Эпитет злонравный был употреблён автором вовсе не для красного словца, Боб Хенсен, судя по всему, действительно являлся мужчиной злобным и плохо себя контролировавшим. За 15 лет — в период с 1885 года по 1900 год — он был судим 6 раз, причём трижды — за преступления, связанные с насилием. Хенсен промышлял воровством, но если его на этом ловили, то он без колебаний пускал в ход кулаки. Один раз его подозревали в убийстве белой проститутки, но в конечном итоге подозрения с Хенсена оказались сняты, поскольку удалось разоблачить настоящего убийцу. Это произошло в 1888 году, за 12 лет до описываемых событий. Хотя Хенсен никого не убивал, тем не менее, было известно, что телесные повреждения он причинял в том числе и женщинам, то есть заведомо слабейшему противнику. С точки зрения современных представлений, Боб безусловно являлся рецидивистом, причём рецидивистом, склонным к совершению насильственных преступлений.

На Боба Хенсена немедленно была объявлена охота и не прошло и суток, как его взяли под стражу. Произошло это во второй половине 19 ноября. Подозреваемый находился в доме некоей Энн Смит в районе Трентон-Джанкшен, на удалении более 15 км от сгоревшего дома.

Рассказ Роберта о его времяпрепровождении звучал довольно странно. Арестованный утверждал, будто пил спиртное с самого утра 17 ноября и потому не полностью помнит события того дня. В это можно было поверить… Роберт подтвердил свою встречу с Джорджем Ван Лью, но заверил, что ничего не говорил тому о визите к его жене и такого намерения не имел вовсе. Ладно, этому тоже можно было поверить… Но, может быть, подозреваемый сообщит нечто, что могло бы доказать его alibi? Хенсен подумал и сказал, что в течение дня ходил по местным питейным заведениям, напился и в конце концов лёг спать под мостом. Сон под мостом в штате Нью-Джерси во второй половине ноября — это нечто из разряда экстремального отдыха. Разумеется, Нью-Джерси — не Сибирь и не Урал, но +7° по Цельсию бодрят изрядно даже пьяных. Уснуть, конечно, можно, но проспать сурком несколько часов — такое утверждение звучало как-то не очень достоверно!

Может быть, Роберт Хенсен помнил ещё что-то из событий того вечера? Подозреваемый кивнул и сказал, что его разбудил грохот телеги, проехавшей по мосту, и голоса людей. Он вышел из-под моста и отправился бесцельно бродить по окрестностям. До него доносился звук игры на скрипке, ещё он слышал лай собак. Затем он отправился к Энн Смит, у которой оставлял ранее одежду и периодически ночевал. Там его встретил некий Джон Скиллман — и эта деталь была очень важна, поскольку Скиллман оказался первым свидетелем, способным дать следствию привязку ко времени, независимую от слов Хенсена. Последний утверждал, будто повстречался со Скиллманом около 21 часа. Если это действительно было так, то Хенсен фактически получал alibi, ведь убийство Ван Лью и последующий пожар должны были произойти около 22:00–22:30 (в 22:45 огонь уже видели соседи).

Однако Скиллман не подтвердил сказанное Робертом Хенсеном! По словам свидетеля, последний пришёл около полуночи, т. е. для того, чтобы преодолеть расстояние от места преступления до дома Энн Смит он располагал приблизительно 1,5 часами. Напомним, речь шла о 15–16 км. Мог ли здоровый мужчина пробежать такое расстояние по пересеченной местности? Ответ не очевиден, но окружной прокурор посчитал, что преодолеть такое расстояние за указанное время подозреваемый мог.

Помимо отсутствия alibi и странного рассказа про сон под мостом, обнаружились и иные подозрительные детали. Одежда Хенсена оказалась перепачкана кровью, что не должно удивлять, учитывая очевидные проблемы с гигиеной и чистоплотностью, присущие образу жизни бродяги. Но главная неприятность для Хенсена заключалась не только и не столько в том, что на его одежде оказалась кровь, а в том, что подозреваемый весьма неловко объяснил её происхождение. Вместо того, чтобы сказать, что ему неизвестно происхождение крови, либо дать одно-единственное объяснение и на том успокоиться, Хенсен несколько раз принимался объяснять присутствие кровавых пятен и каждый раз это делал по-новому. В общей сложности он дал 4 различных объяснения, что, согласитесь, выглядит очевидным перебором!

Подозреваемому реально было лучше жевать, чем говорить!

Надо ли удивляться тому, что после первого допроса Хенсену заявили, что у него нет alibi и он останется под стражей.

А далее произошёл инцидент, предопределивший, по-видимому, судьбу подозреваемого. Прокурор округа посчитал необходимым собрать Большое жюри. В англо-американской юридической системе так именуется особое судебное заседание, на котором обсуждается вопрос о достаточности обвинительного материала против подозреваемого. Большое жюри не решает вопрос виновности, а лишь обсуждает т. н. «тело доказательств» — совокупность прямых и косвенных улик, которыми может оперировать обвинение. Перед заседанием Большого жюри шериф Сэмюэл Титус Этчли (Samuel Titus Atchley) привёл членов жюри в тюрьму и продемонстрировал чистую отремонтированную камеру, в которой содержался арестант. Шериф хотел всем доказать, что чернокожий преступник находится в достойных условиях и не подвергается никаким притеснениям. Один из членов жюри через решётку обратился к Хенсену с каким-то безобидным вопросом, который, однако, почему-то показался арестанту оскорбительным. Хенсен взорвался яростной бранью и попытался дотянуться до обратившегося к нему рукой через прутья решётки. Последний, разумеется, отпрянул, а Хенсен, увидев, что обидчик ускользнул, в ярости схватил с тумбочки томик «Библии» и запустил им в членов жюри.

Эта неконтролируемая вспышка ярости произвела на всех присутствовавших тягостное впечатление.

Шериф округа Мерсер Сэмюэл Этчли: фотокарточка и карикатура из газеты. Родившийся в июне 1862 г. будущий шериф принадлежал к известной семье, чья родословная прослеживалась по меньшей мере на 5 предыдущих поколений. Сэмюэл состоялся как предприниматель — он вёл торговлю углём и искусственным льдом, заседал в суде, работал в парламенте штата, где занимался вопросами финансирования с снабжения национальной гвардии, был избран окружным шерифом с большим отрывом от конкурентов в 1899 году. Этчли прожил долгую и в целом успешную жизнь, умер он в 1936 г. Расследование убийства в Трентон Корнерс сделало его широко известным за пределами штата.

Хенсен показал себя человеком, неспособным управлять эмоциями и притом совершенно неадекватным. Особенно шокирующе выглядело использование томика «Библии» в качестве метательного оружия. Мы можем не сомневаться в том, что члены Большого жюри являлись людьми консервативных взглядов и столь неуважительное отношение к священной книге не могло не настроить их резко враждебно в отношении обвиняемого.

Будет неправильно сказать, что чернокожему арестанту не была предоставлена защита. Нет, защита была и она даже пыталась что-то сделать. В частности, нанятый адвокатом частный сыщик установил, кто именно и когда играл на скрипке (напомним, что Роберт Хенсен утверждал, будто слышал звук музыкального инструмента на пути к дому Энн Смит). Выяснилось, что в игре на скрипке упражнялся 11-летний мальчик, он занимался этим приблизительно с 21 часа до 21:30. Таким образом, защита установила, что Хенсен ошибался, утверждая, будто пришёл к Энн Смит в 9 часов вечера. Вместе с тем, эту информацию можно было использовать как доказательство того, что обвиняемый находился достаточно далеко от места совершения преступления. Однако с точки зрения защиты проблема обвиняемого заключалась в том, что в это время никто не видел Хенсена.

Защита также попыталась доказать справедливость утверждений обвиняемого о происхождении крови на его одежде. Роберт заявлял, будто кровь происходит от животных, которых он ловил, в частности, белок, опоссумов и кроликов. Врачи, однако, помочь адвокатам не смогли, поскольку в те времена не существовало методик, способных установить видовую принадлежность крови. Лишь в 1901 г. немецкий учёный Пауль Уленгут разработает и применит при расследовании преступления специфический метод, позволяющий с высокой надёжностью отличить человеческую кровь от крови животных и птиц. В России это специфическое исследование называют «реакцией преципитации Чистовича — Уленгута», поскольку в своей теоретической базе оно основано на т. н. феномене преципитации, открытом русским патологоанатомом Фёдором Яковлевичем Чистовичем в 1899 году.

Американские судебные медики на смогли помочь защите Роберта Хенсена, но интересна следующая деталь. Обвиняемый, узнав, что его защита вознамерилась установить происхождение крови, дополнил свои прежние объяснения на сей счёт. Он заявил, что кровь на его одежде может быть человеческой, дескать, незадолго до ареста он помогал в переноске фортепиано и порезал руку. А потом подумал и добавил, что у него часто кровь идёт носом и потому кровь на одежду могла попасть из-за носового кровотечения. Другими словами, обвиняемый, настаивавший прежде на том, что кровь на его одежде принадлежит животному, неожиданно поменял свои показания и допустил происхождение крови от человека. Таким образом, в дополнение к четырём прежним объяснениям появились ещё два. Как неожиданно, правда?

Среди улик, на которых основывалось обвинение, имелось и весьма необычное для судебной практики тех лет свидетельство о совпадении индивидуальных особенностей обуви Роберта Хенсена и следов на поле, предположительно оставленных убийцей. Шериф настаивал на том, что сравнил отпечатки в мягком грунте с подошвами ботинок арестанта и они оказались не просто похожи, но одинаковы по целому ряду уникальных признаков. Речь шла о том, что туфли Хенсена имели на подошвах V-образный рубчик, а кроме того, она были сшиты так, что кусочки кожи образовывали многочисленные «гребешки». Честно говоря, не совсем понятно, о каких «гребешках» идёт речь, фотографий этой обуви автору отыскать не удалось, однако для нас важно то, что туфли обвиняемого представлялись судье и присяжным, а вместе с ними демонстрировались и гипсовые слепки с отпечатков обуви предполагаемого преступника, найденные на поле у дома Ван Лью, так что присутствовавшие в зале суда могли видеть своими глазами то, о чём говорил обвинитель.

Несмотря на протест защиты, оспаривавшей происхождение упомянутых отпечатков от обуви убийцы и доказывавшей невозможность корректного сравнения с ними туфель Хенсена, точка зрения обвинения возобладала и улика была признана заслуживающей внимания.

Результат заседания Большого жюри оказался вполне предсказуем — улики против Роберта Хенсена были признаны достаточными для представления суду присяжных. Это был очень плохой знак — чёрный рецидивист, с дурным характером и взрывным темпераментом, ранее притом уже подозревавшийся в убийстве белой женщины, имел очень мало шансов быть оправданным в суде с белыми присяжными заседателями. Сложно сказать, понимал ли Хенсен всю степень нависшей над ним угрозы. Наверное понимал! Насколько можно судить по газетным статьям, публиковавшим стенограммы судебных заседаний, Боб имел быстрый ум и дураком точно не являлся. Другое дело, что будучи человеком желчным и по большому счёту очень недобрым, свой ум он не прикладывал к чему-то дельному и полезному, а растрачивал на какие-то несуразности.

Процесс, который начался 6 марта 1901 г., ярко продемонстрировал дефекты его поведения. Во-первых, Хенсен не отказался от дачи показаний, хотя защита очень рекомендовала ему это сделать. Во-вторых, он пристально и подолгу рассматривал присутствовавших в суде, что можно было расценивать как своеобразный вызов. Хенсен был не в том положении, чтобы бросать какие-то вызовы, но… объяснить ему это было невозможно! В-третьих, он непрерывно жевал табак и делал это, даже отвечая на вопросы судьи, что выглядело демонстративным неуважением (хотя формально жевание табака в суде не было запрещено). В-четвёртых, он громогласно смеялся и комментировал смешные по его мнению моменты, за что получал замечания судьи. Давайте скажем прямо — более неосмотрительное поведение представить сложно!

Суд продлился 5 дней и на выходные не расходился. 11 марта, в понедельник, присяжные отправились в совещательную комнату и вышли оттуда по прошествии немногим более получаса. Видимо они посчитали дело ясным и просто не пожелали углубляться в детали, а возможно, просто торопились домой и сочли ненужным тратить своё время на какого-то негра-рецидивиста. Вердикт белого жюри оказался ожидаемо жёстким — Хенсен был признан виновным по всем пунктам обвинения: в двойном убийстве, совершенном с особой жестокостью, вторжении в жилище и уничтожении имущества. Смягчающих обстоятельств присяжные не нашли, что выглядит логичным — обвиняемый вины не признавал, а стало быть и не раскаивался…

Судья, заслушав вердикт, с приговором тянуть не стал, стукнул молоточком из американского дуба по подставке из такого же точно американского дуба и приговорил Роберта Хенсена к смертной казни через повешение. Сразу была названа и дата казни — 25 апреля 1901 г.

Если верить газетным публикациям, Боб, услыхав приговор, перестал жевать табак и более не улыбался. Но серьёзность помочь ему уже не могла.

Защита подала апелляцию, в которой справедливо указала на то, что обвинение не представило ни единой прямой улики, доказывавшей вину Хенсена. Всё, на чём окружная прокуратура основывала свои претензии к этому человеку, относилось — притом весьма условно! — к косвенным уликам. Никто не видел обвиняемого входящим или выходящим из дома Ван Лью ни только вечером 17 ноября, но и вообще в тот день!

Представление в окружном суде в г. Трентоне необычных доказательств в виде отпечатков обуви, обнаруженных неподалёку от места совершения преступления, вызвало немалый интерес репортёров и обывателей. Слева: заметка газеты «The Minneapolis journal» от 6 марта 1901 года с говорящим названием «Осужден собственной обувью» поведала читателям об использовании обвинением необычной улики. Справа: Заметка на ту же самую тему в газете» The Age-herald» от 17 марта.

Никто не видел, чтобы Хенсен смывал кровь с лица или рук! Он никому не признавался в совершении убийства! Никто не видел у него вещей, принадлежавших убитым! Хенсен действительно ловил при помощи силков разных мелких животных и кровь на его одежде вполне могла происходить от них, обвинение обратного не доказало! В англо-саксонском праве косвенные улики обычно считаются недостаточными для вынесения самых тяжких приговоров, так что осуждение Хенсена на казнь в какой-то мере явилось исключением из правил.

В общем, апелляция была хороша и шанс спасти жизнь бедолаге имелся. Однако этого не случилось. По-видимому, против Роберта Хенсена сработала его дурная репутация и уголовное прошлое. Логика Верховного суда штата оказалась проста — Хенсен мог совершить это преступление, стало быть, он его и совершил!

Осужденный вёл себя в тюрьме дико и непредсказуемо, что следует признать до некоторой степени нетипичным. Смертники обычно держатся спокойно и хорошо себя контролируют. Подобное спокойствие можно объяснить несколькими причинами. С одной стороны, к осуществлению надзора за смертниками привлекаются самые опытные тюремщики — люди серьёзные, хорошо подготовленные, в возрасте, с выверенными психологическими установками, если вести себя разумно, то с таким людьми можно ладить без особых проблем. С другой стороны, смертник понимает, что его необдуманное поведение может иметь тяжёлые и неприятные последствия для него же самого, иначе говоря, его могут изувечить и никто никакой ответственности за это не понесёт. Ибо смертник — это всегда очень опасный заключенный, а потому любой суд встанет на сторону конвоя. Посему приговоренные к смертной казни обычно сидят тихо и никому никаких особых проблем не доставляют.

Однако с Хенсеном всё было не так, как обычно. Он сутками напролёт бранился с заключенными соседних камер, грозил сотрудникам тюремной охраны, бросался на них при первой возможности. Он до такой степени надоел тюремщикам своими выходками, что с ведома начальника тюрьмы Хенсена приковали к полу и он сидел на цепи, точно собака.

Газетная заметка от 27 декабря 1901 г. с лаконичным рассказом о смертной казни Роберта Хенсена. По словам автора заметки Джордж Хеттрик, сосед Хенсена, мимо камеры которого тот прошёл на пути к виселице, разрыдался. Представил, видимо, как и его самого через несколько месяцев точно также поведут в путешествие без возврата…

Даже для Америки начала XX века, когда условия содержания в тюрьме вообще были очень строги, подобная мера содержания заключенного вне карцера являлась необычайно суровой! Так Хенсен и просидел более двух месяцев на цепи, вплоть до дня казни.

В самом конце года — 27 декабря — Роберт Хенсен был повешен. Смерть его была зафиксирована тюремным врачом в 11:11. Событие это не вызвало ни малейшего интереса, ибо к тому времени прессу и общественность волновали совсем другие проблемы. Начавшаяся зима оказалась аномально холодной и 20 декабря реку Дэлавер сковал лёд. Уже через 4 дня, в самое Рождество, власти штата объявили, что стремительно растущая толщина льда угрожает деревянным мостам. В тот же самый день в Трентоне появилась оспа и все с трепетом ждали начала эпидемии.

Кому в этой обстановке был интересен какой-то там чернокожий изувер, зарубивший топором двух других чернокожих? Роберт Хенсен был повешен в первой половине дня 27 декабря 1901 г. рутинно, равнодушно и буднично. С окончанием его жизни должна была закончиться и эта история.

Но с этого момента она только началась.

Как нетрудно догадаться, скакавшие по участку самодеятельные расследователи сделали первые открытия, которые, однако, картину случившегося не только не прояснили, а напротив, запутали. Хотя это стало ясно отнюдь не сразу. Поначалу журналисты и неравнодушные граждане открывали одну удивительную деталь за другой и спешили поделиться увиденным с окружающим миром.

Во-первых, они отыскали обгоревшие останки, принадлежавшие Мэри и Кэрри Аллен. Тела, вернее, то, что от них осталось, находились на пепелище дома. Судя по несгоревшим остаткам одежды, найденным под останками, можно было предполагать, что Мэри и Кэрри в момент нападения не спали (обе жертвы оказались полностью одеты в повседневные платья).

Во-вторых, выяснилось, что «кабина» Элмера Хаффа открыта, а её обитателя нигде нет. Некоторое время бродившие по ферме люди искали его труп, но так и не нашли. Сразу внесём ясность и сообщим, что Хафф остался жив и в четверг 16 мая, в понедельник, вернулся на ферму. Он несколько дней находился в отъезде и ничего не знал о приключившейся трагедии. К счастью для Элмера практически всё время своего отсутствия он находился в компании тех или иных спутников и его видели многие люди, поэтому проблем с подтверждением alibi у него не возникло. Хафф, осмотрев свою «кабину», заявил, что кто-то рылся в его вещах и заверил, что, уезжая, оставил домик в полном порядке. Он также особо подчеркнул, что запер дверь. Разумеется, замка на двери его обиталища никогда не существовало, но имелся засов с петлями, в которые вставлялся в качестве стопора болт. В понедельник вечером болта на месте не оказалось и его в дальнейшем так и не нашли, а дверь «кабины» была открыта. Осмотрев свой нехитрый скарб, Элмер Хафф заявил об исчезновении нового револьвера 38-го калибра, более ничего из его имущества не пропало.

Третьим открытием, поразившем воображение самозваных пинкертонов, оказались отпечатки ног на мягком грунте около «кабины» Хаффа. Отпечатки ног были оставлены узнаваемой обувью — каучуковыми сапогами размером 6,5 по американской шкале. В этом месте надлежит сделать несколько уточнений, ибо всё, связанное с данными отпечатками, оказало непосредственное влияние на ход всех дальнейших событий.

Прежде всего, в американской обувной системе существовали две шкалы размеров — мужская и женская — и в обоих имелся размер 6,5. Но! Мужской и женский размеры не совпадали и разница между ними составляла 1 см. Отпечаток какого именно размера обнаружили самодеятельные пинкертоны — непонятно. По умолчанию считалось, что размер этот мужской, но житейский опыт подсказывает, что очень часто то, что кажется очевидным и не подлежащим сомнению, оказывается источником ошибки, вводящей всех в заблуждение. Сейчас надлежит особо отметить следующую деталь: отпечаток обуви на грунте не был измерен в нормальных единицах длины — дюймах или сантиметрах. Вместо этого в документах той поры зафиксирован некий эфемерный размер 6,5 по американской обувной шкале, но без уточнения того, о какой именно шкале ведётся речь — мужской или женской.

Другой небезынтересный момент, связанный с резиновой обувью той поры, заключается в том, что синтетической резины в начале XX столетия ещё не существовало. Водонепроницаемую обувь и одежду — т. н. плащи-макинтоши — изготавливали из натурального сырья (каучука). Поставки каучука на мировой рынок были монополизированы, он стоил дорого, технология изготовления обуви была довольно сложной и кропотливой — в общем, водонепроницаемые товары были в ту пору весьма дороги. Во многих семьях каучуковой обуви не было вообще, поэтому неудивительно, что весьма узнаваемые отпечатки на грунте привлекли внимание журналистов и зевак, бродивших по территории фермы. Мнение собравшихся самозваных детективов оказалось единодушным — преступник, убивший семью Аллен, ходил по участку в каучуковых сапогах размером 6,5 по американской обувной шкале.

Помимо упомянутых выше трёх важных открытий, имелось и четвёртое, тоже важное. Вдоль отпечатков ног, обутых в каучуковые сапоги, тянулся кровавый след, оставленный, по-видимому, преступником. Возле «кабины» Элмера Хаффа крови было больше. По общему мнению сообщества активных граждан, самочинно занимавшихся расследованием, в то самое время, пока убийца возился с дверью «кабины», с его топора стекала кровь.

А где же топор? может спросить самый внимательный читатель. Орудие преступления оказалось разделено на две части — лезвие и топорище — и оно, по-видимому, в какой-то момент попросту развалилось. Не совсем понятно почему это произошло, видимо, выпал неплотно забитый клин, во всяком случае обе части были найдены. Находились они в разных местах, по-видимому, преступник попросту не заметил того, как соскочило лезвие, и некоторое время ходил, сжимая в руках топорище. Орудие убийства явилось ещё одной важной находкой, сделанной до прибытия шерифа и начала полноценного расследования. И лезвие, и топорище оказались запачканы кровью и частицами мозгового вещества, поэтому не возникло никаких сомнений в том, что именно найденный топор использовался для убийства людей. О снятии с топорища отпечатков пальцев не могло быть и речи — в американской провинции о подобном в 1901 г. ещё никто не имел понятия.

Прибывшие на ферму спустя более суток со времени обнаружения тройного убийства окружные прокурор и шериф заслушали доклады о сделанных находках и посчитали, что всё поняли. По общему мнению правоохранителей, преступник спрятался в сенном сарае, где некоторое время подкарауливал Уэсли Аллена. Когда хозяин фермы появился там, преступник убил его из засады — с этого и началось собственно нападение. Пройдя в дом, неизвестный злоумышленник расправился с Мэри и Кэрри Аллен, возможно совершил изнасилование кого-то из них или их обеих, но эта деталь не могла быть доказана ввиду сильного повреждения тел огнём. После обыска дома и хищения ценных вещей — а корыстный мотив признавался обвинением как безусловный — преступник отправился к «кабине» Элмера Хаффа и устроил обыск там, похитив револьвер. Уже после этого, перед самым уходом, преступник осуществил поджог дома и сенного сарая.

Восточная часть США с указанием мест убийств в ночное время с использованием топора в начале XX века. Цифрами обозначены: 1 — место убийства членов семьи Ван Лью в Трентон-Корнерс 17 ноября 1900 г.; 2 — место расправы над семьёй Аллен в районе городка Ширли Миллс 12 мая 1901 г.

В принципе, такую реконструкцию можно принять как базовую, по-видимому, она довольно близка к истине, хотя не объясняет некоторые важные моменты, которые могли бы стать хорошими подсказками для следствия.

О чём идёт речь?

Перво-наперво, описанная выше схема не объясняла наличие двух больших пятен крови в сенном сарае, неподалёку от обгоревших останков хозяина фермы. Не совсем понятно, как располагались эти пятна относительно друг друга, на каком удалении от трупа, насколько большими были. Невозможно понять, являлись ли они примерно одинаковыми по размеру или же сильно отличались друг от друга — никто не удосужился эти улики не только сфотографировать, но даже измерить. Ну да ладно, речь о другом. Если одно из этих пятен можно было связать с смертельным травмированием Уэсли Аллена, получившего несколько ударов обухом топора по голове, то происхождение другого пятна вызывает вопросы, на которые никто даже не попытался ответить. Если второе пятно никак нельзя было связать с хозяином фермы, то следовало задуматься над тем, не был ранен преступник? Или один из преступников, если таковых было более одного…

Другой интересный момент, который следовало учесть в реконструкции событий, связан со следами крови, тянувшимися к «кабине» в глубине участка. На каком протяжении были заметны следы? Насколько велики оказались пятна крови возле постройки? Кровь очень подвижна и быстро стекает с предметов под воздействием силы тяжести. Если человек несёт в руках окровавленный предмет — нож, топор, дубинку — то кровь перестанет с него стекать довольно быстро, длина кровавого следа вряд ли превысит 10–15 метров. Это наблюдение легко проверяется на практике. Разумеется, имеет значение скорость передвижения человека, но какова бы она ни была, кровавый след не будет превышать десятка, максимум, полутора — двух десятков метров. Если на ферме Уэсли Аллена имелась кровавая дорожка большей длины, значит, нападающий был ранен и открытая рана давала сильное кровотечение.

Известно, что мужчины довольно быстро слабеют и теряют сознание при одномоментной кровопотере. Считается, что уже при быстрой разовой потере 300 миллилитров крови здоровый мужчина падает в обморок (для женщин этот порог существенно выше). Разумеется, это правило не абсолютно, отклонения могут быть как в бОльшую, так и меньшую сторону, но с большой вероятностью мужчина потерявший за 1 или 2 минуты около полутора стаканов крови должен был потерять сознание и резко ослабеть. Если преступник был ранен в самом начале нападения, то как он после этого убивал Мэри и Кэрри Аллен? Как ходил по участку? Как поджигал строения? Как далеко он мог убежать? Тут снова уместно задаться вопросом: действовал ли этот человек в одиночку или нападавших было двое?

Последнее предположение хорошо всё объясняло, но к сожалению, изложенные выше соображения не пришли в светлые головы правоохранителей и их многочисленных помощников.

Напомним, 10 мая в Виллимэнтике был ограблен дилижанс и по общему мнению к этой дерзости приложил руку явно не местный житель. Да и утром 13 мая, спустя считанные часы после расправы над семьёй Аллен, произошёл ещё один неприятный эпизод, явно связанный с бродягами. В тот день около 8 часов утра был ограблен некий Уилльям Джонсон, житель Ширли-Миллс, шедший по Стейдж-роад на удалении около 5 км. от Спектакл-пондс. Джонсон заявил, что преступников было четверо, они были нетрезвы и выглядели очень опасными. Мужчины забрали у Джонсона около 1 $ — больше у того просто не было в карманах! — и скрылись в лесу.

Когда информация о нападении на пешехода на Стейдж-роад распространилась среди жителей Ширли-Миллс, с их стороны последовала довольно неожиданная реакция. Группа активных граждан, вооружившись огнестрельным оружием, расселась по лошадям и, взяв с собою собак-ищеек, отправилась в том направлении, куда, по словам Джонсона, ушли грабители. Расчёт был прост — по пересеченной лесной местности чужие люди далеко не уйдут! Во всяком случае, их вполне можно догнать на лошадях с собаками!

Охота не заняла много времени, тем более, что бродяги не особенно-то и скрывались. Всех четверых обнаружили неподалёку от железной дороги в небольшом лагере, если так можно назвать пару убогих навесов и очаг. Мужчины были явно напуганы появлением вооруженной толпы и бродяг можно понять — в те времена неправильное поведение в такой ситуации вполне могло закончиться линчеванием. Всех четверых доставили в Ширли-Миллс для проведения дознания, но далее последовал зигзаг, который трудно было вообразить.

Грабители заявили, что они никакие не грабители. Они в самом деле повстречали Уилльяма Джонсона на дороге и попросили у последнего мелочь, сколько тому было не жалко. Никто мистера Джонсона не запугивал и тем более, не применял физическую силу! Мистер Джонсон сам достал несколько монет и отдал — за это великодушие его вежливо поблагодарили… Так в чём суть претензий?!

Уилльям Джонсон во время очной ставки подтвердил точность рассказов задержанных и инцидент оказался исчерпан. Бродяг освободили и те немедленно покинули район Ширли-Миллс.

И вот ведь что удивительно — никому не пришло в голову попытаться связать этих ребяток — или хотя бы одного — двух из их числа — с нападением на ферму Алленов. Или с нападением на дилижанс в Виллимэтике. Для этого следовало бы тщательно осмотреть как самих бродяг, так и их одежду, изучить вещи, им принадлежавшие, допросить поодиночке и сделать это, быть может, несколько раз… Но нет! Зачем? Парни же хорошие, Джонсона они не грабили, Джонсон попросту струхнул и напридумывал лишнего!

Что последовало далее? Автор имеет сильное подозрение, что постоянные читатели сайта «Загадочные преступления прошлого»5 с большой точностью могут предсказать последующие события. И дело тут не в некоей особой прозорливости или догадливости, а совсем в другом — в той шаблонности мышления и предсказуемости, что характерны для провинциальных правоохранителей начала прошлого века.

Явившиеся на ферму около полудня 14 мая окружные прокурор и шериф, выслушали доклады о находках, сделанных накануне на месте преступления, и задали очень предсказуемый вопрос: «У кого из местных жителей имеются каучуковые сапоги или калоши?» Вопрос не то, чтобы был совсем уж глуп, но явно преждевременен, ведь не имелось никаких оснований ограничивать расследование одними только местными жителями! И более того, как раз на пришлых людей следовало обратить первоочередное внимание, поскольку в районе уничтоженной фермы слонялись бродяги, возможно во множестве! Но каучуковые сапоги почему-то надлежало искать именно среди местных жителей…

Довольно быстро нашли того, у кого имелась подходящая обувь. Таким человеком оказался некий Генри Ламберт (Henry Lambert), 26-летний гражданин Канады, приехавший в Мэйн на заработки тремя годами ранее. Генри бегло говорил по-английски, но читать и писать на этом языке не мог. Ламберт хорошо знал семью Алленов, он одно время жил и работал на ферме и более того — именно он и построил ту самую «кабину», в которой на момент описываемых событий размещался Элмер Хафф. Злые языки утверждали, будто Генри пытался приударять за Кэрри Аллен, но источник этих слухов найти не удалось. Во всяком случае люди, хорошо знавшие Уэсли Аллена, утверждали, что тот никогда не жаловался на поведение своего работника. Если бы Генри действительно позволил себе какие-то двусмысленности в отношении несовершеннолетней дочери хозяина фермы, то с можно было бы не сомневаться в том, что дело неизбежно закончилось бы большой кровью. Уэсли Аллен с неподдельным трепетом относился к единственной дочери и тот, кто попытался бы её растлить, с большой вероятностью заплатил бы за свою неосмотрительность очень высокую цену. Между тем, Уэсли и Генри ладили очень хорошо и никто никогда не слышал о проблемах между ними.

У Генри Ламберта имелись каучуковые калоши, которые оставляли такой же точно след, что и отпечатки, найденные на подходе к «кабине» Элмера Хаффа. Откуда появилась уверенность, что отпечатки в точности такие, сказать сложно, точнее, этот момент из газетных заметок понять вообще невозможно. По-видимому, в те времена подобную обувь в США изготавливал всего один производитель, поэтому рисунок подошвы был строго стандартизован и хорошо узнаваем. Сам Ламберт во время первого допроса 14 мая не отрицал наличия каучуковых калош и согласился представить их следствию.

Однако калош он в своих вещах не отыскал. Их отсутствие объяснить не смог, заявив, что теряется в догадках на сей счёт.

Ладно, отложив до поры этот вопрос, законники попросили Ламберта рассказать о своих перемещениях в течение выходных дней 11–12 мая. Напомним, что по всеобщей убежденность нападение на семью Аллен имело место вечером 12 числа, в районе 21 часа, поскольку около 21:45 соседи видели зарево в той стороне небосвода, где находилась ферма. Ламберт заявил, что 11 мая, в субботу, купил бутылку виски и отправился в гости к любовнице, проживавшей в городке Гринвилл (Greenville), расположенном в 10 км. от Ширли-Миллс (Генри Ламберт в мае 1901 года проживал в Ширли-Миллс). В её обществе молодой мужчина провёл ночь и первую половину дня воскресенья, после чего направился обратно. Хозяйка дома, в котором жил Ламберт, заявила помощнику шерифа, что Генри появился на пороге около 20:30, но вскоре ушёл и более она его в тот вечер не видела. В общем-то, это было почти что alibi, поскольку расстояние до фермы Алленов составляло около 7 км, а пожар на ферме был замечен соседями около 21:45. Но тут возникал почти что философский вопрос: мог ли здоровый молодой мужчина преодолеть 7 км до фермы Аллена и убить её обитателей за час с четвертью?

Сам Генри довольно неловко рассказал о похождениях после 20:30 12 мая. По его словам он, побыв немного в своей комнате, опять направился в Гринвилл, т. е. туда, откуда только что пришёл. Но до Гринвилла он не дошёл и повернул назад в Ширли-Миллс. Эти перемещения никто не видел и Ламберт не нашёл слов, чтобы их объяснить, а потому он фактически остался без alibi. Нельзя не признать, что заключительная часть повествования молодого мужчины и в самом деле выглядела нелогичной и недостоверной, уж лучше бы он просто заявил, что по возвращении от любовницы лёг спать!

Однако, слово — не воробей!

Генри Ламберта подвергли тщательному медицинскому осмотру, в ходе которого выяснилось, что телесных повреждений, обусловленных борьбой или ранением от применения оружия, он не имеет, однако его ноги стёрты в кровь. Окружной прокурор, лично осмотрев ступни и пальцы ног подозреваемого, сделал довольно неожиданный вывод о том, что наличие кровавых мозолей свидетельствует о продолжительном беге Ламберта. Согласитесь, подобное умозаключение выглядит ничем не обоснованным, господин прокурор явно перепутал квадратное с жёлтым! Стёртые в кровь ноги свидетельствуют о неразношенности обуви, а не о темпе ходьбы!

То же самое заявил прокурору и Ламберт. Генри настаивал на том, что отправляясь на свидание, надел новые изящные лаковые туфли, о чём вскоре и пожалел. За выходные дни ему предстояло пройти более 20 км и немудрено, что он сильно натёр ступни и пальцы ног…

Однако с мозолями на ногах оказался связан другой немаловажный момент, предрешивший в конечном счёте судьбу Генри. Направляясь в гости к любовнице, Ламберт, по-видимому, облачился франтом и помимо новых лаковых туфлей надел и новую рубашку из тонкого хлопчатобумажного полотна. При осмотре вещей Ламберта, проведенном 16 мая, окружной прокурор обратил внимание на то, что у новой рубашки оторвана часть подола спереди. Если быть совсем точным, то оторвана была полоска ткани шириной около 4 см снизу спереди. Подозреваемому задали вопрос: «почему у новой дорогой рубашки из тонкого полотна оторван лоскут?» На что тот ответил без затей, что, дескать, оторвал часть часть рубашки в субботу на пути в Гринвилл для того, чтобы заложить ткань между натёртыми пальцами ног. Понятно, что бактерицидного пластыря в те времена ещё не существовало и потому придуманный Ламбертом выход из положения выглядел не самым глупым. Новую рубашку, наверное, ему было жаль, но поскольку он не догадался купить вместе с нею носовой платок, пришлось жертвовать рубашкой.

А далее произошло удивительное! Люди шерифа неожиданно нашли на пепелище фермы Уэсли Аллена… полоску ткани, в точности соответствовавшую недостающему фрагменту рубашки! В случайное стечение обстоятельств не верится категорически, даже если бы такой лоскут ткани и валялся где-то на участке, на него никто решительно не обратил бы внимания. А тут — прямо как на заказ! Найденный кусок ткани, приложенный к рубашке Ламберта, идеально совпал — а может и неидеально, кто же знает в точности?! — и этого оказалось достаточно для того, чтобы прокурор посчитал факт пребывания Генри Ламберта на месте преступления доказанным.

Очевидно, что фокус с кусочком хлопчатобумажной ткани, появившимся в самый нужный момент в самом нужном месте, является ничем иным как подделкой улики, устроенной кем-то из людей шерифа. Чтобы быть правильно понятым, выскажусь ещё более определенно — люди шерифа просто подбросили подходящую по размеру тряпицу, а потом сами же её и нашли, с помпой объявив об обнаружении решающего доказательства!

В тот день, 16 мая, окружной прокурор подписал ордер на арест Генри Ламберта и для бедолаги началась новая жизнь. Вообще-то, поначалу положение его не выглядело совсем уж безнадежным, о Ламбере все говорили очень хорошо, по-видимому, это был открытый и позитивный человек. По меньшей мере 6 свидетелей, видевшие отпечаток ног преступника на грунте, заявили о том, что нога подозреваемого была гораздо больше и следы не могли быть оставлены его калошами.

Более того, свидетелем защиты Ламберта стал продавец обуви, в магазине которого покупались каучуковые калоши. Он представил сначала прокурору, а потом и в суде, калоши того же самого размера, чтобы были приобретены обвиняемым. Это была обувь размера 8 по американской мужской шкале. Кроме этого, продавец сделал другое важное заявление. По его словам, калоши женского размера 6,5 были куплены четой Аллен для дочери! Если возле «кабины» Элмера Хаффа действительно были отпечатки обуви размером 6,5, значит их оставили калоши Кэрри! Возможно убийца позарился на дорогую обувь, надел калоши и некоторое время ходил в них…

Уже 22 мая американские газеты сообщили читателям о том, что расследование убийства семьи Аллен продвигается вполне успешно и правоохранительные органы располагают отличным подозреваемым. Называлось его имя — Генри Ламберт — и уточнялось, что он попал в число подозреваемых с самого начала расследования.

Выше уже отмечалось, что американская шкала женской и мужской обуви немного различается (женская примерно на 1 см. меньше мужской того же номера). Если бы отпечатки на грунте были точно измерены линейкой, а не глазок, то это значительно упростило бы ситуацию и многое разъяснило. Но… история не знает сослагательного наклонения, а потому рассуждать на эту тему сейчас бессмысленно — получилось так, как получилось! И все утверждения владельца обувного магазина были проигнорированы.

Другим, безусловно весомым доводом в пользу невиновности Генри Ламберта, являются следы крови от сгоревших построек к «кабине» Хаффа. Если таковые следы действительно наблюдались на значительном протяжении, скажем, 40–50 или более метров, то это означало, что преступник имел открытую рану. У Ламберта никаких телесных повреждений, кроме стёртых в кровь мозолей на ногах, не имелось. К сожалению, это соображение никому не пришло в голову — ни обвинителям Ламберта, ни его защитникам. Впрочем, ждать сколько-нибудь серьёзных познаний в области криминалистики и судебной медицины у американских провинциальных пинкертонов вряд ли приходится, поскольку люди в дебрях самого северного штата на Атлантическом побережьи жили тогда в мире весьма простых и незатейливых представлений.

Сторона обвинения напирала на то, что Генри Ламберт не сумел представить alibi на время совершения преступления и не объяснил толком исчезновение собственных калош. Конечно и тот, и другой довод по сути своей были довольно лукавы. Судя по всему, Ламбер любил выпить, причём не важно, пил ли он постоянно или же страдал запоями. Как хорошо известно, у сильно пьющих людей провалы в памяти в состоянии делирия являются нормой, а потому Ламберт мог свои ценные галоши и потерять, и продать, наконец, их могли у него попросту украсть. Их отсутствие само по себе ничего не доказывало.

Тезис обвинения про отсутствие alibi смехотворен хотя бы потому, что противоречил той картине случившегося на которой настаивала окружная прокуратура. Обвинение считало, что преступление являлось протяженным во времени и должно было занять не менее получаса, а скорее всего, несколько больше. Если в 20:30 Ламберт входил в своё жильё, расположенное за 7 км. от места преступления, то он вряд ли успевал домчаться до фермы у Спектакл-пондс, расправиться с её обитателями так, как это рисовалось воображению окружного прокурора, а после этого поджечь ферму до 21:45. Тут следует принять во внимание, что в указанное время ферма уже вовсю горела, т. е. 21:45 — это не начало пожара, это фаза масштабного горения. Пожар должен был начаться примерно в 21:30–21:35 или даже раньше — и эта оценка получается на основании официальной версии!

Ламберт никак не успевал за один час метнуться из Ширли-Миллс к ферме Аллена и устроить там всё то, в чём его обвиняли. Тем более, что двигаться ему пришлось бы не по гравийной беговой дорожке стадиона и не по тротуару вокруг квартала, а по извилистой грунтовой дороге, срезая повороты через дикий лес с его кочками, ямками, кустами и сухостоем.

Следует признать, что фактически у Генри Ламберта имелось alibi, только прокуратура посчитала нужным этим пустяком пренебречь. Почему? Потому что неграмотный поденный рабочий из соседней Канады был очень удобной жертвой. Во всех отношениях удобной! Ни денег на хорошего адвоката, ни родни, готовой поднять шум, ни каких-то личных заслуг, способных вызвать сочувствие общественности — ничего этого у бедолаги Ламберта не имелось.

Судебный процесс над ним начался 16 ноября 1901 г и продлился две недели. На тот момент это был самый длительный суд в истории штата Мэйн. Присяжные совещались недолго — около 2-х часов. Они единогласно признали подсудимого виновным и судья тут же приговорил его к пожизненному заключению. Хорошо ещё, что не к смертной казни, за тройное убийство в те суровые времена путь на виселицу представлялся куда более вероятным, нежели в застенок!

Адвокат Ламберта подал апелляцию, которая в июле 1902 г. была отклонена. Осужденный находился в тюрьме штата, без всякой надежды на облегчение участи, но история его на этом не закончилась.

Через 20 лет после гибели семьи Аллен газетчики вспомнили об этой истории и в газетах появились публикации, заинтересовавшие общественность. Интригу придало то обстоятельство, что директор тюрьмы, в которой содержался Генри Ламберт, очень положительно охарактеризовал заключенного и заявил, что не верит в его виновность. Это было очень необычное для того времени заявление, не будем забывать, что в те суровые годы в американских тюрьмах людей пытали, не боясь вызвать осуждения общественности и властей. Заключенных в зимнее время помещали на многие дни в неотапливаемые камеры, подвешивали на ремнях, пороли, пытали разрядами электрического тока, избивали дубинками… Тюремщики не были гуманны и даже не пытались казаться таковыми; потому-то признание директора тюрьмы показались чем-то удивительным, эдаким снегом на экваторе.

В штате возникло общественное движение за освобождение Ламберта. Проблема заключалась в том, что юридических оснований для этого не существовало. Заключенный исчерпал все возможности обращений к судебным инстанциям на уровне штата, а в Верховный суд страны он обратиться не мог, поскольку не был приговорён к смерти.

В мае 1923 г., к 22-й годовщине убийства семьи Аллен, известный в штате Мэйн адвокат Чарльз Хичборн (Charles S. Hichborn) подал на имя Губернатора Персиваля Бакстера (Percival Proctor Baxter) доклад, в котором просил последнего вмешаться и своей властью помиловать Ламберта. Впоследствии этот доклад был издан в виде отдельной брошюры, стал широко известен и ныне признан в США в качестве своего рода эталона юридического красноречия. Во многих американских высших учебных заведениях он изучался как образчик того, как надо готовить судебные речи. Сейчас текст, представленный Хичборном губернатору штата, доступен в интернете под названием «Генри Ламберт… Аргументированный призыв к гуманности и справедливости, адресованный губернатору и совету» («Henry Lambert… A plea for humanity and an argument for justice before the governor and council»), любой может ознакомиться с ним безо всяких проблем.

В своём докладе юрист проанализировал ту сумму доказательств, на основании которых Ламберт был отправлен в тюрьму и подверг их обоснованной критике. Хичборн показал, что все те якобы улики, составлявшие базу обвинения, по сути своей уликами не являются и непредвзятым судом должны были быть исключены из рассмотрения.

Хичборну к тому времени уже исполнилось 64 года и его адвокатский стаж составлял почти четыре десятка лет. Но он являлся не только адвокатом, но и крупным бизнесменом, в частности, на момент описываемых событий Хичборн был Президентом одного из крупнейших банков штата — «First national granite bank of Augusta». Поэтому своё слово он мог подкрепить весомой поддержкой в средствах массовой информации и коридорах власти. Уже 22 мая доклад адвоката был опубликован, так что мы можем не сомневаться в том, что Хичборн расценивал гласность как важный элемент успеха затеянной им игры.

Губернатор Мэйна оказался в ситуации довольно непростой. Хотя, вполне возможно, что он полностью разделял взгляды Хичборна и искренне поверил в невиновность Ламберта. Но важно было обставить освобождение узника юридически корректно. В результате обе стороны — адвокаты осужденного и представители органов власти — пошли путём довольно извилистым. Доклад Хичборна было решено рассмотреть в Совете по помилованиям при Губернаторе штата, хотя формальных оснований для запуска процедуры помилования не имелось. На заседании Совета выступили представители Департамента юстиции штата, неожиданно признавшие необоснованность приговора 1901 г. Совет по помилованиям рекомендовал губернатору Персивалю Бакстеру признать Ламберта невиновным по существу предъявленных ему обвинений. Губернатор, опираясь на мнение Совета, отменил приговор в отношении Генри Ламберта и объявил его полностью невиновным. Фактически Губернатор штата принял на себя роль судебной власти, точнее, подменил её собственной волей. Это очень редкая юридическая коллизия, за более чем двухвековую историю штата Мэйн таковых случаев было всего 4.

Генри вышел на свободу, что с ним было дальше — неизвестно. Это хороший знак, мы можем быть уверены, что он не нарушал закон и не попадал более в каталажку, в противном случае его история получила бы продолжение. Ламберт не совершал насильственных преступлений до своего осуждения в 1901 г. и, по-видимому, не делал этого и после освобождения в 1923 г. Мы не можем сказать, что история убийства семьи Аллен закончилась для него хорошо, но он, по крайней мере, остался жив! Ведь всё могло сложиться много хуже…

Что именно, почему и в какой последовательности произошло на ферме у Спектакл-пондс правоохранительные органы представляли весьма смутно как в момент осуждения Генри Ламберта, так и при его освобождении. Многие — многие десятилетия никто не связывал эту трагедию ни с тем, что случилось в ноябре 1900 г. Трентон-Корнерс, в Нью-Джерси, ни с тем, что происходило после. Современники считали эти происшествия разрозненными случаями и пройдёт очень много времени, прежде чем из разрозненных фрагментов начнёт складываться весьма причудливый пазл.

Или всё-таки не начнёт?

Обезображенная ударами топора голова Евы Хьюг оказалась прикрыта подушкой, причём, накрыли её после убийства. Момент этот поставил следствие в тупик. Для объяснения данной детали были предложены различные варианты и чуть ниже мы их вкратце рассмотрим. Женская часть убитой семьи не подвергалась каким-либо сексуальным нападениям — к этому мнению коронер пришёл на основании того, что ночные сорочки жертв на трупах были опущены, а одеяла полностью скрывали тела. Половые органы не имели следов или повреждений, присущих изнасилованию.

Вывод этот выглядит до некоторой степени спорным, поскольку убийца мог привести тела в порядок, но никаких убедительных доводов, опровергающих суждение коронера, у нас нет. Нам остаётся лишь положиться на умозаключение должностного лица, поскольку он лично видел трупы и имел некоторый опыт в той области, о которой судил. Хотя компетентность его как судебного медика, конечно же, может быть поставлена под сомнение.

Если убийства Евы, Эммы и Хэтти выглядели довольно однотипными, то глава семейства встретил совсем иную смерть. Бенджамин Хьюгс был застрелен, причём, тело его оказалось сильно повреждено огнём, что сделало невозможным определение того, стреляли ли в главу семейства в упор или же с некоторого удаления. Из трупа были извлечены 2 пули 32-го калибра, обе попали в грудь.

Это была отнюдь не единственная странность, связанная с этим трупом. Бенджамин оказался одет, что рождало вопрос о том, почему мужчина бодрствовал в то время, когда остальные члены семьи уже находились в кроватях и, по-видимому, спали? Труп Бенджамина оказался сильно повреждён огнём, причём особенно сильно — его верхняя часть. Это наводило на мысль о том, что очаг возгорания находился подле трупа главы семьи. Всё выглядело так, словно убийца вылил на тело убитого керосин из керосиновой лампы и бросил спичку.

Поскольку огонь на большей части дома распространялся по верхам — что и обусловило сохранность тел в кроватях — уцелела и бОльщая часть мебели. Её осмотр позволил следователям сделать ещё одно неожиданное открытие. Выяснилось, что ценности — как украшения, так и столовое серебро — остались неприкосновенны. Это, разумеется, рождало закономерный вопрос о мотиве нападения. Правда наличных денег в доме не оказалось, но сохранность изделий из золота и серебра заставляла усомниться в грабеже.

Говоря о расследовании событий в Трентоне, нельзя не упомянуть о громкой и широко известной в США скандальной истории, связанной с убийством семьи Ходжес, произошедшей примерно в то же время и в том же месте. Это преступление, в отличие от убийства семьи Хьюгс, не забыто до сих пор, о нём можно найти даже заметку в «Википедии» и читатель скоро поймёт почему.

Супруги Ходжес — Генри и Клаудиа — проживали вместе с тремя детьми — 9-летней дочерью и сыновьями 2-х лет и 6 месяцев на ферме в штате Джорджия. Ферма находилась в довольно пустынной местности на удалении примерно 9,5 км. от городка Стейтсборо (Statesboro). Расстояние от дома Ходжесов до дома семьи Хьюг немногим более 130 км, что довольно много, но отнюдь не непреодолимо даже по меркам того времени.

Ходжесы были убиты в ночь на 28 июля 1904 г., т. е. менее, чем за 5 месяцев до описываемых событий. Убийц удалось довольно быстро отыскать — ими оказались соседи, арендовавшие ферму неподалёку. Если быть совсем точным, то арендатором являлся один из убийц — некий Пол Рид (Paul Reed), другой преступник — Уилл Като (Will Cato) — являлся его батраком. Оба негодяя оказались чернокожими. По версии следствия убийц было более двух, но других участников банды отыскать не удалось.

Восточная часть США с указанием мест убийств в ночное время с использованием топора в начале XX века. Цифрами обозначены: 1 — место убийства членов семьи Ван Лью в Трентон-Корнерс 17 ноября 1900 г.; 2 — место расправы над семьёй Аллен в районе городка Ширли Миллс 12 мая 1901 г.; 3 — город Трентон, Южная Каролина, место убийства семьи Ходжес поздним вечером 8 декабря 1904 г.

Расследование этого жестокого преступления было проведено довольно хорошо и в целом нет сколько-нибудь веских оснований сомневаться в том, что Рид и Като являлись настоящими убийцами. Мотив нападения оказался довольно тривиален — злоумышленники считали, что семья Ходжес весьма богата и их ценности закопаны у сарая. Первоначально Рид и Като намеревались просто выкопать тайник, но первая попытка, предпринятая за 4 дня до убийства оказалась неудачной. Генри Ходжес обнаружил злоумышленников на территории фермы, но тем удалось правдоподобно объяснить своё появление и отвести подозрения фермера. Вечером 27 июля они предприняли повторную попытку, сначала убив Генри и пришедшую ему на помощь жену Клаудию, а затем расправившись с их детьми. Чтобы скрыть следы преступления, убийцы подожгли дом. Достойно упоминания то, что своей цели разбогатеть преступники так и не достигли — никаких богатств, закопанных в землю, они не нашли. Да их и не существовало!

На влажном грунте возле сгоревшего дома были найдены отпечатки ног 4-х человек, один из них был бос. Это было первое серьёзное соображение в пользу того, что убийцами являлись чернокожие — белые в декабре босиком грязь не месили. Кроме того, преступники умудрились частично потерять обувь, собственно, именно это обстоятельство и привело к их разоблачению. Одна из потерянных туфель принадлежала паре, которую Пол Рид незадолго перед нападением купил для своего батрака у местного торговца (последний эту обувь опознал). В качестве шнурка в этой туфле использовался скрученный кусочек сукна. Такие же точно самодельные шнурки использовались в обуви, найденной на ферме Рида.

Примечателен оказался и другой предмет, потерянный убийцами, т. н. броган, тяжёлый рабочий ботинок из толстой кожи, использовавшийся в Англии, Ирландии и в американских колониях начиная с 17-го столетия. К подошве брогана прилипла окровавленная прядь волос Клаудии Ходжес, так что причастность к убийству обутого в этот броган человека сомнений не вызывала. Парный ему ботинок был найден при обыске фермы Рида. Помимо обуви имелись и кое-какие другие улики, бросавшие тень на чернокожих соседей погибшей семьи, в частности, кровавые следы на одежде и т. п.

После того, как Полу Риду и его жене Харриет сообщили о результатах обыска, последняя поспешила сделать признание, фактически обрекшее мужа на смерть. Харриет рассказала о многих деталях подготовки и осуществления преступления, который вряд ли смог выдумать неосведомленный человек. Пол Рид и его батрак Уилл Като были судимы и после суда линчёваны, точнее, сожжены заживо, произошло это 16 августа 1904 г. Като перед смертью признался в убийстве и просил повесить его, но слова эти были оставлены толпой без внимания. Помимо них, в тот же день погибли ещё трое чернокожих мужчин, работавшие на ферме Рида. По общему мнению они также были причастны к преступлению, хотя перед судом предстать не успели и их вина, строго говоря, не была доказана.

Гибель семьи Хьюг во многом напоминала случившееся с семьёй Ходжес и неудивительно, что уже первые выпуски местных газет оказались полны пессимистических умозаключений относительно того, что в Трентоне имело место очередное преступление чернокожих против белых людей. Однако тут следует отдать должное окружному прокурору Джону Тармонду, проигнорировавшему общественное мнение и решившему провести объективное расследование.

Предположение об ограблении прокурор отмёл очень быстро, поскольку против этой версии работала сохранность ценных вещей и украшений, о чём было написано выше. Мотив убийства казался связан с чем-то глубоко личным, на эту мысль наводило то обстоятельство, что голову Евы Хьюг преступник после убийства накрыл подушкой. А с головами её дочерей он ничего подобного не сделал. Кроме того, следствие запуталось в объяснении того, почему глава семейства оказался одет, в то время как все остальные члены семьи были не просто раздеты, но и лежали в своих кроватях. Хотя как раз-таки эта деталь могла объясняться очень просто: телевидения в те годы не существовало, в тёмное время суток заняться особенно было нечем, читать при свете ночной лампы любили не все… Женская часть семьи могла отправиться после ужина спать, а Бенджамин вполне мог уйти в свой кабинет, чтобы поработать с документами. Он был начальником склада железнодорожной компании, поддерживал деловую переписку, вёл ведомости учёта имущества и кассу, рассчитывал работников — в общем, у него была своя бумажная работа, которой он мог заняться вечером.

Тот факт, что труп Бенджамина Хьюга оказался одет, отдельные детективы пытались объяснить даже тем, будто глава семейства убил жену и дочерей, после чего покончил с собою. То обстоятельство, что Бенни был убит 2-я пулями, творцов этой версии ничуть не смущало, они возражали на это, что истории криминалистики известны случаи самоубийства, совершенные двумя выстрелами. Такие казусы действительно бывают, хотя и выглядит экзотично и недостоверно. Окружной прокурор в конечном итоге отмёл предположение об убийстве членов семьи Бенджамином Хьюгсом, поскольку эта версия не объясняла причины пожара, последовавшего после смерти главы семейства.

Тем не менее, анализ этой версии побудил правоохранителей получше ознакомиться с прошлым супругов Хьюг и тут-то начались захватывающие открытия в стиле дамских романов 19-го столетия. Или «мыльных опер», столь популярных веком позже. Родная сестра Евы сообщила окружному прокурору, что Эмма, старшая из дочерей, была прижита вне брака, точнее, до брака. Ева, зная о собственной беременности, поспешила выйти замуж за нелюбимого Бенджамина, дабы скрыть грозивший ей позор. Отцом Эммы был некий мужчина, хорошо обеспеченный и весьма влиятельный, намного старше Евы и к тому же состоявший в браке. Сложно сказать, знал ли Бенджамин о том, что Эмма не его дочь, вполне возможно, что до какой-то поры жена скрывала от мужа неудобную и даже постыдную правду. Эмма рассталась со своим первым возлюбленным более чем на полтора десятка лет и всё это время оставалась преданной женой своему мужу. Однако отец Эммы её из вида не терял и не реже раза в год переводил значительные суммы на содержание дочери. Примерно за год до трагической гибели семьи этот мужчина овдовел и встретился с Евой Хьюгс, якобы, предложив ей оставить Бенджамина и выйти замуж за него. Женщина отказалась, решив, по-видимому, что время для подобных радикальных перемен жизни давно миновало. Но сестра допускала, что между Евой и её прежним любовником могла возникнуть связь. На протяжении последующих месяцев Ева имела возможность встретиться с этим человеком по крайней мере дважды, происходили эти встречи во время длительных отъездов мужа из Трентона.

Таким образом семейная пара превратилась в любовный треугольник. Сложно сказать, насколько подобный ход событий соответствовал истине, сюжет отдаёт чем-то в стиле Александра Дюма — он не то, чтобы совсем завиральный, но какой-то чересчур усложненный и выглядит слишком по-женски. Даже если допустить, что Ева Хьюг после большого перерыва согласилась восстановить интимные отношения с прежним любовником, то всё равно остаётся непонятен мотив столь кровавого преступления. Иначе говоря, даже если считать, что всё было так, как рассказала сестра убитой, то открытым оставался вопрос: а как вся эта история связана с чудовищной ночной расправой? Насколько можно судить, фамилия любовника Евы или, точнее говоря, предполагаемого любовника, была сестре известна и та назвала её окружному прокурору.

Наверное человек этот был допрошен, но никаких юридически значимых последствий сие не возымело. То есть никаких обвинений не выдвигалось и обысков не проводилось.

Расследование не привело к обнаружению убийцы, все лица, в той или мной степени вызывавшие подозрения, после подтверждения собственного alibi отпускались. К чести окружного прокурора Тармонда следует отнести проявленную им объективность — он не пытался свалить убийство семьи Хьюгс на местных чернокожих, хотя в реалиях того времени сделать это можно было без особых затруднений. Тем не менее, Тармонд хотел разобраться в этой криминальной загадке не формально, а по существу, а потому следствие не фальсифицировал и вёл максимально объективно.

Результат оказался неутешителен.

Когда эти детали стали известны, невнимание Джеймса к судьбам жены и пасынка приобрело совсем иной контекст. Теперь уже вполне обоснованным выглядело подозрение в том, что Линкус умышленно тянул с началом тушения пожара, рассчитывая, что огонь уничтожит тела убитых им членов семьи и тем самым замаскирует факт убийства.

Вечером 24 декабря, спустя менее суток со времени пожара, окружной прокурор официально обвинил Джеймса Линкуса в убийстве жены. К тому времени останки мальчика ещё не были найдены, поэтому Джеймс обвинялся в убийстве одного человека. В качестве «довеска» к этому, Линкус был обвинён в уничтожении имущества общественно опасным способом. Мужчина немедленно был взят под стражу.

Когда об этом стало известно, жители славного города Рэдфорда стали собираться в толпу и требовать «правосудия». Правосудие в американских реалиях того времени означало линчевание. Опасаясь самосуда, полицейские Рэдфорда при поддержке людей из службы шерифа соседнего округа Монтгомери (Montgomery county) повезли арестанта прочь из города. Правоохранители гнали лошадей всю ночь! Линчеватели, узнав, что птичка упорхнула, пустились вдогонку.

Чтобы не мучить читателя, сразу дадим верный ответ — Джеймс Линкус был в тот раз спасён, его доставили в надёжную тюрьму в городе Роанок, расположенном примерно в 55 км. восточнее Рэдфорда. Удаленность места заключения давала некоторую надежду на то, что сторонники бессудной расправы не дотянутся до узника. Хотя нельзя не признать, что подобные скачки по зимним дорогам толп, жаждущих крови и мщения, сильно отдают какой-то заскорузлой пугачёвщиной и настоящим Средневековьем.

Большой проблемой для обвинения явилось отсутствие внятного мотива, руководствуясь которым Джеймс Линкус мог бы убить жену и пасынка. Самое очевидное, что можно было предположить — это интрижка между Джеймсом и его соседкой Тексас Баттерворт. Принимая во внимание, что именно показания последней очень сильно повредили обвиняемому, нельзя не подивиться той жестокой иронии судьбы, жертвой которой до некоторой степени стала эта женщина. Её, правда, никто никогда официально не обвинил в соучастии в убийстве, но общественное мнение оказалось в конечном итоге настроено резко враждебно по отношению к ней. Жители города видели в Тексас если не сообщницу убийцы, то по крайней мере, подстрекательницу. Сам Джеймс никогда ни единым словом не дал повода думать, что подозрения в существовании интимной связи между ним и Тексас имеют под собой хоть какую-то почву, напротив, он всегда отрицал возможность подобной связи. Отрицала подозрения в интимной близости с Джеймсом и Тексас, можно сказать, что в данном случае мы имеем лишь голую схему, сложившуюся в голове какого-то законника и ушедшую гулять в народ.

Никаких свидетелей, способных подтвердить существование интрижки, или каких-то материальных свидетельств, вроде писем или фотографий, следствие отыскать не смогло. Умозрительная схема так и осталась умозрительной, но ничего другого в качестве мотива окружная прокуратура предложить не сумела. Обвинение, сознавая полнейшую бездоказательность придуманной схемы, в конечном итоге вообще отказалось обсуждать в суде мотив приписанного Линкусу убийства.

С точки зрения современных юридических представлений, как, впрочем, и правовых традиций того времени, отказ от обсуждения в суде мотива преступления выглядит очень странно. Это если мягко выражаться. Если же называть вещи своими именами, то перед нами просто вопиющий пример неполноты судебного следствия.

Одна из газетных публикаций конца декабря 1904 г., посвященная гибели жены и приёмного сына Джеймса Линкуса.

Тем не менее, судья полностью встал на сторону прокуратуры и в своём обращении к присяжным заседателям сделал особое разъяснение, сказав, что их не должен беспокоить мотив подсудимого. Дескать, мотив может быть любым или его может вообще не существовать — это для суда не имеет значение… очень странная позиция, явно свидетельствующая о предвзятости судьи!

В январе 1905 г. Джеймс Линкус предстал перед судом присяжных. Он не отказался от права давать показания и свидетельствовал на протяжении двух дней. Газеты приводили довольно полные изложения судебных заседаний, порой печатали показания участников процесса со стенографической точностью — это вообще особенность журналистики начала XX века — но конкретно в данном случае составить ясное предствление о произошедшем на пожаре по показаниям свидетелей решительно невозможно. Картинка не складывается! И не только потому, что свидетели лгут или чего-то не помнят, а скорее по причине неспособности предствителей сторон провести их обстоятельный допрос. Совершенно непонятно что за чем происходило, кто за кем появлялся на месте событий, такое впечатление, что все на том суде говорили с набитыми кашей ртами! Рассказывалось много деталей, было много каких-то отступлений и несущественных пояснений, но весь это массив информации остался совершенно не структурирован.

Обвиняемый во время процесса, в тех случаях, когда от него не требовалось какой-либо активности, выглядел совершенно безучастным. Журналисты писали, что он часто опускал взгляд в пол или закрывал лицо руками. Пассивность обвиняемого трактовалась диаметрально противоположно — одни усматривали в этом отчаяние разоблаченного преступника, другие видели в таком поведении бессилие невинно оклеветанного. Конечно же, всем этим суждениям доверять нельзя, журналисты начала прошлого века явно не являлись теми психологами, которые знают, о чём толкуют.

Нельзя не отметить абсолютную провальность выбранной Линкусом стратегии защиты. Например, он утверждал, будто ничего не знал о местонахождении жены и приёмного сына, а потому не отговаривал других от их поисков. Но это утверждение опровергалось показаниями нескольких свидетелей. Обвиняемый, вместо того, чтобы сослаться на панику или растерянность — вполне понятные в той ситуации — допускал заявления, категоричность которых заставляла подозревать умышленную ложь. Неудивительно, что 14 января 1905 г., в среду, Джеймс Линкус был приговорён к смертной казни через повешение.

В середине января американские газеты оповестили читателей о вынесении Джеймсу Линкусу смертного приговора.

Осужденный использовал все законные способы защиты, но ничего добиться не смог. В последнюю неделю жизни Джеймс предпринял несколько довольно странных с точки зрения современного человека шагов. Так, он направил на имя Губернатора Вирджинии письмо, в котором просил разрешить похоронить его возле могилы жены, Вирджнии Линкус. В этом ему было вполне ожидаемо отказано, ведь Джеймс был признан её убийцей! Другая просьба приговоренного к смерти касалась возможности встретиться с Тексас Баттерворт. Непонятно было, для чего осужденный хотел видеть свою бывшую соседку, но встречу эту было решено позволить как раз для того, чтобы выяснить это. Наконец, третья просьба касалась возможности написать письмо, которое никем не будет вскрыто до приведения в исполнение приговора. Эта просьба также была уважена в силу вполне понятной причины — власти ожидали, что посмертное письмо объяснит преступление и расставит все точки над «Ё».

Скажем прямо, ни одно из ожиданий не оправдалось. Встреча Линкуса с миссис Баттерворд была проведена в здании тюрьмы с соблюдением особого ритуала, специального разработанного для этого мероприятия. Тексас и Джеймс помещались в клетках у противоположных стен, между ними имелся проход шириной 2 ярда (чуть менее 2-х метров). В проходе стоял тюремный надзиратель, которому предстояло помешать возможной передаче каких-либо предметов из клетки в клетку. Сложно сказать, чего опасались власти, по-видимому, они всерьёз допускали то, что Тексас принесёт на эту встречу оружие и попытается передать его осужденному.

Помимо тюремщика в той же самой комнате находились 2 уважаемых жителя Редфорда, один из них являлся управляющим отделения банка, а другой владел крупнейшим продуктовым магазином. Их материальный достаток, по-видимому, должен был служить порукой неподкупности и абсолютной беспристрастности. Удивительно даже, что столь уважаемый люди нашли время на поездку в отнюдь не близкий Роанок! Тем не менее, они не отказались от в высшей степени странного предложения стать свидетелями встречи приговоренного к смерти и той, чьи показания способствовали вынесению смертного приговора.

Встреча эта состоялась 12 марта и ничего не разъяснила. Все ожидали — обыватели, журналисты, работники прокуратуры, суда и органов власти — что встреча окончится скандалом, конфликтом, взрывом эмоций, обоюдным обвинением во лжи. Все надеялись, что наконец-то появится ясность в вопросе существования интимной связи между Джеймсом и Тексас. В действительности же Линкус совершенно бесцветным голосом задал миссис Баттерворт несколько самых общих вопросов: был ли он с нею груб? обижал ли её? поступал ли с нею неправильно? На все эти вопросы Баттерворт отвечала мягко и кротко, повторяя всякий раз, что Линкус был с нею вежлив, добр и внимателен. Для иллюстрации последнего тезиса Тексас даже припомнила, что вечером перед последним Рождеством Джеймс подарил ей бутылку виски. Это воспоминание выглядело немного неуместным, как, впрочем, и бутылка виски в качестве подарка женщине, но данная деталь придала происходившему видимость сердечности и искренности.

После того, как Баттерворт ответила на заданные вопросы, Линкус с сожалением сказал, что должен будет умереть за «собственную доброту». Подтекст был понятен, он намекал на то, что его осуждение явилось следствием слов Баттерворт, но все эти логические выверты не имели в тот момент уже ни малейшего смысла. Ибо осудили Джеймса не за доброту и даже не за злобу, а за убийство жены и пасынка. В общем, этот короткий — буквально 6–7 минут — диалог, бессмысленный и невнятный, закончился безрезультатно. Если Линкус действительно считал, что Тексас Баттерворт в своих показаниях суду лгала, то об этом следовало говорить прямо в суде.

16 марта 1905 года, накануне казни, Джеймс был переведён в Рэдфорд и последние свои часы провёл в камере в здании местной полиции. Он получил от начальника полиции лист бумаги, конверт и письменные принадлежности и написал письмо, которое надлежало прочесть после казни. Письмо было помещено в конверт и передано священнику, находившемуся в обществе смертника. Пастырь заверил, что письмо будет прочтено после казни Джеймса и не ранее. Тем же вечером 16 марта Джеймс встретился со своими тремя друзьями, имел с ними довольно продолжительную беседу (около получаса), дальнейший вечер провёл в обществе священника.

В 21 час Линкусу подали последний ужин, к еде он не притронулся. Ночь он провёл, не сомкнув глаз, в непрекращавшейся беседе со священником. Тот впоследствии заявил, что Джеймс очень сокрушался из-за отказа Губернатора предать его земле рядом с супругой. На восходе Солнца в 07:30 17 марта 1905 г. Джеймс был выведен во двор здания управления полиции и взведён на эшафот, устроенный буквально в 5 метрах от дверей. Весь двор был заполнен горожанами, подавляющая часть которых хорошо его знала. Смертнику было разрешено произнести короткую речь и он этим правом воспользовался. Линкус в нескольких сбивчивых выражениях благословил собравшихся, трижды назвал самого себя «невиновным человеком» и призвал всех либо поверить ему, либо позабыть об этой истории. В завершении он заверил слушателей, что они всё узнают, когда попадут на небеса. Это был набор довольно традиционных для того времени штампов, которые в разных вариациях встречались в речах если не всех, то очень многих смертников. Дескать, парень я хороший, обвинён облыжно, вот вы умрёте и обо всём узнаете сами…

Речь Джеймса Линкуса продлилась не более полуминуты. Без долгих церемоний палач набросил капюшон, поверх него петлю и дёрнул рычаг западни. От момента появления приговоренного в дверях здания полиции до повешения прошло не более двух минут.

В 07:39 врач констатировал смерть Линкуса и палач перерезал верёвку, куски которой по укоренившейся в западной культуре традиции тут же стал продавать на сувениры.

Чуть позже в присутствии целой коллегии свидетелей, среди которых находились мэр города Рэдфорда, адвокаты, члены окружной администрации, работники прокуратуры и суда, был открыт конверт с предсмертным письмом казненного. Текст его оказался лаконичен: «Клянусь честью, я не убивал мою жену или ребёнка. Я заявляю это в страхе Божием. Мне ничего неизвестно о пожаре или о том, почему он возник. Дж. Линкус.» (Дословно на языке оригинала: «I honestly did not kill either my wife or child. I speak this in the fear of God. I know nothing of how the fire occurred or the cause of it. J. Linkous»)

Это, конечно же, очень странное утверждение, учитывая, что исходит оно от человека, присутствовавшего на пожаре от его начала до самого конца. Кто мог знать о пожаре больше него?

История случившегося в Рэдфорде в Рождественскую ночь на этом фактически заканчивается. Преступление считалось раскрытым, порок — наказанным, справедливость — торжествующей. Лишь в 21-м столетии случившееся в Рэдфорде некоторые исследователи криминальной истории Америки стали считать не обособленным преступлением, а одним из многих в цепи подобных, произошедших на территории США в первое десятилетие минувшего века.

Доводы сторонников этой гипотезы довольно зыбки и они сами это признают. В основном они группируются вокруг нескольких тезисов: а) близость места преступления к железной дороге (менее 200 м.), что характерно для подавляющего большинства преступлений, связанных с убийствами топорами членов одной семьи; б) преступление совершено в ночное время; в) место убийства подожжено, что также характерно для такого рода преступлений на том этапе (впоследствии этот признак исчезнет, что мы и увидим в последующих частях этой книги); г) у Джеймса Линкуса, обвиненного в убийстве членов семьи, нет никакого мотива убивать жену и пасынка.

Прямо скажем, ни один из этих доводов не тянет даже на косвенное доказательство. Скорее речь идёт о каких-то весьма умозрительных совпадениях. Близость к железной дороге — это вообще ни о чём, мы увидим, что во многих других преступлениях, объединяемых в единый «сериал», расстояние до железнодорожных путей оказывается порой много более 200 м. и исчисляется даже километрами. Поджог выглядит совсем неубедительно, в ту эпоху вся домашняя утварь и предметы одежды делались из природным материалов, мебель прекрасно горела, как, впрочем, и одежда из хлопка, льна и шёлка. В жилых помещениях находились керосиновые лампы, свечи, писчая бумага, книги, а запасы керосина исчислялись литрами. То, что пожар был обнаружен ещё до того, как огонь разгорелся, означает, что пламя занималось довольно долго и источников огня было немного, либо вообще один. Эта мелочь заставляет предполагать действия неорганизованного и плохо соображающего убийцы и, согласитесь, на роль такового отличного подходит бедолага Линкус. Ну а то, что ясного мотива он не имел, отнюдь не свидетельствует в его пользу. Действия многих убийц кажутся безмотивными, отсюда, собственно, и родилось понятие «убийство с неочевидным мотивом». Конечно, правоохранительные органы во время следствия обязаны ответить на вопрос «что именно двигало преступником?», но даже если такой ответ они не смогли отыскать или сформулировать, то это ещё не означает невиновности подозреваемого.

Нельзя не признать того, что Джеймс Линкус вполне мог оказаться истинным преступником. То, что он не пожелал в этом сознаться и настаивал на своей невиновности в последней записке, ещё ничего не означает и не доказывает. Имеется огромное число примеров того, как безусловно виновные отрицают содеянное вопреки здравому смыслу и собственной выгоде. Кстати, подобное иррациональное упрямство очень часто демонстрируют лица с девиантным (отклоняющимся от нормы) поведения. Линкус остался жив и даже невредим — данное обстоятельство является серьёзным доводом в пользу того, что посторонних лиц на месте преступления не было. В примерах, описанных выше, и тех, что читатель найдёт далее, хозяева дома непременно убивались, причём в первую очередь мужчины. Понятно, почему преступник стремился сначала вывести из строя именно мужчин, а не женщин — мужчины представляли наибольшую опасность, они могли оказать физическое сопротивление, воспользоваться оружием, наконец, попросту убежать. Но с головы Джеймса Линкуса волос не упал! Рассказывая о событиях трагической ночи во время следствия и суда, он ни единым словом не обмолвился о появлении в квартире постороннего, подозрительном шуме или чём-то подобном. Нет, он рассказывал о том, что проснулся от запаха дыма, прыгнул в окно, далее спасал личное имущество, едва не задохнувшись.

Странности своего поведения он никак объяснить не смог. Почему он не тушил огонь, а вместо этого убежал звонить в пожарный колокол? Почему не беспокоился о судьбе близких? Почему отговаривал Дэлмота, готового войти в горящий дом для их поиска? Всё это остаётся для нас совершенно непонятным. Трудно отделаться от ощущения, что Линкус во время пожара был неадекватен, то ли пьян, то ли под какими-то веществами.

Хотя история пожара в Рождественскую ночь в Рэдфорде и включена в эту книгу, всё же определенные сомнения в правомерности этого у автора имеются. И к этому вопросу мы в своём месте ещё вернёмся.

По прошествии некоторого времени с момента появления зарева, но ещё до восхода Солнца, кто-то увидел, что горит дом Уайзов. Этот человек мог бы оказаться ценным свидетелем, ведь возможно, он видел что-то ещё, связанное с пожаром, но полиции отыскать его не удалось. Скорее всего, это был местный житель, который не хотел иметь дела с правоохранительными органами. Как бы там ни было, пожар был замечен и переполох-таки поднялся.

К тому моменту, когда на место чрезвычайного происшествия прибыли пожарные и представители власти в лице полицейских и работника муниципалитета, пожар был потушен. Впрочем, сложно сказать, почему огонь угас — то ли благодаря действиям местных жителей, то ли по причине уничтожения постройки. Зрелище воистину было печальным, но ещё печальнее становилось оттого, что никого из членов семьи не удавалось найти ни у соседей, ни на пепелище.

Когда полицейские приступили к осмотру тех головешек, что остались от дома, то очень скоро были сделаны пугающие находки.

Лула Уайз и её дети, точнее, обугленные их останки, оказались найдены на своих спальных местах. Последние обнаружить оказалось несложно, поскольку металлические части кроватей огнём не были уничтожены. Четверо детей и их мать оказались умерщвлены одинаковым способом, скрыть который не смог даже огонь — их черепные коробки были разбиты на большое количество фрагментов неким тупогранным орудием. Вскоре удалось найти то, что полиция сочла орудием убийства — закопченное лезвие топора, рукоять которого сгорела в пламени пожара.

Разумеется, никаких следов крови или другой органики на металле остаться не могло, но полиция Джексонвилла не сомневалась в том, что именно этот топор использовался для убийства женщины и её детей. В этом, пожалуй, с полицейскими можно согласиться, поскольку топор обычно хранится неподалёку от поленницы, а поленница находится во дворе. Конечно, кто-то имеет привычку заносить инструмент в дом, но в любом случае, спальня — это не место для подобной вещи.

Задавшись вопросом, где находится муж Лулы и отец её детей, полицейские услышали рассказ о несчастливом браке и 2-месячном тюремном заключении. Дальнейшее представить несложно, можно сказать, что ход последующих событий в каком-то смысле оказался запрограммирован изложенными выше деталями. Сэм Уайз сразу же оказался подозреваемым. Ход рассуждений полицейских следует признать весьма тривиальным, но нельзя не согласиться с тем, что подавляющая часть преступлений вообще тривиальна.

Сэм Уайз никогда не был найден, после гибели жены и детей он точно в воду канул. Он не объявлялся в других штатах и ордер на его арест оставался открыт многие десятилетия. То, что он исчез можно истолковать двояко, причём прямо противоположно. Если он действительно убил Лулу и детей, отомстив таким образом за свою тюремную посадку, то бегство и отказ от имени и фамилии представляются вполне логичными действиями. В тогдашних США не существовало общегосударственной системы идентификации населения, ничего похожего на паспортный режим федеральное правительство ещё не придумало. В принципе, затеряться на просторах большой страны не составляло какой-то особой сложности.

Но то же самые рассуждения уместны и в случае полной невиновности Сэма. Понимая, как тупо и прямолинейно работает полицейская система, Сэмюэл, узнав о гибели жены и детей, мог пуститься в бега, не дожидаясь того момента, когда его разыщут, схватят и предъявят обвинение. А в том, что обвинение будет выдвинуто, он вряд ли сомневался, поскольку в суде и тюрьме уже бывал, и как работает правоохранительная система знал не по наслышке.

Прокуратура отнеслась к исчезновению единственного подозреваемого весьма нордично и меланхолично, если не сказать равнодушно. Никто трагедии из этого делать не стал, как впрочем, и искать исчезнувшего негра тоже. Гибель чернокожей женщины и её 4-х детей в тогдашней Флориде мало кого взволновала. Небольшие заметки о произошедшей трагедии появились как в местной прессе, так и в газетах других штатов, но все они были предельно сдержанны и лаконичны. Ни в одной из публикаций не упоминается, например, имя убитого мальчика — эта деталь много говорит об отношении журналистов к тому, что и как они пишут. Понятно, что если бы на месте Уайзов оказалась белая семья, то подобная небрежность в отношении жертвы преступления была бы признана недопустимой и несоответствующей журналистской этике.

Предположение о том, что семья Уайз была убита совершенно посторонним человеком и глава семьи отношения к случившемуся не имел, всерьёз никем не рассматривалось. Логика рассуждений работников правоохранительных органов сводилась, по-видимому, к следующей незамысловатой схеме: погибшие были очень бедны, Лулу — непривлекательна, что же касается её юных дочерей, то вряд ли у убийцы имелся к ним сексуальный интерес, поскольку насильник не начинает нападение с убийства…

Одна из заметок, посвященных трагической гибели Лулы Уайз и её 4-х детей: 370 знаков с пробелами и красной строкой. Реклама зубного порока или сообщение о ярмарочной лотерее занимали в тогдашних газетах больше места!

Далее этого размышления не шли, весь опыт правоохранительной системы того времени подсказывал, что версия, в которой прослеживается очевидный мотив, намного предпочтительнее той, в которой такового нет или он представляется спорным.

Особого криминала здесь не отмечалось, что легко объяснимо — все местные жители были вооружены и хорошо друг друга знали, а потому чужакам баловать здесь никто не позволял.

Именно поэтому трагическая гибель семьи Кристмас (Christmas), последовавшая в ночь на 8 февраля 1906 г., потрясла не только жителей Коттонвуда, но и всего округа Хьюстон (Houston county).

Сначала под утро загорелся дом, занятый Кристмасами, но огонь не разгорелся по причине начавшегося сильного ливня. После того, как соседи залили последние языки пламени водой, внутри дома, в своих кроватях, были найдены обезображенные останки 50-летней Марты (Martha), её мужа Джереми (Jeremy) — ему шёл 62-ой год — и их 11-летнего сына Слокама (Slocum). Кровати находились практически в эпицентре возгорания, поэтому плоть мёртвых людей сильно обгорела, тем не менее, даже одного взгляда на останки было достаточно, чтобы понять — все трое были убиты изуверским способом. Их головы были расплющены ударами какого-то дробящего орудия — топора, дубины или кистеня. Поскольку топор с частично сгоревшей рукоятью был найден тут же, подле кровати Марты и Джереми, то вопрос об орудии убийства разрешился сам собой.

Если говорить совсем точно, то погибшие являлись отнюдь не всей семьёй Кристмас, поскольку в браке Марты и Джереми родились в общей сложности 10 детей. Из их числа шестеро скончались до описываемых событий, а трое — двое сыновей и дочь — к февралю 1906 г. жили отдельно от родителей.

Жилище Кристмасов можно назвать домом довольно условно — это была жалкая хибара всего из двух комнат, первая из них служила гостиной, а вторая — спальней.

Кто бы ни являлся убийцей, его явно не интересовали деньги, поскольку на небольшом ломберном столике, стоявшем в углу спальни и оставшемся нетронутым, лежала горсть монет.

Восточная часть США с указанием мест убийств в ночное время с использованием топора в начале XX века. Цифрами обозначены: 1 — место убийства членов семьи Ван Лью в Трентон-Корнерс, штат Нью-Джерси, 17 ноября 1900 г.; 2 — место расправы над семьёй Аллен в районе городка Ширли Миллс, штат Мэйн, 12 мая 1901 г.; 3 — город Трентон, Южная Каролина, место убийства семьи Ходжес поздним вечером 8 декабря 1904 г.; 4 — Рэдфорд, штат Вирджиния, место убийства Вирджинии и Вилли Линкус в ночь на 24 декабря 1904 г.; 5 — место убийства Лулы Уайз и её 4 детей 22 сентября 1905 г. на окраине г. Джексонвилл, штат Флорида; 6 — городок Коттонвуд в Алабаме, оказавшийся в ночь на 8 февраля 1906 г. местом расправы над членами семьи Кристмасов.

Сумма была небольшой, в пределах 1,5$, но и цены в Алабаме того времени можно назвать смехотворными, за 1$ можно было напиться в стельку и ещё угостить друзей! Не заинтересовал убийцу и большой сейф, стоявший в гостиной. Ощущается некий диссонанс между убогостью хибары и сейфом, своеобразным атрибутом достатка, но факт остаётся фактом — у Кристмасов имелся сейф и он остался закрыт.

Преступление сбивало с толку своей немотивированностью. Окружной шериф, узнав о случившемся, пожелал лично осмотреть место убийства и возглавить расследование. Шериф прибыл поездом только утром 9 февраля, в результате чего потеряны оказались первые сутки, самые важные при расследованиях по горячим следам. А ведь горячие следы имелись!

В спальне находился таз с водой, возле которого было найдено полотенце с кровавыми разводами. Не вызывало сомнений, что убийца умывался после совершения преступления, смывая кровь, которая неизбежно должна была попасть на его лицо и руки. Полотенце, очевидно, сохранило запаховый след убийцы, а стало быть, охотничьи собаки могли восстановить маршрут его отхода.

Идея использовать собак-ищеек представлялась в высшей степени здравой, но её реализация подкачала! И привели к этому причины субъективного характера. Округ Хьюстон был выделен в самостоятельную административную единицу в 1903 г., тогда же, кстати, Коттонвуд и получил статус города. Первым окружным шерифом стал Чарльз Уолкер (Charles E. Walker), бывший до того начальником полиции города Коламбия. Это был крупный по тогдашним меркам промышленный центр с довольно многочисленным полицейским управлением6. Назначение было неплохим, Уолкер знал толк в полицейской работе и имел полезные связи в администрации штата, но он страдал от туберкулёза и как раз в начале 1906 г. его состояние резко ухудшилось. Хотя Дотан, административный центр округа Хьюстон, был удалён от Коттонвуда всего на 20 км. и между городами существовало надёжное транспортное сообщение, прибытие лица, которому предстояло заняться расследованием, затянулось почти на сутки. Сначала Уолкер настаивал на том, что лично отправится в Коттонвуд и возглавит расследование на месте, однако ввиду плохого самочувствия от этой затеи пришлось отказаться.

Расследованием в конечном итоге занялся помощник окружного шерифа Кроуфорд, который появился в Коттонвуде лишь к 10 часам утра 9 февраля. Пока он осматривал место совершения преступления, пока советовался и принимал решения, драгоценное время уходило. После некоторых раздумий Кроуфорд склонился к мысли пригласить кинолога с собаками-ищейками из города Марианна (Marianna), расположенного на территории соседнего штата Флорида. По общему мнению, там были лучшие собаки-следопыты на всём юге США. Расстояние от Коттонвуда до Марианны составляло 30 км. по прямой, хотя железнодорожная линия описывала большую дугу и реально проехать следовало значительно больше. Необходимая телеграмма была отправлена и полицейские коллеги из Флориды любезно отозвались. Однако пока они собрались и прибыли в Коттонвуд, наступил вечер и начинать поиск в темноте было сочтено нецелесообразным.

Ночью пошёл дождь, снизивший почти до нуля и без того невысокие шансы на успех задуманного предприятия. Наутро собаки, привезенные из Марианны, бодро взяли след… да так его и потеряли через 50 метров. На том поиск по горячим следам закончился.

Убитый Джереми Кристмас, глава семейства, хотя и являлся человеком небогатым — в Коттонвуде богатых, строго говоря, не было вообще! — считался честным гражданином и пользовался уважением соседей. На его репутацию работало то, что во время Гражданской войны 1861–1865 гг. он добровольцем отправился воевать на стороне Конфедерации. Хотя южные штаты в той войне оказались побеждены, нравственный авторитет Конфедерации на протяжении последующих десятилетий оставался очень велик. Понятно, что толика этого авторитета переносилась и на защитников южан, каковым являлся Кристмас. Каких-либо конфликтов с соседями Джереми не имел, никаких следов интимной интрижки или чего-то подобного, способного вызвать сильную неприязнь, следствие обнаружить не смогло. На этом основании был сделан вывод о том, что нападение на семью было совершено человеком посторонним, не проживавшим в Коттонвуде.

Кроуфорд принял решение развернуть методичный розыск. В реалиях того времени это означало прежде всего сбор денег, которые могли быть выплачены за информацию, способную помочь расследованию. Строго говоря, ничто не сулило успеха помощнику шерифа на этом поприще, ибо проживали в Коттонвуде люди по преимуществу очень бедные и судьба отдельно взятого ветерана Гражданской войны мало кому была интересна, но… нашлась немаловажная оговорка придавшая этому делу тот необычный характер, который оно в конечном итоге получило.

Как было сказано, округ Хьюстон появился незадолго до описываемых событий — в 1903 году. Его территория образовывала новый парламентский округ, получивший номер 35. От него в парламент штата направлялся сенатор. Первым парламентарием от нового округа стал Уилльям Оатс Лонг (William Oates Long), который фактически совмещал представительство в Сенате штата двух округов — Генри и Хьюстон. В 1907 году полномочия Лонга истекали и за освобождавшееся место разгорелась нешуточная борьба. Убийство семьи Кристмас оказалось отличной темой для кандидатов в парламент, которую очень активно и не без выгоды для себя использовал кандидат в сенаторы Бенджамин Алберт Форрестер (Benjamin Albert Forrester).

На встречах с избирателями он всячески педалировал проблематику, связанную с правоохранительной деятельностью, необходимостью улучшения финансирования полиции, шерифских служб и Департамента юстиции. Рассуждения кандидата в сенаторы находили деятельный отклик неравнодушных сограждан. Когда помощник шерифа Кроуфорд заявил о планах по сбору средств для создания премиального фонда, предназначенного для выплат информаторам по делу убийства семьи Кристмас, Бенджамин Форрестер с энтузиазмом подключился к этой инициативе. Используя свои связи, политик организовал несколько встреч с потенциальными жертвователями, благодаря чему в фонд пошли деньги. За месяц было собрано 2,5 тыс.$ — это была весьма значительная по меркам Алабамы того времени сумма!

Благодаря тому, что следствие стало располагать заметными денежными средствами, интерес к расследованию проявили частные детективы. Последние действовали как настоящие стервятники, логика их действий в ту пору была предельно проста и цинична: если есть материальная выгода или надежда её получить, они были готовы мчаться хоть на край света, ну а если работа прибытка не сулила, то борьбой с преступностью можно было себя не обременять!

Бенджамин Алберт Форрестер

В марте 1906 г. в делу подключились несколько частных детективов из разных частей страны. Наибольшую известность из них стяжал некий Франклин (W. C. Franklin), частный сыщик из Чикаго. Известно несколько различных расшифровок его инициалов, по-видимому, сей конспиратор умышленно подписывался разными именами для введения в заблуждение недоброжелателей, коих у него должно было быть очень много. Мы будем называет его Уолтером — хотя не факт, что имя это верное.

Во вступительной части к этой книге упоминалась «комиссия капитана Пайпера», проверявшего работу полиции Чикаго в конце 1903 — начале 1904 гг., так вот детектив Франклин некоторым образом поучаствовал в её работе. По поручению Пайпера он организовал незамысловатую оперативную комбинацию, которую иначе как провокация сложно и назвать. Выдавая себя за авторитетного уголовника, частный детектив вступил в сговор с хозяйкой борделя, которую попросил помочь в щекотливом деле. Франклин договорился с нею, что приведёт в срамное заведение мужчину, которого «девочки» должны будут обобрать, разумеется, без причинения какого-либо ущерба для здоровья. Как несложно догадаться, жертва сей комбинации также работала на капитана Пайпера. После того как мужчину благополучно обворовали, тот обратился в полицию Чикаго, которая расследовать заявление не стала, поскольку «крышевала» бордель. Так капитан Пайпер получил ещё одно доказательство сращивания правоохранительных органов с теми, кого они должны разоблачать.

Примерно по той же схеме действовал Уолтер Франклин и при расследовании убийства членов семьи Кристмас. Приехав в первой декаде марта 1906 г. в Алабаму, он направился в Коттонвуд, но, не доезжая до города несколько километров, соскочил с поезда и углубился в лес. Там он построил шалаш и принялся жить втайне от мира. По придуманной им легенде, детектив стал опасным убийцей, бежавшим из Джорджии и пробирающимся во Флориду. При себе новоявленный «убийца-рецидивист» имел пару пистолетов и кое-какие деньги.

В этом месте самый пытливый читатель может задаться недоуменным вопросом: как детектив, изображающий из себя беглого убийцу и прячущийся в лесу, рассчитывал расследовать преступление? Терпение, терпение, настоящее удивление ждёт вас впереди!

В один из дней Франклин вышел на дорогу и остановил проезжавший мимо возок, в котором сидел пожилой негр. Частный детектив, представившись скрывающимся от закона убийцей — хорошее начало разговора, не так ли? — попросил чернокожего возницу привезти из города кое-какую еду и необходимые вещи, пообещав щедро оплатить услуги по доставке. Негр, оказавшийся жителем Коттонвуда, согласился, метнулся в город, где купил галеты, мясные консервы, соль, спички, свечи и т. п. и всё это доставил человеку из леса. В последующие дни Франклин закрепил состоявшееся знакомство новыми поручениями, за выполнение которых щедро благодарил чернокожего друга.

Может быть, даже выпить давал, но это неточно…

В какой-то момент частный детектив посчитал, что «внедрение» прошло успешно. Не совсем, правда, понятно, куда именно частный детектив внедрялся, но сия загадка пусть останется на его совести. Как бы там ни было, к середине марта Франклин решил, что расследование надлежит переводить в следующую стадию. Для того, чтобы сделать это, детектив покинул своё убежище и отправился к своему другу, цирковому артисту, имя и место проживания которого он впоследствии не пожелал раскрыть. Артист этот был примечателен тем, что владел искусством чревовещания, иначе говоря, умел говорить, не раскрывая рта и делал это так, что источник звука было сложно определить. Это был довольно популярный в те времена цирковой фокус, который частный детектив надумал применить в собственном расследовании.

Франклин привёз артиста в Алабаму, скрытно добрался с ним до своего шалаша и вечером 15 марта устроил небольшое представление. Негр в очередной раз привёз ему заказанные продукты и не отказался от любезного предложения присесть к костру. В процессе дружелюбного общения они, по-видимому, позволили себе глоток виски, а быть может, и не один, но впоследствии на этой детали никто из них акцента не делал.

Итак, пара непринужденно болтала о каких-то пустяках, как вдруг из темноты раздался странный приглушенный голос… как будто нечеловеческий. Голос говорил что-то о преступлении, убийстве и неизбежном воздаянии. Потрясенные мужчины пошли в темноту, примерно туда, откуда шёл голос и… буквально уперлись в мула, которого чернокожий друг частного детектива запрягал в свой возок. Негр упал на колени перед животным и стал уверять его, что непричастен к трагедии, случившейся с семьёй Кристмас. Животное не стало на этом настаивать, но потребовало, чтобы мужчина назвал виновного в преступлении.

Как несложно догадаться, от лица мула с бедолагой негром разговаривал чревовещатель, сидевший несколько в стороне в кустах. Франклин, разумеется, всячески подыгрывал артисту, не позволяя своему чернокожему vis-a-vis сосредоточиться и трезво обдумать происходившее. Разговаривая с мулом, негр заявил, что по его мнению Кристмасов мог убить старший сын Джереми и Марты — 26-летний Уилл Кристмас (Will Christmas) — а помогать ему мог некто Уолтер Холланд (Walter Holland), муж его родной сестры. Мул, разумеется, поинтересовался, на чём основано подобное утверждение, и собеседник ответил, что Уилл Кристмас был всем известен своим строптивым нравом и между ним и отцом случались конфликты.

Вуаля! Дело было раскрыто…

На следующее утро Франклин в сопровождении друга-чревовещателя, явился к помощнику шерифа Кроуфорду, рассказал об успешном раскрытии убийства и попросил выплатить себе любимому призовой фонд. Кроуфорд был совсем не против, поскольку подобный исход его вполне устраивал, но оставался маленький пустяк — надлежало получить признательные показания самих убийц! Помощник шерифа распорядился 17 марта взять под стражу подозреваемых; помимо Уилла Кристмаса и Уолтера Холланда в местный застенок отправилась и Мэри Холланд, сестра первого и жена второго. Представлялось очевидным, что женщина каким-то образом вовлечена в заговор с целью убийства отца, матери и младшего братика.

18 марта газеты оповестили о прорыве в расследовании. Обыватели Алабамы могли узнать из газетных заметок, что у службы шерифа имеются веские основания подозревать в совершении преступления ближайших родственников убитых и те уже взяты под стражу.

Правда, достигнутый успех очень скоро оказался поставлен под сомнение. Во-первых, никто из задержанных свою причастность к трагедии не признал, так что с изобличением и раскаянием вышла заминка. Во-вторых, окружная прокуратура отказалась выдать ордер на арест со столь невразумительным обоснованием, что ей представил помощник шерифа Кроуфорд. То, что первоначально казалось прорывом в расследовании, обернулось полнейшим пшиком. Если не сказать срамом на людях…

История «говорящего мула» могла бы послужить сюжетом басни, если бы только в Америке был свой Иван Андреевич Крылов. Ситуация с одной стороны действительно анекдотична, а с другой показательна, поскольку зримо демонстрирует общий уровень постановки сыскного дела в Соединенных Штатах того времени. А именно — полнейший непрофессионализм следователей, стремление достичь целей расследования грубой полицейской провокацией, сделать это максимально быстро и с наибольшей материальной выгодой.

Хотя в то время история с задержанием Уилла Кристмаса и Уолтера Холланда закончилась для них благополучно и они вышли на свободу в течение суток без выдвижения каких-либо обвинений, зерно подозрения в адрес молодых мужчин попало в хорошо подготовленную почву и дало всходы.

Иллюстрация из газеты «The Richmond palladium», изображающая общение чернокожего возницы с «говорящим мулом». Художник явно не знал деталей дела, поэтому перенёс события в городской антураж, в действительности же частный детектив Франклин провернул свою маленькую невинную операцию в ночном лесу.

Детектив Франклин со своим другом-чревовещателем отчалил из Коттонвуда не солоно хлебавши, однако через 2 месяца в отношении Уилла Кристмаса возникли новые подозрения. Теперь, правда, они были связаны с другим частным детективом, неким Поллардом, сумевшим найти подход, если можно так выразиться, к некоей дамочке бальзаковского возраста и не слишком строгих правил, оказывавшей услуги интимного свойства на возмездной основе. Скажем прямо, это была профессиональная проститутка, проживавшая в Дотане, административном центре округа Хьюстон. Дамочка утверждала, будто в числе её клиентов был и Уилл Кристмас — будучи в подпитии, он якобы признавался ей в совершении убийства отца, матери и младшего брата.

По целому ряду признаков рассказ этот казался недостоверным даже при поверхностном ознакомлении. В частности, дамочка утверждала, будто мотивом преступления явилось ограбление, что не подтверждалось данными следствия. Сбережения Джереми Кристмаса в размере 120$ остались в сейфе и если бы эти деньги действительно были нужны убийце, то тот либо нашёл бы способ открыть его на месте, либо унёс сейф в лес и вскрыл там. Кроме того, Уилл Кристмас знал, где спрятан ключ от сейфа и для него доступ к деньгам тем более не являлся проблемой. В рассказе дамочки имелись и другие довольно очевидные несуразности, в частности, она утверждала, будто Уилл приходил к ней в гости по определенным дням недели, когда приезжал по делам в Дотан. Однако на самом деле Уилл Кристмас очень редко бывал в Дотане, поскольку работал на пилораме и у него не было никакой нужды регулярно приезжать в административный центр округа.

Тем не менее, повторное обвинение прозвучало и Уилл вновь попал на допрос к помощнику шерифа Кроуфорду. К своему счастью, Кристмас сумел доказать отсутствие какой-либо связи с дамочкой очень лёгкого поведения, с которой, как выяснилось, он даже не был знаком. Однако можно было не сомневаться в том, что значительная часть жителей Коттонвуда и округа Хьюстон в целом считает его причастным к гибели родителей и младшего брата. Нет, не потому, что он был действительно виноват или существовали какие-то веские доводы, дававшие основания для подозрений, а просто в силу стереотипов человеческого мышления. Люди склонны к простым и очевидным решениям, многие верят в справедливость того, что дыма без огня не бывает, и противостоять однажды пущенной сплетне очень сложно. Очень часто вообще невозможно.

По-видимому, Уилл Кристмас понял, что жить ему спокойно бывшие товарищи и соседи не дадут. Назначенная премия за разоблачение убийцы, превысившая к тому времени уже 4 тыс.$, являлась слишком большим соблазном для небогатых обывателей. А значит, рано или поздно кто-то из них запустит такую выдумку, опровергнуть которую Уилл не сможет… Приняв всё это во внимание, старший из сыновей убитых уехал из Алабамы, разумеется, предварительно уведомив о своём намерении власти и получив соответствующее разрешение.

Не прошло и года, как за ним последовал и Уолтер Холланд с женою. Руководствовались ли они теми же соображениями, что и Уилл, или просто так сложились их жизненные обстоятельства, мы вряд ли когда-либо достоверно узнаем. Однако, они тоже покинули Алабаму и отправились за лучшей долей в Калифорнию.

Денежная премия, собранная из пожертвований жителей округа Хьюстон, так и осталась невыплачена. Служба шерифа не смогла расследовать тройное убийство и загадка трагической гибели семьи Кристмас так и не получила долгожданных ответов.

Строения эти, возведенные компанией-работодателем, не предназначались для аренды — их следовало купить. То есть кабала начиналась уже на этапе проезда будущего работника на остров — к работе он ещё не приступил, а оказался уже в должниках. Помимо фокусов с жильём, американские и канадские горнорудные компании грешили и проделками иного рода. У них в большом ходу были специальные суррогатные деньги, которыми выдавалась зарплата или её часть. Эти суррогатные деньги принимались в качестве средства оплаты в местных магазинах и питейных заведениях, если таковые имелись. Понятно, что использование вместо денег суррогатов также вело к закабалению работника, поскольку тот лишался мобильности — он попросту не мог далеко уехать от места работы, поскольку не имел на руках наличные деньги. Вместо них у него в кошельке лежали фантики, которые не так-то просто было конвертировать в нормальное платёжное средство.

Все эти детали имеют значение для правильного понимания того, что произошло на острове Принца Эдуарда в ночь на 16 февраля 1906 г.

Около часа пополуночи инженер Александер МакКиннон (Alexander McKinnon) ехал на поезде из нескольких вагонов по узкоколейной дороге в районе под названием Доминион. Вся местность вокруг была занята шахтами и терриконами, но неподалёку от узкоколейки находились 6 участков с «кабинами», построенными одной из горнодобывающих компаний для своих работников. Иногда это крохотное поселение называлось Доминионом, но данное название являлось неофициальным, поскольку самого населенного пункта как бы и не существовало. По прошествии нескольких лет, после закрытия ряда шахт, поселение разрослось и получило название Одл-Бриджпорт, но сейчас на карте острова Принца Эдуарда его не отыскать — в 1995 г. этот населенный пункт был упразднён. Известно, что он находился несколькими километрами севернее городка Сидней, самого крупного на острове.

Около часа пополуночи 16 февраля МакКиннон сидел в кабинке поездка узкоколейки подле машиниста, один смотрел в одну сторону от колеи, другой — в другую. Внимание инженера привлекло открыто горевшее пламя, хорошо видимое меж построек. Сложно было понять, что именно горит — над островом висел густой туман, ночь была безлунной из-за низко висевших облаков, уличного освещения не было и в помине.

Шахтерские «кабины» начала XX века в Канаде. В таком с позволения сказать, жилье ютились семьи с детьми. Если детей не было, шахтёры размещались в общежитиях. Воистину безблагодатность! Хуже условия были разве что на каторге… Да и то не на каждой!

Источником пламени могла оказаться какая-нибудь помойка, обычный мусор, подожженный по небрежности… но мог гореть и дом! Инженер приказал машинисту остановить поезд и подать несколько протяжных гудков — они должны были разбудить местных жителей. Выскочив из кабинки, МакКинон побежал в сторону Доминиона, вскоре его догнал машинист, подавший три долгих гудка.

Одновременно с этим происходили и другие события, заслуживающие упоминания. Шахтёр по фамилии Маколей (McAulay) — имя его не указывалось в газетных сообщениях, поэтому будем называть его по фамилии — возвращался с работы около часа ночи или чуть позже. Часов он не имел, так что привязка ко времени довольна условна. Маколей увидел горящий дом и с криком «пожар!» бросился к соседнему строению, заколотив в двери кулаками. Убедившись, что его услышали, он вернулся к горевшей «кабине» и попытался проникнуть внутрь. Сделал он это со стороны двери, которая была заперта. Из-за двери слышался громкий собачий лай. Маколей несколькими ударами ноги выбил дверь и едва не упал от встречного броска собаки, вырвавшейся на улицу. Шахтёр вошёл в горевшее строение, но быстро выскочил наружу, поскольку не имелось никакой возможности там активно действовать — внутри было черным черно от дыма и очень жарко.

В это самое время к горевшему дому подбежали инженер МакКинон и машинист поезда. В считанные минуты на месте пожара собрались практически все жители Доминиона, включая детей. Было предпринято ещё несколько попыток проникнуть в горевшее строение, но все они оказались безрезультатны. Стало ясно, что если кто-то и оставался в доме, то он явно находился без сознания или уже умер. Собравшиеся на месте пожара попытались погасить пламя, но ничего из этого не вышло — у них не оказалось достаточного количества вёдер, не было багров, да и водоёма, откуда можно было бы брать воду в большом объёме, не оказалось.

В общем, стропила «кабины» в конце концов прогорели, кровля провалилась и открытое пламя само-собой угасло. Произошло это перед рассветом, наступившим чуть позже 7 часов утра по местному времени. К тому времени уже стало ясно, что проживавшая в сгоревшем доме семья Стетка (Stetka) погибла в огне.

Прибывшие на место полицейские и представители горнодобывающей компании приступили к осмотру пепелища. Сгоревший дом представлял собой каркасное строение прямоугольной формы с размерами сторон 6 м. на 4,8 м., т. е. площадью менее 30 кв. метров. В нём было устроено аж даже 5 комнаток! Как видим, семья Стетка проживала в весьма стесненных жилищных условиях, немногим лучше «кума Тыквы» из сказки про Чиполлино.

Восточная часть североамериканского континента с указанием мест убийств в ночное время с использованием топора в начале XX века. Цифрами обозначены: 1 — место убийства членов семьи Ван Лью в Трентон-Корнерс, штат Нью-Джерси, 17 ноября 1900 г.; 2 — место расправы над семьёй Аллен в районе городка Ширли Миллс, штат Мэйн, 12 мая 1901 г.; 3 — город Трентон, Южная Каролина, место убийства семьи Ходжес поздним вечером 8 декабря 1904 г.; 4 — Рэдфорд, штат Вирджиния, место убийства Вирджинии и Вилли Линкус в ночь на 24 декабря 1904 г.; 5 — место убийства Лулы Уайз и её 4 детей 22 сентября 1905 г. на окраине г. Джексонвилл, штат Флорида; 6 — городок Коттонвуд в Алабаме, оказавшийся в ночь на 8 февраля 1906 г. местом расправы над членами семьи Кристмасов; 7 — местечко Доминион на о. Принца Эдуарда (Канада), где в ночь на 15 февраля 1906 г. была убита в полном составе семья Стетка.

Тела погибших — супругов Стетка и их детей, мальчика 4-х лет и девочки 2-х — находились в своих кроватях. Трупы ожидаемо оказались повреждены огнём, но поскольку пламя бессильно было уничтожить кости, факт ужасного убийства удалось установить без особых затруднений. Черепа всех 4-х погибших оказались разрушены мощными ударами топора. Разрушения костей были комбинированными, частично они были расплющены обухом, а частично — ударами лезвия. Верхняя часть черепа хозяина дома, Антона Стетка, оказалась срезана точно пилой, что явилось следствием особенно сильного удара лезвием топора. Отрубленный фрагмент головы был найден вне кровати, по-видимому, он отлетел сторону в момент удара. Осмотр останков не выявил повреждений торса и конечностей, что могло означать лишь одно — нападающий целенаправленно бил по головам спящих людей.

Детективы допросили 32 человека — всех, кто находился поблизости от пожара и в силу возраста мог быть допрошен, а также тех, кто в той или иной форме общался с убитыми в последние недели.

Выяснилось, что супруги пятью годами ранее прибыли в Канаду из Австро-Венгрии, судя по фамилии, они были чехами, хотя некоторые из свидетелей называли их поляками. Новая родина не стала для них землёй обетованной, убитые оказались практически на самом дне общества, ниже были разве что бродяги.

В последней декаде января, буквально за 3 недели до трагедии, семья попала в очень неприятное положение, обусловленное тем, что супруги вступили в острый конфликт с неким Снелгроувом (Snelgrove), таким же точно шахтёром и ближайшим соседом. Джон Снелгроув попытался изнасиловать мадам Стетка во время отсутствия мужа. Женщина отвергла домогательства пьяного соседа и обо всём рассказала супругу, явившемуся с работы. Тот попытался отыскать обидчика жены, дабы «разобраться по-мужски», но того дома не оказалось, он был на работе. Шахтёры в те годы трудились по 12 часов, поэтому неудивительно, что работающие в разные смены могли неделями не встречаться. В общем, супруги обратились в полицию Сиднея с заявлением о преступном поведении Снелгроува.

Вроде бы они всё сделали правильно, но в конечном итоге стало только хуже. Полиция без долгих церемоний арестовала Снелгроува, справедливо полагая, что бездействие в такой ситуации может создать у обидчика ощущение вседозволенности. Однако мать арестованного организовала травлю супругов. Снелгроувы являлись ближайшими соседями убитой семьи — расстояние между их «кабинами» не превышало 20 метров — и понятно, что в таких условиях противостояние сразу же стало очень острым. Сколько преступлений совершено на почве т. н. «конфликтов на коммунальной кухне»; в данном случае мы видим канадский вариант такого конфликта! Нападки матери Снелгроува нашли полное понимание у обитателей местного «тупичка», что не должно удивлять, поскольку жители Доминиона почти поголовно имели уголовное прошлое и не жаловали полицию.

В течение нескольких последующих недель супруги Стетки по разным причинам поругались практически со всеми соседями. Мы никогда не узнаем деталей этих инцидентов, но вряд ли ошибёмся, если предположим, что возникшие конфликты явились следствием общественной травли.

Одна из кратких заметок, посвященных трагедии в Доминионе. Бросается в глаза опечатка — истинная дата не «Feb.6», а «Feb.16» — это один из многих примеров небрежности работы, характерных для периодической печати тех лет. Гибель семьи Стетка не вызвало особого интереса репортёров, большинство из которых ограничились на сей счёт сообщениями буквально из 2–3 предложений. В те же самые февральские дни 1906 года американских и канадских обывателей гораздо больше интересовали другие криминальные новости — казнь чернокожего убийцы Роберта Ньюкомба, застрелившего помимо полицейского ещё 2-х человек, и осуждение к смерти на электрическом стуле другого убийцы полицейского Фрэнка Кастора. Тогда же, в середине февраля при довольно странных обстоятельствах погиб известный железнодорожный конструктор Джозеф Лесли — об этом случае также писали американские газеты.

Местные жители полицию не любили, поскольку либо сами побывали в тюрьмах, либо кто-то из их близких имел уголовное прошлое, а потому для них обращение в полицию с доносом являлось безусловным «зашкваром». Или позором, если выражаться литературно. То, что по обвинению супругов Стетка за решётку отправился один из местных жителей, автоматически превратило первых во врагов сообщества. Хотя это болото и сообществом называть не хочется! Проблемы местная публика предпочитала решать без полиции…

К концу первой недели февраля супруги по-видимому поняли, что житья в Доминионе у них уже не будет и пора подыскивать новое пристанище. 15 февраля, менее чем за сутки до убийства, Антон Стетка (Anton Stetka) явился на приём к Генри Митчеллу, директору шахтного управления, одному из крупнейший боссов на острове, и рассказал о намерении вернуться со всей семьёй в Европу. Стетка просил директора вернуть деньги, заплаченные в своё время за «кабину». Митчелл пообещал решить этот вопрос и договорился, что на следующий день — т. е. 16 февраля — Стетка ещё раз явится в здание управления для обсуждения конкретных деталей.

Впоследствии на допросе в полиции Митчелл настаивал на том, что Стетка ничего не говорил ему об угрозах в свой адрес и травле семьи, в противном случае руководство компании обеспечило бы им полную безопасность. Сложно сказать, насколько соответствовали истине показания одного из крупнейших административных руководителей, но здравый смысл подсказывает, что руководству крупной компании, ведущей работу в условиях относительной автономии, интерес полиции к её деятельности не нужен. Руководство таких хозяйствующих субъектов заинтересовано в том, чтобы не доводить конфликты до крайнего обострения, поскольку лишнее внимание властей мешает получать прибыль. Умный руководитель понимает, что выгоднее упредить серьёзные конфликт, нежели расхлёбывать его последствия. Мы не знаем, насколько мудрым руководителем являлся Генри Митчелл, но его объяснения главному детективу Пауэру выглядит логичными и правдоподобными.

В общем, если верить директору, Антон Стетка ничего не сказал об угрозах семье и никак не объяснил желание вернуться в Европу. И через несколько часов все его близкие и он сам оказались зверски убиты!

Согласно показаниям соседей свет в уничтоженном огнём доме горел до 22:30 — эта деталь позволяла очень точно локализовать интервал времени, в течение которого злоумышленник или злоумышленники проникли в дом и совершили убийство. Это произошло не ранее 22:30 и не позднее 1 часа ночи.

Однако у обвиненного в попытке изнасилования Снелгроува имелось лучшее alibi из всех возможных. Он находился в тюрьме в Сиднее. Его мать, главный антагонист убитых, вряд ли могла взять топор и раскроить головы взрослым людям. По крайней мере, без посторонней помощи. Нужен был кто-то ещё… Кем мог быть этот человек?

Местные полицейские при поддержке частных детективов, нанятых угольной компанией, деятельно взялись за розыск сильного и опасного мужчины, желательно связанного с семьёй Снелгроува. Семейка была та ещё! Из трёх братьев один был убит в юношеском возрасте в пьяной драке, которую сам же и затеял, а два других прожили жизни, полные романтики.

Помните бессмертную фразу из кинофильма «Джентльмены удачи»: «Украл, выпил — в тюрьму! Украл, выпил — в тюрьму! Романтика!» — трудно отделаться от ощущения, что именно этим принципом руководствовались братья как в дни молодости, так и в более зрелые годы. Джон Снелгроув, тот самый, что покусился на госпожу Стетка, был судим 4 раза, а его старший братец — так вообще 6. Срока, правда, были небольшие — по 6 месяцев, по году, по 2 года — но сие не отменяло того факта, что оба брата являлись рецидивистами. Старший из них в начале 1906 г. находился на другом конце континента в провинции Британская Колумбия, где в больнице лечился от открытой формы туберкулёза. Фактически у него было alibi, хотя и не настолько хорошее, как у младшего брата. Кроме того, он был очень болен и едва ли годился на роль человека, способного сноровисто орудовать топором.

Хотя полиция испытывала явный соблазн связать его с убийством в Доминионе, от этого пришлось в конечном итоге отказаться. Нужен был кто-то ещё. В принципе, убийство можно было заказать кому-то из тюремных знакомых братьев Снелгроув. Опрашивая жителей Доминиона, детективы узнали о том, что в окрестностях поселения в начале февраля видели бородатого мужчину с бросающимся в глаза шрамом на левой щеке. Шрам был довольно большим, он заходил на скулу, т. е. практически под глаз. Очевидно, он продолжался под бородой, которая, вероятно, была отпущена как раз для того, чтобы замаскировать его.

Среди тюремных приятелей Снелгроува был некий Джон Джонсон, опасный уголовник, неоднократно судимый и отсидевший 15 лет за убийство. Тюремная молва приписывала ему многочисленные убийства, в которых, правда, его никогда официально не обвиняли. Его левая щека была обезображена большим Z-образным шрамом, полученным в одной из тюремных разборок. Конец шрама достигал левой скулы. По формальным признакам — росту, возрасту, сложению — Джонсон соответствовал описанию неизвестного, виденного в районе Доминиона, но проблема заключалась в том, что в распоряжении полиции не было его фотографии с бородой. По этой причине провести опознание не представлялось возможным.

В феврале 1906 г. канадские и американские газеты регулярно сообщали о расследовании чудовищного убийства семьи Стетка.

Полиция провинции Новая Шотландия, в состав которой входил остров Принца Эдуарда, объявила Джона Джонсона в розыск, но живым отыскать его не удалось. Чтобы долго не ходить кругами, сразу скажем, чем эта история закончилась — в конце 1906 г. труп Джонсона обнаружили в провинции Онтарио под мостом. Тело числилось неопознанным около недели, пока его не удалось идентифицировать по приметному шраму и татуировкам. Причина смерти никогда не устанавливалась — мёртвый бродяга никому в Канаде не был интересен — известно лишь, что ранений или каких-то иных подозрительных телесных повреждений на теле не было обнаружено. Умер ли уголовник от переохлаждения, цирроза печени, либо же он был аккуратно убит вчерашними друзьями так и осталось не выяснено.

Впрочем, к тому времени когда труп опасного дружка Снелгроува был найден, правоохранительные органы интерес к нему напрочь утратили. И произошло это потому, что по истечении 8 дней со времени убийства семьи Стетка к расследованию подключился Николас Пауэр, один из опытнейших детективов восточной Канады, сотрудник полиции города Галифакса. Город этот являлся столицей провинции Новая Шотландия, но формально полиция Галифакса никакого отношения к поддержанию порядка на острове Принца Эдуарда не имела. Пауэр был направлен в Сидней, крупнейший город на острове, по просьбе прокурора провинции с просьбой помочь забуксовавшему было расследованию.

В этом месте требуется некоторое пояснение, которое может оказаться с одной стороны весьма пространным, а с другой — весьма полезным. Дело в том, что Николас Пауэр являлся эпичнейшим персонажем, без всякого преувеличения заслуживающим отдельной книги. Помните инспектора Жюва, в исполнении Луи де Фюнеса? Или инспектора Лестрейда, чей образ в мировом кинематографе увековечен Бориславом Брондуковым? Так вот, Николас Пауэр являлся комбинацией обоих персонажей — брызжущий такой же точно безудержной энергией, не ведающий сомнений, решительный, бескомпромиссный и безмозглый. Единственное отличие Пауэра от своих киноверсий заключается лишь в его благообразной внешности и прекрасных манерах — он хорошо говорил и умел расположить к себе репортёров, что весьма помогало ему создавать и поддерживать желаемый имидж.

Впервые Николас Пауэр заявил о себе как о неординарном детективе ещё в августе 1876 г., то есть почти за 30 лет до описываемых событий. Волею судеб он оказался тогда вовлечён в серьёзное и довольно необычное расследование.

В Галифаксе был обворован банк, преступник завладел 22 тыс. фунтов стерлингов — это была очень значительная по тем временам сумма. Хищение произошло во время циркового парада, когда по улицам города маршировало цирковое шествие со слонами, львами, жонглёрами, акробатами, карликами и карлицами. Пока весь город, включая работников банка, таращился на шествие, из банковского сейфа исчезли деньги.

Николас Пауэр. Нам неизвестно, был ли Конан Дойл осведомлен о существовании этого человека, но если да, то вполне может быть, что именно Пауэр послужил прообразом недалёкого бестолкового инспектора Лестрейда.

Пауэр взялся расследовать преступление по горячим следам. Он глубокомысленно решил, что хищение совершил профессиональный вор, заранее спланировавший свою акцию. Этот человек, очевидно, должен был стремиться покинуть город в кратчайшее время, а потому его надлежало искать в районе городского вокзала. Пауэр явился в отель, расположенный к вокзалу ближе прочих, уточнил у портье, кто из постояльцев выезжает в ближайшее время? Узнав, что два неких гражданина США только что выехали из своих номеров и, в ожидании ближайшего поезда до Нью-Йорка, сейчас сидят в ресторане, детектив понял, что они-то и являются преступниками. Пауэр задержал обоих, но поскольку никаких улик отыскать не смог, в конечном итоге отпустил американцев без выдвижения каких-либо обвинений.

Хотя многие коллеги детектива высказывались в пользу того, что хищение совершил не профессиональный вор, а кто-то из работников банка, Пауэр игнорировал эту точку зрения. Излишняя самоуверенность, кстати, не раз играла с ним злую шутку и в последующие годы. В общем, через 4 дня после хищения из банка глава банковского офиса внезапно исчез. Он заявил, будто планирует отправиться в Великобританию и даже вроде бы сел на корабль, направлявшийся через океан, но… на берег «Туманного Альбиона» так и не сошёл. Погиб ли этот человек или попросту удачно замёл следы выяснить так и не удалось.

Надо ли удивляться тому, что деньги тоже не нашлись?

Хищение из банка осталось формально нераскрытым, хотя причастность главы отделения к произошедшему сомнений у современников почти не вызывала. В общем, деньги исчезли, непричастных задержали, виноватых не оказалось — это, кстати, отличный по меркам Пауэра результат расследования!

В 1883 г. Ник Пауэр заявил о себе уже на весь цивилизованный мир — если в этой фразе и есть преувеличение, то совсем небольшое. Он предотвратил покушение на наследника короны Британской империи принца Джорджа, будущего короля Георга V. Принц прибыл в Канаду, тогдашнюю британскую колонию, на борту винтового корвета «Канада», ставшего на якорь в гавани Галифакс-Харбор. В это время в Галифаксе появились два американских гражданина ирландского происхождение — некие Джеймс Холмс и Уильям Бректон. Ранее они работали на шахте в провинции Новая Шотландия, примерно там, где были убиты через два десятилетия члены семьи Стетка, и украли по месту работы ящик динамита. Взрывчатку Холмс и Бректон решили продать, собственно, для того она и была украдена!

Пауэр арестовал воров и объявил, что предотвратил чудовищный акт террора. В течение нескольких дней он стал известен на весь мир как спаситель принца Джорджа от ирландских террористов. Европейские газеты написали о замечательном успехе канадской полиции, в последующие десятилетия некоторые журналисты даже всерьёз сравнивали Пауэра с очень популярным в конце XIX столетия Шерлоком Холмсом. Впрочем, сравнение это вряд ли можно счесть удачным, Пауэр, как было отмечено выше, больше похож на Лестрейда. По прошествии некоторого времени стали обнаруживаться неприятные детали, сильно повлиявшие на первоначальную восторженную оценку «предотвращенного теракта». Холмс и Бректон, преданные суду, рассказали о пытках, которым подверглись во время следствия. Их держали в техническом помещении, в котором находились трубы парового отопления, в неимоверной жаре, лишали воды, пищи и сна. Наличие террористического умысла суд так и не обнаружил, оправдав обвиняемых по этому пункту, хотя и признал виновными в хищении взрывчатки. Надо сказать, что кражу они и сами не отрицали с самого начала следствия.

Прошло 13 лет и Николас Пауэр вновь привлёк к себе внимание мировой печати. Новая история, в которой отличился детектив, выглядела попроще, нежели «спасение принца», но тоже оказалась закручена не хуже детективного романа. Ник Пауэр обвинил американского гражданина Томаса Брэма (Thomas M. Bram) в убийстве командира корабля, совершавшего рейсы по маршруту Бостон-Галифакс. Пауэр арестовал Брэма во время пребывания последнего на территории Канады, а затем выдал для суда в Массачусетс (корабль — это государственная территория, поэтому преступление на борту во время плавания равносильно такому же точно деянию на берегу в порту приписки). Суд первой инстанции осудил Брэма, однако в дальнейшем приговор был отменён, как неправомерный. Дело Брэма стало своего рода образцом того, как нельзя проводить уголовные расследования, о нём рассказывали в канадских университетах будущим юристам вплоть до 1980-х гг. и даже сейчас упоминания о нём можно отыскать в самых разных научных работах, посвященных правоприменению в случаях трансграничной преступности, правам человека и т. п.

В том же самом 1896 г. Ник Пауэр проявил свою недюжинную энергию в ещё одном расследовании, надолго пережившим его самого и его современников. Речь идёт о т. н. «Убийстве на Медвежьей реке», ставшим широко известным в конце XIX-го столетия. Эта драматическая история вновь прогремела уже в нашем веке после того, как в 2014 г. канадская писательница Дебра Комар (Debra A. Komar), криминалист-антрополог по специальности, выпустила книгу «Линчевание Питера Уилера» («The lynching of Peter Wheeler»), посвященную тем событиям. Автор рекомендует прочесть данную книгу целиком — это отличный психологический триллер, очень образно рисующий необычных людей в необычной исторической обстановке. Трагической завязкой истории послужило убийство 14-летней Энни Кемптон, которой неизвестный преступник трижды перерезал горло в ночь на 27 января 1896 г. Тело девочки обнаружил 27-летний Питер Уилер, наёмный рабочий, приехавший в Канаду с острова Маврикий в Индийском океане. Он-то и стал первым и основным подозреваемым в убийстве.

Никаких улик против Питера не существовало, все обвинения базировались на разного рода подозрительных странностях и совпадениях. Так, например, Уилер выдавал себя за англичанина, но был очень смугл, окружающие считали его испанцем. Он арендовал комнату в доме женщины, имевшей сомнительную репутацию среди местных жителей. По общему мнению он поддерживал с нею интимные отношения, что также определенным образом дискредитировало его в глазах окружающих. Питер мог знать о том, что Энни Кемптон в ночь убийства останется одна. Будучи арестованным, Уилер отвергал все предъявленные обвинения и точно также поступал в дальнейшем — на суде, приговорившем его к повешению, и после суда. Уже находясь в камере смертников, Уилер дал развёрнутое интервью, в котором очень наглядно и с чувством большого внутреннего достоинства показал несправедливость и полную бездоказательность выдвинутых против него обвинений и приговора. Его несокрушимая уверенность в своей правоте, по-видимому, чрезвычайно раздражала Николаса Пауэра, который с самого начала расследования стал воспринимать Уилера как личного врага.

Дебра Комар в своей книге показала, как Пауэр фальсифицировал дело, и с очевидностью доказала, что следствием этой фальсификации явилась судебная ошибка — Питер Уилер не убивал девочку. В конечном итоге Питер был повешен 8 сентября 1896 г. за преступление, которого не совершал и несправедливость эта произошла исключительно благодаря неуемной энергии и бескомпромиссности детектива Пауэра.

Говоря о дальнейшей судьбе этого трагикомического персонажа, так желавшего стать Шерлоком Холмсом, но ставшего в конечном итоге инспектором Жювом, можно упомянуть о том, что с мая 1906 г. по ноябрь 1907 г. он возглавлял полицию Галифакса. А в 1915 г. он получил полицейскую медаль почёта за спасение принца Джорджа тремя десятилетиями ранее. Следует пояснить, что это довольно необычная награда, которая вручалась по представлениям коллег наиболее отличившимся и уважаемым полицейским и Пауэр на протяжении 3-х лет (sic!) выдвигал самого себя в число соискателей. Дважды его кандидатура отклонялась, но на третий раз комиссия по награждению решила уважить пенсионера, видимо из опасения, что тот не уймётся, пока не получит желаемую бронзулетку.

Да простит читатель это подзатянувшееся отступление, но автор оправдывает себя тем, что оно позволяет лучше представить личность того человека, который в феврале 1906 г., на восьмой день с момента убийства семьи Стетка, взялся за расследование этого преступления. И совсем скоро — уже 28 февраля! — инспектор собрал журналистов для того, чтобы многозначительно заявить о раскрытии тайны случившегося. К всеобщему изумлению, Пауэр сделал заявление в несвойственной ему манере, в его голосе не звучало никакого алармизма, никакой тревоги, никакой озабоченности. Он спокойно и даже равнодушно заявил о том, что трагическая гибель семьи Стетка явилась следствием не преступления, а случайного стечения обстоятельств. По его словам, имел место обычный пожар, вызванный неисправностью керосинового светильника.

В этом месте у журналистов, наверно, выпали из рук карандаши и блокноты… И каждый из них спросил самого себя, не ослышался ли он? Действительно, совсем недавно коронер рассказывал об изуродованных черепах, о попытке изнасилования госпожи Стетка, о находящемся в провинциальной тюрьме Снелгроуве, а теперь…

Когда репортёры бросились за комментариями к прочим должностным лицам, все они отказались высказываться на данную тему. Что интересно — никто не дезавуировал ранние заявления следственных работников о телесных повреждениях погибших. Также никто никогда не проводил эксгумацию их тел и не пытался подтвердить или опровергнуть однажды поставленный диагноз. Поэтому формально все члены семьи Стетка продолжали считаться погибшими от открытой травмы мозга, а официальной причиной случившегося являлся несчастный случай — пожар.

Практически не может быть сомнений в том, что инспектор Ник Пауэр исполнил политический заказ, поступивший от владельцев угольных разработок в Новой Шотландии. Разумеется, никто прямо его ни о чём не просил и конверты с деньгами в карманы не совал, вопрос решался на уровне политического руководства провинции. Угольные районы были весьма далеки от социального благополучия, там правили бал нищета и беззаконие, а потому жестокое преступление, тем более оставшееся без надлежащего расследования, могло самым негативным образом сказаться на умонастроениях населения. Объявить преступление небывшим могло показаться весьма удачным компромиссом как для политиков, так и для шахтовладельцев. По такой примерно схеме: вы делаете вид, будто расследуете, а мы делаем вид, будто верим вам.

В общем, Ник Пауэр выполнил деликатное поручение прокурора провинции и похоронил расследование. А все вокруг облегченно вздохнули, за исключением, может быть, криминальных репортёров.

На этом история трагической гибели семьи Стетка заканчивается. К настоящему времени исчезли их могилы, пропал с карт посёлок, в котором находился их домишко, давно заброшены шахты Новой Шотландии и разобраны тамошние узкоколейки. Из человеческой памяти давно уже была стёрта та давняя трагедия, но американские исследователи криминальных загадок, копавшиеся в подшивках старых газет, вернули её к жизни. Уже в этом столетии было высказано предположение о связи случившегося в Доминионе с аналогичными преступлениями на территории США, описанными ранее. Причём, связи самой непосредственной, обусловленной тем, что все эти преступления совершались одним и тем же человеком.

На первый взгляд может показаться, что подобное суждение имеет право на существование. В Доминионе, как и в описанных ранее случаях, оказались убиты члены одной семьи, проживавшей в отдельно стоявшем доме, в качестве орудия убийства использовался топор, преступление произошло в ночное время и преступник, убегая, осуществил поджог строения.

Однако подобная оценка кажется поверхностной. При более внимательном анализе обращают на себя внимание существенные отличия от преступлений, произошедших ранее в США. Прежде всего, в этом преступлении легко обнаруживается выгодополучатель — это обвиненный в попытке изнасилования Снелгроув, который через месяц после гибели обвинившей его женщины был освобожден из-под ареста. Другое серьёзное отличие можно видеть в том, как убийца использовал топор. В описанных ранее случаях удары наносились обухом, т. е. топор использовался в качестве тупогранного оружия дробящего действия. В Доминионе же убийца наносил удары лезвием топора, причём с такой силой, что даже срезал верхнюю часть черепа Антона Стетки. Другими словами, в Канаде топор использовался в качестве рубящего оружия. Это серьёзное отличие в модели криминального поведения, позволяющее усомниться в том, что в Канаде и США действовал один и тот же человек.

Этим список отличий не исчерпывается. Ряд соображений связан с географической локализацией места преступления. Например, во всех случаях, описанных выше, жертва проживала в пешей доступности от железной дороги либо даже железнодорожного узла. Формально сгоревший дом Стетка тоже расположен неподалёку от железной дороги, однако помимо этого он расположен на острове, который можно было покинуть только через два моста. Если бы у убийцы что-то пошло не так — скажем, его бы ранили, или увидели убегающим с места преступления, или раненая жертва смогла дать описание его внешности и т. п. — то он оказался бы на острове Принца Эдуарда в своеобразной ловушке. На мостах несложно было организовать досмотр всех поездов, в т. ч. и грузовых составов, что резко осложнило бы возможность бегства. Горнорудные и угледобывающие компании располагали собственными охранными службами, которые вели настоящую охоту за бродягами, поэтому осторожный преступник наверняка бы принял во внимание данное соображение.

Другой довод связан с климатом. Возможно автор сейчас немного забегает вперёд, но имеет смысл обратить внимание на следующий нюанс. Преступник, совершавший убийства на территории США, явно не любил холодную погоду. Строго говоря, её никто не любит, но этот человек её вообще не переносил. Мы увидим из дальнейшего повествования, что в холодное время года он подавался в тёплые края. Убийство 8 февраля 1906 г., жертвами которого стала семья Кристмасов, произошло во Флориде (т. е. на юге страны). А убийство в 1901 г. семьи Аллен на севере США в штате Мэйн, расположенном примерно на той же широте, что и остров Принца Эдуарда, имело место в середине мая.

Другими словами, отправиться в зимнее время в северный район — это весьма нетипично для героя нашего повествования.

История убийства семьи Стетка помещена нами в подборку случаев, связываемых американскими криминологами с серийными убийствами начала XX века, но сделано это сугубо для того, чтобы у читателя сложилась картина надлежащей полноты. По мнению автора данное преступление никак не связано с «американским сериалом», если можно так выразиться, и является самостоятельной загадочной историей, не получившей в своё время надлежащей разгадки.

Человек, видимо, понимал, что усилия одного мужчины вряд ли спасут дом от огня, а вот ненужные подозрения могут навлечь, поэтому лучше с самого начала иметь рядом с собой свидетелей.

Пока небольшая группа добровольцев пыталась бороться с огнём, сообщение о пожаре и возможных жертвах было передано в город Милтон (Milton), административный центр округа Санта-Роза. Оттуда на место пожара выехал сначала помощник шерифа, а затем и шериф Дэвид Митчелл (David Mitchell). Последнего следует признать авторитетным и думающим полицейским. В должность окружного шерифа он заступил в 1897 г., до этого Дэвид служил пограничным контролёром, причём, должность эту сохранил даже после того, как возглавил шерифство. Будучи пограничным чиновником, он хорошо знал всю проблематику, связанную с мигрантами вообще и трансграничной преступностью в частности. Митчелл пробыл на посту окружного шерифа 12 лет — 3 срока подряд! — и можно не сомневаться, что столь долго усидеть на столь горячем месте мог только оборотистый и сообразительный человек.

Борьба с огнём, уничтожавшем дом проповедника, оказалась не очень продуктивной, что обуславливалось вполне понятными причинами — май во Флориде очень жаркий месяц, вода в колодце рядом с домом быстро иссякла, а носить воду из ручья, расположенного в полусотне метров, было крайне неудобно.

Борьба с огнём продолжалась целый день и когда к 23 часам на место происшествия прибыли должностные лица из Милтона, угли ещё тлели. Тем не менее, нижнюю часть постройки добровольные пожарные сумели отстоять, из описания дома мы знаем, в частности, что подоконники в нём сохранились, соответственно, частично сохранились пол и стены до высоты окон.

Осмотр пепелища подтвердил самые мрачные ожидания — все члены семьи Акерман оказались убиты. Сохранность останков была неодинаковой из-за различной интенсивности огня, у некоторых трупов практически полностью сгорели мягкие части тела, но сильные повреждения черепов не оставляли сомнений в том, что людям разбили головы каким-то тупогранным орудием. В доме было найдено лезвие топора, рукоять которого уничтожил огонь. Не вызывало больших сомнений то, что именно этот топор и был использован в качестве орудия убийства, причём по словам знакомых семьи, топор был внесён в дом со двора, где он обычно хранился возле поленницы.

Трупы находились в различных частях дома и их положение однозначно указывало на попытку спастись некоторых из погибших. Тело миссис Акерман с младшим из сыновей на руках — тем, кто родился 12 мая — оказалось возле окна веранды. Труп 14-летнего мальчика, старшего из сыновей, был найден также на веранде у входной двери, обращенной к парадному крыльцу. Тело мистера Акермана лежало на пороге главной спальни, на некотором удалении от кровати. Тела двух мальчиков были найдены в общей кровати — там, где они спали. Тела двух девочек также находились в общей кровати, стоявшей в другой комнате. Труп самой старшей из дочерей оказался в её собственной кровати (13-летняя девочка спала отдельно от младших сестрёнок).

Шериф Митчелл

Очевидно, что находившиеся в кроватях дети — как мальчики, так и девочки — были убиты во сне и вряд ли успели проснуться.

А вот с другими членами семьи картина выглядела более запутанной. Проповедник был частично одет, по оставшимся обгоревшим лохмотьям можно было понять, что в момент смерти на нём были брюки с подтяжками и нижняя рубашка. Рядом с его телом находился револьвер с пустым барабаном, по-видимому, пистолет хранился разряженным. Данную предосторожность легко объяснить, приняв во внимание, что дом был полон маленьких детей. В минуту опасности мужчина, очевидно, схватил пистолет без патронов и бросился с ним на злоумышленника, рассчитывая либо напугать последнего, либо воспользоваться револьвером как своеобразным кастетом.

Заслуживает упоминания ещё одна важная деталь. В небольшой комнате в дверью, ведущей во двор, была найдена керосиновая лампа, поставленная на пол. С лампы был снят абажур. Поскольку подобные действия хозяев дома были лишены всякого смысла, шериф решил, что все эти манипуляции с лампой осуществил убийца.

Судебно-медицинское вскрытие не привело к обнаружению частиц сажи в лёгких убитых, что однозначно свидетельствовало о прекращении дыхания до начала пожара. Другим результатом явилось заключение как минимум об однократном ударе Эдварда Акермана лезвием топора; кроме того, по голове проповедника были нанесены удары и обухом, аналогично тому, что наблюдалось у других членов семьи.

Отмеченные детали представляются весьма ценными, поскольку несут информацию о последовательности действий преступника. В конце этой книги у нас будет отдельная глава, посвященная анализу тактики преступника, которая — скажем это прямо! — весьма необычна и заслуживает тщательного разбора. Но уже сейчас мы можем сказать несколько слов о том как и с какой целью действовал убийца на месте преступления. Давайте пойдём по порядку и посмотрим, что можно извлечь даже из такой скудной информации, что имеется в нашем распоряжении.

Для чего преступник поставил зажженный керосиновый светильник на пол? Очевидно, ему нужен был источник света, но при этом он не хотел, чтобы его свет попал в глаза людей, лежавших в кроватях. А почему неизвестному нужен был источник света, потенциально способный его демаскировать? Очевидно потому, что он не знал планировки дома и в темноте не мог ориентироваться в нём. Вернее, мог, но с риском наткнуться на стул, стол или опрокинуть фотопортрет на комоде, т. е. выдать своё присутствие хозяевам. Поставив лампу на пол и приоткрыв дверь в соседнюю комнату, злоумышленник получал возможность определиться с расположением крупных предметов мебели и понять, где находится кровать, где стол, а где кресло.

Имеется и другой резон в пользу подобной проделки с лампой, менее очевидный. Даже если злоумышленника обнаружит человек в комнате, свет идущий из-за спины и снизу исказит пропорции и помешает моментальному опознанию. Одно дело, когда свет падает в лицо и притом без тени — в этом случае мы легко понимаем, что перед нами посторонний человек, но задача сразу усложняется, если вместо лица перед нами тёмный контур, освещаемый тусклым светом, идущим откуда-то из-за спины и из-под ног человека, стоящего перед нами. При этом не следует упускать из вида то, что злоумышленник рассчитывал столкнуться с людьми, только что проснувшимися. Спросонья человек, скорее всего, не закричит, а задаст какой-то простой уточняющий вопрос, типа, «Джимми, это ты?»

Идём далее. Из 9 человек, убитых в доме Акерманов, 3 девочки и 2 мальчика не успели подняться со своих спальных мест, скорее всего, они не успели даже проснуться. Это означает, что дети были убиты до того, как начались беготня и крики. А то, что они начались мы можем не сомневаться, ибо невозможно представить, чтобы миссис Акерман с ребёнком на руках и старший из сыновей убегали в полной тишине. Поскольку они бросились в сторону веранды, стало быть, поняли, что в доме появился страшный человек, с которым бороться или разговаривать бесполезно! И бежали они от него, т. е. злоумышленник вошёл в дом со стороны двора.

Данный вывод подталкивает нас к другому, более фундаментальному. Злоумышленник убивал всякого, кого находил в доме, сразу же в момент обнаружения. Другими словами, он не проходил мимо спящего человека, рассчитывая вернуться позже — нет, так он не поступал! — увидев спящего в кровати человека, он сразу же наносил удар в его голову и следовал далее в поисках следующей жертвы. Очевидно, что так он поступал с целью максимально быстро устранить любую потенциальную угрозу со стороны здоровой жертвы.

Но поскольку каждая из жертв в конечном итоге получала несколько ударов в голову, что приводило к полному разрушению черепа, стало быть, преступник, обойдя дом, возвращался к каждой и осуществлял добивание. Тут он мог уже не торопиться и действовал, что называется «в охотку».

Если эти рассуждения верны — а, судя по всему, это так и есть — то их следствием является весьма важный вывод, который можно сформулировать следующим образом: целью нападения неизвестного убийцы не являлся половой акт с живым человеком. Иначе говоря, либо преступник являлся некрофилом, либо его вообще не интересовал секс с другим человеком. Данный вывод представляется очень важным, поскольку он до некоторой степени проливает свет на мотивацию этого человека.

Момент этот имеет значение ещё и потому, что среди нынешних американских исследователей тех событий превалирует мнение о наличии у убийцы неких педофильских тенденций. Это довольно странное утверждение обосновывается тем, что среди жертв в большей части эпизодов можно видеть девочек весьма юных лет. При этом игнорируется обратное наблюдение, связанное с присутствием среди жертв лиц преклонного возраста. Почему бы в таком случае не заподозрить преступника в геронтофилии?

По мнению автора, убийца вообще не руководствовался потребностью секса с другим человеком. Это не означает, что сексуального подтекста в его действиях не имелось — скорее всего, таковой был, но заключался он не в коитусе. Скорее всего, убийца мастурбировал, вспоминая содеянное, во всяком случае, для именно серийных убийц-дестройеров характерно отсутствие видимого сексуального интереса к жертвам. Впрочем, убийца мог заниматься этим прямо на месте преступления, после того, как все потенциальные жертвы оказывались мертвы. Данные детали, с одной стороны, нам не очень важны, но с другой, о них следует упомянуть, дабы подчеркнуть то, что сексуальная активность убийцы могла принимать довольно необычные формы. Нельзя исключить и того, что этот человек, подобно Чикатило, являлся импотентом и не мог осуществить половой акт в принципе. В таком случае жестокое убийство могло его сильно возбуждать и до некоторой степени стимулировать, во всяком случае, преступник мог довести себя до эякуляции, но без полового акта7.

Хотя жестокое убийство семьи Акерман вызвало среди жителей округа Санта-Роза вполне понятное волнение, тем не менее, большого шума оно не наделало. В те самые майские дни 1906 г. во Флориде проходили иные важные события, приковавшие к себе всеобщее внимание. Речь идёт о выборах в парламент штата и набиравшем силу гражданском противостоянии в округе Джефферсон, где шахтёры, работавшие на угольных шахтах, устроили вышедшие из-под контроля беспорядки. В округ прибыли 150 вооруженных сотрудников частного сыскного агентства Пинкертона, которое предоставляло не только детективные, но и охранные услуги. Окружной шериф Ворхиз (Vorhees) явно растерялся и делал противоречивые заявления, то говоря, что его люди не будут помогать частной охране наводить порядок, то затем дезавуируя собственные же слова.

В общем, кровавое убийство семьи Акерман в силу объективных обстоятельств оказалось на периферии общественного внимания. Да и в полицейской работе с самого начала пошла пробуксовка, так что хвастаться перед журналистами местным властям не приходилось.

Полицейский опыт тех лет свидетельствовал, что к жесткому убийству семьи с большой долей вероятности могут быть причастны родственники. Однако ни в округе Санта-Роза, ни в штате Флорида Уилльям Акерман родни не имел, он происходил из Вермонта, удаленного от Флориды более чем на 2 тыс. км. Его жена Мэри, носившая в девичестве фамилию Симмонс, была родом из городка Ист-Брютон на юге Алабамы, где остались жить её старшая сестра и племянница. Никаких других родственников убитые не имели, так что поиск в этом направлении быстро заглох безо всякого результата.

На роль хороших подозреваемых годились также соседи, особенно в том случае, если это были люди с уголовным прошлым и дурной репутацией. Однако, соседей у Акерманов также не было! Расстояние до ближайшего жилого дома превышало 2 км, согласитесь, подобное соседство следовало счесть весьма условным! Поскольку убитая семья в материальном отношении жила чрезвычайно стесненно, версию об ограблении всерьёз можно было не рассматривать.

В принципе, не лишенным смысла выглядело предположение об убийстве, совершенном чернокожими сезонными рабочими. В южных штатах имела место заметная сезонная миграция рабочей силы, связанная с тем, что в весенне-осенний период традиционно осуществлялась заготовка деловой древесины и изготовление скипидара. По этой причине большое количество рабочих, преимущественно чернокожих, весной отправлялись на юг, а осенью — возвращались в места постоянного проживания. Дом Акерманов стоял в прекрасном сосновом лесу, а для изготовления скипидара, как известно, используется сок хвойных деревьев. Однако в районе Аллентауна никаких скипидарных цехов не было, соответственно и интереса для сезонных рабочих этот участок округа Санта-Роза не представлял.

В общем, никаких серьёзных версий служба окружного шерифа предложить общественности не могла. Общество жаждало торжества Правосудия, однако — увы! — ожидания оказались беспочвенны. Никто из местных правоохранителей не имел никаких здравых идей, но всеобщее мнение было таково, что с семьёй Акерман расправилась группа людей. Всеобщая уверенность в том, что убийц было несколько, не подкреплялась никакими объективными данными, однако под сомнение никем не ставилось.

События довольно быстро приняли привычный для Америки той поры оборот. Губернатор штата Флорида Броуард выделил из казны 2 тыс.$, которыми надлежало оплатить услуги информатора, если таковой сообщит сведения, способные привести к разоблачению убийц. Правда, по другим сведениям, губернатор эти деньги лишь пообещал, а реально выделил только 500$, но в данном случае имеет значение то, что премиальный фонд был создан и деньги в него стали поступать. Жители округа Санта-Роза с той же самой благой целью самостоятельно организовали сбор средств и буквально в течение пары недель к губернаторским деньгам добавили ещё 1 тыс.$. Впоследствии, кстати, эта сумма росла и в течение полугода почти удвоилась. Газеты сообщали, что через год сумма пожертвований, собранных жителями округа, превышала 1800$. Для того, чтобы читатель составил представление о том, сколь велики были эти деньги в масштабе тогдашних расценок и заработков, можно сказать, что в округе Санта-Роза перевозка 1 тыс. фунтов (т. е. 400 кг.) досок на расстояние 8 миль (~13 км.) с погрузкой и разгрузкой стоила 20$. А месячный оклад баптистского священника в городе Милтоне в те годы составлял примерно 50–70$, причём денег на выплату полного жалования община собрать не могла и потому для проведения служб приглашала священника на полставки8.

В общем, довольно скоро собралась весьма приличная по меркам того времени премия, а наличие подобной премии всегда привлекало внимание частных детективов. Последних с полным правом можно сравнить с Остапом Бендером, который, приходя в незнакомый город, первым делом осведомлялся, нет ли здесь богатых невест? Американские частные детективы в начале XX века во многом напоминали предприимчивого афериста, с тем, правда, отличием, что интересовали их не столько богатые невесты, сколько размер суммы, которую местные власти назначали за разоблачение того или иного преступления. Если таковая устраивала предприимчивых борцов с криминалом, они с энтузиазмом принимались за работу, соответственно, если никто никаких денег не предлагал, либо предлагал мало, то и энтузиазм иcчезал, так толком и не родившись.

Нашёлся энтузиаст такого рода и в этом деле. Частный детектив Ричард Бигль из Бостона первый раз приехал на разведку в округ Санта-Роза в августе 1906 г., спустя 3 месяца после трагедии. Он представился окружному прокурору Генри Лэйрду (H.S.Laird) и заявил, что за толику малую может «взяться за это дело». Они понравились друг другу и в дальнейшем прокурор в основном вёл дела именно с Биглем, а не помощниками шерифа, что представлялось бы более логичным. Нельзя исключать того, что союз окружного прокурора и детектива-чужака строился на корыстном расчёте, банальном желании «попилить» премиальный фонд, обещанный за поимку убийцы или убийц Акерманов.

Получив от прокурора карт-бланш, Бигль с редкостным энтузиазмом взялся за работу. Мы не можем сейчас в точности сказать, какой именно тактики он придерживался, возможно, действовал наобум, рассчитывая где-то что-то услышать и в дальнейшем «раскрутить» полученные сведения в нужном для себя направлении. В течение первого года со времени гибели семьи Акерман, он по меньшей мере четыре раза приезжал в Санта-Розу, останавливаясь преимущественно в городке Милтон, административном центре округа. Впрочем, помимо Милтона он заезжал и в другие населенные пункты, вполне вероятно, что детектив пытался восстановить маршруты последних поездок Эдварда Акермана, полагая, что разгадку трагедии следует искать именно на этом пути.

В начале 1907 года удача детективу вроде бы улыбнулась. Он свёл короткое знакомство с неким Джо Стэнли, весьма мутным типчиком с дурной репутацией и тёмным прошлым. Стэнли был дважды судим за кражи, но молва приписывала ему гораздо более серьёзные правонарушения — по всеобщему убеждению он совершал убийства и являлся очень опасным человеком. Вполне возможно, что Джо сам распускал легенды о собственной «крутизне», рассчитывая, что реноме «резкого парня» сослужит ему хорошую службу. Как бы там ни было, Стэнли под «пьяную лавочку» рассказал Биглю, будто на погибшего проповедника «большой зуб» имел Мэттью Смит, местный предприниматель, владевший продовольственным магазином, одним из крупнейших в округе. Причина нелюбви — точнее даже ненависти! — торговца к проповеднику крылась в необдуманных действия последнего, который якобы неподобающе повёл себя с одной из несовершеннолетних дочерей Смита. Проще говоря, проповедник то ли соблазнил юную девицу, то ли попытался это сделать и узнавший об этом Смит впал в бешенство.

То обстоятельство, что убитый проповедник был несколько раз женат и являлся отцом 7-х детей, прижитых от разных женщин, добавляло рассказу правдоподобия. У нас нет объективных оснований утверждать, будто Акерман являлся педофилом, но понятно, что об умерщвлении плоти он не задумывался и собственным брандспойтом управлять не умел или не хотел — не суть важно. А потому не следовало удивляться тому, что его нечистоплотность в интимных делах могла кому-то сильно не понравиться.

Частный детектив понял, что рассказ Джо Стэнли открывает замечательную дорожку к успеху и последующему быстрому обогащению. На протяжении нескольких недель Бигль продолжал общение с этим человеком, разумеется, старательно скрывая истинный род своих занятий и причину интереса к нему. Наконец, в апреле Стэнли якобы признался своему новому другу в том, будто расправился с проповедником и его семьёй по просьбе Мэтта Смита. В этом месте следует отметить, что Джо оказался в числе первых, приехавших на место пожара и даже активно помогал тушить дом. По этой причине в мае 1906 г. его даже допрашивали в числе важнейших свидетелей! Стэнли сообщил частному детективу, что потому-то и оказался возле горевшего дома, что не стал покидать место совершения преступления и решил понаблюдать за тем, как станут развиваться события.

В качестве вознаграждения за оказанную услугу Стэнли будто бы были обещаны 2 тыс.$, однако убийца их не получил — торговец его попросту «кинул». Имело ли место подобное признание в действительности или же этот рассказ детектив выдумал от начала до конца, сказать сложно. Нельзя исключать того, что Стэнли с пьяных глаз действительно наговорил нечто подобное — история знает массу примеров весьма изощренных и даже экстравагантных самооговоров.

В логике того времени рассказ Стэнли не выглядел отчаянно завиральным или очевидно недостоверным, хотя, конечно же, определенные вопросы рождал. Убийца, действовавший по заказу, скорее всего не стал бы прибегать к помощи топора, а расправился бы как-то проще и эффективнее. Например, воспользовался бы пистолетом. Хороший револьвер стоил в те времена 10–15$, неужели заказчик не снабдил бы нанятого киллера такой суммой? Также не совсем понятно для чего потребовалось убивать жену и детей проповедника — грешил-то Акерман-старший, так, спрашивается, чем же виноваты его близкие родственники? Весьма неправдоподобно звучал рассказ и в той части, которая касалась оплаты услуг убийцы. Смит был богат и выплата 2 тысяч долларов явно была некритична для его благосостояния, так для чего же ему обманывать опасного преступника и создавать себе проблемы на ровном месте?

Впрочем, вернёмся к хронологии событий. После своего признания Стэнли якобы срочно выехал за пределы округа. Частный детектив, опасаясь, что бегство подозреваемого разрушит расследование, направил свои стопы к окружному прокурору Лэйрду и попросил оформить ордер на арест беглеца. Прокурор вместе с детективом отправился в суд и 6 мая 1907 года судья, выслушав эпичный рассказ о признаниях Джо Стэнли, выписал ордера на аресты обоих фигурантов — Стэнли и Смита.

Далее стало интереснее. Окружной прокурор пригласил к себе шерифа Дэвида Митчелла, вручил ему ордера и подсказал, где надлежит искать намеченных к аресту лиц. Смит находился в местечке Гонзалес на территории соседнего округа Эскамбиа, в 25 км. от Милтона, а вот Стэнли… чалился в тюрьме в штате Алабама, куда угодил за пьяную драку. Шериф, столкнувшись с такой удивительной осведомленностью, по-видимому, заподозрил подвох. Тот факт, что прокурор знал, где находятся Стэнли и Смит, означал, что за обоими велось скрытое наблюдение и делалось это в обход шерифа!

Уже 7 мая местные газеты сообщили об арестах обоих подозреваемых, хотя, строго говоря, Джо Стэнли невозможно было арестовать, ибо он и так был лишён свободы, а кроме того, находился на территории, относящейся к другой юрисдикции. Департамент юстиции Алабамы без проволочек предоставил к нему доступ. Шериф лично допрашивал обоих подозреваемых.

7 мая 1907 г. американские газеты сообщили читателям, что расследование преступления годичной давности близко к завершению и подозреваемые в изуверском убийстве семьи проповедника Эдварда Акермана взяты под стражу.

Перво-наперво выяснилось, что никто из них и не думал скрываться от закона. Джо Стэнли выехал за пределы штата спустя почти 11 месяцев со времени гибели семьи Акерман, если он и намеревался бежать, то почему-то сделал это безо всякой спешки. Да и убежал не очень далеко — Алабама является непосредственным соседом Флориды. Смит за прошедший год вообще ни разу не покидал Флориду! Подозреваемые отрицали наличие между ними какой-либо связи и эти заявления в ходе проверки получили подтверждения со стороны многочисленных свидетелей. Если Смит и Стэнли и были знакомы, то только шапочно — Стэнли никогда не работал у Смита и не брал у него денег. И наконец, самое главное открытие шерифа заключалось в том, что у Джо Смита оказалось прекрасное alibi — в первой половине мая 1906 г. он отсутствовал во Флориде и приехал как раз 14 числа! Он потому-то и оказался на пожаре, что проезжал через Аллентаун на лошади и увидел дым горящего дома.

В общем, вся кропотливая работа детектива Бигля пошла, что называется, прахом. Многообещающий успех, уже разрекламированный прессой, закончился полным пшиком.

Окружной прокурор, допросивший Мэтта Смита, распорядился отпустить того из-под стражи без предъявления обвинений. Чуть позже подозрения были сняты и в отношении Стэнли. Оба отделались малой кровью. Нельзя не признать того, для своего времени столь вдумчивое отношении правоохранителей к отправлению своих служебных обязанностей следует признать весьма нетипичным.

Детектив Бигль денег за свою работу не получил, собранный премиальный фонд в конечном итоге так и остался невостребован. Убийца семьи Акерман не был назван, более того, даже полной ясности относительно мотива случившегося в ночь на 14 мая, так никогда и не появилось. Трагическая гибель 9 человек пополнила собой долгую череду странных убийств при помощи топора, произошедших в США в начале XX столетия, и осталась в криминальной истории страны неразгаданной загадкой.

Одну из них образовывали старые жители этой местности, южане в нескольких поколениях, другую — разного рода пришлые люди, появившиеся в тех местах в последние годы. Представители этих групп населения не то, чтобы не общались или избегали друг друга — нет! — правильнее сказать, что они не перемешивались. Были «коренные южане» и все остальные.

Летом 1906 г. 68-летний Айзек Лайерли (Isaac Lyerly) проживал в принадлежавшем ему родовом гнезде вместе со своей второй супругой Огастой (Augusta Barringer Lyerly), 42 лет, и пятью детьми. Три дочери постарше — Мэри (Mary), 14 лет, Эдди (Addie), 13 лет и 10-летняя Джейни (Janie) — обычно спали в спальнях на втором этаже дома, а младшие дети — 6-летняя Элис (Alice) и 4-летний Джон — оставались на ночь в спальне родителей9. Там находились две большие кровати, в одной укладывался Айзек с сыном, а в другой — Огаста и Элис. Может быть такой уклад жизни сейчас может показаться кому-то странным, но следует помнить, что в те времена не существовало телевидения и радионяни, зато у нормальных родителей имелась традиция читать или рассказывать детям сказки перед сном, а потому маленькие дети часто спали вместе с родителями.

Именно указанным выше способом члены семьи Лайерли распределились по дому вечером 13 июля 1906 г. К слову сказать, этот день являлся пятницей, а как известно, в американской народной традиции с пятницей, приходящейся на 13 число месяца принято связывать всяческие неприятности и напасти. Кроме этого мистического совпадения, в тот день произошли и кое-какие события вполне материального свойства — притом немаловажные! — но о них будет сказано в своём месте.

Старшие девочки отправились спать около 9 часов вечера — это было обычное для семьи время отхода ко сну. Младшие же детишки — Элис и Джон — в это время развлекались тем, что кололи дрова у поленницы возле крыльца — эта забава может кому-то показаться необычной, ведь топор — опасный инструмент, но для детей в сельской местности подобное развлечение, по-видимому, было обыденным. Во всяком случае никто из старших сестёр и родителей никакой тревоги из-за подобного времяпрепровождения малышей не испытывал. Дочери попрощались с отцом и матерью, те тоже укладывались спать, старшая из дочерей — Мэри — завела младших в дом и закрыла за ними дверной замок. Ключ она оставила в замочной скважине.

Да простят читатели автора за это многословное вступление и многочисленные детали — все они, как станет ясно из дальнейшего хода событий, имеют значение.

Первой из спавших наверху девочек проснулась 13-летняя Эдди. Причина была тривиальной — девочка страдала от астмы, а потому была очень чувствительна к любому загрязнению воздуха. Её душил дым, но не потому, что его было много — просто Эдди была чувствительна к нему более остальных. Не понимая, что происходит и почему тянет дымом, Эдди прошла к лестнице и спустилась вниз. На первом этаже она увидела то, что без сомнения, врезалось в её память на всю жизнь.

В спальне родителей находились тела убитых людей. Трупы её отца Айзека и брата Джона лежали в разных концах одной кровати, между ними находилась горевшая тумбочка. Именно это открытое пламя и являлось источником дыма. На соседней кровати также находились два тела: 6-летней Элис — в головах и Огасты Лайерли — в ногах. Голова женщины была прикрыта подушкой.

Следует отдать должное Эдди — она не растерялась, а первым делом стащила с кровати тела отца и брата, дабы пламя не обезобразило их (хотя к тому времени ноги брата уже были обожжены пламенем). Далее она позвала сестёр и они втроём взялись бороться с огнём. Вытащив из дома горевшую тумбочку и тлевшее постельное бельё, девочки залили их водой и оставили перед домом. Вернувшись в спальню, они положили на кровать трупы отца и брата, а также осмотрели тела матери и сестры. Во время этой возни с телами, Мэри, старшая из сестёр, сделала неожиданное открытие — выяснилось, что руки Огасты Лайерли очень холодны, гораздо холоднее рук мужа и сына.

Сделали сёстры и другое открытие — оказалось, что Элис, всё время остававшаяся в кровати матери, жива. Надо было что-то делать, но непонятно, что именно.

Девочки бросились наверх, оделись и, взяв бесчувственное тело младшей сестрёнки на руки, понесли туда, где рассчитывали найти помощь и защиту. С телом умиравшей сестры они прошли 1,2 км, пока не достигли дома Филмора Кука (Filmore Cook), человека, с которым их отец дружил всю свою жизнь. В этом месте внимательный читатель может спросить, отчего же девочки шли так долго, неужели не оказалось жилья ближе? Сразу скажем, что жильё имелось, вот только девочки его старательно обходили и даже старались меньше шуметь из опасения, что их увидят или услышат. В своём месте станет понятно, что именно питало их страх перед соседями.

Филмор Кук, увидев на пороге девочек с окровавленной сестрёнкой на руках, сразу же впустил их в дом и поручил заботам жены, а сам бросился в конюшню, оседлал коня и помчался к дому Лайерли. Там он обнаружил обгоревшую тумбочку и постельные принадлежности перед крыльцом и, войдя внутрь, убедился в точности рассказа девочек. Во время пребывания в доме, явившемся местом совершения преступления, Кук посмотрел на часы — они показывали полночь. Эта деталь позволяет нам получить первую точную привязку ко времени и данная деталь представляется исключительно важной.

Кук принялся действовать. Он помчался по Барбер Джанкшен, оповещая друзей и родственников о чудовищном преступлении, а кроме того, направился в здание местного вокзала и подал телеграмму в расположенный на удалении 15 км. город Солсбери (Salisbury), административный центр округа Роуэн. По получении этого сообщения в Барбер Джанкшен немедленно выехал окружной шериф Джулиан (Julian) с группой помощников. Через некоторое время к ним присоединилась группа полицейских из Солсбери.

Восточная часть североамериканского континента с указанием мест убийств в ночное время с использованием топора в начале XX века. Цифрами обозначены: 1 — место убийства 17 ноября 1900 г. членов семьи Ван Лью в Трентон-Корнерс, штат Нью-Джерси; 2 — место расправы 12 мая 1901 г. над семьёй Аллен в районе городка Ширли Миллс, штат Мэйн; 3 — город Трентон, Южная Каролина, место убийства поздним вечером 8 декабря 1904 г. семьи Ходжес; 4 — Рэдфорд, штат Вирджиния, место убийства Вирджинии и Вилли Линкус в ночь на 24 декабря 1904 г.; 5 — место убийства Лулы Уайз и её 4-х детей 22 сентября 1905 г. на окраине г. Джексонвилл, штат Флорида; 6 — городок Коттонвуд в Алабаме, оказавшийся в ночь на 8 февраля 1906 г. местом расправы над членами семьи Кристмасов; 7 — местечко Доминион на о. Принца Эдуарда (Канада), где в ночь на 15 февраля 1906 г. была убита в полном составе семья Стетка; 8 — малонаселенный район Аллентаун в штате Флорида, где в ночь на 14 мая 1906 г. была убита семья Акерман в количестве 9 человек; 9 — железнодорожная станция Барбер Джанкшен в штате Северная Каролина, где вечером 13 июля 1906 г. были убиты Айзек Лайерли, его жена и двое детей.

Правоохранители прибыли в Барбер Джанкшен к 4 часам утра 14 июля, но ещё до их появления произошли кое-какие важные события. Филмор Кук, явно озадаченный тем, что девочки несли раненую сестру на руках более 1 км., поинтересовался у них, почему они не обратились за помощью к другим знакомым, жившим гораздо ближе? В частности к семье Гиллеспи (Gillespie), всех членов которой хорошо знали, поскольку те многие годы батрачили на Айзека Лайерли. Кроме того, на своём пути они миновали дом Джозефа Лайерли (Joseph G. Lyerly), сводного брата, рожденного в первом браке Айзека и жившего отдельно. Почему сёстры не обратились за помощью к этим лицам, хорошо им знакомым?

На это Мэри и Эдди ответили, что им известно о конфликтах отца как с членами семьи Гиллеспи, так и сыном Джозефом. Девочки не доверяли этим людям и более того — прямо их опасались. Впоследствии, в своих официальных показаниях под присягой, Мэри Лайерли сообщила, что они настолько боялись семью Гиллеспи, что обошли их дом по широкой дуге — примерно в 80 футов (~25 метров) — хотя могли пройти прямо мимо него. Филмор Кук знал, что у погибшего Айзека были какие-то недоброжелательные «тёрки» с неграми-батраками, но не знал, что девочки до такой степени их боялись. Кук, разумеется, сообщил полученную информацию местным жителям, собиравшимся у его дома с целью узнать новости. В это самое время другая толпа собиралась у дома Лайерли. Публика роилась, переходя от одной группы к другой, напомним, что дома Кука и Лайерли были удалены друг от друга на 1,2 км. Во время этих ночных перемещений люди переговаривались, несколько раз раздавались выстрелы. Дабы исключить любые недоразумения, местные жители договорились ходить группами и обязательно с фонарями. Благодаря этой активности Барбер Джанкшен оказался разбужен и быстро узнал о трагических событиях в доме Айзека Лайерли.

Как несложно догадаться, членами обеих групп являлись белые вооруженные жители. Если первоначально это были местные «коренные южане», с упоминания которых начиналась эта глава, то в течение нескольких часов к ним стали присоединяться жители окрестных населенных пунктов. В Барбер Джанкшен имелся не только телеграф, но и телефон, а потому и информация о произошедшем в городке бесчеловечном массовом убийстве, стала стремительно распространяться по территории округа Роуэн.

Примерно в то самое время, когда выжившие сёстры рассказали Филмору Куку о конфликте отца с членами семьи Гиллеспи — а случилось это в первые часы 14 июля — произошло другое немаловажное событие. В дверь дома Ричарда Файла, одного из местных «настоящих южан», неожиданно постучала Фанни Гиллеспи, жена Ниса Гиллеспи (Fannie & Nease Gillespie), глава многочисленной семьи Гиллеспи, той самой, члены которой батрачили на убитого Айзека Лайерли.

Да-да, читатель всё понял правильно — главой большой негритянской семьи была именно Фанни, а не её муж. Причина тому крылась в довольно необычных жизненных обстоятельствах супругов. Фанни была женщиной энергичной, активной и неглупой, она несколько раз выходила замуж, но счастья не находила — мужья её то тонули, то сбегали… Рожденные от разных мужчин дети — выводок числом 8 человек — оставался с мамашей.

Наконец, за 17 лет до описываемых событий, на жизненном пути Фанни возник некий Митч Грэхэм (Mich Graham) — очень мутный тип, чьё прошлое так и не удалось толком восстановить. О нём было известно, что родом он был не из Северной Каролины, много бродяжничал, по-видимому, имел уголовное прошлое, но на сей счёт никогда не распространялся. Вообще же, этот человек, производил, по-видимому, неплохое впечатление — был подвижен, имел быструю и грамотную речь и казался очень неглупым по меркам того времени. Он женился на Фанни и… сменил имя и фамилию, став в одночасье Нисом Гиллеспи. Есть такое ощущение, что это фокус он проделывал уже не первый раз в своей жизни и Митч Грэхэм были отнюдь не теми именем и фамилией, с которыми он родился.

Как бы там ни было, после бракосочетания Нис обнаружил самые негативные свойства своего характера — он пил, скандалил с другими неграми, третировал родню Фанни. Последняя родила от него в 1891 году сына Джона, женщина впоследствии признавалась, что рассчитывала на смягчение нрава мужа, но расчёт не оправдался. Нис, которому ко времени описываемых событий уже исполнилось 55 лет, пользовался в негритянской среде репутацией скверной — его не уважали, считали мужчиной конфликтным и одновременно трусоватым, склонным обделывать делишки чужими руками.

Итак, Фанни Гиллеспи неожиданно постучала в дверь дома Ричарда Файла и попросила у хозяина защиты. Последний растерялся — это был пожилой человек, не имевший прежде каких-то дел с Гиллеспи и неудивительно, что визит Фанни его озадачил. Впустив женщину в дом, он осведомился, известно ли ей, что происходит и особо уточнил, знает ли она, что случилось с семьёй Лайерли? Фанни ответила, что боится за свою жизнь, поскольку на улице вооруженные люди, а что касается произошедшего с Лайерли, то ей ничего неизвестно, но возможно, кое-что знает её муж (т. е. Нис Гиллеспи). Файл разрешил женщине остаться в его доме, а сам поспешил к людям, стоявшим у дома Лайерли.

Там все дожидались представителей правоохранительных органов. Около 04:30 появился сначала окружной шериф с помощниками, а чуть позже — начальник полиции Солсбери Миллер (J. Frank Miller) с группой своих сотрудников.

Что показал осмотр трупов и места совершения преступления?

Айзек Лайерли и его сын Джон были убиты сильными неоднократными ударами обуха топора, в результате которых головы обоих полностью потеряли форму, состояние головы мальчика даже сравнивалось с желе (дословно в судебных документах: «Mr. Lyerly’s head seemed to be mashed to pieces and the little boy’s head apoeared to be beaten into a jelly», т. е. «Голова мистера Лайерли разбита в куски, а голова маленького мальчика разможжена до желеобразного состояния»). Тело 4-летнего Джона было уложено поперёк кровати в её изголовьи, а труп его отца находился в противоположном конце кровати. Ноги Джона Лайерли были повреждены огнём, источником которого являлась тумбочка, положенная преступником на кровать, облитая керосином и подожженная. Огонь, однако, толком не разгорелся, а потому не повредил тело Айзека.

Голова Огасты Лайерли оказалась изрезана (дословно: «Mrs. Lyerly’s head was cut»), т. е. телесные повреждения, причиненные женщине, очевидно отличались от тех, что были описаны на трупах её мужа и сына. Раненая Элис получила два удара обухом топора, причём эти удары оказались явно слабее тех, что были нанесены Айзеку и Джону Лайерли. Остаётся добавить, что 14 мая, спустя менее суток со времени ранения, девочка умерла в доме Филмора Кука, так и не придя в сознание.

При осмотре дома Лайерли выяснилось, что деньги и ценные вещи не пропали. В тумбочке, которая использовалась для поджога, находились деньги, оставленные Айзеку Лайерли на хранение одним из его рабочих. Кроме того, в спальне и расположенных рядом комнатах осталось множество мелких ценных безделушек, популярных в те времена (вроде золотых слоников и т. п.). По словам выживших девочек, керосиновая лампа, находившаяся вечером в спальне родителей, была полностью заправлена, в ней находилась пинта керосина (~0,5 литра). Однако при осмотре дома выяснилось, что лампа перенесена в гостиную, где поставлена на каминную полку. Лампа была пуста, из чего можно было сделать вывод, что преступник перелил из неё керосин в тумбочку, которую поджёг.

Далее. Мэри Лайерли сообщила, что перед сном закрыла на замок входную дверь, причём ключ оставила в замочной скважине. При осмотре дома оказалось, что замок по-прежнему закрыт, но ключ в нём отсутствует. Его, кстати, в дальнейшем так и не нашли, хотя деятельно искали. Зато оказался открыт чёрный ход, тот самый, подле которого за несколько часов до смерти маленькие Элис и Джон кололи дрова. Именно через эту дверь девочки вытаскивали из дома горевшие предметы — тумбочку и спальные принадлежности. Девочки утверждали, что они обнаружили дверь открытой, что выглядело очень странным. Чёрный ход всегда запирался на ночь — на сей счёт Мэри, Эдди и Джейни дали во всём совпадающие показания. Никто из них не сомневался в том, что вечером 13 июля чёрный ход также был надлежащим образом закрыт. То, что спустя несколько часов дверь оказалась открытой, было истолковано таким образом, что именно через неё злоумышленник или злоумышленники проникли в дом. Причём видимых следов взлома ни на дверях, ни на окнах найдено не было.

Отдельного упоминания заслуживает история с открытым окном первого этаже, точнее, якобы открытым. Насколько известно автору, история массового убийства в Барбер Джанкшен довольно подробно анализируется в 3-х книгах современных американских авторов: вышедшей в 2017 г. работе «Человек из поезда» Билла Джеймса, написанной им в соавторстве с дочерью (Bill James, Rachel McCarthy James: «The Man From the Train»), опубликованной в 2007 г. «Игре под названием Солсбери» Сюзан Бэрринджер Уэллс (Susan Barringer Wells: «A Game Called Salisbury») и книге Клода Клегга-третьего «Проблемная земля: рассказ об убийстве, линчевании и расплате на Новом Юге» (Claude A. Clegg III: «Troubled Ground: A Tale of Murder, Lynching, and Reckoning in the New South»), увидевшей свет в 2010 г.

В этих работах упоминается о наличии в доме Лайерли открытого окна. Автор должен признаться, что каждая из этих работ имеет очевидные изъяны. Клод Клегг-третий, автор последней из упомянутых книг, является чернокожим, что само по себе многое говорит о тональности написанного им. «Человек из поезда» Билла Джеймса хотя и представляет собой чтиво довольно занимательное, всё-таки оставляет сильное впечатление авторской предвзятости. В этой главе нам ещё придётся сказать несколько слов на данную тему. Книга Сюзан Уэллс производит намного более благоприятное впечатление, строго говоря, её следует признать лучшей из всех поименованных, что не отменяет, впрочем, некоторых других её недостатков10.

Но речь сейчас немного не о том, нас интересуют не книги наших современников, а открытое окно в доме Лайерли. Так вот главная интрига заключается в том, что в документах 1906 г. — а стенограммы показаний свидетелей в суде доступны! — об открытом окне ничего не говорится. Хотя упомянутые показания очень детальны и даже дотошны (для примера, можно сообщить, что Эдди Лайерли сообщила судье о том, что голова отца находилась на расстоянии 18 дюймов от стены и т. п.). По мнению автора, в случае с окном мы имеем дело с банальной ошибкой, связанной, скорее всего, с тем, что современные американские авторы доверились какому-то журналисту, написавшему об открытом окне чистую «отсебятину» — журналисты в 1906 г. частенько лажали и даже имена главных участников событий путали или перевирали (например, Ниса Гиллеспи в некоторых публикациях той поры называли более традиционным для американского уха именем «Нил»).

Поскольку в суде никто ничего про открытое окно не говорил, будем считать, что такового не было — всё-таки показания свидетелей под присягой заслуживают большего доверия, чем рассказы авторов, датированные следующим столетием.

Описанные странности с входными дверями представляются важными и требуют какого-то объяснения — мы вернёмся в своём месте к этому вопросу, а пока продолжим хронологическое описание событий.

Одно из первых газетных сообщений об убийстве в Северной Каролине семьи Лайерли. В нём ошибочно сообщается об убийстве 3-х детей Айзека Лайерли и ничего не говорится о том, что старшие дочери остались живы. Вообще же, газетные новости той поры грешат большим количеством неточностей, путаницей в именах действующих лиц и деталях произошедшего, а потому к газетным публикациям начала прошлого века следует относиться критично.

После осмотра дома, явившегося местом совершения преступления, шериф Джулиан дал телеграмму в канцелярию губернатора штата, в которой попросил о скорейшей помощи в расследовании, которая должна была заключаться в присылке на место убийство собак-ищеек. Губернатор Гленн был разбужен и немедленно подключился к делу. Благодаря его стараниям несколько обученных собак-следопытов экстренно прислали из города Уинстон (Winston), расположенного в 50 км. северо-восточнее Барбер Джанкшен. Доставку другой стаи собак из Солсбери организовал начальник тамошней полиции Фрэнк Миллер.

К 8 часам утра собаки уже находились на месте преступления. За их поведением следила толпа, собравшаяся под теми самыми столетними платанами, что упоминались в начале главы. Собаки брали след, забегали под деревья и… теряли след. Так повторялось неоднократно! Собаки проработали на месте преступления 1,5 часа, но так и не смогли отдалиться от дома. Стало ясно, что преступники до или после совершения убийства некоторое время прятались под деревьями, где должно было быть особенно темно. Поскольку за прошедшие часы на том месте уже побывало множество людей, нужный след не мог быть прослежен собаками.

Кстати, в этом месте следует, пожалуй, сказать несколько слов о специфике работы собаки-ищейки и сложностях, связанных с интерпретацией результата такой работы. Всем известна высокая чувствительность собачьего обоняния, собака, «опознающая» преступника по запаховому следу — это настолько распространенный стереотип, что мы не найдём человека, которому он бы не был знаком. Сюжеты, связанные с успешным применением собак при расследовании преступлений, широко растиражированы как литературой, так и кинематографом. Однако на самом деле теория и практика использования собак при расследовании преступлений отнюдь не так очевидны и просты, как может показаться на первый взгляд.

Следует понимать, что действия собаки-ищейки при расследование преступлений кардинально отличаются от её использования на охоте или при спасательных работах в горах или под завалами. Преследование нарушителя границы также имеет мало общего с работой ищейки на месте преступления, такое преследование намного ближе к поиску дичи. В чём тут дело? Во-первых, собака — ищейка должна идентифицировать человека по специфическому запаху, присущему запаховым выделениям именно этого человека (такие выделения, как мы знаем, связаны с уникальным составом крови на чём и основан феномен выделительства). А во-вторых, результаты такой идентификации должны быть юридически корректно представлены суду.

О чём идёт речь? Улика, происходящая от преступника, может нести (и как правило несёт!) запаховые следы совершенно разной природы. Скажем, на ботинках находятся микрочастицы пота и гуталина, на рубашке — пота и одеколона, а на пиджаке — пота и ружейного масла (если преступник носил пистолет в кармане). Собака, разумеется, может опознать владельца этих вещей, но животное не может объяснить, какие специфические запахи или их комбинации привели к опознанию: гуталина, ружейной смазки, пота или одеколона? Ключевым для опознания конкретного человека должен быть запах его тела (пота), производимый очень специфическим конгломератом сложных веществ. Это уникальная по своей сути комбинация, которая позволяет надёжно идентифицировать человека, но как узнать, что собака в своей работе ориентировалась именно на него? Задача ещё более запутывается оттого, что запаховые следы имеют тенденцию к деградации во времени, иначе говоря, они «стареют». Сейчас криминалистами всего мира признано, что запаховые улики не могут быть использованы спустя год после их генерации даже в условиях надлежащего хранения эталонного образца. И причина тому проста — в течение года ароматические молекулы деградируют настолько, что с ними не сможет работать ни одна собака.

Задача на самом деле чрезвычайно сложна и запутана с юридической точки зрения. Уже во второй половине XX столетия юристы разных стран пытались её решать посредством разработки особой процедуры проведения опознания в несколько этапов. Смысл подобных новаций заключался в том, чтобы корректно выделить и зафиксировать специфичность того запахового триггера, которым руководствуется собака при опознании. Проблема не решена до сих пор, именно по этой причине результаты работы собак-ищеек не принимаются к рассмотрению в качестве доказательств судами всех стран мира. Выход может быть найден в случае разработки высокочувствительных и высокоизбирательных газовых анализаторов, но сейчас об этом можно говорить только предположительно.

По этой причине необходимо понимать, что поиск собаки-ищейки имеет определенную ценность на этапе оперативно-розыскной работы по делу, но результат подобного поиска не является доказательством и имеет лишь ориентирующее значение. Даже самые умные собаки ошибаются и примеры их ошибок окажутся, кстати, и в этой книге.

Разумеется, нам было бы интересно посмотреть, куда бы отвели собаки, взявшие след в доме Лайерли, но следует помнить, что полученный результат ровным счётом ничего бы не доказывал. Хотя и мог бы кое-что объяснить…

Окружной шериф побеседовал с Мэри, Эдди и Джейни Лайерли. Рассказывая о своих подозрениях, старшая из сестёр — Мэри Лайерли — сообщила шерифу Джулиану о том, что неделей ранее стала свидетелем острого конфликта матери с одной из наёмных чернокожих работниц, некоей Делией Диллингхэм (Delia Dillingham). Проблема заключалась в том, что Делия плохо начищала оцинкованную ванну, в которую насыпался корм животным, и Огаста Лайерли указала ей на то, что данная работа требует большей аккуратности. Делия вспылила, возникла резкая перепалка, в конце которой Огаста замолчала и вышла из сарая. После того, как она ушла, Делия воскликнула: «Ещё бы три слова и я бы её прибила!» (Дословно показания Эдди на языке оригинала прозвучали так: «Delia said if mamma had said three more words she would have downed her»). Девочка была потрясена этой вспышкой агрессии и осталась под сильным впечатлением от услышанного. Понятно, что воспоминание об угрозе матери в контексте того, что произошло в пятницу 13-го, очень тревожило её.

Помимо этого, Мэри стала свидетелем конфликта между её отцом и мужем Делии — Джеком Диллингхэмом. Девочка не знала причины случившегося, но заявила шерифу, что вечером 13 июля, буквально за несколько часов до трагедии, отец был очень недоволен Джеком и кричал на него. По её словам, свидетелем ссоры стал Филмор Кук, находившийся в то время в доме.

Младшая из сестёр — Джейни — сообщила шерифу, что слышала ночью сквозь сон крик «Джек!» Девочка не была уверена, что ей это не почудилось, она продолжала спать вплоть до того момента, пока её не разбудили старшие сёстры. Шериф записал упоминание о неизвестном «Джеке» и, разумеется, сопоставил услышанное с информацией о конфликте Айзека Лайерли с Диллингхэмом, которого также звали Джек.

По результатам бесед с выжившими членами семьи, окружной шериф дал команду отыскать Джека Диллингхэма, что следовало признать совершенно логичным.

Необходимо отметить, что хотя с самого начала расследования сообщения членов семьи Лайерли недвусмысленно указывали на местных чернокожих, как возможных преступников, эта версия не стала безусловно доминирующей. Шериф знал, что из психиатрической лечебницы, расположенной на удалении 90 км. от Барбер Джанкшен, 6 июля сбежал опасный сумасшедший, попавший туда за попытку убийства жены и дочери. Чрезвычайная жестокость расправы, произошедшей в доме Лайерли, наводила на мысль о действиях невменяемого человека, а потому шериф и его помощники всерьёз заподозрили появление в окрестностях железнодорожной станции беглеца. Были предприняты кое-какие меры по проверке этой версии, в частности, в адрес больницы и службы шерифа округа Дарэм, на территории которого последняя находилась, были направлены телеграммы с просьбами сообщить последнюю информацию о поисках сбежавшего. Понятно, что беглецу не составляло большой проблемы преодолеть за неделю 90 км., а потому ход рассуждений шерифа Джулиана следует признать абсолютно логичным и оправданным.

Далее с шерифом пожелал поговорить Филмор Кук, в чьём доме нашли приют дочери погибшего друга. Показания Кука по нескольким причинам оказались очень интересны и полезны для расследования. Во-первых, Филмор, будучи близким другом семьи, был в курсе финансовых дел Айзека Лайерли и отчасти пролил свет на историю конфликтов последнего со своими рабочими. В частности, свидетель сообщил о неприязненных отношениях Айзека с Нисом Гиллеспи. «Тёрки» между ними начались довольно давно, ещё перед Рождеством 1905 года, когда два сына Ниса — родной Джон и приёмный Генри — заявили, что не будут арендовать землю Айзека на его условиях. Лайерли специализировался на выращивании зерновых, у него была своя методика севооборота и все, кто арендовал его землю, должны были следовать общим правилам. Джон и Генри хотели возделывать что-то иное, может, табак, а может — марихуану, детали в данном случае для нас неважны. Имеет значение то, что арендаторы отказались выполнять требования владельца земли, на что Айзек заявил, что в таком случае они вообще не будут более работать на его земле. После острого разговора в декабре конфликт на некоторое время подзатих, но весной 1906 г. Нис Гиллеспи явился к Айзеку с вопросом, почему тот не даёт работать его сыновьям? Лайерли объяснил, что те сами отказались работать на его условиях и Нис ушёл, бормоча что-то о том, что его пытаются дурить.

Кук заявил шерифу, что Гиллеспи очень лукавый человек, склонный действовать обходными путями и путать окружающих. Филмор считал, что Нис остался крайне недоволен тем, что Айзек выгнал его сыновей с земли и по этой причине затаил злобу.

Вторая часть показаний Кука касалась ссоры Айзека с Джеком Диллингхэмом. Последний являлся поденным рабочим, работавшим на Лайерли. Точный его возраст неизвестен, вполне возможно, что он и сам его не знал, но его описывали как «чернокожего мужчину около 30 лет». Кук сообщил шерифу, что Джек хотя и батрачил на Лайерли уже продолжительное время, но работал мало и плохо, а потому Айзек был им недоволен. Несколькими днями ранее Диллингхэм стал рассказывать, будто его ударила лошадь Айзека и потому он не справляется с поручениями. При этом он требовал полной оплаты за свой труд. Лайерли считал, что хитрый негр пытается его обманывать. Утром 13 июля, в день трагедии, Джек Диллингхэм явился на работу позже обычного. Айзек на это заявил, что если тот не успевает появиться на рабочем месте к 7 часам утра, то может на работу вообще не приходить, без него здесь обойдутся! Смысл фразы понятен, лето в сельской местности — горячая пора, работать надо «по холодку», пока солнце не раскалило воздух. В общем, Айзек отчитал своего работника, а тот принялся огрызаться. Разговор ещё более обострился после того, как Лайерли сообщил Диллингхэму о том, что следующая неделя будет очень напряженной и работать ему предстоит с раннего утра до захода. Джек стал отнекиваться, утверждая, что болен по вине Айзека и ему нужна оплата за травму, причиненную лошадью. Лайерли в ответ на это сообщил, что если тот голоден, то кухарка Сью будет кормить его, но денег он, не работая, не получит. Разъяренный услышанным Диллингхэм, закричал: «Я проклинаю тебя!» («I will cuss him out!»). В общем, разговор получился очень неприязненный и произвёл на свидетеля тяжёлое впечатление.

Понятно, что шериф, услышав сообщение Филмора Кука, дополнил свой предыдущий приказ и распорядился разыскать и доставить для допроса помимо Джека Диллингхэма также и Ниса Гиллеспи, и его сыновей Генри и Джона.

Нис Гиллеспи был задержан в 08:30, он прятался на кукурузном поле. Его нашёл наряд полицейских из Солсбери, в составе Эдварда Роузмана (E. J. Roseman), Шоафа Потита (Shoaf Poteet), Бенджамина Кобла (Ben Cauble) и Уинстона (Winston). Затем были задержаны его сыновья Джон и Генри, прятавшиеся неподалёку от дома.

И далее произошла очень любопытная сцена, заслуживающая упоминания. Джон, 15-летний родной сын Ниса, был отделён от прочих и остался под охраной патрульного Роузмана. Юноша отчего-то беспокоился по поводу того, арестован ли «Джек», и несколько раз обращался с таким вопросом к полицейскому. Поскольку полицейский Роузман проживал в Солсбери и не знал местную публику, он не мог понять, о ком говорит Джон и почему тот вообще беспокоится. Роузман объяснил Джону, что не местный и не понимает, о ком тот толкует, на что парнишка объяснил, что имеет в виду того Джека, что работал у Айзека (т. е. Джека Диллингхэма). Полицейский поинтересовался, какое тому дело до этого Джека, на что парнишка ответил как-то невпопад, выразившись в том смысле, что Джек угрожал Айку Лайерли, а теперь из-за этого страдают другие! Полицейский не совсем понял подтекста, но на всякий случай сообщил шерифу о странном разговоре с задержанным.

Буквально через полчаса — около 9 утра — был найден и Джек Диллингхэм, который ранним утром убежал из дома и спрятался в роще в нескольких сотнях метров от Барбер Джанкшен. Сложно сказать, как долго он намеревался там находиться, его заметили местные жители в ту минуту, когда Джек попытался выйти к ручью, чтобы попить.

Шериф, встретившись с Джеком Диллингхэмом, прежде всего спросил, когда тот в последний раз видел Айзека Лайерли? Скажем прямо, вопрос был простой, но с подвохом и Джек, что называется, купился. Он заявил шерифу, что видел своего работодателя накануне вечером примерно в 23 часа! Лайерли якобы стоял рядом со своим домом, а рядом с ним находились какие-то другие белые мужчины. Шериф уточнил у подозреваемого, приближался ли тот к Айзеку, на что Джек ответил встречным вопросом: а зачем мне идти туда, где находятся белые люди?

Диллингхэм явно врал! В 23 часа 13 июля он никак не мог видеть Айзека Лайерли стоящим у дома, поскольку тот в это время был уже мёртв. Путём несложных умозаключений время расправы над землевладельцем и членами его семьи можно было установить довольно точно. Ну, в самом деле, в 21 час старшие девочки отправились спать и в это время все были ещё живы и здоровы. А в 24 часа Филмор Кук уже ходил по опустевшему дому, осматривая мёртвые тела, лежавшие на кроватях. Учитывая то, как много времени Мэри, Эдди и Джейни затратили на борьбу с огнём и последующий перенос к дому Кука бесчувственного тела младшей сестры, можно с уверенностью утверждать, что убийство имело место не позже 23 часов, а скорее даже ранее. Причём, речь должна идти о десятках минут, часе или более часа. На то обстоятельство, что убийство произошло задолго до того, как Эдди обнаружила тела, косвенно указывает неестественная холодность руки Огасты Лайерли, отмеченная дочерьми. По-видимому, необычное охлаждение, хорошо заметное на ощупь, явилось следствием обдувания сквозняком, но подобный процесс не мог быть скоротечным. Если Эдди обнаружила тела убитых около 23 часов, значит, преступление должно было произойти около 22:30 или даже ранее.

Но для чего же Джек утверждал, будто видел Айзека возле дома в то время, хотя видеть его он никак не мог? Быть может, попутал время? У него не было часов и он вряд ли хорошо ориентировался во времени, а посему такого рода ошибку отвергать напрочь нельзя. Более того, ничто не мешало сказать Джеку, что его вообще не было возле дома, тем более, что дом оказался местом страшного преступления… Но ведь он не сказал такого! Джек Диллингхэм не мог так сказать по той простой причине, что он действительно был возле дома поздним вечером и кто-то мог его заметить! Сознаваясь в том, что около 23 часов он проходил мимо дома Айзека Лайерли, подозреваемый упреждал возможное опознание в будущем. Даже если бы и нашёлся свидетель, видевший его там, Джек мог развести руками и заявить: «А в чём проблема-то, я ведь и не отрицал того, что проходил мимо, разве это преступление?!»

Шериф задал подозреваемому лукавый вопрос и получил на него лукавый ответ. Сложно сказать, как повернулось бы дело дальше, но в то самое время, когда Джулиан проводил с задержанным первую беседу — ещё даже не допрос! — произошло событие, повлиявшее самым драматичным образом на весь последующий ход расследования. Возле дома Ниса Гиллеспи полицейские обратили внимание на чернокожего мальчика, заговорили с ним, дабы выяснить кто он такой и что здесь делает и несмотря на его запирательство быстро выяснили, что зовут его Генри Мэйхью (Henry Mayhew), ему 11 лет и он является внуком задержанного Ниса. Понятно, что родство было не по крови, ибо единственный родной сын Ниса ещё не успел стать отцом, но тем не менее, мальчик называл Фанни Гиллеспи бабушкой, а её мужа, соответственно «дедушкой».

А вот далее началось самое интересное. Когда у мальчика поинтересовались событиями минувшей ночи, Генри рассказал, что дедушка Нис и дядя Джон (т. е. 15-летний сын Ниса) ушли из дома вечером, затем вернулись, и после возвращения Нис сообщил Фанни, что они совершили убийство людей в доме Лайерли. После того, как Генри услышал об этом от Ниса, он обратился за разъяснениями к сводному дяде, 15-летнему Джону. Тот не стал таиться и также признался в содеянном, сообщив детали. Рассказ Генри изобиловал поразительными подробностями, казалось даже удивительным, как много он сумел запомнить из короткого и, по-видимому, весьма сумбурного повествования дядюшки.

Согласно показаниям Генри, в убийстве приняли участие несколько человек: Нис и Джон Гиллеспи, Джек и Делия Диллингхэм, также ещё двое чернокожих — некие Джордж Эрвин (George Ervin) и Генри Ли (Henry Lee). Нис лично убил Айзека и Джона Лайерли, а Джек Диллингхэм расправился с Огастой и Элис. После расправы убийцы подожгли кровать. Делия Диллингхэм всё время держала фонарь, хотя не совсем понятно, имелось ли в виду, что она освещала дорогу или же использовала фонарь для освещения комнаты, ставшей местом преступления. Мальчик сообщил, что для убийства Нис воспользовался собственным топором, который на обратном пути Джон, его сын, помыл в какой-то луже. По возвращении в дом они топор спрятали. Сообщил Генри и другую немаловажную деталь, а именно — окровавленную одежду Нис лично сжёг, для чего взял сено из сарая, а также использовал набивку из собственного матраса и подушки сына. Последняя деталь может, конечно, удивить, дескать, неужели в доме не имелось другого горючего материала? но сейчас мы акцентируем внимание на мелочах, которыми насыщен рассказ мальчика, и не пытаемся анализировать сказанное.

Повествование 11-летнего Генри было очевидно неполным, что хорошо объяснимо — он не был участником событий, о которых рассказывал, а лишь повторял услышанное из чужих уст. Однако многие сообщенные им детали поддавались проверке и самое главное — рассказ мальчика дышал неподдельной искренностью. Сложно представить, чтобы 11-летний мальчик — необразованный и совсем не читавший книг — выдумал настолько достоверную историю со многими действующими лицами. И сделал это спустя менее 12 часов с момента убийства!

Тщательный осмотр дома семейства Гиллеспи и прилегающей территории привёл к неожиданным — или, напротив, вполне ожидаемым? — открытиям.

Во-первых, глубоко под крыльцом дома был найден топор с замытыми следами крови, произошло это около двух часов пополудни. Тут следует пояснить, что хотя кровь подвижна и легко смывается, на самом деле избавиться от неё совсем непросто. Если окровавленный металлический предмет — нож, лезвие топора, молоток и т. п. — сполоснуть водой и этим ограничиться, то явные капли и потёки крови исчезнут, но на металлической поверхности останется розовая плёнка, хорошо заметная в косых лучах света11. На топоре, найденном под крыльцом Гиллеспи были заметны такие разводы, при этом было видно, что топор чист, его явно недавно мыли!

Во-вторых, на дне пересохшего колодца возле дома Гиллеспи оказалась полусожженная солома и несгоревшие остатки одежды, в частности, светло-синего комбинезона и белой рубашки, принадлежавшие Нису. Кроме них там же находились фрагменты ещё одного комбинезона и цветной рубашки меньшего размера. Почему в импровизированном костре, устроенном на дне колодца, не сгорела одежда и брошенная туда солома догадаться несложно — плотность углекислого газа, основного продукта горения, примерно в 1,5 раза выше усредненной плотности воздуха. По этой причине хорошо занявшийся поначалу огонь быстро затух. По этой же самой причине, кстати, не разгорелся огонь и в спальне Лайерли, которая была оставлена преступниками с запертой дверью. Помещение оказалось лишено притока свежего воздуха, и наработанный в процессе горения углекислый газ снизил интенсивность процесса, практически загасив открытое пламя. Поджигатели явно не были знакомы даже с азами химии!

В-третьих, при осмотре дома Гиллеспи выяснилось, что какую-то одежду сжигали и в печи. Там она сгорела нормально, но он неё остались костяные пуговицы и металлические крючки. Окровавленная солома была найдена как во дворе, так и в доме, по-видимому, кто-то вытирал ею руки, используя вместо полотенца.

В-четвёртых, на территории двора была найдена белая пуговица с кровавым мазком.

В-пятых, линялая голубая рубашка с кровавыми разводами оказалась найдена в кустах шиповника на границе участка, на котором стоял дом Гиллеспи.

Эти находки выглядели весьма впечатляюще, хотя тогдашний уровень развития судебной медицины не позволял однозначно связать следы крови на найденных рубашке, пуговице, соломе и топоре с жертвами массового убийства в доме Лайерли.

Все лица, поименованные Генри Мэйхью, были взяты под стражу.

Последующими допросами жителей Барбер Джанкшен информация о неприязненных отношениях Айзека Лайерли с членами семей Гиллеспи и Диллингхэм получила полное подтверждение. Ряд лиц дал показания, из которых следовало, что подозреваемые не только конфликтовали с членами семьи Лайерли, но и высказывали угрозы в их адрес.

Так, некий чернокожий Нэтт Уэбб (Natt Webb) рассказал, что приблизительно за 3 недели до гибели Лайерли ему довелось работать с Нисом Гиллеспи на разгрузке вагонов. Нис с возмущением рассказывал ему о том, что «старик Лайерли» не даёт его сыновьям работать на земле и совсем не желает договариваться по этому поводу.

Другой чернокожий свидетель — Джон Хендерсон (John Henderson) — сообщил на допросе, что лично слышал разговор между Нисом Гиллеспи и Джеком Диллингхэмом, в ходе которого обсуждалось поведение Айзека Лайерли. Нис очень эмоционально рассуждал о том, что Айзек рассчитывает его обмануть, но у него ничего из этого не выйдет. Свою речь Гиллеспи завершил иносказательно: «Если он одурачит меня, я отрихтую его» (дословно: «If he fools with me I will fix him»). Угрожающий подтекст был более чем очевиден.

Наконец, некий чернокожий по фамилии Митчелл (в судебных документах имя его не указывалось), сообщил шерифу о том, что утром 14 июля Джек Диллингхэм признался ему в убийстве Айзека Лайерли. К этому времени в Барбер Джанкшен уже начались шум и беготня и многие негры, ещё не зная причины происходившего, благоразумно покинули дома, опасаясь линчевания. Многие из них прятались в окрестных полях и лесах. Диллингхэм прятался вместе с Митчеллом в небольшом перелеске в полумиле от городка; в ходе завязавшегося разговора он признался товарищу по несчастью, что вся эта «движуха» началась из-за него. Показания Митчелла были признаны столь важными, что его взяли под стражу, но не по причине обвинения, а с целью обеспечить безопасность: шериф всерьёз опасался, что свидетель попросту не доживёт до суда, поскольку с ним расправятся его же чернокожие собратья.

Все, описанные выше события, произошли в первые сутки расследования. И тогда же очень выразительно проявила себя та проблема, что оказала решающее влияние на ход последующих событий. Речь идёт о «реакции гражданского общества», если, конечно, так можно выразиться — это словосочетание имеет в данном контексте сугубо сатирическую коннотацию. В Барбер Джанкшен на протяжении всего 14 июля стекалась публика из окрестных городов и селений — это были белые мужчины и женщины, требовавшие «справедливого правосудия» и угрожавшие пустить в ход оружие в случае пассивности властей. Да-да, в числе «активных граждан» имелись и женщины — документы того времени совершенно однозначно свидетельствуют о том, что представительницы прекрасной половины человечества в историях такого рода играли далеко не последнюю роль. Понимая к чему клонится дело, шериф принял меры по защите задержанных от насилия.

Для этого пришлось пуститься на изощренную хитрость. Сначала подозреваемых — а таковых, напомним, было 8 человек (супруги Нис и Фанни Гиллеспи, их сыновья Джон и Генри, супруги Джек и Делия Диллингхэм, чернокожие батраки Джордж Эрвин и Генри Ли) — завели в здание окружной тюрьмы в Солсбери и быстро вывели по-одному через другую дверь. Толпа, собравшаяся перед окружной тюрьмой, осталась в уверенности, что все узники находятся за решёткой. На самом же деле задержанные отправились в тюрьму штата в городе Шарлотт, столице Северной Каролины, удаленной от Солсбери приблизительно на 50 км. Там они и содержались в дальнейшем.

К вечеру 14 июля страсти стали накаляться и толпа «активных граждан», число которых превысило 1 тыс. человек, стала требовать допуска в тюрьму. Для чего требовался допуск, особо не уточнялось, всем было ясно, что это первоначальное требование в скором времени сменится другим, более радикальным. Люди шерифа, чтобы сбить линчевателей с толку, вели себя так, словно задержанные всё ещё находились в Солсбери — они всячески отказывались впустить на территорию тюрьмы посторонних, грозили открыть огонь и т. п. Наконец, когда из Шарлотта пришло сообщение о том, что все задержанные благополучно прибыли в тюрьму штата, шериф решил «уступить» линчевателям.

Джиллиан позволил собравшимся у стен окружной тюрьмы выбрать делегацию доверенных лиц, которой будет позволено осмотреть тюрьму. Делегаты были выбраны, вошли в здание, осмотрели его и поняли, что задержанных в Барбер Джанкшен там нет! Закончив свою экскурсию, они вышли на улицу и сообщили поджидавшей их толпе, что подозреваемых в убийстве членов семьи Лайерли в окружной тюрьме нет. Это вызвало взрыв негодования среди жаждавших крови активистов, при этом они не могли поверить в то, что людям шерифа удалось скрытно увести задержанных у них из-под носа. Через некоторое время толпа утвердилась в уверенности, что люди шерифа обманули делегацию и задержанные на самом деле спрятаны где-то в тюрьме. А потому её следует обыскать получше!

Была выбрана вторая делегация, которая пожелала осмотреть здание. В её состав вошли люди, знавшие в лицо задержанных — уж их-то обмануть было невозможно!

После непродолжительных переговоров в здание окружной тюрьмы впустили вторую делегацию линчевателей. Те осмотрели здание, поговорили с содержавшимися под стражей арестантами и поняли, что ни Гиллеспи, ни Диллингхэма, ни других, привезенных из Барбер Джанкшен, там нет. Озадаченные этим открытием, члены делегации вышли к поджидавшей на улице толпе и сообщили, что в окружной тюрьме убийц Лайерли нет. Собравшиеся издали стон — им так хотелось кого-нибудь убить, а убивать было некого! Самые горячие головы даже предложили сжечь окружную тюрьму, правда эти неординарные предложения были отклонены большинством, которое сочло, что тюрьма — учреждение полезное и сослужит ещё округу добрую службу.

В ходе митинга, продолжавшегося около часа, толпа склонилась к мысли, что окружной шериф каким-то образом запутал её достойных представителей и сумел обмануть обе делегации. Было решено избрать третью группу представителей — самых компетентных и уважаемых! — и направить её для осмотра здания тюрьмы. После некоторых препирательств дюжина достойных граждан — все, правда, без имён и фамилий — была выбрана и направилась в застенок. Не надо смеяться — всё именно так и происходила! Третья группа представителей линчевателей дотошно осмотрела все помещения в здании и даже заглянула в платяные шкафы, рассчитывая обнаружить в них спрятанных арестантов, но… тщетно!

Толпа жаждавших крови была разочарована и разгневана. Сложно сказать, как долго эта игра «осмотри тюрьму» могла бы продолжаться — вполне возможно, что до самого утра! — но в толпе нашлись люди, имевшие родственников в правительстве штата, точнее, в Департаменте юстиции. Они навели необходимые справки и выяснили, что задержанные в Барбер Джанкшен чернокожие действительно доставлены в тюрьму штата несколько часов назад, они поужинали и уже спят, а посему осада окружной тюрьмы лишена всякого смысла!

Неравнодушные граждане с активной жизненной позицией, глубоко разочарованные тем, что им так и не удалось расправиться с убийцами, стали расходиться после полуночи.

Что происходило далее?

24 июля прошло судебное заседание, призванное определить меру пресечения. Для всех 8 задержанных был назначен арест без права освобождения под залог. Заседание проходило в открытом режиме, в суде присутствовали репортёры многочисленных изданий и стенограмма суда была опубликована в прессе. Благодаря этому мы хорошо представляем на чём именно базировалось обвинение.

Фрагмент стенограммы свидетельских показаний Генри Мэйхью в суде. Мальчик, передавая речь Ниса Гиллеспи, нецензурно выражался и судебный секретарь скрыл непечатные выражения знаками *.

Выше об этом сказано достаточно полно, можно лишь дополнить, что в арсенале окружной прокуратуры фигурировала также керосиновая лампа, найденная у дороги на некотором удалении от дома Лайерли. Обвинение считало, что именно этой лампой Делия Диллингхэм освещала злоумышленникам дорогу к месту преступления, а после совершения убийства выбросила то ли за ненадобностью, то ли ввиду исчерпания керосина. Помощники шерифа отыскали двух свидетелей, утверждавших, будто лампа была похищена из баптистской церкви, которая объединяла в своих рядах чернокожих прихожан.

Строго говоря, эту лампу нельзя считать уликой, поскольку она ничего не доказывает и никого ни в чём не уличает. Никаких следов крови или отпечатков пальцев на ней никто не выявил — для американской криминалистики той поры дактилоскопия вообще являлась немыслимым пилотажем! — а происхождение из баптистской молельни (даже если это в действительности было так) ничего не доказывало — оттуда её мог взять любой прихожанин.

Остаётся добавить, что в суде арестованные свою причастность к убийству членов семьи Лайерли категорически отвергли. В чём заключалась конкретная вина Джорджа Эрвина и Генри Ли, прокуратура на том этапе сформулировать затруднялась — ясность в этом отношении должно было внести последующее расследование. Фанни Гиллеспи обвинялась в недоносительстве. Как несложно догадаться, она полностью отвергла показания Филмора Кука, заявившего, будто Фанни призналась ему в осведомленности мужа о деталях произошедшего место преступления.

В целом же, обвинение полностью базировалось на той канве, что задал своими показаниями 11-летний Генри Мэйхью. Мальчик присутствовал в судебном заседании, был допрошен под присягой судьёй и повторил свои заявления, сделанные утром 14 июля.

Окружная прокуратура быстро подготовила рассмотрение дела в Большом Жюри. Следует пояснить, что Большое Жюри, хотя очень похоже на классический суд с участием присяжных заседателей, не является судом в бытовом восприятии этого слова. В англо-американском праве это особая судебная инстанция, принимающая решение о допустимости доказательств. Большое Жюри собирается при расследованиях запутанных, неочевидных или особо резонансных дел. Сторона обвинения к заседанию Большого Жюри собирает весь комплекс доводов и улик, уличающих обвиняемого — эту совокупность обвинительных аргументов обозначают особым словосочетанием «тело доказательств». Если доказательство не представлялось Большому Жюри, то оно не может быть в дальнейшем представлено в суде, рассматривающем дело по существу.

Заседание Большого Жюри округа Роуэн было назначено на 6 августа 1906 г. в здании окружного суда в городе Солсбери. Председательствовать должен был судья Бенджамин Лонг (B. F. Long), его помощником являлся солиситор Хаммер (Hammer), сторону обвинения представляли помощники окружного прокурора Теодор Клатц (Theo. F. Kluttz) и Линн (C. Linn), а защиту обвиняемых приняли на себя адвокаты Джейк Ньювелл (Jake F. Newell) из столицы штата Шарлотта и Брюс Уилльямс (B. Williams). Последний являлся назначенным защитником, а вот первый, считавшийся одним из лучших адвокатов Северной Каролины, взялся за это дело добровольно. Ньювелл действовал без оплаты, с его участием в этом деле либеральная часть общества связывала ожидания сенсации и неожиданных поворотов.

6 августа состоялось первое заседание Большого Жюри. В зал суда были доставлены 6 обвиняемых (против Фанни Гиллеспи и Генри Ли дела были приостановлены). Репортёры, присутствовавшие в зале суда, отметили живость Ниса Гиллеспи и его заинтересованность в деталях разворачивавшейся вокруг него судебной процедуры. Он вовсе не был подавлен или напуган, что, кстати, лучше всего доказывает корректность обращения с ним тюремщиков. Если бы его запугивали или пытали, то Нис держался бы совсем иначе — в этом можно не сомневаться,

Здание окружного суда округа Роуэн в г. Солсбери, в котором 6 августа 1906 г. начало работу Большое Жюри по «делу Лайерли».

Заседание Большого Жюри носило в тот день преимущественно установочный характер, в ходе него было выбрано собственно жюри, которому предстояло выносить решение по вопросам, отнесенным к его компетенции, поданы всевозможные ходатайства сторон и заслушан первый и самый главный из свидетелей защиты — Генри Мэйхью. По поводу последнего можно сказать, что никаких сюрпризов мальчик не доставил, он повторил всё то, что говорил ранее. Что же касается прошений защиты, то самое важное из них было связано с переносом судебного процесса в другой округ. В силу широкого освещения данного дела в газетах и активности населения, адвокат Ньювелл не без оснований полагал, что конституционное право его подопечных на беспристрастное рассмотрение данного дела судом будет нарушено. Судья Лонг ходатайства защиты отклонил (всего их было 3) и заявил, что Большое Жюри способно объективно и компетентно рассмотреть все вопросы, отнесенные к его компетенции.

Ближе к концу заседания судья Лонг проинструктировал выбранное жюри о его правах и обязанностях, а также обратился к представителям правоохранительных органов — службы шерифа и судебных маршалов — с наставлением о соблюдении мер безопасности во время работы Большого Жюри. Для охраны зала суда он потребовал предоставлять не менее 5 вооруженных человек, а для того, чтобы обезопасить окружную тюрьму, приказал использовать прожекторы.

Предосторожности эти не казались излишними, скорее наоборот, их можно было счесть недостаточными. Всю вторую половину дня Солсбери наполнялся вооруженными жителями Северной Каролины, съезжавшимися в город. Адвокат Ньювелл в своём интервью, данном в середине августа, сообщил, что в тот день группы вооруженных людей можно было видеть на всём расстоянии от вокзала до здания суда. К вечеру 6 августа число «неравнодушных граждан», собравшихся под стенами окружной тюрьмы, достигло 5 тыс. человек. Значительная их часть была вооружена, в толпе присутствовали женщины. Последнее обстоятельство имело немалое значение, поскольку женщины в толпе нетрезвых мужчин очень часто оказываются фактором, провоцирующим насилие. Или, скажем мягче, молодецкую удаль, следствием которой оказывается насилие.

Суд закончился немногим позже 20 часов. После этого Ньювелл провёл встречу с подзащитными и направился в свою гостиницу, обвиняемые же были доставлены в тюрьму.

Обстановка в городе продолжала быстро накаляться. С каждого из проходивших через Солсбери поездов соскакивали вооруженные люди, желавшие присоединиться к всеми ожидаемой расправе. Помимо этого в город на лошадях съезжались фермеры, проживавшие в близлежащих районах.

Незадолго до 21 часа перед окружной тюрьмой начался импровизированный митинг, слово брал каждый, кто хотел. Лейтмотив выступлений разнообразием и изысканностью не отличался, все ораторы говорили об одном: негры распоясались, их надо призвать к порядку, закон слишком мягок и неповоротлив, возьмём дело в свои руки, мы — молодцы, аминь!

В тюрьме находилось всего 12 охранников, ясно было, что штурма они не выдержат. Строго говоря, никто из них и не собирался всерьёз этому штурму противостоять. Перестрелка между белыми избирателями — это то, чего демократическая власть желала менее всего. Толпу следовало уговорить разойтись, поскольку о применении силы против «неравнодушных граждан» не могло быть и речи.

К 21:30 к зданию тюрьмы прибыли сенатор Оверман, судья Лонг и солиситор Хаммер. Каждый из них обратился к толпе, уверяя публику в том, что власть гарантирует самый взыскательный и беспристрастный суд. Толпа внимательно выслушала уважаемых граждан, но все призывы разойтись проигнорировала и ни единый человек с места не сдвинулся.

Дальнейшие события носили характер хаотический и неуправляемый. Линчевателям удалось обесточить тюрьму, в результате чего прожекторы на её крыше погасли, а само здание погрузилось во тьму. Этот успех придал собравшимся у здания «активным гражданам» решимости довести задуманное до конца. Часть из них полезла по фасаду на крышу, основная же часть толпы принялась крушить главный вход в здание тюрьмы, пытаясь его разблокировать.

В то же самое время некая инициативная группа неопределенной численности с использованием слесарных инструментов взломала двери запасного выхода. Там «активные граждане» попали в ловушку — тюремная охрана заблокировала их в непроходном коридоре, приказали разоружиться и задержала. Большая часть этой группы бежала, но часть попала в руки конвоя. Однако в это время толпа сумела взломать все двери со стороны главного входа и проникнуть в основные помещения тюрьмы. Линчеватели принялись метаться по зданию в поисках тех, кто по их мнению был им нужен.

Судья Лонг, поддерживавший с тюрьмой связь по телефону, получил сообщение о том, что линчеватели проникли в здание и бесконтрольно в нём перемещаются. Понимая, что ситуация выходит из-под контроля, он за несколько минут до 23 часов 6 августа дал телеграмму губернатору штата Гленну, в которой сообщал об угрозе самочинной расправы населения над содержащимися в тюрьме лицами. Губернатор остался впечатлён эмоциональным посланием судьи и распорядился направить в Солсбери по роте солдат из городов Гринсборо (Greensboro), Шарлотта (Charlotte) и Стейтсвилла (Statesville). На вооружении одной из рот имелись 6 скорострельных картечниц Гатлинга (своеобразный аналог пулемёта), посредством которых не составляло большой проблемы рассеять даже большую толпу.

Меры эти, однако, запоздали. Опасаясь неконтролируемого насилия, в т. ч. и в отношении тюремной охраны, начальник тюремной смены выполнил требования линчевателей — сначала освободил всех, вломившихся в здание через чёрный ход, а затем указал «неравнодушным гражданам» камеры, в которых содержались лица, доставленные на слушания Большого Жюри. Впрочем, если говорить совсем строго, то он не только указал эти камеры, но и выдал ключи от них.

Восстановить детали последующего, скорее всего, невозможно — каждый из участников тех событий запомнил что-то своё. Тюремные камеры были открыты и их узники избиты, досталось даже женщинам — Фанни Гиллеспи и Делии Диллингхэм. Однако кто-то из толпы крикнул «мы же не звери!» и женщин бить перестали. Забрав с собой 4 арестованных мужчин мужчин — Ниса и Джона Гиллеспи, Джорджа Эрвина и Джека Диллингхэма — толпа направилась на улицу, для проведения «суда» там. Примечательно, что при этом линчеватели позабыли про другого Гиллеспи — Генри — который содержался в том же тюремном коридоре, что и его сводный брат и отчим, но только в другой камере. Чернокожие сокамерники его не выдали, а линчеватели ввиду отсутствия нормального освещения и общей неразберихи не сообразили, что позабыли об одном из обвиняемых.

Судья Лонг, получив сообщение о том, что толпа захватила арестантов и вывела их из тюрьмы, отстучал губернаторы Гленну новую телеграмму, в которой сообщал, что войска присылать не нужно — они уже опоздали. Губернатор распорядился вернуть солдат обратно в казармы. На том власть и успокоилась, полностью самоустранившись от происходившего беспредела.

Толпа потащила четырёх мужчин прочь от здания тюрьмы на окраину города. По пути велось «следствие» — чернокожим задавались сопровождаемые побоями вопросы, связанные с убийством членов семьи Лайерли. Все четверо настаивали на собственной невиновности. Разговор — если это можно так назвать — проходил на ходу и носил совершенно беспорядочный характер, сложно было разобрать, кто о чём спрашивает и какой получает ответ. В какой-то момент кто-то из негров сказал нечто похожее на «Эрвина с нами не было». Сейчас мы уже не можем сказать каким был контекст этой фразы и кто именно её произнёс, но она оказалась услышана. Толпа, тащившая негров на убой, остановилась и началось обсуждение, как поступить с Джорджем Эрвином, которого «с ними не было». Наконец линчеватели решили «мы же не убийцы» и вернули мужчину обратно в тюрьму. Тюремщики немало удивились тому, что арестанта привели обратно — никто не рассчитывал увидеть его живым. Наверное и сам Эврвин не мог поверить в то, что попав в руки «неравнодушных граждан», он остался в конечном итоге жив.

Троих чернокожих мужчин, оставшихся в руках линчевателей, отвели приблизительно на 1,5 км. от тюрьмы, в небольшой лесок, росший на ничейной земле. Точное место сейчас уже указать невозможно, известно только, что неподалёку находилось поместье отставного полковника, другого жилья рядом не было. Ныне на этом участке находится стадион.

Толпа линчевателей заполнила всю рощу. Джек Диллингхэм, Нис и Джон Гиллеспи были поставлены на колени и началось «следствие». От чернокожих мужчин требовали признания в убийстве, обещая убить без мучений. Все трое вины не признавали. Их продолжительное время — примерно от 40 минут до 1 часа — избивали руками, ногами, прикладами винтовок и дубинами. В конце концов в толпе стали раздаваться возгласы недовольных затягиванием расправы. Около полуночи через ветки одного из деревьев были переброшены верёвки и все трое были повешены под восторженные вопли толпы.

Некоторые американские газеты разместили фотографии, сделанные в первой половине дня 7 августа 1906 г. на месте линчевания Джека Диллингхэма, Ниса и Джона Гиллеспи. Более того, в скором времени были выпущены даже фотооткрытки, репродукции которых можно найти в интернете.

Уже после повешения началась беспорядочная стрельба в трупы, было произведено в общей сложности несколько десятков выстрелов, в результате чего в толпе оказались ранены несколько человек. На следующий день по меньшей мере трое из них обратились за медицинской помощью, причём один был ранен серьёзно, в бедро.

Толпа довольно быстро разошлась, но уже утром к месту расправы стали стекаться толпы зевак, желавших поглазеть на трупы повешенных негров. Тогда же были сделаны несколько фотографий, которые не только попали в газеты, но и тиражировались как открытки. Среди зевак, спешивших к телам замученных, в большом количестве присутствовали женщины — эту деталь отметили не без некоторого удивления во многих публикациях, посвященных произошедшему в Солсбери.

Тела Джека Диллингхэма, Ниса и Джона Гиллеспи провисели в петлях до полудня 7 августа. Затем люди из службы окружного шерифа их сняли. Известно, что убитые были преданы земле в тот же день, но о том, где именно это произошло, имелись противоречивые сообщения, сделанные, по-видимому, не без умысла. Власти явно не хотели дразнить белое население, которое вполне могло решиться на надругательство над могилами или разрушение целого кладбища. В общем, трупы исчезли. Точка!

На этом историю расследования убийства членов семьи Лайерли можно считать оконченной. Но о кое-какие аспектах, связанных с нею, упомянуть всё же следует.

В распоряжении северо-каролинского правосудия остались несколько человек, в отношении которых, казалось бы, надлежало продолжить следствие.

Проблема заключалась в том, что ввиду гибели основных обвиняемых, которые могли бы рассказать о деталях преступления, никто не мог пролить свет на виновность Делии Диллингхэм, Фанни и Генри Гиллеспи, Джорджа Эрвина и Генри Ли. Свидетели обвинения необходимых деталей не знали, а сами обвиняемые вины не признавали. Ситуация была щекотливой и по сути своей совершенно безвыходной. Этих людей невозможно было отправить в тюрьму, если следовать букве закона хотя бы в минимальной степени.

Лаконичное сообщение информационного агентства «Associated press» о линчевании в Солсбери 3 чернокожих, подозреваемых в убийстве членов семьи Лайерли.

В феврале 1907 г. всех поименованных выше чернокожих мужчин и женщин, остававшихся всё время в окружной тюрьме в Солсбери, без лишнего шума выпустили на свободу. Им выдали на руки небольшие суммы денег и за счёт казны штата обеспечили переезд из округа Роуэн в другие места Северной Каролины. Следы этих людей теряются, вполне возможно, что им разрешили сменить имена и фамилии — но это неточно.

Довольно неожиданное продолжение получила история вторжения в окружную тюрьму. Власти штата сочли недопустимым закрыть глаза на то, что окружная тюрьма была сначала блокирована толпой, а затем фактически взята штурмом — прецедент выглядел слишком опасным и мог повлечь далеко идущие последствия. Государственному аппарату надлежало проявить твёрдую руку, но при этом не слишком твёрдую, ибо наказание участников линчевания могло спровоцировать новые серьёзные беспорядки. 7 августа был арестован некий Джордж Холл (George Hall), якобы управлявший толпой у стен окружной тюрьмы. Газетчики, наблюдавшие за событиями трагического вечера, сообщали, что у толпы действительно имелся некий лидер в «шляпе панамского образца». Действительно ли Джордж Холл являлся этим самым человеком в шляпе, или же служба шерифа арестовала первого попавшегося, в точности неизвестно, но известно, что следствие и суд были проведены стремительно и уже 22 августа — т. е. через 2 недели после линчевания — Холл был приговорён к 15 годам тюремного заключения!

Что и говорить, завидная скорость, как, впрочем, и избирательность! Северо-каролинское правосудие совсем не заинтересовали лица, раненые при стрельбе по повешенным — а ведь они однозначно присутствовали на месте расправы! Их имена и фамилии были известны и сообщались в газетах, но правоохранительные органы подобный пустяк проигнорировали.

Странную, если не сказать лицемерную позицию властей штата не без злой издёвки прокомментировала небольшая газетка «Asheville Citizen», которая разместила полную сарказма заметку, перепечатанную в последующие дни многими газетами Восточного побережья. В ней были такие, полные горечи строки:» (…) остальные 4999 «хороших граждан», попирающие закон и порядок, будут потеряны в том тумане неопределенности, который то и дело окутывает наш судебный аппарат» (дословно на языке оригинала:» (…) «other 4,999 «good citizens» who trampled on law and order will be lost in that, indefinable haze which every now and then envelopes the judicial machinery»).

Впрочем, если быть совсем уж точным, то Джордж Холл оказался не единственным человеком, арестованным по делу о вторжении в тюрьму и линчевании трёх содержавшихся там обвиняемых. Спустя сутки со времени ареста Холла под стражу был взят некий Фрэнсис Кресс (Francis Cress), подозревавшийся в энергичном подстрекательстве к беспорядкам 6–7 августа, но на этого человека у северо-каролинских правоохранителей сил уже не хватило и его в конечном итоге выпустили на свободу без суда. Чтобы закончить разговор о судьбах зачинщиков беспорядков, сообщим, что по доступной ныне информации Джордж Холл не пробыл в тюрьме и года — он бежал и его дальнейшая судьба неизвестна.

22 августа — в тот самый день, когда Холлу был вынесен приговор — состоялся аукцион-распродажа вещей, принадлежавших семье Лайерли. Деньги, вырученные от распродажи, должны были пойти в специальный опекунский фонд, учрежденный для помощи выжившим дочерям. По общему мнению, мероприятие прошло более чем успешно, в частности, лошадь, принадлежавшая Айзеку, была продана за 85$, что более чем в два раза превышало обычную стоимость подобного товара в то время. А вот кровать, в которой были найдены тела Айзека и его сына Джона, продать не удалось — её изголовье сильно обгорело. Для музея, посвященного уголовному сыску, подобный предмет представлял бы определенную ценность, как своеобразный артефакт, связанный с интереснейшей криминальной историей, но для практичных северо-каролинских обывателей в подобной кровати ничего полезного не было. Она нуждалась в серьёзной починке, а этим никто заниматься не хотел…

Теперь, когда читателю ясен общий ход событий летом 1906 г. в округе Роуэн, следует уделить некоторое время анализу изложенного выше. В убийстве членов семьи Лайерли обращают на себя внимание некоторые странности, которые нуждаются в удовлетворительном — т. е. непротиворечивом и правдоподобном — объяснении. Без этого мы ничего не поймём в случившемся.

Прежде всего, нельзя пройти мимо особенностей травмирования потерпевших: Айзек Лайерли, его сын Джон и дочь Элис получили удары обухом топора по голове, а вот голова Огасты оказалась изрезана колюще-режущим орудием (по смыслу, ножом — но это в точности не фиксировалось). Причём Айзек и Джон к моменту обнаружения были мертвы, а Элис оставалась жива и прожила ещё несколько часов. Она даже перенесла переноску на руках на расстояние более 1 км.! Важна и другая деталь — Айзек и Джон лежали в одной кровати, а Огаста и Элис — в другой.

Трудно отделаться от ощущения, что эти 4 человека травмировались разными преступниками. Один из них, самый сильный физически, решительный и бескомпромиссный наносил удары обухом топора Айзеку и Джону. Ударов было много, они буквально расплющили головы потерпевших. Другой человек, используя колюще-режущее орудие (нож, ножницы, серп и пр.), напал на Огасту и убил её. Этот преступник также действовал решительно и жестоко, он не боялся крови и не боялся идти на сближение с жертвой. По-видимому, существовал и третий преступник — тот, кто ранил Элис Лайерли. Этот человек также был вооружён топором, но либо не имел достаточной силы, либо попросту не обладал той жестокостью убийцы, которую следовало проявить, во всяком случае, задача убить 6-летнюю девочку оказалась для него непосильной. Он ударил её один или два раза — возможно, и больше, но удары угодили в подушку, а не в голову — и увидев, что удар достиг цели этот человек сразу остановился. Причиненное Элис ранение оказалось в конечном счёте смертельным, но то, что она жила ещё несколько часов, однозначно указывает на получение травм, которые были несравнимо легче тех, что убили её отца и родного брата. Это различие в степени травмирования является сильным доводом в пользу того, что топором орудовали разные люди, иными словами Айзека и Джона убивал не тот, кто убивал Элис.

Этот вывод отлично соответствует словам 11-летнего Генри Мэйхью, который, напомним, со ссылкой на Джона Гиллеспи, рассказывал о том, что один из нападавших (Нис Гиллеспи) убивал Айзека и Джона Лайерли, а другой (Джек Диллингхэм) — Огасту и Элис. На самом деле, картина, по-видимому, была немного другой: Нис действительно убивал Айзека и Джона, Джек — зарезал Огасту, а вот 15-летний Джон Гиллеспи — ударил обухом топора Элис. Подобное распределение ролей выглядит очень достоверным и соответствует известным нам деталям: Гиллеспи, отправляясь на преступление, взяли собственный топор, но ещё один топор увидели возле заднего крыльца дома Лайерли, таким образом у убийц имелось 2 топора! После совершения преступления собственный топор Гиллеспи принесли обратно, помыв в попавшейся по пути луже, а топор Лайерли бросили неподалёку от места преступления, где тот и был найден. Кроме того, очень логичным выглядит то, что сын подражал отцу. Нис Гиллеспи орудовал топором и топор же выбрал его сын Джон. Соответственно, Джеку Диллингхэму достался нож.

Почему на этих деталях делается сейчас акцент? Если бы убийца был один, то объяснить различия в травмировании жертв было бы сложно. То есть, можно было бы предложить какую-то замысловатую схему его перемещений, но выглядело бы это не очень достоверно. А вот участие в нападении двух, а ещё лучше трёх человек, прекрасно всё объясняет. Они вошли в дом вместе, ворвались в спальню одновременно и действовали синхронно, поэтому ранения оказались сильно разными.

Следующая деталь, которую тоже следует как-то объяснить — отсутствие ключа от замка входной двери. Мэри Лайерли запирала дверь вечером и оставила в замке ключ, однако при расследовании преступления выяснилось, что ключа в замке нет, хотя дверь осталась запертой. При этом открытой оказалась дверь, ведущая во двор, которая по всем раскладам должна была быть закрыта. Что же всё это означает?

Очевидно, что после ухода старших девочек наверх ключ не могли забрать старшие члены семьи Лайерли, поскольку если бы они это сделали, то его бы нашли где-то в их спальне. Ключ, однако, исчез и найден не был. Стало быть, ключ унёс убийца. Поскольку дверь осталась заперта, объяснение может быть одно — преступник, будучи внутри дома, открыл дверь, вышел и запер её за собою. Для чего он так поступил? Очевидно, рассчитывал сбить следствие со следа, оставить неразрешимую загадку.

О чём идёт речь? Замысел убийцы был, по-видимому, таков: люди в спальне первого этажа убиты, дом сгорает с запертыми дверями, те, кто находится на втором этаже могут спастись, а могут задохнуться в дыму — это как Господь Бог рассудит. Когда шериф и коронер приступят к расследованию, картина случившегося будет выглядеть неясной — кто-то задохнулся в дыму, у кого-то повреждены черепа, но это случилось, возможно, из-за обрушения потолочных балок, двери на улицу и во двор заперты, стало быть, посторонних в доме не было. Стало быть, произошёл несчастный случай — керосин из горящей лампы кто-то неосторожно пролил на постельное бельё…

Однако, с «неразрешимой загадкой» преступник промахнулся и случилось это потому, что действовал он не один. Пока более разумный и хладнокровный из убийц возился с ключом, другой (или другие) выбежал через заднюю дверь, видимо, сочтя все эти премудрости с замками совершенно избыточными и бесполезными. Таким образом, отсутствие ключа от запертой двери и открытая дверь во двор косвенно свидетельствуют о действиях нескольких человек и несогласованности их поведения на месте совершения преступления.

Далее представляется весьма интересным и важным ответ на вопрос, почему напавшая на семью Лайерли группа лиц, оставила в живых девочек, спавших на втором этаже дома? Очевидные ответы, вроде того, что злоумышленники не знали о количестве находившихся в здании или не удосужились обыскать дом, нас никак устроить не могут. Во всех эпизодах, описанных в этой книге, преступник убивал всех без исключения, оказавшихся на месте преступления, их пол и возраст не имел для него ни малейшего значения. Единственное исключение — это случай с семьёй Линкус, имевший место на Рождество 1904 г. в штате Вирджиния, тогда, напомним, остался жив глава семьи Джеймс Линкус. Но та история, выражаясь просторечно, очень «мутная» и оставляет множество вопросов, собственно, по причине их наличия Джеймс Линкус и отправился на виселицу. В следующей части этой книги мы предпримем попытку критического анализа описанных здесь случаев, поэтому не станем забегать слишком далеко вперёд, лишь отметим, что история «Рождественского убийства» Вирджинии и Вилли Линкус рождает очень большие сомнения в том, что оно действительно совершено тем серийным убийцей, следы активности которого мы пытаемся в этой книге обнаружить.

Но если отбросить этот случай или посчитать его просто исключением, то нельзя не признать того, что серийный убийца, чьё существование мы надеемся обосновать, действовал исключительно эффективно. Он всегда убивал всех, кто находился в доме, в который ему удавалось войти.

Но в доме Лайерли выжили 3 девочки! В принципе, они являлись лёгкими жертвами, убить их не составляло большого труда, тем более, если преступников было несколько. Так почему же этого не было сделано? Упоминавшийся нами ранее американский писатель Билл Джеймс (Bill James) в своей книге «Человек из поезда» («The Man From the Train») для объяснения этой странности придумал изящную и даже остроумную теорию. Джеймс уверен, что членов семьи Лайерли убивал тот самый неизвестный серийный убийца, что расправился и с жертвами остальных преступлений, описанных в этой книге. Эта версия, как мы увидим из дальнейшего, сильно притянута за уши и представляется совершенно нереалистичной, но американскому автору она очень нравится и дабы подкрепить её, он объяснил удивительное спасение Мэри, Эдди и Джейни бегством убийцы.

Да-да, по мнению Билла Джеймса убийца после расправы над Айзеком Лайерли, его женой и младшими детьми внезапно переменил свои планы и бежал с места совершения преступления. «Отчего же он бежал?» — спросит читатель.

Не отчего, а куда! Убийца услышал гудок паровоза, возвещавший о приближении к Барбер Джанкшен состава, и поспешил покинуть место преступления, опасаясь в ожидании следующего поезда застрять в этом месте надолго. Джеймс даже проводит кое-какой расчёт, пытаясь обосновать тот запас времени, которым мог располагать убийца. По мнению американского писателя преступник имел в своём распоряжении около 8 минут на то, чтобы развести огонь спальне, выбежать из дома, оставив дверь во двор открытой, и добежать до железнодорожных путей.

На первый взгляд версия звучит логично и даже весомо. Вот только с реалиями начала XX столетия придумка Джеймса стыкуется плохо и мы сейчас увидим, что американский писатель весьма смутно представляет то, о чём пытается рассуждать.

Начать следует с того, что Барбер Джанкшен находился в весьма оживленном месте, в котором пересекались железные дороги в направлениях «север — юг» и «восток — запад». Из расписания движения поездов на 1906 г. известно, что на этой станции делали остановки 3 пассажирских состава, следовавшие с запада на восток, и 3 — в обратном направлении. Также по 3 состава двигались с севера на юг и с юга на север. Таким образом, на станции Барбер Джанкшен в течение суток планово останавливались 12 пассажирских составов. Однако намного больше таковых останавливались внепланово, т. е. вне расписания, что обуславливалось необходимостью пропустить встречный поезд.

Иными словами, согласно расписанию поезд остановку не делает, но по факту он останавливается и ждёт, пока пройдёт встречный состав и освободит ему путь. Сколько было таких поездов посчитать довольно сложно, точнее, даже невозможно, ввиду того, что сейчас мы не можем знать точную величину грузовых перевозок через Барбер Джанкшен, но мы вряд ли сильно ошибёмся, если предположим, что таковых было никак не меньше числа поездов, делавших остановку. Это разумное предположение, согласитесь. Стало быть, мимо станции каждый день проезжало 25–30 пассажирских поездов, как делавших в Барбер Джанкшен остановку по расписанию, так и не делавших, но всё равно останавливавшихся.

Однако масштаб грузоперевозок много выше пассажиропотока, на каждый пассажирский состав приходится около 3 и даже более железнодорожных составов с грузами. В США, кстати, это отношение больше, чем для железнодорожных перевозок в России или СССР, поскольку на нашей территории весьма развит трубопроводный транспорт, которого практически нет с Штатах. Если в Барбер Джанкшен пассажирский состав появлялся с периодичностью 1 в час, то грузовой — каждые 15–20 минут.

То, что через эту станцию шёл интенсивный грузопоток, подтверждает наличие там в начале XX столетия железнодорожного депо. Такие объекты в пустынях не возводились, их строили там, где существовала потребность в быстрой замене или обслуживании подвижного состава.

Все эти рассуждения приводят нас к довольно очевидному — но только не для Билла Джеймса! — выводу: поезда через Барбер Джанкшен следовали в 1906 году с высокой интенсивностью и периодичностью 10-15-20 минут, никак не реже! Причём, круглые сутки, движение ночью не прекращалось. А потому, убийце не составляло большой проблемы уехать со станции в любое время, если, конечно, ему это было действительно нужно.

Довольно странной и даже наивной кажется уверенность американского писателя в том, что убийца перемещался по стране в пассажирских составах. Вряд ли преступник был настолько глуп, ведь во время поездки в пассажирском вагоне на него должны были обратить внимание попутчики и кондуктор, которые не только могут запомнить его внешность и приметы, но и место, и время посадки в поезд. Скорее всего, убийца для поездок пользовался грузовыми составами, что повышало скрытность его перемещений и избавляло от угрозы опознания в случае задержания. Именно так в начале XX века путешествовал по США серийный убийца Карл Панцрам, которого мы уже упоминали в этой книге.

Никаких проблем в том, чтобы здоровому мужчине вскочить на открытую грузовую платформу, не существовало. В населенных пунктах или возле ж/дорожных станций составы сбрасывали скорость, поэтому человек с нормальной координацией движений при попытке ухватиться за поручень вообще ничем не рисковал. А коли так, то «привязываться» к остановкам пассажирских поездов преступнику вообще было незачем!

Следует принять как данность то, что преступник мог покидать район совершения убийства практически любым железнодорожным составом. Не удалось ему запрыгнуть на один поезд, проходивший мимо на слишком большой скорости — что ж! — он мог подождать минут 10–15 и запрыгнуть на следующий. Не смог по какой-то причине запрыгнуть на него — дождался третьего… Вот так примерно убийца и путешествовал с места на место и планы свои вряд ли сверял с паровозными гудками.

Однако старшие сёстры в доме Лайерли остались живы и эта странность требует какого-то объяснения. Если Билл Джеймс неправ и гудок паровоза не отвлекал убийцу, то что ему помешало расправиться над беззащитными девочками?

Это сложный вопрос в том случае, если членов семьи Лайерли в ночь на 14 июля 1906 г. действительно убивал тот серийный убийца, существование которого подозревает Билл Джеймс. Но ответ окажется очень простым и достоверным, если мы согласимся с официальной версией тех событий, согласно которым вторжение в дом Айзека Лайерли осуществили члены семей Гиллеспи и Диллингхэм. Чернокожие убийцы испытывали сильную ненависть к Айзеку и его жене Огасте, поскольку череда конфликтов породила в сердцах убийц крайнее ожесточение, пусть и не понятное до конца, но объяснимое. Младших детей преступники убили потому, что те знали их в лицо и могли познать — такое объяснение кажется тривиальным и правдоподобным, а вот убийство девочек наверху выходило уже за всякие пределы здравого смысла. С ними, пожалуй, расправились бы, если бы они стали свидетелями убийства, но этого не случилось, а какого-то особого ожесточения, связанного с девочками, преступники не испытывали. Потому и убивать их смысла не видели.

Следует помнить, что Диллингхэмы и Гиллеспи по большому счёту являлись не закоренелыми изуверами, ставшими на путь убийства в силу внутренней потребности извращенной души, а обычными батраками, наёмными сельскими рабочими — малограмотными, неразвитыми, пьющими, возможно жестокими и скорыми на расправу, но не прирожденными убийцами. Убийства Мэри, Эдди и Джейни Лайерли в их понимании были избыточны и, вполне возможно, даже не планировались. Чернокожие батраки отомстили тем, к кому испытывали ненависть, и этим ограничились.

Да, они подожгли дом, но сделали это не для убийства девочек, а для сокрытия следов убийства. Нельзя исключать того, что убийцы допускали гибель Мэри, Эдди и Джейни в огне или в дыму устроенного ими пожара, возможно, даже тайно надеялись на подобный исход, но умерщвлять девочек собственными руками не пожелали.

Подобное объяснение представляется автору психологически достоверным и намного более близким к истине, нежели версия Билла Джеймса об услышанном гудке.

Как уже догадались читатели, автор склоняется к предположению о виновности членов семьи Гиллеспи и Диллнгхэм к нападению на дом Лайерли. Автор считает необходимым особо указать на то, что ни в коей мере не пытается оправдать линчевателей, зверски замучивших Джека Диллингхэма, Ниса и Джона Гиллеспи — напротив, по моему глубокому убеждению именно действия линчевателей сделали невозможным выяснение истины. Для американской правовой системы характерна практика сделок с обвиняемыми, позволяющая в обмен на снисхождение получить признание вины и как следствие — полную ясность картины произошедшего. Как мне кажется, в данном случае именно на подобную сделку обвинение и нацеливалось. Очень удобными объектами для психологического давления представлялись Джек Диллингхэм и Джон Гиллеспи — именно они являлись теми «слабыми звеньями», которые могли рассказать о деталях содеянного в обмен на сохранение жизни.

Несложно понять, почему они даже под пытками не признались линчевателям в убийствах — подобное признание было лишено всякого смысла и не сулило облегчения участи. Не думает же кто-то из читателей, будто разъярённая толпа сохранила бы чернокожим жизнь? Или стала бы терзать их с меньшим ожесточением? У Диллингхэма и Гиллеспи не было резона торговаться с толпой, но был резон попробовать поторговаться с окружным прокурором.

К сожалению до этого не дошло и преступление осталось формально нераскрытым.

Насколько вообще подозрения тогдашнего американского общества в отношении зверств чернокожего населения можно считать оправданным? Не сталкиваемся ли мы тут с «расовым предрассудком» в своей кристально чистой форме?

Чернокожее население в тогдашних Соединенных Штатах действительно являлось постоянным источником криминальных и околокриминальных проблем, газеты той поры полны всевозможных публикаций о происшествиях, героями которых оказываются негры. Пьяный чернокожий безработный попал под поезд… чернокожий мужчина повесился… цветной мужчина подвергся нападению другого цветного мужчины и убил его ударом ножа… Такого рода новостей очень много — они идут сплошной чередой из одного газетного номера в другой и умещаются в один абзац. При этом отдельная часть уголовной хроники — это преступления чернокожих в отношении белых. И следует признать, что таких преступлений в начале XX века происходило много.

В то самое время, когда газеты сообщали о перипетиях расследования «дела Лайерли» — то есть с середины июля по середину августа 1906 г. — в тех же самых газетах шли публикации о других преступлениях. Перечислим некоторые из них: 19-летний чернокожий мужчина Элмер Демпстер (Elmer Dempster), работавший по найму в хозяйстве некоего Сэмюэля Пирса (Samuel Pearce), дождался отъезда работодателя, завладел его револьвером и выстрелами из него убил миссис Пирс и двух её детей. Пожалел только 3-летнего мальчика, самого младшего.

Другой молодой негр, некий Уилльям Ли (William Lee), был осуждён судом Балтимора за жестокие убийства 2-х белых женщин и по приговору суда повешен в августе 1906 г. Вину свою Ли полностью признал и признание это повторил перед казнью. Между прочим, «активные граждане» хотели помешать казни и линчевать Уилльяма Ли самостоятельно, так что властям пришлось принимать нетривиальные меры по защите смертника. Тюремная администрация наняла пароход, погрузила на него палача, складную виселицу, смертника, священника, группу конвойных и вся эта эта невесёлая компания отправилась на небольшой необитаемый остров неподалёку от гавани Балтимора, где и привела приговор в исполнение.

Примерно в те же августовские дни весьма драматичная история развернулась в Южной Каролине, где молодой чернокожий Боб Дэвис совершил нападение на белую девушку Дженни Брук (Jennie Brook). Злоумышленник попытался её изнасиловать, но ему помешали, тогда он перерезал жертве горло и пустился бежать. Местные жители организовали преследование, несколько раз теряли след, но в конечном итоге выследили беглеца и поймали. Дэвиса доставили для опознания Дженни, которая чудом осталась жива после тяжёлого ранения. Девушка подтвердила, что пойман именно тот, кто напал на неё. Стремясь не допустить самосуда, губернатор штата Данкан Хэйворд (Duncan Heyward) отправился на встречу с линчевателями. Ему удалось перехватить разъяренную толпу «неравнодушных граждан», волочивших Боба Дэвиса на цепи к месту расправы. Губернатор произнёс перед согражданами пламенную речь, после чего к ним обратился окружной шериф. Оба уговаривали «почтенных жителей Южной Каролины» отказаться от самосуда, взывая к их чувству порядка и уважения законности. Линчеватели молча выслушали монологи должностных лиц, повернули на просёлочную дорогу и, не пройдя даже сотни метров, расправилась над преступником. Дэвиса облили керосином, подожгли и отпустили. Тот действительно побежал, крича, и прежде чем умер от ожогов, преодолел пару десятков метров под восторженный рёв толпы.

Подобные истории мы находим в США тех лет во множестве, ими буквально пестрят газеты. Мы имеем дело с объективной реальностью, которую глупо игнорировать — обоюдная агрессия представителей разных рас имела место и носила весьма выраженный характер. Глупо списывать многочисленные уголовные эксцессы на «расовые предрассудки», присущие белому населению Америки. Может быть, таковые и имели место быть, но нельзя не признавать того, что питательная почва для их взращивания объективно существовала тогда по всей стране.

На этом, пожалуй, историю расследования убийства членов семьи Лайерли, можно остановить — написано уже более чем достаточно.

Череда документально подтвержденных однотипных — или кажущихся однотипными — убийств с использованием топора на этом прерывается приблизительно на 20 месяцев. В период с конца 1900 г. до середины 1906 г. мы видим не менее 9 случаев довольно схожих во многих отношениях убийств. Все они совершались в ночное время, сопровождались убийством всех, находившихся в домах лиц, характеризовались отсутствием в каждом случае очевидного мотива. Как станет ясно из дальнейшего, эти 8 преступлений можно рассматривать как своего рода вступление или прелюдию к кровавым событиям последующих лет (1908–1912 гг.). Нами эти преступления описаны достаточно подробно для того, чтобы мы могли попытаться их проанализировать и систематизировать, что и будет проделано ниже.

Но прежде чем сделать это, нам следует обратиться к истории уголовного сыска и рассмотреть случаи схожих преступлений. Разумеется, особый интерес для нас представляют те преступления, расследование которых оказалось успешным и привело к разоблачению убийцы или убийц. Проводя аналогии — там, где это уместно — мы сможем лучше понять логику преступника, действовавшего в начале XX века на территории США, и сделать кое-какие выводы о специфических чертах его личности и поведения.

Остаётся добавить, что Полуляхову уже приходилось убивать и он остался безнаказанным. Во время совершения кражи за ним погнались дворники и преступник застрелил одного из них из револьвера. Эта деталь важна для нас, запомним её сейчас. Имеет определенное значение и другая деталь — Полуляхов никогда не расставался с пистолетом, но для убийства Арцимовичей воспользовался именно топором.

Идём далее. Вторым человеком в банде, помощником Полуляхова, являлся некий Иван Казеев, молодой мужчина высокого роста и угрожающей внешности. Это были своего рода «мускулы» банды, хотя на самом деле Казеев был трусоват, туповат и безынициативен. Полуляхов использовал его в качестве разведчика, тот катался по городам юга России и выведывал адреса, которые годились для последующего визита воров.

Третьим членом преступной группы была некая Пирожкова, любовница Полуляхова, также исполнявшая роль разведчика. Когда семья Арцимовичей привлекла внимание преступной группы, Пирожковой удалось устроиться к ним горничной, благодаря чему преступники узнали детальный план дома и привычки его обитателей. Да и дворника им удалось обработать в немалой степени благодаря Пирожковой. Вместе с тем, влияние этой женщины на произошедшее в Луганске переоценивать не следует, Полуляхов постоянно менял своих любовниц и если бы не было Пирожковой, то её обязанности исполнила бы любая другая интимная подруга главаря банды.

Преступники выбрали семью Арцимовичей по причине нелепой и до некоторой степени трагикомической. Судья купил железный шкаф, иначе говоря, большой сейф, с хитрым замком и известие об этой покупке стало широко обсуждаться в городе. Луганск в конце XIX столетия являлся большой деревней, диковинная покупка привлекла внимание не слишком умных обывателей, решивших, будто судья получил большое наследство. Называлась даже сумма в 70 тыс. рублей серебром — откуда взялась эта цифирь, кто её выдумал выяснить следствию не удалось, но именно эта сплетня и решила судьбу судьи и связанных с ним людей.

Полуляхов решил, что Арцимовичей надо ограбить, то есть завладеть имуществом с применением физического насилия или угрозой применения такового. Хищение — тайное завладение имуществом — не годилось по той причине, что в железном шкафу имелась касса, запираемая за кодовый замок, а поскольку в банде не было «медвежатника», специалиста по вскрытию сейфов и замков «с секретом», то необходимо было, чтобы кассу открыл кто-то, кто знал шифр. С самого начала Полуляхов склонился к мысли убить всех членов семьи и прислугу. Свидетели были не нужны и в данном вопросе Полуляхов рассуждал как уже полностью сформировавшийся профессиональный преступник.

Преступление прошло успешно, хотя злоумышленников ждало чудовищное разочарование — оказалось, что никаких 70 тыс. рублей в кассе не было, как не было никакого наследства. Убийцы завладели суммой чуть менее 2 тыс. рублей в ассигнациях и забрали драгоценности, принадлежавшие жене убитого судьи. Следствие догадалось, что исчезнувшая горничная каким-то образом была связана с преступниками, но далее этого не продвинулось, поскольку Пирожкова не имела криминального прошлого и не была известна полиции. Правоохранительные органы не поняли того, что дворник взялся помогать преступникам — его долгое время считали такой же, как и остальные, жертвой убийц.

Может показаться удивительным, но преступников нашёл старший сын убитого судьи, родившийся в первом браке. Он провёл собственное расследование и вышел на след Ивана Казеева. Последний привлёк его внимание тем, что хвастался перед проститутками в публичных домах о «большой крови в Луганске». Злая ирония заключается в том, что Казеев в действительности никого не убивал, он был свидетелем действий Полуляхова, но сам никого пальцем не тронул. Как это часто бывает, самый малодушный больше всех бахвалился собственным «мужеством»! Это вообще особенность ничтожеств… Длинный язык погубил Казеева, будучи задержан полицейскими, он «раскололся» на первом же допросе и «сдал» Полуляхова, что называется, «с потрохами».

Дальнейшее явилось делом полицейской техники. Полуляхов, сообразив, что запирательство бессмысленно, проявил молодецкую удаль и дал чистосердечные признательные показания как во время предварительного следствия, так и в суде. Его крайний цинизм, сдобренный рассуждениями о «воровской этике» и «правилах», произвели немалое впечатление на видевших судебный процесс. Тем удивительнее то, что Полуляхов не был приговорён к смертной казни — чему и сам немало удивлялся! — а отправился на сахалинскую каторгу вместе с Казеевым и Пирожковой. Заслуживает упоминания интересная деталь — сын убитого судьи, услыхав судебный приговор, сохранявший Полуляхову жизнь, выхватил из кармана револьвер и выстрелил в убийцу. К счастью, пуля ушла в потолок, а то бы на каторгу отправился человек, разоблачивший преступников… Такая вот судебно-историческая гримаса!

По каторжанским понятиям начала XX века преступник, предавший товарища, должен был быть убит тем, кого предал. Все ожидали, что Полуляхов сведёт счёты с Казеевым, но произошло невероятное — эти двое совершили побег, к которому привлекли ещё 3-х уголовников! Через 4 недели Иван Казеев был убит при попытке выйти из тайги, а через 3 суток Полуляхов, измученный голодом, жаждой и комарами, сдался властям.

Там, на сахалинской каторге с Полуляховым встретился известный российский писатель-публицист Влас Михайлович Дорошевич. В своём 2-томном труде «Сахалин. Каторга», изданном в 1903 году, Дорошевич уделил немалое внимание судьбе Полуляхова и воспроизвёл почти дословно рассказ последнего о событиях той ночи, когда была убита семья судьи Арцимовича. Приведём с некоторыми сокращениями интересующий нас текстовой фрагмент и посмотрим, что именно Дорошевич сообщает нам о личности Полуляхова12:

«В дверях появился среднего роста молодой человек с каштановыми волосами, небольшой бородкой, с отпечатком врожденного изящества, даже под арестантским платьем, с коричневыми удивительно красивыми глазами. Я никогда не видывал более мягких, более добрых глаз.

— Вы… Полуляхов? — с невольным удивлением спросил я.

— Я — с! — отвечал он с поклоном.

Голос у него такой мягкий, приятный, бархатистый, добрый и кроткий. Такой же чарующий, как и глаза.

В его походке, мягкой, эластичной, есть что-то кошачье. Полуляхов принадлежит к числу «настоящий убийц», расовых, породистых, которых очень мало даже на Сахалине. Эти «настоящие убийцы» — это тигры среди зверей.

Мы много и подолгу беседовали потом с Полуляховым и я никак не мог отделаться от чувства невольного расположения, которое вселял во мне этот человек. (…) Голос Полуляхова льётся в душу, его глаза очаровывают вас, от него веет такой добротой. И нужно много времени, чтобы разобрать, что вместо чувства этот человек полон только сентиментальности.»

Вот в каких выражениях Полуляхов рассказал об убийстве дворника, согласившегося им помочь. Убивать этого человека изначально не планировалось, но… получился экспромт: «Да уж больно он противен был. Хохол он, выговор нечистый. Слова коверкает. „Хо“ да „хо“! Бахвалится. Лицо бледное, глаза мутные. Слюни текут. Водку пьёт, льёт, колбасу грязными руками рвёт. Так он мне стал мерзок. (…) Сидит это он передо мной. Смотрю на него: словно гадина какая-то! Запрокинул от так голову — я не выдержал. Цап его за горло. Прямо из-за одного омерзения задушил.»

Итак, задушил из омерзения, противен стал… Фактически Полуляхов признал, что поддался приступу гнева.

Что последовало далее? Злоумышленники около полуночи явились к дому Арцимовича, их встретила Пирожкова и впустила внутрь:

«Полуляхов пошёл впереди. За ним шёл Казеев, за Казеевым — Пирожкова.

— Слыхать было, как у Казеева сердце стучит. В коридоре тепло, а вноги холодом потянуло: дверь забыли закрыть. Леденеют ноги — да и всё. Квартира покойных господ Арцимовичей расположена так…

Полуляхов так и сказал «покойных» и нарисовал мне на бумаге план квартиры: он каждый уголок знал по рассказам Пирожковой. Из коридорчика они вышли в маленькую комнату, разделявшую спальню супругов: направо была спальня Арцимовича, в комнате налево спала жена с сыном.

Полуляхов знал, что Арцимович спит головой к окнам.

— Темно. Не видать ничего. В голове только и вертится: «не уронить бы чего!» Нащупал ногой кровать, размахнулся…

Первый удар пришёлся по подушке. Арцимович проснулся, сказал «кто» или «что»…

Полуляхов «на голос» ударил топором в другой раз.

— Хряск раздался. Словно полено перерубил.

Полуляхов остановился. Ни звука. Кончено.

Вышел в среднюю комнату. Прислушался. У госпожи Арцимович в спальне тихо. Спят. Слышу только, как около меня что-то, словно часы стучит. Это у Казеева сердце колотится. «Стой, — шепчу, — тут. Караул». Пирожковой руку в темноте нащупал, холодная такая. — «Веди на кухню». Вхожу. А кухне светло, ровно днём. Луна в окна. Читать можно. Оглянулся: вижу постель, на подушке чёрное, голова кухаркина, к стене отвернувшись, спит и так-то храпит. Взмахнул, — и такая-то жалось схватила. «За что?» — думаю. Да уж так только, словно другой кто мои руки опустил. Грохнуло — и храпа больше нет. А луна-то светит так… Вижу, по подушке большое, большое чёрное пятно пошло… Повернулся и пошёл в горницы.

Полуляхов сбросил окровавленный армяк, вытер об него руки, зажёг свечку и без топора вошёл в спальню госпожи Арцимович.

— Надо было, чтобы она кассу отперла. Замок был с секретом.»

Далее последовал диалог, у автора он весьма продолжителен, а потому здесь мы приведём его в сокращении:

«Госпожа Арцимович приподнялась на подушке: «Да вы знаете, куда вы зашли? Вы знаете, кто такой мой муж?» Тут уж я от улыбки удержаться не мог. — «Сударыня, — говорю, — для нас все равны!» — «А где мой муж?» — спрашивает. «Сударыня, — говорю, — о супруге вашем не беспокойтесь. Ваш супруг лежит связанный и мы ему рот заткнули. Он не закричит. То же советую и вам. А то и вас свяжем.» — «Вы его убили!» — говорит. — «Никак нет, — говорю, — нам ваша жизнь не нужна, а нужно ваше достояние. Мы возьмём, что нам нужно, и уйдём. Вам никакого зла не сделаем». Её всю как лихорадка била, однако, посмотрела на меня, успокоилась, потому что я улыбался и смотрел на неё открыто. Она больше Казеева боялась. «Это, — спрашивает, — кто?» — «Это, — говорю, — Мой товарищ и его не извольте беспокоиться, и он вам ничего дурного не сделает». Барыня успокоилась.

(…)

Тут ребёнок их проснулся, так мальчик лет восьми или девяти. Вскочил в кроватке. «Мама, — говорит, — кто это?» — А она ему: «Не кричи, — говорит, — и не бойся, папу разбудишь. Это так нужно, это люди из суда». Я приказал Казееву стоять и караулить, а сам пошёл, кассу притащил. Около ея кровати поставил. «Открывайте!» — говорю. Она привстала на кровать, открывает, такая спокойная, со мною разговаривает. И мальчик, глядя на неё, совсем успокоился. «Мама! — говорит, — я яблочка хочу». — «Дайте ему, — говорит, — яблочка». — «Дай»! — говорю Казееву. Тут же на столике в уголке тарелка стояла с мармеладом и яблоками, так штук 6–7 было, Казеев мне подал. Я яблочко выбрал и мальчику подал: — «Кушайте!» И мармеладу ему дал.

(…)

Открыла госпожа Арцимович кассу: — «Вот, — говорит, — всё наше достояние». А в кассе тысячи полторы денег и также в уголке рублей триста лежит. «А это, — говорит, — казенные». Вещи ещё лежат дамские, колечки, серёжки. «А семьдесят тысяч, — спрашиваю, — где?» Смотрит на меня во все глаза: «Какие семьдесят тысяч?» — «А наследство?» — «Какое наследство?» Дух у меня даже перехватило. «Да в городе говорят»! — «Ах, — говорит, — вы этой глупой басне поверили?» Затрясся я весь.

(…)

Однако вижу, барыня говорит правду: раз есть железная касса, куда же ещё деньги прятать будут! «Давайте!» — говорю. А она такая спокойная деньги вынимает, подаёт. «Вещи, — говорит, — вам брать не советую. С этими вещами вы только попадётесь». Объяснять даже стала, за какую вещь сколько плачено, какую муж подарил. Удивлялся я её спокойствию. У меня голова кругом идёт, а она спокойна!

(…)

Взял топор, спрятал под чуйку, опять в спальню вернулся. А она улыбается даже: «Ну, что, — говорит, — убедился, что денег нет?» И так мне её убивать не хотелось, так не хотелось… Да о [собственной] голове дело шло. Думал, такого человека убили, поймают — не простят, ждал себе не иначе, как виселицы.

— Один вопрос, Полуляхов. Ждал виселицы и всё-таки рисковал?

— Думал, не найдут! Ищи ветра в поле.

Сколько мне не приходилось видеть «настоящих» преступников, многие из них ждали себе «не иначе, как виселицы» — и все на вопрос, зачем же шли [на убийство], отвечали:

— Уверены были, что не найдут! Где же найти? Находят только дураков!

Самоуверенность и порой легкомыслие, отличающие этих людей, удивительны.

— Ходил я по комнате взад и вперёд, — продолжал рассказ Полуляхов, — и так мне барыни жаль, так жаль. Уж очень меня её храбрость удивила. Лежит и разговаривает с Казеевым. Казеев словами душится, а она хоть бы что, — всё расспрашивает про дворника: «Он ли вас подвёл?» Не ждал бы себе петли — не убил бы, кажется. Ну, да своя жизнь дороже. Зашёл я так сзади, чтоб она не видала, размахнулся… В один мах кончил. Мальчик тут на постели вскочил. Рот раскрыт, руки вытянул, глаза такие огромные сделались. Я к нему…

Полуляхов остановился.

— Рассказывать ли дальше? Скверный удар был…

— Как знаешь…

— Ну, да уж начал, надо всё… Ударил его топором, хотел в другой раз, — топор поднял, а вместе с ним и мальчика, топор в черепе застрял… Кровь мне в лицо хлынула. Горячая такая… Словно кипяток… Обожгла…»

Очень интересна деталь, связанная с застреванием лезвия топора в костях черепа. Тот, кто колол дрова знает, что делать это обычным топором неудобно именно по той причине, что лезвие «закусывается» между волокон дерева, особенно если дерево влажное. По этой причине для колки дров используется специальный топор, который так и называется — «колун». Колун в отличие от обычных топоров не затачивают, ему острое лезвие не нужно, его особенностью является туповатая кромка с большим углом расхождения граней. Благодаря увеличенному углу расхождения боковых поверхностей такое лезвие меньше подвержено застреванию в древесной толще. Хотя и колуны застревают тоже.

Возможно, перед нами ответ на вопрос «почему иногда для убийства предпочтительнее наносить удары обухом топора, а не лезвием?» Да потому, что убийца мог знать о том, что лезвие может застревать в толстых костях черепа. Их толщина может достигать 11–14 мм. и даже более. Кстати, это отнюдь не единственная причина, по которой преступник мог отдавать предпочтение ударам обухом, а не лезвием, в своём месте мы ещё вернёмся к размышлениям о резонах именно такого способа травмирования.

Пока же вернёмся к тексту Власа Дорошевича:

«Мы беседовали поздним вечером вдвоём в тюремной канцелярии. Вслед за Полуляховым и я с дрожью посмотрел в тёмный угол.

— Страшно было! — сказал, наконец, Полуляхов, после долгого молчания, проводя рукой по волосам, — мне этот мальчик и теперь снится… Никто не снится, а мальчик снится…

— Зачем же было мальчика убивать?

Из жалости.

И лицо Полуляхова сделалось опять кротким и добрым:

— Я и об нём думал, когда по комнате ходил. Оставить или нет? «Что же, — думаю, — он жить останется, когда такое видел? Как он жить будет, когда у него на глазах мать убили?» Я и его… жаль было…»

История убийства семьи Арцимовича позволяет нам сделать ряд умозаключений, небезынтересных с точки зрения понимания логики преступника. А именно:

— Преступник, выбирая в качестве орудия убийства топор, действует отнюдь не спонтанно, он реализует замысел тщательно продуманный и подготовленный. Полуляхов мог воспользоваться удавкой, ножом или пистолетом, который имелся в его распоряжении, но он отдал предпочтение топору. Легко понять почему так случилось: ему предстояло совершать убийства в доме, полном людей, для чего надлежало действовать максимально скрытно. Из всех видов оружия такую скрытность мог обеспечить только топор, удар которым по голове «выключает» человека практически беззвучно. Удавка на роль орудия убийства не годилась, очевидно, в силу недостаточных физических кондиций убийцы. Щуплый, невысокий Полуляхов был не уверен в своей способности использовать удавку с надлежащей эффективностью. Таким образом, мы не ошибёмся, если скажем: в данном случае главное достоинство топора в глазах убийцы заключалось в возможности совершать убийства беззвучно (или с минимальным шумом).

— Хотя преступник был отлично знаком с планировкой дома и размещением в нём жильцов, и даже был осведомлен о том, в каком направлении головой они ложатся спать, он не сумел убить первым ударом хозяина дома, самого опасного своего противника. Эта мелочь показывает насколько нетривиальной является задача ориентирования в полной темноте в незнакомом помещении и координации собственных движений в такой обстановке.

— Полуляхов никогда не работал лесорубом и никак не был связан с лесозаготовкой, однако эффективно использовал топор в качестве оружия. Его пример убедительно доказывает, что топор является мощным оружием даже в руках человек, который никогда ранее не убивал с его помощью, никогда специально не тренировался обращению с ним и не обладал специфическими навыками использования топора в работе. Очевидно, весь опыт обращения убийцы с этим орудием ограничивался сугубо бытовым его применением (колка дров для печи, разделка мяса на кухне).

— Массовое убийство, совершенное Полуляховым, было не первым убийством на его счету. Этот человек уже имел довольно богатый криминальный опыт, был судим и отбыл наказание, он вёл жизнь профессионального преступника.

— Заслуживает упоминания и отношение преступника к спиртному. Хотя Полуляхов любил весёлое времяпрепровождение, с удовольствием посещал публичные дома, рестораны, ярмарки и пр., тем не менее, допьяна он не напивался и никогда не пил, когда шёл «на дело». В его рассказе обращает на себя внимание следующая деталь: задушив дворника, Полуляхов налил водки Казееву, своему подельнику, а сам пить не стал. И раздражение его против дворника началось с того, что тот с удовольствием сел пить водку и есть предложенную ему колбасу — по мнению убийцы, серьёзный человек, идущий на серьёзное дело, не должен был так себя вести.

— Нельзя не сказать несколько слов о психотипе Полуляхова. На начальном этапе подготовки этого преступления произошёл инцидент, о котором преступник рассказал Дорошевичу, но последний вряд ли оценил важность услышанного. Суть случившегося сводилась к следующему: Полуляхов в вечернее время вёл наблюдение за домом судьи, благо освещенные окна позволяли составить представление о планировке здания, и присутствие постороннего под окнами не осталось незамеченным. Судья Семён Арцимович вышел из дома и грозно выругался. Полуляхова он не увидел — тот спрятался в кустах — но грозный окрик судьи вызвал у злоумышленника прилив ярости. Полуляхов признался Дорошевичу, что именно в ту минуту отбросил все сомнения и решил непременно Арцимовича убить. За что? Да за то, что тот позволил себе грязно ругаться. Полуляхов не терпел площадную брань и хотя много времени провёл в публичных домах и разного рода притонах, всегда выражался грамотно и формально вежливо. Того же самого он требовал от всех, с кем общался.

Этот феномен хорошо известен криминальным психологам. Некоторая часть деклассированных и откровенно опустившихся людей демонстрирует очень избирательную чувствительность к каким-то нюансам общения или поведения окружающих. У одного, например, это может быть нетерпимость к нецензурной брани, у другого — к откровенным фотографиям или рисункам, третий выходит из себя, если видит человека, сморкающегося двумя пальцами… Таких примеров можно привести много, думается, читатель понял о чём идёт речь. На первый взгляд, каждый из «триггеров» — раздражителей вроде бы понятен и хорошо объясним, действительно, каждый из нас согласится с тем, что сморкаться без использования платка или салфетки — это верх неприличия, матерная брань — нетерпима и оскорбительна для окружающих, а порнографические изображения — недопустимы для публичной демонстрации, но… вот тут-то и вылезает самое интересное «но»! Когда о правилах хорошего тона и нормах воспитания нам толкуют образованные, интеллигентные и всеми уважаемые люди — это одно, а вот когда правилам поведения начинают учить разного рода моральные уроды или, выражаясь мягче, люди отнюдь не эталонного поведения, то возникает диссонанс и ощущение чего-то ненормального. Ну в самом деле, Полуляхов мальчика убил 8-летнего, сначала угостил его яблоком и мармеладом, а потом голову разрубил… и эта скотина что-то там вещает про недопустимость ругани!

Криминальные психологи подобных моральных уродов, претендующих на роль хранителей традиций и педагогических ценностей, именуют метким словосочетанием «правый человек». Коннотация у него, разумеется, сугубо негативная и ироничная, поскольку «правый человек» прав только в своих собственных глазах. Люди эти обладают своего рода морально-этической дихотомией, они ретиво выпячивают некий недостаток, который видят у других, и его отсутствие ставят себе в заслугу, как бы говорят о себе любимом: «я-то ведь не такой, убедитесь сами!». Этот тезис они используют для самооправдания и оправдания своих поступков. В собственных глазах они не изверги, не моральные уроды — нет! — они совершенно нормальны, строгих правил, порядочны во всех отношениях, люди «со стержнем», так сказать. Эти люди живут в абсурдной системе ценностей, в которой всегда находят оправдание собственным гнусностям, при этом другим они не прощают даже малейших недостатков, вообще ничего не прощают!

Это очень интересный психологический феномен, который в разной степени присущ многим людям, но в своей крайней форме он выражается именно у закоренелых нераскаявшихся убийц. Дорошевич в своей книге их назвал «прирожденные убийцы», хотя не он автор этого понятия. Мне, скажу честно, это словосочетание не очень нравится и в своих очерках я стараюсь его не использовать, но спорить по этому поводу сейчас не вижу смысла, пусть эта категория преступников остаётся «прирожденными убийцами». Эти преступники всегда знают, что они — хорошие, а те, кого они лишили жизни — плохие. Почему именно? Да потому, что они за столом чавкали… ногти грызли… нецензурно выражались… ноги при входе не вытирали… молитвы громко шептали, или наоборот, смеялись во время молитвы… и после того, как они были убиты мир стал чище.

Полуляхов — «правый человек» и, сделав такой вывод, мы сразу многое про него поняли. Нам стало ясно, как работает механизм его самооправдания, как он программирует себя на совершение убийства, как он избегает нервных срывов и почему он обязательно убьёт снова.

Идём далее.

Через два десятилетия после убийства семьи Арцимовичей в другой части страны — в районе Москвы и в губерниях черноземной полосы — действовала банда переменного состава, возглавлявшаяся неким Василием Родионовичем Котовым. Бандиты совершали ограбления отдельно стоящих домов как в пределах населенных пунктов, так и в сельской местности. Их нападения растягивались на многие часы. Преступники проникали в дом обычно поутру, а покидали его в тёмное время суток. Перед уходом они убивали всех обитателей дома. Всё выглядело как классический грабёж, хотя, бросая ретроперспективный взгляд, нам следует признать, что картина происходившего была много сложнее.

Считается, что первое нападение бандгруппа совершила осенью 1917 г. в селе Островцы Гжатского уезда Смоленской области. Тогда выстрелами из револьвера оказалась убита семья церковного старосты числом 3 человека. Далее последовала череда нападений и убийств в самом Гжатске и его окрестностях. В декабре 1918 г. были ограблены, изнасилованы и убиты выстрелами из револьвера работница помещичьей усадьбы, расположенной в 4 км. от Гжатска, и её дочь — это было первое преступление, в котором проявился сексуальный мотив, хотя ни тогда, ни позже правоохранительными органами он не рассматривался в качестве определяющего. Постепенно география преступной деятельности банды Котова расширялась, данное обстоятельство, кстати, привело к тому, что нападения в разных городах и губерниях уголовный розыск молодой Советской республики между собою не связывал. Вплоть до ноября 1920 г. убийства совершались с использованием разнообразного огнестрельного оружия, что также мешало сделать вывод о действиях одной группы.

Но в декабре 1920 г. в Курске было совершено убийство семьи из 5 человек, причём для расправы использовался топор. В последующие месяцы и годы Котов со своими подельниками оставался верен сделанному выбору, отказавшись от применения пистолетов и ружей, и переключившись на использование холодного оружия рубящего и дробящего действия. Любимым орудием убийства стал топор, хотя по меньшей мере в двух нападениях бандиты воспользовались молотком, а один раз — весовой гирей, взятой в магазине. Гирю они вложили в полотенце и орудовали ею, как кистенем.

Данная деталь заслуживает быть отмеченной особо: преступники были прекрасно вооружены и имели возможность убивать жертвы быстро, тихо и с минимальными мучениями, но они явно отдавали предпочтение наиболее изуверскому и пугающему виду убийств, которые совершались на глазах пленников и явно были рассчитаны на их полное подавление.

Банда Котова отметилась рядом массовых убийств, удивляющих числом жертв. Так, например, в январе 1921 г. преступники в г. Курске зарубили топорами китайскую семью и пришедших к ней в гости друзей, всего погибло 15 человек! В июне 1922 г. в Боровском уезде Калужской области аналогичным образом была убита семья из 16 человек.

Общее число убитых этой бандой точному определению не поддаётся, сам Котов в период следствия сознался в причастности к умерщвлению 116 человек, но следует иметь в виду, что он не был до конца откровенен. Главарь, понимая, что будет расстрелян, не спешил сознаваться и каяться, скрывал подельников, явно многое умалчивал и вообще держал себя по воровским «понятиям». Не подлежит сомнению, что личный мартиролог Котова очень велик и этого изувера надлежит с полным основанием отнести к числу самых кровавых уголовных убийц новейшего времени.

Разоблачили Котова во многом благодаря удачному стечению обстоятельств. 2 мая 1922 г. в районе железнодорожной станции «Шаликово» Можайского уезда Московской области (тогда — губернии) была убита семья хуторянина Поздняка из 8 чел. Кроме крестьян жертвами стали 3-е мужчин, никак с ними не связанные. Как выяснилось в ходе следствия, это были охотники, проходившие мимо дома и задержанные убийцами, выдававшими себя за работников милиции, якобы проводящими обыск. Охотников заманили в дом под тем предлогом, что надлежит поприсутствовать при обыске и подписать протокол, после чего разоружили, связали и казнили вместе с членами семьи Поздняка.

О деталях случившегося сотрудникам уголовного розыска сообщила 11-летняя Христина Поздняк. На протяжении многих часов девочка наблюдала за «обыском» грабителей, видела, как в дом привели охотников, как преступники стали выносить на улицу тюки с награбленным имуществом. Девочка сообщила, что все 11 человек, связанные по рукам и ногам, находились в одной комнате, и преступники начали убивать их одного за другим, даже не пытаясь скрыть расправу от пленников. В момент совершения убийства, когда поднялся всеобщий крик и связанные люди попытались буквально расползтись кто куда, Христина к своему счастью заползла под кровать и неожиданно провалилась под подгнившие доски пола. Убийцы видели, что девочка исчезла под кроватью и принялись её искать, для чего сначала отодвинули кровать, затем подняли несколько половиц и стали осматривать подпол, освещая темноту фонарями. Христина, хотя и была крепко связана, сумела отползти за выступ фундамента печи и осталась не замечена — это спасло девочке жизнь.

Христина Поздняк сообщила сотрудникам уголовного розыска описания преступников, которых хорошо рассмотрела. Это дало первую надёжную зацепку, а вскоре появилась и вторая.

Через две недели — 15 мая 1922 г. — случившееся возле железнодорожной станции «Шаликово» повторилось возле другой железнодорожной станции — «Нара» в Наро-Фоминском уезде Московской губернии. Расстояние между местами совершения преступлений составляло немногим менее 25 км. Там при очень схожих обстоятельствах оказалась умерщвлена семья крестьянина Иванова численностью 13 человек. Один из потерпевших, смертельно раненый Николай Иванов, несмотря на тяжёлую черепно-мозговую травму, несколько раз приходил в сознание и сумел дать важные показания сотрудникам уголовного розыска. Так правоохранительным органам стало ясно, что разные преступления совершены одними и теми же людьми и в окрестностях Москвы орудует исключительно опасная банда.

Непосредственная развязка последовала после того, как в октябре 1922 г. на Котова донёс один из членов банды, некий Иван Крылов. Последний был арестован за грабёж, никак не связанный с делами Василия Котова. Опасаясь смертной казни, Крылов попросил прокурора о снисхождении и… «заложил» своего дружка и патрона.

Василий Котов родился в 1885 г., отец его был алкоголиком с уголовным прошлым, за кражу он пробыл в местах лишения свободы 4 года. В семье было 5 детей и все мальчики, что следует признать нетипичным. Первый раз будущий убийца попал под суд в 1904 г. за хищение из кассы трактира, в котором работал. Это примерно то же самое преступление, за которое Полуляхов был изгнан из семьи. До революции 1917 года Василий Котов был судим 4 раза, но в этом месте следует подчеркнуть, что его всегда обвиняли в совершении ненасильственных преступлений.

О личности этого преступника мы можем составить вполне определенное впечатление на основании воспоминаний о нём, принадлежащих известному отечественному психиатру, одному из создателей российской криминальной психологии, Сергею Викторовичу Познышеву. В своей книге «Криминальная психология. Преступные типы. О психологическом исследовании личности как субъекта поведения вообще и об изучении личности преступника в частности» он довольно подробно рассказал о Котове, которого обследовал перед судом в порядке производства судебно-психиатрической экспертизы. Кстати сказать, Познышев также проводил экспертизы Серафимы Винокуровой, сожительницы Котова, и Сергея Гаврилова, второстепенного участника банды из её переменного, скажем так, состава.

Процитируем некоторые из самых выразительных характеристик, которые опытный психиатр дал жестокосердному убийце: «От его кровавых преступлений веет таким бессердечием, такой спокойной и непоколебимой жестокостью, что с трудом верится, чтобы душевно-здоровый человек мог совершать их с такой настойчивостью и организаторской ловкостью, которой все они отличаются. А между тем врачебное исследование не обнаружило у Котова никаких признаков нервных или душевных болезней. Он — не эпилептик и не сумасшедший. В его внешности нельзя уловить никаких признаков вырождения. На вид, это — человек, ничем не отличающийся от обыкновенного прасола или мелкого лавочника, на которого он похож своею внешностью. Он — среднего роста. Обыкновенное лицо. Тонкий нос с горбинкой. Холодные, серо-зеленые глаза. Лицо — спокойное, не склонное к улыбке, с выражением сдержанности и сосредоточенности. Это лицо — не располагает к себе, но и не отталкивает. Оно — вовсе не говорит о той поразительной жестокости, которою веет от его преступлений.»

Познышев обстоятельно описал отношение убийцы к тому, что тот творил: «Котов сразу выделяется как морально очень ограниченная, но цельная личность, как человек решительный, безжалостный, не способный ни на какие отступления или колебания ради каких-либо сентиментальных побуждений. Его кровавые дела, по-видимому, действительно, в его глазах были чем-то обыкновенным и не производили на него никакого впечатления. Стоны мольбы и просьбы жертв его только злили и вызывали с его стороны грубую брань. На него самая картина убийства не производила никакого смущающего, способного хоть сколько-нибудь поколебать, впечатления.

Правда, он мне говорил, что во время убийства был в возбуждении, и на вопрос, что это за возбуждение и почему оно у него являлось, ответил: «все-таки некрасиво». Этим он хотел сказать, что чувствовал моральное безобразие этих поступков, но я имею основание полагать, что этот ответ он дал, приноравливаясь к собеседнику, с целью лучше выглядеть в его глазах.

На самом деле его возбуждение, вероятно, имело не моральный источник, а садистский характер. На такую мысль наводит многое.

Во-первых, он убивал многих лиц, которых «для дела» убивать не было надобности, например, замеченных прохожих, которых не было оснований бояться встретить потом, случайных свидетелей, которые прошли бы, ничего не заметив, младенцев 2–3 лет, в одном случае даже 9 месяцев, которые, конечно, никого «опознать» не могли. Во многих случаях можно было просто украсть, никого не убивая. Но, по-видимому, Котов и, может быть, еще более Морозов во время «дела» приходили в состояние возбуждения, при котором им приятно было убивать, и они стремились убить как можно более, не только всех, кто находился на месте преступления, но и около. В одном месте они убили даже кошку, чтобы ничего живого в доме не оставалось.

Во-вторых, поведение его до момента убийства, когда в течение многих часов рассматривалось и разбиралось имущество жертв, и поведение после некоторых убийств, когда они тут же на месте преступления, перед отъездом, с аппетитом закусывали, говорит, что настроение их во время убийства было спокойно деловитое, без смущающего волнения, проистекающего из каких-либо отголосков добрых чувств. Да и Винокурова не говорила, чтобы сам Котов испытывал страх или смущение от своих преступлений.»

Котов не был алкоголиком и пил очень умеренно, можно сказать, символически. Перед тем, как приступить к убийству связанных людей, он наливал всем участникам бандгруппы водки — четверть штофа. Штоф — это чуть более 1,2 литра, а четверть, соответственно, 300 гр. В нападениях участвовали обычно 4–6 человек, т. е. каждый из бандитов выпивал немногим более 50 гр. водки. Понятно, что подобная выпивка являлась данью традиции, скорее своеобразным ритуалом, нежели способом добиться алкогольного опьянения.

Общая схема совершения преступлений имела следующий вид: «Приходили, связывали людей, увязывали вещи, причем на процедуру отбора и увязки вещей тратили, иногда много часов, так что, придя на хутор утром, уезжали с награбленным на лошади убитых, поздно вечером, иногда — ночью. Во все время отбора вещей связанные сидели где-нибудь в чулане, затем, перед отъездом их выводили, сажали в ряд и разбивали им головы. Били топорами, иногда молотком, в одном случае — гирей по голове, иногда стреляли. Для убийства надевали особый брезентовый халат. Заботливо удаляли связанные узлы награбленных вещей с места убийства, чтобы на них не попали брызги крови и частицы разбиваемых голов жертв. Иногда женщины перед убийством насиловались, хотя насиловал ли их сам Котов или лишь его соучастник — Морозов, — осталось невыясненным.»

Момент этот очень интересен. Котов сошёлся с Серафимой Винокуровой в декабре 1921 г., менее чем за год до своего разоблачения. В период с осени 1917 г., когда он стал совершать грабежи с убийствами, до декабря 1921 г. Котов не имел постоянных отношений с женщиной, хотя в молодости был женат и даже стал отцом. Сложно представить, чтобы он проводил эти годы в воздержании, всё-таки, ему не было ещё и 40 лет и потенцию он имел нормальную. По-видимому, изнасилования жертв он совершал, но в период следствия и в суде посчитал нужным это отрицать. Почему он так себя повёл, понять несложно: быть осужденным грабителем-убийцей по воровским понятиям намного почётнее, нежели насильником-убийцей. Потому Котов имел все резоны валить изнасилования на своего главного подельника Ивана Морозова, тем более, что тот ко времени суда уже был мёртв.

Хотя в истории отечественного правосудия Василий Котов остался как грабитель, мы имеем полное право считать, что сексуальная подоплёка в его криминальной активности существовала. Корыстный мотив мог лишь маскировать и дополнять сексуальные запросы убийцы.

Познышев в следующих выражениях описал круг интересов преступника: «Культ чувственных удовольствий был у него скрыт под видимой сдержанностью, да и круг этих удовольствий не отличался у него большим разнообразием. Он хотел, конечно, сытно и в довольстве пожить, и ради этого совершал свои кровавые преступления, но особой наклонности к широким кутежам с бахвальством и с угощением массы приятелей, с шумным пьяным разгулом в притоне у него не было. Он любил выпить и вкусно поесть, но любил делать это у себя дома и не как-нибудь «безобразно» пьянствовать. Он не любитель ходить по гостям, да и у себя гостей принимать не охотник. Он любил побыть дома, поскольку позволяли «дела». С удовольствием жил бы на одном месте, но «положение мое, — говорил он, — было перекидное». Поторговав днём на рынке награбленным добром, он любил вечером попить у себя дома чайку, пойти с Винокуровой в кинематограф и тому подобные сравнительно невинные развлечения.

Особенно любимых развлечений у него не было. Про себя он говорил, что он «не скучный, не мрачный, а так — средний». Этим он хотел сказать, что не склонен к тяжелым душевным переживаниям и к шумным удовольствиям и смеху, а к сдержанному, удовлетворению своих чувственных потребностей.

Состояние духа у него обыкновенно бывало ровное, спокойное, и на вопрос, как он вообще себя чувствовал прежде и теперь, он отвечал, что чувствовал и чувствует себя хорошо, лишь иногда он испытывал не то грусть, не то скуку, но это были мимолетные состояния, не омрачавшие надолго его существования.

Никаких тревожащих или кошмарных снов он, по его словам, никогда не видел. На мой вопрос о жалости к убитым и о раскаянии он просто ответил, что жалости не испытывал и не раскаивался; «ведь это было бы бесполезно», — добавил он.

За половыми наслаждениями он, по-видимому, особенно не гнался. Семейная жизнь его не удалась. Он давно оставил жену, на которой еще юношей женился в деревне, и потерял ее из виду; от жены у него была дочь. В дальнейшей жизни у него были лишь мимолетные связи с женщинами, продолжительных сожительств не было. Любить он ни одной не любил. Следы некоторого чувства у него можно было заметить лишь в отношении Винокуровой; какая-то привязанность, не сильная и не яркая, у него к ней была. Об этом говорят его некоторые заботы о ней и в прежней их жизни, и в заключении. Нежен с ней — и по его словам, и по её сообщению, — он не был, но и грубо не обращался. На вопрос, бил ли он её, он ответил: «нет, она и так подчинялась». И, по-видимому, эту покорность её он, прежде всего, в ней ценил. На вопрос, могла ли она не подчиняться, он сдержанно, но строго ответил: «должна подчиняться». И из тона этого ответа, и из общего впечатления, им производимого, ясно, что не подчиняться такому человеку Серафима не могла.

Котов, несомненно, человек сухой и не экспансивный: в нежных формах он своей некоторой привязанности к Винокуровой не проявлял, но по известным заботам о ней об этой привязанности заключить можно. (…) С ней он был сдержан, суров, но не дрался. Однако на один из моих вопросов, что бы он сделал, если бы Винокурова в каком-либо случае не подчинилась, стал ли бы её бить, он спокойно ответил: «могло случиться».

На протяжении практически всего периода активности банды — т. е. с конца 1917 года по сентябрь 1922 — Котов действовал в паре с Иваном Морозовым, убийцей, осужденным на 15 лет каторжных работ ещё до Февральской революции. События 1917 года подарили Морозову свободу, а случай свёл с Котовым. Интересно то, как подельники расстались. Произошло это 23 сентября 1922 г. — в тот день Котов застрелил Морозова.

Эта развязка представляется на первый взгляд неожиданной и заслуживает того, чтобы сказать о ней несколько слов. В тот день друзья-подельники просидели в засаде возле железнодорожной станции «Апрелевка», расположенной юго-западнее Москвы, рассчитывая ограбить какого-либо солидного гражданина. День, однако, не задался — престижные граждане со стороны железной дороги так и не появились. Многочасовое ожидание вызвало крайнее раздражение Котова, которое усугубилось болтливостью Морозова. На самом деле, Морозов, по-видимому, разговаривал как обычно, и гнев Котова оказался связан именно с отсутствием подходящей для ограбления жертвы, но на допросе Василий объяснил свою расправу именно несдержанностью дружка. Как бы там ни было, он вытащил револьвер, да и пресёк жизненный путь негодяя, во всём похожего на него самого.

Этот приступ гнева может показаться тем более странным, что Василий Котов и во время следствия, и во время судебно-психиатрической экспертизы показал себя человеком сдержанным, умеющим контролировать эмоции и прекрасно управляющем своей волевой сферой. И вдруг такое! Однако противоречие это кажущееся, его легко понять, если согласиться с тем, что Котов являлся садистом в крайней степени, таким, который получал высшее удовольствие от сознания власти над чужой жизнью. Это понятие намного шире традиционного представления о сексуальном садизме. Убивая других людей, Котов принимал на себя функцию Бога, и осознание собственной безграничной власти доставляло ему больше удовольствия, чем физиологическая разрядка в процессе полового акта. Именно по этой причине Котов и Морозов убивали людей на глазах родственников — делалось это для того, чтобы в последние минуты жизни жертвы вызвать наибольший страх. Подобное запугивание доставляло убийцам главное удовольствие от того, что они делали.

Можно сказать так: они принимали на себя роль палачей и упивались этим. Их нервная система откликалась на раздражители, связанные с чужим страхом, болью и умерщвлением, вбрасывая в кровь гормоны удовольствия. Понятно, что в 1920-х гг. никто не понимал этого нейрофизиологического механизма, да и сами гормоны были открыты лишь немногим ранее, поэтому такого объяснения никто дать не мог. Когда 23 сентября Котов не обнаружил подходящую жертву и не получил долгожданную порцию удовольствия, он нашёл выход неожиданный, но логичный — застрелил Морозова. И объяснил содеянное самому себе, подельникам и сотрудникам уголовного розыска вполне рациональным мотивом, дескать, болтлив стал дружок, водку начал пить…

То, насколько ужасно выглядела расправа Котова над связанными людьми, даёт представление история, рассказанная во время следствия Сергеем Гавриловым, участником нескольких нападений банды в 1921–1922 г. По своей уголовной специализации последний являлся карманником и привлекался Котовым лишь для помощи в переноске вещей. Гаврилов выступал в качестве грубой рабочей силы, надёжной и не задающей лишних вопросов, сам Сергей никого не бил, не убивал и даже не связывал. Его соучастие выражалось конкретно в том, что он входил в дома, когда поступала соответствующая команда, забирал уже увязанные для переноски тюки с имуществом жертв и относил их к телегам, стоявшим в некотором отдалении. При этом Гаврилов знал, что люди в тех домах, куда он заходит, будут убиты и даже видел изрубленные тела. В феврале 1922 г. Гаврилов принял участие в очередном нападении банды, имевшем место в Москве на Поклонной горе. Тогда была убита семья Морозовых числом 6 человек (жертвы — однофамильцы Ивана Морозова — с убийцей никак не связаны). Гаврилова позвали в дом, чтобы выносить вещи в ту минуту, когда убийство только началось. Сергей Гаврилов, увидев как Иван Морозов разрубает топором голову хозяину дома, закричал от страха и бросился под кровать. Подельники со смехом вытащили его за ноги и успокоили «ладно-ладно, чего ты испугался?»

Эта мелкая деталь очень выразительно показывает ту степень непередаваемой жути, которую вызывает в большинстве обычных людей вид разрубания топором живого человека. Это действительно ужасная расправа и реакция Сергея Гаврилова, человека достаточно грубого, невоспитанного и нечувствительного, совершенно нормальна. Ещё раз повторим то, что на разные лады неоднократно констатировалось выше: убить человека топором — это очень неординарный выбор, для такого надо иметь вполне определенную потребность поступить именно так и никак иначе.

Какие же черты личности Василия Родионовича Котова нам следует выделить, опираясь на известную информацию о его преступлениях и тот психологический портрет, который оставил нам Сергей Познышев? Пойдём по порядку:

— До того, как совершить первые убийства с использованием топора, Котов уже имел серьёзный уголовный опыт, был четырежды судим и совершал убийства, расстреливая жертвы из огнестрельного оружия. Топором Котов стал пользоваться в возрасте 35 лет (его самого казнили в 38).

— Убийство с использованием топора носило ритуализованный характер. Оно совершалось в конце нападения, после того, как жертвы на протяжении многих часов мучились от неопределенности своей дальнейшей судьбы. На протяжении этого времени они молили злоумышленников о пощаде, их подвергали унижениям и насиловали. Убийство совершалось на глазах ещё живых пленников. Котов и Морозов перед тем как пустить в ход топор одевали специально подготовленные халаты, призванные защитить их одежду от брызг крови. Совершенно очевидно, что расправа над связанными людьми воспринималась убийцами как своего рода кульминация всего нападения и являлась действием, продиктованным вовсе не необходимостью, а внутренней потребностью преступников.

— Котов отрицал наличие сексуального мотива в собственных действиях, хотя следствие не сомневалось в том, что во многих эпизодах жертвы женского пола подвергались изнасилованиям. Котов настаивал на том, что все сексуальные действия связаны с его подельником Иваном Морозовым, убитым к моменту раскрытия банды. Независимо от того, правду ли говорил Котов, или же сваливал свою вину на уже мёртвого дружка, мы можем уверенно констатировать, что сексуальный мотив не являлся для убийц приоритетным, если он и существовал, то находился в ряду прочих. Главное в мотивации Котова — это убийство ради убийства, ощущение своей безраздельной власти над чужой жизнью, то, что можно назвать «игрой в Бога». Начав убивать, Котов входил в умоисступление, своеобразный угар, в котором, по-видимому, не полностью владел собою. Отсюда и убийства малолетних детишек и «казнь» кошки, и захват совершенно посторонних людей, проходивших мимо дома, ставшего местом преступления… Котов — классический убийца-«дейстройер» 13и это хорошо объясняет выбор топора в качестве орудия совершения убийств.

— Преступник не был алкоголиком и пил мало. Может быть, он позволял себе отдохнуть после трудного дня и пропустить пивка или водочки, но на совершение преступления он отправлялся трезвым и того же требовал от подельников. Его традиционные «четверть штофа на всех» — это чисто символическая норма, ни о каком безудержном пьяном угаре от подобного количества выпитой водки не может быть и речи.

— Котов жил в устоявшейся системе ценностных представлений. Познышев никогда не характеризовал его как «правого человека», но мы вряд ли ошибёмся, если назовём его так. Преступник твёрдо знал, как должна себя вести «его» женщина, какие правила должны соблюдать подельники, в тюрьме и быту он декларировал свою безоговорочную приверженность «воровским понятиям».

— Котов вёл жизнь профессионального преступника, т. е. на протяжении многих лет нигде не работал и зарабатывал деньги продажей вещей, добытых грабежом. У него имелись свои каналы сбыта подобного «товара» в разных городах центральной России. Примечательно, что Котов убил двух знакомых скупщиков краденого вместе с их семьями — эта мелочь, кстати, великолепно показывает его приверженность «воровской этике». Декларируя на словах «браток всегда спасёт братка», Котов обращался со своими «друзьями» — «товарищами» — «братками» как с расходным материалом. Впрочем, нас в данном случае интересуют не нравственно-этические вопросы — тут по мнению автора всё совершенно очевидно — а нечто иное. Котов в повседневной жизни не работал с топором и не имел профессиональных навыков такой работы.

Другим случаем убийства с использованием топора, представляющим для нас интерес, является преступление, совершенное в декабре 1959 г. в Западной Австралии, в городе Коттесло. Преступником явился австралийский серийный убийца Эрик Эдгар Кук — очень необычный человек, к сожалению ныне позабытый даже в странах Запада, а в России совсем неизвестный. Большой очерк — объёмом более 270 тыс. знаков — посвященный его жизни и преступлениям, написан автором в первой половине 2020 г. Под названием «Бог шельму метит» он размещён в открытом доступе на авторском сайте «Загадочные преступления прошлого», если вы его не читали, то автор настоятельно рекомендую это сделать, поверьте, история Эрика Кука стоит того, чтобы на неё потратить время.

Родился он в феврале 1931 г. с дефектом, известным под названием хейлосхизис или, если выражаться по-простому, «волчья пасть». Дефект этот является не только косметическим, но и имеет важное значение для правильного развития ребёнка, т. к. влияет на дыхание, употребление пищи, речь и пр. Поэтому хейлосхизис подлежит безусловному устранению хирургическим путём. Эрика прооперировали, подкорректировали верхнюю челюсть, но следы операции были заметны всю его жизнь. Наличие шрама, обезобразившего верхнюю челюсть, Кук не раз использовал к собственной выгоде, объясняя собственное девиантное поведение тем, что сверстники, мол де, его не любят и унижают, а так-то он сам по себе парень хороший и безобидный. И объяснения эти довольно долго позволяли Куку вводить в заблуждение всех окружающих — не только школьных педагогов, но и детективов, и судей.

Кук являлся патологическим лгуном, он врал всю жизнь всем. В детские годы он рассказывал, что занимается воровством для того, чтобы помочь матери свести концы с концами. Когда подрос и понял, что рассказы про несчастную маму уже не вызывают у окружающих отклика, принялся рассказывать байки иного рода. Например, весной 1963 г. хозяин дома поймал Кука на воровстве, а тот, не моргнув глазом, поведал ему о голодающих детишках, так убедительно, что даже прослезился! Рассказ этот так растрогал владельца обворованного к тому моменту дома, что тот вытащил продукты из холодильника и отдал их вору…

Вот у кого следует учиться театральному искусству!

Не будет ошибкой назвать Эрика клептоманом, воровать он начал едва стал ходить. В 6 лет его уже поймали на краже денег у учительницы, которая после этого инцидента отказалась работать с мальчиком и того пришлось переводить в другую школу.

Основной криминальной специализацией Кука являлось воровство. Когда его в конце концов поймали и детективы добились полного сознания, Эрик признал «за собой» около 300 случаев угонов автомашин и хищений из домов. Кук никогда не занимался спортом и был довольно неловким человеком, но воровать он научился неплохо. Помогла ему в этом своеобразная «толстокожесть» и безэмоциональность — он без особого волнения влезал в понравившиеся дома даже в тех случаях, когда там находились люди.

Кук был безусловным дегенератом, в самом чистом ломброзианском виде, без всяких оговорок и поправок на политкорректность. Отец его — Вивиан (Vivian Cooke) — крупный, крепкий мужчина, работал долгое время на заводе по изготовлению сельскохозяйственной техники. Впоследствии он перешёл на работу в автосалон, где занимался предпродажной подготовкой машин. Наверное он был неплохим слесарем, но его достоинства этим, пожалуй, и исчерпывались. Ему не нравилось собственное имя, казавшееся слишком женоподобным, и он требовал от окружающих, чтобы его называли Сноуи (Snowy). Наверное, он считал самого себя крутым и брутальным мужиком, но как это часто бывает с лицами данной категории, в действительности он являлся обычным быдлом и алкоголиком. В пьяном угаре Сноуи становился жесток, от него перепадало всем членам семьи. Дом держался на матери — Кристине — которая практически всю жизнь проработала горничной в гостиницах или уборщицей в различных организациях. Из мест её работы известны два отеля, кондитерская фабрика и буфет в редакции газеты — понятно, что во всех случаях это была работа низкоквалифицированная и малооплачиваемая.

Отношения супругов носили характер совершенно ненормальный, причём ненормальность обуславливалась обоюдными странностями. Папа, как было отмечено только что, являлся алкоголиком и жестоким чудаком — с лицами этой категории всё, в общем-то, понятно, этих персонажей легко распознать и большой загадки они из себя не представляют. Но не без чудес в голове была и мама Эдгара. Кристина не делала тайны из того, что муж бьёт её и детей и по этой причине ей периодически пытались помогать разные люди: полицейские, адвокаты, социальные работники, соседи, родственники… Кристина помощь неизменно отвергала. Даже когда адвокаты предлагали помощь совершенно бесплатно, женщина отказывалась уходить от своего буйного муженька.

Полиция трижды возбуждала против Вивьена уголовные преследования — каждый раз причиной для них являлись побои жены и детей — и трижды Кристина вставала на защиту мужа, требуя закрыть расследования! В 1952 г. она попала в больницу после особенно жестоких побоев, Сноуи тогда сломал ей 3 ребра и одно из них проткнуло лёгкое женщины. Подобное ранение следовало расценивать как тяжкий вред здоровью, Кристине был назначен бесплатный адвокат, полиция приставила к ней охрану и алкоголический муженёк мог реально заехать в казённый дом всерьёз и надолго, но… Кристина заявила, что претензий к мужу не имеет, и вообще ранение оказалось случайным и никто ни в чём не виноват!

Кристина Кук являлась классической жертвой домашнего насилия и, положа руку на сердце, нельзя не отметить того, что лица этой категории не вполне адекватны и здоровы. Наверное, эти слова могут кого-то обидеть, но не признавать очевидную истину нельзя. У Кристины в голове явно гнездился какой-то мазохистский комплекс и она, страдая от своего быдло-мужа, одновременно его любила. Потому что иных причин жить более 30 лет с таким жестоким и опасным идиотом просто не отыскать. Прожила бы она, кстати, и дольше, но Сноуи, состарившись и лишившись последних остатков потенции, потерял к жене всякий интерес и сам выгнал её за порог.

Как видим, родители серийного убийцы являлись людьми с серьёзными психологическими проблемами, что не могло не отразиться на Эдгаре, старшем сыночке (всего же в семье было трое детей). Про «волчью пасть» было написано выше, но помимо этого дефекта, кое-как подправленного врачами, у Эдгара имелись и иные. Против них хирурги были бессильны. Эрик Кук обладал редкостным даром падать и ударяться головой о твёрдые предметы. Смеяться не надо — это не метафора и не шутка, написанное следует понимать буквально. Эрик умудрялся перманентно увечиться, причём увечиться там и так, где и как обычный человек возможностей для членовредительства не нашёл бы. Или, по крайней мере, счастливо избежал бы телесных повреждений. Кук так не умел…

Дабы читателю стало понятно, что имеет в виду автор, перечислим некоторые из травм, полученные Эдгаром всего за 2 года — с 1945 г. по 1947 г. — после того, как он оставил школу и стал работать:

— Ему на лицо упала лебёдка, сломав нос.

— Остановившись возле парового молота, он получил ожог лица паром.

— Проходя по помещению гаража, он упал в яму, на дне которой находился автомобильный двигатель. С подозрением на перелом позвоночника его доставили в больницу, где выяснилось, что с позвоночником всё в порядке, но получена тупая травма брюшной полости.

— После лечения Кука в больнице, профсоюз отправил его для укрепления здоровья в подростковый лагерь в сельской местности. Оттуда Кука привезли обратно в больницу после укуса ядовитой змеи.

— Не умея толком плавать, Эрик нырнул в реку с моста, возвышавшегося на 12 метров над водой, ударился головой о дно и едва выплыл. Четыре дня он ходил с больной головой, которую не мог повернуть, пока его не отвезли в больницу.

Таких инцидентов было очень много — это не шутка автора и не преувеличение, Эрик Кук напоминал героя Чарли Чаплина, с той, правда, разницей, что бился и ударялся он не на экране кинотеатра, а в реальной жизни. Череда спотыканий, однажды начавшись, не прекращалась очень долго. Достаточно сказать, что за 7 месяцев работы учеником кузнеца в железнодорожных мастерских, Кук умудрился получить 9 (sic!) оплачиваемых больничных листов! Впоследствии, кстати, Кук очень обижался на то, что администрация железной дороги оплачивала его «больничные листы» с понижающим коэффициентом, то есть выплачивали не всю ставку ученика, а только её часть. Учитывая, что он больше болел, нежели работал, нельзя не удивляться тому, что такому ученику вообще что-то платили!

Все эти спотыкания, соударения, самотравмирование на ровном месте и прочие фокусы со здоровьем выглядели до такой степени странными, что врачи заподозрили серьёзные вывихи в высшей нервной деятельности юноши. Причём мистификации, симуляции или умышленное членовредительство можно было исключить — с Куком действительно происходило нечто такое, что врачи затруднялись объяснить. Так, например, однажды Кука доставили в больницу ввиду остановки дыхания, тот пробыл без сознания около 45 минут, его дыхание то останавливалось, то возобновлялось без видимой причины. Симулировать такое было совершенно невозможно! Врачи заподозрили гнойный абсцесс в носовых пазухах, но тщательный осмотр показал, что физически Кук совершенно здоров!

Сам Эрик рассказывал врачам, что с ним периодически происходят «какие-то приступы», которые он толком объяснить не мог. В конце концов доктора склонились к предположению, что в мозгу юноши растёт опухоль и даже примерно определили где именно. Было решено провести краниотомию — трепанацию свода черепа — для оценки состояния мозга. Операция была проведена в феврале 1947 г. и никаких органических патологий не обнаружила.

Самое смешное заключается в том, что Кук после операции заявил врачам, что чувствует себя «намного лучше» и «припадки» его прекратились. Подобное «улучшение» самочувствия на фоне отсутствия какого-либо реального лечения, свидетельствует о том, что объективно Кук был здоров с самого начала и расстройство его здоровья носило психосоматический характер. Проще говоря, молодой Эрик был истериком, чья легко возбудимая психика работала во вред собственному же здоровью.

Хотя операция и «помогла» Куку, неприятности со здоровьем не прекращались. В сентябре 1947 г. он встал на защиту матери, избиваемую отцом, последний толкнул сына, тот ударился головой о стену, потерял сознание и на 3 недели уехал в больничку.

В декабре 1947 г. ситуация повторилась. Кук, работавший помощником кузнеца в ж/дорожном депо, любил развлекаться тем, что кидал куски карбида кальция в чан с водой и наблюдал за происходившей химической реакцией (бурное образование ацетилена). Наставник несколько раз делал замечания ученику, говоря, что это не игрушка и вообще-то довольно опасная реакция, но все эти разговоры пролетали как мелочь мимо кассы… Когда в очередной раз косорылый дурень решил развлечься с карбидом, кузнец в сильном раздражении схватил Кука за голову и резко пригнул её, намереваясь сунуть в воду. Кук дёрнулся, ударился головой о край бочки, потерял сознание и… в очередной раз уехал с сотрясением мозга в больницу.

Из больницы он вернулся к тому же мастеру, который заявил, что откажется от наставничества и добьётся его увольнения, если Кук опять возьмёт «больничный лист». Эрик понял всё правильно — в августе 1948 г. он сунул кисть левой руки под паровой молот, расплющил кости, но «больничный» брать не стал и продолжил ходить на работу, где обходился одной рукой. Понятно, что Кук ввиду собственной бестолковости не смог надлежащим образом оказать самому себе первую помощь, а к окружающим за помощью он тоже предпочёл не обращаться. В конце концов в тканях травмированной руки возник серьёзный абсцесс и Кук заехал-таки в больничку всерьёз и надолго.

Пока он лечился, кузнец добился его увольнения, заявив, что приключения этого юноши в горячем цеху закончатся либо убийством кого-то из рабочих, либо самоубийством. Удивительно, конечно, что подобного клоуна вообще взяли на такую работу, по-видимому, работник отдела кадров не знал русских поговорок на эту тему, вроде, «Бог шельму метит» или «глаза — зеркало души». А жаль, знание русской народной мудрости, в которой можно почерпнуть немало психологически точных наблюдений и суждений, помогает избегать серьёзных ошибок!

Чтобы закончить подзатянувшийся экскурс на тему здоровья Эрика Кука, заметим, что падать и увечиться он с энтузиазмом продолжал и после 1947 г. Например в марте 1960 г. — т. е. уже в возрасте 29 лет — он умудрился в очередной раз упасть с высоты 4 метра, снова получить сотрясение мозга, опять сломать 2 ребра, по-прежнему повредить поясницу и как в старые добрые времена невесёлой юности заехал в больничку на 10 дней. То есть краниотомия хотя и помогла ему избавиться от «затемнения разума», но на координации движений сказалась мало. Точнее, никак не сказалась.

Эрик был равнодушен к спиртному. В последние пару-тройку лет перед финальным арестом, отправившим его на виселицу, Кук взял моду регулярно ходить по ресторанам и в боулинг, его воровской доход в то время вполне позволял вести ему «клубную» жизнь. Однако даже тогда он практически не пил и проводил вечер со стаканом безалкогольного напитка в руках — эта деталь известна с абсолютной надёжностью, поскольку компания Кука по боулингу допрашивалась полицией и в суде.

Нельзя не отметить того, что Кук на протяжении почти 10 лет успешно изображал из себя верующего человека и являлся прихожанином методистской церкви. Когда стало известно, что он даёт следствию признательные показания и сознаётся в убийствах нескольких человек, методистские священники добились встречи с ним в тюрьме, дабы лично получить подтверждение тому, что его признания добровольны и соответствуют истине. Кук подтвердил и то, и другое.

Именно общение с методистами дало ему очень много в плане наработки навыков социальной мимикрии. Будущий убийца понял, что костюм, галстук и лёгкий запах одеколона значат очень много для того, чтобы окружающие положительно тебя воспринимали. Кук никогда не порывал с методистской церковью, хотя совершенно очевидно, что никаких серьёзных религиозных чувств он никогда не испытывал.

Институт брака в середине XX столетия являлся важным индикатором нормальности и успешности, особенно в странах, не перенёсших подобно Советскому Союзу кардинальной ломки общественных отношений и мировоззренческих ценностей. Надо ли удивляться тому, что Кук женился и даже умудрился стать отцом 7 детей? Первый ребёнок родился слабоумным — наверное, эта деталь никого из читателей особенно не удивит.

Необычность Эрика Кука как серийного убийцы кроется в том, что свои преступления он совершал в очень разной манере.

Само понятие «серийности» предполагает наличие в различных криминальных эпизодах жёстко детерминированных однотипных деталей, служащих указанием того, что эти преступления совершены одним и тем же лицом. Деталей таких довольно много — часть из них связана с процессом выбора преступником жертвы, места и времени совершения посягательства, часть — с поведением злоумышленника до, во время и после нападения, выбором предпочтительного оружия и способ обращения с ним и т. п.

Эрик Эдгар Кук. Очень необычный серийный убийца, на протяжении ряда лет — с января 1959 г. по август 1963 г. — совершавший преступления в очень несхожей манере. Был повешен в 1964 г., его казнь явилась последним приведенным в исполнение смертным приговором в истории Австралии.

Есть, разумеется, в действиях серийных преступников определенная вариативность, проистекающая как из условий совершения конкретного нападения, так и обусловленная попытками усовершенствовать выбранную модель преступного поведения, но обычно подобная вариативность отмечается в первых эпизодах и приблизительно после 3–4 нападений минимизируется. Преступник находит оптимальную с его точки зрения модель осуществления своего замысла и следует ей с минимальными отклонениями, которые можно объяснить, как правило, либо независящими от него причинами, либо случайными обстоятельствами.

У Эрика Кука всё было не так! Первую свою жертву он забил фонариком в ходе напряженной рукопашной схватки, в которой едва сумел победить. Вторую жертву он зарубил топором, о чём будет сказано ниже. В дальнейшем он, сидя за рулём угнанного автомобиля, совершал наезды на большой скорости на девушек, замеченных на тёмных улицах. В одном из таких наездов пострадали 3 девушки, в другом — две, один наезд привёл к смерти жертвы, за что, кстати, был отправлен в тюрьму невиновный молодой человек, ухаживавший за убитой. Кроме того, Эрик Кук для нападения использовал огнестрельное оружие, которым были убиты в общей сложности 3 человека, ещё один, тяжело раненый в голову, остался инвалидом и скончался спустя несколько лет после ранения.

В общем, Кук производит впечатление странного серийного убийцы, или, выражаясь точнее, нетипичного.

Однако у этой нетипичности есть вполне рациональное объяснение, хорошо известное криминальным психологам. Дело заключается в том, что наши классические представления о многоэпизодной преступности с неочевидным мотивом (тех самых серийных и массовых убийствах, что мы здесь рассматриваем) основываются на том, что их совершают люди в здравом уме и твёрдой памяти. А вариативность и несхожесть различных эпизодов обнаруживается в тех случаях, когда преступник действует в состоянии измененного сознания, т. е. под действием наркотических веществ и алкоголя. Есть и другое объяснение, равноценное измененному сознанию — психическая ненормальность или умственная неполноценность убийцы. Чуть выше мы не зря сделали отступление, посвященное «помрачениям рассудка» Эрика, его странным падениям, ударам и постоянному самотравмированию — человек этот явно имел проблемы с головой. И голову ему сверлили не зря — к тому имелись серьёзные показания, врачи ожидали обнаружить опухоль, оказывающую давление на мозг, но… ничего не нашли! И то, что Кук после этой операции заявил о значительном «улучшении самочувствия» означает только одно — у него объективно имелись серьёзные психосоматические нарушения только их природу так толком никто и не выяснил.

Остаётся добавить, что Кук несколько раз проходил психиатрические обследования. Первый раз это произошло в начале 1949 г. после первого ареста. Генеральный инспектор психиатрических больниц штата Западная Австралия Эдвард Томпсон лично осмотрел Эрика Кука. По мнению специалиста Кук безусловно не был психически больным или умственно неполноценным, но у него наблюдался целый комплекс психоневротических отклонений. Томспон посчитал, что проблемы Эдгара коренились в недостаточной социализации и неумении приспособиться к нормам «мира взрослых». Доктор в своём заключении указал на наличие у Кука серьёзных проблем со здоровьем, которые преследовали его с самого раннего детства, и рекомендовал судье приговорить подсудимого к 3 годам тюрьмы, но с правом условно-досрочного освобождения, если тот согласится отправится на углубленное обследование в психиатрическую больницу. Судья рекомендацию исполнил, приговорил Эрика к 3-летней «посадке», тот, разумеется, попросил освободить его условно-досрочно с направлением на обследование, его ходатайство рассмотрели, удовлетворили, но…

Как же часто в таких история выплывает такое вот злосчастное «но»! Но случилось непредвиденное — Кук, уже формально освобожденный, нагрубил конвоиру и тот ударил его прикладом автоматической винтовки в лицо. Освобожденный с черепно-мозговой травмой и переломом носа уехал в тюремный лазарет, там он кантовался 3 недели, а когда вышел, оказалось, что вакантное место в психиатрической больнице штата уже занято.

В общем, Кук вышел на свободу, ибо его освободили, а обследоваться и лечиться он никуда не пошёл, ибо места в больничке уже не было! От такого везения он, разумеется, здоровье не поправил, просто теперь его проблемы стали проблемами окружающих.

В последующем щадящий диагноз Генерального инспектора Томпсона был скорректирован другим психиатром, Прендергастом, обследовавшим Кука в августе 1955 г. Тогда Эрик на угнанной автомашине отправился вместе с женой Салли на турнир по женскому хоккею, попал в ДТП, сам едва не убился и жену едва не убил. Доктор Прендергаст по результатам судебно-психиатрической экспертизы констатировал наличие у Кука «двоемыслия», т. е. расщепления сознания, и поставил диагноз «шизофренический процесс в начальной стадии». Такая формулировка не избавляла обвиняемого от уголовной ответственности, но однозначно свидетельствовала о ненормальности процессов его мышления и принятия решения.

Именно наличием проблем психиатрического свойства и объясняется причудливое разнообразие «криминального почерка» этого убийцы. Феномен этот не нашёл отражения в кинематографе и детективных сериалах, а потому может показаться кому-то удивительным, однако на самом деле он хорошо известен специалистам и подтверждается статистикой и примерами из криминальной истории.

Классическим примером отечественного серийного убийцы, совершавшего несхожие преступления, может быть «Таганский маньяк» Евсеев, который нападал и на мужчин, и на женщин, использовал нож, душил, бил и пр. У Евсеева диагностировалась вялотекущая шизофрения, он лечился в больнице соответствующего профиля, а кроме он являлся алкоголиком, что для лиц с подобным заболеванием совершенно недопустимо. Есть весьма выразительные примеры такого рода и в криминальной истории США, тот, кто читал мою «Историю Бостонского Душителя»14 наверняка припомнит приведенный там разбор возможных кандидатов на роль Душителя. Среди них были совершенно эпичные персонажи с весьма странными заскоками и в каком-то смысле неповторимыми выходками. Да и сам ДеСальво совершал преступления — сейчас речь идёт только о доказанных преступлениях ДеСальво! — очень несхожие между собой.

После этого отступления, продолжительного, но совершенно необходимого для правильного понимания поведения Эдгара Кука, скажем несколько слов об общем развитии этого человека.

Формально его можно назвать полным дурнем, юноша был настолько туп, что его уже в 14 лет забрали из школы ввиду полнейшей бесперспективности дальнейшей учёбы.

Но в ноябре 1963 г. Эрик Кук подвергся психиатрической экспертизе, которую провели доктора Арен Сэмюэл Эллис (Aren Samuel Ellis) и Леон Бланк (Leon Blank). И выяснилось неожиданное. Во время психиатрической экспертизы Кук решил ряд тестов, призванных выявить объективный уровень развития его интеллекта. При решении задач на скорость IQ Эрика оказался равен 115, а при решении вербальных тестов — 110, интегральный же уровень интеллекта оказался равен 113. Это очень неплохой показатель, доктор Арен Эллис отметил в своём заключении, что лишь 9 % взрослого населения демонстрируют IQ выше, чем Кук.

Довольно интересно описание психотипа Эрика Кука, точнее, его оценка психологом Бланком. Тот отметил, что обвиняемый на первый взгляд производит впечатление «податливого» («compliance») и даже «безвредного» («harmlessness») человека, он очень вежлив, услужлив, прекрасно себя контролирует. Однако за кажущейся слабохарактерностью скрывается сильнейшая потребность манипулировать окружающими и управлять находящимися в зависимости людьми. По мнению психолога, обвиняемый был чрезвычайно озабочен скорейшим удовлетворением своих желаний — так проявлялась его эгоистическая сущность. Этот человек пытался эксплуатировать каждого, с кем имел дело, он никогда не был удовлетворён своими партнерами, считал, что его обманывают, не любят и т. п. Сталкиваясь с сопротивлением партнёра попыткам подчинения, Кук быстро впадал в уныние, начинал переживать и жалеть себя, сетовал на обман со стороны окружающих и т. п.

Узнаваемо, не правда ли? Многим приходилось сталкиваться с людьми такого сорта, о них принято говорить, что они обвиняют окружающих в собственных грехах. Столь хитроумное поведение представляется неожиданным для человека, которого все вокруг на протяжении всей его жизни считали тупнем. Воистину, глупость — это не отсутствие ума — это такой ум!

Для того, чтобы показать как работало мышление Эрика Кука, приведём пару красноречивых примеров. Первая его жертва, которую он убил в начале 1958 г., избив её металлическим фонарём-дубинкой, сумела в процессе борьбы сильно расцарапать убийце лицо. При этом оказались повреждены веко и губы, раны нагноились и Кук был вынужден просидеть дома 12 дней, прикладывая к ним тампоны с водкой. У Кука хватило ума не обращаться к врачам за помощью, поскольку он заподозрил, что странные ранения лица привлекут внимание и вызовут подозрения. В этом, кстати, он оказался прав, криминалисты обнаружили под ногтями убитой эпидермис и сделали вывод о глубоких царапинах, которые должны были остаться на теле нападавшего. В больницы и частнопрактикующим врачам была разослана соответствующая ориентировка и Кук, скорее всего, был бы «вычислен», если бы обратился за помощью.

Но он не обратился, он стоически терпел две недели боль и в конце концов благополучно избежал разоблачения.

А в 1962 г. Кук решил пожить в своё удовольствие, для чего бросил работу, благо его воровской промысел шёл настолько успешно, что проблем с деньгами Эрик не испытывал. Жене он рассказал, что перешёл на работу в ночную смену, так что та ничего не заподозрила. Днём убийца отсыпался, а вечером выползал из дома, отправляясь в какой-нибудь ресторан, а далее — в ночное путешествие по чужим дома. Затем Эрик стал заходить в боулинг, там сложилась команда из 4-х человек с его участием. Команда представляла из себя две пары «мужчина — женщина», никто из игроков не знал о том, что Кук женат и является отцом целого выводка детишек. А у него к тому времени уже было 5 мальчиков и девочек!

Однако в какой-то момент Эрик понял, что ведёт себя неосторожно. Жизнь повесы никак не соответствовала образу того человека, кем он являлся по факту, а именно — не имеющему никаких накоплений безработному. Стоило полиции проявить к нему интерес и озаботиться вопросом его материального обеспечения и всё могло пойти прахом. Поэтому Эрик вернулся на свалку металлолома и вновь стал водить свой грузовик. О том, что он на протяжении многих месяцев болтался без дела, никто не знал вплоть до того момента, пока это не вскрылось во время следствия.

Согласитесь, Кук проявил поразительное здравомыслие! Очень немногие люди на его месте вернулись бы к непрестижной и, прямо скажем, нудной работе только для того, чтобы и дальше не привлекать к себе внимание! Эдакий «подпольный миллионер Корейко», разумеется, с поправкой на место и время.

Раз уж мы упомянули выше о Салли, жене Кука, то следует сказать несколько слов и о семейной жизни преступника. Супруга во время суда назвала его идеальным мужем, он ни разу не поднял на неё руку и не повысил голос. При этом она признала, что во всём верит обвинению и вполне допускает, что Эрик являлся жестоким убийцей. Близкие обвиняемого обычно до последнего отказываются поверить в его виновность, но только не в данном случае. Кук был эмоционально холоден и всегда отчуждён как от жены, так и от многочисленных детей, однако он всегда прекрасно себя контролировал и оставался формально вежлив. Женщина ничего не знала о его тайной жизни, считала, что тот ходит на работу и отдаёт деньги в дом, и даже не пыталась его контролировать. Кук поставил себя с женою таким образом, что та всегда боялась его потерять и потому стремилась ничем не вызвать неудовольствие мужа.

Как видим, Кук был очень неплохим психологом, он умел находить слабые места людей и всегда добивался своего. Если человек не поддавался на его манипуляции, то Эрик просто прекращал с ним отношения.

Разоблачён Эрик Кук оказался во многом случайно, в принципе, если бы не удивительное стечение обстоятельств, то он мог бы ещё долго терзать жителей окрестностей австралийского города Перт. В августе 1963 г. преступник из похищенного несколькими часами ранее ружья застрелил молодую девушку, подрабатывавшую няней. В своей специфической манере, без малейшей попытки совершить изнасилование или ограбление, Эрик тихо прокрался в дом и выпустил пулю в голову девушки, сидевшей подле торшера… Кук спрятал ружьё, рассчитывая воспользоваться им позднее, однако через неделю оружие совершенно случайно обнаружила чета пенсионеров. Поначалу они хотели забрать необычную находку себе, но затем здравый смысл восторжествовал и они обратились с заявлением в полицию. Когда в ночь на 31 августа 1963 г. Кук явился за спрятанным оружием, его ожидало пренеприятнейшее открытие — винтовка оказалось скреплено стальной проволокой с чугунной чушкой весом 40 кг., а неподалёку в засаде находились два констебля. Преступник был до такой степени шокирован их появлением, что даже не догадался отбросить в сторону винтовку. Его так и задержали с «винчестером» в руках.

Кук поначалу запирался, признавая только кражи из домов и угон автотранспорта. Однако полицейским удалось его разговорить, причём весьма незатейливым психологическим трюком. Об этом, пожалуй, имеет смысл сказать несколько слов, поскольку история представляет некоторый интерес.

Произошло это под вечер 2 сентября, т. е. на вторые сутки после задержания, когда Кук и сопровождавшие его полицейские после проведения ряда следственных экспериментов заехали в столовую Университета Западной Австралии для того, чтобы поужинать. Весь день они разъезжали по пригородам Перта, выслушивая рассказы Эрика о его ночных походах и вот теперь появилась возможность поговорить о чём-то отвлеченном. Кук сидел за одним столом с двумя детективами и разговор крутился вокруг совершенно нейтральных тем, как вдруг один из полицейских довольно бесцеремонно обратился к Эрику. Никто не знает, что именно он сказал преступнику, видимо, что-то очень неприятное и унизительное, но смысл был примерно таков: тебя всё равно повесят за убийство застреленной девушки, поскольку ты знал, где убийца спрятал оружие, но твои дети навсегда запомнят, что их отец был трусливым убийцей! Подтекст сказанного был очевиден — дети будут стыдиться трусливого отца.

Упоминание детей в подобном контексте поразило Кука, который буквально подавился пищей. Поскольку в ту секунду он не мог говорить, то изобразил жестом, что ему нужны ручка и бумага. Полицейский подал ручку и блокнот, в котором Кук торопливо написал фамилии двух убитых в январе 1963 года мужчин. И сделал приписку «а также другие».

Детектив фактически взял Кука «на слабо», предложив ему простейшую психологическую «вилку», в которой оба выбора являлись плохими. То, что убийца не понял этой игры и отреагировал именно так, как рассчитывал его собеседник, прекрасно иллюстрирует дефекты мышления Эрика Кука. Подобно многим психопатам, лишь имитирующим эмоции и понимание, он не чувствовал подтекстов, не видел смыслов, не воспринимал коннотаций. Вообще очень важно обращать внимание на способность собеседника реагировать на подтекст и понимать юмор — если человек слишком серьёзно относится к самому себе, не видит полутонов и всегда готов «рубить правду-матку», стало быть, у него проблемы. И чем более он уверен в том, что никаких проблем у него нет, тем эти проблемы серьёзнее…

После этого обобщенного рассказа об Эдгаре Куке как человеке и преступнике, перейдём к тому, почему вообще здесь зашёл разговор о нём. Кук в ночь на 19 декабря 1959 года проник в спальню молодой и очень успешной женщины и зарубил её топором. Его жертвой оказалась 22-летняя Джиллиан Макферсон Брюэр (Jillian McPherson Brewer), дочь миллионера, владельца крупного кондитерского производства.

Джиллиан закончила методисткую школу для девочек в Мельбурне и осенью 1958 г. переехала на запад Австралии, где поступила в Пертский университет и сначала училась на архитектора, а затем решила специализироваться на дизайне и оформлении интерьеров. Джиллиан поселилась в апартаментах «Бруквуд флэтс» («Brookwood Flats») в доме № 396 по Стирлинг-хайвэй (Stirling Highway) в городе Коттесло (Cottesloe), расположенном примерно в 8 км. юго-западнее Перта.

Рядом с квартирой Джиллиан находилась квартира её матери Бетти Джонстон, из одной в другую можно было пройти через двор.

В январе 1959 г. было объявлено о помолвке Джиллиан, жених ей подарил пуделя, получившего кличку Диор. Хотя Брюэр ещё не была дипломированным дизайнером, к ней обращались с деловыми предложениями и по её проектам в конце 1959 г. уже были отделаны некоторые офисы в деловой части Перта, в частности, одно из отделений коммерческого банка. Об этом были публикации в местной прессе, а потому Джиллиан была довольно известна в городе и не только в той среде, в которой вращалась.

Кук узнал о существовании Джиллиан Брюэр примерно за 3 недели до убийства.

Сначала он проник в квартиру матери Джиллиан, которая, напомним, арендовала апартаменты по соседству. Прохаживаясь по комнатам, он увидел связку ключей, на их брелке был указан номер квартиры Джиллиан — благодаря этой мелочи Кук догадался, что расположенные рядом квартиры арендуют близкие родственники.

Джиллиан Макферсон Брюэр. Кук убил её во сне, нанеся не менее тринадцати ударов топором и воткнув в живот канцелярские ножницы. Никакого сексуального интереса к жертве преступник не продемонстрировал.

Кук спрятал найденные ключи, рассчитывая воспользоваться ими в последующем — это, кстати, был его фирменный стиль, если можно так выразиться. Он периодически возвращался в богатые квартиры и крал часть обнаруженных денег, но при этом предусмотрительно не забирал всю наличность. Ключи от квартиры Джиллиан Кук спрятал за тумбочку, проделал он это для того, чтобы иметь возможность в случае необходимости оттуда их достать. Спустя довольно много времени — уже после убийства Джиллиан — эти ключи были найдены горничной и находка эта всех крайне озадачила. О случившемся были проинформированы детективы, занимавшиеся расследованием убийства Джиллиан и тогда же возникло предположение о проникновении в квартиру вора, но сам инцидент с ключами получил разъяснение лишь спустя четыре года, после того, как Кук был арестован и дал признательные показания.

Вечером 18 декабря 1959 г. за несколько часов до убийства Джиллиан в её квартире была устроена вечеринка. За её ходом Эрик Кук, прятавшийся в кустах во дворе, наблюдал более часа. Одного из гостей злоумышленник узнал — это был известный в Западной Австралии спортсмен, игрок местной футбольной команды. После своего разоблачения убийца упомянул об этой никому неизвестной детали, что подтвердило как искренность его признания, так и присущую ему отличную память.

Уже после того, как гости разошлись, Джиллиан Брюэр и её жених занимались сексом. Поскольку квартира находилась на первом этаже, Кук имел возможность наблюдать за происходившем в спальне молодой женщины со своей позиции в кустах. Увиденное его чрезвычайно возбудило и разозлило одновременно. Эрик, выросший в бедной семье, да к тому же с лицом, обезображенным хирургической операцией, никогда не мог рассчитывать на внимание красивых и ухоженных девушек из высших слоёв общества. Так получилось, что Джиллиан оказалась в глазах Кука одновременно и желанной, и недостижимой, и ненавистной… Её поведение — секс с женихом! — Кук расценил как личное оскорбление. Логика выглядит несколько странной, ею можно было объяснить желание изнасиловать, но Кук на допросах в полиции настаивал на том, что секс его в те минуты и часы не интересовал. Он хотел именно убить молодую красивую женщину. Эрик к тому времени уже имел опыт совершения убийства, он переступил через кровь и потому посчитал возможным «наказать» Брюэр.

После того, как жених уехал, Кук решил действовать. Он обратил внимание на то, что уходя из квартиры, мужчина прикрыл входную дверь, но не запер замок. Эрик убедился, что может без проблем проникнуть внутрь, для этого ему даже не понадобятся ключи, спрятанные в квартире рядом (в квартире матери). Осталось определиться с выбором оружия. Злоумышленник вспомнил, что видел топор в открытом гараже, находившемся буквально через два дома. Он отправился туда, принёс топор и вошёл в квартиру Джиллиан.

Вторая половина декабря в Австралии — самая макушка лета. Джиллиан спала обнажённой под тонким покрывалом, но даже это обстоятельство не соблазнило Эрика Кука и не побудило его предпринять попытку совершить половой акт. Он подошёл к кровати спящей молодой женщины и ударил по её голове обухом топора. В спальне Джиллиан находилась маленькая собачка по кличке Диор, которая сразу же принялась лаять. Кук сообщил на допросе, что отложил в сторону топор и потратил некоторое время на то, чтобы успокоить собачку. Что и говорить, удивительное самообладание, но ещё удивительнее то, что последовало далее. Убедившись, что Диор затих, убийца снова взялся за топор и нанёс ещё более дюжины ударов. Судмедэксперт впоследствии пришёл к заключению, что ударов топором было нанесено не менее 13. Собачка более не шумела. Спокойствие маленькой нервной собачки кажется почти невозможным, но так случилось!

Утолив первый приступ гнева, убийца отложил в сторону топор и некоторое время рассматривал обезображенное тело. Почувствовав новый прилив ярости, он сходил в кабинет, взял на письменном столе ножницы, вернулся и вонзил их в живот уже мёртвой женщины. Это успокоило Кука, он накрыл тело Джиллиан одеялом с головой и пошёл на выход.

Преступник ничего не похитил на месте убийства, но не забыл унести топор, рассчитывая тем самым запутать полицию. Впрочем, с этим у него ничего не вышло, брошенный через забор топор полиция быстро обнаружила.

Уходя из квартиры, Кук захлопнул входную дверь. Он запомнил эту деталь и сообщил о ней на допросе через 4 года. Об этой мелочи не мог знать человек, не связанный с убийством или его расследованием. Не могло быть никаких сомнений в том, что Кук являлся истинным убийцей Джиллиан, хотя в то время в тюрьме штата за совершение этого преступления отбывал наказание совсем другой человек. Впрочем, эти детали уже не имеют отношения к нашему повествованию, всем, кого заинтересовала история Эрика Кука, автор рекомендует прочесть собственный очерк под названием «Бог шельму метит», размещенный в свободном доступе на сайте «Загадочные преступления прошлого».

Итак, убийство Джиллиан Брюэр, совершенное Эриком Куком в ночное время с использованием топора, интересно для нас следующими деталями:

— Выбор убийцей оружия не был случаен и не диктовался очевидными соображениями (удобства, доступности и пр.). Кук имел возможность выбора, ему не составляло труда воспользоваться любым подходящим предметом, найденным на кухне жертвы — ножом, скалкой, разделочной доской, сковородой, молотком для отбивания мяса и пр. В квартире Джиллиан была большая прекрасно оборудованная кухня и найти там подходящее для нападение орудие не составляло труда. Но злоумышленник выбрал именно топор, которого, кстати, не было на месте преступления, за ним злоумышленнику пришлось отправиться в гараж, находившийся в некотором отдалении. Кук, переживший острый приступ гнева, желал обезобразить жертву и в максимальной степени разрушить её тело. Топор в данном случае выступает своего рода символом тотального разрушения, полного надругательства, он выражает крайнюю ярость убийцы.

— Эрик Кук никогда не работал с топором профессионально. В юности он некоторое время занимался доставкой товаров на дом, попав на железную дорогу, недолгое время числился учеником кузнеца, но работа эта была чисто номинальной — он практически всё время находился на больничном. Стаж его фактической работы в железнодорожных мастерских исчислялся несколькими неделями. В последующие годы он выучился на шофёра и зарабатывал перевозкой металлолома. Всю свою жизнь он оставался субтильным и слабосильным. Тем не менее, даже такой человек сумел эффективно воспользоваться топором когда посчитал это нужным.

— Преступление Кука, формально не являвшееся сексуальным и вроде бы не имевшее никакого сексуального подтекста, тем не менее в качестве побудительного мотива имело сильное и неудовлетворенное половое влечение. Если бы злоумышленник не увидел в тот вечер половой акт Джиллиан с женихом и не испытал бы вполне понятное половое возбуждение, скорее всего убийства не произошло бы. Эрик Кук — классический убийца-«дестройер», который с одной стороны никогда не демонстрировал в отношении жертв какой-либо сексуальной активности или игры, но при этом безусловно находившийся под влиянием сильного чувства осознания своей сексуальной непривлекательности. Это ощущение непривлекательности формировало острую сексуальную неудовлетворенность. Можно сказать так: те женщины, которые были Куку доступны, его интерес не вызывали, а те, которые вызывали интерес, были недоступны. И наличие жены никак эту проблему не устраняло.

— Эрик Кук однозначно может быть отнесён к категории «правых людей». Он рос в семье, в которой физическое насилие являлось нормой, а расправа за ошибки следовала незамедлительно. Уже став взрослым, он попал под сильное влияние методистких религиозных установок, которые предписывали жёсткие правила поведения адептов в быту. Свою будущую жену Эрик первым делом привёл к духовному настоятелю и лишь после того, как тот благословил отношения, Кук стал ухаживать за девушкой. Он был строг в семье, скрытен и малообщителен, мы вряд ли ошибёмся, если назовём его неласковым мужем и отцом. При этом Кук всегда позиционировал себя как человека «справедливого» и живущего по «понятиям истинной добродетели». Остаётся большой загадкой, как в одной черепной коробке умещались убежденность в собственной добродетельности и потребность убивать, но для «правых людей» подобное совмещение несовместимого является обычным делом.

— Убийство топором Джиллиан Брюэр было не первым для Эдгара Кука. В начале того же 1959 г., также в ночное время, он совершил другое жестокое убийство женщины, используя в качестве орудия ручной металлический фонарь. Интересна следующая деталь, заслуживающая упоминания. Нам ничего неизвестно о том, чтобы Кук когда-либо дрался в пору юношеского или подросткового взросления, нет также информации о его конфликтах с использованием физической силы в зрелом возрасте. То есть с одной стороны мы видим человека очень злобного, испытывающего дикую ярость, а с другой — весьма сдержанного и избегающего демонстрировать эту ярость в отношении равного по силе противника. На самом деле, ничего удивительного в этом нет, перед нами живой пример патологического труса, точнее даже, агрессивного труса. Примечательно то, что Кук, совершая автомобильные наезды на девушек в ночное время, всегда атаковал сзади, он ни разу даже не попытался ударить машиной девушку, идущую навстречу.

— Хотя Кук и родился от отца-алкоголика, он ненавидел спиртное и практически его не употреблял — такое неприятие спиртного иногда встречается и психологам хорошо известно. Мы можем уверенно считать, что свои жестокие расправы он совершал отнюдь не в измененном состоянии сознания. Другое дело, насколько «нормальное состояние» Кука соответствовало общепринятой норме, выше на эту тему уже было написано достаточно.

— Немаловажным является то, что Кук ко времени нападения на Джиллиан Брюэр уже имел весьма богатый криминальный опыт. Он стал заниматься воровским промыслом на постоянной, так сказать, основе в 1948 г. и несколько раз привлекал к себе пристальное внимание правоохранительных органов Западной Австралии. Один раз он был приговорён к 3 годам лишения свободы, но его быстро выпустили для обследования в психиатрической больнице штата, после чего в тюрьму он не вернулся. После серьёзной аварии на угнанной автомашине в 1955 г., в результате которой едва не погибли сам Кук и его жена Салли, ему грозила тюремная посадка. Но от «неба в клеточку» и «друзей в полосочку» его спасло заступничество «братьев во Христе». Методистская церковь в Австралии тех лет была очень влиятельной силой и поручительство её руководства помогло Куку выйти на свободу даже без суда. Это может показаться невероятным, но дело было урегулировано по соглашению сторон! Оказывается, в Австралии той поры можно было и так закрывать подобные расследования! Тем не менее, нельзя отрицать того, что у Кука был опыт близкого общения с правоохранительными органами и он хорошо понимал, как ведётся расследование преступлений и на каких ошибках детективы ловят преступников.

— В 1959 г. когда Кук совершил первые убийства, он был ещё довольно молодым мужчиной (27 лет). Тем не менее, к этому времени он уже полностью состоялся как криминальная личность, стаж его профессиональной преступной деятельности составлял по меньшей мере 11 лет.

Как видно из приведенных выше примеров, у убийц, использующих топор в качестве орудия совершения преступления, просматривается определенное типологическое сходство. Но чтобы избежать обвинений в адрес автора в некорректности выборки, рассмотрим случай, который явно отличается от описанных ранее.

Речь идёт о довольно необычном убийстве, совершенном поздним вечером 17 января 1991 г. в городе Лоредо, штат Техас. Тогда в доме баптистского священника Джеймса Смайли (James Smiley) были убиты владелец дома и его гости — 20-летний Рубен Мартинез (Ruben Martinez) и 14-летний Дэниел Дуэнез (Daniel Duenez).

Чтобы исключить какое-либо недопонимание сразу поясним, что между священником и его гостями не существовало никаких аморальных отношений, два молодых человека являлись гражданами Мексики, которые приехали в США с целью поиска работы. Джеймс Смайли в свои 33 года являлся не только уважаемым местной общиной священником, но и управляющим ресторана, он предоставил Рубену Мартинезу работу в ресторане и разрешил ему вместе с юным товарищем несколько дней пожить в своём доме. Предполагалось, что они останутся у него до тех пор, пока не подыщут жильё. Смайли не раз поступал подобным образом прежде и, кстати, именно это обстоятельство помогло быстро раскрыть преступление.

Тревога утром 18 января поднялась из-за того, что Смайли не вышел на работу. Также в ресторане не появился Рубен Мартинез, что сразу заставило подозревать какое-то происшествие с обоими либо по месту проживания, либо по пути на работу. Телефон в доме Смайли не отвечал и поскольку всё это выглядело крайне странным, в известность была поставлена полиция. Около 10 часов утра полицейские вошли в дом священника и обнаружили трупы Смайли, Мартинеза и Дуэнеза. Очевидно, что люди были убиты во сне, тела находились в разных комнатах. Смайли был убит в своей кровати, а его мексиканские гости — на диванах, причём, Мартинез спал на диване, стоявшем подле входной двери.

Все жертвы были убиты с использованием холодного оружия, их головы были расплющены ударами топора, кроме того, живот Рубена Мартинеза оказался вспорот ножом. То обстоятельство, что использовались два несхожих вида оружия, наводило на мысль о действиях по меньшей мере 2- преступников.

Осмотр дома привёл детективов к важному умозаключению — преступник или преступники проникли внутрь не через окна, а через входную дверь. Но рядом с дверью спал Мартинез, стало быть, преступники не могли долго возиться с подбором отмычек, они явно знали как быстро и бесшумно открыть дверь! То есть, либо имели штатный ключ, либо озаботились изготовлением дубликата заблаговременно.

Поскольку Смайли пускал к себе пожить разного рода неблагополучных людей, обычно из числа тех, кто получал работу в ресторане, которым он управлял, детективы сосредоточились на проверке лиц, связанных с рестораном.

Первым же, кого работники ресторана назвали в качестве подозреваемого, оказался некий Мигель Анхель Мартинез (Miguel Angel Martinez), 17-летний юноша, однофамилец одного из убитых, но никак с ним не связанный. Мигель Мартинез уволился из ресторана двумя месяцами ранее, увольнению предшествовал скандал, связанный с воровством на кухне. История была некрасивой, но главная её изюминка заключалась в том, что Мигель хотя являлся гражданином США и проживал в Лоредо, уходил из дома и некоторое проживал у Джеймса Смайли. Стало быть, он мог иметь ключ от дома последнего.

Полицейские быстро отыскали Мигеля Мартинеза, стали задавать ему вопросы и… тот сознался в соучастии в тройном убийстве. По его словам, он действительно открыл имевшимся ключом входную дверь, но вместе с ним в дом вошёл некий Мигель Анхель Венегос (Miguel Angel Venegas), его одноклассник, который и сделал практически всю «работу». То есть топором орудовал именно Венегас. В руках Мартинеза был нож и он пустил его в дело лишь по требованию дружка. Кроме этой пары «героев» в преступлении принял участие ещё один юноша — 17-летний Мануэль Майло Флорес (Manual «Milo» Flores). Последний дал злоумышленникам оружие — топор, бейсбольную биту и нож — и на своей машине подвёз к дому Смайли. Флорес обещал дождаться дружков и увезти от места преступления, но слова не сдержал и уехал раньше.

Любопытно то, что Мануэль Флорес, несмотря на явное и неоспоримое соучастие в подготовке и осуществлении тройного убийства, избежал какого-либо наказания. Папочка этого милого подростка являлся окружным судьёй, поэтому американская правовая система сработала таким образом, что обвинить Мануэля оказалось не в чем. То есть его вообще никто ни в чём не обвинил! Даже то, что он передал своим друзьям оружие, было перевёрнуто с ног на голову и подано под тем соусом, что, дескать, друзья требовали от Мигеля, чтобы он дал им револьвер отца, а он — экий молодец! — револьвер не дал, а дал топор, бейсбольную биту и нож. Данная деталь не имеет отношения к нашему повествованию, но отлично иллюстрирует объективность столь любимого отечественными либералами тезиса о беспристрастности американского правосудия и отсутствия в нём коррупционных связей. Если речь идёт о любимом сыночке окружного судьи, то можно опровергнуть даже неопровержимые доводы…

Есть у этой истории и другой любопытный юридический аспект. Орудовавший топором Венегас в конечном итоге был приговорён к 41 году тюремного заключения. А Мартинез, имевший нож и нанёсший телесные повреждния только одному из убитых — причём уже после смерти! — оказался приговорён к смертной казни. Приговор этот был изменён на пожизненное заключение в тюрьме лишь в 2002 г., после того, как осужденный заключил сделку с Департаментом юстиции штата и согласился дать показания против Венегаса.

Почему Мигель Мартинез и Мигель Венегас сделали то, что сделали?

В тот день они встретились в доме своего школьного товарищ Мануэля Флореса, попили пивка, под вечер захотели попить ещё и заодно прикупить марихуаны. Также обсуждалась покупка кокаина, сын судьи уверял, что может это дело устроить, но нужны деньги. Дружки стали думать, сколько на это веселье понадобиться наличных и где их раздобыть. В конце концов пришли к мысли, что надо совершить грабёж.

Кого грабить? Мигель Мартинез предложил «заглянуть» в хорошо ему знакомый дом, от которого у него был ключ. Но в доме должен был находиться хозяин, с ним надлежало что-то сделать. В процессе обсуждения различных вариантов, Мартинез сказал Венегасу что-то вроде «ну ты же не сможешь его убить», на что последний моментально вспылил: «То есть как это, не смогу? Да запросто…»

Вот примерно так появился план совершения этого преступления. Причина выглядела случайной, сам план — спонтанным, придуманным на ходу, однако убийцы знали планировку дома, имели план действий и в меру собственных ума и опыта подготовились к нападению. Они рассчитывали убить хозяина, прихватить из дома наличные деньги и дорогую видео- и аудиотехнику, которую легко можно было сбыть скупщикам краденого.

Слева: Мигель Мартинез. Справа: Мигель Венегас.

Однако нападение с первых же секунд пошло не по плану.

Едва злоумышленники открыли входную дверь и вошли в дом, как наткнулись на незнакомого человека, спавшего на диване в гостиной. Это был Рубен Мартинез. Злоумышленники не ожидали увидеть в доме посторонних и замешкались. В это самое время Мартинез открыл глаза, посмотрел на вошедших и… опять закрыл. По-видимому, он подумал, что видит сон. Либо вообще не просыпался. Как бы там ни было, он не поднял шум и это придало злоумышленникам решимости. Впоследствии Венегас заявил, что посчитал случившееся признаком того, что на его стороне сверхъестественные силы. Он повторял эту версию и во время следствия, и в суде, и после суда: «Парень просыпается, смотрит на меня и опять засыпает. Я подумал: Дьявол стоит за моей спиной!» (дословно: «The guy wakes up and he looks at me and he goes back to sleep. I’m thinking ’the devil’s got my back’.»)

Ударами топора Венегас забил насмерть Рубена Мартинеза и двинулся далее по тёмному дому в спальню Смайли. Строение было довольно большим, расстояние между спальными местами хозяина дома и убитого Мартинеза составляло 10 м., причём на пути находилась закрытая межкомнатная дверь. Преступники прошли этот путь и сумели не разбудить Смайли — они ничего не опрокинули, не споткнулись о мебель, дверь при открывании не заскрипела… Венегас зарубил спавшего хозяина дома и деловито вернулся к трупу Рубена Мартинеза. Там он приказал подельнику нанести несколько ударов ножом, дабы тот тоже был «повязан кровью». Мигель Мартинез воткнул нож в живот трупа, ему сразу же стало дурно и он побежал через дверь чёрного хода на задний двор. Там его некоторое время безудержно тошнило, в те минуты он совершенно не управлял собою.

В это время Венегас принялся хозяйничать в доме, не подозревая, что в соседней комнате спит ещё один человек, 14-летний Дуэнез. Когда убийца вошёл в его комнату и наткнулся на спящего подростка, то несказанно удивился. Он быстро убил его ударами топора и только тут сообразил, что дом-то они толком и не осмотрели, и где-то рядом могут находиться другие люди. Некоторое время Венегас бродил в темноте по пустому дому, изучая его. Он не зажигал свет, боясь привлечь внимание соседей светом в окнах.

Забрав приглянувшееся им дорогостоящее имущество — телевизор, видеомагнитофон и стереосистему — преступники вышли из дома, чтобы в машине Мануэля Флореса уехать прочь, но ни дружка, ни его машины так и не нашли. Некоторое время они бродили по кварталу с ворованными вещами в руках, затем сообразили, что выглядят слишком подозрительно. Бытовую электронику следовало бы бросить, но сие оказалось выше сил Венегаса. Он решил вернуться в дом Смайли и угнать из его гаража машину. На этом этапе силы окончательно оставили Мигеля Мартинеза — он бросил видеомагнитофон и отправился домой пешком. Впоследствии он заявил, что чувствовал себя очень плохо физически и просто боялся возвращаться на место кровавой драмы, участником которой стал ранее.

А Венегас, напротив, чувствовал себя прекрасно. Он полностью реализовал замысел — вернулся в дом Смайли, отыскал ключи от его автомашины, загрузил в неё телевизор и стереосистему, после чего открыл гараж и уехал прочь. Правда, недалеко и ненадолго.

Вся троица была задержана на следующий день после совершения убийства. «Майло» Флореса быстро освободили, не найдя в его пособничестве состава преступления, а вот Венегас и Мартинез за решёткой подзадержались.

Прошло менее 3-х лет и Венегас вновь попал в техасские криминальные хроники. В декабре 1993 г. он совершил дерзкий побег из тюрьмы для несовершеннолетних преступников, угрожая конвою пистолетом. Невероятно, но его побег удался! Он благополучно перешёл границу и вернулся на историческую родину, в Мексику. К розыскам опасного изувера подключилось ФБР. Через 1,5 года со времени побега его отыскали в городе Монтеррее, жёстко задержали и вернули в Штаты.

Насколько известно автору, в настоящее время все «герои» этой печальной истории живы — Венегас и Мартинез отбывают отмеренное им судом в тюрьмах, а «Майло» Флорес живёт в неизвестном месте и изменил фамилию. Очевидно, опасается — и не без оснований! — вендетты со стороны родственников бывших дружков.

Какие детали этой истории представляют интерес с точки зрения нашего обобщающего анализа? Хотя убийство Джеймса Смайли и его мексиканских гостей кажется совершенно несопоставимым с описанными в этой книге случаями, тем не менее, некоторые его детали представляются чрезвычайно любопытными.

Итак:

— Преступление, совершенное Венегасом, Матинезом и Флоресом, следует признать подготовленным плохо и реализованным также с большими огрехами. Злоумышленники не знали, что в доме находятся 3 человека, а не 1, они не провели осмотр всех помещений и приступили к грабежу, не подозревая, что один из жильцов всё ещё жив и невредим. Если бы этот человек, Дэниел Дуэнез, проснулся и сообразил, что происходит, события могли бы повернуться самым непредсказуемым образом. Ошибки преступников, безусловно, являются следствием их молодости и криминальной неопытности. Тем не менее, они достигли поставленной задачи и произошло это благодаря тому, что топор, использованный ими в качестве основного оружия, оказался очень эффективен. Благодаря использованию топора физически слабые юноши сумели убить очень быстро и почти беззвучно 3-х человек!

— Выбор топора в качестве орудия убийства не был случаен. Хотя решение о нападении принималось второпях и без должной проработки, тем не менее, вопрос выбора оружия был злоумышленниками обсуждён. Это, кстати, особенность всех случаев, рассмотренных в этой главе. Что кажется довольно неожиданным, согласитесь. На первый взгляд, может показаться, что топор — это оружие, которое просто оказалось под рукой… Ан нет!

— Хотя злоумышленники не проводили специальную разведку места предстоящего нападения, они хорошо представляли куда именно направляются и ориентировались в здании. Один из убийц ранее неоднократно бывал на месте преступления и надлежащим образом проинструктировал своих подельников. Также в распоряжении злоумышленников имелся ключ от входной двери, что автоматически устранило все проблемы с проникновением внутрь дома.

— Никто из убийц не имел каких-либо специфических навыков обращения с топором, что, однако, не помешало его эффективному использованию.

— Очень показательна реакция преступников на результат собственных действий. Венегас ощущал прилив сил и буквально наслаждался тем, что творил. Спустя много лет, во время съёмки одного из эпизодов документального сериала «Я — убийца» он рассказал журналистам о событиях той ночи и буквально светился при этом. Его же товарищ по преступлению Мигель Мартинез почувствовал себя настолько плохо, что выбежал из дома и более внутрь не возвращался. Венегас занимался грабежом в одиночку. Эта деталь выпукло подтверждает высказанную в начале этой главы мысль о специфичности топора как орудия совершения преступления. На примере поведения Мигеля Мартинеза и Мигеля Венегоса легко понять, что далеко не каждый человек смог бы довести до конца задуманное им массовое убийство. Ибо человеческая физиология — это вещь в себе, управлять ею можно в весьма ограниченных пределах, да и не у каждого это получается.

— Убийцы действовали в состоянии алкогольного опьянения хотя и сильного, но не чрезмерного. Они в деталях восстановили события и свои действия до, во время и после совершения нападения на дом Смайли, их показания хорошо согласовывались и дополняли друг друга.

— Тройное убийство, совершенное Мартинезом и Венегасом, явилось первым тяжким преступлением в жизни каждого из них. Хотя юноши происходили из небогатых и не очень благополучных семей, тем не менее, они не имели за плечами серьёзных правонарушений. С точки зрения правоохранительной системы они являлись вполне положительными молодыми людьми и имели все шансы прожить спокойную и достойную жизнь обычных законопослушных граждан.

— Нельзя не сказать о некоторых проблемах психиатрического свойства, выявленных у Мигеля Венегаса. Последний ещё до совершения преступления заявлял, что с 8 лет имеет контакт с Дьяволом, чувствует его поддержку и влияние на свою жизнь. Психолого-психиатрическая экспертиза, проведенная во время следствия, выявила наличие у Венегаса биполярного расстройства. Однако его тяжесть не дала оснований считать Венегаса неподсудным и тот, как было сказано выше, отправился в тюрьму. И во время суда, и много позже Венегас не уставал повторять, что во время совершения тройного убийства, вину за которое он не отрицал, с ним находился Дьявол. Из всех убийц, описанных в этой главе, психиатрические отклонения Венегаса представляются, пожалуй, наиболее выраженными. Хотя даже в его случае нет оснований говорить о том, что убийца переживал острые бреды или имел какие-то серьёзные нарушения волевой сферы — ничего этого не было, Венегас полностью управлял собою и отдавал полный отчёт в том, что именно он делает и каким окажется результат его действий.

На этом, пожалуй, можно остановиться.

Мы привели несколько хорошо задокументированных — а потому достоверных! — примеров раскрытых преступлений, в ходе которых топор использовался в качестве орудия совершения убийства. Хотя преступления эти совершались в разных странах, в разное время и разными лицами, нельзя пройти мимо того, что все они имеют определенные схожие черты. Наличие этих схожих черт обусловлено использованием довольно необычного оружия в довольно необычной обстановке.

Кратко зафиксируем, о каких же схожих чертах идёт речь:

— Убийца молод или даже очень молод (обобщенно — то от 15 до 35 лет);

— Убийца не имеет никаких особенных физических кондиций, то есть использование топора не свидетельствует о его необычной физической силе. Скорее даже можно утверждать обратное — использование топора свидетельствует о физической слабости убийцы;

— Род профессиональной деятельности убийцы никак не связан с использованием топора. Этот человек не валит лес, не сплавляет его по рекам, не обрабатывает на пилораме, он не валит сухостой, не корчует пни и т. д. Иначе говоря, это вовсе не лесоруб, не лесничий и etc.;

— Убийца использует топор не спонтанно, во всех описанных случаях имел место выбор оружия и результатом этого выбора являлся именно топор. Можно сказать так: использование топора явилось следствием внутренних психологических установок или, если угодно, потребностей преступника.

— Убийца во всех случаях оказывается осведомлен о планировке дома, в который планирует войти для совершения преступления. Даже Василий Котов, принимая решение о нападении в составе банды, проводил разведку цели вторжения и определял цели и порядок действий каждого из соучастников. Этот момент совсем неочевиден для тех, кто размышляет о совершении преступлений, сидя на безопасном диване под безопасным торшером — им кажется, что нет ничего сложного в том, чтобы войти в незнакомое помещение с топором в руках и победить всех, встреченных на пути. А вот, например, хитроумный Оноприенко, украинский серийный убийца, действительно выбиравший для нападения дома наобум, думал на сей счёт совсем иначе. Поэтому он бросал в окно камень, а сам, спрятавшись за деревом или сараем, ждал, когда из дома появится разъярённый хозяин. И после этого убивал Оноприенко его выстрелом из обоих стволов обреза охотничьего ружья. А если из дома выбегали двое, скажем, отец и сын, то Оноприенко стрелял в первого и пускался наутёк, перезаряжая обрез на ходу. И только после того, как патроны оказывались в стволах, разворачивался и стрелял во второго. И только убив мужчин, Оноприенко входил в дом и расправлялся с женщинами и детьми.

— Убийца во время нападения отнюдь не сильно пьян, скорее даже трезв, нежели пьян. Это тоже довольно неочевидный вывод, но зато хорошо объясняющий успешность ночного нападения.

— Убийца может иметь определенные «проблемы с головой», заметные для окружающих. С большой вероятностью это «правый человек» — ригидный, прямолинейный и неуступчивый — но возможно, в его голове гнездятся какие-то иные чудачества или странности (в глазах окружающих, разумеется). Поскольку шизоиды часто демонстрируют сверхценные суждения, связанные с религиозной тематикой, то вполне возможно, что именно в этом направлении болезненные чудачества убийцы и проявлялись наиболее ярко. Или, выражаясь аккуратнее, наиболее заметно для окружающих.

Завершая этот пространное, но очень важное для нас отступления, посвященное историческим аналогиям американским убийствам начала XX столетия, коснёмся вопроса о количестве преступников, потенциально представляющих для нас интерес. Насколько такие люди распространены? Как много их могло быть в то время?

Интересующую нас статистику мы можем найти у упоминавшегося в этой главе судебного психиатра Сергея Познышева. Ссылаясь на личный опыт обследования 250 бандитов, совершивших тяжкие преступления, он в своей книге «Криминальная психология. Преступные типы», изданной в 1926 г., привёл следующее распределение обследованных по степени жестокости:

— 100 человек — заявили о полном равнодушии к виду крови, ран и трупов. Из их числа 33 изначально считали подобное зрелище неприятным, но привыкли к нему (на войне, в тюрьме, в процессе преступной деятельности);

— 82 бандита заявили. что «нерасположены к насилию» и телесные повреждения, кровь и раны производят на них тяжёлое впечатление;

— 24 бандита заявили, что вообще никогда не видели серьёзных телесных повреждений, ран и кровотечения. Честно говоря, подобное кажется малодостоверным, вполне возможно, что лица этой категории выбрали подобный ответ в надежде произвести на доктора положительное впечатление;

— 38 бандитов затруднились с ответом;

— 6 человек заявили, что любят насилие и равнодушны к его последствиям.

Очевидно, что интерес для нас представляют именно последние 6 человек, те, кто признаётся в любви к насилию. Именно такие преступники способны взять в руки топор и разбивать им головы женщинам и детям. Мы видим, что даже среди бандитов, т. е. преступников жестоких и толстокожих, подобных изуверов не просто меньшинство, а совсем немного, приблизительно 2,5 %.

Что лишний раз подтверждает высказанную ранее аксиому: необычное преступление требует необычного преступника.

А теперь отвлечёмся от посторонних примеров и абстрактных рассуждений посмотрим, можно ли какие-то из этих выводов применить к убийствам, описанным в части I этой книги.

На первый взгляд в подобном предположении имеется некоторая логика, согласно которой алгоритм действий предполагаемого злоумышленника сводится примерно к такой формуле: приехал на новое место по железной дороге, спрыгнул с платформы неподалёку от станции и в полукилометре, чтобы далеко не ходить, влез в дом и убил семью. Но схема эта выглядит слишком уж упрощенной, а безрассудный преступник, действующий без предварительной разведки места нападения, довольно быстро напоролся бы либо на пулю хозяина дома, либо на бдительного сторожевого пса, либо на то и другое одновременно.

То, что в этом деле близость железнодорожных путей не следует преувеличивать, прекрасно доказывает расположение дома Алленов, первых жертв из нашей выборки. Их ферма была удалена от железной дороги более чем на 3 км. Дом Акерманов, убитых во Флориде вечером 13 мая 1906 г., находился по-видимому, ещё дальше (чуть менее 3 миль — а это ~4,5 км.). Если такое расстояния необходимо преодолевать «на своих двоих» не по парку, а по нехоженому лесу, то оно отнюдь не покажется маленьким!

Нам следует иметь виду, что в США тех лет плотность железнодорожных магистралей была существенно выше, чем сейчас. Значительное уменьшение плотности железнодорожной сети и интенсивности движения произошло во второй половине XX века. Начало этому процессу положил президент Эйзенхауэр, впечатленный немецкими автобанами и решивший организовать сеть подобным автодорог в Америке. Нет ничего удивительного в том, что подавляющая часть американского населения в начале XX столетия проживала в непосредственной близости от железнодорожных путей, а потому вполне логично, что и преступления совершались там же. Как раз-таки было бы удивительно, если бы преступник забирался в глухомань за много километров от ж/дорожных магистралей, где отыскать подходящую цель сложнее.

Поэтому, подводя итог нашим рассуждениям, можно высказаться следующим образом: место преступления находится в пешей доступности от железной дороги, но её близость (удаленность) для преступника некритичная. Привязываться к железной дороге, как важному для злоумышленника элементу, незачем. Наш предполагаемый преступник — будем называть его условно «Американский Убийца топором» — являлся прекрасным пешеходом и мог преодолевать большие расстояния без особых для себя проблем.

— Преступления совершались в отдельно стоящих домах, что автоматически предполагает определенную уединенность места нападения. Тут, в общем-то, всё очевидно, сходство налицо. Причём, в случаях убийств семейств Аллен и Акерман можно говорить о расположении домов не просто в местах уединенных, а по-настоящему малообжитых. До ближайшего жилья в обоих случаях было более 1 км, что в лесной зоне весьма немало! Кстати, приглядитесь к датам — оба преступления произошли практически день в день с разницей в 5 лет (Аллены убиты вечером 12 мая 1901 г., а Акерманы — вечером 13 мая или в ночь на 14 мая 1906 г.)! Да, совпадения случаются, но тут совпадения прямо-таки режущее глаз!

Кстати, то обстоятельство, что Линкусы, убийство которых мы исключили из нашего списка, проживали в одном доме с другой семьёй, косвенно подтверждает правильность проведенной нами селекции. Дом на две семьи не соответствует предпочтительному для «нашего» серийного убийцы стереотипу.

— Преступления совершались в очень маленьких населенных пунктах, не имевших собственных полицейских сил. Вероятность столкнуться там нос к носу с патрульным полицейским была равна нулю. Этот вывод тоже представляется довольно очевидным и не требует каких-то пояснений.

При этом, если мы вспомним дело Линкуса, то увидим в нём очевидное нарушение данного правила. Линкусы проживали в Рэдфорде, городке, расположенном в непосредственной близости от крупного военного арсенала. Там не было обычной полиции и офиса шерифа, зато имелось отделение военной полиции. И именно военный полицейский появился на месте пожара одним из первых и стал в последующем важным свидетелем обвинения. Эта деталь ещё раз подтверждает правильность исключения случая убийства Вирджинии и Вилли Линкус из нашей выборки.

б) Тип оружия, избранный преступником, и способ его применения.

1) Убийца пользовался топором, удары наносились обухом. Это очень интересная и важная деталь и на ней сейчас следует сделать особый акцент.

Человеческий череп является самой твёрдой и прочной костной структурой тела, толщина его стенок может достигать 10–13 мм. и даже более, варьируясь в зависимости от пола и возраста (череп здорового взрослого мужчины в среднем больше и массивнее женского того же возраста). Следствием поверхностной твёрдости костей является хрупкость, что пояснять, наверное не надо. Из судебно-медицинской практики известно, что в том случае, если площадь ударной поверхности не превышает 24 кв. см. череп взрослого человека пробивается с образованием «площадки», повторяющей контур ударяющего предмета. Глядя на отверстие, пробитое в черепе таким ударом, можно уверенно сказать, каким именно предметом оно оставлено: молотком, пулей, железнодорожным костылём, обухом небольшого топора, штангенциркулем и т. п.

В том случае, если площадь контакта черепа с ударяющим предметом превышает 24 кв. см., в деформацию вовлекаются области, непосредственно в контакт не входящие. В результате в костях черепа возникает вдавление, видимое на глаз, однако общая форма черепа при этом сохраняется. При приложении же очень большой силы, распределенной по большой поверхности, происходит крошение костей черепа с образованием большого количества костных фрагментов. Описаны случаи когда кости свода черепа разбивались на 100 и более фрагментов, например, при падении на голову с большой высоты или попадании головы под массивные движущиеся предметы (паровой молот, автотранспортная техника, танк и пр.). При подобном ударе происходит полная утрата черепом своей формы.

Почему автор делает на этом акцент? В нашем распоряжении нет ни одной детальной фотографии головы жертвы, погибшей от рук «Американского Убийцы Топором», но из газетных описаний, оставленных журналистами, имевшими возможность видеть тела убитых, мы знаем, что их головы полностью утрачивали форму. От однократного удара обухом топора такого не произойдёт, правильно сформированный череп взрослого человека форму свою сохранит. Данное противоречие может быть разрешено только в единственном случае — тогда, когда по голове наносилось множество ударов.

Этот вывод, который автор считает бесспорным, влечёт за собой интересное и важное для нас следствие. Убийца наносил каждой жертве множество ударов, возможно не один десяток, но делал это не одномоментно. Практически в каждом из эпизодов потерпевшие спали в разных кроватях и даже в разных спальнях. Чтобы исключить шум, оказание жертвами сопротивления или попыток бегства, преступнику требовалось первоначально нанести один или два «выключающих» удара каждой жертве и только после того, как все, находящие в доме, получали тяжелые ранения, он мог вернуться к добиванию каждого.

2) Если ход рассуждений выше справедлив, то преступник, по-видимому, в каждом из эпизодов придерживался следующего алгоритма. Сначала он скрытно проникал в дом, возможно, какое-то время тратил на то, чтобы сориентироваться в тёмном помещении. Затем, действуя с максимальной быстротой, врывался в каждую из комнат и наносил один или два удара по голове всякому, кого встречал на своём пути. На этом этапе он не ставил перед собой задачу убить всех, находившихся внутри, ему надлежало исключить угрозу шума и возможного сопротивления. После того, как все обитатели дома, включая маленьких детей, получали тяжёлые, возможно смертельные ранения и оказывались в беспомощном состоянии, убийца совершал повторный обход, во время которого методично избивал обухом топора каждую из жертв. Этот человек тратил довольно много времени на то, чтобы причинить чудовищные и явно избыточные телесные повреждения, но отказаться от этого не мог, поскольку подобное надругательство над чужим телом являлось целью его нападения. Если бы он не хотел этого делать, то разумеется, и не делал бы. Тяжело раненые или уже агонизирующие жертвы не могли помешать ему копаться в вещах или заниматься чем-то ещё, но тем не менее убийца тратил время и силы на методичного избиение умирающих людей топором. Нельзя исключать того, что подобные обходы преступник совершал несколько раз, делая перерыв на принятие пищи или отвлекаясь на что-то ещё.

3) Важно понять, почему убийца использовал обух, а не лезвие топора. По мнению автора, он руководствовался соображениями двоякого рода. Во-первых, лезвие хорошо заточенного топора могло застрять — или «закуситься», говоря просторечно — в толстых костях черепа. Вспоминаем рассказ Полуляхова об убийстве 8-летнего мальчика, приведенный в предыдущей главе — у Полуляхова как раз произошло «закусывание» топора не полностью разрубленной костью. Во-вторых, в случае косонаправленного, т. е. не перпендикулярного поверхности, удара лезвие могло скользнуть по кости без внедрения в неё, в результате чего получилась бы скальпированная рана. Да, подобное ранение вызвало бы обильное кровотечение, но оно не явилось бы смертельным, человек мог не только остаться в сознании и закричать, но был бы способен оказать сопротивление.

Поэтому удары обухом эффективнее ударов лезвием. Это довольно неочевидный для большинства людей тезис. Но он однозначно правилен. То, что убийца знал данный нюанс, свидетельствует о его весьма специфической опытности. Преступник должен был общаться с кем-то, кто знал толк в таких нюансах.

По мнению автора, в начале XX века при зачаточном состоянии тогдашней криминалистики, преступник мог получить необходимую информацию из двух источников: либо от тюремных сидельцев, имевших возможность делиться друг с другом опытом совершения убийств, либо от забойщиков крупного рогатого скота. Если кто не в курсе, сообщим, что в те времена крупные животные убивались одним из двух способов — им могли перерезать горло, или убить ударом молота по голове. Чтобы перерезать горло животному, его надлежало загнать в специальный узкий загон, что было не всегда возможно и не очень удобно. А вот ударом по голове животное можно было свалить в любом месте.

4) Нельзя не отметить того, преступник следовал довольно сложному и опасному для себя алгоритму. Фактически у него не было права на ошибку, он располагал всего одой попыткой и ему надлежало действовать быстро, точно и эффективно. У злоумышленника имелось всего два преимущества — быстрота и внезапность. Если он терял хотя бы одно из них, то это ставило на грань провала всю его задумку.

Ему необходимо было проникнуть в дом по возможности быстро и беззвучно. Продолжительная возня с замком демаскировала его. Под ним наверняка скрипели половицы, ибо наливных цементных полов в тех домах, где совершались убийства, не существовало. Там даже не было нормального чернового пола из толстого бруса! Поэтому преступник должен был перемещаться из комнаты в комнату с максимальной скоростью, дабы иметь возможность приблизиться к следующей жертве до того, как та проснётся и поймёт, что в доме находится чужак.

Следует принять во внимание то, в каких постройках происходили преступления. В понимании жителя России это даже не дома, а скворечники какие-то, конура собаки на даче автора представляет из себя более солидную постройку, нежели эти «кабины» и щитосборные американские домишки начала XX века. В России в то время, например, для лучшей звуко- и теплоизоляции в межэтажные перекрытия засыпали шлак, но в Америке никто этим не занимался, поскольку климат там в целом намного теплее российского. Зачем избыточная теплоизоляция? Соответственно, в американских деревянных домах отсутствовала и звукоизоляция.

Поэтому задачу, которую ставил перед собой злоумышленник, следует признать весьма нетривиальной. Сделать то, что делал он, и притом раз за разом делать это успешно, крайне непросто.

Именно по этой причине упомянутый нами ранее Анатолий Оноприенко предпочитал не входить в дом, а выманивать жильцов наружу. Действия Оноприенко следует признать намного более логичными и оптимальными с точки зрения достижения поставленной задачи. Однако тот преступник, о котором мы здесь рассуждаем, выбирал тактику отнюдь не самую простую и лёгкую.

Согласитесь, данный вывод ещё более усложняет понимание мотивов этого человека. Теперь нам надлежит ответить не только на вопрос «почему он делал то, что делал?», но и «почему он это делал настолько усложненным способом?»

в) Характеристика жертв с т. ч. виктимности и индивидуальных особенностей. (Ещё раз подчеркну, что ниже мы будем рассматривать только тех, кто погиб в 4-х эпизодах, вошедших в выборку, представленную в начале этой главы.)

Жертвы «Американского Убийцы топором» по своим поло-возрастным признакам являлись представителями белой расы обоих полов и всех возрастов. Самому младшему из убитых детей, напомним, не исполнилось с момента рождения и двух суток! Совершенно очевидно, что преступнику было всё равно кого убивать. Мы не можем выделить какие-либо повторяющиеся от жертвы к жертве индивидуальные особенности, которые делали бы этих людей привлекательными в глазах злоумышленника. Мы не ошибёмся, если скажем, что его «диапазон физиологической приемлемости» жертвы был очень широк.

Все, погибшие от рук «Американского Убийцы топором» являлись обывателями в традиционном понимании этого слова. Они не принадлежали к преступному миру и не имели с ним связей, обусловленных спецификой повседневной деятельности (не скупали краденое, не держали бордели и т. п.). Они не вели образ жизни, способный привлечь внимание представителей преступного мира (карточная игра, наличие слуг в доме, владение роскошным имуществом и пр.).

В материальном отношении погибших можно отнести скорее к бедным, нежели богатым или зажиточным.

Все жертвы предполагаемого серийного убийцы являлись семейными людьми.

Нет никакой информации о злоупотреблении погибших алкоголем или наркотиками. Даже если что-то такое и имело место, то явно не принимало патологические формы.

Нельзя считать убитых «лёгкими мишенями». Погибшие проживали в отдельных домах, которые наверняка имели в дверях замки и засовы, а на окнах — шпингалеты. К сожалению, нет никакой информации об их состоянии. Даже в тех случаях, когда постройки после пожара оставались в более или менее сохранном виде никто не фиксировал то, в каком виде находились запирающие механизмы и устройства. Кроме того, следует иметь в виду, что даже в том случае, если замок открыт или неисправен, дверь всё равно можно заблокировать самыми разнообразными способами.

Нам ничего неизвестно о том, чтобы жертвы пренебрегали мерами безопасности, напротив, известно, что фермер Аллен выходил к незнакомцам с оружием в руках. Вряд ли в остальных случаях погибшие семьи были настолько безрассудны, что игнорировали вполне очевидные и несложные правила безопасности.

г) Особенности криминального поведения (криминального «почерка»), позволяющие сделать вывод о мотивации преступника.

— Преступник в ходе одного эпизода убивает группу людей разного пола и возраста (семью). Его деяния по-настоящему ужасны, очень немногие люди смогли бы просмотреть видеозапись хотя бы одного такого преступления от начала до конца. А уж о том, чтобы повторить… Понятно, что чудовищность преступлений должна была сформировать в душе «Американского Убийцы топором» какой-то очень необычный механизм самооправдания. Без существования такого «демпфера» этот человек не смог бы совершать повторяющиеся преступления.

— Преступник действует глубокой ночью. Можно не сомневаться в том, что ночь — это пора его психоэмоционального подъёма, прилива сил, повышенного тонуса.

— Среди жертв преступника есть лица женского пола, принадлежащие к различным поло-возрастным группам, но ни к одной из них преступник не проявляет сексуального интереса. Впрочем, тут следует сделать важную оговорку, преступник, возможно, проявлял к своим жертвам интерес в какой-либо форме, но привлекаемые коронером врачи ввиду несовершенства тогдашних медицинских технологий и/или отсутствия специальных знаний (опыта) следы такового обнаружить не могли.

— Преступник не забирает ценные вещи с места совершения убийства. Это означает, что материальный аспект его волнует мало. Возможно, он забирал наличные деньги — хотя это и не доказано — но следует понимать, что делал он это вовсе не потому, что ему нечего было есть. Он мог руководствоваться мыслью «деньги всё равно сгорят, а если и не сгорят, то их кто-то возьмёт, так пусть это буду я!»

— Преступник после совершения убийства совершает поджог строения — эта деталь является важным элементом выработанной им криминальной поведенческой модели. На первый взгляд может показаться, что пожар призван уничтожить важные улики, ценные для следствия и опасные для преступника. Это вполне разумное соображение, способное повлиять на принятие решения. Но всё же подобное объяснение представляется автору упрощенным. Преступник мог быть пироманом, т. е. человеком, имеющим потребность наблюдать за огнём, играть с открытым пламенем, осуществлять поджоги и т. п. Это довольно распространенная девиация, которой в разной степени подвержены многие. Большинству людей нравится смотреть на пламя и из той же серии, кстати, интерес к фейерверкам, разного рода огненным «шутихам» и пр. В интересе к пламени нет большой проблемы до тех пор, пока человек контролирует свою волевую сферу. Проблемы начинаются, когда потребность разводить огонь выходит из-под контроля — вот тогда вокруг необычного персонажа вдруг начинаются странные возгорания и связанные с ними неприятности. Пиромания обычно проявляется в период полового созревания и довольно легко выявляется окружающими — просто люди начинают замечать, что один и тот же юноша регулярно оказывается связан с инцидентами, в ходе которых что-то загоралось. Такого человека часто видят на пожарах. Пироманьяк может искренне считать, что у него «особые отношения» с огнём, он не боится пламени и потому частенько получает ожоги.

Как можно охарактеризовать «Американского Убийцу топором», основываясь на всём, изложенном выше, и исторических примерах, приведенных в предыдущей главе?

В 1901 г., когда имело место первое групповое убийство, связанное с этим человеком, он был сравнительно молод, около 25 лет. К этому времени он уже получил криминальный опыт, ему приходилось убивать, возможно, делать это неоднократно. Убийство или убийства эти остались нераскрыты, никто не связал с ними героя этой книги, точнее, антигероя. Упомянутые убийства были осуществлены без использования топора.

Мысль прибегнуть к этому не совсем обычному орудию и посредством него уничтожить семью возникла у этого человека либо в результате самостоятельных размышлений, либо — что кажется более правдоподобным — оказалась кем-то или чем-то внушена. Например, он мог прочитать в газете об убийстве членов семьи Ван Лью и прочитанное могло запустить фантазию. Возможно, «триггером», запустившим цепочку размышлений, явились рассказы дружка, работавшего на скотобойне… Гадать на эту тему можно долго, но для нас важно то, что решение совершить убийство семьи топором не было спонтанным.

К маю 1901 г. у будущего «Американского Убийцы топором» уже сложилась в голове некая схема идеального убийства, над реализацией которого он раздумывал.

Этот человек не работал на лесоповале, как фантазируют некоторые американские конспирологи. По моему мнению, он вообще никогда не работал, либо работал очень непродолжительное время и занимался сущей безделицей, типа, упаковывал товары в магазинах или занимался их доставкой. О том, чтобы физически напрягаться и зарабатывать на хлеб насущный в поту не может быть и речи — мы имеем дело с человеком совершенно иного склада.

Какого же?

Разумеется, это психопат, человек, лишенный совести, эмпатии, доброты и отзывчивости. Психопат всегда лентяй и самовлюбленный нарцисс. Такой человек не склонен ломать голову над абстрактными размышлениями и тонкими движениями души, он подходит к окружающему миру сугубо утилитарно и интересуется им ровно в той степени, в какой этот мир способен удовлетворить его запросы.

Но психопатов много, а этот — особенный. Его особенность заключается в том, что это «правый человек», пребывающий в абсолютной убежденности, что он знает лучше всех как надлежит жить. В этом нас убеждает наличие у него очень сильного механизма психологической компенсации, позволявшего ему без всяких затруднений вытеснять дискомфортные размышления о содеянном. Многие жестокие убийцы не испытывают каких-то психологических неудобств из-за того, что лишали жизни других людей. Но в отличие от них «Американский Убийца топором» убивал ещё и детей, совсем малышей! Такое сложно оправдать даже закоренелому негодяю, но тот, о ком мы сейчас пишем, проблему эту для себя решал без затруднений. Если бы у него возникали проблемы с самооправданием, то он бы не занимался подобными делами на протяжении нескольких лет.

Можно попытаться сделать кое-какие умозаключения о внешности этого человека. Вряд ли это был обезображенный шрамами громила с татуированными на торсе слоганами вроде бессмертного «кто не был — побудет, кто был — не забудет». Такой перец обращал бы на себя внимание окружающих, а «Американский Убийца топором» умел оставаться незамеченным. Или, если выражаться точнее, не вызывать подозрений. Не было в нём никакой особой физической мощи, телесной фактуры, скорее он был худощав, сутул, имел маленький вес и выглядел совсем не опасным. Люди его не запоминали и когда начиналось расследование страшного убийства никто не связывал случившееся с появление в районе этого мужчины.

Однако мы имеем дело с «правым человеком», а этот дефект мышления и поведения скрыть от окружающих довольно сложно. Он непременно будет вылезать в самых разных ситуациях и окружающие должны будут обращать внимание на некоторую неадекватную настойчивость и безапелляционность суждений этого человека. Подобные люди склонны провоцировать конфликты, а подобное поведение будет разрушать образ «безвредного» парня.

Мне кажется, «Американский Убийца топором» сумел успешно разрешить эту проблему. Для того, чтобы быть «правым человеком» и производить при этом впечатление абсолютно неопасного человека, он должен был демонстрировать какой-то «сдвиг» на религиозной почве. Не забываем, что речь идёт об Америке начала XX столетия, где подавляющая часть населения являлась верующей и традиционные религии сохраняли огромный авторитет в обществе, а Закон Божий преподавали в школах. Если «Американский Убийца топором» вырос в набожной семье и в детстве искренне интересовался религиозными вопросами, то он вполне мог сохранить в старшем возрасте свою эрудицию.

Зацикленность на религиозных вопросах служила ему отличной «легендой», позволяла легко сходиться с людьми, помогала располагать их к себе. Ходить по улицам, приставать к прохожим с болтовнёй про «Слово Божие…» — это вполне американская традиция. А когда мужчина с огненным взором слоняется по улицам и направо-налево сыпет цитатами из Священного Писания, то его можно заподозрить скорее в искренней вере в Бога, нежели в склонности убивать топором!

Автор ни в коем случае не настаивает на точности своего предположения, но оно отлично объясняет известные нам нюансы этого дела. У нас есть исторические примеры того, как люди, казавшиеся искренне религиозными, совершали чудовищные преступления. На эту тему можно многое написать, я ограничусь только двумя примерами, но поверьте, их можно привести много больше!

Малоизвестный американский серийный убийца Эрл Леонард Нелсон, совершавший убийства в 1920-х гг., хорошо знал «Библию» и цитировал наизусть большие фрагменты Священного Писания. Это помогало ему втираться в доверие к потенциальным жертвам, Нелсон был геронтофилам и испытывал нездоровое влечение к женщинам в возрасте. В голове этого человека прекрасно уживались религиозность и тяжёлые перверсии. А ещё он рано начал пить и уже в молодости стал алкоголиком. При этом имел великолепные кондиции и был очень силён физически. Это очень интересный персонаж общемировой криминальной истории, если ранее не доводилось слышать об этом преступнике, то могу рекомендовать прочесть собственный очерк «Кровавый путь Гориллы», размещенный в открытом доступе на сайте «Загадочные преступления прошлого»15. Эрл Нелсон — прекрасный пример «правого человека», демонстрировавшего сильное религиозное чувство и совершавшего отвратительные преступления.

Другой пример, прекрасно иллюстрирующий затронутую тему — это мормонский авторитет Эрвил ЛеБарон, руководитель крупной мормонской общины, человек, который якобы разговаривал с Господом Богом чуть ли не ежедневно. То, что он был сектантом, отнюдь не отменяет его демонстративной религиозности и показной нравственности. На людях это был один человек, а в узком кругу — совсем иной. Если вам ничего не говорят его имя и фамилия, то забейте их в «Гугль» и почитайте, с кем и как ЛеБарон расправлялся. Это будет очень познавательное чтение, гарантирую!

Если «Американский Убийца топором» действительно был зациклен на религиозной тематике, то это не только до некоторой степени располагало к нему людей, но и служило отличным поводом для знакомств. Он имел возможность заговаривать с людьми и, видя их заинтересованное отношение, мог входить в их дома, где находил кров, еду и поддержку.

Вряд ли этот человек надолго задерживался на одном месте. Учитывая отдаленность мест совершения преступлений, можно предположить, что он много путешествовал и был очень мобилен. Он даже по нынешним меркам мобилен, а уж для начала прошлого века — так вообще ветер! Это не значит, что у него физически не было места постоянного проживания, возможно, такой дом и существовал где-то, но «Американский Убийца топором» явно любил дорогу и перемену мест. Дромомания, склонность к бродяжничеству, довольно распространенная девиация, которая очень часто дополняет букет других отклонений.

Про пироманию выше уже было написано, страсть к перемене мест — из той же серии.

Этот человек вообще кажется вместилищем всех грехов мира. Его корёжили очень странные жестокие бесы. В данном контексте бесы — это метафора, автор не призывает понимать это слово эсхатологически. Убийцу снедала похоть, но он пытался её контролировать и формально картина совершенных им убийств не носит следов сексуальной активности. Тем не менее, движущей силой всех поступков этого человека являлось либидо, не находящая удовлетворения половая потребность. При том образе жизни, который вёл «Американский Убийца топором», странностях его поведения, эгоизме, равнодушии к близким и т. п. у него не было шансов завязать нормальные отношения с приличной девушкой или женщиной. Те же женщины, что были ему доступны, вряд ли его устраивали, «правый человек» в его душе напоминал ему, что он выше того презренного человеческого мусора, что окружал его. Да и само половое влечение убийцы вполне возможно, не было направлено на женщин. У нас есть замечательный пример похожего бродяги, речь идёт об американском серийном убийце-педофиле Карле Панцраме. Тот любил поезда, любил дорогу, везде, где мог, насиловал мужчин и мальчиков — его, впрочем, тоже много раз насиловали! — и в конце жизни он честно признался, что никогда не имел секса с женщиной.

Убийца с топором, разрушая и обезображивая головы жертв, выплёскивал свой чудовищный гнев, который не находил иного выражения. Что рождало этот гнев, мы можем только гадать, но очевидно, что управляли этим человеком страшные пороки. Принимая на себя «функцию Бога», высшего Судьи, преступник одновременно Бога и отрицал. Чтобы до такой степени возвыситься в собственной гордыне, надо абсолютно, безо всяких оговорок, уверовать в собственную исключительность. Все психопаты считают себя исключительными и серийные преступники искренне лелеют убеждение в собственной уникальности, но «Американский Убийца топором» безусловно оставляет всех их далеко позади.

Заканчивая этот портрет, во многом условный и не претендующий на полноту, хочется обратить внимание на два нюанса, заслуживающие быть отмеченными.

Мы видим, что между первым преступлением из нашей выборки (убийством семьи Аллен в мае 1901 г.) и следующим за ним (убийство семьи Хьюг в декабре 1904 г.) имеется перерыв почти в 3,5 года. Эта пауза с точки зрения современных криминологических представлений представляется довольно большой. На больших интервалах времени серийные убийцы обычно осуществляют свои нападения не реже 1 раза в полгода, причём по мере набора опыта интервал между преступлениями уменьшается. Наиболее «результативные» «серийники» могут выдерживать темп около 10 убийств в год16, но это, конечно же, следует признать явным превышением статистической «нормы».

Отмеченная пауза в 3,5 года может быть объяснена принудительной изоляцией убийцы. Не обязательно эта изоляция связана с пребыванием в тюрьме, герой этой книги, точнее, антигерой, вполне мог заехать и в сумасшедший дом. В начале XX столетия пребывание в учреждениях подобного профиля могло растягиваться на годы, так что ничего необычного в высказанном предположении нет.

Недобровольное пребывание убийцы в юдоли скорби хорошо объясняет то обстоятельство, что после первого преступления на севере США, этот человек объявился на юге. Он отправился туда, где его не знали и не могли вспомнить.

Вообще же, то, что между двумя эпизодами мы видим не только большой интервал времени, но и значительное расстояние, добавляет правдоподобия и внутренней логичности составленной нами выборке. Если вы вспомните карту восточной части США с указанием 9 мест предполагаемых нападений, совершенных в период с конца 1900 г. по середину 1906 г., то как раз в ней логики немного. Совершенно непонятно, почему преступник метался по восточным штатам, причём зимой отправлялся на север, туда, где холодно, а летом — на юг, туда, где изнурительная жара и влажность. А вот когда у нас из 9 эпизодов остались 4, картина сразу прояснилась.

Своё первое известное убийство «Американский Убийца топором» осуществил в штате Мэйн в мае 1901 г., после чего с ним приключилось что-то не очень для него хорошее и он пропал на 3,5 года. Вновь обретя свободу, он понял, что надо уезжать с негостеприимного севера. Туда, где его никто не знает! Он уехал на юг и там остался… И три последующие преступления произошли уже в южных штатах: Флориде, Алабаме, Южной Каролине.

Но в истории убийцы этот перерыв был не единственным. В 1906 г. он взял новую паузу и исчез, как можно было бы подумать, навсегда.

Но в конечном счёте этот человек вернулся. И то, что казалось невообразимым кошмаром, повторилось в ещё более отвратительном виде. И повторилось не один раз! Поэму, закрывая сейчас книгу, читатель должен знать, что это вовсе не точка в истории.

Это многоточие…