— Петя, Петь, ты меня слышишь? — прошептал Митяй, склонившись над другом. — Пе-еть…

Открытый проём шатра заслонила человеческая фигура, и внутри сразу стало темно.

— Опять ты здесь ошиваешься?! — буркнул, заходя с кувшином, лекарь. — Ну сколько можно говорить — не велено никому у раненых быть! Катерина заметит, всем достанется!

— Ермолай Чурилыч, ну я же на минутку только, — пластун виновато шмыгнул носом. — Я только чтобы проверить — очнулся он али нет.

— Проверил? — хмуря брови, бросил дядька. — Ну вот и ступай, значит, себе. Видишь же сам — в несознании он, но дышит, и дышит ровно, а это самое главное. Ему сейчас только молитва и покой нужны, а ты ходишь тут, тревожишь. Иди давай уже!

— Выздоравливайте, дядьки, тут вот гостинец вам, — Митяй положил холщёвый свёрток на скамью и, откинув полог, выскочил наружу.

— Чего парня шпыняешь, Ермолай? — проворчал один из лежавших на топчанах раненых. — Вспомни, как сам после копья при Борнхвёде так же вот лежал. И чего, разве плохо было, когда с десятка проведывали?

— Не плохо, не плохо, — проворчал Ермолай, разливая по глиняным кружкам травяной взвар. — Однако не можно тут никому из посторонних быть. У вас тут шатёр для шибко ранетых воев, а не проходной двор. Вокруг него полевая лазарета раскинута, а не торговые ряды, где можно шататься. Мало в прошлый раз Васильевна всех бранила? Ещё надо?.. Держи, Назарка, — лекарь подал кружку не молодому уже воину. — Давай-ка я тебя придержу, что ли, — подхватил он под локоть раненого.

— Да сам я, — тот, кряхтя, привстал с лежака. — Чего уж, совсем, что ли, немощный. Ты, вон, Черняю лучше помоги, у него рёбра болят, когда он шоволится. И откинь ты уже этот полог, ну чего мы как в погребе. Врач же сама давеча говорила, чтобы продувало маненько.

— Сейча-ас, — лекарь наполнил из кувшина вторую кружку и отвёл в сторону концы плотной конопляной ткани. — Лучше? Ну вот. Давай, болезный, теперь тебя будем поить, — подошёл он к следующему раненому. — Давай-ка потихо-онечку, помаленьку привстаём. Я тебе валик под спину подложу и кружку придержу.

Шагах в десяти от лежащей в зарослях крушины пары воев вспорхнула птица, и они насторожённо закрутили головами.

— Вроде не видать никого, — прошептал Викула, сжимая в руках сулицу.

— Тихо, — подтвердил, снимая с тетивы стрелу, Ушак.

— Свои, — вдруг на плечо дёрнувшемуся Викуле легла сзади чужая крепкая рука. — Не дёргайся, паря, а то ненароком ухо срежу.

Перед глазами караульного мелькнуло остро заточенное лезвие, и он, покосившись вбок на напарника, обмяк. Точно так же придерживали сейчас и его, а позади виднелась фигура в накидке лешака.

— Вот та-ак, молодцы, — раздался позади всё тот же тихий, глухой голос. — Недалеко от нас, в какой-то версте, с полсотни чужаков лесом идут. Вы бы чуть сместились в сторону, братцы, а то как раз у них на пути легли. Только не спугните ненароком, лучше просто тихо полежите, а уж мы с ребятками сами их примем. Всё ли поняли?

— Поняли, — выдавил из себя Викула. — А как же начальству доложить?

— Доложили уже. — Рука отпустила плечо, миг — и позади караульных уже никого не было.

— Хуже волков, — буркнул, передёрнув плечами, Ушак. — И как только подошли так тихо?

— Так пластуны же. Могут, — прошептал напарник. — Ну что, перебежим к болотине?

— Давай, — Ушак поправил примятую траву и, пригнувшись, бросился вслед за Викулой.

— Полсотни их, Онни, может, и ещё десяток к ней, — докладывал через несколько минут сотнику Деян. — По повадкам, бо́льшая часть из западных эстов, но несколько немцев среди них тоже разглядели. У одного там доспех хороший. Идут сторожко. Дозор впереди и позади, в каждом по пять лесников. Но, видать, шибко притомились, не очень внимательны, нас самих и наш след пока не заметили.

— Осколки от того заслона, который давеча разгромили? — спросил Онни. — Два отряда уже их выбили, думал всё. Целую седмицу даже одиночек не видно, всех союзный эст подмёл.

— Уж не знаю, как они там и кого подмели, Калевыч, — хмыкнул десятник. — Если бы мы сами цепью не прочесали у Омовжи и Педьи, так бы небось и ломились до сих пор по лесам.

— Ладно, долго говорить — время терять, — сотник поморщился. — Кто сейчас там их ведёт?

— Из моих, пятёрка Вахруши, — ответил Деян. — Нам бы ещё пару наших пластунских десятков, а то если из приданных ратных брать, шумно получится.

— Доброслав! — подозвал своего помощника Калевыч. — Бери десятки Микко и Вериги, бегите за Деяном, он у болотины бегущую полусотню неприятеля выследил. Там и немцы, говорит, есть, постарайтесь хоть кого-нибудь из них живым взять.

— Сам видел, как их к воротам крепости вели, — докладывал сотнику Корнил. — Еле ноги переставляли ребятки, но самое главное — живы. Эсты их на землю посадили у подъёмного моста и чего-то там долго толклись. Опосля из самой крепости, похоже, шибко важные немцы вышли. Не знаю, чего уж они и как там решали, однако потом эсты обратно к себе пошли, а воротный караул наших вовнутрь завёл.

— Да-а, худо дело, — произнёс задумчиво Онни. — Могут в каменное узилище, в подвал кинуть, а потом начнут пытать, раскалённым железом жечь и всё выведывать. Их ведь много чего интересует. А могут просто прилюдно четвертовать и расчленённые части тела на пики нанизать, потом на всеобщее обозрение их выставить. С них станется, для поднятия духа вполне себе могут такое устроить.

— Так что же делать, Онни Калевыч? — спросил Корнил. — И отбить их никак не отобьёшь, даже хитростью в крепость не проникнуть. Вон как все тут сторожко держатся.

— Да уж, нашей и двумя приданными ратными сотнями много не навоюешь, — согласился командир пластунов. — Тут по-другому нужно. Обожди, Корнил, не отвлекай, видишь — думаю. Ну что же, пожалуй, пора начинать шевелить нам вражину, — через какое-то время наконец произнёс сотник. — Как раз ведь по времени наши к Двине должны начинать двигаться. Пойду я со старшинами приданных ратных сотен посоветуюсь. Посидим, подумаем вместе, послушаем, чего кто скажет. Пошли, Доброслав, — кивнул он заместителю. — А вы ждите.

Пару часов совещались в том дальнем урочище, где был разбит тайный лагерь, командиры трёх сотен. Наконец, после спора, как нужно правильно действовать, пришли к единому мнению: рыцари должны поверить в то, что в лесах у Феллина сейчас скапливаются большие силы русских и союзных им балтских племён. Для этого врагу нужно пустить обильно кровь и отвадить его заходить в лес восточнее озера Выртсъярв. А уж потом и выкупать пленных пластунов будет можно, всегда ведь легче торговаться, когда твоя сторона сильней.

— Эстов у нас мало, — произнёс, хмурясь, командир Нарвской сотни — Власий. — Что такое три десятка? Их даже в кучу собери — никто не поверит, что тут вся племенная дружина собралась. Нужно нам помощь просить.

— Вирумцев не дадут, — покачав головой, заметил сотник бригадных пешцев Семён. — Все пять сотен с нашей ратью к Двине пойдут. Я слышал, Каиро к дальнему переходу своих людей готовил.

— Тогда, может, к Айгару послать? — предложил Онни. — Он после смерти Кривобокого хороший вес среди угандийцев набрал. Долей добычи его недавно наделили. Работных людей у него наняли для ремонта Юрьевской крепости. Посулить ему третью часть со всего отбитого железа, если он хорошую подмогу даст. Неужто не согласится?

— Он тогда всех своих работных с Юрьева снимет, — Власий усмехнулся. — Не боишься Лавра Буриславовича? Он тебе покажет за срыв крепостных работ.

— А-а-а, когда это ещё будет, — отмахнулся командир пластунов. — До зимы точно его не увижу, а там, глядишь, поостынет.

— Ну смотри, — нарвский сотник пожал плечами. — А так-то союзные эсты нам бы очень пригодились. У них тут рек много, а считай в каждом лесном городище свои челны есть. Ну и Феллин у огромного озера выставлен. Если бы Айгар по Педье на челнах со своими приплыл сюда, вообще было бы хорошо. Угандийцы под себя бы озеро взяли и его берега, а мы бы из леса давили.

— Хорошая мысль, — одобрил Онни. — Доброслав, тогда я тебя попрошу к Айгару сбегать. Ты в его городище уже был, время не потеряешь и доберёшься до него быстро. Да и слышал тут всё, небось измыслишь, как убедить вождя. Бери троих и выступайте как можно скорее. А мы сидеть тут без дела тоже не будем. Предлагаю вот что: выведу-ка я всю свою сотню в леса и разворошу осиное гнездо у Феллина. Удастся — значит, заманю вам под удар часть вражьих сил. Коли нет — дальше думать будем.

— Aufstehen![4] — Стражник пнул носком сапога Вахрушу, целясь в бок. Локоть прикрыл его, приняв на себя удар, и обозлённый стражник хлестнул пленного древком копья по лицу. — Aufstehen!

— Да встаю я, встаю, — промычал тот, поднимаясь на ноги.

Цепи на ногах и руках звякнули, и при свете факела он огляделся. В соседнем углу около Неемо возились двое с молотками и какими-то железками. За ними присматривали три стражника в длинных, до самых колен, кольчугах. Трое стояли и около самого Вахруши. Подвальная, грязная и сырая камера была небольшая и никаких узников кроме пластунов в ней сейчас не было. Повозившись с цепями Неемо, их отсоединили от заделанных в стену массивных железных колец, и трое стоявших около него стражников, подталкивая, повели пластуна к выходу.

— Если сейчас казнь — прощай, друг, — произнёс Неемо, обернувшись в дверном проёме.

— Рано умирать, друг! — воскликнул Вахруша. — В трясине не утопли, значит, ещё повоюем!

— Ruhe! Stillstehen![5] — рявкнул один из тех воинов, что стоял около Вахруши, и ударил его кулаком под дых.

— Что ж вы злые такие? — прохрипел тот, согнувшись. — Всё, молчу-молчу, — и получив удар в голову, сжал зубы.

Отсоединив от стены цепи, Вахрушу вывели из камеры тем же путём, что и его напарника. По узкой лестнице проследовали наверх, а потом длинными коридорами в большой зал. Посреди него под приглядом стражников стоял Неемо, рядом с ним поставили и Вахрушу. Шагах в десяти, в массивном кресле, окруженный воинами восседал человек с властными, жёсткими чертами лица. Под светлым, просторным одеянием с нанесённым на него красным крестом и мечом виднелась кольчуга. Из закреплённых на поясе и отделанных серебром ножен выглядывал эфес меча.

— Хороший меч, и бронька тоже приличная, — отметил Вахруша, окинув цепким взглядом фигуру сидящего. — Такую и сотнику в пешей бригадной рати не зазорно носить. Для пластуна-то оно, конечно, никак, по лесам в ней не побегаешь.

Стражники что-то требовательно выкрикнули и, ударив сзади, попытались поставить пластунов на колени. Те упрямо поднимались. Следовал опять удар, но они снова и снова поднимались на ноги.

Сидящий в кресле что-то негромко произнёс, и стражники, оставив свои попытки, отошли в сторону.

— Вы не есть лесной дикарь. Вы есть воин, — перевёл слова повелителя один из стоящих около кресла. — Магистр ордена меченосцев Фольквин фон Наумбург цу Винтерштеттен сделать вам большой милость. Вы можете стоять перед ним на свой нога.

— Благодарствую, — сказал Вахруша. — У нас, у христианских воинов, только ведь в храме божьем, перед иконами, приличествует на коленях стоять. Ещё бы нам оковы снять, — он звякнул цепью. — Ну куды же мы денемся, с такой-то охраной?

— Сначала назвать себя, — перевёл всё тот же толмач, — потом господин магистр решать, что с вами делать.

— Пластун Андреевской бригады Вахруша, по батюшке Иванович, — назвался пленный. — А это мой товарищ Неемо, имя во Христе у него Николай.

— Он есть эст? — поинтересовался немец.

— Он есть воин русской рати, — упрямо тряхнув головой, заявил Вахруша, — пластун Андреевской бригады. Я надеюсь, вы слышали о такой?

— Здесь спрашивать мы! — перебили его. — Ты отвечать или пойти на корм собак!

— Хорошо, хорошо, спрашивайте, — вежливо произнёс Вахруша. — Вы же сами сказали, чтоб назвались.

— Что делать твой Андреевский бригад на наш земля, и сколько сюда всего прийти ваш воин? — перевёл новые вопросы магистра толмач.

— Я простой пластун, рядовой воин, откуда же мне знать, сколько сюда и кого пришло? — ответил Вахруша, пожав плечами. — Мы впереди всех шли, наше ведь дело — дозорная служба, а все ратные тысячи уже за нами топали и осадной припас тащили. А пришли почему? Ну и вы ведь так же на нашу землю в начале лета пожаловали? Вот и мы, стало быть, с ответным визитом к вам…

Магистр махнул рукой, и свалившегося от удара сзади пластуна начали бить ногами. Свернувшись калачиком, он как мог прикрывал руками лицо, но всё одно нос и губу разбили.

— Genug![6] — разнеслось под сводами залы. Стражники отступили, и Вахруша, кряхтя, поднялся с пола.

— Мы не на ярмарка, а ты не есть скоморох, — донеслось до него. — Шутить там, не здесь. Но ты с твой поганый язык вряд ли до неё дожить. Помни, где ты сейчас и перед кем стоять. Какой приказ у тебя быть от командир? Что ты делать у ручей и зачем так близко подойти к крепость?

— Дык известно чего, путь искал, — ответил, сплёвывая кровь, пластун. — Издали ведь не всё можно разглядеть. Воинов и стены-то оно, конечно, видно, а вот сам путь — нет.

— Какой такой путь? — переспросил непонимающе толмач.

— Так известно какой, чтобы осадные орудия ближе подкатить. — Вахруша попробовал развести руками и дёрнул цепями. — Ногами-то хоть где можно пройти, а вот их, эти орудия, просто так не провезёшь. А тут ещё и ручей этот. Ну вот и смотрели мы для них путь.

— Когда ждать у крепость этот самый орудий? — послышался новый вопрос.

— Господин магистр, вот ей-богу, не знаю, — совершенно честно ответил Вахруша. — Я же вам говорил, мы простые воины из пластунской дозорной сотни. Откуда же мы сроки подвоза осадных орудий и припаса знаем? Ну уж до дождей-то точно всё должны сюда подтянуть, потому как по местным хлябям и буеракам это та ещё морока. А уж потом, как стены орудийщики размолотят, после дождей, можно и обратно зимним путём всё к себе катить.

— Опять, небось, бить будут? — Вахруша сжался в ожидании удара. Но немцы были заняты важным разговором и уже не обращали внимания на пленных.

— В подвал их, пусть пока живут! — мельком взглянув на пластунов, наконец бросил магистр и, продолжая прерванный разговор, опять повернулся к окружившим его рыцарям.

Стражники тычками вытолкнули пленных в коридор, и тяжёлая двухстворчатая дубовая дверь захлопнулась.

— Я им не верю, — произнёс рыцарь с багровым косым шрамом на щеке. — Русские искусны в своей военной хитрости. Они уже несколько раз поступали не так, как мы от них ожидали. Возьмите наш поход на Нарву или последний, чтобы отбить Дерпт.

— Вы хотите сказать, Михаэль, что русские не собираются брать нашу крепость? — поинтересовался магистр. — И что они будут довольствоваться тем, что сумели только отбить нас? По-вашему, мы можем успокоиться и распустить ливов с латгаллами в их лесные городища?

— Нет, я такое не говорил, магистр, — покачал головой рыцарь. — Я полагаю, что нам нужно приложить все усилия, чтобы твёрдо удостовериться в их намереньях, а уже потом выстраивать свою стратегию.

— За последнюю неделю к нам вышли три малые группы из разбитого сильного заслона Фридриха, — заговорил коренастый, с грубыми чертами лица рыцарь. — Все, кто в них был, утверждают, что чащи, по которым они бежали от преследования, наводнены союзными русским эстами и теми, кого они называют лесными воинами — пластунами. Вот и эти двое пленных тоже из них. Только тем нашим беглецам, кто двигался по болотным топям, и удалось выйти к нашей крепости, да и то с большими потерями. Так что тому, что русские стягивают сюда свои силы, я полагаю, верить можно. Вопрос — насколько они большие? Такие, чтобы встать у озера заслоном, или чтобы готовиться к штурму? Вот в этом-то и нужно убедиться.

— И как ты предлагаешь это сделать, Ульрих? — спросил магистр. — Послать всю нашу рать в лес, чтобы удостовериться, много ли там у врага сил? Поверь, русские только этого и ждут, с их умением воевать в лесах. Мы же сильны тяжёлой кавалерий и закованной в железо пехотой. А для правильной войны нам нужна свобода манёвра. Пусть идут к озеру Выртсъярв ливы и латгаллы, их не жалко будет потерять. Меньше мужчин останется в их племенах — проще будет заселить земли переселенцами с немецких княжеств.

— А что по военной помощи из них? — произнёс рыцарь Михаэль. — Шестой крестовый поход в землю обетованную закончен. Помнится, император Священной Римской империи Фридрих II обещал дать нам освободившихся воинов для борьбы с язычниками и еретиками.

— Помощь пришла, но совсем не такая, как мы предполагали, — поддержал его командир орденской конницы рыцарь Герберт. — И то часть её задержал у себя Рижский епископ. А приди к нам столько, сколько мы рассчитывали, и не было бы этого досадного поражения у Дерпта.

— Я запрошу у епископа подкрепление, — заверил Фольквин фон Наумбург. — На этот раз он мне не откажет, или пусть разбирается здесь в Ливонии сам, а мы уйдём на помощь Тевтонскому ордену в земли пруссов. Именно туда и убыли все те силы, которые должны были предназначаться нам. Земли между Неманом и Вислой охвачены большим восстанием. К пруссам присоединились ещё и славянские племена, которые уже были нами покорены. Язычники захватили несколько малых крепостей и даже взяли штурмом Бальгу. Теперь же они собираются идти на Эльбинг. Если падёт и он, тогда мы потеряем всё побережье до польского Гданьска, и все жертвы и труды последних трёх десятков лет будут напрасны.

— Выходит, большой помощи из германских земель нам не дождаться, — сделал вывод рыцарь Михаэль. — И о том, чтобы выбить руссов из Дерпта и Нарвы такими силами, можно даже и не мечтать. Их едва ли хватит, чтобы удерживать то, что мы сейчас имеем, а к ним подходят подкрепления.

— Не нужно спешить с выводами, — промолвил магистр. — Стратегия войны заключается не только лишь в том, чтобы самому разбить врага в одной решительной битве, а и в том, чтобы, пользуясь искусством дипломатии, найти союзников и привести на войну ещё и их силы, создав значительный перевес. И тут в балтских землях есть те, с кем можно было бы объединиться.

— Вы говорите про датчан? — Герберт скептически хмыкнул. — Мы только недавно так ожесточённо воевали с ними, и у них, как я слышал, подписан вечный мир с русскими. Вспомните, ведь именно они спасли от полного разгрома и пленения датское войско под Нарвой, а потом ещё и вернули королю Вальдемару потерянный в Эстляндии Ревель.

— Но сами датчане потеряли при этом Нарву со всеми окружающими землями и очень важный остров Котлин! — воскликнул магистр. — А эсты, ориентируясь на русских, уже не хотят быть под властью короля Вальдемара II и поставленного им на управление Эстляндией герцога Кристофера. Всё больше племён язычников платят дань Новгороду и даже принимают его веру. Я думаю, на всех этих противоречиях мы и можем сыграть, пообещав датчанам во владение весь север Эстляндии и даже Ижорские земли. Папские послы уже работают над этим, но есть и ещё один потенциальный союзник. Не забывайте про то, что свергнутый Кнутом Хольмгерссоном шведский король Эрик Шепелявый укрылся в землях своего родственника, новгородского воеводы Андрея Сотника, женатого на его сестре Марте. К нему сейчас бегут от преследования многие недовольные из Швеции. И пока жив Эрик, спокойного правления у Кнута не будет, как бы ни заливал он кровью свою страну. Когда в Новгороде царило безвластие или когда правил Михаил Черниговский, как я знаю, Эрику Шепелявому уже готовы были указать на дверь и даже намеревались выдать его шведам. Но всё кардинально изменилось, и теперь весь русский север вновь находится под рукой у сильного князя Ярослава, его сыновей и воевод. А это значит, что мира между правящим ныне Швецией Кнутом и Новгородом не будет. Вот вам и ещё один наш потенциальный союзник. Кстати, тоже потерявший часть земель в финских пределах. Так что не всё так плохо, братья. — Магистр обвёл глазами стоящих рядом рыцарей. — Помяните моё слово, мы ещё выкинем этих русских еретиков из балтийских земель и перекроем им путь к морю, заперев в их дремучих лесах. Нужно просто собраться с силами. А сейчас давайте подумаем, какие силы нам послать за озеро Выртсъярв.

— Старшо́й, по Рижской дороге в окружении двух десятков конных воев едет монах, — докладывал Крива. — Вои боевитые — и бронька, и оружие у них хорошие, но видать, издали идут, изрядно изгрязнились все и устали. Уж мы-то умеем такое примечать. Встали они у того брода, за каким ты сказал нам приглядывать. Костёр запалили, монаху шалаш быстренько из еловых ветвей сладили, ещё и полотном сверху накрыли.

— Десять вёрст всего до крепости осталось, а ты говоришь, они на отдых встали, да ещё и с костром, — произнёс, обдумывая только что услышанное, Терентий.

— Так ведь третий день хороший дождь льёт, и версту-то по разбитой дороге пройти непросто, а тут десять, — заметил Крива. — А она размешена изрядно после вчерашнего обоза.

— Да-а, хорошая цель была вчера, жирная, — аж облизнулся стоящий неподалёку под большой сосной молодой пластун. — Если бы всеми тремя десятками на него кинулись — глядишь, и разогнали бы, и снедь себе хорошую раздобыли.

— Ага, а потом бы на нас всей сворой накинулись из крепости, — проворчал десятник. — За обоз этот вполне могли бы. Лесных ливов и латгаллов бросили бы пару сотен, отрезали бы пути отхода, и всё — поминай как звали. Всех обозников мы ведь всё одно бы не побили, кто-нибудь да предупредил бы своих. А вот с этими можно и справиться, — сказал он задумчиво. — Два десятка немецких воинов одного монаха только охраняют и угождают ему. Видать, не простой это монах. Очень интересно, что же его в крепость-то несёт. Лузга! — подозвал он молодого пластуна. — Слышал, что Крива только что рассказывал? Беги к командиру взвода и доложись обо всём. Скажи, что мы к броду все направились и ждём его команды. Коли не сто́ит этот отряд того, чтобы на него нападали, пусть он тебе скажет, прибежишь и мне сообщишь, отползём тогда.

— Вот здесь та речка, как уж её местные называют, — Онни наморщил лоб, водя пальцем по плотному листу бумаги. — А-а-а, Тянассильма, — вспомнил он мудрёное название. — Так вот, смотрите простейшую карту — это её русло. Река бежит мимо крепости на восток в сторону озера, в которое потом и впадает. Мимо неё по большей части тянется сухой путь с Феллина на Дерпт, сиречь наш Юрьев. По ней же плывут на челнах, перевозя всякие грузы. Кстати, западные эсты как раз по этой самой реке и сплавлялись до озера, а потом, проплыв по нему, далее заходили в Педью и Омовжу, когда в начале лета на нас в набег шли. Их хорошо пластуны у реки побили. Вот и сейчас, я полагаю, от крепости на нас наступать они точно так же, по известному пути будут. Дорога-то здесь хорошо проторённая, а обойти нас с севера после недавних затяжных дождей не получится. И так там были болота, а уж после ненастья…

— Я бы на трясину сильно не полагался, — перебил его нарвский сотник. — Сам же ты, Онни, рассказывал, сколько вы в болотах отходящие ватаги неприятеля побили. Значит, есть там проходные тропы.

— Были в сухую погоду, все их посмотрели, облазили, сейчас таких нет, — заявил один из пластунских взводных. — Но наблюдателей выставить можно, чтобы быть уверенными, что нас не обойдут.

— Нужно поставить, — кивнул Власий. — И сигнальные рога им на посты дать — пусть, если что, сразу тревогу подают. У немца на службе местные лесовины есть, а уж они тут каждую лужу знают.

— Хорошо, наблюдателей поставим, — согласился с нарвцем Онни. — Хотя людей у нас очень мало. С болотами понятно, там приглядим, а всех остальных я предлагаю собирать вот тут, — он показал на карте точку. — Дорога, делая большую петлю, потом пересекает вот здесь, на этом броде, реку, а южнее, в какой-то версте, уже будет то устье, где она впадает в озеро. В этом месте мы сможем загородить путь врагу как по сухопутной дороге, так сумеем не пропустить его челны и по реке, если неприятель всё же решится часть своих сил послать водой.

— А первый раз можно было бы кровь вражине вот тут пустить, — ткнул пальцем в карту командир второй пешей сотни Семён. — Сам же говоришь, Калевыч, что река большую петлю делает. В восточном конце её это да, весьма удачно будет все наши силы поставить, а вот здесь, на западе, в самом начале изгиба можно разместить небольшой заслон. Пусть он стрелы и болты помечет?

— А что, это мысль, — согласился командир пластунов. — Справа, с севера, наш заслон от быстрого обхода русло реки прикроет, а слева, с юга, болотина. Десять минут быстрой стрельбы, лучники по два колчана опустошили и откатываются к главным силам.

— Вот-вот, чтобы не как на праздник находники шли, — поддержал товарища Власий. — Сами говорили, что немцев на нас мало пойдёт, в основном это ливы с латгаллами будут. А против них и самострелы не нужны, нашими луками даже и лучше их бить. Уже там, на подходе, настрой с них слетит, когда кровь возьмём.

— Эх, ещё бы угандийцы поспели, — произнёс командир нарвских пешцев. — Даже в те же болота их выставить, чтобы своих из сотен не отвлекать. Не слышно ничего, идут хоть к нам они?

— Вот же при вас Доброслава к нему посылал, — кивнул на своего заместителя Онни. — А ну расскажи всем.

— С Айгаром виделся, — доложился тот. — Помощь свою он обещал, но говорит, что людей не так-то просто сейчас собрать. Многие в лесные селища с долей добычи ушли, кто-то в работах на Юрьевской крепости. Гонцов при мне разослал по своим городищам, а я уж ждать не стал, обратно поспешил.

— Значит, на союзных эстов нам надёжи никакой нет, сами будем отбиваться, — сделал вывод Семён Васильевич. — Это когда они ещё соберутся, и соберутся ли вообще…

— Русские подвели к Феллину приличные силы, — докладывал в большом зале крепости рыцарь Михаэль. — Встретили нас передовым отрядом лучников перед своим основным войском и потом отошли к нему. Оно же стояло на крепкой позиции за переправой через реку рядом с устьем. Мы пробовали атаковать, но в это время со стороны озера ударили с челнов союзные руссам эсты, и, понеся потери, нам пришлось отступить. Наши же челны враг тоже перехватил на реке и побил сидевших в них стрелами. Обойти русских по болотам невозможно, они их хорошо изучили и посадили на всех тропах сильные отряды.

— Вы полагаете, Михаэль, что войско русских столь многочисленно? — спросил сидящий на кресле магистр.

— Да, я так считаю, — подтвердил тот. — Помимо пешцев и дружины лесных язычников, мы видели у них ещё и конных воинов. Причём в битву их не выпускали, как видно придерживая до особого случая и желая заманить нас в ловушку. Они стояли у дальней опушки. Мы не поддались на их уловку.

— А может, это обычный заслон? — засомневался рыцарь Иоганн. — Русские хитры и коварны. Почему же, если их войско так многочисленно, они сами не атаковали вас?

— Я же уже пояснил, что мы не дали завлечь себя в ловушку, — ответил Михаэль. — На прошлом совете было решено разведать их силы боем, но в большое сражение не вступать. Я так и поступил, и то из семи сотен пешего ополчения союзных нам балтов потеряно убитыми или ранеными почти половина. Да и в конных сотнях их племенной дружины побито арбалетными болтами почти четверть, хотя они в бой не вступали. Какие доказательства ещё нам нужны?..

— Сколачивайте побольше лестниц, плетите из ивы щиты, — потребовал у сидящих под соснами командиров Онни. — Пусть этот пленный видит, что мы основательно готовим тут осадной припас. Власий Пяткович, у тебя плотники добрые есть в сотне, сам мне недавно рассказывал, как на Нарве расстроились. Пусть они из дерева хитрые изделия сладят, хоть отдалённо похожие на наши метательные машины. Мы их полотном все затянем, чтобы ничего разглядеть нельзя было, а рыцаря мимо проведём. Пусть думает, что у нас тут и онагры есть.

— Ну ты и сказал, Калевыч, «метательные машины», — командир нарвцев усмехнулся. — Это же не просто из тёсаных брёвен какую-нибудь избу или башню сколотить, тут хитрую механизму надобно делать. Онагр ведь и сам по себе изделие непростое, а у нас даже чтобы простейшую раму сколотить, никаких приспособ, окромя топоров и пары пил, нет.

— А здесь точность и не нужна, — улыбнувшись, заметил Онни. — Пусть разум немца сам домысливает, что это там под парусиной эдакое торчит. Главное — внешняя, самая отдалённая схожесть.

Пройдя поворот на Изборск, ближе к вечеру конный отряд свернул с хорошо набитой дороги на тропу. Теперь всадники следовали друг за другом, растянувшись на целую версту. Несколько часов тряски, и Мартын Андреевич, выехав на большую поляну, спешился.

— Тут будем на ночёвку вставать, — сказал он, оглядываясь. — Вон там ручей с хорошей водой, — указал он рукой. — А там левее дрова можно брать — бурелом, суховины в том месте должно быть много. Урмас, твой десяток заступает первым в караул! Репех, а ты со своими обеги всё вокруг! Чужих в этих местах вроде не должно быть, но всё одно проверяйте внимательно!

— Спиридон, за нашими конями пока приглядите, — попросил Урмас, навязывая путы на передние ноги своему. — Ребята, все разбились на двойки. Миккали, за мной!

Разбившийся на пары десяток побежал осматривать лес, а выезжающие на поляну пластуны с кряхтением слезали с сёдел.

— А я ведь когда-то хотел в конную тысячу к Василию Андреевичу проситься, — растирая избитое «мягкое место», проворчал Звяга. — Хорошо, что в пластуны подался, ногами или на брюхе оно привычней. А ты вот, Митяй, почто к нам напросился? Все дружки ведь, окромя Петьки, сейчас в конных. Чай, уж не отказал бы, взял бы к себе брат?

— Брат-то тут при чём?! — буркнул тот, стреножа коня. — И не только мы в конницу не пошли, Оська, вон, в орудийщиках. Мы с Петром ещё с первого курса ратной школы в пластуны мечтали попасть.

— Да-а, Петька, Петька, — Звяга покачал головой, снимая с коня седло. — Досталось парню. Но ты-то не переживай, видишь как, очнулся он, как раз перед нашим уходом в себя пришёл, всех узнаёт. А то, что у него слабость, чего уж тут поделать, целую неделю ведь парень в беспамятстве пролежал — не шутки. Ничего, вот с Двины к Юрьеву вернёмся, он уже и бегать будет, помяни моё слово.

— Дай бог. — Расседлав коня, Митяй пустил его пастись в уже образовавшийся табунок.

Подъехавшие первыми уже успели сходить в лес и тащили на поляну сухие лесины. Прошло несколько минут, и от разгоравшихся костров потянуло дымом.

— Митяй, Месток, воды принесите! — распорядился Серафим. — Вон там, сотник сказал, хороший ручей протекает.

Самые молодые в десятке схватили кожаные вёдра и припустились в ту сторону, куда им показали, а Путша, собрав сухие веточки, уже выбивал из кресала на трут искры.

— Дрова давай, чего рты раззявили?! — прикрикнул он, раздувая огонёк. — Чурило, с тебя колья с хорошей перекладиной. Вага, котёл сюда неси!

Прошёл ещё какой-то час, и от костров потянуло съестным духом. В кипяток бросили развариться сушёное мясо и потом засыпали дроблёную крупу.

— А у Репеха сегодня кашка со свежим мясцом будет, — помешивая в котле палкой, заявил Путша. — Пока лес проверяли, Чудин зайца подстрелил. Может, сходить, спросить немного?

— Да ла-адно, не стоит, — отмахнулся Серафим. — Тут этого зайца, если по всем десяткам делить, нам одна лапа и достанется. Обойдёмся, ты топлёным салом крупу заправляй.

Помимо общего отрядного караула в каждом десятке ночью дежурил и свой человек, в задачу которого входило кроме охраны присматривать за костром. Вторую ночь, пока шли по своим местам, на дежурство ставили самых молодых, потом, по мере приближения к Двине, должны были караулить уже опытные воины.

«А где-то далеко, за тысячу вёрст, мерно дышат и посапывают в поместных казармах головастики, только набранные в ратную школу», — думал, вслушиваясь в ночные звуки Митяй. Совсем недавно и он так же лежал на двухъярусных нарах в комнате старшаков. На улицах Андреевского тихо, изредка проходит патруль, а в избе спит и видит сны Ладислава, его Ладушка. «Вот же, после года службы в Нарве уже должны были сыграть свадьбу, а тут этот поход, — бежали мысли. — Скорее бы уже домой. Навоевался. И как это, по рассказам бати, по три, и даже по пять лет ратиться дружины уходили? Тут и за два-то года по дому истосковался».

— Серёдка, — произнёс, проходя мимо, командир караульного десятка. — Меняйтесь, — и пошёл к соседнему костру.

— Месток, Местята, — прошептал Митяй, трогая плечо друга.

Тот спросонья перехватил руку и тут же ослабил хват.

— Уф, приснится же такое, — хрипло проговорил он. — Как будто мы внизу на земле с ливом сцепились, а он ножом мне к шее тянет и вот-вот пересилит. А тут ты. Ох. Дрова-то остались?

— С избытком, — ответил Митяй, подкладывая пару полешков в огонь. — Сильно только не пали, а то заругают. Всё, я сплю. — И, растянувшись на пологе, он накрылся верхним кафтаном.

Где-то в лесной чаще кричала ночная птица, фыркали и переступали стреноженные кони, потрескивали сгораемые в огне дрова. Звёзды начали тускнеть, и тёмное небо на востоке просветлело. Начинался новый день хмурня[12].

— Вот же упрямые, три крепости сожгли, с двух ближайших гарнизоны сбежали, а тут ведь всё знают про это, но не сдаются! — сетовал Цветан. — Понимаю, если бы они в большой, в каменной, как Эльбинг, сидели, а тут-то вот, за дубовые стены чего держаться? Они ведь тоже, как и все прочие, сгорят!

— Ну да, немец воин ярый, — ответил, вливая в большую бочку разогретую смолу-живицу, ладейный орудийщик Пятко. — Мы вот когда к абордажу готовимся, стараемся прежде хорошо его команду из луков и самострелов издали проредить. А иначе кровью умоешься, как ладьи сцепятся. Зло немцы бьются, отчаянно. Так, ну что, а вот теперяча жир подавайте. — Пятко взял в руки палку для перемешивания смеси. — Тихо, тихо, обварите! — воскликнул он, отскакивая от бочки. — Ну куды же вы так живо?! Плеснёт на кожу, лоскутом ведь всё слезет! Вот, вот, правильно, осторожно, чтобы тонкой струйкой текло.

Удерживавшие ведро Еремей со Спиркой осторожно влили растопленный тюлений жир в бочку, и Пятко начал тщательно перемешивать горячую массу.

— Ну всё, теперь осталось только лишь дёготь для вязкости в оную смесь добавить — и будет готово, — наконец произнёс он удовлетворённо. — Неси его сюды, Дубыня. Ох и гореть же она будет, ребята! Водой не больно затушишь. Жаль, запаса серы тут нет. В поместье ещё и её добавляют, тогда уже точно только засыпать огонь песком. Ну да ладно, и без серы хорошо будет гореть.

С воротной башни крепости щёлкнуло, и Пятко, отложив палку, приставил ладонь ко лбу.

— На три сотни шагов бьёт, — сказал он важно. — Ну вот, я ведь говорил, не докинет воротный скорпион немцев до четырёх. Это же не поместные механики его ладили.

— Да-а, последняя крепость перед Эльбингом, — заметил стоящий около костра Сбыня. — Ту возьмём, и можно домой будет возвращаться. А что, к ливам мы не попали, зато тут союзников супротив немца нашли. Правильно Святозар Третьякович говорит, не до Юрьева им будет, пока у них прямо под боком горит. Дальше пруссы и сами, небось, тут разберутся. Туши костры, ребята, — приказал он помогающим пластунам. — Около смеси ничего не должно гореть, а то даже малой искры хватит поджечь. И кожи сюда тащите, вон той, что под кустом лежит.

Девятко с Устимом подтащили большой кожаный полог, и вскоре огромная бочка была им плотно укутана.

— А теперь водой пролили его, и всё, кто не в карауле — ступайте отсель, а я пойду Святозару Третьяковичу доложусь, — распорядился, поправляя укрытие, Пятко. — Близко к бочке никого не допускайте, даже если от вождей за смесью придут. Говорите, что не готова она, что настояться ей нужно.

На холме, с которого открывались взгляду окрестности, под большим дубом проходил совет всех прусских племён, участвующих в общем походе. Председательствовал на нём верховный вождь самбов Гланде Самбор. Среди двух десятков племенных вождей и жрецов сидел и старший из русского отряда Святозар.

На большом совете, как обычно, было шумно. В войне участвовали дружины и ополчение уже семи прусских племён, и у каждого присутствующего было своё личное виденье, как нужно воевать. Никакого единства тут и близко не было — ещё недавно все присутствующие были соперниками и даже воевали между собой, и только перед лицом ещё большей опасности в лице немцев им приходилось мириться с присутствием соседа.

— Самбы и так взяли большую долю добычи за Бальгу, а теперь и на Эльбинг глаз положили! — воскликнул разгорячённый спором верховный вождь вармов. — А мы больше их кровь пролили. Где же справедливость?!

— Да-а, Гланде Самбору нравится диктовать волю племенам, но он, похоже, забыл, что пруссы свободный народ! — поддержал выступающего верховный вождь погудов. — Война закончится, и, помяните моё слово, он постарается на всех нас аркан накинуть. Не зря же с предводителем руссов всё время шепчется. Те Ливонию под себя подбирают, а потом и у нас крепости начнут строить. Вот и дождёмся, сменим рыцарей-крестоносцев на них.

— Не стыдно тебе наговаривать напраслину на наших союзников, Кандейм?! — оборвал его вождь самбов. — Они с первого дня похода с нами, и взять Бальгу без них бы точно не удалось. Кто из присутствующих там был, подтвердит. А войско твоего племени только месяц как примкнуло к нам, и кроме того, что поучаствовало в нескольких стычках, похвастаться ему нечем. Так что оставь свои упрёки при себе.

— А ты мне рот не затыкай, Гланде Самбор! — вскочил с места раскрасневшийся спорщик. — Я тут такой же полноправный член совета, как и ты. Видите, вожди?! — Он обвёл глазами сидящих. — Сначала самбы у нас заберут голос на совете, а потом приберут к рукам и наши земли!

Сразу несколько вождей вскочили вслед за ним на ноги и разразились криками.

— Тихо, тихо, довольно! — потрясая посохом, пытался успокоить их верховный жрец. — Что толку в ваших спорах, когда наш враг ещё не побеждён?! Не будет единения пруссов — немцы-крестоносцы разобьют всех поодиночке и опять выстроят свои крепости на тех же местах, где они стояли! Прекратите свару!

Ещё пару часов шли ожесточённые споры, и в итоге вожди трёх племён — вармов, помезан и погудов — покинули совет.

— Кандейм, я тебя предупредил, под Эльбингом немцы скопили большие силы, — бросил вслед уходящим вождь самбов. — Ты подначил отколоться вместе со своим племенем ещё два от главных сил пруссов, и этим подписал многим из них смертный приговор. Помни об этом, их кровь будет на тебе! Я сделал всё, чтобы мы были едины, — он оглядел оставшихся предводителей. — Но не в моих силах сделать пруссов мудрей. Корысть, зависть и властолюбие — вот что правит вождями помезан, погудов и вармов. Мы все не безгрешны, но всё же готовы ради высшей цели умерить свою гордость. Так давайте же и дальше будем держаться вместе, и тогда нам не придётся прятаться в лесах и болотах от пришедших с запада завоевателей. А теперь предлагаю обсудить, как нам нужно действовать в этой войне. Говори, Крайлис, — кивнул он одному из сидящих воинов.

— Уважаемый совет, — поднялся на ноги воевода самбов. — Посланные под Эльбинг конные дозоры видели у крепости огромные силы врага. Одной только конницы они уверенно насчитали более двух тысяч, из них треть это тяжёлая рыцарская. Пехоты собрано гораздо больше, но точное число счесть невозможно. Часть её расположилась в лесах, кто-то находится на пристани и в кораблях, часть, как видно, за крепостными стенами. Видели дозорные и воинов из покорённых немцами племён сассов и кульмов, держатся они от всех остальных отдельно. Числом не превосходят полутора тысяч. Большая часть их рати пешая и только около двух сотен — конные воины, как видно, это дружины вождей.

— Присаживайся, Крайлис, — сказал воеводе Гланде Самбор. — Вы понимаете, какая грозная сила нам противостоит? — Он вновь обвёл взглядом собранных предводителей. — А мы только что на целую треть ослабли из-за спеси и властолюбия тех, кто нас покинул. Что сделает войско вармов, помезан и погудов против такого сильного врага?

— А что сделает наше?! — воскликнул вождь надрувов. — Все здесь сидящие знают, как страшна атака латной немецкой конницы. Как бы ни было велико́ наше ополчение, но всё оно не устоит перед её натиском. А ведь удар поддержит и доспешная немецкая пехота. Не лучше ли нам, пока не поздно, уйти в свои земли и защищаться там в своих крепостях и знакомых лесах?

— Тогда нас перебьют поодиночке! — бросил сидящий рядом с ним предводитель натангов. — И не думай отсидеться в своём дальнем углу, Пиктюр. Разорив нас, крестоносцы придут к тебе и к священной роще Ромове.

— Квейдис прав, — поддержал натанга Гланде Самбор. — Отсидеться нам уже не получится. Или мы разобьём и выкинем с нашей земли немцев, или они поработят нас. У четырёх наших племён восьмитысячное войско, по своей численности оно превосходит противника, и если грамотно им распорядиться, у нас будет шанс на победу. И тут я призываю всех здесь сидящих обратиться к опыту руссов, которые уже долгое время воюют с немцами и неоднократно их побеждали. Скажи, что, по-твоему, нужно делать, Святозар? — обратился он к сидящему рядом русскому командиру. — Толмач будет переводить, чтобы каждый услышал нашего союзника.

— Уважаемый совет, вожди и воеводы, — поднявшись со своего места, произнёс Святозар. — Только недавно я услышал самое главное от многих из вас, и это то, что вы, здесь сидящие, понимаете, в чём главная сила немцев, — она в их единстве и сплочённости. И противостоять им разобщёнными, поодиночке, значит быть разбитыми, умереть или попасть в рабство. Конечно, важно и какое у кого оружие, какая броня, и важен сам опыт ведения большой войны, но самое главное, я повторюсь, это единство. У нас восемь тысяч воинов с более слабым вооружением, и если мы сможем правильно ими распорядиться, то разобьём и латную немецкую конницу, и защищённую бронёй пехоту.

— Как устоять против решительного удара латной конницы?! — возвысил голос вождь надрувов. — Я уже говорил, что ополчение его не выдержит, страшен тот клин, что врубается в ряды стоящей перед ним рати. Он как нож сквозь масло проходит через них, сметая всё на своём пути, и в этот прорыв потом заходит пехота. И всё, окружённая немцами рать теряет волю к сопротивлению, бежит или погибает. Мы уже не раз испытывали это на себе, да и другие племена.

— И у нас так было! И у нас! — закричали со своих мест сидящие. — Пока ещё не было такого, чтобы большое войско немцев было разбито в полевом сражении. Только из засады, в лесу. Что с этим делать?! Скажи нам, русский!

— Готовиться к сражению, — произнёс негромко Святозар. — Готовить своих людей и оружие для этого боя. Слабость немцев, как это ни странно звучит, в их излишней уверенности. В уверенности, что они нас так же легко, как и прежде, разобьют. И ничего им для этого в их манере боя менять не нужно. А вот тут мы их неприятно удивим. Те две тысячи длинных древков для копий, которые так спешно делаются, как раз для этого. Понимаю, что их как следует не высушить и не довести сами копья до ума, но пусть лучше так, чем встречать врага коротышами. Далее — стрелковые сотни. Каждый день наши стрелки нарабатывают свой навык, а походные кузни переделывают наконечники стрел и копий для пробоя брони. Я намеренно прошёл и посмотрел, что у лучников в колчанах, а там хорошо если три гранёных наконечника было, которые могут пробить кольчугу. Все остальные только для охоты на зверя, и даже не все железные, у многих они и вовсе костяные. Как такими можно воевать против бронных? И хуже всего с этим было у надрувов.

— А у меня мечей с секирами и сейчас меньше, чем у всех! — воскликнул Квейдис. — Если у самбов в каждом ополченческом десятке их три, то у меня и в дружине не у каждого! Пусть Гланде Самбор поделится!

— Ругтис! — позвал сидящего за спиной вождь самбов. — Передай ещё тысячу стрелковых и сотню копейных наконечников надрувам. Мечи, Квейдис, заберёте у немцев трофеями. От себя же подарю тебе с десяток, ну и боевых топоров три раза по столько.

— Что такое десять мечей, — проворчал тот. — Ладно, и на том спасибо.

— И ещё, у немцев на службе полторы тысячи прусских воинов из племени сассов и кульмов, — продолжил излагать русский. — От Криве-Кривайто к ним седмицу назад ушли жрецы. Если они убедят пруссов хотя бы не воевать с нами и остаться в стороне, было бы уже хорошо. А уж если они нас поддержат…

— Суши вёсла! — скомандовал гребцам кормчий. — Эй, на пристани, держи конец!

С подходящей ладьи скинули на брёвна канаты, и пятеро крепких мужиков, поднатужившись, начали подтягивать судно к причалу.

— Удерживай! — рявкнул старший причальной команды. — Витни[13] ставь!

Подтянутая крепкими руками ладья коснулась бортом верёвочных бухт, и на брёвна причала с грохотом упали мостки.

— Всё, дома, — выдохнул Деян. — Хорошо, мягко подошли. Крепи ладью, ребятки, — махнул он рукой причальным. — С меня гостинец вам, из Наровы чухонской рыбы сухой.

— А пару векш ещё бы на олуй[14], а, Деян Викулыч? — ощерился конопатый мужик, навязывая причальный канат на столбы-тумбы.

— Разгрузить поможешь, Кулыга, будет тебе две векши, — усмехнулся кормчий. — Можно и друзьям, ежели помочь захотят.

— Не-е, — отмахнулись мужики. — Это дело ломовых подёнщиков, с ними, Деян, сговаривайся. Наше дело причал.

Убедившись, что у судна порядок, и захватив помощника, кормчий пошёл доложиться старшему поместной пристани.

— Стало быть, не гостевой у тебя груз, не купеческий, — заметил тот, изучив представленный свиток. — Это тебе, Деян, значит, в саму усадьбу идти нужно, Парфёну Васильевичу доложиться. Пусть он по разгрузке решает. Больных на твоём судне нет? По дороге никто от заразы не помер?

— Тьфу, тьфу, тьфу, — поплевал через левое плечо кормчий. — Бог миловал. Все целёхонькие у меня, Борислав Плескович. Чужаков на ладье нет, все только свои, ладейные, под арестом никто не состоит. Всё хорошо. Людям дай выход, Плескович, а то пока я все бумажные дела в усадьбе решу, не знаю, когда вернусь, а многие с команды полгода ведь семьи не видели.

— Ладно, только ты пост на ладье всё одно держи, — согласился старшина́, кивнув. — Потому как у тебя особливый груз, Деян, пометку в грамоте вижу. И я своим скажу, чтобы приглядывали. А команда ладно, команда пущай сходит, не препятствую. — И он приложил чернильную печать к клочку кожи. — Сегодня-то вернёшься сам?

— Вернусь, — взяв клочок в руки, ответил кормчий. — Я ведь не местный, мне на своей ладье спать привычней, как дома. Агапка! — поманил он, выйдя из пристанской избы, помощника. — Вот тебе пропуск для команды. Двух на охране только пока оставь. Можешь Яшку с Бореем, они ведь новгородские, спешить им здесь некуда. И сам тоже к семье беги. Но смотри, в полдень чтобы все тут были. Там по разгрузке как раз будет понятно. С этим управимся, и всё, до большой воды отдыхайте.

Поправив заплечный мешок, Деян зашагал по тянущейся вдоль Поломети дороге. Обогнав его, проскакали три десятка воинов. Навстречу, скрипя широкими колёсами, прокатились три запряжённые быками повозки. Правившие ими мужики, кивнув, с любопытством оглядели незнакомца.

— Издали, мил человек? — поинтересовался один из возничих.

— С Наровы, — ответил Деян.

— Ох ты, с Наровы! — воскликнул тот, что правил передним возом. — А Некраса не видал там, случаем? Его в крепостную рать определили. Худенький такой, молоденький, родинка на правой щеке эдакая, с горох.

— Не-е, — покачал головой кормчий. — Там сейчас служилых много. Да и переселенцев тоже изрядно. А воинов туда-сюда бросают, может, он уже в Юрьеве, там же сейчас головное войско.

— Ну да, ну да, — согласился мужик. — Сынок мой старшенький. Ежели обратно в Нарову пойдёшь, мил человек, ты спроси там про него. А я-то сам старшина гужевой артели, Фомой меня зовут. Узнаешь чего — скажи?

— Добро, Фома, ежели в Нарову отправят, поспраша́ю, — пообещал кормчий. — Ладно, пошёл я, к управляющему мне надо.

— У хлебных амбаров его видали, там ищи, — посоветовали возничие, и Деян зашагал дальше.

Дорога довела до речки Ямница и, вильнув, пошла на север вдоль неё. По противоположному берегу неслись в сторону устья Поломети раздетые по пояс мальчишки.

— Сотни две, — прикинул Деян. Впереди бежали постарше, а позади трусили совсем мелкие. Дядьки, бегущие рядом, покрикивали, понукая и ободряя пацанву. — Вёрст пять уже отмахали, — он покачал головой. — А ещё к устью и обратно бежать. Да-а, ратная школа, не шутки.

У широкого моста через Ямницу пришлось пропустить пешую колонну. Пару сотен воинов вёл рыжебородый высокий командир. До ушей кормчего долетел нерусский говор.

— Кто это? — спросил он так же ожидавшего, когда освободится проход, мужика. — Не по-нашему вроде толкуют.

— Так это же Эриковские, — ответил тот. — Ну, ратники Эрика, шведского короля, который к нам под защиту перебежал. Много у нас сейчас свеев, всё больше из воинских они, конечно, но и мастеровые есть.

Только было протопали шведские сотни, как к Деяну подошли двое воинов.

— Кто таков?! — ощупывая его цепким взглядом, строго спросил тот, что был постарше, и развернул поданную бумагу. Шевеля губами и хмурясь, он медленно всё перечитал и долго изучал печать. — Держи, — наконец вернул он её кормчему. — А то я гляжу, незнакомый идёт.

— Так на пристани караул проверял уже, — пожал тот плечами.

— Ну это на пристани, а тут подле усадьбы, — ответил дружинный. — Положено так. Ступай себе с богом.

Следующий раз остановили уже около поместного правления. Караульный, стоявший у крыльца, так же внимательно изучил всё ту же бумагу и кивнул на длинную скамью-бревно.

— Вон там тоже, как и все остальные, жди. Парфён Васильевич будет скоро, на обходе он.

Около скамьи уже стояло с дюжину человек. Двое чумазых мастеровых в кожаных нарукавниках и передниках тихо судачили; сбившись в большую кучу спорили крестьяне; переминались с ноги на ногу пара человек со свитками в руках.

Из переулка вышли трое в сапогах и хороших кафтанах, и все подле правления всполошились.

— Идёт! — послышались возгласы из толпы. — Я первый занимал! За мной будешь!

— Парфён Васильевич, кормчий с Нарвы. — Караульный показал седому, худощавому мужчине на стоящего в сторонке Деяна, когда тройка подошла.

— Ступай за мной, — махнул тот Деяну рукой. — Всех приму, люди, обождите! — успокоил он толпу. — Человек из дальних, из чухонских земель сюда прибыл!

Войдя в дом, Деян скинул заплечный мешок.

— Велели вам в руки передать, — произнёс он, развязывая горловину. — Тут вот самое важное сверху лежит, — и достал кожаный предмет, напоминавший своими формами небольшую суму.

— Бригадирская, — срывая с неё сургучную печать, сказал управляющий. — Месяц от Андрея Иваныча почты не было. Заждались.

— А тут вот всё остальное, — кормчий показал на видневшиеся бумажные свитки и исписанную бересту. — Оставляю?

— Оставляй, оставляй, — кивнул управляющий, доставая из сумы плотный лист бумаги. — Так, это личное, — пробормотал он, прочитав первую строчку. — Это Марте. А это Эрику Эрикссону под печатью, — отложил он свёрнутый пергамент. — Секретное. А вот это, похоже, уже мне.

— Парфён Васильевич, а с грузом-то что? — спросил Деян. — А то уж больно с ним в Нарве хлопотали.

— А что там у тебя? — Управляющий поместьем оторвался от чтения письма.

— Вот, — Деян достал из кармана свиток. — Я старшине пристанскому его показал, он говорит — надо вам лично доложиться.

— А ну-ка, — протянул тот руку. — Так, кричная болванка их шведской руды — полторы сотни пудов, крица непрокованная в кулях — три сотни пудов, — перечислял он, читая. — Уголь каменный — четыре с половиной сотни пудов. Михась, — он толкнул стоявшего рядом мужчину, — лети в литейную к Зосиму, и потом ещё в кузню к Никите Еремеевичу заскочи, пускай оба сюда бегут. Скажи им, что шведское железо пришло. Про уголь только смотри ничего не сболтни, я сам объявлю. Ох и радость, ой радость! Вот чего нам не хватало, так это его. Последний, что был, весь на плавку для пушек пустили. А его ведь и на стекольное литьё нужно, и чтобы болотное железо хорошо проковать, и так мастеровым для всякого. Четыре с половиной сотни пудов! Неужто прямо с германских земель вывезли?

— Нет, — ответил Деян. — Туда сейчас не сунешься, дальше Ревеля одни лишь ушкуи Редяты Щукаря проскакивают. На нашей грузовой ладье даже и думать не моги западней заходить, немцы и шведы сейчас плотно море держат. Я слышал, этот уголь вообще от англов гуты вывезли, — он понизил голос до шёпота. — А уж те потом его от Готланда в Ревель отправили, и к нам в Нарву вместе с железом.

— О как! — покачал головой управляющий. — Да-а, однако, непростой путь. А мы всё голову ломали, как же температуру в плавильных печах для пушкарской бронзы без него поднимать, на древесном-то такое очень затруднительно. Для кричного железа хоть та же проковка подходит, а для плавления только такой уголь и нужен. Да и для белого песка[15], который на стекло идёт, тоже каменный уголь нужен. У меня стекольных дел иноземный мастер два месяца уже без плавки сидит и старое нарезает. Меня встретит — шипит как гусь, за версту его стеклодувню обхожу. Так, ладно, разгружать ладью, пожалуй, уже завтра будем, а с тобой сейчас мастера к ней сходят, возьмут для испытаний крицы. Да и угля можно пару повозок забрать. В чём он, кстати, у тебя?

— В трюме короба наколочены, вот в них и засыпан, а сверху парусина натянута, — пояснил Деян. — А вот кричные болванки они в самом низу, прямо у дна, вместе с кулями непрокованного железа. Как обычно, всё самое тяжёлое у днища, чтобы ладье устойчивой быть. Это же получается, чтобы до низа добраться, нужно один короб сначала освободить.

— Мастеровые всё и сделают, не волнуйся, — отмахнулся Парфён Васильевич. — Главное, гляди, чтобы они тебе ладью не разломали. А завтра в полдень уже гужевые повозки с грузчиками подойдут. Это ведь под уголь ещё и целый склад нужен, — он задумчиво почесал бородку. — Есть ли, нет у пристани свободный?

— И раз, и раз, и раз! — вколачивали строительной бабой сваи четверо дюжих мужиков. Тяжеленная металлическая болванка ударяла по тёсаному лиственничному стволу, вгоняя его в прибрежный грунт. С каждым ударом толстенная свая понемногу уходила вниз.

— Всё, довольно пока, — крикнул степенный дядька. — Отдыхай, ребята. Потом промерим — если мало, ещё чуток побьёте.

На левый край длинного ряда свай тем временем уже наколачивали бревенчатый настил, а с временной пристани сгружали на берег доски, брёвна, скобяные изделия и бочки со смолой. Подхватывая привезённое, грузчики, словно трудолюбивые муравьи, друг за другом переносили всё это вглубь берега, ближе к стенам строящейся крепости. Они уже поднялись на два человеческих роста, а наверх всё продолжали ряд за рядом укладывать ошкуренные и отёсанные дубовые брёвна.

— Павел Степанович, детинец, сиречь цитадель, не пора ли ставить? — спросил старшего всей стройки командир воинского гарнизона. — А то осень подходит, так и будем в дожди за стенами ютиться?

— И ничего, Избор, все так сейчас, — ответил тот. — Для меня самое главное это сами стены поднять и пристань грузовую устроить, а уж потом всё остальное. Артели так же, как и вы, в шалашах и лачугах ютятся.

— Да я-то понимаю, — сказал сотник. — Хочется уже за стены заселиться. Когда ты внутри, даже мало-мальскую крепостицу просто так врагу не взять, а так вот по шалашам ежели сидеть будем, на нас и двух команд из драккаров хватит. Ушкуй редятовский домой возвращался, евойная команда рассказывает, что свеи уже и за Гогланд далёко начали заплывать, а даны такому вовсе не препятствуют. А от Гогланда до Копорской губы, сам знаешь, меньше седмицы при попутном ветре. Оттуда и до нашего Котлина рукой подать.

— Думаешь, король Кнут рискнёт ратиться с Новгородом? — Зодчий в сомненье покачал головой. — Он со своими мятежниками покончить не может, а тут крепкий внешний враг. Казна у злыдня пустая, а для большой войны ведь серебро нужно, чтобы тем же воинам платить. И ведь начнись она — сразу торговля на Балтике станет. Опять же какой убыток. Не-е, не будут шведы воевать.

— Может, и не будут, а я бы всё же поостерегся, — произнёс задумчиво Избор. — Потому и держу половину оружно, как бы ты, Павел Степанович, ни ворчал.

— Во-во, аж полсотни воинов без дела! — буркнул тот. — Слушай, а давай так сговоримся. Половину своей сотни ты держи за стенами у берега, а вторая пусть внутри строится. Хоть тот же детинец-цитадель ладит, или казарму воинскую.

— Да полусотни так и так ведь несут службу поочерёдно, — фыркнул командир ратников. — Когда же они отдыхать будут?

— Ну, пускай днём, когда свободны от караула, — предложил зодчий. — Я вам туда артель Гаркуши выделю. У него ребятки старательные, к октябрю уже всё сработают, если вы хорошо помогать им будете.

— Ладно, поговорю с сотней, — вздохнув, согласился Избор. — Скоро и обещанный онагр с двумя скорпионами пойдёт. Мало, конечно, для обороны, но пусть хоть так, чем на одни луки и на десяток самострелов полагаться.

Новая Котлинская крепость на месте сожжённой датчанами постепенно отстраивалась. В конце сентября, когда небо пролилось дождём, подошло судно с дальнемётами, и на причальные брёвна по грузовым мосткам скатили завёрнутый в кожу онагр.

— Башня не готова, а орудие уже ставим, — проворчал десятник Колгуй. — Куды спешим, спрашивается, куды гоним так?

— Хватит бухтеть, старый! — крикнул, подходя, Избор. — Быстрей укрепимся, спокойней самим будет. Скоро зимовка, водный путь встанет, вот уж тогда от безделья заскучаешь.

— С тобой, пожалуй, заскучаешь, старшо-ой, — ухмыльнулся десятник. — И в глухозимье найдёшь чем заняться. А ну взялись, ребята! — Он крякнул, перехватывая удобней верёвку. — Не спешим, потихоньку ступаем.

— Наружные стены двух саженей в высоту, — сделал приписку на листе твёрдой бумаги Митяй. — Внутренние, где сама цитадель, не менее трёх. Четыре угловых башни на наружной стене четырёхсаженные. Воротная башня на аршин выше самой наружной стены. Через каждые три шага на наружной стене сла́жены стрелковые укрытия из каменных зубьев в виде «хвоста ласточки». Ещё имеется защитный парапет. Толщину стен промерить возможности нет, но в основании их видны толстенные валуны. С северной стороны полукругом до самых отвесов прорыт ров, по прикидкам — с два человеческих роста глубиной. Ворота в крепости всего одни, от них через ров опускается навесной мост.

— Напиши, что помимо наружных ворот, кои окованы листовой медью, дальше ещё тяжёлая кованая решётка стоит и есть внутренние ворота, — велел Серафим, наблюдая, как водит стержнем по листу молодой пластун. — И напиши, что сама крепость на горке построена недалече от реки, с длинным въездным подъёмом. А подъём этот делает две петли, и всякий подходящий к воротам прежде попадает под бой дальнемётов, луков и арбалетов. И вот ещё пометь, что более половины окружности крепости стоит на отвесных склонах и их ещё подрыли так, чтобы нельзя было забраться.

— Тише, тише, Ефимович, — старательно выводя буквы, попросил Митяй. — Не спеши так, не за столом — не разгонишься.

— Ага, ну да, — кивнул тот. — Так ты бы чурку поширше подставил для удобства. Ладно, тут уж тебя не учу, сам знаешь, как лучше, дописывай. Что ещё указать нужно? Про четыре стреломёта и камнемёт мы прописали. Что три сотни пешцев и пара конных сотен в Динабурге находятся, тоже. А вот ещё — надо бы указать, что у причала крепостной пристани три судна стоят. И что их команды проживают в избах у берега, а в саму крепость их только на день запускают, а вечером за ворота выгоняют. Ну и всё, довольно. Как только закончишь, скажешь. Вагу с Путшей я пошлю сотнику доложиться, а сами дальше будем наблюдать. Может, ещё чего-нибудь интересного выглядим.

На лесной поляне в специально выставленном шатре восседали на забранных тканью берёзовых колодах предводители недавно подошедшего русского войска. Напротив них сидели старейшины, вожди и жрецы нальшей, восточного племени латгаллов. С двух противоположных сторон полог шатра был откинут, и все сидящие внутри при дневном освещении могли друг друга видеть.

— Князь, верховный вождь Таливалдис благодарит тебя за твой подарок, и в знак глубокого уважения преподносит тебе великолепный меч, — перевёл толмач слова высокого, широкоплечего мужчины с тронутыми сединой висками.

Два молодых, безбородых воина, вежливо поклонившись, положили на коврик к ногам Юрьевского князя оружие. Тот кивнул, и стоящий с правой стороны от Александра телохранитель, подняв, подал его.

— Благодарю тебя, вождь, — произнёс княжич, вынимая наполовину меч из ножен. — Пусть же клинки русских воинов и нальшей проливают кровь наших общих врагов, но никогда не поднимутся они против друг друга.

«Одноручный с широким, не очень длинным, обоюдоострым клинком и отчётливо видным долом, — думал Андрей, рассматривая со своего места дар. — Каролингский меч. Старое оружие, но сохранность его неплохая. Ну а убранные серебром ножны, скорее всего, вообще новые. Может быть, владел им в своё время какой-нибудь хирдманн из дружины викингов, их драккары пару столетий назад были на берегах Двины частыми гостями. А ведь для лесных племён меч — это действительно очень серьёзный подарок. Тогда уж на его фоне наш — просто царский: островерхий, куполообразный золочёный шлем с наносником и защитной бармицей. Кольчуга с наложенными на грудь и на плечи серебряными пластинами. Кинжал, шестопёр — он же булава с металлическими заострёнными перьями, ну и, собственно, опять же меч. Только романовский, менее широкий и более длинный, с заметным сужением к острию и хорошо развитой гардой. Вон как на всё это великолепие глазеют полевые вожди».

— …Мы не собираемся навязывать вам нашу веру, — долетел звонкий голос Александра. — Хозяева на этой земле вы — и вам решать, какая она должна быть. Обычаи и уклад жизни тоже ваши. Мы предлагаем нальшам признать верховную власть Новгорода и княжества Юрьевского, изгнать со своих земель латинян, платить разумную дань и оборонять свою землю с нашей помощью от посягательств извне.

— А какая она, разумная дань? — перевёл вопрос верховного вождя толмач. — Не получится ли так, что, признавая верховенство русских, мы попадём под ещё больший гнёт? Вы поставите новые каменные крепости у Большой реки и обложите каждый дым мытом, как это уже делают сейчас немцы. Сначала они, улыбаясь, проехали по всем нашим лесным городищам, а потом заставили платить пушниной за каждый очаг.

— Ваша дань будет на треть ниже нынешней, — пробасил Олег Ярилович. — Мы готовы закрепить это на пергаменте. Она не будет меняться два десятка лет, и только по истечении этого срока будет обсуждаться. Вашей дружине и ополчению предлагается принимать участие в совместных походах, и долей с добычи они будут наделяться честно. Под нами уже сейчас дружины племён карелов и эстов, и ни одна из них не роптала, что её ущемляют. Можете сами у них узнать. Кстати, тот сотник Мартын, с которым у вас и заладилось знакомство, сам родом из карелов. Князю Вячко Юрьевскому служил, теперь вот Александру Ярославовичу.

— Дань на треть ниже нынешней это хорошо, — теребя бороду, заметил Таливалдис. — А с городами как на нашей земле быть? В твоей дружине, князь, я видел ещё и стяги княжества полоцкого, не получится ли так, что с тобой мы договоримся, а от них потерпим ущемление?

— Если нальши торгуются, значит, они уже решили быть с нами, — прошептал на ухо Андрею Яким, тиун Александра. — Стараются не прогадать, но выбора-то у них и нет, видят они, за кем сила.

— Подобру лучше, — ответил Андрей. — Глядя на них, и западные латгаллы задумаются, а стоит ли вообще за немцев кровь проливать.

— Так-то оно так, — Яким пожал плечами. — Только с полоцкими всё непросто, ты посмотри сам, какой их князя человек смурной. Такой жирный кус из рук Полоцка уплывает. Как бы нам ещё тут на Двине с полочанами ратиться не пришлось.

— …Повторюсь, столько будет городов в этих землях, сколько было при немцах, и ни одним больше! — воскликнул княжич. — Я и мой отец, князь Ярослав Всеволодович, мы оба выступаем ручателями. Нашего слова достаточно?

Верхушка латгаллов посовещалась, и Таливалдис утвердительно кивнул.

— Достаточно, — перевёл его ответ толмач. — Но для начала руссам нужно ещё взять их. Все они обнесены могучими стенами и некоторые из них даже в камне. Было время, когда мы пытались и сами это сделать, пролили много крови, но города-крепости немцев устояли. Мы готовы помогать новым союзникам, но пусть они берут крепости сами.

— Да будет так, — согласился Александр. — Яким, готовьте с писцами пергамент.

— Да-а, могучая крепость, — произнёс, рассматривая доставленную пластунами грамотку, Андрей. — В удачном месте она встала. Тут даже не в стенах и стреломётах дело, а в том, что на большой возвышенности её выстроили. Эдакой террасой идёт подход с севера, а со всех других сторон отвесный склон.

— Немец выбора нам не оставил, её если и штурмовать, то только с этой, северной стороны, — подтвердил Олег Ярилович. — С других никакие лестницы не выставить.

— Штурмовать с севера — значит понести огромные потери, — произнёс Филат Савельевич. — Тут пока по склону подойдёшь, полрати на нём оставишь. Помните, как на Торопце у литвинов было? Если только издали стрелков и дальнемёты перебить. Что скажешь, Илья?

Командир бригадных орудийщиков, кусая губы, хмурил брови.

— По схемке, что тут изобразили, вижу, что скорпионом и онагром моим людям немца не взять, — наконец ответил он. — Пусть наши и лучше вражьих, но с высоты это всё уравнивается, а в точности мы даже будем уступать. И никакая защита от верхнего навесного боя не спасёт. Если только пушками. Две больших за три сотни саженей стрельнут, и тут уж до них никакой снаряд с крепости не долетит, вот только точность опять же хромать будет. Можем весь пороховой припас тут выжечь, а нам ведь ещё надобно крепости брать.

— За припас, Илья Ярилович, не беспокойся, — промолвил командир бригады. — Две ладьи с ним уже должны были пройти Ловатские волоки, и я надеюсь, они, миновав Полоцк, сейчас ожидают гонцов в Друе, на западной границе княжества. Как только мы завяжем осаду, сразу пошлю по реке за ними. Не пройдёт и седмицы, как пороховой припас будет уже у нас.

— Андрей Иванович, припас это, конечно, хорошо, но уж больно неудобно сама крепость встала, это же моим, считай, в гору стрелять, на самую её верхотуру, — заметил Илья. — Средние пушки, не знаю, может, и достанут, но вот малые — они тут вовсе будут бесполезны. Боюсь, не разрушить нам воротную башню, а ведь именно она-то и есть самый главный рубеж с севера. Придётся штурмовыми отрядами сами стены брать.

— И что, у всех всегда так! — воскликнул воевода Александра. — Прикроемся там, где можно, щитами, завалим ров и поднесём лестницы к стене, а там с божьей помощью наверх. Конечно, ратников изрядно потеряем, а когда же иначе-то было? Или вы что, предлагаете в долгую осаду тут встать?

— Нет, в долгую вставать нам никак нельзя, — проворчал, хмурясь, Андрей. — У нас по Двине ниже Динабургской ещё четыре крепости, и из них две — Кокенгаузен и Ашераден — едва ли меньше этой. И самое главное — сил для больших полевых сражений у нас нет, они только к зиме появятся. Сейчас же время работает на немцев. Как только до Рижского епископа долетит весть, что мы очищаем от его крепостей Двину, он сразу начнёт собирать большую рать. Быстро не получится, потому что часть его сил и все орденские меченосцы оттянули на себя наши сотни у Феллина. Но как только магистр с епископом поймут, что их водили у этой крепости за нос, они погонят свои войска к Двине.

— А там осень, грязник[16], — усмехнувшись, произнёс командир бригадной конницы. — Хорошо если к груденю[17] подойдут.

— В грудень мы уже должны будем уйти к Юрьеву, — заметил Тимофей. — Там у нас уже новое большое дело.

— Поэтому и говорю, в долгую осаду вставать нам негоже, — согласно кивнул Андрей. — Всё должно делаться быстро. В самом передвижении вдоль реки я больших трудностей пока не вижу. Помимо тех двух ладей с пороховым припасом, к нам ещё пара поместных подойдут, и дюжину Полоцкий князь Брячеслав обещал вместе со своей дружиной прислать. Как только Динабург падёт, пешие рати поплывут на судах со всеми орудиями и тяжестями. А вот бригадная конница и союзные эсты с латгаллами должны будут заранее уйти к Крейцбургу и Локстену и обложить их. Крепости эти деревянные. Василий, — обратился он к старшему сыну, — предлагайте гарнизонам сдачу, коли отказываются — жгите. Огневую смесь наши розмыслы вам в бурдюках передадут. Вьюками её с собой вывезите.

— Понял, сделаем, — кивнул тот. — Ещё бы пару малых скорпионов и пару десятков самих розмыслов с собой захватить?

— Вьючные кони есть, коли сможете — вывозите, — согласился Андрей. — Ну и мы, по задумке, потом сплавом подходим к Кокенгаузену, рушим его, и остаётся последняя большая крепость — Ашераден. Вот такой у нас тут со штабом замысел, да, Филат Савельевич?

— Точно так, Андрей Иванович, — подтвердил тот. — Самое главное с Динабургом управиться, все остальные, сдаётся мне, послабже.

— Динабург, Динабург, что же с тобой делать, — произнёс задумчиво командир бригады. — Ладно, начинаем выдвигаться. Варун Фотич, всех пластунов к ней. Чтобы мы подтянулись, а у них уже под каждым кустом была лёжка. И сам тоже с ребятками пробегись, посмотри, может, какие интересные мысли в голову придут.

— Нет, рискованно, Варун, очень рискованно, — покачал головой командир бригады. — Ты сам-то хоть понимаешь, что будет, если караул заподозрит худое? Ни один в живых до подножия горы не доберётся, всех ведь там прямо на склоне положат!

— Так было же такое и в датских, и в свейских землях, Иваныч, сам вспомни! — воскликнул горячо Варун. — Когда ряжеными в ворота заскакивали. Ну не в первой же раз, опыт имеем!

— Так там и крепости совсем другие, у какой из них такая высота была? — парировал Андрей. — Там сердце сотню ударов пробило, и подмога уже в захваченные ворота врывается. А здесь пока она до них в гору добежит, всех давно перебьют.

— Не перебьют, — Фотич упрямо тряхнул головой. — Я самых лучших своих бойцов с собой возьму, самых метких стрелков. Продержимся сколько нужно. Ну а как ещё? Сам же слышал, что Ильюха заявил, — не сможет он своими пушками воротную башню развалить, потому как снизу с большим углом стрелять придётся. А ежели дуро́м штурмовой ратью переть — сотни убитых и увечных на склонах оставим. Да всё хорошо будет, Андрей, ну ты же меня знаешь, у меня чуйка.

— Чуйка у него… Ну хоть сам бы не шёл, пусть отрядом Мартын командует, он человек лихой и ярый.

— Нет, мне самому, Иваныч, надо, — проворчал, насупившись, Варун. — Чтобы пластуны видели, что старшо́й лично их ведёт, вот тогда точно яро биться будут. А тут дерзость и уверенность людям нужна, со мной она точно будет.

— Ладно, день вам на подготовку, — поразмыслив, принял решение командир бригады. — Завтра с утра или вы берёте ворота, или мы подкатываем орудия и пытаемся их проломить ядрами. Людей отбирай сам.

— А я-то стрелу не так вложил, ну вкось чуток, а он как даст мне кулаком в бок, у меня аж дыхание спёрло, — рассказывал, помешивая в котле, Вага.

— А нечего дурить было! — буркнул Митяй. — Плечо бы разворотили скорпиону, и потом всё, потом хоть выбрасывай его.

— Он и меня ругнул, когда я с во́ротом замедлился, — смеясь, заметил Путша. — А что, имеет право, команди-ир.

— Эй, командир, тебе за дровами! — крикнул Звяга. — Вон туда, за ручей лучше иди, отсюда с опушки пешцы весь сушняк уже вынесли.

Митяй закинул за плечи на ремень свой реечник и, взяв топор с верёвкой, пошёл мимо горящих костров. На расстеленных пологах около них отдыхало после ратных трудов сборное воинство. Каждое подразделение, союзное племя или дружина располагались отдельно. В центре же лагеря стояло несколько больших шатров, там сейчас шёл большой совет всего войска.

У кромки леса перед ручьём стояли в ряд бригадные орудия: скорпионы, онагры и пушки. У костров с котлами маячили только готовщики, расчёты же занимались делом, обихаживая самое мощное и дальнобойное оружие этого времени.

— Оська, привет! — заметив знакомую фигуру, крикнул пластун.

— Здорова, Митяй! — откликнулся здоровяк и, положив на станину грязную ветошь, поспешил к другу. — Извиняй, не поручкаться, грязный я весь, — он показал засаленные, чёрные от дёгтя ладони. — Старую смазку всю сняли, теперь вот новую на жгуты и рычаг наносим.

— Хорошо вы немцам врезали, — заметил Митяй. — Так бы внутренние стены и сама цитадель большой крови стоила. А тут не захотел гарнизон в огне биться.

— Так здесь и разрывная сечка, и ядра окромя самой смеси били, но лучше всего, конечно, это она жгла, — согласился орудийщик. — От неё ведь и камни цитадели не спасут. Но вы-то тоже хороши, это ж надо было суметь воротную башню с ходу взять! Вот ведь на всю голову вы, пластуны, отбитые. Тяжко было?

— Да ничего, — отмахнулся Митяй, — подмога быстро подоспела. Пешцам Тимофея Андреевича, вон, больше нашего досталось. Молодцы, удержали бронную конницу. Ты Игната с Гришкой-то не видал? Назарка-то с сотней Чеслав Ивановича здесь, а остальные конные что-то больно быстро ушли.

— Не, не видал, — покрутил головой друг. — Так-то конница ещё до рассвета позавчера снялась, а чуть раньше её союзные латгаллы и эсты ушли. Видел только, пару лёгких скорпионов на вьючных коней торочили, — понизил он голос. — Один я ведь сам помогал разбирать. И наших дальнемётчиков с собой десяток взяли. Видать, какое-то тайное дело у этих конных.

— О как, — покачал головой Митяй. — Ну, значит, и нам здесь долгого отдыха не дадут. Небось, скоро тоже за ними вслед двинем.

— Может быть, — пожав плечами, произнёс Оська. — Илья Ярилович приказал нам все орудия быстрей обиходить, а боевой припас приготовить к вывозу. Так что вполне может быть. Ты с батей-то не разговаривал, он тебе ничего эдакого не сказал?

— Ага, конечно, он скажет, — Митяй хмыкнул. — А то ты его не знаешь. Забегал к нему перед самым штурмом. Чаем меня напоил и подзатыльник дал, что я в обход, в штурмовую группу напросился. Видать, дядька Варун наябедничал.

— О как, подзатыльник, — усмехнулся Оська. — А вот Фотич вряд ли донёс, небось, другой кто-то. Фотич, если что, он бы и сам тебе накостылял. Да, Митяй, я чего сказать-то хотел. Меня же опять на пушку перевели, только теперь на малый калибр, в расчёт к Онцифору. Вот сейчас онагр приберу, с ребятками попрощаюсь — и к пушкарям пойду.

— Что-то я радости в твоём голосе не слышу, — сощурившись, заметил Митяй. — Ты чего, Оська? Ты же сам об орудии огненного боя столько мечтал?

— Ну да, мечтал, — согласился тот. — Только уже и к ребятам своим привык. До старшего заряжающего повысили. Назар Угримович сказал, что скоро в наводчики перейду, а тут сразу двое с пушечного расчёта выбыло. Стрелы эти, чтоб их! Как бы щитами ни прикрывали, а вот как уберечься? Одного наповал, а второму ногу пробили, до зимы он точно будет на одной скакать.

— Поня-ятно, ну ла-адно, не журись, — Митяй похлопал друга по плечу. — И в пушкарях ребята хорошие служат, подружишься.

— Подружусь, конечно, — согласился Оська. — Ладно, Митяй, пошёл я, там работы ещё непочатый край, а скоро темнеть уже начнёт.

— Ладно, счастливо, — кивнул пластун. — А мне за сушняком топать, ужин готовим.

В большом шатре, выставленном посреди поляны, сидели воеводы Александра и все старшины сборного войска. Докладывающий начальник штаба Андреевской бригады подвёл итог штурма:

— Погибло с нашей стороны сорок семь ратников, более ста с серьёзными ранами. У неприятеля потери в три раза больше. Точно пока не подсчитано, но можно сказать, что пленными взято около полутора сотен, а если точнее — сто семьдесят восемь человек. Из них рыцарей девять, все остальные это сержанты, оруженосцы и рядовые воины. Ну и с полсотни мирных, но это не в счёт.

— Получается, что сотни три их точно полегло, — произнёс сидящий подле княжича воевода Олег. — Если мы насчитывали с конными всего пять сотен. Вот это я понимаю — штурм! При таком штурме потери, наоборот, должны быть кратно выше у тех, кто атакует. Ну это вам просто свезло, Андрей Иванович, потому как не ожидал нападения немец.

— Да нет, тут не везение, Олег Ярилович, — не согласился с ним Сотник. — Тут точный расчёт и сама организация штурма. Ну и, конечно, гораздо лучшее оружие, чем у немцев. Те же орудия огненного боя — пушки возьмите или онагры. Без них мы бы ни башни так быстро не очистили, ни внутреннюю часть крепости. А потерь сколько бы понесли, выковыривая гарнизон?

— Ну по орудиям, конечно, сказать мне нечего, — признался воевода. — Тут ты меня, Иваныч, уел. Ладно, что дальше у нас?

— Филат Савельевич, ты за ладьями с пороховым припасом послал? — спросил тот начальника штаба бригады.

— Так точно, — подтвердил тот. — Пару часов назад ладья кормчего Петорса пошла вверх по течению к Друе, а потом направится в Полоцк. Мы на неё посадили своих дружинных, хорошо разбавив экипаж, так что и в гребцах теперь достаток, и приглядывать за немцами есть кому.

— Хорошо, дня через четыре, самое позднее через седмицу, пороховые ладьи будут у нас, — прикинул Андрей. — С Полоцка, конечно, те полтора десятка ладей, что там ожидают вестей, нам ещё дней десять придётся ждать. Долго. Предлагаю на две оставшиеся немецкие погрузить все орудия и тяжести, сколько можно, туда же дружинных посадить и отправить их в сторону Кокенгаузена. Ну и на тех, что с пороховым припасом скоро придут, тоже разместить воинов.

— Пара сотен всего, Андрей Иванович, — прикинул Варун. — Из них половина это ведь орудийщики будут. Даже если ещё сотня моих пластунов туда сядет, всё равно мало воинов против большой крепости. Эдак можем и орудия потерять.

— А если на плоты ещё воинов посадить? — предложил Тимофей. — Ну и челнов, я видел, с десяток у пристани на берегу лежит.

— Четыре, ладно, пусть даже пять десятков пойдут на челнах, — промолвил, подсчитывая в уме, Варун. — Ну и плоты. На плоты много дружинных не посадишь, брёвна сырые, не выдержат они вдоволь людей с оружием и бронёй. По пути ещё и пороги есть, пока это их пройдём. Да и от ладей они хорошо отстанут. Если только за каждой ладьёй на тягловом канате один плот тащить. Ладно, ещё сотня воинов прибавится.

— Ну вот, уже три с половиной получается! — воскликнул Филат. — Сотня это орудийщики, ещё две с половиной — дружина. А ещё Василий Андреевич обещал сразу от Локстенской крепости свою дозорную сотню к Кокенгаузену послать и сотню нальшей. Можно в судах команду ладейщиков на наших воев заменить, оставить в них по кормчему да паре самых опытных, вот и ещё прибавка. Пять сотен у нас получится. А ещё и лесные дружины союзных латгаллов и эстов будут. Небось, и гарнизон там в Кокенгаузене не больше Динабургского? Неужто не сдюжим?

— Александр Ярославович, как считаешь, рискнём, пошлём передовой отряд? — обратился к князю командир бригады.

Княжич посмотрел на воеводу Олега и решительно кивнул.

— Рискнём, Андрей Иванович. Готовь людей!

Семьдесят вёрст водного пути караван из четырёх ладей с тянущимися за ними плотами и десятком челнов прошёл за полтора дня. Восемнадцатого сентября, после полудня, заметили на берегу дымящиеся развалины и несколько всадников, машущих им руками.

— Пристаём! — скомандовал Андрей. — Наши это, из конницы Василия.

— Наши, — подтвердил, всматриваясь в очертания берега, Варун. — Молчан это, десятник, вон какая борода, не захотел её сбрить, в косицу заплёл.

— Обет у него, что сын поправится, — пояснил стоящий рядом Тимофей. — Поклялся потом до блеска выскоблить.

— Да знаю я, — кивнул Варун. — Эй, Молчан! — крикнул он подъезжавшему во главе десятка всаднику. — Василий только безбородых с собой на Локстенскую крепость взял, а кто с воло́сьями, того тут оставил?!

— Здрав будь, Фотич! — Всадник, привстав на стременах, приветственно помахал рукой. — Доверил мне вас встречать, а то, говорит, Варуну скучно по реке плыть, хоть пошуткует. Сюда правьте, тут пристань целая, всё остальное спалили. Здравия желаю! — Увидев спрыгивающего на брёвна бригадира, всадник спешился и подбежал к береговым мосткам. — Господин бригадир, десятник третьей конной сотни Молчан! Приказано тысяцким охранять раненых и ждать ваш караван!

— Много раненых? — спросил тот, сходя на берег с пристани.

— Семеро, — доложился десятник. — При штурме погибло двое. Все при попытке осаждённых прорваться из горящей крепости.

— Сдаваться, значит, не захотели? — уточнил командир бригады.

— Трижды предлагали, Андрей Иванович, — ответил Молчан. — И показали наглядно, что будет, когда пригородные избы стрелами подпалили. Без толку всё, упрямые. Ну и дали мы им. Когда стены и дома внутри запылали, они в ворота всем скопом ринулись, а тут уж их из пяти сотен луков и самострелов, а потом мечами сечь. Ну и они, конечно, огрызались.

— Понял. У вас тут переночуем, без отдыха шли, — произнёс командир бригады. — Завтра затемно отчаливаем. Сходим на берег! — крикнул он, обернувшись.

Одна за другой ладьи подходили к брёвнам причала. Плоты подтаскивали к берегу, к нему же приставали челны.

— Всё застыло, занемело, — разминал суставы Серафим. — Ладно в бой не идти, а то как деревянный.

— Так, конечно, места вообще на ладье нет, как сиги в бочке набились, — проворчал Чурило. — Ладья с такой просадкой шла, что воду прямо с палубы черпать можно было.

— А тем, кто на плоту, каково? — произнёс озабоченно Седьмак. — Ладно хоть волнения нет, волной не захлёстывало, а и то вона мокрые.

— Да-а, свезло, большую часть пути с гожей погодой шли, — заметил Вага. — А вот же немного осталось — и тут хмуриться начало, — он кивнул на серое небо. — Как бы не ливануло.

— Не каркай! — оборвал его Серафим. — Может, развеет. Так, чего стоим? — Он окинул взглядом свой десяток. — Звяга, Седьмак, Чурило, вам становище устраивать. Всем остальным, за дровами. Вон Репехские уже у опушки, скоро котёл на огонь поставят.

— Сутки хода остались, — сказал, глядя озабоченно на небо, Варун. — Дождь это ещё ладно, лишь бы буря не началась. При буре нам не пройти по реке, придётся ногами грязь месить.

— Дождь ему «ладно», а ты как сырые стены на крепости зажжёшь? — буркнул Тимофей. — Хорошо промочит, и никакая смесь не поможет. Что скажешь, Илья?

— От стрел да, сырые брёвна вряд ли займутся, — ответил командир орудийной дружины. — А вот дальнемётным снарядом, я полагаю, можно. Тут ведь не пакли клок намотанной на острие, а два ведра горючей смеси. Не сразу, конечно, не так, как в сушь, но со временем зажжём, лишь бы нам разместиться поближе. По грязи не больно ты онагры подтащишь, тяжёлые.

— Не переживай, подта-ащим, — успокоил Варун. — Сам, если надо, впрягусь.

— Да-а, хороша, — оглядывая поутру крепость, промолвил Филат. — Слабых мест в ней как бы и нет. Вот же умеют немцы строить, что-что, а это у них не отнять. В диком месте у речного пути сначала малую деревянную поставят, лет десять прошло — глядь, а она уже большая и вся в камне.

— Во-во, а ещё десять миновало — и вся округа примучина, дань платит, — заметил Варун. — Тут раньше земля латгаллов и южных селов была, а теперь Рижского епископа.

— Что по самой крепости думаешь, Илья Ярилович? — смахивая с лица воду, спросил командир бригады. — Есть мысли?

— Мыслей-то много, Андрей Иванович, — вздохнув, произнёс старший орудийщик. — Да пока вот в кучу не могу их собрать. Уж больно неудобно для штурмующих она стоит. Подъём этот, чтоб ему, не такой, конечно, крутой, как на Динабургской, но есть. И подтаскивать орудия придётся только по нему, потому как в других местах отвесный обрыв. Правильно Степан вчера сказал — три десятка шагов ширина подхода к воротам, всё, в другом месте даже и пытаться подлезть не стоит. И, разумеется, более всего именно его, этот самый подход, немцы и укрепили. Со всех четырёх угловых башен даже и простым луком его простреливают, а с ближних из скорпионов, так и вообще на пару сотен саженей большую стрелу мечут, а то и дальше. Ну и на воротной башне тоже скорпион с камнемётом разместили, вон, видите расчёт около него крутится?

Раздался щелчок, и тяжёлая стрела вошла в мокрую землю буквально в десяти шагах перед стоящей линией пешцев.

— Тимофей, отведи людей! — крикнул Андрей. — Не хватало ещё терять их без боя впустую. Отойдём на полсотни шагов.

Чавкая по грязи, русские оттянулись назад и вновь начали рассматривать вражеские укрепления.

— Да, выбора у нас нет, — признал бригадир. — Сможешь развалить эту сторону, Ярилович?

— Пять пушек у меня здесь, — произнёс тот задумчиво. — Одна большого калибра, две среднего и две малого. Верх стен-то снести ядрами можно, он на треть из брёвен, а вот ниже камень. И воротную башню уже из камня успели выложить. Две дальние угловые, они-то из брёвен, а вот ближние, которые сюда смотрят, тоже в камне. Спешил немец, укреплялся. Онаграми тут никак не возьмём, ими только если камнями зубцы сбить. Смесь тоже в такую сырость для укреплений бесполезна. Онаграми если только сам гарнизон выжигать и разрывными снарядами сечь. Три сотни саженей огневой рубеж, — прикидывал он вслух. — Для большого и среднего калибра пушек хорошее расстояние, а вот для малого даже не знаю, спорно. Докинуть-то докинет ядро пушечка, но вот точность и сила уже не та будет. С другой стороны, малыми и палить ведь проще, пока это те пристреляются, а они уже и лучников с арбалетчиками бояться заставят, да и скорпион с камнемётом на воротной башне, глядишь, собьют, если поближе подкатиться. Можно развалить перед, Андрей Иванович, — уверенно заявил Илья. — Конечно, небыстрое это дело, да и порохового припаса много уйдёт, но можно.

— Ты за припас особо не волнуйся, Ярилович, — сказал бригадир. — Если нужно, весь его сюда забирай, к зимней войне в Юрьев ещё ладьями подвезут. Сколько времени тебе нужно, чтобы развалить всю переднюю часть?

— Двое суток — это точно, Андрей Иванович, — после долгой паузы ответил тот. — Если будет помощь в работе и задержек с подносом не случится. Ещё и хорошие укрытия там нужны для пороха, чтобы не засырел, и для расчётов защита.

— За это не переживай, Илья, — успокоил старшего орудийщика командир бригады. — Дело расчётов — вести постоянный огонь. Дадим ещё способных людей в них, чтобы разбились на смены, решим все остальные вопросы. Ваше главное дело — это бить, бить и бить.

— По всей окружности за три сотни шагов от крепостных стен колья должны стоять, — переводил верховному вождю и всем идущим за ним замечания русского командира толмач. — Потом ров не меньше чем в два человеческих роста в глубину и вал с частоколом наверху, а лучше бы и со стрелковыми башнями.

— Тут работы не на один месяц, — проворчал идущий за Гланде Самбором вождь погудов. — Что за война такая — землю копать?

— Ты хочешь опять по-своему повоевать, Кандейм? — обернувшись, спросил ворчуна верховный вождь. — Так давай, бери своих недобитков и вперёд, на стены, а мы поглядим. Есть здесь тот, кто готов последовать за погудами?

— Нет, нет, — качали головами вожди прусских племён. — Мы с тобой, Гланде Самбор, никто не хочет умирать впустую.

— Я просто хотел сказать, что сейчас конец сентября, — произнёс, поёжившись, Кандейм. — Начинается непогода, и будет трудно вести работу в такое время.

— Лучше работать под дождём и снегом, чем лежать мёртвым в крепостном рву, — заметил с усмешкой вождь натангов. — У нас нет опыта брать такие большие крепости. Пусть русский говорит дальше, что нужно делать. Пока все его советы нам были только на пользу. А некоторые, если бы могли слушать, не потеряли бы сотни своих людей, — он покосился на державшихся вместе вождей вармов и погудов.

— Продолжай, Святозар, — попросил Гланде Самбор. — Что ещё нам нужно сделать, чтобы взять Эльбинг?

— Существует только два способа, верховный вождь, — продолжил тот излагать свои мысли. — Это взятие крепости штурмом или измором. Для штурма нужен хороший припас. Помимо уже привычных штурмовых лестниц и подкатных щитов, здесь могли бы подойти и осадные башни. Это такие большие многоуровневые сооружения на массивных колёсах или катках, укрытые мокрыми шкурами и со стрелковыми площадками. Их можно подкатывать прямо к стенам и потом по откидным мосткам перебегать на гребень вражеских укреплений. Но для них нужен хороший подъезд, и его придётся насыпать, ровняя с крепостным валом. Если этого не сделать, через него и через ров эти башни прокатить не получится. Сами понимаете, чтобы насыпать такой подъезд, нужно время.

— Нужно очень много времени, — подтвердил Ругтис.

— И много труда, — добавил, хмурясь, Гланде Самбор. — Какие ещё есть способы штурма?

— Самое верное — это пробить стены и обрушить крепостные башни метательными машинами, — ответил русский командир. — Но у вас, вернее теперь уже — «у нас», их тут нет, и сделать их на месте мы не сможем, это очень сложно. Можно, конечно, попытаться без серьёзной подготовки пойти на приступ с штурмовыми лестницами и со щитами, завалить ров и потом броситься на стены, но уверенности, что мы их возьмём, у меня нет.

— Простреливаемые на три сотни шагов предместья, глубокий ров, вал и потом высочайшие стены, — перечислял верховный вождь, всматриваясь в очертания крепости. — А на них, помимо многочисленного гарнизона, будут ещё и те, кому удалось скрыться после недавнего разгрома в поле. Нет, нам не взять Эльбинг с наскока. Поймите, у нас просто нет другого выхода, как вставать в долгую осаду. Уходить, не взяв эту крепость, нам тоже нельзя — оставив недобитого врага, мы увидим его на своей земле опять, но только окрепшим и обозлённым. Ругтис! — подозвал он к себе отвечающего за хозяйство и обоз воеводу. — Святозар покажет тебе на месте, что и как нужно делать. Его слово — это закон. Самбы, надрувы, натанги, сассы и кульмы выделяют в распоряжение Ругтиса каждый день по трети своих воинов, — верховный вождь обернулся к предводителям племён. — Треть отдыхает, и треть несёт ратную службу с оружием. Остальные племена дают на работы половину — я надеюсь, понятно почему? — Он обвёл глазами вождей. — У вас после того разгрома и оружия-то хорошего не осталось, одни палки. Правильнее было бы полностью всех на работы ставить, да я милостив.

На следующий день в сторону крепости потянулись толпы с топорами, заступами и прочим рабочим инструментом. На расстоянии полёта стрелы скорпиона тут уже стояли в ряд колышки и шесты, обозначающие место возведения осадных укреплений. Работа началась.

— Всё равно взять без машин Эльбинг будет очень непросто, — заметил, обозревая с холма крепостное предместье, Назар. — Пока штурмующая рать до рва добежит, немцы её хорошо из дальнемётов и простых луков проредят, а потом ещё на крепостные стены лезть. Шутка ли сказать, три с половиной — четыре сажени высотой. При таком гарнизоне у пруссов и воев не хватит для долгого боя. Там только лишь треть правильно сражаться могут, остальные так. Одним словом — ополчение.

— Ну ополчение ополчению рознь, — не согласился с ним Лютень. — Вспомни сам, Шумилович, как ополчение самбийцев и натангов на поле крепко стояло. Не дало немцам всю линию прорвать.

— Прорвали бы, — отмахнулся тот, — если бы по ним сзади и с боков не ударили.

— Прорвали бы, — покачав головой, согласился Святозар. — Но сражались пруссы стойко. Я про дальнемётные машины вот сейчас думаю — может, дали бы тех же бригадных онагров сюда в помощь? Пяток выставить в одном месте и скорпионы ещё в придачу. Побить пару седмиц саму стену, посечь и пожечь снарядами защитников и потом на штурм идти. Глядишь, в порушенном месте и пробились бы вовнутрь крепости.

— Тоже об этом думал, — признался Назар. — Пруссы сейчас столько сил немцев на себя оттягивают, готовы с нами союз заключить и помогать на Балтике. Нужно пробиваться в свои земли, и лучше вместе с прусским посольством. Глядишь, сговорятся там большие люди и отрядят сюда те самые дальнемётные машины.

— Сегодня же переговорю с Гланде Самбором, послушаю, что скажет, — Святозар нахмурился, качнув головой. — Выходить нужно сейчас, пока шторм не перекрыл путь. Тебе, Назар Шумилович, быть за старшего, я остаюсь. Сам понимаешь: нельзя пруссов одних под крепостью бросать. У Гланде полно тайных врагов — станут потом шипеть, что союзники его бросили. Или того хуже: не выдержат, погонят людей на стены без подготовки, и все труды насмарку.

С западной стороны задул сильный ветер, и вскоре небо затянуло тучами, на землю пролился затяжной, холодный дождь.

— Норд-ост задуть с моря, плохо идти, ветер сильно судно бросать, — вглядываясь в очертания песчаной косы, заметил Фроуд Треска. — Всегда в такой ветер дождь долго лить.

— Так сказал бы, что переждать непогоду нужно, потом, как успокоилось всё, в море бы вышли, — проворчал стоящий рядом Назар.

— Святозар говорить, что быстро-быстро надо в Нарова прийти, — произнёс кормчий. — Очень важный дело у нас, совсем нельзя ждать. К тому же ветер часто меняться с норд-ост на ост и даже на зюйд-ост. А этот ветер нам попутный, и хоть его называть гнилой из-за много влага, он часто нести густой туман. В наш тайный дело — это очень хороший ветер. Глазу только не нужно терять берег, всё время рядом идти и смотреть. Правее правь, — приказал он стоящему рядом пареньку и отодвинулся от рулевого весла.

Трюгви, взявшись за полированное дерево, крепче налёг на него, и ладья чуть изменила курс.

— Вот, хорошо, так и держать, — одобрительно проворчал Фроуд. — Я из тебя сделать лучший кормчий.

— Так ты иди полежи в кормовой каюте, старый, — предложил Назар. — У тебя ведь рёбра ещё не срослись.

— Нет, тут мой место, — буркнул тот и присел на чурбак. — Пускай знатный прусс там сам в вонючий каюта сидеть. Мой место теперь здесь, на свежей ветер, у рулевой весло. Трюгви, близко к коса не подходить, главное её видеть и держать курс, — напомнил он державшему руль ученику. — В непогода берег у коса меняться, иногда ветер или течение тут сносить песок и можно сесть на мель. Как только показаться проход, сказать мне. — Получше укрывшись плащом и привалившись к борту, кормчий засопел.

— Троелс, поди сюда, — поманил ладейщика русский старшина. — Тише, дед только уснул. Постой рядом с Трюгви.

— Да, да, — тот кивнул, поняв, что от него хотят.

Назар прошёл по палубе мимо укрывшихся плащами членов команды на нос. Здесь стоял, всматриваясь в дождевую хмарь, самый зоркий из ладейщиков — Ульф.

— Совсем плохо видать? — сочувственно спросил его русский командир.

— Дождь, — ответил тот, кивнув на небо.

— Это да-а, — крякнув, промолвил Назар. — Ладно хоть резких порывов нет, вон как утром ветер задувал.

— Ост, — пожав плечами, односложно изрёк дан.

Миновали Прусскую косу ночью, ориентируясь на зажжённые с двух сторон от прохода костры. Две ладьи вышли на морской простор, и челн караульных протащил толстенный канат, вновь запирая проход в залив. В полдень миновали мыс Bruster-Ort и взяли курс на восток, в сторону Куршской косы. Мимо неё, приспустив парус, шли всю ночь.

— Тихо-тихо идти, — пояснил Трюгви кормчий. — Ветер часто меняться, порыв может бросить на берег. Нельзя спешить.

Периодически то с одной, то с другой ладьи в сторону берега летели горящие стрелы. Рулевые и кормчие, ориентируясь на их полёт, ровняли курс.

— Внимательней гляди! — покрикивал Фрол. — Землю куршей проходим, братцы. Со всех сторон хороший огляд нужен, могут и с моря на нас зайти!

Плохая погода благоприятствовала скрытному плаванью, пока что двум русским ладьям никто не попадался. И на рассвете, обогнув городище куршей у пролива в косе по широкой дуге, пошли строго на север. Низкий, заросший сосновым лесом берег тянулся по правому борту. Море волновалось, и рыбацких челнов не было видно.

— Через три дня самый опасный место — Ливонский залив, — заметил Фроуд, всматриваясь в серую предрассветную мглу. — Немцы уже называть его на свой лад — Рижский, и там много ходить их корабль, и ещё корабль свеев и гутов с Готланд. Каждый из них сейчас наш враг, и нам быть осторожней. Если пройти это место, дальше плыть сильно легче. Я провести ладьи вест, к запад от остров Сааремаа и Хийумаа, и потом менять курс на ост, к Ревель. Датский король с нами иметь мир, и мы можем зайти в порт для небольшой отдых.

Перед самым Рижским проливом чуть было не натолкнулись на растянутый морской караван. В сгущающемся тумане Трюгви услышал голоса, и Фроуд взял круто влево, заходя в открытое море. С правой стороны ударил один, за ним второй, третий колокол, и вскоре донёсся целый перезвон.

— Большой караван, — хмурясь, произнёс кормчий. — Слышать, у каждый колокол свой голос?

— Не знаю, для меня они вроде как все одинаковые, — Назар пожал плечами. — Звонят себе и звонят.

— Не-ет, — покачал головой Треска. — Вот, этот бить глухо, — он замер, прислушиваясь. — А вот звонко. А это как будто треснуть. Разный голос, совсем разный. Молодец, Трюгви. — Он потрепал вихры у паренька. — Луше, чем Троелс, услышать, молодец.

— Я два дня не спать, — проворчал лучший у бригадных ладейщиков слухач. — Только увидеть сон — и сразу будить. Десять, нет, одиннадцать точно есть, — кивнул он в ту сторону, откуда доносился перезвон. — И ещё два, пока не понять.

— Даже если там одиннадцать кораблей, и то это очень много, — заметил Лютень. — Куда это немцы столько судов гонят?

— У них тут самая главная дорога, — пояснил Фрол. — Это нам ещё везёт, никто на пути не попался, потому как погода худая.

К середине октября, обогнув два огромных острова эстов с запада, ладьи зашли в море Хольма, как зачастую скандинавы называли Финский залив. Из-за выступающего в море мыса острова Сторе Рогё[21] навстречу выскочили на вёслах две ладьи.

— К бою! — рявкнул Фрол.

Судовая рать разбежалась по палубе, открывая оружейные сундуки. На тела спешно натягивались кольчуги, из защитных, промасленных чехлов разбирались мечи, сулицы, самострелы, луки и секиры. Вскрывались вощаные мешки со связками стрел и арбалетных болтов. С установленных на особых площадках скорпионов скидывались защитные кожухи, скрипели механизмы натяжения торсионных жгутов. Особые люди вскрывали кувшины с зажигательной смесью и раздували труты. Команды готовились к бою.

«Кто это: свеи, немцы или разбойничающие западные эсты?! — проносились в голове у каждого. — А может, это наши, может, ушкуи Редяты? Они ведь частенько сюда заскакивают?»

— Не наши! — крикнул взобравшийся в воронье гнездо Трюгви. — Большой ладья, на свейский шнек похож!

— Всё-таки свеи, — пробормотал Фрол. — Пятко, готовь скорпион! — крикнул он старшему расчёта. — Попробуем не подпустить свеев близко, у нас посольские на борту, никак нельзя ими рисковать.

— Вижу флаг! — вдруг крикнул с мачты Трюгви. — Красный с белым крестом.

— Датские ладьи! — воскликнул Назар. — Хоть мы и не друзья, но между нами нет войны. Поднимайте свои флаги!

На мачте заколыхались новгородский треугольный вымпел с белой башней на красном фоне и Андреевский стяг с косым крестом. Напряжение начало спадать, изготовившиеся к бою команды русских ладей с интересом всматривались в приближающиеся корабли.

— Hej, ombord, vi er fra Novgorod![22] Læg jeres våben væk, der er fred mellem os![23] — прокричал с мачты на родном языке Трюгви.

Свистнули стрелы, и одна из них впилась парню в плечо, пальцы, державшие рею, разжались, и он упал на сложенный у мачты запасной парус.

Лютень и сам не понял, как среагировал, прикрыв стоящего у кормового весла Фроуда и самого себя щитом, сразу две стрелы впились в него.

— Вы что там, совсем сдурели?! — прокричал зло Назар. — Мы русские! Новгород!

В ответ ему раздались яростные возгласы из несущейся первой ладьи.

— Они знать! — крикнул Треска. — Они кричать — убить русский!

— Ах так! — взревел Шумилович. — Убить русских?! К бою! По врагу, бей!

С правого борта ударили три десятка самострелов и луков. Взвизгнули торсионы скорпиона, и огромная стрела пробила насквозь закрытого щитами вражьего кормчего. Его тело навалилось на рулевое весло, и судно рыскнуло резко вправо, перекрывая путь второй датской ладье. Та была вынуждена тоже принять в сторону, и теперь корабли противников шли параллельными курсами.

На русских ладьях щёлкали тетивы, скрипели взводимые на скорпионах торсионы, свистели над головами и впивались в борта и щиты стрелы. Сто ударов сердца длился бой на дистанции, и сейчас счёт был явно не в пользу датчан. На палубах их судов уже лежала треть команды, тогда как у русских от луков пострадали считаные единицы.

— Пятко, по задней ладье, по рулевым бей! — крикнул Фрол. — Седьмак, Седьмак! — Он призывно помахал рукой командиру расчёта на второй ладье. — Стрелы в заднюю мечи, по кормовым целься, скоро на абордаж пойдём!

Над головой свистнула стрела, и он нырнул за щит.

— Понял! Бью! — донёсся отклик.

Поняв, что проигрывают, даны начали менять курс, только теперь ветер уже работал против них. С мачт начали сползать паруса и в уключинах появились вёсла.

— Парус спускать! — рявкнул Фроуд. — Гребцы, на вёсла! Сейчас я по дуге зайти, от берег отстающий ладья отбить!

Та ладья данов, где был убит кормчий, рыскала из стороны в сторону — как видно, опытных рулевых на ней в живых не осталось, и она не могла держать верный курс. Вторая же быстро удалялась в сторону берега, бросив на произвол судьбы своих товарищей. Воспользовавшись удобным моментом, Фроуд провёл своё судно вперёд и потом, принимая правее, начал отжимать отставшую ладью от виднеющегося впереди мыса. Всё это время по ней били два скорпиона и несколько десятков луков с арбалетами. Стрелы противника всё реже и реже летели в ответ, а вскоре и вовсе перестали. Сильно прореженная команда была не в состоянии держать скорость, на каждый гребок весла датской русские делали два.

— Абордажной команде, готовься! — крикнул Фрол. — Лютень, ты со своими на нос, мы с центра! Шумилович, вам с кормы!

— Добро! — откликнулись старшины.

Сжимая в руках оружие и прикрываясь щитами, судовая рать и пластуны готовились переметнуться на палубы противника с правого борта. Левым бортом на датчан заходила ладья Поздея.

Два десятка шагов до судна неприятеля, полтора… С русских ладей полетели абордажные кошки. Зацепившись за борта острыми лапами-шипами, команды начали подтягивать суда друг к другу. Трое датчан попробовали было обрубить тросы, но были убиты, как только высунулись из-за щитов.

— На абордаж! — рявкнул Фрол, перескакивая через борт.

— На абордаж! Ура-аа! — ревели русские. С двух сторон они смели и так уже хорошо прореженный экипаж датчан. Прошло три минуты, и последний из них, кто не бросил на палубу своё оружие, был убит.

— Дышит, живой наш Карасик, — Фрол погладил вихры лежащего на парусе паренька. — Воистину в рубашке родился, чуть левее бы стрела вошла, и всё. И запасной парус весьма кстати внизу лежал, вона с какой верхотуры слетел — и ведь шею не свернул. Крива, сюда! — крикнул он знающему лекарское дело ладейщику. — У Трюгви стрела в плече, неси свой инструмент, вынимать нужно.

— Ладья хороший, — осмотрев захваченное судно, сделал вывод Фроуд. — Весь целый, только три весла сломать, когда прижаться. Но ничего, запасной есть. Грех топить такой корабль.

— Может, и правда с собой возьмём? — предложил Фролу Лютень. — Команды у нас большие, на случай прорыва с боем мы людей изрядно взяли. Ранены только лишь пятеро, погиб один. Ещё и десяток пруссов у нас от безделья мается. Тебя старшим Святозар назначил, так что ты давай, братка, думай.

— Я поговорить с пленный, я обещать им сытый жизнь и хороший плата на наш служба, — произнёс Треска. — Они не верить вам, но верить свой соотечественник. Дюжина гребцов нам не помешать.

— Ладно, быть по сему, — махнул рукой Фрол. — Забираем датскую ладью с собой. Тогда распределяемся на все поровну и прорываться будем на трёх. Шумилович, что там у тебя? Допросили пленных?! — крикнул он выходящему из кормовой каюты Назару.

— Так, наспех, — ответил тот, хмурясь. — Бают, что от датского Вордингборга с острова Зеланд, где было сборное место, весь королевский флот ещё месяц назад вышел. Уже неделю он в Ревеле отдыхает и поджидает там отставшие суда. А потом, дескать, с войском, пока Варяжское море льдом не покрылось, пойдёт он к нашей Нарве. Их же, как утверждают, тут вот у этого мыса строжить водный путь оставили. И это ещё не все худые вести, братцы, — добавил он, теребя озабоченно бороду. — Со слов пленных, данский король Вальдемар вступил в сговор с королём свеев Кнутом, и флот того тоже должен был отойти от Готланда. А вот его цель — это Нева и все наши крепости вплоть до самой Ладоги.

— Вот те раз! — воскликнул Фрол. — Свеи-то понятно, тишайшего Эрика с королевства выгнали, страну кровью залили и теперяча лютые враги нам, а данам-то чего надобно? Они же в вечной дружбе и в союзе нам клялись! Мы ведь помогли им у немцев Ревель и всю северную Эстляндию отбивать! Кровь свою за них проливали!

— Вот такие, значит, они друзья-союзнички, — произнес, пожимая плечами, Назар. — Видать, такое посулили им, от чего они никак не смогли отказаться. Ту же Нарву или Котлин, а может, и то и другое, и ещё какой земли кус, взять те же Ижорские земли или Копорье. Эти сговорятся за нашей спиной, ты даже не сумлевайся, Фрол!

— Сговорятся, — согласился тот. — И ведь самое удобное время для нашествия гадёныши выбрали. Князь Ярослав со своей дружиной далеко на юге под свою руку Киевский стол забирает, а его сын Александр с нашей бригадой на Двине ратится. У нас у Нарвы и Невы и войск-то сейчас, почитай, никаких нет, так, лишь малые крохи в гарнизонах. Ох и хорошо всё рассчитали латиняне, ох и выгадали. Поспешать нам, братцы, надо, — он оглядел стоявших рядом старшин. — Авось успеем Нарвский гарнизон упредить, а там и до Невы недалече.

Прошло совсем немного времени, и три ладьи, расправив паруса, взяли курс на северо-восток. Через час, завидев с правой стороны обрывистый высокий берег полуострова Рогервик[24], Фроуд Треска взял мористее.

— Полдня, и быть Ревельский залив, — пояснил он стоявшему рядом Фролу. — Там опасно, обходить с норд. Хорошо держать скорость у остров Нарген[25], обойти его в ночь. Если ветер не поменяться, то и Ранго[26] на рассвете миновать. А там только один курс — ост, и спешить в Нарвский залив. Только бы не помяняться ветер… — Он посмотрел на небо и туго натянутый парус.

— Захар Игнатьевич, сигнальный рог с реки! — крикнул, забегая в штабной зал детинца, десятник Стриж. — С моря четыре ладьи на вёслах заскочили, одна наша сторожевая, и с ней ещё три чужие!

— С ней или за ней?! — рявкнул, выскакивая из-за стола, комендант крепости. — Ты говори толком!

— Да вроде как вместе они держатся, — пожал тот плечами. — Гуртом эдак, кучно идут, и без боя. Ну уж больно шибко гребут, правда, на них, так спешат, как будто нагоняет кто.

— Дальнемёты к бою! — крикнул, выбегая наружу, комендант. — Ванька, поднимай отдыхающую смену! Семён, ты к реке, стрелков веди к пристани! Стриж, к Малюте бегом, всю его сотню на стены! Пока этого довольно, с общей тревогой пока подождём, поглядим как-чего.

Четыре ладьи подгребли к пристани, первая ещё не успела пристать, а на причальные брёвна с неё спрыгнул воин с выбивавшимися из-под шлема ярко-рыжими волосами.

— Свои, братцы! — крикнул он нацелившим в него самострелы воинам. — С послами пруссов к вам в крепость прибыли. Погоня за нами, — кивнул он в ту сторону, откуда только что приплыл. — Сейчас выскочит.

Не успел он это договорить, как действительно с северной стороны из-за излучины реки один за другим начали выходить на вёслах большие морские корабли. Вёсла гребцов вспенивали воду, и они стремительно неслись в сторону пристани. На причал в это время скинули мостки, и по ним начали сбегать судовые команды со всех четырёх приставших ладей. Раздался громкий щелчок, и огненная стрела с крайней унеслась в ту сторону, откуда показалась погоня. Ещё щёлкнуло, и скорпион со второй послал свою стрелу в цель.

В крепости затрубили сигнальные рога, и звонко забухало било. Комендант Нарвы объявил общую тревогу.

— В крепость! — рявкнул рыжеволосый. — Шумилович, пруссов скорее гони! А мы пока здесь придержим этих!

— Судовые команды, в крепость! — прокричал Лютень. — Пятко, бегом за стены, поджигай и беги!

— Сейчас, сейчас! — отозвался командир корабельного скорпиона, ровняя прицел.

Заряжающий докрутил рычаг натяжителя, на направляющие в пазы легла огромная стрела, и на ней вспыхнул подожжённый, промасленный моток ветоши. Щёлк! — и огненная комета ударила в передовую ладью. Пробив два щита вместе с телами воинов, она словно бабочку приколола к борту рулевого.

— Прицел выше! — крикнул командующий на берегу крепостными стрелками. — Бей!

Полсотни луков и самострелов пустили свои стрелы и болты в приближавшиеся к пристани корабли. С них тоже полетели в сторону пристани стрелы. На трёх русских ладьях вспыхнуло пламя, и потянуло чёрным, густым дымом. Запалившие горючую смесь ладейщики спрыгнули на брёвна пристани и бросились вслед за отбегающими в сторону ворот товарищами. И только на последнем судне около скорпиона мелькали люди.

— Пятко, убегай! Убегай, Пятко! — прокричал, взводя самострел, Фрол. — Беги, дурень!

С ладьи спрыгнули заряжающие, и около скорпиона теперь оставался лишь командир расчёта.

— Сейчас, сейчас, — процедил он, чуть довернув станину. Пробитая стрелой нога скользнула по залитой чёрной жижей палубе, и он чуть было не рухнул вбок. — А-а-а! — Прокусывая губы и стеная от боли, Пятко всё же сумел удержаться и потянул к себе жировой светильник. — Ну же, давай, давай! — прокричал он, глядя на подходящее бортом вражеское судно.

Выпущенная в упор стрела скорпиона пробила перемахнувшего через борт воина с секирой. Десятки других перескочили на палубу вслед за ним. Мелькнула яркая вспышка — и четвёртая русская ладья запылала.

— Прими, господи, душу раба твоего… — прошептал, сжимая самострел, Лютень. — Вечная память. Отходим! — рявкнул он вытянутым в линию на берегу воинам. — Быстрее, сейчас с крепости дальнемёты ударят!

Словно в ответ на его возглас раздались щелчки, и с крепостных стен в подходящие ладьи данов полетели большие стрелы. Взревел онагр, и большой камень с плеском ударил в воду около одной из них. Ещё выстрел — и булыжник размером с конскую голову ударил в борт соседней, выламывая доски. Обойдя стороной горящие русские суда, на брёвна причала выпрыгивала многочисленная вражеская рать. Места для всех здесь не хватило, и высаживая людей, корабли вставали на мелководье у самого берега. Прямо в воду посыпались с них сотни воинов. В эту скученную массу полетели камни и стрелы из дальнемётов.

— Закрыть ворота, поднимай мост! — скомандовал комендант, когда в проём забежал последний русский воин.

Глухо стукнули обитые листовой медью дубовые створки, лязгнула, срываясь вниз, кованая решётка, со скрипом подтянули тяжеленный мост массивные цепи. Проход к воротам теперь преграждал глубокий, заполненный водой ров, и сунувшиеся было вслед за отбегающими от пристани русскими вражеские пешцы, оставив несколько десятков трупов, откатились от стен подальше. Наступила пауза.

— Кто такие?! — сбежав с башенного хода, рявкнул комендант. — Кто старший?!

— Захар Игнатьевич, не узнаёшь?! — стянув с головы шлем, крикнул один из воинов.

— Фролка, ты?! — воскликнул тот. — Ну как же тебя не узнать-то, ерохвоста рыжего?! Ах ты шлында! — Захар обнялся со старым знакомцем. — От ливов, что ли, приплыл?! А где Святозар? Почему его не вижу? И что за погоню сюда привели?

— Не-е, Захар Игнатьевич, не от ливов мы, — ответил тот, качая головой. — От пруссов, с их посланцами.

— От пруссов?! — переспросил комендант и присвистнул. — Ну вы даёте! Да как же это вас занесло?!

— Долго объяснять, Игнатьевич, — произнёс рыжеволосый воин. — Потом я подробно тебе всё расскажу. А погоня — это воинство датское. Если коротко — флот Вальдемара на Нарву с большой ратью шёл, и мы чуть-чуть успели перед его носом сюда заскочить. А с востока к Неве нам путь шведы отрезали, туда флот ихнего короля Кнута идёт. Вот мы и оказались как между молотом и наковальней. Спасибо Треске, поосторожничал, перед Нарвской бухтой ближе к берегу взял. Мы на вёслах со спущенным парусом до самого устья реки Сытки незамеченными крались, ну а дальше уже эти на хвост насели. А вот у устья речки Нарвы нас хотели перенять, там же и вашу дозорную ладью встретили, вместе потом удирали.

— Вот дела-а, — огорошенно пробормотал Захар. — Даны со свеями в поход пошли, а у меня в гарнизоне только полторы сотни настоящих воев, остальные же в Юрьев к князю для Двинского похода ушли! Кем от большой рати отбиваться?

— Ну вот и нас чуть ли не столько же, — из-за спины Фрола вышел с ухмылкой Назар. — А ещё говорят, что в Нарве любой мирный боевитому ратнику ничем не уступит.

— Шумилович, и ты здесь?! — воскликнул обрадованно комендант. — А слух был, что надолго к литвинам ушёл! Ну с тобой-то и твоими людьми, конечно, оно хорошо будет, а то у меня, почитай, и пластунов-то совсем не осталось, всех ведь в поход отдал.

— Не-ет, извиняй, Захар, долго у тебя никак не смогу пробыть, — обнявшись, ответил Назар и покачал головой. — Мне позарез теперь к Андрею Иванычу нужно попасть. Вести у меня к нему и князю Александру. И от пруссов посольское слово передать, и про большое нашествие. Помимо данов и свеев, ещё ведь и немцы у Риги силы собирают, так что, почитай, весь запад сейчас на нас ополчился. Надо бы знать нашим властям об этом. Не боись, много людей с собой не возьму, только свой десяток. Остальные все тут останутся.

— Понимаю, дело серьёзное, — согласился Захар. — Весть о таком, конечно, доне́сть непременно нужно. Ну что же, будем ополчаться и отбивать приступ. Благо дальнемётов ныне изрядно выставили, да и стены нынешние не чета прежним. Просто так не возьмут нас.

На стенах защёлкали скорпионы, и он, озаботившись, повернулся, чтобы бежать к башенному проходу.

— Не полошись, Игнатьевич! — крикнул со стены сотник Малюта. — Скорпионы наши стрелы на реку метнули. Там набежники свою застрявшую ладью хотят с мели сдёрнуть, ну вот и не дают им. Онагром-то далековато бить, а вот стрелой самый раз.

— Ладно, коли так, — откликнулся комендант. — Бураевич, ты пока тут за старшего оставайся. Если что, тревогу сразу бей, а я отряд сколочу из ополченцев. Яким! — позвал он крепкого коренастого дядьку. — Открывай оружейные склады, каждому мужику копьё со щитом или секиру боевую в руки, а ежели баба умеет луком или копьём владеть — то и ей давайте! И кто тут будут посольские? — Он повернулся к Фролу. — Эти? Василий! — поманил он к себе воина. — Всех посольских веди в детинец, в мою и соседнюю комнату.

Высокий, крепкий прусс что-то воскликнул, и стоящий около него толмач перевёл:

— Посланец верховного вождя Гланде Самбора, Крайлис, сказал, что он и все прибывшие с ним воины будут сражаться с русскими плечом к плечу, как это делали они сами на его земле.

— Посольских людишек да на стены?! — вскинулся комендант. — Ну уж нет, сами как-нибудь! Толку-то от них там, пусть лучше опочивают пока.

— Ты это, Игнатьевич, осторожнее со словами, — толкнул его локтем Назар. — Это племянник самого главного из всех пруссов и его ближний воевода. Он и боец, кстати, весьма приличный, а все его люди ему под стать. Так что дюжина прусских мечей лишними точно не будут. Коли мы здесь приступ не отобъём, и им ведь тоже конец. Вы главное старшего хорошо прикрывайте. Вон, пару воев к нему справных приставь.

— Ла-адно, понял, приставлю, — проворчал недовольно Захар. — Возись теперь с ними, охраняй. Стриж! — крикнул он десятнику. — Двоих сюда своих пришли: лучше Прокуду со Втораком, они парни проворные. А это что за кули? — Он кивнул на прислонённые к стене кожаные мешки.

— Дар князю от новых союзников и плата в бригадную казну за ратное железо, — пояснил Назар. — Янтарь, камень дорогой, сохранить его нужно.

— Сбережем, не сомневайся, — буркнул комендант, понимающе кивнув. — Стриж, бери парней. Кули тащите в сухой подклет, что под розмысловым складом. Там охрана сменная, да и сырости меньше — камень этого дела не любит.

Шумилович проводил взглядом мешки и добавил, уже тише:

— Тут добра столько, что для всей крепостной рати Нарвы и Юрьева добрые кольчуги и мечи справить можно, да еще на сотню с лихвой коней останется.

Крепость готовилась к бою. Вскоре на стенах в особых нишах запылали костры, в установленные на них котлы залили воду, а в некоторые — особый вар из дёгтя, живицы и ворвани. Рядом с каждым стояли черпаки на длинных ручках. Со скрипом поднимались на грузовых блоках корзины с тяжёлыми камнями, керамическими ядрами и прочим тяжёлым военным припасом. Сновали в боевом ходу ополченцы и дружинные вои, раскладывая метательные копья, пучки стрел и сумки с арбалетными болтами.

— Делимся на три смены! — обьявил, прохаживаясь наверху, Малюта. — Нечего всем тут толочься. Одна несёт караульную службу и глядит за ворогом, а две отдыхают или занимаются делами. Старший первой смены буду я сам, а во второй и третьей командиры бригадной судовой дружины Фрол и Лютень. Видели, только вот к нам приплыли? В каждой смене по сотне воев и вдобавок ещё семь десятков из ополченцев. Кто и в какой будет, совсем скоро зачитают, а пока списки готовят. Всё, народ православный, крепость в осаде, теперь главное от неприятеля нам отбиться!

— И раз, и раз, и раз! — командовал с надвратной башни сотник Избо́р. — Федо́с, заводи свой край! Эй, ещё немного вверх дайте, не видишь, что ли, рама цепляется!

Дюжина стоявших внизу воинов поднатужилась и потянула снасть. Канат, перекинутый через блок, вытянулся словно струна, и казалось, что он даже потрескивал от натуги. Но ничего, грузовой механизм нагрузку выдержал, и вскоре тяжёлый крепостной камнемёт встал на своё место.

— Крепи теперь, дядя, своего осла! — хлопнул по спине командира расчёта долговязый молодой воин. — Полдня мы с ним промаялись сегодня.

— Да не ври ты, балабол, после обеда только взялись поднимать, — отмахнулся тот. — И не осёл тогда уж, а онагр, а вернее — становой крепостной дальнемёт. Онагр — это ежели дальнемёт у нас движимый, который по земле или по снегу катить можно.

— Да мне-то, дядька, что осёл, что онагр, а что дальнемёт — всё едино! — Долговязый шутник хохотнул. — Хоть ты хряком его назови.

— Федос, хватит лясы точить! — крикнул, выходя в боевой ход с башни, сотник. — Не мешай орудийщикам. Иди вон к десятку своему, видишь, ребята мастеровым цепи к подьёмному мосту помогают крепить. Займись лучше делом!

— Иду, иду я, Избор Викулыч, — откликнулся тот. — Я ведь чтобы помочь тут, а то медленные все какие-то.

— Иди уже, охламон, — проворчал командир расчёта. — Без тебя тут справимся.

Тюкали топоры, глухо бухали, загоняя в грунт сваи, тяжеленные бабы, звенел металл устанавливаемой крепостной оснастки. Перекрикивались между собой работный люд и помогавшие ему воины.

— Ну что, обещал тебе к грязнику детинец поставить? — спросил поднимающегося на смотровую башню Избора старший стройки. — Вишь, как мои поработали, тепереча в самое ненастье в тепле сидеть будете.

— Так и мои не лодырничали, Павел Степанович, — откликнулся сотник. — Как и сговаривались, без продыха с артелями трудились. Вона сколько умелых среди них, даже и по кузнечному делу люди нашлись. А ты говоришь, только мечами могут махать.

— Молодцы, молодцы, — похвалил крепостной зодчий. — Худого не скажу. Ну что, ещё пара дней, по мелочам поправим, навес на воротной башне сладим, и в Ладогу.

— Степа-анович, может, на седмицу задержишься, а-а? — просительно протянул Избор. — Ну хоть две угловые, что на пристань смотрят, доделайте? Ежели мы туда скорпионы выставим, то все подступы издали простреливать сможем.

— Вот же ты неугомонный, — крякнул старший стройки. — На кой тебе эти башни сейчас? Всё одно скоро водный путь встанет. В кого стрелы метать собрался? Мы-то ряд свой закончили, остатнее по весне уж доделаем, нам ещё и торговые амбары с гостиным двором строить.

— Ну Степанович, ну ведь не много прошу? — напирал сотник. — Ну, где два дня, там ведь, может, и семь? А я тебе воев поболее выделю, оставлю только одних дозорных на службе, и довольно. Все остальные в подмогу пойдут. Павел Степанович, ну соглашайся, весной меньше работы будет.

— Ага, конечно, меньше будет, — проворчал тот. — Ладно, до ледостава Невы времени изрядно, останемся пока. Но не более седмицы! Смотри, чтобы даже не заикался!

— Вот уважил, Степанович, вот уважил, — обрадовался старший Котлинского гарнизона. — А мы уж расстараемся. Колгуй! — крикнул он стоявшего на смотровой башне десятника. — Пошли своего на западную косу, к Нечаю, пусть троих оставляет за морем смотреть, остальных всех сюда. Работать будут. Ага-ап! — Сотник повернулся в сторону пристани. — Снимай всех своих с причала. Нечего там брёвна стеречь. Сюда ступайте!

Работа на Котлинской крепости пошла быстрее, и уже через пять дней на двух отстроенных башнях встали дальнобойные стреломёты. До обговоренного дня ухода строительных артелей оставалось два дня.

— А у нас на Оленьем болоте водяной сразу двух охотников в пучину утянул, — рассказывал Елец, привалившись к щиту в расщелине между валунами. — Быка, подранка добирали. Он-то прошёл, а они оба в трясине завязли. Через седмицу по тому же самому болоту дед Косьма шёл, копьё у кочки увидал и туесок приметный. Потом уж пригляделся как следует, следы прочитал, ну и понял, что да как было. Вот ведь как, опытные охотники оба они были, всю округу исходили, и надо же было такому случиться.

— Не угодили, видать, водяному, — заметил, кутаясь в кафтан, Семён. — У нас в Мещёрах кажный год до сих пор на Никиту Водопола водяного угощают, хлеб, кашу в омут ему опускают, масло, хмельные меды льют. Батюшки с окрестных храмов ругаются, карой небесной грозят. А чего, никто же из люда не хочет со старыми хозяевами лесов и болот ссориться, вот и задабривают. Эй, Терво, а у вас как с этим? — поинтересовался он у стоявшего на валуне карела. — Слышал я, озёр и болот немерено в ваших землях? Небось, тоже кого задабриваете?

— Тише, — поднял тот руку, вглядываясь в темноту. — Ничего не слышать?

— Да вроде нет, тихо. — Елец приподнялся со своего места. — Волна только плещет, да и всё. А ты чего взгоношился? Никак, почудилось чего?

— Железо звякнуть, — произнёс тот. — И потом скрип слышать.

— Да ладно тебе, какое там железо в такой темени? Почудилось, — Семён усмехнулся. — Садись вон на моё место, тут хоть не так дует, а я пока постою, послушаю.

— Не чудится, — Терво упрямо покачал головой. — Железо звенеть. Вот, опять скрип слышать.

— Кажись, и вправду чего-то скрипнуло, — пробормотал, сжимая в руке копьё, Елец. — Сёма, гляди!

Из ночной темени в сторону берега с моря выплывало несколько расплывчатых чёрных пятен.

— Эй, кто тут?! — рявкнул старший караульной тройки. — А ну отзовись!

Щёлкнуло несколько тетив — и сразу три стрелы пробили верхний кафтан воина. Поддетая под него кольчуга удержала железные наконечники, но боль от удара была такая, что Елец взревел медведем. Свистнуло ещё несколько стрел, и одна из них пробила бедро.

— Тревога! — крикнул, вскакивая, Семён и, прикрывшись щитом, метнул в проявившиеся очертания лодки своё копьё. Сразу две стрелы впились ему в щит.

Соскочив с валуна, метал одну за другой стрелы в выныривавшие из темноты лодки Терво.

— Сёмка, беги в крепость! — рявкнул, оправившись от боли, Елец. — У тебя сигнальный рог при себе, отбежишь на версту — труби что есть сил, глядишь, обходные услышат! Терво, тоже с ним отходи!

— Скоро, скоро, — откликнулся карел. — Ещё три стрелы послать.

Семён метнул сулицу и, развернувшись, бросился вглубь острова, а Елец, застонав, привалился к валуну.

— Ранен?! — воскликнул, подбежав к нему, карел. — За мой спина держаться! Нести буду.

— Убегай! Не уйти нам вместе, — выдохнул тот. — Беги, говорю!

— Нет, поздно, — Терво мотнул головой. — Вместе умирать.

На берег с причаливших лодок выпрыгивали и разбегались в стороны чужие воины. Около дюжины, прикрывшись щитами и выставив копья с мечами, подступали к оставшейся паре караульных.

— Брось оружий! — донеслось из щитовой стенки. — Сдаться — получить жизнь!

— А ты давай, возьми меня! — рявкнул, перехватив удобнее своё копьё, Елец. — Ну-у!

— Låt dem leva![27] — донёсся крик на чужом языке, и дюжина врагов бросилась вперёд.

Щёлк! Лук Терво в упор послал стрелу, и она вошла прямо в глазницу бросившемуся первым вражескому воину. Рванув из ножен меч, карел бросился вбок и успел им рубануть ещё одного, занёс руку для нового удара — и его тело пронзило сразу два клинка. Елец метнул копьё в набегавших и потянул рукоятку своего меча. По кисти резко ударила обухом секира, ломая кость. Отшатнувшись, он не удержался, раненая нога подвернулась, и старший караула упал на камни. Сразу несколько человек напрыгнули на него, выворачивая руки.

— Вяжите его! — крикнул, подходя, высокий свей. — Раны перетяните, чтобы не истёк кровью. Нам не нужна его быстрая смерть. Он должен много чего рассказать.

— И раз, и раз, и раз! — раскачивая повозку, горланили ратники. Наконец широкие, обитые железной полосой колёса выскочили из вязкой грязи колдобины, и повозка покатила по проторённой дороге. Вслед за повозкой четвёрка коней повлекла передок с заведённым на него лафетом пушки. Придерживая и подталкивая его, семенил рядом расчёт. По обочине, обгоняя растянутый обоз, пробежали несколько десятков пластунов.

— Эй, лесовики, чего налегке так бежим?! — крикнул Вотяк. — Подмогли бы хоть маненько!

— Извиняй, братка, начальство вперёд гонит! — крикнул один из пластунов. — Позади вас пешцы топают, их просите!

— Ага, занятые все какие, — проворчал, сбивая с сапог грязь, пушкарь. — Так спешат, как будто поспеть куда-то хотят. А чего спешить, Двина уже далеко позади, вражина далеко за спиной осталась, совсем скоро на Изборскую дорогу выйдем, и в Юрьеве отдыхать будем.

— Оська, привет! — У пушки остановился молодой пластун. — Замаялись?

— Есть немного, — признался, вытирая со лба пот, друг. — Две седмицы ведь без отдыха гонят, днёвку просили, так не дают. Быстрей, быстрей надо. А ваша сотня же возле Ашераденской крепости вроде оставалась?

— Снялись, — отмахнулся Митяй. — Как только полочане к ней на ладьях пришли, Мартын Андреевич в тот же день нас вслед за бригадой погнал. Там у Двины с ними только лишь союзные нальши и селы остались, а мы всю дорогу за вами как волки рысим.

— Обратно-то не желаешь, в пушкари? — подмигнул пластуну командир расчёта. — А то замолвлю за тебя словечко. Парень ты шустрый. Хоть и худой, а силы много, да и глаз зоркий, полгода — и я из тебя хорошего наводчика сделаю.

— Не-е, Онцифор Пяткович, спасибо, я уж лучше в пластунах, — отказался тот. — Меня в сотне и так теперь пушкарём кличут. Ладно, побёг я, мои вон за поворотом скрылись. Лёгкой дороги вам, братцы! — И Митяй припустился вперёд.

— Лёгкой дороги, ага, — хмыкнул Вотяк. — Тут до торгового тракта ещё два дня по грязи и гатям ползти. Пяткович, а чего плохого, ежели тебя пушкарём кличут?

— Да не бери в голову, — отмахнулся тот. — Пластун он и есть пластун — куда ветер подул, туда и след простыл. Бирюк, трогай! — крикнул он ездовому. — Только шибко не гони, потихоньку, чтобы с натугой шла. Взялись, ребята! А ну!

Переправившись через мелкую в этих местах реку Гаю, растянутая колонна русского войска зашла в пределы Юрьевского княжества. Первой в крепость прибыла дозорная конная сотня, а потом в течение трёх дней в южные «Псковские» ворота заходили конные и пешие отряды. Самым последним, прикрывая обоз, прибыл заслон из пешцев Угрима Лютомировича и полусотни пластунов Родиона.

Лил мелкий холодный дождь, и промокшие насквозь, грязные пушкари под крики командиров закатывали свои орудия в крепостные склады. Их ещё нужно было почистить, покрыть густой смазкой и только потом уже идти отдыхать.

После полудня по реке Омовжа подгребли со стороны Чудского озера два челна с пластунами. Старший из прибывших, Назар, затворился с командиром бригады в детинце, и вскоре по крепости побежали вестовые собирать большое начальство.

В жарко натопленной штабной комнате было тесно. У большого стола с расстеленным на нём пергаментом сгрудились княжьи воеводы и первые командиры Андреевской бригады.

— Случилось то, чего мы и боялись, князь, — произнёс Андрей. — Латиняне позабыли все свои былые распри и, объединившись, двинули свои войска на восток. Датчане высадились с моря у Нарвы и обложили крепость. Под угрозой их нашествия сейчас вся Ижорская земля и Копорье. Шведский флот идёт на Ладогу, и у него на пути две недостроенные крепости и Орешек. Если шведы смогут прорваться по Неве к Ладожскому озеру, под угрозой будут подступы к самому Новгороду.

— И от Феллина можно немцев ждать, — вставил воевода Александра. — А я ведь говорил, что лучше бы мы его взять попытались, а не Двинские крепости. Сколько сил и времени на них ушло, а плодами полочане воспользуются.

— Не воспользуются, Олег Ярилович, — возразил Андрей. — За ними остаётся Ашераден и две малые крепости в земле северных селов. Но Ашераден ещё нужно у немцев взять, а это очень непросто, учитывая, что они свои главные силы от того самого Феллина и Риги к нему двинули. Так что вольно или невольно, но полочане нам сейчас неоценимую услугу оказали, оттянув на себя одного из трёх наших главных врагов. И пруссы, спасибо им, тоже много сил на себя у немцев забрали, в противном случае мы бы их точно перед Юрьевом увидели. А так, я полагаю, что от Феллина нам пока их удара ждать не нужно, ну и там стоит наш заслон и дружины союзных эстов. Меня сейчас более всего заботит Нарва и всё Невское направление. В тамошних крепостях гарнизоны небольшие, часть их в наше войско вошло, и выстоять против больших сил неприятеля им будет очень и очень непросто.

— А сколько врагов всего пришло, Андрей Иванович?! — спросил звонким голосом княжич. — Что твой человек рассказывает про них?

— Полной картины у меня пока ещё нет, Александр Ярославович, — ответил тот. — Вырвавшиеся из Нарвы имеют только лишь сведенья, полученные от пленных, а с их слов датчан по морю где-то около пяти тысяч пришло, и шведов примерно столько же, может, чуть больше.

— Десять тысяч! — зашумели собранные. — Огромное войско!

— А верны ли те сведенья? Надёжен ли тот человек, что их принёс? — вставил своё тиун князя. — Непросто ведь такие силы собрать, да и время сейчас не больно подходящее для большого похода, ненастье вон обложное. А совсем скоро подморозит, и сам водный путь сначала на реках, а потом и на море встанет. А вестник-то, получается, доносит, что свеи с датчанами к нам ладьями пожаловали? Не клеится что-то здесь. У датчан-то вообще прямая дорога вдоль моря есть, всего-то две сотни вёрст от Ревеля и до Нарвы. Не проще им было по ней идти? Зачем же королю Вальдемару большой флот на Нарву посылать, когда и так можно?

— Человек мой надёжный, верный, — оглядев твёрдым взглядом присутствующих, ответил командир бригады. — Назар это, Назар Шумилович, мои многие его знают.

— Назар?! Ну Назар да-а, кому-кому, а ему верить можно! — загомонили бригадные командиры. — Не зря ему самые трудные, «особли́вые» дела поручают. Проверенный вой.

— Полагаю, что неспроста даны морем пошли, — когда утих шум, произнёс Андрей. — Всё это, как я мыслю, для внезапности нападения. На границе нарвских земель у нас дозоры хорошие выставлены, и гонцы при конях там имеются. Не успели бы датчане к Нарве подойти, а в крепости их бы уже ждали. И они это прекрасно знают. А так вот в плохую погоду, да морем — самое то было налетать. Но не сложилось. Ладьи наши с посольством пруссов в Новгород шли, и один из датских кораблей, напавших на них, захватили, а потом и саму Нарву о нашествии врага предупредили. Кстати, по прусскому посольству, полагаю, князь, ту принесённую грамотку надо бы тоже вместе с нашей Ярославу Всеволодовичу передать. Думаю, он рад будет союз с пруссами заключить. Нам на Балтике верный друг ох как нужен в противовес всем остальным, кто сейчас там силу имеет. Со слов моего человека, в Нарве дюжина пруссов во главе с племянником верховного вождя заперты. Вызволять их нужно.

— Негоже посольству в осаде быть, — глубокомысленно проговорил воевода Александра. — Ежели не вызволим пруссов, спросит за то с нас князь Ярослав. Так что прав ты, Андрей Иванович, бить нам нужно по данам у Нарвы. На шведов у нас просто сил сейчас не хватит. И то верно, что разделять войско нам никак нельзя, своим числом оно и так серьёзно датскому уступит. Филат, а подскажи, сколько мы прямо сейчас можем воев выставить?

— Полторы тысячи, воевода, — не задумываясь ответил начальник штаба андреевцев. — Это наша бригада и ваша дружина. Ну и сотен пять-шесть из союзных эстов можем призвать. Больше под рукой у нас тут сил нет, если только заслон у Феллина отозвать.

— Нет, оттуда снимать сотни никак нельзя, — сказал тот, качая головой. — Крестоносцы сразу тогда поймут, что на Юрьев им дорога открыта. А так у Выртсъярвского озера хорошо их летом ваши пощипали, мыслю я, что не должны они без подмоги сюда сунуться. А она, эта подмога, у них сейчас подле Двины с полочанами ратится, не отведёшь её просто так оттуда. Вот пусть крестоносцы и дальше думают, что им большие силы у Феллина противостоят.

— Согласен, Олег Ярилович, — Андрей кивнул. — Сил у нас, конечно, мало, но для снятия осады с Нарвы хватить их должно. Думаю, что не всё войско датчан там останется, часть его в угандийские леса уйдёт, часть к нашему Копорью. А тут и мы с юга ударим. Лишь бы Нарва устояла. И если мы снимем с неё осаду, с востока из Ижорских земель и Копорья датчанам всё одно придётся убираться, потому что наземная связь там с Ревелем будет прервана, а с морозами прекратится и водный путь.

— Быть по сему, — выслушав своих ближних воевод, подвёл итог совету Александр. — Собирайте рать, воеводы, через два дня выступаем. Грамоту отцу в Киев велю послать сегодня же. Чтобы гонцы на самых быстрых конях к нему скакали. Глядишь, поспеет великий князь к нам на помощь. И в Новгород весть надобно отправить о нашествии, пусть городская старшина большое ополчение собирает. Думали зимой его скликать, а тут вон как нас ворог упредил.

— Зипуны и кафтаны на стену, на колышки вешайте, — запуская троицу, потребовал лазаретный служитель. — Обувку снимайте и вон туды под лавку или в угол ставьте, а на ноги лапти надевайте.

— Да у нас сапоги чище тех лаптей, дядька, — возразил Игнат. — Я их только-только вот жиром смазал и натёр. В них же глядеться можно!

— А я тебе говорю — всё верхнее с себя скидывай! — рявкнул тот. — Иначе вон прогоню! Не положено во всём верхнем в лекарню заходить. Не мной правила придуманы, но мне за их исполнением следить надлежит. Так что лучше не перечь — или исполняй, или на улицу ступай, коль такой умный!

— Ладно, ладно, Чурилыч, не ругайся, снимаем, — успокоил служителя Митяй. — Игнатка, язык-то прикуси, — и поставил коротенькие пластунские сапожки под лавку.

— Да прикусил, — хмыкнул, стягивая верхний кафтан, друг. — С такой-то строгой сторо́жей не поспоришь.

— За мной ступайте. — Дядька, прихрамывая, пошёл по длинному коридору, и вся троица, натянув на ноги лапти, последовала за ним. Идти было недалеко, около третьей с правой стороны комнаты служитель остановился и кивнул на занавешенный плотной тканью вход: — Ваша палата, для тех, кто на поправку пошёл. Только недолго тут, а то скоро врачи обходить всех будут. Я крикну, и чтобы как стрелы из палаты вылетели, иначе не пущу более.

— Ребята! — воскликнул, вскакивая с топчана, Петька. — А я вас ждал! У нас тут новых раненых ещё с позавчерашнего вечера из лекарских повозок начали заносить. И вчера тоже заносили. Ну всё, думаю, вернулась наша бригада, скоро и ребята заскочат.

— Хотели, три раза уже просились, — обнимая друга, пояснили те. — Дык не пустили ведь вовнутрь. Говорят, пока с новыми ранеными лекаря не закончат, чтоб близко к лазарету не подходили.

— Ну так-то да, тут строго, — согласился Пётр. — Не забалуешь. Друзья это мои, — пояснил он лежавшим на топчанах раненым. — Я вам про них рассказывал. Мы с ратной школы, с головастиков вместе. Одного только тут нет. Кстати, а Гришка-то где?

— Он в дозорной конной сотне у Степана Васильевича сейчас, — сказал Игнат. — Она ведь самой первой в Юрьев заскочила, пару дней только отдохнула — и её вроде как к Нарве погнали.

— А чего так? — поинтересовался лежавший по соседсту на топчане раненый. — Двинский поход вроде закончен, дорога сейчас худая скакать, только лишь через месяц твёрдый путь встанет. Чего так спешить?

— Да не знаю, — ответил, пожимая плечами, Игнат. — Мы ведь вои простые, нам же командиры не докладывают, что там да как.

— Ну так-то да-а, оно понятно, что всё не скажут, — протянул раненый. — У меня просто в Нарве брат родной, в крепостной сотне состоит. Гордеем звать, а десятник у него Стриж. Может, слыхали про такого?

— Да, конечно, слыхали! — встрепенулись ребята. — Мы ведь сами целый год в сотне Малюты Бураевича были! И Гордея знаем, и Стрижа! Вместе на стене все стояли. Угощайтесь братцы! — И они развернули принесённые узелки со снедью.

Вскоре около топчана Петьки собралась вся палата — все восемь выздоравливающих.

— Тихо, тихо тут! — Во входную арку заглянул служитель. — Не гомоните, окаёмники, а то вон выведу!

Ругнувшись, служитель убежал, и в палате стало тише.

— Скучно тут, братцы, — пожаловался, жуя калач, Пётр. — Как холодать стало, только одно малое окно с пузырём оставили, все остальные заткнули. А светильники что, от них ведь света мало, вот и лежим тут в полутёмках. Просимся на выпуск, мы же тут все выздоравливающие в этой палате, но пока держат.

Из коридора, издали, донеслись крики, и потом затихли.

— Из той лекарни, где режут, — промолвил раненый с соседнего топчана. — Ох и страшное там место! Посерёд палаты огромный стол стоит, дюжина светильников по стенам и целых три больших окна в слюде. Потому там и светло как днём. Повсюду в той палате всякие пилы, крючья и ножи в железных тазах лежат. А на врачах и лекаря́х кафтаны белые и лица по глаза закрыты. Жуть!

— Пронька, хватит уже народ пугать! — буркнул степенный мужик и, опираясь на клюку, поднёс к топчану берестяной туесок. — Спасибо, ребятки, благодарствую, откушал ягоду.

— Трифоныч, печёные яблоки бери, — подвинул узелок Петька. — Угощайся.

— Хватит, — отказался тот, покачав головой. — Впереди ужин, а перед ним ещё и киселя с хлебом разнесут. Благодарствую.

— Всё. Посидели? Довольно, выходим! — приказал знакомый служитель, заглянув в палату. — Быстрей, а то врачи с увечным закончили, совсем скоро по палатам пойдут, а тут вы как на торгу разложились. Петька, прибери всё!

— Приберу, приберу я, Чурилыч, — ответил тот. — Ну куда ты гонишь, там у врачей, небось, ещё дел немерено.

— Говорю же — освободились они, зашивают страдальца, — произнёс тот недовольно. — Вот глядите, отбранят меня, даже близко никто к лекарне не подойдёт!

— Ладно, друг, пошли мы, — ребята обнялись с раненым и, попрощавшись со всеми, кто лежал в палате, вышли в коридор. Скинув лапти и надев своё верхнее, выскочили на улицу.

— А ведь про Нарву Пронька не просто так спрашивал, — заметил Игнат. — Дозорным, как и всем остальным, седмицу отдыха после Двинского похода обещали, а вон как погнали. У вас-то ничего эдакого не слышно?

— А что у нас? — Оська пожал плечами. — Велено было орудия со всем тщанием обиходить. Боевой припас новый в передок заложить и в зарядную повозку тоже. Но это завсегда так бывает. Чтобы по первой же команде орудие к долгому бою было готово.

— А из нашей и из сотни Родиона старшины с раннего утра в тот амбар, где всё сьестное хранится, ушли, — сообщил Митяй. — А когда я к Петьке собирался, к ним по десятку в помощь побежало. Чего-то какое-то шевеление странное началось, не находите?

— Да я вот тоже о том думаю, — подтвердил Игнат. — Может, харью набег сделали? Вирумы-то вон с нами в походе, а тех даны всё на союзных нам эстов науськивают.

— Вот уж скоро узнаем, в чём дело, — заметил Оська. — Ладно, братцы, мне к орудийным складам. Ещё увидимся. Счастливо!

— Счастливо! — И Игнат с Митяем пошли в ту часть крепости, где располагались их сотни.

— Плохо, Сигвард. — Король, выслушав ярла, недовольно покачал головой. — Ты с пятью отборными сотнями, которые я тебе дал, два дня не можешь взять эту недостроенную малую крепость. Где же твоё слово? Где твоё обещание поставить на колени передо мной остатки гарнизона руссов?

— Мой король, в своё оправдание я хочу сказать, что мы все два дня штурмовали её, и ты сам можешь увидеть усеянные телами склоны вала, — сгорбившись, пробормотал предводитель шведского отряда. — Прости, повелитель, но тот, кто принёс сведенья об этой крепости, обманул тебя. За этими стенами вовсе не пять или семь десятков ополченцев, а отряд из опытных воинов, причём он гораздо большим числом, чем было доложено. И кроме самих стен тут стоят ещё и башни, а на них установлены скорпионы и дальнобойные орудия, которые жгут огнём и разят кусками железа. Мой отряд храбро атаковал русскую крепость, но без хорошего осадного припаса у нас не получилось забраться на стены.

— Ты потерял три сотни воинов и целых четыре моих корабля, не взяв малую крепость, Сигвард! — багровея от ярости, прорычал Кнут Хольмгерссон. — Но самое главное — это то, что ты потерял впустую двое суток, двое таких важных для меня суток! И ты показал всему войску, что руссы могут убивать безнаказанно моих людей. С кого и как я должен за такое спросить?! Не с тебя ли и твоей семьи? Я полагаю, что это справедливо, и пусть каждый знает, чем он рискует, не исполнив приказ короля!

— Мой король, дай мне ещё день, и я смою свою вину кровью, — побледнев, прохрипел ярл. — Я пойду в первых рядах со щитом. Я докажу тебе свою верность.

— Эйнар! — поманил одного из стоящих в свите Кнут. — Бери два десятка кораблей и следуй в Неву, там за речным устьем на мысу строится ещё одна крепость руссов. Ярл, твоя задача взять её так, чтобы весть о нашем походе не долетела до большой крепости, которую новгородцы именуют Орешек. И смотри не повтори ошибок Сигварда, чтобы за них не пришлось расплачиваться своей кровью и кровью своих близких.

— Я повинуюсь, король, — ярл преклонил голову. — Разреши мне отправиться сейчас же. Мы пройдём воды залива и зайдём в Неву ночью. Руссы не будут ждать нашего нападения.

— Разрешаю, — Кнут благосклонно кивнул. — А мы посмотрим, как Сигвард будет искупать свою вину. И принесите мне сюда мой походный трон. Рагнар, — поманил он к себе одного из предводителей войска, — построй пять своих отборных сотен за спинами отряда Сигварда. Ты бросишь их в бой, когда наступит удобный момент. И пока есть время, соберите ещё штурмовых лестниц.

— Ну что, братцы, похоже, подходит время нашей последней битвы! — пройдя за спинами воинов, возвысил голос Избор. — Сам король шведский глядит на нас, вон его стяги на ветру полощутся! Не посрамим же веры и чести своей, а прииде смерть, примем её достойно, как и подобает христолюбивому воину!

— Не посрамим. Не посрамим, сотник! — откликались стоявшие на стене воины и работный люд. — Пусть снова подходят!

— Павел Степанович, может, всё-таки выйдете, сдадитесь на милость короля? — в очередной раз спросил стоявшего тут же зодчего Избор. — Вы ведь не воины, присяги биться тут до смерти не давали, глядишь, и помилуют вас?

— У кого милости просить, у Кнута? — криво улыбнувшись, поинтересовался тот. — У самозванца, захватившего власть в своей стране и утопившего её в крови? У короля, который не держит своего слова и который предаёт смерти самых близких, невзирая на то, что среди них малые дети и женщины? Нет, сотник, наше место здесь. Коль уж суждено помереть, так пусть это будет в открытом бою с таким лютым врагом, чем быть им замученным.

— Часть кораблей шведов отходит! — донёсся крик с самой высокой, смотровой башни.

Два десятка судов, выстроившись в линию и обойдя остров Котлин, потянулись на восток.

— Ну ладно, хоть двое суток удержали мы свеев, и то слава богу, — промолвил Избор. — Это они к Охтинскому мысу, что за устьем Невы, пошли. Там крепостицу меньше нашей летом ставили. И с людьми там гораздо похуже, чем у нас.

— Это да, в первую очередь Котлинскую указ был возвести, потом уже у Охты, — подтвердил зодчий. — Потому здесь и артельных столько, а там едва ли три десятка трудилось. Боюсь, даже стены на ней не закончили.

— Не спешат даны, серьёзно к осаде подошли, скоро третья седмица начнется, как окружили, — осматривая предместья со стены, задумчиво произнёс комендант. — Только в первый день нахрапом сунулись и больше не лезут.

— Учёные они, Захар Игнатьевич, — пробасил Малюта. — Сами ведь свидетелями были, как мы Ревель и малые крепостицы три года назад брали. Оно, может, и лучше, чтобы сунулись, глядишь, людей бы потеряли и оставили бы затею на нас лезть.

— Не оставят они, Бураевич, — промолвил комендант. — Мы им тут как кость в горле. Не сковырнув Нарву, им в Ижорских землях не удержаться. Считай, посерёд пути наша крепость стоит, ещё и дорогу к Чудскому озеру с моря закрывает, а это проход ко Пскову и Юрьеву. Обязательно будут нас штурмовать, по-другому никак, потому и готовятся серьёзно.

На башне щёлкнул скорпион, и его стрела пробила стоявший в первом осадном ряду большой, сколоченный из жердин щит. Из-за него порскнуло в стороны трое воинов, и со стены забили самострелы с луками. Двое упали на землю, один сумел нырнуть за корзины с камнями.

— Вот, скоро они этот ряд укрепят, надстроят, и скорпионом их не возьмёшь, — проворчал, подойдя, Лютень. — Уже из луков до нас стрелу докидывают. А там, Захар Игнатьевич, ты видел, что они у дальней пристани ладят?

— Видел, — подтвердил комендант. — Осадные камнемётные машины. Пороки, или как там у немцев — требушеты. Там же и башни подкатные собирают, и ещё что-то колотят. Вот они-то меня и волнуют более всего. Выставят даны пороки ночью и ударят камнями по стенам. Хоть бы одно орудие огненного боя, сиречь пушку, нам дали, слышал, за тысячу шагов бьют.

— За тысячу, это точно, — подтвердил Лютень. — Своими глазами в поместье видел. Зря ты, Игнатьевич, нам вылазку не разрешил. Глядишь, и спалили бы всё.

— Какая вылазка?! — отмахнулся тот. — Все бы под стенами легли. Нет уже у данов той беспечности, что была ранее, когда вы Назара выпускали. Третье осадное кольцо уже ставят, и проходных мест не найти. Точно тебе говорю, оставь ты эти мысли. И себя, и людей погубишь!

На стене щёлкнул реечник, и снизу донёсся резкий крик.

— Пока только так, — кивнул в сторону вражеских укреплений Захар. — Ладно, меняйтесь уже. Спускай своих со стен, Буриславович, пускай смена Лютня заступает.

— Онфим, Ванька, закладывайте разрывной зажигательный, — приказал командир башенного дальнемёта. — Сегодня на два есть разрешение.

Подносчики побежали к ящикам и достали из одного керамический шар с красной полосой.

— Евстафий, Тишило, вон, видите на второй линии навес? — Елизар протянул руку, указывая своим наводчикам. — Сейчас туда дальнемёты Авдея и Микулы камни бросят, поломают его. А уж потом мы свой снаряд метнём. Наблюдатели говорят, что под тем навесом мельтешения много.

Скрипел натягиваемый воротом заряжающих торсион; наводчики, прицеливаясь, двигали раму и подбивали клинья. Командир расчёта проверил прицел и, чуть подбив один из клиньев, остался доволен.

— На треть укоротим, — подрезал он селитряный шнур на снаряде. — И ещё чуть-чуть. Хорош. Авдей, Микула, давайте! — крикнул он, вглядываясь в осадные линии датчан.

Один за другим щёлкнули соседние дальнемёты, и огромные камни проломили сложенную из тонких брёвен стену и крышу строения.

— Поджигай! — рявкнул Елизар, и Онфим поднёс горящую лучину к фитилю. — Выстрел! — Командир расчёта дёрнул спусковой рычаг.

Взревев, дальнемёт выкинул из гигантской пращи керамический сосуд, и тот, оставляя за собой дымок, устремился по дуге к своей цели. Бам! — громыхнул в воздухе взрыв, и по выбегающим из полуразрушенного строения воинам ударили огненные струи и железные осколки.

— Молодцы орудийщики! Хорошо попали! — заголосили на стенах ратники. — В самую гущу влепили. Ещё давай!

— Ещё. Мы бы и рады, да не велят, — проворчал себе под нос Елизар. — Снаряды им жалко. Закрывай орудие кожухом, — приказал он расчёту. — Евстафий, вы перед тем как закрыть, торсион новой смазкой покройте. Онфим, ящики проверьте, и чтобы на шнурах воск не облетел, а то будет нам точный выстрел. Пойду я к старшему смены, что скажет. Небось, опять одни только камни позволит метать.

Сырые брёвна внешней стены городища нехотя разгорались, за ними внутри уже вовсю пылали хижины, и жаром веяло на выстроенную вереницу полонян.

— Горм, веди их! — крикнул могучего телосложения рыцарь, восседая на коне. — Передай герцогу, что я смог выпытать, где стоят ещё два больших городища эстов. Правда, боюсь, что мужчин и там тоже будет немного. Оказывается, они ушли в поход с русским князем. Но сьестного будет в избытке, ибо осень.

— Хорошо, Хольмгер! — откликнулся командир конвоя. — Я передам, как ты сказал. Правда, тянуться мы будем долго, подвод совсем мало, и тащить эти всё будут на себе.

— У твоих воинов что, вместо копий тупые палки? — ухмыльнувшись, поинтересовался рыцарь. — Нет? Ну тогда ты знаешь, как их подгонять! Из тех, кто не хочет или не может идти, и рабы ведь будут плохие, так что нечего их тащить к Нарве! Ладно, передай, пусть ждут нас через неделю или две, не позже. За мной, воины!

Рыцарь призывно взмахнул рукой, и вслед за ним, вытягиваясь в длинную колонну, пошли конные и пешие немецкие ратники. Впереди, словно ищейки, рассыпавшись по сторонам лесной дороги, разбежались харью.

— Лучше бы я ехал за Хольмгером, — провожая взглядом уходящий отряд, пробормотал Горм. — Он явно не торопится к русской Нарве, и хорошо повеселится, разбивая эстские городища. А мне тащиться под эту крепость и потом следить, как будут ковыряться в грязи эти рабы. Гуннар! Гуннар! — Он призывно помахал рукой. — Гуннар, ещё раз проверь все верёвки и ремни, и поставь через каждые десять шагов сбоку своего человека. Убивайте каждого, кто не захочет идти или попробует сбежать. Я жду твоего доклада, Гуннар. Шевелись, нам пора двигаться!

Длинная вереница, состоявшая по большей части из женщин и детей, под крики и тычки конвоиров потянулась от горящего городища в северную сторону. В самый конец за ними пристроилось несколько подвод и небольшое стадо из коров и овец.

Прошло немного времени, и с большой сосны в дальнем конце выгона соскользнули вниз две фигуры в пластунских лохматках.

— Видал, Месток? — толкнул друга локтем Митяй. — Малый отряд пленных к Нарве погнал, а большой по тропе в сторону Педьи двинул. А она их как раз к городищу Каиро выведет.

— Нужно скорее к Варуну бежать! — встрепенулся Месток. — Так же, как и это, сожгут.

— Бежим, — кивнул Митяй, и два пластуна нырнули в лесные заросли.

— Перехватывать оба отряда у нас людей мало, — произнёс с досадой Варун. — Здесь только лишь конная дозорная сотня и пластунская Мартына. Знал бы, что такое дело, сотню бы Родиона при себе держал.

— Может, успеют её возвернуть? — предположил командир всадников. — Едва ли Родькина смогла далеко уйти.

— Нет, Стёпа, не успеют, — сказал, покачав головой, сотник Мартын. — Если бы ещё утром дозор с вестью прибежал, а тут уж смеркаться скоро будет. Не раньше завтрашнего вечера можно её только ждать. И вирумскую дружину примерно в это же время, а то и послезавтра.

— Да-а, нехорошо, конечно, — промолвил Варун. — Отпустить данов с полоном в Нарву тоже будет неправильно. Как потом нам вирумской дружине в глаза смотреть? Там ведь в нём дети, жёны воев. Как же так, союзнички, почему не отбили наших, спросят. И что мы ответим? Что рисковать не захотели? Что врага забоялись, потому и не стали делить отряд? Неправильно это, не по-нашему. Нет, братцы, будет так, как я сказал. Бери свою сотню, Степан, и лети за полоном. Конвой выбьешь, и прячь или отводи всех мирных за Педью. А мы пока в Вирумском городище затворимся. Бог даст, до подхода подкреплений продержимся.

— Ох, не знаю, Фотич, — с сомнением покачав головой, проговорил командир Дозорной сотни. — Больше пяти сотен против вас, если вместе с харью. Может, всё же половину своих оставлю?

— Сказал же, трёх десятков достаточно! — буркнул Варун. — Давай, не тяни, веди своих, а то тут время на пересуды тратим.

— Ладно, — командир всадников кивнул, — поскакали мы. Держитесь, может, отобьём с лёгкостью полон, да и поспеем к вам.

— Не выдумывай! — гаркнул Фотич. — А ежели не выбьешь весь конвой, и разбегутся с него, а потом наскочут на мирных?! Давай уже веди сотню! И ты, Мартын, тоже своих пластунов поднимай. Через Олений ручей пробежим, эдак мы хороший крюк срежем. Я эти места ещё с прошлых походов хорошо выучил, небось не раз тут проходил. Так, все тяжести быстро на коней торочим, сами налегке двинем.

К городищу вирумцев вышли уже затемно. Собаки услышали чужих издали, над частоколом вспыхнуло несколько факелов, и раздались тревожные крики.

— Меелис, Сулев, Ааре!! — гаркнул что есть мочи Фотич. — Кто там ещё из старейшин может быть, вожди-то все в поход ушли. Я это, Варун, небось запомнили меня?! Смотрите стрелу не метните! Со мной здесь сотня воинов, а совсем рядом даны с харью! Ворота открывайте, оборонять городище с вами будем!

— Подойти ворота один! — откликнулись со стен. — Оружие не взять! Остальной воин стоять, ждать. Идти тихо, не бежать.

— Иду, иду, — проворчал Варун. — Куда уж бежать, небось набегались, с полудня без передышки к вам неслись.

На освещённом участке стены и ворот мелькали головы и слышался шум голосов. Прошло довольно много времени, и наконец, по закреплённой за частокол верёвке соскользнул вниз крепкий мужчина в шлеме. Потоптавшись у ворот, он запалил факел и, сбежав к подножию вала, оказался подле русского.

— Велло, — предствился он, внимательно оглядев гостя. — Меня звать Велло. Я тебя знать, ты приходить с вождь Каиро и говорить на большой совет. Долго быть у нас. Потом воевать. Я тоже воевать с немец. Сейчас смотреть твой воин и запускать.

— Ну пошли, — Варун пожал плечами. — Так-то всё правильно, я и сам бы гостей оглядел. Ты что же это, Велло, за вождя тут сейчас?

— Нет, я не вождь, — покачав головой, ответил вирумец. — Весь вождь уйти с воин в поход, я остаться на охрана старший. Нога болеть, я упасть, не пойти в поход, — объяснил он с сожалением. — Твой воин? — Велло кивнул на вставших при их приближении пластунов. — Вижу. Глядеть, и конный тоже есть.

— Три десятка, — сказал Варун. — На конях провиант и запас стрел вьюками загрузили и потом к вам бегом.

— Говорить, дан и харью рядом? — осмотрев русский отряд, с тревогой спросил вирумец. — Да, мы слышать, что сильный враг к Нарва подойти. У нас тут воин очень мало. Один десяток из дружина, и три десяток простой охотник. У тебя сотня пеший воин и немного конный. Это очень мало. Большой отряд дан никак не отбить.

— Данов меньше трёх сотен, остальные харью, — пояснил Варун. — А эти в штурме слабоваты, скопом в первом наскоке, может, и хорошо полезут, а как отпор им хороший дашь — бегут. С данами да, с теми, конечно, тяжелей. Ничего, не боись, нам бы световой день продержаться, а там, глядишь, к вечеру уже и подмога начнёт прибывать. Ну во-от, стены вы не нарастили, рва считай, что вообще нет, — покачал он головой, подводя отряд к воротам. — Не послушал меня Каиро, а я ведь говорил, что укрепляться нужно.

— Даны не воевать, немец далеко, — пожав плечами, ответил Велло. — Мы не ждать в этот год никакой враг. Многий воин уйти в поход с ваш князь, тут остаться старый и больной и весь мирный народ.

Подойдя к обитым медью воротным створкам, он постучал кулаком. Они дрогнули и со скрипом распахнулись.

— Заходим, ребята! — крикнул Варун. — Десятникам развести своих людей по стенам, осмотреться. Тетивы луков и самострелов оглядеть, если нужно — заменить. Около каждого боевого места чтобы тройной запас стрел был. Пошли к старейшинам, — сказал он сопровождающему. — Буду с ними говорить, городище нужно готовить к бою. Всех мужиков и парней, и даже тех баб, кто оружие умеет держать или те же камни сверху кидать, нужно ставить в боевой ход. Городище ваше немаленькое, и моих пластунов может не хватить на всю длину стен.

— А мы тут третий день вашу сотню дожидаемся, — выслушав измождённого пластуна, посетовал Назар. — Ладно, понимаю, что не просто так вас Фотич развернул, была на то причина, но вот что же нам теперь делать. С моими и приданными нас всего-то тут три десятка, а причал с поляной, где розмыслы осадные орудия собирают, три большие сотни охраняют. Потому как дюже сильно берегут осадное добро даны.

— Оставляй нас с собой, Шумилович, только дай отдышаться, — прохрипел Шаньга. — Нам с Миккали командир разрешил обратно не бежать. Что толку, если сотня уже к дальнему городищу эстов ушла, всё одно нам никак за ней не поспеть. А придёт время — всё войско к Нарве стянется.

— Быть по сему, — кивнул, соглашаясь, Назар. — Оставайтесь. Только много времени на отдых вам дать не могу. Коль так получилось, малой дружиной, в горсть людей супротив ихних розмыслов будем действовать. Вот смотрите, чего задумал, — произнёс он, разворачивая большой свиток бересты. — Это река Нарва, вот её русло с юга на север тянется. В самом верху обложенная данами крепость жирным кругом помечена. Тут вот внизу на реке старая пристань обгорелая, а ещё ниже новая выстроенная ворогом, и дальше лес. У новой пристани на берегу как раз-то и собирают розмыслы мудрёные осадные орудия. Самые большие из них — это пороки, знаете, небось, машины такие заморские, которые вдаль камни или горшки с горящей смолой бросают. Четыре порока уже полностью данами собраны, пятый доделывают, а рядом всякие другие хитрые затеи: осадные башни на огромных катках, чтобы на крепостную стену с них перебегать, тараны, которые против ворот, самострелы станко́вые и прочее. Вот тут, — Назар ткнул заскорузлым пальцем в бересту, где сужалось русло, — берег у новой пристани крутой, а выше по течению распадкок глубокий, поросший лесом. В том распадке мшара непролазная, ржавая вода под мхом дышит. Даны, поди, думают, что не пройти там человеку, а мы просочимся. Сначала на челнах, мыслю, можно через камыши заплыть, а потом по тому мху да по топи ползком, и как раз на розмысловой поляне окажемся. Там, конечно, тоже пара постов стоит, но так, для порядка больше, чем наскока ждут. А вот с леса да, там просто так не подлезешь, враз заметят и стрелами утычут, говорил уже — ратные сотни там караулят.

— А если прямо на пристань выбежать с реки? — предложил, внимательно вглядываясь в рисунок, Шаньга. — Вы же, Шумилович, я знаю, на челнах сюда от Юрьева заплыли? Ну вот, с них-то в тёмную ночь там и высадиться?

— Думали уже про это, не получится, — отмахнулся, поморщившись, Назар. — На самом берегу даны тоже крепкий заслон держат, а у пристани три, а то и четыре ладьи туда-сюда ходят, реку смотрят. Пару раз чуть было на нас не натолкнулись, когда мы ближе подплывали, чудом увернулись. Заметят — враз утопят всех, а кому посчастливится на берег выбраться, тех заслон этот на копья примет. А нам ведь нужно тайно, без всякого шума в самом начале зайти, ещё и горючую смесь с собой вынести. Вон она в коже, — он кивнул на прислонённые к ольхе кожаные мешки.

— Ну а что, замысел хороший, — сказал, отдышавшись, пластун. — Говори, что нужно делать, Шумилович.

— Вы пока отдыхайте, братцы, — распорядился Назар, — набирайтесь сил перед делом. Ночь в болотине — не девка на гулянке, вымотает враз, все жилы вытянет. Пойдёте в самой серёдке, мы-то уже хорошо огляделись, а вам всё в новинку. Первыми самые опытные мои ребятки полезут, в нужном месте они где надо колья воткнут, чтоб путь знали, связки прутьев в самую топь бросят, пяток жердей, и к постам вражьим выползут. Вслед за ними все остальные двинут.

Он подошел к кожаным бурдюкам, похлопал по плотному боку одного из них.

— Тут зелье лютое, розмыслы его наши сладили. Горючее и шибко смрадное, а как разгорится — и водой не враз уймёшь. С Юрьева сюда везли, ещё там про это дело замыслили.

— Ваша светлость, всё готово, — доложил рыцарь Йёрген наблюдавшему за приготовлением к казни герцогу. — Указ зачитан, палачи ждут команды.

— Исполняйте! — махнул рукой Кристофер.

— Именем короля Вальдемара Победителя, за позорную трусость и нерадение при охране лагеря! — Голос глашатая гремел над притихшей поляной. — За то, что допустили внезапное нападение на розмыслов и гибель боевых машин в огне, пока сами в беспечности пребывали, о службе воинской забыв, виновные приговариваются к смерти! Десятерым стражникам, что несли караул в эту роковую ночь, суждено закончить свои дни сейчас же. Пусть их тела висят на виду у всего войска в назидание остальным. Командирам же их, как людям благородного сословия, запятнавшим свою честь, даруется право на острую сталь.

Палачи шагнули вперёд. Под возгласы толпы и глухие стоны осужденных, наказание было приведено в исполнение, колоды были выбиты из-под ног, и тела забились в конвульсиях на верёвках. Под глухой рокот барабанов на две плахи легли головы. Между осужденными и плахами неторопливо двигался старый монах в серой рясе. Его губы беспрестанно шевелились, бормоча латынь, а пальцы перебирали четки. Взревели рога, и палачи взмахнули большими, обоерукими мечами. Сверкнула на солнце холодная сталь, толпа ахнула — и срубленные головы покатились под ноги впередистоящим.

— Приговор приведён в исполнение, ваше высочество! — доложился рыцарь.

— Приговор-то исполнен, Йёрген, но кто мне вернёт мои осадные машины? — промолвил с горечью Кристофер и тронул поводья.

Толпа спешно расступилась, пропуская кавалькаду. Двое молодых ратников, практически мальчишек, подхватили откатившиеся головы и приставили их к телам. Палачи, о чём-то переговариваясь между собой, флегматично вытирали ветошью мечи. Двое подошли к дереву, где всё ещё прядал ногами один из повешенных, и потянули его за ноги. Тот дёрнулся и затих. Покрикивали командиры, разгоняя зевак, мимо протопал с заступами и кирками идущий к осадным линиям большой отряд.

— Сотню Лейфа при штурме в первую волну, — повернув голову к рыцарю Йёргену, приказал герцог. — Его шея тоже должна была лечь на плаху.

— Ваша светлость, среди войска и так ропот, — произнёс тот, оглянувшись. — Только благородным под силу удержать в повиновении чернь. Он искупит свою вину…

— Ах, Йёрген, он жив сейчас только из-за тебя, — перебил приближённого герцог. — Если бы не твоя просьба о своём родственнике, его голова уже лежала бы отдельно от тела.

— Мой господин, ваша милость не знает границ, — пробормотал тот, краснея. — Я всегда буду помнить об этом…

— Довольно, — Кристофер, поморщившись, взмахнул рукой. — Лучше позаботься, чтобы всё как можно скорее было готово к штурму, я не намерен от него отказываться. Дитрих! — подозвал он едущего в кавалькаде рыцаря. — Ближе ко мне подъедь! Что ты скажешь, Дитрих, какой ущерб мы понесли от ночного нападения?

— Два требушета можно восстановить довольно быстро, ваша светлость, — приблизившись, произнёс тот почтительно. — Они, конечно, сильно обгорели, но сложные узлы от жара не пострадали, а дерево рамы заменят. Три требушета выгорели полностью, оставив только железные детали, некоторые из них от сильного жара повело, и их придётся править на кузне. Сгорела половина рамных стреломётов, и тут уже ничего не починить. Самое досадное это то, что пала треть розмыслов и мастеров, погиб Бертран — самый опытный мастер, приглашённый из Нормандии.

— Вели плотникам не спать, Дитрих, — сказал, грозно нахмурившись, герцог. — Пусть разбирают все обозные телеги, если не хватает просушенного дуба, а если нужно, то и корабли. Через три дня жду от тебя доклада о готовности двух требушетов метать камни. Все остальные орудия тоже должны быть исправны. Дольше со штурмом тянуть мы не можем. Хольмгера и Горма всё ещё нет, и мы начинаем испытывать острую нужду в съестном.

— Будет исполнено, ваша светлость, — Дитрих кротко склонил голову и пришпорил коня, чтобы не отставать. — Корабли… — Он на секунду замялся. — Мастер Свен, оставшийся за Бертрана, будет рвать на себе волосы, пуская на доски морские штевни, но воля ваша — камнемёты будут стоять в строю.

— Ваша светлость, может быть, всё же дождаться прихода кораблей из Дании? — спросил молчавший всё время марск. — Йенс уже наверняка предстал перед королём и совсем скоро пойдёт обратно с осадным припасом и сьестным.

— Ждать ещё целый месяц?! — горячо воскликнул герцог — Ты в своём уме, Андерсен?! У нас нет месяца! Если мы не развалим до начала зимнего пути эту Нарву, можно ожидать подхода новгородцев и их князя, этого воинственного и удачливого в бою Ярослава. И тогда нам, боюсь, не удержать ижорские земли и весь восток Эстляндии. Да и его сын Александр с этим воеводой Андреем могут освободиться от похода на Двину. Что же до Хольмгера и Горма… Дороги раскисли, а их обозы тяжелы. Но если они не покажутся на горизонте к исходу третьего дня, нам придется не только корабли разбирать, но и затягивать пояса. В кладовых уже и мышиного хвоста не сыщешь — всё вымели подчистую. — Кристофер бросил взгляд на угрюмые стены крепости, маячившие впереди. — Мы ударим в самое слабое звено южной стены и снесём ворота. Подкатной путь уже отсыпан, и теперь дело за малым. А придёт Йенс с новыми машинами — они пригодятся нам, когда мы будем штурмовать Дерпт, а может, даже и сам Новгород. Не отдавать же их, в самом деле, шведам и немцам.

— Наши рядом, подмога в лесу, — бежала весть по цепочке воинов и работных людей, стоявших на крепостных стенах. — Видали, как данские орудия и сараи у новой пристани полыхали? Всю ночь во вражеском лагере гомон стоял. Только сейчас вон за работы взялись.

— Похоже, пластуны Варуна шалят, — заметил, всматриваясь вдаль, комендант Нарвы. — Ишь, какие отчаянные, к самой пристани выскочили, где розмыслы работали. И заслон не остановил, много машин порушили.

— А подкатные башни не тронуты, — проворчал Малюта. — Черепахи-тараны тоже целые стоят, да много ещё чего. У данов уже и подкатной путь выглажен, осталось только ров им завалить и на стены взбираться. Чего бы всё там не пожечь?

— Ох и герой ты тут на своей стене, Бураевич, — подколол сотника Лютень. — А им там через охранные сотни пробиваться. Видать, никак невозможно было всё пожечь, тут уж что успели, пока на них все не кинулись. И за пороки спасибо.

— А я и в лесу, и в поле ратился! — обиженно буркнул Малюта. — Что же, думаешь, всё время тут в крепостной рати был? Коли бы не увечье!..

— Тихо, тихо вам! — рявкнул комендант. — Ну прямо как дети малые, всё время друг друга цепляете. Мыслю я, от намеренья идти на штурм даны не отказались. Вон, пуще прежнего работы повели. Всю первую линию щитами и корзинами с камнями заставили, не больно из скорпиона даже прошибёшь. А сейчас и дорогу первым морозцем прихватило, самое время на приступ идти. Одно вам скажу, хорошо уже то, что знают про нас в Юрьеве, не просто же так пластуны тут орудовали. Видать, поспел с вестью Назар, а значит, скоро и подмога явится.

— Дождаться бы только эту подмогу, — проворчал Малюта. — У дальнемётчиков половина горшков только от всего запаса осталась. Всё остальное поистратили, одни камни метают.

Словно в ответ на его слова, раздался скрип, потом громко стукнуло, и с угловой башни в сторону осадной линии врага вылетел огромный булыжник.

— Авдей камень кинул, — уважительно изрёк Захар Игнатьевич. — Ишь как орудийщики приноровились, прямо в середину щита влупили, ажно вывернуло его.

— Да толку-то, — хмыкнул Фрол. — Скоро новый в пробой поставят или этот починят.

— Ну не скажи, — не согласился комендант, — толк, он завсегда есть. Одно дело, когда осадная рать в покое и в тиши под стеной свои работы ведёт, другое — когда от каждого стука шарахается.

Он вновь перевёл взгляд на лагерь датчан, где над обгоревшими остовами требушетов уже вовсю стучали топоры.

— Слышите? — Захар Игнатьевич поднял руку. — Плотники их надрываются. Видать, герцог им спуску не дает. Злой он теперь, а злой враг — враг неосторожный. На том и стоять будем.

— У нас тут три корабля: две быстроходных шнеки и грузовой кнорр[34], — сидя у разведённого на острове костра, произнёс Торстен. — Кстати, Свен, как ты умудрился проскочить через протоку на своей неповоротливой лохани? Мои гребцы работали как проклятые, я думал, нам конец, руссы три корабля утопили по соседству, а ты на своей корове прошёл.

— Ветер, всему причина попутный ветер и удача, Торстен, — отхватив ножом кусок от жарящегося окорока, ответил крепыш. — Без хорошего ветра я бы и вовсе не сунулся в это узкое горло. Когда началась паника, быстроходные шнеки начали разбегаться во все стороны и невольно прикрыли нас. Я видел, как огромные камни, выброшенные русскими со стен, ломают им борта. Не хотел бы я испытать ещё раз то чувство, которое мной тогда овладело. Я уже молился Богу о ниспослании мне быстрой смерти, и даже не пытался поменять курс. Так вот и вышел чудом на простор озера.

— Воистину тебе вчера повезло, Свен, — произнёс третий кормчий, высокий мужчина с обветренным лицом. — Что предлагаете теперь делать? Похоже, король Кнут оставил затею прорываться сюда и высадил войско на берегу. До ледостава ещё целый месяц, и я не хочу ещё раз испытывать судьбу, проскакивая мимо этого Орешка. Может, ну её вообще, эту войну с руссами, мы так прекрасно с ними торговали, зачем было вообще ссориться?

— Ты ещё скажи, Тильвар, что тебе при прошлом короле Эрике припеваюче жилось! — воскликнул зло Торстен. — И тебя точно потащат на плаху! Все вы, гуты, только и думаете, как бы набить свою мошну.

— Мошна гута греет в мороз лучше, чем ржавая кольчуга свея, Торстен, — ответил тот язвительно. — Пока вы мерили глубину Невы своими телами, в Висбю считали прибыль. Но раз уж мы в одной лодке, скажи: если Кнут Хольмгерссон так велик, почему мы жарим этот окорок на сырых и грязных русских островах, а не в палатах новгородского князя? Что плохого в том, что я хочу мирно жить? — спросил он, пожав плечами. — У меня пять детей, и им нужен живой отец, а не скорбная память о нём.

— Не ссорьтесь, — поднял руку крепыш. — Нас тут и так мало. Что хорошего, если мы будем делиться на гутов и свеев? Сейчас мы все верноподданные короля Кнута Хольмгерссона и должны исполнять его волю. А его воля была причинить зло руссам и их вассалам на берегах этого гадского озера.

Тильвар прищурился, глядя на танцующее пламя. Имена Кнута и Эрика прозвучали в кругу как вызов.

— Воля Кнута… — медленно повторил гут, и в его голосе Торстену почудилась опасная прохлада. — Кнут умеет брать власть мечом, Свен, но он не умеет договариваться с ветром и серебром. Ты называешь это озеро «гадским», потому что оно встречает нас камнями. А я помню времена, когда оно встречало нас мехами и воском. При короле Эрике мы заходили сюда как гости, а не как дичь для русских камнемётов.

Тильвар потянулся к костру, якобы поправить ветку, а сам понизил голос, внимательно следя за реакцией Торстена:

— Кнут сейчас далеко, на твердой земле. А мы здесь, среди туманов и сырости. И если руссы приютили Эрика у себя, может, они сделали это не из жалости, а потому что знают: настоящий король тот, кто приносит мир, а не тот, кто топит свои лучшие шнеки в Неве ради пустой славы. Я не ищу смерти за корону, которая сидит на голове узурпатора не по праву.

Торстен схватился за рукоять ножа, его лицо покраснело от гнева:

— Ты на что намекаешь, гутская крыса?! Что нам стоит повернуть рули в сторону Новгорода, где прячется этот недомерок Эрик?!

Тильвар лишь спокойно пожал плечами, не отводя взгляда:

— Я намекаю на то, что живой кормчий в порту Висбю полезнее для Готланда, чем мертвый герой на дне Ладоги. Подумай об этом, когда в следущий раз Кнут прикажет нам снова идти на смерть.

Свен почувствовал, как между Торстеном и Тильваром натянулась невидимая струна, готовая вот-вот лопнуть и полоснуть по горлу каждого. Воздух вокруг костра стал тяжелым, как перед штормом, когда море затихает, готовясь выбросить на берег гнев богов. Он тяжело поднялся, заслонив собой гута от яростного взгляда свея, и с силой хлопнул обоих по плечам, примиряя и осаживая одновременно.

— Хватит! Почуяли запах крови и загрызлись, как псы над пустой миской? — Голос крепыша Свена звучал глухо, но властно. — Эрик, Кнут… Пока они в своих палатах спорят за венец, наши животы подводит от голода, а в трюмах гуляет ветер. Какая разница, кто наденет корону в Уппсале, если мы вернемся домой нищими калеками?

Он обвел рукой темную гладь озера, указывая на восток, туда, где за горизонтом скрывались чужие, нехоженые берега.

— Послушайте меня. Там, на дальнем берегу, в устье Свири есть погост для сбора дани у лесных племён и при нём селение вепсов. Эти вассалы новгородцев сидят на жилах, по которым течет всё золото Востока, — они держат путь к великому Онежскому озеру. У них закрома ломятся от зерна, а склады забиты куницей и соболем, за которые в Любеке отвалят столько серебра, что мы сможем построить себе новые корабли и нанять лучшие команды.

Свен хитро прищурился, глядя на притихшего Торстена, а затем перевел взгляд на задумчивого Тильвара.

— Вместо того чтобы соваться в пасть к русскому медведю в Ладоге или грызть друг другу глотки из-за королей, пойдем к Свири. Налетим как шторм, пока вепсы нас не ждут. Когда мой кнорр осядет по самый планширь от тяжелой добычи, а ваши шнеки будут пахнуть медом и дорогой пушниной, у вас не останется ни сил, ни повода для ссор. Полные трюмы — лучшее лекарство от мятежных мыслей. Ну? Идем за добычей, или будем и дальше мёрзнуть на этом проклятом острове?!

Торстен медленно разжал пальцы на рукояти ножа, а Тильвар едва заметно кивнул.

— Быть по сему, — произнёс удовлетворённо крепыш. — Тогда ночуем пока здесь, а поутру правим в сторону Свири.

— Удачной охоты нам, — пробормотал Торстен, наконец убирая клинок в ножны, хотя во взгляде его всё ещё мерцал недобрый огонь.

Тильвар промолчал, лишь плотнее закутался в свой плащ, подбитый серым мехом. В голове он уже прокладывал курс: но только вот не к устью Свири, а дальше, туда, где за густыми лесами и туманами Ладоги можно будет найти способ передать весть людям Эрика. Пушнина вепсов — это хорошо, но верность старому королю могла стоить куда дороже всех соболей севера. Мысли его сейчас были далеко от Свири.

В портах Висбю и на рынках Сигтуны всё чаще шептались, что при Эрике Шепелявом море было щедрее, а законы — понятнее. Кнут Хольмгерссон взял трон силой, но сердца людей остались на стороне изгнанника. В народе говорили, что Эрик, хоть и обделен красноречием, наделен милостью богов, и пока он в изгнании, удача покинула шведские берега. Люди устали от бесконечных поборов на новые крепости и кровавых походов. Тильвар знал: стоит только Эрику показаться на горизонте с верным войском — и половина флота Кнута развернет паруса. Популярность «тихого короля» росла с каждым сожженным впустую шнеком, с каждым недовольным купцом, чьи корабли гнили в портах из-за войны. Эрик Эрикссон вновь становился тем знаменем, под которое готовы были встать и осторожные гуты, и разочарованные свеи.

Гут прикрыл глаза. Набег на руссов — лишь способ протянуть время. Настоящая буря назревала не здесь, на Ладоге или Неве, а в самой Швеции, и Тильвар собирался оказаться на правильной стороне, когда этот шторм наконец грянет.

Костер постепенно прогорал, превращаясь в груду багровых углей. Двое кормчих остались на берегу, Тильвар же направился к своему кораблю, что покачивался у каменистого берега Зеленцов, чуть в стороне от других. Над озером повисла тяжелая, влажная тишина, нарушаемая лишь редким всплеском воды о гранит. Завтра командам предстоял переход на восток, в земли лесных людей, где сталь и хитрость должны были решить, кто вернется домой с богатой добычей, а кто останется кормить вороньё в камышах Свири.

Кормчий поднялся бесшумно, стараясь не скрипеть влажными досками палубы. Ночной холод пробирал до костей, а густой туман полностью скрыл берег и соседние корабли. Лучшего времени было не найти. Он прошел вдоль борта, будя своих людей короткими, жесткими тычками в плечо. Никто не произнес ни слова. Под началом Тильвара собрались бывалые мореходы: они вскакивали, нащупывая ножи, но узнав силуэт своего предводителя, тут же замирали. Кормчий прикладывал палец к губам и указывал на вёсла. Гребцы понимали всё без слов: тяжёлое дерево обматывали тряпьем, чтобы оно не стучало в уключинах.

Нужно было уходить сейчас, пока Свен и Торстен спят у затухающего костра. Пока те видели во сне легкую добычу на Свири, шнека Тильвара должна была раствориться в серой мари. Кормчий правил туда, где под крылом новгородцев скрывался изгнанный король. Эрик мог и не ждать этой встречи, но Тильвар знал: добрые вести и верные клинки всегда в цене у тех, кто потерял трон. Пушнина подождет — у гута была ставка покрупнее.

Он сам встал у кормового весла, едва заметным кивком отдав приказ. По его знаку двое на носу аккуратно оттолкнулись шестами от прибрежных камней, стараясь не скрежетать по граниту. Шнека, словно призрак, начала медленно пятиться от берега. Гребцы навалились на вёсла не в полную силу, лишь слегка подгребая, чтобы не вспенить воду. Обмотанные тряпьём уключины издавали лишь глухой, едва слышный вздох. В тумане ещё долго тускло мерцало пятно угасающего костра, у которого спали ничего не подозревавшие свеи. Один неосторожный всплеск или стук — и погони было бы не миновать. Но мастерство взяло верх: через сотню локтей серая пелена окончательно поглотила и спящий лагерь, и чужие корабли.

Когда остров Зеленец растворился во мгле, Тильвар вполголоса скомандовал грести ритмичнее. Теперь в ночи их вела только интуиция кормчего. Шнека вышла на простор озера, забирая вправо, чтобы выйти на глубокую воду и взять верный курс к устью Волхова. Побег начался в полной тишине.

Шнека Тильвара входила в устье Волхова под серым, низким небом. Ветер гнал по реке холодную рябь, а впереди, на высоком мысу, уже проступали суровые очертания Старой Ладоги — каменные стены и мощные башни, возведенные еще при Олеге.

На подходе к пристаням путь кораблю преградили две новгородские ладьи. Они вышли наперерез уверенно, выставив по бортам ряд ярко раскрашенных щитов. Едва Тильвар приказал сушить вёсла, как ещё пара таких же ладей бесшумно зашла шнеке в корму, отрезая путь к отступлению и беря шведов в клещи. На носу головного судна поднялся сотник в чешуйчатом доспехе, опираясь на тяжелую сулицу.

— Стой, свей! — зычно крикнул он, перекрывая плеск воды. — Ладога нынче гостей без спроса не жалует! По какому делу правишь к нашему берегу?!

Тильвар поднялся на корме, показывая пустые ладони.

— Я кормчий Тильвар с Готланда! — Голос его был тверд. — Иду к воеводе Ладожскому и к тому, кто гостем в ваших землях живёт, — к Эрику Тишайшему, сыну великого Эрика, истинному королю Швеции. У меня вести, за которые ваш князь отвалил бы добрую горсть серебра!

Вои на русских ладьях переглянулись. Имя изгнанного короля подействовало как пароль. Через час шнеку пришвартовали у нижнего посада, и Тильвара под конвоем провели через массивные ворота крепости.

В гриднице пахло воском, кожей и холодным камнем. За длинным столом при свете масляных светильников сидел воевода — старый, суровый новгородец с густой седой бородой. Он пристально смотрел на гостя и не спешил предложить ему место.

— Король Эрик далеко отсюда, кормчий, — голос воеводы был под стать камню стен — тяжелым и сухим. — Он в Андреевском поместье, за Новгородом, и путь туда не ближний. Говори мне: с чем пришел? Коль вести твои и впрямь стоят дорого, я найду способ их передать, а если ты лазутчик Кнута — из этой крепости выйдешь только лишь в кандалах.

Тильвар шагнул к столу, не отводя взгляда.

— Король Кнут заперт перед Орешком, — чеканил он каждое слово. — Ваша крепость накрепко стережёт исток Невы и топит каждый корабль, что рискнет подойти ближе полета стрелы. Теперь конунг высаживает своё войско на берег, готовясь идти к Ладоге и Новгороду сухим путём, через леса и болота. Но пока он собирает силы, двое его верных псов — Торстен и Свен — прорвались к устью Свири грабить вепсов. У них большой кнорр и быстрая шнека.

Воевода медленно подошел к столу и уперся в дубовую доску тяжелыми кулаками. Между ним и Тильваром оставалось не больше локтя; в этом тесном пространстве воздух, казалось, заискрил от взаимного напряжения.

— Два дня назад в сумерках к пристани подоспел малый насад[35], — заговорил воевода. Теперь голос его был глухим, под стать рокоту камней на дне Волхова. — Гребцы едва из судна не вывалились, так гнали от самого Орешка. Весть принесли черную: Кнут встал у истока, костров на берегу — как звезд в небе. Ладога нынче притихла, воины кольчуги правят, а гонцы уже на полпути к Новгороду.

Он резко повернул голову. Глаза старика, заросшие густыми бровями, опасно блеснули.

— Весь берег начеку. Дозорные клялись, что река у истока перекрыта наглухо, что ни одна щепка мимо крепостных башен не проскочит. И тут являешься ты, свей. Рассказываешь мне про кнорр и шнеку в наших водах.

Воевода навис над кормчим. Он не касался готландца, но Тильвар кожей чувствовал исходящую от него угрозу — давящую, ледяную мощь человека, привыкшего решать, кому жить, а кому кормить рыб.

— Понимаешь ли ты, свей, как это ложится на слух? Либо мои люди в Орешке ослепли, либо ты — лазутчик Кнута, присланный посеять смуту. Если я сниму людей с Волхова и отправлю их к Свири, а Кнут в это время ударит здесь — чья кровь будет на моих руках?

Старик прищурился, всматриваясь в лицо Тильвара, словно пытаясь выжечь в нем правду.

— В Новгороде сейчас не до заморских гостей, там после веча мечи куют, а не речи слушают. И если я пропущу тебя к королю Эрику в Андреевское, а ты окажешься подосланным убийцей — я сам себя прокляну. Отвечай, кормчий, и выбирай слова мудро: как суда Кнута миновали крепость, если река простреливается насквозь? Как они проскользнули в озеро у всех на виду?

Тильвар выждал мгновение, глядя прямо в глаза воеводе.

— Ночь, воевода, — голос кормчего был ровным, как сталь клинка. — И туман, что пришел с Ладоги гуще молока. Кнорр и шнеки не шли по стремнине, они прижались к самому южному берегу, проскальзывая по мелководью. В ту ночь сама судьба вела их: дозоры на башнях смотрели в сторону большой воды, а река скрыла тех, кто шёл рядом с берегом. Им просто повезло. Один шанс из сотни, воевода, и они его не упустили. Я знаю это, потому что моя шнека была третьей в том отряде.

Тильвар подался вперед, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.

— Ты сомневаешься во мне? Справедливо. Для тебя я — свей, чьи соплеменники рыщут по твоим берегам. Но для Кнута Узурпатора я — изгой, потому что не пожелал лить кровь тех, с кем мой род веками делил хлеб и соль. Моя верность принадлежит истинному королю — Эрику Эрикссону. И я докажу её не словом, а делом. — Он твердо приложил кулак к груди: — Я пойду впереди твоих ратников. В первых рядах. Мой меч будет первым, что встретит Торстена и Свена, когда мы зажмем их в устье Свири. Если я хотя бы раз оглянусь или поведу твоих людей в ловушку — пусть твой десятник прикончит меня на месте, я не подниму щита! Я иду против своих, воевода, потому что Кнут превратил воинов в псов-падальщиков. Позволь мне помочь тебе выбить им зубы.

Воевода медленно убрал руки со стола и выпрямился. Недоверие в его взгляде не исчезло, но к нему примешалось угрюмое уважение к человеку, который сам подставляет свою шею под удар.

— Идти с нами против своего рода… — Старик коротко хмыкнул. — Что ж, кормчий. Слово это веское, коли делом подкреплено. До рассвета ты останешься здесь, под присмотром моих людей. А как солнце встанет — проверим, насколько остро твое железо и крепка ли твоя правда. Коли не дрогнешь у Свири — признаю в тебе союзника и плыви на встречу к своему истинному королю в Андреевское. А нет — так Ладога глубокая, места в ней всем хватит.

Конец месяца грязника, ещё день — и начнётся грудень, последний, студёный месяц осени. Сырая изморозь оседала на лохматках пластунов, превращая их в серые, почти невидимые в тумане тени. Под ногами — хлюпающая жижа, переплетение корней и островки осоки. Ни холмов, ни открытых пространств — лишь бесконечный заболоченный лес, где каждый шаг требовал осторожности.

Варун, командир передового отряда, поднял руку — пластуны замерли.

— Слушайте, — прошептал он. — Птицы молчат. Близко.

За ним, чуть поодаль, держалась сотня Родиона. Мартыновские были рассыпаны впереди — прощупывали путь, отмечали опасные места. Позади всех всадники вели коней в поводу, стараясь, чтобы не хлюпали копыта по жиже.

— Родион, — обратился Варун к сотнику, — бери пару десятков Ваньки Изборского, обходите трясину слева. Там, если верить приметам, должна быть старая лесная дорога. Выйдем по ней — и сразу за дальним поворотом уже предместья должны начинаться. Но сперва — проверить, нет ли засады.

— Сделаем, — коротко ответил тот и скользнул в заросли ольшаника.

Два десятка, пробежав по мху и осоке, обогнули гиблое место, из-за куста на бегущего впереди Тиуру выскочили две тени в лохматках.

— Свои! — хрипло воскликнул тот. — Фотич за вами послать.

— Чисто пока вокруг, — выдохнул один из пластунов. — Но вот дальше — следы копыт, свежие. И дым чуем.

— Не наш, не костровой. Гарь, — подтвердил второй, и пара скрылась в кустарнике.

— Значит, недалече предместье, — промолвил карел. — Урхо, передай Родиону, — обернулся он к напарнику, — пусть он вести людей по тропе, а я вперёд, оглядеться.

Тиуру едва перевёл дух и пошёл по следам дальше. Из серой пелены тумана на его пути выступили трое — Митяй, его неразлучный друг Местята и бывалый пластун Путша.

— Чего нашёл, Тиуру, чего тут у тебя? — хрипловато спросил старший, присаживаясь рядом с карелом. Его лохматка сливалась с мокрыми ветвями, будто часть лесного убранства.

— След копыт свежий, — тихо доложил Тиуру. — И дым чую. Не костровой — гарь. Дан где-то близко ходит. Урхо послать к Варуну, пусть ведёт людей по тропе, сам впереди смотреть.

Дальше пошли вчетвером.

Переместившись на пару десятков шагов вперёд, Путша вдруг заскочил за куст и молча поднял ладонь — сигнал замереть. Затем жестами распределил роли:

— Тиуру и Местята — слева, через осоку, Митяй — со мной, справа, за ольшаником, — прошептал он еле слышно. — Держимся тихо, как рыси. Передвигаемся по три — пять шагов, потом — пауза, слушаем, смотрим.

Пластуны двигались плавно, словно перетекая от куста к кусту, прижимаясь к буграм и впадинам. Сырая трава глушила шаги, а изморозь, оседая на лохматках, делала фигуры почти неразличимыми. Тиуру и Местята скользнули в высокую осоку. Стебли шелестели, но не ломались — опытные руки обходили каждое хрупкое место. Они продвигались медленно: пять шагов — и замерли, вслушались; ещё три — припали к земле, вгляделись в серую пелену; ещё несколько шагов — и переползли по-пластунски, ощупывая почву перед собой.

Тиуру поднял руку: остановились. Он осторожно раздвинул стебли и выглянул. Впереди была узкая просека, тянувшаяся между густыми кустами шиповника и зарослей можжевельника. В тридцати шагах, наполовину скрытые ветвями, на ней стояли трое. Не всадники — пешие караульные. Один присел на корточки у небольшого кострища, — тлел лишь серый пепел, огонь же давно погас, — двое других неспешно прохаживались, время от времени останавливаясь и вслушиваясь в туман.

Местята беззвучно извлёк нож, кивнул: «Бьём?» Тиуру приложил палец к губам, затем показал жестом: «Ждём сигнала».

С другой стороны Путша и Митяй продвигались вдоль полосы ольшаника. Путша то и дело останавливался, принюхивался, разглядывал землю. Нашёл свежий отпечаток сапога с характерным рубчиком по краю, примятую траву, будто кто-то долго стоял на одном месте; обрывок верёвки, зацепившийся за сучок. Заметив впереди шевеление, он подал знак Митяю: «Здесь». Тот кивнул и сжал рукоять ножа. Путша медленно поднял три пальца, затем резко припал к земле и трижды свистнул — коротко, как лесная пичуга.

Сигнал разрезал туманную тишину так естественно, что караульные даже не вздрогнули. Один лишь лениво повернул голову в сторону ольшаника, прищурившись. Этого мгновения хватило. Местята метнулся из осоки серым вихрем. Его нож, не давший ни единого блика в тусклом свете грязника, вошел точно под основание черепа караульного, что сидел у пепелища. Тот лишь ткнулся лицом в серую золу, не успев даже выдохнуть. Второй охранник, стоявший спиной к шиповнику, почувствовал неладное и начал разворачиваться, потянувшись к рогу на поясе. Но Тиуру уже был рядом. Карел перехватил его руку, блокируя движение, и коротким, выверенным ударом снизу вверх оборвал его вдох. Третий — самый рослый, в побитом ржавчиной шлеме — оказался проворнее. Он успел выхватить меч и отпрыгнуть назад, открывая рот для крика. Но крик захлебнулся: из тумана, со стороны Путши, вылетела короткая сулица. Острое железо пробило горло, пригвоздив врага к стволу старой березы. Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнув о корень.

— Чисто, — выдохнул Путша, вырастая из тумана рядом с Митяем. — Тиуру, к дозорному, забери сулицу. Местята — обшарь того, что у костра, и в кусты трупы. Живо!

Митяй лишь коротко мазнул взглядом по обмякшему телу дана — отметил про себя, что удар сулицы был верным, и тут же выкинул это из головы. Лишние мысли в деле — лишний шум. Руки, чуть подрагивавшие секунду назад от прилива бодрости, налились спокойной силой. Он привычным движением проверил, не цепляется ли нож за ремень, и присыпал сапогом пятно крови на прелой листве.

— Чисто, — коротко бросил он Путше, и тот отозвался таким же скупым кивком.

Двинулись дальше. Теперь, когда передовой дозор был снят, темп не сбавили, но пошли «по-волчьи»: чуть пригнувшись, бесшумно переставляя стопу с носка на пятку, готовые в любое мгновение либо замереть, либо прыгнуть.

Путша шёл первым, ведя за собой Митяя, Местка и Тиуру. Туман становился всё гуще, впитывая в себя запахи близкого человеческого жилья: к сырости примешивался дух несвежего варева и дегтя. Лес поредел, ели сменились кривым ольшаником, за которым угадывалось открытое пространство.

— Припали, — едва слышно выдохнул Путша.

Пластуны синхронно нырнули в жухлую траву. Впереди, за пеленой изморози, замаячили огни. Это не были яркие костры — скорее тусклые красноватые пятна, придавленные туманом к самой земле.

Митяй, распластавшись на холодной земле, привычно прищурился, отсекая лишнее и впитывая детали. Глаз пластуна видел то, что туман тщетно пытался скрыть. Предместье жило лихорадочной, болезненной жизнью. Между кострами шарахались тени — кнехты в грязных коттах, многие с кровавыми, уже побуревшими повязками на головах и руках. Кто-то придерживал перебитую руку в грубой перевязи, кто-то сидел у огня, тяжело покачиваясь и глядя в никуда. Недавняя попытка штурма Нарвы явно обошлась данам дорого: крепость огрызнулась ливнем каленого железа и кипящей смолы. На склонах перед рвами всё ещё чернели обломки лестниц, обгоревшие брёвна, а земля была густо усеяна стрелами и болтами, выпущенными из рамных самострелов и луков.

У самой пристани, где река Нарва тяжело катила свои темные воды, чернели обгорелые склады, а рядом на широком пятаке, удобном для разгрузки, высились уродливые, обугленные скелеты. Это были осадные башни и тяжелые камнеметы, которые даны пытались собрать здесь, в тылу предместья, надеясь на защиту реки и леса. Но русская вылазка, видать, была дерзкой: от машин остались лишь черные брусья, торчащие из земли, да груды пепла, перемешанного с коваными скрепами. Теперь эти остовы, похожие на виселицы, обтянутые снизу парусиной, служили кнехтам укрытием.

Митяй еще раз обвел взглядом береговую линию, впечатывая в память каждую деталь: и уязвимые суда у пристани, и сонных кнехтов под парусиной осадных остовов, и редкую цепь дозоров на поляне. Теперь картина была полной.

— Всё, — шепнул Путша, тронув Митяя за плечо. — Насмотрелись. Пора Варуну Фотичу весть нести, пока туман не разошёлся.