— Господа офицеры, за здравие государя императора наше троекратное: два коротких, один протяжный!

— Ура! Ура! Ура-а-а!..

Тимофей застонал и, прижав ладонь к больной голове, открыл глаза. Сквозь щель в натянутой занавеске пробивался серый, тусклый свет, а значит, он сейчас был на постое, в своей постели. Такая реалистичная картина шумного застолья исчезла, оставив после себя лишь тяжкое похмелье. Занавеска, отделяющая его угол от остальной части дома, раздвинулась, и он увидел Драгану.

— Пить, пить, Тимо. — Женщина протянула ему небольшой глиняный кувшин.

— Какой ужас, — промолвил Тимофей, приподнимаясь. Ставшую такой тяжёлой голову кружило и сдавливало словно бы тисками, в висках тукало.

— Пить, Тимо, пить, — настойчиво повторила Драгана. — Много пить.

Тяжело выдохнув, он прижал к губам посудину, и в пересохшее от жажды горло влилась густая кислая масса.

— Что за гадость? — прошептал он, борясь с явным желанием организма вытолкнуть всё обратно. — Воду, можно мне просто обычную холодную воду?

— Вода нет, лапте акру[1], — покачав головой, произнесла женщина. — Пить, много пить, Тимо, хорошо.

— Это же простокваша, — принюхавшись, пробормотал Тимофей. — Не могу я это сейчас пить, меня сейчас точно вырвет. — И, передав кувшин хозяйке, упал в изнеможении на постель. Та лишь поцокала языком и вышла из занавешенного угла. Тяжёлые веки снова закрылись…

— Господа, за новоиспечённых офицеров, получивших сегодня свой первый чин! За подпоручиков! За штабс-капитанов! Тимофей, а ну-ка, поднимай! За тебя ведь тоже пьём! Тимофей!..

— Тимофей Иванович, Тимофей Иванович! — За плечо осторожно потрясли, и он открыл глаза. — Ваше благородие, как вы? А то уж больно стонете сильно. Совсем вам плохо? — наклонившись над лежащим, сочувственно причитал Клушин. — Конечно, так-то оно вона как, ежели с непривычки. Вы-то ведь у нас совсем же непьющий, а они-то ох какие калачи тёртые. Попробуй-ка за такими угонись!

— Степанович, время сколько? — прошептал, поморщившись, Гончаров. — Вставать пора, людей Смирнова в караул разводить.

— Дэк развели уже, ваше благородие, — отмахнулся тот. — Ещё спозаранку. Чанов Ваня самолично всё отделение смирновских к штабу отвёл. На провиантмейстерские склады ребяток поставили.

— Утром развели? — непонимающе повторил за дядькой Тимофей. — А сейчас-то у нас что?

— Так вечереть уже скоро будет, ваше благородие, — ответил денщик. — Артели все отобедали, а скоро на вечернюю поверку будут барабаны бить. Мы вам на печи чугунок оставили. Откушаете кашки? Скусная, жирная. На Рождество-то вона как расстарались интендантские, не пожалели, хороший приварок всем дали. Поднесу?

От мысли о еде подкатила новая волна тошноты, и Тимофей прижал руку ко рту.

— Совсем худо, вашбродь?! — воскликнул Клушин. — Обождите, я мигом! — И выскочил за занавеску.

— «Обождите», — проворчал Гончаров, присев на постели. — Целый день уже проспал. Ну как так? Чтобы я ещё хоть раз к хмельному притронулся! М-м-м, как же болит голова…

Раздался топот, и в щель занавески влетел Клушин.

— Шаечка вам, Тимофей Иванович. — Он поставил рядом с Гончаровым деревянный тазик. — Вы бы не стеснялись, вашбродь. Все же понятие имеют, тут уж дело такое.

— Спасибо, Степанович, обойдусь, — тяжело выдохнув, произнёс подпоручик. — Вставать надо, сколько же валяться можно, да и на двор выйти надобно.

— А, ну это да-а, пройтись и воздухом морозным подышать — самое правильное сейчас! — воскликнул денщик. — Холод — он ведь завсегда лучший помощник в таком деле. А вот и сапожки ваши под стулом. Мундир будете одевать али прям так, в исподнем, накинув шинельку, пойдёте?

— Оденусь, — ответил коротко офицер.

Полчаса, проведённые на свежем воздухе, пошли на пользу, и обратно в избу Тимофей вступил уже в гораздо лучшем состоянии.

— Тимо, Тимо! — Космина с Григором бросились к нему с радостными криками. — Тимо, Тимо! — И начали тормошить. Два подзатыльника с окриком от матери охладили пыл ребятни, и они снова упорхнули на печку.

— Есть, каша есть. — Хозяйка поставила на стол чугунок. — Есть, Тимо, хорошо.

Тяжело вздохнув, Тимофей присел на скамейку.

— Только немного, чуть-чуть положи, — попросил он, показывая жестами. — И когда уже этот дурацкий день закончится…

На следующее утро, после поверки, взводные командиры сидели в избе у Копорского.

— Васька, чая всем господам офицерам подай! — крикнул денщику капитан. — Ну и Науму Варламовичу, само собой, а то он вон хмурый какой-то. Что, вахмистр, во взводе непорядок, пособачился с кем-то?

— Нет, ваше благородие, во взводе всё по уставу, — ответил тот. — Зуб у меня третий день болит, никакой уж мо́чи нет терпеть.

— Так пошёл бы к полковому кузнецу, чего же маешься? — заметил Копорский. — Неужто он не справится с ним? У нас в Нарвском полку Фёдор, кузнец, лихо с этим делом всегда управлялся. Дольше клещи оглаживал и приноравливался, а так — чик, и нет зуба. Сам пару раз за ним наблюдал.

— Не-ет, господин капитан, у нас с этим делом хужее, — заявил, покачав головой, вахмистр. — Я к нашему Тихону не в жизнь более не пойду, было дело, намаялся пару годков назад, сходил, называется. Всё, теперь хватит. Ежели до завтрева не пройдёт, то я лучше к местным отправлюсь, поспрашивал, говорят, есть тут умельцы.

— Ну, смотри сам, Наум Варламович, — пожав плечами, сказал Копорский. — Тебе виднее. Так, ну что, господа. — Он оглядел сидевших. — Рождественские праздники у нас в самом разгаре. Неделю большое начальство обещало никого не беспокоить, поэтому ни манёвров, ни генеральских смотров пока не предвидится. Ежели, конечно, ничего эдакого, особенного не случится. Но тут уж, сами понимаете, никаких гарантий нет. Сказывают, что гарнизонная гауптвахта уже вся полная, такое всегда ведь на великих праздниках и в больших гарнизонах случается. Так ведь, господа подпоручики, я правильно говорю? — Он подмигнул сидевшим рядышком на скамье Маркову и Гончарову. — Вот-вот, как говорится, опыт имеем. Предлагаю сделать на завтра эскадронный выход, а то и кони у нас застоялись, и у драгун глаза какие-то тусклые, а морды заспанные. Взбодрим, так сказать, свой личный состав, проветрим хмельные головы.

— Правильно, Пётр Сергеевич, — поддержал командира эскадрона Назимов. — А то от долгого безделья уже дурь начинается. Марковские вон опять до полуночи вчера по улице шныряли. Спрашивается, куда это можно бегать столько, да ещё и потемну? Уж точно не за конями приглядывать, как это мне сегодня заявили.

— У меня полный порядок во взводе, Александр Маратович! — воскликнул возмущённо Димка. — На утренней поверке все как огурчики стояли! Ну не в конюшню, так, может, до ветру они выходили! Чего уж сразу в худом людей подозревать?

— Ага, втроём, значит, до ветра они пошли?! — парировал доводы подпоручика Назимов.

— Господа, господа, прекратите пререкаться! — Копорский поднял руку, успокаивая подчинённых. — А вы, Дмитрий Алексеевич, неужто успели забыть, что с получением штабс-капитанского чина Александр Маратович переходит в мои заместители и потому имеет полное право спрашивать за порядок во всём эскадроне, а не только в своём взводе? Ну, чего молчите?

— Да помню я, помню, господин капитан, — проворчал, опуская глаза, Марков. — И с артелью Кочедыкова уже разобрался, все ближайшие работные и караульные наряды теперь ихние будут. Но ведь ничего же не случилось, патрулю они не попались, а то, что у господина штабс-капитана в темноте глаз зоркий… Ну что уж тут поделать?

Стукнула входная дверь, и, обивая о порог сапоги, внутрь шагнул драгун с широким галуном вдоль погона.

— Господин капитан, фанен-юнкер Неделин! — Он вскинул ладонь к козырьку каски. — Послан к вам в эскадрон по приказу полкового командира.

— Проходи, Григорий! — воскликнул Копорский, вставая со своего места. — Ты как раз вовремя! Господа, представлять вас друг другу не нужно. Приказом по полку на должность взводного командира к нам определён фанен-юнкер Неделин. Он ждёт свой первый офицерский чин, представление к которому квартирмейстерство отправило в столицу ещё в декабре. Ну а пока будет командовать взводом и так. Ну вот, Александр Маратович, и передашь ты Григорию свой взвод, а уж сам полностью в заботы эскадрона начнёшь погружаться. Наум Варламович, а вот тебе, голубчик, придётся пока потерпеть. — Он повернулся к вахмистру. — Более свободных юнкеров и офицеров в полку нет. Как только они прибудут, обещают сразу нам одного прислать. Яков Ильич говорит, что из Дворянского полка последний выпуск прапорщиков был большой, а это значит, что через месяц с пополнением рекрутов из депо начнут и они к нам сюда подходить. А там, глядишь, и обозы с припасами и интендантским добром тоже подтянутся. Потому всем прибывшим с Кавказа велено получить уставные палаши и привести себя в порядок. — Капитан кивнул Гончарову с Марковым. — Ну вроде бы всё, по сегодняшнему дню распоряжений никаких пока нет, проверьте коней, амуницию во взводах, чтобы на завтрашнем выходе никаких недоразумений не было. Все свободны! Тимофей, а ты задержись пока, — обратился к Гончарову Копорский.

Командиры, поднявшись с лавок, засобирались.

— Пошли, Григорий, буду тебя со взводом знакомить, — позвал юнкера, направляясь к двери, Назимов. — Пётр Сергеевич, вы меня не теряйте, я до обеда точно не вернусь.

— Хорошо, ступай, Маратович. Тогда я скажу Ваське, чтобы он на двоих обед выставлял, подожду вас. Так, Тимофей, к тебе есть одно дело небольшое. Яков Ильич просил донесение по Батинскому сражению переделать. — Он протянул Гончарову исписанный лист. — Тут некоторые неточности, как он говорит, имеются. Филька, эскадронный писарь, ещё из лазарета не вернулся, поэтому мне только тебя и просить. Да и тебе ведь самому эта бумага знакомая, недавно же её писал для квартирмейстерства.

— Так вроде бы всё в порядке было, всех всё раньше устраивало, — вчитываясь в текст донесения, произнёс недоумённо Тимофей. — Что теперь-то не так?

— Да не-ет, всё хорошо, — успокоил его капитан. — Добавить кое-что только нужно. Александр Маратович ведь и Анну третьей степени, и новый чин за Батинское сражение получил. В Военное министерство положенное представление из полкового квартирмейстерства ушло, с описанием всех его заслуг, а вот в изначальном моём рапорте про его дела вовсе ничего и не прописано, воевал и воевал он там так же, как и все. А надо бы персонально добавить, а то приезжают, понимаешь ли, бумажные души сверху, почитывают листочки, цепляются к ним, вопросы всякие неудобные задают. Ну его, лучше уж в полный порядок всё заранее привести.

— Так я-то не против. Я только за. Александр Маратович — офицер храбрый и разумный, командовал людьми хоть при Батине, а хоть в других делах грамотно. Труса никогда не праздновал, за спины не прятался.

— Ну вот, значит, и пропиши всё грамотно! — воскликнул Копорский. — У тебя же голова хорошо работает. Что-нибудь эдакое: «Личным мужеством подавал пример для подчинённых к поражению турок двадцать шестого августа в сражении при Батине, где, находясь в атакующих первых рядах, ударив на неприятельские толпы, поражал оные повсюду», ну или вот про то, что он «личным примером ободрял драгун своего взвода и через то содействовал отбитию атаки сипахов на каре нашей пехоты, отчего принудил неприятеля к паническому отступлению». Ты подумай, подумай, Тимофей, и пропиши поглаже.

— Хорошо, Пётр Сергеевич, подумаю. И когда же нужно в квартирмейстерство сей рапорт занести?

— Да чего тянуть-то? — пожав плечами, заметил Копорский. — Прямо вот сейчас и пиши, а я погляжу, подпись поставлю, и ты сразу относи его. А то, если затянем, мне ведь Зорин всё темечко выклюет, ты же его знаешь. Потом самых худых рекрутов подсунет.

— Ну да, это запросто. — Тимофей вздохнул и, подтянув к себе пузырёк чернильницы, взял в руки перо. — Только про Александра Маратовича вставить, остальной текст рапорта не менять?

— Только вставить, — подтвердил Копорский. — Остальное-то всё хорошо, всё гладко прописано. Слушай, может, чтобы тебе не мешать, пойду я пока, посмотрю, как Неделин взвод принимает? А ты как закончишь — Ваську за мной пошли. Приду и подпишу его.

— Идите, Пётр Сергеевич, — кивнув, согласился Тимофей и, макнув перо в пузырёк, вывел первую строчку.

— Эскадрон, в походную колонну по двое! — донёсся крик капитана. — Первый взвод направляющий, остальные по порядку номеров за ним. По городу аллюр шаго-ом! Не зеваем! За мной, марш!

К ехавшим в голове колонны Копорскому и Назимову пристроился трубач, а за ними повёл свой взвод, ставший со вчерашнего дня первым подпоручик Марков. Вот тронулись драгуны Неделина, за ним Гуреева, и Тимофей, подняв вверх руку, дал отмашку.

— Тихо-тихо, Янтарь, обожди, — проговорил он и чуть потянул повод, сдерживая коня. — За ворота выедем — пробежишься. — И вслед за замыкающим рядом третьего взвода выехал из своего переулка.

Перестроившаяся после выезда из города конная колонна шла размашистой рысью по Кишинёвскому тракту. С утра прояснилось, и лёгкий морозец холодил щёки. И люди, и кони дышали полной грудью.

Повернувшись назад, Тимофей оглядел своих людей. Два десятка драгунов, не считая Клушина с Клоковым, оставшихся в расположении, — это всё, что осталось от полнокровного взвода в горячей кампании десятого года. Мало. Хорошо же подмела людей война. То ли ещё будет, нет ей конца и края. Январь одна тысяча восемьсот одиннадцатого года. Всё только-только начинается…

— Фланкёры, вперёд! — донеслась команда из головы колонны. — Подпоручик Гончаров, следуйте за полверсты головным дозором! Перед Прутом остановка!

— Слушаюсь, господин капитан! — откликнулся Тимофей. — Взвод, правое плечо принять! Вперёд!

Эскадронные застрельщики обошли основной отряд и, прибавив аллюр, поскакали по старинному тракту в сторону холмов.

Три дня подряд выводил Копорский свой эскадрон за городские ворота. Драгуны и кони, что называется, подтянулись, а вскоре начались полковые и корпусные манёвры. На последних изволил присутствовать тот незнакомый генерал, что поздравлял стародубовцев с Георгиевским штандартом и вручал отличившимся награды и чины.

— Кто такой, ваше благородие? — спросил Тимофея стоявший рядом в шеренге Блохин. — Важный такой, и всё наше начальство возле него, как мухи, кхм, у мёда, вьются.

— Не знаю, Лёнька, — покачав головой, произнёс Тимофей. — Это тебе не Кавказ, где на десять тысяч войск три-четыре генерала. Здесь, у Дуная, с дюжину их точно будет, при такой-то огромной армии. Спрошу позже у Петра Сергеевича, мне и самому интересно.

— Граф Ланжерон Александр Фёдорович, — просветил Гончарова капитан, когда эскадрон пришёл на квартиры. — Хороший, кстати, вояка. В молодости за морем с англичанами в их американской колонии воевал. Потом во Францию вернулся, а там революция грянула, кого из аристократии на виселицу или к расстрельной стенке поставили, а кого на гильотину или по-простецки в барже утопили. Вот он и попросился к нам на службу и сразу же на войну со шведами и османами угодил. Воевал храбро и грамотно, чинами и орденами ни матушка императрица, ни Павел Петрович его не обошли, так что он в генерал-лейтенантах у нас сейчас и у главнокомандующего всей армией графа Каменского Николая Михайловича в заместителях. Вот потому-то и присутствовал на последних манёврах, так сказать, инспектируя стоящие на постое войска. А тебя-то чем он так заинтересовал?

— Да так, просто, — пожав плечами ответил Тимофей. — Представительный, важный господин, да и с новым чином как-никак меня поздравил. Вот теперь буду хвастаться, что патент подпоручика аж сам французский аристократ граф Ланжерон вручал.

— Да уж, французский аристократ, — проворчал Копорский. — Своих-то ведь нам мало в верхах, чужих принимаем. То немцев-остзейцев было засилье, а теперь ещё и месье на карьерной лестнице ступени занимают. Ладно, всё, ступай к своей валашке, воркуй. Ишь как удачно пристроился, знал бы я, сам бы себе этот домик на постой взял. Ну да чего уж теперь. Иди-иди, везунчик.

В начале апреля по войскам пронеслась весть: высочайшим указом на должность главнокомандующего Дунайской армией назначен генерал от инфантерии граф Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, пожалуй, самый опытный и заслуженный военачальник империи, которому на момент описываемых событий было уже шестьдесят пять лет. Прибыв в начале апреля в Бухарест, он собрал у себя всех генералов и старших штабных офицеров армии. От Стародубовского драгунского полка на совете присутствовали его командир и главный квартирмейстер.

В конце апреля на юг отправились стоявшие на постое в Яссах два казачьих полка, а в начале мая на марш вышли Фанагорийский гренадерский и Смоленский мушкетёрский полки.

— Что-то, похоже, забыли про нас? — судачили драгуны. — Вон и казачков, и всю пехоту угнали к Дунаю, а кавалерия на месте стоит. Не поймёшь это начальство.

— Видать, за Днестр скоро отправят, — высказывались особо знающие офицеры. — У меня кузен (сват/брат) при штабе служит, сказывал, что на Волыне новую обсервационную армию против австрийцев выставляют, а там основа из мобильных конных полков должна быть.

— Да какая там Волынь?! — спорили с ними другие. — Мне по большому секрету шепнули, что мы на Неман пойдём. Вот где сейчас самую большую армию создают! А на противоположном, польском берегу французы к реке свои дивизии подводят.

— Скорее бы в поход уже, застоялись! — волновались молодые офицеры. — А то так в этом стоянии всё самое важное пропустим! Ни чинов тебе, ни славы, одна гарнизонная возня.

— Навоюетесь ещё, — вздыхали умудрённые опытом ветераны. — Какие ваши годы.

Прибывшую из Конотопского депо партию рекрутов раскидали, как и предыдущую, по подразделениям, с ней же в полк пришли несколько юнкеров и прапорщиков. Поступило пополнение и в третий эскадрон.

— Прапорщик Загорский! — щёлкнув каблуками и лихо вскинув ладонь к козырьку, громко представился голубоглазый юноша. — Прибыл в ваше распоряжение, господин капитан!

— Тихо-тихо, прапорщик, не кричи так! — поморщившись, произнёс Копорский. — А то сейчас сюда весь караул прибежит! Или местные подумают, что пожар. Звать-то тебя как?

— Станислав Юрьевич, — произнёс тот уже гораздо тише.

— Во-от, хорошо, — промолвил удовлетворённо командир эскадрона. — Проходи, присаживайся к столу, тут все свои, с каждым сейчас познакомлю. Небось, с дороги только? Голодный?

— Ну-у, та-ак, — замялся тот.

— Голодный, — сделал вывод капитан. — Васька! — гаркнул он. — А ну-ка, пока чая господину прапорщику налей и пирог тащи! Я знаю, у тебя оставался!

— Сюда подсаживайся. — Тимофей сдвинулся, освобождая место около себя. — И каску можешь снять, вон на лавку позади себя клади.

— Ну что, Наум Варламович, Господь услышал твои молитвы, — кивнув вахмистру, произнёс удовлетворённо Копорский. — Сдавай-ка ты взвод новоприбывшему прапорщику, сам же в помощь к Александру Маратовичу переходи, дел в эскадроне невпроворот. Вот-вот может команда поступить выходить на марш, а у нас по хозяйственной части ничего не готово. Итак, что у нас там по конскому поголовью? Трёх коней ведь планировали на выбраковку отправлять? А с заменой их как? Не получится, как в прошлом году, что весь резерв патронов пришлось на строевых конях везти?

— Пойдём, Станислав, покажем с Тимофеем, где ты квартируешься, — позвал новоприбывшего, после того как командир эскадрона отпустил всех, Марков. — Тут недалеко, в конце переулка. Меня ты можешь просто Дмитрием звать, безо всякого отчества и чина. У нас тут такое не принято. Ну и Тимофея так же. Так ведь, Тимох?

— Само собой, — подтвердил тот. — Откуда сам-то будешь, Станислав?

— Из-под Борисова, Минская губерния, — пояснил прапорщик. — Не приходилось у нас бывать? Там ещё речка Березина совсем рядом.

— Не-е, — отозвался, покачав головой, Марков. — Меня западнее Санкт-Петербурга пока не заносило. А Тимофей вообще у нас из-за Волги, с Урала. Мы с ним вместе Кавказ у персов брали. Да ведь, Тимох?

— Угу, брали, — хмыкнул Гончаров. — Как только забрали, нам тяжело нести его стало, потом вот сюда пришли.

— Ну ладно тебе ёрничать. — Шедший рядом друг толкнул его локтем. — Всё ведь к лучшему, и чином не обидели, и наградой не обошли. — Он погладил блестевший на груди золотой крест.

— Да-а, а мне-то и не довелось пока в деле быть, — произнёс с завистью Загорский. — Полгода в Дворянском полку — и потом сюда. Ещё и попал ведь туда еле-еле, род наш незнатный, одно сельцо только в дремучих лесах. А когда-то в Великом княжестве Литовском Загорские в большом почёте были. Пращур у Витовта надворной хоругвью командовал.

— Так ты из католиков, из латинян, что ли?! — воскликнул Димка. — А я смотрю, говор вроде и наш, и как будто другой, дзеканье, цеканье какое-то слышно.

— Православный я, — нахмурившись, произнёс прапорщик. — У нас на востоке, за Минском, католиков меньше. Это там, ближе к Вильне, вот там да.

— У вас на востоке, у нас на западе, — хмыкнув, подколол его Марков. — Все мы теперь в одном котле варимся. Да ведь, Тимох?

— Один народ, — подтвердил тот. — Подданные Российской империи.

— Во, верно сказано! — подняв вверх указательный палец, воскликнул Димка. — И защищать её и государя, не щадя живота своего! Всё, пришли, Станислав, вот он — твой дом для постоя. Сейчас скажу, чтобы унтеры людей всех строили. Наума Варламовича-то господин капитан сильно озадачил, нескоро он освободится. Да и ничего, мы уж, небось, и без вахмистра Гуреева справимся.

— Идём в сторону Базарджика, — объявил своим взводным уже на марше Копорский. — Сама крепость сейчас под турками. Взять её несложно, все укрепления нами ещё осенью срыты, когда оставляли, но приказа забирать нет, а велено пока вести наблюдение за неприятелем, копящим там силы. Под Базарджиком казачий полк Иловайского сейчас в разъездах. Дмитрий, Тимофей, помните, год назад вместе с ним с Кавказа сюда шли?

— Помним, Пётр Сергеевич, — подтвердили подпоручики. — Они ещё с нами вьючными поделились.

Через пару часов марша колонну обнаружил скачущий разъезд казаков. Половина из него ускакала к своим для доклада, остальные с подхорунжим следовали в голове колонны.

— Турки шибко не озоруют пока, — докладывал драгунскому полковнику казачий командир. — Сидят за валами смирно в Базарджике, силы копят и укрепления поправляют. Время от времени вылетит пара их конных сотен, по окружающим с севера и запада холмам проскочит и обратно за валы скрывается. Мы пытались было их прищучить, но осторожные басурмане никак не даются нам. Чуть что — шасть сразу к крепости, а оттуда пушкари османские палят. Мы с неделю назад увлеклись немного, так пятерых от картечи потеряли. Успели турки за зиму пушек наставить.

— А как же они сообщаются с основными своими силами, если вы им тут разгуляться не даёте? — поинтересовался подполковник Салов.

— Так мы далеко ведь на юг не заскакиваем, — пожав плечами, ответил казак. — Там у Варны большое войско турок стоит и конницы много. Вот и сообщается с этой Варной Базарджикская крепость, обозные колонны под сильной охраной туда-сюда гоняет. А до Варны до этой всего ведь ничего — меньше полсотни вёрст, но выйдешь к ней — отрежут и посекут. Нам ведь велено басурман в нашу сторону не пускать, а в больших сшибках с ними не сходиться.

— Вот и нам тоже велено, — проворчал ехавший рядом командир стародубовцев. — Однако и свободы туркам тоже давать не следует. Ладно, посоветуемся с вашим начальством, подумаем, как быть.

На постой встали в небольшом селе вёрст за десять севернее Базарджика. В хатах разместилось только полковое начальство и штабные офицеры. Для всех остальных был лагерь на выгоне. Палатки ехали где-то далеко с полковым обозом, поэтому над головой у драгун ночью было звёздное небо.

— Даже ночью тут жара стоит, — сетовал, сидя на вальтрапе, Загорский. — Сушь, оттого и голова тяжёлая, полынью да пылью пахнет. То ли дело у нас под Борисовом. Выйдешь на крыльцо батюшкиного дома, втянешь в себя воздух — свежо-о, цветами, мёдом пахнет, а чуть пройдёшь по заросшей травой дороге, на тебя вереском пахнёт и сосновым духом. У нас вообще никогда зноя не бывает, рядом ведь болота большие, Домжерицкие, похоже, они-то и холодят.

— Эка невидаль — болота, — хмыкнул, качая головой, Назимов. — И чего там, в болотах этих, делать? Не пройти, не поохотиться, даже крестьянина на пашню не послать, одним словом, бесполезная зыбь.

— Ну не скажите, Александр Маратович, — покачав головой, произнёс прапорщик. — Охота там отменная. Птицы гнездится великое множество, да и зверя всякого не счесть. А сколько ягод и грибов! У меня сестрёнка Лизка с детьми дворовых без полной корзины никогда оттуда не приходит. Дед уж и так и эдак её наругает, страшно, топь ведь, а ей хоть бы хны. Все тайные тропы лучше него знает, а уж он-то ходо́к!

— Дед ругает, а родители чего? — подкинув в костёр поленья, поинтересовался Тимофей. — Неужто позволяют?

— Нет родителей, — помрачнев, промолвил Загорский. — Померли оба.

— Извини, Станислав, — проговорил виновато Гончаров. — Не знал.

— Ваши благородия, готово! Подавать?! — заскочив в освещённый костром круг, известил денщик Назимова.

— Подавай, — сказал, кивнув, штабс-капитан. — Сегодня у нас денщики расстарались, кроме каши и традиционных сухарей, часть мяса, что варили, ещё и на углях обжарили. Немного бы зелени к нему — и вообще было бы здорово.

— И по кувшину красного каждому, — вставил Марков.

— Можно и красного, — согласился Назимов. — Подождите, начало лета, к сентябрю уже молодое в каждом крестьянском дворе будет.

Пятнадцатого июня вместо подмоги из пехоты и артиллерии к русскому лагерю со стороны Силистрии прилетел отряд гусар, и в воздухе поплыли звуки сигнала «Сбор!».

— Через час выходим на Силистрию, — сообщил пришедший от командира полка Копорский. — Ничего не знаю, господа, даже не пытайте, — отмахнулся он от взводных. — Приказ — срочно собираться и вытягивать колонну в сторону Дуная.

— Вот тебе и взяли Базарджик, — произнёс с сожалением Марков. — И почто столько суеты было? А я-то думаю, чего это полкового обоза всё нет, одними вьючными только всё подвозят. Видать, знали в верхах, что уходить придётся, вот и не стали сюда повозки гнать.

Шестнадцатого июня к вечеру колонна драгун и казаков Иловайского подошла к Силистрии. На валах и стенах крепости работали сотни солдат, срывающих и рушащих укрепления. Пушек на них уже не было.

— Велено оставить крепость, а при подходе неприятеля и понтонный мост разобрать, — пояснил прибывшим командирам полков начальник гарнизона Силистрии. — Получайте фураж и провиант из магазинов, господа. Сколько сможете, забирайте, всё одно мне его весь вывозить на левый берег приказано, а если не успею, то до подхода турок велено уничтожить. Армия визиря идёт в нашу сторону со стороны Шумлы. По донесению разъездов, она уже в двух переходах.

— Видать, потому и приказали быстрее к Дунаю отходить, — заметил Иловайский. — Отрезали бы нас с запада турки, и только осталось бы на Хыршовскую переправу скакать, а это такой крюк!

— Не знаю даже, удалось бы вам уйти? — покачав головой, засомневался комендант. — По последним сведениям, в Кюстендже большой десант высадился, турки могли и с востока все пути отхода перекрыть.

— Ладно, вырвались, — произнёс удовлетворённо командир стародубовцев. — Тогда мы встаём на ночёвку, пополняем припасы и уходим поутру к Рущуку.

На рассвете семнадцатого июня конная колонна длинной змеёй потянулась на запад. За спиной громко бахнуло два взрыва.

— Предвратные бастионы взорвали, — приподнявшись на стременах и присмотревшись, пояснил Копорский. — Вчера минная рота бочонки туда на крытых кожей повозках свозила, а сегодня рванула.

Сто двадцать вёрст до Рущука прошли за два дня. У этой крепости было многолюдно. По наведённому через Дунай мосту в разбитый у валов полевой лагерь с левого берега шли пехотные и конные подразделения, катились орудия и обозные повозки.

— Видать, не собирается Кутузов Рущук сдавать, — судачили драгуны. — К нам сюда, на правую сторону, подкрепления идут, значит, не отдадим без боя крепость, встретим как положено басурман.

Вечером у костров войска отливали пули, крутили патроны, точили сабли и штыки. По поступившим сведениям, подходивший к крепости неприятель превосходил русскую армию в четыре раза. Против семнадцати тысяч, находившихся под командованием Михаила Илларионовича, османский визирь Ахмет-паша вёл к Дунаю шестьдесят пять тысяч при семидесяти восьми полевых орудиях.

— Главное, башкой по всем сторонам крути, — поучал правившего лезвие палаша Станислава Марков. — Чтобы с невидимой стороны сипах не выскочил. Если ты врага видишь, то и его удар наверняка отобьёшь, даже не задумываясь. И старайся вперёд не вырываться, всегда в общей линии держись. Правильно я говорю, Тимофей?

— Правильно, Димка, — подтвердил тот, водя оселком по кромке сабли. — Вальтрап не забудь на седло откинуть и курки у пистолей в ольстрядях перед боем взведи, на это времени в сшибке может и не быть. Пистоль всегда может в сечи пригодиться. Я так и вообще всегда на себя перед боем ещё пару кобур надеваю, одну под правую руку, другую под левую, чтобы сразу выхватить.

— Понял, спасибо за науку, господа, — поблагодарил прапорщик. — А нас в Дворянском полку учили только лишь на палаш полагаться, а про пистоли говорили, что они лишь для расстройства пехотных порядков неприятеля, когда к ним подскакиваешь.

— Хм, да-а, в Дворянском полку наговорят, — хмыкнул Неделин. — Мне тоже там в голову вбивали, что палаш не сабля, им больше колоть, а не рубить нужно. А я за год боёв раза три всего неприятеля уколол, и то в самом начале наскока или при преследовании отступающих. А так всё больше сёк и рубил.

— В общем, делай, Станислав, как тебе сподручней, — подвёл итог Марков. — Какой твой самый первый, бездумный порыв будет, тот и правильный. Главное — не медли. Страшно?

— Страшно, — признался Загорский. — Ни разу ведь человека не рубил, только лишь чучело и лозу. Как оно там получится?

— Получится, — глухо произнёс Назимов. — Убить человека не трудно, трудно потом с себя его кровь смыть и вспоминать, сидя у костра. А в бою или ты его, или он тебя, тут уж кто шустрей и кому что на роду написано. Вон капитан идёт, сейчас расскажет, какая назавтра диспозиция.

Поднятые в полночь войска выходили на заранее выбранную Кутузовым позицию, перекрывая неприятелю южные подступы к Рущуку. Подразделения строились в три линии, в первой стояла артиллерия и егеря, вторую занимали пехотные каре из мушкетёрских и гренадерских батальонов, в третьей стояла конница. Рядом со Стародубовским равняли строй Лифляндский и Санкт-Петербургский драгунские полки, дальше стоял Кинбурнский и уланы Чугуевского. Ольвиопольские и белорусские гусары соседствовали с четырьмя казачьими полками.

— В линии меж всадниками дистанция два аршина! — покрикивали, проезжая перед строем кавалерии, штаб-офицеры. — Между самими линиями два лошадиных корпуса! Куда вылез! Куда?! Осади назад! Задние, не напирай!

— Тихо-тихо, Янтарь. — Тимофей погладил коня, успокаивая. — Обожди, сейчас всё успокоится, смирно стой.

— Чуют коняки, что дело будет, — произнёс стоявший рядом Чанов. — Волнуются. Вот же умная скотинка.

— Эскадрон, от центра разомкнись! — донёсся с левой стороны крик капитана Синевского. — Разъезжаемся, разъезжаемся быстрей!

Топоча и позванивая металлом оружия, прошла колонна пехоты. Со скрипом и стуком проехали на передках три орудия. Только было Синевский начал выстраивать обратно свой эскадрон, как снова пошла колонна.

— Сергей Борисович, держи пока так людей! — послышался голос Зорина. — Сейчас ещё и Старооскольский пехотный пойдёт.

Только к утру прекратилось движение. На рассвете русская армия вытянула боевые порядки подразделений, готовясь к бою. Кавалеристам было позволено спешиться и ждать команду, удерживая коней за поводья.

— Вон какое красное небо с восхода. — Чанов кивнул на алевший восток. — Похоже, зной страшный будет при таком-то безветрии.

— Да, дождик бы сейчас не помешал, — заметил, отстёгивая водоносную флягу от седла, Еланкин. — У меня мундир как кора дуба от пыли и соли. Думал к Дунаю сбегать, простирнуть вечерком. Да что толку, всё одно к вечеру такой же будет.

— Никола, дашь хлебнуть? — спросил сидевший на корточках перед своим конём Данилов. — Неохота вставать, ещё и от седла отстёгивать.

— Дам, — отрываясь от горлышка посудины, произнёс Еланкин. — Сейчас. Уж больно жажда одолела.

— Меньше глохчите! — буркнул недовольно Чанов. — Не знай, когда у воды будем.

— По-олк, седлай коней! — долетел голос подполковника Салова. — Равняй строй!

— Никак турки зашевелились? — послышались возгласы в линиях. Драгуны, вскакивая в сёдла, привставали на стременах, пытаясь разглядеть, что делается на поле. С южной стороны меж тем показались огромные полчища неприятеля. Шла в строгих порядках знаменитая Анатолийская конница, скакали в куче лёгкие дели, топали пешие наёмники левенды и янычары. Даже выученные западными инструкторами топчу катили вручную орудия.

— Начинается, — процедил сквозь зубы Тимофей и откинул полу вальтрапа на седло.

— Бам! Бам! Бам! — ударили из русских пехотных порядков полевые орудия. Сгруппировав массу пехоты на своём левом фланге, визирь бросил её в атаку. Первая линия обороняющихся окуталась плотным облаком дыма. Из него били частыми залпами егеря, а вот пошла с визгом и картечь.

— Выстоит, нет ли пехота? — тревожились драгуны. — Вон какая орда напирает!

На подмогу своим стрелкам двинулись колонны из второй линии и отбросили штыками наседавшего неприятеля. Именно в этот момент, решив, что он сумел отвлечь внимание русского командования, визирь бросил всю свою конницу на левый фланг оборонявшихся. Около тридцати тысяч всадников, подняв густое пылевое облако, понеслись с криками в атаку. Прорвав обе линии, они разделились. Половина конницы понеслась в сторону Рущука, другая половина начала заходить русским в тыл, желая создать у них панику и опрокинуть.

— Левое плечо вперёд! Быстрее, быстрее! — подгоняли перестраивавшиеся эскадроны командиры. — Стой! Ждём команду!

Впереди, встав в защитные каре и окружённые неприятельской конницей, держались из последних сил пехотинцы левого фланга. Собрав с третьей линии воедино всю кавалерию, Кутузов бросил её на прорвавшихся турок.

— Атака! Атака! Атака! — нёсся по полю трубный сигнал. Семь тысяч русских всадников обрушились с карьера на завязшую в противостоянии с каре конницу противника.

Неровная линия драгун подлетела к толпе сипахов. Сабля рубанула разворачивавшего коня турка по голове, ещё одного по руке, отбила встречный клинок и боковым хлёстом рассекла новому врагу плечо. Рывок вперёд — и мощный удар сверху с опорой на стремена. Боковой снизу. Ещё один резкий рывок вперёд. Янтарь с ходу сбил грудью встречного коня, а сабля подпоручика уже рубила его хозяина.

— Вперёд! В атаку!

Сбившаяся линия русской кавалерии теснила превратившуюся в толпу неприятельскую конницу. Удар! Ещё один! Ещё! Справа от Тимофея рубился Чанов, слева Еланкин. Двое сипахов напирали спереди. Левая рука выхватила пистоль из кобуры. Выстрел! Попал! «На! На! На!» — вырывалось из пересохшей глотки. Клинок сабли сверкал в полёте, пытаясь достать второго противника, тот же, отбиваясь, начал пятиться.

Не выдержав напора русских, турки начали разворачивать коней. Рывок вперёд — и сабля рубанула спину отскакивавшему сипаху. Ещё один рывок, а в грудь Янтарю летело жало штыка. Прорубившись через сбитые порядки вражеской конницы, кавалеристы выскочили прямо к русскому каре. Вздыбив Янтаря, Тимофей заорал что есть мочи, кроя матюгами пехоту.

— Свои! Свои! Ядрит тебя вошь! — неслось из шеренг. — Свои, братцы, пробились! Ура драгунам!

— Ура-а! — ревел строй гренадер.

— Взвод, правое плечо вперёд! — прокричал Гончаров. — За мной! — И повёл кавалеристов левее, обходя пехоту.

В это самое время оставленные в Рущуке восемь резервных батальонов выступили в плотных колоннах из крепости и приняли на штыки прорвавшуюся турецкую конницу. Завязнув в их порядках и получив известие о неудаче в месте главного удара, командовавший анатолийцами паша счёл разумным отступить. Теперь уже вся конница турок обратилась в бегство. Вслед за ней бросилась в сторону своего укреплённого лагеря и пехота. Только в нём визирю удалось остановить свои войска.

Русские потеряли в сражении около пятисот человек, турки — пять тысяч. Было захвачено тринадцать вражеских бунчуков и двадцать орудий.

Собранные сигнальными трубами драгуны, сбив порядки, шли лёгкой рысью на своё прежнее место.

— Первое отделение, все целы, вашбродь! — донёсся до Тимофея голос Чанова.

— Второе, у Ковригина плечо вспорото, перевязали! — доложился Смирнов. — Не больно глубокая рана.

— В третьем пара царапин только, у Рожкова и Носова, ничего серьёзного! — долетело от Блохина.

— Сейчас, как только в линии встанем, крепким хмельным пролить все раны и перевязать! — распорядился подпоручик. — Иван Ильич, Ковригина прямо сейчас гони к лекарю, нечего ему с нами трястись. Кто с царапинами, тех сам погляжу, пусть пока с нами будут! Царапины — они тоже разные бывают. Ещё и жара такая. — Он поглядел на безоблачное небо.

Ушедшие в погоню за бежавшими турками казаки вскоре вернулись к боевым порядкам. С их слов, неприятельская конница оправилась и своей многочисленностью вновь представляла угрозу, бежавшая же пехота укрылась в османском лагере и её там спешно приводили в порядок.

— Штурмовать лагерь сейчас будем, добьём турок, — готовились к атаке в русских полках. Но приказа идти на врага не было, и, простояв до вечера, войска получили распоряжение на отход к Дунаю, а потом и вовсе приказ переправляться на противоположный, левый берег.

— Одной конницы у турок больше в два раза, чем всех нас, вместе взятых, — разъяснял своим офицерам Копорский. — А к визирю ещё войска со стороны Шумлы и Софии идут. Не хочет Кутузов понапрасну всей армией рисковать. Поймите, господа, мы сегодня турок разобьём, и они завтра опять столько же войск против нас выставят. А вот если нас разгромят или в вязком сражении обескровят, подкреплений ведь нам ждать неоткуда, все силы на запад к Неману и к Волыни переброшены. До самого Прута дорога будет противнику открыта. Поэтому приказано встать в оборону на левом берегу Дуная и преградить туркам путь на Бухарест.

— Подъём! Подъём! — летел на утренней заре проигрыш штаб-трубача.

— Вставай, соня! — Тимофей кинул в храпевшего Маркова войлочный валик. — Подъём, подпоручик! Нечего было до полуночи в карты резаться! Скоро взводы на поверку встанут.

— Гончаров, иди к чёрту! — буркнул, переворачиваясь на другой бок, Димка. — Сам выспался, а другим не даёшь. Поверку за меня и Пестов проведёт.

— Дима-а, Ди-им, сегодня у нас эскадронный выход. Ты не забыл? — натягивая сапоги, полюбопытствовал Тимофей. — Смотри, на отправке сегодня Салов будет. Если что, на самого себя потом пенять будешь.

— Сволочь ты, Гончаров, — проворчал, поднимаясь с топчана, подпоручик. — Ну разве можно с утра и Салова вспоминать? Теперь уж точно день не задастся.

Армейский лагерь, разбитый на левом берегу Дуная возле крепости Журжи, зашевелился. Под дробь ротных барабанов строилась пехота. Офицеры и унтеры, покрикивая на солдат, равняли шеренги. Драгуны, почистив и напоив коней, насыпали в кожаные вёдра меру овса. Рядом лежали выхлопанные потники с вальтрапами, почищенные сёдла и вся ременная сбруя. Кавалеристам только после утреннего ухода за лошадьми можно было заниматься собой.

— Марк Осипович, поджила нога у моего Грома, может, возьмёте на выход? — обратился к отделенному командиру Слепнёв. — Вторую неделю уже я тут в уборщиках.

— А что фаншмит вчера на обходе сказал? — тронув пальцем покрытый дегтярной мазью рубец у коня, спросил Смирнов.

— Сказал, что уже можно понемногу вываживать, — ответил драгун.

— Во-от, Сёма, во-от — потихоньку! — подняв вверх указательный палец, произнёс с нажимом унтер-офицер. — Потихоньку — это значит пару кругов вокруг лагеря дать, а не сотню вёрст за эскадроном скакать. Долечивай своего Грома, а уж как совсем рубец закроется и перестанет мокрить, тогда и поговорим. Мурин, подпругу подтяни! — крикнул он седлавшему коня драгуну. — Сам, что ли, не видишь, что она прослабленная?! Смотри, спину собьёшь — по полной потом ответишь!

— Заканчиваем с кормлением! Седлаем коней! — донеслась команда штабс-капитана Назимова. — Марков, выводи свой взвод к ручью. Поспешаем, драгуны! Скоро на место сбора уже подполковник Салов подъедет!

После традиционного смотра заместителем командира полка эскадрон Копорского выехал на Видинскую дорогу. Остался позади шумный лагерь, по левую руку блестел под августовским солнцем широкий Дунай, с правой, валашской стороны виднелись поросшие кустарником холмы.

— Вот, братцы, как же быстро этот июль пролетел, — заметил ехавший за Чановым Данилов. — Только-только вроде под Рущуком мы турок разбили, крепость порушили и за Дунай ушли, а басурмане уже там валы заново отсыпали и пушек понаставили.

— Да уж, весь правый берег сейчас за ними, — поддакнул Еланкин. — Дождёмся — и на наш переметнутся. Турок — он слабинку хорошо чует.

— Ты наговоришь, Колька! — воскликнул, обернувшись, Чанов. — Небось, для того и объезжаем реку, чтобы не дать неприятелю переправиться.

До ушей долетело эхо далёких орудийных выстрелов.

— У того берега бой идёт! — поднявшись на стременах, воскликнул Копорский. — Похоже, наша флотилия опять с османской сошлась.

— Осмелели турки, — покачав головой, произнёс Назимов. — Раньше они в портах всё больше отсиживались, а в последние две недели силы объединили и дуро́м прут.

Три небольших русских парусных судна, отбиваясь от пары десятков вражеских баркасов и галер, начали отходить по течению в сторону Рущука. Вот одно сманеврировало и дало залп из четырёх бортовых пушек. На реке ахнул взрыв, и во все стороны полетели обломки.

— Есть один турок! Молодцы флотские! — восторженно взревели драгуны. — Так им, гадам! Круши!

Турецкие суда прекратили погоню, и три парусника ушли вниз по реке.

— Эскадрон, за мной! — скомандовал Копорский. — Прибавили аллюр, фланкёры, в головной дозор!

— Четвёртый взвод, аллюр в галоп! — рявкнул, подстегнув Янтаря, Тимофей.

Выходы для объезда берега стали регулярными. До Кутузова долетели вести, что вторая турецкая армия под командованием Измаил-бея, шедшая к визирю из Софии, остановилась под Видином и, форсировав Дунай, заняла на левом берегу Калафат. Назревала опасность выхода неприятеля в тыл основным русским силам. Заранее выдвинутый главнокомандующим в Малую Валахию шеститысячный отряд генерала Засса преградил туркам путь к Журже и отбросил их назад. Тем не менее было понятно, что противник не намерен был оставаться в обороне, а искал возможность, используя своё огромное численное преимущество, прорваться вглубь Валахии. Сил для активного противостояния неприятелю у Кутузова на данный момент не было, в основном лагере под Журжей оставалось всего около десяти тысяч воинов, и он раз за разом посылал в столицу просьбы о переброске к Дунаю подкреплений. И каждый раз из Санкт-Петербурга приходил отказ. Россия готовилась к большой войне с Наполеоном, и все войска собирались сейчас у Немана. Простаивая часами над картой местности, Михаил Илларионович напряжённо думал, думал, как же имеющимися столь малыми силами устоять против огромной турецкой армии и по возможности её разбить.

Двадцать первого августа по установленной командиром полка очерёдности в объезд берега уходили эскадроны капитанов Копорского и Мейендорфа.

— Казимир Иванович, тебе со своими драгунами вниз по течению до Олтеницы идти, — ставил задачу присутствовавший на утреннем построении Зорин. — Пётр Сергеевич, тебе вверх, к селу Зимничи. Там переночуете — и обратно. Напротив вас Туртукайская и Свиштовская крепости будут, оглядитесь, местных рыбаков поспрашивайте, может, они какую активность у турок заметили. Сами знаете, нам, главное, переправу неприятеля не прозевать. Ну всё, командуйте марш!

— Третий эскадрон, напра-аво! Четвёртый, нале-ево! — выезжая из общего строя, прокричали капитаны. — Походной колонной по двое! Аллюр шагом!

Выехав за пределы лагеря, пошли далее привычным уже порядком. В отрыве на полверсты следовали головным дозором фланкёры, за ними шли все остальные. На реке мелькали силуэты судов. Вторую неделю турки, оттеснив русскую флотилию и заняв большие острова, хозяйничали на Дунае выше Журжи.

— А я у флотских, когда мы с Гришкой парусину меняли для полога, спрашиваю, а чего же вы так речку-то позорно басурманам отдали? — долетел до Тимофея голос Ярыгина. — Так они чуть было в драку не кинулись на нас с обиды. Мы бы, говорят, их в один день к Видину бы отогнали, так командование не даёт силу показывать. Пущай, дескать, ходят они себе выше Журжи и хозявами себя чувствуют. Не пугайте, мол, турок.

— Да ладно, враки это всё! — послышался голос Чанова. — Не может начальство просто так реку туркам отдать. Брешет кто-то, или они, или ты сам, Стёпка.

— Ильич, да мне-то на что врать?! — воскликнул возмущённо Ярыгин. — Гришка, подтверди, что взаправду так говорили!

— Ну да, всё верно, без обману, — засвидетельствовал слова товарища Казаков. — Так и сказали, что велено не мешать туркам на реке.

— Странно это всё, — встрял в разговор Блохин. — В открытом бою неприятеля одолели, а потом ему Рущук отдали. Речникам нашим силу не дают показывать. Ещё и отрядам больше эскадрона не велено на берегу показываться. К чему всё это? Турки вон совсем осмелели, сначала острова заняли, а скоро так и вовсе на наш берег перепрыгнут. Куда наш Кутузов смотрит? Когда ему за спину зайдут?

— Отставить разговоры! — рявкнул, обернувшись, Тимофей. — Унтер-офицер Блохин, берите своё отделение. В паре вёрст впереди заросшее камышом устье речушки, которая впадает в Дунай, там три хижины рыбаков с нашей стороны стоят, проверьте всё вокруг них, порасспрашивайте местных. Может, они видели чего интересного?

— Есть проверить устье речки, ваше благородие. — Лёнька козырнул. — Отделение, за мной! — И выскочив вперёд, повёл за собой ускоренной рысью дюжину драгунов.

Прошло минут десять, и до ушей Тимофея долетели звуки ружейных выстрелов.

— Взвод, к бою! Ружья из бушматов! — прокричал он, потянув за цевьё своё. — Галопом за мной!

Среди зарослей и строений на берегу мелькали фигуры, хлопали выстрелы и слышались крики. Осадив Янтаря у разросшейся ветлы, Гончаров выпрыгнул из седла.

— Коноводам принять коней! — рявкнул он, взводя курок. — Взвод, в цепь! Вперёд!

Над головой пропела пуля, ещё одна сбила ветку куста рядом. Огонь вели из хат и сараев, из разросшегося вокруг строений хутора сада. Перебежав открытое место, Тимофей упал около перезаряжавшего за деревом свой штуцер Блохина.

— Сколько их там всего, Лёнька?! — прокричал подпоручик, выглядывая из-за ствола.

— Не знаю, Иваныч! — откликнулся тот, доколачивая молотком пулю. — Десятка три стволов точно в нас били! Мы двоих заметили, что от большой ветлы у дороги к хутору бежали. За ними было скакать. И тут давай по нам вовсю палить. Фёдорова сразу наповал, Коношину руку прострелили, а у Балабанова конь вон при смерти бьётся. — Он вытянул руку, показывая.

— Десант, что ли? — оглядывая поля боя, произнёс в сомнениях Тимофей. — Неужели турки именно здесь свою высадку начали? Нет, не похоже, они бы уже в атаку на нас пошли, чтоб отогнать. Тогда что, разведка?

— Да Бог их знает, — проворчал, вскидывая ствол перезаряженного штуцера, Блохин. — А ну-ка, злыдни, где вы там хоронитесь? Ага, во-от, с крыши двое палят.

Громыхнул выстрел, и он удовлетворённо хмыкнул.

— Петухов! — окрикнул лежавшего за камнем драгуна подпоручик. — Беги к дороге, вот-вот эскадрон уже наш сюда должен подскакать. Передай капитану Копорскому, что на хуторе до полусотни турок засели и мы с ними в перестрелку вступили. Подскажи Петру Сергеевичу, чтобы он левее выход из реки к Дунаю перекрыл и сюда к нам подкрепление прислал.

Драгун вскочил и бросился к дороге. Вслед ему загремели выстрелы.

— Ух, какие ярые, — процедил, выглядывая неприятеля, Тимофей. — Ага, прав ты, Лёнька, на каждой крыше по паре стрелков вижу. Сейчас я. — И откинул один из щитиков на казённике.

Вот мелькнула голова на одной из крыш хат, и блеснул ружейный ствол. Турок приподнялся, как видно ища цель, и мушка легла в прорезь на его груди.

— Чуть выше, — прошептал Тимофей, смещая прицел. — Три сотни шагов всё же. — И плавно потянул крючок.

Громыхнул выстрел, облачко дыма отнесло в сторону, и он разглядел в том месте, куда стрелял, неподвижную фигуру.

— Один готов. — Правая рука потянулась за новым патроном к лядунке, а большой палец левой уже откинул полку замка. — Целься точнее, братцы! — крикнул Гончаров больше для того, чтобы подчинённые знали, что командир рядом и управляет боем. — Стрелять только из-за укрытий! Если есть возможность, меняйте позицию!

Патрон к зубам, рванув его край, Тимофей насыпал порох на полку замка. Закрыть крышку.

— Сместись-ка, Лёня! — И он привстал, прячась за ствол дерева.

Самое неудобное в дульнозарядном оружии — это засыпка пороха в ствол. Никак ты это не обойдёшь, вот и приходится всё время открываться, поднимаясь. То ли дело в оружии будущего, меняй себе магазин или ленту лёжа и поливай неприятеля очередями.

Пуля в стволе, курок на взвод, и перезарядившись, он обвёл взглядом крыши. Пусто: или попрыгали все вниз, или прячутся хорошо. А вот и цель. В густой кроне дерева мелькнул огонёк выстрела, и поплыло облачко дыма.

— Хорошо притаился, не разглядишь, — проворчал Тимофей, выцеливая просвечивавшее сквозь листву тёмное пятно. «Бам!» — приклад ударил в плечо, а с дерева кулём слетело пробитое пулей тело.

Выстрелы со стороны противника гремели всё реже. «Ура-а!» — вдруг раздалось за взводной цепью. Топоча, сзади неслась с примкнутыми штыками толпа драгун во главе с Копорским.

— Ура! — подхватил клич Гончаров. — В атаку, братцы!

Перепрыгнув через плетень, он бросился к распахнутой двери дома. Пистоль в руку. Нырок внутрь. Пусто. Только у окна лежит труп турка. Мимо дома с криками бежали драгуны. Мелькнула фигура Копорского.

— Пётр Сергеевич, людей послали перенять турок в устье?! — крикнул, выбегая из дома, Тимофей.

— Какое устье?! Каких людей?! — возбуждённо прокричал тот в ответ.

— Я вам вестового послал, драгуна Петухова! — заполошно дыша, произнёс Тимофей. — Чтобы вы выход на Дунай перекрыли. Похоже, это разведчики здесь орудуют. Они явно сюда на лодках заплыли!

— Никаких гонцов не видал. — Копорский потряс головой. — Услышали звук боя издали — и сразу галопом к вам. А у ветлы твои коноводы сказали, что вы с засевшими в хуторе турками перестреливаетесь. Вот мы и ринулись вам на подмогу.

— Они же уйдут теперь! — в сердцах выкрикнул Тимофей. — Пётр Сергеевич, я к устью! Фланкёры, за мной! — И понёсся к речке.

Верстах в трёх выше по течению эту речушку можно было легко пройти вброд, здесь же, вблизи места впадения в Дунай, она представляла собой серьёзную преграду. На берегу уже никого не было, только лишь виднелись следы от лодок на песке, несколько окровавленных тряпок и войлочная шапка.

— За мной! — воскликнул Тимофей, и три десятка драгунов бросились по тропке заросшего камышом и рогозом берега. Минут пять заполошного бега — и вот оно, устье. На большую воду выгребали три большие многовёсельные лодки. До ближайшей было около пары десятков саженей, и можно было отчётливо разглядеть, с каким напряжением работают вёслами гребцы.

— Всем огонь по крайней! — крикнул Тимофей. — Штуцерники, сбейте тех, кто на корме!

Ударили россыпью гладкоствольные ружья. Громыхнули четыре взводных штуцера. С кормы и левого борта тяжёлые пули сбили несколько человек, но течение, закручивая лодку, продолжало её уносить всё дальше от левого берега. С реки бахнуло несколько выстрелов, и пули свистнули над головами.

— Зараза! — выругался в сердцах подпоручик. — Поздно! Никак не достать уже их! Не хватало ещё шальную пулю схлопотать! Взвод, уходим к хутору! Блохин! Лёня, останься пока с двумя своими, поглядите, куда эти уплывут. Так уж, для порядка!

— Слушаюсь, вашбродь! — откликнулся унтер-офицер. — Балабанов, Рожков, на месте! Прячемся в кусты!

На рыбацком хуторе царила суета. В ряд сносили убитых турок, рядом бросали их оружие и предметы экипировки. В стороне, на травке, под деревом, лежало два трупа в драгунских мундирах.

— Братцы, Петухов наш! — воскликнули, стягивая каски, фланкёры. — Рядом с Фёдоровым лежит.

— Теперь понятно, почему Копорский сразу к устью людей не послал, — произнёс с горечью Тимофей. — Не добежал, бедолага. А я уж, грешным делом, осерчал на него.

— Ушли? — подбежав, спросил Марков.

— Ушли, — отмахнулся Гончаров. — Последнюю лодку обстреляли, а толку-то. Капитан где?

— Вон в той, в дальней хате. — Димка показал рукой. — Раненого нашли в стожке сена, так они с Назимовым пытаются расспросить его.

— Пойду доложусь, — сказал Тимофей, натягивая на голову каску. — Сколько всего этих? — спросил он Гуреева, проходя мимо ряда с убитыми турками.

— Двенадцать, вашбродь, — отозвался перебиравший трофейные ружья вахмистр. — При них семь коротких карабинов и два длинных ружья, как у наших пехотинцев. И ведь каждый ещё с пистолем. — Он кивнул на трупы. — А у кого их и по два. Сабельки при всех тоже неплохие. Видать, сурьёзные были вояки. Уж больно единообразное вооружение на всех, ещё и обихоженное. На простых-то они совсем не похожи.

— Господин капитан, на трёх лодках турки были, — зайдя в хату, доложил Тимофей. — Изначально человек по двадцать на каждой из них плыли, ну, обратно, значит, меньше уходило.

— Не догнали, значит? — хмыкнул капитан. — Не стал я тебя останавливать, понятно, что ушли бы, там ведь течение. Так тебя ведь не удержишь. «Фланкёры, за мной!» — и как стадо кабанов понеслись по камышу. Что, помахали платочками вслед туркам?

— Человек пять точно на ближайшем баркасе подстрелили, — заверил, нахмурившись, Тимофей. — Его аж закрутило. Раньше бы к устью поспели, один бы точно перехватили. Этот-то что-нибудь говорит? — Он кивнул на сидевшего на полу с окровавленной головой турка.

— Не-ет, только стонет. — Назимов поморщился. — Бормочет что-то и глаза закатывает. Не язык. Может, Пётр Сергеевич, его того? Ну чего с ним маяться?

— Нет, пленный. Отвезём в лагерь, пусть с ним штабные дальше канителятся. Гуреев! — крикнул Копорский, выглянув в дверь. — Двоих потолковей с перевязью сюда!

— Пленный, — проворчал Назимов. — А они с мирными вона как. Таких бы не в плен, а в петлю. Не видал, чего наделали? В сарай за нашим домом зайди, — посоветовал он Тимофею.

Ещё на крыльце до подпоручика долетели звуки плача и стенаний. Перед распахнутыми настежь воротами сарая лежали в рваных окровавленных одеждах две молодые женщины, девочка лет десяти и обезглавленное тело мужчины.

— Не сдержался, с кулаками полез. — Стоявший рядом эскадронный трубач кивнул на него. — Остальные-то мужики при виде турок разбежались, и все другие, кто успел. Ну вот а этих прихватили.

— Господи, ребёнка-то, девчушку за что?! Ироды! — донеслось из стоявшей группы драгун.

— Макар, валахи начнут выходить, отведи самого смышлёного из них к Копорскому, — попросил трубача Тимофей. — Может, расскажут ему что интересного, а то там от пленного никакого толка нет.

— Понял, господин подпоручик. Отведу.

— Ваше благородие, там Блохин с захваченным турком вернулся! — подбежав, доложил Медведев. — Ильич за вами скорее послал!

Около лежавших на земле убитых стоял в окружении драгун сильно помятый турок. Под глазом у него наливался синяк, а из носа сочилась кровяная дорожка. Был он жалкий и испуганный.

— Отставить! — рявкнул, расталкивая толпу, Гончаров. — Кто безоружного пальцем тронет — того под суд!

— Да мы не трогали, вашбродь, — послышалось из толпы. — Привели уж таким.

— Господин подпоручик, в камыше около устья хоронился! — доложился Блохин. — Видать, на лодку не поспел за своими и спрятался. А вы-то ушли к хутору, вот он и вылез. Тут уж мы к нему, а он отбиваться. Рожкову руку саблей просёк, Елистратке бок оцарапал. Ну и мы его, конечно, помяли. Что делать-то теперь с ним?

— Adınız nedir? Hangi birliklerdesiniz? Nerede görev yapıyorsunuz? Komutanınız kim?[5] — выдал заученные фразы из турецкого Тимофей.

— Ну! Говори! Konuşmak! Konuşmak! — толкнув турка в бок, рявкнул Блохин. — Отвечай господину офицеру! — И отщёлкнул курок штуцера.

Пленный испуганно сжался и зачастил.

— Тарик, зовут Тарик. Боснийский оджай эфлаков. Белёк пандуков[6], — смог разобрать из этого потока Тимофей. — Баш-белёк Ахмет-ага.

— Босниец, значит, — покачав головой, произнёс подпоручик. — Понятно. Хорошо служите султану, братья-славяне. — И сплюнул на землю. — Унтер-офицер Блохин, к капитану Копорскому его. Пока у пандука оторопь после вашего нежного знакомства не прошла, пусть он с Назимовым расспросит его.

Через несколько часов, похоронив павших в бою, эскадрон разделился. Два десятка драгунов под командованием штабс-капитана Назимова возвращались с ранеными и пленными к лагерю. Остальные под командованием Копорского продолжили объезд берега.

— Турки, господа, судя по всему, собираются переправляться на нашу сторону, — промолвил ехавший в голове колонны Копорский. — Отсюда и их заскоки к нам малыми партиями. Я уже со счёта сбился, какая это. Босняк говорит, что у визиря тьма войск и новые всё подходят и подходят. Велено собрать у Свиштова и острова Голь все речные суда. Говорит, что там сколачивают части моста, с тем чтобы его быстро перекинуть на наш берег. А ещё, что с Рущука сняли пушки и куда-то покатили. А вот это уже серьёзно. Просто так обнажать крепостные валы ведь турки не станут. Значит, не предполагают они сидеть в обороне, а будут атаковать. Ладно, Александр Маратович доложит начальству, что мы узнали, и передаст ему наших пленных, пусть оно дальше само их допрашивает. Мы своё дело выполнили, добыли важные сведения. Ну что, Тимофей, выводи своих снова вперёд головным дозором. До Зимничий мы уже посветлу не поспеем добраться, высматривайте часа через три хода хорошее место для ночёвки.

Великий визирь Ахмет-паша, уверившись в слабости русских и их боязни новых сражений, повелел своим войскам начать переправу на левый берег Дуная. На острове Голь был размещён авангард и выставлено несколько батарей из дальнобойных орудий. Двадцать восьмого августа отвлекающий от главного места высадки десант из нескольких сотен османских воинов начал переправу ниже Журжи. Направленные к нему русские войска сбили неприятеля, и в это самое время на многочисленных судах с острова Голь под Слободзею переправилось шесть тысяч янычаров. К ним тут же перебросили несколько десятков орудий, и авангард турок начал окапываться.

Пять русских батальонов под командованием генерала Булатова повели атаку на янычар, обратив их в бегство. Визирь приказал вести огонь из орудий по своим отступавшим, дабы их остановить, и повелел начать высадку второй волны своих войск. Кутузов, убедившись в серьёзности намерений неприятеля, приказал Булатову отступить и далее переправе не препятствовать. Напротив захваченного турками плацдарма по его приказу начали возводить полевые укрепления и выставлять орудия.

К первому сентября на левый берег Дуная переправилось уже тридцать шесть тысяч турецких солдат, а второго к ним присоединился со свитой и сам Ахмет-паша. Только после этого русская Дунайская флотилия получила приказ перейти к активным боевым действиям. «…Топить любое судно неприятеля, препятствуя подвозу припасов…» — гласил один из его пунктов. На реке загрохотали орудийные выстрелы. Повели огонь по неприятельским окопам и из русских полевых укреплений. Пятнадцать тысяч русских солдат окружали тридцать шесть тысяч турок. Это при том, что на правом берегу в Рущуке и на острове Голь стояло ещё более тридцати тысяч турок, готовых прийти на помощь основной группировке. Кутузову для реализации того плана, о котором знало только лишь несколько штабных офицеров, позарез были нужны подкрепления, и, не желая терять время в спорах с верховным командованием, он своей властью приказал идти к Дунаю стоявшим у Прута войскам. Девятая дивизия выступила на марш.

Под утро девятнадцатого сентября расположившиеся у турецких окопов секреты егерей расслышали гомон и шевеление. Командованию было немедленно об этом доложено, и к передовым позициям были подведены и поставлены в колоннах десять пехотных батальонов с кавалерией. На рассвете под рокот барабанов и напевы труб турки пошли в атаку. Первую волну атакующих янычар встретили ружейными залпами и орудийной картечью. Неприятель отхлынул и потом вновь пошёл в атаку. Трижды его отбивали, и, когда он, получив подкрепления, наконец ворвался в окопы, по нему ударили те батальоны, которые стояли за спиной оборонявшихся. Визирь ввёл в бой Анатолийскую конницу.

— Ждать! Ждать! — сдерживал своих генералов Кутузов. — Пусть конные турки поглубже увязнут!

Вот несколько сотен сипахов выскочили за оборонительные линии, прорвавшись через валы и ряды окопов. Ещё немного — и вслед за ними устремятся тысячи, выходя на оперативный простор. В небо ушли три красные ракеты.

— Дирекция прямо! Аллюр шагом! Рысью! В карьер! — звенели кавалерийские сигналы над полем боя. Выстроенные в две линии кавалерийские полки ударили с разгона по прорвавшимся.

— Эх! Эх! — рубил с оттяжкой Тимофей. Всё перемешалось на поле боя. Атакующие линии сломались, и около него сейчас были драгуны из соседних взводов. Удар! Ещё один! Клинок отвёл в сторону саблю противника, и он, изловчившись, рубанул его по голове. Ещё один сипах крутится с занесённой саблей впереди. Рванув из кобуры пистоль, Тимофей уже намеревался сбить его пулей, но выскочивший сбоку чужой унтер срубил его палашом. Рывок вперёд и потом влево.

Двое сипахов шагах в пяти насели на драгуна. Один связал его боем и просёк руку, а второй, заехав со спины, уже занёс саблю для последнего, смертельного удара.

Не помня как, стараясь успеть, Тимофей вскинул свой пистоль, благо он был заряжен, и выпалил в ближайшего турка.

— Но Янтарь! Но! — Он пришпорил коня.

Раненая рука драгуна выпустила палаш, ещё миг — и его точно срубят.

— А-а-а! — Тимофей с диким криком подскочил и обрушил серию ударов на противника. Клинок на клинок, ещё одна связка, ещё! Есть! Сипах пропустил боковой скользящий удар. Остриё сабли вспороло ему предплечье, и он открылся. Добить! И подпоручик полоснул его по шее.

— Какого хрена вперёд всех лезешь?! Палаш где?! — рявкнул Тимофей, оглядываясь. — Ста-ас?! Ты-ы?! — обомлел он, разглядев в спасённом драгуне Загорского. — Что с рукой?! Ранен?!

— Виноват, вылетел, — пролепетал тот. — Подставил его под удар и не удержал, кисть сама разжалась.

— Драгуны, ко мне! — рявкнул Тимофей, оглядываясь. — Ко мне, я сказал! Клоков, Линьков и ты! Кто таков?!

— Драгун Матвеев, вашбродь, — откликнулся незнакомый с белой кистью на темляке драгун. — Первый эскадрон капитана Синевского.

— Приказ вам троим, взять офицера под охрану и доставить к лекарю! — гаркнул подпоручик. — Исполнять!

— Есть, есть, — с готовностью откликнулись драгуны Гончарова.

— Е-есть, — чуть помедлив, протянул Матвеев, и все трое подъехали, окружив с боков Загорского.

— Но, Янтарь! Но-о! — Тимофей дал коню шенкелей.

Бой тем временем уже сместился к окопам. Прорвавшиеся за русские укрепления турки, разбитые в конной сшибке, стремились вырваться из западни. Русская кавалерия вела их преследование.

— Стой! Куда?! — Подпоручик чуть не сшиб выскочившего в проход между редутами пехотинца. Тот ойкнул и отпрыгнул к валу. Конница неприятеля откатывалась далеко впереди, вокруг лежали порубленные клинками, поколотые штыками и пробитые пулями тела. Основная масса их была в чужих одеждах.

— Аппель! Аппель! Аппель! — звенели сигналы к отходу.

— Отбились! — Тимофей выдохнул, стряхнул кровь с клинка и, развернув Янтаря, порысил к точке сбора.

— Вчера ночью со своими знакомцами, с флотскими, толковал, ну с теми, с которыми подружились, у которых меняем всякое, — рассказывал, сидя у костра, Ярыгин. — Говорят, из Слободзейского лагеря велено было галеру выпустить. А потом с ней рядом плыть и огня не открывать. А как она ближе к правому берегу подойдёт, так сразу уходить. Ну флотские — они ведь тоже любопытные. Чуть задержались, глядь, а с неё какой-то важный турок при большой свите сходит. И все ему кланяются, лебезят. Визирь, что ли?

— Ага, конечно, визирь, — отмахнулся Чанов. — Врут твои знакомцы, Стёпка. Не стал бы Кутузов пойманного в ловушку визиря отпускать. Это ж такая птица важная!

— Ну, может, и не визирь, а какой паша, — предположил Ярыгин. — Там тогда шибко темно было, при факелах этих больно ты чего на берегу разглядишь.

На следующий день Копорский и Гончаров были вызваны в полковой штаб. Вместе с ними туда было велено явиться драгунам Ярыгину, Казакову и унтер-офицеру Чанову.

— Тут пока все ждите! — приказал капитан. — Надо будет — позовём. А ты за мной, дурень, — сказал он, кивнув, Ярыгину.

Из-за парусины шатра доносилась отборная ругань, и стоявшие на улице драгуны поёживались. Минут через двадцать к ним вышел красный как рак Копорский с белым как лист бумаги Стёпкой.

— За мной! — рявкнул капитан. — В расположении поговорим!

Разговором это назвать было трудно. В эпитетах Пётр Сергеевич себе не отказывал, и за полчаса «разговора» на дальнем выпасе отделение Чанова уяснило, что никакого трёпа о ночной ладье не было, а Ярыгин просто дурак и ему всё приснилось.

— Комендантским бы тебя отдать, скотина! — сплюнув, процедил в конце «беседы» капитан. — До смерти запорют. Остальных жалко, кто ушами хлопал. Всем ведь достанется. Никто про ночную ладью ничего не слышал! Всем всё понятно?!

— Так точно, ваше благородие! — рявкнул строй.

— Пётр Сергеевич, что случилось-то? — шагая рядом с хмурым Копорским в сторону расположения, поинтересовался Тимофей. — О чём только не болтают ведь, сидя у костров. С чего такая строгость?

— Болтовня болтовне рознь, — покосившись на Гончарова, ответил тот. — Одно дело — когда по-пустому треплются, совсем другое — когда о государевом деле.

— Так всё-таки это правда, что ли, визирь был?! — воскликнул поражённый догадкой Тимофей.

— Ты, может, тоже на разговор в штаб хочешь зайти? — произнёс, остановившись, Копорский и потом, немного помолчав, махнул рукой. — Ладно, слушай сюда, только смотри не сболтни тому же Маркову! Я слово майору Зорину дал, что все в моём эскадроне языки прикусят. Но кое-что тебе поясню, чтобы не было дурных мыслей. А то вон уже начали болтать и об измене, и о сговоре с турками. Так вот, Тимофей, никакой измены нет. Армия неприятеля находится у нас в ловушке, и выбраться ей оттуда невозможно. Но по османским обычаям находящийся в окружении визирь всегда полномочий по заключению мира лишается. А нам, господин подпоручик, нужен мир, мир, и как можно скорее. У нас едва ли полгода есть, чтобы его заключить, иначе война на два фронта будет неизбежна. Неужели ты думаешь, что Наполеон свою собранную у Немана армию обратно отведёт?

— Не отведёт, — покачав головой, промолвил Тимофей. — Уже в июне свои войска на нас двинет.

— Гляди-ка, в июне, — хмыкнул Копорский. — Умный какой. Всё правильно, очень даже возможно. У нас ведь тоже не дураки вверху сидят, думают, планируют, и разведка, само собой, тоже работает. Всё верно, есть такое предположение по лету следующего года. В западных губерниях в мае ещё распутица большая, там ведь места болотистые, много рек и трясин. А вот июнь — да, июнь — самое то для большого марша. Хотя много кто думает, что не будет никакой с французами войны в ближайшие годы, они же в Испании сейчас сильно увязли. И кое-кто на самом верху именно так и мыслит. Ну да ладно, не в этом суть. В общем, я с дядей беседовал, советует он мне поскорей перевестись в Западную армию. Дескать, всё равно здесь уже вопрос у Дуная решённый. Додавит Кутузов турок, и придётся потом двум, а то и трём дивизиям беспрерывно вчерашнего противника наблюдать в тиши, так сказать, и в скуке. А я, Гончаров, хочу находиться там, где судьба моей страны будет решаться. Что ты по этому поводу думаешь?

— А что тут думать, Пётр Сергеевич? — Буду с вами проситься. Сами же говорили, что мы после той ямы в горном ауле вместе. Неужто меня тут в тиши и в скуке оставите?

— Не оставлю, — улыбнувшись пообещал Копорский. — Про этот разговор пока молчок. Мы ещё с турками не до конца разобрались. И вообще, во взводе своём порядок наведи, а то болтают больно много и лазают где ни попадя, сплетни собирают.

— Есть навести порядок, господин капитан! — рявкнул Тимофей, вытягиваясь в струнку. — Виноват!

— Конечно, виноват, — проворчал тот и, махнув рукой, пошёл в сторону шатров.

С первым мартовским дождём прилетела весть о некоторых изменениях форменного обмундирования в драгунских полках. Воротники на мундиры было велено теперь делать ниже и с крючками для застёгивания. Всем нестроевым чинам, не носившим ранее погоны, отныне требовалось их нашивать. Также теперь все полки сводились в бригады по два в каждой, а уж те в корпуса и дивизии, которые должны были состоять из двух бригад с приданными им силами. Но всё это было не так интересно, а вот весть о том, что в армейской кавалерии убирался чин подпоручика, взбудоражила всех. Отныне после прапорщика офицеру сразу присваивался следующий чин — поручика! Это известие всколыхнуло полк, сразу дюжина человек в нём получала новые патенты, перешагнув через ступеньку военной иерархии. Как это водится, поползли слухи, что, кроме подпоручика, убирают ещё и чин штабс-капитана. Но слухи оказались слухами, а вот свой новый патент Тимофей получил уже в начале марта. Отдал, как полагается, три рубля с полтиной за пергамент и рубль пошлины за приложение гербовой печати. Три червонца из январского жалованья ушли на традиционный «обмыв». Полковой командир поступил мудро, по его приказу было снято на сутки большое увеселительное заведение, называемое на французский новомодный манер рестораном, La Tour d'Argent. Так что в этот раз перед недремлющим начальственным оком всё прошло централизованно и, как говорится, в рамках приличия. А уже с середины марта Гончаров щеголял с золотым гербом на своём новом офицерском горжете.

— Не раздумал со мной к Неману уходить? — поинтересовался после праздника Благовещения Копорский.

— Никак нет, Пётр Сергеевич. Поскорее бы.

— «Поскорее», — хмыкнул капитан. — Такие дела, господин поручик, быстро не делаются. Ещё ведь и мир с турками пока не подписан. Сам ведь знаешь, это ещё те хитрованы, прознают, что у нас в Валахии войск кот наплакал, и от всех договорённостей одним разом откажутся. Вот и держит дивизии Кутузов у Дуная, а казаки ещё и на правый берег заезжают. Показывают, что мы к войне готовы. О том, что целые подразделения будут до полного мира с юга уходить, сейчас и речи нет, а вот «выщипывать» из них потихоньку будут. Из нашего и Переяславского драгунского полков формируют сводный эскадрон, который и пойдёт, как только дороги немного просохнут, в западные губернии на усиление тамошних войск. Командиром в нём назначают меня, заместителями Назимова и штабс-капитана из Переяславского. Я про тебя уже сказал кому надо. О том, что ты желание на перевод имеешь и что офицер надёжный. Осталось только дождаться приказа готовиться к маршу. Так что не тужи, Тимоха, всё что-то новое впереди. А то второй месяц, я гляжу, ходишь хмурый.

— Первый переход покороче будет, через Прут у Скулян переправимся, перекусим там, а уж заночуем в Фалештах, — известил ехавших рядом офицеров Копорский. — Потом-то порезвее пойдём. За Бельцами на ночёвку встанем, а там уж и до Могилёва-Подольского доберёмся. Поглядим, как кони, если что, днёвку после Днестровской переправы сделаем, а коли не утомились, так сразу на Проскуров двинем. Главное, господа, не забывайте свои взводы постоянно оглядывать, чтобы, не дай Бог, у какого коня от небрежения драгун болезни не случилось. С унтеров побольше спрашивайте, вьюки не бойтесь проверять.

— Правильно Пётр Сергеевич говорит, тут первые три дня самые важные, — заметил Мозырев. — В них-то все недостатки обычно и открываются. Потом-то уж всё как по накатанной будет идти.

Три часа хода — и колонна достигла берегов Прута. Половодье прошло, и здесь уже вовсю работала переправа. В Валахии всё ещё шла война, поэтому большой паром обслуживала и охраняла инженерная полурота. Первыми переправляли войска. Гражданские, кто на телегах, а кто с мешками за плечами, толпились на утоптанной поляне рядом.

— Последний взвод, господин капитан, на этой стороне остался. — Поручик показал на ожидавших у реки солдат. — Целый батальон с самого утра перетягиваем. Подождите пока, вон уже и паром с того берега подходит. Так-то он большой, места в нём много, были бы вы в пешем порядке, дополнил бы пехотинцев парой отделений.

— Подождё-ём, — отмахнулся Копорский. — Нет у меня пеших, все конные. Вон часть мирных запустите, а уж следующей ходкой мы пойдём. Эскадро-он, подпругу ослабить! — крикнул он, обернувшись. — Коней к воде, пусть пьют!

Первыми отправили артельных готовщиков и вьючных коней. Быстро распалив костры, драгуны сбегали в село, прикупили там топлёного говяжьего жира и пару десятков яиц, после чего состряпали самую простую походную еду — затируху. В один котёл вбивали яйца, добавляли туда немного воды и хорошо взбалтывали, в другой засыпали муку. После чего окунали руки в тот котёл, где были яйца, а после туда, где мука. От энергичного перетирания руками вниз сыпались мучные комочки, и так поступали со всей смесью. Затем полученное всыпали в кипящую воду, добавляли в неё соль, жир и тонкой струйкой по паре взбитых яиц. Хорошо разбалтывали. В общем-то, всё, простейшая затируха была готова, не хватало только мелко порезанной и обжаренной моркови с луком, но такую едали уже на долгих бивуачных стоянках. Для скорого обеда и это было хорошо.

Прошло всего несколько часов, как переправилась первая партия драгун, и отряд уже пошёл в сторону селения Фалешты. Дождей не было, и расположились на ночёвку на сельском выгоне.

— Прикупите съестного. — Артельные старшины отсыпали мелочи бойкой на язык пятёрке. — Очепов у вас за главного, он лучше всех торгуется.

— Бычка с баранами приведи, Фролка, и гусей охапку! — кричали вслед делегации драгуны.

— На эти гроши только мышь в сметане и воробья на аркане! — откликнулся тот.

Село стояло на большой дороге, по которой кто только не проходил, поэтому большими запасами оно не изобиловало.

— Только сыра малую голову, яиц лукошко и топлёного масла горшок смог добыть, братцы, — вернувшись, отчитался, разводя руками, Очепов. — Бедно живут местные, у самих в закромах пусто, весна ведь, подъели всё, что было.

— Эх, Фролка, Фролка, всю сноровку, пока в Яссах стояли, потерял, — подтрунивали над Очеповым товарищи. — Раньше с твоей болтовни хоть какой-то толк и прибыток для общества был, а теперь всё впустую.

— Сами идите в следующий раз, нечего меня отряжать! — обиделся тот. — Не пойду более, погляжу, как у вас получится.

В Могилёве-Подольском работала такая же переправа, как и на Пруте, только река здесь была пошире, да и паром покрупнее, перевёз эскадрон за четыре ходки. Прибыли в городок у Днестра ещё засветло, расположились на ночёвку у местных обывателей, и Копорский решил идти дальше без днёвки.

— Чуть более полутора сотен вёрст до Проскурова, господа, пока сухая погода, лучше пойдём, а уж там днёвку сделаем, — пояснял он офицерам своё решение. — Там и магазины армейские имеются, будет где пополнить припасы.

Пройдя расстояние до Проскурова за три дня, эскадрон встал на постой у местных жителей, большую часть которых составляли евреи. Городок был небольшой, в пять сотен домов. Приличных каменных в нём было только лишь три, зато торговых лавок имелось аж восемь десятков.

— Эта улица нам под постой определена! — показал отделенным командирам Тимофей. — Иван Ильич, твоё отделение занимает дома по левую руку, Леонид, твоё по правую. Марк, а вы давай-ка тоже с правой стороны вставайте. Напротив вас синагога будет. Местные о постое предупреждены, расчёт с ними в самом конце. Неясно ещё, сколько здесь стоять будем, небо вон хмурится, как бы не ливануло. Как только расположитесь и коней обиходите, от каждого отделения по два человека с вьючными к армейским магазинам отправляйте, капитан велел на четыре дня фуража и провианта получать.

К вечеру пошёл сильный дождь, на следующий день он унялся и только временами чуть моросил. Копорский, вглядываясь в серое небо, хмурился.

— А если неделю будет дождить, что же, так всё время и торчать здесь? — произнёс он недовольным голосом. — В Волковыске генералам не расскажешь про непогоду. Восьмого числа поставлен срок прибытия? Хоть расшибись, а поспей! Завтра отправляемся, — принял он решение. — Ливень вроде прошёл, а уж мелкий дождь стерпим.

— Местные подсказали прямой путь на Дубно, они туда на Большую Контрактовую ярмарку ездят, — сообщил Мозырев. — Если по этому пути следовать, то мы вёрст шестьдесят срежем, и в Тернополь даже не придётся заходить. Из приличных рек на пути только одна лишь Горынь, говорят, её легко вброд можно перейти.

— Шестьдесят вёрст, целый дневной переход, — теребя ус, заметил Копорский. — Заманчиво. Уточни ещё раз, как правильно ехать нужно, Владимир Григорьевич, — попросил он штабс-капитана. — В любом случае поутру эскадрон отправляется или в сторону Тернополя, или по сокращённому пути. Сидеть тут дольше у нас времени нет.

Колонна тащилась до Горыни по размытым просёлкам три дня, и всё это время не прекращаясь шёл дождь. Грязные лошади с трудом переставляли ноги. Промокшие насквозь драгуны пытались хоть как-то согреться, кутаясь в пологи или в старые, давно списанные епанчи. Чуть лучше было тем, у кого имелись при себе бурки. «Кавказцы», застегнув их на все крючки, выглядели в этих волынских сырых перелесках словно огромные диковинные птицы.

— Ох, мать честная, вот тебе и брод! — воскликнул Чанов. — Ваше благородие, так тут даже берега не видно, вода в разлив пошла.

— Вижу, это называется «заехали на короток», — стряхивая с ворса бурки воду, проворчал Тимофей. — Взвод, спешиваемся! Мы тут, похоже, надолго.

— Тысяча чертей! Какого рожна сюда полезли! — выругался, подъезжая к реке, Копорский. — Шли бы себе в окружную по главному шляху через Тернополь! Ну и что делать будем?!

— Да кто же знал-то? — пряча глаза, виновато произнёс Мозырев. — Местные ведь уверяли, что вполне себе лёгкий путь. Они же частенько им на Дубенскую ярмарку ездят.

— Господин штабс-капитан, так вы уточнили у них, когда она вообще — эта ярмарка? — заметил поручик Ревунов. — Может, в январе или в июле? Тогда-то понятно, почему у них этот путь лёгкий. Зимой по льду, летом вброд через Горынь перескочишь, а тут и с половодья ещё вода толком не спала, к тому же дожди.

— Похоже, ночевать сегодня тут будем, — промолвил, оглядываясь, Копорский. — Всё равно уже скоро темнеть начнёт. Ночью здесь точно не переправиться. Разбиваем лагерь!

— Взвод, рассёдлываем лошадей! — скомандовал, отходя к колонне, Тимофей. — Вон там, где повыше, пологи ставьте!

Вскоре к опушке леса потянулись партии драгун, обратно они несли срубленные колья, бересту и смольё для растопки, а также волокли сухие, но ещё не упавшие на землю деревья. Опыта в устройстве походных лагерей у кавалеристов было не занимать, и уже через полчаса потянуло густым дымом от разгоравшихся костров.

— Так, это всё, конечно, хорошо, и переночуем, и отужинаем здесь, и от дождя укроемся. — Копорский кивнул на натянутый сверху тент. — А переправляться-то ведь всё одно нужно. Тимофей, мне только к тебе и обращаться, твои фланкёры самые опытные в таких делах. Помнишь, сам рассказывал, как вы на разведку к Варне ходили. Там ведь тоже переправа была.

— Пётр Сергеевич, так то ведь летом, ещё же и лодку нашли! — воскликнул Гончаров. — Без неё мы никак бы не перевезли вьюки. С вьюками конь вплавь ни за что не пойдёт.

— А может, тут и вплавь не нужно? — предположил Мозырев. — Здесь всё же брод. Может, коню по брюхо?

— Не похоже, — произнёс Ревунов. — Река из берегов вышла, сами поглядите, там даже и ската не видать, а он всегда ведь какой-никакой, а бывает.

— Значит, нужно проверить, — сделал вывод капитан. — Ну что, Тимофей, выручай эскадрон. Жду от тебя сведения по реке и мысли, как можно переправиться.

— Есть, — промолвил поручик и со вздохом поднялся со своего места. — Пётр Сергеевич, у вас ведь осталось во фляжке немного ракии? Разведчикам растереться. Ну и внутрь немного, вода-то вон какая холодная.

— Для такого дела не жалко, — понимающе кивнув, сказал Копорский. — Главное — промерьте всё надёжно. Васька! — крикнул он денщика. — А ну-ка, неси ту самую флягу, ту, которая в коже, с тиснением! Да, да, её!

Через полчаса на берегу с шестами стояли раздетые до наготы Хмельков с Очеповым.

— Вашбродь, ещё бы хлебнуть? — потрогав ногой воду, попросил у командира Фрол. — Леденючая.

— Не можно, дурында! — рявкнул Клушин. — Утопнешь ведь! Опосля хоть всё выглохтай!

— Ну, тогда пошли, Родька. — Рыжий передёрнул плечами и, опираясь на шест, вошёл в воду.

Вскоре две белые, еле видные в вечерних сумерках фигуры погрузились по самую шею в реку, торчали над поверхностью только лишь головы и шесты.

— Долго чего-то, — переговаривались столпившиеся на берегу драгуны. — Как бы совсем не утопли. В такой воде и ногу за́раз сведёт.

Стемнело, и на реке вообще ничего не стало видно.

— Вашбродь, я помочь! — Не выдержав ожидания, Клушин быстро скинул сапоги.

— Отставить! — рявкнул Гончаров. — Куда, старый?! Утонуть хочешь?!

— Не утопну, ваше благородие, я ведь волжский, сами знаете! — воскликнул Степанович.

— Я пойду, я! — донеслось из толпы. — Я тоже плавать умею!

— Иду-ут! Иду-ут! — прокричал вглядывавшийся в сумрак Блохин. — Вон они, братцы! Вон! Помогай!

Вся толпа, разбрызгивая воду, ринулась навстречу еле бредущим к берегу фигурам. Подхватив Хмелькова и Очепова, их занесли под тент к пылавшему костру. Большую часть ракии влили сразу в рот, остатками растёрли тело и закутали в сухую одежду.

— Саженей десять, глубоко, вашбродь, — стуча зубами, выдавил из себя Очепов. — В самой середине еле шестами там до дна достали. Не пройдут кони.

— Понял, спасибо вам, братцы, — поблагодарил драгунов Копорский. — Теперь точно знаем, что здесь ходу нет. Остаётся одно — делать объезд или рубить плоты.

— Ниже по течению город Изяслав, а если выше — Тернопольская дорога, — доложил Мозырев. — Хоть туда, хоть сюда можно вдоль берега пройти.

— Нет уж, Владимир Григорьевич, хватит тебя слушать, и так вон завёл! — бросил в раздражении капитан. — Сколько ещё времени по топким местам будем ехать? Нет, будем здесь переправу ладить.

Спать в эту ночь не ложились. Вскоре все пятнадцать положенных эскадрону по инвентарному штату топоров уже стучали в лесу. Обойдя с факелами окрестности, нашли сухие лесины, срубили их и выволокли к реке, где увязали в единую конструкцию. С рассветом первая партия вьюков поплыла к противоположному берегу. Плот был неустойчивый, брёвна ходили под ногами ходуном, но переправа работала.

После вьюков начали перевозить личный состав, кони же переправлялись вплавь. Стоило только потянуть за плотом в поводья первых трёх, всех остальных загнали табуном в реку, и они поплыли на противоположный берег сами.

Провозились с переправой до обеда и, обогревшись, поев горячего, отправились по раскисшей грунтовой дороге в сторону Дубно. В город входили вечером двадцать седьмого апреля. Приличный по размерам, с мощной крепостью и большими каменными зданиями в центре, он был полон войск. Уже на подходе грязную колонну драгун обогнал отряд казаков, а из городских ворот выехала легкоконная сотня всадников в синих кафтанах и надетых на головы островерхих белых колпаках.

— Башкирцы, — кивнув на них, пояснил Копорский. — Лихой народ, за спиной у каждого лук приторочен и колчан со стрелами, а в руках копьё. Огнестрельное оружие не жалуют, строя и порядка вообще не знают, но зато бьются, как про них говорят, весьма отважно.

— Башкиры, земляки! — Тимофей в волнении аж привстал на стременах, оглядывая проезжавших. Все всадники казались ему на одно лицо: смуглые, обветренные, с широкими скулами. Ну откуда среди них быть знакомому? И всё же на душе стало как-то теплее, словно чем-то родным повеяло. Южный Урал, Башкирия, дом… Как же всё это сейчас далеко от него.

— Что, Тимох, интересно? — усмехнувшись, поинтересовался Копорский. — Говорят, с десяток башкирских, татарских и калмыцких полков уже в западных армиях состоит. В нашу, во вторую придём, небось, и там тоже их встретим.

Как ни спешил капитан нагнать потерянное на бездорожье время, однако в Дубно пришлось сделать днёвку. Уж больно устали на марше кони. Их тщательно выкупали в местной запруде и, задав двойную норму овса, выгнали пастись под охраной целого отделения.

Отоспавшись, Тимофей побродил по городу. Старинный, стоящий на реке Икве с двенадцатого века, он переходил из рук в руки нескольких держав и династий, и каждый его владелец оставил в нём что-то своё. Рядом с православным храмом стояла синагога и костёл бернардинцев. Чуть подальше к северу располагался монастырь кармелиток, а в самом центре у выстроенного в пятнадцатом — шестнадцатом веках замка виднелись палацы[11] владетельных князей Любомирских и Острожских. А ведь именно здесь и развернутся события повести Николая Гоголя «Тарас Бульба». В каком-то из этих замков казака Андрия будет ждать его возлюбленная — «панночка» Эльжбета, ради которой он и пойдёт на предательство. И именно здесь, под Дубно, произойдёт та легендарная сцена, где Тарас Бульба убьёт своего сына. Может быть, вот на этой самой мостовой и будет стоять Гоголь, осматривая достопримечательности города? Кто знает, а вдруг именно здесь, где он сейчас стоит, и родится сюжет его будущей книги?

— Нагулялся?! — воскликнул, увидев Тимофея, Копорский. — Пошли, бродяга, тебя одного ждём. На соседней улице приличный трактир в подвале особнячка имеется. Заказали там на шестерых ужин. Когда ещё удастся нам в приличном заведении посидеть? Говорят, как только в Дубно расположился главный штаб Резервной армии, так во всех трактирах стало полно посетителей. Вот и потесним немного штабных писак.

Двадцать девятого апреля, пополнив припасы, сводный эскадрон вышел в сторону Луцка. К маю распогодилось, дорога немного просохла, и драгунам удалось взять хороший темп. В Брест не заезжали и, обойдя его через Кобрин, хорошо расспросили квартирующихся в этом городе казаков. Те подсказали удобную дорогу, и, свернув на хорошо набитый просёлок, через Пружаны добрались до истоков реки Россь. Именно на её правом берегу как раз и стоял уездный город Волковыск. Во всех сёлах, через которые к нему следовали, расположились на постое войска. На плечах у пехотинцев виднелись красные, синие, розовые и малиновые погоны.

— Вон сколько в округе пехотных полков стоит, — протянул уважительно Новицкий. — И артиллерия с ними, и застрельщики-егеря. Только кавалерии почему-то не видать.

— Пехотный корпус Раевского, — пояснил Копорский. — Мне в Порозово сказали, что ещё с января на постой начали полки здесь размещать. До сих пор не все сюда подтянулись. А кавалерия, видать, где-то отдельно стоит. Вот и узнаем всё в Волковыске.

Запаса времени, чтобы как следует привести себя в порядок, у драгун не было, поэтому, отстирав от грязи и пыли мундиры в Росси, натягивали их на тело сырыми.

— Авось просохнут, пока заходить будем, — кивали на виднеющиеся кресты церквей и костёлов кавалеристы.

Восьмого мая 1812 года уже ближе к вечеру сводный эскадрон драгунского Стародубовского и Переяславского полков вступил на центральную площадь Волковыска.

— Разобрались в две шеренги! — покрикивали офицеры, выстраивая эскадрон в две ровные линии. — Самых рослых и чистых вперёд, чтобы у начальства глаз радовался! Иванов, прими назад, поменяйся с Галушко! Казаков, сакву поправь, вбок немного сползла! Чанов, проверь у своих вьюки, вон у Ярыгина комом бурка торчит! Сдвинь его вообще назад!

Полчаса, пока Копорский выправлял бумаги и представлялся в штабе армии, драгуны оправлялись, и, когда на крыльцо большого двухэтажного особняка вышло несколько важных господ офицеров, перед ними уже стояло что-то похожее на боевое подразделение.

— Вовремя поспели, — оглядывая шеренги, одобрительно произнёс генерал. — Дорога, небось, трудная была, капитан?

— Непростая, ваше превосходительство, — признался Копорский. — Дождь сильный хлынул, грязь, реки разлились, но ничего, дошли.

— Молодцы. — Генерал спустился на пару ступеней и, подобравшись, гаркнул густым басом: — Здравствуйте, драгуны!

— Здравиежелаем, вашпревосходительство! — рявкнул в ответ строй.

— Во-о, есть ещё силы, — усмехнувшись, отметил тот. — Не все дорога забрала. Поздравляю вас с прибытием во Вторую Западную армию князя Багратиона!

— Ура! Ура! Ура-а! — проревели шеренги.

— Во-от. — Тот одобрительно кивнул. — Ну что, в свой корпус пойдёте уже завтра, — произнёс он, обернувшись к Копорскому. — Двадцать пять вёрст ещё до него.

— Мы бы лучше сейчас доскакали, ваше превосходительство, — попросил тот. — Всё-таки тысячу вёрст маршем прошли, чего уж там двадцать пять вёрст, да по хорошей дороге?

— Ну, глядите сами, капитан. Если поспешите, то, пожалуй, дотемна должны доехать. Не буду вас задерживать, командуйте.

— Слушаюсь. — Копорский козырнул. — Эскадрон, слушай мою команду! Напра-аво! В походную колонну по двое. За мно-ой, марш! — И дав шенкелей коню, поскакал головным.

— Пётр Сергеевич, что-то лицо у генерала знакомое, — произнёс, когда уже выехали за город, Гончаров. — Как будто уже видел его где-то. Кто это?

— Да, конечно же, знакомое, — хмыкнув, подтвердил Копорский. — И при Базарджике, и при Шумле, небось, видал. Он там шестым егерским полком и приданными силами командовал, а при Ба́тинской битве так и вообще всем нашим левым флангом. Потом ещё и на Систов с Ловчей наш корпус водил.

— Генерал Сен-При! — воскликнул Тимофей. — Ну точно он! А я ведь смотрю — нос с горбинкой, глаза навыкате! А треуголка-то весь лоб закрывает, вот и не разглядел кто. Теперь-то уже понятно! Хороший генерал, вот только ведь недавно у Дуная был.

— Хороший, — согласился Копорский. — Храбрый и, главное, думающий, просто так сгоряча не действует. Вон как при всех штурмах удобный момент и точное место для удара выбирал. А верховье Дуная так и вовсе без серьёзных боёв очистил. Сейчас многие те, кто с турками воевал, или на Волынь, или к Неману отбывают. Вот и он теперь в начальниках штаба у князя Багратиона служит. Ну а мы идём к Зельве, именно там и стоит кавалерийский корпус графа Сиверса.

Под вечер прибыли то ли в большое село, то ли в малый городок, в сумерках уже было не разглядеть. Среди строений виднелись купола православного храма и островерхий шпиль костёла, а у речушки пылало множество костров.

— Стой! Кто такие?! — Кавалерист с галунами старшего унтер-офицера выступил от перегораживающих дорогу рогаток навстречу колонны.

— Капитан Копорский, сводный эскадрон из Дунайской армии в распоряжение генерал-майора графа Сиверса! — откликнулся Пётр Сергеевич. — Четвёртый кавалерийский корпус здесь расквартирован?!

— Вахмистр Борисевич! — Унтер вскинул ладонь к каске. — Тут, ваше благородие. А проездной доку-умент с печатью имеется? А то видите как, у нас здесь порядок, приказано только лишь с бумагой запускать в город. Ещё и в сопровождение людей отряжать.

— Держите, вахмистр. — Капитан протянул свёрнутый в трубку лист. — Пропуск из штаба Второй армии, заверен самим генерал-майором Сен-При Эммануилом Францевичем.

— Ну, если их превосходительством, тогда конечно, — не стал спорить, рассматривая витиеватую подпись и чернильный оттиск, старший пикета. — Открывай, братцы! — гаркнул он, и десяток драгунов с оранжевыми воротниками и погонами на мундирах бросились растаскивать рогатки. — Колька, Николай, — подозвал он младшего унтер-офицера. — Бери троих своих, покажите господину капитану площадь с ратушей. Потом гляди, чтобы обратно сразу, нечего без дела болтаться!

— Понял, Иван Архипыч, хорошо. Проведём — и сразу обратно на пост. Кузнецов, Козлов, Васильев, седлайте коней! Со мной поедете!

К голове колонны пристроились четверо драгунов, и Копорский тронул поводья.

— В каком полку служите, братцы? — спросил он у сопровождавших. — Мундиры ваши уж больно незнакомые.

— Харьковский драгунский, вашбродь, — ответил унтер-офицер. — А вы-то, я слышал, с самого Дуная идёте?

— С него, — подтвердил капитан.

— Ох и да-алё-ёко, — протянул, покачав головой, унтер. — Оттуда всё больше ведь на Волынь войска приходят, а к нам из рассейских губерний. Тоже, конечно, неблизкий путь, но это всё больше пехота, кавалерия-то — она из Могилева али из Витебска сюды скачет.

— А кто командир у вас? — полюбопытствовал Копорский. — Полковой командир, про корпусно́го-то я наслышан.

— В шефах полковник Юзефович Дмитрий Михайлович, — пояснил унтер-офицер. — Командира-то пока главного у нас в полку и нет, хотя на манёврах да на разводах майор Прендель Франц Антонович приказы отдаёт.

— Нет, не знаю таких. Куда же нас, интересно, определят, может, даже и к вам?

— Так-то четыре драгунских полка всего у нас в корпусе, — заметил сопровождающий. — В нашей, в двенадцатой бригаде, стало быть, мы и черниговцы. А вот в соседней, в тринадцатой, там Киевский и Новороссийский полки. Так-то вас к любому могут, наверно, приставить. А ещё у нас есть Ахтырский гусарский и Литовский уланский полки, но вы ведь, ваше благородие, драгуны, туда уже точно не загонят. Ага, подъезжаем! — Он кивнул на показавшуюся впереди площадь. — Вон там, глядите, правление городское в ратуше, в ней-то и расположился пока штаб. Видите, возле его входа костры горят, там сегодня наш караул тоже полковой стоит. Стемнело вот только, не знаю, будет ли вообще большое начальство на месте. Пойдёмте, вашблагородие, в любом случае хоть какого-нибудь старшего офицера да найдём.

— Эскадрон, спешиться! — скомандовал Копорский. — Построились в две шеренги и ждём, сейчас всё прояснится. Стоим вольно, только не галдим!

Капитан скрылся в здании вместе с сопровождающим унтером, и драгуны стояли, тихо переговариваясь.

— Скорее бы уже на постой определили, — проворчал Ярыгин. — Без малого месяц, словно бездомные калики, скитаемся. Ни угла тебе, ни крыши над головой. Морды как у арапов тёмные за эту дорогу стали.

— Да не сгущай, Стёпка, — отмахнулся Данилов. — Это они от солнца уже давно такие. Сначала на Кавказе их хорошо опалило, а потом и в Румелии. Я тебя белого как яичко ещё по Гяндже помню, а как на Дунай шли — ты уже воронёный был.

— Зато волосья у него не меняются, какими были в депо рыжими, такими и сейчас остались, — заметил Смирнов. — Он в соседнем взводе тогда пребывал, так мы его ещё там дразнили.

— Идут, идут! — послышались возгласы в шеренгах. Из освещённого караульными кострами здания вышли три фигуры. Вместе с Копорским и знакомым унтером в их сторону направлялся ещё один офицер.

— …Нет, не будет его, — донеслись обрывки разговора до Тимофея. — Граф изволил отбыть в Гродно, где стоит казачий корпус Платова. Со дня на день должен бы вернуться, но всё пока нет. Так что вставайте лагерем и ждите его решения. Как только он прибудет, ему сразу же о вас будет доложено. Эй, как уж тебя?! Подойди-ка сюда, братец! — поманил он сопровождавшего отряд унтер-офицера. — Покажешь господину капитану и его отряду то место, где им лучше встать. Только чтобы недалеко, дабы там сигнал трубы из города был слышен. Всё ли понял? Ну вот, а уж потом на свой пост поедешь.

Проехав на окраину города, перешли на правый берег реки по мельничной плотине. По обе стороны от просёлка, в поле, виднелась цепочка костров.

— Там вон Киевского драгунского полка бивуак, — протянув руку, указал сопровождающий. — А во-он по правую сторону Новороссийского. Места для постоя в городе мало, так что войска в поле лагерь разбивают. А как по мне, так даже и лучше. Лето ведь на носу, а если вдруг дождь, так и под парусиной можно схорониться. Ваше благородие, я вас далеко не поведу, и так вахмистр заругает, что долго. Вот тут совсем рядом хорошее место имеется, где малая речушка в большую Зельвянку впадает. Там вы и встанете.

Место действительно было удачное: неглубокая речка с чистой водой протекала меж заросших кустами берегов. Сход к реке был пологий, песчаный, вокруг был хороший выпас, а неподалёку темнел лес.

— Эскадрон, сто-ой! Спешиваемся! — подал команду Копорский. — Разбиваем лагерь здесь! Часть людей за дровами — к лесу, остальные готовят стоянку! Кто-нибудь воду в речке гляньте, говорят, она чистая. Как только разобьём лагерь, потом всем обихаживать коней! Ну всё, спасибо тебе, братец, — поблагодарил он сопровождающего унтера. — Можешь теперь ехать. Если вахмистр станет браниться, на меня ссылайся, что не позволил тебе раньше отъехать.

Из города долетел звук трубы. Сигнал «Вечерняя заря» подхватили с левой и с правой стороны от разбивавших лагерь драгун. В полках стоявшего у Зельвянки четвёртого кавалерийского корпуса прошли традиционные вечерние поверки, и для свободного от караулов личного состава объявлялся отбой к ночному сну. Сводному эскадрону до этого было ещё далеко, на перекладины разгоревшихся костров только-только подвесили котлы с водой, а ещё нужно было почистить и покормить коней, потом поесть самим, обиходить оружие, мундиры и амуницию.

Наутро, взяв десяток драгунов с вьючными конями, капитан Копорский и вахмистр Гуреев убыли в город. Взводные офицеры с Назимовым расстелили на бережке парусину и нежились под ласковым майским солнцем.

— Эх, хорошо, — произнёс, покусывая травинку, Новицкий. — Как будто в родном поместье у реки. А мы с дворовыми мальчишками только что накупались и теперь обсыхаем, греемся.

— Ага, а сейчас дядька с тропки из рощи выйдет и на завтрак позовёт, — поддержал его Уловский Денис. — «Пожалуйте к столу, барин, стынет всё!»

— А на столе том яичница с ветчиной, холодная телятина, сдоба, пироги разные, сливки и варенье, — прошептал, зажмурив глаза, Ревунов. — А чай духмяный, кяхтинский, настоянный. Такой и не враз забелишь даже.

— Ну да, не то что сейчас, его пьёшь, а травой в нос шибает, — поддакнул Новицкий. — Правда, Тимох?

— А нам чай, кофей — не по нутру, была бы водка поутру, — буркнул Гончаров и, скинув нательную рубаху, пошёл к речке.

— Ты дурак, Сашка?! — донеслось со спины. — Нашёл кого о чае спрашивать.

— Холодная. — Тимофей зашёл по пояс в воду и плеснул на тело. — Ух! — рявкнул он и скрылся с головой. — Уф-ф, хороша! — фыркнул, выныривая. — Эй, господа чаёвники, хватит о еде уже болтать, заходите в реку, телеса омойте!

— Не-е, мы лучше тут полежим! — откликнулся Мозырев. — Сейчас Новицкий с Уловским нам ещё про обеденные трапезы начнут побасёнки рассказывать. Как раз перед обедом о таком полезно послушать.

Вернувшийся из города Копорский был хмурый.

— Бардак! — бросил он, передавая поводья Ваське. — Без генерала никто ничего решить не может. Глаза таращат: «Мы же не знаем, кого и в какой вас полк определят, ждите их превосходительство». Я им: «У нас уже фураж весь вышел, провиант закончился, спим как барбосы под открытым небом, ни палаток, ни шанцевого инструмента, ничего вообще нет». А-а-а! — Он махнул в раздражении рукой. — Ладно хоть командир тринадцатой бригады полковник Эммануэль сжалился, повелел своим интендантским крупы и сухарей нам на два дня отсыпать и фуража вдобавок. А так бы лебеду пришлось есть. Наум Варламович, распорядись там по вьюкам! — крикнул он вахмистру. — Снимайте мешки и раздавайте по нормам припасы!

— Постновато, — ворчали за вечерней кашей драгуны. — Опять брюхо бурчать будет, мясца просить.

— Так где бы этого мясца взять, — вздыхали товарищи. — На котловое довольствие толком не встали, приварка вообще никакого нет, одна лишь дроблёнка с сухарями.

Наутро к соседям отправились партии переговорщиков, и уже к ужину от артельных костров повеяло мясным духом.

— Во-от, теперь другое дело, — дуя на ложку, изрёк Чанов. — Вот это каша так каша, с салом и луком! Ну это ж совсем другое дело.

— Мясца только чуток не хватает, — заметил Очепов. — Чтобы эдак до самых волокон его разварить, что и жевать даже не нужно было. Вот тогда — да, тогда это прямо царская каша. Иван Ильич, там ставок у мельницы и птичник на берегу. Может, я прогуляюсь с ребятками ночью?

— Чего задумал, шлында?! — нахмурившись, рявкнул унтер-офицер. — Ребята из соседнего лагеря сказывали, что тут все угодья в округе за ляхскими князьями Сапегами. Их люди даже за этой рощей приглядывают. Считают, сколько мы валежника на костры вытаскиваем. Поймают — мало не покажется. И наше начальство по полной спросит, чтобы перед местными себя показать. Так что про птичник, Фролка, забудь!

Одиннадцатого мая, вечером, от нескольких костров пахнуло особенно аппетитно, а наутро к лагерю подъехало трое местных.

— Ваше благородие, вас кличут! — подбежав, доложил Копорскому один из караульных. — Там за старшего шляхтич, уж больно важничает и ругается. Требует командира на разговор.

— Поговорим, — произнёс, оправляя мундир, Копорский.

Разговор не задался. Троица ускакала, а он вернулся к своему навесу с гусиным крылом.

— Что это, Пётр Сергеевич? — полюбопытствовал Назимов.

— Как видите, Александр Маратович, крыло! — буркнул капитан, отбрасывая его в сторону. — А я вам говорил, что неспроста нас вчера на ужин гусятиной угощали! А вы: «Ребятки по случаю прикупили».

— И что теперь будет? — поинтересовался Назимов.

— Что-что, жаловаться на нас поехали! — бросил в раздражении Копорский. — Говорят, что княжий управляющий к самому важному генералу пойдёт и в какой-то там свой сейм бумагу напишет. Тимофей, твоих фланкёров проделки! — Он перевёл взгляд на Гончарова. — Твоих, твоих, а то я не знаю! Имей в виду, просто так им это с рук не сойдёт. Про указ государя о недопустимости лихоимства забыли? Так вам про него быстро напомнят!

— Ну да, Тимох, чего уж так неаккуратно, — покачав головой, произнёс осуждающе Назимов. — Если уж и нашли совершенно случайно где-то бесхозную, заблудившуюся птицу, так хоть бы перья её прикопали. Пётр Сергеевич, а может, это вовсе даже не наш гусь? Тут ведь столько войск в округе стоит. Чего же это шляхта и сразу к нам придирается?

— Да, конечно же, не наш, — фыркнул капитан. — Я что, совсем вам полоумный? Само собой, то же самое им сказал, и вообще, про то, что здесь лис много в округе. Но мы-то с вами ведь знаем, что гусь вчера не сам в артельные котлы прыгнул. Небось, тоже его еда́ли. В общем, приказываю всякое лихоимство прекратить! Иначе лично буду нарушителя под караул брать и на военный суд отправлять! Мы без полкового подчинения сейчас, так не хватало ещё дисциплину в эскадроне уронить! Сам пока со своими разберёшься? — Он посмотрел на Гончарова.

— Так точно, господин капитан, сам, — подтвердил поручик.

Через пару часов со стороны города подскакал вестовой.

— Ну всё, Фролка, по твою душу. — Чанов кивнул в его сторону. — Теперь тебя даже и твоя Аннинская медаль не спасёт.

— Господи, помилуй, — перекрестился побледневший Очепов.

— Эскадрон, час на то, чтобы привести себя в порядок! — донёсся крик капитана. — Коней оседлать, вьюки пока не торочить! Самим как на параде быть! Генерал приедет!

— Ох, ё-моё, генерал! — обмер Очепов. — Ну всё, братцы, кажись, точно мне конец. Теперь и на Анну не поглядят.

Вскоре на плотно вытоптанной лагерной поляне, ближе к дороге, стояли, вытянувшись в ровные линии, шеренги. Всё как положено: драгун впереди, позади него осёдланный конь, а на флангах взводов — унтеры и офицеры.

— Едут, едут, — пронеслось по строю. В облачке пыли по дороге рысило около пары десятков всадников.

— Караул для тебя пригнали. — Чанов толкнул Фрола плечом. — Вон смотри, за генеральской свитой десяток драгунов едут.

— Эскадрон, сми-ирно! — разлетелось по поляне, и Копорский потопал строевым к подъехавшим. — Ваше превосходительство, сводный эскадрон из Дунайской императорской армии прибыл в ваше распоряжение! Докладывает капитан Копорский!

— Ну пойдём поглядим на твоих орлов, капитан! — спешившись, пророкотал басовито генерал. — Турок бивали, а теперь и сюда к нам на подмогу прибыли? Ну-ну, молодцы. Здравствуйте, герои Базарджика, Батина и Слободзеи! — гаркнул он, встав посредине строя.

— Здравжелаем, вашпревосходительство! — дружно рявкнули шеренги.

— Во-от, а говорят, провиантом оскудели, так ослабли, что ажно подножными кореньями и дикой птицей начали питаться. А вот же, гляди, как львы грозно ревут! — изволил пошутить генерал.

В свите за его спиной послышались сдержанные смешки, усмехнулся Копорский, и вслед за ним шеренги драгун разразились дружным хохотом.

— Но-но! — погрозил им генерал. — Без озорства! А то глядите у меня, дам укорот! Так, рубаки вы лихие, вижу, у многих на груди кресты и медали. Стародубовский драгунский полк, говоришь? Это тот, который под крепостью Базарджик всю османскую конницу опрокинул? Как же, знаю, сам им два года командовал.[12]. Раскидать вас по корпусу у меня рука не поднимется. Сейчас в нашей кавалерии повелением государя императора большое реформирование началось, увеличиваются полковые штаты, принимается новый кавалерийский устав. Так пусть же ваш сводный эскадрон без всякого раздробления, целиком в один полк поступает. Георгий Арсеньевич. — Он обернулся к стоявшей за спиной свите. — Возьмёшь сей доблестный эскадрон к себе?

— Возьму, ваше превосходительство! — отозвался, сделав шаг вперёд, бравый офицер.

— Вот вам и командир! — сказал, кивнув на него, генерал. — Шеф Киевского драгунского полка полковник Эммануэль. Храбрейший из всех храбрых, кого я только знаю. Ну что, оставляю вас с теперь уже вашими подчинёнными, Георгий Арсеньевич, мне же нужно срочно отбыть, сами знаете, кто в гости пожаловал. Занимайтесь.

— Смирно! — рявкнул громовым голосом полковник.

Генерал с большей частью свиты ускакали, и он подошёл поближе к строю.

— Представьтесь! — Он кивнул стоявшим на правом фланге офицерам.

— Штабс-капитан Назимов! Штабс-капитан Мозырев! — воскликнули почти одновременно те.

— Хм, а я смотрю, вроде как разные цвета погон у драгун, но в первой-то шеренге всё больше с красными стоят, — заметил он, оглядывая строй. — Из какого полка оба?

— Стародубовский драгунский, Переяславский драгунский! — откликнулись штабс-капитаны.

— Ну вот, вас только по обшлагам и по воротнику отличить, эполеты-то одинаковые, — проворчал полковник.

— Из двух полков эскадрон собран… — попытался было пояснить Копорский.

— Да понял я! — оборвал его Эммануэль. — Ладно, теперь это уже неважно, всё равно придётся по новой перешивать. — И пошёл вдоль строя.

— Поручик Ревунов! — выкрикнул командир первого взвода.

— Переяславец, — проронил негромко полковник и пошёл дальше. Пару раз Эммануэль останавливался напротив рядовых драгун и унтеров, оглядывал их цепким взглядом и шёл дальше. Вот он приблизился к стоявшему с левого фланга взводу фланкёров.

— Господин полковник, командир взвода поручик Гончаров! — набрав в грудь воздуха, гаркнул Тимофей.

— Георгиевский знак, солдатская Анна, медаль за Гянджу, — окинув взглядом блестевшие награды, перечислил Эммануэль. — Базарджик ты, стало быть, уже офицером брал?

— Так точно, господин полковник! — подтвердил Тимофей. — Прапорщиком!

— Командир фланкёров, господин полковник, — негромко пояснил стоявший рядом Копорский. — Храбрый и весьма грамотный, в офицеры ещё на Кавказе по ходатайству генерала от кавалерии Тормасова Александра Петровича произведён.

— Вижу, что храбрый. Был бы другим, не выслужил бы ни чин, ни свои награды. Похвально, поручик, я сам из нижних чинов службу начинал. Продолжай так же воевать, ни то ни другое тебя и дальше не обойдёт. Так, хорошо, — произнёс он, выходя вновь на середину строя. — Осмотром эскадрона, господин капитан, я в целом доволен. Мундиры и амуниция, конечно, на ваших людях не новые, но всё починено и аккуратно подшито. Кони тоже худоваты, но это и понятно, после такого-то перехода. Даю вам час на сборы, после чего убываете в место расположения своего нового полка.

— Витька! — крикнул он, обернувшись, и к нему подбежал стоявший в отдалении молоденький юнкер. — Проведёшь эскадрон к нашему лагерю. Антону Фёдоровичу скажешь, что я приказал всех на полковое довольствие поставить. По котловому и фуражному на первую неделю пусть полуторную норму выделяют, и людям, и коням восстанавливаться нужно с дороги.

Полковник ускакал, и драгуны забегали по поляне. Сборы долго времени не заняли, вьюки были пустыми, и торочить их было легко. Залили водой костры, свернули пологи и походной колонной по двое поскакали вслед за провожатым. Ехать было недалеко, свернули к Зельвянке и, проехав по берегу, проследовали через караульный пост в полковой лагерь. Несколько десятков солдатских палаток и офицерских шатров стояли ровными рядами. В стороне от лагеря на лесной опушке виднелся табун лошадей. Навстречу попался примерно такой же по численности отряд. Проезжавшие драгуны с интересом друг друга оглядывали.

— Второй эскадрон капитана Аврамова, — сообщил юнкер. — Видать, на учения выехал. А первый, капитана Волощенко, эту неделю перед Свислочью на придорожной заставе дежурит. Так что в лагере только лишь третий и четвёртый эскадроны остались. Вон в самом центре штабные шатры. — Он протянул руку, указывая. — Нам туда.

К подъехавшим вышло несколько штаб— и обер-офицеров. К одному из них, высокому худощавому брюнету, соскочив с коня, подбежал с докладом юнкер.

— Да, хорошо, Виктор, я уже извещён, — сказал тот, выслушав.

— Капитан Копорский, командир сводного эскадрона Дунайской армии. — Пётр Сергеевич козырнул, подходя.

— Никак нет, господин капитан, вы уже с этого дня командир пятого эскадрона Киевского драгунского полка Второй Западной армии, — поправил его штаб-офицер. — Временно исполняющий обязанности командира полка подполковник барон фон Штакельберг Фёдор Максимович. — Он приложил ладонь к козырьку фуражки. — Давайте знакомиться. Это у нас главный квартирмейстер — майор Клинберг Антон Фёдорович. — Подполковник кивнул на стоявшего рядом офицера. — А вот командир третьего эскадрона капитан барон фон Тольсдорф Христофор Карлович. Дальше — главный полковой интендант штабс-капитан Савойский Александр Александрович, ну и провиантмейстер поручик Лушин Максим Владимирович. Тут нет только командиров первого и второго эскадронов капитанов Волощенко и Аврамова. А-а, ну да, и из четвёртого капитан Норвойш отбыл в Волковыск по служебным делам. Сразу, конечно, вы всех не запомните, ну так и ничего страшного, всему своё время. Давайте-ка мы поступим сейчас так, Антон Фёдорович покажет вам то место, где вы разместитесь, и примет все сопроводительные бумаги. Ну а чуть позже наш главный полковой интендант и провиантмейстер начнут выдачу по своей части. Как вам такое?

— Да, конечно, господин подполковник, — проговорил Копорский. — Лошадей можно в полковой табун отогнать или их на отдельный выпас?

— Да зачем же на отдельный, конечно, в общий, — махнув рукой, произнёс Штакельберг. — Чать никакого карантина не вводили пока, ни для людей, ни для коней. Вас, сударь, пока всю неделю привлекать на работы и в служебные наряды не будут. Обустраивайтесь, обшивайтесь и принимайте, так сказать, положенный для нашего полка уставной вид.

Место, которое определили эскадрону под стоянку, находилось в самом дальнем конце лагеря у реки.

— Вот здесь рогатки уберите, а тут поперечины подальше сдвиньте, — показывал главный квартирмейстер. — Шестнадцать солдатских палаток выставляйте двумя рядами и в самом центре ещё два офицерских шатра.

— Так нет никаких палаток, господин майор, сдали все в Яссах, — известил квартирмейстера Копорский. — И шанцевый инструмент весь на прежней службе оставили, верхом ведь сюда шли, без колёсного обоза.

— Д-а, незадача. — Клинберг почесал голову. — Не знаю, будет ли у интендантских столько. И под открытым небом вас держать тоже не дело. Непорядок, все эскадроны в палатках, а один у костров будет спать. Ладно, что-нибудь придумаем. Выписка приказа об откомандировании, послужные списки, офицерские формуляры при себе? Хорошо, с ними ко мне пожалуйте. А вот с описью имущества, провиантскими и фуражными ведомостями — это уже в хозяйство штабс-капитана Савойского. Оно вон там, на другом конце лагеря, где весь обоз стоит. — Он показал рукой. — Ну что, пойдёмте?

— Александр Маратович, Владимир Григорьевич, занимайтесь размещением, — приказал своим заместителям капитан, и две фигуры направились в сторону штабных шатров.

К концу дня на указанном месте стояло с десяток старых дырявых палаток и один шатёр. На кострах исходили паром артельные котлы, а на растянутых пологах, собравшись в кружки, орудовали иглами драгуны.

— Я уже третий полковой цвет, братцы, меняю, — наложив аккуратные стежки на крашеное сукно, произнёс Блохин. — В Нарвском тёмно-зелёный воротник был с розовой выпушкой, в Стародубовском — красный, а здесь вот светло-малиновый. Надеюсь, уж всё, до самой отставки теперь с ним буду.

— А сколько осталось-то, Леонид Иваныч? — поинтересовался Митяев.

— Да долго ещё, — откусывая нить, прошепелявил тот. — В третьем году забрили, вот и посчитай, девять лет выслуги у меня, а надо двадцать пять. Так что ещё шестнадцать годков трубить.

— Ох и долго, — вздохнул молодой драгун. — А мне так и вообще целых двадцать четыре.

— Ну вот и не думай об этом, Оська! — буркнул обшивавший обшлага рукавов Балабанов. — А то думалка заболит.

— …Ну нет у меня больше палаток, нет! — донёсся голос от стоявшей неподалёку группы офицеров. — Все списанные им отдал, Антон Фёдорович. И кос нет столько, и лопат с кирками. Кто же знал, что к нам ещё и пятый эскадрон прицепят! Хорошо, хорошо, в корпусной штаб вместе поедем, если сможете всё там истребовать, так я только рад буду.

— Начальство суетится, — кивнув, обратил внимание Рожков. — Мы тут для них как пятое колесо у телеги. Только мешаем.

— Да не-ет, это они просто из «карахтера» лаются, — заметил Блохин. — Самолично слышал от нашего капитана, что во всей амператорской кавалерии устав меняют. Скоро в кажном полку по пять, а то, глядишь, и по шесть эскадронов будет, и даже седьмой, но только запасной. Конницы всё больше и больше требуется, видать, и правда скоро война с французом случится. Сюда даже калмыков из степи и башкир с Урала гонят.

Худо-бедно, но эскадрон Копорского вскоре всё же был обеспечен всем тем, что ему полагалось по инвентарным штатам. Из Волковыска привезли старенькие палатки и шанцевый инструмент. Всё по описи передали во взводы. Пополнили и нестроевыми нижними чинами, коих полагалось для полного комплекта двадцать один человек при одном унтер-офицере. Появился и свой малый колёсный эскадронный обоз. Все драгуны приняли единообразный вид, нашив на мундиры погоны, обшлага и воротники полкового цвета. На носимые вне строя тульи фуражек нашили красную выпушку, а на околыш этого же цвета цифру пять. Подкачало интендантство. Всем строевым нижним чинам полагался темляк эскадронного цвета, а коли уж его объявили красным, хочешь не хочешь, а нужно было таковым обеспечить. В первом эскадроне они были белые, во втором голубые, в третьем и четвёртом жёлтые и чёрные соответственно. Но вот беда, красных темляков нигде на складах не было.

— Да где же я их найду, господин подполковник? — оправдывался перед Штакельбергом интендант. — Всё ведь объехал, даже во второй Кирасирской дивизии генерала Кнорринга побывал. Нет там красных темляков.

— Ну не знаю, Александр Александрович, — отмахнулся подполковник. — Хоть красной охрой уже покрасьте их, а только приведите мне в уставной вид эскадрон! Послезавтра истекает данная Сиверсом неделя, и он у нас, как и все остальные, тоже выезжать начнёт. Вот будет дело, если драгуны Копорского генералу на глаза попадутся. А ведь попадутся, ты Карла Карловича знаешь!

— Знаю, — произнёс с тоской в голосе Савойский. — Ну что мне с этими темляками делать? Правда, что ли, самому их покрасить? Охра, красная охра. Хм, надо попробовать.

С охрой не заладилось, и тут, на счастье интенданта, ему попался на глаза казачий разъезд. Такого строгого единообразия в форме и амуниции, как у регулярной кавалерии, здесь не было, а уж в мелких деталях у казаков и вовсе царила пестрота. Само собой, яркий красный цвет у них был в особом почёте.

— Братцы, выручай! — кинулся к казакам Савойский. — Позарез нужны такие вот красные темляки! Не за просто так, гостинцами, само собой, отдарюсь!

— А сколько надо, ваше благородие? — поинтересовался урядник. — А то у нас тут едва ли с десяток таких будет.

— Да всего-то чуток, полторы сотни! — отмахнулся штабс-капитан.

— Ого-о! — поразились казаки. — Да откуда же у нас столько?! Это вам, господин хороший, к нашему атаману Иловайскому Николаю Васильевичу надо. Под ним аж целых девять казачьих полков сейчас, прикажет он — и тышшу красных кистей найдут.

Двадцатого мая пятый эскадрон Киевского драгунского полка стоял на утренней поверке в приведённом в уставной вид форменном обмундировании.

— Ну вот отдохнули, оправились, и совсем другой вид у эскадрона! — заметил полковник Эммануэль. — Теперь вас можно и на службу определять.

— Господа, завтра выходим к дорожной заставе, — оповестил своих офицеров Копорский. — Меняем четвёртый эскадрон и неделю стоим при тамошнем редуте. Так что провиант и фураж рассчитываем на восемь дней. На приварок серебро дают, чтобы у местных закупиться.

— Наконе-ец-то! — зашумели радостно офицеры. — Надоело уже на одном месте торчать, что ни день, то полковой смотр. Хоть от начальства подальше будем!

Сборы были недолги, и колонна из полутора сотен всадников с небольшим вьючным обозом отправилась на запад. В Волковыск не заезжали, миновав его объездной дорогой. Ещё часа три хода — и показалось стоящее на развилке двух дорог сельцо. Навстречу подходившему эскадрону выскочил небольшой конный отряд.

— Свои! — приподнявшись на стременах, воскликнул Блохин. — Драгуны, вон гребни на касках!

— Ваше благородие, унтер-офицер Никитенко! — доложился, подскакав, старший отряда. — Господин капитан просит вас к нему в избу, чая отпить. Они только-только его заварили.

— О-о, хорошо Иван Казимирович встречает, — проговорил, усмехнувшись в усы, Копорский.

— Да у нас, вашблагородие, так уже давно заведено, — произнёс унтер. — Уже третий месяц ведь на заставе другу дружку меняем.

Четвёртый эскадрон капитана Нарвойша был уже собран и, передав новой смене службу, убыл в полковой лагерь.

— Обязанности наши простые, — разъяснял взводным командирам Копорский. — Делимся на полуэскадроны по два взвода в каждом. Один стоит при заставе, другой в это время отдыхает в селе. Потом полуэскадроны меняются, и так всю неделю. На самой заставе при земляном редуте[13] рота егерей с пушкой, и главная служба как раз-то у них, а мы так, больше прикрываем. Один из дежурных взводов находится всегда у седла, второй может и в тени отдыхать. Ну а если вдруг какое начальство с инспекцией, тогда, конечно, уж лучше бы всему дежурному эскадрону в сёдла заскочить. Всё, Владимир Григорьевич, веди своих на заставу. — Он махнул рукой в сторону редута. — Александр Маратович вас поменяет, а я пойду с егерским капитаном знакомиться.

— Ох и ляпота! — упав на сено, воскликнул Еланкин. — Ох и мягко! Как на барской перине! Я уж и отвык вот так вот на сене да под хорошей крышей спать.

— Где это ты, Колька, да на барской перине спал? — хмыкнул Чанов. — Небось, в дворне у свово барина и в горницу даже на цыпочках заходил, а то и вовсе в поклоне до пола. В покои-то тебя, сиволапого, и близко бы не допустили.

— Иван Ильич, ну не щипай ты мне душу, дай порадоваться! — отмахнулся драгун. — Я, может, цельный год на сене не валялся, деревенский дух позабыл.

— Дык оно старое, с прошлогоднего покоса, — постелив попону, проворчал Ярыгин. — Какой уж тут дух, токма одна прелость.

— Вам не угодишь, — приставляя к стене ружьё, заметил Данилов. — Не нравится в сарае спать — идите на грядку к капусте.

— Тут будем, — опускаясь на попону, произнёс Степан. — Ильич, у нас кто нынче в готовщиках?

— Так Семён Клоков, — ответил командир отделения. — Его же очередь.

— А лучше бы Колька или Гришка, — буркнул Ярыгин. — Болтают уж больно много, видать, силов хоть отбавляй. Ладно, не галдите, я хоть посплю маненько. Ильич, толкнёте к трапезе?

— Да спи уже, толкнём, — изрёк Чанов. — Ладно, братцы, обживайтесь, пойду-ка я гляну, куда другие отделения заселились.

По выпавшему жребию нести вахту две ночи подряд надлежало второму полуэскадрону. Поужинав, драгуны сменили своих товарищей.

— Кто первый бодрствует? — спросил у взводных командиров Назимов.

— Да давайте мы, — пожал плечами, предложил Тимофей.

— Денис, вы тогда у костров, а через три часа гончаровских поменяете, — обратился он к Уловскому.

— Хорошо, Александр Маратович. Третий взвод, за мной! Спешиваемся, сёдла не скидываем, подпругу чуть ослабляем и коней рядом держим!

— Штабс-капитан Назимов, поручик Гончаров! — представились, соскакивая около егерских офицеров, драгуны.

— Поручик Бобылёв, прапорщик Пинюгин, — откликнулись те. — Что-то мы вас не видели ранее, в первый раз сюда?

— В первый, — подтвердил, пожимая руки егерям, Назимов. — А вы что тут, давно стоите?

— Да прилично, второй уж месяц пошёл, — заметил поручик. — Это вас, кавалерию, туда-сюда меняют, а нас не спешат.

— Да вам, небось, и тут неплохо, — усмехнувшись, предположил Тимофей. — Начальство далеко, служба необременительная.

— Ну, так-то да, — согласились егеря и заулыбались.

— Сейчас, конечно, хорошо, — заметил Бобылёв. — Только ведь неделю как закончили с редутом возиться. — Он кивнул он сереющий в сумраке земляной вал. — А ваши своих коней всегда вон там держат. — Поручик указал рукой. — Там из брёвен коновязи сколотили. Так что привязывайте. Пароль на сегодня — «Обь», отзыв — «Клязьма».

Стемнело, и около земляных укреплений зажгли караульные костры.

— Прогуляюсь. — Тимофей кивнул в сторону редута. — Ваня, Марк, Лёнька, подпругу на конях не ослабляем, проверьте у своих. Оружие всё время при себе, чтобы, если что, — миг, и вы на коне, второй — и уже в бою.

Приторочив к седлу каску и натянув на голову фуражку, Тимофей пошагал в сторону вала.

— Стой, кто идёт?! — донеслась громкая команда, и щёлкнул отжатый курок.

— Поручик Гончаров, Киевский драгунский! — откликнулся Тимофей.

— Пароль?! — требовательно произнёс всё тот же голос.

— «Обь»! — крикнул драгун.

— «Клязьма»! — И из тени, создаваемой валом, вышел караульный с примкнутым к ружью штыком. — Проходите, ваше благородие.

— Хорошо службу несёшь, братец, — похвалил его Тимофей. — Я ведь тебя так и не разглядел, хотя в десяти шагах стоял.

— Ближе, вашбродь, — усмехнувшись, уточнил егерь. — Вы, небось, до нашего офицера?

— Ну, можно и так сказать.

— Ванька! — приставив к ноге ружьё и сделав из ладоней трубу, крикнул караульный.

— Чего?! — донёсся отклик.

— Тут до нашего прапорщика драгунский офицер, пароль знает, не пугай!

— Ладно! — отозвались из ночи. — Здесь их благородие, пусть на вал заходит!

Тимофею подсветили факелом, и он залез на земляную насыпь. Наверху около небольшой пушки стоял уже знакомый ему прапорщик.

— Не спится, господин поручик? — произнёс он, улыбаясь. — А то ваши-то всё время хоть у костров, хоть тут у коновязи дрыхнут.

— Не дрыхнут, господин прапорщик, а несут службу подле коней, — поправил его Гончаров. — И уж мои точно бодрствуют.

— Извините. Про ваших ничего не могу сказать. Так-то кавалерию понять можно, она ведь по большому счёту только лишь придана сюда для усиления, а уж сам караул весь на нас, на егерях. Меня, кстати, Константином зовут.

— Тимофей, — назвался Гончаров. — Спокойно тут у вас, Константин?

— Даже слишком, — покачав головой, произнёс с ноткой грусти прапорщик. — Скука страшная. Дорога эта заштатная, основной ведь поток из Варшавы на Гродно или на Брест идёт. Редко когда какой обозец или путник здесь проезжает, но приказано, однако, её заставой сторожить, вот мы и стоим.

— А про французов ничего не слыхать? — поинтересовался Тимофей.

— Да какие уж там французы! — отмахнулся егерь. — До границы тут вёрст сорок, а на польской стороне кто же его знает, есть ли вообще кто? Казачьи дозоры иногда здесь проскакивают. И вот казаки из них говорят, что тихо у Нарева и у Западного Буга. Редко когда улана на той стороне увидят. Может, и не будет никакой войны?

— Будет, Костя, — произнёс глухо Гончаров. — Не зря Наполеон сюда столько войск нагнал. Не уйдёт он уже просто так.

— У-ух-х. — Прапорщик передёрнул плечами. — Вы так сказали, Тимофей, у меня аж мурашки по коже побежали. Неужто прям серьёзные битвы будут, как при Аустерлице или Фридланде?

— Ещё и похлеще, Константин, — промолвил Гончаров.

— Ну и ладно. — Немного помолчав, тот решительно махнул рукой. — Кто драку затевает, тот и битым бывает. Разобьём Наполеона!

— Разобьём, — согласился Тимофей. — Тогда уж в рифму тебе прапорщик: кто за правое дело стоит, тот и победит. А мы свою землю будем защищать, так что дело наше правое.

— Какая муха тебя укусила, Тимох? — сидя на пологе у костра, поинтересовался Назимов. — Ну видно же, что наши драгуны, и капитан этот, как уж его, Гуревич, чистейшей воды гвардеец — эдакий спесивый гусак. А ты его так при всех осрамил. Над ним же в полку теперь потешаться будут. Там такое любят. Ему, чтобы хоть как-то свою репутацию поправить, теперь тебя в грязь нужно втоптать. И он это, поверь моему опыту, непременно сделает. Ты его морду видел? На ней же написано — дядя генерал, везде связи и денег куры не клюют.

— Плевать, — буркнул Тимофей, подбрасывая в костёр палку. — Об одном жалею, что на дорогу в пыль не положил. Ну и пусть приедет, пусть поправит репутацию!

— Ты чего это задумал, Гончаров? — Штабс-капитан пристально посмотрел на него. — Даже не думай, не сходи с ума! Не один, небось, на этой заставе. Вокруг тебя люди. Всем перепадёт по первое число!

— Не бойтесь, Александр Маратович, — хмыкнул Тимофей. — Я не дурак, чтобы всех подвести, это дело личное, если что — сам и отвечу.

— Ну-ну. — Назимов покачал головой. — Надеюсь. Эх, Гончаров, Гончаров, валяйся теперь из-за тебя у костра, комаров корми. А мог бы на мягком топчанчике, на сенном матрасе. И чего Копорский на нас с Мозыревым взъелся, мы-то с ним в чём виноваты? Да-а. — И покряхтев, он пристроился поудобнее. — Спать буду. Толкнёшь, если капитан с проверкой заявится.

— Толкну. — Тимофей поднялся с полога и поправил мундир. — Спите, Александр Маратович, до утра не так уж и далеко, а я пойду к редуту пройдусь, с Пинюгиным поговорю.

Где-то в лесу кричала ночная птица, в высокой траве стрекотали кузнечики или сверчки. Выйдя с полянки на дорогу, Гончаров прошёл сотню шагов и был остановлен окриком караульного. Удостоверившись, что это свой офицер, егерь пропустил его к валу.

— Костя, не спишь?! — крикнул он, взбираясь наверх.

— Нет! — откликнулся прапорщик. — У нас такое непозволительно. В пятом егерском с караульной службой полный порядок. Фёдор Григорьевич[15] лично посты проверял всегда. За небрежение по полной спрашивал, невзирая на чины. Он бы вас, Тимофей, точно защитил за этот случай. Так-то ведь, если посудить, этот капитан же действительно не выполнил требования караула, ещё ведь и грозить начал. А вы-то молодец, не спустили ему, а я вот, признаться, растерялся.

— Да брось ты, Костя, — отмахнулся поручик. — Просто терпеть не могу чванливых выскочек. Действительно ведь сорвался, можно было и деликатней. Ну а уж того в карете как увидал — тут уж понесло.

— А вы действительно знаете его? — полюбопытствовал прапорщик.

— Угу, знаю, — буркнул Гончаров. — Слишком близко.

— А-а, понятно. А важные какие все в этой карете! Вы-то отъехали к коновязи, а они давай вашему капитану по-французски чесать. Я язык вроде немного знаю, но так быстро лопотали, что ничего толком не разобрал. Чего-то возмущались, грозили кем-то. Бумагами тыкали. А ваш капитан: «Excusez-moi» — да пардон, пардон. «Je suis désolé»[16]. И что-то ещё про то, что «это моя вина, моя вина», дескать. А те всё горланят. Одна только девица стоит и на всех с улыбкой смотрит. Красивая!

— Ты на неё больше всего и смотрел, наверное, — усмехнувшись, предположил Тимофей. — Как и мои драгуны. Те тоже все достоинства этой мамзели обсудили.

— А вы, скажите, вовсе и не разглядели её? — поинтересовался Пинюгин. — Неужели не понравилась?

— Не-а, не разглядел, — подтвердил Гончаров. — Не помню даже, как выглядит. Так, мельком, наверное, если только вскользь взглядом мазанул. Самое главное, что не опасна, в руках же оружия не было. У меня в тот момент и так было на кого глядеть.

— Удивительно, — покачав головой, промолвил прапорщик. — Простите меня за личный вопрос, Тимофей, и может быть, за бестактный вопрос, вы ведь, наверное, женаты или, может, у вас невеста имеется?

— Ага, женат, — улыбнувшись, проговорил Тимофей. — На ней. — И вытащил из ножен саблю. — Вот моя невеста, подруга и жена, Костя. Самая верная и надёжная. И вам такую советую иметь, пока война не закончится.

— Сто-ой! Стой, кто идёт?! Стой, стрелять буду! — донеслись крики из дорожного пикета.

— Кто это там?! — воскликнул встревоженно Пинюгин. — Похоже, мои кого-то на подъезде остановили! Внимание, застава, оружие к бою! Барабанщику быть наготове!

Служба у егерей была действительно поставлена как надо. Из темноты выскочили десятка три стрелков и тут же заняли свои места на валу. Около пушки пошло шевеление, засветился красным огоньком пальник, и заскрипел разворачиваемый лафет.

— Огня больше! — скомандовал прапорщик, и в костры подкинули веток.

— Свои, ваше благородие! — послышалось от дальнего пикета. — Казачий разъезд подъехал!

— Старшего разъезда ко мне! — откликнулся Пинюгин. — Все остальные пока ждут у рогаток!

— Ваше благородие, старший казаков! — Егерский унтер козырнул, подойдя к основанию вала с бородатым дядькой в кафтане.

— Подхорунжий Хижняк! — пробасил казак. — Проехать нам срочно надо, не держи, господин прапорщик.

— Кто у вас полковой командир? — задал вопрос, спускаясь с вала, Пинюгин.

— Так знамо кто — Андриянов Иван Иванович, — ответил тот.

— Андриянов?! — воскликнул, спускаясь вслед за прапорщиком, Тимофей. — О как! Это тот который майор?

— Не-е, ошибаетесь, господин хороший. Наш-то командир — он в подполковниках давно.

— Уж так ли давно? — останавливаясь рядом, произнёс Гончаров. — А ну-ка, скажи мне, милейший, когда и за что он чин подполковника получил?

— Так за Базарджик турчанский, — ответил тот, пожимая плечами. — И крест ему ещё дали золотой, а вот же, точно такой, как у вас. — Он кивнул на грудь Тимофея.

— Всё верно, братец, свой, не врёшь. — Тимофей улыбнулся и протянул руку подхорунжему. — Самому-то довелось ли рубиться под Базарджиком?

— А как же! — пробасил тот, пожимая ладонь. — И под Шумлой, и под Батином. А вы, стало быть, тоже там с турками ратились?

— Было дело. А чего же медаль за Базарджик тогда не носишь?

— Я её только на парады или на смотры надеваю, — заявил подхорунжий. — Так-то если в разъезды идти — никогда. Где ведь только мы не ездим, по каким только чащам не пролазим. Ударит ветка или сучок какой сковырнёт — и всё, и нет медали. Жалко.

— Это да, жалко, — согласился с ним Тимофей. — Зовут-то тебя как?

— Лука Антипыч, — ответил тот солидно. — А вы-то, господин хороший, в каком же полку турок воевали?

— Стародубовский драгунский, — ответил Гончаров. — Пропускаем, Костя. Наши люди. Я полк Андриянова очень хорошо ещё по Дунайской кампании знаю.

— Открывай! — крикнул Пинюгин. — Пропускаем казачий дозор! А что спешите-то так, Лука Антипыч?

— Так хранцуз на польской стороне зашевелился, мосты ставит, — ответил тот, нахмурившись. — Никогда ведь до этого на нашу сторону не заезжали, а тут вон сразу несколько сотен уланов перескочили. В нас пулять начали, погнались потом. Ну мы-то хорошо тамошние места выучили, через пару вёрст разделились. Половина с есаулом Пашкой Чеботарёвым за собой их повела, а мы с известием до начальства. Скакать нам нужно, господа хорошие, вы уж извиняйте. — И перехватив повод подведённого коня, запрыгнул в седло. — Могут и до вас эти скоро доскакать, так что вы уж смотрите, объехать стороной вашу заставу трудно, тут самый короткий путь. Поберегитесь! Но! — И подстегнул коня. — А Стародубовский-то полк — добрый полк! — донеслось уже из темноты. — Спаси вас Христос, робяты!

— Поднимай ротного, Костя, — промолвил Тимофей. — А я пойду своего капитана разбужу. Похоже, началось.

— Да, может, просто приграничная перестрелка? — предположил Пинюгин. — А мы тут всех на уши поднимем. Спокойно ведь пока.

— Мосты через реки ставят. Целый эскадрон улан за казачьим дозором ринулся? Просто перестрелка, говоришь? — произнёс с усмешкой Гончаров. — Ну-ну. Давай-давай, поднимай своего.

Через полчаса у редута уже находилась в полном составе рота егерей и драгунский эскадрон. Никакого движения по дороге не было, и на голову Тимофея сыпались упрёки.

— А я, пожалуй, тебя на следующую ночь ещё оставлю, — ворчал недовольный Копорский. — А что, всё равно ведь из полка скоро смена сюда приедет, вот и постоишь до неё. У тебя, я смотрю, сил в избытке, спать ты не хочешь сам и другим тоже не даёшь. Вот и дежурь.

— Хорошо-хорошо, господин капитан, — кивнув, согласился поручик. — Вы людей только подержите ещё немного, а я, если что, потом хоть всю неделю отдежурю.

С восточной стороны над лесом поднялось солнце, осветив валы редута и людей. Стоявшие за корзинами из камней егеря позёвывали, так же как и переминавшиеся у коней драгуны. Вдруг с западной, более тёмной стороны дороги, уходящей в густую рощу, глухо, негромко бухнуло, прошло несколько секунд, и звук повторился.

— Стреляют, что ли?! — удивлённо воскликнул стоявший за бруствером егерь. — Ну точно. — И подняв из корзины ружьё, откинул крышку замка.

— Бам! — хлопнуло уже гораздо ближе, и все егеря даже без команды разобрали свои ружья.

— Рота, к бою! — рявкнул егерский капитан. — Проверить оружие! Курок, затравку — осмотреть! У кого отсырела — заменить!

— Эскадрон, седлай коней! — крикнул Копорский. — Фланкёры, к редуту! Четвёртый взвод прикрывает проезд! Гончаров, веди взвод! Эскадрон, фронтом к дороге в две линии становись!

— Свои-и! — донеслись возгласы от подлетавшего казачьего отряда. — Погоня, открывайте, братцы! Война!

За спиной у казаков шагах в трёхстах по дороге скакал большой конный отряд.

— Открыть проход! — рявкнул командир егерей. — Орудие и штуцера — огонь без команды!

— Бам! — бахнула пушка. Следом сухо ударило несколько винтовальных стволов, а в освобождённый от рогаток проход уже заскакивали казаки.

— Рота, бьём залпом! — прокричал егерский капитан. — Целься верней!

— Взвод, ружья из бушматов достать! — скомандовал следом за ним Тимофей. — Целься!

Глаза уже хорошо различали головные уборы скачущих. Красные тульи на четырёхугольных головных уборах — уланках-конфедератках. Над каждой из них пышные чёрные султаны, в руках сабли и пики с красно-белыми флажками.

— Огонь! — рявкнул капитан.

— Баба-а-ах! — громыхнул залп, выбивая голову подлетавшей конной колонны.

— Взвод, огонь! — выкрикнул Тимофей, сам выжимая спусковой крючок ружья.

— Ба-ам! — оглушительно громыхнуло орудие, и картечь с противным воем осыпала людей и животных.

По инерции продолжая скакать, отряд неприятеля всё же потерял былую скорость, пытаясь объехать павших. Уже в упор по нему с валов ударил второй залп.

— Из пистолей, без команды, огонь! — прокричал Тимофей, целясь в самую середину отряда.

Далеко, пять десятков шагов до цели. А вдруг какая пуля да попадёт. Словно горох, частой россыпью ударили из коротких стволов его фланкёры.

— Ба-ам! — громыхнула опять пушка, посылая в упор ближнюю картечь.

Несколько десятков всадников с криками разъехались в стороны от дорожных рогаток, пытаясь обойти редут. Тщетно! Выкопанный загодя и заболоченный ров не давал им это сделать верхом, а к укреплениям уже подскакивали, блестя палашами, линии русских драгун.

— Оdchodzimy![17] — долетела до ушей команда на чужом языке. Всадники, подбирая по пути раненых, поскакали по дороге на запад. Вслед им уже россыпью били с валов редута.

— Спасибо, ребята! Спасибо! — Старший казаков подскакал на взмыленном коне. — Настигать ведь уже начали, ироды! И так троих кончали!

— Кто такие?! — оглядывая казака, поинтересовался Копорский.

— Полк Андриянова, третья сотня, есаул Чеботарёв, — ответил тот. — Половина отряда к генералу ускакала доложиться, а мы с ребятками этих за собой водили. — Он кивнул в сторону западного леса. — Ляхи. Сотни три их за нами погнались, уланские это мундиры.

— А с чего бы им за вами гнаться? — удивлённо спросил Назимов. — У нас ведь крепкий мир с Наполеоном.

— Нет больше мира, всё, кончился! — Казак в сердцах махнул рукой. — На реках хранцузы мосты ладят, по ним солдаты как муравьи на нашу сторону целыми тысячами перетекают. А эти, которые уланы, как только нас увидали — и сразу вдогон. Видать, наказ получили нас извести и не дать нашему начальству о тех мостах рассказать. Вот они и вцепились нам в спину. Ладно места хорошо знаем, разделились. А так бы всем гуртом скакали. Теперь-то, небось, и наших можно будет скоро сюда ждать. Уж всеми-то силами как ударим по ворогу и до Парижа погоним!

— Пётр Сергеевич, я своих всех пока подержу тут, пока подмога не придёт, — заявил командир егерей. — Да и ты бы далеко не отъезжал. Здесь хоть какое-никакое прикрытие у редута.

— Захотят обойти — ведь обойдут, — произнёс, нахмурившись, Копорский. — По той же чаще, и потом за спиной дорогу перережут.

— Я, пока приказ на отход не получу, заставу не покину, — заявил егерь. — Может, скоро сюда вся наша армия подойдёт, чтобы неприятеля отогнать? А я что, под суд за трусость и самовольное оставление позиций?

— Остаёмся, — подумав, принял решение Копорский. — Только нужна разведка дороги, и в местах обхода лучше бы ещё посты выставить.

— Согласен, — не стал спорить командир егерей. — Я по обеим сторонам от заставы в лесу пикеты спрячу, а ваших драгун и казаков можно по дороге послать.

— Годится, — согласился Копорский. — Есаул, вы с нами или в тыл поскачете?

— Так-то я за своих ребяток ещё не рассчитался, — произнёс, поглаживая рукоять сабли, Чеботарёв. — Говорил ведь, троих у меня срубили. С вами пока будем.

— Поручик Гончаров. — Капитан перевёл взгляд на Тимофея. — Берёте своих фланкёров и отряд есаула, проедете по дороге и разведаете её, но не дальше десяти вёрст. Буде встречен сильный отряд неприятеля — немедленно отскакивайте к заставе. Вы за старшего.

— Слушаюсь. — Тимофей козырнул. — Четвёртый взвод, перезарядить оружие! Есаул, выделяй пятерых самых опытных казаков в головной дозор. Очепов, ты со своей пятёркой тоже в ней. Идёте в полуверсте перед основным отрядом, слушаете и оглядываете всё, в случае чего отскакивайте к нам.

— Есть идти в головном дозоре, господин поручик. За мной, братцы! — И пятеро драгунов выскочили из строя.

— Грицак, догоняй со своими! — крикнул есаул, и из толпы казаков выехало тоже пятеро.

Объединённый отряд шёл неспешно по лесной дороге. В полуверсте наткнулись на лежавшую в кустах издохшую лошадь, рядом с ней валялась пика и окровавленная перевязь.

— Раненые есть. — Чеботарёв кивнул на тряпку. — Так-то хорошо вы их встретили, десятка три прямо у самых рогаток положили, а кто-то, видишь, подранком ушёл.

— Повезло, что напор, первый натиск их сбили, — произнёс, оглядывая придорожные заросли, Тимофей. — А так не знаю, чья бы взяла. Много их было, уж точно не один эскадрон.

— Это да, сотни три, — согласился командир казаков. — И рубаки лихие, нахрапистые, особенно в самом первом наскоке.

— Рубился с поляками? — Гончаров посмотрел на него.

— Приходилось. Только из молодиков[18] вышел, а тут ляхи у Варшавы взбунтовались. Ну, мы под началом батюшки Суворова и дали им прикурить! В Италийском походе тоже под командой хранцузов богато их было, и там, в Италиях с ними рубился. Ну и потом, когда дурная эта война была в германских землях, и тогда тоже довелось встречаться. Один шустрец даже мне руку просёк. — Он потёр у локтя.

— Да ты, есаул, оказывается, из бывалых, — уважительно произнёс Тимофей. — А с виду вовсе не стар.

— Так чего, тридцать шесть годков всего лишь, — ухмыльнувшись, заявил тот. — Самая стать. Ух, скачет кто-то! — И Чеботарёв выхватил из-за пояса пистоль.

Тимофей вслед за ним откинул замковую крышку ружья, отщёлкнул курок и нацелился в сторону звука.

— Невзорыч, я! — донеслось издали. — Не стрельните!

— Семёнко, — опуская пистоль, произнёс есаул. — Скачи сюда шибче!

— Павел Невзорыч, старшо́й велел вам доне́сть, что ляхи рядом, — зачастил молодой казак. — В версте отсюда у небольшой речушки расположились. Там лес от берегов отступает и полянка такая удобная. Мы ещё на ней пару недель назад останавливались, перекусывали и коней поили.

— Помню, помню. Сколько их всего? Чего делают?

— С полусотни уланов, — уверенно доложил гонец. — Пятеро стерегут, остальные кто чем заняты. Одни коней поят, другие просто в траве сидят. Рыжий, который из драгун, обежал стороной полянку, через речушку перешёл и на той стороне огляделся. Говорит, что нет близко никого. Только эта полусотня стоит.

— Похоже, так же, как и мы, дозорят, — немного подумав, сделал вывод есаул. — А может, и заслоном встали, но тогда головные их в сельце. Там село, если дальше по дороге от той речушки ехать, верстах в пяти всего, — пояснил он. — Что будем делать, поручик? Тебя старшим назначили, вот и говори.

— Приказано только разведать дорогу, — ответил Тимофей. — А при обнаружении неприятеля велено отъезжать обратно.

— Так-то оно так, так-то оно, конечно, правильно, — произнёс, соглашаясь, Чеботарёв. — Только вот ворог уже на нашей земле и чувствует себя вольготно, не особо сторожась. А троих моих казаков уже никогда жи́нки и детки не увидят.

— Так ты что предлагаешь-то, Павел Невзорович? — посмотрев ему в глаза, спросил негромко Тимофей.

— Пощипать бы их, поручик, — так же негромко ответил тот. — Место это удобное для наскока. Кого успеем — того срубим или пулей собьём, а потом сразу к заставе отъедем. Кони у нас свежие, даже если вслед и бросят погоню, всё равно ни за что не настигнут.

— Ладно, только при одном условии, есаул, — произнёс Тимофей. — Неприятеля мы не преследуем, ударили у реки — и сразу в отскок. И пару уланов вы кровь из носа, но живыми возьмите. Арканом или ещё как — ваше дело. А мы в это время будем из ружей палить и вас прикрывать.

— Добро. Тогда лучше нам так поступить…

Через минут пятнадцать, пробравшись по лесу со своими фланкёрами, Тимофей разглядывал из-за кустов ту самую полянку, на которой расположились уланы.

— Около полусотни, всё верно. Ага, а вот и часовые, — заметил он два парных поста. — Один караул стоит на дороге, на этой стороне реки, второй на бугорке, слева от отдыхающих…

— Одиночный, вашбродь, на дальнем конце, отсюда не видать, часовой за деревом схоронился, — подсказал сидевший рядом Очепов. — А старшие вон под кустами в теньке сидят. Вон, вон, прямо у дороги, там, где коней держат. — Он вытянул руку, указывая. — Рядом с дорогой куст одинокий, вы под ним глядите, вашбродь.

— Вижу, Фрол, вижу. Трое там вроде. Ладно, поступим тогда так: забираешь десяток Смирнова и ведёшь осторожно на тот берег, ты его там уже весь облазил. Выставляетесь в удобных местах и ждёте сигнал. А я остальных наших расставлю на этой стороне и, как только мы будем готовы, делаю первый выстрел. Вот он-то и будет общим сигналом. Сбивайте в первую очередь часовых и старших, Фрол. Видишь, у всех султаны на шапках чёрные, а у нескольких уланов красные. А у тех, что под кустом, на который ты показал, так и вовсе белые. Вот таких-то и нужно отстреливать. В ближнюю сшибку не лезьте, ваше дело — разить из кустов пулей. В рубку уже казаки на верхах пойдут, есаул сам об этом просил. Ну и мы со своего берега в пешем порядке казаков поддержим.

— Понял, вашбродь. Пошли мы тогда?

— Давай, Фрол, только осторожней, — прошептал поручик. — Лёня. — Он поманил рукой Блохина. — Собери около меня тех штуцерников, что тут остаются, да побыстрее. Братцы, ваше дело — выбить вон тех, что у кустов сидят. — Тимофей показал отборным стрелкам цель. — Вон они под кустом у дороги. Видите? Похоже, это офицеры. Выбирайте место, с которого вам стрелять удобней. На это вам пять минут, не больше. Стреляете сразу после меня. Всё, готовьтесь. Ваня, — подозвал он Чанова. — Расставляй своих в цепь. Только пусть осторожнее будут. Все передвижения строго ползком. Сам стреляешь в часовых из ближайшего пикета, вот он на нашем берегу у дороги.

Поставив задачу, поручик ещё раз оглядел внимательно поляну. С десяток уланов, напоив коней, повели их к пасущемуся в густой траве табунку. Ближайшие часовые, опираясь о коротенькие ружья, о чём-то мирно беседовали. Основная масса улан прогуливалась или сидела небольшими группками, ведя оживлённую беседу. Даже до кустов, под которыми схоронились русские, долетали их громкие возгласы и смех.

— Ну что, пора? — Тимофей взвёл курки на пистолях и положил их на траву. — Начнём.

Прижав приклад к плечу, он совместил мушку с целиком на ближайшем часовом. Вдох-выдох — и палец плавно потянул спусковую скобу.

Оглушительно ударил выстрел, и вслед за ним забили ружья по всей окружности поляны. Перезаряжаться времени не было, и, схватив оба пистоля с травы, он разрядил их в мечущиеся фигуры.

— Ура-а! — с рёвом, визгом и гиканьем проскакал по дороге казачий отряд.

— В атаку! За мной, братцы! Ура! — Вырвав из шейной кобуры пистоль и обнажив саблю, поручик ринулся следом.

— Ура-а! — с криком неслись за ним две дюжины драгунов.

Проскакав мимо двух лежавших тел, казаки ринулись, разбрызгивая воду, на противоположный берег. Слышались крики, визг, вой, звон стали и ржание коней. Вот бумкнул один, второй, третий выстрел с той стороны поляны. Отделение Смирнова, перезарядившись, продолжило вести стрельбу.

Из прибрежных кустов на Тимофея выскочил человек в чужом сине-красном мундире и ткнул его пикой. Сабля Гончарова, ударив её в последний миг, отвела в сторону жало, и оно рвануло по́лу кафтана. Выстрел из пистоля в упор — и тяжёлая пуля откинула назад улана. Вырвав застрявшую в прорехе пику, Тимофей поспешил на поляну. Здесь уже мелькали мундиры драгун и носились, сверкая клинками, на конях казаки. В траве лежали порубленные тела, валялись пики с красно-белыми флажками, предметы амуниции и конского снаряжения.

— Не жилец! — Чеботарёв отпихнул сапогом саблю с золотой кистью. — Думали живым его взять, да он уж больно вёрткий, моего коня покалечил и Ваське вон ногу подсёк.

А окровавленный, подвывающий от боли, порубанный польский офицер всё тянулся к своей отброшенной в сторону сабле.

— Чтоб не мучился. — Есаул хлестнул клинком по шее и пошёл по поляне. — Робяты, коней, главное, ловите! Грицак, полонян всех к поручику сведите!

— Вашбродь, мы вот с красным султаном изловили! — Очепов подвёл пленного. — Вы же говорили, у кого красный, тот и командир.

— Молодец, Фрол, — похвалил драгуна Тимофей. — Сажай его на коня, позже допросим. Две минуты на сборы! — крикнул он, оглядываясь. — Село в пяти верстах, братцы! Уходить нужно!

— Господин поручик, велено было к вам всех полонян подвести, — смуглый, чубатый казак с двумя товарищами приконвоировали трёх уланов. Только на одном из них была конфедератка с чёрным султаном, все остальные были без головных уборов.

— Вяжите им руки, сажайте на коней их, ребята, и на ту сторону гоните, — распорядился Тимофей. — Вон мои тоже одного изловили. Всех четверых начальству передадим. Ваня, забирай одну пятёрку, бегите на тот берег и подрубите несколько деревьев у дороги. Только не валите их пока, потом внахлёст положите.

— Понял, господин поручик. Стёпка, хватит по кустам шарить, бегом со своими за мной! — гаркнул он. — Гришка, а ну пулей к коням, там на вьюках пара топоров приторочена, неси ко мне!

— Быстрее, быстрее! — поторапливал отряд Тимофей. — Быстрее, братцы, скоро погоню можно ждать.

Обшарив поляну, насчитали на ней пару десятков трупов и, собрав трофейное оружие, поспешили на восток.

— Всё, робяты, валите! — крикнул отъезжавший к заслону Грицак.

С треском и грохотом упало на дорогу несколько деревьев. Запрыгнув в сёдла, драгуны поспешили за отрядом, а у завала остался десяток казаков. Стих цокот копыт, и лес опять наполнился птичьими голосами.

— А может, не прискачут? — произнёс стоявший рядом с десятником казак. — Спужались. Целую полусотню ведь их побили?

— Ляхи и не прискочат? — хмыкнул Грицак. — Чего говоришь-то, Фатейка?! Ща-ас, обожди. — И, подломив перед собой ветку, откинул её в сторону.

Издали с той стороны, где была река, донёсся еле слышный шум, словно стучали по земле капли дождя.

— Яви-ились, — пробурчал Грицак и плотнее прижал к плечу приклад. — Робята, все вместе стреляем, пусть ближе подъедут!

За кустами впереди мелькнули тени, и в двух десятках шагов от завала, из-за ближайшего поворота, выехало несколько уланов. Увидев впереди препятствие, они придержали коней.

— Бей! — рявкнул десятник. Громыхнул залп, пара тел свалилась на землю, остальные всадники, пригнувшись, бросились назад.

— Всё, робята, уходим! — крикнул Грицак. — По коням!

— Господин майор, по приказу командира эскадрона выехали на разведку дороги вместе с казаками из полка Андриянова, — докладывал прибывшему на заставу с первым эскадроном Петровскому Тимофей. — Обнаружили неприятеля в количестве полусотни человек на отдыхе, атаковали. На месте боя обнаружено двадцать одно тело польских уланов, из них два принадлежит офицерам. Захвачено в плен трое рядовых и один унтер-офицер в чине бригадира[19].

— Неприятеля? — переспросил, прищурившись, майор. — Вы сказали «неприятеля», поручик? Я не ослышался? А ведомо ли вам, что Французская и наша империи войну друг другу не объявляли. А следовательно, и неприятелем объявлять кого бы то ни было преждевременно! Есть указ или манифест государя? Нет!

— И тем не менее французы и входящие в состав их армии польские части перешли границу, господин майор, — играя желваками, настырно произнёс Тимофей. — Они навели мосты и сейчас переходят большими силами на нашу землю. Напав на казачий отряд, убили несколько подданных государя и совершили атаку на редут. И только по распорядительности капитана Копорского и командира роты егерей были отбиты от него огнём. И это, по-вашему, не война?

— Но указа, указа императора-то о войне нет! — упрямо заявил Петровский. — Есть только приказ командира корпуса о приведении полков в боевую готовность! А вы тут уже целые баталии ведёте!

— Господин майор, а вот у них уже есть указ своего императора. — Гончаров кивнул на сидевших под караулом улан. — Тот, что с красным султаном и нашивками на обшлагах, из унтеров, и он говорит, что им ещё позавчера перед переходом на наш берег зачитали воззвание Наполеона о начале войны. С его слов, они действовали строго на его основании и теперь, дескать, пользуются всеми правами военнопленных.

Над головой свистнуло, и до ушей долетел грохот выстрелов.

— Тревога! — рявкнул стоявший неподалёку Копорский. — Господин майор, укройтесь за валом, тут самое открытое место. Драгуны, к коням!

— Рота, к бою! — донеслось от редута. — Стрелкам со штуцерами огонь без команды! Остальным ждать!

Рассыпавшись в цепь, с опушки на большую поляну перед редутом выбежали солдаты в чужих мундирах. То один, то другой из них вставал на колено и палил в сторону русских укреплений. Вот ойкнул и упал стоявший рядом с Петровским адъютант. Пуля ударила в коня штаб-трубача, и он вздыбился, сбрасывая с себя всадника.

— Господин майор, позвольте застрельщиков отогнать?! — крикнул Копорский. — Они как раз от леса оторвались!

— Действуйте, капитан! — Петровский, придя в себя, махнул рукой. — Первый эскадрон поддержит тебя!

— Назимов, к егерям! Пусть открывают проход! — приказал Копорский. — Эскадрон, в колонну по четверо! К атаке готовьсь!

Егеря под пулями растащили в стороны рогатки, освободив проход, и эскадронный трубач дал сигнал «Атака».

Плотная конная колонна поскакала, набирая ход. Стрелки неприятеля перенесли огонь на неё и сбили несколько всадников с конями. Но порыв атакующих было уже не остановить, расходясь в стороны от редута, драгуны неслись на врага.

— Ура-а! — Пришпоривая Янтаря, Тимофей поднял вверх саблю. Цепь вражеских стрелков подалась назад, но куда человеку соревноваться с лошадью? Двое в синих мундирах и зелёно-жёлтых султанах над киверами[20] были прямо у него на пути. Один из них развернулся и бросился в сторону леса. Тот, что оставался на месте, вскинул ружьё, и Тимофей резко приник к Янтарю. Выпущенная стрелком пуля рванула плюмаж гребня, ремень дёрнул подбородок, но удержал каску на голове. «Э-э-эх!» — рубанул он стрелка, проскакивая мимо. «Но-о!» — его конь буквально летел, настигая второго. Тот, как видно понимая, что секунды его жизни сочтены, рванул в сторону, пытаясь уйти с линии атаки. Тщетно! Тимофей был уже опытным кавалеристом. Сжав конский бок ногой слева и делая поворот, он с проносом хлестнул убегающего саблей, рассекая ему плечо и шейную жилу.

— Аппель! Аппель! Аппель! — летел над полем тревожный трубный сигнал.

— Стой! Тпру-у! — Тимофей, потянув на себя вожжи, остановил бег коня. В двух сотнях саженей впереди, с опушки западного леса навстречу выезжали всадники в таких знакомых уже головных уборах.

— Аппель! Отходим! — рявкнул Гончаров, разворачивая Янтаря. — Уланы впереди!

Развернувшийся эскадрон поскакал обратно, а ему вслед забухали опять выстрелы.

— Чуть промедлили бы или увлеклись в преследовании — всех бы порубили! — рассказывал, смахивая со лба пот, Мозырев. — Да и Волощенко молодец, вовремя свой эскадрон для поддержки подвёл. Вот, господа, что значит боевой опыт! Не зря столько лет с турками бились.

— А я ему как дам по голове палашом, и у него кивер на две части развалился! — частил возбуждённо Новицкий. — Султан, как бабочка, выше меня взлетел, вот ей-богу, не вру! А кто это были-то вообще такие?

— Вольтижёры, «порхающие» — по-французски, лёгкая пехота, примерно как наши егеря, — пояснил Назимов. — В неё самых мелких ростом солдат набирают, главное, чтобы отважные были и меткие.

— А у меня пятерых эти самые вольтижёры подстрелили, — печалился Ревунов. — Первыми ведь через проезд скакали, вот и досталось. Потом-то по сторонам все разлетелись. Один только раненый, всех остальных хоронить. Двое под ноги коней упали, всё в кашу размолотило, смотреть страшно.

— Эскадрон потерял восьмерых драгунов и одного унтер-офицера, господин майор, — глядя в глаза Петровскому, глухо произнёс Копорский. — Это война, Виктор Станиславович, или манёвры?

— Я пошлю доклад в корпусной штаб, Пётр Сергеевич, — уклонился тот от прямого ответа. — Будем надеяться, что очень скоро всё разъяснится. В любом случае пока приказываю атакующие действия не вести, ограничившись обороной.

— Есть. Да у нас и сил-то столько нет, чтобы атаковать. Вон уже сколько неприятеля сюда подтянулось.

Из леса бухали выстрелы. Растянутые в лесных зарослях пикеты егерей перестреливались с французами. Неприятель пока попыток обойти заставу не предпринимал, ведя разведку и беспокоя дальним огнём. Пушка с редута, выпустив пару десятков ядер, замолчала. С валов постреливали только лишь ружья и изредка били штуцера.

— Десяток зарядов только у артиллеристов осталось, — пояснил Тимофею Пинюгин. — Кто же знал, что придётся воевать, мы ведь думали просто кордоном постоим. У пушкарей при себе только лишь один зарядный передок.

Уже под вечер этого суматошного первого дня войны на заставу прискакал дежурный офицер из штаба четвёртого кавалерийского корпуса с приказом отходить к Волковыску.

— А нам как же быть? — волновался командир егерей. — Мы ведь не в вашем подчинении! Останемся — мигом тут перебьют, ещё и пушку захватят. Уйдём без приказа — под суд отдадут.

— Как старший по званию, приказываю вам отходить вместе с нами, капитан, — принял решение Петровский. — Похоже, не всё так у нас гладко. Хотела бы армия наступать, тогда бы наша кавалерия уже давно бы сюда авангардом подскакала.

К ночи перестрелка стихла, как видно у французов война шла по расписанию. Разложив побольше костров у редута, русский отряд около полуночи выступил на запад.

— Повоевали, — ворчали, топая в колонне, егеря. — Десяток ребяток схоронили и могилы врагу оставили.

— А где наши полки́, где наша артиллерия?! — вторили им в кавалерийских порядках. — Одна пушка на всю дорогу! А говорили, аж две армии путь заслонили, десятки полков и тысячи орудий! А мы тут одним лишь эскадроном и егерской ротой преграждали путь.

Стучали по дороге конские копыта, топали тяжёлые сапоги, со скрипом крутились колёса повозок и пушки. Уже под утро колонна подошла к Волковыску.

Обычно на пустых в это время улочках царило оживление. Скакали во все стороны гонцы, выезжали со дворов и складов армейских магазинов на восточную сторону городка обозные телеги. Перекрикивали гвалт ведущие подразделения командиры.

— Ждите пока здесь, — оставил на берегу реки Росси эскадроны Петровский. — Доложусь в головной штаб, передам пленных и узнаю, что вообще творится. Богдан Иванович, выдели отделение для конвоя, — попросил он Волощенко и повернулся к командиру егерей. — Господин капитан, вы можете со мной проследовать, я доложу о том, что вы отступили с поста по моему приказу, а до этого действовали с примерной храбростью.

— Эскадрон, спешиться! Быть у коней! Взвод, спешиваемся! — разнеслись окрики офицеров, и Тимофей дал команду своему взводу сойти с коней.

— Кормите, поите, пока время есть, — распорядился Гончаров. — Потом не знаю, может, нас на марш сразу двинут.

Напоив животных, перекусили сухарями. Прошло довольно много времени, прежде чем прискакал майор Петровский.

— Бардак, суматоха жуткая, — поведал он собравшимся около него офицерам. — Ничего толком не понятно. Только талдычат все, что выходим, а куда и зачем, вообще неизвестно. Ладно до наших пленных дело дошло, велели к начальнику штаба графу Сен-При с ними явиться. Тот и сам ведь француз, как начал по-ихнему лопотать, я половину речи не смог разобрать. Уланы молчат, что-то блеют невразумительно, а унтер их, похоже, что-то возразил. Граф как начал, как начал кричать, те сразу по струнке вытянулись и давай уже чётко отвечать. Ну и я тут разобрал, о чём речь. Говорят, что они из четвёртой лёгкой кавалерийской дивизии генерала Рожнецкого второго уланского полка. И полк их, дескать, входит в состав корпуса короля Вестфалии Жерома Бонапарта[21]. Граф им: «А где же сам император?» Те отвечают: «Он с главными войсками наступает гораздо севернее, у Ковно, переправляясь через Неман». У них же здесь силы пока слабые, а их полк, дескать, и вовсе больше для разведки сюда послали. По имеющимся сведениям, русских сил до самой реки Росси почти нет, они даже и не думали здесь встретить сопротивление, думали, легко прямо до Волковыска доскачут.

— Хм, доскакали? — усмехнулся, подкручивая ус, Копорский. — Хорошо их у заставы причесали. Простите, Виктор Станиславович, перебил.

— Да ладно, там особо-то и нечего больше рассказывать. В общем, господа, это война, пусть даже и необъявленная. Наполеон с огромной армией перешёл на нашу землю и намерен её завоевать. Основной удар, как я понял, приходится на Первую Западную армию Барклая-де-Толли, стоящую у Вильны. А наш князь Багратион по всем имеющимся планам должен ударить французам во фланг с юга и потом соединиться с основными силами Первой армии. Киевскому драгунскому полку и всему четвёртому кавалерийскому корпусу приказано двигаться на Гродно и далее в сторону Вильны. Ну вот, пожалуй, и всё.

— Так нам что, сейчас на Зельву идти? — задал вопрос Назимов.

— Нет, зачем же. Дорога на Гродно идёт через Волковыск. Квартирующие в Зельве полки должны были выйти на марш уже на рассвете. Так что вот-вот можно их ожидать. Чтобы избежать сутолоки, лучше перейти по плотине и встречать севернее у тракта. Как раз и они через нас там проследуют.

Решили именно так и поступить. Плотина была забита проходящими частями, а перед ней, как у бутылочного горлышка, скопилась масса войск.

— Драгуны, вы чего тут жмётесь?! — донеслось из проезжавшей мимо казачьей сотни. — До вечера простоите, айда за нами, там ниже брод есть!

— Грицак это, ваше благородие. — Очепов показал на проскакивающих всадников. — Тот, который с нами за заставой улан бил. А вот старшо́й его, есаул.

— Вижу, Фрол, — проговорил Тимофей. — Знакомая сотня. Пойду-ка я к майору подъеду. Может, и правда нам лучше за казаками двинуть.

Через несколько минут, развернувшись, два эскадрона поскакали вниз по реке и в паре вёрст ниже перешли её вслед за казачьей сотней. Не прошло и часа, как в колонне, проходящей мимо кавалерии, мелькнули знакомые лица. Отряд майора Петровского воссоединился с основными силами Киевского драгунского полка.

Через два дня авангард армии Багратиона подошёл к Гродно. В городе в это время дислоцировался летучий казачий корпус атамана Платова. Киевский драгунский полк только расположился на постой, как пришло известие: с запада на город идут большие силы французов. Дозор с севера тоже прискакал с донесением об огромной массе неприятельской кавалерии, шедшей вдоль Немана. Колонна Второй Западной армии, не заходя в город, повернула на Лиду, с тем чтобы уже через неё выйти на соединение с главными русскими силами.

— Тревога! Тревога! — трубили штабные и эскадронные трубачи. Выбегавшие из домов кавалеристы седлали коней, торочили торбы и седельные чемоданы, подтягивали ременную подпругу. Построившись в колонну, Киевский драгунский полк выдвинулся на восток и, отойдя от Гродно на три версты, развернулся в две линии лицом к городу. Вскоре к нему присоединился и Новороссийский драгунский, а за спинами драгун, выходя с юга на Лидскую дорогу, тянулась нескончаемая колонна пехоты и кавалерии, тащились полковые, дивизионные и армейские обозы. Катились на передках конноартиллерийские роты.

— Такая огромная сила и почему-то не на ворога наступает, а от него уходит, — оглядываясь, произнёс Хмельков. — Неужто мы хранцуза забоялись? Вон ведь как подле заставы и на той поляне у речки хорошо его били. А сейчас чего? Куды генералы глядят?! Духу нет?

— Того! Болтаешь много, Родька! Язык прикуси, — оборвал его Чанов. — Будет приказ — и дальше продолжим бить. Начальству виднее, как войну строить. Может, у нас манёвр такой хитрый. На сильную позицию неприятеля заведём и одним разом разгромим.

— Эммануэль, Эммануэль! — пробежало по линиям. Перед фронтом полков выехал командир тринадцатой кавалерийской бригады с небольшой свитой.

— Братцы! — оглядывая линии драгун, крикнул полковник. — С запада подходят большие силы французов. Указом государя императора нам велено идти на соединение с основными силами. Но для этого всей нашей армии нужно пройти вот по тому тракту. — Он вытянул руку, указывая на восток. — Видите, какая за вашей спиной длинная колонна? Все должны успеть пройти здесь, никого нельзя оставлять. Если неприятель прорвётся сюда, то будет худо, хорошего места для боя здесь нет, нас отрежут и разобьют. Поэтому, дабы этого избежать, в Гродно оставлен казачий корпус генерала Платова. Его казакам приказано удерживать город, сколько можно, и отступить, когда уже все войска уйдут к Лиде. Нашей бригаде приказано стоять тут, подле тракта, как последний заслон, и потом отступать вместе с казаками арьергардом. Поэтому ждём. Пока всем разрешаю спешиться. Коней держим при себе и находимся всё время в боевой готовности, чтобы вступить в бой, буде случится сюда прорыв противника. Командиры полков и эскадронов, распоряжайтесь!

— Полк, спешиться! Эскадрон, спешиться! — понеслось по линиям. — Коней не рассёдлываем, ослабить подпруги!

С западной стороны бумкнуло, потом ещё и ещё.

— Пушки, — произнёс, прислушиваясь, Блохин. — Похоже, бой начинается. Егорка, сильнее ослабь. — Он похлопал по ремню соседского коня. — Чтобы под брюхом ладонь свободно проходила, ну или два пальца. Когда надо, уж махом всё подтянешь.

Весь день пятнадцатого июня громыхала канонада, иной раз до дороги даже долетали звуки перестрелки.

— Дивизия Домбровского рвётся к мосту, наши казаки отбиваются, — поведали из покидавшего город обоза. — Повозок у нас мало, не всё сможем вывезти. У нас там на складе только сапог несколько сотен пар осталось и всякой ременной амуниции гора.

— А где этот склад-то? — заинтересовался Блохин.

— Да вон, не доезжая моста вторая улица справа, — ответил обозный. — Там сейчас мундирное сукно с соседнего грузят. Тоже, небось, половину бросят. Как закончатся повозки, велено завтра всё подпалить.

— О как. — Лёнька укоризненно покачал головой. — Сапоги жечь будут, а они у нас у половины дырявые от износа.

— Так это ведь, чтобы ворогу не досталось, — пожав плечами, объяснил обозный. — Мы-то чего? Тут же начальство решает. Ладно, ребятки, прощевайте, вон старший фурьер уже тронулся.

К вечеру канонада и перестрелка стихли. Вернулся со сведениями посланный в город дозор.

— Французы расположились у Немана, запалили костры на левом берегу, — доложились дозорные. — Казаки стоят крепко, только с левого берега отошли и пушки на высотки правого выставили.

Командир бригады разрешил расседлать коней и разбить временный лагерь. На дороге из Гродно был выставлен усиленный пикет.

— Ваше благородие, позвольте до города съездить? — подошёл с просьбой к командирскому костру Лёнька. — Сами ведь слышали — спалят всё завтра, а у нас обувка от ветхости скоро развалится.

— Нет, — отмахнулся лежавший на пологе Гончаров. — Там перед городом застава, попадётесь начальству или патрулю — в дезертиры или в мародёры запишут. Война, Лёня, сам знаешь, в таком случае разговор короткий.

— Вашблагородие, ну мы только туда и обратно? — канючил Блохин. — Ну ведь зазря добро пропадёт. Тимофей Иванович, да у нас задумка имеется. Ну вы только послушайте, послушайте!

— Ну чего? — недовольно проворчал, приподнимаясь с полога, поручик. — Мне через час дорожный караул смирновскими сменять, говори быстрее.

— Тимофей Иванович, мы пароль знаем, — понизив голос, прошептал Лёнька.

— Какой такой пароль? — буркнул Гончаров.

— Ну тот, который для пропуска в город, который на Гродненской заставе или в караульных пикетах спрашивают, — скороговоркой, боясь, что его остановят, зачастил Блохин. — Наш бригадный командир ведь дозор в город посылал и с ним офицера к атаману Платову, вот им-то и сказали пароль для проезда — «Дуб». А отзыв, стало быть, «Ветла». Так мы цельным отрядом ведь поедем, при старшем, при унтер-офицере Чанове, Иван Ильиче, а я как бы в помощниках у него буду. Для разведки, так сказать, чтобы изведать, где неприятель гуртуется. И вы как раз на пикете при отделении Смирнова Марка в это время будете.

— Тебе бы, Лёнька, при штабе манёвры планировать, — покачав головой, заметил Тимофей. — Всё ведь рассчитали и даже меня в свой замысел вплели. Ладно, Бог с вами, езжайте. Но смотрите, если попадётесь — то я вас!

— Не попадё-ёмся! — произнёс тот с усмешкой. — Всё продумано, вашбродь. — И постучал по голове кулаком.

— Ну-ну, — только и сказал поручик.

Через час, сменив в дорожном пикете Уловского с его людьми, Тимофей услышал топот копыт.

— Мы это, вашбродь! — приглушённо прокричал подъезжавший Чанов.

— И тебя, Ваня, этот балбес совратил? — проворчал Гончаров. — Ладно, скачите скорее, злыдни, у вас три часа только на всё про всё. Потом меня из другого эскадрона тут менять будут. И без сапог для всего взвода даже не думайте возвращаться!

Время тянулось медленно. Вышагивая от одного до другого караульного костра, Тимофей сто раз уже обругал себя за то, что согласился на авантюру Лёньки. Вот-вот уже придёт смена, и задержаться на посту не получится. Может, и удастся с чужим офицером договориться, но ведь всем его людям рот не закроешь, и полетит молва о том, что поручик Гончаров выпустил своих людей из расположения полка грабить склады. И ведь тут уже неважно, бросят их или сожгут завтра, тут сам факт налицо. Из той же зависти простецкой, что чужому эскадрону имущество перепало, всё разнесут. И всё это обязательно до начальства дойдёт.

— Вот я дурак! — Он топнул в сердцах ногой.

— Едут! — воскликнул Смирнов. — Точно наши едут! У казаков даже сбруя не так звенит!

У караульных костров мелькнули тени всадников, и перед Тимофеем спешился Блохин собственной персоной.

— Ваше благородие, это вам! — выкрикнул счастливый Лёнька, протягивая сапоги. — Гусарские, для господ офицеров, с укороченным голенищем. А мягонькие какие! Кожа чистый хром, это вам не юфть драгунская, которая по колено!

— Убери! — прошипел поручик. — Спрячь, дурила! Летите в лагерь быстрей, сейчас уже смена сюда придёт!

— Понял, понял, вашбродь. — Блохин закивал головой. — Вы не волнуйтесь, они вам как раз будут, я ведь вашу ногу ниткой сто раз промерил!

Отряд ускакал, а Тимофей, немного постояв, пожал плечами: «И когда это он успел только мою ногу промерить? Ну Лёнька, ну плут!»

Наутро весь четвёртый взвод пятого эскадрона Киевского драгунского полка щеголял в новой обувке. Это, разумеется, было подмечено всеми нижними чинами и вызвало пересуды. Большое же начальство до выяснений не снизошло. И то хлеб.

Шестнадцатого июня с раннего утра забухали одиночные выстрелы орудий, и уже совсем скоро они слились в канонаду. Полки драгун были вновь выставлены на вчерашнем месте. За спиной у кавалеристов продолжали двигаться на восток обозы и воинские подразделения. Из Гродно выезжали повозки с беженцами и армейским имуществом. Скрипя и громыхая на ухабах, покатили фуры с ранеными.

— Уланы наседают, — делился обстановкой сопровождавший госпитальный обоз урядник. — Наши из Занеманских предместий к мосту отошли, но и его, похоже, скоро оставят. Француз пушек много подкатил и пехоту ещё подвёл. Наверное, сейчас жечь будут мост. Матвей Иваныч приказал поскорее раненых отвезти и склады запаливать. Ладно, поскакали мы. — И махнул рукой своему десятку.

Вскоре на западной стороне в небо потянули густые столбы дыма.

— Подожгли, похоже, — заметил стоявший позади Тимофея Клушин. — Вон как жирно дымит. Эх, скока добра зазря изводим, сколько добра.

— Ладно, Степаныч, не тужи, сам-то с обновкой, — донёсся голос Блохина. — И правда, не оставлять же всё ворогу. Там ведь на целый полк было.

Уже в вечерних сумерках из Гродно выехали плотные колонны казачьих полков. Всадники и кони шли мимо бригады драгун запылённые, у некоторых на головах и порванных кафтанах виднелась окровавленная перевязь.

— Повоевала казара, — произнёс уважительно Чанов. — Два дня Гродно держали.

На обочине дороги, в окружении свит, беседовали два генерала: казачий атаман, генерал от кавалерии Платов и командир четвёртого кавалерийского корпуса генерал-майор граф Сиверс. Матвей Иванович, что-то оживлённо рассказывая, махал руками. Граф, кивая головой, слушал. Вот они распрощались, атаман со свитой поскакал по дороге, а граф повернул к стоявшим в линиях драгунам. Подъехавший полковник Эммануэль, как видно, получил от него указание, козырнул, и Сиверс поскакал со своим окружением вслед Платову.

— Командирский сбор! — трубили штаб-трубачи Киевского и Новороссийского полков.

— По нашу душу, — кивнув на выезжавших из строя полковых и эскадронных командиров, сделал вывод Чанов. — Сейчас скажут, что нужно делать.

— Взводные, ко мне! — выкрикнул вернувшийся Копорский. — Стоим до полуночи тут, господа, — довёл приказ командования своим офицерам капитан. — Казаки своё дело сделали, задержали французов у Гродно на двое суток и, отходя, спалили мост. Думаю, до утра опасаться появления больших сил французов нам не стоит, а вот для малых нашей бригады вполне хватит. В полночь отходим арьергардом в сторону Лиды.

Движение по дороге практически прекратилось, изредка проскакивал верховой или проезжала, скрипя колёсами, повозка. Воинских подразделений на тракте уже вовсе не было. В полной темноте в полночь поступил приказ отходить и кавалеристам бригады. Первым, растянувшись в длинную колонну, двинулся Новороссийский драгунский полк, дошла очередь и до Киевского.

— В походную колонну по четверо! — донеслась команда подполковника Штакельберга. — По порядку номеров эскадронов становись! Пятый, замыкающим! Аллюр шагом! Ма-арш!

— Пятый эскадрон, на месте! — скомандовал Копорский. — Четвёртый взвод идёт замыкающим дозором в трёхстах шагах, остальные взводы со мной! Марш!

— Вот и всё, уходим, — заметил сидевший рядом на коне Чанов. — Авось скоро соберёмся всей силой и остановим супостата.

— Ваня, ты оттянись от взвода немного, — произнёс поручик. — Сам знаешь, тыловое охранение не шутки. Слушайте хорошо, глядите в оба. Эти ведь могут и не дождаться утра, вплавь на этот берег перемахнут.

— Понял, вашбродь, будем сторожиться, — пообещал унтер-офицер. — Чай уж не впервой, не сумлевайтесь.

Семнадцатого июня, к вечеру, авангард Второй Западной армии Багратиона вошёл в город Лиду. В ста верстах к северу от него находилась Вильна, где должен был дислоцироваться штаб Первой Западной армии Барклая-де-Толли. Через два дня в Лиду влетел посланный ранее на север казачий дозор.

— Ваше превосходительство, французы идут большими силами в сторону Минска и по направлению к нам! — доложился начальнику штаба армии генерал-майору Сен-При старший дозора. — Взятый нами язык рассказал, что Вильна уже шестнадцатого числа занята врагом и там ждут приезда Наполеона!

— Господа, мы отрезаны от главных сил, — доложил на срочно собранном генеральном совете граф Сен-При. — С западной стороны на нас наступают четыре корпуса Жерома Бонапарта численностью около восьмидесяти тысяч человек. С севера движется корпус маршала Даву с пятьюдесятью тысячами. Замысел неприятеля ясен — это отрезать нас от Первой Западной армии и, не дав отойти на восток за Днепр, разгромить в этих лесах. У нас сорок тысяч солдат, мы, конечно, можем дать бой корпусу Даву, пока не подошли корпуса Жерома, но тогда главные силы Наполеона могут зайти в Минск и потом южнее его, отрезав нам путь отступления на восток. В этом случае катастрофа для нашей армии будет неизбежна!

После непродолжительных прений было решено идти ускоренным маршем в направлении городов Новогрудок, Несвиж и Слуцк и, обойдя Минск с юга, двигаться далее на Бобруйск, достигнув который повернуть на Могилёв, и переправившись там через Днепр, соединиться с армией Барклая-де-Толли.

— Самое главное, господа, это высокий темп марша, — подвёл итог совету Багратион. — Бросайте все тяжести, кроме пушек и боевого припаса. Ничто не должно нас задерживать. Летучий корпус генерала от кавалерии Платова Матвея Ивановича, отряд генерал-майора Иловайского и кавалерийский корпус графа Сиверса будут прикрывать наш отход в арьергарде. Задача конницы состоит в том, чтобы задержать преследующих нас французов, дав армии уйти на восток.

Рота за ротой, вытягиваясь за городскую заставу и вливаясь в огромную колонну, пылили по заштатному шляху на Новогрудок и Столбцы войска. Вот выкатились полковые обозы и пушки, прошли гренадеры восьмого корпуса генерал-лейтенанта Бороздина, и уже потопал седьмой пехотный корпус.

Приподнявшись на стременах, Гончаров вглядывался в проходившие мимо ряды, стараясь разглядеть в них знакомые лица. А вот и пятый егерский полк. С кем-то из его стрелков ему уже довелось принять бой на заставе.

— Тимофей! Тимофей, привет! Живой! — Поручик Бобылёв, идя головным в роте, помахал ему рукой.

А вот и Пинюгин Костик сорвал с головы кивер и словно мальчишка, улыбаясь во весь рот, подкинул его вверх. Да, собственно, для Тимофея он и есть мальчишка, в его неполные восемнадцать.

— Живой! Здорово, ребята! — крикнул он, махая рукой в ответ. — Будем живы, не помрём!

Прошла последняя рота, скрылась за поворотом шляха, а над дорогой всё продолжала висеть пыльная пелена.

— Пошли помалу! — донеслось от стоявшего впереди казачьего полка.

— По-олк, в походную колонну! — донёсся знакомый уже голос барона Штакельберга. — Аллюр шаго-ом! Марш!

— Эскадрон, марш! Эскадрон, марш! — понеслись команды над шляхом.

— Но-о, пошёл! — Тимофей тронул поводья, и Янтарь пристроился за последним рядом четвёртого эскадрона.

— Вот дела, считай, земляка встретили, ваше благородие, — удивлялся ехавший рядом Чанов. — Это что же получается, его аул вот прямо рядом с вами был?

— Ну, конечно, не прямо рядом, — ответил, усмехнувшись, Тимофей. — Но вот уезд — да, уезд один — Стерлитамакский.

— А моё село — оно тоже недалече, кстати, — вставил Блохин. — У нас только волости с их благородием разные. У меня Макаровская, а у господина поручика Верхоторская. Правда ведь, Тимофей Иванович?

— Правда, Лёнька, правда. Вот ведь как бывает. А я смотрю на этого Азата, слушаю, и как будто чем-то знакомым от него веет. Ну, думаю, показалось. Да не-ет, десять лет назад ведь могли только видеться. Ну, точно мерещится! А потом что-то в голове щёлкнуло, когда он отъезжал, ну я и спросил, откуда он родом. А тот: «Канакай, Стерлитамакский уезд». Тут уж всё в голове и сложилось.

— А чего же он Димэем вас кликал, ваше благородие? — поинтересовался Чанов. — «Я узнать, я узнать, — кричит, — Димэ-э-э».

— Да я откуда знаю? Ну, может, он имя моё так понимает.

— Да, конечно, Ванька, ты чего?! Он же нерусский! — воскликнул насмешливо Блохин. — Для него Тима — это всё равно что Дима, а Тимофей, стало быть, Димээй.

— Ну да, так и есть, — рассмеялся Чанов. — Как вы их ещё понимаете, вашбродь? Я смотрю, даже ихние слова знаете.

— Совсем немного. Утехин у тебя как там? Рана не кровит? Может, лучше в госпитальный обоз его?

— Нет, не надо в обоз, — ответил Чанов. — Порез неглубокий. Лекарь швы наложил и потом холстиной перетянул. Ну а мы со Степаном, как вы и наказывали, из той особой фляги с крепким хмельным всё хорошо пролили. Я сам буду за Митькой приглядывать, ваше благородие, не оставлю парня без внимания.

— Добро. Обеда не будет, сейчас дотемна всех станут скорым маршем гнать. Так что перекусываем на ходу сухарями. Нужно постараться горячим на ночёвке поужинать, хоть ту же болтушку затеять, но главное, чтобы горячая еда была. И коней, братцы, смотрите, чтобы не загнать. Овёс в саквах пока есть. Поим, кормим — всё как положено. В конях вся сила и весь смысл кавалерии.

Крупные капли застучали по коже каски, Тимофей задрал голову, подставив лицо дождю.

— Хорошо, — произнёс он, зажмурив глаза. — Хоть освежимся, какой уже день не спадает жара.

Упругие струи вымочили гребень, и он стянул с головы потяжелевший головной убор.

— Прибавили аллюр! — донеслось из головы колонны. — В пяти верстах Слуцк, поторопись, братцы!

— Но, Янтарь, но! — подстегнул он легонько поводьями коня. — Отдохнёшь скоро. Взвод рысью! — крикнул, обернувшись. — В Слуцке постой и ужин будет!

Драгуны дали шенкелей коням, догоняя поручика. Копыта глухо забили по вмиг подмокшей дороге, в стороны полетели комья грязи.

— В сторону! Вправо сдать! — рявкнул капитан, который вёл по дороге роту егерей. — В сторону! Сомнут ведь конями! Зараза! Вот же сволочи! Всего обрызгали! — Он смахнул со щеки грязевой комок. — Понеслась кавалерия. Теперь-то конечно, теперь она лучшие квартиры займёт. Это пока мы ещё до города дойдём. Подтянись, рота! — рявкнул он зло. — Ковыляете как стая гусей у пруда!

Обогнав несколько пехотных колонн, Киевский полк подскакал к выставленной при въезде в город заставе.

— Вам туда, господин подполковник, вон на ту, на южную сторону уходить, — разглядывая подмокший бумажный лист, объяснял барону Штакельбергу специально приставленный к заставе капитан. — Вот по этой улице саженей двести прямо и потом ещё вдоль Случи вверх с полверсты. Там вы по правую руку католический костёл будете проезжать. Вот как раз за ним река большую петлю делает, в ней и расположен квартал ткачей[33], где вам квартироваться.

— Так дали бы провожатых, — проворчал командир драгун. — Мы город не знаем, заедем не туда, а потом квартирмейстерство скандалить будет, что мы чужие квартиры заняли.

— Некого дать, господин подполковник. Двое были, что хоть немного его знали, так один Ахтырский полк повёл, а другой пятый егерский. А мне никак отсюда не отойти, после вас ещё колонны вскорости подойдут.

— Бардак! — недовольно буркнул Штакельберг. — Вечно у нас так. Полк, за мной! — И подстегнул коня.

С трудом найдя каменный католический костёл, поставленный у петляющей реки, драгуны въехали в так называемый район Княжьих ткачей. Среди небольших домиков виднелись длинные здания мануфактур, углублённые в землю амбары и склады. Дымило высокой трубой какое-то кирпичное здание, по улицам сновали приказчики и работные люди.

— Командирам эскадронов разместить свои подразделения! — скомандовал барон. — Первый эскадрон — туда! — Он ткнул пальцем в отходящую от главной боковую улочку. — Второй за ним, ну и все остальные тоже так же, по порядку. Занимаем квартиры, о плате за постой квартирмейстерство отдельно до хозяев доведёт. Наше дело — разместиться. По провианту и фуражу тоже позже скажу. Всё, вперёд! — Он махнул рукой. — Антон Фёдорович, а для полкового штаба вот этот домик, который побольше. Его забираем.

— Эскадрон, за мной! — скомандовал Копорский. — Шустрее, кто не хочет под дождём мокнуть!

После привычной при таком деле сутолоки все взводы и отделения получили свои места для постоя. Хозяева были недовольны, но что уж тут поделаешь, когда к тебе пришёл человек с ружьём. Потеснишься. Да и требовали с них немного, только лишь крышу над головой. А если в доме было семеро по лавкам, то и крышу-то от сарая.

— Блохин! Унтер-офицер Блохин! — крикнул Тимофей, заходя на тот двор, где размещалось его третье отделение.

— Я, вашблагородие! — Лёнька выскочил из дворового пристроя, стряхивая с мундира солому.

— Уже успел поваляться, — проворчал поручик. — Коней-то хоть почистили, прибрали?

— Так то-очно, — протянул тот. — Первым делом коней, Тимофей Иванович, обиходили. Это уж потом чуток прилегли.

— Угу, чуток, — глядя на сонную морду друга, хмыкнул Гончаров. — Ладно, посылай троих к Чанову, я ему уже всё растолковал. Пусть берут с собой торбы и мешки. Иван покажет им, куда идти. Наконец-то провиантские сподобились начать выдачу. Чуть позже и фураж начнут отпускать. В саквах-то хоть был на кормёжку овёс?

— Был, — подтвердил Блохин. — И ещё на раз коням хватит, а потом всё, запасов более нет. Если только на выпас отгонять.

— Ладно, небось, решат чего-нибудь с фуражом, — стряхивая воду с фуражки, проронил Тимофей. — Одной травой на выпасе боевого коня не накормишь. Да и будет ли время для этого?

— Так вроде же отбросили неприятеля, вашбродь? — пристально вглядываясь в глаза командира, произнёс Лёнька. — Целую уланскую дивизию у Мира расколошматили. Неужто опять лезут?

— А как ты хочешь, когда вся Европа на нас пошла? — хмыкнув, сказал Тимофей. — Полмиллиона солдат. Из них вообще будет ли французов половина? Вряд ли. Пруссаки, австрийцы, поляки, голландцы, — перечислял он, загибая пальцы на руках. — Датчане, португальцы, испанцы, швейцарцы. Пара десятков германских и итальянских государств ещё своих людей выставили. И даже, говорят, какие-то арабы-мамлюки есть[34]. Воистину, нашествие двунадесяти языков. Конечно, будут «лезть». Неужто не найдут, кого на нас послать, и дадут спокойно отойти?

— Да-а. — Лёнька огорошенно покачал головой. — Полмильёна! Пять раз по сто тысяч! Обалдеть! Откуда людей-то столько набрали?

— Ещё наберут, не волнуйся, — фыркнул поручик. — Это на Западе забава такая, раз в сто лет к нам приходить, получать и потом ещё сто лет у себя скулить. Капитан Копорский говорит, казаки командованию доложились, что к разбитой дивизии Рожнецкого большие подкрепления подходят. Не сегодня-завтра соберутся и за нами вслед опять двинут. Так что не знаю, сколько нам ещё отдыха дадут. Ладно, Лёнька, хватит болтать, давай уже, иди, определяй, кто у тебя за припасом отправится.

Тимофей развернулся и пошёл с внутреннего двора в сторону улицы.

— Рожков, Носов! — крикнул в открытый сарайный проём Блохин. — И за старшего Балабанов Елистрат будет. Собирайтесь-ка, братцы, за провиантом сейчас пойдёте!

Дождь пролил полночи, ветер под утро разогнал тучи, и взошедшее солнце обогрело землю.

— Ох как парит, как парит! — подставляя лучам лицо, блаженно произнёс Клушин. — Сейчас бы босиком да по травке сельского выпаса. Сверху печёт, а в ногах прохлада. Хорошо.

— Да-а, с таким-то солнцем дорога за день просохнет, — правя остриё клинка, заметил Тимофей. — Я уж думал, надолго дождь зарядил, а он вон как, только слегка землю промочил.

— Так и хорошо ведь, вашбродь? — оторвался от починки офицерского мундира денщик. — Грязи не будет, дороги хорошие, стираться и чистить меньше нужно.

— В том-то и дело, что дороги хорошие, — осторожно трогая пальцем кромку лезвия, заметил поручик. — По таким дорогам только на восток и маршировать. Лучше бы они в грязи, сволочи, тонули. Уж мы-то к такому привычные. А так бы ещё денёк-другой войскам отдохнуть в Слуцке — и на Бобруйск.

— Поручик Гончаров тут ли?! — донеслось с улицы. — Где он, братцы?!

— Да вон в том доме! — донёсся отклик, и в калитку заскочил драгун в мундире трубача[35].

— Ваше благородие, эскадронный трубач Акатьев! — доложился он, козырнув. — Господин капитан повелел по всем командирам взводам пробежаться, просит вас срочно к нему явиться.

— А чего «Командирский сбор» не протрубил, а Данила? — откладывая саблю, поинтересовался Гончаров. — Вот оно тебе нужно — по всем переулкам бегать?

— Дэк, я бы и протрубил, — проговорил тот, вздохнув огорчённо. — Только вот велено было их благородием без лишнего шума и суеты всех господ звать.

— Понятно, что ничего не понятно, — промолвил, вставая с чурбака, Тимофей. — Ладно, Данила, беги, сейчас буду. Давай мундир, Степанович.

— Ваше благородие, ещё чуток, последние стяжки! — воскликнул, орудуя иглой, Клушин. — Ну ведь криво будет, если поспешим.

— Да куда уж там криво? — хмыкнув, высказался поручик. — Главное, чтобы сам эполет на плече сидел.

— Ну не скажите, Тимофей Иванович, — прокалывая сукно, пробурчал Клушин. — Немного вбок али вниз — вверх сместишь, и глядеться будет худо. У вас и так тут рукав от уланского копья рваный. Зашил его, конечно, но всё равно как будто чуть-чуть складочка есть.

— Да брось ты — «складочка», Архип Степанович! — отмахнулся Тимофей. — И так хорошо! В сто раз лучше, чем было! А после всех заявлюсь, Пётр Сергеевич ведь на вид поставит. Давай уже!

— Всё, всё, вашбродь, почти готово, — прошепелявил, перекусывая нить, Клушин. — Во-от, расправим его. Ну как — красота?!

— А то! Как новенький! — воскликнул Тимофей, облачаясь. — Степаныч, ремень с портупеей. Так, теперь офицерский шарф. Саблю в ножны. Ага, и каску ещё давай! Всё, пошёл я!

— Подсаживайся! — Капитан кивнул, указывая зашедшему Гончарову, на стоявшую подле стены лавку. — Кого у нас ещё нет? Новицкого? Данила! — гаркнул он, открыв дверь. — Ты командира второго взвода нашёл?! А почему его до сих пор нет здесь?! Что за «не могу знать»?! Бегом за ним! У нас времени нет ждать!

Не успел трубач выскочить на улицу, как в калитку заскочил запыхавшийся молодой офицер.

— Долго собираетесь, господин прапорщик, — не ответив на его приветствие, бросил недовольно Копорский. — Ставлю вам на вид!

— Виноват, господин капитан. — Тот щёлкнул каблуками. — Цирюльник задержал. Более не повторится!

— Чего там цирюльнику делать-то было? — толкнув Тимофея в бок, прошептал Ревунов. — Там ни усов, ни щетины, так, лёгкий пушок.

— Господа, не будем терять время, объявляю вам приказ командующего армией генерала от инфантерии князя Багратиона, — провозгласил, оглядев собравшихся, Копорский. — Формируемому из казачьих полков атамана Платова и кавалерии четвёртого корпуса отряду поручено сдержать подходящие войска французов у местечка Романова. Наш полк входит в этот отряд. Кавалерию поведёт сам генерал-майор Васильчиков. Также ему под командование придаётся ещё и пятый егерский полк, который отлично зарекомендовал себя в сражении при Мире. Егеря уже выступили ночью, дабы занять позиции у моста на реке Морочь, именно там и предполагается дать французам бой. Господа, командование понимает, что мы не получили обещанного отдыха, но надеется на нашу доблесть и выдержку. У армии впереди трудный марш на Бобруйск и Могилёв, и с её плеч во что бы то ни стало нужно сбить преследующего неприятеля. Кому же, как не нам, поручить такое?

— Когда выступаем, Пётр Сергеевич? — поинтересовался Назимов.

— На все сборы дано три часа, — ответил тот. — То есть в полдень мы уже должны выйти за слуцкие предместья. Вчера вами задавались вопросы по фуражу, так вот, поясняю, армейское интендантство начинает его отпуск для нас прямо сейчас. Получаете норму на трое суток и укладываете в саквы. Ещё одну норму драгуны получат для кормёжки перед выходом. Сухарный запас нам тоже восполнят. По пороху никаких вопросов быть не должно, патроны заготовлены ещё загодя. Вопросы?

Вопросов не было, и отпущенные капитаном офицеры поспешили в свои взводы.

— Туда-сюда, как челнок у ткачихи, мечемся, — ворчал Ярыгин. — Кто-то, значит, бока будет на постое мять, а нам седалище отбивать на марше.

— Ладно, мы — седалище, а егеря вообще, говорят, не отдохнули, — заметил Чанов. — Посерёд ночи их подняли, вот уж кто ноги отбивает. У нас-то тут всё рядом, на коне. — Он похлопал по седельному чемодану. — А они на себе тащат.

— В сторону! Посторонись! — донеслось из хвоста полковой колонны. Мимо на рысях проскакал эскадрон ахтырцев.

— О-о, а вот и гусары проснулись! — воскликнул насмешливо Блохин. — Так шли бы за нами, как башкирцев полк, нет ведь, с го-онором, драгуны впереди, значит, обогнать надо.

В ночь на второе июля прибывший к реке Морочь русский отряд расположился у переправы. Несколько казачьих сотен полка Иловайского встали заставой в полверсте перед мостом на правом берегу. Полки Краснова, Андриянова, Кутейникова, первый Башкирский и Карпова атаман Платов расположил у самой реки, спешив их и скрыв в кустарниковой поросли. Сам Матвей Иванович вместе с генералом Васильчиковым объезжал позиции, строя стратегию предстоящего боя. Вот от следовавшей за ними по пятам свиты отделились вестовые и поскакали к стоявшим на левом берегу полкам. Егеря, получив указание, начали расставлять цепи у самой реки, сюда же выкатила свои орудия и вторая Донская конноартиллерийская рота. Литовский уланский и Ахтырский гусарский полки прошли немного вверх по течению.

— А мы что же на месте стоим?! — волновались драгуны. — Без дела тут будем?

— Может, дорогу на Слуцк доверили прикрывать? — предположил Мозырев. — Вдруг казаки дрогнут, а тут мы, регулярная кавалерия, врага в линиях встретим.

Вдали, с запада донеслась еле слышная россыпь выстрелов, и через какое-то время показалось пылевое облако.

— Казачий дозор, казачий дозор отскакивает! — разнеслось над порядками. — Видать, неприятель преследует!

Действительно, за несущимися в сторону моста казаками показалась плотная масса французской кавалерии. Сотни из полка Иловайского у заставы завязали её боем, но теснимые превосходящими силами неприятеля начали откатываться к реке.

— Бегут! Бегут, сукины сыны! — всполошились драгуны. — Эдак они и мост супостату сдадут! Отбивать будем! Где сигнал?! Помочь бы казакам надо!

А над полем уже звенел трубный проигрыш. «Атака! Атака! Атака!» — выдували сигнал казачьи трубачи. Стоявшая в засаде лёгкая конница, разворачиваясь в лаву, ударила во фланги и тыл французов. Те, не выдержав атаки, обратились в бегство и преследуемые скрылись из глаз. Прошло немного времени, и издали донёсся протяжный грохот.

— Залпы, залпы ружейные! — возвестили опытные служаки. — Вишь как бахает! Похоже, вражья пехота по казакам залпами бьёт!

И правда, отброшенные французскими батальонами русские и башкирские сотни откатывались обратно к реке, а за ними виднелась вновь перешедшая в наступление масса неприятельской кавалерии.

Казачьи полки переправились на правый берег и подожгли за собой мост.

— Полк, спешиться! — раздалась команда барона Штакельберга. — Ружья с собой! Коноводам принять коней! Усиливаем стрелковую цепь егерей! Быстрее, быстрее выдвигаемся! Неприятель на подходе!

— Взвод, в цепь! — скомандовал, выбежав на берег, Гончаров. — Братцы, велено вас усилить! — крикнул он стоявшим тут пехотинцам в зелёных мундирах.

— Тимофей, привет! — Егерский офицер помахал ему рукой. — А я смотрю, лицо знакомое, а это ты!

— Привет, Костя! — откликнулся Гончаров, подходя к знакомому прапорщику. — А я тебе ещё тогда, на заставе, говорил, что мы увидимся. Видишь, не соврал.

— Французы! — раздались крики в цепи. К горящему мосту неслась колонна вражеской кавалерии.

— Бам! Бам! Бам! — забили ядрами пушки Донской конноартиллерийской роты.

— Батальон, целься! Эскадрон, целься! — закричали, перебивая друг друга, командиры егерей и драгун. — Дистанция до цели три сотни шагов! Залпо-ом, пли!

Так же, как и все, Тимофей выжал спусковой крючок ружья. Сейчас он был такой же стрелок, как и сотни других стоявших в цепи. Ударили картечью казачьи пушки. Оставив на правом берегу несколько десятков тел, кавалерия противника откатилась.

— Всё, что ли, сбегли? — удивлённо спросил орудовавший шомполом Носов. — Я только три раза успел пульнуть, один — залпом, а два раза — так. Что же это, неужто отбились?

— Нака-атят, — проверяя ногтем курковой кремень, пробасил Данилов. — Это они сдуру хотели речку перескочить, внахалку, на авось. Не вышло. Сейчас пехоту подтянут и уже с напором пойдут.

— Плохо горит. — Гончаров кивнул на мост. — Древесина сырая. Эдак ещё часа два, а то и три пройдёт, пока рухнет. Легко можно перебежать.

— Да ну-у, чадит же? — Пинюгин недоверчиво покрутил головой. — Кто же в здравом уме в огонь полезет?

— Эх, Костя, Костя. Если бы я сам по огню на штурм шекинской столицы с ребятами не хаживал. Только там по-другому горело, не как здесь. Ханцы нефть, разлитую вдоль стен, зажгли и орут, веселятся на стенах, глядят, как наши пехотинцы заживо сгорают. Ну у нас командир Нарвского полковник Бомбель лихой был вояка. Саблю выхватил. «Вперёд, братцы, — кричит. — За мной! Всем мундиры и сапоги новые!» И в самый огонь прямо к воротам бежит. Ну мы штыки на ружья — и следом.

— И как? — широко раскрыв глаза от удивления, поинтересовался Пинюгин. — Прорвались?! Не сгорели?!

— Как видишь, живой, — усмехнувшись, ответил Тимофей. — Перед тобой же стою. Прорвались, перекололи всех у ворот штыками, и в город. А за нами всё войско в прорыв. Куртка дымится, вся кожа в волдырях, сапоги запеклись. Но ничего, почти никого из полка не потеряли. Такая на нас тогда ярость нашла, а ханцы, напротив, сникли.

— Да-а, — протянул удивлённо прапорщик. — А вам-то потом всё поменяли?

— Ну, мундиры-то попозже заменили, конечно, — промолвил Гончаров. — Они ведь всё жжёные были, не заштопаешь. А вот в сапогах палёных мы ещё долго щеголяли. С сапогами оно, конечно, сложнее. Зато сейчас, видишь, на ногах новенькие, и ещё пару с собой вожу, рука не поднимается выкинуть, не сношенная. Тебе-то, случайно, не нужно? Удобные.

— Да нет, спасибо, — поблагодарил Пинюгин. — Свои хороши. Разношенные.

— Иду-ут, иду-ут! — разнеслось по цепи. — Французы идут!

Действительно, с западной стороны по дороге пылила большая колонна.

— Ну вот, всё только начинается, Костя, — произнёс, вглядываясь в даль, Гончаров. — Внимание, взвод, оружие проверить. Замок оглядеть! Время есть — всем затравочное прочистить, у кого сколы — кремень сменить!

Откуда-то с тыла, где стояли с конями артиллерийские передки, к мосту подбежали с кожаными вёдрами три казака. Они выплеснули что-то из вёдер на мост, и в небо взметнулось чадное пламя.

— А вот это правильно, — одобрил Тимофей. — Теперь-то десять раз подумают, стоит ли по мосту соваться. Дёготь, смолу или скипидар плеснули, — пояснил он Пинюгину. — У обозных всегда такое есть, ну и у конной артиллерии, выходит, тоже. Ладно, Костя, пошли к людям.

Пройдя вдоль цепи, Тимофей нарочито громко подшутил над Очеповым, проверил ружьё у Носова, похвалил и, достав из боковых ножен штык, проверил его заточку.

— Молодец, Егорка, острый! — крикнул он, чтобы расслышало как можно больше народу. — Таким штыком только и рвать французу мундир. Не робей! Он тебя и сам боится! Он ведь разбойник, за чужим пришёл, а ты-то ведь на своей земле! Братцы, целься верней! — крикнул он, выйдя перед цепью. — Штуцерники бьют по своей сноровке, всем остальным — огонь по команде! Положение для стрельбы — «с колена»! Нечего всем телом пули ловить! Штык при себе рядом держи!

— Ба-ам! — басовито бахнула стоявшая напротив моста казачья пушка. — Ба-ам! Ба-ам! — ударили вслед все выставленные вдоль берега орудия. Ядра понеслись в подходившую к реке Морочь колонну. Командующий наступлением французский генерал отдал команду, и его войска начали разворачиваться в атакующие порядки. Вперёд поскакали конные егеря, вслед за ними побежали вольтижёры, позади, в батальонных колоннах двигалась линейная пехота. По флангам, равняя линии, шли гусары и уланы. То здесь, то там падали наземь фигурки, сбитые ядрами или пулями штуцерников.

Выскочившие на берег конные егеря французов дали залп из своих короткоствольных ружей. Над головами стрелков в русской цепи свистнули пули.

— Огонь без команды, по своему прицелу! — долетел крик Копорского.

— Взвод, огонь без команды! — продублировал Гончаров. — Целься верней, братцы! Бей на выбор, тут сто шагов всего!

Разделявшая противников река была неширокая, и русские стрелки выбивали вражеских всадников из своих ружей. Те же не спешили отъезжать, разрядив вслед за ружьями и пистоли.

— А-а, вот оно что, — прорычал, скусывая кончик патрона, Тимофей. — За ними пехота спешит. Братцы, внимание, на подходе застрельщики французов! Всем перезарядиться! Огонь по пехотинцам!

Вот они, невысокие, одетые в синие с жёлтой окантовкой мундиры солдаты. Выскочив на берег, часть из них кинулась к реке, остальные, рассыпавшись в цепь, повели огонь из ружей. Сотня с красными султанами на киверах бросилась к мосту, он же продолжал жарко пылать. Не рискнув лезть в огонь, вольтижёры, похватав валявшиеся у моста жердины и брёвна, кинулись в воду. Казачья пушка ахнула и окатила реку ближней картечью. Вода окрасилась кровью, по течению понесло несколько трупов, но «красные султаны», не считаясь с потерями, подняв вверх свои ружья, ринулись к противоположному берегу.

— Упорные! — прорычал, заканчивая перезарядку ружья, Тимофей. — Нельзя им зацепиться за наш берег, переправятся всей массой и сомнут. Взвод, штыки на ружья надеть! — И сам потянул гранёный клинок из ножен. — В атаку! За мной! Ура!

— Ура-а! — перебивая крики, вой и стоны, грянуло за спиной, в атаку, помимо драгун, шли егеря.

Скоротечный ближний бой. Красный султан колыхнулся перед глазами, вольтижёр, выскакивая из воды, ткнул своим надетым на ружьё штыком. Привычно отбив вражеский клинок, Тимофей с проносом всего тела вперёд, как когда-то давно его учили ещё в депо, вонзил свой штык противнику в грудь. Громкий хруст. Ружьё на себя! Красное жало выскочило из пробитого тела, и оно осело, а Тимофей в это время уже проскакивал с правого бока. «Бам!» — Он спустил курок, целясь в рвавшегося к нему нового противника. Пуля, влупив в упор, откинула его, и он упал в воду.

— Хэк! — Носов с выдохом уколол напиравшего с левого бока вольтижёра. Тот тонко завизжал и попятился назад. — Стой! А-а-а! — Подскочивший Чанов с ходу вонзил ему штык в живот.

Потеряв часть солдат, «красные султаны» бросились прочь, на свой берег, вслед им гремели выстрелы. На правом берегу в это время царило что-то непонятное. Вместо того чтобы помочь своей лёгкой пехоте, французы начали откатываться на запад.

— Ура-а! — долетело до ушей. С правого фланга, развернувшись в лаву, неслись казаки и гусары. Вслед за ними скакали в линиях уланы Литовского императорского полка. С визгом и улюлюканьем, выпустив тучу стрел, мчались башкирские сотни.

Французы, не выдержав флангового удара, оставив на месте боя множество убитых и раненых, отступили к местечку Тимковичи.

— Если бы не их тяжёлая пехота, в капусту бы всех порубали! — хвалились возвращавшиеся из атаки ахтырцы. — Как мы им?

— Молодцы, чуток бы раньше, — относя от берега своих раненых, отвечали егеря и драгуны. — Ещё бы немного — и всем скопом бы на нас француз полез. Едва ли смогли бы его удержать.

— Нельзя было раньше, братцы! Начальство ждало, когда совсем втянутся.

— Трое раненых, один убитый в эскадроне, — подвёл итог потерям после доклада командиров взводов Копорский. — Короткий, но злой бой был. Конные егеря — это ерунда, вольтижёры нам крови стоили. Хорошие, отважные стрелки. А эти, которые с красными султанами на киверах, у них из первых рот батальонов. Считаются вольтижёрской элитой, в них самых опытных солдат переводят. Вот они-то и бились отчаянно. Ладно, я к командиру полка на доклад. Александр Маратович, Потапова к лесу к казакам снесите, у них там повозки есть. Верхом мы его не вывезем. И коноводов крикните, пусть коней подают. Долго, поди, не задержимся тут, небось, скоро опять на марш двинем, армию догонять.

Связав боем неприятеля у Романова и нанеся ему серьёзные потери, сводный отряд атамана Платова и генерал-майора Васильчикова поспешил вслед за отходившей к Бобруйску Второй Западной армией. У сгоревшего моста через Морочь и брода ещё трое суток стояли полк Кутейникова и первый Башкирский, демонстрируя французам активность. Те же, ожидая подхода основных сил, всё это время занимали оборонительные позиции у Тимковичей. Только на исходе третьих суток конный заслон снялся и ускакал на восток. Между тем, достигнув шестого июля Бобруйска, армия Багратиона смогла беспрепятственно переправиться через Березину. В ста десяти верстах к северо-востоку находился Могилёв с единственным в этих местах постоянным мостом через Днепр. А уже за Днепром в районе Витебска располагались и основные силы русских — Первая Западная армия Барклая-де-Толли. Всего сто десять вёрст было до переправы через Днепр, но их ещё нужно было пройти.

Дав войскам небольшой отдых в Бобруйске, князь Багратион распорядился выступать в сторону Могилёва. Корпус Жерома, потрёпанный в арьергардных боях, серьёзно отстал, и часть донских казачьих полков вместе с Киевским драгунским перевели в авангард.

Восьмого июля большой дозор, состоявший из казачьей сотни есаула Чеботарёва и драгунского эскадрона капитана Копорского, выехал рано утром из города Быхова, куда растянутые на марше части Второй армии заходили всю ночь, двигаясь по дороге на север.

— На сорок вёрст армейская колонна тянется, — поведал Копорскому ехавший рядом есаул. — Мы вот вчера в Быхов заскочили, а заслоны из полков Иловайского ещё даже из Рогачёва не вышли. А как уйдёшь — обозы ведь и раненых не бросишь.

— Да-а, скорее бы за Днепр перемахнуть, — произнёс Копорский. — Там уже такой вечной угрозы, как сейчас, не будет. Пока мы войска Жерома отбивали, южнее, у Слонима, уже саксонский корпус Ренье заметили. Чуть-чуть не успели нам французы мышеловку захлопнуть. С запада Вестфальский корпус шёл, с севера Даву наступал, с юга — саксонцы, а на восток отойти нам бы полноводный Днепр не дал. Вот бы получилась западня.

— Да-а, Днепр — река серьёзная, — заметил сотник. — Нам бы и то нелегко её было бы переплыть, а уж вам или той же пехоте такое вообще не по силам. Потому и гонят войска к Могилёву, армии позарез мост нужен.

— Ещё как нужен, — подтвердил капитан. — Ладно, хоть до города недалеко осталось, от Быхова до Могилёва всего-то каких-то пятьдесят вёрст. С десяток мы уже сегодня прошли, так что уже к вечеру доберёмся до места и встанем на постой. Ну что, головной дозор посылаем вперёд?

— Ну да, надо бы, — согласился Чеботарёв. — Перелески начинаются, так-то ночью наши тут из атаманского полка Балабина проезжали, спокойно в округе, говорят. Но лучше уж посторожиться. Хижняк! Лука Антипыч! — Он махнул рукой ехавшему впереди хорунжему. — Бери три десятка из первой полусотни, скачи с ними впереди, в версте от нас!

— Поручик Гончаров! — крикнул призывно командир эскадрона. — Бери своих фланкёров, будешь с казаками в головном дозоре следовать! Ночью тут уже дозор атаманцев проскакивал, всё спокойно было, но вы всё одно поглядывайте.

— Слушаюсь, Пётр Сергеевич, есть следовать дозором, — откликнулся Тимофей. — Четвёртый взвод, влево принять! Аллюр рысью! За мной марш!

Драгуны, обойдя основную колонну, поскакали следом за командиром. Дорога шла берегом Днепра, могучая река оставалась по правую руку, по левую была лесная опушка. Ярко светило солнце, отдохнувшие в Быхове кони шли по хорошо натоптанной дороге лёгкой рысью.

— Неужто ты прямо как меня Суворова видел, Лука Антипыч? — недоверчиво расспрашивал ехавшего рядом казачьего командира Тимофей.

— Вот те истинный крест! — стянув с головы шапку, перекрестился тот. — Ну чего мне врать? Мы его с Ермаком Кутейниковым, дружком моим, поддерживали маненько, когда через последний перевал к Иланцу шли. Да-а, тяжко было, думал, уже не увижу Дон. Мы тогда последние пики изломали и на костре сожгли, чтобы хоть немного обогреться. А Александр Васильевич-то шебутной, всё хорохорился ведь, шутковал. «Прорвёмся, братцы, — говорит. — Чтобы русский да не прорвался?» Последнюю ночь перед тем, как в долину эту рейнскую спуститься, на самой ведь горной горбушке ночевали. Пурга, не видать ничего, служивые все в кучках сидят, чтобы хоть как-то от ветра укрыться. А он в мундире одном от кучки к кучке ходит да подтрунивает над теми, кто ружьё бросил или кто много жалуется. А за ним адъютант его следом: «Ваша светлость, наденьте шубу!!» А он: «Уйди! Убери ты свою шубу! Я что солдатам скажу?!» Ну мы потом кафтан-то его упросили накинуть, наш казачий, с овчинным подкладом. Да он перед спуском всё одно и его скинул. «Вперёд, братцы! — кричит. — Конец похода впереди! За мной!» Вот ведь челове-ек! Нет нынче таких. Ох ты, гляди-ка, село! — Он поднялся на стременах, вглядываясь вперёд.

Объехав речную петлю и миновав перелесок, отряд оказался на околице приличного села. Виднелись купола и кресты двух храмов. В самом центре, среди серых, крытых дранкой крыш крестьянских изб, выделялся большой каменный дом.

— Наверняка там и площадь в самом центре. — Чеботарёв махнул рукой в сторону села. — Передохнём маненько да местных расспросим. Ну что, пошли? Но-о! — И подстегнул жеребца.

Тимофей дал шенкелей Янтарю, догоняя есаула. Длинная улица, сделав изгиб, действительно вывела отряд к небольшой базарной площади. На ней в этот час было тесно. Ещё на подъезде стали видны суетящиеся толпы людей. До ушей донёсся шум множества голосов и конское ржание. Навстречу отряду ехали десятка два верховых.

— Атаманские, что ли? — произнёс удивлённо Чеботарёв. — Чего это они всем полком, что ли, дозорили? Да нет, султаны на башке. Гусары?

Рука Тимофея самопроизвольно потянула из ольстряди пистоль. Какое-то инстинктивное, подспудное чувство тревоги кольнуло душу. Ехавший впереди во главе с Грицаком десяток казаков замер на месте. Поручик и есаул поравнялись с ними. В десяти шагах ехавший первым навстречу всадник помахал рукой.

— Mes amis, de quel régiment êtes-vous? Qui cherchez-vous?[36] — крикнул он приветливо.

— Французы! — рявкнул есаул.

Рука выдернула пистоль, и Тимофей разрядил его в упор, в грудь кричавшему.

— Руби-и! — заорал Чеботарёв, рванув из ножен саблю. Дюжина казаков наскочила на ошалевших от неожиданности французов. Сверкнули клинки, и на землю упало ещё несколько человек.

— Аларме! Козакес! — понеслись в сторону площади уцелевшие. — Аларме-е! — раздались на ней истошные крики.

— Тикай! — разворачивая коня, рявкнул есаул. — Гони-и! Там французов тьма!

Не помня, как развернул Янтаря, Тимофей нёсся по сельской улице прочь.

«Надозорили, блин! Какого ляда головной вперёд не послал, идиот! — ругал он себя. — На казаков понадеялся, а их десяток зевнул, замешкался, и вот он — итог! На хвосте теперь несколько сотен! Попробуй оторвись!»

Французская погоня растянулась по дороге так же, как и русский отряд. Впереди всех скакали всадники на лучших конях. Счастье дозора, что его кони не были так утомлены долгим маршем, как у преследователей, а то бы задних уже давно порубили.

— Отбить бы их немного, оттянуть! — крикнул скакавший рядом с Тимофеем Хижняк. — Есть там хорошие кони, посекут у кого из наших слабые.

— Павел Невзорович, а может, как у границы, завалом придержать?! — предложил Гончаров.

— А что, мысль, наших только нужно предупредить! — откликнулся Чеботарёв. — Чтобы навстречу вынеслись! Семёнко, у тебя конь самый резвый, пулей лети вперёд! — крикнул он скакавшему впереди казаку. — До атамана прямо скачи! Доложись, что французы рядом. Тимофей, топоры есть?!

— В каждом отделении свой! — подтвердил поручик.

— Посылай вперёд с ними! — крикнул есаул. — И у моих пяток есть. Хижняк, летите вперёд, там в версте дорога в лесу у оврага проходит, готовь завал! Тимофей, пострелять можете? Чтобы хоть немного придержать погоню?

— Можно. Вон как раз вверх дорога пошла. Взвод! — рявкнул он что было сил. — На вершине разворачиваемся и ведём огонь из ружей!

Дав залп, драгуны припустились по дороге. Минуту, от силы две, они дали казакам, но и сами посадили себе погоню, что называется, на спину. Гончаров чётко понимал: если у казаков ничего не получится с завалом, уйти уже не удастся. Выхватив из нашейной кобуры последний заряженный пистоль, он, обернувшись, выстрелил назад. Всё, теперь из оружия только лишь сабля.

Дорога нырнула в лес, саженей триста, и, похоже, вот оно то место, про которое говорил есаул. Среди деревьев мелькали людские фигуры.

— Быстрее! В карьер! — рявкнул Тимофей, настёгивая коня.

Три десятка всадников пронеслись мимо овражного ската, а за их спинами с треском повалились деревья. Громыхнул короткий злой залп, и за ним ударила частая россыпь выстрелов.

— Аллюр рысью! — оглаживая разгорячённого скачкой Янтаря, гаркнул поручик. — Сбавляем темп! Коням передышка!

Оставшийся до Быхова путь шли размеренной рысью и, только уже завидев его окраины, у заросшей кустарником днепровской старицы перешли на галоп. Отставшая было у завала погоня опять настигала отряд.

«Где же казаки?! Почему нет подмоги?! — терзала Тимофея мысль. — Похоже, придётся спешиваться и принимать бой в городе. На взмыленных конях точно много не навоюешь!»

— Ура-а! — вдруг грянул клич множества глоток. От заросшей старицы, растягиваясь широким полукругом в лаву, вынеслось несколько казачьих полков. Участь французов была печальная. На измождённых погоней конях и уйти от казаков? В плен попало двести шесть нижних чинов и восемь офицеров, в их числе оказался и один полковник. Большая часть погони была изрублена.

— Конные егеря. — Копорский кивнул на шедших под конвоем французских кавалеристов. — Как это вы их сразу в селе-то не опознали, а Тимофей? У них же мундиры характерные и султаны на киверах зелёно-красные? У кого из нашей армии вообще есть такие?

— Да быстро всё тогда так произошло, Пётр Сергеевич, — произнёс Тимофей, пожимая плечами. — Только ведь разъезд казаков там проезжал, всё вроде спокойно было. А тут всадники навстречу и «мес амис» тебе орут. Ну и понеслось.

— Да-а, а могли бы они ведь вас порубить или вот как этих под конвоем бы повели, — заметил капитан. — Повезло, что у них кони были уставшие. Вояки серьёзные. Третий конноегерский императорский полк. Кстати, командира его полковника Жозефа Сен-Мара тоже в плен взяли. С ним сейчас сам Багратион беседует.

— Ого-о, — протянул удивлённо Тимофей. — Целый полковник! Повезло. Не ему, конечно, нам.

— Вам, нам, — буркнул, хмурясь, Копорский. — Везение — штука относительная. Ясно одно — Могилёв занят французами, а вот сколько их там и что нам теперь делать, это предстоит решать князю. И выбор у него, я тебе скажу, невелик. Мост через Днепр есть только в самом Могилёве, и, если неприятель перегородил нам дорогу большими силами, значит, быть жестокому бою. Да, и ты ещё не забывай, что с запада за нами вслед идёт корпус Жерома Бонапарта. И принимать решение, как нам быть, Багратиону нужно побыстрей.

Девятого и десятого июля на север из Быхова один за другим ушли семь казачьих полков.

— На разведку отправляют, — пояснил своим командирам эскадронов подполковник Штакельберг. — Казакам велено точно вызнать о собранных под Могилёвом силах французов. Нам же приказано готовиться к бою, господа. Предстоит жаркая битва по прорыву к Днепровскому мосту. В авангарде пойдёт корпус генерал-лейтенанта Раевского. Нашему полку предписано вместе с Ахтырским гусарским и тремя казачьими полками прикрывать левый фланг корпуса.

Возвратившиеся из разъездов казачьи дозоры сначала доложили, что перед Могилёвом стоит небольшой французский заслон. Основываясь на этом, Багратион принял решение освободить сам город от неприятеля, для чего тут же начал готовить у Быхова ударный кулак. Одновременно с этим он приказал Платову вести непрерывную разведку и наблюдение за противником и постоянно ему докладывать о любых добытых сведениях. Десятого июля, в полдень, атаман сообщил командующему армией, что в районе Могилёва сосредоточивается весь корпус маршала Даву и большая часть его уже заняла подготовленный рубеж обороны примерно в двенадцати верстах южнее города, у села Салтановка. А с запада, со стороны Минска, и с севера к нему идут многочисленные войсковые колонны для усиления.

Тогда Пётр Иванович распознал намерение Даву. Ему стало ясно, что тот хочет превратить Могилёв в смертельную ловушку для Второй Западной армии, измотать её в оборонительном сражении и, окружив, разбить. Обстановка для русских войск складывалась крайне опасная. Надежды пробиться силой через Могилёв не было. Попытка уйти без боя, уже сблизившись с неприятелем практически вплотную, затруднялась тем, что армии предстояла переправа через полноводный Днепр. Наведи её — и такая переправа, на глазах у врага, могла бы закончиться полным разгромом. Обмануть маршала Даву только лишь одними манёврами было трудно. Это был самый лучший полководец Наполеона.

Оставалось только одно решение — это нанести войскам противника сильный, отвлекающий удар, целью которого было ввести Даву в заблуждение, скрывая истинные намерения Багратиона. Нужно было заставить маршала поверить в то, что русские полезли в приготовленную для них ловушку и что они наступают на Могилёв всеми своими силами, и в это же самое время, выстроив переправу, уйти на левый берег. От правильно выбранной тактики этого фальшивого наступления зависело сейчас спасение всей армии. Обмануть врага можно было только в том случае, если бы он почувствовал на себе силу ударов русских. Только искусно проведённое наступление ограниченных сил, действующих самоотверженно и напористо, могло бы связать войска противника и наглядно показать их командующему, что его план удался. Такое грандиозное дело Багратион мог поручить только генерал-лейтенанту Раевскому, зная его как доблестного и умелого командира.

В городе Быхове началось спешное сооружение моста для переправы армии через Днепр, а седьмой пехотный корпус Раевского двинулся в сторону французов.

Оборонительные позиции неприятеля под Салтановкой были хорошо прикрыты природным рельефом. С фронта они были защищены ручьём в глубоком овраге, через который на большой дороге была построена плотина из наваленных деревьев и настлан бревенчатый мост. С востока протекал Днепр. А вся местность, прилегающая к реке, была сильно заболоченной и непроходимой для войск. На западе правый фланг французской позиции, тянувшейся до деревни Фатово, прикрывался густым лесом и речкой Фатовкой. Второй мост у этой деревни был заблаговременно уничтожен, а корчму, стоящую на берегу оврага, французы превратили в блокгауз, наделав в стенах бойницы для ведения ружейного огня. Все плотины и мосты, являвшиеся единственно доступными переходами через болотистые берега ручья, были по указаниям Даву сломаны или забаррикадированы. Всюду выставлялись пехотные подразделения, прикрытые множеством орудий. За деревней Фатово же располагался сильный кавалерийский резерв в виде пятой кирасирской дивизии генерала Валанса.

На рассвете одиннадцатого июля Раевский атаковал двумя егерскими полками центр неприятельской позиции у плотины Салтановки. Передовые посты французов бежали за овраг, но взять саму плотину русским не удалось. На всех высотах за оврагом расположилась мощная французская артиллерия, которая простреливала подходы и наносила чувствительные потери наступающим. Густые цепи из лёгкой пехоты неприятеля вели плотный огонь, а с высот постоянно выходили контратакующие батальонные колонны. Русские подтянули к месту боя свою артиллерию, и началась орудийная дуэль. Продолжая атаки на центр противника, Раевский поручил двадцать шестой дивизии Паскевича обойти позиции французов слева по лесным тропам и атаковать их правый фланг у деревни Фатово. В усиление дивизии были переданы Ахтырский гусарский полк, три казачьих и Киевский драгунский полки.

Колонной по двое в ряд шла русская кавалерия через густой лес. Драгуны прижимали головы к конским гривам, чтобы не расшибить их о ветви деревьев. В руках у всех были ружья. Глаза насторожённо ощупывали заросли в поиске врага. Вот уже несколько минут впереди них, там, куда убежали егеря из пятого полка, слышалась частая россыпь выстрелов.

— Чуток влево, братцы! — По обочине и кустам лесной дороги на звук боя побежало ещё егерское подкрепление.

— Из какого полка, ребята?! — крикнул, принимая в сторону, Копорский.

— Сорок первый, генерала Палицына! — отозвались стрелки. — Велено пятый поддержать! Француз напирает!

Стрельба впереди усилилась, и подполковник Штакельберг дал команду двинуться вперёд. Колонна кавалерии с топотом понеслась по лесной дороге. Впереди мелькнул просвет. Русские егеря к этому времени вытеснили французов на лесную опушку, а кавалерия не дала им там закрепиться. Вылетая с дороги, эскадроны расходились в стороны и сразу, с ходу, атаковали неприятельскую пехоту. Та бросилась в сторону оврага.

— Ура-а! — гремел атакующий клич. — Хык! — с проносом Тимофей ударил саблей по голове бегущего пехотинца. Клинок снова поднят над головой, новая жертва попробовала увернуться. Тщетно! Поручик свесился вбок и достал клинком пехотинца, рассекая спину.

— Вжи-иу! — свистнуло над головой. По ушам ударил истошный вой картечи. Выставленные на противоположной стороне оврага пушки французов ударили дальней картечью, пытаясь отсечь русскую кавалерию от своих солдат, бежавших к оврагу.

— Аппель! Аппель! — трубили сигнал эскадронные и штаб-трубачи.

— Наза-ад! Отходим! — Тимофей, как и все полковые командиры, разворачивал драгун прочь от вражеских пушек, а на опушку леса, пробившись через заросли, выходила русская пехота. Офицеры, покрикивая, строили солдат в длинные шеренги. Егеря, растянувшись в стрелковые цепи, побежали вперёд. Вот с одной из лесных дорог выкатили на руках единорог, а за ним и зарядный передок. Следом покатился второй. Артиллеристы, установив орудия, начали перезарядку. «Бам!» — громыхнул первый выстрел. Из леса одна за другой выкатывались пушки. Колонна драгун оттянулась подальше к лесу. Над головами только изредка гудели шальные пули.

— Осмотреться в подразделениях! — донёсся крик подполковника Штакельберга.

— Блохин, Чанов, Смирнов, доклад! — рявкнул Гончаров.

— Первое отделение, все целы, вашбродь! — Второе, все целы! Третье, Фомина нет! — прозвучали через минуту доклады унтеров.

— Что с ним, кто видел?! — крикнул Гончаров.

— Вашбродь, вроде коня его видал, — откликнулся Усачёв. — Без седока. Разрешите проехать, глянуть?

— Отставить! Не разрешаю! — рявкнул Тимофей. — Ждём команду! Позже поищем!

— Полк, за мной! — скомандовал подполковник.

Драгуны поскакали, смещаясь на левый фланг позиций. В правую сторону сейчас уходили ахтырские гусары.

— Ура-а! — перекрывая гром выстрелов, прокатился по полю атакующий клич. Нижегородский и Орловский пехотные полки, выстроившись в колонны, пошли вперёд. Перейдя через овраг, они перекололи штыками прислугу неприятельской батареи, уничтожили защитников блокгауза и, разметав два французских батальона, повели наступление в сторону Фатово. Маршал Даву был вынужден ввести в бой свой пехотный резерв. Сразу десять батальонов противника ударили по прорвавшимся русским. Теснимые неприятелем, ожесточённо отбиваясь, они начали отходить к оврагу. Белое знамя Орловского полка было вырвано из рук убитого прапорщика. Русский унтер-офицер с тремя солдатами отбили его, но были тут же переколоты французами. Знамя орловцев вновь оказалось у врага. Его вновь отбили, древко было сломано, и полотнище вынесли с поля боя. Жестокий ближний бой перекинулся за овраг, теперь уже на русскую сторону.

В это же самое время обессиленные русские войска продолжали свои атаки на центральные позиции у Салтановки. Трижды они отбивали плотину и переходили овраг, вклиниваясь в позиции французов, и каждый раз были отбиты превосходящим числом неприятелем.

Главная цель была почти достигнута. Французы поверили в то, что вся Вторая русская армия сейчас ведёт наступление на Могилёв. Невероятно, пехотный корпус Раевского один умело изображал наступление целой армии! Русские пушки и единороги, искусно пользуясь своим преимуществом в дальности и точности боя, вели прицельный огонь по неприятельским батареям. Русская конница, всё время меняя своё расположение, изображала накапливание, создавая угрозу прорыва на разных участках. Русская пехота раз за разом повторяла свои яростные штыковые атаки. Противник был введён в заблуждение такой величайшей активностью русских войск. Маршал Даву оказался обманутым князем Багратионом. Военная хитрость почти удалась.

Французские войска были скованы наступлением в районе Салтановки и Фатово. Но перед корпусом Раевского стояла ещё одна задача: перехитрив противника, надо было выиграть столько времени, сколько требовалось, чтобы переправить у Быхова всю Вторую Западную армию. Поэтому необходимо было во что бы то ни стало продлить сражение, затягивая его как можно дольше.

Киевский драгунский, Ахтырский гусарский и казачьи полки Платова метались по полю боя, изображая подготовку к атаке. Дважды опрокидывали они стрелковые цепи вольтижёров, подскакивали то к заросшим лесом флангам, то к оврагу и откатывались назад. И кони, и люди были утомлены, но поступал новый приказ, и эскадроны срывались с места.

— Что за проклятый день! — рычал, равняя конные линии, Копорский. — Почему нам как следует ударить не дадут?! Что мы вообще тут у Фатово делаем?! Тут же овраги и лес развернуться не позволяют!

— Держите себя в руках, капитан! — рявкнул майор Петровский. — На вас драгуны смотрят! Мы поступаем так, как нам приказано! Пётр Сергеевич, — смягчил он голос. — Там, за Фатово, стоит целая кирасирская дивизия генерала Валанса. Мы её держим, вы понимаете, держим здесь своей активностью, не давая увести к Салтановке и обрушить наши пехотные порядки. Нужно ещё немного потерпеть.

— Есть, господин майор. — Копорский козырнул. — Теперь-то понятно зачем, коль надо — потерпим.

— Фронт две линии! — разнёсся сигнал штаб-трубача. — Готовность к атаке!

— Эскадрон, в линии становись! — рявкнул капитан. — Дистанция между всадниками полторы сажени, между линиями три! Взводным строить свои подразделения!

Усиленные подкреплениями французы выдавили батальоны Нижегородского и Орловского полков за овраг и теперь шли вглубь русских позиций. С левого фланга Ладожский пехотный полк схватился с вышедшим из леса сто восьмым линейным полком французов, усиленным лёгкой пехотой. Вдали показалась неприятельская кавалерия.

Последний резерв генерала Паскевича — Нижегородский полк пошёл вперёд. На его флангах двигались эскадроны гусар и драгун.

Огромная масса французской пехоты, перевалив через овраг, шла плотными колоннами вверх по склону холма навстречу русским. Гремел гром барабанов, на солнце сверкали имперские орлы, реяли знамёна. Ещё чуть-чуть, ещё немного, они сомнут и этот полк, а их атаку поддержит тяжёлая кавалерия. Ещё чуть-чуть!

Взревели трубы, шеренги русской пехоты вдруг раздались в стороны, а на французов глядели жерла выставленных в линию орудий. Двенадцать пушек и единорогов ударили картечным залпом в упор. Полтора десятка секунд — и громыхнул ещё один залп. Потом ещё, ещё и ещё. Артиллеристы работали как проклятые, перезаряжая и наводя орудия. Сотнями разорванных свинцом тел покрылся склон холма. Батальоны французов встали и, потом развернувшись, бросились назад к оврагу.

— В атаку! — скомандовали командиры русских кавалерийских полков. Драгуны и гусары, выскочив с флангов, довершили разгром. Расстроенные и понёсшие потери полки французов более на атаку в этот день не осмелились.

На правом же фланге, у Салтановки, бой продолжался до самого вечера. Малейшая заминка в активных действиях воинов Раевского могла вызвать контратаки неприятеля всеми силами, а их у французов было гораздо больше. Переход противника от обороны к общему наступлению мог раскрыть ему истинные намерения русских. В этом случае французы ещё имели бы время и возможность обрушиться на переправе на Вторую армию. Надо было силой заставить врага только обороняться, не помышляя ни о каком наступлении. Но русские войска устали от длящегося с самого утра неравного боя. Надвигалась тактическая пауза — та заминка, которая могла создать перелом в ходе сражения в пользу врага. Стоявший в боевых порядках своей пехоты генерал-лейтенант Раевский своевременно это понял. Он видел своих утомлённых солдат, их медленные движения, их покрытые пороховой копотью усталые лица. Он заметил, что противник выстраивает свои пехотные полки для перехода в наступление. Только лишь вынужденная оборона могла оставить его в заблуждении. Сам генерал был уже ранен картечью в грудь, но не оставив поля боя, вышел вперёд, перед шеренгами выстроенного Смоленского полка. Обнажив шпагу, Раевский прокричал:

— Солдаты! Я и мои дети[37] откроем вам путь к славе! Вперёд за царя и отечество!

Русская пехота ринулась в атаку. Преодолев ручей и все заграждения, русские ворвались в укрепления французов. Русское «ура», заглушая выстрелы, гремело над полем боя. Опрокинув французские батальоны, полки Раевского гнали их до самой Салтановки, заставив Даву снять резервы с других направлений и окончательно перейти к обороне. Корпус выполнил приказ князя Багратиона, десятичасовое сражение закончилось, неприятель более ни о каких атаках не помышлял. С наступлением темноты генерал-лейтенант начал отвод своих сил к Дашковке. На старых позициях, создавая видимость присутствия всех войск, оставались только лишь егеря и кавалерия.

— Разжигай! — крикнул, высекая на трут искры, Чанов.

Так же как и он, тысячи егерей и всадников запаливали множество костров.

— Лёнька, нашли Фомина?! — крикнул он, подкладывая под разгоравшийся огонёк сухие прутики.

— Нашли, Вань, — откликнулся друг. — Еле-еле у самой опушки сыскали, видать, нога в стремени запуталась, конь туда оттащил.

— Погиб, стало быть, Митяй, — вздохнув, произнёс Чанов. — Эх, жалко парня, такой молодой.

— Погиб, — подтвердил, подкладывая валежник в разгоравшийся костёр, Блохин. — Картечина в глаз угодила, сразу помер, сердешный, не мучился. Аким с Филатом могилку копают, сейчас вот запалим все костры и прощаться пойдём.

Со стороны оврага нет-нет да и доносились выстрелы. Пикеты егерей, постреливая и перекрикиваясь, изображали активность. Даву было доложено, что русские находятся на своей линии и не думают отходить. Их казачья конница ищет слабые места в нашей обороне.

Действительно, оставленные Раевским казачьи полки рыскали вокруг Могилёва со всех сторон. Их отряды метались карьером и галопом по сухим дорогам и песчаным холмам в окрестностях города и поднимали большие облака пыли. Маневрируя на флангах и в тылу противника, лёгкая конница производила быстрые наскоки и вела огонь из своих небольших орудий. Казаки всячески привлекали к себе внимание неприятеля. Между тем Киевский драгунский и Ахтырский гусарский полки смогли покинуть поле боя. По примеру французов на крупах своих коней кавалеристы вывозили оставшихся в прикрытии егерей.

Вновь, как в самом начале кампании, за спиной у Тимофея сидел Пинюгин Костя. Прошедший месяц не прошёл для молодого прапорщика даром. Лицо его осунулось и потемнело, в кожу словно бы въелась пороховая копоть. С него слетело выражение какого-то ребяческого удивления и восторженности. Взгляд стал цепким, сосредоточенным.

«Как же быстро меняет людей война», — думал Тимофей, оглядываясь.

— Устал, Костик? — спросил он у егеря. — Ты вообще эту ночь спал?

— Неа. Когда? Всё время ведь французов шевелили.

— А прошлую?

— А в прошлую мы на марше были, — после небольшой заминки ответил тот. — Хотя нет, пару часов я, пожалуй, подремал, на большом привале. Не помню сколько, глаза только закрыл, а меня уже будят.

— Так привались и спи, чего таращишься? — проворчал Тимофей. — Нам ещё часов пять до стоянки ехать.

— Ага, спи, да я на первой же кочке тогда слечу, — ответил тот. — Не-е, я лучше уж пока так, за седлом всё легче, чем идти.

— Ну смотри, а то вон многие твои ухари ремнями к моим прицепились. — Гончаров кивнул на ехавших за драгунами егерей. — Вот ведь прохвосты, придумали же. Правду в народе говорят: голь на выдумке хитра.

В ночь на тринадцатое июля арьергард корпуса Раевского, состоявший из Киевского драгунского полка и пятого егерского, достигнув Быхова, вступил на сооружённый через Днепр мост. Последний, пятый эскадрон Копорского выехал на левый берег, и сапёры закатили на него пару крытых кожей повозок. От Днепра отъехали версты на три, за спиной оглушительно громыхнуло, и по ушам хлестнула воздушная волна.

— Всё, нет более моста! — воскликнул, успокаивая лошадь, Ковригин. — Вона как ахнуло! Прямо как два десятка батарей одним разом пальнули.

— Два десятка батарей, скажешь тоже, — хмыкнул Медведев. — Откуда такое бывает? Ты попробуй их собери на одном поле!

Ожесточённый бой под Салтановкой продолжался десять часов. Седьмой пехотный корпус Раевского потерял в сражении 2548 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Потери противника составили более четырёх тысяч.

Спокойно, в полном порядке переправившись через Днепр у Быхова, Вторая Западная армия маршировала по дороге Мстиславль — Смоленск. И только на следующий день после переправы маршал Даву узнал, что русские войска уже находятся за Днепром.

Военная хитрость князя Багратиона, искусные действия во время отвлекающего удара корпуса Раевского, а главное, умение, выносливость и героизм русских солдат и казаков спасли Вторую армию. Любимец и отличный ученик Суворова, легендарный генерал Багратион затмил прославленного полководца Франции маршала Даву. Тому ещё предстоит выслушать в свой адрес много нелестных эпитетов от взбешённого неудачей императора. Но это будет потом, а пока Вторая армия Багратиона шла ускоренным маршем на соединение с главными силами в Смоленск. И в её арьергарде двигался Киевский драгунский полк.

Казачий корпус Платова, выполнив задание Багратиона по прикрытию армии, был послан князем на соединение с главными силами Барклая-де-Толли. Четырнадцатого июля, пройдя по дорогам от Днепровской переправы до Пропойска[38], подразделения Второй армии достигли большого тракта. Именно по нему, тянущемуся вдоль правого берега реки Сож, и следовало выйти к Смоленску. Пятнадцатого июля в сторону Орши для наблюдения за французами была отряжена казачья бригада генерал-майора Денисова 7-го. А уже семнадцатого шедшие ускоренным маршем войска достигли древнейшего города Мстиславля. До Смоленска теперь оставалось менее ста вёрст пути. Не дав отдых армии, Багратион повёл её дальше. В её арьергарде маршевых колонн двигались Киевский драгунский и Ахтырский гусарский полки. Двадцать второго июля передовые подразделения наконец-то достигли Смоленска. За месяц Первая армия Барклая-де-Толли прошла от западной границы до этого города пятьсот вёрст, а Вторая Багратиона — более семьсот пятидесяти. Обе они, ведя арьергардные бои, понесли при этом незначительные потери и сохранили свою боеспособность. Отступая, русские не дали разбить ни единого своего корпуса, дивизии или даже небольшого отряда. В них, вместе взятых, насчитывалось на это время около ста двадцати тысяч человек. Соединение Первой и Второй русских западных армий означало провал очередного плана Наполеона.

— Э-эх, посторонись! — Мимо вытянувшейся из городских предместий колонны драгун, покрикивая, прорысил большой отряд казаков. Пыль, поднятая копытами дончаков, оседала на мундирах и лицах кавалеристов.

— Напылили, подлецы, — недовольно проворчал Мозырев. — Шли бы как все, общей колонной, нет ведь, с выкрутасами и с озорством им скакать нужно!

— Брось, Владимир Григорьевич, не кипятись, — отмахнулся Копорский. — У казаков своё дело. Им велено впереди войск все окрестности обскакать. Слышал, у Рудни корпус французов нашли, а где все остальные их силы — непонятно. Барклай полагает, что они у Поречья, чтобы нас с севера обойти и от Московской дороги отрезать. Багратион, напротив, думает, что у Орши. Вот они и спорят, то туда, то сюда казаков кидают. А те и там, и здесь, и везде на французские разъезды натыкаются, попробуй ты пойми, где же главные силы. Ох, до сих пор ведь башка болит. — Он потёр, сморщившись, виски. — Вот почему за всякое веселье потом расплачиваться нужно? Ты не задумывался?

— Нашли о чём мудрствовать, Пётр Сергеевич, — фыркнул штабс-капитан. — При чём здесь вообще расплата? Просто отдохнуть не дали как следует, отлежаться. Как обычно, команда «По коням!» — и на марш. Поеду я до полкового обоза доеду, гляну — ничего впопыхах не забыли. А то кто его знает, сколько в полях стоять.

— Съезди, Владимир Григорьевич. По пути посмотри, чтобы взвода сомкнуто шли. А то опять от барона, как тогда у Бобруйска, упрёк получим.

— А почему же загодя все силы не собрали, Тимофей Иванович? — пытал взводного командира Смирнов. — Ну ведь должны были про такое важные государевы люди знать. Неужто у целой империи и своих лазутчиков не было на вражьих землях. Тут вон когда околица на околицу собирается идти с кулаками, и то все загодя знают. А здесь ведь целые страны, тьма народу, послы туда-сюда катаются. Почтари важные бумаги в столицы возят. Со всех Европ ведь полки собрали к границе, а у нас — здрасте, их встречать, выходит, нечем. Пятимся. И докуда, неужто до самой Москвы нам отступать? Вы меня, конечно, извиняйте за такие вопросы, вашбродь, я только с вами из господ этим делюсь. Но ведь среди войск такие разговоры только и идут. Не измена ли, часом?

— Тихо, Марк! — Чанов толкнул его в спину. — Ты это, эдакими словами-то не особливо. А то сам знаешь, уши — они на то и уши, чтобы всё слышать, а язык он что помело. Вон господин штабс-капитан скачет. Отделение, подтянись! — крикнул он зычным голосом.

Мозырев окинул взглядом крайний фланкёрский взвод и, ничего не сказав, поскакал мимо дальше.

— Похоже, к обозу. — Смирнов проводил его взглядом. — Вы извиняйте, вашбродь, если я что не так сказал. Я ведь к вам не как к другим господам. Вы ведь с нами из одного котла, из одной породы вышли. А у кого же ещё нижнему чину спросить? Никто ведь ничего не ответит, а ещё, может, и в морду даст.

— Непростой у тебя вопрос, Марк, — со вздохом признал Тимофей. — По-разному на него можно ответить. А скажу только так. Намерения нападать у нашей страны ни на кого не было, вот и не собирали мы ударный кулак, как Наполеон. Большие силы у нас были связаны войной с турками, сами на ней были, знаете. Немалые стоят на Кавказе у Персии и на севере против шведов. Потому как шведов тоже против нас науськивали, и не держи мы свои войска в Финляндии, небось, и они тоже бы на нас войной пошли. А самое главное, повторюсь, мы войны не хотели и держали войска на западных границах для обороны. Где-то, наверное, просчёты у властей и были, и сейчас, может, есть, не берусь я судить и вам не советую. А вообще правильно говорят: русские очень медленно запрягают, но потом быстро ездят. В любом случае, братцы, война эта для нас справедливая, против того врага, который пришёл к нам убивать и грабить. Не хватает сейчас нам сил? Соберём. Медленно запрягаем? Ничего, запряжём. Зато уж потом так понесёмся! Помяните моё слово, Бог даст милости дожить, значит, через пару лет будете чаи в парижских кофейнях пить.

— Ох, ваши бы слова, Тимофей Иванович, да Богу в уши, — произнёс с улыбкой Марк. — Так-то ведь хорошо, допятились ажно до самого Смоленска, может, всё, может, теперь обратно?

— Сомневаюсь. Есть ещё куда пятиться.

До шедшей по дороге колонны долетели дальние отголоски выстрелов. Прозвенела труба, и находившиеся в голове гусары сорвались в галоп.

— Ахтырцы рванули, — приложив к козырьку ладонь, произнёс, всматриваясь, Чанов. — Ох как прытко, ажно пыль заклубилась!

— Сейчас и нас погонят, — предположил Очепов. — Любят ведь фланкёров в каждую заваруху кидать.

— Фланкёрам наступной марш! — долетел до шедшего размеренной рысью в самом хвосте колонны пятого эскадрона знакомый сигнал.

— Накаркал, зараза! — гаркнул унтер-офицер. — Ух, была бы моя воля, ни в жизнь бы рыжих в армию не брал! От них одно невезение!

— Иван Ильич, ну ты чего, я-то здесь при чём?! — крикнул возмущённо драгун. — Ярыгин тоже вон с рыжинкой, а ещё и рябой. Ему-то почто не пеняете?!

— А он умней, болтает меньше! — буркнул Чанов. — А ну тихо, вон командир глядит!

— Взвод, влево принять! — скомандовал поручик. — Аллюр в галоп! За мной, марш!

У небольшой речушки с растущим рядом сосновым бором схватились с французскими гусарами казаки передового дозора. Силы были примерно равные, манёвром обе стороны были ограничены топкими берегами, поэтому сеча шла прямо у брода. Подскочившие русские гусары с ходу ринулись в бой, и французские, в своих ярких одеждах и чёрных султанах над киверами, развернув коней, понеслись по дороге на запад. Казаки и ахтырцы бросились следом. Перекрывая путь погоне, на ней показалась плотная пехотная колонна. Кидаться на штыки было бы чистым самоубийством, к тому же из соснового бора начали выскакивать цепи лёгкой пехоты и засвистели пули.

— Отходим! — гаркнул гусарский подполковник. — Горнист, давай ретираду!

— Аппель! Аппель! — понёсся в воздухе сигнал к отступлению. Русские кавалеристы, подобрав убитых и раненых, поспешили отъехать. К броду подошла колонна французов, а их застрельщики перебежали через реку.

— Помощь нужна, господа! — К голове колонны Киевского полка подскочил гусарский офицер. — Нам каре не прорвать наскоком, французы штыком отобьются. Да там и вольтижёры сильно мешают, пока мы до колонны доскочим, передовых пулей положат.

— Сейчас поможем, — пообещал барон Штакельберг. — Мой заместитель уже повёл фланкёров вперёд. Там позади казаки две пушечки катили, может, и их в дело пустить?

— Пушки?! — Гусар заинтересованно вскинул голову. — Пушки — это хорошо. Как раз против каре. За мной! — Он махнул рукой и вместе с десятком гусар поскакал в хвост колонны.

— Это его стихи на празднике жжёнки только недавно Семён декламировал. — Барон кивнул вслед отъехавшим гусарам. — Подполковник Давыдов Денис Васильевич — лихой, отчаянный рубака!

— Стой! Ружья из бушматов долой! — рявкнул, вздыбливая коня на опушке леса, Петровский. — Всем спешиться! Коноводам принять коней!

Над головами пропели первые пули, посланные из неприятельской цепи.

— Быстрее, быстрее, Степанович! — крикнул, передавая повод Клушину, Тимофей. — Взвод, в цепь! Все разбились на двойки! Один стреляет, другой перезаряжается!

— Лёнька, давай сюда! Ильич, коня! — суетился денщик. Схватив поводья сразу от четверых, он поспешил скрыться с ними в лесных зарослях. Вслед за ним забежали в чащу и остальные коноводы.

В полутора сотнях саженей от опушки, переправившись через неширокую речку, постреливали, перебегая с места на места, невысокие солдаты в неприятельских мундирах.

«Сотни три их, — определил навскидку Тимофей. — Нас раза в два меньше. А вон ещё столько же от пехотной колонны бегут, — летели в голове мысли. — Если перемахнут разделяющее нас расстояние и в ближний бой вступят, мало не покажется, не устоим. А им обязательно он нужен, за нами лес, и в нём можно укрыться от кавалерии, поэтому выбить они нас точно попробуют».

— Целься вернее, братцы! — гаркнул поручик, перебегая позади своей цепи. — Леонид, офицера ищи! — Он хлопнул по спине Блохина. — С жёлтым султаном выцеливай!

— Целюсь я, целюсь, — пробурчал тот, доколачивая пулю в винтовальный ствол. — Сейча-ас.

Всё, свинец дошёл до порохового заряда, и он засунул молоток с шомполом под ремень.

— Где ты, голуба? Ага-а! — Мушка легла на фигуру с красными эполетами и ярко-жёлтым султаном над головой. Человек, призывно крича, взмахнул саблей и сделал два шага от цепи в сторону опушки. «Бам!» — громыхнул выстрел штуцера, и он, раскинув руки, упал на землю.

Над головой свистнула пуля, и Тимофей инстинктивно пригнулся. Сбитая ветка куста упала на гребень каски, смахнув её, он присел и вскинул ружьё. А вот и красный султан.

— Или из элитной, первой роты, или унтер из обычной, — прошептал он, выцеливая врага. Словно почувствовав, тот отшатнулся вбок, и пуля пронеслась мимо. — Вот гад! — прорычал, скусывая кончик патрона, поручик. — Шустрый, видать из опытных. Ты ещё змейкой мне побегай!

Вскочив на ноги, он всыпал новую порцию в дуло ружья и, падая опять на колени, отщёлкнул курок.

— En avant![40] Хурра! — неприятельская цепь разразилась громкими криками. Было отчётливо видно, как вольтижёр с красным султаном подхватил этот клич. Рот широко открыт, руки сжимают ружьё с примкнутым штыком. — Хурра!

— Бах! — приклад ударил в плечо, облако дыма чуть снесло в сторону, красного султана на месте уже не было, а вместо него бежало двое с зелёными.

Первая цепь вольтижёров была уже в ста шагах, и вслед за ними спешила вторая, только что перемахнувшая через реку.

— Отступаем?! Сомнут ведь?! — Оглянувшись, Тимофей нашёл глазами майора Петровского. Тот выхватил из ножен палаш и призывно поднял его над головой.

— Взвод, примкнуть штыки! — рявкнул Гончаров. — Пистоль при себе! Готовность к атаке!

«Полторы сотни против шести! — мелькнула в голове отчаянная мысль. — А там ведь ещё и каре к реке подходит!»

Казалось бы, бред! Как тут вообще можно атаковать?! Не хочешь отступать — стой на своей позиции!

Но он прекрасно понимал майора, только так встречным ударом и можно было хоть немного замедлить наступление неприятеля. Принимать же его удар, стоя на незащищённой позиции, — это верная быстрая смерть.

— Взвод, огонь! — рявкнул он, разряжая ружьё.

— В атаку! Ура! — воскликнул Петровский, бросаясь на врага.

— Ура-а! — проорал поручик и ринулся со штыком наперевес.

Встречный удар вражеского штыка на свой. В бок его, и теперь рывок своего жала вперёд. «Эх!» — Тимофей с выдохом вогнал штык французу в грудь. Двое вольтижёров, обойдя с боков убитого, что-то угрожающе вопили. Острые кончики их штыков прыгали перед глазами.

— Ну давай! Давай! — проорал Гончаров, делая выпад. Французы, видя участь только что заколотого соотечественника, нападать не спешили. К ним присоединился ещё один, и они начали расходиться в стороны.

Рванув пистоль из кобуры, Тимофей, разрядив его в того француза, что был напротив, и еле-еле успел увернуться от удара слева.

Отскок назад, штык справа прошёл впритирку у самого плеча. Нет, долго он так точно не продержится. Вдруг оба его противника развернулись и понеслись назад в сторону берега.

— Ура-а! — вылетая галопом с дороги и с ходу разворачиваясь в обе стороны, полк русских гусар врубился в бегущие цепи.

— Живой, — выдохнул Гончаров. — А ведь ещё бы немного… Командирам отделений проверить своих людей! Всем осмотреть оружие, перезарядиться! — скомандовал он, оглядывая цепь.

Вот суетится Лёнька Блохин, пересчитывая своих драгун. О чём-то ругает Утехина Чанов. А вон и Марк стоит над неподвижным телом. Все унтеры целы.

— Первое отделение, Метельков ранен! — долетел доклад Чанова.

— Второе, Гришин убит! — крикнул Смирнов. — Штыком прямо в сердце его, вашбродь.

— Третье, Иванишину пуля руку перебила, и Акатькин убит, — доложился Блохин.

— Двое убитых и столько же раненых, — промолвил огорчённо Тимофей. — Паршиво. Вот тебе и бой за какую-то затрапезную речушку.

Послышалась россыпь ружейных выстрелов. Отбежавшая на противоположный берег вторая цепь вольтижёров открыла по гусарам огонь, и они, потеряв несколько всадников, откатились к той лесной опушке, где стояли фланкёры. Около полутора сотен оставшихся в живых французских застрельщиков из первой цепи, перебежав речку, уплотнили порядки вольтижёров. А сзади, под бой барабанов, к ним уже подходила плотная колонна пехоты.

— Не взять нам их! — крикнул командующий гусарами офицер с лихо закрученными усиками и седоватыми баками на щеках. — Против пехотных порядков только лишь такой же пехотой или артиллерией действовать. Ведите огонь, майор, придерживайте их! — Он махнул рукой в сторону французов. — Вот-вот ваш полк с казаками должен подойти и пара орудий. А мы пока стороной француза обойдём.

— Понял, так и сделаем, Денис Васильевич, — сказал Петровский. — Спасибо вам, вовремя подоспели. Ещё бы немного — и…

— Полноте, майор, — отмахнулся Давыдов. — Сочтёмся. С вас всего-то ящик шампанского!

— Да я ведь с радостью! — усмехнулся командир драгун. — Дайте только срок и хорошего маркитанта!

— У французов займите! — ощерился гусар. — Гусары, за мной! — рявкнул он и повёл всадников по боковой дороге подальше от брода, а над головой у драгун опять запели пули.

Прошло минут пять, и, увидев, что русская кавалерия отошла, вольтижёры снова перебежали через реку, а вслед за ними пошла и пехотная колонна.

— Не бои́сь, ребята, целься верней, подмога на подходе! — крикнул, пробегая позади цепи, Петровский. — В кустах, за деревьями укрываемся, не стоим как мишень!

— Гляди-ка, застрельщики теперь далеко не лезут, возле колонны вертятся, — произнёс, прочищая затравочное отверстие, Тимофей. — Видать, кавалерию нашу опасаются. Однако ещё минуты три — и они опять у опушки будут.

Металлический стержень протолкнул сажу внутрь, и он всыпал на полку новую пороховую затравку.

— Ещё немного — и придётся опять штыки надевать.

— Наши! Наши едут! — раздались выкрики драгун. С дороги один за другим выскакивали эскадроны родного полка. Кавалеристы спешивались и вытягивали в стороны от дороги две шеренги. С громким стуком прокатились на конном передке пушки, казаки-артиллеристы сноровисто выпрягли коней и развернули орудия жерлами к противнику.

— Заряд! Ядро давай! — донеслось до Тимофея. — Пальник! В сторону!

— Бам! — выстрелила первая пушка.

— Бам! — через несколько секунд громыхнула вторая.

Ядра со свистом влетели в переходившую через реку колонну неприятеля. В плотных рядах образовались две просеки, красные разводы, и несколько тел потянуло течением вниз.

— Бам! Бам! — грянуло ещё два пушечных выстрела, и потом секунд через пятнадцать ещё.

Артиллеристы работали как проклятые, баня стволы и закладывая пороховые мешочки с ядрами. Слышались их отрывистые команды, и через короткий промежуток времени орудия опять посылали ядра в колонну.

— Картечь давай! — долетело до драгун. С жутким воем в самую гущу колонны ударили сотни свинцовых шариков. Колонна вышла на берег, и по команде барона Штакельберга дали залп шеренги драгун. Опять громыхнули пушки, посылая картечь в упор, и грянул новый залп конных стрелков.

— Ура-а! — с атакующим кличем и посвистом с дороги вылетели казачьи сотни. Ряды колонны французской пехоты дрогнули, и она, рассыпавшись, устремилась к реке. А на том берегу, куда они сейчас бежали, показались, совершив обходной манёвр, ахтырские гусары.

Два полка улан под напевы горнов выскочили из леса, прикрывая свою бегущую пехоту. Только благодаря им её беспорядочное отступление не превратилось в полный разгром.

— Грамотный генерал у французов, — остановив подле Петровского коня, заметил Давыдов. — Если бы не уланы, мало бы кто в лес убежал.

— Ничего, Денис Васильевич, и так ладно, и так хорошо неприятеля потрепали. Сейчас подкрепление подойдёт, выбьем его из леса и на Рудню двинем. Ночевать, похоже, там уже будем.

— Может быть, — произнёс, вытирая кровь с клинка сабли, Давыдов. — Приказано пока авангарду реку не переходить, да и нас обратно с того берега отвели. К чему бы это?

Всю следующую половину дня русский авангард провёл у реки без движения. На тот берег пару раз заскакивали казачьи дозоры, но из дальнего леса выезжали большие уланские отряды, и казаки отскакивали обратно на свой.

— Шут его знает, сколько там хранцуза! — отвечали драгунам вернувшиеся дозорные. — Не подпускают ведь к себе близко, окаянные. Может, хоть в темноте удастся заехать!

Ночью хоронили погибших и, разбившись поэскадронно, дежурили в стрелковой цепи. Казачий дозор, пройдя по болотистому берегу пару вёрст, всё-таки смог заехать вглубь неприятельского берега. Вернулись казаки уже под утро.

— Не шибко много француза, — поведал старшему из дежуривших офицеров капитану Копорскому есаул. — Думали ведь, всё поле в кострах увидим, коли там целая армия стоит, ан нет, только у самой Рудни их с пять-шесть десятков. Ну и тут, за лесом, пожалуй, столько же.

— Стра-анно, — протянул, нахмурившись, Копорский. — А где же тогда неприятельский корпус, против которого мы идём? Тут от силы против нас три полка только билось. Это что же — заслон, получается?

— Не знаю, — отмахнулся есаул. — Моё дело маленькое — вражьи силы разведать. А заслон здесь стоит или ещё чего, пускай большое начальство думает. Поехали мы. — И дозор ускакал по дороге.

— Странно, странно всё, — произнёс негромко капитан. — Ладно, дождёмся утра. Тимофей, возьми своих фланкёров, подойдите к реке цепью, послушайте. Скоро светать начнёт, как совсем развиднеется, отведёшь людей обратно к опушке.

— Лёня, со своими левей брода сместись, — прошептал, расставляя взвод, Гончаров. — Берег там притопленный, вряд ли кто полезет, но вы всё одно поглядывайте и слушайте. Ваня, ты со своим отделением в центре. Марк, вы правей вытягивайтесь.

Бежала с журчанием вода, посвистывали ночные птицы. С реки потянуло холодом, и Тимофей поёжился. 1812 год, вот и дожил он в этом времени до войны с Наполеоном. Не интересовался историей, да и ничем по большому счёту не интересовался, жил как полная бестолочь, а зря. Как бы могли ему сейчас пригодиться знания из «того времени». Какую-нибудь убойную машину изобрести, что-то типа танка или самодвижущейся повозки с пулемётами. И выкосить к чертям собачьим корпус того же Мюрата. «Бред какой! Какая машина, какой пулемёт?! Тут простейших дульнозарядных ружей на пехоту не хватает. В некоторых полках до сих пор аж петровскими фузеями воюют, лишь бы ими штыком можно было колоть. А может, это как-то можно улучшить? — Он погладил лежавшее на коленях ружьё. — Винтовальный ствол бы ему, чтобы оно било за тысячу шагов, и железный патрон в магазине, как у мосинки. Подойти к Копорскому, с рапортом и предложить, чтобы он передал эти идеи наверх? Какой железный патрон?! — одёрнул он сам себя. — Какой винтовальный ствол?! Какой магазин?! Тут штуцерами не могут даже фланкёров или тех же егерей в полной мере снабдить! У Англии устаревшие ружья за золото скупаем. Те оружейные заводы и мануфактуры, что есть, с самой простейшей работой не справляются. Станки все допотопные, производительность низкая. Железный патрон? А капсюль вообще можно сейчас изобрести? Что там вообще в его основе? Что намешено? Порох, гремучая смесь, какая-нибудь бертолетова соль? — крутилось в голове. — А сам капсюль тогда из чего? Из фольги, латуни, меди? Ничего не помню. Даже если изложу с умным видом все эти названия, и что, мне сразу опытную мануфактуру дадут? Делай пулемёт, Гончаров, изобретай суперружьё! Бред какой! За идиота ведь примут или спятившего после контузии. Сослуживцы сторониться станут, а начальство упечёт куда-нибудь от греха подальше. Был хороший кавалерист, скажут, да сбрендил. Война — бывает».

— Бам! — громко хлопнул с левой стороны ружейный выстрел. — Бам! Бам! Бам! — ударила их россыпь.

— Ваня, держи брод! — крикнул, вскакивая на ноги, Тимофей. — У Лёньки стреляют! Ярыгин, Еланкин, за мной! — И понёсся вдоль реки. С противоположного, французского берега сверкали огненные всполохи от выстрелов. Им в ответ палили с этого.

— Блохин, что у вас?! — заметив перебегающие с места на место фигуры, крикнул Тимофей.

— Лазутчика поймали, вашбродь! — донёсся отклик унтер-офицера. — Двоих пристрелили, остальные убегли. А эти, видать, их прикрывают со своего берега.

— Qui es-tu?! Comment t'appelles-tu?! Quel régiment?! Qui est le commandant?![41] — выдал, наклоняясь над пленным, почти все заученные на французском фразы поручик.

— Отвечай! — Балабанов дал ему затрещину. — Тебя офицер спрашивает!

— Тихо, Елистрат! Без рук! — рявкнул поручик. — Бери его и к Копорскому волоки, пусть тот с ним и штабные разбираются. Мартынов, тоже с Балабановым!

Хлоп! Пуля ударила в мокрый грунт берега прямо у сапога. Тимофей перебежал вбок и отщёлкнул курок. Вот на противоположном берегу мелькнул огонёк от выстрела, и он, взяв на прицел это место, выжал спусковой крючок. Глаза ослепило вспышкой, и он, метнувшись в темноте в сторону, споткнулся о тело. Кто?! Свой?! В трёх шагах громыхнуло ружьё, и при всполохе он разглядел лежащего. Мокрая, короткая, тёмного цвета куртка. Жёлтый воротник, светлые гетры, на поясе характерная короткая сабля или тесак.

— Вольтижёр. Уф, слава Богу — не мой, — выдохнул Тимофей. — Братцы, на месте не стой, выстрелил — отбеги на пять шагов в сторону! — Поднявшись и встав на колено, он начал перезарядку ружья.

— Гончаров, Гончаров! — долетел до него знакомый голос.

— Тут я, Пётр Сергеевич! — откликнулся Тимофей, проминая пулю к заряду.

— Что здесь у тебя?! — крикнул, подбегая, Копорский. — Тут же топь сплошная?

— Выходит, не сплошная, господин капитан, — ответил тот, засовывая шомпол в цевьё. — Разведка французов попробовала прокрасться, похоже, где-то удобное место нашла, ну а наши заприметили. К вам одного пленного повели? Не видели?

— Нет, какой там, я сюда с эскадроном быстрей рванул! — ответил тот, пытаясь перекричать разгоравшуюся стрельбу. — Какой смысл сейчас тут перестреливаться?! Всё равно больше не полезут. Только людей от шальной пули терять. Отходим. Эскадрон, отходим к опушке! — крикнул он что есть сил.

— Взвод, отходим! — продублировал команду Тимофей и, поймав в прицел всполох на противоположном берегу, разрядил ружьё. — Отходим, братцы!

До самого рассвета нет-нет да и звучали у реки редкие выстрелы. Обе стороны показывали другу дружке, что они не спят и соваться к ним не следует.

Повезло, у взвода потерь в этой ночной заварушке не было, только молодой Носов получил под глаз синяк при захвате пленного, что стало предметом шуток.

— Это тебе француз медаль выписал, Егорка! — острили товарищи. — Чтобы ты командиру и его Аннинской не завидовал.

— Ну всё, теперь у Егорки личная месть к французам! — хохотнул Мартынов. — Держись теперь, мусью!

— Ты не очень-то шуткуй, Игнатка, — проворчал Носов. — Сдаётся мне, что это твой локоток был, когда мы хранцуза крутили. Я его руку крепко держал, а тут сбоку бабах.

— Аха-ха! — закатились сидевшие у котла драгуны. — Тут, выходит, не всё так просто! Игнат, бойся! Теперяча тебе, как и французам, Егорку нужно беречься! Вон какой он злой!

Около полудня к авангарду прискакал вестовой из армейского штаба. Ахтырский гусарский и казачий полк Харитонова оседлали коней и ускакали по той дороге, по которой только недавно сюда пришли. Артиллеристы прицепили к пушкам передки и тоже укатили. Следом за ними убыл и полковой обоз. У реки оставался только лишь казачий полк Карпова и Киевский драгунский.

— Мы теперь в заслоне, господа, — вернувшись от подполковника Штакельберга, пояснил своим офицерам Копорский. — Под Смоленском что-то серьёзное случилось. Нам толком ничего не объяснили, но ясно одно: то наступление, которое планировало командование, отменяется. И мы с вами оказываемся теперь вместо передового отряда в арьергарде.

— Вот тебе и на-а, — присвистнул Назимов. — Отбили Наполеона, называется! Похоже, опять будем отступать. Только вот куда? Позади из крупных городов только одна Вязьма, а дальше уже Москва. Менее четырёх сотен вёрст до Первопрестольной осталось. Неужто до самых её стен допятимся?

— Да ну что ты такое говоришь, Александр Маратович?! — воскликнул возмущённо Мозырев. — Как такое вообще возможно — француз и под Москвой?! Ни за что его не допустим! Видать, под Смоленском сейчас большое сражение идёт. Вот и понадобилось подкрепление. Глядишь, и нас туда скоро перебросят.

Однако два дня стоявший у малой реки конный заслон никто не трогал. Казаки и драгуны создавали видимость активности, посылая разъезды вдоль берега. Фланкёры вели перестрелку с вольтижёрами, показывая, что всегда готовы к бою. Французы попыток форсировать реку более не делали, так же, впрочем, как и русские.

Вечером пятого августа поступила команда собираться и киевским драгунам.

— Уходим ускоренным маршем на запад, господа, — объявил собранным командирам эскадронов барон Штакельберг. — В заслоне пока остаются казаки Карпова. Под утро уйдут и они. Благо, что обозом мы не обременены и ничего нас не держит.

— Взвод, на марш! — скомандовал, оглядывая стоявшие за ним ряды всадников, Тимофей. — Аллюр рысью! За мной! — И дал Янтарю шенкелей.

На поляне, на месте прежней стоянки, остались опалённые кострами круги, да на поросшем соснами холме виднелось несколько свежих берёзовых крестов.

Уходили по той же дороге, по которой только неделю назад наступали. Уже под утро, минуя Катынь, всадники увидели на горизонте малиновые, огненные всполохи. А ещё через несколько вёрст до них долетел гул канонады.

— Это чего же, Смоленск так пылает?! — волновались драгуны. — Вон всё небо в огне. А грохочет-то как! Похоже, нас в бой бросят!

Подожжённый вражеским огнём город пылал. Ещё третьего августа в него вошёл корпус генерала Раевского, вступивший вскоре в бой с французским авангардом маршала Нея. Корпус сумел продержаться до вечера четвёртого августа, когда к городу начали подтягиваться основные силы обеих русских армий. Они расположились севернее от города, готовясь вступить в битву. Командующий Второй армией князь Багратион считал необходимым дать здесь генеральное сражение, но Барклай-де-Толли, пользуясь правом главнокомандующего, настоял на отступлении. Он решил дать в Смоленске арьергардный бой, а основные силы отвести на запад. Ослабленный сражением корпус Раевского был отведён, а его заменил корпус Дохтурова и дивизии Неверовского с Коновницыным. В задачу этих сил входило продержаться сутки, чтобы прикрыть отход армий в сторону Вязьмы.

После упорного боя, продолжавшегося с переменным успехом пятнадцать часов, французы вытеснили полки Дохтурова из предместий, но никак не могли преодолеть оборону из крепостных стен. Уже во второй половине пятого августа к ним подкатили тяжёлые орудия, и они повели из них огонь, дабы разрушить или пробить бреши. Но из этого ничего не вышло, хотя местами они палили практически в упор. Старинная русская твердыня не поддавалась самым крупным ядрам. Словно мячи, они отскакивали от стен, поражая рикошетом французов.

Вот что писал в своих мемуарах участник этого сражения французский бригадный генерал граф Сегюр: «Развёртывая штурм, наши атакующие колонны оставляли длинный и широкий след из крови, раненых и мёртвых. Говорили, что один из батальонов, повёрнутый флангом к русским батареям, потерял целый ряд в своём подразделении от единственного ядра. Двадцать два человека пали разом».

Видя всё это, Наполеон отдал приказ стрелять по Смоленску зажигательными снарядами. Он рассчитывал, что пожар в тылу защитников крепости станет его союзником во время штурма. Град зажигательных бомб ударил по деревянным постройкам, из которых в основном и состояли в это время все русские города. Смоленск запылал. Дома, сараи, склады, церкви — всё сделанное из дерева пожирал огонь. Гром сотен пушек, раскаты ружейной пальбы, густой, едкий дым от гигантского пожара, огромное, вздымающееся над горящим городом пламя, багрово-чёрные тучи, треск разваливающихся и рушащихся зданий, воинственные крики сражающихся, стоны раненых и грохот барабанов атакующей пехоты — всё смешалось в адской картине огромной битвы.

Убедившись в неудаче атак на город и крепость, Наполеон вечером, в двадцать часов, отдал приказ о прекращении штурма. Он не желал более терять своих людей в бесплодных атаках. Враг отступил.

К утру шестого августа Смоленск превратился в груду дымящихся развалин. Из трёх тысяч домов в нём едва ли уцелела пара сотен. Жителей в городе не осталось, тысячи беженцев, бросив всё, шли с войсками на восток или бежали в леса. Русские потеряли в этом сражении десять тысяч своих солдат, французы — двадцать. Но самое главное, обе русские армии теперь могли, совершив обходной манёвр, выйти на главную Московскую дорогу и, сохранив боеспособность, отступить в сторону Москвы.

Оставленный же в днепровских предместьях отряд егерей ещё сутки держал оборону, прикрывая отход войск.

Особое внимание французы обратили на одно место, на правом берегу Днепра, откуда стреляли без промаха. Каждый выстрел из зарослей убивал или наносил рану врагу. В результате пристального наблюдения был обнаружен хорошо замаскированный русский стрелок. Тогда враги открыли по нему огонь, выстроив на берегу целую роту солдат. Но и это не помогло. Французы продолжали нести потери. Подкатили несколько орудий, чтобы разбить в щепки те деревья, за которыми он укрывался. Ядра ударили по ивам, свалили их, но стрелок всё так же продолжал вести точный огонь. Подкатили ещё несколько пушек. Только к вечеру шестого августа он перестал стрелять. Те французы, которые вели огневой поединок со стрелком, на следующее утро, заняв предместье, пошли осмотреть его позицию. Они долго шарили по днепровскому берегу, пока в итоге не нашли того страшного стрелка. Он был один, совершенно один. Русский воин, сжимая в руках штуцер, лежал, опрокинувшись навзничь, среди обломков ив. Это был унтер-офицер егерского полка. История не сохранила имени безвестного героя, но потрясённые его умением и героизмом враги надолго запомнили подвиг русского воина и запечатлели его в воспоминаниях, написанных о походе Наполеона 1812 года, ставя в пример своим солдатам.

По военным соображениям, учитывая огромную растянутость своих коммуникаций, Бонапарт хотел остановиться в Смоленске и зимовать на линии Днепра. Этого желали и его маршалы со всеми войсками. Но политика требовала иного. Чтобы иметь возможность спокойной зимовки, до этого ещё нужно было успеть уничтожить все русские армии. Покоряя Западную Европу, Наполеон в 1805, 1806 и 1809 годах каждый раз сначала разбивал вооружённые силы своих противников. В русском же походе 1812 года всё было не так. Уже до занятия Смоленска у императора Франции провалились все его планы. Ему не удалось разбить не только ни одну из русских армий, но даже и дивизию из их состава. Неуловимые и вполне себе боеспособные, они ускользнули от разгрома между Неманом и Днепром.

Внутреннее положение в самой Франции, военные неудачи в Испании и сомнительная преданность вассалов и всех подневольных союзников означали крайнюю непрочность тыла. Чтобы встать на зимовку в Смоленске, Наполеону была необходима громкая и решительная победа.

Через пару часов взвод, обогнав несколько войсковых колонн, соединился с основными силами полка.

— Двое убито, господин капитан, одного раненого в лазаретный обоз определили, — докладывал командиру эскадрона итоги боя у гати Тимофей. — Драгуну Очепову улан копьём плечо вскользь задел. Рана неопасная. Просит его в лазарет не отправлять. Говорит, что в седле он быстрее поправится.

— Ещё трое выбыло, — вздохнув, произнёс Копорский. — Главного сражения не давали, а в эскадронах строевых чинов уже чуть ли не треть словно корова языком слизнула. Если и дальше так пойдёт, воевать некем будет. Одна надежда на подкрепления.

— Ожидаются, Пётр Сергеевич? — встрепенулся Гончаров.

— Ну как ожидаются, — произнёс тот, пожимая плечами. — Вроде говорят, что резервный полк из-под Конотопа идёт. В тамошнее рекрутское депо ведь наш полковой командир Семеко Савва Яковлевич ещё зимой был отряжён, для формирования резервов. Потому и командует здесь барон Штакельберг, пока он там рекрутами занимается. Думали ведь в каждый из полков по пятому строевому эскадрону добавить, а получил его только один наш, Киевский, из дунайского пополнения. Но теперь даже не знаю, будут ли вообще в других полках дополнительные вводить[42]. Здесь хотя бы те эскадроны, что и так сейчас есть, укомплектовать бы. Наша бригада ещё свою боеспособность сохранила, а вот в двенадцатой Харьковский драгунский французы ох как хорошо потрепали. Ладно, пока идём в сторону Дорогобужа, командование хочет собрать там все войска, расстроенные и разъединённые отходом от Смоленска. Может, и на генеральное сражение даже решится, посмотрим. Наше дело, Тимофей, пока что марш.

Пройдя около десяти вёрст по ночным дорогам, уже под утро на выгоне какого-то сельца барон Штакельберг дал полку два часа отдыха.

— В первую очередь обихаживаем коней! — покрикивали командиры эскадронов. — Потом о себе будете думать!

— По гарнцу овса насыпаем! — сообщил подошедший от Копорского Тимофей. — Потом всех коней на выпас. В саквах только на один день фуража осталось. Не знаю, когда пополнят.

Янтарь хрумкал, опуская морду в кожаное ведро.

— Ешь-ешь, коняка. — Тимофей погладил его по холке. — Потом тебя Степаныч ближе к лесу отгонит, там и трава погуще.

Словно понимая, о чём речь, тот вытащил из ведра башку и, мотнув ей, громко фыркнул.

— Не балуй, а то сухарь не дам! — буркнул поручик. — Ешь давай, не отвлекайся.

Небо на востоке начинало сереть. Откуда-то издали из-за леса еле слышно бумкнуло, потом ещё, ещё, и разрозненные выстрелы слились в канонаду.

— Пушки бьют, — остановил коня проезжавший мимо Петровский. — Гляди, как рано начали.

— А где это, господин майор? — поинтересовался Тимофей.

— Отряд генерала Тучкова с подошедшими к нему подкреплениями второй день французов у Валутиной горы сдерживает, — пояснил тот. — Лишь бы до полудня его войска устояли, иначе неприятель нам пути отхода перекроет. Так что долгого отдыха тут не получится, поручик. Ещё час — и все выходим на марш.

Драгуны перекусили сухарями, запили их водой, и после небольшого отдыха полк продолжил движение. На большую Московскую дорогу вышли у деревни Тычининой. Вправо, в ту сторону, где гремело сражение, катила на передках конноартиллерийская рота, перед ней скакал эскадрон гусар.

— В сторону, в сторону! — горланил офицер с майорским горжетом. — Дай проход подкреплению!

— Полк, вправо принять! — рявкнул Штакельберг. — Стой!

Мимо, подпрыгивая на ухабах, прокатились орудия. Только было подполковник хотел дать команду возобновить марш, как показалась колонна лёгкой пехоты. Запылённые егеря, держа свои укороченные ружья на плечах, шли быстрым шагом.

— Видать, жаркое дело. — Копорский кивнул в ту сторону, откуда долетели звуки канонады. — Гляди-ка, подкрепления подбрасывают. Не смогли французы нас тут перехватить, теперь-то уж армиям прямая дорога к Дорогобужу или Вязьме.

С головы колонны долетела команда, и драгуны, выйдя на дорогу, продолжили марш. Перейдя у Соловьёвой переправы через Днепр, армии достигли Дорогобужа двенадцатого августа. С утра оба командующих армиями предприняли объезд своих войск и окрестностей с целью определения места для генерального сражения.

— Князь Багратион в страшном гневе был, — рассказывал командирам эскадронов квартирмейстер. — При всех позволил себе ответственного за возведение укреплений полковника Карла Толя обругать. Требовал или расстрелять его, или разжаловать в солдаты. Позиция, дескать, и так тут плохая, слишком тесная для манёвра, так ещё и укрепления чуть ли не боком или тылом по направлению ожидаемого подхода неприятеля заложили.

— И что же, разжаловали? — поинтересовался капитан Волощенко.

— Ну коне-ечно, — протянул насмешливо майор. — У Барклая-де-Толли особая приязнь к этому полковнику. Решают теперь, а стоит ли вообще тут в оборону вставать, или, может, лучше сразу на Вязьму отходить. Ну и по нам тоже, кстати, есть указание. Велено было дозоры отправить по окрестностям. Трём полуэскадронам надлежит выехать по своим направлениям уже через пару часов. Каждому из них придаётся по сотне казаков. Барон решил, что пойдут в дозор полуэскадроны от капитанов Аврамова, Нарвойша и Копорского. Ставьте во главе их своих заместителей, господа, называете их фамилии, а я доложусь полковнику Эммануэлю. Дальше уже решат, какая казачья сотня и за кем будет.

— Отдохнули, называется, — увязывая и крепя саквы, ворчал Ярыгин. — Что это за война такая, всё время в седле. Только под Смоленском и дали передышку, а потом опять погнали.

— Подтяни. — Вахмистр дёрнул за ремень подпруги. — А то вон слабинка какая.

— Наум Варламович, ну а то я сам не знаю! — буркнул Степан. — Скоро десять лет, как в седле. Небось, уж не дурной.

— А мне всё равно сколько: десять, двадцать лет у тебя выслуги али полгода! — рявкнул тот. — Порядок для всех един! И каждый находящийся на государевой службе должен беспорочно её исполнять! Подтяни, тебе говорю!

— Да подтяну я, подтяну, Наум Варламович. — Ярыгин взялся за ремень. — Во-от, даже мизинец не протолкнёшь. — Он показал результат вахмистру. — Видите?

— Вижу, — произнёс тот, насупившись. — Аркан ещё глянь. Хорошо его вокруг баклашки увязал? Вижу, вижу, ладно. — И пошёл дальше.

— И ходют тут, и ходют, собраться спокойно не дадут, — проворчал, расправляя полу вальтрапа, Степан. — И так ведь все от усталости дёрганые, так нет ведь, ещё докучать нужно.

— Всё у своих проверил? — спросил у подъехавшего Тимофея Назимов.

— Как и говорили: провиант и фураж с собой на двое суток, — подтвердил поручик. — Патроны с большим запасом мы не стали, Александр Маратович, брать, в седельные чемоданы с полсотни положили, ну и при себе ещё в лядунках есть.

— Ладно, лишняя тяжесть в разъезде нам ни к чему, — согласился с ним штабс-капитан. — Не для боя ведь мы едем. Я так думаю, что уже завтра к вечеру в полк вернёмся.

— Назимов, штабс-капитан Назимов! — окликал выезжавшие отряды казачий командир.

— Я Назимов! — откликнулся Александр Маратович.

— Есаул Чеботарёв! — представился командир казаков. — Третья сотня Донского полка Андриянова! Велено с вами идти.

— Видел, знаю вас, — сказал Назимов. — Были уже как-то вместе в деле. С нашими фланкёрами ведь дозорили, есаул. — Он кивнул на чуть отставшего Гончарова.

— О-о-о, точно, здорово, Тимофей! — воскликнул, широко улыбнувшись, казак. — Мы с ним ещё ведь у Немана, у самой границы от улан отбивались! — сообщил он Назимову.

— Здорово, Павел Невзорович, — подал руку, подъехав, поручик. — А где же хорунжий ваш — Хижняк Лука. Что-то не видать его?

— Раненый он, — пояснил есаул. — Под Смоленском сабельный удар пропустил. Скулу и щёку ему прорубило, а ухо так и вообще под корень срезало. Крови шибко много Лука потерял. Вот только-только вставать начал, а то ведь всё пластом лежал. Встал — и с нами давай сразу проситься, а сам ведь ещё слабый — аж шатает его. Нет ведь, рвётся, поквитаться ему надо! Ну куды же такому? Кое-как в лагере вот оставил. Куда едем-то, старшо́й? — Он перевёл взгляд на Назимова.

— Нашему отряду приказано следовать в сторону Ярцево, — пояснил тот. — Сначала вдоль Днепра двигаемся, а потом дальше лесным просёлком. Около Ярцева нам нужно будет оглядеться и, если со стороны Духовщины не видно подходящего неприятеля, потом спуститься по реке Вопь к Соловьёвой переправе, а уж потом обратно к себе так же вдоль Днепра выезжать.

— Ну чего, всё понятно. Командуй, штабс-капитан.

— Александром Маратовичем меня зовут. Если хочешь, можешь, есаул, так называть. Отряд, за мной! — И дав шенкелей коню, Назимов повёл отряд за собой.

Вёрст двадцать ехали вдоль извилистого днепровского берега. Дорога была хорошо набитая, светило солнце, на полях работали крестьяне. Несколько раз отряду попадались телеги, перевозившие для обмолота на ток сжатую рожь.

На все расспросы драгун ответ у крестьян был один: никаких войск они не видели, вот только если казаки недавно проскакивали, а так всё тихо.

— Не добрались ещё сюда французы, — промолвил, оглядывая с возвышенности поле и опушку леса, Чеботарёв. — Местные совсем непуганые. У Слуцка или Могилёва в разъезд выезжаешь — а вокруг пусто, вообще никого не видать. А и найдёшь даже — зыркают, молчат как сычи, слово из них не выдавишь. Потому как войну уже люди почуяли, и для них любой, кто с оружием, хоть это француз, а хоть даже и русский, — это беда. И лучше бы от неё вовремя укрыться. А тут вон бабы посередь поля с серпом стоят и глазеют.

— А чего такого-то, ну стоят и стоят? — пожав плечами, заметил Новицкий. — Где же им быть-то в страду, как не на поле? Одни мужики, что ли, рожь приберут?

— Эх, мил человек, молод ты ещё, — произнёс, пожимая плечами, есаул. — Француз придёт, и баб вообще не увидишь. А то, скажи, не знаешь, чего они с ними творят?

Русло Днепра повернуло на юг, а с ним и идущая вдоль берега дорога. Путь отряда лежал севернее по мало набитому просёлку.

— Тимофей, десятка полтора твоих фланкёров нужно в головной дозор определить, — обратился к поручику Назимов. — Сам понимаешь, от открытой у реки местности в лесную сторону отъезжаем, тут глаз да глаз нужен.

— Александр Маратович, во взводе сейчас всего-то двадцать три драгуна со мной, давайте уж мы все вместе будем? — попросил Тимофей. — Чего уж дробиться.

— Ладно. — Штабс-капитан махнул рукой. — Учить мне тебя не нужно. Едете в полверсте от основного отряда. Коли неприятель вас обнаружит, тревогу выстрелом подадите. А так старайтесь, конечно же, скрытно держаться. Если заметили его первым — затаились, а нам вестового отправили.

— Семёнко, с двумя десятками тоже в головной! — Есаул махнул рукой ехавшему рядом уряднику. — Хижняка нет, так Семёнко у нас лучший для такого, — пояснил он штабс-капитану.

— Взвод, за мной! Аллюр рысью! — скомандовал Гончаров. — Отделение Блохина едет впереди, в полсотне шагов! Марш, марш!

Местность неподалёку от Днепра была сырая, изрезанная множеством ручьёв и речушек, густо поросшая деревьями и кустарником, да к тому же ещё и изобилующая оврагами и сырыми низинами, поэтому скорость движения отряда была небольшой. Уже под вечер дозор выехал к небольшой, в полтора десятка дворов, деревеньке. Внимательно осмотрев её издали, драгуны ничего подозрительного не заметили, и Тимофей послал на разведку пятёрку во главе с Балабановым.

— Елистрат, как только её проверите, махнёшь нам с околицы, — наказывал старшему пятёрки поручик. — Если что вдруг не так — стреляете и сразу же скачете в нашу сторону. Будет за вами погоня — собьём её.

— Понял, вашбродь. Поехали, ребята!

— Оружие держать в полной готовности! — скомандовал оставшимся на опушке драгунам из взвода Тимофей. — Разъехались в стороны и ждём команды.

Пятёрка заехала в деревню, и какое-то время никого не было видно. Но вот на околицу выехал всадник и помахал рукой.

— Всё спокойно, это сам Балабанов, — опознал его поручик. — Поехали!

— Тихо всё время было, барин, — услужливо кланяясь, рассказывал Назимову местный староста. — Два дня назад только отряд казаков проезжал со стороны Ярцево. Старший их говорит, что французы, дескать, идут, а уж где они идут, куда и откуда — непонятно. Может, вовсе даже и не к нам? У нас ведь тут такая глухомань в округе! Мы же здесь со всех сторон большими реками окружены. Там вон Днепр широченный. — Он махнул рукой, указывая на юг. — А там, и там — река Вопь. Тоже, однако, многоводная. Мы вот барину оброк отвозили о прошлом месяце в Смоленск, так он и говорит: «Ничего не бойтесь, не дойдёт до вас хранцуз». А уж он-то, наш барин, очень знающий, сам ведь в своё время ещё при матушке императрице в войсках служил.

— Нет более Смоленска, сгорел, — произнёс как-то буднично штабс-капитан. — Павел Невзорович, я себе эту избу на постой беру. — Он показал рукой на дом старосты. — Хочешь, со мной вместе квартируйся. Похоже, она тут самая лучшая. Тимофей, Александр, людей на постой определите и распределите караулы сами. Но так, чтобы в каждом не менее десятка человек было.

— Как Смоленск сгорел? — спросил оторопевший староста. — Быть такого не может! Там ведь тышши домов, огромная крепость, улицы, мощённые камнем! Там ведь самый важный генерал с губернатором жили! Да ведь там у нашего барина каменный дом!

— Вот так и сгорел дотла город, — проговорил, пожав плечами, Новицкий. — Ну что, Тимофей, как ночь делить будем? Тебе или мне первую половину? А может, мы жребий бросим?

— Давай, — согласился поручик. — У меня орёл.

Перебрёхивались взбудораженные множеством чужих людей собаки, а в воздухе, перебив запах навоза, пахло свежеиспечённым хлебом.

— Прямо как у нас в начале октября на Покров, — произнёс, принюхиваясь, Балабанов. — Первый хороший морозец — и вот так же во всех избах караваи на праздник пекут. Сено везёшь с дальнего стога, а ещё задолго до околицы запах ноздрю щекочет.

— И у нас так же, — подтвердил Клоков. — А ещё дымком пахнет, в каком сарайке коровка замычит, а из какого в сумерках гогот гусей слышится.

— У гуся осенью век короткий, уже на Казанскую большую часть порубят и ощиплют, — произнёс прислушивавшийся к ночным звукам Чанов. — Вот они и волнуются, словно знают свой век. А эти-то чего заливаются? — буркнул он недовольно. — И лают, и лают, всё не угомонятся. Слушать не дают.

— Так ведь начало ночи, Иван Ильич, небось, или наши, или казаки не угомонятся, по двору ходят, вот они и гавкают, — заметил Хмельков. — Небось, только к смене прапорщика затихнут.

— Может быть, — согласился Чанов. — Ладно, стойте пока, пойду я к Лёньке, что ли, схожу. — И проверив, надёжно ли связаны между собой перегораживающие проезд телеги, унтер-офицер пошагал в другой конец улицы.

Поднялись с рассветом, как и селяне. На печи и полатях оставались только лишь старики да малые дети, все взрослые были уже при деле. Накормив овсом и напоив коней, перекусили сами. Солнце только-только начало припекать, а отряд уже шёл по просёлку. Часа через два хода от двигавшегося впереди отделения Блохина прискакал вестовым Стригунов.

— Вашбродь, в полуверсте за этим леском сельцо. — Он показал, вытянув руку. — Похоже, та самая Ольховка, про которую староста на ночлеге говорил. Суета там какая-то творится, люди мелькают и вроде даже конные. Леонид Иваныч не разрешил никому из леса выезжать, приказал затаиться, а меня к вам послал.

— Взвод, за мной! — гаркнул Гончаров и погнал Янтаря рысью. Минуты три — и весь дозор собрался на опушке. — И правда конные, — произнёс, всматриваясь, поручик. — Подзорной трубы, жаль, нет, сложно что-либо разобрать, наши это или французы.

Вдруг из околицы выскочили двое и бросились в сторону леса. Прошло несколько минут, и вслед за ними поскакали два всадника.

— Баба! Баба передняя! — возбуждённо выкрикнул Блохин. — Вашбродь, точно говорю — баба впереди бежит! Вон подол задрала, гляньте!

— Точно, — произнёс, рассмотрев детали одежды, Гончаров. — А этот, который сзади, что?

— Похоже, прикрывает он её, — прокомментировал Чанов. — Вон со стога жердину сорвал.

Действительно, бежавший позади мужик сорвал со стожка длинную палку и встал на пути скачущих.

Всадники притормозили и, разделившись, начали заходить на него с обоих боков. До ушей драгун долетели их крики.

— Убьют ведь его, вашбродь! — воскликнул, выдёргивая штуцер из бушмата, Лёнька. — Дайте я одного собью! — И вскинув ружьё, прижал приклад к плечу.

— Стоять! — рявкнул Тимофей. — Не вздумай даже стрелять! Всех, кто в селе есть, поднимешь! Стоять, Лёня!

Между тем на выгоне разыгралась трагедия, раздался выстрел, и стоявший с жердиной мужик, выпустив её из рук, рухнул на землю. Что-то прогорланив, всадники поскакали вслед за второй жертвой.

— Ну быстрей! Ну же! Давай, давай! Да беги ты скорее, дура! — волновались, выглядывая из зарослей, драгуны. Как видно, убегавшая обессилила, и погоня начала её быстро настигать. В сотне шагов от опушки молодая женщина споткнулась и рухнула на землю. Подскакавшие всадники, гарцуя, кружили перед ней. Вот они спрыгнули с сёдел и, схватив, потащили свою жертву к ближайшему стогу.

— Снасильничают, вашбродь, — прохрипел Блохин. — Ей же потом только в петлю. Пулей нельзя, так дайте мы их в ножи возьмём? По-нашему, по-кавказски?

— По-кавказски, говоришь, — процедил Тимофей. — Клушин, держи коня! — рявкнул он, выскакивая из седла. — Чанов, Ярыгин, Медведев, ружья оставить, при себе только ножи. За мной! — И пригнувшись, выбежал из кустов. Прикрываясь ближайшим к опушке стогом, четвёрка пробежала половину расстояния. Ещё рывок! «Только бы не заметили, только бы не обернулись!» — била в голове у Тимофея мысль. Но нет, насильники были сильно заняты, как видно, женщина сопротивлялась, слышался визг и грубые мужские выкрики.

Двадцать шагов, десять! Раздался треск раздираемой одежды. Последний рывок! Тот всадник, что был справа, как видно услышав за спиной топот, повернул голову. Его глаза расширились от ужаса, рот открылся, чтобы закричать. Поздно! Метнувшись, Тимофей схватил его левой рукой за плечо, а правая, с зажатой в ней камой, боковым хватом резко рванула, разрезая глотку. Фонтан горячей крови окатил всё вокруг. Тот насильник, что наполз на женщину слева, обмяк и уронил голову на свою жертву.

— Готов, — выдохнул Чанов, выдёргивая у него из спины кинжал.

— А-а-а-а! — тонко завизжала баба.

— Тише, тише, голуба, свои, — стаскивая с неё тело убитого произнёс Ярыгин. — Русские мы, не бойся. Кончали извергов.

— А-а-а! — всё кричала та в истерике.

— Прикройся. — Степан поправил подол. — И оботрись чем-нибудь. Вон как юшкой забрызгало.

— Да пусть покричит, — посоветовал Чанов. — Пусть поплачет, бабам так легче, чем в себе держать. Что дальше делать будем, вашбродь? — спросил он у Тимофея.

— Что делать, что делать? — проговорил тот, вытирая о мундир убитого лезвие. — Тихо уже не получится отъехать, наследили. — Он кивнул на трупы. — Знать бы, кто такие и сколько их в селе.

— Как зовут? — Он присел около бабы. Та перестала голосить и, глядя испуганно на драгун, всхлипывая, подвывала. — Зовут, говорю, как?! Какая деревня? Сколько в ней французов? Что делают?

Дрожа всем телом, та только лишь мотала головой.

— Тихо-тихо, милая. — Чанов прижал её голову к груди. — Ты поплачь, поплачь, а потом всё нам расскажи. А мы за тебя, за всех вас с ними поквитаемся. Ну же, поплачь, милая.

Уткнувшись ему в мундир, женщина разрыдалась.

— А ну-ка, отошли, братцы! — воскликнул Тимофей. — Не мешайте Ване.

Выглянув из-за стога, он ещё раз внимательно всё оглядел. «Десятка два изб, слева к околице подходит заросшая кустами речушка, вокруг села лес, — бежали в голове мысли. — От околицы до опушки довольно приличное расстояние. Если поскачешь напрямую — точно заметят и изготовятся к бою. А если части отряда спешиться и по руслу реки прямо к деревне выйти? А потом с берега и на улицу, а всем остальным намётом в село?»

— Во-от, легче стало? — ворковал за спиной Чанов. — Ну вот же, молодец, давай-давай, милая, рассказывай.

Время шло, наконец Тимофей принял решение.

— Братцы, дальше тянуть нам никак нельзя, могут этих спохватиться. — Он кивнул на лежавшие неподвижно тела. — Медведев, Ярыгин, вы ловите коней и ведёте их сюда, у вас это лучше всего получится. Мы, Ваня, в это время с тобой переодеваемся в мундиры этих. Потом ребята осторожно перебегают к нашим и рассказывают, что в селе около сотни французов из фуражирского отряда. Судя по всему, половина его — это охрана из строевых всадников, то ли драгун, то ли конных егерей, мундир какой-то непонятный, а вот все остальные — обозные. Так что вырубить их, я думаю, можно. Часть нашего отряда пусть штабс-капитан посылает вдоль русла реки в пешем порядке. Остальные пускай ждут нашего сигнала на конях. Мы с Чановым заедем в село, и по первому нашему выстрелу пусть все его атакуют. Запомнили? — Он посмотрел на Медведева с Ярыгиным. — Тогда бегом за конями! — скомандовал, заметив их утвердительный кивок.

«Рискованно, как же рискованно! — била в голове мысль, пока натягивал пропитанный кровью чужой мундир. — А если фуражиры спохватятся, что двоих слишком долго нет? А если им пора уже выходить с награбленным? А если наши по реке не успеют к селу подойти, а мы в это время уже в него заедем?» Десятки «если» крутились в сознании. Но решение уже принято, и отступать было поздно. Взяв за повод приведённого ему коня, Тимофей, огладил его бока, ласково приговаривая. Нужно было, пока есть время, хоть немного познакомиться с животным. От того, сможет ли он с ним поладить, сейчас тоже многое зависело. Ребята, пригнувшись и прикрываясь стогом, перебежали к опушке, и Тимофей махнул рукой Чанову.

— Выходим, Ваня! Поводим пока за собой животину, время потянем. Если что — мы с тобой на виду и с нами всё хорошо. Небось, не разглядят с околицы подмену. А мы ещё и на головы каски натянем.

На боку у лошадей действительно были приторочены похожие на их драгунские. Только чёрная кожа у французских была отделана медью, на налобнике виднелась тиснёная имперская эмблема, а сверху крепился ярко-красный гребень из крашеного плюмажа. Надев головной убор, затянули на подбородках и чешуйчатые ремни.

На тело была надета короткополая двубортная зелёная куртка с красным воротником и лацканами. Поверх неё затянут светло-коричневый поясной ремень и перевязь лядунки. Погоны на плечах были зелёные с красной выпушкой. На ногах красные рейтузы.

Поручик оглядел одетого так же, как и он, Чанова.

— Ну, прямо вылитый французский кавалерист! А вот свои кобуры, Ваня, мы на себя накинем, — произнёс он, продевая ремень через плечо. — Два пистоля в нашем положении уж никак лишними не будут.

Время летело неумолимо. Встав на виду у дороги, Тимофей пристально смотрел на въезд в село. Там мелькали люди, вот с ближайшего двора выкатилась на улицу запряжённая парой лошадей телега.

— Похоже, собираются, вашбродь, — заметил Чанов. — А это не по нашу ли душу?

Выехавший на околицу всадник, что-то прокричав, махнул драгунам рукой.

— Oui, oui![43] — Тимофей помахал ему в ответ. — Ну всё, Ваня, вот и пришло наше время, — сообщил он, откинув от ольстрядей полу вальтрапа. — Не спешим, спокойно седлаем коней и тихонько едем в село. Курки на пистолях и карабине взведены, всё делаешь так же, как и я. Поехали!

«Только бы наши всё успели сделать, только бы они по реке подошли!» — будоражила сознание тревожная мысль. Вот и околица. Тот всадник, что им махал, ехал шагах в двадцати впереди к центру села. На обочине улицы стояло несколько запряжённых и нагруженных мешками телег. Около них суетились военные в более скромных мундирах, чем у строевых. На голове у многих были фуражные шапки с кисточками. Примерно такие же, только более блёклые, довелось носить когда-то и ему в рекрутском депо.

— Qu'est-ce qui t'a pris autant de temps?![44] — прокричал, полуобернувшись, всадник.

— Чего это он, вашбродь? — прошептал ехавший рядом Чанов.

— Да хрен его знает, — потянув из ольстряди пистоль, ответил еле слышно Тимофей. — Oui, oui, monsieur! — откликнулся он, закашлявшись.

— Idiot. — Пожав плечами, француз отвернулся.

В самом центре села дорога расширялась, образуя небольшой пустырь, посередине, возле колодца, уже стояло около десятка загруженных телег. Примерно два десятка всадников сидели в сёдлах, держа в руках пики, ещё как минимум столько же поили из кожаных вёдер коней. Два важных француза с белыми султанами, закреплёнными слева от плюмажа, покрикивали на всех окружающих, как видно руководя процессом подготовки к маршу. На росшей тут же берёзе висели, покачиваясь на верёвках, два тела.

— Victor, alignez les Chevaulegers![45] — крикнул ехавшему впереди всаднику один из «важных французов». — Hé, les idiots, qu'est-ce que vous faites ici?![46] — рявкнул он, направляясь в сторону Тимофея.

— Стреляй, Ваня! — гаркнул, разряжая оба пистоля в начальство, поручик.

Скинув французские пистоли, чтобы не мешали, он вырвал из нагрудных кобур свои личные и выстрелил в ближайших всадников.

— Ура-а! Эскадрон, в атаку! Руби их!

На улице поднялся страшный гомон. Не понимая, что происходит, метались по улице конные и пешие. Палили куда-то из ружей. Ошалевшие от шума лошади понеслись, сталкивая между собой телеги. Сидевшие в них обозные орали, настёгивая и пытаясь разъехаться.

— Козакис! — разобрал знакомое ему слово, срубая на скаку неприятельского всадника, Тимофей.

— Ура-а! — донёсся атакующий клич с реки.

— Ура-а! — мчась во весь опор по выгону, кричала казачья сотня. — Ура-а!

Спасло двух драгунов только то, что, сразу потеряв старших, у французов некому было подавить охватившую их отряд панику и возглавить сопротивление. Срубив мимоходом ещё пару всадников, Тимофей с Чановым выскочили по боковому переулку к реке.

— Свои, братцы! Свои! — прокричали они, стаскивая с голов каски. — Не стреляйте!

С примкнутыми к ружьям штыками навстречу бежал весь драгунский полуэскадрон.

— Живой, поручик! — воскликнул Назимов. — Скидывай с себя и кафтан, а то я чуть было пистоль не разрядил!

— Ура-а! — неслось уже с улицы. По ней, рубя бегущих французов, понеслась казачья сотня. Из бокового переулка выскакивали со штыками наперевес драгуны. — Ура! Бей гадов!

Очистив от неприятеля улицу, драгуны и спешившиеся казаки взялись за проверку дворов и строений, им в этом помогали озлобленные селяне. С вилами, топорами и косами, мужики и бабы вытаскивали из домов, погребов и сараев, с сеновалов и чердаков чужаков. Тут же на месте над ними и совершался самосуд.

— Не встревайте, Александр Маратович, — посоветовал штабс-капитану Чеботарёв. — Казаки в один двор заехали, а там у стенки дома вся семья расстрелянная лежит. Даже детей не пощадили, штыком закололи. Вы повешенных на берёзе видели? Ну уж про баб порченых я не говорю. Обозлился народ, освирепел, лучше такому под горячую руку не попадаться. Не будешь же силком у крестьян французов отбивать.

— Да мне бы хоть одного как языка, — произнёс, вздохнув, штабс-капитан. — Хоть узнать, из какого они полка, кто и с этого направления вообще тут наступает.

— Будет вам язык, — пообещал есаул.

— Тихо-тихо! — крикнул, успокаивая собравшуюся толпу селян, Назимов. — Один пусть говорит. Ты! — И ткнул пальцем в грудь более опрятно одетого мужика. — Тихо, я сказал! Ну, говори!

— Вчерась к нам они заехали, барин, — зачастил тот. — Сначала верхом заскочили, по улице с конца и в конец пролетели. Афоньку у колодца стоптали. Потом с сёдел спрыгнули и давай по избам шарить. Двух баб, Кузьмы Косого и Феди Неклюя, сразу снасильничали и ещё девку Ваньки Кузнеца. Ваня отбить её хотел, так его прямо в избе зарубили. Ну а потом уж обоз заехал. Важные хранцузы приказали всех селян у колодца собрать, с грехом пополам через своего толмача, похоже литвина, да вон того, который у забора валяется. — Он показал на окровавленный труп. — Вот, повелели нам по пять мешков ржи и пшеницы с каждой избы им сдать, да ещё по три овса или какой другой крупы, ежели овса нет. А ещё птицу и скотину отдать, сколько скажут, и овоща всякого. Староста наш, Василько, со старшим сыном Иваном начали было растолковывать, что вот только-только оброк барину отвезли, дескать, много это — пять мешков ржи и ещё три всякой крупы. На семя оставь, а ещё ведь и самим что-то есть надо. Ну вот и растолковали, на берёзе их повесили. А потом по избам, по амбарам всем скопом полезли, там уж не считал никто, сколько чего выносят. Телегу подогнали, нагрузили, глядь, и ещё одна подъезжает. Взамен бумажки сунули. — Он показал мятый исписанный клочок.

— А за что семью всю убили? — спросил Тимофей.

— А-а-а, ну это Петровых, — протянул мужик. — Там у Ерёмы лошадка справная была, видно, не захотел он её отдавать. Чё уж там случилось, никто не знает, мы ведь сами у своих изб бедовали. Только слышим: «Бах! Бах!» А потом со двора и телега его, запряжённая лошадью, и ещё две чужие, загруженные выкатились. Всё ироды подчистую выгребли. А семья — да, семья стрельнутая у стены лежит. Только двое малых успели в лес сбежать.

— Сволочи! — бросил, слушая, Новицкий. — Это же варварство! А как же правила цивилизованной войны?!

— Александр Маратович, есть язык! — крикнул, подъехав к толпе, Чеботарёв. — У леса его уже поймали, прыткий. Вы потолкуйте с ним пока. Ребятки его в тот сарай заперли и в караул встали, чтобы его до поры до времени не разорвали.

— Тимофей, распорядись тут, пока я буду допрашивать, — попросил Назимов. — Нужно добро селянам обратно раздать. Только так, чтобы каждый своё получил и друг с другом не разодрался. А то вон какие все распалённые.

Штабс-капитан отъехал, толпа шумела и волновалась, и Гончаров выстрелил в воздух из пистоля.

— Смирно! — рявкнул он в тишине. — Слушай меня как представителя власти государя императора! Сейчас из всех вас я выбираю представительство, которое будет по справедливости возвращать награбленное французами добро. Ты будешь теперь старостой. — Он ткнул пальцем в того мужика, который только что всё рассказывал. — А ну назовись!

— Так Силантьевы мы, — промолвил тот, стянув с головы шапку. — Яков Никитич.

— Ты, ты и ты! — Тимофей ткнул пальцами в ближайших к нему мужиков. — Вы будете в помощниках Якову Никитичу. Собирайте всё с телег сюда и распределяйте всё отбитое по справедливости. Убитых французов нужно похоронить подальше. Всё, что с них возьмёте, надёжно спрячете. Имейте в виду, их начальство спохватится и обязательно пошлёт отряд на поиски. Валите всё на нас, на казаков, что, дескать, окружили и вырубили всех у деревни. Только учтите — найдут их одежду или оружие у вас — сожгут всё село. И сделайте хороший схрон, что ли. У вас места заливные, болотистые, небось, есть такие, куда чужак не зайдёт? Вот и держите там оружие и часть зерна, только оружие прежде салом обильно смажьте. Будет худо, оружие вам пригодится. Ну и дозорную службу сделайте простейшую, пусть пара человек на дальних концах дороги за ней присматривают. Скоро француз совсем озвереет, за мешок ржи будет готов любого убить, по всей округе словно метлой пройдёт. Лихие времена наступают, православные, будете дружно держаться, глядишь, и переживёте их.

С суетой, гвалтом и руганью, как это обычно и бывает в любом общественном деле, но дело в итоге с места сдвинулось. С привезённых в центр села телег мешки начали потихоньку развозить обратно по избам. Прямо у колодца сваливали в кучу оружие и предметы военного имущества: укороченные кавалерийские ружья, пики, сабли, пистоли, патронные лядунки и ременную амуницию. Кое-что из этого драгуны и казаки разобрали, но осталось ещё прилично.

— Тимофей, заканчиваем! — крикнул вышедший с ближайшего двора Назимов. — Отряд, в походную колонну становись! На Ярцево не идём, выдвигаемся к Соловьёвой переправе!

— Гляди-ка, всё сидит. — Ярыгин кивнул на склонившуюся над телом мужа женщину. — Подъеду я, хоть на прощание чего скажу!

— Стоять! — Чанов схватил его за руку. — Не мешай ей, Стёпа. Не до прощаний ей сейчас. Горе у неё, не видишь, что ли? Пускай сама с собой побудет.

— Шестой полк лёгкой кавалерии — шевольжёров, — рассказывал ехавшим рядом офицерам Назимов. — Их фуражирский отряд это, господа, был. Французы у поляков переняли уланскую тактику и вооружение, потому и пики у всадников при себе. Тактику-то они переняли, а вот мундиры так и остались на них прежние, на драгунские похожие. Ну да не в этом суть. По словам языка, его полк входит в состав корпуса маршала Нея, который, выйдя из Смоленска, послан вдогон за нашей армией. Кроме него, он говорит, что ещё видел на марше кавалерию Мюрата и пехоту Понятовского, но будучи простым унтером, состав войск он, конечно же, не знал. Та-ак, что ещё рассказал? Говорит, что настроение у солдат падает, дескать, император им обещал быструю победу над русскими, а они всё дальше и дальше за нами уходят и конца этой войне не видать. Что начинают терпеть нужду в снабжении, потому, дескать, и приходится отнимать еду у населения. А да, ещё сказал, что в императорских бюллетенях, распространяемых по войскам, написано, что они вступили на чуждую им неприятельскую землю. Потому-то они и относятся подобающим образом с населением.

— Ну да, удобно всё на императора свалить, — буркнул ехавший позади Новицкий. — Насильничать и грабить тоже он приказал?

— А вот не нужно сейчас его обелять, господин прапорщик! — воскликнул Назимов. — Плевать он хотел на наше население! Хоть оно с всё голоду помрёт, ему всё равно. Ему, главное, армию провиантом и фуражом обеспечить! Это ведь не единичный случай, который мы только что видели, казаки про такое уже второй месяц рассказывают, и везде одно и то же: казни, грабёж и насилие. Значит, всё и всех в руководстве французской армии устраивает.

— Пленного-то куда дели? — насупившись, поинтересовался Новицкий.

— Да никуда я его не девал. Там, в сарае, остался.

— Так его же там крестьяне… — вскинулся прапорщик.

— И что, отпустить нужно было его?! — Назимов придержал коня, сравнявшись с молодым офицером. — Чтобы он потом туда новый отряд привёл — и всех крестьян поубивали? Нет уж, извините. Да-а, и так, для размышления, это именно он командовал тем отделением, которое семью во дворе дома расстреляло.

Подстегнув коня, Назимов вырвался вперёд, и несколько вёрст офицеры ехали молча, думая о своём.

Около дорожной развилки штабс-капитан остановил колонну.

— Павел Невзорович, у тебя четверо ранены, у меня один, — обратился он к казачьему есаулу. — Посылай-ка ты десяток своих со всеми нашими ранеными. Я донесение с ними для начальства сейчас напишу и передам, а в нём изложу всё то, что у пленного узнал. Ну а мы с этой развилки к Днепру, к Соловьёвой переправе, пойдём и посмотрим, как себя переправляющиеся там французы ведут.

К ночи четырнадцатого августа отряд достиг Соловьёвой переправы. Уже на подъезде чуть было не наткнулись на огромную колонну французской пехоты. Повезло, что всё происходило в полной темноте, и, расслышав выкрики на чужом языке, передовой дозор известил командиров.

— Сколько же их, — прошептал, вглядываясь в освещённые кострами подразделения, Новицкий. — Мы уже час тут стоим, а они всё идут и идут, друг за другом и без больших разрывов.

— Наши старый мост сожгли, а французы быстро новый поставили, — произнёс Назимов. — Похоже, это уже основные силы их тут маршируют, а значит, лёгкий арьергард далеко на востоке. Всё, теперь нам тут делать нечего, господа, нужно как-то выбираться к своим.

Выбраться было сложно, главная Смоленская дорога была буквально запружена неприятельскими войсками, и приходилось, сильно сторожась, идти малыми просёлками. Трижды, пока ехали к Дорогобужу, встречались с французскими конными отрядами. Два раза удалось разъехаться без боя, и уже у самого города на лесной дороге схлестнулись с гусарами Мюрата. Казаки заметили неприятеля первыми, чуть оттянулись, и выстроенные в три шеренги поперёк дороги драгуны встретили подъезжавший отряд плотным залпом. Сотня Чеботарёва ударила по смешавшимся гусарам, и, опрокинув, их гнали ещё пару вёрст.

— У меня трое ранены, один убитый, — оповестил штабс-капитана командир казаков. — У двоих раны сильные, не смогут они долго с нами ехать.

— Оставляем раненых в первом же встречном селе, — принял решение Назимов. — Самим, Павел Невзорович, нам задерживаться никак нельзя, чуть замедлимся с отходом, и все пути нам назад перекроют.

Ограбленный и подожжённый французами Дорогобуж пылал, его обошли с юга и оставили раненых на небольшом, в три избы, хуторе, у реки Осьмы. Местные показали брод, и отряд пошёл дальше в сторону Вязьмы. Шестнадцатого августа этот город был оставлен русскими войсками, и отряд Назимова проскакал по опустевшим улицам на восток. Семнадцатого августа он наконец нагнал русские армии у села Царёво-Займище.

— Ура-а! Ура-а! Ура-а! — неслось от выстроенных на огромном поле войск.

— Что такое? — спросил у гусарского ротмистра Назимов. — Парад, что ли, какой?

— Да вы что, неужто не знаете, у нас ведь командующий новый! — воскликнул тот возбуждённо. — Уже третий день во всех полках только об этом талдычат. Вот же, глядите, только что прибыл! — Он кивнул на катившуюся вдали открытую пролётку.

— Ничего себе! — воскликнул штабс-капитан. — Да откуда же нам знать, сударь, мы ведь почти неделю в дальнем дозоре! Кто хоть командующий?!

— Кто, кто… Кутузов! — воскликнул ротмистр. — Ну всё, теперь уж точно француза погоним вспять!

— Кутузов, Кутузов, — полетело по рядам кавалеристов позади Тимофея.

«Обалдеть! Похоже, я сейчас его самого увижу!» — пронеслось в мозгу у поручика.

— На обочину! Дорогу главнокомандующему! — проскакали с криками гвардейские кирасиры.

— Отряд, вправо принять! — рявкнул Назимов. — Нале-ево! Шеренги равняй!

Вот и повозка. Восседавший за солдатом-кучером седовласый, крупного телосложения мужчина, в зелёном кафтане и бело-красной бескозырной фуражке, вглядывался в стоявшие на обочине войска. Тимофею показалось, что именно его сейчас коснулся взор полководца.

— Его высокопревосходительству графу[47] Кутузову ура! — воскликнул Назимов.

— Ура! Ура! Ура-а-а! — ревели шеренги кавалеристов вслед пролётке.