ударил Аврору по лицу. Что бы ты сделал с ним?

При упоминании имени его жены наносная броня слетает с закоренелого солдафона, обнажая голые чувства. Громов сжимает кулак с кольцом, зло смотрит на меня исподлобья, будто я лично на нее покушаюсь, и леденящим кровь тоном выносит приговор:

— Кастрировал бы, потому что животное, поднимающее руку на женщину, все равно не мужик, — подумав, цедит тихо: — А потом пулю в лоб…

— Как видишь, я по сравнению с тобой продемонстрировал ангельское терпение, — ухмыляюсь, пожимая плечами. — По крайней мере, Томич всё ещё жив.

— Твое счастье, иначе оправдать тебя было бы нереально, — погасив эмоции, Мирон невозмутимо возвращается к своей черной папке. — Благо, все не так безнадежно. Камеры видеонаблюдения дали сбой именно в день драки, записей нет, твои амбалы из охранного агентства молчат, как партизаны, на допросе в один голос твердят, что никаких приказов ты им не отдавал, а они лишь сопроводили гражданина в аэропорт. Против тебя только показания сомнительного свидетеля, которого нашел Томич, но мы его проверяем. Ты, главное, не пори горячку и не усугубляй свое положение. Адвокат объяснит тебе все более детально, а я хотел бы кое-что тебе показать, — вытягивает листок, но я останавливаю его.

— Остановись, сначала расскажи мне, как там мои? — перебиваю встревоженно. — Прежде всего, надо защитить Никиного сына от ее бывшего подонка. Мое дело подождет.

— В принципе, я именно этого и ожидал, — хмыкает он, убирает мою руку со своего запястья и всё-таки кладет документ передо мной. — Твоя жена оказалась на редкость сообразительной и покладистой дамой, напрасно ты на нее наговаривал, что непокорная, — отмечает с легкой иронией, а я плавлюсь от того, как приятно звучит ее статус.

— Моя жена, — повторяю, как умалишенный. Стены СИЗО давят ещё сильнее. Хочу домой к семье.

— С ней абсолютно нет никаких проблем — все твои инструкции исполняет четко: находится в особняке под охраной, общается только с сестрой, связь с внешним миром держит через меня и Антона Викторовича. Если рассудить, она тоже в своем роде под стражей. Вместе отбываете срок.

- Умница моя, — рокочу с гордостью.

— В первый же день Николь написала заявление на Томича, так что у него теперь без мальчика хватает проблем. Однако у него и так не было шансов восстановить родительские права, потому что Максим, судя по всему, не его сын. Тест ДНК, проведенный в России, подделка и был рассчитан исключительно на то, чтобы угрожать Николь и манипулировать ее материнскими чувствами. Специальные органы провели проверку в клинике, которая выдала ложный результат, и выявили подлог. Лаборант будет уволен, учреждение под угрозой закрытия.

Методы Мирона всегда были радикальными — если он брался за дело, то никого не щадил. И поделом. Меркантильных крыс не жалко. В данный момент меня интересует более важный вопрос. Прежде чем задать его, я собираюсь с духом и пытаюсь унять бешено колотящееся сердце.

Ведь если Лука не имеет никакого отношения к Максу, то…

— …кто тогда его отец?

— Наверное, об этом лучше спросить Николь, — аккуратно подсказывает Громов, угрюмо наблюдая за мной. — Она пока не в курсе итогов расследования. Я жду твоей отмашки, потому что…

Он говорит что-то ещё, а у меня в голове белый шум. Пульс зашкаливает, дыхание сбивается, мозги всмятку. Острая боль пронзает виски и проникает глубже, в самое нутро, выворачивая меня наизнанку.

Бред какой-то! Я же все проверил. Много лет назад.

Шансы равны нулю. И в то же время других вариантов нет.

Ника слишком чистая и правильная, чтобы менять мужчин, как постельное белье. Принципы превыше всего, клятвы нерушимы — в этом мы похожи. Именно поэтому я был удивлен ее скоропалительному браку.

Что если….

«Я была верной женой, и Макс — родной сын Луки. Это совершенно точно! Иначе я бы никогда не вышла за него замуж!» — стучит в ушах.

— Но… сроки, — не замечаю, как размышляю вслух, судорожно захлебываясь воздухом. Дерганым движением провожу ладонью по шее. Хочется удавиться. — Это невозможно, сроки не сходятся.

— Документ посмотри, который я тебе дал, — настаивает Громов, и я осоловевшим взглядом утыкаюсь в помятый мной листок. — Мне было нелегко найти подвязки в сербском роддоме, чтобы перепроверить твои данные, но я чувствовал, что это необходимо. Своей интуиции я привык доверять, она мне не раз жизнь спасала. Правда, от медицины я далек, так что пришлось обратиться за помощью к коллегам бывшей жены. С горем пополам для меня добыли настоящую выписку Максима. Он родился в срок, но Томичу зачем-то потребовалось скрыть этот факт.

Голос Мирона звучит как в вакууме, с трудом пробивается в мое охваченное адским огнем сознание. Текст расплывается перед глазами, цифры скачут, будто издеваясь надо мной.

На доли секунды я отрубаю эмоции, чтобы не сдохнуть. Мозг на автомате подсчитывает сроки с учетом новых вводных. Теперь все сходится.

Сорок одна неделя с нашей первой ночи с Никой. Я всё-таки не успел тогда, один шанс на миллион выстрелил. Она родила мне сына, однако я об этом не узнал.

Никогда бы не узнал, если бы не встретил ее спустя вечность.

— Зачем Луке это нужно было? — хриплю с яростью, чувствуя, как жжется в груди. — Чтобы уничтожить меня. И у него это получилось.

— Поясни, Данила, — отрезает Мирон по-командирски.

— Он забрал мою женщину, моего ребёнка, — продолжаю тихо, как в бреду. — Мою жизнь.

Мутный взгляд снова падает на бумаги, а дальше все словно в тумане.

Бешенство накатывает внезапно, как в тот злополучный день в тюрьме, когда я получил свадебные фотографии Ники. Только сейчас все острее, ярче, больнее.

Смяв листок в кулаке, я резко подскакиваю с места. Выхватываю стул из под себя, с размаха бью им об пол, так что отлетают ножки, и швыряю спинку со сломанным сиденьем в стену. Я готов разгромить весь кабинет, но Громов реагирует быстрее. Оказавшись рядом, он хватает меня за грудки и ощутимо встряхивает, чтобы привести в чувства.

— Я убью его, Мирон! — ору и плююсь ему в лицо, вцепившись руками в запястья.

— Сядешь надолго и своих никогда не увидишь, — стальным тоном предостерегает он, не отпуская меня и не разрывая зрительного контакта.

— А-а-а-р-р-р! — рычу от бессилия. — Уйди!

В сердцах замахиваюсь на Громова, чтобы ударить, но вовремя останавливаюсь. Боевых товарищей не бьют. Я не сопротивляюсь, когда он перехватывает мой кулак, безжалостно выкручивает руку за спину и заламывает меня, как мент преступника.

— У вас все в порядке? — стучит в дверь начальник. — Охрану вызвать? Открывайте!

— Все под контролем, — невозмутимо отзывается Громов, впечатав меня мордой в стол и обездвижив. — У нас осталось пять минут. Разрешите договорить, вы дали слово.

— Четыре минуты!

Шаги отдаляются, в кабинете повисает тишина, в которой раздается наше тяжелое, разъяренное дыхание. Я прижимаюсь щекой к бумагам из Сербии, издаю обреченный смешок и слегка дергаюсь, чтобы встать. Хватка на локте за спиной становится крепче.

— Мать твою, Богатырев, я тебя сейчас оглушу! — цедит Мирон, показывая злость, что бывает крайне редко. — Ты что творишь, идиота кусок! Хочешь гнить за решеткой? Могу организовать.

— Нет, — выдыхаю лихорадочно. — Я все… Отпусти, — расслабляюсь и поднимаю свободную ладонь в знак капитуляции.

Громов держит меня пару секунд для профилактики, после чего берет за шкирку и разворачивает к себе лицом. Поправляет мою одежду, оттряхивает от пыли, слабо ударяет кулаком под дых, и я закашливаюсь.

— Расскажешь, какого хрена тебя так накрыло?

Мирон изучает меня с пониманием, дружески похлопывает по плечу. Отходить не спешит, внимательно следит за моим состоянием, чтобы в случае чего опять скрутить. Но нападать я не собираюсь — перебесился. Пора разум включать.

— Узнал, что у меня сын родился… девять лет назад. Вот, запоздало праздную, — окидываю рукой помещение, останавливаясь на обломках стула. В глазах резь, будто битого стекла насыпали.

Соберись, Богатырев! Рано расклеиваться. Этот бой ещё не закончен.

— Значит, твой? — мгновенно догадывается Мирон, указывая на бумаги.

— Мой.

Голос срывается в глухой скрип. Я падаю на диван, потому что ноги не держат. Все тело ватное, будто не мне принадлежит. Облокотившись о колени, я обхватываю разрывающуюся от боли башку руками.

Раз, два, три…

Выпрямляюсь. Сознание проясняется.

Вдох…

Я верну все, что у меня украли.

Верну свою семью.

— Мирон, нужны юристы, которые помогут запустить процедуру восстановления отцовства. Грамотно, быстро, без лишней бюрократии, — повышаю тон, перекрикивая шум крови в ушах. — С Никой я сам поговорю, хотелось бы прояснить кое-что, — умолкаю задумчиво.

— Понял. Будет сделано. Что-то ещё?

— Вытащи меня, черт возьми, отсюда как можно скорее! Любыми способами! Мне пора домой.

Николь

Я схожу с ума в четырех стенах. В его большом доме, но без него. Заточена за высоким забором с острыми шпилями в окружении охраны, как преступница, и мотаю срок. Если в первые дни я верила, что все быстро решится и Даня вернется, то по прошествии недели моя надежда пошатнулась. Мне хочется помочь ему, но я не знаю, как… Я чувствую себя бесполезной, безвылазно находясь дома. Неизвестность давит гранитной плитой.

— Антон Викторович, есть новости от Данилы? — заглядываю в комнату для охраны, где ужинает наш домашний начбез. — Громов должен был к нему в СИЗО поехать. Он ничего не сообщал вам по итогу?

Мужчина резко подрывается он с места, бросив хлеб и ложку на стол, и вытягивается по струнке. Виновато поморщившись, я легким жестом прошу его присесть. Даня так вымуштровал ребят, что порой я чувствую себя не хозяйкой дома, а главнокомандующей в армии.

— Никак нет, Николь Николаевна! Как будет что-то известно, я сообщу, — заканчивает он рапорт, стоя по стойке "Смирно", и только потом возвращается за стол.

— Спасибо. Приятного аппетита, — посылаю ему добрую улыбку и прикрываю дверь, слыша его глухой смущенный кашель.

Мужики как дети, и даже суровым бывшим военным не помешает немного заботы и нормального человеческого отношения. Тем более Антон Викторович — один из немногих, с кем мне разрешено общаться.

Я точно как в тюрьме.

Мне срочно нужен Даня, иначе я волчицей взвою. Сегодня особенно тяжело — сердце выпрыгивает из груди. Я чувствую, что ему там плохо, но не могу быть рядом с ним.

Вспомнив напутствия Богатырева, я отгоняю от себя деструктивные мысли. Нельзя отчаиваться — мне велено ждать и верить. Но, черт возьми, как же это тяжело!

Я проверяю сына, который сидит в своей комнате за ноутбуком и смотрит в наушниках какую-то документалку по истории флота. Макс проще переносит вынужденные каникулы, самостоятельно нагоняет школьную программу и каждый день деловито спрашивает про Данилу. Когда замечает, что я грущу, то сурово, убедительно чеканит: "Он обещал вернуться, а настоящие офицеры слово держат". Мой маленький мужчина, без него я бы не справилась с этим испытанием.

Улыбнувшись, я тихонько возвращаюсь в гостиную, в сотый раз за день вытираю пыль с начищенных до блеска поверхностей, устремляю взгляд на увядающий букет цветов от Дани, но рука не поднимается его выбросить — так и стоит гербарий в фарфоровой вазе. И простое колечко я не снимаю с безымянного пальца. Все сохраняю в точности, как в тот день, когда Даню забрали в отделение.

— Настюша, я по нему скучаю, — жалуюсь сестре по телефону.

Настя единственная, с кем я могу быть откровенной. Маме я не звоню и на ее вызовы не отвечаю: не хочу, чтобы она знала, что мой любимый "рецидивист" всё-таки оказался за решеткой. Проклиная его, она не предполагала, что ее проклятие заденет и меня. Вместе с Даней будем исцеляться.

— Я очень тебя понимаю, сестренка, но надо потерпеть. Мужчины сами все решат, — уговаривает меня Настя ласково, как ребёнка. — Хочешь, мы с детьми приедем?

— Я всегда вам рада, — вздыхаю. — Но звоню не за этим. Я очень переживаю за Даню, а меня эти хваленые «мужчины» всячески оберегают от информации, — фыркаю обиженно. — Может, Миша что-нибудь знает?

— Я слышала, как ему Мирон звонил, после чего Мишенька договорился о встрече с Воронцовой — начальницей отдела опеки. Видимо, дело касается твоего Макса. Как только выясню подробности, все тебе расскажу. Не нервничай, пожалуйста. Судьба у нас с тобой такая — мужей ждать.

Судьба…

Задумчиво смотрю на потухший дисплей смартфона, нервно постукиваю по нему пальцем. На автопилоте выхожу во двор. Сумерки мягко ложатся на город, небо хмурится, накрапывает дождь, и я на грани того, чтобы расплакаться вместе с ним, но возня за воротами отвлекает мое внимание.

— Посторонних пускать запрещёно. Приказ хозяина, — сурово и угрожающе гаркает мордоворот из команды Дани, которого прислали для усиления охраны. Их здесь целая рота, поэтому я не всех запомнила по именам. Если ничего не путаю, то этот самый грубый. — Пшел вон!

Но тень не исчезает...

Я прищуриваюсь, чтобы рассмотреть настырного гостя через водяную завесу и кованую решетку ворот. Наше с Максом местоположение найти несложно, ведь мама видела, с кем я уехала, а дальше — дело техники. Но Данила заверил, что его дом охраняется как крепость, так что бояться нечего. Даже когда он далеко, я все равно под его защитой, и эта мысль согревает.

— Так я не посторонний, — доносится знакомый наглый голос, от которого мороз прокатывается по спине. — Я свой в доску. Можно сказать, друг семьи. Позовите хозяйку.

— Лука?

— Ника-а-а-а, — протягивает он неожиданно мягко и устало, будто всю жизнь меня искал. Подходит вплотную к решетке, пытаясь просочиться сквозь нее, но крепость неприступна. — Любимая…

Его привязанность ко мне цепкая и липкая, как паутина, и я невольно передергиваю плечами, чтобы сбросить с себя ее нити. Лука всегда был чересчур навязчивым и душным. Когда-то я воспринимала это как своеобразную мужскую любовь, которой лишил меня Даня, а сейчас больше похоже на болезнь.

«Не ведись на его провокации, не отвечай на звонки и не пересекайся с ним», — гремит в ушах. Я подчиняюсь, представляя, что Данила стоит за моей спиной, крепко обнимает и нашептывает эти слова на ухо.

— Не пропускать! — рявкаю жестко и уверенно. — Если попытается проникнуть на территорию, вызывайте полицию.

Я плотнее запахиваю кофту, чтобы закрыться от скользкого взгляда бывшего, и резко отворачиваюсь, прячась под козырек крыльца.

— Я приехал, чтобы извиниться! — вонзается мне в спину, как гарпун. Невидимая веревка натягивается до предела, пытается дернуть меня назад, но я непреклонна. — Мне правда жаль, что я вел себя с тобой как последняя скотина. Во мне играла ревность, — продолжает кричать мне вслед Лука, пока я невозмутимо считаю ступени под ногами.

— Думаешь, я не вспоминал о тебе все эти три года после развода? Черта с два! Я был на связи с твоей матерью. Ждал, пока ты сама созреешь ко мне вернуться. Ты же ни с кем не встречалась, мне верность хранила. Я понял, что ошибся и хочу тебя обратно.

«Заткнись!», — прошу мысленно, но запрещаю себе показывать эмоции. На его откровения мне плевать, но мама… Почему она приняла его сторону? Невыносимо, когда предают самые близкие, это разрушает изнутри. Мне больше некому доверять, кроме сестры и Дани, которого у меня снова отняли.

— Как только я узнал, что Богатырев вернулся в Питер, где живешь ты, у меня снесло крышу. Я не мог тебя ему отдать. Ты моя жена, слышишь? — повышает голос в отчаянии. Не получая моего отклика, он пожирает сам себя. — Прости меня за грубость. Этого больше не повторится, клянусь.

— Если ты правда раскаиваешься, то забери заявление, Лука! — оглядываюсь, схватившись онемевшей ладонью за деревянный парапет. — Это меньшее, что ты можешь сделать, чтобы искупить свои грехи перед нашей семьей.

Томичу мои слова явно не по душе, но он сдерживает себя. Мечется за воротами, как раненый шакал, выглядывает из-за широкоплечего охранника, который неприступной скалой стоит перед ним, не двигаясь.

— Я заберу заявление, если ты ко мне вернешься, — ставит Лука условие, которое вызывает у меня лишь нервный смех. — В противном случае твой рецидивист получит срок.

— Ничего, я его подожду, — равнодушно пожимаю плечами, скрывая истинные чувства. Я искренне надеюсь, что Мирон вытащит Даню, иначе… Даже думать о другом исходе больно!

Из дома выходит Антон Викторович, быстро оценивает ситуацию и прикрывает меня собой, оттесняя от парапета.

— Николь Николаевна, пройдите внутрь и закройте за собой дверь, — вежливо и спокойно обращается ко мне мужчина, опустив руку к рации на поясе. — Мы разберемся.

— Сама живешь, как на зоне! Ты об этом всю жизнь мечтала? Быть женой зека? — бесится Томич, не получив от меня должной реакции. — И рожать ему по ребёнку в каждый срок?

— Повтори, что ты сказал? — лепечу одними губами, но мой вопрос тонет в раскате грома.

Вспышка молнии озаряет вечернее небо, на секунду во дворе становится светло, как днем. Лука что-то натужно говорит в запале, но я не смотрю на него. Мой взгляд прикован к кольцу на безымянном пальце. В ушах другой голос, родной и любимый.

«— Я твой будущий муж, со мной можно. Я тебя не трону.

— Муж? Почему я не в курсе? Я все проспала?

— Виноват. Николь, выходи за меня?

— Что? Богатырев, ты серьёзно?

— Да. Ты не воспринимай мои слова превратно, Колючка, я вообще-то готовился. Хотел сделать тебе предложение в Карелии. У меня даже кольцо есть. В сумке.

— Я согласна…»

Что если мои ночные виденья не были снами? Почему близость с Даней мне показалась такой правильной и естественной, будто я принадлежала ему раньше? Как я могу помнить разговоры, которых между нами не было?

Это нечто большее, чем бред или мечты. Слишком похоже на реальность, стертую под воздействием алкоголя. Моя непереносимость — это болезнь, очень редкая, но коварная реакция организма. Впервые я столкнулась с ее последствиями на школьном выпускном, откуда увезла меня мать, а потом долго припоминала мне мой позор, который я забыла подчистую, будто мозг выбросил несколько часов из жизни. С тех пор ни капли алкоголя — строгий запрет врачей. И страх снова попасть в нелепую ситуацию.

К сожалению именно то, чего больше всего боишься, рано или поздно обязательно случается…

О чём ещё солгал мне Лука? Как далеко он зашел в то проклятое утро?

— Я хочу поговорить с ним, Антон Викторович.

— Исключено, — безапелляционно летит мне в ответ. — Никаких контактов с чужими! Батя башку мне оторвет, если с вами что-то случится.

«Под охраной моих ребят вы с Максом неуязвимы», — шелестит вместе с шумом дождя.

Я должна узнать правду. Сейчас или никогда.

— Так защищайте меня и сына, чтобы ничего не случилось, — упрямо выпаливаю, прокручивая колечко на пальце. — Вы же рядом — выполняйте свою работу на совесть!

— Николь Николаевна…

— Это приказ, Антон Викторович, а приказы не обсуждаются!

Начальник охраны напрягается и, сжав челюсти, нехотя выходит под дождь, по-армейски чеканя шаг, а по пути раздает команды по рации. Крупные капли падают ему на макушку и плечи, но мужчина не чувствует дискомфорта. В команде Дани не люди, а стальные машины.

— Разрешите вас обыскать, — холодно обращается он к Томичу, открывая ворота. — Колющие, режущие предметы?

— Ради бога, — поднимает руки Лука, позволяя проверить его карманы. — Я законопослушный гражданин, не путайте меня со своим боссом.

— Пасть завали, — хамит ему грубый амбал, готовый загрызть за хозяина.

— Отставить, Василий, — осекает подчиненного Антон Викторович. — Присмотри за гостем. Когда подам знак, проведи его в дом, а сам останься дежурить под дверью.

Мужчина возвращается ко мне, нависает, как телохранитель, и цедит предупреждающе:

— Спрошу ещё раз: вы уверены, Николь Николаевна?

Я рвано киваю, покосившись на Луку, который с хитрым прищуром следит за нами и покорно ждет, когда его пригласят. В его позе и выражении лица читается ликование, будто он одержал маленькую победу. Пусть расслабится и поверит в себя — мне это на руку. Пора разобраться в том, что произошло в прошлом.

— Дом под завязку напичкан охраной, мне здесь абсолютно ничего не угрожает. Мы с Лукой разместимся в гостиной, там есть камеры, вы сможете наблюдать за нами удаленно, но разговаривать мы будем наедине. Вас я попрошу побыть в комнате с моим сыном. Если что-то пойдет не так, я вас позову.

— Скажу честно, Николь Николаевна, ваша идея мне не нравится, — недовольно бубнит Антон Викторович, но отказать не смеет. Богатырев велел меня слушаться, потому что сам доверяет мне, и на этот раз я его не подведу.

— Мне тоже, поэтому подстрахуйте меня, пожалуйста, — признаюсь тихо, вгоняя мрачного начбеза в ступор. — Поверьте, это очень важно для меня, — дыхание сбивается, когда я добавляю сипло: — Для нас с Данилой…

— Какое бы решение вы ни приняли, вы в безопасности. Можете быть в этом уверены, — заверяет он меня и нажимает кнопку на рации. — Василий, введите гостя.

Охранники оставляют нас с Лукой в гостиной, как я и просила, а потом исчезают, но я все равно чувствую их присутствие и расправляю крылья. Мы садимся друг напротив друга: он занимает диван, и почему-то в этом мне видится параллель с кушеткой психолога, я опускаюсь в кресло, закинув ногу на ногу и сцепив руки в замок на колене.

Между нами ваза с цветами, как немой свидетель предстоящей беседы и как напоминание о Дане, словно он тоже рядом.

Я на своей территории. Я дома. Сегодня я не позволю себя обмануть.

— Ты изменилась, Николь, но такой ещё больше меня привлекаешь, — вальяжно откинувшись на спинку дивана, Лука бесцеремонно облизывает меня похотливым взглядом. — Ты стала увереннее в себе, спокойнее, красивее. Царица.

— Женщина расцветает рядом с любимым человеком, — произношу с легкой улыбкой, наблюдая, как он меняется в лице.

— Спала уже с ним? — выплевывает ревниво, на миг обнажая свое истинные чувства. Его дыхание учащается, ноздри раздуваются, как у быка на арене, взгляд пренебрежительно скользит по моему телу. — Хотя зачем я спрашиваю — и так понятно. Все шесть лет, пока мы были женаты, ты им грезила, во сне его звала, ждала, что он одумается, вспомнит тебя, приедет и заберет. Дождалась? А хрен вам! Он будет сидеть. А ты если не захочешь быть со мной, то останешься одна.

С каждой фразой, которая летит в меня безжалостно, как камень в блудницу, Лука теряет свое напускной флер интеллигентности. Я терпеливо жду, когда он станет собой, настоящим, сбросит маску любящего бывшего мужа — и сорвется в откровения.

— Ответь мне, Лука, каково это — шесть лет жить с женщиной, которую украл у друга? Ты ведь солгал мне в то утро — Данила не бросал меня, а сел за брата. Если бы я знала правду, я бы выбрала его. Ты понимал это, поэтому молчал, — делаю паузу, посматриваю на дверь, за которой скрылся Антон Викторович с моим сыном, и провокационно выдаю: — Каково быть с женщиной, которая любит другого?

— Нормально, — лениво отмахивается Томич, совладав с эмоциями, и гаденько усмехается. — Ты была в моей постели, и в первое время мне этого было достаточно, пока я не захотел ребёнка.

— У нас был Макс, — аккуратно напоминаю, улавливая каждое изменение его мимики.

Лука нервно дергает губой, будто ему противно, опускает взгляд в пол, рассматривая свои мокрые ботинки, которые не соизволил снять.

— Другого ребёнка, — отвечает абстрактно, стряхивая воду с подошв на светлый ковер. — У нас не получалось, ты вешала мне лапшу на уши про женские болезни, а потом я совершенно случайно нашел у тебя противозачаточные таблетки. Ты не хотела от меня детей. Тебе было достаточно твоего обожаемого сына, что в принципе закономерно и ожидаемо…

— Почему? — снова вклиниваюсь. И он снова уходит от ответа.

— Знаешь, я сломался после той ссоры и впервые задумался о разводе. Тогда же появилась Мила, которая стала больше чем помощницей. Она крутилась вокруг меня, в рот заглядывала, заботилась обо мне, чего ты никогда не делала. Я полез на нее от отчаяния, дальше само как-то завертелось, и она залетела. Поначалу хотел на аборт ее отправить, но передумал. В тот вечер… на юбилее… хрен знает, что на меня нашло. Хотел показать тебе, что кому-то нужен, самоутвердиться, на ревность тебя вывести. После развода сам пожалел об этом, младенца родителям оставил, Милку выгнал. Потому что она не ты, — запинается и пронзает меня недовольным взглядом. — Чего тебе не хватало, Ника, м? Я же все для тебя делал, а ты…. таблетки глотала, лишь бы мне не рожать. Зато ему — хотела, ведь так?

— Так, — спокойно чеканю, и он взрывается.

— Тц, дрянь неблагодарная, — цыкает на меня со злостью. — Чем он лучше меня?

Всем, Лука. Он мой мужчина, а ты жалкое подобие.

Но я проглатываю грубость, чтобы не перегнуть палку. Мне нужен честный собеседник, а не сорвавшийся с катушек псих. В случае с Томичем грань слишком тонкая.

— За эти годы ты мог построить свою семью и стать счастливым, — произношу размеренно, гипнотически, как на сеансе психотерапии. Он слушает внимательно, насупив брови и не шевелясь. — Не с Милой, которая подвернулась под руку и оказалась легкодоступной, чтобы забеременеть от женатого, нет. Ты мог найти действительно свою женщину, любимую и любящую. До сих пор можешь, ничего не потеряно, но ты продолжаешь гоняться за чувством, которое сам себе придумал. Это не любовь, а зависть и соперничество. Ты ненавидишь Данилу. Не знаю, за что и почему, но это очевидно. Ты борешься не за меня, а против него. Задумайся, ты ведь бездарно спустил десять лет своей жизни! Ради чего? — пытаюсь достучаться до него, но он уходит в себя, уставившись в одну точку. — Ты теряешь время, потому что я никогда к тебе не вернусь. Независимо от того, где окажется Данила. Или с ним, или ни с кем.

В гостиной повисает тишина. Я очень нервничаю и, чтобы успокоиться, невольно касаюсь пальцами кольца от Дани. Лука замечает мой жест, узнает скромное украшение и демонстративно сплевывает, не скрывая отвращения.

— Он успел рассказать тебе все, поэтому ты такая смелая, — протягивает медленно, подсознательно принимая поражение.

— Да, я все знаю, — уверенно подтверждаю, не сводя глаз с его напрягшейся фигуры. — Тебе нет смысла обманывать меня.

Сердце мечется в груди, как раненая птица в клетке, по венам растекается жидкий металл. Меня мелко трясет, хотя внешне я стараюсь держать лицо. Я хочу знать правду, но в то же время боюсь ее, как огня. Кажется, она меня окончательно сломает, а мне нельзя сейчас сдаваться. Я нужна моим мужчинам.

— Надеюсь, его ты тоже обвинила в изнасиловании, — грязно подшучивает Лука, и натянутая до предела струна лопается за ребрами, полосуя сердце. — Ведь на самом деле Данила воспользовался твоим бессознательным состоянием в ту ночь, а не я. Лишил девственности наивную девчонку под градусом. Именно он злодей и подонок во всей нашей истории. Или это другое? Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Богатыреву можно все, а мне лишь подбирать объедки?

— Макс от Дани, — заторможено произношу вслух, чтобы осознать это и принять.

Десять лет, целая жизнь. Я всего лишь хотела, чтобы у сына была полная семья и родной отец. Я зря принесла себя в жертву. Я была уверена, что поступаю правильно, как настоящая мать, но… ошиблась.

На меня накатывает нечто, похожее на безумие и нервный срыв. Пытаюсь встряхнуться. Нельзя! Максимка в соседней комнате, Данила за решеткой. Я нужна им, они нужны мне. Мы вместе все исправим. Мы восстановим семью, которую у нас украли.

Десять проклятых лет…

— Кстати, я правда ничего тебе не подливал в общаге. Я и не знал о твоей непереносимости до того вечера, — продолжает оправдываться Томич, а я представляю, как бы все могло сложиться без него. — Это была инициатива Инки, ты ей не нравилась, за глаза она тебя называла питерской выскочкой и переживала, что ты подсидишь ее — и в профессии, и с мужиками. Бесилась, когда ты Богатырева отхватила, ведь она так и не успела его соблазнить. Чтобы тебя устранить, намешала в твой сок алкоголь и какой-то возбудитель, после чего тебя бы с позором выперли со службы и твоя карьера военного психолога на этом бы закончилась. По пьяни мне Инка все вывалила тогда, и я решил тебя забрать, но Данила опередил. Ты уехала с ним из общаги, чтобы всю ночь кувыркаться в моей квартире. Правильная, чистая девочка, а на деле шалава подзаборная, — цедит он с яростью, словно я ему изменила. — Наутро у него хватило наглости просить меня отвезти тебя в Карелию, как будто я таксист и слуга в одном лице. Трындец, как я разозлился. Но Данила впрягся за брата, ты ни черта не помнила, и я решил, что это мой шанс.

— Все могло быть иначе, если бы ты не солгал, — лепечу онемевшими губами.

— Со мной ты ни в чем не нуждалась, я даже его ублюдка принял как своего. Если это не любовь, то что тогда?

Лука срывается и горит, я похожа на глыбу льда, но это лишь оболочка. Спокойно поднимаюсь с места, бережно вытаскиваю букет от Дани из воды, которой почти не осталось — высохла за неделю, осторожно кладу цветы на стол, чтобы не осыпались завялые лепестки. Делаю глубокий вдох. Я полностью отдаю себе отчет в том, что веду себя как сумасшедшая, но не могу остановиться.

— Не смей называть так нашего сына, — чеканю стальным тоном и, взяв вазу за суженное горло, с размаха запускаю ей в Луку.

Он не успевает среагировать и прикрыться, фарфор с мелодичным перезвоном разбивается об его голову, осколки царапают висок и скулу. Лука подскакивает с дивана и, пошатываясь, пятится в сторону выхода.

— Ты больная! — орет на меня грозно, а в его круглых от шока глазах плещется страх. Наглость как рукой сметает. Могу поспорить, он дрожит от паники.

— Убирайся в Сербию, иначе я лично убью тебя! — шиплю я, наклоняясь за отколотым дном вазы.

Острый край вонзается в мою ладонь, разрезает до крови, но я не чувствую боли. Если Лука не сбежит, я травмирую его. И сяду вместе с Даней.

— Николь Николаевна! — взволованно зовет меня Антон Викторович, хватает сзади за плечи, резко задвигает себе за спину, думая, что мне нужна защита.

— Прибью! — повторяю как одержимая.

Я успеваю бросить осколок в Томича, но ему чудом удается увернуться.

Входная дверь распахивается за его спиной, и в дом влетает «грубый» Василий, что дежурил на крыльце. Как дикий бизон, в один прыжок он нападает на Луку, скрутив его и обезвредив, и впечатывает сербского интеллигента мордой в пол.

— Уберите от меня эту психичку, — молит тот, уткнувшись носом в мокрый ворс ковра, заставляя меня рассмеяться сквозь слёзы.

Я судорожно растираю мокрые щеки порезанной ладонью, размазывая кровь по лицу. В состоянии аффекта не замечаю боли.

— Какого хрена у вас здесь происходит, идиоты! — доносится ещё один голос, и я выскакиваю вперед, узнав Громова. — Антон, мать твою! Ты какого черта не следишь…

Мирон осекается и бледнеет, увидев меня. С его губ срываются ругательства, лицо искажается, шрамы становятся заметнее. В пару шагов он оказывается рядом, внимательно осматривает и ощупывает меня в поисках серьёзных увечий.

— Как там Даня? — первое, что спрашиваю у него.

— Охрененно! — раздраженно рычит. — Чуть изолятор не разнес из-за вас. Я с трудом привел его в чувство. Как думаешь, что он сделает, когда узнает, что на тебя напали в его доме? Под охраной здоровых, но тупых дубов, — с укором зыркает на ребят.

— Нет, никто не нападал на меня, — отчаянно кручу головой. — Я сама… его… вазой по виску, — неопределенно взмахиваю рукой, и Громов сжимает мое запястье, оценивая урон.

— Классная семейка, — сокрушенно выплевывает он. — За что вы на мою голову свалились, а? Надо было бросить все и уехать, как и планировал. Два влюбленных психа, чтоб вас! — запрокидывает голову. — Скорую вызовите!

— Не надо, я в порядке. Всего лишь царапина.

— Мамочка, ты поранилась? — среди шума выделяется родной детский голос, успокаивая меня. Макс протискивается сквозь стену собравшихся вокруг охранников, берет меня за руку, мрачно осматривает порез, не пугаясь крови. — Антон Викторович, чего вы стоите! — командует строго, как настоящий офицер. — Несите аптечку, я маме ладонь забинтую.

Растрогавшись, я приседаю к нему, с трепетом и нежностью всматриваюсь в любимое личико. Сынок участливо шепчет: «Больно?» — и заботливо дует на мою рану.

Наконец-то понимаю, на кого он похож. Почему я не видела этого раньше?

Серые глаза, прямые пепельные волосы, серьёзный взгляд исподлобья, военная выправка, твердый характер, обостренное чувство справедливости и большое чистое сердце.

Маленький Богатырев.

Наш с Даней сын. Я всё-таки исполнила его желание.

— Я люблю тебя, мой мальчик, — нашептываю, порывисто обнимая и расцеловывая Макса. Тихо плачу. — Мы с папой тебя очень любим.

История Мирона Громова — "Подари мне сына! ПРИСЯГА НА ВЕРНОСТЬ"

Данила

— Богатырев, с вещами на выход!

Я подхватываю сумку, срываюсь с места и вылетаю из камеры-одиночки, которая, несмотря на относительный комфорт, организованный по просьбе Мирона, до нервного срыва осточертела мне за эти дни. Молча бреду вслед за охранником по вонючим коридорам изолятора, и кажется, что мы идем невыносимо медленно.

Душа рвется на свободу, к своим. Дома меня ждут жена и сын, при мысли о которых я улыбаюсь как сумасшедший.

За спиной с металлическим скрежетом задвигаются решетки, и я невольно ускоряю шаг.

На выходе мы пересекаемся с начальником СИЗО. Он пожимает мне руку, как хорошему знакомому, которого искренне рад видеть. Не могу ответить ему взаимностью — хочу убраться отсюда как можно скорее.

— Данила Юрьевич, — обращается ко мне полковник с вежливой улыбкой, и я пытаюсь изобразить что-то доброжелательное в ответ. — Мы закрываем ваше дело. Потерпевший забрал заявление, а свидетель отозвал свои показания, — сообщает он невозмутимо, и я теряю дар речи от удивления.

Не верится, что Лука пошел на попятную, да ещё и усмирил свою подставную шавку, которая лжесвидетельствовала против меня. В голове нет ни единой версии, какая сила могла заставить его отступить. Сербский гад всеми правдами и неправдами пытался утопить меня, зная, что с клеймом в виде имеющейся судимости я уязвим перед законом.

Несмотря на хорошее ко мне отношение, адвокат Мирона с трудом добился, чтобы меня освободили до суда под подписку о невыезде, а дальше борьба должна была продолжиться. Второй залет не могли так просто спустить мне с рук. Я рисковал подтвердить статус настоящего рецидивиста, как и предрекала мама Николь.

Неужели все закончилось? И я оправдан? Без последствий и судебной канители…

— Что? — выдавливаю из себя, отмерев.

— Нам нечего вам предъявить. Все обвинения сняты, так что вы можете быть свободны.

— Спасибо, товарищ полковник, — улыбаюсь на этот раз искренне. И с черной иронией добавляю: — Не буду говорить вам «До свидания». Надеюсь, больше не увидимся.

— Не при таких обстоятельствах, — смеётся он, хлопая меня по плечу. — Всего доброго, передавайте Громову привет.

— Обязательно.

Подписав бумаги и забрав документы, я беспрепятственно пересекаю КПП, выхожу на свежий воздух. Тяжелая дверь с грохотом закрывается за мной, и я выдыхаю с облегчением. В небольшом мрачном дворике припаркован серый внедорожник Мирона, неподалеку притаился незнакомый черный фиат с иностранными номерами, но я не придаю ему значения — мало ли кого с зоны встречают.

Домой, черт возьми! К семье!

Я дико соскучился по своим.

Предвкушаю теплую встречу в домашней обстановке, спешу к машине Мирона, как пассажирская дверь вдруг распахивается, а из салона выскакивает Николь в расстегнутом пальто и бежит ко мне на каблуках. От неожиданности бросаю сумку прямо на пыльный асфальт, протягиваю руки и ловлю ее в свои объятия.

— Даня, — всхлипывает она, обхватив мои щеки прохладными, дрожащими ладонями, и хаотично покрывает обветренное лицо нежными поцелуями. — Данечка, — прижимается к груди.

Я крепко стискиваю ее в капкане рук, утыкаюсь носом в макушку, судорожно вдыхаю запах шелковистых волос. Не выпуская Нику из цепкой хватки, я бросаю гневный взгляд на внедорожник. Стекло со стороны водителя опускается, и из салона выглядывает Мирон.

— Я же просил, — произношу недовольно одними губами. Он считывает это и пожимает плечами, раздражая меня ещё сильнее.

Николь должна была ждать меня в особняке под охраной. Мой жене не место на грязной зоне. Ни при каких обстоятельствах нельзя было привозить ее ко мне. Я запретил!

— Когда посмотришь дома записи с камер, то поймешь меня, — хитро ухмыляется друг. — Твоя женщина не знает слова «нет», — и поднимает стекло, чтобы нам не мешать.

— Что случилось, пока меня не было? — напрягаюсь, и Ника мгновенно чувствует это. Мы с ней как сообщающиеся сосуды.

— Дань, все хорошо, — шепчет она, запрокидывая голову, и успокаивающе проводит ладошкой по моей груди. Сердце заходится от ее невинного прикосновения. — Я должна тебе кое-что сообщить… Очень важное… Это касается Макса… Нашего… — заикается на эмоциях, а я перебиваю ее поцелуем.

— Я все знаю, любимая, — лихорадочно выдыхаю ей в губы. — Я знаю, — соприкасаемся лбами. — Мирон пробил данные из роддома, и я все понял, когда увидел реальные сроки, — снова целую ее, жарко и порывисто. — Наш с тобой сын. Спасибо, любимая, я так счастлив, — хрипло нашептываю. — Только не понимаю, почему ты была так уверена в отцовстве Луки?

— Он обманул меня в то утро, — хмурится Ника, опуская влажные ресницы, и отводит взгляд, будто стыдится. Подцепив пальцами точеный подбородок, я заставляю ее посмотреть на меня. — Я такая дура, Данечка, прости меня. Можно я тебе дома все расскажу? — тихо просит и плачет.

— Тш-ш-ш-ш, — стираю слёзы с ее щек, снова прижимаю хрупкое тело к груди. — Это ты меня прости, маленькая. Если бы я не оставил тебя тогда, все сложилось бы по-другому. Прости. Я теперь всегда буду рядом и в обиду вас с сыном не дам.

— Десять лет… Кто нам их вернет? — сокрушается она.

Злюсь вместе с ней. На себя и обстоятельства. Опять хочется крушить все вокруг и убивать с особой жестокостью, но я держу первобытную ярость в узде. Ради женщины в моих объятиях. Я должен стать для нее крепостью, которой не сумел быть в прошлом.

Я сам во всем виноват. И теперь в лепешку разобьюсь, но докажу свою преданность.

— Впереди у нас целая жизнь, наверстаем.

Краем глаза улавливаю движение. Из таинственного фиата выходит пожилой мужчина, разворачивается к нам — и я узнаю его. Он медлит, не решается подойти, но потом всё-таки делает шаг. Я задвигаю Нику за спину, ощетиниваюсь, как бешеный пес.

— А вы что здесь делаете? Лука тяжелую артиллерию призвал?

Мы виделись лишь однажды, в прошлой жизни, но я хорошо его запомнил. Ведь он — копия Луки, только старше.

Бранислав Томич собственной персоной. Приближается к нам, на ходу придерживая развеваемые суровым питерским ветром полы классического пальто, из-под которого виднеется стильный деловой костюм. Как и младший Томич, старший всегда одет с иголочки. Драные сербские интеллигенты.

Я помню, как он приезжал в Североморск к сыну, такой же важный и представительный, чтобы проверить, где служит любимчик семьи и все ли у него в порядке. На пару дней ему пришлось остановиться в квартире, которую мы с Лукой делили на двоих. Мы почти не общались, но перед отъездом Бранислав серьёзно посмотрел на меня и с уважением произнес: «Теперь я могу успокоить жену. С таким товарищем, как ты, Данила, наш сын не пропадет. Ни на флоте, ни в жизни».

Зато я пропал, черт возьми! Доверил крысенышу самое дорогое, что у меня было, и горько поплатился за свою глупость. Моя ненависть к Луке вспыхивает ярко и перекидывается на его отца. Я готов разорвать в клочья любого Томича, который попадется под горячую руку, но Ника вцепляется в мой локоть, поднимается на носочки и гипнотически шепчет на ухо:

— Дань, это я его вызвала в Россию.

— Зачем? — поворачиваюсь к ней, а она воинственно вздергивает подбородок.

— Я же обещала тебя вытащить!

Тем временем Мирон тоже выходит из машины, чтобы контролировать ситуацию. Он, как и Ника, чувствует, когда я на грани срыва. И спешит обезвредить меня.

— Остынь, Богатырев, — издалека отдает приказ, пока я не успел психануть. — Бранислав очень помог нам в твоем деле. Если бы не он, ты бы получил условку, поэтому выслушай его, пожалуйста.

— Данечка, прошу тебя, — нежно шелестит под ухом.

Я сдаюсь, обнимая Нику за талию и притягивая к себе вплотную. Дышу ее близостью, успокаиваюсь. Он мой якорь в бушующем море, рядом с нем проще сохранять душевное равновесие.

— Что ж, рассказывайте, с чем приехали в наши края, — обращаюсь к Томичу уже адекватнее.

— Николь позвонила мне и все рассказала. Я вылетел первым же рейсом, нашел своего поганца и заставил его прекратить все это безобразие.

— Так вот почему он забрал заявление, — протягиваю с ухмылкой.

Мелкого ссыкуна прижучил отец. Ожидаемо. Семья у него религиозная, с принципами и моралью, но не застрахована от сына-урода.

— Лука совершил большой грех, когда покусился на чужую женщину, ещё и беременную, — Бранислав виновато косится на свою бывшую невестку, а мне хочется спрятать ее от обоих Томичей. — Он долгие годы обманывал и ее, и нас. Такое в нашей семье недопустимо. Мы приносим свои глубочайшие извинения.

— Засуньте их себе… — выплевываю в сердцах.

— Даня! — фыркает Ника, и я чмокаю ее в висок.

— Я понимаю твой гнев, Данила, — степенно продолжает Бранислав. — Обещаю, Лука вас больше не потревожит. Он прекратит преследовать Николь и вашего сына. В конце концов, пусть займется своим кровным наследником, который ждет его дома, — недовольно кривится он. — Сегодня же мы возвращаемся в Сербию, а судьбу Луки будем решать на семейном совете.

— Могу пожелать лишь счастливого пути, — хмыкаю с недобрым сарказмом. — Но не дай бог он вернется… — рычу с угрозой.

— Нет, — перебивает Томич сурово. — Лука хоть и подлец, но он по-прежнему мой сын, и я не стану подвергать его опасности в твоем лице. Я увидел, что ты настроен решительно и готов пожертвовать собой ради семьи. Убьешь, если потребуется, — он делает паузу, а я невозмутимо киваю. Убью каждого, кто посмеет снова забрать у меня близких людей. — Лука ослеп и заигрался, за что будет наказан. В России он не появится, мы найдем ему занятие на родине, чтобы вся дурь вышла.

Короткая перестрелка взглядами — и я протягиваю ему ладонь для рукопожатия. Скупо улыбнувшись, он принимает мой миролюбивый жест. Скрепляем договор мертвой хваткой.

— У тебя прекрасный сын, Данила, — произносит он с тоской. — Признаюсь, мне жаль, что Макс не мой внук.

Отпустив мою руку, Бранислав обнимает Николь на прощание и по-отечески целует ее в лоб, чуть слышно обронив: «Будь счастлива, дочка». Я чувствую укол ревности, по-хозяйски беру ее за руку, сплетая наши пальцы.

Мои жена и сын никогда не будут частью семьи Томичей.

Не отпущу. Не отдам.

Они Богатыревы — и точка!

Уловив мое настроение, Ника укладывает голову мне на плечо, будто показывая, что принадлежит мне телом и душой. Ее тонкие пальчики игриво рисуют узоры на тыльной стороне моей ладони.

Проследив за нами, Бранислав усмехается с легкой горечью и возвращается за руль. Буквально через минуту фиат трогается с места и, шурша шинами по желто-коричневой листве, выезжает со двора.

— Я скучал, Колючка, — улыбаюсь ей, не скрывая восхищения.

— Я тоже, — и целует меня в губы, слегка прикусив по традиции.

Домой мы едем в полной тишине. Мирон плавно управляет внедорожником, укачивая нас.

Ника засыпает на моем плече, а я всю дорогу любуюсь ей и держу за руку.

— Не верится, что я разобрался с обоими Богатыревыми и теперь свободен от вас, — бросает с иронией Громов, когда мы подъезжаем к особняку.

— Как Свят?

Я впервые за последние недели вспоминаю про брата. Собственная семья забрала все мои силы и внимание, но я впервые за долгое время ощущаю полную гармонию. Именно так и должно быть. Жена и сын на первом месте — теперь я служу им. До последнего вздоха.

— Отсидеть ему все равно придется — статья серьёзная, но срок скостили за сотрудничество со следствием. На мой взгляд, Свят должен усвоить этот урок. Он пойдет ему на пользу.

— Не спорю. Надо было ещё тогда сдать его полиции, а не прикрывать собой, — вздыхаю тяжело, прижимаясь губами к макушке спящей Ники.

— Слушай, его жена слезно просила свидание. Я могу дать контакты человека, который все организует и проведет ее к мужу, но сначала хотел бы получить твое одобрение.

— Неужели Алиска одумалась? Ты серьёзно? — удивленно вскидываю взгляд на Мирона. Он утвердительно качает головой, а я от шока способен лишь хрипло рассмеяться. — Свидание так свидание. Пусть встретятся. Может, Свят ей мозги вправит. Как ни крути он жену любит, вот пусть и воспитывает.

— Женятся не для того чтобы воспитывать, а чтобы принимать друг друга со всеми достоинствами и недостатками, — задумчиво изрекает он, машинально дернув рукой с кольцом.

— Не передумал уезжать? — хмуро уточняю, наблюдая, как он большим пальцем прокручивает обручалку на безымянном. Нервичает, хотя внешне — кремень.

— Нет, уже в отставку подал. На днях улетаю на север. Не могу задерживаться, у меня там новорожденная малышка одна без матери осталась, рискует в детдом угодить.

— Твоя? Не знал, что у тебя есть ребёнок.

— После того ранения и операции, когда Аврора меня по кускам собирала, я не могу иметь детей.… К сожалению.

Мирон умолкает, резко оборвав разговор. Я понимаю, что его лучше не трогать в таком состоянии. Он человек закрытый и редко делится личным. Настоящий разведчик. Мы знакомы много лет, но в то же время я почти ничего о нем не знаю. Его жизнь, как служба, под грифом «Секретно».

* (История Мирона Громова — "Подари мне сына! ПРИСЯГА НА ВЕРНОСТЬ")

Машина паркуется у ворот особняка, где нас встречает охрана. Ника открывает глаза, томно улыбается, прильнув ко мне, и сладко потягивается, закидывая руки мне на шею.

— Идем домой, любимая, — зову ее хриплым шепотом, зарываясь пальцами в волосы на затылке.

— Да, конечно, — стыдливо отстраняется она, очнувшись. Краснеет, посматривая на Громова, который стал невольным свидетелем нашей романтики. — Спасибо, Мирон. Зайдете на чай?

— Нет, я спешу, — роняет он, не оборачиваясь. — Бывайте, ребята. Берегите друг друга.

— И ты себя, дружище, — касаюсь его плеча, встряхиваю по-товарищески.

Как только мы выходим из внедорожника, он скрывается из вида. Мирон торопится в новую жизнь, жестоко порвав со старой. Я же, наоборот, наконец-то вернул свою — и не вижу будущего без жены и сына.

Дома уютно, тепло и пахнет выпечкой. Из моей бывшей комнаты выскакивает Макс и, минуя мать, бежит прямиком ко мне. Топот мальчишечьих ног разносится по гостиной, согревает сердце. Хочу слышать это до конца дней: шаги и голоса детей, внуков, правнуков. Наших с Никой.

— О-о-о-о, Данила из командировки вернулся, — искренне радуется он, повторяя то, что сказала ему мама в мое оправдание. Прикрыла меня моя Колючка перед ребёнком.

Пусть будет командировка. Я хочу, чтобы сын гордился мной, а не стыдился меня.

Я стану для него примером. Лучшим отцом.

Макс тормозит передо мной, будто осекая себя. Серые глаза поблескивают от слез, на тонких губах сдержанная улыбка. Ника шепнула мне в машине, что он очень похож на меня, и теперь я невольно ищу в нем свои черты. Гордость распирает.

Сын! От любимой женщины!

Я самый счастливый мужик на земле.

Макс переминается с ноги на ногу, хочет обнять меня, но смущается — и вместо этого выставляет кулак, чтобы я отбил.

— Ну, здравствуй, сынок, — подхватываю его на руки, прижимаю к себе и целую в лоб. Ника следит за нами со стороны, тихонько плачет, прикрыв рот ладонью. Меня тоже эмоции душат, и я осипшим голосом выпаливаю: — Называй меня папой, родной.

Карелия

Николь

Нельзя повернуть время вспять, но мы с Даней обманываем судьбу. Возвращаем все, что у нас украли. По крупицам восстанавливаем нашу жизнь, разрушенную десять лет назад. Мы на исходной точке, только ещё счастливее, потому что у нас есть сын. Вместе наверстываем упущенное. Не можем надышаться друг другом.

Одна семья.

На рассвете после той ночи, когда мы расстались, Даня хотел отвезти меня к своей матери и представить как невесту. Сегодня мы наконец-то в Карелии. Доехали спустя столько лет. Стоим на крыльце родительского дома. Даня одной рукой обнимает меня за талию, второй — держит Макса за ладошку, а сам улыбается, расправив плечи, такой довольный, уверенный, важный, будто достиг цели всей своей жизни.

Богатырев спокоен, как танк, а я нервничаю. Наверное, потому что в памяти осталось его знакомство с моей матерью, которое произошло случайно и закончилось скандалом. Она не приняла моего мужчину, сыпала проклятиями, я же теперь не хочу иметь с ней ничего общего. С того дня мы с ней не разговариваем. Я не такая всепрощающая, как моя сестра. Вместо того чтобы латать дыры, я сжигаю мосты.

Для Дани мама занимает особенное место в жизни, и я хотела бы ей понравиться. В конце концов, хоть кто-то в этом жестоком мире должен быть на нашей стороне.

Дверь открывается, и на пороге нас встречает приятная седовласая женщина с доброй улыбкой. Отмечаю, что Даня на нее не похож — видимо, он пошел в отца, которого яро ненавидит с детства, и отчасти поэтому себя совсем не ценит. Но мы с сыном это переломим. Для нас он лучший папа.

— Привет, мам. Познакомься, это Николь — моя будущая жена, — гордо представляет меня Богатырев. — А это наш сын…

Она проходится по мне внимательным взглядом, после чего удивленно переключается на Макса. Сравнивает его с Даней и, разумеется, видит сходство.

— Разрешите представиться. Богатырев Максим Данилович, — четко чеканит наш мальчик и делает шаг вперед, как солдат на перекличке. Я с улыбкой наблюдаю за ним, неприкрыто любуюсь и восхищаюсь, ведь теперь знаю, от кого у него такие манеры и характер.

Наш маленький офицер.

Мы рассказали ему правду в тот же день, когда Даня вернулся из изолятора. Скрывать было бессмысленно и глупо — сын должен знать своего настоящего отца. Он внимательно нас выслушал, сдержанно ответил: «Мне нужно время, чтобы это обдумать» — и ушел в свою комнату, плотно закрыв дверь. Даня всю ночь себе места не находил, порывался поговорить с ним, готов был вымаливать прощение за свое отсутствие, но я его остановила. Я верила, что младший Богатырев достаточно смышленый, чтобы все понять правильно и принять старшего. И не ошиблась.

Наутро Макс пришел ко мне на кухню, пока я готовила завтрак, и задал единственный вопрос, который не давал ему покоя: «Если папа нас так любит, то почему бросил и позволил плохому человеку нас украсть?». Это была самая тяжелая беседа в моей жизни. Я отключила психолога и призвала на помощь любящую мать. По этическим причинам я не могла рассказать сыну все, что происходило с его отцом на самом деле, поэтому немного завуалировала прошлое Дани, чтобы не травмировать детскую психику.

После нашего разговора Макс согласился стать Богатыревым. Думаю, подсознательно он хотел этого с момента, когда впервые познакомился с родным папой на свадьбе моей сестры. Мы с Даней ещё и не подозревали, что это наш общий ребёнок, а их уже тянуло друг к другу. Между ними невероятная связь, порой я немного ревную….

— Вы прекрасно выглядите. Приятно познакомиться, — продолжает Макс очаровывать бабушку и, помедлив, робко добавляет: — Можно называть вас бабулей?

— Конечно, внучок. Какой ты у меня замечательный.

Отойдя от первого шока, она наклоняется к Максиму, поглаживает его по голове, а после вдруг вскидывает взгляд на своего сына.

— Данила, ты что, бросил собственного ребёнка? — спрашивает с разочарованием.

— Нет! — вдруг отсекает сынок, встав на защиту отца. — Мой папа — офицер — благородный, честный и очень любит нас с мамой. Он служил на флоте, но ещё до того, как я родился, вынужден был спасти своего брата, отца Матвея, и попал вместо него в плен на пять лет. Когда освободился, долго не мог найти маму и не знал обо мне, потому что враг всех обманул и спрятал нас в Сербии. Но справедливость восторжествовала, ведь добро всегда побеждает зло.

Я слушаю его интерпретацию, напряженно закусив губу, Богатырев приглушенно покашливает в кулак. Мы надеемся, что мать пропустит мимо ушей историю, рассказанную ребёнком, и не придаст ей значения, ведь она не в курсе, что Данила отсидел за брата. Однако она меняется в лице, резко бледнеет и хватается за сердце.

— Сколько тебе лет? — сипло уточняет.

— Девять, — охотно отзывается Макс.

— Господи, — всхлипывает она, подсчитав сроки и сложив полную картинку. Обнимает внука, а смотрит при этом на сына, и в ее глазах блестят слёзы. — Проходите, поговорим.

Мы располагаемся в уютной гостиной, посередине которой накрыт стол. Одна из дверей на втором этаже распахивается, по лестнице вихрем слетает Матвей и, завидев Данилу, бросается ему в объятия.

— Батя, привет, — пыхтит он, уткнувшись носом в его свитер, а Макс ревниво косится на них. Но молчит, поджав губы. Такой же собственник, как и его отец.

— Так, бойцы, — Даня подзывает к себе обоих, похлопывает их по плечам. — А ну-ка, пойдите поиграйте во дворе, пока взрослые пообщаются.

— Так точно! — хором восклицают мальчишки и выбегают из дома, толкаясь по пути. Несмотря на противоречия, они подружились. Макс благотворно влияет на Матвея, убирая его спесь и капризность, а тот заметно тянется к двоюродному брату.

Из дальней комнаты выглядывает Алиса, смущенно здоровается с нами легким кивком и снова прячется. От яркой, вызывающей стервы, которая когда-то заявилась ко мне в кабинет, не осталось и следа. После свидания со Святом она покорно переехала к свекрови в Карелию и перевела сына в местную школу. Видимо, не смогла ослушаться мужа, который даже на расстоянии хочет контролировать каждый ее шаг. Он относится к жене, как к избалованному ребёнку, и в какой-то мере прав. Я согласна, что под опекой матери Алисе будет лучше и у неё не останется ни времени, ни возможности искать мужиков. Если честно, для меня главное, чтобы она держалась подальше от моего Дани.

— Уживаетесь? — криво ухмыляется он, кивая на невестку.

— Свят в письме попросил присмотреть за женой, пока он в командировке, и сослал это наказание в мини-юбке ко мне в Карелию, — вздыхает она. — Разве у меня есть выбор? Одно благо — хоть с внучком пообщаюсь, а то она его испортит своим воспитанием.

— М-да, мам, — тянет Даня с тяжелым вздохом. — Ты была права насчет Алиски, но Свят ее любит.

— Понимаю, — отмахивается она. Выдерживает паузу и сипло, обреченно задает вопрос, на который уже сама знает ответ: — Он ведь не в командировке сейчас? И вернется, судя по всему, нескоро, так?

— Так, — коротко роняет Даня, опустив голову.

Я чувствую, что даже сейчас он продолжает корить себя за то, что не уследил за братом, не воспитал, не дожал. Не смог заменить ему отца, хотя и не должен был делать этого. Я молча нащупываю его ладонь под столом, сплетаю наши пальцы. «Ты не виноват», — произношу одними губами, и Даня считывает. Усмехнувшись, ласково целует меня в щеку.

— Награда настигла своего героя, — сокрушенно лепечет мать, сопоставив факты. — Получается, ты напрасно спас Свята десять лет назад? Я считала тебя преступником. Все считали!

— Мне казалось, мое отсутствие тебе легче будет пережить, — свободно пожимает плечами Богатырев, а я злюсь каждый раз, когда он недооценивает себя.

— С чего ты взял, Даня? — удивляется его мама. — У меня за вас одинаково сердце болит. Просто ты весь в отца. Не только внешность, но и характер взял. Всегда сам по себе, задиристый, сильный и не нуждаешься в поддержке, а Свят слабый, как я. Какая ему служба, господи! Так и знала, что ни к чему хорошему это не приведет.

Расстроившись, она судорожно хватает ртом воздух, тянется за своими лекарствами. Поднявшись с места, я спокойно подаю ей воды, помогаю выдавить таблетки из блистера, капаю сердечное в стакан.

Невольно представляю, как Даня жил в молодости. На пороховой бочке. В такой обстановке невольно берешь на себя больше, чем можешь вынести, просто потому что никто другой не готов помочь. Батя поневоле, который сам нуждается в любви, заботе и уютной семье.

— Жена у тебя хорошая, — шепчет мать, когда ей становится легче. — Я рада, что ты наконец-то остепенишься.

— Я тоже очень рад, — выдыхает Даня, расслабляясь, и бережно сжимает мою руку. Подносит к губам, целует тыльную сторону ладони. Я глажу его по щеке костяшками пальцев.

Мама с теплом изучает нас, а потом смотрит мне в глаза и с грустной улыбкой просит:

— Береги его. Я не смогла.

Мы обедаем в теплом семейном кругу, после чего забираем Макса с Матвеем — и вчетвером едем на природу. Даня показывает мне свои любимые укромные уголки, где он прятался от суровой реальности, и я влюбляюсь в них так же, как и он в свое время.

Дикий скалистый берег озера дарит умиротворение. Бескрайняя водная гладь покрыта легкой рябью, воздух наполнен свежестью и ароматом хвои. Вокруг — густой лес, в котором хочется потеряться и забыть обо всех невзгодах.

Мальчишки спускаются к воде, носятся наперегонки, пускают камешки и звонко смеются. Даня притягивает меня к себе, прижимается губами к макушке и дышит глубоко, шумно. Я прикрываю глаза, уложив голову ему на грудь, слушаю гулкое биение сердца, которое вовсе не железное.

— Я любил это место в детстве, — открывается он, на мгновение превращаясь в обычного недолюбленного мальчишку. — Мне казалось, вода смывает все беды и проблемы.

Сердечный ритм под моей щекой сбивается. Мой тоже. Стучим в унисон, как одно целое.

Я долюблю его, если никто не сумел.

Улыбнувшись, запрокидываю голову и касаюсь мужских губ своими. Мы целуемся трепетно, долго, вкусно, наслаждаясь друг другом, как в самом начале отношений, когда я была невинной, а он боялся меня тронуть. Мы возвращаемся в прошлое, стирая негативные воспоминания и заменяя их хорошими, а легкий ветерок уносит весь мрак в озеро. Мне так хочется сделать Даню счастливым, что я несмело предлагаю:

— Давай здесь поженимся?

Месяц спустя

Я в летящем свадебном платье с накидкой, легкая фата развевается на ветру, в волосах — живой цветок. Даня в сером костюме, который ему очень идет. Мы стоим друг напротив друга, повторяем клятвы любви и верности, зная, что нам не составит труда все их исполнить.

В уютном карельском ресторане с видом на озеро собрались наши самые близкие люди, в том числе… моя мать, которую пригласил Даня. Он считал необходимым получить ее благословение, и она его всё-таки дала. Может быть, это и правильно. Я устала от проклятий и войн. Хочу просто быть счастливой. В руках любимого мужчины, который кружит меня в первом танце жениха и невесты.

— Роди мне ещё одного ребёнка, Колючка? — неожиданно просит он, смотря на меня с такой любовью, что я захлебываюсь в чувствах. — Дочку хочу, похожую на тебя.

— Будет исполнено, — лукаво улыбаюсь, покосившись на ведущего, который как раз готовит главный сюрприз вечера. — Скорее, чем ты думаешь, Богатырев.

— Что?

— Тш-ш-ш, — укладываю палец на его губы.

Музыка умолкает, а из динамиков льется милый детский голосок:

«Привет, папа! Мы с мамой подготовили тебе сюрприз. У тебя уже есть сынок, о котором ты мечтал, — мой старший брат. Но я надеюсь, меня ты будешь любить так же сильно. Я — твой второй малыш».

Данила застывает как каменный истукан. Не до конца понимает, что происходит. Я беру его руку, прикладываю к своему пока ещё плоскому животу, и он импульсивно сминает пальцами ткань платья.

«Ты меня ещё не знаешь, но мама говорит, что ты лучший мужчина на свете, поэтому мне очень повезло, что именно ты будешь моим папой! С нетерпением жду встречи с тобой, мамой и братиком».

Пока идет запись, Данила неотрывно смотрит на меня, не дыша и не моргая, словно боится спугнуть момент. По грубой щеке катится скупая мужская слеза. Я поднимаюсь на носочки, ловлю ее губами. Заключив его шокированное лицо в ладони, нежно целую законного мужа.

Вокруг звучат слова поздравлений, аплодисменты и радостные возгласы, а мы будто в коконе. Есть только я, он, наш сын и будущий малыш, пол которого ещё неизвестен, но я почему-то уверена, что будет девочка. Богатырев захотел дочку, а приказы не обсуждаются.

— Скажи, Даня, в чем секрет? Врачи в один голос твердят, что у меня проблемы, из-за которых беременность сродни чуду, но с тобой у нас все получается с первого раза.

— Потому что ты моя женщина, а я твой мужчина, — хрипло шепчет он мне в губы, мягко целуя. — Мы созданы друг для друга, и у нас идеальная совместимость.

К нам подбегает радостный Макс, смеётся, рассказывает что-то, активно жестикулируя, но музыка заглушает слова. Данила подхватывает его на руки, чмокает в щеку, а я обнимаю своих самых дорогих мужчин. Мы неловко кружимся в танце, прильнув друг к другу. Наконец-то все на своих местах.

Семья после долгих скитаний воссоединилась — и мы больше никому не позволим украсть наше счастье.

Если понравилась история, не забудьте поставить звездочку/нравится. И приглашаю вас в следующую книгу цикла! Эмоции на грани, нешаблонный сюжет, настоящие чувства!

История Мирона Громова и его Авроры

"ПОДАРИ МНЕ СЫНА! ПРИСЯГА НА ВЕРНОСТЬ"

— Это правда, что у тебя есть другая семья? — спрашиваю прямо, чтобы муж опроверг грязные сплетни.

— Незачем оттягивать неизбежное, — произносит Мирон без тени эмоций. — Согласись, наши чувства остыли.

Он клялся мне в любви, а сейчас убивает равнодушием. Как такое возможно?

— Из-за неё? — киваю на дверь, за которой скрылась дрянь, которую я считала подругой. Только что я застала ее в обнимку с моим мужем в его кабинете, но все равно не хочу верить в измену. — Или из-за той женщины, которой ты регулярно отправляешь деньги? И которая скоро родит… — судорожно сглатываю, — от тебя?

Просто скажи, что это не так! Обними меня, назови ревнивой дурой. Мы вместе посмеемся и поедем домой… Однако Мирон ничего не отвечает. И в глаза мне не смотрит.

Я понимаю, что между нами все кончено ещё до того, как он это озвучит.

— Неважно, — произносит цинично. И без сомнений подписывает нам приговор: — Аврора, давай разведемся.

Пережив в прошлом потерю любимого, я думала, что никогда больше не выйду замуж. Пока в моей жизни не появился Мирон — копия моего погибшего мужа. Я вытащила его с того света, а он предложил мне руку и сердце, чтобы потом… безжалостно разбить мое. Мне придется заново собирать себя по осколкам, но я больше не одна… Ведь перед разводом Мирон выполнил свое обещание — и всё-таки подарил мне сына. Двух близнецов, похожих на него.