Мы шли уже семь с лишним часов почти без передышки. Я тащился, шаркая лыжами, как большими галошами, Корнеев с раздражающей лёгкостью скользил впереди, а ведь ему приходилось куда труднее, чем мне, — он прокладывал лыжню. Время от времени он прибавлял ходу и исчезал из виду. Заблудиться я не боялся, чёткая корнеевская лыжня выделялась даже в сумерках, но всё равно становилось не по себе. Подбитые камусом[1] лыжи катились совершенно бесшумно, беззвучно падал лишённый запаха снег со случайно задетой ветки, тёмные, почти чёрные на снежном фоне деревья стояли неподвижным ровным строем, серовато-розовое закатное небо стремительно темнело, и мир делался условным, плоским, словно старинная чёрно-белая гравюра. Потом Корнеев возвращался, вдруг выныривал откуда-нибудь сбоку, говорил, посмеиваясь: «Привет чемпионам», — и мир вновь наполнялся цветами, звуками и запахами.

Позавчера, уговаривая его пойти со мной, я сказал, что лыжи люблю, ходить умею и даже в соревнованиях участвовал. С тех пор он звал меня чемпионом и по-другому звать отказывался.

Утром, перед выходом, он заставил меня поклясться, что я не поверну назад, что бы ни случилось. Я спросил его, не нужно ли скрепить клятву кровью, он не засмеялся, глянул на меня искоса, сказал серьёзно, что крови не надо, но без клятвы он со мной не пойдёт.

— Клянусь идти вперёд до конца за великим вождём Корнеевым Кроличья Шапка, и пусть перестанут скользить мои лыжи и видеть — мои глаза, если я поверну назад, — сказал я.

Он и тут не засмеялся, цыкнул неодобрительно, сильно оттолкнулся палками, пошёл ровным размашистым ходом и через пару минут исчез меж деревьев. Я поехал следом, поначалу так же легко и быстро, но всё медленнее и тяжелее с каждым прошедшим часом. Ныли ноги, ныли руки, я весь взмок в своём толстом самодельном анораке, но стоило на минуту остановиться, как холод пробирал насквозь, до дрожи. Тяжеленный рюкзак, набитый запасами на месяц, а то и на два, оттягивал спину и плечи, непривычно высокие валенки натирали под коленками, и последние два часа шёл я только потому, что стоять было ещё хуже.

Корнеев снова вынырнул из-за дерева, сообщил:

— Полкилометра до зимовья. Заночуем там, не пройти тебе больше.

Я кивнул, он развернулся всё с той же раздражающей лёгкостью и исчез.

Я с завистью глянул ему вслед и попытался прибавить ходу. Если идти без остановки, полкилометра можно осилить за четверть часа. Всего четверть часа, каких-то девятьсот секунд отделяли меня от зимовья, от печки, от горячего чая, от счастливой возможности снять лыжи, сесть и даже лечь.

Лыжня свернула направо и нырнула под старую ель с низко опущенными ветвями, я нагнулся, задел ветку, снег свалился за воротник. Выбравшись из-под ели, я увидел в просвете между деревьями небольшую поляну, идеально белую и ровную, как накрахмаленная скатерть. Лыжня тянулась через неё прямой острой линией, словно заглаженная складка. Приземистая избушка стояла на другом конце поляны, из снежного сугроба на покатой крыше торчали корнеевские лыжи и палки. «Ура!» — закричал я, и большая пепельно-серая птица выпорхнула из ветвей над моей головой, испуганно квохча, и тут же скрылась за деревьями. Корнеев выглянул из избушки, погрозил мне кулаком. Я засмеялся, он осуждающе покачал головой и захлопнул дверь.

Мы познакомились на пешеходном переходе. Она стояла слева от меня, и не заметить её было невозможно, такая она была яркая. Полгода спустя, когда она стала моим хорошим другом, может быть, лучшим, который у меня когда-либо был, я спросил её, откуда это пристрастие к ярким тонам. Она улыбнулась. Она всегда улыбалась, прежде чем ответить. У любого другого это бы выглядело по-идиотски: ну чего улыбаться, когда тебя спрашивают, который час или кто последний в очереди. А она улыбалась, словно наделяла тебя частицей своего светлого мира, впускала тебя туда на минуточку, и улыбка была — билет, разрешение на вход.

Когда я проснулся, Корнеева в зимовье не было. Я повернулся на бок и охнул — болело всё: плечи, руки, ноги, спина — не было такого атома в моём организме, который бы не болел. Кряхтя и постанывая, я выполз из спальника, добрался до печки, посмотрел на часы: 5:43, рань несусветная. Я оторвал от лежащей на столе прошлогодней газеты пол-листа, бросил на сизые, едва тлеющие угли и долго шуровал в печке железным прутом, пока угли не разгорелись снова. Корнеева всё не было.

Я вышел на улицу, набил котелок снегом, вернулся и поставил его на печку. Не зная, чем ещё себя занять, достал из рюкзака свой походный дневник, открыл, написал: «Тайга, день первый», — жирно подчеркнул и задумался, вспоминая вчерашний день. Писать было решительно нечего.

— Ты ж сказал, что не писатель, — произнёс за спиной Корнеев. Чёрт его знает, как у него так получалось, но ходил он совершенно бесшумно, словно в невесомости. Я вздрогнул, закрыл тетрадь, ответил сердито:

— По-твоему, всякий, кто пишет, — писатель?

— А что он, читатель, что ли? — ехидно поинтересовался Корнеев.

— Когда выходим? — спросил я.

Корнеев присел на лавку у стола, потрогал котелок, кивнул одобрительно. Я встал, налил ему кипятка в огромную алюминиевую кружку, стоявшую на печке, бухнул туда две полные ложки заварки. Он прикрыл кружку ладонью, сказал коротко:

— Пади ждём.

Я уже знал, что кыча — это сильный мороз, за сорок, что кухта — это снег на деревьях, пухляк — недавно выпавший, мягкий снег, а чемкэст — расстояние между зимовьями. Про падь я слышал впервые и ждал, когда Корнеев объяснит, но он и не собирался объяснять, сидел и блаженствовал, потягивая своё чернейшее горчайшее зелье, даже глаза прикрыл от удовольствия.

— Когда ты, Корнеев, приедешь ко мне в Ленинград, ты тоже многого понимать не будешь, — заметил я голосом неестественно ровным от усилия скрыть обиду и раздражение.

— Не приеду, — сказал он, не открывая глаз. — Чего там делать?

Если бы я так от него не зависел, я бы, наверное, ударил его, хоть он и был куда крупнее меня. Я сел на нары, начал считать до ста. На шестидесяти восьми Корнеев сказал:

— Снега подождать надо.

— Зачем? — изумился я.

Он не ответил, сделал ещё два глотка, я начал считать дальше.

— Следы покрывает, — сказал он на девяноста трёх.

— Ну что ты за человек, Корнеев! — сказал я с тоской. — Трудно тебе объяснить сразу?

— Больно ты быстрый, чемпион, — ответил он, наливая себе ещё одну кружку.

Я досчитал до ста двадцати, пересел на лавку, поближе к Корнееву. Может, это к лучшему, что надо выждать день. Задержка на день ничего не изменит, а руки-ноги до завтра немного отойдут, идти станет легче. Пока же мы маемся от скуки в этой избушке, возможно, мне удастся его разговорить. С самого начала я подозревал, что он знает намного больше, чем рассказывает.

Корнеев допил вторую кружку и теперь возился у печки, подкладывал дрова. Я помолчал, собираясь с мыслями, начал осторожно:

— Ты вчера про брата говорил. Что он бывал в Городе.

— Бывал, — согласился Корнеев.

— А как он туда попал?

— Родился там.

Я заткнул себе рот кулаком и больно укусил сам себя за тыльную сторону кисти. Корнеев бурных эмоций не любил, это я заметил с первого дня знакомства. Минут пять мы оба молчали. Корнеев сел на нары, прислонился спиной к опоре, закрыл глаза. Я спросил негромко:

— Когда?

— Не знаю, — ответил Корнеев.

— Сколько брату сейчас, сорок?

— Ещё нет сорок.

Меньше сорока. Но вряд ли меньше тридцати, потому что Корнееву самому под тридцать, а брат старший, это я помнил. Значит, между сорок первым и пятьдесят вторым годом. Ося говорила про сорок шестой.

— И что же, брат жил там?

— Немного жил.

— Почему немного?

— Болел сильно, в деревню отдали.

— Как отдали?

— В подклет[13] подбросили.

— К кому?

— К нам.

— Значит, это не родной твой брат?

— Почему не родной? — удивился Корнеев. — Родной. Не кровный только.

— Сколько ж ему лет было, когда подбросили?

— Кто знает? Два года было, три года было.

— Так он, наверное, и не помнит ничего, — разочарованно сказал я.

— Всё помнит. Мать к нему приходила, в гости водила.

— Откуда приходила? — пытаясь унять дрожь в голосе, спросил я.

— Из Города.

— Родная мать?

— Какая ещё? — сказал Корнеев и раскрыл глаза, видимо, поражаясь моему тупоумию.

— Как её звали?

— Не помню, — подумав, сказал Корнеев. — Катерина вроде. Ивановна.

Меня трясло и колотило сильнее, чем вчера на морозе. Чтобы успокоиться, я подошёл к печке, налил себе чаю во вторую алюминиевую кружку.

— Спать пойду, — сказал Корнеев. — Через час ещё проверю.

Он залез в спальный мешок, снова завёл своё унылое монотонное песнопение. Я вышел наружу, сделал широкий круг вокруг зимовья, растёр лицо снегом, напомнил себе, что каждая третья женщина в русской деревне — Катерина Ивановна. К тому же Корнеев не уверен, может, это и не Катерина вовсе, а Анна или Ирина. Но даже если Катерина, это тоже ничего не значит. Так уговаривал я сам себя с четверть часа, пока не понял, что бесполезно, поздно, я уже сделал то, чего не позволял себе всё это время: я начал надеяться.

Мне бы хотелось сказать, что после Нового года я стал к Осе очень внимателен, часто ходил к ней, мы много говорили, и я записывал все её рассказы. Мне бы хотелось, чтобы так было. Но так не было.

В январе началась сессия, её требовалось сдать на отлично. Отцовские деньги кончались, мы продали машину, продали гараж, весь первый семестр я подрабатывал разгрузкой вагонов, очень этого стесняясь и от Ирмы скрывая. Повышенная стипендия являлась не приятной добавкой к семейному бюджету, а его жизненно важной частью, и я готовился к экзаменам так, как ещё ни разу в жизни ни к чему не готовился. Едва сдав сессию, я уехал в дом отдыха. Путёвка предназначалась родителям Ирмы, но у отца случился аппендицит, мать не захотела его оставить, и в дом отдыха послали нас. А чтобы мы не натворили ничего лишнего, с нами отправили её младшую сестру, ангельского вида десятилетнее существо, далеко превосходящее по возможностям вождя краснокожих из одноимённого рассказа. Сестра не оставляла нас вдвоём ни на минуту, мы вместе обедали, вместе ходили на лыжах, вместе по вечерам сидели в кафе. Мы даже танцевали втроём на местных танцульках, и почтенного вида старики и старушки, основной контингент дома отдыха, умилённо взирали на нас, повторяя: «Какие замечательные дети». Словом, когда мы вернулись домой, я чувствовал себя как солдат, выбравшийся из окружения.

Осе я регулярно звонил. Стандартный вопрос «как дела?» раздражал её безмерно, поэтому я обычно придумывал какой-нибудь экзотический повод, вроде «не знает ли она, из-за чего поссорились Сартр и Камю?». Что она отвечала, было не важно, ни про того, ни про другого я толком ничего не знал, о ссоре случайно услышал от знакомого старшекурсника. Я просто давал ей понять, что я о ней помню, что я не испугался и не собираюсь прекращать знакомство. Я думаю, она прекрасно всё понимала и надо мной посмеивалась, тем не менее на вопросы отвечала с удовольствием.

Снег пошёл только к обеду, и Корнеев сказал, что скоро стемнеет, всё равно далеко не уйдём. Сам он вышел и вернулся через час, притащил двух зайцев — оказалось, утром он ходил ставить силки — и велел мне их освежевать. Я взял зайца, взял нож и понял, что никакая сила на свете не заставит меня полоснуть ножом по белому, пушистому, неживому уже комку. Корнеев посмотрел презрительно, забрал у меня нож, быстро и ловко разделал тушки, бросил в котелок с кипящей водой.

— Нам что, еды не хватает? — спросил я.

Корнеев не ответил, достал с полки банку с солью, бросил щепотку в котелок.

— Зачем тогда мы столько продуктов с собой тащим?

И снова он не ответил, только плечом дёрнул, и я пожалел, что спросил. Ссориться с ним никак было нельзя.

— Где ты научился так ловко шкуры снимать? — помолчав, спросил я подхалимским голосом.

— В тайге, — не поворачиваясь, буркнул он. — Тайга хорошо учит.

— А тебе не бывает скучно в тайге, Корнеев?

— Скучно в тайге? — недоумённо переспросил он. — В тайге не скучно, в тайге всё есть.

— Что есть?

— Всё, что человеку надо.

— Ты бы мог в тайге жить?

— Я и живу в тайге, — усмехнулся он. — В тайге живу, а дома гостюю.

— А в Том Городе ты бы мог жить?

— Это другое, — помедлив, сказал он. — Это не тайга.

— А ты там бывал?

— Рядом бывал, — сказал он, отошёл от печки и сел за стол. — Внутрь не всех пускают.

— Так, может, и нас не пустят?

— Не пустят.

— Так зачем мы туда идём?

— Ты попросил.

Я сел на нары, зажмурился, попытался понять, нарочно он меня доводит или просто так получается, потому что мы очень разные.

— Они сами к тебе придут, — сказал Корнеев. — Если поверят.

— А что надо сделать, чтобы они поверили?

— Правду скажи.

— Как ты узнал про Тот Город? — спросил я после паузы. — Брат рассказал?

Корнеев помолчал, сказал медленно, неохотно:

— Уходил он летом. Как каникулы, так уходит.

Слова были простые, но сказал он их так, словно открывал мне великую тайну и не был уверен, заслуживаю ли я такого доверия. Боясь спугнуть его, я опустил глаза, он поёрзал на лавке, спросил:

— Баба эта, женщина, ну, что открытку тебе дала, она что, совсем ничего тебе не сказала?

— Она и не знала ничего, я же объяснял тебе. Просто получила открытку двенадцать лет спустя.

— Что ж она тогда не приехала?

— Боялась, наверное.

— Чего боялась?

— Я не знаю, Корнеев, честное слово, не знаю. Не мне её судить.

Он покачал головой, соглашаясь. Снова замолчал надолго, потом встал, подошёл к печке, помешал своё варево и заговорил:

— Малой я был, дурной. Хотел узнать, куда брат летом девается. Ежели на охоту, чего меня не берёт? Вот он пошёл, а я следом, по кустам. Он не охотник, брат, глаз у него не тот, не заметил меня. Три дня шли, я оголодал, всё ягоды ел, ружья-то не было у меня. Думаю, надо выйти, сказаться ему, у него еды полно было, здоровенный мешок, едва тащил. Думаю, как он отдохнуть сядет, так и выйду. А тут нет его. Вот только шёл впереди — и нет, как в болото провалился. Я поперву так и подумал — болото, потом смотрю — сухо вокруг. Совсем напугался, думал, Ягморт со мной шутит, лесной человек. Кричать начал, на помощь звать. Вдруг смотрю — брат стоит. Прямо передо мной стоит, злой такой, по затылку меня треснул, не ори, говорит, чего развопился. Я спрашиваю: «Тебя Ягморт забрал?» «Да, — говорит. — И тебя заберёт, ежели кому хоть слово скажешь».

Пошли мы обратно, а мешок с едой оставили, брат сказал — Ягморта задобрить. Пришли домой, мать ругается, плачет, отец ремнём приложил. А через два дня брат опять ушёл, на всё лето. Но я уж не пошёл за ним, боялся. Долго боялся. Дурной был.

Он замолчал, улыбнулся — я первый раз видел, как Корнеев улыбается, и ощущение было странное. Так, наверное, улыбался бы пушкинский Каменный гость — ломаной угловатой улыбкой, с трудом раздвигая каменные жёсткие губы.

Я сжался в комок, забился в угол нар, если бы мог, я бы сделался невидимым, только бы не помешать ему, не спугнуть. Он заглянул в котелок, сел за стол, дёрнул себя пару раз за ворот толстенного свитера-самовяза, заговорил снова, всё ещё улыбаясь своей каменной улыбкой:

— Другой год брат приёмник раздобыл, «Турист», с собой взял. А он тяжёлый, да батареи ещё. Я говорю: «Зачем тебе в тайге приёмник?» Он мне — чтоб весело было, песни буду слушать. А сам даже коробку не открыл. Так в коробке в мешок и сунул. Вернулся через два месяца, принёс соболя четыре штуки. А приёмник не принёс, сказал, в тайге потерял. Отец его хвалит, смотри, говорит, Пётр какой охотник. Мне обидно стало, говорю: «Что ж вы меня за дурака-то держите, шкурки эти давно высушенные».

Отец рассердился, прогнал меня, я на печь залез, слышал, как они с братом всю ночь в сенях ругались. Утром брат говорит, пойдём, объясню тебе. Есть такое место, Тот Город называется. Там живут люди такие, что ни в каком другом месте жить не могут. Почему не могут — не спрашивай, не могут — и всё тут. Люди они хорошие, мы им помогаем как умеем. Но рассказывать про них никому нельзя, а то переловят их всех да в тюрьму посадят, а они там умрут. Вот и весь сказ.

В тот год зимой мы уж вместе пошли, еды им отнесть побольше. Три дня шли, на четвёртый откуда ни возьмись — мужик на лыжах. Забрал мешок у меня, сказал «благодарю» и ушёл с братом. А я домой вернулся. Обидно мне было, очень понять хотел, что это за люди, как они так живут. Но брату слово дал, надо держать.

Он снова замолчал, попробовал суп, причмокнул и велел:

— Хватит языками чесать. Есть садимся. А потом спать завалимся, завтра засветло надо выйти, нам ещё полных пять дней ходу.

— Корнеев, — позвал я в темноте, когда мы поели, сбегали по нужде и залезли в свои мешки.

— М-м-м… — сонно отозвался он.

— Это мы им продукты тащим?

— Дотумкал, — сказал он. — Спать давай, чемпион, спать охота.

Через месяц после памятного разговора Яник сказал, что вечером идёт играть в преферанс с приятелями. Ося не удивилась, знала, что в трудные времена он подрабатывал, играя на деньги. Приближался день её рождения, она решила, что Яник хочет её побаловать. Вернулся он очень поздно, странно неспокойный и взъерошенный.

— Много проиграл? — осторожно спросила Ося.

— Проиграл? — удивился он. — А! Нет, не проиграл. Совсем не проиграл.

Больше он не стал ничего говорить, а Ося, по давно заведённому уговору, не стала расспрашивать. Через две недели он сказал, что вечером уходит снова, вернулся опять поздно и опять в непонятном настроении, возбуждённый и задумчивый одновременно.

— А кто там играет? — не удержалась ревнивая Ося. — Что за люди?

— Обычные люди, — рассеянно сказал он. — Хорошие люди.

Посмотрел на Осю внимательно, засмеялся и добавил:

— Старички там играют. Даже старушек нет.

Осе сделалось стыдно, и больше она его не расспрашивала, хотя ходить он стал регулярно, а денег домой не приносил.

Корнеев разбудил меня в пять утра.

— С ума сошёл, — не вставая с нар, сказал я. — Ты ж сказал, засветло, посмотри в окно.

— Снег идёт, — ответил он, ставя на печку котелок.

Я вылез из спальника, потянулся. Ноги и руки болели намного меньше, только в икрах и в плечах отдавало при каждом резком движении.

— Я готов, — сказал я. — Мне собираться нечего.

— Есть садись, — велел Корнеев. — Нынче долго пойдём, давай наворачивай.

— Не хочу я есть в пять утра, — жалобно сказал я.

Корнеев не ответил.

Я вышел во двор, протёр лицо снегом. Снег валил огромными липкими хлопьями, похожими на экзотических насекомых. Ни следа, ни звука не было вокруг — абсолютная тишина, темнота и пустота. Я вдруг показался себе инопланетянином, одиноким и потерянным на неизвестной планете. Постояв ещё пару минут в этом космическом одиночестве, я вернулся в избушку. Корнеев хлебал вчерашний суп, я пристроился рядом, вылил в миску остаток густого жирного бульона.

Корнеев доел, выпил две кружки своего крепчайшего чая, быстро и ловко упаковал наше хозяйство. Без четверти шесть мы вышли из зимовья, подпёрли дверь здоровенной балясиной, надели лыжи.

— Сейчас быстро пойдём, — сказал Корнеев. — Не отстань, чемпион.

Он уехал вперёд прокладывать лыжню, я заскользил следом, стараясь не потерять лыжню в предрассветных потёмках. За следующие четыре часа мы не сказали друг другу и трёх слов. В десять Корнеев устроил привал. Мы сели на ствол поваленной ели, пожевали сухари, глотнули горячего чая из корнеевской армейской фляги. Он хлопнул меня по плечу и велел:

— Вставай, теперь ещё быстрее покатим.

В два часа он устроил ещё один привал, но костёр разжигать опять отказался. Снег всё валил, липкий, влажный, и я подумал, что, если бы не подбитые камусом лыжи, мы бы и ста метров не смогли пройти.

До зимовья мы добрались в полной темноте. Я сбросил лыжи, ввалился в избушку, в которой Корнеев уже затопил буржуйку, рухнул на пол и четверть часа просто лежал так, пока мне не сделалось нестерпимо жарко и не пришлось сесть и стащить куртку. Корнеев что-то мешал в котелке, время от времени на меня поглядывая. Посидев немного, я встал, разделся, надел сухую рубашку, спросил:

— Сколько мы сегодня прошли, Корнеев?

— С три чемкэста будет.

— Двадцать километров? — ахнул я.

Корнеев не ответил, наложил две громадные миски пшённой каши, бросил в них по тоненькой полоске сала и поманил меня к столу.

Ели, как всегда, молча. После еды Корнеев вытянулся на нарах и сказал:

— Лыжню трудно спрятать. Летом проще ходить. Гнуса только много. Летом можно и сорок отмахать. А ещё лучше — по речке.

Судя по всему, он опять был в разговорчивом настроении, и я решился задать вопрос, над которым думал весь день:

— Корнеев, а как же вы к ним ходите, в Тот Город? Вас же по лыжне очень просто выследить.

— Потому и не ходим зимой, — усмехнулся он. — Это с тобой я кренделя выделываю да снега жду.

— Ну хорошо, положим, вы зимой не ходите. А они сами? Они же живут там, у них хозяйство, невозможно не наследить.

— Не знаю, — медленно сказал он. — Не был я там. Рядом был, рядом чисто было.

— А как это всё будет, Корнеев? — задал я свой главный вопрос. — Ну придём мы туда, на условленное место, выйдет их человек нас встречать, и что?

— Открытку ему покажешь. Про бабу эту расскажешь. Ежели поверят — пустят тебя. Не поверят — обратно пойдём.

— Почему вы им помогаете, Корнеев? — спросил я после паузы.

— Хорошим людям грех не помочь.

— Но почему именно вы? Почему из всей деревни они выбрали вас?

Он ответил не сразу, сел на нарах, потянулся, стащил свой толстенный свитер, аккуратно свернул его, положил в изголовье, снова лёг и сказал медленно и как-то неуверенно:

— На отшибе мы, на самой околице. И неболтливые, из баб только мать, а она любого мужика перемолчит, сам видел.

— На отшибе ещё три дома стоят, — возразил я. — И семья у вас побольше была, когда всё началось. Чего-то ты темнишь, Корнеев.

Конечно, я рисковал. Он мог осадить меня, мог просто разозлиться и замолчать. Но он ответил, после долгого молчания и неохотно:

— Неместные мы, батюры[31], дед сюда от раскулачивания сбежал. Доносить не пойдём мы, человека за мешок муки продавать.

— Разве были такие?

— Полдеревни такие, — усмехнулся он. — Людям есть надо, детишек кормить.

— А вы? У деда твоего тоже дети были.

— Деда моего дети такого хлеба не стали бы есть.

Он сказал это негромко и даже не слишком выразительно, без осуждения, без презрения, но мне вдруг стало совершенно ясно, почему из всей деревни выбрали именно его деда.

— А мать твоя из местных?

— Мать моя и есть дедова дочка. А отец — соседа сын. Отцову семью раскулачивать пришли, а он к соседу убёг, к деду моему. Дед мой отчаянный был, долго не думал, что мог — взял, что не мог — бросил, да сюда сбежал.

— И не нашли его?

— Что здесь искать? Отсюда ссылать некуда.

— Вас тоже могли раскулачить?

— Шестьсот оленей стадо у деда было.

Шестьсот оленей. Если олень — это как автомобиль, то дед Корнеева был очень богатым человеком.

— А кто такие батюры, Корнеев?

— Из Кудымкара пришли, — буркнул он. — Всё, кончай языком чесать, завтра опять затемно выйдем.

Он закрыл глаза и отвернулся к стене. Я достал из рюкзака туристскую карту Коми, нашёл Кудымкар. Намного южнее и западнее. Картина постепенно складывалась у меня в голове, и чем чётче она становилась, тем тревожнее мне делалось, тем яснее я понимал, что взялся за дело, которое может оказаться мне совсем не по силам.

В конце января, поздно вечером, когда Ося сидела на диване в старой Яникиной рубашке, от которой всё ещё немного пахло Яником и которую она надевала только тогда, когда становилось совсем невмоготу, в дверь постучали. Ося сняла рубашку, набросила платок, открыла дверь, готовая ко всему. За дверью стоял Коля Аржанов.

— Что ж ты, Ярмошевская, даже войти не приглашаешь, — сказал он, неловко усмехаясь, и Ося посторонилась, пропуская его в комнату.

— Чаем напоила бы, что ли, — попросил он, сев к столу. — Я и гостинец принёс.

Ося поправила занавеску между спальной и жилой половиной, взяла чайник, отправилась на кухню. Когда вернулась, Коля стоял у книжной полки, разглядывал книги. На столе на бумажке лежали три конфеты «Мишка косолапый».

— Книжки у тебя больно заумные, — сказал Коля, не оборачиваясь. — Ни к чему это. Не надо выделяться.

— Я не выделяюсь, — ответила Ося, ставя чайник на стол. — Я читаю то, что мне интересно.

Он взял в руки увесистый том грабарёвской истории живописи[32], полистал, сказал:

— Прошлым живёшь, Ярмошевская. А жить надо будущим. Вперёд надо смотреть.

Ося не ответила. Он поставил книгу на полку, присел к столу. Она налила чай, положила конфеты на блюдечко — материн сервиз с сахарницей и вазой для конфет давно был продан.

— Работаешь в артели, в комсомол так и не вступила, общественной жизнью не живёшь, — сказал Аржанов. — Пора тебе пересмотреть своё поведение.

Ося опять промолчала. До встречи с Яником оставалось пятьдесят девять месяцев, их надо было как-то прожить.

— Я тебе который раз говорю, Ярмошевская, иди к нам на Путиловский. У нас многотиражка заводская, художники нужны. А ежели ты чего боишься, я могу тебе пропуск устроить, походишь по цехам, посмотришь, какие отличные ребята у нас работают.

— Я подумаю, — чтобы отделаться от него, пообещала Ося.

— Подумаю, подумаю, — передразнил он. — Нечего тут думать, Ярмошевская. Времена нынче суровые, работать надо, а не думать. А то, сама знаешь…

Ося не ответила, он глянул быстро, искоса, и ей вдруг сделалось его жалко. Он был болен той же самой болезнью и так же, как она, не хотел вылечиваться. Или не мог.

— Я вам очень благодарна, Коля, за помощь и за сочувствие, — сказала она. — Но я не могу и не хочу себя переделывать. Я никогда не стану одной из ваших отличных ребят.

— Почему? — медленно спросил он.

— Не получится. Вот вы сказали, что я выделяюсь. А я не выделяюсь, я просто другая. Мне другое интересно, меня другое радует…

— Хочешь сказать, я тебе не пара, — всё так же медленно произнёс он.

— Ну что вы, скорее уж я вам не пара. Да и разговор этот бессмысленный, у меня есть муж.

— Сегодня есть, завтра нет, — сказал он, недобро усмехаясь. — Ты что, вправду веришь, что такого контрика, как твой так называемый муж, наши органы отпустят?

— Уходите, — тихо сказала Ося. — Пожалуйста.

— Дура, — сказал он, поднимаясь. — Какая же ты дура.

Хлопнула дверь. Ося даже не повернулась, всё сидела у стола и думала. Аржанов был уже комсоргом цеха, хвастался на кухне, что лично знаком с Косаревым, главным комсомольцем страны. Его можно было бы попросить разузнать про Яника. Но у такой просьбы есть цена, и эту цену она не готова была платить. Яник никогда бы ей этого не простил.

Снег шёл три дня не переставая. Корнеев поднимал меня чуть свет и всё время подгонял, хотел пройти как можно больше, пока не кончился снегопад. За день мы делали три короткие передышки по четверть часа, до зимовья добирались уже в темноте, от усталости я едва мог отстегнуть лыжи. Несколько раз я видел белок, а во время одной передышки лось подошёл к нам совсем близко, остановился за кустами метрах в трёх, внимательно посмотрел и двинулся дальше, величаво покачивая своей короной. Пару раз нам встречались медвежьи следы, каждый раз Корнеев присаживался на корточки и долго их рассматривал.

К вечеру шестого дня он опять умчался вперёд. Лыжня шла под откос, в ложбину, лыжи катились сами собой, я даже притормаживал немного. Солнце тускнело, опускалось в дырявые облака на горизонте, золотисто-розовые лучи едва просвечивали сквозь облачное кружево, таяли, растворялись. Вот последний луч полоснул горизонт, точно разрезал, — и исчез. Лес, только что голубой и розовый, сказочный, сделался серым и тусклым. Большая птица пролетела очень близко, так близко, что я почувствовал щекой движение воздуха под её крыльями. Едва различимый в сумерках, порскнул из-под лыж какой-то зверёк, подняв снежный фонтан. Тайга больше не боялась меня, и я всё меньше боялся её.

Лыжня вывела на небольшую полянку. На краю её стояла огромная старая ель, тяжёлые раскидистые еловые лапы шатром опускались до самой земли. Возле ели, спиной ко мне, опираясь на палки, стоял Корнеев, медленно водил головой из стороны в сторону, приглядывался, принюхивался, напоминая породистую охотничью собаку.

— Здесь спать будем. Печеру нароем, — сказал он, не оборачиваясь.

— Где — здесь? — не понял я.

— Прямо здесь. Говорю тебе — печеру нароем.

Зимней ночью в тайге, по которой ходят медведи, в минус двадцать — он хочет спать в снежной пещере.

— Ты так уже делал? — спросил я со слабой надеждой, что он пошутил или я не понял.

— Снимай лыжи, копать будем, — приказал Корнеев.

То лыжами, то мисками мы копали час с лишним, пока не выкопали под елью яму метра два в ширину и метра полтора в глубину. Из выкопанного снега Корнеев соорудил вокруг ямы бортик, пропустил внутрь меня, залез сам и залепил снегом проход в бортике. Костёр развести он не разрешил, достал из рюкзака два здоровых куска зайчатины — остатки нашего вчерашнего ужина, — сел на рюкзак, протянул мне один. Пожевав холодного мяса, мы сделали по паре глотков из фляги с чаем и по паре — из другой фляги. Я хотел нарубить лапника, постелить на дно ямы, Корнеев опять не разрешил, расстелил спальник прямо на снегу.

Я спросил почему, он не ответил. Я разозлился. Вот уже шесть дней мы шли вместе, ели вместе, спали вместе, и всё равно до конца он мне не доверял. Наверное, он был прав, но обида не делалась от этого меньше. Я достал свой спальник, постелил рядом — отодвигаться было некуда — и тоже лёг.

— Хорош злиться, — сказал Корнеев прямо над моим ухом. — Тайга злых не любит.

— А я не люблю, когда меня на поводке водят, — огрызнулся я.

— Потеряешься без поводка-то, — усмехнулся Корнеев.

Я промолчал, он посопел и добавил:

— Близко мы очень. Вот и сторожимся. Нельзя по-другому.

— Как близко? — мгновенно забыв про все обиды, спросил я.

— Почитай дошли. Ждать теперь надо, пока оттудова человек придёт.

— А когда он придёт?

— Может, завтра, может, послезавтра. Три дня не придёт — не хотят тебя, значит.

— И что тогда?

— Обратно покатим.

— Но как они узнают, что мы здесь?

— Узнают.

— И как они поймут, хотят они меня или нет? Для этого надо со мной поговорить.

— Почём я знаю, — зевнул Корнеев. — Может, поговорят. А то издаля посмотрят, глянешься ты им или не глянешься.

— Но я должен им всё объяснить. Я не могу вернуться просто так. У меня есть открытка, я могу показать открытку. И фотографию.

— Терпежу у тебя нисколько нет, чемпион, — сказал Корнеев. — Всё тебе сразу вынь да положь, а без терпежу ничего не бывает. Спи давай, чего гадать.

Через пять минут он уже храпел. Я никак не мог уснуть, сначала просто представлял себе завтрашнюю встречу, потом принялся сочинять убедительную речь. Заснул я только под утро, вытвердив наизусть шесть отшлифованных до идеальной гладкости предложений.

Когда я проснулся, Корнеева в пещере не было. Я натянул валенки и выполз наверх, в ёлочный шатёр. Корнеев сидел на поваленном дереве в десяти шагах от меня, напротив него стоял незнакомый человек. Корнеев что-то рассказывал ему, мужчина внимательно слушал, кивая головой. Меня мужчина заметил сразу, разглядел меж густых еловых веток, сделал приветственный жест рукой. Корнеев остановился на полуслове, повернулся, оба смотрели на меня выжидающе.

Я выбрался из-под ели, подошёл, ступая по глубоким корнеевским следам, представился. Мужчина пожал мне руку, но имени не назвал. Выглядел он лет на шестьдесят, толстые стёганые штаны были аккуратно залатаны на коленке, на старом полушубке просвечивали проплешины, заячий треух с опущенными ушами пожелтел от долгой носки. Винтовка с коротким, видимо, обрезанным стволом болталась у него на боку, из высоких, мехом наружу, унтов торчала рукоятка ножа. К унтам крепились странные конструкции, похожие на теннисные ракетки с удлинённой головкой и короткой ручкой. Заметив, что я на них уставился, он улыбнулся и сказал: «Снегоступы».

Несколько минут мы все молчали, мужчина разглядывал меня, я пытался поймать его взгляд, не решаясь заговорить первым. Придуманная речь больше не казалась мне ни блестящей, ни даже просто убедительной.

— Володя говорил, что у вас есть какая-то открытка? — спросил мужчина.

Я полез за пазуху, достал полиэтиленовый пакет, вынул оттуда конверт с открыткой, протянул ему. Он снял рукавицы, бросил их на снег, осторожно, двумя пальцами взял конверт, достал оттуда открытку, долго разглядывал рисунок, потом перевернул открытку и так же долго читал её короткий, в три предложения, текст. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным, и я не решался заговорить, боялся, что одно неосторожное слово может всё испортить.

— Володя упоминал ещё и фотографию, — сказал мужчина.

Я достал другой полиэтиленовый пакет, вынул оттуда конверт с двумя Осиными фотографиями, одна — тридцатипятилетней давности, другую я сделал перед самым отъездом. Фотографии мужчина разглядывал ещё дольше, по-прежнему бесстрастно и молча, только лёгкая тень пробежала по его лицу, мелькнула и тут же исчезла.

Так и не сказав ни слова, он вернул мне оба конверта, что-то негромко бросил Корнееву, мне показалось — не по-русски, развернулся и зашагал через полянку, неожиданно быстрый на своих снегоступах. Я рванулся следом, провалился в снег почти по пояс. Корнеев, не слезая с дерева, протянул руку, ухватил меня за воротник, подтащил к себе.

— Он уходит, Корнеев! — крикнул я. — Совсем уходит.

— Не колготись. За снегоступами он пошёл.

— Зачем? — подозрительно спросил я. — У нас же лыжи есть.

— Не пройдёшь ты там на лыжах.

— Значит, он мне поверил? Поверил?!

Корнеев не ответил, спрыгнул с дерева, вернулся к ели, вытащил из ямы сначала свой рюкзак, потом мой, сложил на дно обе пары лыж, обвалил внутрь снежный бортик, поверху засыпал снегом. Отойдя от ели на пару шагов, он осмотрелся, слепил несколько снежков, бросил их в еловый ствол, потом, пятясь, вернулся к поваленному дереву, заметая свои следы рукавом полушубка, вздохнул:

— Что б тебе летом приехать, чемпион.

— Я ж тебе объяснял, — снова начал я, но он отмахнулся, и я замолчал. Мне хотелось кричать и прыгать, хотелось петь и почему-то немного — плакать, давно забытое детское ощущение. Но ни петь, ни кричать, ни прыгать было нельзя, и я просто сидел рядом с Корнеевым на заледенелом стволе и болтал ногами. Корнеев поглядывал неодобрительно, но молчал, потом вдруг схватил меня за руку, приложил палец к губам, показал глазами на другую сторону поляны. Я глянул — и чуть не свалился с бревна: прямо перед нами, на противоположной стороне поляны сидела некрупная чёрная собака, медленно, едва заметно покачивая головой с острыми торчащими ушами. Корнеев отпустил меня и осторожно потянул из-за спины ружьё. Собака развернулась к нам в профиль, показался длинный пушистый хвост с серебряным отливом. Корнеев плавно, как в замедленной съёмке, поднимал ружьё, зверь также плавно уходил с поляны, сделал один осторожный шажок, потом ещё один, только хвост его торчал из-за кустов.

Раздался выстрел, собака упала на снег, Корнеев соскочил с дерева и тоже упал в снег, потянув меня за собой, потом медленно поднял голову, выругался непонятно, встал и принялся отряхиваться. Я тоже встал и увидел, что наш утренний собеседник вернулся, идёт к нам через поляну, тащит за собой мёртвую собаку.

Подойдя к нам поближе, он сказал Корнееву:

— Долго целился.

— На предохранителе стояла, — оправдываясь, буркнул Корнеев.

Человек положил зверя на снег, достал из большой холщовой сумки, висящей через плечо, две пары снегоступов, одну протянул мне, другую — Корнееву. Тот снова уселся на дерево, быстро и ловко приладил их к унтам. Я сел рядом, попытался надеть свои, но запутался в завязках. Корнеев вздохнул, спрыгнул с дерева, распутал узлы и привязал снегоступы к моим валенкам. Пока мы возились со снегоступами, наш спутник ухватил собаку за хвост и принялся возить ею по снегу туда-сюда, словно шваброй по полу.

— Следы заметает, — пояснил Корнеев.

— Для этого он убил собаку? — спросил я, поёжившись.

— Собаку, — презрительно повторил Корнеев. — То не собака, а чернобурка. За неё в Заготсырье сороковник дадут.

Надзиратель ушёл, ступая всё так же неслышно. Ося сделала нерешительный шаг, огляделась. В тусклом свете зарешеченной лампочки проступили сводчатые каменные стены в грязных подтёках, маленькое окошко напротив двери, асфальтовый пол. Две железные кровати стояли у левой стены, откидной столик с двумя табуретами — у правой. Трёхметровый потолок, несоразмерно высокий в крошечной комнате, делал камеру похожей на поставленную на попа трубу. Пахло махоркой, потом и плесенью. Прямо под окном торчала из стены крошечная раковина, справа от неё на массивном чугунном основании открыто стоял унитаз.

На ближней кровати кто-то лежал лицом к стене, укрывшись кожаной курткой поверх одеяла. Дальняя кровать была пуста. Ося подошла поближе, потрогала слежавшийся, грязный, неприятно пахнущий соломенный тюфяк. Морщась от брезгливости и сердясь на себя за это непозволительное больше чувство, она достала из узла простынку, застелила тюфяк. В камере запахло лимоном: по давней, матерью ещё заведённой привычке в ящике с бельём всегда лежала сушёная лимонная кожура. Ося села, заплела волосы в косу — шпильки тоже забрали.

На стене над кроватью висели правила в деревянной рамочке. Она начала читать, но терпения не хватило на бесконечные «Заключённые обязаны…» и «Заключённым запрещается…». Успею ещё, решила она, укладываясь. В очередях рассказывали, что люди ждут суда или этапа годами. Может, и ей придётся сидеть здесь долгие месяцы. Может, и Яник ещё здесь. Интересно, где находится мужское отделение? Что будет, если она возьмёт и громко, на всю тюрьму крикнет: «Ян Тарновский»? Но крикнуть она не решилась — и побоялась навредить Янику, и пожалела спящую рядом женщину: в тех же очередях ходили жуткие рассказы о том, как заключённым сутками не давали спать. Ося никогда не верила до конца этим рассказам, но и забыть их не могла. Вот теперь и узнаешь, сказала она сама себе, закрыла глаза и принялась за работу: собирать себя в существо, не пробиваемое ни страхом, ни болью, ни голодом, способное пережить этот ад и найти Яника. Потому что Яник выжил, в этом она была уверена.

«Подъём, подъём!» — закричали совсем рядом, и тут же тишину прорвало, как плотину. Сотни женских голосов заговорили, закричали, заплакали, заспорили, запели: слева, справа, сверху, снизу. Соседка села на кровати, внимательно посмотрела на Осю.

Ося тоже села, опустила смущённо голову, разглядывала украдкой немолодую, коротко стриженную, худую женщину, бледную голубовато-серой нездоровой бледностью.

— С воли? — хрипло спросила женщина.

Ося кивнула.

— Первый раз?

Ося кивнула снова.

Женщина откашлялась, встала, натянула через голову холщовую юбку, надела серую блузку, тщательно, до самого горла застегнула пуговицы и только потом представилась:

— Здравствуйте, товарищ. Я Шафир Раиса Михайловна, член ЦК партии социалистов-революционеров.

— Ольга… Ярмошевская, — запнувшись, пробормотала Ося, пожимая сухую жёсткую руку.

— Вы коммунист?

— Нет.

— Сочувствующая?

Ося не ответила. Сразу после ареста Яника в одной из первых её тюремных очередей женщина рассказывала шёпотом, как мужу в камеру подсадили старого знакомого, как он обрадовался, разговорился, разоткровенничался и как пытался повеситься, обнаружив, что все его откровения аккуратно, почти дословно записаны следователем.

— Боитесь, что я стукачка? — усмехнулась женщина. — Не бойтесь. Я член ПСР с девятьсот шестого года. Это мой шестой арест. Два царских, четыре советских. Должна вам сказать, что в царских тюрьмах сидеть было намного приятней.

Дверь заскрипела, отворяясь. Вошёл надзиратель с огромным медным чайником в руке.

— У новенькой нет кружки, Тимофеев, — сказала женщина, и Ося удивилась свободе тона и обращения.

— Из одной пейте, — буркнул надзиратель, наливая кипяток в большую жестяную кружку, стоящую на откидном столике.

— Из одной мы пить не будем, ты ей пока в мою миску налей. А к обеду принеси, — приказала женщина, и к несказанному Осиному изумлению надзиратель плеснул кипятка в такую же жестяную глубокую миску, положил рядом два небольших куска хлеба и вышел.

— Не надо их бояться, — словно читая Осины мысли, сказала женщина. — Они ведь тоже люди подневольные, их учат выполнять приказы, причём бездумно, — вот вы и пользуйтесь, приказывайте.

Она улыбнулась, прошла в угол, к унитазу, уселась на него с царственным видом. Ося смутилась, покраснела, отвернулась. Женщина сказала ей в спину:

— Вам ещё многому предстоит научиться, и чем быстрее, тем лучше. Начинайте прямо сейчас, не откладывайте. Вот ваш первый урок: нет ничего стыдного в отправлении естественных надобностей.

Повязку сняли, и голова моя пошла кругом, да так, что я едва не свалился со своего чурбака. Корнеев ухватил меня за плечо, прислонил к стене, я прикрыл глаза, пережидая. В длинной узкой комнате без окон, напоминавшей тоннель или нору, стояли человек десять, смотрели на меня так пристально, что я чувствовал их взгляды даже сквозь прикрытые веки. Пришлось открыть глаза.

Горела одна лампочка, едва разжижая темноту, и я мог разглядеть только троих, стоявших совсем близко. Все трое были похожи друг на друга, как члены одной футбольной команды: причёска, рост, одежда, даже выражение лица — всё у них было одинаковое. Я улыбнулся на всякий случай, но никто из троих на улыбку не ответил.

Я ещё раз осмотрел комнату, совершенно пустую, если не считать расставленных вдоль правой стены чурбаков. Дощатые стены, каменный низкий потолок аркой, тёмные прямоугольники дверей слева и справа. Из дальнего правого угла слышалось мерное негромкое жужжание, пахло свежестью и плесенью одновременно, как пахнет в осеннем лесу после грибного дождя.

— Ну, здравствуй, мил человек, — вдруг раздался прямо у меня над ухом очень глубокий и очень низкий, но явно женский голос. Я поднял глаза, вскочил, потерял равновесие и свалился прямо ей под ноги.

— О, напужался как, — сказала Катерина Ивановна, протягивая руку. — Давай, хватайся, подниму тебя.

Я ухватился за жёсткую, сухую руку, она потянула, подняла меня с лёгкостью, удивительной в такой немолодой женщине. Достав из рюкзака картонную папку с портретом, я протянул её Катерине Ивановне. Она развязала тесёмки, подняла за краешек двумя пальцами лист пергамента, укрывавший портрет, и шагнула ближе к свету. Вдруг сделалось очень тихо, словно все люди разом затаили дыхание. Стараясь не шуметь, я застегнул рюкзак и сел на свой чурбак — Катерина Ивановна всё разглядывала рисунок. Потом осторожно закрыла папку и протянула мне.

— Это вам, подарок, — объяснил я, доставая из внутреннего кармана последний конверт. — И это тоже вам.

Катерина Ивановна взяла его, взвесила на ладони, рассмотрела надпись, но открывать не стала. Повернувшись к остальным, она сделала неопределённый жест рукой и скрылась за тёмной занавеской позади меня так же неслышно, как и появилась оттуда.

Стоявшие в комнате люди обступили меня плотнее, заговорили все разом. Я пожимал протянутые руки, представлялся, улыбался, бездумно и беспомощно, не в силах ни разглядеть собеседников, ни запомнить их имена. Через четверть часа люди начали расходиться, в комнате остались только я, Корнеев и высокий нервный мужчина лет сорока, очень худой, со скудной козлиной бородкой. Под правым глазом у него постоянно дёргалась жилка, и каждые пару минут он встряхивал головой, словно вспоминал что-то неприятное. Корнеев представил:

— Знакомься, чемпион, это Петруха, братан мой.

— Ты, поди, устал с дороги, — сказал Пётр. — Пойдём, покажу тебе, где жить будешь. Отдохнёшь чуток, а там и ужинать пора. У нас нынче праздник, все придут.

Он шагнул к ближайшему проёму в стене, бросил, не оглядываясь:

— Катерина, свободна.

В комнате мгновенно сделалось темно, таинственное жужжание прекратилось, и молодой женский голос звонко возмутился в темноте:

— А я? Я же тоже хочу с ним познакомиться.

— За ужином познакомишься, — ответил Пётр.

Жужжание сменилось механическим ровным клацаньем, и тусклый дрожащий конус света упёрся мне в живот, потом опустился на пол и пополз по стене узкого коридора.

— Вот сюда, — велел Пётр.

Я подхватил рюкзак и анорак и послушно двинулся вперёд. Пётр шёл следом, беспрерывно щёлкая ручным фонариком-жучком, Корнеев шагал последним.

Мне казалось, что мы находимся под землёй, но в крошечной, два на три, комнатке, в которую меня привели после долгого плутания по низким и узким земляным коридорам, было окно. Маленькое оконце под самым потолком давало достаточно света, чтобы разглядеть деревянный лежак, покрытый армейским серым одеялом, стул-чурбак и стол — такой же чурбак, только шире и выше. На столе стояла керосиновая лампа, лежала большая армейская фляга и фонарик-жучок.

— Ежели оправиться надо — до конца и налево, — сказал Пётр. — Когда обратно пойдёшь, твоя дверь первая будет, с правой стороны. Ужинать в шесть сядем, я Володьку за тобой пришлю.

Он развернулся и исчез в темноте коридора. Корнеев потоптался на пороге, спросил:

— Ты чё, обиделся, что ли?

Я не ответил, он повторил:

— Обиделся? Это зря ты. Нельзя было по-другому. Мне и так холку намылят, чего натворил.

— Чего это ты натворил? — не выдержал я.

— Тебя сюда притащил, вот чего. Петруха волком смотрит, дядя Лёша чуть не прибил, да что ещё баба Катя скажет.

Я не ответил. Он постоял ещё немного и ушёл, щёлкая фонариком. Я сел на чурбак, снял валенки, вытянул ноги. После недели в тайге, когда дни напоминали друг друга, как карандаши в коробке, сегодняшний день вместил слишком много всего, у меня не получалось ни осмыслить его, ни просто описать в дневнике. Никакой радости от того, что сумел, дошёл, отдал, выполнил просьбу, я не ощущал, только усталость и страх при мысли, что через день-два придётся точно так же идти обратно. Давным-давно, ещё в школе, я читал в «Науке и жизни» статью о пределе человеческой выносливости. В статье утверждалось, что если человек дойдёт до такого предела, то, сколько бы он ни отдыхал потом, он никогда уже не станет прежним, какие-то его силы потратятся безвозвратно. Поразмышляв с четверть часа, не дошёл ли я в этом походе до своего предела, я снял свитер, лёг поверх одеяла и, только когда Корнеев тряхнул меня за шиворот, понял, что проспал два с лишним часа.

— В баню хочешь? — спросил Корнеев. — Я баньку натопил.

Я вскочил, достал чистое бельё и пошёл вслед за Корнеевым, простив ему половину его прегрешений за счастливую возможность как следует помыться горячей водой.

— Значит, так, — сказал Рябинин. — Согласно показаниям многочисленных свидетелей, вы являлись связником боевого центра ПОВ. Будете подписывать?

Ося молчала. По расписанию сегодня был день допроса с побоями, и ей хотелось оттянуть неизбежный момент.

— Будете или нет? — накручивая себя, крикнул Рябинин и дёрнул ящик стола, в котором лежала плётка. Но ударить он не успел, открылась боковая дверь, и в комнату кто-то вошёл. Ося сидела к двери спиной, и вошедшего не видела, только слышала голос — спокойный, выразительный, с прекрасной дикцией, голос интеллигентного свободного человека.

— Капитан Рябинин, будьте так любезны, оставьте нас.

Рябинин поднял глаза, уронил плётку в ящик, вытянулся в струнку и чеканным шагом вышел из комнаты. Ося позволила себе обернуться. У двери стоял высокий, стройный, синеглазый мужчина лет сорока, в хорошо сидящем, явно заграничном костюме, с хорошо подобранным галстуком. От него пахло дорогим одеколоном, из кармана пиджака выглядывал треугольник голубого платка, а рукава белоснежной рубашки были схвачены изящными запонками с красивым тёмно-синим камнем. Мужчина смотрел на Осю, и ей стало неловко, почти стыдно за мятую застиранную одежду, за дырявые парусиновые туфли, за красные руки в цыпках, с засохшей под ногтями кровью, за запах, неприятный нечистый запах, постоянно сопровождавший её, несмотря на все усилия.

— Можете звать меня Иван Иванович, — сказал мужчина, усевшись на краешек стола, и Ося заметила, что его тёмно-синие длинные шёлковые носки подобраны в тон галстука и запонок.

— Не спрашиваю, как вас зовут и как ваши дела, потому что мне известно и то, и другое, — продолжил он. — Зовут вас Ольга Станиславовна Ярмошевская, а дела ваши обстоят крайне плохо, поскольку по тем статьям, в которых вас обвиняют, вам грозит расстрел.

Ося не ответила, он подождал немного, продолжил:

— Похоже, что расстрел вас не пугает. И наши обычные методы на вас не действуют. Обычно это случается с теми, кто потерял надежду.

С теми, из кого вы выдавили всё человеческое, даже страх, хотела сказать Ося, но не сказала. Времена, когда она спорила со следователем, прошли, теперь ей хотелось только одного — чтобы её оставили в покое.

— Ваш случай совсем не безнадёжный, всё зависит от вас. Мне непонятно, почему вы упорствуете, — сказал Иван Иванович. — Почему вы так категорически отказываетесь сотрудничать? Все наши подследственные рано или поздно осознают необходимость сотрудничества.

Ося молчала. После месяца изнуряющих допросов она научилась не слушать, пропускать мимо себя, как уличный шум за окном или крики на коммунальной кухне. Для этого нужно было думать о чём-то другом, и она нашла для себя это другое.

Поначалу она читала про себя стихи, но наизусть она знала не так уж много, хоть и понабралась от Шафир за эти три месяца. И стихи не отвлекали полностью. Чтобы уйти в свой собственный мир, ей было совершенно необходимо этот мир не только слышать, но и видеть. Поэтому каждый день с утра она выбирала картину, и, пока Рябинин бесновался у неё над ухом, угрожал плёткой или елейно уговаривал, она вспоминала эту картину в мельчайших деталях, словно под микроскопом: каждую крошечную подробность, каждый мазок, каждый оттенок.

На сегодня она выбрала «Олимпию» Мане и уже начала размышлять о чёрной кошке, едва заметной в правом нижнем углу, когда Иван Иванович спрыгнул со стола, подошёл к ней поближе и властным жестом поднял её голову за подбородок, заставил смотреть прямо на себя.

— На этот вопрос вы можете ответить, не боясь никого скомпрометировать, верно? — сказал он. — Я хочу услышать ответ на этот вопрос. Не стоит упорствовать.

Ося молчала.

— Дорого бы я дал, чтобы узнать, о чём вы сейчас думаете, — вздохнул он, отпуская её подбородок. — Товарищ Рябинин известен у нас как очень результативный следователь, но с вами ему ничего не удалось добиться. Почему? Я бы очень хотел понять почему.

— Разумеется, — не выдержала Ося. — Ваши так называемые методы превращают людей в зверей. И если есть такие, которые превращаться отказываются, разумеется, вы бы дорого дали, чтобы узнать, чем можно сломать и этих.

— Основное право любого государства — право на преследование его врагов. Государственность неотделима от репрессий, — заметил он, улыбаясь. — Или вам больше нравится анархический хаос?

Ося не ответила. Иван Иванович обошёл стол, сел в кресло, сказал мягко, почти ласково:

— Я расскажу вам притчу. Слушайте.

Три монаха отправились в далёкую страну проповедовать христианство. На пути им встретилась большая бурная река. На берегу реки в лодке сидела женщина. Монахи попросили её перевезти их на тот берег. Женщина сказала, что за это каждый из них должен провести с ней ночь. Монахи объяснили, что они дали обет целомудрия, но женщина только засмеялась в ответ. Река была очень бурная, и монахи видели, что сами с ней не справятся. Они долго упрашивали женщину, предлагали ей деньги, еду, одежду — всё всуе. Наконец, один монах провёл с ней ночь, и она переправила его на тот берег. Он пришёл в далёкую страну, там покаялся, прожил долгую жизнь, обратил в христианство много людей, сделал много добра и умер уважаемым, всеми любимым человеком.

Второй монах решил рискнуть и переправиться через реку вплавь. Он доплыл до середины реки, и его затянуло в водоворот.

Третий монах никак не мог решиться: ни переплыть, ни провести ночь с женщиной, ни вернуться обратно. Он просидел несколько дней на берегу реки в стенаниях и молитвах о помощи и умер от голода.

Он встал, обошёл стол, наклонился над Осей, спросил её вкрадчиво:

— Какой монах вам больше нравится?

Ося молчала. Иван Иванович пугал её гораздо больше Рябинина с его плёткой. Плётка вызывала страх, Иван Иванович пробуждал сомнения. Шафир была права: чтобы выжить, необходимо во что-то верить. Осина вера в справедливость, и так не особенно крепкая, сильно пошатнулась после ареста Яника, а после первого же допроса с пристрастием развалилась полностью. Осталась только смутная, нетвёрдая убеждённость, что рано или поздно, в далёком светлом будущем, до которого ей дожить не суждено, добро непременно победит зло. Этим она и держалась, за это и цеплялась, и вот явился этот скользкий и гладкий, как змей, Иван Иванович и пытается даже этого её лишить.

Рябинин и Басин были понятны ей до прозрачности. Поднятые с самого низа, вознесённые наверх мутной революционной волной, они наслаждались внезапно обретённой властью, свято верили в справедливость своего возвышения и смертельно боялись снова свалиться вниз, зная не понаслышке, как легко и быстро это может случиться. Ни Осины мысли, ни её взгляды не занимали их — только подпись под протоколом допроса, подтверждающая все их безумные выдумки. Иван Иванович пришёл за её душой, он задал ей самый страшный вопрос, какой только можно было ей нынче задать: что есть добро и что есть зло? Дурацкая его притча угодила в очень больное место и теперь будет сидеть в ней ноющей занозой. Раздражало и то, что в его присутствии она остро ощущала себя женщиной, а поскольку женщиной она была теперь грязной, неухоженной, униженной, неприятной самой себе, то и ощущение было неприятным, болезненным.

— Вы живёте в СССР, — вновь заговорил Иван Иванович, так и не дождавшись от Оси ответа. — В этой стране установилась советская власть. Большинство она устраивает, более чем устраивает — радует. И достижений у нас немало, посмотрите вокруг, какой мы приняли эту страну, и какой она стала сейчас. Поэтому в борьбе с нами нет совершенно никакого смысла. И героизма тоже никакого нет, а есть некий деспотизм, попытка навязать большинству свою волю. Вы представляете себя этакой современной Жанной д’Арк или леди Годивой, я уж не знаю кем, а на самом деле вы всего лишь несчастная молодая женщина, губящая свою жизнь в тюрьме.

— Вы принимаете меня за кого-то другого, — сказала Ося. — Я никем себя не представляю. Я никогда не боролась с вашей властью, меня не интересует политика.

— А ваш муж? — быстро спросил он.

— И мой муж тоже.

— И вы оба не имеете никакого отношения к ПОВ?

— Абсолютно.

— А ведь это неправда, Ольга Станиславовна, — заметил он. — Ваш язык выдаёт вас: «Я никогда не боролась с ВАШЕЙ властью».

Ося вздохнула. Отвечать не хотелось, но и не ответить было нельзя, нельзя возвращаться в камеру с этим жутким, выедающим изнутри ощущением бессмысленности.

— Вас действительно можно поздравить, — сказала она. — СССР стал первой в мире страной, где людей уничтожают даже не за то, что они думают, — за то, что властям кажется, что они думают. Вы не верите нам, не верите друг другу, скоро перестанете верить самим себе. Ваши заводы, каналы и колхозы, которыми вы так гордитесь, построены на принуждении и страхе, а это очень непрочный фундамент, он долго не простоит. Нет нужды что-то делать, достаточно просто подождать.

— Жаль, — после долгой паузы произнёс он, возвращаясь за стол. — Жаль. Вы мне очень симпатичны, Ольга Станиславовна, и как человек — образованный, думающий, культурный человек, и как художник — я знаком с вашими работами, и как женщина. Я был бы рад познакомиться с вами при других обстоятельствах, Ося.

Ося вздрогнула. На свете было только два человека, знавших это её детское прозвище, — Яник и Шафир, которой она как-то случайно обмолвилась. Яник не мог, кто угодно, только не Яник. Значит, Шафир, значит… У неё закружилась голова, она вцепилась в сиденье стула, больно закусила губу. Иван Иванович наблюдал за ней с острым жадным любопытством. Ося молчала, и четверть часа спустя Иван Иванович нажал на кнопку. Вошёл конвойный и увёл Осю в камеру.

Проснулся я от того, что кто-то пристально на меня смотрел. Я всегда чувствую на себе взгляд, даже во сне. К тому же смотрящий ещё и сопел и шмыгал носом. Я открыл глаза, и он метнулся к двери. Я догнал его в один прыжок, схватил за шкирку, усадил на чурбак и велел признаваться, кто он такой и что здесь делает. Мой незваный гость молчал и всё чаще шмыгал носом. Опасаясь, что он разревётся, я отпустил его, порылся в карманах, нашёл завалявшуюся карамельку и протянул ему.

— Конфета, — шёпотом констатировал он, разглядывая лежавшую на ладони карамельку, словно редкой красоты алмаз. — Я такую ещё не видел ни разу. Мне дядя Володя другие приносил, жёлтенькие.

— Ну, то ж дядя Володя, — объяснил я. — А это я. Только ты меня дядей не зови, какой я тебе дядя. Зови просто Андрей. А тебя как зовут?

— Васька. У тебя есть ещё конфета?

— Конфет нет, но, может быть, что-нибудь другое интересное найдётся. Сколько тебе лет, Василий?

— Девять уж было. А что найдётся?

— А что тебе интересно?

Он озадачился, посмотрел на меня, потом на низкий земляной потолок, словно ожидая прочесть там подсказку, потом снова на меня. Я чуть было не спросил его, в каком он классе и какой предмет любит больше всего, но вовремя спохватился.

— Ты читать умеешь, Василий? — поинтересовался я, и он обиделся.

— Уж небось умею. Я ещё в пять лет умел, меня тётя Лена научила. И читать, и считать. А дядя Лёва меня алгебре учит и геометрии.

— Алгебре и геометрии? — переспросил я.

— На будущий год ещё физику и химию начнём, — важно сказал он. — И по английскому я знаю, тётя Лена научила.

— Ну-ка, скажи что-нибудь.

— Each day I eat lunch. I eat a sandwich and an apple. I like apples and berries. I have green eyes[42], — сообщил он.

— Тётя Лена тебя одного так хорошо учит?

— Ещё Катьку. Но Катька последний год, а мне ещё семь лет учиться, — вздохнул он.

— А потом?

— Потом охотником стану, буду с папкой на охоту ходить.

— Ясно. А что ты сегодня не на занятиях?

— Так праздник же, — объяснил он. — День смерти Усатого.

— Ты знаешь, кто такой Усатый?

— Все знают, кто такой Усатый, — засмеялся он. — Самый плохой на свете человек, которого даже земля не принимает, поэтому из него мумию сделали и напоказ выставили. Я про мумии тоже знаю, тётя Лена рассказывала. Она, когда в Ленинграде жила, их охраняла.

— От кого?

— Не от кого, а где. В Эрмитаже.

— Ясно, — повторил я. — А что, Василий, все ещё спят?

— Не, никто не спит, у нас так поздно не спят. Только тебя баба Катя велела не трогать с дороги.

— И что они делают?

— Да кто что, — пожал он плечами. — Мамка с Анной обед готовят. Тонька с Катькой на велосипедах сидят. Папка с дедом и дядей Петей пошли силки ставить, дядя Лёва с Гришкой систему проверяют.

— Какую систему?

— Геотермальную, — тщательно выговорил он и гордо посмотрел на меня.

— Геотермальную, — повторил я, вдруг осознав, что зимой, в тайге, почти в Заполярье, сижу под землёй в одной рубашке, и мне не холодно. — А ты знаешь, что это такое?

— Не-а, — честно признался он. — Дядя Лёва мне объяснял, но я не очень понял. Я только понял, что из земли тепло вытягивает.

— Интересно вы тут живёте.

— Не очень, — вздохнул он. — Летом-то ничего, а зимой скучно. На улицу не пускают, чтоб не наследить, а дома что делать. Тевелизора нет у нас, радио только вечером можно слушать, а то батарейки кончатся. Да и слышно плохо, не разберёшь. Раньше Катька со мной играла, а теперь зазнаётся. Говорит, выросла. А ты умеешь из лука стрелять?

— Ну, вот что, Василий, — предложил я. — Я сейчас сбегаю умоюсь, и ты меня проводишь в столовую или как там у вас называется.

— На кухню. Мы там едим. И тебе еду оставили.

Я почистил зубы, причесался пятернёй и пошёл вслед за ним длинными узкими переходами. Васька то семенил задом наперёд, то скакал на одной ножке, то убегал и возвращался. Карамельку он по-прежнему держал в руке.

— Ты почему конфету не ешь? — спросил я.

— Да что на ходу есть, — рассудительно ответил он. — Слопаешь и не заметишь. Я лучше с чаем, так на дольше хватит.

В кухне, обитой не досками, а толстыми, потемневшими от времени брёвнами, окон не было. Две тусклые лампочки, подвешенные к потолку, давали достаточно света, чтобы не наталкиваться друг на друга и различать, где ложка, а где чашка, но не более. Возле большой печи, сложенной из камней и аккуратно промазанной глиной, было немного светлее. Там возились две женщины. Молодая, увидев меня, смущённо улыбнулась и отвернулась к печке. Та, что постарше, вытерла руку о фартук, протянула, сказала:

— Анна меня зовут, ты, поди, всех не упомнил вчера. Садись, чаю налью тебе.

Я сел за деревянный, до белизны выскобленный стол, принял от неё чашку непонятного, пахнущего травами напитка, кусок хлеба и ломтик поджаренной солонины.

— Катерина моя не сильно тебя донимала вчера? — спросила она. — Она как прицепится…

Я улыбнулся, она засмеялась:

— Дотошная она больно, всё ей надо до донышка вызнать.

Вторая женщина налила Ваське чаю, он уселся за стол, медленно, священнодействуя, развернул карамельку. Женщина стояла рядом, наблюдала за ним со сдержанной печальной улыбкой, маленькая, плотная, с длинными миндалевидными глазами, приплюснутым носом и бровями домиком. Еля, вспомнил я, её зовут Еля. Кажется, Катька упоминала вчера какую-то интересную историю, с ней связанную.

Вчерашний старик, тот, что играл на гитаре, вошёл в кухню с другой стороны, сел на скамью, попросил:

— Чайку бы, Аннушка.

Анна поставила перед ним чашку, он кивнул, с большой головы его, с львиной гривы седых волос, брызнули холодные капли.

— Всё работает, Лев Яковлевич? — спросила Анна.

— Работает. Собственно говоря, я Григорию больше не нужен, он прекрасно справляется без меня.

— Дядя Лёва, а мне Андрей конфету дал, — сообщил Васька.

— Конфету? — переспросил старик, развернувшись к нему. — Это замечательно, конфета. Где ж она?

— Съел.

— И как она называлась, твоя конфета?

Васька засопел, растерянно хлопая глазами.

— Ты что же, не знаешь, что съел? — сурово спросил старик.

Васька догадался, разгладил на столе фантик, прочитал с выражением:

— «Красный барбарис», — и тут же, на одном дыхании, выпалил: — Что такое барбарис, дядя Лёва?

— Барбарис — это ягоды, растут на кустах, — ответил старик, сдвинув брови, и замолчал надолго. Видно было, что он о чём-то усиленно размышляет. Я собрался уже встать из-за стола, когда он сказал, ни к кому не обращаясь:

— Почему бы, собственно, нам не развести барбарис? Если я правильно помню, он достаточно морозоустойчив.

— Конфеты будем делать? — спросил Васька, глядя на старика со щенячьим обожанием.

— Это мы с тобой, Василий, обсудим, когда ты задачку про треугольники решишь. Не решил ведь ещё?

Васька понурил голову, вылез из-за стола и ушёл, забрав с собой фантик.

— Если угодно, молодой человек, я могу провести вам экскурсию по нашему обиталищу, — предложил старик. — Здесь есть на что посмотреть.

Я согласился, сбегал за анораком, только два раза свернув не туда в лабиринте длинных тёмных коридоров, и вернулся в кухню. Он привёл меня в небольшую комнату без окон. В центре колонной стоял деревянный, до блеска отполированный шест, на полках у стены лежали рядами непонятные большие железяки. Старик взял в руки одно такое устройство, нечто вроде вытянутой, в размер человеческой ноги, подковы с ремешками. К её концам были перпендикулярно приделаны длинные, сантиметров на тридцать, железные стержни. Стержни заканчивались двумя короткими скрещёнными отростками. Больше всего устройство напоминало средневековое орудие пыток.

— Попробуйте-ка сначала внутри, — велел старик. — Чтобы не падать наверху.

— Что это? — спросил я.

— Ходули-снегоступы моей собственной конструкции, — гордо ответил старик. — Практически не оставляют следов. Далеко на них не уйдёшь, но вокруг мы ходим только на них. Никогда не догадаетесь, что натолкнуло меня на мысль.

— Испанский сапог? — предположил я, и старик засмеялся, сказал довольно:

— С вами есть о чём поговорить. Это редкое удовольствие.

Я привязал снегоступы к валенкам и минут десять расхаживал по комнате, как журавль, высоко поднимая согнутые в коленях ноги и стараясь удержать равновесие. Старик тоже надел свои ходули, подошёл к шесту, с неожиданной ловкостью забрался по нему — только тут я заметил большой люк в потолке, — открыл крышку и выбрался наружу. Дождавшись меня, он прикрыл крышку, засыпал её снегом и разровнял пушистым хвостом, который достал из кармана своего оленьего полушубка. Люк исчез, словно его и не было, на снегу остались только две короткие цепочки птичьих — крестиками — следов. Наших следов. Я покрутил головой, старик засмеялся, сказал:

— Если подходить к делу с научной перспективы, ни одна птица таких глубоких следов не оставит, но имитация достаточно убедительная. Кроме местных охотников, тут никто не ходит, да и они забредают редко. Идёмте, я покажу вам нечто гораздо более интересное.

Минут двадцать мы спускались вниз с небольшого холма, на котором стояли. Этого времени мне хватило, чтобы окончательно убедиться: хождение на снегоступах не относится к числу моих любимых занятий.

У подножия холма лежала девственная снежная равнина, узкая и длинная, словно устье реки.

— Видите? — спросил старик.

Я огляделся, ничего, кроме снега и редких деревьев вдалеке, не разглядел.

— И я ничего не вижу, — сказал он. — И в этом весь фокус. Под нами на глубине пяти метров находится моя геотермальная станция. Вы к физике как относитесь, молодой человек?

— С отвращением. Я филолог.

— Жаль, жаль, — поцокал он языком. — Очень жаль. Я мог бы рассказать вам, как моя система работает, это, без ложной скромности, гениальное изобретение. Собственно, идея довольно простая, даже вы сможете её понять. Вы знаете, что в глубине земли находится слой раскалённой плазмы? Что земля промерзает метра на два, не больше, даже здесь, в тайге? Чем глубже копаешь, тем выше температура, вот вам и вся идея, собственно. Простая. Но её воплощение, поверьте мне, — вершина инженерной мысли. У вас в Ленинграде таких нет, и долго ещё не будет. Закрытый цикл, обратите внимание — в кухне жарят-парят, а наружу — ни дымка.

Он был прав: ни дым, ни звук — ничто не выдавало присутствия огромного подземного дома внутри холма. Где находится люк, я даже и не пытался понять.

— Собирался показать вам, как всё устроено, — сказал старик, — но если физика вам так отвратительна, не буду.

— Покажите, пожалуйста, мне интересно, — попросил я, злясь на дурацкую свою болтливость.

— Да мне уже неинтересно, — усмехнулся он. — Я к старости капризен стал, вы уж простите. Я, собственно, всегда был эксцентричен, а в молодости даже верил, что настоящий учёный просто не может не быть эксцентричным. За это, кстати, и оказался в здешних местах, которые почему-то называются не столь отдалёнными. Интересно, где же тогда находятся столь отдалённые? Впрочем, неважно. Идёмте, я покажу вам ещё одно моё изобретение.

Мы обошли холм понизу, поднялись, не торопясь, с другой стороны. Было удивительно тихо и спокойно, словно время и вправду остановилось в этом странном месте, и можно рассматривать его сколько хочешь, никуда не спеша и не боясь ничего пропустить. Старик нагнулся, подобрал берёзовый прутик, сделал ещё несколько шагов, снова спросил:

— Видите?

На сей раз я увидел — прямо у меня под ногами из земли торчало крошечное, в форточку размером, окошко.

— А теперь смотрите, — сказал старик и прутиком постучал по окну.

Ничего не произошло.

— Ах, жулик, — засмеялся старик. — Ну я его… — Но в этот момент окошко исчезло. Я сморгнул, наклонился — там, где только что смотрело на меня окошко, ровным слоем лежал снег.

— А? — спросил старик.

Я присел на корточки, присмотрелся. Если разглядывать очень внимательно, можно было заметить, что небольшой квадрат снега был чуть белее и лежал чуть ниже, образуя едва заметную квадратную ямку.

— Это я для Катерины придумал, когда маленькая была. Нельзя ребёнку совсем без света. Потом и для Васи такое сделали, это он сейчас изнутри задёрнул, — объяснил старик.

Пошёл снег. Мы спустились и обошли холм ещё раз, старик хотел, чтобы я убедился, насколько малозаметны наши следы.

— Значит, вы с Ольгой Станиславовной друзья? — вдруг спросил он, когда мы завершили круг и остановились у подножия холма.

Я замялся, не зная, что сказать. Называть себя Осиным другом было неловко, слишком уж неравноправная была у нас дружба, а другого слова я не мог подобрать.

Старик всё смотрел на меня, сдвинув в ровную линию густые брови. Голова у него была совершенно седая, а брови очень тёмные, словно насурьмлённые, и похож он был на птицу жулана.

— Мы часто встречаемся, — наконец выговорил я, — и доверяем друг другу.

— Понимаю вас, — сказал он. — С Ольгой Станиславовной дружить непросто.

— Вы, наверное, плохо её знаете, — возразил я, снова обидевшись за Осю. — У неё много друзей, её все любят.

— Много друзей? — переспросил он. — Интересно. Когда мы были знакомы, она была чрезвычайно разборчива. Но те, кто удостоился выбора, получали её абсолютную преданность. Такую преданность редко встретишь, на многих её не хватит. Я, кстати, в этот избранный круг не попал, хоть и работал с ней вместе пять лет и хорошо её знал.

Я подумал, что знаком с Осей уже шесть лет, но утверждать, что знаю её, не стал бы.

— Она рассказывала вам нашу историю? — поинтересовался старик.

— В общих чертах. Сказала, что был побег, сказала, что должна была в нём участвовать, но не получилось.

— А почему не получилось, не рассказывала?

— Нет, — подумав, сказал я.

Старик покачал головой, вздохнул и пошёл вверх по холму. Я заковылял следом. Молча мы поднялись, открыли люк и соскользнули вниз по шесту. Приземлившись, я потерял равновесие, замахал руками и свалился на пол, а на меня упал с полки задетый рукой снегоступ и угодил прямо по лбу. Кровь пошла тут же и сильно. Я сел и прижал рану ладонью.

— Эко вы, — с досадой сказал старик, — идёмте на кухню, у нас там есть аптечка.

На кухне было пусто, в печи булькал здоровенный горшок. У стола что-то вязала пожилая женщина, та, что вчера сидела рядом со стариком.

— Всем похвастался, Лёвушка? — ласково спросила она, увидев нас.

— Лена, займись им, он поранился, — приказал старик.

Женщина отложила вязанье, сняла с печки небольшой деревянный ящичек, достала из него мешочек с тёмным, остро пахнущим порошком, заварила его кипятком, протёрла мой лоб, приложила что-то мягкое и пушистое и поверх плотно обмотала узкой кожаной лентой. Потом улыбнулась мне, сказала ободряюще:

— Думаю, что обойдётся без швов. Может остаться небольшой шрам, но многие считают…

— Что ты сказала, Лена? — перебил старик.

— Может остаться шрам, — удивлённо повторила она. — А что?

— Шрам! — крикнул он. — Шрам, Лена!

Она посмотрела непонимающе, он произнёс медленно и чётко:

— Крестообразный шрам на лбу.

Женщина охнула, прижав к щекам ладони, потом сказала тихо:

— Не надо торопиться. Давай не будем торопиться.

— Я уверен, — ответил старик. — Я абсолютно уверен.

Через три недели Осю вызвали на медосмотр. В большой чистой светлой комнате возле длинного стола сидели два человека в белых халатах, со стетоскопами на шее, и Осе на мгновение показалось, что сон кончился, она проснулась и снова живёт нормальной человеческой жизнью. Её подозвали к столу, врач велел раздеться до пояса, спросил: «Жалобы есть?» — не дожидаясь ответа, приставил стетоскоп к груди, велел дышать, не дышать, два раза присесть, что-то черкнул в длинном списке и сказал конвойному поверх Осиной головы: «Следующий». Ощущение нормальности исчезло так же быстро, как и возникло.

Застёгивая кофточку, Ося нагнулась, вытянула шею, заглянула украдкой в лежавший на столе список: против её фамилии стояла цифра один. Первая категория здоровья, годна к тяжёлому физическому труду. Ну и пусть, сказала она себе.

Утром следующего дня в камеру вошёл конвойный, зачитал список вызванных на свидание. Ося сидела на койке, пришивала к юбке пуговицу из зачерствевшего хлебного мякиша. Нитки она надёргала из совсем расползшегося чулка, а иголку сделала из рыбной косточки — из них получались самые лучшие иголки, лучше, чем из обгорелых спичек или соломенных палочек, вытащенных из веника, — и Ося ею очень дорожила. Конвойный застал её врасплох, она наскоро запихнула иголку за пазуху. Иголка царапала грудь, и Ося с нетерпением ждала, когда конвойный уйдёт, но он всё выкрикивал какую-то фамилию, пока Ося не сообразила, что на свидание вызывают её саму. Она встала и пошла вслед за конвойным, пытаясь на ходу воткнуть иголку в кофточку изнутри. Сомнений, что это ошибка, у неё не было, ошибки случались постоянно — не ту уводили на допрос, не той вручали приговор или отдавали передачу. Но почему бы не пройтись, идти надо через двор, а глоток свежего воздуха никогда не помешает.

Конвойный привёл её в большую комнату, разделённую посередине двойной железной решёткой. С одной стороны стояли заключённые, с другой — родственники. В пустом пространстве между решётками прогуливался солдат с ружьём наизготовку.

В комнате стоял оглушительный шум, люди толкались, ругались, почти дрались, чтобы пробраться поближе к заветным железным прутьям, поближе к родным и любимым, которых видят, быть может, в последний раз. Говорили все одновременно, постоянно усиливая шум, всё повышая и повышая голос, чтобы расслышать друг друга. Ося оглядела толпу посетителей, старуху, упавшую на колени возле решётки, молодую женщину с рыдающим малышом на руках, мальчика лет тринадцати, растерянного, сдавленного напирающей толпой, и решила, что с неё довольно. Уже развернувшись к выходу, она вдруг заметила в самом углу, возле стены, Колю Аржанова. Он стоял вплотную к решётке, вцепившись в неё обеими руками, и медленно, методически водил головой из стороны в сторону, разглядывая арестантов по другую сторону решётки. Увидев Осю, он сделал странный жест рукой — похлопал себя ладонью по груди и покачал этой ладонью в воздухе перед собой сначала влево, потом вправо. И ещё раз, и ещё раз. «Это не я, — догадалась Ося, — он говорит, это не я». Она сделала шаг к решётке, не понимая, как пробиться поближе, беспомощно развела руками. Женщина, стоявшая перед ней, вдруг закричала отчаянно: «Юрочка!» — и мешком осела на пол. Конвойные засуетились, оттаскивая её, и Ося быстро проскользнула на её место.

— Это не я, — сказал Коля. — Я бы никогда… Я же для тебя… Это управдом. Они пришли к управдому, велели сделать списки жильцов с польскими фамилиями. Я ему деньги давал, он не взял, побоялся.

Выпалив всё, он замолчал, посмотрел на Осю взглядом требовательным и умоляющим одновременно.

— Я верю, — сказала Ося. — Спасибо вам.

— Я тебе передачи носил, не брали. А сегодня взяли.

— Спасибо, — повторила Ося.

— Скажи «тебе», — попросил он. — Не свидимся, наверно, больше. Хоть разок скажи.

— Спасибо тебе, Коля, — сказала Ося. — Ты очень хороший человек.

Два оставшихся до обеда часа я провёл гуляя по подземному жилищу, жиле, как называли свой дом его обитатели.

Старик хвастался не зря, жила и впрямь была чудом инженерной мысли, даже я, человек совершенно не технический, осознал это довольно быстро. Как работает геотермальная система и как устроен кухонный дымоход, я так и не понял, хотя сменивший гнев на милость старик объяснял мне долго и терпеливо. Зато я понял, как устроены окна, после того как трижды выходил наружу, а Васька изнутри задёргивал створки, сбрасывавшие снег.

Три раза мне разрешили выйти только потому, что всё ещё падал снег. Васька тоже выползал со мной и управлялся со снегоступами очень ловко, куда лучше меня. Бегать или прыгать на них даже он не мог, просто ходил туда-сюда, делал снежки и бросал в меня, без тени улыбки поведав, что снежок непременно должен в кого-нибудь попасть и разбиться, а то след останется.

Потом он повёл меня в велосипедную комнату, усадил на самодельный двухколёсный агрегат, взгромоздился на второй. До педалей он доставал только стоя, поэтому быстро устал.

— Сейчас хорошо, — сказал он, слезая с велосипеда. — Дядя Лёва придумал, как электричество копить можно. Мамка рассказывала, раньше нельзя было копить, так весь день педали крутили.

В конце апреля Осю вместе с Наташей и Танькой Парфёновой отправили в Локчимлаг — начальник лагпункта то ли забыл про неё, то ли нашёл себе другого художника. На сей раз их везли в товарных вагонах без окон, до отказа забивая людьми трёхэтажные длинные нары. Дважды в день их пересчитывали, перегоняя из одного конца вагона в другой, раз в день приносили ведро рыбьей баланды.

Большую часть трёхдневного пути Ося просидела у неплотно прикрытой двери, подставляя лицо под струйку свежего холодного воздуха и жмурясь от дрожащего, скользящего, разбрызганного, словно на картинах пуантилистов, снежного сияния. Вдоль пути бесконечными рядами стояли ровные, словно остриженные, пирамидки елей, то далеко отступая, то приближаясь к дороге вплотную. Иногда тёмная еловая стена прерывалась, тоненькие берёзки стайками выбегали к полотну, беззащитно нагие и трогательные, иногда мелькала приземистая изба обходчика, а однажды из леса выскочил лось, завертелся на месте в ужасе от железного, грохочущего, странно пахнущего зверя и в один невероятный прыжок-разворот вновь скрылся за деревьями. Ося вдруг вспомнила Ярошенко[50], усмехнулась.

С детских лет она делила художников на фотографов и артистов, и вторые всегда были ей ближе. Но в нынешней жизни все прежние любимцы выглядели так, словно она смотрела на них в перевёрнутый бинокль, казались меньше, дальше, тусклее. Почему-то всё чаще вспоминались передвижники, и уже не казались такими пресно-назидательными. От такой перемены становилось ещё грустнее. Несвобода уже изменила её внешне, состарив лет на десять, а теперь принялась за самую её сущность. Она пыталась сопротивляться, рассказывала Наташе с Танькой о своих любимых художниках, выстроила себе воображаемый музей и каждый вечер гуляла в его залах, с бессильной грустью замечая, как ускользают, забываются оттенки и детали. Иногда она задумывалась, как выживает, как справляется Яник, но от мыслей этих становилось так тяжело, что она запретила себе об этом думать.

Вечером ко мне заявились Катька с Корнеевым. Корнеев бесцеремонно плюхнулся на топчан, я еле успел поджать ноги.

Катька села на табуретку, подпёрла голову кулаком и велела:

— Рассказывай.

— О чём?

— Про что вы с бабушкой толковали?

— Не могу, — сказал я. — Бабушка не велела.

— Говорил тебе, — буркнул Корнеев.

— Ну хоть намекни, — попросила Катька. — Ну так же нечестно. Пока тебя не было, никаких секретов не было.

Я пожал плечами, она вздохнула и потребовала:

— Ну тогда хоть про Ленинград расскажи.

— Что рассказать?

— Всё. И не смейся, что тут смешного. Расскажи, как это — жить в городе?

— Интересно, шумно, тесно.

— Почему шумно?

— Много людей, много машин.

— А у тебя есть машина?

— Раньше была, у отца, потом продали.

— Почему продали?

— Так получилось.

— Если бы у меня была машина, я бы ни за что не продала, — сказала Катька.

Я засмеялся, она сердито топнула ногой.

— Извини, — сказал я быстро. — Просто с машиной в тайге делать нечего, она не проедет здесь.

— Я аэросани однажды видела. Очень даже хорошо ехали. Далеко, правда, не разглядишь толком.

— Аэросани? — изумился я. — Настоящие?

— Уж небось, — засмеялась Катька. — Мы тоже кой-где побывали, кой-чего повидали, правда, Володя?

Корнеев помычал что-то невразумительное.

— А телевизор у тебя есть?

— Есть.

— У всех в городе есть?

— Почти. Желающих много, телевизоров в продаже мало.

— Почему? Их трудно делать?

— Должно быть, — ответил я, решив, что проблемы планового хозяйства ей объяснят без меня.

— А что ты больше любишь: фильмы смотреть или книжки читать?

— Наверное, всё-таки читать.

— Я бы больше фильмы любила, — сказала она мечтательно. — Я все книжки уже по сто раз перечитала. А кино тоже можно много раз смотреть? Тётя Лена сказала, что все актёры очень красивые. Я люблю красивых. Тётя Лена в молодости была красивая. И бабушка.

— Ты тоже ничего, — брякнул я. Она смутилась, покраснела, посмотрела на меня искоса, словно проверяя, не шучу ли, не смеюсь ли над ней. Корнеев глянул на меня недобрым, оценивающим взглядом.

— Бывают и некрасивые артистки, — сказал я, чтобы прервать неловкое молчание. — Вот Фаина Раневская, например, — она гениальная актриса, но совсем, совсем некрасивая.

— Зачем же на неё смотрят?

— Играет замечательно. А какие книжки ты читала?

— Все, какие есть у нас, какие папка с Володей для меня раздобыли. Все тридцать шесть штук. А ты сколько книг прочёл?

— Не знаю, — удивился я. — Не задумывался. Тысячу, наверное, или полторы.

— Брось заливать, — сказал Корнеев.

— Почему заливать? — обиделся я. — Я читаю одну, иногда две книги в неделю, сам посчитай, сколько это выйдет за пятнадцать лет.

— Две книги в неделю, — повторила Катька, и глаза у неё сделались совершенно круглыми, как у совы. — Сколько ты всего знаешь, наверно.

— Тыщу книг прочёл, а белячка не может освежевать, — презрительно бросил Корнеев.

— Ему не надо в городе зайца свежевать, — рассудительно возразила Катька. — А сколько у тебя знакомых, Андрей?

— Как это?

— Ну, сколько ты людей на свете знаешь? Я двадцать три знаю.

Я засмеялся, она обиделась, на сей раз сильно, закусила губу, пытаясь удержать слёзы, но они всё равно брызнули. Она сердито вытерла их кулаком, сказала:

— Володя верно говорит, тебе нас не понять. Но мы тоже не лыком шиты, смотри.

Она вскочила, подошла к двери, раскрыла её, села на пол в дверном проёме, уперлась руками и ногами в стенки проёма, вскарабкалась до самого верха, до потолка. Потом так же в распорку спустилась вниз, посмотрела победно, спросила:

— Слабо?

— Слабо, — признал я. — Да ты просто Маугли, Катька.

— Я знаю про Маугли, — гордо сказала она. — Мне дядя Лёва рассказывал.

— А ещё про кого знаешь?

— «Евгения Онегина» наизусть знаю, хочешь, расскажу?

— Верю.

— А что я про городскую вашу жизнь не понимаю, так и ты про нашу тоже не слишком…

— Я не над тобой смеялся, Катька. Просто в городе нельзя так спрашивать, сколько ты человек знаешь. Я каждый день сотни людей встречаю в метро, в магазине, в университете. Я их знаю или не знаю? С соседями своими каждое утро здороваюсь, я их знаю?

— Что, даже соседей не знаешь?

— Откуда? Меня дома нет целый день, я то в универе, то в библиотеке, то…

Я осёкся, Катька глянула с очень женским интересом, Корнеев встал, приказал:

— Пошли, Катерина, поздно, спать пора.

— Ты иди, Володечка, если устал, — ласково сказала она. — Мне ещё поговорить охота.

Корнеев снова плюхнулся на топчан.

— А у тебя какой фильм самый любимый? — спросила Катька.

— Думаю, «Солярис».

— Это про что?

— Про космос, как люди жили в космическом корабле.

— А мы спутник видели, много раз. Знаешь, когда дядя Лёва узнал про спутник, он заплакал, и тётя Лена его утешала. И дядя Вася утешал. А бабушка сердилась. А книжка какая у тебя самая любимая?

— «Властелин колец». Это про хоббитов, это такие люди маленькие, вроде гномов, но добрые.

— Взаправдашние? — вновь округлив глаза, спросила Катька, и я закусил губу, удерживаясь из последних сил. — И что они делали, хоббиты?

— Жили, воевали. Жили, между прочим, в подземных домах, совсем как вы. Знаешь, Кать, я в Ленинград вернусь, я тебе много книг пришлю, целый ящик.

— Ой, правда? — Она вскочила, подбежала ко мне и чмокнула в щёку.

Корнеев бормотнул что-то недовольное, она клюнула в щёку и его, спросила умоляюще:

— Ведь ты же мне их принесёшь, правда, Володечка?

— Принесу, — буркнул Корнеев, краснея.

— Всё-таки здорово, что ты к нам пришёл, Андрей, — сказала она, со вздохом опускаясь на чурбачок. — А то у нас тут всё про охоту, да про рыбалку, да как мясо на зиму солить. С тётей Леной и с дядей Лёвой можно говорить о чём хочешь, но я все их рассказы уже наизусть знаю. Расскажи ещё что-нибудь. Например, какое в Ленинграде небо?

— В Ленинграде странное небо, — сказал я, подумав. — Оно всегда в облаках, но всё время разное. Над Невой — одно, над Фонтанкой — другое, на Мойке — третье. Ленинград вообще очень разный. Он — как театр, такой город-театр, понимаешь, сегодня в нём одно представление, завтра — другое. Даже Медный всадник разный, иногда — гордый, иногда — злой, иногда — напуганный.

Утром едешь в универ, садишься в метро, дождик капает, все нахмуренные, воротники подняли, шарфами замотались, друг от друга прячутся, а вышел из метро — на улице солнечно, ветерок, листья рыжие, золотые, багряные, так горят, что даже на лицах отражаются, всё такое тёплое вокруг. И люди теплеют.

Вечером из универа вышел — опять другой город. Свет прозрачный, серый, по небу словно огненные драконы ползут, за ними хвосты белые, длинные, кудрявые, отражаются в Неве, но не гладко, не ровно, потому что ветер и рябь. Получается, что наверху — небо мёртвое, застывшее, а внизу, в реке, — живое, движущееся.

Катька прижала к щекам сжатые кулачки, зажмурилась, прошептала:

— Как хорошо! Попасть бы туда хоть на денёк, хоть на часок.

— В тайге не хуже, — сказал Корнеев. — Всё, Катерина, спать.

Он взял её за руку и бесцеремонно вытащил из комнаты. Я повалялся немного, открыл дневник и снова закрыл его, и отправился на кухню в поисках чая и собеседников. На душе было очень неспокойно, и одиночество только усиливало это неспокойствие.

В начале июня Осю вернули из слабкоманды в лагерь. Наташа обрадовалась, принялась рассказывать последние лагерные новости, кто умер, кого перевели на другой лагпункт, кто выбился в придурки — так называли в лагере заключённых, занятых на лёгких работах. Ося слушала вполуха, смотрела на счастливую, стесняющуюся своего счастья Наташу и думала о Янике. Пять лет кончились ещё в феврале, теперь он мог писать ей, скорее всего, уже написал и не раз. Что подумает он, не получив ответа? Решит, что она бросила его, предала? Напишет на фабрику или соседке? Соседка, наверное, ответит, и тогда он узнает, что ребёнок умер, а Ося в лагере. Как справится он, как переживёт? Как будет искать её? Редактор в Детгизе сказала, что она друг Яника, можно написать ей. Но писать из лагеря — значит, ставить под удар чужую жизнь, жизнь хорошего человека, и так уж, может быть, висящую на ниточке.

— …в Ленинград, — сказала Наташа, и Ося вздрогнула.

— Ты меня совсем не слушаешь, — обиделась Наташа.

— Прости, что-то мысли разбегаются, — извинилась Ося.

— Какая-то ты не такая стала, Оля. Ты раньше была как струна, вся звенела, а сейчас даже не дребезжишь.

— Красиво, — усмехнулась Ося. — Да только звенеть нет толку, всё равно не дозвенишься. Так, говоришь, Владимир Сергеич попросил у жены развод. И что теперь?

— У него срок через десять месяцев кончается, если не добавят, он выйдет на поселение, и мы поженимся. Тогда можно и ребёнка завести, представляешь, Оль?

— Представляю, — через силу сказала Ося. — Поздравляю.

Наташа ушла, недовольная и обиженная. Ося легла на нары, подумала со вздохом, что завтра опять начинается лесоповал и что Наташа права, что-то сломалось в ней, порвалась какая-то очень важная струна, и как поправить это, она не знает.

Утром, сняв с головы кожаный поясок, делавший меня похожим на средневекового мастерового, и убедившись, что ранка на лбу подсохла, я умылся и отправился на поиски Корнеева. Катька попалась мне навстречу за первым же поворотом.

— А я как раз к тебе, — выпалила она. — Скажи, у тебя есть девушка?

Вопрос застал меня врасплох, я замялся, но молчать под её пристальным взглядом было неловко, и я пробормотал:

— Была. Мы расстались.

— Ты её бросил?

— Мы бросили друг друга.

— Почему?

— Амур выдернул свои стрелы, — усмехнулся я, но Катька шутку не оценила или просто не поняла. Некоторое время она молчала, обдумывая, потом сказала грустно:

— Толкусь вокруг тебя, словно с фонарём в потёмках, то тут кусочек высвечу, то там, а картинка всё равно не складывается.

— Поехали со мной, — предложил я и сам удивился своим словам.

— Куда?

— В Ленинград, учиться, — сказал я, стараясь говорить как можно уверенней, хотя уверенности никакой не ощущал. — Сдашь экстерном на аттестат, в институт поступишь.

— Ты шутишь?

— Не совсем. Что тебя здесь ждёт?

Она не ответила, развернулась и медленно двинулась по коридору. Я пошёл следом, сам не зная зачем. Просто шёл и разглядывал сложную конструкцию, которую она соорудила на голове вместо вчерашних косичек. Так дошли мы до кухни, на которой уже возились Анна, Еля и совсем старая женщина, имени которой я не помнил.

Анна повернулась от печи, посмотрела внимательно на Катьку, на меня, велела:

— Иди-ка, Катерина, делом займись. Белья грязного полное корыто.

Катька ушла, я сел за стол. Анна налила мне чаю, принесла на деревянной тарелке ломтик хлеба и кусок солонины, спросила:

— Надолго ты в наши края?

— Самолёт у меня через две недели, до деревни неделя ходу, от деревни ещё полдня на автобусе и день на поезде. Значит, самое большее дней пять, — сосчитал я.

— Обратно тоже с Володей пойдёшь?

— Конечно, без него я дороги не найду.

Она улыбнулась, провела тряпкой по столу и отвернулась к печке.

— Андрей тоже думает, что надо бежать, — сказала Катерина следующим утром, едва Ося открыла глаза.

— Катя, — взмолилась Ося, — никто не знает, правда ли это. Может быть, это всё сказки. Даже если правда, прошло двенадцать лет, это место давно могли обнаружить, там могут жить другие люди, все запасы, даже если и были там, наверняка сгнили. Это просто Монте-Кристо, помнишь, я рассказывала? Забудь.

Катерина спорить не стала, отвернулась, но два дня спустя, когда Ося, дежурившая по бараку, домыла полы и добралась, полуживая от усталости, до своей секции, все четверо её подруг сидели тесно на Катерининых нарах, и та о чём-то увлечённо рассказывала. «Тот Город», — услышала Ося, осторожно подошла поближе.

— Андрей говорит, как революция сделалась, как по-ихнему не вышло, сразу они туда ушли, — говорила Катерина. — Стало быть, уж тридцать лет там живут.

— А почему он сам туда не ушёл, — спросила Даша, — старик-эсер этот, что Андрею рассказал?

— Старик — доходяга. И не уйдёшь в одиночку, не выживешь, тут люди нужны, надёжные.

Наступило молчание, Ося кашлянула, Катерина подняла глаза, посмотрела с вызовом. Ося ничего не сказала, но поздно вечером спустилась к Катерине на нары, спросила тихо, в самое ухо:

— Зачем ты это делаешь, Катя?

— Затем, что людям вера нужна, без веры не пойдут они, — так же тихо ответила Катерина.

— Ты хочешь обманом заставить своих друзей пойти за тобой?

— И с обману польза бывает, — усмехнулась Катерина, и Ося поняла, что эту битву она проиграла, Катерина не отступится.

— Ты мне, подружка, задумку не ломай, — сказала Катерина.

— Ты меня просишь или угрожаешь?

— Покамест прошу.

— Ясно, — сказала Ося и вернулась к себе на верхние нары.

Всю ночь она не могла заснуть. Катерина была её лучшей подругой, делилась с ней последним куском, помогала выполнять норму, рискуя карцером, воровала для Оси карандаши и бумагу, тащила её на себе в лагерь, когда на Осю упало дерево, выхаживала после болезней. Всем чистым, светлым, достойным в её лагерной жизни, она была обязана Катерине. Невозможно было встать и сказать: «Девочки, Катя врёт». И невозможно было промолчать. Оставалось надеяться, что всё равно ничего не выйдет. С этой зыбкой надеждой она и заснула под утро.

Через неделю, вечером после работы, Катерина позвала всех за угол БУРа, единственное место в лагере, которое плохо просматривалось с любой вышки.

— Побойся Бога, Катя, на улице дождь стеной, — взмолилась Наташа.

— Тем лучше, никто носа не высунет, — возразила Катерина.

— Странно мы будем выглядеть, стоя впятером под проливным дождём.

— А мы не просто так будем стоять, мы щепки собирать будем на растопку.

Зная по опыту, что переспорить её невозможно, все засобирались, с кряхтением и оханьем натягивая влажные телогрейки и самодельные башмаки — с обувью в лагере стало совсем плохо, и местные умельцы, включая Андрея, наладились делать коцы — башмаки, резиновые подошвы которых вырезали из старых шин, а войлочные голенища — из старых валенок. Коцы считались шиком, они были легче и не так сбивали ногу, как деревянные башмаки. Андреевыми стараниями у всех пятерых были коцы, но ноги всё равно промокали. Ося тоже спустилась, понимая, что не пойти нельзя, придётся отвечать на вопрос «почему?».

Зайдя за угол БУРа, они увидели, что возле забора с мужской стороны зоны стоит Андрей, а с ним двое незнакомых мужчин: молодой красивый парень с явной военной выправкой и мужчина постарше, лысоватый, в очках, с очень интеллигентным лицом и манерами.

— Знакомьтесь, — сказал Андрей, — это Алексей, а это Толик, Анатолий Петрович. Они в курсе, я их просветил. Давайте по-быстрому, мне в карцере сидеть ни к чему сейчас.

— Значит, так, — сказала Катерина. — Нас пятеро, и мужиков нам нужно пятеро, стало быть, ещё двоих. Андрей нам искать будет. Анатолий расконвоированный, он нам поможет верёвки раздобыть, топор, может, лекарства какие, хоть йоду. Продукты начинаем копить, кто что может. Спички надо достать, соли. И главное — потихоньку, по-умному, по-осторожному у людей порасспрашивать, где эта Озябь. Пока не узнаем где, нечего и собираться.

— Я по-прежнему думаю, что Финляндия — лучшая идея, — сказал Анатолий. — Я слышал, ещё в тридцать четвёртом туда люди бежали.

— В Финляндию не побегу, — отрезала Катерина. — Я уж говорила тебе, жить и помирать на родной земле буду.

Даша согласно кивнула, Наташа молчала, внимательно рассматривала Алексея. Ося встретилась глазами с Леной, та пожала плечами.

— Для продуктов схрон сделаем с той стороны, — сказала Катерина. — Зимой долго лежать будет, а весной побежим. Зимой по снегу несподручно бежать. В бараке языком не трепать, наседок хватает. Ежели кто что хочет сказать, мне говорите, а я уж позабочусь, всем передам. Как Андрей нам ещё двоих найдёт, мы больше никого звать не будем, десять человек хватит нам.

— Что вы об этом думаете, Оля? — спросила Лена, когда они последними задержались в сушилке, пристраивая к печке мокрые коцы.

— Фантастическая идея, — осторожно ответила Ося.

— Я тоже так думаю, — сказала Лена. — Но я также думаю, что ещё десять лет лагерной жизни я не выдержу. Я готова рискнуть.

После обеда я напросился колоть дрова. Еля проводила меня в большую тёмную комнату, поставила на полку лампу, показала, где топор, сказала, что, если сам не найду дорогу назад, она придёт за мной через полчаса. У неё был очень смешной выговор: вместо «ж» она говорила «з», вместо «ч» — «ц», вместо «я» — «ё», и я понимал её не сразу. Поставив лампу, она помедлила в дверном проходе, спросила:

— В городе у вас в школу записывают, или кто хоцешь приходит?

— Записывают, — удивившись, ответил я.

— Кто попросит, того и запишут?

— Тех, кто близко живёт, кто в этом районе прописан.

— Кто близко зивёт… — повторила она и ушла.

Я поставил на колоду первый чурбак, примерился и рубанул. Чурбак разлетелся пополам. Я поставил второй, вспомнил, что дрова колоть меня учил отец и последний раз я колол их в нашем последнем походе.

— Силы много тратишь, — раздался из темноты знакомый голос. — Так много не наколешь.

— Катька, что ты тут делаешь? — изумился я. — Вдруг полено отлетит, прямо в тебя попадёт.

— Не попадёт, я за брёвнами прячусь, — сказала она. — Я тут всегда прячусь, когда подумать надо. Матери на глаза попадёшь — сразу дело найдёт. Для неё хуже нет, чем сложа руки сидеть. А ты колун просто опусти с разгоном, и всё. Он тяжёлый, с разгона сам расколет.

— А о чём тебе надо подумать?

— О тебе, — сказала она. — О стихах твоих. Это просто так стихи или взаправдашние?

Я замялся. Таких разговоров я вести не умел, это было совсем не так, как спрашивала Ирма. На стандартный вопрос «Ты меня любишь?» можно было с лёгкостью дать стандартный ответ «Конечно». Что можно ответить на вопрос, настоящий ли ты? Я чувствовал, как напряжённо Катька ждёт ответа, но медлил, не зная, что сказать, понимая, что каждая прошедшая минута разносит, разделяет нас, и всё-таки не решаясь.

Она сделала два невидимых, но слышных шага, я испугался, что сейчас она уйдёт, выдавил:

— Я не знаю. Пока не знаю.

Она не ответила. Я расколол ещё один чурбак, потом ещё один. Катькин силуэт отделился от темноты и сдвинулся в сторону дверного проёма. Там она остановилась, сказала:

— Я тоже пока не знаю, — и ушла.

Я вернулся в свою комнату и долго валялся в темноте, пытаясь понять, что такое со мной происходит. Два месяца назад, тяжело и плохо расставаясь с Ирмой, я думал, что вряд ли смогу ещё раз пережить такое. А теперь голова моя снова шла кругом, и почему? Что в ней такого есть, в этой дикой девчонке, похожей на Маугли? Симпатичная, но не красавица, поболтать с ней забавно, но встречались мне и поинтересней собеседники. Хорошо двигается, так все мои знакомые девушки хорошо двигаются. Я чертыхнулся и двинул кулаком по топчану. Рассуждения эти не имели ничего общего с Катькой, она не раскладывалась на сумму признаков, она была просто Катька, и больше всего на свете мне хотелось сейчас выбраться наверх и побегать вместе с ней по свежему снегу. Она бы согласилась, она не связана никакими дурацкими приличиями, она их просто не знает и потому не боится. Ося всегда говорила, что одно из главных человеческих умений — умение победить страх. Но Катька ничего не побеждает, она просто не боится. Не боится сказать то, что думает, что чувствует. Не боится выглядеть смешно. Не боится пораниться.

Если она ничего не боится, значит, и Ленинграда не испугается. Сдаст экстерном на аттестат, пойдёт учиться. Жить она может у Оси, ей она понравится. Я представил себе, как мы гуляем втроём по Осиному любимому Павловску, как я держу Катьку за руку, как Ося остаётся сидеть в Храме Дружбы, а мы с Катькой идём дальше, за лодочную станцию… Ещё полчаса я представлял себе наше гулянье по парку, пока мне не стало жарко и я не вспомнил, что Ося неизлечимо больна, а у Катьки нет паспорта. Ощущение было неприятным, словно холодный дождь, попавший за шиворот, но и что-то успокаивающее было в этом тоже. Нельзя, невозможно, и я тут ни при чём.

Весной сорок восьмого года Осю освободили. Произошло это на удивление буднично. Театральная труппа возвращалась в лагерь, на входе Осю окликнул начальник караула, приказал:

— Ярмошевская, собирайтесь и на выход с вещами.

— Куда? — спросила Ося, расстроенная, но не удивлённая. Такое случалось постоянно. По случайности, по чьей-то прихоти, из-за бюрократической ошибки заключённого могли перевести с одной работы на другую, из одного лагеря в другой, обычно без предупреждения и без объяснения причин.

Марина и Алла остановились рядом, ждали ответа.

— Куда? — повторила Ося. — В другой лагерь?

— На поселение, — сказал начкар, глядя поверх Оси на въезжающий в зону грузовик.

— Как это? — не поняла Ося.

— Освобождают, на поселение, сколько раз повторять. Быстрее давайте, ворота надо закрывать.

Марина завизжала, бросилась обнимать Осю, Алла потянула её за руку в барак — собирать вещи. На ватных ногах Ося дошла до своей койки, села и поняла, что ей очень страшно. Всё, что было у неё на этом свете: друзья, работа, крыша над головой, — всё было в лагере. Она отвыкла от большого мира, она не знала его нынешних нравов, его законов. Из лагеря можно было выйти, но идти было некуда.

— Значит, так, — сказала Алла. — Ты сейчас пойдёшь и попросишься переночевать до утра. Нечего ночью таскаться в одиночку.

— А если не разрешат?

— Слезу пусти, пообещай нарисовать чего-нибудь, они любят. Ну что ты как неживая, радоваться надо. Меня бы освободили!

— И что бы ты делала?

— Побежала бы к Марику, — мечтательно сказала Алла.

— У тебя есть Марик, — вступилась за Осю Марина.

— У неё есть Витас.

— Не говори ерунды, — поморщилась Ося. — Урбанас — просто друг.

— Вот этого просто друга ты завтра и попроси, чтобы нашёл тебе комнату в Ухте. И Акинскому не забудь сказать, чтобы он тебя оформил как вольнонаёмную.

Ося собрала в узел немногие свои пожитки, на всякий случай попрощалась с подругами и отправилась в административный барак. Там её обыскали, выдали справку и предупредили, что территорию лагеря необходимо покинуть немедленно.

— На дворе ночь, — сказала Ося, — до города час ходьбы, и идёт дождь. Я могу переночевать в бараке?

— Не разрешается, — скучным голосом сказал дежурный.

— В таком случае я буду ночевать здесь, — решила Ося, присев на лавку и развязывая узел.

— Эй, ты чего? — прикрикнул дежурный. — Тимошенко, ну-ка выведи её.

— Пройдёмте, гражданка, — неловко сказал солдат охраны в новенькой, не обмятой шинели, старясь не встречаться с Осей взглядом.

— Я никуда не пойду до утра, — упрямо сказала Ося. — Мне некуда идти.

Дежурный выругался, рявкнул:

— Тимошенко, я кому сказал!

Солдатик подошёл поближе, попросил:

— Пройдёмте, пожалуйста.

Осе сделалось его жалко, она встала и вышла из барака.

— Садитесь и слушайте, — сказал Лев Яковлевич.

Мы стояли в небольшой комнате, освещённой двумя керосиновыми лампами. Окна не было, зато, в отличие от всех других виденных мной комнат, здесь были деревянные полы и стены.

— У меня книги, — поймав мой взгляд, пояснил старик. — Они не любят сырости. Я её тоже не люблю.

Я огляделся: вдоль стены шли самодельные полки, рядом стояли два деревянных стула с высокими жёсткими спинками. Я сел, он опустился напротив, откашлялся и заговорил медленно, не сводя с меня цепкого, пронзительного взгляда.

— В июне сорок шестого, когда мы нашли этот пресловутый рудник, этот так называемый Тот Город, он оказался всего лишь системой пещер, по которым тёк ручеёк. Только две из этих пещер позволяли стоять прямо и хоть как-то годились для жилья. Они были обшиты досками, уже полусгнившими, в них валялись несколько истлевших пустых мешков, видимо, из-под муки, три удочки, два ржавых топора, одна берданка и штук сто патронов.

Сказать, что мы были разочарованы, — ничего не сказать. Мы просто развалились на части. Только Катя с Андреем крепились и нас всех поддерживали. Иногда мне кажется… Впрочем, неважно, это я отвлёкся. Мы начали обустраивать эти пещеры, важно было успеть до зимы. Пропитание добывали охотой, рыбной ловлей, собирали в лесу грибы и орехи. В одной из пещер развели огород, посадили картофель под сено — мы принесли с собой десяток клубней. Огонь получали по старинке — кремнём и кресалом, их тоже нашли в пещере.

Летом было не так страшно, главные неприятности наши начались зимой. В пещерах очень влажно и холодно, а костры разводить нельзя, чтобы не угореть: нет тяги. Выводить наружу дымоход тоже нельзя, очень заметно. Река замёрзла, рубить лунки мы боялись, чтобы не оставлять следов. Охотились, но патронов осталось совсем немного, мы начали голодать. Впрочем, голод не так нас пугал, мы привыкли в лагере обходиться минимумом. К тому же мы запасли летом немного орехов, рыбы насушили, силки ходили ставить всё время. Холод пугал гораздо больше. Гиги простудился, кашлял ночи напролёт, другие спали, а я не мог, мне этот кашель в прямом смысле слова раздирал душу. В январе Катерина родила, стало совсем весело.

Вы знаете, в книжках про кораблекрушения и необитаемые острова всегда оказывается рядом затонувший корабль с запасом продовольствия либо парочка кокосовых пальм и прекрасный климат. У нас не было ничего. Десять голодных, больных взрослых и один грудной ребёнок в ледяной пещере, где даже огонь надолго не разведёшь. В феврале Гиги умер, видимо, от крупозного воспаления лёгких. И я решил, что нужно пройти всю эту систему пещер до конца, может, есть что-то ещё, тайник или пещера посуше. Это была наша последняя надежда, наша соломинка.

Пещер было много, но почти все кончались узкими проходами, из мужчин только я мог там протиснуться. Расширить проходы мы не успели, отложили до будущего лета. Но когда Гиги умер, я решил сходить разведать. Я учёный, мне ложный оптимизм не свойственен, скорее уж изрядный скептицизм, только так и можно в науке. Я понимал, что, если не случится что-то экстраординарное, зиму мы не переживём. Если мы не умрём от голода и холода, то просто глотки друг другу перегрызём. И я пошёл.

Я уже говорил вам, две пещеры, вторая и третья от входа, были обшиты досками, за ними шла ещё одна, с ручейком, из неё — ещё одна, крошечная, из которой было три выхода. Один вёл наружу сквозь очень узкий и длинный проход, видимо, это была штольня. Про этот проход мы знали, даже завалили его большим валуном. А два других, ещё более узких, не исследовали. И вот я пролез в один, а там тоже проход. Я шёл по нему, наверное, минут десять — пятнадцать, лучина догорела, пришлось зажечь другую. Он привёл меня в огромную колоколообразную пещеру метров двенадцать высотой. Я стал осматриваться, и тут мою лучину задуло ветром, это означало, что есть выход наружу. Я обрадовался: тут можно было жечь костёр, не боясь угореть.

В абсолютной темноте я никак не мог сориентироваться и решил зажечь ещё лучину, но споткнулся, упал и выронил кресало. Это было одно из двух наших кресал, я долго ползал по дну пещеры, всё искал и не мог найти его. Направление я потерял полностью, было очень холодно, я промок и понимал, что, скорее всего, до утра не дотяну, но всё же шёл вдоль стены, ища проходы. Их оказалось пять. Я взял камень, решив выдалбливать ямку на высоте своего роста возле каждого, в который заходил. Надеяться я перестал и только думал, как это глупо, такая смерть, да ещё в свой собственный день рождения. Это было 18 февраля 1947 года, мне исполнилось тридцать восемь лет.

В первом проходе оказался тупик. Ощупью я вернулся в колокольную пещеру, начал долбить ямку, и тут сверху послышался странный шум, потом появилась ослепительная вспышка, меня толкнуло, как ударной волной, и я упал. Вспышка погасла, стало очень тихо. Потом зажёгся электрический свет, и я увидел, что в центре пещеры на огромном то ли мешке, то ли бауле сидит человек. В руках у него был очень мощный фонарь, который он направил вверх, чтобы разглядеть меня и в то же время не слепить. Он не сказал мне ни слова, просто встал, показал пальцем на мешок и посветил на него. При этом он тоже попал в полосу света, и я смог разглядеть его. Одет он был очень просто, в клетчатую рубашку, брюки и куртку. Потом он погасил фонарь, последовала ещё одна вспышка, тот же шум, я бы сказал, шум самолёта, летящего на бреющем полёте, и стало тихо.

Я добрался до центра пещеры, баул всё ещё лежал там, и фонарь на нём. Я довольно долго возился в темноте, пытаясь на ощупь понять, как он включается, но всё-таки догадался, включил. Человека нигде не было. Баул был застёгнут с помощью незнакомой мне зубчатой системы, я опять долго возился, пока не понял, как она работает. В нём было всё. Абсолютно всё, чтобы пережить эту зиму. Консервы. Лекарства. Патроны. Винтовка. Одеяла. Сухое молоко. Свечки. Я ущипнул себя, потом сильно стукнулся головой об стену, рассёк себе лоб, но баул по-прежнему стоял в центре пещеры. Я вернулся в нашу жилую комнату, с фонарём это было просто, разбудил Лену и привёл её в пещеру. Баул по-прежнему стоял в центре, это была не галлюцинация. Лена перебирала все эти богатства, плакала и повторяла, что Бог есть. Но это был не Бог, Андрей. Это был не Бог, я готов поклясться чем угодно. Знаете, кто это был?

Старик замолчал, встал и посмотрел на меня. Начинал он свой рассказ медленно, почти неохотно, теперь же говорил быстро, громко, часто срываясь на визгливые, дребезжащие ноты, то прижимая к груди переплетённые пальцы, то опуская их.

— Знаете? — повторил он.

Я помотал головой.

— Это были вы, — шёпотом докончил он и снова сел.

Я засмеялся.

Он сказал, жадно глядя на меня:

— Видимо, у вас есть основания мне не доверять, но…

— Лев Яковлевич, — перебил я, — в сорок шестом году меня не было на свете. Я не знаю, почему этот человек был похож на меня, но это никак не мог быть я.

— А шрам? — шёпотом спросил он. — У него на лбу был маленький крестообразный шрам.

Я молчал, не зная, что сказать.

— Вы считаете меня сумасшедшим? — спросил он. — Не стесняйтесь, скажите, я бы тоже так считал на вашем месте. Более того, я был бы даже рад думать, что у меня просто поехала крыша по причине хронического недоедания. Как учёному, мне было бы легче так думать. Но дело в том, что эти консервы мы ели всю зиму. И это молоко спасло жизнь Катиному сыну Пете. И ещё там были чертежи.

— Какие чертежи? — спросил я.

— Подземной геотермальной системы, — шёпотом ответил он. — Я физик, но работал совсем в другой области, мне просто в голову это не пришло. Да, конечно, техническое воплощение — это всё моё, но идея, сама идея…

Я встал, сделал круг по кухне, прижался спиной к тёплой печке, внимательно разглядывая старика. Он не шутил, не разыгрывал меня, он ждал ответов, ждал жадно, нетерпеливо, словно голодный — еды.

— Как другие это объясняют? — спросил я.

— Никто не знает. Я никому не сказал, кроме Лены. Они думают, что я просто нашёл ещё один эсеровский схрон. Только Анатолий понял, что никакие эсеры не могли достать такой фонарь ни за какой заграницей. Но он меня не расспрашивал. А потом он и вовсе ушёл.

Старик замолчал, выжидательно глядя на меня.

— Послушайте, Лев Яковлевич, — взмолился я. — Вы же понимаете, что этого не может быть. Вы физик, вы должны знать, что путешествия во времени невозможны.

— Теоретически они возможны, — медленно произнёс старик. — Смотрите.

Он вынул из-за пазухи свёрток, аккуратно обёрнутый в старую газету, развернул её, достал несколько потрёпанных листов и протянул мне. Я увидел ксерокопию какой-то английской статьи, прочитал заголовок: «THE PARADOXES OF TIME TRAVEL by David Lewis»[66].

— Там на последнем листе дата есть, — сказал старик.

«Princeton University. Received September 4, 1975»[67], — было написано в самом низу бледным, едва различимым курсивом.

— Может быть, вы думаете, что Володя доставил мне это вместе с последними номерами «Правды»? — саркастически поинтересовался старик.

— Этого не может быть, — вяло сказал я. Мне было нехорошо, физически нехорошо. Подташнивало, немного кружилась голова, и больше всего на свете хотелось, чтобы старик ушёл.

— Почему? — спросил он. — Только потому, что этого раньше не было?

— Я не знаю! — крикнул я. — Бывают похожие люди. Двойники. Может быть, на самом деле есть Тот Город, и они вам помогли.

— Двойники, — повторил он. — Я тоже так подумал, когда вас увидел. Но теперь, с этим шрамом, теперь, когда я знаю, кто вы, я абсолютно уверен. Что же до Того Города — я с самого начала знал, что никакого города нет. Но я встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь, и пошёл за ней в наивной надежде, что любимый человек может заменить целый мир. Кстати, Ольга тоже знала, что никакого города нет, поэтому и не пошла с нами.

— Она не поэтому не пошла, — возмутился я.

Старик усмехнулся, я прикусил язык, ругая себя последними словами. Он посмотрел на меня.

— Могу поклясться вам чем угодно, — сказал я. — Со шрамом или без, это не я. Я вообще не понимаю, о чём вы говорите.

— Верю, — ответил он. — Вот тут я вам верю. Знаете почему? Я вам объясню. Со всех вещей в бауле, включая продукты, были сорваны или срезаны этикетки. Они все были надписаны вручную. Но на банке с сухим молоком дата годности стояла на крышке. Произведено: январь 1989 г. Годно до: январь 1994 г. Я до сих пор храню эту банку. Хотите, покажу?

В начале июня после работы Ося заехала на прежнюю квартиру проверить, не пришли ли ответы на её многочисленные запросы и жалобы. Соседка, обычно встречавшая её в комнате со скорбным лицом, на сей раз выскочила в коридор с тремя конвертами в руках и закричала «Есть, есть!» так громко, что даже глухая Колина мать высунула из двери трясущуюся голову.

Ося вскрыла первый конверт, достала желтоватый плотный лист, пробежала глазами короткий текст, выхватила «не значится» и только потом прочитала шапку: «Минский городской отдел народного образования». В Минске Пети не было.

Письмо из второго конверта усилием воли она заставила себя читать по порядку. «Куницын Пётр Андреевич 1932 года рождения был эвакуирован в сентябре 1941 года вместе с остальными воспитанниками Харьковского детского дома № 19 в Екатерининский район Чкаловской области. По окончании войны вместе с детдомом вернулся в г. Харьков, в 1946 году поступил в Харьковское ремесленное училище № 14. Ваш запрос мы переслали в дирекцию училища. С уважением, А. Е. Федорчук, замзав отдела кадров».

— Ну что? — нетерпеливо спросила соседка. — Нашла?

— В Харькове, — пересохшими губами с трудом выговорила Ося. Руки её не слушались, и третий конверт она вскрыла так неловко, что порвала лежащий внутри лист, исписанный мелким чётким почерком. Сложив на столе две половинки, она помедлила пару минут, закрыв глаза и повторяя про себя: «Пожалуйста, пожалуйста», — потом начала читать.

«Уважаемая Татьяна Дмитриевна! — начинался ответ, и Ося вздрогнула, на секунду испугавшись, что это ошибка. — Гороно переслало мне ваш запрос. Пётр Куницын был учащимся нашего училища с 1946 по 1948 год. Петя очень умный мальчик, с прекрасными способностями к математике, несколько замкнутый, с обострённым чувством справедливости, очень самостоятельный и независимый. По окончании училища он был распределён на Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна, откуда уволился сразу по окончании стажировки и получении четвёртого разряда. К сожалению, в отличие от многих других наших выпускников, по окончании училища он перестал поддерживать связь. Прилагаю адреса нескольких наших выпускников, учившихся вместе с Петром, возможно, кто-нибудь из них знает о его дальнейшей судьбе. Сожалею, что больше ничем не могу быть вам полезен. С уважением, замдиректора по воспитательной работе Чередниченко Александр Игнатьевич».

За подписью следовал список из шести фамилий с адресами.

— Ну что, что? — снова спросила соседка.

— В Харькове, — сказала Ося. — На заводе работал, потом уволился. Прислали адреса друзей, надо написать.

— Так давай, пиши, — велела соседка. — Прямо здесь и пиши, а по дороге уж и в ящик опустишь, на день раньше уйдёт.

Ося задумалась, ещё раз прочитала письмо и решила назваться тётей. Придумав короткий, в три предложения, текст, она переписала его шесть раз. Соседка предлагала помочь, но Ося отказалась: если адресаты вздумают сравнивать письма, они должны быть написаны одним почерком. По дороге домой она опустила шесть конвертов в почтовый ящик, вспомнила, что уже две недели не писала ни Марине, ни Витасу, ни Алле, вяло обругала себя, доплелась до дома и рухнула в кровать, успев подумать перед провалом в тёмную пропасть сна, что нужно купить раскладушку. Ей приснилось, что она снова в лагере, и такая страшная, безысходная тоска о себе, о друзьях, обо всех невинных и несчастных, согнанных новым тираном за колючую проволоку, одолела её, что весь следующий день она не могла сосредоточиться на работе, вздрагивала от каждого громкого звука и отчаянно мёрзла, несмотря на середину июня.

Я проснулся с головой тяжёлой, как пушечное ядро. Ничего не хотелось — ни вставать, ни выходить, ни разговаривать с Корнеевым; даже Катьку видеть не хотелось. Я немного повалялся, мечтая, как было бы здорово снова заснуть и проснуться в Ленинграде в своей комнате, потом со вздохом встал и потащился на кухню. Там была только Катька, хозяйничала у печки, ворочала ухватом здоровый котёл.

— Ну ты и поспа… — начала она, оборвала себя на полуслове, спросила:

— Ты что, заболел?

Я покачал головой, сел за стол, она протянула мне кружку с чаем, пристроилась напротив, поинтересовалась:

— Это Володя тебя так отделал?

Я не ответил, уткнулся в кружку. Она сказала:

— Можешь не говорить, Володя мне сам рассказал, что вы из-за меня подрались. И напрасно. Я всё равно с тобой уезжать не собиралась.

— А с Корнеевым? — хрипло спросил я.

Она посмотрела на меня исподлобья, протянула руку и осторожно потрогала ранку у меня на лбу. Рука у неё была неожиданно мягкая, прохладная, я перехватил её, прижался лбом к холодной ладошке. Несколько минут мы просидели так, потом она выдернула руку и ушла к печке. Я допил свой чай, спросил её, где бабушка, она ойкнула, сказала:

— Совсем забыла тут с вами. Бабушка тебя с утра ждёт. Иди скорей.

Через месяц после двадцатого съезда к Осе приехала Алла, сказала возбуждённо:

— Я всё узнала. Есть такая специальная комиссия партконтроля при ЦК, они реабилитируют бывших политических заключённых. Даже платят компенсации. Надо только подать документы на реабилитацию, лучше через адвоката. Есть такой адвокат Маковский, нам всем надо с ним встретиться и составить прошения в прокуратуру о пересмотре дел и реабилитации.

— Зачем? — спросила Ося.

— Что значит — зачем? — возмутилась Алла. — Чтобы разделаться со всем этим окончательно, чтобы это больше не мешало нам жить.

— Как только тебя реабилитируют, ты всё забудешь? — поинтересовалась Ося, но всё же написала черновик прошения, не пропустив ни конвейера, ни карцера, ни витой плётки, ни очных ставок, и отнесла Маковскому.

Он прочитал, посмотрел с любопытством на Осю, перечитал ещё раз, поправил сползшие на кончик носа очки и сказал:

— Написано очень убедительно. Приложите к этому официальную просьбу о реабилитации и подайте в военную прокуратуру. Ваш бывший следователь Рябинин уволен из органов, разжалован и исключён из партии, его бывший начальник, Киселёв, расстрелян, это всё говорит в вашу пользу.

— Киселёв не расстрелян, я встретила его в лагере в сорок шестом году, — сказала Ося.

Маковский уронил очки, поймал их, протёр тряпочкой, спросил:

— Вы уверены?

— Абсолютно, — сказала Ося. — Я разговаривала с ним неоднократно.

— Интересно, — пробормотал Маковский и черкнул что-то в пухлом блокноте, лежавшем перед ним на столе. — Очень интересно. Впрочем, для вашего дела это не имеет значения.

— Я могу подать просьбу о посмертной реабилитации мужа? — спросила Ося.

— Можете. Напишите и принесите мне.

Собрав все документы, Ося отправилась в Главную военную прокуратуру, сдала бумаги дежурному прокурору и приготовилась долго ждать. Вызвали её через три недели. Непривычно вежливый прокурор тщательно расспросил её о том, как проходило следствие, с кем ей устраивали очные ставки и как к ней относились следователи. Было ясно, что, помимо материала для реабилитации, он собирает обвинительный материал на следователей со Шпалерной.

— И слава богу, — сказала Алла. — Пусть их всех посадят, я только рада буду. Ты что, жалеешь их, что ли, Оля? С ума сошла.

— Я никого не жалею, — медленно сказала Ося. — Но мне не по душе роль доносителя.

— Оля, я всегда на твоей стороне, — сказала Марина. — Но тут ты перегнула палку. На палачей доносить можно и должно. Иначе они сбегут и затеют новую мясорубку.

Самолёт из Ухты в Ленинград летел три часа, и все три часа я думал об Осе. Я надеялся, что успею, расскажу, что она ещё сможет услышать и понять. Я был виноват перед ней. Когда она рассказала мне свою историю, я был так зол, что ушёл, не попрощавшись, и целый месяц не ходил к ней. Мне казалось, что она обманула, предала меня, хотя, в чём заключалось предательство, я и сам понять не мог. Через месяц она мне позвонила, сказала, что ложится в больницу, и попросила поливать цветы.

— Полью, — буркнул я и повесил трубку.

— Сам заварил, сам и расхлёбывай, — сказал директор. — Я тебя предупреждал. У меня и протокол педсовета на такой случай припасён.

Говорил он сурово, а смотрел жалостливо, видно было, что не осуждает, просто боится.

— Вы не расстраивайтесь, Василий Михайлович, — успокоил я. — Справлюсь я с ними, невелики птицы.

— Не знаю, не знаю, — пожевал губами директор. — Но справиться придётся. Иначе мы с тобой расстанемся. Мне ещё три года до пенсии, я тремя годами жизни за твой гонор платить не буду. Так что давай, поторапливайся, они уже полчаса ждут.

— Справлюсь, — повторил я и вышел из кабинета.

Встречаться с людьми, ждущими в учительской, и вести с ними бесполезный, скучный разговор с заранее известным результатом мне совершенно не хотелось. Не встречаться — признать поражение. Решив свести разговор к необходимому минимуму, я поправил галстук, пригладил волосы и вошёл в комнату.

Следующий урок уже начался, в учительской было пусто, только пожилой географ сидел в углу, почти вплотную к телевизору, по-стариковски приложив к уху сложенную раковиной ладонь.

Заметив меня, он повернулся всем телом, сказал растерянно:

— Невообразимые вещи, Андрюша, совершенно невообразимые вещи.

— Хорошие же вещи, Николай Иванович. Замечательные. Радуйтесь, что дожили.

— Я не знаю, — по-детски растерянно ответил он. — Я больше не знаю, что хорошо и что плохо. Всё наоборот.

— Извините, Николай Иванович, меня родители ждут, — сказал я, не желая втягиваться в очередную политическую дискуссию. — Не знаете, где они?

— В родительской, — сказал он, снова поворачиваясь к телевизору. — А может, уже и нет. Я не удивлюсь, если они испарились. Нынче всё возможно.

Левая часть учительской, отгороженная высокими, до потолка, железными шкафами, называлась родительской. Сюда приводили родителей, если ожидалась беседа на высоких тонах или на чувствительные темы. Я глянул осторожно из-за шкафа. Прямо напротив меня, у окна, стоял невысокий, но очень широкоплечий мужчина лет пятидесяти; левее, возле стола, сидела, положив ногу на ногу, ярко накрашенная женщина в обтягивающих лосинах и кожаном пиджаке. Сколько ей было лет, я не мог сказать, но явно больше, чем ей бы хотелось. Директор боялся не зря — пара выглядела довольно устрашающе. Я вышел из-за шкафа, подождал, пока они меня заметят, представился:

— Добрый день. Меня зовут Андрей Петрович Куницын, я учитель истории, ваш сын Виктор учится в моём классе.

— Ошибаетесь, — развернувшись ко мне, сказал мужчина, и тут же стало ясно, что он военный и в немалых чинах. В низком жестяном голосе его не было ни крикливости, ни угрозы, просто спокойная холодная уверенность, что его выслушают и сделают так, как он скажет.

— Ошибаетесь, — повторил он. — Виктор учится не в вашем классе. Школы у нас государственные, народные, так что класс этот такой же ваш, как и мой. Даже больше мой, чем ваш, поскольку в нём учится мой сын и его друзья.

Я вздохнул. Дама сказала визгливо:

— И нечего тут вздыхать. Нам надо вздыхать после всего, что вы натворили. И не только вздыхать…

— Помолчи, — мельком глянув на неё, приказал мужчина, и она мгновенно стихла, как выключенный на полуслове телевизор. Мужчина снова развернулся ко мне, продолжил тем же непререкаемым тоном:

— Несмотря на трудный период, переживаемый нашей страной, школьных программ ещё никто не отменял.

Я наклонил голову в знак согласия, дама снова открыла рот и снова его закрыла.

— В таком случае я хотел бы понять, — медленно и чётко, словно читая мне приговор, сказал мужчина, — чем объясняется ваше странное поведение во время урока истории в классе моего сына двадцать восьмого апреля сего года.

— Виноват, не могу вспомнить никаких странностей, — сказал я самым любезным тоном, на какой только был способен.

— Двадцать восьмого апреля на уроке истории вы сказали ученикам, что жертвы политических репрессий в СССР исчисляются миллионами. Вы утверждали, что большая часть этих людей ни в чём не виновата, и привели какую-то душещипательную историю в качестве примера.

— Не вижу в этом ничего странного.

— Вы считаете антисоветскую пропаганду на уроке истории обычным делом?

— Я считаю изложение реальных фактов, без приукрашивания и умолчания, прямой задачей истории и историков. Репрессии — это факт нашей истории, это часть нашей жизни, к сожалению, часто замалчиваемая. Пропаганда тут совсем ни при чём.

— Пропаганда и есть хорошо подобранные факты, — возразил он, и мне стало интересно. Собеседник мой был явно неглуп, несмотря на военную выправку и низкий лоб, и я в очередной раз укорил себя за торопливость, с какой раскладываю людей по полочкам.

— На том же самом уроке я говорил и о всеобщей грамотности, и о преодолении разрухи, вы не можете упрекнуть меня в тенденциозности, товарищ Киселёв, — сказал я.

— Я могу упрекнуть вас в идеологическом растлении учеников.

— Уточните, что такое идеологическое растление.

— Намеренное искажение действительности с целью приобретения единомышленников, — чётко сформулировал он.

— Тогда уточните, что такое намеренное искажение действительности.

— Выпячивание фактов, подтверждающих некую гипотезу, и умолчание или затушёвывание фактов, ей противоречащих, — ответил он без запинки и без раздражения, словно такие беседы ему приходилось вести по десять раз на дню.

— Что я выпятил, понятно из контекста, — сказал я. — А о чём я умолчал?

— Перечислять слишком долго, — серьёзно ответил он. — Скажу о главном. Вы забыли объяснить, чем были вызваны эти так называемые репрессии.

— Обострением классовой борьбы? — ехидно поинтересовался я.

— Крайне острыми социально-экономическими противоречиями в жизни страны, из которых в короткие сроки необходимо было найти выход. Пока этот выход искали, ошибок избежать не удалось, — спокойно ответил он.

Определённо, папа Вити Киселёва был одним из самых интересных противников, с которыми мне приходилось иметь дело.

— А чем были вызваны эти крайне острые социально-экономические противоречия? — спросил я.

И снова он ответил мгновенно, словно весь этот разговор уже состоялся и сейчас он просто повторял сказанное:

— Первой мировой войной, развязанной силами мирового империализма.

— В войне участвовало больше тридцати стран, почему же только в России возникли эти противоречия?

— Либо вы плохо образованы, либо надеетесь, что плохо образован я, — ответил он, поморщившись.

— Я знаю, что Первая мировая война привела к антиправительственным выступлениям и смене режима во многих странах, — торопливо сказал я и поймал себя на том, что подражаю ему, говорю бесцветными гладкими фразами. — Тем не менее ни в одной из них, включая гитлеровскую Германию, уничтожение собственных граждан не приняло таких масштабов, даже в относительных цифрах, не в абсолютных.

— Ни одна другая страна не пыталась сделать то, что пытался сделать СССР, — построить первое в мире равноправное общество.

— И в процессе построения этого равноправного общества власти лишили всяческих прав примерно четверть населения. Людей пытали, расстреливали, ссылали, доводили до самоубийства. Во имя светлого равноправного будущего, которое так и не наступило.

— Оно не настало из-за таких, как вы, — сказал он, и первый раз за всё время разговора голос его потерял механическую холодную ровность. — Из-за людей, которых так пугают временные трудности, что они забывают великую цель. Таких людей надо перевоспитывать любыми доступными методами. У каждой великой цели есть цена. Иначе она не была бы великой.

— Лес рубят — щепки летят? — спросил я.

Он не ответил, шагнул к столу, достал из кармана пачку сигарет, повертел в руках, снова сунул в карман, подошёл ко мне поближе, сказал, глядя мне прямо в глаза жёстким цепким взглядом:

— Я пришёл сюда не идеологические споры вести, с вами их вести бессмысленно, вы слишком молоды и слишком распропагандированы тем, что нынче происходит. Я пришёл сообщить вам, что мой сын ваших уроков посещать больше не будет. В следующем учебном году он перейдёт в другую школу. Кроме этого, я подал жалобу в роно и гороно с требованием отстранить вас от работы в системе образования. Я также сообщил о вас в соответствующие органы.

Он обошёл меня, как предмет, не глядя, и вышел в учительскую. Женщина встала со стула, прошла мимо, пахнуло дорогими духами, и я не удержался, сказал елейным голосом:

— Какие у вас приятные духи. Это «Шанель»?

— «Риччи», — гордо сказала она.

Муж обернулся, глянул на меня режущим взглядом, полным глубокой, застарелой, вечной ненависти, и исчез за шкафами. Я подождал, пока хлопнет дверь, не сомневался, что она хлопнет на всю школу, но не дождался, осторожно выглянул из-за шкафа. Киселёвых в учительской не было, дверь была закрыта. Старичок географ по-прежнему сидел в углу у телевизора и смотрел на меня со странным выражением, словно я заболел какой-то неприличной болезнью.

— Андрюша, ты знаешь, с кем сейчас говорил? — спросил он.

— Конечно. С папой Вити Киселёва из девятого «Б».

— Я так и думал, — сказал Николай Иванович, удовлетворённо кивая головой. — Ты просто не знаешь.

— Чего?

— Папа Вити Киселёва работает в КГБ. Завотделом или отделением, не знаю, как там у них называется. Это получается майор, а может, и полковник, ты у директора спроси, он точно знает.

Ай да директор, подумал я, ай да молодец. Это ж надо уметь — так человека подставить.

— Что будешь делать? — спросил географ.

— Ничего, Николай Иванович. Времена нынче не те. Не бойтесь.

— Да мне-то что бояться, — торопливо ответил он. — Я вообще ни при чём.

Камус — шкура с голени животных, обладающих коротким и прочным мехом (северного оленя, лося, косули, нерпы), которая используется для изготовления зимней обуви (кис, унт) и специальной противоскользящей подкладки на нижнюю поверхность охотничьих лыж.

Чемкэст — расстояние между зимовьями, примерно 8–10 км (коми).

Бритва Оккама — принцип, сформулированный английским философом Уильямом из Оккама (1285–1349). Принцип утверждает, что простейшие объяснения явления, проблемы, вопроса — самые лучшие.

«История учит лишь тому, что она никогда ничему не научила народы» — парадокс, сформулированный немецким философом Г. Гегелем.

Б. Н. Полевой (1908–1981) — русский советский прозаик и киносценарист, журналист, военный корреспондент, автор книги о Нюрнбергском процессе «В конце концов» (1969).

Н. Д. Зоря (1907–1946) — заместитель генерального прокурора СССР, помощник главного обвинителя на Нюрнбергских процессах. Был найден мёртвым в своём гостиничном номере на следующий день после того, как И. фон Риббентроп и его секретарь под присягой устно восстановили текст тайного протокола-приложения к Договору о дружбе и границе между СССР и Германией.

Ю. О. Домбровский (1909–1978) — русский прозаик, поэт, мемуарист, археолог, искусствовед. Автор романов «Хранитель древностей», «Факультет ненужных вещей», «Обезьяна приходит за своим черепом».

Экклезиаст — одна из канонических книг Ветхого Завета. Название книги — греческая калька с еврейского слова «кохелет», что означает проповедника в собрании.

«О, деревня!» (лат.) — цитата из «Сатир» (кн. II, ст. VI) древнегреческого поэта Горация. А. С. Пушкин использовал её как эпиграф ко второй главе романа в стихах «Евгений Онегин».

Цитата из стихотворения Н. М. Карамзина «Тацит».

П. Г. Доре (1832–1883) — французский гравёр, иллюстратор и живописец.

«Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» — историко-публицистическое эссе советского диссидента А. Амальрика. На русском языке впервые опубликована в 1969-м (Фонд имени Герцена, Амстердам) и в том же году издана на английском (Harper & Row, Нью Йорк).

Подклет (устар.) — нежилой (цокольный) этаж жилой деревянной или каменной постройки.

Моонзундская операция (12–20 октября 1917 года) — комбинированная операция германских военно-морских и сухопутных сил по захвату Моонзундских островов в Балтийском море, принадлежащих России; последнее крупное сражение российской армии и флота в Первой мировой войне.

«Попрыгунчики» — преступная группировка, совершавшая разбойные нападения в 1918–1920 годах в Петрограде. В тёмное время суток преступники, одетые в белые саваны и колпаки, нападали на одиноких прохожих, используя особые пружины, прикреплённые на обувь, и ходули.

1 фунт = 450 грамм.

Дуранда (жмых, макуха, колоб) — продукт, получаемый после отжима растительного масла из семян масличных культур (подсолнечника, рапса, льна и др.).

Американская администрация помощи (англ. American Relief Administration, ARA) — негосударственная организация в США, существовавшая в 1920–1930-е годы. Наиболее известна своим участием в оказании помощи Советской России в ликвидации голода 1921–1923 годов.

Путиловский (Кировский) завод — одно из старейших и крупнейших машиностроительных и металлургических предприятий Российской империи, СССР и современной России. Расположен в Санкт-Петербурге.

Проект Памятника III Интернационала (башня Татлина, 1920) стал одним из символов мирового авангарда и визитной карточкой конструктивизма.

П. Н. Филонов (1883–1941) — российский и советский художник, поэт, один из лидеров русского авангарда; основатель, теоретик и практик аналитического искусства — направления живописи и графики начала XX века, оказавшего заметное влияние на многих художников и литераторов.

«Шахтинское дело» — инсценированный судебно-политический процесс (1928) над руководителями и специалистами угольной промышленности СССР, представителями дореволюционной технической интеллигенции. Они обвинялись во вредительстве, саботаже и связях с зарубежными антисоветскими центрами. В 2000 году все осуждённые были реабилитированы за отсутствием состава преступления.

ГОЭЛРО (Государственная комиссия по электрификации России) — государственный план электрификации Советской России после Октябрьской революции 1917 года.

ВХУТЕМАС (Высшие художественно-технические мастерские) — учебные заведения, созданные после революции 1917 года в Москве, Петрограде и других российских городах.

Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду (польск.).

Как будет, так будет (польск.).

Нинель — Ленин наоборот.

Сокращение от Маркс — Ленин.

Не смей перед ними унижаться (польск.).

Я люблю тебя (польск.).

Батюры — самоназвание населения средней части бассейна реки Иньвы в Республике Коми.

«История русского искусства» — шеститомник под редакцией художника И. Э. Грабаря, выпущенный в 1910–1916 годах издательством И. Н. Кнебеля.

Это она во сне, ребёнка зовёт (укр.).

Бабушкины сказки (идиш).

Народничество — идеология, существовавшая в Российской империи в конце XIX века, основанная на сближении интеллигенции с простым народом. «Народная воля» — народническая организация, пропагандировавшая жёсткие методы борьбы с самодержавием.

ПОВ (POW, польск. Polska Organizacja Wojskowa) — подпольная военизированная организация, созданная в 1914 году по инициативе Ю. Пилсудского для борьбы за освобождение польских территорий из-под российского владычества.

Желаю господину Ковальчику пережить эти трудные времена (польск.).

Спасибо (польск.).

Песни А. Галича и Ю. Алешковского, написанные в годы оттепели и приобретшие широкую подпольную популярность. Официально начали исполняться только в конце 1980-х годов.

Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП), основанная в Российской империи 1 марта 1898 года на съезде в Минске и являвшаяся предшественницей КПСС.

Н. Н. Духонин (1876–1917) — русский военачальник, генерал-лейтенант, Верховный главнокомандующий Русской армией в ноябре — декабре 1917 года. Выражение «отправить в штаб к Духонину», появившееся во время Гражданской войны в России, означало «убить», «расстрелять».

Я обедаю каждый день. Я ем бутерброд и яблоко. Я люблю яблоки и ягоды. У меня зелёные глаза (англ.).

КВЧ — культурно-воспитательная часть, лагерное подразделение, отвечавшее за перевоспитание заключённых.

Л. М. Каганович (1893–1991) — советский государственный, хозяйственный и партийный деятель, близкий сподвижник И. В. Сталина.

Сечка — молотый или дроблёный злак (гречка, рис, пшено и др.). Обычно используется как корм для домашнего скота.

Согласно указу императора Николая I от 1827 года евреи призывались в армию с 12 лет и направлялись в специальные школы кантонистов. Власти рассматривали военную службу как ещё один способ обращения евреев в христианство. Еврейских детей направляли в самые суровые школы кантонистов, в самые отдалённые от черты оседлости губернии. Мальчикам запрещалось переписываться с семьёй, говорить на родном языке и молиться. Основным предметом, наряду с военной муштрой, обучением грамоте и счёту, был закон Божий. Начальников ждала награда за каждого новообращённого.

Слабосильная команда (слабкоманда) — оздоровительные лагеря, предназначенные для восстановления сил заключённых. Создавались с целью предотвратить высокую смертность, мешавшую выполнению трудовых планов.

7 августа 1932 года Правительство СССР приняло постановление («Указ семь-восемь» или «Закон о трёх колосках»), приравнивающее имущество колхозов, включая урожай на полях, и перевозимые грузы к государственному имуществу. Хищение такого имущества каралось лишением свободы на срок не ниже 10 лет или расстрелом.

Каэры (КР) — осуждённые по статье 58 Уголовного кодекса РСФСР за контрреволюционную деятельность.

Н. А. Ярошенко (1846–1898) — русский живописец-портретист, мастер бытового жанра. Одной из его главных тем были психологические образы несломленных духом людей. Значительное место в его творчестве занимала также тема социальной несправедливости.

Бестужевка — выпускница Бестужевских курсов в Санкт-Петербурге (1878–1918), одного из первых женских высших учебных заведений в России. Курсы получили название в честь учредителя и первого директора, профессора К. Н. Бестужева-Рюмина.

Инфекционная анемия лошадей (ИНАН, болотная лихорадка) — вирусная болезнь однокопытных (лошади, ослы), характеризующаяся поражением кроветворных органов. Болезнь вызывается вирусом и легко передаётся через корм и воду.

В небе много звезд, в мире много мест.

Звёзды с неба дали знать, что детишкам пора спать.

Спи, мой милый, засыпай, всё, что хочешь, пожелай.

С неба звёздочку достать? Я могу, лишь дай мне знать.

Что же ты не хочешь спать?.. (польск.)

Сексот (секретный сотрудник) — тайный осведомитель НКВД.

Польский гимн.

Фельдшер, помощник врача (лагерный жаргон).

Отдельный лагерный пункт (ОЛП) — низовое подразделение в системе лагерей ГУЛАГа, организуемое для выполнения конкретных производственных задач. ОЛП создавались в непосредственной близости от производимых работ (лесозаготовки, строительство, добыча полезных ископаемых и т. д.).

Сасанидское серебро — древнеиранские изделия из серебра (посуда, монеты, украшения), оказавшиеся в результате торгового обмена на территории России, в основном в Пермском крае, в эпоху раннего Средневековья в VI–VII веках.

Член семьи изменника Родины — формулировка, впервые появившаяся в статье 58-1 УК РСФСР 1926 года.

Лёва, ему всего девять лет (фр.).

Смерш (сокращение от «Смерть шпионам!») — военная контрразведка в Советском Союзе во время Второй мировой войны. Подчинялась непосредственно И. В. Сталину.

Физико-технический институт имени А. Ф. Иоффе — один из крупнейших научно-исследовательских институтов России, основанный в 1918 году. Расположен в Санкт-Петербурге.

Сецессион — выставочное и творческое объединение молодых австрийских художников, выступивших в конце XIX века против рутины академического искусства.

О. Кокошка (1886–1980) — австрийский художник и писатель чешского происхождения, крупнейшая фигура австрийского экспрессионизма.

Й. Плечник (1872–1957) — словенский архитектор и градостроитель, принявший значительное участие в формировании облика нынешних Любляны и Праги.

Парадоксы путешествия во времени. Дэвид Льюис (англ.).

Получено Принстонским университетом 4 сентября 1975 года (англ.).

Национал-уклонизм — термин, введённый И. В. Сталиным для обозначения стремления руководящих партийных работников союзных и автономных республик к самостоятельности в проведении национальной политики.

«Дело валютчиков» — судебный процесс в СССР в 1961 году по обвинению Я. Рокотова, В. Файбишенко и Д. Яковлева в незаконных валютных операциях. Все трое приговорены к расстрелу.

Стихи Б. Окуджавы.

«Посев» — издательство, учреждённое в Германии российскими эмигрантами в 1946 году и выпускающее книги (в том числе художественную литературу) на русском языке, а также журналы «Посев» и «Грани».

«Международный Мемориал» внесён Минюстом в реестр организаций, исполняющих функции иностранного агента.

«Международный Мемориал» внесён Минюстом в реестр организаций, исполняющих функции иностранного агента.

«Международный Мемориал» внесён Минюстом в реестр организаций, исполняющих функции иностранного агента.