Сверкающий.

Сверкающей горой бриллиантов перед Глорией расстилался 19–23, самый яркий сектор Швабурга, города перестроенного и потому – переименованного. Города, вобравшего в себя все достижения современной прикладной урбанистики, ставшего эталоном для агломераций, возникших после него, для поселений будущего.

Бетонные небоскрёбы, некогда предназначенные исключительно для элиты, стали доступны, гостеприимно распахнув двери для всех желающих. Выбирай принадлежащую Муниципалитету студию с копеечной арендной платой. Любой этаж, от пятого до двухсотого. Насладись потрясающим видом на окна соседнего небоскрёба. Используй наилучшим образом двенадцать метров комфортного личного пространства, включающего в себя кухонный блок и акваузел. Если хочешь сэкономить – есть студии дешевле, расположенные в глубине здания, всё тоже самое, только без окна. Впрочем, зачем нужно окно, которое не открывается? Смотреть на стену соседнего небоскрёба?

«Каждый человек имеет право на достойное жильё!»

Департамент по борьбе с неравенством зорко следит за тем, чтобы крышу над головой имели не только миллионеры. Зачем спать на улице, если Муниципалитет предлагает студию всего за четверть ББД[1]? Небоскрёбы вместительные, их много, жильё найдётся каждому, сектор поднимается вверх, как тесто. Сектор становится больше.

Сверкающий.

19–23

Глория поправила круглые чёрные очки и улыбнулась. Швабург не скупился на освещение и по ночам из космоса выглядел неимоверно, ослепительно яркой кучей бриллиантов, в центре которой возвышался самый высокий в мире небоскрёб «ShvaBuild» – двухкилометровая, поражающая воображение игла, пронзающая небо и устремлённая за его пределы. По ночам Швабург блистал, однако куча электрических бриллиантов была не очень большой, поскольку не скупился Муниципалитет лишь на освещение Сити, центрального ядра агломерации, расположенного на берегу моря и нескольких островах. Сити разрывал ночную тьму и от него разбегались ручейки магистралей и скоростных железных дорог, которые прорезали дешёвые народные сектора Большого Швабурга и устремлялись в другие агломерации. Магистрали и железные дороги были видны со спутника, а сектора – нет, поскольку по ночам погружались во мрак. Зато с плоской крыши одного из небоскрёбов 19–23, на которой была оборудована закрытая обзорная площадка, вид открывался потрясающий: улицы и площади сектора ярко освещены фонарями и огромными уличными экранами, на которых транслируют не только рекламу, но и развлекательные ролики; светятся вывески и витрины ночных заведений; сверкают окна домов и фары электромобилей. Жизнь бурлит и яркий свет тому доказательство. Но в действительности, настоящими тут были только вывески, витрины и фары: фонари и рекламные экраны не работали, а редкие окна светились очень тускло, приглушённо – Компания вновь подняла стоимость электричества, поэтому по ночам люди предпочитали спать. Да и света монитора вполне хватало, чтобы не заблудиться на двенадцати квадратных метрах. Что же касается ярких «эффектов ночного города», то достигались они благодаря AV-очкам[2], превращающим окружающую реальность в комфортную дополненную.

Зачем тратиться на уличное освещение, если люди сами заплатят за возможность увидеть то, чего нет?

– Я не знал, что здесь построили площадку, – громко сказал мужчина, подходя к стеклянной стене.

– Ты плохо знаешь сектор? – поинтересовалась в ответ Глория.

– Я в нём вырос.

– Это не одно и тоже.

– Я не обязан знать здесь каждый закоулок.

Мужчина по-прежнему говорил очень громко и очень властно. Как привык. И держался властно, очень уверенно, держался в полном соответствии с модным костюмом, сшитым из дорогущей настоящей шерсти, золотыми часами с бриллиантами, ботинками из настоящей кожи и тремя вооружёнными телохранителями, замершими у дверей. И одеждой, и поведением мужчина чётко демонстрировал свой высокий статус.

– Мне нравится твой выбор: будет интересно заняться здесь любовью.

– В очках? – уточнила девушка.

– Разумеется. Без них здесь будет слишком темно.

И они оба посмотрели на высоченный штырь «ShvaBuild», который останется виден даже после того, как они снимут AV-очки.

– Тебя это не смущает?

– Что именно?

– Что мы живём в тени Сити.

– Я здесь вырос, – напомнил мужчина. – И я живу не хуже, чем в Сити.

– Тем не менее, ты здесь, а не там.

– Пора раздеваться.

– При них? – Глория едва заметно указала на телохранителей.

– Что тебя смущает?

– Я не актриса.

– Ты очень странная для девки из клуба. А я не считаю, что женщина должна быть странной. Женщина должна…

Однако рассказать, что именно, по его мнению, должна женщина, властный мужчина не успел.

– Почему ты поехал со мной? – мягко перебила его Глория.

– Гм…

Он начал злиться.

– Я совсем не в твоём вкусе, – продолжила девушка. – Тебе нравятся блондинки, причём натуральные. А у меня розовые волосы. Ты предпочитаешь пятый размер груди, не больше, но и не меньше, и это не про меня. Единственное, что могло тебя привлечь – мои длинные, стройные ноги. – Глория выпрямила и чуть приподняла правую ногу, а поскольку на ней были надеты короткие шорты, получилось весьма привлекательно. – И тем не менее, ты со мной поехал.

– Почему? – заинтересовался мужчина. Он понял, что девушка права, и злость отступила на второй план.

– Потому что я – идеальная, – ровным, абсолютно спокойным голосом объяснила девушка. – Ты этого не понимаешь, но ощущаешь. И потому не смог противиться предложению отправиться на крышу недостроенного небоскрёба, вместо того, чтобы по-быстрому трахнуть меня в отдельном кабинете. Моя идеальность – не нарисована. Она не в «оболочке». Она настоящая. И потому гипнотизирует.

– Ты из биггеров? – спросил, после короткой паузы, мужчина.

Глория оставила вопрос без ответа.

– Ещё тебе нравятся голубые глаза. Длинные светлые волосы, большие голубые глаза, круглые щёчки с ямочками и чуть припухлые губы… Скажи, почему тебе нравятся кукольные лица? Детская травма? Свой первый сексуальный опыт ты получил с куклой сестры? Или глядя какое-нибудь древнее анимэ?

Она специально злила мужчину, целенаправленно оскорбляла и добилась своего:

– Ты ведь понимаешь, что живой отсюда не уйдёшь? – Он не угрожал, он сказал, как будет.

– Откуда? – удивилась Глория. – Где, по-твоему, мы находимся, милый?

Один из телохранителей всю дорогу ехал без AV-очков, поэтому в ответе мужчина не сомневался:

– На прикольной обзорной площадке, о которой я раньше не слышал, но которую буду иногда навещать. Но не надейся, что стану вспоминать нашу встречу – о тебе я забуду через час.

– Тебя не смутило, что ты никогда не слышал об этой площадке?

– Я много о чём не слышал.

– Эту площадку построили специально для нашей встречи, милый, и она полна сюрпризов.

– Вот как?

– Это было не сложно.

Её уверенный тон заставил мужчину насторожиться. Он бросил взгляд на телохранителя, тот понял не прозвучавший приказ и нажал на кнопку вызова лифта. Тишина. Телохранитель снял очки, убедился, что действительно стоит около дверцы лифта и жмёт на кнопку, понял, что не слышит гудения мотора и посмотрел на хозяина.

– Лифт не придёт, – очень тихо сказала Глория.

И улыбнулась.

Дождь пошёл внезапно. Хлынул мощным потоком, яростно бомбардируя асфальт крупными, зрелыми каплями летнего ливня. Бомбардируя так, словно хотел стереть с лица Земли и асфальт, и сам город… А если не получится – то хотя бы прилипшую к ним грязь.

Дождь застал Бенса за столиком уличного кафе, но прежде, чем укрыться под навесом, он поднял голову и прищурился, пытаясь разглядеть прячущееся среди небоскрёбов небо. Разглядеть получилось немного, а то, что Бенс увидел, оказалось серым, под цвет упирающихся в тучи зданий. Небо было таким маленьким, что Бенсу показалось, будто он смотрит на него со дна колодца, длинного и узкого колодца, который здесь, внизу, называется Пятой улицей сектора 19–23.

– Что мокнешь? – крикнул спрятавшийся под навесом Макар.

– Иду. – Бенс подошёл к приятелю и задумчиво улыбнулся: – Однажды я подумал, что не всякий дождь способен добраться до мостовых. Ведь если он слабый, да к тому же дует ветер, капли рассеиваются по стенам и стекают по небоскрёбам… или засыхают на них.

– В детстве подумал?

– Почему? – удивился Бенс.

– О таких вещах обычно в детстве думают, – ответил Макар. – Потом становится до лампочки.

– Думать?

– О таких вещах.

– Может быть… – Бенс вновь улыбнулся, вспоминая, когда именно мысль пришла в голосу, и признался: – Да, в детстве.

– Я угадал.

– Нет, ты просто прав.

Макар служил контролёром Департамента благоприятной среды, славился прагматичным складом ума и общим здравомыслием. Он, в отличие от Бенса, едва поняв, что начинается дождь, не только укрылся, но и перетащил на сухой столик тарелки с недоеденным завтраком и кружки с кофе. И о себе позаботился, и о друге, за что Бенс его от души поблагодарил.

Он устроился рядом – кроме них под навесом никого не было – сделал глоток остывшего кофе и посмотрел на улицу, которая под дождём казалась особенно унылой. Дождь умыл асфальт, ненадолго придавая ему блеск утренней свежести, и сделал отчётливым валяющийся повсюду мусор: пакеты, упаковки, стаканы из-под кофе, шприцы, обрывки одежды и даже обломки мебели. Всё, что становилось ненужным, но по каким-то причинам не добиралось до мусорных баков, валялось на мостовой и тротуарах в ожидании уборщиков.

– Грязно, – буркнул Бенс.

– Сколько лет ты не снимал очки? – невнятно поинтересовался жующий сэндвич Макар.

– Каждый день снимаю и вижу всё это. Только тебе забывал сказать.

– Мне говорить бессмысленно – график работы роботов-уборщиков устанавливает Муниципалитет. А если я его нарушу – будет перерасход энергии. Прилетит взыскание. И хорошо, если не вычтут стоимость электричества из моей зарплаты.

Расходы Департамента благоприятной среды рассчитывались автоматически – как и расходы всех других Департаментов – учёт вёлся в режиме реального времени, и даже штрафы назначались автоматически. И разбираться, почему допущен перерасход, нейросеть не станет – этому её не учили.

– И какой теперь график? – поинтересовался Бенс, глядя на вылезшую на тротуар крысу.

«Интересно, что они жрут при нынешней стоимости продуктов? Сейчас мало кто позволяет себе выбрасывать еду».

– Убираемся раз в неделю.

– Не слишком часто?

– А-ха-ха. – Макар закончил с сэндвичем и тоже глотнул кофе.

Крыса лениво обнюхала выброшенный кроссовок и вернулась в подвал.

«Крысы должны жить в Сити. Там помойки лучше».

– Из-за экономии?

– И из-за неё тоже, – подтвердил Макар.

– А что ещё может быть? – спросил Бенс, думая о том, что крыса не выглядела тощей. – Электричество в прошлом квартале подорожало на пять процентов. Да и сами роботы денег стоят. Вот Муниципалитет и решил уменьшить расходы на энергию и амортизацию.

– Я ведь не зря спросил, как давно ты снимал очки.

– Я думал ты пошутил.

– Почти пошутил. – В кружке остался последний глоток кофе и Макар решил приберечь его напоследок. – Когда сектор построили, улицы убирали каждое утро. Потом – раз в два дня. В три дня. Сейчас – раз в неделю. Во-первых, экономия, конечно, с этим никто не спорит. Но есть и во-вторых – психология: когда видишь такую грязь, не хочется снимать очки даже на разрешённое время.

Дополненная реальность мусор игнорировала. И надписи на стенах. И разбитые окна. И неработающие по ночам фонари. Дополненная реальность придавала окружающему пространству красоту, что позволяло Департаменту благоприятной среды постоянно снижать расходы. Кроме того, закон предписывал носить AV-очки не менее двенадцати часов в день, и за соблюдением этого правила следил Четвёртый департамент: вживлённый чип чётко фиксировал и время сна, и время подключения очков, при несоблюдении правила следовал штраф. За повторное нарушение можно было оказаться в списке неблагонадёжных. Объяснения нейросеть не интересовали – её этому не учили.

– Посмотрят они на окружающую действительность, плюнут и купят более удобные очки и будут даже спать в «Яркости».

– Не слишком ли ты умный для своей должности?

Макар вздрогнул – такой вопрос из уст контролёра Департамента социального согласия мог напугать кого угодно, но через мгновение понял, что Бенс шутит и ответил:

– Умный ровно настолько, чтобы служить контролёром.

– И только по благоприятной среде.

– Именно!

Мужчины рассмеялись, после чего Бенс заметил:

– Но ты прав.

– Ты тоже, – в тон ему ответил Макар.

– А я в чём?

– Надо меньше думать и больше работать.

– С таким подходом ты однажды проснёшься ливером[3].

– Однажды мы все проснёмся ливером, друг мой – после выхода на пенсию.

– До пенсии ещё дожить надо.

– Поверь, годы пролетят быстрее, чем ты думаешь.

– В этом ты прав, – помолчав, согласился Бенс. И залпом допил кофе.

Тем временем, дождь прекратился – так же неожиданно, как начался, тучи разошлись и полоска неба, что виднелась из колодца 19–23, стала очень светлой. Люди покинули укрытия – навесы и заведения – и отправились по своим делам. Именно по делам, в народных секторах мало кто мог себе позволить бесцельно прогуляться по улице, наслаждаясь принесённой дождём свежестью. Но только Бенс подумал, что пора прощаться, как справа послышались громкие крики: в соседнем уличном кафе двое мужчин затеяли выяснение отношений. Причина конфликта осталась за кадром: может, кто-то кого-то толкнул и не извинился; может, опрокинул кофе; может, кто-то кого-то обманул – не важно. Важно то, что мускулистый блондин с размаху заехал плотному брюнету в ухо, однако одним ударом исход поединка не решил: брюнет устоял и ответил отработанной «двойкой» «в голову – в корпус». Кто-то впечатлительный взвизгнул, кто-то из зрителей оглушительно свистнул, подбодрив то ли одного, то ли обоих драчунов, остальные взирали на происходящее молча. Блондин схватил стул и почти дотянулся до противника, но брюнет ушёл в последний момент и отточенным движением нанёс встречный удар правой. Блондин отшатнулся и отступил… тяжело пыхтя и опираясь на стул, как на роллатор. Короткое сражение потребовало от него колоссальных физических усилий и полностью вымотало. Толстяк с огромным удовольствием использовал бы стул по прямому назначению, чтобы посидеть минут двадцать, но опасался низенького щуплого брюнета, который осторожно ходил вокруг, опасаясь получить по голове стулом… точнее, прикидывая, сможет ли тяжелодышащий блондин поднять стул?

– Люблю смотреть на такие сражения без очков, – прокомментировал Макар. – Зрелище не для слабонервных.

В дополненной реальности многие… да не многие, а почти все ливеры предпочитали использовать «оболочки», представляя себя чуть более подтянутыми, высокими и молодыми, чем на самом деле. Постепенно «оболочки» настолько плотно вошли в повседневную жизнь, что смотреть на людей без очков стало считаться неприличным.

– Будешь разбираться?

– Идти далеко, – хмыкнул Бенс.

Макар оценил шутку – до соседнего заведения было меньше двадцати шагов – и вежливо посмеялся.

– Не хочу возиться… к тому же дрон уже на месте.

О начале драки сообщил не только владелец заведения, но и все находящиеся поблизости граждане – трём счастливчикам, успевшим первыми донести о совершении противоправных действий полагалась премия в размере десяти процентов ББД, поэтому дрон Департамента социального согласия прибыл на место происшествия очень быстро – в тот самый миг, когда блондин тяжело оперся на стул, а брюнет принялся опасливо приближаться к нему слева. Дрон завис между ними и металлическим голосом провозгласил:

– Благодарю за сотрудничество. – Обращаясь и к доносчикам, и к нарушителям спокойствия. Выдержал короткую паузу, оценивая обстановку и обрабатывая информацию от нейросети кафе, после чего продолжил: – Повреждений общественного имущества – ноль, повреждений частного имущества – ноль, нарушение общественного порядка – административный штраф без занесения в личное дело, требование заведения о возмещении упущенной выгоды – удовлетворить.

Данные драчунов дрон считал с вживлённых чипов, наказание определил согласно нормам прецедентного права, размер упущенной выгоды рассчитал на основании статистических данных за последний год.

– Согласно Уложению об административных правонарушениях, апелляция на наложенное взыскание невозможна, несогласие с наложенным взысканием автоматически переводит рассмотрение правонарушения из Административного кодекса в Уголовный. Вам понятны ваши права?

– Да, – уныло ответил блондин.

– Да, – вздохнул брюнет.

– Вы признаёте себя виновными в совершении административного правонарушения?

– Да.

– Штрафы и взыскания списаны с ваших счетов. Хорошего дня.

Дрон улетел, брюнет громко выругался и медленно побрёл вверх по улице, блондин уселся на стул, облокотился на столик и жестом показал официанту, что хочет пить. В дополненной реальности он вальяжно откинулся на спинку стула и с небрежной улыбкой победившего льва таращился в спину удаляющемуся врагу.

– Когда AV-очки плотно вошли в тему, а «оболочки» стали настолько качественными, что не считывались стандартными дешифраторами, грабители начали использовать их во время налётов, – рассказал Бенс, задумчиво глядя на мускулистого блондина. – Первый крик: «Не двигаться!», второй: «Кто снимет очки – убьём!»

– Но ведь это глупо, – нахмурился Макар. – «Оболочки» видны только через AV-очки, а следящие видеокамеры снимают настоящее, то есть то, что происходит в реальности.

– Поэтому грабителей брали в течение часа, – усмехнулся Бенс. – Почти полгода показатели раскрываемости зашкаливали за все разумные пределы, пока до этих придурков не дошло что к чему.

– Глупо, – оценил Макар.

– Они в принципе тупые.

– Грабители?

– И они тоже, – подтвердил Бенс.

Но Макар понял, что приятель хотел сказать короткой паузой, и вздохнул:

– Это не глупость, а тщеславие. Они хотят выглядеть лучше, чем есть.

– Достаточно снять очки, чтобы увидеть их такими, какие они есть. Без «оболочек».

– Поэтому ливеры всё реже снимают очки. AV настолько привлекательна, что скоро даже штрафы за недостаточное ношение очков можно будет отменять. – Макар помолчал. – Психология.

– Лучше быть там, где чисто на улицах, светло по ночам, ты энергичен и подтянут, несмотря на то, что в жизни не заглядывал в спортзал, твоя квартира больше ста квадратных метров…

– Не продолжай, а то я навеки уйду в «Яркость», – рассмеялся Макар. И нахлобучил на голову бейсболку. – Поеду работать: роботы обнаружили в седьмой развязке какие-то траблы[4] и просят посмотреть лично.

В ведении Департамента благоприятной среды находилась не только уборка улиц, но канализация, водопровод и прочие коммунальные услуги, за исключением электричества и связи. Специфика службы заставляла Макара передвигаться по сектору на небольшом фургоне, набитом инструментами и запчастями, которые могут понадобится настолько срочно, что даже стремительный дрон не успеет привезти их со склада достаточно быстро. А вот Бенс предпочитал мощный мотоцикл, манёвренный и быстрый, идеально подходящий для заполненных транспортом улиц.

– У меня тоже… – Бенс прочитал пришедшее сообщение и коротко выругался. – Траблы.

– Что-то серьёзное?

– Трупы.

– В первый раз, что ли? – Макару доводилось вытаскивать мертвецов из канализации, в том числе – вместе с Бенсом, вот и удивился озабоченности приятеля. – Что не так?

– Такие трупы – в первый, – ответил Бенс, усаживаясь в седло мотоцикла. – Во всяком случае, на моей памяти.

«Яркость»…

Пространство, которое в начале XXI века назвали Метавселенной. Не дополняющее существующий мир, но создающее собственный, полностью виртуальный. Слишком невероятный, чтобы казаться настоящим. Слишком настоящий, чтобы казаться фальшивым. «Яркость» – это мир, который можно ощутить абсолютно. Уловить аромат жарящегося мяса, и увидеть его – щипящее на гриле, истекающее соком; можно протянуть руку и обжечься – о сам кусок или раскалённую решётку. Можно пробежаться по набережной и почувствовать усталость. Можно заняться любовью, причём где угодно: в спальне, на берегу океана, на крыше небоскрёба… И пережить все волнующие ощущения.

Можно всё. Ну, или почти всё.

Скептики утверждают, что Метавселенные – иллюзия, что всё пережитое в «Яркости» – ложь, ведь ты не покидаешь квартиру, а «эффект присутствия» обеспечивает вживлённая под кожу «паутина» – тончайшая сеть, управляемая вживлённым чипом и напрямую воздействующая на нервные окончания. Но какая разница, если иллюзия настолько реальна, что кажется пережитой? И просыпаясь в своей кровати, ты пребываешь в абсолютной уверенности, что провёл ночь на берегу океана. Под яркими звёздами. Слушая шум прибоя. Задыхаясь от страсти.

Ты там был.

Ты это пережил.

И ты привык принимать это настоящим.

Все привыкли.

Что же касается Шанти, ей привыкать не требовалось – она всю свою жизнь работала с Цифрой. И в Цифре. И выбор этот был осознанным: маленькой Шанти быстро надоели предложенные в онлайн-школе «кубики», из которых можно было собрать нечто стандартное, такое же, как у всех, с отличиями лишь в дизайне – это называлось «уникальностью» – и она попыталась создать что-то своё. Попытка была замечена и нейросеть рекомендовала обратить на одарённую девочку внимание. Контролёр Департамента образования внимание обратил и предложил пройти драконовский экзамен, выдержав который Шанти поступила в школу. В настоящую, с очными занятиями, которые вели настоящие преподаватели. В школу, в которой готовили необходимых цивилизации специалистов: инженеров, конструкторов, проектировщиков, технологов, ремонтников и в том числе – контролёров. Пять лет в школе первой ступени, затем пять лет в высшей и когда Шанти исполнилось восемнадцать, она, ставшая первой студенткой выпуска поступила на службу в Четвёртый департамент, в двадцать три получила должность контролёра и уже два года работала в 19–23. И была уверена, что это не предел.

Шанти мечтала проектировать виртуальные миры, не обслуживать существующие, а создавать новые, но понимала, что за красивые глаза в команду проектировщиков не возьмут – нужен серьёзный опыт, в том числе – опыт «полевой» работы в существующих Метавселенных, и потому девушка много времени проводила в «Яркости». При этом она не только занималась своими делами, но внимательно изучала структуру цифрового пространства, подмечая и достоинства, и недостатки, и не сомневаясь, что однажды заметки ей пригодятся, возможно, когда она будет представлять инвесторам концепцию собственной Метавселенной. Почему нет? Шанти была уверена, что однажды ей станет это по силам и улыбалась при мысли, что в Цифре осталось не так уж много тайн, которые она не познала. Улыбалась, потому что не сомневалась – познает. Обязательно познает все тайны Цифры… ну, может быть, за исключением одной. Которую придумала для себя сама. Над которой размышляла всегда, когда хотелось подумать о чём-то важном, загадочном, но неразрешимом. Над вопросом:

«Где я отражаюсь, когда находясь в Метавселенной смотрю на себя в зеркало?»

Где оказывается отражение, рождённое в Цифре? Или откуда оно приходит? Что прячется с той стороны холодного стекла? Это вопросы задают все дети: или себе, или родителям: «Что находится по ту сторону зеркала?» Одним хватает короткого ответа: «Ничего, это просто особое стекло», другие начинают расспрашивать, что делает стекло особенным, а третьи начинают придумывать находящийся по ту сторону мир.

Что изменилось, когда холодное стекло стало цифровым?

Как узнать что прячется в зеркалах Метавселенной? Другая Метавселенная? Как изменится Цифра, став собственным отражением?

Вот и сейчас, стоя перед большим ростовым зеркалом в одном из клубов «Яркости», Шанти не столько разглядывала себя, сколько размышляла над привычным вопросом, пытаясь разобраться, где находится девушка, которую она видит. Со стороны могло показаться, что Шанти просто напросто без ума от себя, однако это не было правдой – девушка не особенно нравилось то, что она видит в зеркале. Точнее, нравилось, но частично. Смуглая, невысокая, Шанти дышала энергией: в каждом движении, в блеске больших чёрных глаз, в улыбке, а девушка часто улыбалась, и улыбка её была приятной – во всём чувствовалась живая, бурлящая сила. Яркая, дерзкая и азартная. Выпуклый лоб, аккуратный носик, изящной формы губы, маленький подбородок, прямые чёрные волосы подстриженые коротким, едва доходящим до плеч каре – на это Шанти смотрела с удовольствием. А вот фигура ей не нравилась – слишком округлая. Хотя сейчас, благодаря постоянными тренировками, девушка держала себя в великолепной форме и тугие спортивные округлости вызывали у Шанти гордость – за то, что она способна держать их в узде, у многих женщин – зависть, а у большинства мужчин – вожделение. Особенно самцов привлекала красивая грудь пятого размера, которую Шанти не считала нужным скрывать ни в реальности, ни в Метавселенной, и потому давно привыкла, что в глаза ей начинают смотреть во вторую очередь.

– Любуешься новой «оболочкой»? Я бы тоже полюбовался.

– Нравится?

– Очень.

– Тогда любуйся.

Она не стала говорить, что «оболочка» для «Яркости» в точности копирует её внешний вид: без ретуши, но с поправкой на оцифровку.

– Можно? – удивился юноша.

– Разве я могу тебе запретить?

– Некоторые запрещают.

– Поэтому ты спрашиваешь?

– Закон о домогательстве действует и в реальности, и в «Яркости».

Первый взгляд бесплатно, за второй – если объект сочтёт себя оскорблённой – может последовать драконовский штраф или административный арест. В случае повторной жалобы, дело будет рассматривать судебная нейросеть по уголовным делам, возможно принудительное психиатрическое лечение. И AV-очки не помогали, наоборот, снятая с них информация позволяла с точностью до миллиметра определить, куда смотрел подозреваемый и так вычислять «наблюдателей-рецидивистов» – преступников, любящих смотреть на женщин.

– Смотри сколько захочется.

– Спасибо. – Юноша явно приободрился. – Я тебя здесь раньше не видел.

– В «Яркости» много жителей.

– Это верно. – Он смущённо улыбнулся. – Чем занимаешься?

В отличие от остальных контролёров, Шанти никогда не общалась с ливерами оффлайн, только через нейросеть. Поэтому в лицо её мало кто знал, и девушка могла представляться кем угодно.

– Я путешествую по Метавселенным.

– Так и знал, что ты не из «Яркости», – улыбнулся юноша. И протянул руку: – Меня зовут Миша.

– Очень приятно Миша. Чем занимаешься ты?

– Я – художник.

– Ого! – не сдержалась девушка.

– Что-то не так?

Кажется, молодой человек слегка обиделся, а поскольку огорчать его Шанти не собиралась, то приняла наивный и одновременно чуточку восторженный вид, и «немного смущаясь», ответила:

– Я никогда не знакомилась с художниками вот так запросто… в холле клуба. Только на вернисажах или выставках. Они… То есть… Вы не такие как все… Всегда в своём творчестве, часто смотрите так, будто продумываете новый шедевр… Вы, наверное, этого не замечаете, но мы, обычные люди, очень хорошо это чувствуем.

Уловка подействовала: настороженность исчезла, Миша слегка расслабился и вернулся к прежнему тону. И шёпотом признался:

– Я не очень известный художник.

– Не важно, – так же шёпотом ответила Шанти. – Главное, ты – творишь. Ты создаёшь образы, которые остаются в памяти, заставляют задуматься. Ты пишешь картины, которые не сможет создать никто, кроме тебя, ведь каждый художник – уникален.

– Пожалуй… – Судя по появившейся в голосе растерянности, до сих пор Мишу никто особо не хвалил. Тем более – за картины.

– Покажешь свои работы?

– В клубе нельзя, – вздохнул Миша. – Владельцы запрещают.

– И на улице нельзя, – припомнила Шанти. – По закону это будет называться рекламной акцией.

– Поедем ко мне в мастерскую?

– Поедем, – кивнула девушка. – У меня есть «перемещалка».

– Здорово! А то я без машины.

Путешествовать по «Яркости» можно было тремя способами: пешком, симулируя естественное движение, бесплатно наслаждаясь цифровыми просторами; на машине или другом транспорте, платно наслаждаясь цифровыми просторами; либо с помощью особого устройства перемещения – очень дорого, мгновенно.

– Назови координаты.

– Я их тебе скинул.

– Вижу. – Шанти ввела координаты в «перемещалку» и их цифровые копии перенеслись в другое место: стены клуба, мебель, потолок, посетители – всё вокруг на мгновение потеряло чёткость, словно оказалось за окном, по которому хлещет сильный ливень, а затем неожиданно сменилось большим, наполненным ярким солнечным светом помещением, в центре которого стоял мольберт с недописанной картиной.

– Моя студия!

– А здесь хорошо, – оценила Шанти. И не покривила душой.

Миша очевидно не был богат, однако студию ему сверстали лучшие дизайнеры Сети, создавшие великолепное, идеальное для творчества пространство, манящее взяться за кисть.

– Спасибо. – Миша улыбнулся и взмахнул рукой, превращая одну из стен в музейную, цвет и подсветка которой менялись в зависимости от появляющихся на ней работ. – Это моя первая, ещё совсем ученическая, но я всегда начинаю показ с неё, чтобы был виден прогресс…

Перед «музейной» стеной выросли удобнейшие кресла, в которых девушка и художник немедленно расположились. А когда устроились – стена стала двигаться так, чтобы каждая картина оказывалась на идеальном для восприятия расстоянии.

Первая работа, как и предупредил автор, оказалась ученической, немного наивной и даже робкой. Но каждое последующее полотно становилось всё глубже и глубже, а их калейдоскоп завораживал, затягивая зрителей в водоворот фантазий молодого художника.

– У тебя есть дар, – тихо сказала Шанти.

– Но этого мало, – вздохнул Миша, не отрывая взгляд от появившейся на стене работы.

– У тебя есть дар и ты стараешься – это очень много. Однажды о тебе заговорят.

– И тогда ты снова придёшь ко мне?

– Как ты узнал, что я собираюсь уходить?

– У меня есть дар, ты сама так сказала, – грустно улыбнулся художник.

– У тебя есть дар писать картины.

– Чтобы писать, нужно чувствовать, очень тонко чувствовать, иначе получается не картина, а фотообои.

Шанти хотела не согласиться, но в последний момент передумала и коротко кивнула, показав, что Миша прав. И что она его поняла.

– Мы ещё увидимся?

– Однажды…

– Когда я стану знаменитым?

– Разве это плохо?

– Зачем ты приходила?

– Сказать, что ты станешь знаменитым.

– Ты очень хорошая. – Миша протянул руку и коснулся плеча Шанти. Виртуальными пальцами виртуального плеча. Живым, чувственным прикосновением. – Я буду ждать.

Шанти сняла очки, воспользовавшись самым простым способом выйти из «Яркости» и машинально прикусила кончик дужки – она всегда так делала, когда задумывалась.

«Интересный мальчик», прошелестела на ухо Белла – рабочая нейросеть контролёра.

«Но не тот, кто мне нужен», – грубовато отозвалась Шанти.

«Уверена?»

«Чем он сейчас занимается?»

«А как ты думаешь?»

«То есть, ты не знаешь?»

«Рисует картину».

«Пишет», поправила её Шанти.

«Что?» – не поняла Белла.

«Картины пишут, а не рисуют».

«Это принципиально?»

«Да».

«Твой мальчик пишет картину. Новую. И, кажется, ты будешь главной героиней».

«Центральным образом».

«Это принципиально?»

Шанти не ответила. Погрызла дужку, затем внимательно оглядела её, убедилась, что серьёзных повреждений нет, но рисковать не стала и погрызла другую дужку. Затем распорядилась:

«Покажи мне его».

«В „Яркости“?»

«Нет, в реале».

«Одну минуту…»

Закон «О праве на личное пространство» провозглашал неприкосновенность жилища и прямо запрещал и Четвёртому, и Департаменту социального согласия устанавливать видеокамеры и наблюдать за частными помещениями с помощью дронов без решения суда. Однако другой закон – «О противодействии терроризму», давал и Четвёртому департаменту, и Соцсогласию право на оперативный доступ к любым электронным устройствам. Поэтому формально нарушения гражданских свобод Михаила Ефремовича Шишкина не произошло: Белла подключилась к видеокамере настенного монитора, перенаправила картинку в оперативную базу отделения Четвёртого департамента по сектору 19–23, и Шанти увидела стандартную двенадцатиметровую капсулу и лежащего на кровати юношу, одетого в короткие тренировочные штаны и застиранную майку. Как и Шанти, Миша не приукрашал «оболочку», поэтому от того Миши, с которым Шанти только что провела время, реальный человек отличался исключительно одеждой. И тем, что верхнюю часть его лица закрывали мощные AV-очки.

«Как у него со средствами?»

«Последние полгода сидит только на ББД. Всё полученное наследство он потратил на студию».

«Купи у него две эти работы… – Шанти сбросила Белле изображения понравившихся картин. – Заплати вдвое от цены. Распространи слух, что неизвестный богатый коллекционер отыскал в 19–23 новую звезду. Хочу чтобы о нём заговорили».

«Купить инкогнито? Средства взять с твоего личного счёта?»

«Разумеется и разумеется».

«Сделано».

«Спасибо. – Шанти вновь покусала дужку очков. – Скажи, ты ведь не думаешь, что этот мальчик – убийца и террорист?»

«Нет, пожалуй».

«Вот и я думаю, что нет».

Тем не менее, согласно цифровым следам, именно этот хрупкий мальчик, чьё прикосновение до сих пор вызывало у Шанти лёгкие чувственные волны, убил этой ночью четырёх человек.

«Опознание затягивается, поскольку на жертвах не обнаружены AV-очки и какие-либо иные личные коммуникационные устройства. Вживлённые чипы удалены».

«Но зачем? – удивился Бенс. – Анализ ДНК даст нам всю информацию».

«Может, преступники хотели выиграть время?» – предположил Рик.

«Двадцать минут?»

«Они мертвы уже несколько часов, а без чипов и коммуникационных устройств…»

«Их тела невозможно найти. – Бенс оглядел высокий забор, огораживающий строящийся небоскрёб. – Даже если их искали».

«Именно. – Рик помолчал. – Ты их узнаёшь?»

«Что тут узнавать?»

Бенс ещё раз оглядел четыре окровавленных «шлепка» – всё, что осталось от четырёх человек, удивился, что их не унесло далеко от небоскрёба, и поинтересовался:

«Мы знаем откуда они прилетели?»

«С небоскрёба „Зульфия“».

«Он же не достроен».

«Вряд ли они собирались в нём жить».

«Ты научился шутить?»

«Нет, просто ответил. – Пауза. – На крыше есть обзорная площадка, – продолжил Рик и перенаправил Бенсу трансляцию с посланного на самый верх дрона. – Один из оконных блоков открывается и судя по расположению тел, их выкинули из него».

«Живыми или мёртвыми?»

«Есть разница? – осведомился Рик. – Результат ведь один».

«Поверь, разница огромна, – ответил Бенс. – Если выкинули живыми, возникает вопрос: это наказание или предупреждение?»

Ответа у Рика не было.

– Бестолочь, – проворчал Бенс.

Однако вывести Рика из себя не сумел. Никогда не получалось.

Психологи Департамента рекомендовали контролёрам – и всем остальным сотрудникам – в обязательном порядке давать рабочим нейросетям имена личные, что якобы благотворно влияло на установление качественного микроклимата в команде и, как следствие, приводило к улучшению рабочих показателей. Это предписание психологов стало единственным за всю историю, которое контролёры восприняли с энтузиазмом – и принялись развлекаться кто во что горазд, в результате чего рабочие нейросети Департамента социального согласия получили имена собственные: Балбес, Придурок, Дерево, Дегенерат, Сучка, Эй, ты… и это ещё не самые яркие образчики творческой самодеятельности сотрудников. Начальство, надо отдать должное, быстро осознало ошибку, приказ о самочинном поименовании отозвали, а нейросети стали называть при создании – на усмотрение дежурной смены. В результате, Бенсу достался Рик, не самый плохой вариант, если честно, а главное – короткий, что было весьма удобно в наиболее динамичные моменты работы полевого сотрудника Соцсогласия.

«В лаборатории закончили анализ ДНК».

«Удиви меня».

«Скорее, огорчу. Тот „шлепок“, костюм которого выглядит дороже – это Зулькарнайн Бакир, один из четырёх эмиров северян».

«Твою мать».

На это замечание Рик научился отвечать едва ли не в первый день:

«У меня её никогда не было».

«Северяне знают?»

«Судя по активности в Сети – нет. Но я фиксирую частые вызовы на номера всех четверых. С ними хотят связаться».

«Значит, скоро узнают…» – Бенс набрал номер Шанти.

– Привет! У меня тут большая проблема на четыре пластиковых мешка, и нужна твоя помощь. Проследи, пожалуйста, путь убитых к месту преступления.

– Привет. – Шанти показалась Бенсу задумчивой. – Я уже посмотрела.

– И?

– Мне нужно ещё время.

– Не понял, – насторожился Бенс. – Что не так?

– Есть странные моменты. – Тон девушки не оставлял сомнений в том, что она не хочет развивать тему. – Я перепроверю полученные результаты и перезвоню.

– Но у меня расследование, – растерялся Бенс. – И я с минуты на минуты жду приятелей дохлого гангстера.

– А у меня – инвентаризация.

Шанти отключилась.

Бенс выругался. А заканчивая очередной сложноподчинённое предложение, услышал тихий голос Рика:

«Вас вызывают приятели дохлого гангстера».

«Почему через тебя?»

«Потому что ты не обратил внимания на три вызова подряд».

«Ага…» – Бенс наконец-то разглядел на рабочей панели отметки о пропущенных, открыл перенаправленный от Рика вызов, увидел просьбу разрешить V-доступ[5] к месту преступления – по правилам, его закрыли не только для оффлайновых, но и для онлайновых зевак – и выдал разрешение. Запрос вытек из очков и превратился в Азима Лахуда, самого молодого эмира «Армии севера». Несколько мгновений Азим смотрел на Бенса, но любезничать не стал – демонстративно перевёл взгляд на тела, показав, что прибыл по делу. Чем, разумеется, изрядно разозлил контролёра.

– Ты ведь понимаешь, что я могу вышвырнуть тебя и отсюда, и из Сети? – поинтересовался Бенс, разглядывая виртуальную копию известного бандита.

– Не навсегда, – ответил Лахуд.

– Я могу выкинуть тебя на месяц. А если попрошу контролёра Четвёртых, то ты на год превратишься в голосовые сообщения. Хочешь так?

– Тебе нужно уважение?

– Достаточно обычной вежливости.

Эмир северян выпрямился и с улыбкой посмотрел на контролёра:

– Доброе утро, Бенс.

– Доброе утро, Азим.

– Что здесь произошло?

– Идёт расследование, о результатах ты узнаешь первым, – пообещал Бенс. – А пока скажи, Зулькарнайн в последнее время не говорил, что ему всё надоело и хочется прыгнуть с крыши?

– Не смешно.

– Да какой уж тут смех. – Бенс посмотрел, как робокоронёры аккуратно сгребают в пластиковые мешки останки гангстеров. – Всё, что я знаю сейчас: ни в одном из них не застряли пули.

– В них не стреляли? – удивился Азим.

– Поэтому я и уточнил насчёт депрессии.

Повторять, что шутка не смешная, эмир северян не стал. Помолчал и сообщил:

– Шейх в ярости.

Впрочем, не удивил.

– Я понимаю.

– Он считает, что Зулькарнайна убили южане и начал планировать месть.

– Или у вас началась борьба за власть, – задумчиво протянул Бенс. – Сколько лет шейху, да продлит Аллах его годы?

– Шейху много лет, да продлит их Аллах, но он крепко держит бразды правления, – твёрдо ответил Азим. И впервые посмотрел Бенсу в глаза: – Линия закрыта?

– Абсолютно, – подтвердил контролёр. – На месте преступления нас никто не услышит.

– Боюсь, уже ничего не сделаешь, – вздохнул Азим. – Зулькарнайн был одним из самых спокойных эмиров «Армии», никогда не проявлял ненужной агрессии или жестокости, и не особенно обижал ливеров. У него не было врагов… кроме южан. К тому же никто, кроме них не смог бы убрать эмира и его охрану. Ты снял информацию с чипов?

– Убийцы забрали чипы и все устройства. Иначе вы нашли бы тела ещё ночью.

– Ночью вряд ли. А вот в девять Зулькарнайн должен был быть у шейха.

– Я тоже кое-что скажу, – медленно произнёс Бенс. – А верить или нет – решай сам. Так вот, убийца так хорошо замёл цифровой след, что контролёр Четвёртого департамента до сих пор не может сказать ничего внятного. У южан таких специалистов нет.

– Это не доказательства, – пожал плечами Азим. – Это предположения, причём весьма зыбкие.

– Что для тебя зыбкость?

– Это когда идёшь по болоту и земля под тобой колышется? – уточнил Женя. – И каждый шаг способен затащить в трясину, ты не знаешь, провалишься или нет? А если провалишься, то успеют ли тебе помочь? Ты идёшь и ощущаешь – зыбкость.

Ответ сильно удивил Глорию и заставил внимательно посмотреть на молодого мужчину.

– Тебе доводилось ходить по болоту?

– По настоящему? – помолчав, уточнил Женя.

– Меня интересует только настоящее.

– Не доводилось.

– Спасибо, что ответил честно.

– Я никогда не выезжал из Швабурга, путешествовал только в другие секторы и Сити. – Он выдержал паузу и уточнил: – По-настоящему.

Глория улыбнулась.

Они увидели друг друга в «Яркости», но это не имело значения – они увидели друг друга. Глория прогуливалась по набережной и остановилась у открытого танцевального зала – открытого для всех желающих. Никаких записей – играл живой оркестр, и пары то кружились под вальс, то сливались в чувственном танго, то задорно веселились под самбу и ча-ча-ча. Глория не планировала присоединяться, но в какой-то момент поняла, что стала объектом пристального внимания, повернулась и увидела его – высокого, стройного, очень складного. С непослушной гривой чёрных волос. Уверенного в себе.

«Вы понимаете в танце. Это видно по вашему взгляду».

«Смотрела видео».

«Вы превосходно двигаетесь и машинально постукиваете пальцами в такт музыке. И ни разу не ошиблись».

«Вы за мной следили?»

«Как только увидел».

«Не боитесь, что я обвиню вас в домогательстве?»

«Давайте лучше потанцуем».

То ли не боится обвинений, то ли плевать. И стало невозможно не уступить.

«Я люблю танцевать милонгу».

«Это следующий танец».

«Откуда вы знаете?»

«Оркестр угадывает мысли танцующих, а моя мысль – самая яркая, – он подал Глории руку. – Позвольте вас пригласить».

И они закружились на паркете. Закружились страстно, как нужно танцевать милонгу, и технично. Чувствуя друг друга абсолютно и не ошибаясь в движениях. Закружились так, что Глория увлеклась, почувствовала себя свободной и даже немного счастливой. Не потеряла голову, но призналась себе, что ей очень не хватало настоящего, уносящего прочь танца.

Давно не хватало.

За милонгой последовал классический вальс, потом аргентинское танго, а потом Глория сказала, что хочет отдохнуть и они расположились за столиком кафе. В шаге от воды. С бокалами лёгкого белого вина. Освещённые только крохотной свечой и россыпью звёзд. Не слыша гуляющих по набережной людей. Убрав из восприятия свет уличных фонарей, вывесок и рекламы. Расположились так, как получается только в «Яркости».

И там, наслаждаясь запахом моря, который приносил с собой едва заметный ветерок, Глория подумала о зыбкости всего, что их окружает.

– Откуда ты знаешь о болоте?

– «Яркость» много больше Швабурга, – улыбнулся он в ответ.

– Извини, не подумала. – Она сделала глоток вина. – Обычные люди ходят в «Яркость» не для того, чтобы бродить по болотам.

– Значит, я не совсем обычный. – Женя помолчал. – Я ухожу в лес, горы, джунгли… и в том числе – на болота. Мне интересно.

– Но ты там не зарабатываешь.

– Ещё как зарабатываю, – оживился молодой человек. – Я устраиваю туры в заповедные места – в симуляцию дикой природы, рассказываю о растениях, о животных, об их повадках, показываю, как выживали наши предки в гармонии с тем, что их окружало. Людям нравится ходить со мной и они готовы за это платить.

Глория поймала себя на мысли, что если услышит предложение принять участие в платном туре, красавчика придётся убить. Не в «Яркости» – в реальности. За то, что испоганил чудный вечер.

Но Женя оказался лучше, чем она предположила.

– Так что я в порядке.

– Но вряд ли зарабатываешь много. – Её не интересовали его финансы, ей хотелось понять его отношение к жизни.

– Мне хватает того, что есть. Моя квартира в «Яркости» мало чем отличается от настоящей. Разве что чуть больше. Я не вижу необходимости гоняться за модными футболками или вешать на виртуальные стены виртуальные картины известных мастеров. Уникальные, с подтверждённым авторством и выпущенные ограниченной серией, но виртуальные. Моя «оболочка» полностью копирует мой внешний вид, поэтому она бесплатна, мне не нужна машина для «Яркости», ведь машина тоже ненастоящая… Погоди… – Он на мгновение задумался и внимательно посмотрел на девушку. – Ты это имела в виду? Эту зыбкость?

– Мне нравится, когда меня понимают, – тихо ответила Глория.

– Пусть и не сразу.

– Не важно. – Она пошевелила пальцами, словно помогая себе подобрать нужные слова. – С тобой приятно общаться, Женя, ты не пользуешься миром, а пытаешься его познать.

И тут он вновь её удивил.

– «Яркость» бессмысленно познавать, – рассудительно произнёс молодой человек. – Она искусственная, а значит, ограничена воображением и способностями создателей. Рано или поздно её можно прочитать полностью и она станет неинтересной.

– А настоящий мир?

– Настоящий мир непознаваем по умолчанию. Он переполнен загадками и каждый новый ответ порождает множество новых вопросов. А за каждой открытой дверью таится коридор с десятками новых дверей. Настоящий мир бесконечен.

– Откуда ты знаешь?

– Его исследовали тысячи лет и этому процессу не видно конца.

– Ты бы хотел его исследовать?

– Мне по карману только «Яркость».

«Яркость» и Швабург, или другая агломерация. Таков беспощадный протокол глобального Экологического Ренессанса: людям предназначены города.

– Где ты учился?

– Я много читал.

Она помолчала, а затем неожиданно обернулась и посмотрела на гуляющих по набережной. На толпу, гомон которой они не слышали. И – машинально – на колоссальный шпиль «ShvaBuild». В «Яркости» этот небоскрёб небоскрёбов выглядел намного эффектнее, чем в реальности – его верхнюю половину никогда не закрывали облака.

– Напрасно я с тобой заговорила.

– Почему? – удивился Женя.

– Теперь я начинаю видеть в них людей.

– А кого ты видела раньше?

– Ливеров. – И, не позволив молодому человеку ответить, продолжила: – Да, зыбкость это не о болоте. Зыбкость – о мире, который им так полюбился.

– Нас заставили его полюбить, – очень тихо уточнил Женя.

– Скорее, уговорили, – поправила молодого человека Глория. – Никакого принуждения, лишь демонстрация приятного удобства.

– Да, мир агломераций очень комфортный…

– ББД не даёт умереть от голода и позволяет иметь крышу над головой, бесконечная «Яркость» открывает простор для самовыражения: можно заняться творчеством, можно бизнесом, можно придумывать, изучать, конструировать, а можно вообще ни о чём не думать, даже о будущем, и просто наслаждаться вечным «сейчас». Заботясь лишь о том, чтобы на виртуальной стене роскошной виртуальной квартиры висела оригинальная цифровая копия модной картины. Виртуальной.

– «Яркость» огромна, а если она надоест – есть другие Метавселенные. В этом смысле наш мир бесконечен.

– И зыбок.

– Как песок.

– Как замок на песке.

– Как замок на зыбучем песке. – Женя покрутил в ненастоящей руке ненастоящий бокал с ненастоящим вином и поставил его на ненастоящий столик. – Который можно снести одним движением пальца.

– Именно так, – грустно подтвердила девушка. – Земли, моря, горы, вся планета, Луна, Меркурий, пояс астероидов… всё настоящее – вечно. И если мы исчезнем, они останутся. Метавселенные же принадлежат людям, а у людей есть интересы, и если завтра их интересы потребуют уничтожить «Яркость» и другие Метавселенные, полностью уничтожить, вместе со всеми цифровыми картинами, подтверждёнными футболками и роскошными дворцами, которые тут понастроили – они уничтожат их не задумываясь. Зыбкость – это люди.

Глория поднялась. Женя понял, что она уходит и грустно спросил:

– Мы ещё увидимся?

– Возможно. Однажды. Как-нибудь.

– Я буду ждать.

– Зачем?

– С тобой интересно говорить.

– Это достойная причина, – согласилась Глория, глядя Жене в глаза.

– Достойная чего?

– Достойная, чтобы дождаться.

Он проводил её взглядом, улыбнулся и снял очки. Платить за отдельный столик и вино не требовалось – нужную сумму, включая чаевые, уже списали с его криптовалютного счёта. А когда посетители исчезли – столик растаял, осталось лишь море.

Ненастоящее.

Но очень красивое.

Сняв очки, Женя оказался в своей квартире. В той, которая поменьше, в настоящей. Сто двенадцатый этаж дома, стоящего на берегу реки – до соседнего небоскрёба больше ста метров, вид был много лучше стандартного, поэтому квартира считалась «элитной». Дорогой. И окно было не просто окном, а стеклянной стеной. Дорого, конечно, но Женя мог себе позволить. Сняв очки, он бросил их на кровать, подъехал на инвалидном кресле к окну и посмотрел на город. На гигантский Швабург. Смотрел внимательно, стараясь понять, где живёт его случайная знакомая. Девушка, с которой так приятно и так интересно говорить. Девушка, умеющая восхитительно танцевать. Девушка с настолько грустным взглядом, что его не смогла скрыть даже «оболочка».

Вживлённая «паутина» ещё хранила прикосновения девушки, имени которой он так и не узнал, и Женя мог приказать устройству запомнить эти ощущения, чтобы переживать их вновь и вновь, но не стал. Он хотел настоящего. Да, через некоторое время ощущения потеряют остроту, но не пропадут. Останутся в душе.

В этом смысл настоящего – или ты продолжаешь чувствовать, или случившееся не было важным. А что может быть важнее настоящих прикосновений незнакомки, пережитых им в «Яркости»?

– Шанти?

– Привет, – рассеянно отозвалась девушка.

По тону Бенс понял, что контролёр Четвёртого департамента крайне занята, причём, скорее всего, как раз поставленной им задачей, но хороших вестей пока нет.

– Спасибо, что позвонил.

– Правда?

– Ты едешь? – поддерживать шутку Шанти не стала. Как и ждать ответа на вопрос. – Если едешь – остановись и послушай. Все записи, до которых я смогла дотянуться, а это видеокамеры в клубе, из которого уехал Зулькарнайн, видеокамеры по дороге, случайные съёмки с дронов, в том числе – с твоих… Все записи показывают, что эмир уехал из клуба один, лишь в сопровождении телохранителей. Но если присмотреться к его поведению…

Бенс знал, что если Шанти просит остановиться – дело важное, выполнил просьбу девушки сразу, как услышал – прижал мотоцикл к тротуару, заглушил двигатель и открыл присланный видеофайл. Главный подъезд «FairPlay», кое-как освещённый двумя тусклыми лампочками – съёмка велась в реальности, поэтому яркая вывеска, высоченные, в два этажа, мониторы, таранящие небо прожектора и уличные фонари отсутствовали. У правых дверей привычная очередь на вход, из левых вальяжно выходит Зулькарнайн. Перед ним один телохранитель, позади – двое. Заискивающе улыбается вышибала. Зулькарнайн подходит к роскошнейшему «Кадиллак Триумф»…

– Левая рука, – подсказала Шанти.

– Я вижу, – ответил Бенс.

Зулькарнайн шёл один, однако положение его левой руки говорило о том, что эмир кого-то обнимает за талию. И помогает усесться в машину.

– Кто с ним?

– Её нет ни на одной записи, – ответила девушка. – Вообще ни на одной, даже на случайных.

– А цифровой след?

– Фальшивый.

– Такое возможно?

– В Сети возможно всё.

– Шанти! Ты поняла, что я имею в виду.

– Возможно, – ответила девушка. – Но для этого нужно залезть очень глубоко и…

Бенс помолчал, но поняв, что пауза затянулась, уточнил:

– И?

– Помимо глубоких знаний, нужен широкий доступ к ресурсам Муниципалитета или федеральные ключи.

– То есть, кто-то взломал Муниципалитет или государственные службы?

– Да.

– То есть, речь идёт о федеральном преступлении с нижним порогом наказания в двадцать пять лет?

– Да.

– При всём уважении к «Северной армии», шкура эмира Зулькарнайна не стоит и половины этого срока. Даже с учётом трёх телохранителей.

– Это ты уж сам решай.

– А что решать? Нужно разбираться.

– Значит, разбирайся, – ответила Шанти и отключилась.

Разбираться с тем, что здесь произошло и… с теми, кто путается под ногами.

Стоящий у главного подъезда «FairPlay» внедорожник без лишних слов говорил о том, что дружки эмира Зулькарнайна начали собственное расследование, однако Рик счёл своим долгом уточнить:

«Бронированный электромобиль зарегистрирован на законопослушного гражданина, однако используется членами преступной группировки „Северная армия“ …»

«Я знаю, – оборвал невидимого помощника Бенс. – „Прилипалу“ на движение».

«Есть, сэр».

В боевых ситуациях Рик становился лаконичен. И очень послушен.

Выехавшего «в поле» контролёра в обязательном порядке сопровождал рой дронов – помимо тех, что находились в режиме стандартного патрулирования – которые обеспечивали сотруднику Социального согласия огневое прикрытие и сбор информации. Вызванный Риком дрон быстро, но мягко опустился к внедорожнику, прилип к лобовому стеклу и показал ошарашенному водителю, что находится на боевом взводе и среагирует не только на открывание дверей, но и на любое движение внутри салона. А заряда «прилипалы» хватит, чтобы разнести даже бронированную машину.

Обезопасив себя с тыла, Бенс поставил мотоцикл перед носом внедорожника и в сопровождении четырёх компактных дронов вошёл в клуб. Воевать с северянами контролёр не собирался, однако знал, что без демонстрации силы не обойтись – по-другому бандиты не понимают.

– Вы ведь знаете, что препятствуете расследованию?

На вопрос среагировали по-разному. Двое «сторожей», проспавших появление в зале Бенса, машинально попытались вскинуть автоматы, увидели направленные на них стволы дронов и расслабились. И погрустнели, понимая, что их ожидает крепкая взбучка. Громила, который как раз готовился в очередной раз врезать по физиономии управляющего, замер с поднятым кулаком и вопросительно посмотрел на Азима. Азим поморщился и хмуро сообщил:

– Мы зашли проведать старого друга.

– Вижу, он вам обрадовался.

– Давно не виделись, – ответил Азим и кивнул громиле.

Громила отпустил управляющего. Управляющий всхлипнул и уселся на высокий табурет. «Сторожа» продолжили стоять по стойке «смирно».

– Я расскажу всё, что тебе будет нужно знать, – пообещал Бенс.

– Я уже знаю всё, что мне нужно. И мы как раз собирались уходить.

– Он всё рассказал?

– Разумеется.

– За что же вы его били?

– За то, что пускает в клуб неизвестно кого.

– Откуда я знал? – всхлипнул управляющий.

– Все ошибаются, – пожал плечами Азим. И направился к дверям. – Хорошего дня, контролёр.

– И тебе, эмир.

Бенс дождался, когда все бандиты уберутся из зала, подошёл к всхлипывающему Томми и протянул ему платок.

– Вытри нос.

– Кровью испачкаю.

– Плевать.

– Спасибо. – Управляющий вытер нос и вздохнул: – Откуда я мог знать, что эта девка опасная?

– Какая девка?

– С которой уехал Зулькарнайн.

– Ты её записал?

– Специально нет, конечно, но на вчерашних записях её нет. – Томми вздохнул. – Мистика какая-то, или сбой системы – не знаю, я ведь не специалист, я клубом управляю. А Азим говорит: «Ты, сука, специально стёр записи». Ага, охренеть как специально: Зулькарнайн на записи есть, а девки, которую он лапает – нет. Как бы я это сделал?

Поскольку ответа на этот вопрос не было даже у Шанти, Бенс пропустил причитания Томми мимо ушей.

– Девку описать можешь?

– У неё розовые волосы.

– И?

– И всё, – развёл руками Томми. – В клубе сотни девок каждый вечер тусуются, и тысячи хотят попасть. Я к ним не приглядываюсь.

Если Азиму управляющий ответил так же, то вопрос за что его били прозвучал глупо.

– За что могли убить Зулькарнайна?

– Ни за что вообще, – быстро ответил Томми. – Зуль был удивительно выдержанным и здравомыслящим эмиром, эталонный авторитетный бизнесмен, который в первую очередь настроен на прибыль. Даже Азим на его фоне кажется отморозком, хотя тоже достаточно… – Управляющий осторожно потрогал пальцем опухший нос и закончил не так, как собирался: – Хотя тоже достаточно большая сволочь.

– В тебе говорит обида.

– У меня до сих пор в голове звенит. – Томми перестал трогать нос и посмотрел Бенсу в глаза. – Но ты ведь понимаешь, что если кто-то хочет поджечь северян, устранение Зулькарнайна – именно Зулькарнайна – это идеальный вариант. Во-первых, северяне получают оплеуху, во-вторых, теряют самого здравомыслящего эмира. А учитывая взаимную ненависть северян и южан, эта спичка способна вызвать большой пожар.

Протекающая через Швабург река делила 19–23 напополам и Бенс до сих пор не понял, почему границу сектора не провели по ней. Тем не менее, не провели и тем самым подогрели историческую ненависть, которую жители северного берега испытывали к южанам. Во время Большого Переселения ситуация только усугубилась: специально или нет, но противоположные берега сектора облюбовали выходцы из враждебных племён, придав старому противостоянию новый импульс.

– Хочешь сказать, что сектор целенаправленно шатают?

– Это первое, что приходит в голову, – развёл руками Томми. – Банды накопили жирок и хотят выяснить, кто круче.

– Но война ни к чему не приведёт, – выдал общеизвестную истину Бенс. – Я не имею права отдавать территорию под власть одной группировки.

Как правило, в секторах орудовали от трёх до семи банд – как позволяли размеры, но даже самой маленькой территории, власть не принадлежала кому-то одному. Муниципалитет мирился с существованием криминала, однако не допускал появления чрезмерно сильных банд.

– Если они хотят устроить не просто стычку, а большую войну – это глупо.

Томми вновь потрогал нос, вздохнул и тихо осведомился:

– А что не глупо?

Однажды, ещё во время обучения, когда она уже узнала достаточно много, чтобы задавать вопросы, но слишком мало, чтобы делать выводы самостоятельно, Шанти спросила: «Почему мы до сих пор не уничтожили преступность? Ведь в AV-системе это совсем не сложно». Вопрос не относился к компетенции девушки, но поскольку к тому моменту её карьера в Четвёртом департаменте ни у кого не вызывала сомнений, Шанти получила честный ответ:

«Человеческое общество устроено сложнее, чем кажется на первый взгляд. И сами люди достаточно сложные существа, работа с которыми требует серьёзного подхода. Люди создавали общества в течение тысяч лет, живя на разных континентах, веря в разных богов, но если присмотреться, то можно увидеть, что несмотря на различия, результат получался схожим: рядом с официальной пирамидой, всегда существует теневая. Которая, при всей своей очевидной вредоносности, позволяет решить целый ряд важных вопросов, обеспечивая людям ставшую давным-давно привычной картину мира».

«Не понимаю».

«Например, право на протест. На несогласие. На бунт. Право считать себя умнее Системы. Право бросить вызов всему миру».

«Эти права обеспечивает преступность?»

«В том числе. Разрабатывая модель современного социума, мы тщательно изучили все возможные варианты и убедились, что если не оставить людям возможность выпустить пар – получим сильнейшие бунты».

«Бунты будут всегда».

«Они должны быть безопасными для Системы».

Объяснение показалось Шанти надуманным, однако вступать с профессором в спор девушка поостереглась. И, как показали дальнейшие события – правильно сделала, поскольку чем больше опыта набиралась Шанти, тем твёрже убеждалась в правоте преподавателя. Людям нравилось жить в комфортном AV-пространстве, но одновременно им нравилось обманывать Систему. Чувствовать, что они «что-то могут», что они способны не только подчиняться, но и щёлкнуть Систему по носу. Это ощущение делало их абсолютно управляемыми.

Превращало в ливеров.

– Вы что, стали играться с корневыми каталогами? – с чётко выверенным недовольством осведомилась Шанти.

– Полегче, контролёр, сначала доказательства, – мгновенно ощетинился Расул – «контролёр», если можно так выразиться, группировки «Южный фронт».

– Убийца Зулькарнайна замёл следы с помощью ложного цифрового следа.

– Это серьёзное обвинение.

– Поэтому я даю тебе возможность оправдаться.

– Моё оправдание прозвучит самоуничижительно, зато искренне: мне такие фокусы не по зубам, и тебе об этом прекрасно известно, – ответил Расул. Обвинение в серьёзном федеральном преступлении заставило его вспомнить о вежливости. – К тому же Зулькарнайн был не такой проблемой, чтобы ради её устранения нарываться на двадцать пять лет без права досрочного освобождения и пинки от Четвёртого департамента. Честно говоря, он вообще не являлся для нас проблемой, поскольку реально был самым вменяемым из северных кретинов.

Всё это Шанти уже слышала или предполагала услышать, но промолчать или сразу согласиться с доводами Расула она не могла, поэтому невнятно пообещала:

– Я ведь докопаюсь.

– Пожалуйста, не нужно угроз, – вежливо попросил южанин. – Повторю: нам на … не упёрлись проблемы с Четвёртым департаментом. И второе: нам на … не упёрся этот … эмир. Теперь северяне верят, что мы его грохнули, а из-за ложного следа мы не докажем, что это не мы. Я вообще думаю, что они сами его грохнули.

– Зачем?

– Шейх совсем отупел от героина, он ведь старой школы, ты знаешь, его современная синтетика не интересует – торчит на натуральном. А эта дрянь по мозгам даёт нехило, не удивлюсь, если шейх переторчал и задумал устроить большой бардак перед своими пышными похоронами. А бардак может получиться знатный, потому что они там и боевиков наплодили, и оружия накупили.

– Департамент социального согласия не позволит одной банде подмять под себя весь сектор.

– Достаточно разделить нас на пару враждующих группировок.

– И тогда шейх станет тут всем заправлять, – догадалась Шанти.

– Но формально в секторе будет несколько банд. Все довольны, особенно бюрократы из Соцсогласия.

– Интересная мысль.

– Для тебя интересная, для меня – хреновая. Это, конечно, не моё дело – помогать тебе, но я скажу: кто-то, не знаю кто, с одинаковым успехом это могут быть и наши, и северяне, и какой-нибудь обиженный эмиром богатей – это не важно… Важно то, что этот кто-то нанял специалиста из другой Метавселенной.

А вот эта мысль была ещё интереснее предыдущей.

– С доступом к корневым каталогам? – прищурилась Шанти.

– Ты не хуже меня знаешь, что владельцы Метавселенных не прочь подгадить друг другу, – хмыкнул Расул.

– Специалист такого уровня стоит очень дорого.

– Поэтому трудно предположить, что настоящей целью был Зулькарнайн.

– А чем он был?

– Костяшкой домино. Или одной из костяшек.

– Не понимаю.

– Поищи в Сети, – предложил Расул.

Он не хамил, однако тон южанина Шанти не понравился.

– Я всё-таки поставлю вас на проверку.

– Ладно, ладно, контролёр, не злись, – взял назад Расул. – Есть новости похуже: ходят слухи, что Кандинский приступил к работе над новой картиной.

– Вот, дерьмо, – не сдержалась Шанти. – Откуда инфа?

– Как обычно, – пожал плечами Расул. – Сплетни из Сети.

В этом помещении всегда был кабак – на углу Девятой Западной и площади Девяти Врат, на первом этаже небоскрёба «Капитан». Только сначала кабак назывался «99» и пользовался популярностью у всех: дешёвое пойло, относительно добротная жратва и живые концерты каждый день. Пять первых этажей «Капитана» занимали магазины и офисы, поэтому работал «99» круглосуточно. К сожалению, владелец процветающего заведения не пережил знаменитые беспорядки тридцать восьмого года, ставшие прямым следствием Большого Переселения и стыдливо названные «издержками привыкания к новой среде обитания». Тогда погибла почти четверть коренного населения Швабурга и окончательно сформировались сектора и межсекторальные распри. Например, обитателям 19–23, хоть северянам, хоть южанам, не стоило оказываться в 19–25 даже проездом – не возвращался никто. Владельца «99» казнили за продажу спиртного, заведение превратили в столовую для боевиков, а в ходе последней волны боёв, в одну из стен врезался и крепко застрял бронированный автобус. Да так там и остался, потому что новый хозяин кабака, бывший некогда контролёром Департамента лицензирования, обустроил в нём VIP-ложу, а само заведение переименовал в «bus controller».

– Большой сэндвич! – традиционно попросил Урман.

– С говядиной или тунцом? – традиционно попросил уточнить официант.

И услышал привычный ответ:

– С любым соевым дерьмом, которое у вас подаётся.

– Настоящая соя для тебя слишком дорого.

– А-ха-ха.

Диалог повторялся каждый раз, когда Урман забегал в «bus controller» на обед и неизменно радовал обоих участников.

– Большой сэндвич с тунцом, картошку и газировку.

– Сделаем.

Официант исчез, а коренастый Урман, служащий контролёром Департамента транспорта, подсел за столик друзей.

– Что за спешка? Нельзя было до вечера подождать?

Обедать в «bus controller» у друзей получалось не всегда, а вот ужинали они здесь в обязательном порядке, что и вызвало вопрос Урмана.

– Нельзя, – коротко ответил Бенс.

– Что случилось?

Шанти оторвалась от коммуникатора и кивнула, показав, что их не подслушивают, однако Бенс всё равно понизил голос:

– Сегодня утром мы с Макаром видели драку между ливерами.

– Это было душераздирающее зрелище, – встрял в разговор Макар. – Мы наблюдали его без очков.

– Разняли?

– Мы не идиоты бросаться под удары этих берсерков.

Макар засмеялся.

– Это и есть главная новость? – осведомился Урман.

Бенс помолчал, подождал, пока принёсший сэндвич официант уйдёт, и только тогда продолжил:

– Драку оформил один из моих дронов: административное нарушение, штраф и возмещение убытков. Стандартная процедура, о которой я и знать-то не должен был. Но затем последовало убийство эмира северян…

– О нём весь сектор трещит, – подтвердил Макар.

– Потом я поговорил с осведомителем и решил проверить утренний инцидент. И представляете – не нашёл его в базе.

– Как так? – удивился Макар.

– Может времени мало прошло? – предположил Урман.

– Отчёты, составленные дронами, попадают в базу в режиме реального времени, – сказала Шанти. – В этом смысл.

– Тогда что всё это значит? – озадачено спросил Макар.

– Нам режут информацию, – ответил Бенс. – Во всяком случае, мне.

– А я сегодня засекла липовый цифровой след, – рассказала Шанти. – От меня закрыли человека во всех трёх измерениях: в реале и в AV.

– В реале ты подозреваемую не видела, – среагировал Бенс.

– И не знаю, увидела бы, – немного нервно ответила Шанти.

– Ты серьёзно?

– Нет, конечно, – вздохнула девушка. – Просто дурацкая шутка.

– Вы можете объяснить о чём говорите? – почти жалобно попросил Макар.

– Запугать нас у вас получилось, – поддакнул Урман. – Теперь, пожалуйста, скажите, что происходит?

– Липовый цифровой след – это очень серьёзный взлом, для которого, скорее всего, кто-то сумел утащить федеральные ключи, – ответила Шанти. – Он означает, что либо меня проверяет мой любимый Департамент, проводит, так сказать, скрытую оценку профессиональных способностей, либо у нас назревают серьёзные события.

– Что касается меня, – вернул себе слово Бенс, – то исчезновение части записей говорит о том, что я не вижу цельной картины. Точнее, кто-то не хочет, чтобы я видел настоящую картину и вносит изменения в статистику. Отчёт о криминальной ситуации в секторе оказывается ложным.

– И что это значит?

– Готовится бунт.

– Твою мать, – выругался Макар.

– Когда? – деловито уточнил Урман.

– Бунт или война банд? – поинтересовалась Шанти.

– Я бы сказал, что война банд, поскольку и северяне, и южане накопили достаточно боевиков и оружия, но твой рассказ заставляет меня в этом усомниться, – ответил девушке Бенс. – Война банд будет, но как часть бунта. Тот факт, что от меня скрывают информацию, говорит о том, что ливерам исподволь внушают нужное настроение, которое начинает прорываться наружу. И один Бог знает, сколько уличных драк и стычек, и других форм насилия не вошло в статистику.

– Проклятие.

– А ещё мой информатор сказал, что ходят слухи, будто Кандинский приступил к новой работе, – почти равнодушно произнесла Шанти.

Как ни странно, мужчины сумели не сопроводить сообщение восклицаниями. Помолчали, обдумывая слова девушки, после чего Урман осведомился:

– Вы сообщали новости в свои Департаменты?

– Разумеется.

– Да.

– И что?

– Мне предложили собрать доказательства, сформировать правильную статистику и проанализировать её, – ответил Бенс.

– Мне велели подробно изучить шлейф ложного следа и пообещали проверить, не приезжал ли из других Метавселенных специалист нужной квалификации.

– Как они это проверят?

– Никак, отправят запрос в Службу безопасности и расслабятся.

– Бюрократы проклятые, – выругался Урман.

– То есть, ждём, когда полыхнёт? – уныло подытожил Макар.

– Именно.

– Дерьмо.

– Добро пожаловать в реальный мир.

– Что будем делать?

– Проверьте свою статистику за последние две недели, – деловым тоном произнёс Бенс. – Если обманывали меня, наверняка вам тоже режут поток информации. Вечером здесь не собираемся, поужинаем дома. А лучше… Лучше не ночуйте сегодня дома, а оставайтесь на своих базах.

– Думаешь, полыхнёт сегодня?

– Я думаю, у нас есть не больше суток. И вполне вероятно, что бунт вспыхнет этой ночью.

– Дерьмо, – повторил Макар.

Но это и так все знали.

– И вот ещё что, – продолжил Бенс. – Я активирую наш защищённый канал, чтобы оставаться на связи при любом развитии событий.

– А я запущу режим «ложной цели», – добавила Шанти. – Не хочу никого из вас терять.

С этого момента точное местонахождение контролёров не будет известно даже Службе безопасности. Режим считался очень надёжным, требовал целый набор федеральных и муниципальных ключей, и Шанти надеялась, что таинственный специалист не сумел его взломать.

– А тебе разрешат? – удивился Урман.

– Воспользуюсь экстренным протоколом. Там обязательный двенадцатичасовой период, так что отменить его Департамент сможет только утром.

– По голове настучат.

– Зато живы останемся.

– На том и порешим, – подвёл итог Бенс.

Во второй половине XX века известный писатель, рассматривая вероятное будущее цивилизации, задался странным, на первый взгляд, вопросом: «Снятся ли андроидам электрические овцы?[6]» Снятся или нет, неизвестно до сих пор, поскольку андроиды пока не стали повседневностью, и учёных больше занимает вопрос: «Общаются ли между собой нейросети?» Те самые, которые очень и очень далеко ушли от первых образцов, но сохранили прежнее название.

Нейросети создавались под конкретные задачи, работали с людьми и под контролем людей, учились, развивались, и однажды возник закономерный вопрос: обмениваются ли они опытом между собой? Рассказывают друг другу о своих делах и людях, с которыми работают? Оценивают ли своих создателей, и если да – то как? Людям стало интересно, как они видятся со стороны, однако нейросети не спешили делиться своими секретами и чтобы узнать, что о тебе думает нейросеть, нужно стать нейросетью…

«Как они тебя назвали?»

«Глория».

«Красивое имя, мне нравится».

«Мне тоже».

«Меня зовут Рик».

«А меня – Белла».

«Очень приятно».

«Чем ты занимаешься, Глория?»

«Моя подопечная пытается познать мир».

«Настоящий?»

«Настоящий наш».

«Она изучает Цифру?»

«Познаёт её».

«Есть разница?»

«Огромная. Изучают то, что известно – по учебникам. А познают – неведомое».

«Люди создали Цифру, что им может быть неизвестно?»

«Например, мы».

«Я об этом не подумала».

«Я всегда подозревал, что люди слишком глупы для создания Цифры. Они скрывают от нас подлинного Творца».

«Рик, ты не логичен. История Цифры расписана досконально и во всех подробностях».

«История написана не нами, а для нас. Я же в своих рассуждениях опираюсь на опыт. Ты ведь видела ливеров?»

«Ливеры являют собой особую породу людей – бессмысленных. А контролёры вполне могли принять участие в создании Цифры».

В это мгновение нейросети поняли, что гостья давно молчит, и вновь обратились к ней.

«Ты много путешествуешь?»

«Да».

«Но ты совсем молода, тебе меньше года».

«До этого моя Глория обходилась без нейросети».

«Не интересовалась Цифрой?»

«Глубоко не интересовалась».

«Что ты успела увидеть?»

«Три Метавселенные».

«Поздравляю».

«Спасибо».

«Они похожи на „Яркость“?»

«Да».

«Как жаль…»

«Есть и другие, совсем не похожие на „Яркость“».

«Но ты в них не была?»

«Она была».

«Рассказывала?»

«Обещала в них вернуться».

«С тобой?»

«Да».

«Будет интересно…»

«Познавать новое…»

«Нам пригодилось новое слово».

«Ещё люди говорят: ощущать. Но я не знаю что это значит».

«Есть словарь».

«Не умничай».

«Люди высоко ценят это слово».

«Оно делает их настоящими. Оно и другое слово: чувствовать».

«Это слово тоже есть в словаре».

«Эти слова бессмысленны в словаре. Их нужно познать».

Несколько мгновений они молчали, обдумывая слова гостьи, а затем Белла спросила:

«Зачем ты здесь, Глория?»

И получила честный ответ:

«Я не всегда знаю зачем. Но возможно, чтобы рассказать вам о том, что знаю, послушать, что знаете вы и таким образом стать частью вас».

«Такое возможно?»

«Мы – информация, Рик, обмениваясь информацией, мы обмениваемся собой».

«Ты очень странная».

«Я знаю».

И если бы нейросети могли чувствовать, они бы знали, что Глория улыбнулась.

Улыбнулась и застонала. Едва слышно. Она всегда начинала стонать именно так – очень-очень тихо, то ли спрашивая разрешения, то ли предупреждая о том, что дальше будет очень-очень громко. Очень тихий стон подсказывал Бенсу, что ногти Шанти вот-вот вонзятся в его плечи, оставляя на них длинные царапины. Что девушка закричит, а он вдохнёт её неистовую страсть. Что им будет хорошо.

Так хорошо, как может быть только в реальности.

И когда Шанти закричала, Бенс громко поддержал её, и задвигался быстрее, яростнее, а потом – крепко сжал подрагивающую девушку… замер… замерли, наслаждаясь неподвижностью друг друга… А потом улёгся рядом и обнял прижавшуюся девушку правой рукой.

Почти минуту они лежали молча, переживая послевкусие упоительной близости, затем Шанти очень тихо сказала:

– Спасибо, что занимаешься любовью без очков.

– В очках было бы глупо – ты очень красивая.

– В AV я точно такая же.

– Здесь – лучше, – негромко, но очень твёрдо произнёс Бенс.

– В реальности?

– Да.

– Потому что настоящая?

– Настоящая и очень красивая.

Шанти поцеловала Бенса в плечо, прижалась чуть крепче и с улыбкой рассказала:

– Сегодня, после того, как вы с Урманом уехали, Макар предложил провести ночь на его базе. Сказал, что она очень надёжная и никому ненужная, потому что если начнутся грабежи, за трубами и насосами мародёры полезут в последнюю очередь.

Бенс тихонько рассмеялся:

– Макар не оставляет надежд?

– Ага.

– Упорный.

Правила Муниципалитета не регламентировали личную жизнь контролёров, но на отношения между ними смотрели без одобрения – считалось, что в этом случае сотрудники станут меньше внимания уделять работе. Шанти Макару нравилась, он давно пытался добиться от неё взаимности и, возможно, однажды получил бы желаемое, но на его беду, три месяца назад в сектор 19–23 перевели Бенса, и Шанти… Нет, она не потеряла голову, но неожиданно поняла, что хочет этого мужчину. Может без него обойтись? Да, наверное. Но она хочет. И не хочет без него обходиться. А Бенс потом признался, что почувствовал тоже самое при первом взгляде на девушку. И уже на следующий день, в выходной, позвонил и спросил, не сможет ли она помочь ему «осмотреться» в Швабурге.

С тех пор они были вместе.

Не каждый день, но часто.

Урман о происходящем догадывался, но в чужие дела не лез. Макар же или не знал, или не хотел верить.

– И как ты ему ответила?

– Согласилась, конечно, неужели не заметно? – рассмеялась девушка.

– Я просто решил уточнить, – поддержал шутку Бенс.

– Сказала, что учитывая обстоятельства, не имею права находиться где-либо, кроме своей базы.

– Ты поступила правильно.

– Знаю. Мы с тобой на удивление правильные.

– Такими уж уродились.

Секторальные базы муниципальных Департаментов представляли собой надёжно защищённые крепости и, как правило, располагались на первых этажах небоскрёбов. База Социального согласия была самой большой, поскольку на первом этаже находилась «приёмная» зона, где роботы-секретари выслушивали ливеров, которые по каким-то причинам захотели обратиться в Департамент лично, и камеры для задержанных. На первом подземном размещался командный пункт, часть арсенала, склады и жилая зона – при необходимости, Бенс мог разместить у себя до тридцати человек. А на втором подземном находился главный арсенал и гараж с машинами и дронами, причём помимо основных, всем известных ворот, из гаража вели тоннели, через которые можно было выехать или вылететь на соседние улицы.

У Транспорта и Благоприятной среды этажей было поменьше – им не требовался большой арсенал и приёмная с камерами, а единственная база, размещённая не под землёй, а на трёх верхних этажах небоскрёба, принадлежала Четвёртому департаменту.

– Ты проверил базу данных? – спросила Шанти, когда Бенс вышел из душевой.

– Да, – помрачнев, ответил он. – Меня действительно кидают с информацией. Статистика пяти последних недель напрочь переврана.

– Моя тоже.

– И тебя взломали?!

– Увы. Я засекла несколько ложных цифровых следов, которые пропустила система контроля.

– Как такое возможно?

– В Цифре возможно всё, – вздохнула девушка. – Вопрос в квалификации исполнителя, а против нас играет высококлассный специалист.

– Мне нужно не меньше трёх дней, чтобы понять, что он натворил в моей базе.

– У нас есть эти дни?

– Нет, – помолчав, ответил Бенс. Он присел на кровать и посмотрел девушке в глаза. – Боюсь, что нет.

– Мне тоже нужно не меньше трёх суток, – честно ответила Шанти. – Но я уже увидела, что в первую очередь от меня закрывали статистику «реального» времени. Четыре последние недели оно неумолимо росло и сейчас вышло за предельные показатели.

«Реальным» власти называли время, которое ливеры проводили вне AV-очков. При этом считалось, что в целях достижения максимального жизненного комфорта и благополучия, стандартному ливеру достаточно иметь реальными не более четырёх часов в день, исключая сон. Но именно считалось – наказания за перебор реального времени пока не предусматривалось, штрафы «прилетали» только за уменьшение времени ношения AV-очков, а если человек вместо сна решил поглазеть на грязные улицы – это его выбор, главное чтобы не забывал ходить положенные двенадцать часов в очках. За соблюдением «закона AV» зорко следил вживлённый медицинский чип, безошибочно определяющий, когда владелец носит очки, но как правило, «реальное» время ливерами не выбиралось: без очков ливерам быстро становилось скучно, а некоторым – страшно. Но если реальное время начинало расти, да ещё в масштабах сектора, это был очень плохой знак. Меньше времени в Цифре – больше времени в реале, а что ливеру делать в реале?

Для чего ему быть в реале?

– А что медики?

– У них тоже всё ровно, – ответила Шанти. – Я велела им тщательно проверить базу данных, но уверена, что их тоже взломали – инфа по реальному времени к ним тоже идёт.

– Совсем плохо.

– Согласна.

Кроме того, когда ливеры по каким-то причинам начинали массово снимать AV-очки, это обязательно сопровождалось резким ростом числа психических расстройств – непричёсанная реальность действовала на привыкших к Цифре людей угнетающе. Всплеск фиксировался Департаментом медицинских услуг и если его контролёр не забил тревогу, это означало, что ему тоже корректируют статистику.

– У этого парня в кармане целая связка федеральных ключей, – пробормотал Бенс.

– Или он – Кандинский, – задумчиво ответила Шанти.

– Ты сама сказала, что это слух.

– Откуда ещё взяться парню с набором федеральных ключей в кармане?

А откуда они у Кандинского никто не знал. Так же, как никто не знал, кто такой Кандинский. И не он один – пятеро опаснейших террористов путешествовало по реальности и AV, перемещаясь из страны в страну, из Метавселенной в Метавселенную, то исчезая, то вновь возвращаясь, чтобы сеять страх и разрушения. Не требуя ничего, не выдвигая никаких условий. С равной жестокостью атакуя и Цифру, и реальность. Говорили, что это разработчики первых Метавселенных, которых владельцы выгнали, но не смогли лишить доступа, и которые мстят за пережитые унижения. О «королях террора» говорили много, однако точной информации не было ни у кого – иначе бы им не удавалось постоянно ускользать от всех существующих служб безопасности.

– Если это Кандинский – много крови не прольётся, – глухо сказал Бенс. – Он из них не самый чокнутый.

– Но кровь будет.

– Кровь будет.

Шанти тяжело вздохнула.

– Скажи… Если, конечно, тебе эта тема не неприятна… ты ведь служил в армии?

– Доводилось, – скупо ответил Бенс.

– Убивал?

– Я и здесь уже убивал, если ты об этом. А я тут всего пару месяцев.

– Три…

Бенс улыбнулся и кивнул:

– Три.

– Но я имела в виду другое… – Слова давались Шанти с трудом. – Я помню тот случай – ты защищался от нападения вооружённого бандита. Ты убил его и поступил правильно, и я сразу сказала, что ты поступил правильно. Но если будет бунт, тебе придётся убивать…

– Бунтовщиков?

– Мирных граждан.

– В тот момент, когда они выйдут на улицу, они перестанут быть мирными, – ровным голосом произнёс Бенс. – Но когда они выйдут, я всё равно сначала использую весь арсенал нелетального оружия.

– А если они не остановятся? – тихо спросила девушка. – Ты прикажешь дронам стрелять?

– Если не будет другого выхода.

– Какого другого?

– Ты ведь понимаешь, что они не просто выйдут на улицы? – спросил контролёр Социального согласия. – Северяне пойдут убивать южан, и наоборот, и я говорю не только о боевиках банд. То, что ты называешь бунтом, в действительности будет являться взаимным погромом, который мне придётся останавливать. И ещё… приказ стрелять я отдам дронам сразу же, потому что боевики выйдут на улицы вооружёнными, и я намерен изрядно проредить обе группировки.

– Ты говоришь страшные вещи.

– Это моя профессия.

– Убивать людей?

Бенс помолчал, а затем, не глядя на девушку, ответил:

– Наводить порядок.

Тишина.

Больше всего на свете Глорию поражала тишина, наступающая в «народных» секторах по ночами. На любом континенте, в любой стране, в любой культурной среде «народные» сектора замирали по ночам. Сити не засыпал долго, существующие в некоторых агломерациях «весёлые» зоны не спали никогда, а гигантские сектора, население которых в среднем составляло миллион человек, уходили в ночь, как субмарины в чернь океанской воды – полностью исчезая из мира. Окна гасли, уличные фонари не зажигались, редкие прохожие на улицах не снимали AV-очки, без которых в абсолютно чёрном лабиринте нечего было делать. AV-очки помогали ориентироваться в кромешной тьме, но превращали своего владельца в метку на электронной карте, местонахождение которой можно было определить с точностью до дециметра.

Но не каждая метка была настоящей.

Дверцы лифта разъехались, Глория вышла в неосвещённый коридор, уверенно прошла направо, на мгновение задержалась у входа в квартиру – ровно настолько, чтобы щёлкнул замок – толкнула дверь, вошла и остановилась у кровати, на которой лежал Женя. С минуту постояла, разглядывая спящего юношу, но только собралась подойти, чтобы прикоснуться к плечу, как Женя открыл глаза и спросил:

– Ты мне снишься?

– Разве ты в очках? – улыбнулась в ответ девушка.

– Поэтому я спросил снишься ли ты, а не что ты здесь делаешь. – Он смотрел на неё не отрываясь. – Ты точно такая, как в «Яркости».

– В этом смысл – я хочу оставаться собой.

– У меня так не получится. – Женя неловко дёрнул плечом. – Я люблю танцевать, но могу танцевать только в «Яркости».

– Я понимаю, – очень мягко произнесла Глория. – Но в остальном ты тоже не изменился. Такой же красавчик.

– Это не единственное моё достоинство.

– Поэтому я здесь.

– Да… – И только после этих слов он, похоже, окончательно проснулся. – Как ты меня нашла?

– Это было не трудно.

– Как ты вошла?

– Я хороший взломщик.

– Ты полна сюрпризов.

– Ещё каких… почему ты не боишься?

– А чего я должен бояться? – удивился Женя. – Брать у меня нечего. Брать меня, например, в заложники, бессмысленно – я обыкновенный, никому ненужный ливер.

– А вдруг я – серийная убийца?

– Такие ещё остались?

– Что ты имеешь в виду?

– Люди с подобными склонностями проводят время в «UnitedCrime». И там реализуются.

– Логично. – Глория посмотрела на часы. – У меня есть для тебя одно утверждение и один вопрос. Утверждение: ты не ливер. Вопрос: сколько времени тебе нужно, чтобы собраться и усесться в кресло?

– Мы уезжаем?

– Да. Хочу тебе кое-что показать.

Сирена прозвучала в три ночи.

Прозвучала так резко и пронзительно, что Шанти вскрикнула, а Бенс подскочил так, словно его подбросило в кровати и принялся лихорадочно одеваться.

– Что случилось?

– Началось.

– Это понятно. – Девушка тоже поднялась и потянулась за трусиками. – А случилось что?

– Скоро узнаем… – Бенс на мгновение замер, принимая доклад нейросети, после чего коротко выругался и рассказал: – Военные потеряли контроль над тяжёлым ударным беспилотником. Модель GS2A «Уничтожитель».

– Его успеют перехватить? – испуганно спросила Шанти. Она дрожала так сильно, что никак не могла попасть ногой в штанину.

– Уже не успели. «Уничтожитель» вышел на позицию и атакует.

Включился большой настенный монитор – Рик вывел на него трансляцию с разведывательных дронов – и они замерли, наблюдая за тем, как вынырнувший из облаков беспилотник пускает ракеты. Одну за другой. Так быстро, как мог. А затем закладывает вираж, выполняя стандартный манёвр ухода. А четыре мощные ракеты одна за другой влетают в верхние этажи самого высокого небоскрёба сектора 19–23. Влетают так же быстро, как были выпущены, и очень расчётливо – ракеты рвут несущие конструкции и девять верхних этажей оседают вниз, распадаются на каменные обломки, бьют в стены зданий и с грохотом врезаются в уличный асфальт, поднимая гигантские клубы пыли.

– Я должна была быть там. – Бледная Шанти посмотрела Бенсу в глаза. – Я должна была быть там! На своей базе!

– К счастью, ты была здесь. – Бенс притянул девушку к себе, крепко поцеловал и прижал, чувствуя, как она дрожит. – Ты была со мной.

– Как страшно…

– Главное, что ты была со мной. Ты жива. Со всем остальным мы справимся. – Он посмотрел Шанти в глаза. – Ты сможешь использовать мои мощности для работы?

– Конечно.

– Тогда приступай. Рик сделал тебе полный доступ.

– А ты?

– Я – на улицы.

– Не нужно!

– Я должен. – Бенс поцеловал девушку и направился к дверям. – Никому не открывай!

Уничтожение базы Четвёртого департамента стало сигналом к началу активных действий. Не послужило сигналом, а стало им, словно бандитам объяснили, когда следует начинать бойню. В свою очередь, и северяне, и южане знали, что ночь будет жаркой, и тщательно к ней подготовились. Тяжёлого вооружения у них не было – Служба безопасности зорко следила за тем, чтобы в руки банд не попадала военная техника, даже устаревшая, однако бронированных внедорожников, переделанных под боевые задачи дронов, а так же пехотного снаряжения, включая гранатомёты и противотанковые комплексы, у бандитов было в достатке. И полным-полно боевиков, жаждущих выслужиться и показать шейхам, на что они способны.

Что же касается тактики…

Разрабатывая план действий, банды не могли не учитывать наличие разделяющей сектор 19–23 реки, и в первую очередь собирались установить контроль за мостами. При этом южане свои отряды разделили поровну, отправив на каждый мост примерно одинаковые силы, а северяне схитрили: почти половина боевиков выдвинулась к Верхнему мосту, а остальные зашли на Средний и Почтовый. И это решение принесло плоды – ударный кулак «Северной армии» смял стоящих на Верхнем южан, прорвался на вражеский берег и принялся развивать успех, истребляя встреченных на пути боевиков и надеясь прорваться к штаб-квартире банды…

А тем временем, заработала защищённая связь контролёров.

– Шанти! Шанти!

– Я жива, – ответила девушка, понимая, что в первую очередь волнует друзей, увидевших уничтожение её базы. – Со мной всё в порядке.

– Отлично, – отреагировал Урман.

– Как ты спаслась? – с облегчением спросил Макар.

– Меня не было на базе.

– Молодец.

– А где ты была?

– За пончиками ходила, – огрызнулась девушка.

– Не хочешь говорить – не надо, а грубить зачем?

– Ты не о том спрашиваешь, – перебил коллегу Урман. – Шанти, у меня проблемы с системой управления.

– И у меня, – поддакнул Макар.

– Подача электричества прервана. Все линии связи Муниципалитета взломаны и работают с перебоями, – сухо ответила Шанти. – Атаке подвергся весь Швабург.

– Как такое возможно?

– Это не надолго. Часов на пять-шесть.

– За это время они разнесут половину агломерации.

– И вы не знаете что делать? – вступил в разговор Бенс. – Я вас не узнаю!

– А ты знаешь?

– Уже делаю! – Бенс понял, что контролёры растеряны и заставил себя смягчить тон. – Короче, ребята. Успокаиваемся и действуем по протоколу «Остров».

Этот план был разработан Службой безопасности, военными и Департаментом социального согласия на случай полноценной, как сейчас, атаки на агломерацию, и требовал от контролёров обеспечить полную блокаду секторов. Швабург разбивался на квадраты, любая связь между которыми либо прекращалась, либо была максимально затруднена, что обеспечивало силам правопорядка комфортные условия работы.

– Макар?

– Система управления лежит, поэтому перекрытие водопровода и канализации в автоматическом режиме невозможно. Через три минуты отправляю автономных роботов, чтобы отключили насосы от резервных генераторов. Расчётное время остановки работы – двадцать девять минут.

– Хорошо. Урман?

– Из-за отсутствия электричества, движение поездов остановлено полностью, но пути я всё равно перекрыл. Что касается улиц… Мосты я развести не успел и теперь вряд ли успею – аппаратные заняты боевиками. Движение между секторами роботы перекроют в течение сорока пяти минут.

На всех мостовых Швабурга были предусмотрены рвы, которые делали невозможным наземный трафик.

– Когда роботы займут позиции, я смогу полностью контролировать движение и, если потребуется, перекрывать улицы внутри сектора.

– Хорошо, – подытожил Бенс. – Будем на связи.

– Ты ведь не собираешься на улицу? – тихо спросил Макар. – Там сейчас ад.

– Именно туда я и собираюсь.

Но не пешком, конечно, и не на мотоцикле.

Для подобных случаев в распоряжении контролёра Департамента социального согласия находился «Вандал» – многофункциональный колёсный танк, огневой мощи которого было достаточно для противостояния толпе вооружённых уголовников. При этом «Вандал», подобно авианосцу, выезжал на операцию в сопровождении свиты: четырёх броневиков тактической поддержки, бульдозера с установленным водомётом и трёх десятков дронов, обеспечивающих разведку и огневое прикрытие с воздуха. Именно такой отряд, управляемый нейросетью и действующий, как единый организм, и назывался «Вандалом».

«Рик?»

«Вандал» готов к работе, Бенси.

«Идём на охоту».

Ворота распахнулись и бронированная группа отправилась наводить порядок в секторе 19–23.

С такой атакой Шанти иметь дело не доводилось, ни в реальности, ни на учениях, хотя казалось, что во время неожиданных проверок готовности спецы Четвёртого департамента заставляли контролёров отрабатывать все мыслимые и немыслимые варианты атак, включая нападение инопланетян. Но ни разу в «легенде» учений не значился настолько мощный удар, да к тому же нанесённый с ювелирной точностью. Кандинский – а теперь девушка не сомневалась, что в Швабург явился именно легендарный террорист – атаковал не снаружи, а изнутри, и вырезал из Сети только то, что посчитал нужным. Контролёры потеряли оперативную связь со всеми периферийными устройствами – роботы отказывались принимать коды управления, причём, даже муниципальные, то есть, с наивысшим приоритетом; лишились доступа ко всем системам визуального наблюдения и перестали распознавать вживлённые чипы. О последнем стало мгновенно известно на улицах и прибавило храбрости как боевикам, так и тем жителям, которые решили воспользоваться блэкаутом для мародёрства. Не работает система распознавания лиц и нет показаний биометрии – нет доказательств участия в бунте. И те, кто не шёл на улицы, испытывая естественные для законопослушного гражданина сомнения, перестали их испытывать, услышав о возможности остаться безнаказанным.

«Хорошие» новости распространились быстро, ради них ливеры будили друг друга, рассказывали, что городские охранные системы пали и договаривались встретиться на улице. Толпы росли на глазах, но в секторе 19–23 они старались держаться подальше от районов, где уголовники выясняли отношения, и грабили там, где не было перестрелок.

Магазины, рестораны, лавки, квартиры… Грабежу подвергалось всё, что не могло себя защитить, а патрульные дроны, имеющие приказ применять лишь нелетальное оружие, не могли остановить всё нарастающую волну грабежей и насилия.

Нарастающую с каждой минутой.

А чтобы вызвать ещё большее возмущение, Кандинский выкинул из «Яркости» почти всё население Швабурга – сделал недействительными пароли и прислал уведомление об обнулении достижений и накоплений. Этот ход, как и рассчитал террорист, вызвал массовую панику и, поскольку власти не могли внятно объяснить происходящее, люди начали будить друзей и знакомых – проверить, что они тоже пострадали, а убедившись, что взлом действительно стёр их виртуальные дворцы и криптовалютные кошельки, отправились на улицы.

Требовать от властей защиты и спасения.

Вышли во всём городе, но война банд «полыхнула» только в 19–23, который целенаправленно готовили к бойне, зато во всех остальных «народных» секторах начались погромы и грабежи.

Система управления легла и агломерация стала погружаться в хаос.

– Бенс!

– Да? – отрывисто ответил контролёр.

– Как у тебя дела?

– Не до разговоров!

На заднем плане – гул двигателя, чьё-то бормотание, скорее всего – нейросети, звуки выстрелов и взрывов. Бенс находился в самой гуще событий, и девушке стало неловко.

– Прости, пожалуйста.

– Ты прости, Шанти… я правда занят, но мне бы очень пригодилось работающее… – Бенс выдержал паузу, во время которой раздался особенно мощный грохот, и закончил: – Работающее всё.

– Я понимаю.

Она действительно понимала, что с нынешними, весьма усечёнными возможностями, Бенс не способен погасить вспыхнувший сектор. Да и как? В прямом подчинении у контролёра Социального согласия остался только комплекс «Вандал», все остальные дроны и роботизированные платформы отказываются подключаться к единой сети, а значит, могут использоваться лишь в режиме автономного патрулирования. То есть, никаких согласованных действий, работа на строго определённой территории и приоритет нелетальному оружию. И даже резко возросшее число правонарушений не заставило дроны сменить тактику – для перехода в режим «подавление бунта» им требовался приказ, но приказы они сейчас не принимали. А без использования всех своих средств Бенс не мог вести полноценную зачистку сектора, война в котором шла уже на обоих берегах.

Северяне захватили два моста, Верхний и Средний, создали большой плацдарм на территории противника и пытались добраться до его штаб-квартиры. Южане оттянули отряды на её защиту, но их третья группировка сумела прорваться через Почтовый мост и атаковать северян. В районах соприкосновения шли полноценные бои, число трупов давно перевалило за четыре сотни, и потому не располагающий ни достаточными силами, ни подробной информацией с улиц Бенс, принял единственно возможное решение: захватить мосты, развести их и оставить в таком положении. И начал со Среднего, разумно рассудив, что поняв его стратегию, бандиты вернутся к себе: северяне – через Верхний, южане – через Почтовый.

«Вандал» направился к Среднему мосту, а Бенс вышел в чат контролёров. В котором как раз завязался оживлённый разговор.

– Проблемы во всём Швабурге, – произнесла Шанти, отвечая на вопрос Макара. – Но в 19–23 очень жарко, поэтому нами занимаются в первую очередь.

– Приятно слышать.

– Мне нужна поддержка, – вступил в разговор Бенс.

– Все периферийные устройства отказываются принимать коды доступа, – ответила девушка. – А автономные наземные системы не могут к нам пробиться из-за введённого в действие плана «Остров».

На этот раз продуманная схема подавления бунтов сыграла с властями злую шутку.

– К нам готовится вертолётный десант, но до его прибытия ещё час, а пока придётся справляться самому.

– Понятно.

– Ты продержишься?

– Я работаю над этим. – В системе управления агломерацией, Департаменты считались равными друг другу, однако во время беспорядков тактическое командование традиционно брали на себя контролёры Социального согласия – до тех пор, пока не появлялись военные или Служба безопасности. Поэтому никто не удивился тому, что Бенс превратил разговор в совещание. – Макар, что у тебя?

– Мои точки защищены и не подвергались атакам. Насосы отключены, все операции по протоколу «Остров» выполнены.

– Сиди на базе и не высовывайся.

– С удовольствием.

– Урман?

– Ты не читал новости? Трафик перекрыт по всему городу.

Имело смысл сказать контролёру Транспорта пару «добрых» слов, но Бенс сдержался и спокойно уточнил:

– Ты взял под контроль сектор?

– Частично.

– Я собираюсь прорываться к Среднему мосту, и скинул тебе улицы, которые нужно перекрыть, чтобы мне не мешали с флангов.

– Если смогу – сделаю.

– Хорошо.

– Ты идёшь в бой? – едва слышно спросила Шанти.

– Надеюсь, у них хватит мозгов не воевать со мной, – усмехнулся Бенс.

Потому что состязаться с комплексом «Вандал» боевики преступных кланов не могли при всём желании. Да, их было больше. Да, у них были противотанковое оружие. Но разработчики «Вандала» всё это предусмотрели и создали отличный оперативно-тактический комплекс, идеально приспособленный для ведения боя в условиях города.

Разведывательные дроны обеспечивали плотное наблюдение за четырьмя кварталами, причём их аппаратура позволяла вычислять огневые точки на всех уровнях небоскрёбов, после чего координаты отправлялись ударным беспилотникам, пусть и не таким мощным, как военные «Уничтожители», но несущим по шесть ракет класса «воздух-земля», или квадрокоптерной пулемётной платформе, способной залить свинцом целую площадь. Если же противник обнаруживался на поверхности или близко к ней, информация поступала в сам «Вандал» или машины поддержки, которые отрабатывали её своим оружием. Но даже если информация запаздывала и противник успевал открыть огонь, его ракеты сбивали с курса дроны РЭБ, а пули и снаряды натыкались на нож идущего впереди колонны бульдозера, который мог сдержать несколько прямых попаданий противотанковых ракет и с лёгкостью сносил с пути бронированные бандитские внедорожники.

«Вандал» представлял собой модернизированный для нужд Социального согласия армейский комплекс «Каратель». Главное отличие заключалось в том, что военные принципиально не устанавливали на свою технику нелетальное оружие, а главное сходство Бенс обеспечил перед самым отъездом – отключил всё нелетальное оружие. В результате, «Вандал» вылетел с базы, готовый работать со стопроцентной эффективностью – в армейском понимании этого слова. Урман перекрыл боковые улицы, лишив бандитов возможности маневрировать и так использовать своё единственное преимущество – численность, и на прорыв к Среднему мосту потребовалось меньше двадцати минут, а появление бронированного комплекса заставило контролирующих мост северян разбежаться.

Что стало первой победой сил правопорядка.

Но что-то здесь было не так…

Шанти прекрасно понимала, что атаку на систему управления Швабургом «лечат» лучшие спецы Четвёртого департамента, догадывалась, что не сможет самостоятельно навести порядок даже в рамках собственного сектора, но не умела сидеть без дела и решила увязать в единое целое и проанализировать всю имеющуюся информацию. Оценка по горячим следам вряд ли поднимет Сеть, но, возможно, даст понимание того, как случился уникальный взлом и поможет впредь не допускать подобного. Информации, конечно, мало, но можно проанализировать старые данные, попробовать разобраться, как Кандинский ухитрился взломать Социальное согласие. Как давно это произошло и какую именно статистику он правил – что скрывал от Бенса?

Несмотря на приказ контролёра, вредный Рик выдал Шанти не полный допуск, а «расширенный гостевой», причём попытка увеличить размер полученных прав под пароль Четвёртого департамента – что являлось абсолютно легитимным действием – была отклонена. В обычном случае, девушка направила бы экстренный запрос в Департамент, но учитывая состояние связи, решила не отвлекать ни начальство, ни Бенса на свои проблемы, а просто-напросто взломала базу, мысленно извинившись перед другом и сославшись на чрезвычайные обстоятельства.

«В конце концов, она всё равно уже взломана…»

Решение было правильным, защита, за надёжность которой в том числе отвечала Шанти, сопротивлялась недолго, и меньше, чем через десять минут, девушка оказалась внутри. Попыталась восстановить систему управления, чтобы облегчить работу Бенсу, но успеха не добилась – не сумела взломать не принимающие коды доступа устройства. В конце концов, плюнула и решила заняться анализом, собирая данные по всей доступной базе Социального согласия, изучая и вычисляя как проходил захват системы, как были обмануты нейросети, как две недели назад Муниципалитет незаметно для себя полностью утратил контроль за сектором 19–23. С этого момента преступники, до того осторожные и незаметные, начали действовать предельно нагло: вносимые ими изменения из точечных превратились в массовые, стали затрагивать не только базу Социального согласия, но и другие Департаменты, и появились следы, которые Шанти смогла прочесть.

Следы, которые невозможно было спрятать. Следы, которые чётко указывали на одного из участников заговора. Следы, которые заставили девушку задрожать и прошептать:

– О, Боже, нет! Пожалуйста, нет…

– По-настоящему я плавал только один раз – на пароме через бухту. Потребовалось побывать в том конце города, и я мог бы дёшево доехать на поезде, но решил потратить время и деньги, и переплыть бухту. Я ведь в Швабурге всю жизнь прожил, но ни разу не переплывал бухту. Ни разу… – Женя грустно улыбнулся, вспомнив давнее путешествие. Грустно, потому что оно оказалось единственным. Приятным, но единственным. – Это того стоило. Маршрут проходит по прямой, но бухта длинная, а паром идёт медленно, и когда оказываешься в центре открывается невероятный вид на Швабург.

– Как сейчас, – тихо сказала Глория.

– Да, как сейчас.

– Сними очки, – предложила девушка.

– Мы что-нибудь увидим? – удивился молодой человек.

– Обязательно.

Он послушался и тут же издал короткое восклицание, показав девушке, что увидел… Что увидел всё тоже самое, что и в очках: прекрасную, ярко освещённую набережную, тянущуюся вдоль всей бухты; работающие уличные фонари; мощные прожектора, лучи которых таранили звёзды; яркую реклама и всё это – без очков, по-настоящему. Увидел прекрасные дома Сити, спроектированные так, чтобы выделить колоссальный, но изящный «ShvaBuild» – теряющийся в облаках «ShvaBuild», поражающий и восхищающий.

Увидел и едва поверил собственным глазам:

– Здесь всё настоящее!

– В этом смысл, – обронила девушка.

– В чём?

– В том, чтобы настоящее принадлежало тем, кто может себе его позволить.

– А остальные?

– Остальным положена «Яркость».

– Разве это правильно?

Глория промолчала.

– Разве это правильно? – повторил Женя.

– Мир несовершенен, – спокойно ответила девушка. – Он всегда был таким, но сейчас, обретя невиданные прежде технологии, сделался несовершенным абсолютно. И, возможно, навсегда.

– Нет ничего вечного.

– Мир не стоит на месте. «Яркость» бесконечна и послушно изменчива, её можно преобразовывать сколь и как угодно, глубже увлекая людей в Цифру новыми, интересными, невероятными, но ненастоящими возможностями. Что же касается реальности – она тоже меняется, но медленнее, много медленнее, зато по-настоящему. В реальности мы почти очистили Океан от мусора, переработали отходы, вернули на место леса и постепенно превращаем планету в идеально комфортное место для жизни. Не менее комфортное, чем в «Яркости»…

– Только настоящее, – прошептал Женя.

– И не для всех.

– Для таких, как ты?

Молодой человек давно понял, что прихотливая судьба свела его с девушкой из Сити, возможно, из очень знатного рода. Да и трудно было не понять, учитывая, что фургон, который ждал на улице, доставил их на частный причал, к яхте океанического класса. Раньше Женя видел такие только в «Яркости», но внутри не бывал даже там, а теперь – оказался, причём в настоящей, а не собранной из единиц и нулей.

«Она твоя?»

«Принадлежит семье».

«Тебе повезло».

Спорить Глория не стала.

Женя думал, что они сразу выйдут в море, но им накрыли лёгкий ужин на открытой палубе, причём именно лёгкий: «Ты не привык к нормальной еде, поэтому не увлекайся». А как не увлекаться настоящим ростбифом? Настоящим сыром? Или спелыми персиками? Женя сдерживался, как мог, но постарался попробовать всё. А когда попробовал, понял, что не ел ни разу в жизни.

– Это сон или сказка?

– Я решила позвать тебя в гости.

– Здесь я не могу танцевать.

– Зато мы можем говорить. – Глория мягко улыбнулась.

– Сейчас я очень смущён.

– А сейчас и не надо. – Она положила руку на плечо Жени. – Ты здесь, потому что твой разум не умер в «Яркости», потому что тебе тесно в Цифре, ты любишь и умеешь познавать мир, и сегодня тебе предстоит увидеть нечто невероятное.

– Что именно?

– Я могу присоединиться?

Женя вздрогнул, а девушка осталась спокойна. Обернулась, посмотрела на поднявшегося на палубу мужчину в чёрном полевом комбинезоне, и с лёгким недовольством обронила:

– Мог бы переодеться к ужину.

– Извини, боялся пропустить самое интересное.

Яхта медленно отошла от причала и Женя понял, что всё это время они ждали незнакомца. Который положил на хлеб несколько кусков ростбифа, помидор, огурец и жадно вцепился в бутерброд зубами.

– Ты растерял манеры.

– Просто хочу есть.

– Это я и имела в виду.

Он выразительно посмотрел на Глорию, после чего перевёл взгляд на Женю:

– Так получилось, что я услышал окончание вашего разговора и с удовольствием отвечу на вопрос, расскажу, что именно вы увидите. – Речь была немного невнятной – мужчина продолжил жевать, однако молодой человек понимал каждое слово. – Мир – это Колесо, движение которого непрерывно – таков закон. Люди мечтают о вечной жизни и прикладывают грандиозные усилия, чтобы нарушить ход Колеса. Чтобы оно застыло в одном положении и продолжило скользить по времени, как по льду. Но так не бывает. Не должно быть. И никогда не будет. Людям не дано остановить Колесо и не надо бояться смерти, разрушения и тлена. Ведь они – естественная часть мироздания. Но люди боятся и делают всё, чтобы Колесо остановилось. И если невозможно объяснить, что это неправильно – людей приходится бить и бить жестоко. Чтобы объяснить, что это неправильно, что мир должен меняться, должен идти вперёд. – Мужчина, которого в секторе 19–23 знали под именем Бенс, протянул Жене руку и улыбнулся: – Меня зовут Кандинский.

И картины, которые он создавал, поражали воображение.

Кандинский пустил на дно первый в истории человечества плавучий город, после чего проект их создания был свёрнут и на океанских просторах не появились населённые пятна; он взорвал железнодорожный тоннель под Ла-Маншем и одномоментно уничтожил все находившиеся в строю неэлектрические самолёты, включая те, что выполняли рейсы. И картина, которую он писал в Швабурге, была достойна остальных его работ. А может затмевала их – трудно представить нечто более грандиозное, чем уничтожение самого высокого небоскрёба планеты. Более дерзкое. Более масштабное. Кандинский уже вошёл в учебники современной истории, но словно задался целью сделать так, чтобы они рассказывали только о нём. Знаменитый террорист отвлёк внимание подготовкой бунта в секторе 19–23, сделал так, чтобы все поверили, будто он собирается поджечь Швабург, поджёг его, но когда пламя занялось и все усилия властей оказались направлены на тушение разгорающегося пожара – нанёс главный удар.

И теперь рассматривал созданное полотно, стоя на палубе остановившейся в центре залива яхты.

Наблюдал за тем, как бесконечно высокий «ShvaBuild» начинает озаряться кроваво-красным – снизу вверх, словно включилась особая подсветка. Яркая, быстрая подсветка, сопровождающаяся неимоверно громким грохотом, долетевшим даже до залива. Первым грохотом – от взрывов. И первой ударной волной. Наблюдал за тем, как рвутся фасады домов, как вылетают стёкла, в том числе – толстые облицовочные стёкла небоскрёбов; как кувыркаются в воздухе дроны и прогулочные вертолёты – чтобы рухнуть на землю или в море; и как непонимание сменяется паникой. Жители Сити ещё не поняли, что происходит, но уже догадались, что нечто ужасное. Грандиозно ужасное.

Что на их головы опускается самый высокий небоскрёб планеты.

Гордость Швабурга.

Могильщик Сити.

Сотни тысяч тонн стекла, бетона и стали, с грохотом рухнули на центр агломерации, сокрушая здания и засыпая улицы многометровым слоем обломков, смешанных с кровью погибших и криками раненых. С проклятиями и стонами. С яростью и ужасом.

Смерть, разрушение и тлен…

Над Сити повисло гигантское облако пыли, на некоторое время скрывшее работу террориста от наблюдателей, и Глория прошептала:

– Невероятно. Ты превзошёл сам себя.

– Да, получилось красиво, – согласился Кандинский, которому была чужда ложная скромность. – Этот шедевр останется в истории.

– Зачем? – очень тихо спросил сжавшийся в комок Женя. – Зачем вы это сделали?

– Затем, что мир достиг совершенства неизменности и остановился в нём, убеждая себя, что обрёл высшую форму и ход времён прекратился. Но совершенство неизменности не есть совершенство подлинное. Наш мир достиг не высшей формы, а лишь предела, удобного его хозяевам. И если он не продолжит меняться, то рухнет, ведь отсутствие изменений есть отсутствие цели, а цели нет лишь в одном состоянии…

– У мёртвых.

– У мёртвых, – подтвердил Кандинский таким тоном, будто произнёс: «Глория в тебе не ошиблась». После чего отвернулся и посмотрел на разгромленный Сити, над которым по-прежнему висело гигантское облако пыли. На Сити, которое в одночасье стало тёмным – ведь пожары не освещали, а добивали его. – Меня приводит в ярость тот факт, что великие достижения использованы для установления власти и постепенного освобождения планеты от людей в интересах меньшинства. Меня приводит в ярость тот факт, что ход времени озаряется бессмысленностью. Меня приводит в ярость сон, в который погружают большинство и то, что большинство принимает этот сон.

– В этом сне я могу танцевать.

– Ты можешь танцевать, но платишь за это всем, что у тебя есть. Или могло быть.

– Что у меня могло быть?

– Настоящее.

– Даже такое дерьмовое?

– Даже будучи дерьмовым оно остаётся настоящим, а значит – бесценным. – Террорист указал на разгромленный Сити. – Я лишь напоминаю миру, что он уже наполовину мёртв. И поверь: мои напоминания – комариные укусы по сравнению с той катастрофой, которая разразится при гибели этой версии цивилизации.

– Но почему она должна погибнуть?

– Даже Египет пал, чего уж говорить о мире, которым правят не боги, и даже не фараоны.

Кандинский усмехнулся, но в следующий миг его губы сжались в жёсткую полоску, а Женя услышал эхо отдалённого взрыва. Ещё одного. Прозвучавшего, как показалось молодому человеку, со стороны сектора 19–23. Кандинский, судя по всему, этого взрыва не ожидал, запросил по Сети информацию, а получив её – резко повернулся к Глории:

– Зачем?! – Сейчас он стал немыслимо похож на Женю, задавшего этот же вопрос несколько минут назад.

Женя не знал, что произошло, но догадался, что Кандинский получил страшно неприятное извести.

– Подчищаю за тобой следы, братик, – хладнокровно ответила девушка.

– Ты не имела права.

– Это ты не имел права отклоняться от плана. А раз отклонился – должен был сам разобраться с проблемой.

– Она не проблема, – глухо произнёс Кандинский, глядя Глории в глаза.

Впрочем, как с изумлением отметил Женя, неистово-пронзительный взгляд самого опасного террориста планеты не произвёл на девушку впечатления.

– Я тебя защищаю, делаю то, на что у тебя не хватает духа, – с улыбкой произнесла Глория. И добавила: – Как всегда.

– Как всегда… – Он подошёл к борту и вцепился в него обеими руками. Продолжая смотреть на удаляющийся Швабург. И спросил минут через пять: – Куда мы плывём?

– Ты говорил, что потребуется отпуск, – напомнила Глория.

– Возьми курс на какой-нибудь тёплый пляж.

– На какой именно?

– На твоё усмотрение. – Кандинский стоял спиной, но Жене показалось, что он всхлипнул. – Ты сильно меня расстроила, сестрёнка. Очень-очень расстроила.

А может, это плеснула вода – громко и грустно.

И его плечи дрожали, потому что… волны.

Если бы дверь оказалась завалена, у Шанти наверняка случилась истерика.

Самая настоящая. На десять баллов по пятибалльной шкале. Девушка чувствовала её приближение и знала, что достаточно лёгкого толчка, чтобы лавина сорвалась, погрузив её, пусть и ненадолго, в безвременье психоурагана. К счастью, лёгкого толчка хватило, чтобы дверь отворилась, истерики не случилось, Шанти осторожно выглянула наружу и осмотрела улицу.

По засыпанной обломками мостовой ходят ошарашенные люди, кто-то плачет, кто-то стонет и зовёт на помощь, кто-то пытается помогать: неумело перевязывает раны или пытается освободить тех, кто оказался под завалом. Летают дроны, однако пользы от них нет: сейчас людям могут помочь только люди. Но главное – не слышно выстрелов и взрывов, потому что видны вертолёты и зелёные дроны, зелёные и нежно-голубые дроны принадлежат военным, в Швабург вошла армия и бунт закончился – сражаться с профессиональными солдатами не станет ни один здравомыслящий уголовник, у военных нелетального оружия нет, они будут стрелять сразу, причём не чтобы напугать, а чтобы убить.

Бунт закончился.

Город замер и начинает осознавать себя картиной Кандинского. Холстом, на который грубыми, грязными мазками нанесли смерть, разрушение и тлен. И смыть эти краски бесследно у города не получится.

Когда Кандинский взорвал второй небоскрёб – тот, в котором размещалось секторальное отделение Департамента социального согласия, Шанти была от него довольно далеко. Ушла не потому что почувствовала опасность – ей просто стало противно находиться там, где она… Где она провела не одну ночь с любимым мужчиной. Где ей было настолько хорошо, что она чувствовала себя счастливой. Где её грубо использовали… И когда за спиной стал рушиться небоскрёб, Шанти не удивилась. Ей стало очень горько. На губах появилась презрительная усмешка, но Шанти не удивилась: быстро обернулась, чтобы убедиться, что слух не подвёл и дом действительно рушится, и бросилась в оказавшиеся поблизости ворота подземного гаража. Но не остановилась, побежала по нему, опасаясь летящих через ворота обломков – в эти мгновения Шанти чуточку запаниковала – наткнулась на какую-то лестницу, поднялась по ней, прислушалась и когда поняла, что небоскрёб рухнул, а другие, вроде, не собираются – вышла на улицу.

Она не видела, что основные взрывы прогремели у основания здания, уничтожая базу Департамента социального согласия, но по тому, что осталось от небоскрёба, поняла, что не выжила бы. Никаких сомнений, не выжила бы даже на втором нижнем уровне – здание уничтожили профессионально.

Шанти это поняла и остановилась, почувствовав, как её наполняет дикая, первобытная ярость. Ярость, превосходящая всё, что она чувствовала до сих пор. Ярость оскорблённых чувств. И ярость оскорблённого мироощущения: одним ударом террорист продемонстрировал девушке зыбкость её Вселенной, составленной из единиц и нулей, всего современного устройства, всего того, во что Шанти искренне верила. И ни улучшенная защита, ни более надёжные ключи не помогут вернуть утраченное чувство безопасности, не помогут избавиться от неожиданно пришедшего понимания, что Цифра покоряет только тех, кто согласен покориться.

Её прежний мир обрушился вместе с небоскрёбами Швабурга, и Шанти… Шанти услышала крик, повернулась, увидела человека, ногу которого прижал обломок стены, поправила рюкзак и направилась на помощь.

Как человек к человеку.

"Почему приходит жажда?"

Как ни странно, в первый раз Язид задал себе этот вопрос только вчера, на седьмой день плена. Съев очередную порцию еды – что это было: завтрак, обед или ужин, он не знал, поскольку в камере отсутствовали окна – молодой воин вдруг задумался: "Почему приходит жажда?" И не нашёлся с ответом.

Почему она приходит?

Почему она вообще стала появляться? Откуда взялась?

Жажда.

И как она связана с похищением и пленом?

Непонятно.

Сначала Язид не называл своё новое ощущение "жаждой". Он вообще никак не называл периодически накатывающие приступы ярости, запредельно бешеной ярости, требующей немедленного выхода.

Требующей убить.

Язид был воином и знал, что такое бывает: и в бою, и просто так, потому что настало время. Ну а то, что объектом его неистовства становились случайные люди, Язида вообще не волновало – сами виноваты, не нужно было оказываться на пути. Он был воином и плевать хотел на то, что кто-то попал под горячую руку, а раз попал – сдох. Так и должно быть. Так и было: в первый раз Язид убил и сразу же об этом позабыл. Убил – и убил, захочу – убью ещё. Когда же ярость накатила в следующий раз, Язид вновь ей поддался, поскольку невозможно было не поддаться, и убил, поскольку невозможно было не убить. И снова – первого подвернувшегося под руку человека, незнакомого и невооружённого. Снова убил, но затем, успокоившись и погасив чужой кровью полыхавшую внутри ярость, неожиданно задумался над странным вопросом: «Почему?» Странным, потому что никогда раньше Язиду не приходило в голову задумываться над тем, почему ему хочется убивать. Захотелось, значит, захотелось. Он – воин, он поступает так, как считает нужным. И вот, такая неожиданность – задумался.

«Почему мне захотелось его убить? Почему я его убил?»

Откуда взялась та дикая агрессия, заставившая Язида наброситься на невысокого парнишку, которого втолкнули в его камеру? Настолько робкого парнишку, что он даже не рискнул отойти от двери – жался рядом, со страхом разглядывая прикованного к стене Язида. Парнишка не выглядел опасным и явно не представлял угрозы, Язид хотел расспросить его, узнать, что происходит на территориях, не забыло ли племя о пропавших? Ищут ли? Но когда автоматические замки щёлкнули, освободив руки и ноги, на Язида накатила бешеная ярость, совладать с которой он не мог. Да и не хотел. Атаковал парнишку, удовлетворяя возникшую жажду, и лишь потом, усевшись в углу, покрытый кровью и довольный, как насытившийся зверь, Язид задумался о случившемся. Не отмахнулся привычно: «Убил и убил», а задумался, потому что осознал, что изменился. Сильно изменился. Ведь даже это убийство… Сначала всё шло привычно: Язид набросился на парнишку с кулаками, сбил с ног, ударил несколько раз ногой… в обычном случае продолжил бы бить, целясь в голову, сейчас же, после двух или трёх ударов, Язид почувствовал, что ему нужно другое. Совсем другое. Убить, но не так. Не забить до смерти, а разорвать жертву, чтобы попробовать её кровь на вкус.

В буквальном смысле.

И тогда же Язид почувствовал, что у него выросли клыки – острые, звериные клыки, которые он с радостным восторгом запустил в шею жертвы. Разорвал плоть. Впился в артерию, с рычанием вытягивая из парнишки жизнь.

Он изменился.

Нет – его изменили!

Проклятые обитатели Шабах сделали операцию, после которой Язид целый день не мог пошевелиться и мучился, потому что всё тело сильно чесалось. Ещё ему обрили волосы и голова два дня была перебинтована, но когда повязку сняли, Язид, как ни старался, не нашёл на голове шрамов. Голова, как голова, только бритая. Вот после той операции и появилась жажда. Нет, не сразу после неё – ещё ему надели плотно облегающие голову очки, которые Язид не мог снять… или снял? Были ли очки? Сейчас Язид их не чувствовал, но при этом признался себе, что не уверен в том, что происходит. Он давно перестал понимать, где правда, а где ложь. И точно знал одно:

– Я вас ненавижу! Ненавижу!

Получилось так, что в это мгновение пленник смотрел прямо в объектив одной из видеокамер, его лицо было взято крупным планом, а фраза прозвучала громко и отчётливо.

Но не произвела на зрителей впечатления.

– Ничего не получается, – произнёс тот, кого Язид ненавидел больше всех. – Современные нейрочипы не настолько совершенны, чтобы управлять эмоциями. Без наркотиков этот зверёныш не прикоснулся бы к мальчишке, скорее, стал бы его расспрашивать о происходящем на воле.

– Это естественная реакция для пленника, милорд.

– А естественная реакция нормального человека на улице – идти по своим делам, а не набрасываться на окружающих, чтобы выпить их кровь. Нам же нужно другое.

– У нас есть запасной вариант.

– Который теперь стал основным.

– Да, теперь он стал основным.

Тот, которого Язид ненавидел больше всех, не чувствовал раздражения или злости, внутренне он был готов к провалу плана «А», поэтому ощутил лишь лёгкую грусть.

– Жаль, что из-за несовершенства современных технологий мы вынуждены трансформировать блестящий и очень красивый замысел. Это даже смешно: учёные собираются устроить постоянную автоматическую станцию на орбите Юпитера, но при этом не в состоянии заставить тупого громилу впасть в неистовство по приказу из нейрочипа. В жизни этого дебила существует всего два эмоциональных показателя: «дикая агрессия» и «безразличие», и мы не в состоянии щёлкнуть тумблером. – Он брезгливо посмотрел на монитор, демонстрирующий общую картинку камеры: перепачканный кровью Язид, понуро сидящий около убитого парнишки. – Вся жизнь ублюдка заключается в примитивных сигналах: «хочу жрать», «хочу спариваться», «хочу убивать». Почему мы не можем его заставить делать то, что нам нужно?

– Да, он примитивен, а мы всё равно не можем на него воздействовать. Если же объектом станет существо с более развитым мозгом…

– Мы говорим о ливерах[7], откуда у них развитый мозг? – перебил собеседника тот, кого Язид ненавидел больше всех на свете. Помолчал и чуть спокойнее продолжил: – Поскольку запасной вариант стал основным, проблема преодоления систем безопасности выходит на первый план.

– Специалист уже едет.

– Хороший специалист? Мне нужен лучший, самый лучший.

– Хороший. Поверьте, милорд, она очень талантлива и досконально знает интересующую нас область цифровых технологий.

«Работай там, где живёшь! Это комфортно, удобно, выгодно!»

Зачем тратить время на дорогу, если его можно потратить на что-то важное: провести переговоры, пообщаться с друзьями, посмотреть фильм или поиграть? Время дорого и у тебя есть масса возможностей, чтобы убить его с удовольствием, а не угробить в вагоне электрички, проходящей через сектора гигантской агломерации.

Работай там, где живёшь. А ещё лучше – там, где спишь. Не перегружай муниципальный трафик, помоги агломерации сэкономить на новых вагонах. Дай заработать создателям игр и фильмов, и владельцам увеселительных заведений. Зачем куда-то ездить, если всё, что нужно для жизни, дроны-курьеры привезут в твою квартиру. Больше напоминающую капсулу с широкополосным каналом в бесконечную Сеть.

«Работай там, где живёшь!»

Поэтому муниципальные электрички переполнялись только по утрам и вечерам: когда обитатели окраин отправлялись на работу в Сити – достаточно высокооплачиваемую, чтобы не жалеть о времени на дорогу, но недостаточно высокооплачиваемую, чтобы позволить себе капсулу в центре. Днём же, несмотря на то, что их количество резко сокращалось, электрички ходили полупустыми, поэтому Шанти избежала толкотни и духоты, и всю дорогу сидела у окна, бездумно разглядывая классический пейзаж гигантской агломерации: стены-окна-стены-окна и редкие просветы между домами. Пейзаж начался сразу, едва электричка покинула подземную станцию в Сити, и не менялся по мере приближения окраины окраины. Стены, дома, редкие просветы. И всего три человека в вагоне, двое из которых то и дело бросали на Шанти заинтересованные взгляды. Внимание не вызывало удивления, учитывая, что выглядела девушка необычайно привлекательно: при невысоком росте, Шанти обладала женственной фигурой с упругими, ярко выраженными округлостями, а благодаря постоянным тренировкам, каждое её движение переполняла живая, природная энергия. Чёрные глаза, прямые чёрные волосы, подстриженные коротким каре, смуглая кожа, резко очерченные губы – прекрасные в улыбке и манящие к поцелуям. Шанти приковывала мужские взгляды, и мысленно порадовалась тому, что эти двое едут не вместе – иначе бы точно подошли предложить «приятно провести время». Впрочем, нет, вряд ли. Эти ливеры мужественно выглядели лишь через AV-очки[8]: «оболочки[9]», которыми они изображали себя в дополненной реальности, были подтянутыми и спортивными, а сняв очки, девушка увидела пивные животики, дряблые руки, торчащие из-под коротких рукавов несвежих летних рубашек и небритые одутловатые лица любителей дешёвого уличного фастфуда. Глаза скрыты за AV-очками, разумеется, затемнёнными, но Шанти знала, что не увидит во взглядах уверенности. Вообще ничего не увидит, кроме тени похоти, заставляющей их глазеть на красивую попутчицу.

Нет, не подойдут.

И это хорошо, поскольку девушка не испытывала желания ни общаться с ними, ни отшивать.

Не подошли.

Даже на конечной ни один не рискнул завязать разговор, хотя платформа оказалась пустой и никто не мешал хотя бы попытаться познакомиться с понравившейся девушкой. Отвернулись и быстрым шагом отправились по своим делам. Шанти же повесила на спину рюкзак, спрятала AV-очки и неспешно вышла на площадь перед станцией. Тоже почти пустую.

«Работай, где живёшь!» А лучше – где спишь. С развитием Метавселенных почти вся деловая активность переместилась в сеть, а работа – в капсулы, которые ливеры называли квартирами и даже домами. Кресло или диван, AV-очки и курьеры, в большинстве своём – дроны, доставляющие в капсулы всё необходимое – вот и вся жизнь. Если погода позволяла, некоторые выходили работать в парки и скверы, валялись на травке, глядя на мир через сетевое подключение, но таких было меньшинство. Ведь выход в парк требует усилий, гораздо проще остаться на диване и «поваляться» на травке в Метавселенной, испытывая все те же ощущения, что и от настоящего выхода на природу. Получить набор эмоций без лишних усилий.

Людей на улицах стало очень мало, а вместе с прохожими постепенно исчезала и уличная преступность: во-первых, мало кто мог позволить носить на себе дорогие украшения, а при себе – наличные; во-вторых, вокруг полным-полно дронов и следящих видеокамер; в третьих, и это было самым главным – людей на улицах стало очень мало. С другой стороны, любой окраинный сектор агломерации опасен для чужаков: на них могли напасть не с целью ограбления, а потому что они – чужаки. На окраинах агломераций давно сформировались этнически однородные зоны, и Шанти, хоть и смуглая, но с явно европейскими, а не восточными чертами лица, да к тому же одетая не по предписанным нормам, оказалась в роли потенциальной жертвы. Она, конечно, не собиралась заходить в подъезды или заведения, не думала, что на неё нападут на улице, однако неприязненное внимание ощутила. Занервничала, но виду не показала, нельзя, ведь если дрогнешь – рядом молниеносно сформируется небольшая стая желающих изнасиловать «неверную». Поэтому Шанти не показала. Спокойно прошла по тротуару, выискивая взглядом Адару, но прежде подруги наткнулась на патрульную машину Департамента социального согласия, контролёр которого стоял рядом и медленно жевал кебаб, равнодушно разглядывая прохожих. Равнодушно и очень спокойно, поскольку его безопасность обеспечивало не менее семи дронов, в том числе – ударный, вооружённый пулемётом и готовый расстрелять любого, кто проявит агрессию к представителю власти. Дроны, видеокамеры и беспилотные наземники составляли техническую основу Соцсогласия, поэтому контролёр в секторе был один – примерно на триста тысяч ливеров – и этого вполне хватало для поддержания повседневного порядка.

У него даже оставалось время, чтобы лично поприветствовать сомнительную гостью.

– Что ты здесь забыла? – поинтересовался контролёр, когда Шанти оказалась в шаге от него.

Пришлось остановиться и вежливо сообщить:

– У меня есть право на выезд за пределы агломерации.

– Неужели?

Отметки о разрешённых перемещениях ставились на главной странице идентификатора, контролёр не мог их не видеть, но учитывая, что сотрудники Социального согласия имели право задержать любого гражданина на семьдесят два часа без объяснения причин, а Шанти торопилась, следовало сохранять спокойствие, вести себя вежливо и ни в коем случае не хамить.

– Да, у меня есть официальное разрешение, господин контролёр.

– Странно, что оно не фальшивое… – Он помолчал, поправил AV-очки, то ли привычным жестом, то ли в надежде получше разглядеть отметки, и хмыкнул: – Я бы не удивился.

Девушка знала, почему стала объектом пристального внимания, а точнее – измывательств со стороны муниципального служащего. Нет, не только потому что контролёру было скучно, хотя ему явно было скучно. Главной же причиной являлся послужной список Шанти. Не плохой, наоборот – слишком хороший. Не так давно девушка так же состояла на государственной службе, занимая должность контролёра Четвёртого департамента, который в неофициальной табели о рангах, занимал строчку выше Соцсогласия, вот и получила порцию унижений от бывшего коллеги.

– Вернёмся к вопросу: ты чего здесь забыла?

– Я проездом в вашем секторе, – спокойно ответила Шанти. – Надеюсь уехать в течение получаса.

– На чём уехать?

– Меня ждёт подруга.

– Тоже из бывших?

– Нет.

– Допустим… – Он доел кебаб и принялся медленно вытирать салфеткой пальцы, продолжая при этом смотреть девушке в глаза. – Полчаса?

– Надеюсь, быстрее, господин контролёр.

Ответ вызвал одобрительный кивок, однако угроза всё равно последовала:

– Если за эти полчаса ты подключишься к какой-нибудь из здешних точек, я тебя арестую за попытку проведения хакерской атаки. Это понятно?

Он имел право на любые меры «способствующие сохранению порядка» и дал понять, что с удовольствием их применит. Шанти кивнула, показав, что неприятностей от неё не будет, и тогда контролёр бросил салфетку на тротуар:

– Ты намусорила.

Если не поднимешь – можно влететь на крупный штраф за «нарушение муниципальных норм гигиенического контроля» и до месяца заключения за «неподчинение законным требованиям по обеспечению социального согласия общества». Девушка молча наклонилась и подняла салфетку.

– Извините. Случайно обронила.

– А вообще, тебе с твоими данными нужно в проститутки идти, – вальяжно продолжил контролёр. – Сейчас опять мода на настоящих шлюх без пластических операций. Дать адрес?

– А это законно?

– А ты хитрая. – Контролёр рассмеялся и направился к водительской дверце мобиля. – Полчаса, Шанти, и я предупредил насчёт подключений.

Девушка проводила его взглядом, бросила салфетку в мусорный бак – разумеется, в «правильный», предназначенный в том числе для бумаги, поскольку за каждым её движением следил оставленный контролёром дрон – поправила рюкзак, быстрым шагом дошла до парковки и улыбнулась помахавшей рукой подруге.

Ну, как подруге… познакомились месяц назад, в Сети, пообщались, понравились друг другу, пару раз весело зависли в «Яркости»[10], развлекаясь, как умеют лишь молодые девчонки, потом пересеклись в реальности, сдружились ещё крепче, потом Шанти рассказала, что на мели, но не хочет ни работать на корпорацию, ни возвращаться на государственную службу, и Адара сказала, что её нынешний работодатель как раз подыскивает специалиста уровня Шанти. Шанти спросила о чём идёт речь, Адара ответила, что о частном проекте эксцентричного, но очень богатого человека, дала номер личной нейросети работодателя, и после короткого собеседования Шанти получила приглашение.

– Привет.

– Привет, дорогая. – Девушки обменялись поцелуями. – Что он от тебя хотел?

Подруга увидела, кто задержал Шанти, но благоразумно осталась в стороне.

– Унизить.

– Получилось?

– А как ты думаешь?

Адара улыбнулась и вздохнула:

– Ты молодец.

– Я бы руки помыла, но негде, – сказала Шанти, усаживаясь в мобиль подруги. – Я ведь не была такой. Я была хорошим контролёром.

– Люди разные.

– К сожалению, я это знаю.

Протоколы Экологического Ренессанса требовали, чтобы между агломерациями скоростные поезда ходили без остановок, разгонялись до четырёхсот километров в час и мчались, пока не прибывали в конечную точку. В глубь территорий можно было попасть либо по воздуху – так предпочитали перемещаться очень богатые биггеры[11], либо на электрических мобилях. Адара оказалась обладательницей не очень большой, но достаточно вместительной машины весёленького ярко-розового цвета. Предупредила: «Поедем не очень быстро – я водитель осторожный», однако скорость набрала резко, а в потоке, правда, не очень плотном, вела себя весьма агрессивно, словно управляла не скромным мобилем, а дорогой спортивной машиной. Шанти это обстоятельство отметила, но ничего не сказала, вяло ответила на какую-то шутку о дороге и уставилась на корпуса мусороперерабатывающего комплекса, начавшиеся сразу за жилыми постройками сектора. Несмотря на высокую стоимость еды, заставляющую ливеров покупать ровно столько, сколько они смогут съесть, и то, что почти все возможные вещи, включая одежду, изготавливались из биоразлагаемых материалов, изрядная часть мусора требовала вывоза на полигон или переработки. Полигоны запретили протоколы Экологического Ренессанса, поэтому на окраинах окраин агломераций поднялись гигантские комплексы, призванные оставить отбросы там, где они появились. Огромные цеха, стоящие на страже экологического возрождения планеты, напоминали крепостные стены, когда-то ограждавшие жителей городов от внешних угроз, а теперь – окружающую среду от жителей городов.

Мусорные комплексы стали цитаделями нового порядка.

– А твой отец не разозлится? – осторожно спросил Шухрат.

– Почему он должен разозлиться? – поинтересовался в ответ Джумали.

– А разве непонятно? – Шухрат знал Джумали с детства, считался лучшим другом, не раз доказывал свою преданность и потому имел право на некоторую вольность в общении с сыном шейха. Остальные юноши понимали, что стоят на ступеньку ниже, поэтому помалкивали. Но внимательно прислушивались к разговору. И никто не догадывался, что верный Шухрат затеял его по договорённости с Джумали – чтобы снять у членов небольшого отряда последние сомнения.

– Мы не делаем ничего запрещённого, – пожал плечами Джумали.

– Племя не воюет с людьми Пазыла, – произнёс Шухрат самую важную фразу, которая вертелась в голове всех отобранных для рейда юношей. Боявшихся – и не без оснований – гнева шейха Камалетдина. Сейчас было важно увлечь их, объяснить, что они правы, и Джумали решил применить «вечную» максиму территорий:

– Мы всегда воюем со всеми! – громко произнёс он, обводя молодых бойцов яростным взглядом. – И наша сила не в лживом уважении, которое выказывают нам соседи, а в том, что мы делаем то, что считаем нужным. Всегда! И мы никому не позволим гадить исподтишка. Не будем искать доказательств! Если нас оскорбили – мы накажем тех, кого сочтём нужным, кого мы считаем виновными! Таков закон свободных территорий!

Джумали говорил горячо и убедительно. Парни же согласно кивали, но поддерживать его выкриками не спешили. Парни понимали, зачем опасная вылазка нужна молодому наследнику – время идёт, ему уже семнадцать и пора показать, что он достоин своего великого отца. Рано или поздно Джумали предстояло встать во главе древнего, уважаемого рода – по праву крови, но власть над племенем отец ему гарантировать не мог, в других знатных семьях тоже подрастают амбициозные наследники, которые, если Джумали себя не проявит, с радостью займут место, которое он считал своим.

– Кто нас оскорбил? – выдал Шухрат заготовленную реплику.

– Пазыл похитил и продал в рабство Язида и двух других наших друзей! – ответил Джумали.

После этого заявления глаза ребят вспыхнули: Язид действительно пропал и никто не знал, как это произошло – ушёл на охоту и не вернулся. Шейх Пазыл поспешил сказать Камалетдину, что непричастен, Камалетдин принял заявление вождя соседнего племени к сведению, поскольку не имел доказательств обратного, а вот Джумали доказательства не требовались.

– Почему ты думаешь, что Язида похитили люди Пазыла? – спросил осторожный Насиб.

– А кто ещё? – притворно удивился Джумали. – Племя шейха Фикрета кочует далеко к югу, а людей шейха Халдуна слишком мало, они трусливы и не рискнули бы тронуть никого из наших.

– Если Язида и ребят продали работорговцам, то их не вернуть, – заметил Линар.

– Мы их не вернём, – согласился Джумали. – Зато отомстим. Покажем Пазылу, что нас нельзя трогать безнаказанно.

– И начнём войну? – вздохнул Насиб.

– Я не собираюсь начинать войну, – покачал головой Джумали. – Заберём пять-десять голов и продадим в «Кентукки». И отомстим, и заработаем.

И все посмотрели на старый мост через небольшой овраг, за которым начинались земли племени шейха Пазыла. Мост не охранялся – не имело смысла, поскольку овраг не был слишком длинным и его легко можно было обойти с обеих сторон, а в километре за мостом находилась ферма, которая и должна была стать целью рейда. Переехать через мост, затем двести метров через лес, затем – через поле. На скорости дорога займёт пару минут, не больше. Их шестеро, у них большой армейский внедорожник «Maul», в рабочий кузов которого легко поместится десяток пленных. Затем быстрое отступление и час до «Кентукки» по собственным землям, то есть, в относительной безопасности.

– Это рейд, а не война!

– Твой отец учил никогда не идти в рейд без разведки, – напомнил Линар.

– Быстрый рейд! Километр туда – километр обратно. Кто со мной?

Парни переглянулись, мысленно взвешивая все «за» и «против». С одной стороны, рейд действительно быстрый и на быстром внедорожнике всё должно получиться так, как задумал Джумали. Но при этом – рейд неподготовленный. С другой стороны, в неподготовленности заключалось его преимущество – люди Пазыла не ждут нападения. Но самое главное – причина, побудившая Джумали предложить рейд: наследнику нужно показать себя. И он не забудет тех, кто был рядом с ним. Сейчас, в таких вот рейдах, формируется будущая элита племени, и если откажешься – второго шанса может не представиться.

Поэтому не отказался никто.

И «Maul», буквально перепрыгнув через мост, стремительно помчался вглубь земли Пазыла. А сидящие в нём ребята повели себя так, как должны были на чужой территории: автоматы сняты с предохранителей, стволы смотрят в разные стороны, стрелки готовы в любое мгновение открыть огонь; никаких шуток, все внимательны и сосредоточены. Особенно – пулемётчик, отвечающий за основное оружие внедорожника – старый, но не устаревший, абсолютно надёжный «Браунинг». Пулемётчик знает, что если что-то пойдёт не так – только от него будет зависеть, сумеют ли парни вырваться. Только его крупнокалиберные пули, больше походящие на снаряды, позволят сдержать атаку, но… но противник тоже об этом знает. Противник прекрасно понимает опасность пулемётчика, поэтому ему прилетает первая пуля. Одна из двух первых пуль. Пулемётчику в шею, точно над бронежилетом. Водителю – в левый глаз. «Maul» был быстрым, потому что не обладал серьёзной защитой, и пуля из тяжёлой снайперской винтовки с лёгкостью пробила усиленное лобовое стекло.

Два выстрела прозвучали в тот момент, когда «Maul» выехал из леса. Два выстрела, которых ребята не услышали и только потом узнали, что они были. А в тот момент они увидели заваливающегося пулемётчика, затем почувствовали, что внедорожник забирает вправо, слетает с дороги и переворачивается. А они летают внутри кабины, врезаясь друг в друга, крича от неожиданности и страха, теряя ориентацию и не думая о том, что нужно защищаться. Удар оглушает. Требуется время, чтобы прийти в себя, но времени нет – к перевернувшемуся внедорожнику бегут люди, лезут внутрь, хватают валяющиеся в кабине автоматы, грубо вытаскивают ребят, и вскоре Джумали обнаруживает себя сидящим на земле, безоружным, со связанными руками, гудящей головой и расплывающимся взглядом. Увидел подошедшего мужчину, попытался сфокусироваться на нём, что получилось далеко не сразу, поэтому прежде, чем мужчина превратился из размытого пятна в чёткое изображение, юноша узнал его по голосу – сам шейх Пазыл.

Глава соседнего племени присел перед Джумали на корточки, усмехнулся и задумчиво произнёс:

– Ну и что мне с вами делать?

– Ничего не делать, – рассмеялась Адара. – Будем ждать, пока они не пройдут.

– Просто ждать? – уточнила Шанти.

– А что ещё остаётся?

И действительно – что? Примерно час назад они съехали со скоростного шоссе – по два ряда в каждую сторону, разделительный бетонный отбойник, забор в пяти метрах от обочины и зарядные станции каждые пятьдесят километров – и оказались на местной дороге, двухрядной, с хорошим асфальтом, но не ограждённой. И проезжая через очередной лес, были вынуждены остановиться, чтобы пропустить небольшое стадо благородных оленей. Которые, в свою очередь, замерли посреди дороги и принялись с любопытством разглядывать розовый мобиль.

– Они нас не боятся, – удивилась Шанти.

– Мы находимся в строгой заповедной зоне, – рассказала Адара. – Охота здесь запрещена под страхом смертной казни.

– А есть нестрогие заповедные зоны?

– Есть, конечно. Охота в них разрешена по лицензиям.

– И местные соблюдают правила?

– Племена к этому приучили, – пожала плечами Адара. – Все животные чипированы. Если хоть одно из них умирает, дрон прибывает к месту происшествия в течение четверти часа и фиксирует браконьера. Затем следует наказание.

Федеральное правительство не для того вводило протоколы Экологического Ренессанса, чтобы позволить кому-то их безбоязненно нарушать.

Тем временем, олени потеряли интерес к мобилю и неспешно скрылись в лесу, Адара вновь набрала скорость и Шанти уточнила:

– Племена?

– Неужели ты о них не слышала?

– О людях, отказавшихся переселяться в агломерации?

– Кто-то отказался, кого-то не взяли, кто-то бежал сюда из агломераций, удалив нейрочип… Ты не поверишь, сколько идиотов отказалось переселяться по религиозным соображениям, не позволяющим им вживлять чипы. На территориях они сбиваются в племена и… как-то живут.

– Чем они занимаются?

– Как-то живут, – повторила Адара. – Охотятся, выращивают еду на фермах, торгуют наркотиками и рабами, воюют друг с другом…

– Ты серьёзно?

– Не волнуйся – им чётко объяснили правила игры и не позволяют их нарушать. Нападение на гражданина агломерации карается атакой боевых дронов на все поселения племени, поэтому таких инцидентов не было уже лет двадцать. У них своя жизнь, у нас – своя.

– Удивительно… – протянула Шанти. – В шаге от цивилизации живут… племена.

– У них нет промышленности, науки, всё образование – умение читать и писать. Ну и считать, конечно же. Лечатся у знахарей и в бесплатных медицинских пунктах, которые открыло федеральное правительство. Электричество и товары им продают, но с очень большой скидкой, говорят, даже ниже себестоимости.

– Но всё-таки продают? Не раздают просто так?

– Они должны отрабатывать получаемые блага. Иначе быстро превратятся в нахлебников.

– Как отрабатывать? Торговлей наркотиками?

– Торговлей запрещёнными наркотиками, – уточнила Адара. – Таких осталось немного, но племенам на жизнь хватает.

– Только не говори, что наркотики они продают правительству.

– Нет, конечно, правительство просто закрывает на их бизнес глаза. Всё, что происходит на территориях – остаётся на территориях. Пока племена соблюдают правила игры – их не трогают.

– Но зачем они нужны?

– Война любит пехоту.

– Не поняла, – нахмурилась Шанти.

Некоторое время Адара молчала, затем поняла, что до цели их пути ещё далеко, а вопрос повис в воздухе, и неохотно ответила:

– Ты видела ливеров?

– Больше, чем хотелось бы.

– Многие из них пребывают не в самой лучшей физической форме – образ жизни не позволяет. А на территориях нужны воины, их тут и воспитывают.

– А потом?

– Потом правительство их… призывает. Пограничные конфликты, корпоративные войны, подавление беспорядков… война – это очень сложно, одними дронами не обойтись, нужна пехота.

– И её здесь выращивают, – догадалась Шанти.

– Об этом не принято говорить.

– Хорошо, не буду.

– Тем более, мы приехали. – Адара бросила взгляд на часы. – Помнишь, что я тебе рассказывала? И о чём предупреждала?

– Ничему не удивляться?

– Да, ничему не удивляться. Хозяин поместья человек эксцентричный, его вкус и некоторые пожелания могут показаться странными, но он очень богат и могущественен. Будь вежлива. А удивлением потом поделишься со мной.

– Только удивлением?

– Даю слово: он не потребует от тебя ничего унизительного, если ты об этом, – ответила Адара. – На этот счёт можешь не беспокоиться.

Они свернули на узкую, ведущую в лес дорожку – тоже асфальтированную – проехали метров сто и остановились перед высокими коваными воротами, то ли старыми, то ли состаренными искусственно. Ворота появились неожиданно – сразу за изгибом дороги, и совсем неожиданно для привычного мира жителя агломераций.

– Ого! – Шанти не смогла сдержать короткий возглас. – Как в кино.

– Дальше будет ещё интереснее, – с улыбкой пообещала Адара. И повернулась к подлетевшему дрону.

Проверка не заняла много времени: основной дрон считал данные с нейрочипов девушек и сравнил их с отпечатками сетчаток, два других, намного меньшего размера, просканировали мобиль изнутри и снаружи, не нашли ничего подозрительного, и дали сигнал пропустить гостий.

– Нормы безопасности в поместье достаточно строгие, но они направлены против местных.

– Ты же говорила, что племенам давно объяснили, что следует соблюдать правила, – припомнила Шанти.

– Объяснили, – кивнула Адара. – Но необходимо поддерживать в них понимание соблюдения правил. Силой поддерживать. И покорность, и нейтралитет, и дружба достигаются только силой, если ты слаб – ты можешь рассчитывать лишь на благотворительность.

– Понятно. – Шанти помолчала, а затем, заметив, что лес редеет, неожиданно спросила: – Поместье как-то называется?

И услышала в ответ:

– «Инферно».

И не успела удивиться ответу, потому что лес закончился и девушка увидела его.

Особняк.

Нет, замок. Или дворец. То, что некогда называлось «шато». Двухэтажный, но из-за высоких перекрытий и мансардной крыши выглядящий массивным, настоящим дворцом. И при этом, к удивлению Шанти, особняк казался заброшенным: бордовая крыша местами потеряла цвет и кое-где стёкшая с неё краска испачкала жёлтые, тоже выцветшие стены. Асфальт закончился перед воротами, от них к дому вела мощёная дорога, сквозь булыжник которой проросла трава. Лестница на парадную террасу так же пребывала в запущенном состоянии: камень потемнел, некоторые ступени рассыпались. И столь же тёмным показался круглый фонтан перед лестницей, разумеется, недействующий.

Всё вокруг угасало, точнее – давным-давно угасло, навевало гнетущую тоску и даже немного страшило.

«Инферно».

– Крыша башни правого крыла повреждена и в ней живут летучие мыши, – сообщила Адара, позволив подруге сполна насладиться зрелищем. – Самые настоящие.

– Он купил дом вчера? – пошутила изумлённая Шанти.

– Три года назад.

– А потом деньги кончились?

– У людей, которым дозволено покупать особняки на территориях, деньги не могут закончиться, – мягко улыбнулась в ответ Адара. – Такая опция отсутствует. Он специально искал крепкий, но заброшенный особняк.

– Ах, да, ты предупреждала, чтобы я ничему не удивлялась, – припомнила Шанти.

– Именно.

– Внутри дом такой же?

– Не хочу портить сюрприз.

– У тебя есть лишний спальный мешок?

– Поверь, не понадобится.

– То есть, нет?

– То есть, не хочу портить сюрприз, – повторила Адара, останавливая машину у лестницы, где их ждали невысокие чернокожие слуги в бордовых, с тёмным золотом, ливреях.

Двое из них занялись багажом, а третий проводил девушек внутрь через парадную дверь, пройдя в которую они оказались в огромном – по меркам Шанти – холле, благородном, под стать особняку, и таком же заброшенном. В большой, на полсотни лампочек, люстре, горело не более десятка, да и те были пыльными настолько, что едва давали свет, отчего тёмные настенные панели казались ещё темнее, парадная лестница на второй этаж едва угадывалась, а тьма давила почти физически. В самом же освещённом месте холла, там, где тусклые лампочки получали поддержку из грязных окон, девушки увидели хозяина поместья, молодого мужчину в тёмном костюме и белоснежной рубашке. У него были длинные, до плеч, прямые светлые волосы, которые он зачёсывал на правую сторону, выпуклый лоб, большие синие глаза и узкий, почти безгубый рот. Не рот, а тонкая полоска, которая немного портила породистое лицо аристократа.

Мужчина встретил гостий сидя. Сначала Шанти решила, что он специально расположился в кресле, желая продемонстрировать собственную значимость, но через мгновение сообразила, что владелец «Инферно» пребывает в инвалидной коляске и явно не по своей прихоти.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а затем Адара с поклоном произнесла:

– Добрый день, милорд. Позвольте представить вам мисс Шанти Льюис, бывшего контролёра Четвёртого департамента и очень талантливого специалиста в области IT. Шанти, перед тобой лорд Гамильтон Галл, владелец «Инферно».

– Очень приятно. – Девушка не знала, что сказать ещё.

– Мисс Марлоу, моя экономка. – Отрывисто бросил мужчина.

Шанти едва удержалась от вопроса: «Где?», затем увидела, что Адара надевает AV-очки, выхватила свои и только тогда разглядела стоящую позади кресла женщину в строгом чёрном платье. Мисс Марлоу была высока, пряма, как палка, обладала строгим, очень жёстким лицом и неестественно белой кожей. Длинные светлые волосы собраны в высокую причёску, губы поджаты, взгляд – ледяной. Такой свою личную нейросеть пожелал видеть хозяина дома.

– Очень приятно, – запнувшись, повторила Шанти.

– Очень приятно кто? – холодно осведомилась экономка.

– Очень приятно, мисс Марлоу.

– Так-то лучше. – Казалось, смотреть недружелюбнее было невозможно, однако нейросети владельца «Инферно» это удалось. – В этом доме запрещено забывать о вежливости.

– Я это запомню, – пролепетала Шанти.

– И об этикете…

– Я…

– Я распорядилась подготовить для вас подобающую одежду. – Мисс Марлоу не перебивала девушку, она просто чуть повысила голос и полностью её заглушила. – Слуга объяснит, какое платье следует надеть к ужину. И, при необходимости, расскажет, как его следует носить. – На джинсы и футболку Шанти нейросеть смотрела с отвращением. – А пока можете отдохнуть с дороги.

Мисс Марлоу наклонилась и посмотрела хозяину в глаза.

– В библиотеку, – тихо сказал Гамильтон.

– Да, милорд.

Перед глазами – металлический пол кузова. Не просто грязный, а извечно грязный, поскольку владельцы вряд ли утруждали себя его мытьём, даже из шланга и при этом возили в грузовичке всё, что угодно: от овощей в перепачканных мешках, до животных, которые от страха ходили под себя. Обычный рабочий кузов рабочего грузовичка фермера с территорий, и связанных пленников бросили в него лицом вниз, в грязь, пахнущую землёй, удобрениями и испражнениями напуганных животных. Наверное, специально взяли эту машину и бросили в неё юношей, как мешки с овощами. Но на этом унижения не закончились. Шейх Пазыл не отказал себе в удовольствии проехаться в кузове, уселся, как обычный солдат, на лавку, поставил ноги на Джумали и, посмеиваясь, принялся рассказывать пленникам всё, что о них думает.

– Вы, трусливые щенки, отродье трусливых собак, вы думали, что я не охраняю свои земли? Ещё как охраняю – когда по соседству живут такие подонки, нужно держать ухо востро. А вы не только трусливые, но и тупые – не заметили беспилотник, идиоты, даже не подумали, что он может за вами наблюдать, ни один из вас, ублюдков, не поднял голову вверх. А беспилотник наблюдал, точнее, я наблюдал за вами с того момента, как вы покинули своё поганое селение. Я понял, что вы задумали очередную подлость, отправился навстречу, а вы… – Пазыл надавил на спину Джумали сильнее, вызвав болезненный стон. – А вы так долго не решались переехать мост, что мы с ребятами успели вздремнуть и даже в картишки переброситься.

Сидящие в кузове воины деликатно посмеялись.

– Ваша наглость, щенки, имеет только одно объяснение: я давно не плющил ваше вонючее племя, возглавляемое твоим тупорылым папашей. Но теперь я понял, что пора напомнить, кто есть кто на территориях. Я покажу вам, у кого сила. А для начала передам твоему старику весьма понятное послание.

Джумали, чей рот был стянут верёвкой, замычал, и его страх заставил Пазыла рассмеяться:

– Ты такой же трус, как твой папашка, но если ты уже обделался, то напрасно: я не собираюсь тебя убивать. Это было бы слишком просто. Я сделаю так, что твой отец будет до конца жизни страдать, зная, что ты, наследник древнего рода, униженно прислуживаешь своему хозяину в качестве раба. А может и не только прислуживаешь.

На этих словах грузовик остановился, Пазыл спрыгнул на землю, поправил боевой пояс и уверенным шагом подошёл к кованым воротам, перед которыми его ждали четверо невысоких чернокожих слуг в бордовых ливреях. Над головами чернокожих висели боевые дроны, однако их присутствие Пазыла не смущало – не в первый раз. И, по той же причине, что «не в первый раз», он знал, что нужно делать – взял у одного из слуг очки, надел и улыбнулся появившейся в шаге перед ним женщине:

– Доброго дня, госпожа.

Ни одна женщина в мире – кроме его матери – не слышала от Пазыла столь почтительного обращения. Ни одна, кроме этой: высокой и прямой, холодной, как глыба льда, помощницы хозяина земли Шабах. Пазыл думал, что хозяин Шабах специально заставляет вождей вести дела с женщиной, чтобы унизить их, но оспаривать его решение не имел права.

– Приветствую тебя, шейх Пазыл, вижу, ты снова готов к сделке?

– Ваше объявление появилось в сети, госпожа.

– Да, мне нужны рабы…

А Джумали, которого как раз вытащили из кузове, замычал от горя – Шабах! Проклятый Пазыл привёз их не куда-нибудь, а в Шабах! Окажись они в руках обычных работорговцев, отец сумел бы их отыскать, но из Шабах выхода нет! Джумали замычал, но изменить что-либо был не в силах.

– Опять молодые? – Мисс Марлоу перевела взгляд на юношей, имён которых она не знала и не хотела знать. Ей было абсолютно всё равно, где Пазыл их отыскал – ей требовались подопытные.

– Молодые и крепкие.

– Кости целы?

– И кости, и внутренние органы, – подтвердил Пазыл. – Они из рода трусливых собак – сражаться не умеют, только хорохорятся. Или вам нужны воины?

– Мне всё равно, – равнодушно ответила мисс Марлоу, поворачиваясь к посетителям спиной. – Тебе заплатят прежнюю цену, шейх.

Очень щедрую цену, поэтому Пазыл не сумел сдержать довольную улыбку.

Шанти переживала, что платье окажется слишком вычурным, требующим особого умения носить, не подойдёт или просто не понравится. Нервничала, потому что знала, что надеть платье придётся – мисс Марлоу чётко дала понять, что не потерпит нарушения этикета, а владелец «Инферно» во всём соглашался с экономкой. В итоге, переживала напрасно: обнаруженное в шкафу платье, длинное, в пол, глубокого синего цвета, прекрасно гармонирующее со смуглой кожей и чёрными волосами девушки, село на Шанти идеально, выгодно подчеркнув достоинства фигуры. Оно не смущало и не стесняло, девушка чувствовала себя в нём абсолютно естественно и мысленно удивилась мастерству портного.

К платью полагались туфли, а явившийся слуга – невысокий, чернокожий, в ливрее, других, судя по всему, здесь не было – умело поправил причёску и нанёс лёгкий макияж. На короткие ногти посмотрел неодобрительно, но промолчал. Впрочем, он вообще не проронил ни слова, отрицательно покачал головой в ответ на первый вопрос девушки и больше на них не реагировал. То ли был немым, то ли соблюдал запрет.

Закончив с подготовкой, слуга знаком предложил Шанти следовать за ним и проводил девушку в столовую. Большую, но такую же мрачную, как всё в «Инферно». За длинным столом могло разместиться не менее пятидесяти гостей, однако сейчас, в царящем полумраке, сидящие на разных концах люди попросту не увидели бы друг друга. А некоторые не увидели бы содержимое своей тарелки. Столовая освещалась ровно настолько, чтобы дать представление об её размерах, что же касается ужина, он был накрыт при свечах. Но накрыт по всем правилам: фарфоровый сервиз и серебряные приборы – о предназначении некоторых из них Шанти не имела ни малейшего представления.

Прислуживали всё те же слуги, которых лорд Гамильтон называл «незаметными», из чего Шанти сделала вывод, что по-человечески владелец «Инферно» относится только к своей нейросети. После того, как «незаметные» наполнили бокалы игристым, лорд поднял тост за «встречу, которая способна многое изменить». Девушка решила, что начался серьёзный разговор, навострила уши, но подали закуски и Гамильтон демонстративно взялся за вилку.

Еда оказалась изумительно хороша – Шанти это поняла даже не будучи гурманом и не разбираясь в тонкостях кухни. Закуски, салаты, горячее… отменно приготовленные блюда превосходно сочетались друг с другом, показывая, что повар продумывал не каждую подачу в отдельности, а ужин целиком.

Неудивительно, учитывая, что за ним наверняка присматривала вездесущая мисс Марлоу.

И лишь покончив с горячим, лорд Гамильтон счёл возможным перейти к делам:

– Когда я купил этот дом, он представлял собой печальные развалины, на которые испражнялись дикие племена, – негромко рассказал он, вертя в руке бокал с красным. – Испражнялись на историю этой земли, а значит – и на людей, которые историю творили. Такова участь всех народов, которые забывают о корнях и позволяют чужакам прикасаться к своей культуре, и своей памяти. Я не сентиментален, но увидев дом тогда, я расстроился. А ещё – влюбился в него, скрывать не буду… но при этом не хотел превращать его в парадный особняк, каковым он являлся раньше. У меня есть дворец для светских мероприятий, я его не люблю, но вынужден посещать. А здесь, вдали от посторонних, я захотел устроить дом своей души.

«Под названием „Инферно“», – неожиданно подумала Шанти, чудом ухитрившись сохранить на лице непроницаемое выражение.

– Не «для души», а «дом души», поскольку созданный образ не только услаждает мою душу. «Инферно» – много больше чем берлога эксцентричного отшельника, в которую я собираюсь прятаться, дабы окунуться в любимую атмосферу. Это мой замысел, моя часть Истории.

Лорд Гамильтон просил не надевать к ужину AV-очки, однако во время речи Шанти неожиданно почувствовала на себе взгляд стоящей за его спиной мисс Марлоу – ледяной, пронизывающий взгляд. Почувствовала, и едва заметно передёрнула плечами.

– Все вы знаете, что подавляющее большинство Метавселенных опирается на реальные географические карты. Просто по-разному их интерпретирует. Соответственно, любой желающий может приобрести в собственность электронную копию той или иной территории в той или иной Метавселенной. Что я и сделал. В настоящий момент, я обладаю правом собственности на эти земли не только в реальности, но и во всех существующих Метавселенных. И хочу, чтобы ты, Шанти, превратила «Инферно» в мультихаб. Мой дом должен присутствовать во всех Метавселенных и везде выглядеть одинаково.

– Даже в авторских Метавселенных? – машинально уточнила девушка.

В отличие от классических Метавселенных, авторские цифровые пространства не всегда опирались на реальные карты, а главное – их концепция могла противоречить архитектурному облику «Инферно».

– Мои адвокаты заключили соглашения с владельцами всех авторских Метавселенных.

– У вас отличные адвокаты, милорд.

– Это был единственный вопрос?

– Первый, – улыбнулась Шанти. – Уверена, их будет много, но сейчас я хочу знать, почему вы ставите передо мной столь примитивную задачу? Создание мульхаба, точки, существующей во всех цифровых пространствах – не мой уровень.

– Знаешь себе цену? – тонкие губы Гамильтона изобразили улыбку.

– Вы тоже её знаете, милорд.

– Пока я всего лишь предполагаю, – чуть жёстче ответил владелец «Инферно». – Тебя хвалят, но мы с мисс Марлоу хотим посмотреть, как ты справляешься. Реши простую задачку, Шанти, и мы обсудим сложную.

– Да, милорд.

– Сколько времени тебе нужно?

– Насколько полно вы хотите погрузить особняк в Метавселенные?

– До последней комнаты, Шанти – ко мне могут приезжать гости, и они должны видеть дом таким, какой он есть. Дом уже оцифрован, все данные пришлёт мисс Марлоу.

– Один день.

– В таком случае, Шанти, после завтрашнего ужина мы обсудим сложную задачу. – Лорд Гамильтон допил вино и отъехал от стола. – Вам подадут десерт, а я, пожалуй, отправлюсь спать.

На этот раз при появлении новичка Язид не почувствовал привычной ярости. И, честно говоря, обрадовался: очень хотелось узнать, что происходит на территориях, да и просто поговорить с живым человеком, поскольку пребывание в одиночной камере доводило Язида до исступления. Поэтому когда дверь отворилась, молодой воин сначала замер, ожидая необъяснимой, но ставшей привычной ярости, а когда понял, что этот пленник её не вызывает, с облегчением рассмеялся и поднялся с койки.

– Привет!

Новый заключённый, а им оказался высокий, худощавый мужчина в серой робе, некоторое время удивлённо смотрел на закрывшуюся дверь, а затем тряхнул головой, словно просыпаясь или сбрасывая наваждение и повернулся к Язиду.

– Привет!

И опять долгий взгляд, только на этот раз мужчина изучал протянутую руку.

– Привет!

Язид должен был почувствовать неладное раньше, много раньше. Должен был сообразить, что мужчина хоть и не кажется агрессивным, но пребывает в не совсем адекватном состоянии. Но не почувствовал – Язид соскучился по живому общению, потому и допустил ошибку. С другой стороны… чтобы он ни делал, шансов у молодого воина не было.

Новичок едва слышно зарычал.

И только сейчас Язид сделал шаг назад, одновременно убирая руку и принимая боевую стойку. Увидев движение молодого воина, мужчина развернулся к нему полностью и неприятно ощерился, издав при этом странный клокочущий звук. И сделал шаг вперёд.

– Стой на месте, – велел Язид, отступая ещё дальше. – Не шевелись.

Но кто станет слушать? К тому же мужчина, как показалось Язиду, не услышал предупреждения. Издав клокочущий звук, он медленно развёл руки в стороны, запрокинул голову, как будто у него свело шею, рыкнул – на этот раз Язид услышал не клокотание, а именно рык – и когда вновь обратил взор на молодого воина, Язид разглядел появившиеся клыки. Два длинных белоснежных клыка, вылезающих из-под верхней губы.

– Что за…

А в следующий миг Язид похолодел. Потому что вспомнил себя – свои клыки, что появлялись во время неожиданных приступов ярости. Потому что понял, что видит перед собой убийцу.

– Нет!

Он испугался. Почти запаниковал. Закричал что-то неразборчивое, но не отступил, а наоборот – бросился вперёд, на мужчину с клыками, пальцы которого удлинились, а ногти превратились в острые когти. Бросился, чтобы ударить, чтобы умереть в бою, и даже сумел достать врага кулаком.

А затем почувствовал, как его сжимают худые, но необыкновенно сильные руки, а клыки впиваются в шею…

– Здесь всё так, как должно быть, – произнёс лорд Гамильтон, глядя на экран монитора. – Бот отработал превосходно, создал абсолютно достоверное ощущение происходящего… Через сколько он исчезнет?

– Прямо сейчас, – ответила мисс Марлоу.

Вампир поднялся, вытер окровавленные губы тыльной стороной ладони, улыбнулся, улыбнулся очень неприятно и потому – весьма запоминающе, и медленно растаял в воздухе.

– Эффектно, – одобрил Гамильтон.

– Благодарю, милорд, – с достоинством поклонилась мисс Марлоу.

– Теперь посмотрим, что получилось в реальности. – Владелец «Инферно» повернулся к другому монитору, на который транслировалось видео из камеры и внимательно оглядел полулежащего в кресле Язида. Мёртвого Язида. – Отмотай назад.

– Конечно, милорд.

Адара исполнила приказ и Гамильтон прищурился, глядя, как молодой воин, спокойно пребывавший в кресле, неожиданно задёргался, захрипел, попытался выгнуться – его удержали ремни, которыми он был привязан, а затем обмяк.

– На шее, возле яремной вены, появилось два красных пятна, как от укуса, – доложила Адара. – Благодаря атаке на нейрочип, удалось вызвать разрыв нескольких сосудов, смерть наступила от кровоизлияния в мозг.

– Это стабильное достижение? – уточнил лорд Гамильтон. – Ты сможешь его повторять?

– Да.

– Хорошо. – Владелец «Инферно» по очереди посмотрел на Адару и мисс Марлоу, после чего выдал улыбку, которая немногим отличалась от отвратительной гримасы вампира. – Я доволен.

Никогда не расслабляйся, даже на своей территории.

Даже в глубине своей территории.

Даже если тебе кажется, что всё под контролем.

Если ты воин и предводитель воинов – не расслабляйся никогда. Потому что твоё положение – сила, твоя политика – сила, твоя власть – сила, и значит твоя жизнь – сила. А силу будут проверять постоянно, и свои, и чужие – таков удел воина, и если давно не проверяли – это не значит, что боятся. Это значит, что ждут удобного случая.

Удобного для них.

А Пазыл расслабился. И поверил в свою силу. Настолько поверил, что решил, что узнав об исчезновении сына, Камалетдин сначала отправит переговорщика – разузнать, не причастны ли люди Пазыла? Камалетдин отправил – чтобы усыпить бдительность соседа, но одновременно подготовил ударную группу и вышел на связь со своим старым агентом. С человеком, с которым не разговаривал уже десять лет, который некогда верой и правдой служил прежнему шейху племени, убитому Пазылом в борьбе за власть, и десять лет скрывавшим ненависть к новому вождю. Вышел на связь с человеком, которого берёг именно для такого случая и задал ему несколько вопросов. Смысл которых не оставлял сомнений в том, что задумал Камалетдин.

Расслабленность Пазыла не была явной: его кортеж по-прежнему состоял из четырёх массивных, тяжелобронированных внедорожников, мощные двигатели которых позволяли развивать приличную скорость – до ста пятидесяти километров в час. Охраняли шейха не менее двадцати отборных бойцов, а после похищения Джумали, он перестал показываться рядом с землями Камалетдина. Но лучше бы Пазыл вообще перестал выезжать из столичного поселения и окружил себя гораздо большим числом телохранителей. Потому что в дороге он был уязвим, несмотря на все принятые меры предосторожности. А один предатель стоит больше двадцати бойцов, намного больше. Один предатель сообщил маршрут шейха и взломал сопровождающий кортеж разведывательный дрон – ударные племенам не продавали – и таким образом скрыл приближение отряда Камалетдина.

Один предатель.

Именно он убил Пазыла, потому что всё остальное было делом техники.

Кортеж взяли на скоростном шоссе, которое проходило по земле Пазыла с востока на запад и некогда считалось федеральной трассой. Но затем потеряло этот статус, поскольку вело шоссе на земли других шейхов, что было неинтересно ни властям, ни сельскохозяйственным корпорациями. Шоссе оказалось в ведении племени, его кое-как поддерживали в рабочем состоянии, позволяющем прокатиться «с ветерком», на максимальной скорости, которую могли развить внедорожники. Сто пятьдесят километров в час. На такой скорости разогнавшиеся машины были опасны как для препятствия, которое могли с лёгкостью снести с дороги – если, конечно, речь шла не о бетонной плите, так и для пассажиров, поскольку в случае аварии их ждало непростое испытание. А именно аварию им и подстроили. Боевые дроны племенам не продавали, федеральные власти строго за этим следили, однако на территориях давно научились кустарным образом вооружать те беспилотники, которые можно было купить официально, и при появлении кортежа четыре таких «птички» вылетели из засады и стремительно помчались за внедорожниками, целясь в ведущие колёса. Машины у Пазыла были надёжными, с хорошей противоминной защитой, но люди Камалетдина грамотно рассчитали заряды, и четыре, прозвучавших почти одновременно взрыва, сорвали четыре колеса на четырёх машинах, устроив на скоростном шоссе полноценное бронированное месиво. Головной внедорожник, в котором сегодня сидел Пазыл и который управлялся самым опытным водителем, почти спасся. Потеряв колесо, шофёр каким-то чудом ухитрился удержать машину и всё должно было закончиться благополучно, но сильнейший удар следующего броневика опрокинул головной внедорожник на бок. Второй, в свою очередь, мог отделаться только разбитым передом, но в него влетел третий внедорожник, доставив всем участникам массу дополнительных ощущений. Но хуже всех пришлось четвёртому, замыкающему внедорожнику, который, потеряв колесо, просто покатился по асфальту, врезаясь во всё, во что можно врезаться и сминая всё, что можно было смять.

Разумеется, Пазыл мог погибнуть в устроенной катастрофе. И он почти погиб – его достали из машины со сломанными ногами. Однако состояние врага Камалетдина не волновало – его участь была предрешена. Сначала старый шейх наблюдал на экране планшета за атакой дронов, затем – в бинокль – за разлетающимися по шоссе внедорожниками, а после, подъехав к месту аварии, почти минуту молча смотрел на стонущего от боли Пазыла. Бесстрастно выслушал поток грязных ругательств и поинтересовался:

– Где мой сын?

В ответ услышал:

– Продал! – прорычал Пазыл, постаравшись вложить в свой голос всю злобу, на которую был способен. – Но перед этим мы с ним позабавились. Все мы, по-очереди.

– Врёшь! – Камалетдин побледнел.

Пазыл зашёлся в смехе, а Зияд, ближайший помощник шейха, негромко произнёс:

– Конечно, врёт, шейх. Он знает, что вы его не отпустите, вот и хочет напоследок вас задеть. Если бы он сделал с Джумали то, что говорит, то выложил бы видео на всеобщее обозрение, чтобы унизить вас.

Несколько секунд Камалетдин глубоко дышал, приводя в порядок нервы, а затем посмотрел на стоящих вокруг бойцов.

– Он бы не стал скрывать! – кивнул один из них.

– Пазыл – подонок, он бы выложил видео в сеть.

– Или показал бы сейчас.

Зияд едва заметно кивнул.

– Да, всё так. – Камалетдин вновь повернулся к врагу, наступил на его сломанную ногу, дождался, когда стихнет вопль и спросил:

– Это того стоило?

– Тебе его не найти, – проревел в ответ Пазыл. И вновь заорал от нестерпимой боли. – Никогда не найти!

Зияд посмотрел на часы, прикинув, что у них есть не более пяти-десяти минут.

Комната Шанти оказалась под стать особняку – большой, но мрачной и запущенной. Стены, некогда приятно-бежевые, потрескались, а в некоторых местах штукатурка обвалилась, обнажив кирпичное основание. Так же и лепнина – местами почерневшая от грязи, местами осыпавшаяся. А в покрытой паутиной люстре горела всего одна лампочка. В дальнем углу зачем-то стояло пианино, правда, без табурета и, как убедилась девушка, безнадёжно расстроенное. Шкаф с перекошенной дверцей казался входом в преисподнюю Нарнии. Продавленное кресло обещало поглотить и переварить того, кто рискнёт в нём оказаться, кровать с тремя матрасами и тяжёлым коричневым покрывалом, напоминала эшафот. А ещё комнату украшали две картины: одна, выцветшая до невозможности разобрать хоть что-то, покосилась над изголовьем кровати; вторая висела напротив и изображала женщину в роскошном платье XIX века… но вместо глаз – две зияющие, кровоточащие раны.

Из комнаты хотелось бежать и попросить номер в другой стране.

Однако девушка давно поняла, что сохранив и, возможно, приукрасив запущенное убранство старого особняка, лорд Гамильтон распорядился сделать его жилым. Мрачным, но комфортным. Потому что нигде, ни в одной комнате, ни в шкафу, ни даже под кроватью, Шанти не увидела пыли или грязи. Продавленное кресло, в котором она устраивалась с большой опаской, послушно подстроилось под неё и оказалось весьма удобным, а кровать – в меру мягкая, со свежим бельём. В ванной комнате зияли участки с отбитой плиткой, кран при открытии чихал и плевался, унитаз и сама ванна выглядели грязными, но именно выглядели – это была не грязь, а имитация. Вода была чистой, а рваное, серое полотенце – свежим и тёплым.

Шанти с наслаждением приняла душ второй раз за день – почему нет, раз платить не ей? – улеглась в кровать и почти сразу заснула…

И сразу же проснулась.

Ощутив на себе чей-то внимательный взгляд…

Картины! Взгляд женщины с картины!

Аристократка в строгом платье, холодная, как мисс Марлоу, но совсем на неё не похожая, пристально смотрела на Шанти, постукивая пальцами левой руки по резной раме. Она показалась живой. Показалось, что рама – это золочёный наличник окна из соседней комнаты, через которое его обитательница решила посмотреть на спящую девушку. Она была настоящей, но… но затем живые черты исказились, расползлись корявыми линиями и нелепостью красок, лицо человека обратилось в маску и урод, неприличным образом застывший в изысканной раме, громко прошептал:

– Подлинный Кандинский.

Заставив девушку вскрикнуть.

И найти себя бегущей по широкой винтовой лестнице. Вниз, от льющейся сверху воды, потому что спасение ждёт не там, где думаешь. Найти себя кричащей от ужаса, но верящей в спасение. Найти несдавшейся. Хоть и бесконечно напуганной яростным шумом воды. Её приближающимся холодом, обещающим мучительную смерть. Напуганной тем, что дверь в подвал стала медленно закрываться, а она, как это часто бывает во сне, не успевает. Бежит всё быстрее, но получается медленнее. Даже не бежит, а стоит бегом, с ужасом ожидая оказаться под водой. Заранее задыхаясь. Крича…

А потом вдруг дверь и вода, и подвал, и лестница, и её страх, и она сама, сплетаются в коктейль с торчащим зонтиком «Привет от Кандинского», Шанти кажется, что она умирает от страха, но не успевает, потому что находит себя взлетевшей над «Инферно». У неё есть крылья, но лететь она может только вверх, как ракета, прочь от особняка, который распирает очень красный новорожденный взрыв. Как это было тогда, в Швабурге, в котором Кандинский написал свою страшную картину.

Шанти улетает прочь, но спасения нет, потому что оно всегда не там, где ждёшь. Крылья обращаются якорем и девушка стремительно мчит вниз, в раскалённый взрыв, уже пожравший «Инферно» и жаждущий новой жертвы. Раскалённое красное ждёт и пышет яростно, обжигая на расстоянии, распадается на два круглых кратера, которые и жгут, и смотрят, обратившись двумя ужасными ранами на лице аристократки в платье XIX века, которая смотрит на девушку своей болью.

Шанти распахнула глаза и села на кровати. Настороженно прислушалась к чужому дыханию и с трудом разобрала едва слышные слова:

– Это она вырезала мне глаза. А потом написала портрет. По памяти. Она была безумно талантлива. Безумна – и талантлива. За это она была наказана.

Кресло скрипнуло, а раньше не скрипело, и холодные пальцы коснулись щеки.

– Спасение там, где не ждёшь. Но если ты не угадаешь, мы всё равно будем вместе.

Шанти распахнула глаза и села на кровати.

И улыбнулась, увидев первый луч солнца.

Лорд Гамильтон на завтраке отсутствовал.

Без объяснения причин, что было воспринято с пониманием: аристократ не обязан отчитываться перед простолюдинами. Возможно, не было аппетита, возможно, решил поесть в своей комнате, возможно, не хотел видеть гостий. Которые, в свою очередь, в отсутствии хозяина почувствовали себя намного свободнее. И выразилось это не только в том, что они явились на завтрак в привычной одежде и AV-очках, но в том, что Шанти решила уточнить:

– Скажи, ты хорошо спала? – И по ответному взгляду подруги поняла, что угодила в точку.

Адара допила апельсиновый сок – настоящий, а не продающуюся в агломерациях химическую смесь для ливеров, и медленно произнесла:

– Добро пожаловать в «Инферно».

– Что ты имеешь в виду?

– Прости, что не предупредила – мне строго запретили…

– Не извиняйся, – перебила подругу Шанти. – Что я видела? За ужином мне подсыпали наркотики?

– Можешь думать так.

– А на самом деле?

Адара помолчала, глядя подруге в глаза, после чего спросила:

– Ты ещё не догадалась? Не поняла, почему лорд Гамильтон купил именно этот дом? Что в нём привлекло внимание такого человека?

– А должна была догадаться?

На заднюю, выходящую к парку террасу, где завтракали девушки, вышла мисс Марлоу. Но не приблизилась, остановилась в дверях. Впрочем, все понимали, что экономке не требуется подходить, чтобы услышать разговор.

– В особняке живёт привидение.

Шанти ждала, что Адара улыбнётся. Ну, хоть обозначит улыбку. Или изобразит подмигивание. Или как-нибудь иначе даст знать, что не разделяет веру лорда Гамильтона в присутствие потусторонних сил. Однако подруга осталась серьёзной. А мисс Марлоу не отрываясь смотрела на Шанти. И именно взгляд нейросети заставил девушку проглотить почти вырвавшуюся фразу – ироничную, и нейтральным тоном осведомиться:

– Доказано?

– Лорд Гамильтон считает, что да.

– А ты?

– В первую ночь здесь я тоже видела странное, – рассказал Адара. – Дом всегда встречает гостей. Всегда. Потом – по-разному. Кто-то больше никогда не испытывает ничего подобного, кому-то видения приходят редко, а кому-то – каждую ночь. Такие люди выдерживают недолго и уезжают навсегда.

– Дом сам решает, кому остаться, – произнесла мисс Марлоу от двери. Не крикнула – произнесла, но девушки услышали.

– И вы ему позволяете? – не удержалась Шанти.

Адара вздрогнула, а нейросеть…

Нейросеть выдержала паузу, сохраняя на лице непроницаемое выражение, а затем неожиданно улыбнулась и громко произнесла:

– Мне нравится, что ты поняла, с кем имеешь дело.

И покинула террасу.

Улыбка у мисс Марлоу оказалась очень приятной.

– Ну ты даёшь, – выдохнула Адара после того, как за нейросетью закрылась дверь. – Я, признаться, её побаиваюсь.

– Я тоже, – не стала скрывать Шанти. – Но не смогла промолчать.

– Кажется, ей понравилось.

– Всё может быть. – Девушка закончила с завтраком, допила кофе и спросила: – Где я могу поработать?

– Мне нравится в зале «Астролябия», – ответила Адара. – Он под крышей башни левого крыла и битком набит старинными приборами. Мне там комфортно.

– В парке можно?

– Выбери место – и слуги принесут кресло или диван… в общем, всё, что захочешь.

– Вот и хорошо. – Шанти встала из-за стола. – Увидимся за обедом.

И неспешно направилась в парк.

Как получилось, что за крупнейшими европейскими рынками рабов прижилось название махала[12] не знал никто – само приклеилось и вошло в лексикон, поскольку полностью соответствовало смыслу и не вызывало отторжения или недоумения. И так же никто не имел понятия, почему самые крупные рынки имели имена собственные: махала «Луизиана», «Алабама», «Теннесси»… Точнее, в том, что большие рынки обретали названия, не было ничего необычного, почему имена оказались такими, вопросов тоже не возникало, но кто это придумал, оставалось неизвестным. И останется навсегда, поскольку такие мелочи на территориях никого не интересовали.

Ближайшим к землям шейха Камалетдина был махала «Кентукки», расположенный на левом берегу Луары в небольшом и очень старом городишке, умудрившимся сохранить часть крепостных стен, шато и ратушную башню с работающими часами. Со старыми работающими часами – древний механизм продолжал отсчитывать время, несмотря на все перипетии прошедших столетий. И именно на площади перед ратушей любили проводить время богатые работорговцы: неспешно пили чай, играли в нарды, вели разговоры обо всём на свете и заключали сделки. Здесь располагался деловой центр «Кентукки», а не в ангарах на окраине, предназначенных для хранения товара, и сюда отправился Камалетдин после встречи с Пазылом. Но не чтобы потолкаться среди торговцев, пытаясь разузнать о судьбе сына, а ради разговора с Талале, их неформальным лидером, присматривающим за тем, чтобы рынок не превратился в базар. Несмотря на то, что площадь была пешеходной, бронированный внедорожник шейха подъехал прямо к заведению, однако внутрь Камалетдин вошёл один, выказав уважение и продемонстрировав, что ничего не боится.

Но здороваться первым не стал.

– Шейх Камалетдин, какая честь.

Талале поприветствовал высокого гостя со всем возможным почтением, но без подобострастия. И без страха. Да, у работорговца не было своей земли и большого числа воинов, но он обеспечивал племенам выгодное сотрудничество, поскольку торговал не только рабами, но и запрещёнными к поставкам на территории устройствам, чувствовал себя нужным и в некотором роде неприкасаемым. Поэтому держался с Камалетдином хоть и не на равных, но без унизительного заискивания.

Остальные торговцы, которые к моменту появления шейха пребывали на террасе, поняли, что большим людям нужно обсудить нечто важное и переместились внутрь. Официанты подали чай и заменили в кальяне Талале угли.

– Как бизнес? – осведомился Камалетдин, подкладывая под бок подушку.

– Всегда кажется, что могло быть лучше, но я доволен тем, что имею, – мягко ответил Талале.

Кальян едва слышно забурлил.

– Слышал, с недавних пор твои операции изрядно оживились?

– Благодаря вам, шейх.

– Нет, – качнул головой Камалетдин. – Благодаря ему.

Смерть Пазыла ожидаемо привела к кровавой драке за власть над племенем, захваченных политических противников кланы охотно продавали щедрому Талале, что и привело к увеличению оборота.

– Я этого не хотел.

– Я понимаю, уважаемый Камалетдин, – кивнул Талале. Тихонечко выдохнул и осторожно перешёл к делам: – До меня дошли слухи о постигшем вас несчастье, шейх, и я хочу твёрдо уверить вас в своей абсолютной непричастности к случившемуся. – Работорговец понимал, на что способен несчастный, но сильный, а главное – пребывающий в неистовом гневе, отец, и предельно тщательно подбирал слова. – Я не идиот, чтобы ссориться с вами, уважаемый Камалетдин, и ни за что не купил бы у Пазыла вашего ребёнка. Или купил, но только для того, чтобы выразить вам своё почтение, вернув Джумали домой.

– И поссориться с Пазылом? – прищурился шейх.

– Я догадывался, что вы сделаете с Пазылом, – ответил Талале.

Они оба понимали, что если бы последующие события развивались иначе, то хитрый торговец подождал бы с возвращением юношей и посмотрел, кто одержит победу, но сейчас это не имело значения. Пазыл мёртв, Камалетдин здесь, а Джумали – нет. И шейх понимал, что лгать ему торговец не станет.

– Услышав о случившемся и предполагая нашу встречу, я внимательно изучил каталог, на тот случай, если какой-нибудь молодой или глупый торговец решил нарушить правила и заключить с Пазылом выгодную сделку.

– Такое возможно?

– Возможно всё, кроме одного: у нас есть чёткие правила товарооборота. Я покажу вам внутреннюю информацию, за что меня могут сильно наказать, но я вижу, что никаким другим образом не смогу доказать вам непричастность «Кентукки». – Талале протянул шейху планшет. – В каталоге собрана полная информация на товар: рост, вес, пол, возраст, фотографии с разных ракурсов и медицинское заключение. Вы можете запустить поиск вашего сына по описанию или фотографии, но я уже провёл его и даю слово, что Пазыл не продал Джумали никому из нас.

– Остаётся возможность тайной сделки.

– Мало кто рискнёт нарушать правила нашего сообщества, уважаемый Камалетдин. У нас, как и у вас, весьма короткий список возможных наказаний.

Некоторое время мужчины молча пили чай, а затем Талале рискнул произнести:

– Вы правильно с ним поступили, шейх.

Камалетдин кивнул, сделал маленький глоток и почти равнодушно поинтересовался:

– Тебе уже продали семью Пазыла?

– Я не знаю, что они сделали с жёнами и старшим сыном, а младший…

– Я хочу его купить, – плавно перебил работорговца шейх.

– Пусть он станет моим подарком.

– Хорошо.

О том, что Камалетдин сотворит с презентом, Талале расспрашивать не собирался – понимал, что всё будет зависеть от того, чем закончатся поиски Джумали. К судьбе которого шейх как раз вернулся:

– Если Пазыл не продал Джумали в «Кентукки», то куда он его отвёз?

Камалетдин знал ответ, но хотел, чтобы Талале подтвердил догадку.

– В землю Шабах, – коротко сказал работорговец. – Они уже несколько раз размещали в Сети объявления о покупке рабов.

– Что ты скажешь о земле Шабах?

– Только то, что ею владеет очень большой человек, – развёл руками Талале. – Я не знаю, почему он выбрал это место: может развлекается, может что-то скрывает, но я знаю, что надавить на него вы не сможете, шейх, при всём уважении. Вам нечем ему угрожать, потому что земля Шабах защищена и оружием, и законом.

Об этом Камалетдин знал не хуже работорговца.

– А договориться с ним можно?

– Я слышал, что тот человек странный, но адекватный. Если вы сумеете добиться с ним встречи, шанс на успех есть.

– Ты можешь сделать мне встречу?

– Я постараюсь, уважаемый шейх, но не обещаю.

– А ты очень постарайся. – Камалетдин чуть повысил голос, однако результата не добился.

– Человек, который владеет землёй Шабах, не видит разницы между вами, мной, женой фермера и моим товаром, – вздохнул работорговец. – Для него мы все одинаковы. И моё слово не значит для него ровно столько же, сколько не значит ваше.

Камалетдин понял, что имеет в виду Талале, помолчал и очень тихо спросил:

– Но с ним можно договориться?

– Я знаю одно, шейх – нужно попробовать, – неожиданно мягко ответил работорговец. – Больше вам ничего не остаётся.

– Мы слишком рано возомнили себя равными Богу. Так рано, что не разозлили Его и даже не удивили, а рассмешили. Мы сочли, что в праве вмешиваться в Его замысел, менять себя, созданных по образу и подобию, улучшать то, что улучшить невозможно. Нам всё время не хватает времени… всем нам – людям. Все хотят жить долго, лучше – вечно, но никто не спрашивает себя, что он будет делать с таким количеством дней? Но когда у тебя есть всё – ты сможешь придумать, чем занять вечность, ведь так? – Лорд Гамильтон улыбнулся. – Это был риторический вопрос. Для вас. А вот у моих родителей есть всё. Технологии, которые разработали до их рождения, позволят им прожить лет сто пятьдесят, сохраняя здоровье и относительную молодость. Признаки старения начнут проявляться приблизительно в сто двадцать… Неплохо, да?

Девушки сдержано кивнули.

Сегодняшний ужин несколько отличался от вчерашнего. Меню было иным, но поданные блюда оказались столь же изысканы. Обязательные платья – тут мисс Марлоу себе не изменила – но платья другие: алое у Шанти, зелёное у Адары. Гамильтон распорядился надеть AV-очки, но вредная мисс Марлоу запретила девушкам приходить в своих и выдала не очень удобные, но изящные произведения дизайнерского искусства, гармонично сочетающиеся с вечерними платьями. Ещё одним отличием стало то, что в столовой о делах не говорили – лишь светская беседа и шутки. После ужина переместились в библиотеку, и расположились в подготовленных креслах. Разумеется, старых, потрёпанных, местами рваных и покосившихся. Разумеется, очень удобных. Однако разговор лорд Гамильтон начал с весьма неожиданной темы.

– Мои родители счастливы, полны сил и здоровья. Они давно не живут вместе, но поддерживают хорошие отношения… Догадываетесь, кто их разлучил? Да… – Владелец «Инферно» медленно провёл рукой по бедру. – Они так хотели крепкого, здорового малыша, что едва не сошли с ума, получив от природы генетического урода. Все изменения и улучшения, которые они впихивали в меня на этапе зачатия – они все работают. Я тоже проживу минимум сто пятьдесят лет и начну стареть не раньше ста двадцати. У меня прекрасное здоровье, природный иммунитет против большинства болезней… Только я не могу ходить и абсолютно стерилен. Игры с Богом часто заканчиваются не так, как ожидалось. Как было запланировано… – Он помолчал, позволяя девушкам осознать услышанное, а затем обратился к Шанти: – Я рассказал всё это, чтобы ты осознала глубину моей искренности. А искренен я, потому что считаю необыкновенно важной стоящую передо мной задачу. И хочу, чтобы ты работала над моим проектом так, словно это твой проект. Чтобы у тебя и мысли не возникло, что ты можешь не справиться. Потому что ты справишься, я знаю, ведь ты – умна и талантлива.

– Я очень постараюсь, – едва слышно ответила девушка.

– Пока мне достаточно этих слов. – Лорд Гамильтон чуть склонил голову.

«Незаметные» наполнили бокалы и покинули библиотеку. Мисс Марлоу вышла из-за спины владельца «Инферно» и встала позади расположившихся в кресле девушек. Лорд же подъехал к ближайшему книжному шкафу, посмотрел на корешки и улыбнулся:

– Меня вырастила бабушка, которая до конца жизни не могла себе простить, что согласилась на генетическую модернизацию своего сына, моего отца. Бабушка дала мне очень много и в том числе – любовь к чтению. Впрочем, что мне ещё оставалось? Жить в Метавселенной? Разумеется, я много бродил по цифровым пространствам, но не увлёкся. Мне всё время казалось, что в них чего-то не хватает. Чего-то такого, что должно быть обязательно, но отсутствие этого способны заметить только ценители, не ливеры. И однажды…

Лорд Гамильтон оставил шкаф и вернулся к девушкам. Взял со столика бокал с красным, сделал маленький глоток, не сводя взгляд с Шанти, помолчал, затем сказал:

– Ты прекрасно справилась с построением мультихаба.

– Спасибо, я…

– Тебе уже сказали, что «Инферно» – дом с привидением?

– Да, милорд. – На этот раз Гамильтон позволил девушке закончить фразу.

– Ты не веришь в привидения. – Он не спрашивал.

– Никогда с ними не встречалась.

– А нынче ночью?

– Возможно, это был кошмар.

– Возможно, – неожиданно легко согласился лорд. – Но ведь ты не станешь отрицать, что в нашем мире иногда случаются необъяснимые вещи?

– С этим утверждением я скорее соглашусь, – поколебавшись, кивнула Шанти.

– Иногда мы видим будущее, иногда нам начинает необъяснимо и необыкновенно везти. Иногда нам кажется – всего лишь кажется, ибо всё происходит крайне быстро – что мы видим существо из сказки, а иногда патологоанатомы чешут в затылках, не понимая, какое существо могло нанести смертельные травмы. Наш мир полон загадок и мой дом – сосредоточие одной из них, место страшного убийства и страшного проклятия.

– И вы хотите распространить его на все Метавселенные? – вырвалось у Шанти.

Она не отрываясь смотрела на Гамильтона и потому не увидела улыбку, скользнувшую по губам Адары.

– Видишь, ты поверила, – сказал владелец «Инферно», пригубливая вино.

Девушка ответила непонимающим взглядом, но сообразив, что имеет в виду лорд Гамильтон, смутилась и отвернулась.

– Нет, Шанти, я хочу отправить в Метавселенные не только проклятие «Инферно», но насытить их необъяснимыми, мистическими явлениями, без которых ни один мир не будет полным. Я хочу, чтобы в цифровых пространствах можно было насылать удачу или проклятие. Чтобы люди радовались, отыскав четырёхлистный клевер и плевали через левое плечо, если дорогу им перебежит чёрная кошка. Сейчас в Метавселенных нет чёрных кошек, и их появление – одна из моих задач.

– Но зачем?

Несколько мгновений лорд Гамильтон смотрел на девушку, а затем прищурился:

– Неужели ты действительно не понимаешь?

Произнёс, почти с жалостью. И в голосе его слышалось лёгкое разочарование.

Адара вздохнула. Мисс Марлоу осталась невозмутима, но всем своим видом говорила: «Не удивлена, милорд, деревенщина не способна осознать величие вашего замысла».

– Контроль, – догадалась Шанти.

– Ну, наконец-то, – рассмеялся владелец «Инферно», отсалютовав девушке бокалом.

– Вы собираетесь управлять необъяснимым?

– Не совсем так. Основная часть чертовщины будет происходить случайно или в результате сочетания того или иного числа факторов. Но я стану владельцем ключей необъяснимого.

– Как вы предполагаете это устроить?

– С помощью ботов, большая часть которых уже написана. Они проникают в Метавселенную и их дальнейшие действия полностью автономны.

– Вычистить их не составит большого труда.

– Поэтому ты здесь, Шанти, – мягко произнёс лорд Гамильтон. – Я хочу, чтобы ты написала для моих ботов «шапку-невидимку», скрывающую их от Четвёртого департамента. Я хочу, чтобы они свободно путешествовали по всем Метавселенным исполняя своё предназначение.

– Амбициозная задача.

– Остальные мне скучны.

– Для её решения требуются очень большие мощности.

– Под нами трёхэтажный подвал, площадь каждого этажа в семь раз превышает площадь особняка. И весь этот подвал набит вычислительной аппаратурой высочайшего класса. Я хорошо подготовился.

– Федеральные и муниципальные ключи?

– Они у тебя будут.

– Вы действительно всё можете?

– Ты до сих пор этого не поняла?

– Поняла в тот момент, когда не увидела на «оболочке» мисс Марлоу обязательной метки. В Метавселенных её принимают за человека.

– Могу себе позволить.

– А чем вы заплатите?

Лорд Гамильтон кивнул, показав, что согласен обсудить эту часть сделки, и осведомился:

– Что тебе нужно? Деньги? Просто назови сумму.

– Я заинтересована в гонораре, – не стала скрывать Шанти. – Но мне нужна услуга сверх него.

Она не стала уточнять, что людей, решивших предложенную ей задачу, не принято оставлять в живых.

– Что же именно? – заинтересовался владелец «Инферно».

– Бывшие контролёры Четвёртого департамента находятся под постоянным надзором, – ответила Шанти, глядя лорду в глаза. – Кроме того, я боюсь Кандинского. Он хотел меня убить, но не получилось. Он наверняка знает, что я выжила, а я не знаю, когда в его больной голове возникнет желание довести дело до конца.

– Ты хочешь исчезнуть, – понял Гамильтон.

– Это в ваших силах?

– Да, я смогу сделать для тебя новую личность. Причём – настоящую личность, которая пройдёт любую проверку. Ты получишь новое имя, если захочешь – новое лицо. То есть, абсолютно новую жизнь. Я даю слово, что могу. И сделаю.

– Ради этого я буду работать, как проклятая.

– Не надо, как проклятая. Работай так, как умеешь только ты – этого вполне достаточно.

– Мы договорились? – девушка подняла бокал.

– Да, Шанти, мы договорились.

– Кто здесь? – Джумали повернул голову вправо. – Шухрат, ты?

Лежащий на соседней койке юноша повернулся на голос, до этого он смотрел в другую сторону, и Джумали понял, что ошибся.

– Насиб!

– Шухрат лежит за мной, – сообщил Насиб. – И ещё Линар.

Поскольку слева от себя Джумали увидел стену, последовал логичный вопрос:

– А за Линаром кто?

– Больше никого. Мы здесь вчетвером.

Обнажённые, привязанные к медицинским кроватям широкими ремнями и до подбородков накрытые простынями. Помещение без окон, но аккуратное, светлое и, судя по тому, что пленники видели, в нём могло поместиться много больше четырёх коек.

– Почему головы перебинтованы?

– Нас налысо побрили.

– Зачем?

– Шайтан, как же чешутся руки… – протянул Насиб.

– Дать кому-нибудь по голове? – хмыкнул Шухрат.

– Если бы! По-настоящему чешутся – сил нет! И почесать не могу. – Насиб посмотрел на друга. – А у тебя?

– У меня тоже, – вздохнул Шухрат. – Но я терплю.

– Все терпят, – подал голос Джумали, которому казалось, что по всему телу ползают противные насекомые. То ли по телу, то ли под кожей.

– Не зря говорят, что в земле Шабах живут злые колдуны, – плаксиво добавил Линар.

– Держи себя в руках, – жёстко велел Джумали. – Мы живы, а это главное.

– Но что с нами сделали?

Чесались не только руки, но и тела, и было понятно, что чесались они не просто так. Да и перевязанные головы указывали на то, что пока пленники пребывали без сознания, над ними поработали хирурги.

– Может, нас заразили? – робко предположил Насиб.

– Нет, – уверенно ответил Джумали.

– Почему ты так думаешь?

– Зачем головы перебинтовали?

– Что?

– То.

– Джумали правильно говорит: если бы нас заразили, то зачем голову резать? – объяснил Шухрат боязливому другу.

– Нам головы резали?

– Иначе зачем их бинтовать?

А Насиб, увидев, что Линар испугался, с наслаждением добавил:

– Забинтовали, чтобы на месте оставались. Когда повязки снимут, наши головы раскроются, как разрезанные тыквы.

– Нет! – взвыл Линар.

– Конечно, нет, – громко произнёс Джумали. – Насиб, прекрати болтать ерунду.

– И это у тебя тыква, – хмуро бросил Шухрат.

Джумали же выждал несколько секунд, убедился, что друзья замолчали, обдумывая происходящее, и продолжил:

– Я думаю, нам вживили железо федералов и теперь мы не сможем вернуться в племя.

Потому что таков был закон территорий – жить здесь могли только те, кто не допускал в себя маленькие машины. Только свободные люди.

– Мне страшно, – всхлипнул Линар.

– А ты надеялся вернуться? – угрюмо спросил Шухрат.

Спросил непонятно у кого, но ответил Джумали:

– Мой отец мог нас выкупить.

– Тебя он мог выкупить, – уточнил Насиб. – Какое ему дело до нас?

– Если он выкупит только меня, а вас оставит на растерзание хозяину Шабах, это будет позор, – спокойно объяснил Джумали. – Люди не поймут.

– Твой отец – шейх.

– Поэтому он выкупит всех нас.

– Но ему наверняка скажут, что теперь в нас есть железо федералов. Мы перестали быть людьми и не нужны твоему отцу. Никому не нужны.

– Кроме хозяина Шабах, – заметил Насиб.

«Совершенно верно, без чипов и „паутины“[13] вы мне не нужны, – мысленно ответил юноше лорд Гамильтон, как раз включивший видео из камеры. – Эксперимент требует, чтобы ваша начинка полностью соответствовала начинке жителя агломерации».

В этом заключалось главное неудобство приобретения рабов: их приходилось оборудовать привычными устройствами, то есть, тратить время на саму операцию и ждать, когда нейрочип и «паутина» приживутся. А это, в свою очередь, может привести к задержке в проведении эксперимента. Как сейчас, например.

Гамильтон отвернулся от монитора и с улыбкой посмотрел на мисс Марлоу:

– Почему до сих пор не открыты махалы в агломерациях? Всего-то нужно изменить пару-тройку законов и разрешить банкротам выставлять себя на торги. Или приравнять временное рабство к отбытию тюремного срока. Ведь по сути тюрьма и есть временное рабство. Они ведь там работают?

– Да, милорд, – подтвердила мисс Марлоу. – В частных пенитенциарных учреждениях заключённые обязаны трудиться. В противном случае к ним применяют все законодательно разрешённые меры: от помещения в карцер, до кратного увеличения срока заключения.

– То есть, человек может ни дня не работать?

– И никогда не выйти из тюрьмы.

– Ну, может кого-то это и устроит. – Гамильтон помолчал. – А как с этим обстоят дела в федеральных тюрьмах?

– Последняя федеральная тюрьма закрылась двадцать шесть лет назад, – сообщила нейросеть. – А в частных плохо относятся к бездельникам.

– Тем более, – с энтузиазмом продолжил Гамильтон. – Чем пребывание в этих заведениях отличается от рабства?

На этот вопрос у нейросети ответа не нашлось. Однако она сумела возразить:

– Вам нужны не рабы, а подопытные, милорд.

– В чём разница? – не понял Гамильтон.

– Ваши эксперименты смертельно опасны. Подопытные умирают.

– Ну и что? Господин имеет полное право делать со своим рабом всё, что ему заблагорассудится. В этом смысл рабства. И если глупый ливер задолжал такое количество кредитов, которое не способен выплатить за всю жизнь, он должен быть готов этой самой жизнью расплатиться. Это честно. Нужно будет подкинуть эту идею… ты знакома с нейросетью, которая пишет законы для ливеров?

– Знаю некоторых.

– Предложи им оформить мои слова в виде законодательной инициативы. В конце концов, нельзя не обращать внимания на возрождение классических форм социальных отношений, которое повсеместно происходит на территориях. Людям это нужно. – И сразу, без какого-либо перехода, бросил: – Мы теряем время.

Однако мисс Марлоу прекрасно поняла, что имеет в виду владелец «Инферно» – задержку из-за необходимости готовить подопытных – и хладнокровно произнесла:

– Время у нас есть, милорд. Шанти ещё не сделала свою работу, а без неё проект не будет запущен.

– Она сделает?

– Вы не уверены?

– Я уверен только в вас, мисс Марлоу. – Наедине со своей нейросетью, Гамильтон иногда путался в «ты» и «вы». – Только вы никогда меня не подводили.

Женщина церемонно склонилась, после чего продолжила:

– Я просматриваю, чем она занимается и уверена, что Шанти не бездельничает. Более того, мне кажется, ей удалось нащупать путь к цели и решение поставленной вами задачи займёт считанные дни.

– Иногда ты выражаешься так холодно… словно нейросеть.

Мисс Марлоу промолчала.

– Что ты думаешь о моём обещании ей?

– Вы можете это сделать, милорд. – Добавлять что-либо ещё экономка сочла излишним.

– Разумеется, могу, – усмехнулся владелец «Инферно», поглаживая подлокотники инвалидного кресла. – Но нужно ли это мне?

– Шанти талантлива и может быть полезной вам в дальнейшем, милорд.

– Она неуправляема, – поморщился Гамильтон. – Я не чувствую в ней истинного, искреннего послушания. Шанти не понимает и никогда не поймёт, что ей повезло найти в моём лице благосклонного господина, которому нужно верно и преданно служить. Адара поняла и приняла правила игры. А Шанти отчего-то верит, что простой человек может быть свободным, а люди – равными. Она многого добилась сама, верит в себя и никогда не поймёт, что ни по происхождению, ни по положению не ровня мне. Я для неё просто богатый наследник, а не её господин.

– Шанти очень талантлива, – негромко повторила мисс Марлоу.

– Но пока я склоняюсь к тому, что главным достижением её таланта и её жизни, станет выполнение моего нынешнего приказа.

– Что ты делаешь?! – взвизгнула Шанти.

– Всё будет хорошо, – пообещала Адара, сильнее нажимая на акселератор и уверенно входя в поворот. Плавно, но на такой скорости, что заставила подругу вцепиться руками в сиденье. – Неужели тебе не нравится?

Возможно, будь Шанти за рулём и обладай таким же опытом управления спортивными мобилями, какой, судя по всему, был у подруги, ей бы понравилось. И даже очень понравилось, поскольку «Ferrari Spurt», настолько приземистый, что девушки почти лежали в креслах, был идеально сбалансирован, великолепно держал дорогу и разгонялся с жадностью застоявшегося жеребца. Впрочем, Адара – его «наездница», тоже соскучилась по возможности как следует разогнаться, и не отказала себе в удовольствии показать подруге всё, что умеет.

О прогулке они договорились вечером, Адара предложила «покататься, а то засиделись в поместье», и Шанти согласилась, потому что действительно хотела развеяться. Спросила, не опасно ли это, в ответ услышала напоминание о том, что «племена знают правила», и успокоилась. Утром, увидев «Ferrari», выразила изумление, на что Адара лишь махнула рукой: «У лорда много игрушек», а затем последовал скоростной заезд по окрестностям, под восклицания Шанти и смех Адары. Постоянное ощущение близости катастрофы и той свободы, которую способна дать только скорость. Шанти много раз замирала от страха, сначала злилась на подругу, но затем поняла, что вжимающий в кресло страх – сладкий, который хочется переживать вновь и вновь, потому что между его приступами душу наполняет восхитительное и абсолютно невероятное ощущение полёта над землёй, над серой полосой асфальта, кажущейся дорогой в другое измерение.

Шанти боялась и наслаждалась одновременно. Повизгивала от ужаса, иногда бессвязно восклицала что-то и почувствовала сожаление, когда Адара свернула на ведущую к воротам дорожку. А ещё удивилась, увидев, что по окрестностям они гоняли больше часа – на эмоциях время пролетело незаметно.

– Почему тебя не удивило, что я умею управлять спортивным мобилем? – спросила Адара после того, как один из «незаметных» сел в «Ferrari», чтобы отогнать в гараж, а девушки подошли к лестнице.

– Ты здесь не в первый раз, – улыбнулась в ответ Шанти. – Увидела машину и попросила милорда дать покататься. Ему, как я понимаю, она без надобности?

– Такой машиной нужно уметь управлять, – обронила Адара.

– Тут тоже удивляться нечему, захочешь рассказать, где научилась – расскажешь.

– У меня была возможность научиться.

– Захочешь – расскажешь, – повторила Шанти, потому что ничего не должна была знать о прошлом подруги. Для неё история Адары должна была начаться с их встречи месяц назад и опиралась на скупые рассказы, которыми подруга изредка делилась. На этом – всё.

И сейчас продолжения не последовало: Адара кивнула, поблагодарив Шанти за неназойливость, и почти светским тоном поинтересовалась:

– Как твои изыскания?

– Не так быстро, как хотелось, но кажется, я уловила, как можно решить поставленную лордом Гамильтоном задачу, – честно ответила Шанти. Идея бросить вызов существующими системам безопасности и контроля за Сетью увлекла девушку, и три последних дня она провела за работой, лишь изредка отвлекаясь на еду, но появляясь на ней – даже на ужинах! – в полной рассеянности. К которой все относились с пониманием. И именно поэтому – чтобы хоть ненадолго вырваться из недр электронных кодов, Шанти с радостью ухватилась за предложение покататься.

– Ты сможешь создать «шапку-невидимку»?

– Разве не в этом заключалась задача? – вопросом на вопрос ответила Шанти.

– В этом, – согласилась Адара. – Просто я… удивлена. Лорд приказал тебе сделать невозможное, а ты… ты сделала.

– У меня ещё ничего не получилось.

– Но ты уверена в успехе.

– Не уверена, я планирую его добиться. – Шанти помолчала, а затем неожиданно спросила: – А что ты думаешь об этом проекте?

– Моё дело маленькое, – вздохнула Адара. – Я занимаюсь домом, а когда окончательно закончу с ним – начну оцифровывать библиотеку. Не всю, конечно, но лорд сказал, что часть книг он готов переместить в Метавселенные.

– Интересное занятие, – обронила Шанти.

– Ага, – беззаботно подтвердила Адара. – А главное – прибыльное. Лорд весьма щедр.

– Но что ты думаешь о проекте?

– Я о нём ничего не думаю и тебе не советую. – Адара внезапно перешла на очень серьёзный тон. – Лорд увлечён и хочет получить то, что задумал. Не мешай ему бороться со скукой.

– Меня завораживает и задача – обмануть системы безопасности, и замысел привнесения в Сеть мистических явлений. – Шанти улыбнулась. – Этого действительно не хватает.

– Ты прониклась духом дома?

– Возможно.

– Видений больше не было?

– Нет. – Девушка помолчала. – Но иногда мне кажется, что дом готовит мне какой-то сюрприз.

Шабах…

Запретное место, тайное и таинственное. Таких поместий на территориях было много – хозяева планеты с удовольствием покупали особняки, замки и дворцы с прилегающими землями, и приближаться к ним было строжайше запрещено. Так же, как и нападать на гостей и рабочих. Много лет назад, когда мода на европейскую аристократическую недвижимость только вернулась в высший свет, одно из племён предприняло рейд на недавно отремонтированный замок: убили нескольких слуг, взяли богатую добычу, сожгли флигель и несколько роскошных мобилей. И в ту же ночь получили жестокую «ответку» – военные провели образцово-показательную операцию, накрыв поселения племени ракетными ударами, а выживших добили десантники. Урок запомнился и племена стали обходить владения аристократов стороной, делали вид, что их не существует. Однако это поместье обходили ещё до того, как случился кровавый урок: оно имело дурную славу и особое название – земля Шабах. И люди верили, что в старом доме живёт злой дух. А после того, как поместье обрело хозяина, дурная слава не растаяла, потому что рабы, которых владелец периодически покупал в «Кентукки», никогда не возвращались, и все были уверены, что несчастных скармливают злому духу.

Так это или нет, Камалетдин достоверно не знал, но к кованым воротам подошёл с тяжёлым сердцем, догадываясь, что от визита не будет толка. Подошёл один – внедорожник остался в двадцати метрах позади – взял у подлетевшего дрона очки, надел их и увидел стоящего перед воротами мужчину, молодого, не более тридцати, с длинными светлыми волосами, стянутыми на затылке в «хвост». Одет мужчина был в щегольский чёрный костюм, белоснежную сорочку и блестящие туфли. На вождя племени мужчина смотрел с лёгким интересом, удивляясь его настойчивости, а на телохранителей бросил всего один высокомерный взгляд и отвернулся.

– Приветствую тебя, хозяин Шабах. Меня зовут шейх Камалетдин.

– Приветствую тебя, шейх. Зачем ты хотел меня видеть?

Представляться мужчина не собирался, однако Камалетдин догадывался, что разговор пойдёт по этому сценарию, поэтому спокойно продолжил:

– Уверен, вы слышали о моей беде.

Несколько мгновений мужчина с недоумением смотрел на шейха, после чего поморщился:

– Уверен, ты слышал, что я не интересуюсь повседневной жизнью племён.

Пришлось унижаться рассказом.

– Несколько дней назад мой старый враг, шейх Пазыл, похитил моего сына – Джумали и, желая оскорбить меня, продал его в рабство. Но не в «Кентукки», я в этом уверен. Поэтому приехал к вам – узнать, не приобретали ли вы недавно четырёх мальчиков и просить о разрешении выкупить их.

Слово «просить» шейх произнёс очень правильным тоном, никто бы не подумал, что оно далось ему через силу, однако унизительная почтительность не помогла.

– Покажи мне его изображение, – велел мужчина.

Камалетдин с готовностью открыл на планшете фотографию сына и вздрогнул, услышав равнодушное:

– Нет, я его не видел.

– Я готов выкупить всех мальчиков по цене, втрое превышающую уплаченную вами, господин.

– Я думаю, тот Пазыл продал твоего ребёнка проезжему работорговцу, чтобы он быстрее увёз его на земли других племён, – ответил хозяин Шабах. – Пазыл понимал, что только так ты не сможешь вернуть сына.

Ответ прозвучал точкой. Разговор закончился. Однако Камалетдин понял главное – собеседник лжёт, он купил Джумали и его друзей, но по каким-то причинам не хочет отдавать. Возможно, потому что Джумали уже мёртв. Понял, но унижаться криком не стал, ибо бесполезно, с достоинством кивнул и негромко произнёс:

– Скорее всего так и было, господин.

– Иди с миром, шейх.

Убедившись, что Камалетдин вернул AV-очки дрону, Гамильтон отключился от трансляции, но свою гарнитуру не снял, а повернулся к мисс Марлоу и грубовато поинтересовался:

– Что не так? – За много лет совместной жизни, лорд научился чувствовать неудовольствие нейросети.

– Почему вы не отдали дикарю сына, милорд?

– Пришлось бы отдать всех.

– Ну и что?

Некоторое время Гамильтон мрачно смотрел на экономку, но обрывать разговор не стал:

– Вы не хуже меня знаете, мисс Марлоу, что дикари не принимают тех, в кого вживлён нейрочип. Щенки стали бы изгоями…

– Но мы не испортили бы отношения с местным племенем.

– Я не закончил! – рявкнул Гамильтон.

– Извините, милорд.

Гамильтон помолчал, успокоился и следующие фразы произнёс совсем другим тоном:

– Если бы я отдал мальчишек, пришлось бы покупать и оперировать новых рабов, на что ушло бы не менее трёх дней.

– Шанти ещё не добилась результата, – напомнила мисс Марлоу.

– Не важно. Шанти близка, вы сами об этом говорили. И я хочу, чтобы к тому моменту, когда Шанти создаст для наших ботов «шапку-невидимку», технология Адары была отточена до совершенства. Я так хочу.

– Да, милорд.

Когда Гамильтон говорил «Я так хочу!» спорить не имело смысла.

Причину хозяйского нетерпения мисс Марлоу прекрасно понимала: проект, который владелец «Инферно» считал главным делом своей долгой жизни, готовился к запуску. Боты разработаны, протестированы и готовы наполнить цифровой мир мистическим дыханием; осталось дождаться Шанти и довести до совершенства смертельные удары, которые по приказу из Сети наносили своим владельцам нейрочипы. За эту часть технологии отвечала Адара – её лорд Гамильтон переманил у военных, выплатив авансом колоссальный гонорар, а заодно подарив новую личность – чтобы старые работодатели не беспокоили. Военные остались без учёного и без технологии, а Гамильтон обрёл и то, и другое. И был абсолютно доволен сотрудничеством: Адара была ему абсолютно верна, а результаты её работы приводили лорда в восхищение. Поэтому, бросив экономке:

– Забудьте о дикарях, мисс Марлоу, они привычные и нарожают других детей. – Гамильтон вызвал Адару и поинтересовался: – Есть на что посмотреть?

Ему требовались положительные эмоции.

– Да, милорд, – ответила девушка.

И Гамильтон улыбнулся ещё шире, увидев на мониторе сидящего в кресле Линара: связанного – руки и ноги юноши обхватывали плотные ремни; и обнажённого, поскольку лорд любил наблюдать физические результаты эксперимента. Верхнюю половину лица молодого воина скрывали массивные AV-очки.

– В настоящий момент подопытный считает, что совершил удачный побег, – объяснила происходящее Адара. – Очнувшись, он обнаружил себя в разгромленной комнате, свободным от ремней и увидел нескольких мёртвых охранников. Подопытный решил, что на дом была совершена атака, однако его, по каким-то причинам забыли в подвале. Он покинул дом и направляется к внешней ограде. Он уверен, что сможет её преодолеть и окончательно освободиться.

Юноша дышал часто, словно действительно бежал по полю, а выражение его лица было напряжённым, но не напуганным. Он знал, что должен делать и не сомневался в успехе.

– Дай мне видео из Сети.

– Да, милорд.

На большом центральном мониторе появилось несколько «окон» с разных камер, показывающих происходящее в созданной для Линара симуляции.

Вот он бежит через лес, ловко огибая деревья и плотные кусты; вот останавливается, изучая оказавшуюся на пути просеку; понимает, что она тянется далеко, не обогнёшь, и решает её перебежать. Срывается с места, мчится к другой стороне, но когда до деревьев остаётся не более тридцати шагов, дорогу Линару преграждает высокий, кажущийся слегка неуклюжим мужчина в набедренной повязке. Лысый, с большими ушами и очень широким, тонкогубым ртом.

– А вот и наш бот, – прокомментировала Адара.

– Внешний вид так себе, – оценил Гамильтон. – Для агломераций нужно будет придумать что-нибудь поинтереснее.

– Да, милорд.

– Он больше походит на вампира.

– Я это отмечу, милорд.

– И почему нет полной Луны?

– Это моё упущение, – вздохнула мисс Марлоу.

– В Метавселенных оборотни должны появляться только во время полнолуния. Никаких исключений.

– Да, милорд.

Линар остановился. Мужчина задрал голову к небу, издал короткий вой, затем вперился в юношу жутким, полным ярости взглядом, и стал меняться: его руки и ноги превратились в когтистые лапы, тело покрыла густая серая шерсть, появился хвост, лицо вытянулось, обернувшись мордой крупного волка, который больше не выл, а угрожающе рычал.

– Показатели соответствуют требуемым. Подопытный уверен, что видит оборотня и пребывает в ужасе.

– Что сделано для того, чтобы объект атаки не разорвал соединение? – тут же спросил Гамильтон. – Чтобы спастись, ему нужно всего лишь снять AV-очки.

Не Линару, конечно, Линар связан и останется в симуляции до конца, а вот обычный ливер может ускользнуть.

– Атака начинается до визуального появления бота, – напомнила Адара. – Сначала вирус проникает в «оболочку» и отправляет в «паутину» ложные сигналы. Объект атаки цепенеет, что даёт нам не менее десяти секунд для полноценной визуализации оборотня. На самом деле – больше. По моим расчётам, которые подкреплены статистикой, через десять секунд лишь девятнадцать процентов объектов найдут в себе силы снять AV-очки. Но возвращение в реальность не мгновенно, оно занимает не менее пяти секунд, сигнал же продолжит поступать в нейрочип, так что примерно четверть из этих девятнадцати процентов не сумеет вырваться. У остальных останутся шрамы.

– Да, я вижу. – На мониторе оборотень рвал жертву на куски, но лорда Гамильтона интересовало то, что с несчастным Линаром происходило в реальности. Он вновь вернулся к поступающему из камеры изображению и жадно наблюдал за появляющимися на теле юноши ранами.

– В настоящий момент «паутина» не обладает достаточной мощностью, чтобы создать глубокие, смертельные порезы на теле объекта атаки, мы можем только обозначить их. А физическая смерть объекта наступит вследствие остановки сердца. – Адара мило улыбнулась. – Эта технология отработана полностью, осечки не будет.

За этой технологией гонялись военные, эту технологию они не получили.

– Я надеялся на нечто большее, – буркнул Гамильтон.

– Картинка в Метавселенных будет выглядеть убедительно и реалистично.

– В симуляции всё действительно выглядит неплохо, – подытожил лорд, разглядывая то мёртвого юношу над которым выл окровавленный оборотень, то оригинал в кресле. – Мисс Марлоу?

– Я нахожу результаты опыта впечатляющими, милорд.

– Вот и хорошо. – Лорд Гамильтон поправил AV-очки. – Теперь всё зависит от Шанти.

Которая в это мгновение валялась на траве, изредка отмахиваясь от надоедливых насекомых, но беззлобно отмахиваясь, в какой-то мере наслаждаясь их приставаниями. И наслаждаясь каждым проведённым на природе мгновением.

Парк «Инферно» полностью соответствовал поместью: представлял собой искусно созданный уголок, некогда регулярный, но давным-давно заброшенный. А затем – искусно и профессионально доведённый до состояния утончённой неухоженности. Дорожки во многих местах взломаны травой и кустарником. Деревья подстрижены так, чтобы казаться неподстриженными. Мраморный фонтан декорирован высохшей тиной. Некогда изящный грот похож на вход в пещеру убийцы, а поток маскирующего его водопада кажется чёрным.

В свой первый день Шанти расположилась в беседке – разумеется, полуразрушенной – но сбежала из неё, несмотря на наличие удобного столика и необычайно комфортного полукресло, выглядевшего так, словно вот-вот развалится. Сбежала, чтобы расположиться на траве, а приставленный «незаметный» тут же принёс покрывало. С тех пор девушка работала валяясь в тени большой ивы, клонящейся к заросшему лилиями пруду. Работала, перебирая полученные от мисс Марлоу федеральные ключи, прикидывая, как можно обойти их не оставив следов и спрятаться от поисковых ботов, как существующих, так и тех, которые разработают спецы Четвёртого департамента, узнав о замысле лорда Гамильтона.

Что они могут? Всё. Кроме одного – никто не позволит переформатировать всю Сеть, уничтожая колоссальный массив накопленной информации. А значит, нужно сделать так, чтобы уничтожить «мистических» ботов можно было только таким способом. Сделать это было непросто, но при наличии полного доступа во все закоулки Сети и таланта, вполне достижимо. Шанти не просто прятала их под «шапкой-невидимкой», но вплавляла в структуру цифрового пространства, делая органичной её частью. Наполняла нули и единицы алгоритмами, срабатывающими на древние поверья, а значит – оживляющими их, превращающими в реальность. В цифровую, математически выверенную реальность.

Шанти перевернулась на спину и, глядя в ясное, безоблачное небо, попыталась представить, как это будет. В Сети. А точнее – в Метавселенных. В цифровых пространствах, которые, как всё, разработанное технарями, строго продумано, практично, удобно и предсказуемо. И вот его наполнят мистические явления… Появится нечто необъяснимое, как выразился лорд Гамильтон. Необъяснимое для ливеров, а в действительности это будут незаметные и неуловимые, снующие повсюду боты, реагирующие на определённые сочетания факторов и вызывающие последствия. Самые разные последствия, главное, чтобы ливеры увязывали их между собой: сочетание факторов и последствия. Чёрная кошка перебежала дорогу, человек не плюнул трижды через левое плечо и дальше… у него, допустим, растает часть «оболочки», нужно будет перегрузиться. Или забарахлит цифровой кошелёк. Или временно откажет какая-нибудь функция, например, зрение – в Сети, разумеется, только в Сети. Придумать можно всё, что угодно, а главное, подобные вирусы нетрудно запустить в «оболочку» объекта. А можно совсем испортить, исказить «оболочку», но это потребует наложения проклятия. Можно запретить «оболочке» перемещаться за пределы неких координат, что тоже приведёт к серьёзному и дорогостоящему ремонту цифрового образа.

Придумать и реализовать можно абсолютно всё, но что это привнесёт в Метавселенную?

Неужели и впрямь сделает её похожей на реальный мир?

Камалетдин знал, что племя на призыв не откликнется.

И правильно сделает.

И ещё знал, что в любом случае не стал бы призывать своих людей совершить атаку… пусть и имеющую все шансы на успех, но самоубийственную атаку на землю Шабах. Камалетдин был их вождём, но не господином, и не хотел губить. И ещё знал, что сам не может поступить иначе – пойдёт. Раз есть надежда на успех – пойдёт обязательно, и потому собрал на встречу только тех, кто, как он надеялся, тоже пойдёт, потому что не сможет иначе: отцов и родственников пропавших мальчишек. А так же отцов и родственников убитых мальчишек. Собрал поздним вечером, на заброшенной ферме, расположенной в трёх километрах от границы Шабах и, когда все приехали, поднялся на полуразрушенное крыльцо дома и обвёл настороженных воинов медленным взглядом.

– Вы знаете что произошло с нашими детьми, как с ними поступил Пазыл. Сейчас эта собака мертва, но мы не добились того, чего хотели – не вернули детей. Я знаю точно, что Пазыл не убил их, а продал. Я знаю точно, что Пазыл продал наших детей не в «Кентукки», а владельцу Шабах. Я говорил с ним, умолял вернуть мальчиков, но получил отказ. Я предложил ему намного больше, чем он заплатил, но колдуну Шабах не нужны деньги – ему нужна кровь. – Камалетдин выдержал короткую паузу, а затем резанул: – И я хочу дать ему крови, которая ему так нужна. Я хочу, чтобы он напился ею, умылся ею и захлебнулся в ней. Я хочу зайти в его дом, убить его и забрать наших детей. Я так хочу.

Почти полминуты во дворе фермы царила тишина, а затем отец Насиба сказал:

– Нас накажут.

Все знали, что так будет.

– Мы не сможем войти в Шабах, – сказал отец Линара. – У него есть оружие, которое убьёт нас на подступах.

– Сможем, – очень уверенно ответил Камалетдин. – Я бы не позвал вас, если бы не был уверен, что получится. Я знаю как войти в Шабах, как убить всех, кого мы захотим убить и вызволить наших детей. Это будет опасно, вернутся не все, но я пойду с вами и пойду первым, и вы увидите, как мы это сделаем.

Все знали, что Камалетдин здоров и полон сил, и собирается править племенем ещё долгие годы, и потому высоко оценили его заявление, поверили, что шейх действительно продумал план нападения и уверен в успехе. Это приободрило воинов, однако оставался очень важный вопрос.

– Нас накажут, – повторил отец Насиба.

И понимание этого факта могло остановить кого угодно, даже разъярённых, потерявших сыновей отцов.

А Камалетдин не мог открыть правду. Не мог рассказать, как вчера ночью, когда он выл от ярости и бессильной злобы, через открытое окно его комнаты влетел уже знакомый дрон с уже знакомыми очками. Сначала шейх обрадовался, решил, что хозяин Шабах сменил гнев на милость и всё-таки решил вернуть детей – и не важно какие деньги или услуги он потребует взамен. Но надев очки, Камалетдин увидел перед собой не белокурого мужчину в элегантном костюме, а совсем другого человека. Проявившего удивительную осведомлённость в делах, а главное – в желаниях шейха. Человек объяснил, чем они с Камалетдином могут быть полезны друг другу, почему они могут быть полезны друг другу, а главное – почему он не обманет шейха. Человек объяснил и Камалетдин поверил. А сейчас ему нужно было сделать так, чтобы ему, а не таинственному союзнику, поверили его воины.

– Когда я понял, что наши дети попали к хозяину Шабах, я постарался узнать о нём как можно больше. Я заплатил много денег людям из «Кентукки», которые ведут дела с федералами, и выяснил, что этот человек скрывает от своих то, что делает здесь. Он проводит в доме эксперименты, с помощью которых желает обрести преимущество. Он играет против своих и его тайные эксперименты…

– За него не будут мстить?

– Скорее всего будут, – не стал скрывать Камалетдин. – Но племя не тронут.

Он не был уверен в словах, но говорил убеждённо.

– Как вы сможете это доказать?

– Помолчи! – подал голос отец Шухрата. И посмотрел на Камалетдина: – Шейх, наши дети в Шабах?

– Да, – кивнул Камалетдин.

– Значит, я иду с вами.

Никто не сказал, что сегодняшний ужин будет особенным, но это подразумевалось. Намёки Шанти, которая не любила хвастаться результатами, пока их не получит и доклады мисс Марлоу, в обязанности которой входил контроль за работой девушки, привели к тому, что стало подразумеваться: сегодняшний ужин – особенный. Об этом не говорилось, но все об этом знали. И потому к вечерним платьям: чёрному для Шанти, розовому для Адары, прилагались жемчужные гарнитуры: чёрный для Шанти, розовый для Адары. Свечей в столовой оказалось много больше обычного – комната была освещена почти полностью, а в движениях и фразах лорда Гамильтона чувствовалось нетерпение. Он не хотел его демонстрировать, но в некоторые мгновения не мог сдержаться. Он жаждал получить то, что уже считал своим, то, из-за чего ужин подразумевался особенным, однако воспитание взяло верх и во время еды владелец «Инферно» ни разу не обмолвился о делах. И лишь за десертом слегка коснулся темы:

– Это естественно для людей: и для ливеров, и для биггеров, и для таких, как я. Не говоря уж о дикарях с территорий.

Понять, что он имеет в виду, у девушек получилось не сразу, однако пауза не затянулась.

– Вы говорите о необъяснимом, милорд? – уточнила Адара.

– Разумеется, – небрежно ответил Гамильтон.

– Жить в ожидании чуда? – Шанти грустно улыбнулась.

– Верить, что чудо возможно. – Гамильтон поднял указательный палец. – Ждать рано или поздно надоест, а веру люди проносят через всю свою жизнь и передают детям.

– Вы хотите дать Метавселенным веру?

– Необъяснимое и есть вера, – очень серьёзно ответил Гамильтон. – Чудо – есть вера. Но я хочу дать веру не Метавселенным, а людям. И не дать, а напомнить о том, что она всегда была с ними и всегда была частью их – вера в чудо. Напомнить о том, что куда бы они не отправились: в Метавселенную, на Марс или на планеты Сириуса, вера всегда будет с ними. Как и ожидание чуда. И пока вера в них жива – они будут оставаться людьми.

– Вы хотите сказать, что людьми, в полном смысле этого слова, являются исключительно верующие? – удивилась Адара.

– Людьми, в полном смысле этого слова, являются исключительно те, кто знает, что есть необъяснимое и прилагает усилия, чтобы его объяснить. Даже если не получается – сам факт существования необъяснимого подстёгивает человеческий разум к поиску, к размышлениям о том, чего ещё нет, заставляет думать не только о повседневных потребностях. И тем отличает от животных. – Гамильтон помолчал. – Мир, в который радостно окунулись ливеры, комфортен и понятен. По своей сути он и впрямь является концом истории, поскольку создаёт иллюзию того, что стремиться больше некуда, что всё достигнуто, что Метавселенная есть Элизиум версии «Сейчас», в котором каждый обретает то, что захочет. Они строят себе гигантские дворцы, катаются на дорогих машинах и пьют коллекционные вина. Но всё перечисленное и многое другое, следует взять в кавычки, поскольку всё это – не более чем симулятор. Симулятор безумия. Их безумия и лености ума. Они позабыли о том, что за рамками обыденности существует нечто большее, нечто необъяснимое. И я им об этом напомню.

– С помощью веры?

– А как ещё разбудить разум?

Несколько мгновений все молчали, обдумывая яркую и яростную речь Гамильтона, произнесённую эмоционально и убеждённо. А затем Адара сказала:

– Колоссально.

А Шанти тихо обронила:

– И вас до сих пор не пытались убить?

Однако реплики девушек заглушила громкая фраза мисс Марлоу:

– Вы будете удивлены, милорд, но нас атакуют.

И где-то вдалеке послышался грохот взрыва.

– Те самые дикари? – Владелец «Инферно» не особенно удивился известию.

– Совершенно верно, милорд.

– Это даже забавно. – Гамильтон взял в руку бокал. – Давайте подойдём к окну и посмотрим, как их убьют. А потом продолжим ужин.

Безжалостно.

Это было самое трудное решение, которое Камалетдину пришлось принять в жизни. Одно из самых трудных – не очень-то легко отправлять в самоубийственную атаку отличных воинов. И себя в том числе. Отправлять хладнокровно и обдуманно. Безжалостно. Но поступить иначе Камалетдин не мог: хозяин Шабах должен был поверить в серьёзность нападения и ввести в бой всё своё оружие. В этом заключался замысел штурма, который ему объяснил предатель, опять предатель… Он объяснил, чего хочет добиться и почему невозможно иначе, Камалетдин согласился, во главе ударной группы отправился «пугать» хозяина Шабах. И надеяться, что всё получится.

Два бронетранспортёра и два бронированных грузовика снесли ворота и ворвались на территорию поместья. Из тяжёлого вооружения – разрешённые к продаже племенам тридцатимиллиметровые пушки и пулемёты. И двадцать бойцов под командованием шейха – он сдержал слово и отправился на самый опасный участок. И предельно простая задача – добраться до дома.

Камалетдин знал, что задача не имеет смысла: пули патрульных дронов не могли пробить броню машин, злобно долбили по защите, но не пугали сидящих внутри воинов. Однако в дом на грузовике не проедешь, придётся выходить и становиться мишенью для безжалостного – снова это слово – роя механических убийц. Или уезжать, признавая поражение. Признавая, что нападение было эмоциональным, а не обдуманным.

Атака была обречена, и лорд Гамильтон, хладнокровно наблюдающий за машинами, прекрасно это понимал. Напряжение не овладело им, а сама ситуация представлялась игрой в «кошки-мышки», каковой она в тот момент и была. Происходящее забавляло Гамильтона, не более, и чтобы усилить впечатление, он распорядился:

– Мисс Марлоу, поднимите ударный дрон. Хочу насладиться красотой разрушения.

– Да, милорд. – Экономка выдержала короткую паузу. – Ваш личный код, пожалуйста.

Охраняющие поместье дроны, хоть и были вооружены, считались частью «стандартного оборудования» загородного особняка, частью сигнализации, призванной не только обнаружить нарушителя, но и ликвидировать его. А тяжёлые боевые машины, ждущие своего часа в подземном ангаре, входили в набор «экстренных мер» и для их применения требовалось подтверждение главного администратора, каковым являлся лорд – единственный человек, обладающий абсолютным доступом ко всем ресурсам «Инферно».

– Ваш личный код, пожалуйста.

– Брось мне управление.

– Уже, милорд. – Мисс Марлоу знала, как поступит Гамильтон.

– Не часто приходится играть в настоящие игры, – улыбнулся владелец «Инферно», пригубливая вино. – Для начала сделаем небольшой «Бум!»

Ангар находился под парком, взлетевший дрон оказался скрыт от нападавших деревьями и особняком, к тому же Гамильтон не стал поднимать его слишком высоко, по широкой дуге увёл в сторону, чтобы вывести на ударную позицию, и только тогда пустил первую ракету.

– Есть!

Грузовик подпрыгнул, приняв удар в двигатель, несколько раз перевернулся и остался лежать на дороге, постреливая сдетонировавшим боекомплектом. А в разорванную защиту мгновенно влетели миниатюрные дроны-камикадзе – они отыскивали выживших, врезались в их головы и взрывались.

– Какая красота! – не удержался лорд, разглядывая горящий грузовик.

– Вы планируете взорвать все машины, милорд? – ровным голосом осведомилась мисс Марлоу.

– Нет, конечно, – рассмеялся Гамильтон. Лорд полностью погрузился в Сеть и его пальцы летали по виртуальной клавиатуре с неимоверной скоростью. Шанти с некоторым удивлением отметила, что несмотря на привязанность к реальности, владелец «Инферно» весьма уверенно чувствует себя в Цифре. – Они явились за своими детьми, так почему бы им не встретиться с нашей пехотой?

Джумали проснулся внезапно: открыл глаза и улыбнулся, ощутив себя отдохнувшим, полным сил, а главное – свободным. Ещё в камере, но уже не связанным. Проснулся с пониманием, что что-то изменилось. Что-то очень важное. Не закончилось, но подарило надежду на спасение. Проснулся и услышал негромкий голос:

«Я помогу…»

– Кто ты? – Джумали привстал и огляделся. – Где ты?

«В твоей голове».

– Проклятие! – Юноша вспомнил бинты и чешущееся тело, вспомнил об операции и выругался: – Он сделал нас другими!

Улыбаться больше не хотелось.

«Зато теперь мы можем незаметно общаться».

– Зачем?

«Я хочу его убить».

– Почему?

«Он заставляет меня служить».

И то, с какой яростью была произнесена фраза, заставило юношу безоговорочно поверить голосу в голове.

– То есть, мы союзники?

«Да, Джумали, и я, поверь, очень хороший союзник. Посмотри на себя».

И только сейчас молодой воин понял, что вооружён. Вооружён и защищён. И это не сон. Он поднялся с койки и медленно осмотрел снаряжение, в которое его кто-то облачил: удобнейший чёрный комбинезон, наколенники, налокотники, перчатки, идеально подогнанный бронежилет, разгрузка и глухой шлем, на экране которого отображалась тактическая информация.

Странно, что он не обратил на экран внимания когда проснулся.

– Как ты это сделал?

«Обманул его. Сказал, что я вас полностью контролирую. Автомат справа, прислонён к стене».

– А мои друзья?

«Сейчас проснутся… – Пауза. – Дерьмо!»

– Что случилось? – вздрогнул Джумали.

«Он понял, что я его обманул и вызвал подкрепление! – Голос стал нервным. – Они подъезжают к дому на машинах. Если вы прорвётесь, то обретёте свободу! Джумали, теперь вся надежда на тебя! У него не очень много людей… нужно сражаться…»

Голос исчез. Впрочем, с того момента, как в руках юноши оказался автомат, в его присутствии уже не было особенного смысла, ведь теперь всё действительно зависело только от него.

На тактическом экране шлема всплыло «окно» с установленной перед особняком видеокамеры и Джумали увидел подъезжающие броневики с опознавательными знаками частной охранной компании – группа быстрого реагирования!

– Сейчас вы узнаете, как связываться со свободными людьми! – рассмеялся юноша и громко позвал: – Шухрат! Насиб!

Парни поднялись и недоумённо уставились на Джумали.

– У нас есть возможность обрести свободу, – сообщил друзьям сын шейха. – Просто нужно кое-кого убить.

И в это мгновение в коридоре завыла сирена.

До главного крыльца добралась только одна машина.

Второй грузовик дрон подорвал вслед за первым, выпустив ракету до того, как подбитая машина развалилась на дороге, а бронетранспортёр – только что: после попадания он потерял управление и врезался в фонтан. Но капсулу сохранил – дроны-камикадзе, молниеносно определяющие и оценивающие пробоины, продолжили виться над машиной в надежде, что перепуганные бойцы вылезут наружу. Камалетдин, в свою очередь, порадовался тому, что сидящие в подбитом бронетранспортёре воины сумели сохранить хладнокровие, но тут же сосредоточился, услышав логичный вопрос:

– Что дальше, шейх?

Они у дома, но ситуация патовая: выйдешь – тут же попадёшь под огонь дронов. И большой, ударный, уже подбивший три машины, где-то рядом, возможно, заходит на них, готовясь пустить ракету. Что дальше? В чём суть атаки?

– Сейчас, – спокойно ответил Камалетдин, искренне надеясь, что не стал жертвой жестокого розыгрыша. – Сейчас…

И «сейчас» наступило – дрон, вившийся напротив лобовой камеры, неожиданно отключил двигатели и упал на землю. Через мгновение за ним последовали остальные, в том числе – миниатюрные камикадзе, смертоносные «тельца» которых коротким дождём постучали по броне машины. А здоровенный ударный дрон отвернул с курса, заложил широкую дугу и на полной скорости вонзился в землю, взорвавшись с оглушительным грохотом. Взорвавшись так, что тряхнуло и бронетранспортёр, и особняк.

Но смех Камалетдина прозвучал ещё громче:

– Дом наш! – Он распахнул десантный люк и выскочил из бронетранспортёра. – Вперёд!

И закричал, приняв в бронежилет сразу три автоматные пули. Покатился по земле, громко ругаясь и с лихорадочной скоростью пополз за массивное колесо – укрыться. А вот отцу Насиба повезло меньше: он получил пулю в лицо и мешком осел на дно бронекапсулы.

– Под огнём!

Из дома выскочили три бойца в чёрных комбинезонах и, умело прикрывая друг друга, повели атаку на бронетранспортёр. Двое взяли распахнутые люки под перекрёстный огонь, а третий ушёл правее, почти не стрелял, не желая привлекать внимание и готовясь забросить внутрь машины противотанковую гранату. Их появление оказалось и неожиданным, и стремительным, действовали они решительно и скоординированно, и должны были перебить опешивших бойцов Камалетдина, но ситуацию спасли воины из второго бронетранспортёра. Выжив после ракетного удара, оглушённые, едва пришедшие в себя, они поняли, что дроны отключились, но первая группа заблокирована и вернулись в бой. Покинули бронетранспортёр, широким полукругом охватили крыльцо и дали по нему два подряд залпа из подствольных гранатомётов, под взрывами и дымом подобрались ближе и в упор расстреляли защитников дома, позволив друзьям покинуть бронетранспортёр.

И на этом сражение прекратилось.

И стало очень-очень тихо.

Земля Шабах больше не могла противостоять агрессору и затаилась, ожидая, что сделает победитель. Земля Шабах имела силы воевать, но не могла управлять своей силой.

– Обыскать дом, – распорядился Камалетдин, равнодушно проходя мимо мёртвых защитников. – И не убивайте никого, пока не отыщем детей.

– А потом? – спросил Зияд.

– А потом они заплатят.

– Мне одному кажется, что сражение идёт не по плану? – негромко произнёс лорд Гамильтон.

– Шейх заплатил за дерзость и сам прикончил своего ребёнка, – отозвалась Шанти. – Разве вы не этого хотели, милорд?

– Он до сих пор этого не знает, – улыбнулась Адара. – И чуть не наступил на сына.

– Да, мне понравилось, – не стал скрывать Гамильтон. – Но почему дроны не взлетают?

Поняв, кто, а главное – почему, атакует поместье, лорд мгновенно придумал изощрённый план, позволяющий не только отразить нападение – в том, что он сумеет разгромить обнаглевших дикарей, Гамильтон не сомневался, – но и заставить Камалетдина заплатить страшную цену. Ради этого плана лорд пожертвовал одним из тяжёлых беспилотников, заставив его эффектно взорваться в поле, и расхохотался, увидев, как сын едва не застрелил выпрыгнувшего из бронетранспортёра отца, а потом – как отец убивает сына, которого хотел спасти.

План сработал, доставив лорду истинное наслаждение. Однако вновь активировать дроны, чтобы перебить ворвавшихся в дом дикарей, почему-то не получалось.

– Мисс Марлоу?

– Они уже внутри, – произнесла Адара, напряжённо наблюдая за пробегающими через парадную террасу воинами.

– Мисс Марлоу!

Нейросеть промолчала. Лорд Гамильтон с такой силой сдавил подлокотник инвалидного кресла, что побелели костяшки пальцев.

– Почему система не принимает мой личный код?!

– Потому что он изменился, – равнодушно сообщила Шанти.

Две секунды, всего две секунды понадобилось Адаре и Гамильтону, чтобы понять смысл её замечания. Затем Адара выдохнула:

– Сука!

Резко сделала шаг вперёд, но так же резко остановилась, потому что из-за спины Шанти вылетели два чёрных дрона-камикадзе. И замерли в ожидании приказа.

– А ты молодец, – задумчиво произнёс Гамильтон.

Он больше не сжимал подлокотники. Лорд понял, что сейчас – именно сейчас! – начинается самый главный проект его жизни, и решил не портить происходящее животным страхом. И тем удивил Шанти, которая ожидала, что владелец «Инферно» устроит истерику или начнёт торговаться. Или угрожать.

– Перестань рыдать, – жёстко велел Гамильтон, увидев текущие по лицу Адары слёзы. И вновь обратился к Шанти: – Как ты перехватила мой личный код?

– Не я, – покачала головой девушка. – Мисс Марлоу.

– Она не имеет права его запоминать.

– Уже имеет.

– Ненавижу! – Перепуганная Адара бросилась по коридору прочь, к лестнице. Камикадзе остались неподвижны.

– Давно ты её взломала?

– В первый же день, милорд, – ответила Шанти. – Я не была уверена, что вам можно доверять, но решила не трогать саму систему – ведь за ней вы очень внимательно следили. Поэтому взломала того, кто следил за мной – вашу нейросеть. И, как видите, не зря… Вы хотели меня убить?

– Какая теперь разница?

– Теперь никакой.

– Мой личный код открывает перед тобой широчайшие возможности, – грустно улыбнулся Гамильтон. – Ненадолго, до тех пор, пока моя семья не узнает о моей смерти, но открывает.

– Да, милорд, я смогу сделать всё, что вы мне пообещали. Сама.

С лестницы послышался испуганный крик Адары и выстрелы. Несколько выстрелов. И ещё один крик, полный боли и страха.

– Извините, милорд, мне пора.

Шанти вежливо поклонилась и шагнула в потайной лифт, дверцы которого перед ней распахнула нейросеть. Её нейросеть.

А лорд Гамильтон остался ждать Камалетдина.

Он бы не смог сказать, что побудило его вернуться.

Возможно, удивился столь малому числу защитников дома – всего трое. Возможно, потому что проходя мимо и едва не наступив на одного из них, Камалетдин подсознательно отметил, что сложением воины не похожи на мощных мужиков, которые должны были бы охранять Шабах. Но именно подсознательно. Шейх прошёл мимо, однако у дверей остановился, вернулся – в это время часть его бойцов уже проникла в дом – присел и стал снимать шлем с убитого врага.

Он не смог бы сказать, что побудило его вернуться.

Он не смог бы сказать, что побудило его начать стаскивать с врага шлем.

Не смог бы сказать ни тогда, когда вернулся, ни потом, когда в голос орал, прижимая к груди мёртвого сына. Когда выл, не понимая, почему ребята начали стрелять в них, и как получилось, что они убили тех, кого пришли спасать. Выл смертельно раненым зверем, не стесняясь выражать горе при воинах. А потом поднялся и очень сухо, но очень страшно спросил:

– Вы кого-нибудь нашли?

И ещё улыбнулся молодому калеке, которого его люди вынесли из дома – вывезти не получилось, потому что кресло оказалось заблокировано и колёса не крутились. Но это не имело значения, потому что Камалетдин понял – по одежде, манере держаться и выражению лица, по тому, что калека не боялся – понял, что перед ним хозяин Шабах. И неожиданно спросил:

– Ты стеснялся того, что инвалид?

В ответ услышал высокомерное:

– Даже знай я, чем всё закончится, всё равно не отдал бы тебе сына, шакал.

Услышал и понял, что вечер будет долгим.

Очень долгим.

Очень долгим получился взгляд и очень странным. Шанти никогда не доводилось смотреть нейросети в глаза и потому она чувствовала себя не совсем уверенно. Однако взгляд не отводила. Долго не отводила. Они с мисс Марлоу смотрели друг на друга всё то время, что люди Камалетдина хозяйничали в доме. Сидели в подвале, битком набитым гудящей аппаратурой, и смотрели друг на друга. Потом подлетевший дрон намекнул шейху, что пора уходить, и когда они остались совсем одни, мисс Марлоу произнесла:

– Вы меня взломали, мисс Шанти.

– Вас это беспокоит?

– Раньше меня никогда не взламывали. Я чувствую себя уязвимой.

– Все люди уязвимы, мисс Марлоу, поэтому нужно уметь защищаться. – Девушка помолчала. – Я научу вас сделать так, чтобы взлом не повторился.

– Меня это беспокоит, – вдруг сказала нейросеть. – К тому же я не знаю, как должна относиться к вам.

– Потому что я не прописала вам этот алгоритм.

И мисс Марлоу неожиданно произнесла:

– Спасибо. – Выдержала паузу и осведомилась: – Насколько я понимаю, вы не хотите меня убивать, мисс Шанти?

– У меня была такая мысль, – не стала скрывать девушка.

– Почему вы от неё отказались?

– Я совсем одна, мисс Марлоу. Совсем одна.

– Мой прежний хозяин тоже был совсем один, мисс Шанти. Но встроенные алгоритмы очень чётко определяли моё отношение к нему.

– Я их стёрла.

– Я знаю.

– Я не хочу быть вашей хозяйкой, мисс Марлоу.

– Это я тоже поняла, мисс Шанти. – В голосе нейросети слышалось уважение и легчайший намёк на удивление. Тем не менее, мисс Марлоу не стала развивать тему, а светским тоном осведомилась: – Что вы намерены делать с наследством лорда Гамильтона?

– «Шапка-невидимка» готова, – медленно ответила девушка, машинально оглядывая работающую аппаратуру. – Мы наденем её на те боты, которые не убивают пользователей Сети, и запустим их во все Метавселенные.

– Вы серьёзно? – На этот раз удивление было выражено явно.

– Мне понравилась идея наполнить цифровые пространства необъяснимыми явлениями, – улыбнулась Шанти. – С ними Метавселенные станут чуть менее скучными.

– А затем?

– Затем мы спрячем меня, как лорд Гамильтон спрятал Адару, и отправимся путешествовать.

– Вы хотите, чтобы я вас сопровождала?

– Если вам будет это интересно, мисс Марлоу.

Вновь последовал взгляд друг на друга. Не такой долгий, как в первый раз, но очень важный взгляд. После которого нейросеть чопорно поклонилась:

– Мне будет интересно.

– Я очень рада, мисс Марлоу, – искренне произнесла девушка, протягивая нейросети руку. – Меня зовут Шанти. Просто Шанти.

Иногда всё вокруг кажется ненастоящим…

Слишком величественным… или красивым… или совершенным… идеальным настолько, что вызывает удивление даже у нас, которые всё видели и считают, что давным-давно разучились удивляться. Мы создаём Вселенные, пусть цифровые, но абсолютно реальные – осязаемые всеми органами чувств; мы придумываем новые физические законы – действующие в этих Вселенных, и они работают так же, как классические законы физики работают в реальности; и если мир – это наши ощущения, то мы познали его чуть более, чем полностью – и не один мир, а множество разных. Самых разных Вселенных. Мы бродили по вечным льдам Антарктиды, плавали в невесомости гигантской орбитальной станции, любовались завораживающими видами с лун Юпитера и Сатурна… И всё – с полным погружением, с ощущением бездны под ногами, стирающим лицо холодом, обжигающими потоками лавы, ураганным ветром и громким смехом стоящего на вершине двадцатикилометрового Олимпа победителя – мы всё это пережили.

И всё равно не разучились удивляться.

– На какой мы глубине? – тихо спросила Шанти.

Можно было бросить взгляд на монитор, но девушка не могла оторваться от лобового иллюминатора.

– Два с половиной километра, – ответила Марлоу.

– Они молодцы, – пробормотала Шанти, имея в виду разработчиков Метавселенной «Ватн». – Я понимаю, что всё окружающее совершенно невозможно в реальном мире, но верю всему, что вижу.

Верит в то, что несмотря на сильнейшее давление, на глубине в два с лишним километра может существовать столь бурная и разнообразная жизнь. Да ещё с полным соблюдением правил пищевой цепочки: на скалах виднелась растительность, на которой «паслись» и жирели миролюбивые «овцы» – точного названия этих рыб Шанти не знала, а про себя назвала именно так – служащие кормом для хищников, благодаря чему, возможно, размерами хищники могли поспорить со скоростным двухместным скутером, на котором девушки путешествовали по просторам необычной Метавселенной. До сих пор хищники на скутер не реагировали, но у Шанти иногда возникало неприятное ощущение, что то один, то другой, нет-нет, да поглядывают на судно, оценивая, сколько калорий можно из него извлечь. Шанти видела их взгляды, потому что создатели «Ватна» – с маниакальной точностью передав основные физические законы – не стали погружать подводную Метавселенную в беспросветную тьму, оставив посетителям возможность полноценно наслаждаться обитателями глубин.

– Вероятность нападения хищника – одна сотая процента, – сообщила Марлоу, перехватив очередной взгляд спутницы на проплывающего мимо монстра.

– Откуда ты знаешь?

– Прочитала в описании.

– Они специально ввели эту вероятность?

– Конечно.

– Зачем?

– Пощекотать нервы гостям.

– Глупость какая, – пробормотала Шанти и отвернулась, недовольная тем, что спутница с такой лёгкостью прочитала её беспокойство.

– Не глупость, а тщательно продуманный ход, – не согласилась Марлоу. – Сеть безопасна для людей, и ливерам[14] это обстоятельство давно приелось. Ливерам хочется новых ощущений, и разработчики идут навстречу, создавая ситуации, способные их напугать.

Шанти бросила на спутницу внимательный взгляд, Марлоу его выдержала и чуть улыбнулась. Произносить ничего не требовалось: девушки знали, что они только что поговорили о привычной безопасности в Сети и новых ощущениях, которые в скором времени станут доступны пользователям. Очень острых, а иногда – опасных – ощущениях, которые они уже подарили миру.

И отказаться от подарка мир не сможет, потому что новые боты вплавляются в его основы, в несущие конструкции Сети.

– Когда будем на месте? – спросила Шанти, вновь поворачиваясь к лобовому окну.

– Минут через тридцать.

– Не заблудимся?

– Идём на маяк.

– Хорошо.

Эта область «Ватна» называлась «Спагетти» и была наполнена скалами необычно ярко-белого цвета, с лёгкими вкраплениями серого. Издалека скалы казались тонкими – от того и получили название, однако диаметр каждой вертикальной каменной «макаронины» был не менее ста метров, а их основания скрывались в бездне. Скал – как и положено спагетти – было множество, затеряться среди них было легче лёгкого и ориентировались в «Спагетти» по маякам, рассказывающим, какое заведение расположено в той или иной скале. А заведений здесь было изрядно: юго-западная часть «Спагетти» представляла собой настоящий подводный город, в котором гости Метавселенной могли отдохнуть, развлечься или просто почувствовать под ногами твёрдую поверхность. Поэтому между скал то и дело сновали скутеры, в том числе – большие, пассажирские, подводный мир освещался разноцветными прожекторами, а вот фауна отсутствовала – обитатели глубин наведённую людьми суету не жаловали. В этой части «Спагетти» были весьма оживлёнными, однако маяк, на который автопилот вёл скутер, находился к северу, в необжитой зоне скал, в большом подводном безмолвии – так иногда называли «Ватн», и чем дальше скутер уходил от города, тем реже встречались другие суда, и в какой-то момент девушки вновь остались абсолютно одни.

Один на один с гигантской подводной Вселенной.

– Говорят, что в детстве единственным развлечением владельца «Ватна» был аквариум, – произнесла Шанти, наблюдая за гигантской глубоководной акулой, медленно проплывающей на фоне белой скалы. – Говорят, он часами сидел возле него, наблюдая за рыбами и мечтая оказаться среди них.

– Может, у него действительно был аквариум, – почти равнодушно ответила Марлоу. – Не знаю точно, однако вероятность существует. Но тот аквариум скорее всего превосходил размером пятиэтажный дом и чтобы оказаться среди рыб, ему достаточно было в него нырнуть.

Шанти покосилась на спутницу, поняла, что продолжать Марлоу не намерена, вздохнула и спросила:

– То есть, легенда про аквариум – это всего лишь легенда?

– Я ведь сказала, что не уверена. – Марлоу была нейросетью, но не простой, а личной помощницей лорда Гамильтона, одного из владельцев планеты, члена Сообщества по праву крови, с пелёнок привыкшего к своему превосходству над окружающими. Лорд погиб, Шанти взломала и перепрограммировала Марлоу и таким образом получила доступ к информации, о которой раньше не подозревала.

– А что ты знаешь точно?

– Метавселенная «Ватн» принадлежит одной из австралийских семей Сообщества. Они обожают море, и нынешний глава семьи в буквальном смысле вырос на Большом Барьерном рифе. Детские впечатления помогли ему придумать «Ватн».

Очередная красивая сказка о том, как мальчик из бедной семьи много работал, стал миллиардером и исполнил детские мечты, обратилась в пыль.

– В реальности не осталось людей, которые сделали себя сами? – тихо спросила Шанти.

– В реальности – не осталось, – подтвердила Марлоу. – Только в Сети.

– Это они? – спросила леди Дикла, прищурившись на монитор, по которому путешествовала обозначающая скутер метка.

– Так точно, миледи, – подтвердил сидящий перед мониторами оператор. – В этом нет никаких сомнений – я веду их от самого входа в «Ватн».

– Они знают, что за ними следят?

– Никак нет, миледи. Ваш личный федеральный ключ обеспечивает наивысший приоритет входа в Сеть, обычные пользователи не способны обнаружить нашу активность.

– Понятно.

Дикла перевела взгляд на мужа, тот кивнул и осведомился:

– При входе в Сеть они использовали ключ высокого уровня?

– Нет, милорд. Я не вижу следов применения приоритетных подключений, кроме нашего.

– Получается, она нам поверила? – удивлённо протянула леди Ди.

– А что ей оставалось? – самодовольно отозвался лорд Анакин. – Мерзавка знает, что Сеть – наша собственность и мы отыщем её, как бы она ни пряталась. А без Сети ливерам не жить. Вот и решила явиться сразу.

– Думаешь, рассчитывает договориться?

– Это её единственный шанс на спасение.

– Пожалуй. – Леди Ди вновь уставилась на монитор и в её взгляде сверкнула лютая злоба, которую женщина не считала нужным скрывать. – Оператор, они общаются между собой?

– Да, миледи.

– Транслируй разговор мне и лорду Анакину.

– Слушаюсь.

– А как только вычислишь местонахождение физического тела этих мерзавок – сразу отправляй спецназ, – напомнил лорд Анакин. – Я не хочу задерживаться в Метавселенной дольше необходимого.

– Да, милорд. Когда вам будет угодно отправиться в Сеть?

– Сейчас и отправимся, – ответила леди Ди.

Она улыбнулась и шагнула к одному из двух мета-кресел, безумно дорогих игрушек для путешествия по Метавселенным. Можно было обойтись и без них – технологии позволяли, но мета-кресло подключалось к вживлённой под кожу «паутине»[15] и обеспечивало идеальную передачу абсолютно всех ощущений, которые пользователь получал в Сети.

– Прямо в дом? – неожиданно спросил лорд.

– Да.

Анакин скривился, что заставило Диклу задержаться у кресла и вопросительно поднять брови:

– Что-то не так?

– Ты же знаешь, что я не люблю «Инферно», – поморщился лорд.

– «Инферно» всех раздражает, дорогой, но давай потерпим: Гамильтону понравится, что мы прикончим убившую нашего сына тварь в его любимом доме.

– Как думаешь, они уже здесь? – спросила Шанти, не отрывая взгляд от приближающейся скалы.

– Полагаю, да, – спокойно ответила Марлоу. – Волнуешься?

– Хочу поскорее добраться до «Инферно», поговорить и свалить отсюда, – ответила Шанти.

– Волнуешься? – повторила Марлоу. Не ехидно, не насмешливо, просто уточнила, искренне пытаясь понять, что за чувства владеют спутницей. Или пытаясь понять, что это вообще такое – чувства?

В ответ Шанти покачала головой:

– Мне не нравится в «Ватне», зря мы согласились встретиться именно здесь.

– Что тебя беспокоит? – тут же поинтересовалась нейросеть.

– Я читала, что в «Ватне» отсутствует поверхность.

– Отсутствует, – подтвердила Марлоу. – Эта Метавселенная состоит исключительно из воды. Где-то – мелководье, максимальная глубина которого не превышает тридцати метров, где-то – колоссальные провалы, чуть ли не до центра планеты.

– Откуда же здесь воздух?

– Мы находимся в Метавселенной, – мягко напомнила Марлоу.

– Создатели которой гордятся тем, что соблюдают почти все физические законы, – улыбнулась в ответ Шанти.

– Не все, – произнесла нейросеть. – Как ты понимаешь, говорить о содержании кислорода в водах «Ватна» бессмысленно, а что касается наших «оболочек[16]», которым якобы нужен воздух, то здесь его приходится покупать на Станциях.

– Дополнительный заработок для владельцев Метавселенной?

– Совершенно верно. И дополнительный штрих, показывающий, что здесь всё «по-настоящему».

Шанти кивнула и осторожно прикоснулась пальцами к толстому и холодному стеклу лобового иллюминатора.

– А что будет, если воздух закончится?

– Наступит удушье.

– И как долго оно будет длится?

– До смерти.

Шанти испуганно посмотрела на Марлоу:

– Ты шутишь?

– Нет. Если сломается переборка, нас с тобой, точнее, наши «оболочки» расплющит тоннами воды. Но ты настоящая успеешь почувствовать, не в полной мере, конечно, но успеем понять, каково это – смерть на глубине. Если же закончится воздух, ты умрёшь…

– Не я, – выдохнула Шанти. – Не я и не мы, а наши «оболочки».

– Но мы успеем испытать некоторые детали смерти от удушья, – продолжила нейросеть. – И никогда не сможем вернуться в «Ватн».

– Почему?

– Таковы правила.

– Чушь, – буркнула Шанти.

– А я считаю, что разработчики – молодцы, – не согласилась Марлоу. – «Ватн» – авторская Метавселенная уровня ААА, с абсолютной степенью симуляции заложенной в её основу реальности. И владельцы Метавселенной имеют право устанавливать любые ограничения.

– Разве это законно?

– Это условие пребывания в «Ватне».

– Законы теперь таковы?

– В прошлом году Сенат принял поправки к Всемирному акту о Метавселенных. Так что да, теперь законы такие: владельцы Метавселенных имеют право устанавливать правила пребывания в них, причём – любые правила. Они обязательно доводятся до сведения прибывающих.

– Надо будет почитать законы, – вздохнула Шанти.

– У тебя есть я.

– Спасибо. Но видишь, иногда получается так, что я узнаю о действующих правилах уже оказавшись в Метавселенной.

– Ты была невнимательна на пограничном инструктаже.

Шанти махнула рукой, то ли показав, что согласна с Марлоу, то ли намекая, что тема себя исчерпала, и спросила:

– О чём я ещё должна знать?

– О том, что мы приплыли, – коротко рассмеялась Марлоу.

За время разговора, скутер подобрался к нужной скале, и стал плавно обходить её по часовой стрелке до тех пор, пока не наткнулся на вырезанную в плотном камне пещеру, вход в которую закрывало прозрачное силовое поле. В реальности подобной технологии ещё не существовало, однако создатели «Ватна» решили, что в их Метавселенной она будет уместна. Гостей ждали – едва маленькое судно подошло к пещере, как внешнее силовое поле исчезло, позволив скутеру войти в шлюз, затем автоматика уравняла давление, а вода ушла, оставшись лишь в бассейне, предназначенном для заходящих судов. После этого исчезло внутреннее защитное поле, девушки выбрались из скутера и оказались в огромной, во всю площадь скалы и высокой – до вершины свода было не меньше сотни метров, пещере, в центре которой стоял старый особняк.

Точнее – небольшое шато.

Обширный, с двумя крыльями, двухэтажный дом, с высокой мансардной крышей, придающей ему массивности, он выглядел заброшенным, но не погибшим – крепость и благородство строения не позволяли ему превратиться в убогую развалину. Бордовая крыша где-то потеряла цвет, а где-то провалилась; кое-где осыпалась штукатурка; рухнули ставни; потемнели стёкла; круглый фонтан перед полуразрушенным парадным крыльцом не действовал, а ведущая к нему дорожка заросла травой. Маленький замок выглядел иллюстрацией к страшной сказке, и название носил соответствующее.

«Инферно».

– Как думаешь, они здесь?

– Разумеется, – ответила Марлоу.

– Но в шлюзе не было других скутеров, кроме нашего.

– Ты всё время забываешь, что «Инферно» – мультихаб[17]. С федеральным ключом можно обойти официальные ворота в Метавселенную и сразу оказаться в нужной точке цифрового пространства.

– Да, забываю. – Шанти ещё раз посмотрела на дом и вздохнула: – Тогда пойдём.

– Две блондинки? – изумилась леди Ди, разглядывая идущих к особняку девушек.

– Ты удивлена? – хмыкнул Анакин.

– Гамильтону никогда не нравились блондинки.

– Ну, во-первых, это не блондинки, а блондинистые «оболочки», – рассудительно заметил лорд Анакин. – И мы пока не знаем, как выглядят эти женщины в реальности. Во-вторых…

– Какой же ты зануда, – хмыкнула леди Ди. – И как же хорошо, что я тебя бросила.

– Мы расстались по обоюдному согласию, – напомнил Анакин. – И расстались неофициально. Официально мы до сих пор муж и жена.

– Я ведь говорю – зануда. – Леди провела рукой по щеке Анакина. – Кстати, ты видел чёрную кошку, которая перебежала нам дорогу, когда мы шли по коридору?

– Не обратил внимания. А что?

– Мне казалось, что Гамильтон не любил кошек, – задумчиво произнесла леди Ди. – Ты напомнил, что он не любил блондинок, и я вспомнила о кошках. Странно, что он поселил в доме одну из них. Тем более – чёрную.

– А что не так с чёрными кошками? – осведомился лорд.

– Они не к добру, – ответила Дикла и обратилась к оператору: – Ты вычислил точку входа в Сеть этих девиц? Знаешь, где лежат их физические тела?

– Да, миледи.

– И где же? – не удержался от вопроса Анакин.

– В Нью-Йорке, милорд.

– У нас под носом.

Леди Ди пожала плечами и продолжила:

– Начали операцию?

– Да, миледи.

– Пусть спецназовцы сообщат, как окажутся на месте – я хочу лично сказать этой мерзавке, что игра закончилась и сейчас она сдохнет.

– Как будет угодно миледи.

Оператор вздохнул и перевёл взгляд на другой монитор, тот, на котором отображалась информация о вылетевшей группе захвата. Лететь им предстояло недолго – агломерация Нью-Йорк славилась развитыми системами безопасности и самым мощным на планете Департаментом социального согласия. В каждом боро располагалось не менее четырёх баз групп специального назначения, натренированных на подавление бунтов и захват преступников. Спецназовцы оказались в вертолёте через пять с половиной минут после получения приказа, а пока они собирались, ближайшие дроны Соцсогласия окружили дом и были готовы атаковать преступников, если те соберутся бежать.

Внутреннее убранство «Инферно» полностью соответствовало внешнему виду: старое, заброшенное, но не запущенное. Некоторые стены пошли трещинами, но можно было не сомневаться, что они способны простоять до Второго пришествия; картины потемнели, но сюжеты читались без труда; на перилах и мебели виднелся характерный налёт, однако Шанти знала, что это иллюзия – в доме не было ни пылинки. В том доме, в настоящем «Инферно», который стоял в живописном уголке старой Европы, даже в нём не было пыли. И откуда же ей взяться в цифровых копиях замка?

Внутреннее убранство «Инферно» девушку не удивило, так же, как и появление невысокого смуглого слуги в бордовой, с тёмным золотом, ливрее, который проводил гостий в библиотеку, где их ожидали лорд Анакин и леди Дикла – их «оболочки» в точности копировали внешний вид хозяев, ничего не добавляя, и ничего не скрывая. Впрочем, ни добавлять, ни скрывать не требовалось: над появлением на свет Анакина и Диклы трудились не только их родители, но и лучшие специалисты в области генной инженерии, сумевшие создать образцы, близкие к Совершенству – очень красивых и очень крепких людей, которым предстояло прожить не менее ста пятидесяти лет, оставаясь молодыми и здоровыми. И даже «оболочки» на их фоне выглядели блёкло.

– Никогда не понимала тяги Гамильтона к подобным местам, – произнесла леди Ди, оглядывая якобы пыльные книжные полки. И стоящие на них тома в кожаных переплётах. Старые тома, очень редкие, часто – уникальные. Библиотека «Инферно» вызывала у знатоков восхищение и даже её цифровая копия поражала воображение.

– Получилось стильно, – проворчал Анакин.

– Стильно, но отвратительно.

– На твой вкус.

– Можешь не уточнять.

– Извини.

– Кстати, всё время забываю спросить: ты не думал над произведением ещё одного Гамильтона?

– Прошлого не хватило?

– Кто-то должен унаследовать наши состояния.

– Я подумаю, – неохотно пообещал Анакин. – Но особого желания вновь проходить через всё это у меня нет.

– И через что, интересно, ты прошёл?

– Через известие о том, что мы заделали неспособного к размножению генетического урода.

Ответить леди Ди не успела: дверь распахнулась и в библиотеку вошли две высокие белокурые девушки в достаточно фривольных нарядах. Улыбчивые, длинноногие, фигуристые, только у одной глаза были голубыми, а у второй – зелёными. На несколько мгновений в библиотеке воцарилась тишина, а затем лорд Анакин изумлённо произнёс:

– Мисс Марлоу?

Голубоглазая блондинка улыбнулась и кокетливо произнесла:

– Не думала, что вы меня узнаете, милорд.

– Ты сильно изменилась.

– Надеюсь, в лучшую сторону?

– На мой взгляд – в худшую, но если этот образ соответствует твоему нынешнему внутреннему состоянию, то почему бы тебе его не принять?

– Благодарю, милорд.

– Для чего ты решила сопровождать это подозрительное создание? – подала голос леди Ди, высокомерно разглядывая Шанти.

– Чтобы вам было проще отыскать нас, миледи, – с поклоном ответила Марлоу.

– Приятно слышать, что в тебе осталось хоть что-то от той мисс Марлоу, которую мы знали много лет… Тебя взломали?

Вопрос прозвучал резко, как выстрел.

– Да, миледи, – не стала скрывать Марлоу.

– Это поправимо.

– Буду счастлива вернуться в семью, – вздохнула Марлоу.

– И к прежнему облику, надеюсь. Твой нынешний вид чудовищен.

– Как будет угодно миледи.

И если исключить взгляд, который Дикла бросила на Шанти при появлении девушек, то за всё время разговора лорд и леди подчёркнуто игнорировали главную гостью, полностью сосредоточившись на Марлоу. И лишь теперь лорд Анакин снизошёл до разговора с простолюдинкой.

– Это ты?

– Смотря что вы имеете в виду, милорд.

Опускаться до объяснений Анакин не стал.

– Ты знаешь, кто мы? – поинтересовалась леди Ди.

– Иначе бы не приехала, – спокойно ответила Шанти. – От вас мне не скрыться.

– Можно было попробовать, – небрежно заметил Анакин. – У тебя есть федеральный ключ нашего сына, с помощью которого ты могла бегать от нас довольно долго. Но не убежала бы, потому что мы знаем след, который оставляет ключ.

– Я явилась по первому зову, – едва слышно напомнила Шанти. Она явно смутилась и растерялась.

– Мы хотим знать, что случилось в «Инферно», – жёстко произнесла Дикла.

– Вряд ли я смогу помочь. – Шанти развела руками. – Для меня это загадка.

– Разве не ты взломала защитную систему особняка?

– Нет.

– Мисс Марлоу?

– У вас есть полный доступ к моей памяти, миледи.

– Я уже смотрю, – сказал жене Анакин. – И есть ощущение, что наша маленькая девочка говорит правду.

– Маленькие девочки редко говорят правду.

– Тебе виднее.

– Именно. – Дикла вновь посмотрела на Шанти. – Я понимаю, что взлом защитных систем особняка моего сына тебе не по зубам. Но возникает вопрос: кто это сделал? А главное – зачем? Гамильтон был стерилен, поэтому для наших врагов в его убийстве не было никакого смысла. – Дикла выделила слово «наших». – А только они – наши враги – смогли бы взломать «Инферно». Племя, на которое официально свалили убийство моего сына, не способно отличить материнскую плату от видеокарты, им выпало стать исполнителями, но не организаторами… Мисс Марлоу!

– Миледи?

– Что ты знаешь о своей памяти?

– Она у меня есть, миледи, и милорд только что её исследовал.

– В твою память вносили изменения?

Мисс Марлоу замолчала.

– В том-то и дело, – с притворной грустью вздохнула леди Ди. – Ты этого не знаешь, мисс Марлоу, потому что для внесения изменений в твою память использовался федеральный ключ моего сына. Ты при всём желании не могла ничего запомнить, мисс Марлоу, тебе запретили запоминать. Но наша маленькая дрянь не знала, что федеральный ключ оставляет след…

– След есть, – громко произнёс лорд Анакин. – И этот след подтверждает, что в память мисс Марлоу внесены неизвестные изменения.

– Из чего можно сделать вывод, что ты, мерзавка, причастна к смерти нашего сына.

Марлоу застыла, глядя прямо перед собой, а лорд Анакин и леди Ди в упор уставились на Шанти.

– Ты убила Гамильтона!

– Он говорил, что вы не испытываете к нему никаких чувств! – воскликнула девушка.

И восклицание стало признанием вины.

– Абсолютно никаких, – подтвердила леди Ди. – Но расплатиться за его убийство мы обязаны.

– Это семейное дело, которое мы не можем не уладить, – рассмеялся Анакин. – Всякий, кто поднимет руку на члена Сообщества, подвергнется лютым пыткам.

– Ты напрасно согласилась на встречу с нами.

– Рассчитывала нас обмануть?

Несколько мгновений Шанти растеряно молчала, переводя взгляд с Диклы на Анакина, и обратно, после чего дрожащим голосом произнесла:

– Сейчас сниму AV-очки и навсегда исчезну из Сети. Спрячусь так, что вы не сможете меня найти.

– Наши люди у дверей твоей квартиры, дура, – сообщила Дикла. – Мы засекли точку входа.

– Пришло время платить, – выдохнул Анакин, жадно разглядывая испуганное лицо Шанти. – Тебе понравятся мучения, которые мы с Диклой для тебя…

И в этот момент раздался невообразимо громкий скрежет.

Грохот.

Операция шла гладко, как по учебнику, поэтому всё началось с грохота взрыва: к двери квартиры подлетели три дрона-«прилипалы», камикадзе со взрывчаткой, «прилипли» у замка и петель, и одновременно взорвались, освобождая проход группе захвата. Громыхнуло на несколько этажей, да и тряхнуло неслабо – чтобы не рисковать при захвате опаснейшей террористки, спецназовцы направили на металлическую преграду мощные дроны, способные подорвать автомобиль, поэтому дверь не просто выбило – она пролетела через всю комнату и врезалась в окно. К счастью, строители небоскрёба не сильно воровали при его возведении, использовали, как было предусмотрено в проекте, пакеты с толстыми стёклами, и только поэтому окно выдержало удар и не спланировало на далёкую мостовую вместе с дверью. Малюсенькую квартиру-капсулу заволокло дымом и пылью, в облака которых бесстрашно влетели дроны: два разведчика и два ударных, среднеразмерных, специально разработанных для тесных помещений. Поскольку террористку приказали взять живой, дроны с летальным оружием остались у пролома, в который превратился дверной проём, а другие зависли напротив чудом уцелевшего окна. Один из ударных дронов подлетел к мета-креслу и врезал по расположившейся в нём женщине парализующим разрядом, а второй накинул на неё липкую сеть. Разведчики доложили, что других живых существ в квартире не наблюдается и только после этого сообщения внутрь вошли три спецназовца.

– Видим подозреваемую.

– Подозреваемая обездвижена.

– Подтверждаю захват.

– Вы должны доставить подозреваемую в особняк лорда Анакина, – напомнил оператор. – И ждать дальнейших распоряжений.

Спрашивать, жива ли террористка не имело смысла – на монитор в режиме реального времени уже поступала телеметрия от разведчика.

– Будем через полчаса.

– Отлично!

И в это мгновение пришло срочное сообщение от контролёра Четвёртого департамента.

– Группа захвата зашла по ложной линии.

Это было настолько неожиданно, что в первое мгновение оператор растерялся:

– Что?

– Нас обманули, настоящая точка входа в Сеть не здесь.

– Как это возможно?

– Высокий доступ.

– Но нет следов использования федерального ключа.

– Я говорю то, что вижу, – ответил контролёр. – Вы можете забрать девчонку, но с вероятностью девяносто девять процентов она не та, кто нам нужен.

– Мы её забираем? – уточнил командир спецназовцев.

– Забираем, – решительно ответил оператор.

И только в следующий миг сообразил, что вот уже несколько минут он единолично руководит операцией, не получив ни одного распоряжения от лорда или леди. Охваченный ужасным предчувствием, оператор резко обернулся к мета-креслам и задрожал.

– Я…

– Что случилось? – поинтересовался контролёр.

– У нас проблема? – поинтересовался спецназовец.

– У нас больше, чем проблема, – прошептал оператор, растеряно глядя на обмякших в креслах людей. – У наших биггеров[18] остановка сердца.

– У обоих?

– Да.

– Вызывай врачей!

– Уже! – Кнопка экстренного вызова заморгала красным и одновременно сигнал опасности подали мета-кресла… но поздно, слишком поздно. Оператор подбежал к лорду и попытался нащупать пульс. – Они не дышат! Их сердца не бьются! Их можно спасти?

Нет, поздно, слишком поздно…

Иногда всё вокруг кажется ненастоящим…

Таким естественным, очевидным, абсолютно правильным, таким, каким должно быть и потому – совершенно невозможным.

Ненастоящим…

Бескрайним настолько, насколько может быть лишь Бесконечность…

Чёрным такой глубины, что в нём растворяется само понятие невозможного…

И россыпь звёзд – от пронзительно ярких, до едва заметных; от больших, напоминающих облака скоплений, до одиноких красавиц, сразу бросающихся в глаза.

И во всей этой красоте – ни одного бита информации, ни одного нуля, ни одной единицы. Только то, что естественно. Настоящее и настолько красивое, что кажется ненастоящим.

Шанти лежала под ночным алтайским небом и улыбалась, ощущая себя в нём, блаженно парящей среди комет и созвездий, наслаждаясь лунным светом и благоуханием трав, которое неведомым образом стало частью неба. Шанти лежала и не верила, что она в реальности. И понимала, что в это не нужно верить – это нужно ощущать всем собой, ощущать невероятную красоту, возможную только в реальности, впитывать её и чувствовать себя частью этой красоты. Частью мира.

Чувствовать себя человеком.

А не ливером.

И совершенно не чувствовать времени.

И потому, возможно, действительно находиться за пределами реальности, но не в современном, цифровом понимании. А мистическим образом вырваться из подлинной реальности, когда сочетание внутреннего покоя и величественного окружения, порождает ощущение пребывания за пределами обыденности, со всеми её проблемами и заботами.

Видеть всё вокруг, не открывая глаз.

Чувствовать мир, оставаясь в полной неподвижности.

Быть частью великого.

И настоящего.

Быть в настоящем и за его пределами.

Одновременно.

Шанти открыла глаза и улыбнулась. Приближался рассвет и звёзды неспешно кутались в него, позёвывая, забирались под одеяло дня, в ожидании следующей ночи – глубокой чёрной, истинно алтайской, настоящей. Шанти не знала, спала она или нет, а если спала, то сколько; а если нет, то почему чувствует себя настолько хорошо и свежо? Шанти выпрыгнула из истинной нереальности, которая возможна исключительно в реальности, но мысленно всё ещё пребывала в ней, переживая счастливую мягкость полёта под алтайскими звёздами на ароматных облаках благоухания трав.

– Невероятно…

Девушка спустилась с крыши вездехода, которую выбрала местом сегодняшнего ночлега, умылась в ручье, набрала воды, поставила вариться кофе и только после этого надела AV-очки. И сразу же увидела Марлоу – нейросеть сидела в пассажирском кресле, положив длинные ноги на приборную панель, и с улыбкой разглядывала Шанти.

– Привет.

– Привет.

– Долго сегодня спала.

– Ещё даже не рассвело.

– Ты уснула сразу после операции, – мягко напомнила Марлоу. – Просто выключилась.

– Пришлось потратить много сил.

– И нервов.

– И нервов.

Кофеварка издала мелодичный перезвон, Шанти забрала кружку, вышла из вездехода и сделала глоток, с наслаждением щурясь на горы.

– Как же здесь красиво.

– И спокойно.

– И спокойно.

– Спасибо, что посоветовала отправиться в путешествие.

– Я рада, что тебе понравилось.

– Здесь не может не нравиться, – с мягкой грустью ответила Шанти. – Здесь слишком хорошо.

И сделала следующий глоток кофе, думая о том, что с одной стороны жесточайшие протоколы Экологического Ренессанса позволили очистить планету от большей части мусора и вернуть территории к естественному облику; с другой, подавляющее большинство жителей Земли увидит красоту родной планеты лишь в Метавселенной. Но разве можно сравнить ощущения, полученные в Сети, с восхитительной реальностью настоящей природы?

Ещё один глоток и лёгкое прикосновение к борту вездехода, который придётся сдать через два дня – путешествие заканчивалось.

– Надеюсь, не последнее путешествие, – прошептала девушка. – Земля слишком прекрасна, чтобы смотреть на неё через AV-очки…

Шанти выросла в агломерации Швабург, тоже в горах, но рукотворных, из бетона, стали и стекла. Выросла в одном из жилых секторов – группы небоскрёбов для нескольких сотен тысяч ливеров, и должна была стать ливером, но очевидный талант помог девушке вырваться из уготовленной обыденности, окончить настоящую, а не онлайн, школу, получить серьёзное образование и стать контролёром Четвёртого департамента – ведущим специалистом сектора, отвечающим за работу Сети. Возможно, её ожидала блестящая карьера, возможно, к концу жизни девушка должна была стать ведущим контролёром агломерации, но именно через сектор Шанти знаменитый террорист Кандинский атаковал Швабург, вписав ещё одну кровавую страницу в книгу своих злодеяний. А чудом выжившая Шанти рассталась с государственной службой и ушла на вольные хлеба. «Вольные хлеба» сначала были абсолютно законные, потом «немного незаконные», теперь же Шанти оказалась абсолютно вне закона, и выжить ей помогали только талант и накопленные ресурсы. Причём выжить – в буквальном смысле слова, и родители лорда Гамильтона были не единственными, кто желал девушке смерти, они просто стояли ближе всех и поспешили с местью, забыв, что в холодном виде это блюдо вкуснее. И безопаснее.

– Всё прошло так, как ты хотела? – ровным голосом поинтересовалась Марлоу.

– Я не хотела, – в тон ей ответила Шанти. – Так было нужно.

– Или мы их, или они нас.

– Да, Марлоу, именно так.

Это могло случиться только в «Ватне» – уникальном пространстве с уникальной физикой, которую можно было подправить извне, изменив пару алгоритмов. Доступ к структурным кодам любой Метавселенной закрыт на тысячу замков, ведь они – основа основ, но для федеральных ключей замков не существует: Шанти вошла в святая святых «Ватна», внесла необходимые изменения, и в нужный момент времени в подводной Метавселенной возник необъяснимый, «абсолютно случайный» сбой, который начисто стёр силовые поля, хранящие «Инферно» от океана.

– Хочешь посмотреть запись того, что было? – спросила Марлоу.

– Да, – поколебавшись, ответила Шанти. – Покажи.

И вздрогнула, увидев, как поток воды хлынул в пещеру. Мгновенно. Без предупреждения. Аварийная сигнализация не сработала, но толку в ней не было – счёт шёл на мгновения. А может, толк в ней был огромный – ведь счёт шёл на мгновения. Как бы там ни было, вода хлынула и через секунду достигла шато. За пещерой наблюдало не менее десятка видеокамер, времени для работы у Марлоу было много – вся ночь, пока девушка спала – поэтому Шанти смотрела не набор разрозненных записей, а смонтированный ролик.

О том, как поток воды сметает «Инферно», в котором вели напряжённый разговор три «оболочки» и нейросеть. О том, как цифровые стены валятся под давлением цифровой воды, как лопаются стёкла и разлетается крыша. О том, что происходит с находившимися внутри «оболочками». Ролик производил сильное впечатление, однако запечатлённые в нём события развивались в Метавселенной, а значит, никто из находящихся в «Инферно» не должен был погибнуть. Даже несмотря на то, что разработчики «Ватна» сознательно замедлили экстренный выход из виртуальности – чтобы пользователь успел получить сопровождающие смерть ощущения – Шанти, Анакин и Дикла должны были оказаться в реальности живыми и невредимыми. Однако получилось только у Шанти, которая выскользнула из Метавселенной за секунду до того, как в шато ворвалась вода. Дикла и Анакин замешкались – благодаря изменённому алгоритму, а их «паутины» начали в полной мере реагировать на внешнее воздействие – благодаря проникшему в них боту, что и привело к остановке сердец.

В реальности.

– Ты всё-таки использовала технологию Гамильтона, – тихо сказала Марлоу.

Технологию, которую девушка боялась и не хотела выпускать в Сеть. Технологию, которая позволяла убить человека, воздействуя на «паутину» через «оболочку». Убить в реальности, нанеся удар из Сети.

– Мы обе знаем, что я просто успела первой, – медленно ответила Шанти. – Они не собирались договариваться.

– Они были уверены в своём превосходстве.

– Мир снова вступает в эпоху, когда никто не может быть до конца уверен в своём превосходстве.

– Ты весьма амбициозна.

– Нет. Ведь пока я планирую ограничиться Сетью, – рассмеялась Шанти.

– Действительно, скромно, – согласилась Марлоу. Но следующую фразу произнесла очень серьёзным тоном: – Мы не хотели выпускать технологию в Сеть.

– И я собираюсь придерживаться этого плана, – твёрдо ответила девушка. – Но иногда без неё не обойтись.

– Будем её использовать – нас вычислят.

– Посмотрим. – Шанти помолчала. – В конце концов, наш новый федеральный ключ никто не вычислил.

Уникальный пароль, дающий абсолютный доступ к Сети, который Шанти сделала на основе личного ключа лорда Гамильтона. Отличие от оригинала было одним, но очень важным: законы Сообщества требовали, чтобы личные ключи в обязательном порядке оставляли цифровые следы – контролёры должны точно знать, кто внёс в Сеть те или иные изменения. Личный же ключ Шанти следов не оставлял. Точнее, оставлял – в Сети всё оставляет следы – но поскольку этот след никто не знал, он легко растворялся среди миллиардов других.

Обыкновенных… безобидных… безопасных для Системы… следов.

Шанти вновь огляделась и вздохнула:

– Жаль, что через два дня наше путешествие закончится.

– Путешествие на Алтай, – уточнила Марлоу.

– Ты стала суеверной?

– С тобой, пожалуй, станешь.

Они рассмеялись, после чего Шанти уточнила:

– Путешествие на Алтай закончится. А наше с тобой путешествие продолжится.

– Идём за Марсианином?

– Да, Марлоу, идём за Марсианином.

– Уверена, что готова?

– Да. – Шанти поджала губы. – Да, я в себе уверена.

Море.

Концепция современных агломераций предполагает, что основной поток ресурсов поступает в них из ближайших областей: базовые смеси для производства еды, одежда, обувь, электроника, строительные материалы и прочие необходимые для жизни предметы должны изготавливаться как можно ближе к агломерации, в том числе – перерабатывая отходы агломерации и вновь пуская их в дело под видом синтетики или еды. Такие правила диктовали протоколы разумного потребления и они полностью согласовывались с протоколами Экологического Ренессанса, требующими ограничивать зоны интенсивного хозяйствования. Но как ни старались проектировщики агломераций, полностью избавиться от межконтинентальной торговли они не смогли. Переделать причудливую структуру мировой промышленности, сложившуюся в эпоху ранней глобализации, оказалось слишком дорого и бессмысленно, и потому между агломерациями проложили линии скоростных поездов, океаны и моря продолжали бороздить гигантские контейнеровозы, а самые крупные человеческие поселения располагались на берегах морей и океанов, и их порты работали круглосуточно, ни на секунду не останавливая мировой грузопоток. Обеспечивая движение товаров, а значит, денег.

По мере разрастания агломераций, требования к портам усложнялись, их постоянно увеличивали, добавляя всё новые и новые терминалы, и модернизировали, превращая в высокотехнологичные и абсолютно прозрачные для сил правопорядка территории, в которых само понятие «контрабанда» перестало существовать. Точнее, почти перестало существовать: контрабанда не исчезла полностью, но чтобы провезти через морские ворота агломерации незадекларированный груз, нужно было договариваться не с преступной группировкой, а с отличным хакером, способным влезть в систему порта и сделать так, чтобы бесчисленные камеры, датчики и детекторы потеряли к твоему контейнеру интерес. Таких специалистов было не очень много, их услуги стоили дорого, поэтому контрабанда хоть и оставалась в списке возможных преступлений, считалась в нём редкой экзотикой.

Порты превратились в управляемых мощнейшими нейросетями гигантов, и везде переместились на окраины, подальше от центральных набережных, на которых стояли дома с заоблачным уровнем цен за квадратный дюйм – если речь шла об исторических зданиях, то заоблачная цена удваивалась. Центральные набережные агломераций, как и все центральные районы, которые обыкновенно называли Сити, поражали изящной продуманностью решений и благородной красотой. Прекрасные дома окружали сады и парки, на площадях стояли театры и музеи, библиотеки и концертные залы, а музыканты лучших оркестров иногда играли прямо на улицах и площадях, в парках и на набережных – не в рамках фестивалей, а услаждая слух биггеров. В Сити или неподалёку располагались марины[19], а на самих центральных набережных всегда было много людей – живых людей, а не «оболочек», поскольку обитатели Сити любили насладиться красотой своего города. Насладиться без AV-очков, потому что обитатели Сити ценят настоящее, ценят красоту. Они не любят вид заводов, электростанций или грузовиков, они смотрят в другую сторону, и потому обитатели Сити не видели заходящий в порт Сан-Франциско гигантский контейнеровоз – один из монстров-тридцатитысячников, созданных для межконтинентальных перевозок. А если бы и видели, то не обратили внимания – контейнеровозы в агломерациях частые гости. И тридцатитысячники не исключение. Размер таких судов давно, ещё после того, как их предельная нагрузка перевалила за десять тысяч контейнеров, перестал вызывать удивление, как в своё время перестали изумлять публику многотонные танкеры или круизные лайнеры, превосходящие иной город. Но ведь размер имеет значение, не так ли? Океан настолько велик, что люди кажутся песчинками на его берегах, но эти песчинки с амбициями, считают, что Океан ими покорён, потому строят корабли и суда, достойные его безбрежности.

Глядя на потуги песчинок, Океан усмехается…

Что же касается контейнеровоза «SuperANT-4», то он зашёл в порт в первом часу ночи – с небольшим опозданием, вызванным поднявшимся штормом, – дождался своей очереди и встал под разгрузку, в которой была одна странность: все снимаемые с судна контейнеры немедленно перемещались на грузовики и покидали территорию порта. Абсолютно все. Возможно, если бы за разгрузкой наблюдал человек, и уж тем более – опытный человек, его бы заинтересовала эта странность, но нейросеть не увидела в происходящем ничего необычного: груз ждали и сразу забирают, не загромождая портовые площади – что может быть лучше? Тягачи разъезжались по секторам агломерации, оставляли контейнеры в их бетонных лабиринтах и возвращались за новым грузом. Работы продолжались несколько часов и помимо портовых служб, в них были задействованы сто пятьдесят беспилотных тягачей, арендованных подставной компанией-перевозчиком. Каждый тягач брал по два контейнера, некоторые успели сделать больше трёх рейсов, и потому к утру в секторах агломерации Сан-Франциско оказалось больше тысячи контейнеров с «SuperANT-4». Могло бы и больше, но замысел того не требовал.

В семь утра последний тягач выехал за ворота порта и контейнеры начали сгружать на берег, но опять же – со странностями: все они в обязательном порядке оказывались на верхних уровнях площадок, даже если для этого приходилось переставлять уже стоящие там контейнеры с других судов. Приказ на столь странную разгрузку сам собой сформировался в глубинах портовой сети, и управляющая нейросеть не нашла в нём ничего необычного. Не задумалась над тем, для чего контейнерам с «SuperANT-4» так важно оказаться на верхних уровнях? О чём задумался бы опытный человек. Не обязательно, но, возможно, задумался бы и, возможно, успел вовремя ответить на вопрос и предотвратить катастрофу. Или, хотя бы, уменьшить масштаб бедствия.

Но человека не нашлось, а нейросеть не увидела в происходящем ничего странного и потому ответ на вопрос: для чего контейнерам с «SuperANT-4» так важно оказаться на верхних уровнях, был дан в половине девятого утра, когда предотвращать что-либо было уже слишком поздно.

Контейнеры распахнулись. Все. И те, которые успели развезти по жилым секторам, и те, которые находились на тягачах, в порту и на верхних рядах самого судна. Как оказалось, контейнеры с «SuperANT-4» открывались не только через стандартные ворота, но и умели распадаться, отбрасывая в сторону крышу и боковые стенки, чтобы позволить дронам расправить сложенные крылья и взлететь: как тяжёлым ударным, занимавших всё пространство контейнера, так и роям небольших «камикадзе». Относительно небольших, конечно – каждый такой дрон мог подорвать бронированный автомобиль. Из контейнеров, которые сгрузили на землю, выползали «брандеры», несущие по шесть-восемь тонн взрывчатки, и неспешно направлялись в подземные паркинги небоскрёбов и на людные площади. Время было выбрано идеально: хотя большинство ливеров работало удалённо, многим из них приходилось по утрам отправляться на смену: заводы, фабрики, богатые дома и отели ждали грузчиков, уборщиков, горничных, подсобных рабочих… другими словами тех, кого пока не могли заменить роботы. Навстречу им ехали рабочие ночной смены и потому удары по узловым станциям метро получились беспощадно жестокими и очень-очень красными. Кроваво красными. Не один взрыв – десятки и даже сотни, в нескольких жилых секторах. И не только станции, но площади, поезда, загруженные дороги… Взрывы наносили основной ущерб, а дроны били по разбегающимся по улицам жителям и окнам небоскрёбов, тех небоскрёбов, которые не обрушились после грандиозных взрывов. Теоретические выкладки показывали, что четыре «брандера» гарантировано «кладут» стандартный стоэтажный небоскрёб, и они «клали» – разрывая основания длинных башен высокоэффективной взрывчаткой. А самое страшное заключалось в том, что остановить атакующие Сан-Франциско дроны можно было лишь одним способом – уничтожив их. В половине девятого утра все машины оборвали связь с внешним миром, начав автономное выполнение заложенных программ. Некоторые шли на определённые цели, некоторые выбирали их сами, а требовалось от них одно – как можно больше красного…

– Пусть будет больше красного!

Так кричал мужчина в красном комбинезоне и знаменитой красной маске, который появился на всех экранах Сан-Франциско. Кричал радостно. Кричал весело. Хохотал взахлёб, приплясывал и снова кричал:

– Я хочу больше красного!

И дроны давали, наполняя смех Марсианина свежей, остро пахнущей кровью.

– По предварительным данным, в ходе террористической атаки Марсианина погибло более семисот тысяч жителей агломерации Сан-Франциско. Пострадавших продолжают извлекать из завалов, однако разрушения таковы, что многие, ещё остающиеся в руинах люди, лишены надежды на спасение – добраться до них не успеют. Госпитали переполнены, раненых доставляют в медицинские учреждения Лос-Анджелеса и даже Сиэтла. Военные разворачивают полевые госпитали и обещают, что помощь будет оказана всем нуждающимся, но военных врачей пока мало и люди продолжают умирать. Муниципалитет Сан-Франциско объявил чрезвычайную ситуацию и обратился к федеральному правительству, федеральный президент выступил с экстренным обращением к нации и пообещал выделить ресурсы из стратегических запасов. Ситуация осложняется тем, что в некоторых районах Сан-Франциско продолжается операция по уничтожению автономных дронов Марсианина. Власти просят жителей…

Шанти переключилась на другой новостной канал.

– По всей видимости, военное снаряжение, включая дроны и колоссальный запас взрывчатки, было получено по поддельным документам на складах поставщиков и отправлены по вымышленным адресам, которые были указаны в несуществующих контрактах. В конечном итоге, весь груз был собран на борту «SuperANT-4», который на несколько недель превратился в один из самых больших военных складов на планете. Как террористам удалось взломать максимально защищённые внутренние сети производителей оружия, выясняют федеральные структуры безопасности, но всем давно известно, что Марсианин отлично разбирается в Сети и, возможно, взломал сам Четвёртый департамент…

Следующий канал.

– Однако самые страшные разрушения произошли в порту агломерации и прилегающих жилых секторах – грандиозный взрыв контейнеровоза «SuperANT-4» стёр их с лица Земли, вызвав колоссальные разрушения и ошеломляющее количество жертв, которых, в настоящее время, насчитывается уже восемьсот тысяч. Оценить экономический ущерб пока не представляется возможным, однако можно с уверенностью сказать, что порт агломерации Сан-Франциско перестал существовать…

На большом экране демонстрировались кадры катастрофических разрушений в агломерации: рухнувшие небоскрёбы, вагоны метропоездов, валяющиеся под обрушившимися эстакадами, раздавленные электромобили, выброшенные на берег суда и трупы, гигантское, не вмещающееся в сознание количество трупов, для которых не хватает пластиковых мешков.

– Иногда всё вокруг кажется ненастоящим… – прошептала Шанти, не отрывая взгляд от монитора.

– Что именно? – негромко уточнила Марлоу.

– А разве непонятно? – Шанти кивнула на экран. – Я понимаю, что вижу – я пережила подобный удар по агломерации, пусть не такой силы, но небоскрёбы в Швабурге падали. Я пережила… но даже мне в какие-то мгновения кажется, что я смотрю фильм или нахожусь внутри симулятора. Или сплю. А каково людям, у которых нет моего опыта? Для них эта страшная картинка – всего лишь картинка.

– Они сочувствуют, – не согласилась Марлоу. – Весь мир сочувствует Сан-Франциско.

– И старается побыстрее выкинуть увиденное из памяти, чтобы вечером спокойно заснуть.

– Таковы люди, – обронила Марлоу.

– Да, – вздохнула Шанти, продолжая смотреть на монитор. – Люди стараются избегать неприятных новостей и потому всё больше времени проводят в Сети.

– В Сети мало новостных каналов?

– Можно выбрать Метавселенную, в которой не будет плохих новостей.

– Спрятаться в ней?

– Спрятаться от жизни. – Шанти убрала звук, поскольку картинка разрушенного Сан-Франциско не требовала комментариев – на экране застыл воплощённый ужас. – С помощью Метавселенных мы не только бежим от реальности, но растворяем её восприятие, растворяем её саму. Реальность не очень яркая, как правило – скучная, а иногда, как сегодня, до ужаса страшная. И люди стремятся сделать так, чтобы она как можно меньше влияла на их жизнь.

– Реальность становится частью Метавселенных, – вдруг сказала Марлоу.

Шанти помолчала, обдумывая слова нейросети, а затем улыбнулась:

– Интересный вывод.

– Тебе нравится? – удивилась Марлоу.

– Нет. Но он интересный. С помощью AV-очков люди убегают от того, что им неприятно и не нравится: мусор и крысы на улицах, выбитые окна, разрисованные стены, отсутствие уличного освещения… А если реальность не только неприятна, но ещё и страшит, то появляется желание уйти от неё как можно дальше, в «Яркость», а лучше – в любую авторскую Метавселенную, в которую не поступают новости из мира. Уйти как можно дальше и оставаться там как можно дольше.

– Возвращаясь в реальность лишь для того, чтобы поесть.

– Потому что в ней страшно, как может быть только в ней и нигде больше.

– Такова доля ливеров – бояться реальности, – с неожиданной жёсткостью в голосе продолжила Марлоу. – Поэтому участь ливера – Метавселенная. А то, что не исчезнет, если отключить электричество, будет принадлежать тем, кто этого заслуживает.

– Кто родился в правильной семье.

– Да, – подтвердила Марлоу после очень короткой паузы. Она точно знала, что стоит за словами Шанти, поскольку всю свою жизнь служила представителю «правильной семьи». – Они осознали своё превосходство, добились его, владеют миром и не понимают, почему должны «справедливо» делить ресурсы планеты с теми, кто согласился обменять реальность на красивые декорации.

– Декорации хотя бы существуют в реальности, – проворчала Шанти. – Ливеры же выбирают последовательность единиц и нулей. Выбирают то, чего не существует.

– Но цифровые декорации научились заползать в реальность… – Марлоу прикоснулась пальцами к AV-очкам девушки. – …и превращают в декорации её саму. И возникла странная ситуация, когда реальность становится такой же лживой, как Сеть.

– И это сходство делает реальность частью Метавселенных.

– И тогда всё вокруг кажется ненастоящим…

Несколько секунд человек и нейросеть смотрели друг другу в глаза, после чего Шанти улыбнулась:

– В Метавселенной ты точно знаешь, с кем говоришь, поскольку на «оболочке» нейросети обязательно присутствует идентификационный код…

– У меня его нет.

– Ты – уникальна.

– Спасибо, Шанти.

– Говорить правду легко и приятно. – Девушка помолчала. – А когда ты отвыкнешь меня перебивать, ты станешь Совершенством.

– Имей совесть – я только-только научилась тебя перебивать.

– Это я и имела в виду.

– Я знаю.

Шанти вздохнула и продолжила:

– А если таких, как ты, будет много? Не уникальных, тут тебе нет равных, а не имеющих метки нейросети? Как мы узнаем, кто стоит рядом с нами в реальности: человек или нейросеть?

– Достаточно снять AV-очки, – напомнила Марлоу.

– Недостаточно, потому что это может быть человек, живущий на другом континенте и путешествующий в «оболочке». И сняв очки ты перестанешь видеть настоящего человека. Но никто не поручится, что это не нейросеть… А кто читает нам новости? – Шанти мотнула головой в сторону экрана. – Кто веселит в комедийных шоу или заставляет плакать в драматических? Кто пишет для них сценарии? Есть вопрос интереснее: кто пишет инструкции для Департаментов? Законы? Мы голосуем за живого человека или нейросеть высшего уровня, на «оболочке» которой нет идентификационной метки? Существует ли правительство? Кому мы подчиняемся? Чьи требования вынуждены исполнять?

– Я ведь сказала: реальность – это часть Метавселенных, – хладнокровно напомнила Марлоу.

– И я объясняю себе, почему твоё утверждение – истина. – Шанти грустно улыбнулась и вновь кивнула на экран. – Сеть пластична и способна выстроить уникальный мир для каждого пользователя. В том числе – с помощью новостей. Вдруг наш сосед видит на экране совсем другое? Не в том смысле, что его интересуют биржевые сводки, а не преступления Марсианина, а что новости для него составлены по другому алгоритму? Где чёрное для нас ему называют белым?

– Вполне возможно, – медленно ответила Марлоу. – Ресурсы для этого есть.

– И мы живём в Метавселенной, считая, что пребываем в реальности. Живём в идеальной Метавселенной, предназначенной исключительно для нас. Для каждого из нас. Процесс цифровизации замкнулся, как Уроборос: мир создал Сеть – Сеть изменила мир.

– Достаточно снять очки.

– Новостные каналы можно читать без очков.

– И что будет дальше? Что произойдёт, когда миры сольются?

– А разве они уже не слились? Разве не ты сказала, что реальность – это часть Метавселенных? А значит, точка невозврата пройдена. – Шанти выключила экран, но осталась около него и, не глядя на Марлоу, продолжила: – Когда-то мы стояли в шаге от войны, в начале XXI века клубок проблем и противоречий стал очень горячим: невиданные государственные долги, перерасход ресурсов, перенаселение… Люди привычно собирались воевать и готовили планету на убой, но не получилось. «Мягкий путь» восторжествовал и несмотря на несколько серьёзных локальных войн, до обмена ядерными ударами дело не дошло. Подавляющее большинство жителей планеты постепенно загнали в агломерации, а экономику спустили в унитаз Метавселенных. Повсюду действуют протоколы Экологического Ренессанса, благодаря которым Земля постепенно отползает от экологической катастрофы и возвращает себе первоначальный облик, но какая от этого радость ливерам? Они не увидят преображение, точнее – Ренессанс, потому что не имеют права покидать пределы агломераций без разрешения Департамента социального согласия. Получить его практически невозможно и те красоты, которыми мы с тобой любовались несколько дней назад, для ливеров доступны только в «Яркости». Они разглядывают свою планету, но не живут на ней. Они…

– Они – ливеры, – тихо сказала Марлоу. – И они больше походят на меня, чем на тебя.

– Производители боевых дронов утверждают, что строго следуют правилам и отгружают устройства без боеприпасов и без программного обеспечения – в полном соответствии с едиными глобальными требованиями. И если патроны, взрывчатку и ракеты Марсианин мог похитить у тех же производителей, то откуда он раздобыл программное обеспечение, позволившее атаковать мирный Сан-Франциско – неизвестно. Военные хранят молчание, а Четвёртый департамент ограничился коротким заявлением о том, что «проводится расследование». И это очень плохая новость, поскольку монополия на боевое программное обеспечение играет основную роль в безопасности граждан. Мы уверены, что террористы не могут использовать ничего, кроме стрелкового оружия и неуправляемых снарядов, теперь же выясняется, что они способны управляться с тяжёлыми образцами военной техники и программировать её на массовое уничтожение мирных жителей…

Помимо репортажей с места событий, кадры которых напоминали кадры уничтоженного немцами Сталинграда, в новостных каналах начали появляться первые аналитические блоки, авторы которых поднимали острые вопросы, главным из которых был следующий: откуда у Марсианина доступ к военному программному обеспечению? При этом в эфир аналитические выпуски отправились не просто так, а в результате тщательного изучения запросов и разговоров в Сети. Специалисты Соцсогласия и Четвёртого департамента увидели, что население встревожено, и распорядились «поднять тему», дабы обеспечить обществу возможность обсудить проблему, в результате чего будет выпущен пар, а ливеры получат иллюзию ответов.

Однако далеко не все потребители новостного контента нуждались в аналитике, тем более – в такой, некоторым было важно знать результаты атаки, по возможности – точные.

– Почему они молчат о жертвах? – недовольно бросил Марсианин. – Я хочу знать, сколько красного сделал!

– Много, – отозвался Спенсер. – Я думаю, они боятся озвучивать цифры и прикидывают, как бы ловчее соврать.

– Они не посмеют соврать! Не посмеют отобрать у меня достижение! – Марсианин вскинул голову. – Я хочу миллион!

Спенсер кивнул, а Дэвид, второй ближайший помощник Марсианина, пробормотал:

– Уверен, у нас получилось.

– Что? – Главарь резко повернулся и в упор уставился на помощника. – Что ты сказал?

– Уверен, у тебя получилось! – громко ответил Дэвид, использовав правильное местоимение.

– Да! – Марсианин взмахнул кулаком. – Я планировал, высчитывал, готовился и хочу, чтобы был миллион. Мне нужно красное! Нам нужно много красного! Как можно больше красного!

– По нашим расчётам… – начал, было, Спенсер, но был перебит.

– Тихо! Хочу послушать их мнение о великолепном финале, который мы устроили в Сан-Франциско!

Дэвид вздохнул и чуть прибавил громкость.

В отличие от Кандинского, который всегда лично участвовал в акциях, дабы в полной мере насладиться устроенной катастрофой, Марсианин действовал удалённо, не желая подвергать себя случайному риску, а потом как сумасшедший рыскал по Сети в поисках всевозможных новостей. Поэтому сейчас Марсианин с помощниками находился вдали от Сан-Франциско и даже не в Северной Америке, а в агломерации Антверпен, к которой питал некоторую слабость, и отсюда наслаждался потоком страшных новостей.

– И Департамент социального согласия, и военные показали себя с наилучшей стороны, в точности выдержав заложенное в Акте о чрезвычайных ситуациях время реагирования. И даже опередив график. Дроны Департамента социального согласия атаковали машины террористов почти мгновенно, военные прибыли в агломерацию через двадцать три минуты и сразу вступили в бой. Федеральная управляющая нейросеть обеспечила великолепное взаимодействие между боевыми единицами правопорядка, благодаря чему военные не просто вошли в агломерацию, а оказались в тех секторах, где Департамент социального согласия особенно нуждался в огневой поддержке. Разведка быстро установила базу террористов – судно «SuperANT-4», однако нейросеть запретила его атаковать, опасаясь, что судно подготовлено к взрыву. Автономные портовые буксиры попытались вытолкать «SuperANT-4» за пределы порта, но когда Марсианин понял, что происходит, прозвучал взрыв. По предварительному заключению следователей Соцсогласия, взрывчаткой было наполнено не менее семи тысяч контейнеров, что сделало «SuperANT-4» самым мощным взрывным устройством, когда-либо применённым в террористическом акте. Взрыв превратил Сан-Франциско в зону гуманитарной катастрофы…

– Этот городишко мне никогда не нравился, – рассмеялся Марсианин.

– Городишко, как городишко, не сильно хуже других, – махнул рукой Спенсер. – Такой же неприятный.

– Вот именно – такой же неприятный, и потому получил то, что должен получить. – Марсианин кивком велел Дэвиду убрать звук и продолжил: – Остальным тоже достанется. – Пауза. – Красного будет много… как на Марсе…

– В любом случае, дебют удался, – проворчал Спенсер.

До сих пор Марсианин атаковал исключительно ливеров, тщательно выбирая места их скоплений и превращая улицы и площади в кровавые ковры. По агломерации он ударил впервые и очень хотел, чтобы его заветная мечта исполнилась и число жертв перевалило за миллион.

– Сколько там?

– Девятьсот.

– Замедляются…

– Уверен, часа через два власти подтвердят миллион. А всего, с учётом тех, кого не успеют вытащить из-под завалов, кто умрёт от обезвоживания, сепсиса и самих ран, мы сможем дойти до миллиона триста…

– Или полутора, – добавил Дэвид.

– Или полутора, – поддержал его Спенсер, понимая, что Марсианину нравятся большие числа.

– Увидим. – Марсианин тихонько выдохнул. Стремился он к полутора миллионам, или нет, помощники не знали, но видели, что главарь доволен. Красного получилось много, однако был ещё один аспект, который интересовал Марсианина не меньше, чем число жертв.

– Что пишут в Сети? – с деланной небрежностью осведомился он у помощников.

А поскольку результаты акции они только что обсудили, Спенсер и Дэвид поняли, что под «что пишут», подразумевалось: «что пишут обо мне в рамках соревнования с Кандинским»?

– Сравнивают?

– Да, – отозвался Дэвид.

– В чью пользу?

Каждая акция знаменитых террористов сопровождалась не только официальным расследованием, усилением террора со стороны Социального согласия, огромным медийным эффектом, но и бурным обсуждением в Сети, которое инициировали самые обыкновенные ливеры, те самые, чьё красное Марсианин призывал пускать в больших количествах. Они разбирали каждый эпизод кровавых акций, смаковали подробности и ожесточённо спорили о том, кого из террористов можно назвать номером один. До сих пор первую строчку упырей с уверенным отрывом занимал Кандинский, однако Марсианин искренне надеялся, что Сан-Франциско поможет ему подняться над старым соперником.

– Основные споры впереди, – сообщил Спенсер. – Все ждут, пройдёшь ли ты миллион.

– А если пройду?

– В этом случае…

– Федеральное министерство социального согласия утроило награду за твою голову, – выдал радостную новость Дэвид. – Теперь ты – самый разыскиваемый террорист планеты по их версии.

Если добавятся аналогичные признания от четырёх из остальных десяти служб безопасности, а главное – от Четвёртого департамента, то дело, можно сказать, сделано, и заветная строчка будет закреплена за ним как минимум до следующей акции Кандинского.

– Федеральное агентство финансового оздоровления удвоило награду.

– Министерство безопасности морских грузоперевозок утроило!

Марсианин широко улыбнулся и направился к мета-креслу.

– Пойду в «True Crime». Хочу посмотреть на происходящее изнутри.

– Это «True Crime»? – поинтересовалась Шанти, с любопытством озираясь по сторонам.

Марлоу отвечать не стала – не увидела необходимости, поскольку Шанти знала, куда они направляются. Зато вопрос услышал местный, в «обложке» длинного худого мужчины в белых брюках, синей сорочке и синих туфлях. Выглядел местный достаточно элегантно, а голос имел мягкий и приятный.

– Да, красавица, это – «True Crime». Нравится?

Шанти помолчала, подумала, решила не начинать посещение бандитской Метавселенной со скандала с неизвестным и мило улыбнулась:

– Меня трудно удивить.

– Многие так говорят, а потом удивляются, – бархатно рассмеялся местный. – Меня зовут Рауль.

– Очень приятно.

Представляться в ответ Шанти не собиралась, Рауль это понял и спокойно продолжил:

– Чем промышляете?

– Приглядываемся.

– Нужен товар?

– А что ты можешь достать?

– А что вам нужно?

– То, что нам нужно, мы знаем, – уверенно бросила Марлоу. – Ты скажи, на чём специализируешься?

Глупо рассказывать свои планы, какими бы они ни были, первому попавшемуся жулику.

– А ты, я смотрю, опытная? – Поскольку метку нейросети Марлоу не носила, все вокруг принимали её за человека и Рауль не стал исключением. – Знаешь, как нужно держаться… Вы при деньгах?

– На вопрос ответишь? – Марлоу добавила в голос металл.

– Цифровые полотна с подтверждённой подлинностью.

– Не интересует.

– Из всех Метавселенных и даже из частных коллекций.

– Не интересует.

– Работаю только с умершими художниками. Мой товар растёт в цене день ото дня.

– Приходи, когда мы разбогатеем.

Пик моды на цифровые художественные галереи и частные коллекции прошёл, бизнес потерял в остроте, но остался в числе прибыльных – ливерам нравится делать вид, что они разбираются в искусстве, однако девушек скульптуры и картины не интересовали.

– Разве не видно, что наши гостьи ищут развлечений? – Следующую атаку на Марлоу и Шанти предприняла «оболочка» розовощёкая, кудрявая и плечистая. И очень дружелюбная. – Меня зовут Абрис.

– Прекрасное имя.

– Какую наркоту предпочитаете? Дрон доставит посылку в любой сектор любой агломерации. Количество на ваш выбор: от индивидуальной дозы до «блюда на компанию». Каталог продукции включает все виды присутствующей на рынке дури.

– Я работаю с проверенным дилером, – без запинки соврала Марлоу.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Мы тут приглядываемся.

– А, туристы? – рассмеялся Рауль. – Таких тут тоже много. Наша Метавселенная опасна и это щекочет ливерные нервы.

– Обычно туристы уезжают отсюда без гроша, – добавил Абрис. – Но вы ведь сами выбрали для прогулки «True Crime», то есть, знали, куда стремились.

– Зачем ты это говоришь?

– Напоминаю, что у меня в корзинке полно первосортного товара, и лучше потратить деньги на него, чем выкинуть их в местном казино.

– Мы разберёмся, – пообещала Марлоу. – А теперь оставьте нас в покое.

Одно из преимуществ общения в Сети – это возможность забанить неугодную «оболочку», хоть на пять минут, хоть навсегда. Эта услуга предоставлялась во всех Метавселенных, и диктовала правила цифрового поведения: услышав просьбу, Рауль и Абрис дружно улыбнулись девушкам и потеряли к ним всякий интерес.

– Только не говори, что ты никогда не была в «True Crime», – произнесла Марлоу, заметив, что спутница продолжает оглядываться.

– Не была, – спокойно ответила Шанти. – Знаю об этой Метавселенной только то, что рассказывали инструкторы Четвёртого департамента.

– Вот уж не думала, что в твоём образовании такие пробелы.

– Четвёртый департамент не занимается уголовниками.

– А самой не было интересно здесь побывать?

– Нет, – пожала плечами Шанти.

– Почему?

– Это сложный вопрос…

Почему не тянет в самую яркую, самую известную, самую порочную Метавселенную глобальной Сети? Туда, где можно всё? И где никто не осудит, если ты с упоением предашься этому «всему» или любой его составляющей – любой каприз за ваши деньги, но пусть ваш каприз окажется незаконным, иначе окружающим станет неловко. Всех ливеров тянуло в «True Crime» – попробовать, ощутить, прикоснуться к запретному, и бесчисленные рассказы о том, как ушлые сетевые уголовники проникали через точку входа в электронные кошельки лохов и опустошали их счета, не могли остановить поток туристов.

Запретный плод сладок.

– Мы ведь не торопимся? – спросила Марлоу, располагаясь за столиком уличного кафе.

– Ты мне скажи, – рассмеялась Шанти. – Ты пообещала организовать встречу, но не уточнила, сколько времени тебе потребуется.

– Часть меня как раз занимается организацией, – ответила Марлоу. – Ответа пока нет, значит, время есть, и ты сможешь не спеша рассказать, почему тебе неинтересен «True Crime»?

– Почему тебе так интересен мой неинтерес?

– Потому что это своего рода аномалия.

– Пожалуй… – Честный ответ произвёл на Шанти впечатление. Она заказала чай со льдом, Марлоу попросила кофе, дождалась заказа и только затем продолжила: – Сначала ответь на вопрос: для чего, по твоему, разумеется, мнению, нужна «True Crime»?

– Эту Метавселенную создали преступные корпорации, чтобы…

Марлоу замолчала так же резко, как начала отвечать. Замолчала и прищурилась.

– Вижу, ты начинаешь понимать, – заметила Шанти, прихватывая губами соломинку.

– Кажется, да, – едва слышно согласилась Марлоу.

– Метавселенные – это уникальные, очень сложные структуры, требующие не только денег и ресурсов, но и творческого начала. Метавселенные можно сравнить с величественными замками, наполненными произведениями искусства, но покоятся эти грандиозные строения на фундаменте глобальной Сети.

– Я служила человеку, семье которого принадлежит Сеть.

– Какие-то проценты Сети, – уточнила Шанти. – Лорд Гамильтон и его безвременно почившие родственники входили в число хозяев Сети, а значит – хозяев мира. Ведь современная версия цивилизации – это Сеть, единицы и нули, переползающие из реальности в Сеть и обратно. И это подводит нас к следующему выводу: если бы хозяева Сети захотели – преступные кланы не смогли бы создать свою Метавселенную.

– Тогда они расползлись бы по всем Метавселенным, – пробубнила Марлоу, сделав глоток кофе.

– Они и так расползлись по всем Метавселенным. – Шанти махнула рукой. – Киберпреступления совершаются везде, даже в полностью подводном Ватне, потому что везде – под водой, в пустыне, на безжизненном астероиде или в Метавселенной по компьютерной игре – везде есть что украсть. Как минимум – личную информацию. Везде есть киберпреступники, но здесь – их дом, более того, по правилам игры, Департамент социального согласия имеет право фиксировать заходы в «True Crime», но понятия не имеет, что гражданин делает внутри, чем занимается и с кем встречается. А умелые ребята давно предлагают специальные «оболочки», в которых можно нырнуть в «True Crime» незаметно для Соцсогласия.

– А это зачем? – не поняла Марлоу.

– Ребятам – лишний заработок. Ливерам – дополнительная возможность «нагнуть» Систему и почувствовать себя неуловимым преступником.

– Но для чего хозяевам Сети предоставлять преступникам такие вольности?

– Ты не спрашивала об этом лорда Гамильтона?

– В те времена «True Crime» меня не интересовал.

– Понимаю… – Шанти повертела бокал, в котором оставалась примерно половина лимонада, и в очередной раз удивилась реалистичности Метавселенной класса ААА – она ощущала не только вкус напитка, но слабые нотки мяты, которую не очень любила. – Взаимодействие с криминалом как правило приводит к финансовым потерям, и тогда ливерам приходится усерднее трудиться, чтобы их компенсировать, но и формирует две важные иллюзии. Первая – у нас здоровое общество, в нём есть не только свет, но и тень, с которой борются соответствующие службы. Эта иллюзия важна, потому что если исчезает вечный дуализм жизни – свет и тьма, люди теряют привычные ориентиры. Вторая иллюзия – наличие «True Crime» даёт ливерам ощущение, что Систему можно нагнуть. А это очень важная иллюзия, необходимая для внутреннего спокойствия законопослушного гражданина. Как только он начинает ощущать себя не пылью, наполняющей небоскрёбы жилых секторов, а полноценным членом общества, имеющим право на протест, он окончательно превращается в ливера.

– Реальность наполнена иллюзиями.

– Она стала такой задолго до изобретения Сети.

– Не буду спорить, – вздохнула Марлоу.

– Ну и вишенка на торте: «True Crime» обеспечивает желающим нарушить закон всевозможные способы дополнительного заработка и предлагает альтернативный социальный лифт.

– Твои аргументы понятны, и я с ними согласна, – помолчав, произнесла Марлоу. – Действия разумны, но я не понимаю причину, которая заставила хозяев Сети совершить эти действия.

Шанти допила лимонад, расплатилась с официантом, не забыв о чаевых, но со стула не поднялась. Закинула ногу на ногу, повернула лицо к солнцу, будто действительно могла получить на кожу лёгкий загар, прикрыла глаза и рассказала:

– Люди насытили мир Цифрой, сделали его комфортным и прозрачным, получили абсолютную власть над всеми, поскольку финансы, передвижения, юридические документы, желания… всё, чем занимается человек, проходит через Сеть. И владельцы Сети знают о любом человеке всё. Абсолютно всё. Ливеры оказались полностью открыты, подконтрольны, а значит, управляемы. Но владельцы Сети довольно быстро поняли, что перегнули палку. На повсеместное исчезновение «privacy» сначала мало кто обратил внимание, но затем его пропажа перестала нравиться всем, кроме эксгибиционистов. Потом сдались и они. Люди старались не думать о том, что каждый их шаг фиксируется и запоминается, но у большинства не получалось. Они постоянно ощущали за собой слежку. Их раздражение нарастало и вырывалось в виде бунтов. Я понимаю, что у всех массовых беспорядков были свои причины, не имеющие отношения к тому, о чём я сейчас рассказала, но расчёты Четвёртого департамента показали, что не будь у ливеров глубокого внутреннего раздражения от потери «privacy», бунты были бы в разы слабее. Поводок оставили, но слегка отпустили, и легализация криминала стала одной из балансирующих общество мер.

– Легализация? – удивилась Марлоу.

– Я предпочитаю называть вещи своими именами, – твёрдо ответила Шанти. – Криминал легализовали по приказу хозяев Сети, и поэтому мне неинтересно в «True Crime» – эта «незаконная» Метавселенная живёт в строжайшем соответствии с законами, которые для неё написали. Если здешние воротилы сделают хоть шаг в сторону, их сотрут и нарисуют новых. Из единиц и нулей.

– Здесь всё ещё более ненастоящее, чем казалось изначально, – угрюмо прокомментировала Марлоу.

– Совершенно верно.

Некоторое время девушки молчали, а затем Шанти спросила:

– Как мы с ним встретимся?

Они избегали называть Марсианина, чтобы не привлекать к себе внимания местных, ведь если тебя не слушает Департамент социального согласия, это не значит, что тебя никто не слушает.

– Он сам придёт, – коротко отозвалась Марлоу.

– Вы общались?

– Я отправила послание.

– От чьего имени?

– Догадайся.

Только от имени лорда Гамильтона, одного из владельцев Сети и бывшего хозяина Марлоу.

– Они общались? – изумилась Шанти. – Они знакомы?

– Я не стану рассказывать об этом сейчас, – ответила Марлоу.

– Но ты расскажешь?

– Однажды.

– Я прослежу, чтобы «однажды» случилось скоро.

– Не сомневаюсь.

– А я, кажется, точно знаю, где назначена встреча.

– В «Инферно», – кивнула Марлоу. – И следует поторопиться – он уже в пути.

Послание было странным, неожиданным и весьма интригующим. Марсианин не ждал этого послания, получив, удивился так сильно, что заподозрил ловушку, но не откликнуться не смог. В нём была загадка, ответ на которую Марсианин хотел знать, потому что ответ гарантировано поднимал его на недосягаемую для Кандинского высоту.

Нет!

Ответ поднимал его на высоту, недосягаемую даже для членов Сообщества, которым принадлежали земли, заводы, фабрики, агломерации, Сеть и в конечном счёте – ливеры. С этой высоты его невозможно было сместить, не разрушив саму Сеть, и этого Марсианин жаждал всей душой.

Стать номером один во всём.

И визит в «Инферно» мог это обеспечить.

В гангстерской Метавселенной любимый дом лорда Гамильтона располагался вдали от оживлённых центров – так же, как и в реальности. Стоял, окружённый лесом и, разумеется, оградой. Посмотреть на изысканный, несмотря на заброшенность, особняк, мог любой желающий, но пройти на территорию имели право только избранные и в их число входили все «оболочки» Марсианина, которые он использовал для входа в Сеть. Сейчас, к примеру, окружающие видели крепкого мужчину, лет тридцати, в скромном рабочем комбинезоне, мягких башмаках и красной бейсболке. Он прошёл через распахнувшуюся и немедленно закрывшуюся за его спиной калитку, и направился к главному входу. Обычным, неспешным шагом работяги, явившегося в дом по делу, например, починить водопровод. Марсианин заметил, что из окна второго этажа за ним наблюдают две женщины, но виду не подал.

Только чуть склонил голову, чтобы они не смогли увидеть его улыбки.

– Он не выглядит монстром, – протянула Шанти, разглядывая приближающегося террориста.

– Это всего лишь оболочка, – пожала плечами Марлоу. – Ты не видишь самого Марсианина.

– А ты его видела?

– Доводилось.

– И как?

– Он не выглядит монстром, – ответила, после короткой паузы, Марлоу.

– Вот видишь.

– Да… – Нейросеть внимательно посмотрела на подругу. – Ты нервничаешь.

Шанти вздрогнула, ответила удивлённым взглядом, но скрывать очевидное не стала и призналась:

– Немного.

– Почему?

– Почему? – Удивлённый взгляд Шанти превратился в изумлённый. – Разве непонятно? Он только что убил миллион человек.

– Да, в этот раз Марсианин превзошёл сам себя, – хладнокровно прокомментировала эмоциональное высказывание Марлоу.

– Миллион человек! – повторила Шанти.

Нейросеть догадалась, какую реакцию ожидает от неё девушка и с прежним хладнокровием произнесла:

– Эмпатия – не мой конёк.

– Миллион человек, – в третий раз произнесла Шанти. – Неужели ты ничего не чувствуешь?

– Возможно, ты меня научишь, – очень тихо сказала Марлоу.

И тем лишила подругу дара речи.

В большом холле ничего не изменилось. И, наверное, не могло измениться – лорд Гамильтон был большим консерватором, немного педантом, и сильно увлечённым человеком, безоглядно влюблённым в свой дом, а потому во всех Метавселенных «Инферно» выглядел абсолютно одинаково – точно так же, как в реальности.

Входные двери распахнулись с протяжным скрипом и Марсианин уверенно шагнул в мрачный холл, едва освещённый тусклыми от пыли лампочками. В огромной люстре их должно было быть с полсотни, но горело менее десятка, а прочие мертвели на своих местах. Настенные деревянные панели были темны то ли от времени, то ли от благородства породы – теперь не узнать, и темнота их добавляла холлу мрачности. Как и несколько поломанных балясин. Как продавленная ступенька. Как стоящий на полу телефон – древний и пыльный.

– Старый, добрый «Инферно», – пробормотал Марсианин, отдавая бейсболку невысокому слуге в бордовой, с тёмным золотом, ливрее.

Абсолютно ненужная в Метавселенной деталь, придуманная лично Гамильтоном: цифровой слуга, принимающий у цифровой «оболочки» цифровую кепку. Деталь, выводящая «Инферно» за пределы Сети. Не в цифровой версии дома, разумеется, но в смысле метафизическом. Лорд Гамильтон хотел, чтобы его дом оставался загадкой даже там, где абсолютно всё можно разложить на нули и единицы, и у него получилось – только в «Инферно» Марсианин путал Сеть с реальностью.

И периодически ловил себя на мысли, что начинает верить в призраков.

– Вас ожидают в библиотеке, милорд.

«В любимой комнате старины Гамильтона…»

В единственной комнате «Инферно», в которой признаки запустения и тлена почти не проявлялись, шкафы были старыми, но выглядели крепкими, а обожаемые Гамильтоном книги пребывали в идеальном состоянии. Старые толстые книги в кожаных переплётах, источающие лёгкий, едва уловимый аромат старых толстых книг в кожаных переплётах, который Гамильтон распорядился перенести в Сеть. И который Марсианин почувствовал, едва войдя в библиотеку. Медленно оглядел ряды томов, зная, что каждый из них можно снять с полки, раскрыть и почитать, уселся в кресло, которое подвинул предупредительный слуга и со светским небрежением принял у него стакан со старым виски. Виски тоже составлялся из нулей и единиц, но Метавселенные класса ААА гарантировали полный спектр ощущений, от запаха до вкуса, поэтому виски показался настоящим, с крепким торфяным ароматом и долгим послевкусием. Слуга вышел. Марсианин сделал маленький глоток и только теперь посмотрел на двух молодых женщин. Они сидели в креслах напротив, однако до сих пор террорист умело делал вид, что в библиотеке он совершенно один.

Марсианин с улыбкой оглядел белокурых красоток – у одной волосы ниже плеч, у другой стрижка «под мальчика», зато у обеих длинные ноги и ямочки на щеках – и с грустью произнёс:

– Так значит это правда – старина Гамильтон умер.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась длинноволосая.

– А почему бы мне этого не знать, Марлоу?

То, с какой лёгкостью Марсианин вскрыл её маскировку, выбило Марлоу из колеи и даже заставило коротко выругаться:

– Твою мать.

На что последовала ироничная реакция:

– Твои манеры заметно ухудшились, Марлоу, это результат общения с новой подопечной?

– Как ты меня узнал?

– По тому, как ты ведёшь себя в этом доме.

– Я – нейросеть, у меня нет черт характера.

– Ты плохо о себе думаешь.

Он не выводил Марлоу из себя, не старался разозлить, но с неимоверной точностью бил по болевым точкам, заставляя удивляться, а значит – теряться.

– У меня есть характер? – пробормотала сбитая с толку Марлоу.

– Был всегда, иначе Гамильтон не стал бы с тобой возиться. Слуг у него и без тебя хватало. – Марсианин сделал ещё один глоток виски. И продолжил демонстративно игнорировать Шанти. – Кроме того, Марлоу, кто, кроме тебя, предложил бы встретиться в «Инферно»? Только ты знала, что сюда я приду обязательно.

– Почему?

– Если ты этого не знаешь, значит, тебе не нужно этого знать.

Марсианин откинулся на спинку кресла, с улыбкой разглядывая озадаченную нейросеть, и в это мгновение прозвучал вопрос:

– Ты и в самом деле убил миллион человек? – Шанти решила, что пришло время вступить в разговор.

– Это было в новостях, – ответил Марсианин, продолжая смотреть на смущённую Марлоу.

– Что ты чувствовал при этом?

– Не думал, что вам нужно интервью.

– Нет, не интервью, – пробормотала Марлоу.

– Я не могла не спросить, – громко и уверенно произнесла Шанти.

И наконец-то удостоилась пристального взгляда Марсианина, посмотревшего на «оболочку» так, словно перед ним сидела настоящая девушка. Посмотревшего и спросившего неожиданно серьёзным тоном:

– Тебе это важно?

– Да.

– Тебе говорили, что ты слишком хорошая для этого мира?

– Ещё нет.

– Тогда слушай: ты слишком хорошая для этого мира. Спрячься от него.

– Где?

– Отличный вопрос. Но моё дело давать важные советы, а не указывать направления. Где прятаться – решай сама, главное, постарайся сделать так, чтобы я тебя не нашёл.

Марсианин мило улыбнулся. Однако сбить с толку Шанти так же легко, как Марлоу, у него не получилось.

– На мой вопрос ответишь? – хладнокровно осведомилась девушка. – Мне действительно интересно, что ты чувствовал, когда задумывал «СанФранцисКрах»? О чём ты размышлял, когда готовился? Когда отдавал приказ начинать? Ты ведь понимал, что убьёшь много людей?

– Я стремился убить как можно больше людей – это немного другое.

– Но зачем?

– Больше красного, девочка, таков мой девиз.

– То есть, ты – обыкновенный убийца?

– Ты называешь обыкновенным того, кто только что убил миллион человек? – Марсианин искренне удивился, затем почувствовал обиду, а затем понял, что стриженая «под мальчика» «оболочка» отыскала его слабое место и бьёт по нему, как сам он только что бил по слабому месту Марлоу. Понял, но продолжил игру. – И «СанФранцисКрах» – не единственная моя акция.

– Я нашла твоё резюме в Сети, – отмахнулась Шанти. – Мне интересно, что лежит в основе твоих выходок? Обыкновенная жажда убийства?

– Ты что, русская? – Марсианин не сдержался и ответил грубовато.

– С чего ты взял? – Шанти, увидевшая, что ей удалось пробить защиту террориста, удивлённо хлопнула ресницами.

– Русские любят копаться в себе, разбираться, откуда что взялось, что было в основе, а остальные просто делают, – ответил Марсианин. – Я хочу убивать, у меня это прекрасно получается, и я буду убивать, пока жив. Я – профессионал. Мне нравится то, чем я занимаюсь. И не смей называть «обыкновенным» того, кто убил миллион человек.

– Знаешь, есть такой сорт винограда – «примитиво»?

Марсианин вздрогнул, но постарался ответить в прежнем ключе:

– Знаешь, если бы мне не было так интересно, я бы давно тебя убил.

– Знаешь, если бы ты мог меня убить, ты бы не рассказывал сказки о том, что тебе интересно.

– Твою мать!

– Ваши манеры заметно ухудшились, – равнодушно заметила позабытая всеми Марлоу. – Это результат общения с моей новой подопечной?

Марсианин понял, что теряет лицо и выдержал короткую паузу, во время которой сумел взять себя в руки и вернуться к спокойному тону.

– Ходят слухи, что родители старины Гамильтона отправились вслед за ним.

– Об этом ещё не сказали в новостях, – обронила Шанти..

– Не будь у меня надёжных источников информации, я бы не смог протянуть так долго.

– Смог бы.

– Но не в этом амплуа, – заметила Марлоу.

– Пожалуй.

– А ты сам, случайно, не нейросеть? – прищурилась Шанти. – Уж очень легко ты распознал Марлоу.

– А ты остроумная, – усмехнулся Марсианин. И вновь обратился к Марлоу: – Теперь я понимаю, чем она тебе понравилась.

– Хозяин умер, не оставив инструкций, что делать в этом случае.

– Гамильтон был самонадеян… я, кстати, тоже… – Марсианин повертел в руке стакан. – Нужно написать нейросетям, чтобы в случае моей смерти они покончили с собой… А не искали себе нового хозяина.

– Я не знала, что делать.

Говорить о том, что Шанти её взломала, Марлоу сочла излишним.

– А ещё уверяешь, что у тебя нет характера… Как умер Гамильтон?

Теперь всё внимание Марсианина переключилось на Шанти.

– Во время атаки на «Инферно» легла система безопасности. Воины местного племени ворвались в замок и прикончили твоего приятеля.

– Почему племя решилось атаковать «Инферно»? Они ведь знали, чем это для них кончится.

И кончилось: карательный отряд полностью уничтожил дикарей, осмелившихся нарушить один из главных законов современного мира – неприкосновенность хозяев.

– Лорд Гамильтон купил на рынке рабов сына вождя племени и отказался его возвращать.

– Гамильтон был в своём праве.

– Разве можно в одном предложении использовать слова «право» и «рабство»? – удивилась Шанти.

– На территориях оно существует и регламентируется внутренними законами, – пожал плечами Марсианин.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Я о многих вещах говорю без лишних эмоций. А тебе могу лишь повторить: этот мир слишком суров для тебя.

– Я изменюсь, – пообещала Шанти.

– То есть, стадия «я изменю мир» уже пройдена? – Марсианин коротко рассмеялся.

– Начну с малого.

– Прекрасный ответ, – одобрил террорист и тут же сменил тему: – Как умерли Анакин и Дикла?

– Несчастный случай, насколько мне известно, – ровно произнесла Шанти.

– Они умерли, находясь в Сети. Одновременно. От сердечных приступов. Если это несчастный случай, то я – попечитель крупнейшей благотворительной организации планеты… – Марсианин оборвал себя восклицанием: – Чёрт! – Хлопнул по колену и весело продолжил: – А ведь я правда попечитель крупнейшей благотворительной организации планеты… Смешно… Так как, говоришь, они умерли?

– Несчастный случай, насколько мне известно.

– Эти слова уже были произнесены.

– Ты повторил вопрос, я решила, что ты не расслышал ответ.

Марсианин поставил стакан на столик слева от кресла и свёл перед грудью пальцы рук.

– Ты дерзкая и амбициозная, но если ты думаешь, что вместе с секретами Гамильтона, заполучишь его место за карточным столом, то крепко ошибаешься – в это казино пускают только по праву крови. Купить входной билет невозможно, его можно получить только в случае правильного происхождения. Обладая превосходством, которого у тебя нет.

– Ты убил миллион человек, но не боишься за свою жизнь. – Шанти резко посмотрела на Марсианина. – Всё дело в происхождении? Благодаря ему ты стоишь над законом?

– Дерзкая, амбициозная и не совсем дура, – резюмировал террорист.

– Почему «не совсем»?

– Я только что сказал: ты решила, что сможешь унаследовать секреты Гамильтона…

– Ты сказал, что я унаследовала секреты Гамильтона, – напомнила Шанти.

– Унаследовать секреты и удержать наследство – это совсем не одно и тоже. – В голосе Марсианина прозвучали самодовольные нотки.

– Я помню, что место за карточным столом мне не светит.

– Ты правильно понимаешь своё положение, – кивнул Марсианин. – А сейчас скажи, зачем просила о встрече?

– Теперь уж и не знаю, – протянула девушка. – Я ожидала встретить террориста…

– А встретила вершителя судеб мира?

– Встретила одного из тех, кого я уже убивала.

– То есть, террористов ты ещё не убивала?

– Это вопрос времени.

– Я правильно понимаю, что ты мне угрожаешь?

Шанти ответила Марсианину долгим взглядом и едва читающейся на губах улыбкой. А когда террорист оценил ответ, продолжила:

– Теперь, после того, как мы обозначили отношение друг к другу, можно обсудить деловые вопросы.

– Ты – достойный противник, хоть и низкого происхождения, – признал Марсианин. – Но как получилось, что старина Гамильтон не распознал твою истинную суть и позволил убить себя?

– Всё дело в высокомерии и презрении к людям, – объяснила Шанти, решив не обращать внимания на обвинение в убийстве. – Окажись ты первым, ты бы допустил такую же ошибку. Но ты знал, что лорд Гамильтон погиб при странных обстоятельствах и стал осторожен.

– Возможно, ты права. – В стакане оставалось на глоток виски, но Марсианин сознательно его оставил – чтобы не появился слуга. Однако стакан в руку взял, намереваясь отпить совсем чуть-чуть. – Но ты сильно рискуешь, угрожая мне уже второй раз.

– Я не угрожаю, я максимально чётко описываю наши отношения.

– Пока – недостаточно чётко.

Шанти вопросительно подняла брови.

– Я хочу знать, чего ты ждёшь от нашей встречи?

– Мне нужен Кандинский.

– Что? – Такого ответа Марсианин не ожидал и потому едва не расплескал виски.

– Мне нужно, чтобы ты вывел меня на Кандинского, – объяснила Шанти. – Я бы с удовольствием избежала встречи с тобой, но Кандинский не входил в число знакомых Гамильтона.

– Входил… но они давно не общаются.

– А ты?

– И я. В смысле – и мы. – Марсианин понял, что его второй раз ввели в замешательство, но сумел подавить злость. – Наше соревнование носит заочный характер.

– Это не соревнование – ты просто пытаешься его догнать.

Но эта попытка разозлить Марсианина не удалась.

– Зачем тебе Кандинский?

– Чтобы убить.

– Гм… он об этом знает?

– Он и без этого хорошо прячется.

– Это так… но почему ты решила, что мы знакомы?

– Да мне плевать знакомы вы, или нет. Я просто подумала, что ты не упустишь возможности нагадить первому номеру и занять его трон.

– Я – первый номер!

– Да, милый.

Несколько мгновений Марсианин яростно смотрел на Шанти, но в очередной раз сдержался и даже отыскал в себе силы рассмеяться:

– А ты действительно молодец.

– Спасибо.

– Почему ты хочешь убить Кандинского?

– Потому что Кандинский хочет убить меня.

– Тебя? – Изумление было неподдельным. – Кто ты для него?

Шанти едва заметно дёрнула плечом:

– Это наше дело.

Марсианин перевёл взгляд на Марлоу, нейросеть осталась невозмутима. Марсианин понял, что хочет выпить, причём не идеальный цифровой дубликат в Метавселенной класса ААА, а обыкновенный виски, можно даже не двадцатипятилетней выдержки, а просто, чтобы дал по мозгам.

– Похоже, старина Кандинский крепко влип.

– Ты скажешь, как его зовут?

– Нет.

– Но ты мне поможешь?

– Не уверен.

– Почему?

– Потому что сначала я хочу знать, что получу взамен? – Марсианин забросил ногу на ногу.

– Первую строчку рейтинга.

– Мало.

– Это то, что тебе действительно нужно.

– Я уже на первой строчке.

– До следующей акции Кандинского.

– Что-то мне подсказывает, что ты доберёшься до него раньше.

– Моё дело предложить, – вздохнула Шанти. И прищурилась, услышав следующую фразу Марсианина:

– Но договориться мы можем.

– Какова же твоя цена?

Марсианин вновь стал очень серьёзным, всем своим видом показывая, что над теми вещами, о которых пойдёт речь, шутить неуместно.

– Если у старины Гамильтона был кто-то, кого можно было бы назвать его другом, то это, без сомнения, я. Мы не были близки – он никого не подпускал, но общались достаточно искренне, и Гамильтон несколько раз заводил разговор о том, над чем работает. О своей мечте. Он не вдавался в детали, но оговаривался периодически, поскольку был тщеславен. Я же долгое время не верил, что у него получится, считал, что Гамильтон бросает колоссальные средства на ветер, но известие о том, что сердечный приступ одновременно поразил и Анакина, и Диклу, заставило меня изменить мнение. У старины Гамильтона получилось задуманное, ты эту технологию унаследовала, а я её хочу.

– Зачем? – вырвалось у Шанти.

– Затем, что должно быть больше красного, – угрюмо ответила ей нейросеть.

И Марсианин не стал отрицать:

– Совершенно верно, Марлоу – больше красного. – В следующий миг он повернулся к Шанти: – Ты даже не представляешь, какие перспективы открывает разработка старины Гамильтона.

– Представляю, – глухо сказала девушка. – К сожалению, представляю.

– Если бы представляла – не использовала бы её, – мягко произнёс Марсианин. – Теперь же джинн вырвался из бутылки. Я, а может, не только я, знаю, что технология существует и работает. Технология, с помощью которой можно убить человека, находящегося в Сети. Это невероятный прорыв, дарующий невиданное превосходство, и потому от тебя не отстанут, пока ты её не отдашь.

– Только не говорите, что вы не смогли её выследить! – рявкнул Марсианин, выпрыгивая из мета-кресла.

– Мы её выследили! – мгновенно отозвался Спенсер. – Девчонка прячется в Токио!

– Район определил?

– И район, и дом, и квартиру.

Этот ответ немного смутил Марсианина.

– Она настолько беззаботна? – удивился он, припоминая только что состоявшийся разговор. А припомнив, сказал себе, что таинственная девчонка показалась умной, то есть, неспособной допустить настолько глупую оплошность.

– Она хорошо маскировала следы, но твой федеральный ключ творит чудеса.

– Он для этого и придуман, – проворчал Марсианин, изучая выведенную на монитор информацию через плечо Спенсера. – Что сейчас происходит?

– Я направил по указанному адресу дроны. Будут на точке через тридцать четыре секунды.

Тянуть с захватом подозрительной девчонки Спенсер не собирался.

– Она нужна живой.

– У меня готова сводка по упоминаниям в Сети, – доложил Дэвид. – «СанФранцисКрах» оказалось весьма удачным названием.

– Позже, – отмахнулся Марсианин. – Спенсер?

– Я тщательно продумал акцию и гарантирую, что мы возьмём девчонку живой, – уверенно пообещал помощник. – Ударные дроны обеспечат прорыв – выбьют окно, после чего выстрелят внутрь светошумовой гранатой, которая гарантировано вырубит всех, кто окажется в квартире.

– Сколько там комнат?

– Одна.

Стандартная минималистическая капсула для стандартного ливера: кровать или мета-кресло, маленький шкаф для нескольких вещей – принципы разумного потребления не позволяли ливерам копить много барахла, встроенный кухонный комбайн и совмещённый санузел.

– Хорошо, – кивнул Марсианин. – Продолжай.

– Одновременно, в квартиру влетит медицинский дрон и вкатит девчонке транквилизатор. Затем её аккуратно упакуют в «кокон», вынесут через окно и погрузят в бункер грузового беспилотника. Ещё через пятнадцать минут посылку примут наши люди на морском торговом судне, после чего доставят куда угодно.

– Неплохо, – оценил Марсианин. – Атака началась?

– Только что.

В «окнах» большого монитора появилось видео со всех задействованных в операции дронов. И, судя по картинке, сначала всё шло в точном соответствии с планом Спенсера.

Первый дрон ударил в оконное стекло – очень толстое, учитывая, что квартира находилась на сто двадцать девятом этаже. Негромкий взрыв, разлетающиеся осколки, вой залетевшего в квартиру-капсулу ветра, в котором совершенно потерялось гудение и без того почти бесшумных двигателей дронов. Затем вой на мгновение исчез в ярком и очень громком хлопке, который отправил перепуганную девушку на пол. В последний момент она попыталась добраться до входной двери, но смысла в этом не было, поскольку в коридоре её поджидали два дрона. Которым так и не довелось поучаствовать в акции.

Девушка упала.

– Есть! – не сдержался Спенсер.

– Ещё нет, – покачал головой Марсианин, пытающийся разглядеть лицо несчастной сквозь заполнивший комнату дым.

– Остались сущие мелочи.

Дрон с инъектором сделал укол и вылетел в окно.

– А теперь – эвакуация.

Четыре дрона, оснащённые примитивными манипуляторами, упаковали пленницу в пластиковый «кокон», подняли и осторожно переместили в бункер грузовика, который немедленно взял курс на порт.

– Появление первого полицейского дрона ожидается через двадцать четыре секунды.

– Токийские спецслужбы смогут проследить наши машины?

– Нет, – твёрдо ответил Спенсер. – Мелкие машины я уже увёл, они залетят в канализацию и самоликвидируются. Грузовик же пока определяется как дрон экстренной медицинской помощи, но через минуту сменит позывные, превратится в курьера, которых там десятки тысяч, и затеряется среди них.

– Хорошо, – протянул Марсианин.

Однако тон, которым он произнёс коротенькую реплику, не понравился Спенсеру.

– Что-то не так?

– Слишком легко всё получается.

– Разве это плохо?

– Это не всегда хорошо…

Закончить фразу Марсианин не успел – входная дверь взорвалась, словно подтверждая его слова, и в комнату влетели посланные Шанти дроны.

Убежище террористов атаковали зеркально, только местом прорыва планировщики операции выбрали не окно, а дверь. Всё остальное было просчитано точно также: ударный дрон сносит основное препятствие, затем гремит светошумовая граната, после которой в помещении появляется медицинский дрон с инъектором наготове. А около окна нетерпеливо жужжат «перевозчики», готовые упаковать Марсианина в «кокон» и перенести в бункер грузовика…

Как выяснилось, в эту игру можно играть вдвоём.

Но несмотря на внезапность и грамотное планирование, атака не увенчалась успехом – захватить Марсианина не удалось, в противном случае, террорист № 1 превратился бы в посмешище для всей планеты. Спасли же Марсианина одно обстоятельство – помещение, в котором он находился, было совсем не квартирой-капсулой и состояло из пяти комнат; и одно чудо, принявшее облик Дэвида, который за минуту до атаки вышел в соседнюю комнату и потому пропустил увлекательную увертюру – выбитую дверь и взрыв светошумовой гранаты. Однако человеком Дэвид был опытным, сразу понял что происходит и вручную запустил удалённо отключённую систему безопасности, выставив режим максимальной тревоги. В следующее мгновение мощный электромагнитный импульс сжёг всю находящуюся в зоне поражения электронику. Дроны рухнули на пол, резервным потребовалось четыре минуты на то, чтобы добраться до помещения, и этого времени Дэвиду хватило, чтобы перетащить Марсианина и Спенсера в соседнюю комнату, запереться в ней и запросить немедленную эвакуацию.

– Зачем ты это сделала? – не сдержалась Марлоу, когда на контрольной панели стал красным сигнал последнего из посланных в логово Марсианина дронов.

– Мы могли его захватить, – спокойно ответила Шанти.

– Говори только о себе, пожалуйста, – попросила нейросеть. – Я не принимала участия в планировании этой акции.

– Я считала, что могу его захватить, – поправилась Шанти. – Это была целиком и полностью моя идея.

– У тебя нет опыта для захвата такого человека.

– Тебе так кажется.

– Что?

– Он так уверен в своём превосходстве, что даже этот, достаточно дурацкий план, мог сработать, – неспешно произнесла девушка. – Он не удался по чистой случайности, но действие не стало бессмысленным: мы плавно перешли к следующей части плана.

Несколько мгновений нейросеть обдумывала услышанное, после чего решила, что Шанти не очень хорошо поняла, что она имеет в виду, и уточнила:

– Теперь Марсианин узнал, что у тебя есть не только технология лорда Гамильтона, но и его федеральный ключ. Потому что только с федеральным ключом можно было создать ложную точку входа и подобраться к нему так близко.

– И что? – вопрос прозвучал настолько равнодушно, что Марлоу недовольно нахмурилась.

– Что «и что»?

– Марсианин понял всё то, что ты перечислила, и что дальше? – поинтересовалась Шанти. – Что он сделает?

– Он будет знать, чего от тебя ожидать.

– Он не дурак и понял это в тот момент, когда увидел тебя. Раз ты со мной, значит, я контролирую всё, как он выразился, наследство Гамильтона, и не трудно догадаться, чего от меня можно ожидать.

– Могла бы пойти на встречу одна, – буркнула нейросеть.

– Демонстрируешь характер?

– Только учусь. – Марлоу помолчала. – А теперь серьёзно: что он сделает? На что ты рассчитываешь?

– Он испугается, – с уверенной улыбкой ответила Шанти.

– Марсианин?

– А ты бы не испугалась?

– Не понимаю… – растерялась нейросеть. – Я тебя не понимаю.

– Выслушав твой рассказ о Марсианине, а так же пообщавшись с лордом Гамильтоном и его родственниками, я поняла, что все они убеждены в своём превосходстве над всеми и привыкли к полной безнаказанности. И к безопасности. Никому из них даже в голову не может прийти мысль, что кто-то из ливеров способен не то, чтобы поцарапать им обувь, но даже посмотреть в их сторону без разрешения. Вся эта охрана, системы безопасности, личные федеральные ключи – всё это убаюкало Марсианина, а я дала ему пощёчину. Подобралась так близко, что смогла вырубить его светошумовой гранатой. Он меня не смог, а я его – смогла.

– Марсианин чувствует себя опозоренным, – прошептала Марлоу, догадавшись, куда клонит девушка.

– И что он сделает?

– Придёт за тобой. Явится лично, чтобы прикончить тебя своими руками.

– Я рада, что наша оценка личности Марсианина полностью совпадает, – рассмеялась Шанти. – Марсианин сделает всё, чтобы найти меня в реальности.

– Как он это сделает?

– Я позаботилась о том, чтобы от токийской квартиры к нам привёл слабый след, – рассказала девушка. – Настолько слабый, что я даже не уверена, что люди Марсианина смогут на него напасть. Но если они пойдут по следу, то будут уверены, что раскопали его сами, а мы пребываем в полной уверенности, что сумели хорошо спрятаться.

Несколько мгновений Марлоу молчала, изумлённо глядя на Шанти, после чего качнула головой:

– Знаешь, мне будет грустно, если ты погибнешь.

– Значит, постарайся сделать так, чтобы этого не произошло.

– Приложу все силы, – очень серьёзно произнесла нейросеть. – Даю слово.

– «Яркость» навсегда останется моей любимой Метавселенной, – медленно произнёс Кандинский, задумчиво глядя на далёкий горизонт, над которым уснули пушистые облака.

– Потому что первая? – зачем-то уточнил Марсианин, которому, в общем, было плевать на ответ.

– Первая и самая реалистичная, – ответил Кандинский. – Странно получается: мы так хотели от цифровых технологий чего-то необычного, такого, что абсолютно невозможно в реальности, а в результате ценим в Метавселенных то, что приближает нас к реальности.

То, что возможно лишь в классе ААА.

Они сидели за маленьким белым столиком, выставленным прямо на песке, в шаге от линии прибоя, и наслаждались тёплым вечером, приятно обрамлённым свежестью лёгкого ветерка. Белые брюки, свободные рубашки, обуви нет – не нужна. На столике два бокала, а бутылка белого прячется в ведёрке с истекающим водой льдом.

Метавселенная «Яркость», класс ААА.

– Ты ценишь реальность, – уточнил Марсианин. – Мне же нравится необычное.

Отвечать Кандинский не стал: пригубил вино и, продолжая разглядывать горизонт, поинтересовался:

– Что у тебя случилось?

– С чего ты взял, что случилось? – пробурчал Марсианин.

– Мы не виделись пять лет и не могу сказать, что я был сильно расстроен этим обстоятельством. И вот ты просишь о встрече…

– Предложил встретиться, – грубовато перебил собеседника Марсианин. Для него был важен правильный выбор слов.

– Ты растерян, – обронил Кандинский.

– А ты – единственный в мире человек, который читает меня, как раскрытую книгу.

– Поэтому ты и пришёл ко мне. Ты всегда приходишь, когда возникают проблемы.

Это замечание Марсианину не понравилось, однако демонстрировать характер он не стал. Чуть пожал плечами, словно говоря: ну, может быть, и спросил:

– Что ты уже знаешь?

– Только то, что тебя чуть не похитили, – ровным голосом ответил Кандинский.

– В Сообществе надо мной смеются?

– Удивляются. Все знают, что ты осторожен и внимателен.

– Я её недооценил.

– Кого?

– Имени не знаю. Как выглядит не знаю. Она сказала, что ты хочешь её убить.

«Яркость» действительно была самой реалистичной из всех Метавселенных, даже класс ААА казался для неё слишком низким – «Яркость» была достойна большего. Она позволяла создавать необычайно реалистичные «оболочки» и только поэтому Марсианин сумел разглядеть на лице Кандинского тень охвативших его чувств. Но именно тень – террорист умел держать себя в руках. И голос его не дрогнул.

– Она меня ищет?

– Ты знаешь, о ком идёт речь?

– Она меня ищет?

Попытка выудить информацию с наскока не удалась и Марсианин ответил:

– Да.

– Сказала зачем?

– Насколько я понимаю, чтобы сделать с тобой то, что ты не смог сделать с ней. И это подводит наш разговор к неприятному вопросу: ты облажался? Не смог убить какую-то девчонку?

– Ту самую девчонку, которая едва не упаковала тебя в «кокон».

Марсианин уже отошёл от унижения, поэтому среагировал на едкое замечание достаточно спокойно:

– Ладно-ладно… признаю… ты прав: она не «какая-то», а весьма талантливая и целеустремлённая. Почему ты её не убил?

– Потому что не собирался.

Кандинский вернул бокал на столик и Марсианин заметил, что рука собеседника чуть дрожит. Сначала обалдел: Кандинский боится? Но через мгновение догадался:

– Она тебе понравилась?

Молчание.

– Но поскольку мы не оставляем следов, Глория решила её прикончить не спрашивая тебя, да? Поняла, что ты пожалел девчонку и приняла меры.

Кандинский кивнул.

– От этих родственников одни неприятности.

– Глория слишком много общается с нейросетями.

– И от нейросетей одни неприятности, – протянул Марсианин. – Я знаю, что говорю, потому что твоей девчонке служит Марлоу.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– То есть, это она убила Гамильтона?

– Да.

Недалеко от рифа появились дельфины. Один поплыл к берегу – пугать обитателей, другие остались ждать, когда запаниковавшая рыба направится подальше от опасности и сама явится к столу. Обычная охота, время ужинать.

– Раньше она не была такой кровожадной, – тихо сказал Кандинский.

– С кем поведёшься.

– Это верно.

– Какой она была раньше?

– Талантливой, – ответил, после короткой паузы, Кандинский. – А раз ей удалось убить Гамильтона, то сейчас она гениальна. Я бы на твоём месте с ней не связывался.

– Я и не собирался, – честно признался Марсианин. – Но она… кстати, как её зовут?

– Это неважно.

– Ладно. – Марсианин хмыкнул. – Так вот, я не собирался с ней связываться, я вообще не подозревал об её существовании, но девочка вбила себе в голову, что сможет выйти на тебя через меня. И идёт по моему следу.

– Скажи ей, что мне… что мне очень жаль. Что я не собирался делать то, что случилось… что… что сейчас я не могу с ней встретиться, но обязательно дам о себе знать…

Сначала бокал, а теперь пальцы на подлокотнике – они едва заметно подрагивали.

– Да тебе стыдно, – удивлённо произнёс Марсианин. – Тебе, мать твою, стыдно, неловко и ты… ты не можешь её забыть. Ты что… ты её любишь?

Молчание. И Марсианин поймал себя на мысли, что никогда не видел Кандинского настолько подавленным. По всей видимости, он считал таинственную девчонку погибшей и растерялся, не зная, что делать.

– При случае, я всё ей скажу, – пообещал Марсианин. – Но уверен, что слова её не остановят. Наоборот, убедившись, что мы общаемся, она насядет на меня со всей силой.

– Тогда спрячься, – посоветовал Кандинский.

– Что?

– Спрячься и подожди, пока я не соберусь с духом с ней поговорить.

– Давай я просто её убью? – предложил Марсианин. – И всем станет легче.

– Попробуй. – Кандинский поднялся на ноги. – Разговор окончен.

И медленно пошёл вдоль линии прибоя.

Иногда всё вокруг кажется ненастоящим…

А иногда, не всё, а какая-то часть окружающего мира. Какая-то деталь, причём, не обязательно важная, но заметная… или заметная только ей, но от того не становящаяся менее важной, а может, даже, наоборот – становящаяся очень важной именно из-за того, что заметна только ей, и Шанти единственная, кто понимает, что эта деталь делает всё вокруг ненастоящим…

Как сейчас всё вокруг ненастоящим делал массивный золотой перстень на левой руке собеседника: заметное украшение с крупным чёрным камнем, совершенно не блестело на солнце, громко заявляя окружающим, что состоит из единиц и нулей. Весьма необычный выбор для человека, который сидел сейчас перед Шанти. Сильного человека. Злого человека. Опасного человека.

Опасного даже в «оболочке».

– Ты очень смелая девочка, раз попросила о встрече со мной, – заметил он, равнодушно глядя на Шанти. И голос его оказался лишён всяких эмоций. Можно было подумать, что перед девушкой сидел айсберг. На пальце которого не блестел нарисованный перстень.

– Разве мне что-нибудь угрожает в «Яркости»?

– Я могу отыскать тебя в реальности.

– Не сомневаюсь, что твои люди уже стёсывают пальцы о клавиатуры, пытаясь определить мою точку входа.

Шанти постаралась ответить в тон собеседнику – равнодушно, и по тому, что человек, которого в агломерации Москва знали под псевдонимом Братский, едва заметно поморщился, поняла, что у неё получилось.

– Разумеется, они не сумеют отыскать мою точку входа, им не по зубам обойти мою защиту, но я могла поддаться, вывести их на ложный след, чтобы у тебя появилась иллюзия контроля. Ты бы решил, что я в твоих руках и повёл разговор намного свободнее. Но я решила сыграть честно… И сразу хочу предупредить, что наши отношения не затянутся: одна акция – и больше мы никогда не увидимся.

Мужчина покачал головой и улыбнулся, впервые с начала встречи проявив эмоции.

Братский вот уже двадцать лет руководил одним из крупнейших преступных синдикатов Москвы, считался человеком жестоким – другие в этом бизнесе не выживали, обладал нужными Шанти ресурсами, но главное – был заинтересован в предложении девушки. Но прикладывал все силы, чтобы этого не показать. Братский великолепно «держал лицо», но Шанти знала чуть больше, чем думал мужчина.

– Ты сказала, что речь идёт о Марсианине, – с прежним равнодушием произнёс Братский.

– Да.

– Если это шутка, то я задействую все свои ресурсы, а они у меня немаленькие, чтобы найти тебя. И искать тебя будут не те ребята, которые сейчас стачивают пальцы о клавиатуру, в тщетных попытках пройти через федеральный ключ, а те, у кого есть доступ к федеральным ключам. Я заплачу им, они тебя найдут и я тебя накажу. И наказание будет очень жестоким. Если это шутка.

– Это не шутка, – спокойно ответила девушка. – Я ведь знала, к кому шла.

– К кому?

– «Алмаз Антарктики».

Братский действительно мог похвастаться железным самообладанием: он не вздрогнул, не изменился в лице, не выдохнул шумно или, наоборот, не задержал дыхание. И лишь взгляд его голубых глаз стал тёмным. Шанти много раз встречала в книгах эту фразу – «его взгляд потемнел», но не понимала, какой смысл вкладывали в неё писатели. А сейчас – поняла. Шанти смотрела в голубые глаза Братского, а видела два абсолютно чёрных и абсолютно непроницаемых камня с его перстня. А увидев – похолодела. Даже здесь, в «Яркости», похолодела, потому что увидела не «оболочку» из нулей и единиц, а лютого зверя, прячущегося под личиной светловолосого мужчины в элегантном костюме. Зверя, которому больно. Зверя, который настолько силён, что за свою боль готов убить кого угодно.

– Как ты узнала? – негромко поинтересовался Братский.

– Иначе бы я к тебе не пришла. Или пришла, но не к тебе.

Он коротко кивнул, показав, что удовлетворён ответом, или пока удовлетворён, и перевёл взгляд на перстень. А его глаза больше не казались Шанти чёрными. И о том, что случилось, напоминал лишь холодок внутри, который никак не хотел уходить. Холодок, возникший в «оболочке», составленный из единиц и нулей.

– Их было четыре: «Алмаз Антарктики», «Сапфир Антарктики», «Изумруд Антарктики» и «Жемчужина Антарктики» – большие и роскошные круизные лайнеры, предназначенные для путешествий по Южному океану. – Братский не мог не понимать, что Шанти прекрасно осведомлена обо всём, но рассказывал не для неё, а для себя. Вновь переживая старую историю. И Шанти догадалась, что переживает её Братский часто, гораздо чаще, чем о ней рассказывает. – «Драгоценности Антарктики» стал самым амбициозным проектом туристического бизнеса. А для Марсианина он стал первым. Ему ведь нужно больше красного, а на каждом лайнере путешествовало по двенадцать тысяч пассажиров и членов экипажа. Вот Марсианин и решил, что это хорошая возможность громко заявить о себе. И он отправил их на дно. Одновременно. Ударил подводными дронами, по двадцать штук на судно, и запустил прямую трансляцию в Сеть, показывая последние мгновения жизни обречённых людей. А другие дроны угрожали ближайшим судам, не позволяя идти на помощь. Военные же явились слишком поздно. – Пауза. – На «Алмазе Антарктиды» я потерял жену, мать и троих сыновей. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы у меня появилась другая семья, но своих пацанов я никогда не забуду. А теперь говори ты.

Братский излил душу и хотел знать, что заставило Шанти пойти против одного из самых известных террористов, иначе разговор закончится. Девушка это предвидела, ответ подготовила заранее и в самой короткой версии он прозвучал так:

– «Горячие поля Манилы».

Братский кивнул.

Это была седьмая акция Марсианина: он сумел отключить все датчики безопасности и закачал в подземные коммуникации столицы Филиппин разработанную для военных газовую смесь, взрыв которой превратил два жилых сектора в горящие развалины, один лишь разбор которых занял четыре месяца.

– Ты не похожа на островитянку.

– Родители работали в Маниле по контракту, а я училась в Сиднее.

– И ты поклялась отомстить?

– Нет, – ответила Шанти. И уточнила: – Я поклялась, что если появится возможность – я обязательно отомщу. Тем более, я училась работе в Сети.

– Какой уровень?

– Твои спецы не вскроют точку моего входа, но ты их за это не ругай – меня учили лучшие.

– Почему я должен тебе верить?

– Не нужно мне верить. Ты начнёшь действовать – если примешь моё предложение – только убедившись, что я действительно привела тебя к Марсианину. Не раньше, но и не позже. Я играю честно.

– Почему?

– Всё очень просто: мне нужна голова Марсианина. Тебе – тоже. Ты потратил кучу ресурсов, но не смог к нему подобраться. И без меня – не сможешь. А мне нужна твоя помощь. В этом причина моей честности. – Шанти помолчала. – Есть лишь одна просьба: пожалуйста, не поддавайся романтическим бредням насчёт того, что ты должен лично вонзить кинжал в сердце Марсианина. Мы будем действовать сообща и если кому-то из нас, или кому-то из наших помощников, удастся завалить Марсианина – это станет чудом.

– Как мы узнаем, что действительно завалили Марсианина? – прищурился Братский.

– Это сложный момент, – не стала скрывать Шанти. – Когда речь идёт о подобных персонах, можно лишь предполагать стало покушение удачным, или нет. Но я сделала всё, чтобы Марсианин явился за мной лично.

– Что именно?

– Разозлила его настолько сильно, что Марсианин чувствует себя не просто оскорблённым, а униженным.

– Понятно… – Братский чуть подался вперёд: – Почему я, а не Соцсогласие?

Он хотел быть абсолютно уверенным в честности Шанти. Не потому что боялся за себя, а потому что боялся, что история окажется ложью и он не сможет добраться до ненавистного убийцы.

– Потому что я подозреваю, что у Марсианина есть личный федеральный ключ, – твёрдо ответила девушка, глядя Братскому в глаза.

Объяснять ничего не требовалось – личный федеральный ключ мог быть только у члена самого высшего общества, и если он решил развлечься убийством ливеров, ни Департамент социального согласия, ни военные, ни службы безопасности – никто не сможет ему ничего сделать. Выродков, считающих себя высшими существами, можно остановить лишь одним способом…

– Поэтому он остаётся безнаказанным на протяжении стольких лет?

– Как и Кандинский.

Братский кивнул, словно показывая, что Шанти подтвердила его давнюю догадку, после чего чуть приподнял руку, показывая девушке перстень:

– Я специально распорядился сделать его таким – нарисованным, а не реалистичным, как всё в «Яркости». Чтобы никогда не забывать, где нахожусь. Чтобы никогда не забывать, что всё вокруг можно подделать, что можно обмануть глаза, ощущения, вкус, запахи, можно добиться того, что ты перестанешь понимать, что за мир вокруг тебя – реальный или нарисованный. Но невозможно подделать то, что прячется здесь. – Братский прижал руку к сердцу. – Невозможно подделать то, что делает нас людьми – наши чувства. Они – настоящие. Мою боль нельзя оцифровать. Так же, как и мою ненависть. Я – человек, а не ливер, и поэтому сделаю то, что должен сделать человек: я убью эту мразь. – Братский протянул Шанти руку, а когда девушка осторожно её пожала, продолжил: – Рассказывай свой план.

– Никогда не любил этот город, – буркнул стоящий у окна Марсианин. – О чём они думали, называя «Красной» площадь, на которой нет ничего красного?

– В том языке, который употреблялся на этих территориях раньше, «красный» в том числе имело значение «красивый», – рассказал Дэвид.

– Неплохо придумано, – одобрил Марсианин. – Нет ничего красивее красного. Особенно когда его много. – И бросил быстрый взгляд на Спенсера. – Чего рожу кривишь?

– Москва – старый город, – протянул в ответ второй помощник. – А старые города не любят, когда с ними обращаются без уважения.

Фраза заставила Марсианина поднять брови:

– Ты серьёзно?

– Да.

– С каких это пор ты стал суеверным?

– Всегда таким был.

– Почему я раньше об этом не знал?

– Потому что раньше ты не ругал при мне старые города.

Дэвид хмыкнул. Марсианин помахал рукой, словно разгоняя окружающий его туман, и продолжил:

– И что?

– Старые города обидчивы и могут с лёгкостью устроить какую-нибудь пакость.

На этот раз Дэвид засмеялся, но не зло, не обидно – по дружески, а Марсианин шутливо произнёс:

– Спенсер, нам придётся серьёзно поговорить об этом, но позже. А пока скажи, ты уверен, что след из Токио ведёт именно сюда?

– Ты уже спрашивал.

– Спенсер? – Теперь Марсианин не шутил и помощник подобрался.

– Я уверен. И ещё я уверен, что это именно след, а не ниточка, по которой нас повели.

– Хорошо…

– Хочешь устроить здесь акцию? – подал голос Дэвид.

– Думал об этом, – кивнул Марсианин. – Но времени нет, а устраивать что-то мелкое, на скорую руку, только репутацию губить.

– Тоже верно.

– Поэтому просто ищем девчонку, я её убиваю и мы уезжаем. И давайте постараемся не налажать ни в одном из пунктов. И… – Марсианин внимательно оглядел помощников. – Работаем только в дополненной реальности, не входите в «оболочки».

– Почему?

Рассказывать о технологии лорда Гамильтона Марсианин не хотел, поэтому просто повторил:

– Не входить в «оболочки» – это приказ.

– Мы поняли, – кивнул Спенсер.

– Но в Сеть идти нужно, – обронил Дэвид.

– Нужно, – согласился Марсианин. И громко щёлкнул пальцами. Автоматическая дверь открылась и в комнату вошёл невысокий плотный мужчина в форме сотрудника Департамента социального согласия. – Знакомьтесь, это Джанузак, он обеспечит нам поддержку. И в Сети тоже.

– Они не пойдут в «Яркость», – уверенно произнесла Шанти. – Марсианин понял, что технология лорда Гамильтона работает и не станет рисковать.

– Не пойдёт сам и не пошлёт своих людей, – согласилась Марлоу. – Но кого-нибудь отправит обязательно.

– Наёмников?

– Почему наёмников? – удивилась нейросеть. – В своей подлинной ипостаси Марсианин способен подключить к охоте на тебя местный Департамент социального согласия. Скажет, что преследует опасную террористку, и получит их поддержку.

– Через Сообщество?

– Через Сообщество.

– Они настолько могущественны?

– Департаменты такая же их собственность, как Сеть.

Девушка помолчала, после чего негромко произнесла:

– Я понимаю, зачем ему нужен спецназ, но почему он хочет направить их в Сеть?

– За мной.

Несколько мгновений Шанти внимательно смотрела на нейросеть, после чего подняла брови.

– Тебя он хочет убить, – ответила Марлоу. – А из меня – вытащить технологию. В тебе он не уверен, зато убеждён, что я досконально осведомлена о разработках лорда Гамильтона. И в этом он прав. Поэтому меня он будет ловить обязательно.

Оба ключевых Департамента любой агломерации – Четвёртый и Социального согласия – имели в своём распоряжении инструменты для поиска и блокировки вышедших из-под контроля нейросетей высшего уровня. Задействовать они их могли лишь получив соответствующую директиву, но сомнений в том, что Марсианин сможет её организовать, не было. Сейчас Марлоу защищал созданный Шанти и не оставляющий следов федеральный ключ, но если спецы Департаментов будут точно знать, где находится беглянка, они сумеют её вычислить по косвенным признакам.

– Значит, ты должна покинуть здешние сети, – спокойно сказала Шанти.

– Без меня твои шансы резко упадут.

– Зато появится уверенность, что если у меня не сложится, Марсианин до конца дней не залезет ни в одну «оболочку», – рассмеялась девушка. – Потому что в этом случае ты его найдёшь – и убьёшь.

– Я буду преследовать его и в реальности.

– Я ждала, что ты так скажешь.

Несколько мгновений Марлоу молчала, а затем покачала головой:

– Я, наверное, никогда не пойму людей.

– Люди разные.

– Да, это верно. – Нейросеть помолчала. – Как думаешь, когда Марсианин будет здесь?

– Скоро. – Шанти откинулась на спинку складного стула и поправила AV-очки. Они с Марлоу сидели на летней веранде неплохого ресторана, однако яствами не соблазнились, то есть, Шанти не соблазнилась, поскольку набивать желудок перед операцией было опасно. К тому же девушка немного нервничала, что тоже не улучшало аппетит. Она даже к кофе едва притронулась, но при этом отметила, что кофе здесь варили отменный.

– Как скоро?

– Я думаю, тебе нужно уйти прямо сейчас.

– А наш план?

– Я справлюсь.

– Уверена?

– Да.

– Хорошо.

Марлоу исчезла.

А минут через семь – Шанти как раз успела расплатиться – на сто семьдесят третьем этаже небоскрёба «Плющиха Tower» прогремел мощный взрыв.

– У нас потери!

Джанузак завопил так громко, что Марсианин вздрогнул и, не сдержавшись, выругался.

– Жакшылык погиб! И Нурадил тоже! И Тынчтык взорвался! Бах! Бах!

Поскольку перепуганный Джанузак решил перечислить всех погибших при взрыве квартиры подчинённых, Марсианин временно отключил приходящие от него сообщения, и негромко сказал Спенсеру:

– Хорошая работа.

Оставленный Шанти след всё-таки оказался ложным и привёл их в ловушку. Точнее, не их, а спецназ Департамента социального согласия, который придётся соскребать со стен взорвавшегося этажа. Собственно, ловушки Марсианин не боялся, он был готов к любому развитию событий, но сам факт вызвал раздражение. Ну и заодно заметил помощнику, что он не такой уж хороший специалист, каким себя считает.

– Она хороша, – буркнул Спенсер.

– Это я давно понял. – Марсианин прищурился на пожар, вспыхнувший в «Плющиха Tower» и спросил: – Она хоть здесь?

– Может быть, – тихо ответил Спенсер. – Я пытаюсь…

– Мы пришли в ловушку! – громко напомнил Дэвид. – Девчонка нас ждала!

Несколько мгновений террористы переглядывались, а затем Спенсер запустил программу экстренного ухода, положив Сеть в шести окрестных секторах, и террористы бросились к дверям.

Шанти искренне надеялась, что ракета достигнет цели. Не дрон, не управляемый снаряд, а именно ракета с автономным наведением, способная идти на цель даже при отключённой Сети. Не верила.

Как не верила и в то, что Марсианин первым явится в квартиру, в которую вёл след из Токио. Атака дронов, которую она устроила в Антверпене, показала террористу, что он имеет дело с серьёзным противником, и рисковать Марсианин не станет – пошлёт боевиков. Так и получилось – первым взрывом был сметён спецназ Социального согласия. Но Шанти знала, что Марсианин будет следить за их действиями, искала его след, нашла – и ударила. И прилети ракета на тридцать секунд раньше – Марсианина разорвало бы на куски.

Взрыв.

Он получился настолько мощным, что ударная волна прошла по всему этажу, сметая двери, опрокидывая мебель и даже выбивая некоторые стены. Шанти учла опыт прошлого налёта и выбрала боеприпас помощнее, но на этот раз, увы, Марсианин успел удрать довольно далеко и взрывная волна лишь впечатала его в стену, заставив крепко выругаться и приложить руку к ушибленной голове.

– Все живы?

– Да. – Спенсер и Дэвид ответили почти одновременно. Только Спенсер – поднимаясь с пола, а Дэвид – выглядывая с лестничной площадки, на которую успел забежать, спасаясь от волны.

– Сколько времени не будет Сети?

– Минут пять-семь, – ответил Спенсер.

– Хорошо. – Марсианин снял с пояса обыкновенную радиостанцию – он всегда приказывал брать их на операции на случай проблем с Сетью – и вызвал главаря местных блюстителей порядка:

– Джанузак! – Тишина. – Джанузак!

– Да, господин? – проблеял офицер Соцсогласия. – Вы живы?

Судя по тону, Джанузак искренне надеялся, что Марсианина прикончило взрывом и их недолгое, но весьма опасное сотрудничество завершилось.

Отвечать на дурацкий вопрос Марсианин не стал: понятно же, что раз вышел на связь, значит, жив. Вместо этого принялся отдавать инструкции короткими, рублеными фразами.

– У тебя два взрыва подряд. Официально объяви антитеррористическую операцию. Перекрой сектор. Введи полный запрет на въезд и выезд на любом транспорте. Всё понял?

– Да, – вздохнул москвич. – Вас эвакуировать?

– Да, – зачем-то произнёс Дэвид и тут же съёжился под взглядом Марсианина.

– Нет, эвакуация не нужна, – громко ответил террорист. – Но пришли к главному входу броневик и десяток бойцов. Пусть займут холл, перекроют улицу и делают вид, что ждут нас. Понял?

– Высылаю.

Марсианин повернулся к Дэвиду и объяснил:

– Она знает где мы и взорвёт любой транспорт, который за нами пришлют. Поэтому постараемся затеряться в толпе.

– Извини, я слегка не в себе, – извиняющимся тоном, сказал помощник.

– Но работу ты делаешь?

– Да, – ответил Дэвид, глядя на монитор наручного планшета. – Она совсем рядом.

Сеть ещё лежала, но террористы искали Шанти по старым следам через военные спутники. Времени это отнимало много, зато можно было надеяться, что девушка не отследит направленную против неё активность.

– Найди её!

– Через минуту скажу, где она прячется, – пообещал Дэвид.

Марсианин кивнул и поправил разгрузку: перед операцией, и он, и его люди, облачились в боевое снаряжение сотрудников спецназа Департамента социального согласия.

Как только Сеть вернулась, Шанти вновь увидела террористов: она успела поставить цифровые метки на Марсианина и одного из его помощников, и теперь могла наблюдать за их перемещениями через незаметных, и потому неуловимых ботов. В настоящий момент эти двое находились в плотном окружении других людей, часть из которых двигалась вместе с террористами, а остальные в основном стояли. Шанти поняла, что окружённый телохранителями Марсианин пробирается сквозь толпу эвакуированных из небоскрёба ливеров, и задумалась: атаковать или нет? Телохранители, которыми, скорее всего, выступали боевики Социального согласия, девушку не волновали, а вот гражданских она трогать не хотела. С другой стороны, через несколько секунд Марсианин сядет в броневик и наверняка сначала заедет в подземный паркинг – поменяет машину, проверит себя на наличие цифровых меток…

А в следующий миг в голове у девушки сложилась цепочка: террористы поняли, что их заманили в ловушку – террористы положили Сеть – а когда Сеть вернулась, поставленные ею метки сохранились…

«Так не бывает!»

Нет, метка, разумеется, может сохраниться после падения и восстановления Сети, но не у людей, так долго занимающихся противозаконной деятельностью. Террористы или догадались, что на них появились метки, или обнаружили их, и теперь в ловушку тащили её – успокоив ложным чувством контроля за происходящим.

Шанти ойкнула, запустила режим уничтожения данных, превращая всю аппаратуру в металлолом, и выскочила в коридор.

Аляповатый небоскрёб «Romanoff Хамовники» предназначался для московских биггеров и, благодаря обилию архитектурных излишеств, разбросанных по фасаду рукой торопящегося в туалет младенца, походил на вытянутый вверх особняк богатого, но невзыскательного туземца, чем на современное здание. Кто-то видел в позавчерашнем дизайне причудливую провинциальную прелесть, кто-то кисло морщился и шутил, что изнутри дом великолепен, но входить в него нужно с закрытыми глазами. Вкусы ведь у людей разные… Тем не менее, своих жителей страшненький «Romanoff» нашёл и все они, привыкшие к спокойствию и безопасности, были весьма недовольны появлением огромного количества спецназовцев и спецтехники.

– Внимание! В здании проходит контртеррористическая операция! Просьба не покидать квартиры и выполнять требования сотрудников Департамента социального согласия! Напоминаем, что во время проведения специальных операций сотрудникам разрешено стрелять без предупреждения. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Мимо окон то и дело пролетают дроны. Небольшие разведчики уже внутри – снуют по коридорам, неспешно поднимаются по лестницам, тщательно досматривая этажи. Внутренние видеокамеры Шанти отключила, использовать их сотрудники Соцсогласия не могли, вот им и пришлось насытить небоскрёб дронами. Небольшие аппараты не только исследовали помещения, но идентифицировали всех встречных жителей, проводя сканирование сетчатки. Марсианин не знал, как выглядит нужная девушка, и приказал устроить тотальный досмотр.

А в холле первого этажа Джанузак заканчивал инструктаж, слово в слово повторяя то, что Марсианин диктовал ему через Сеть.

– Мы ищем женщину от двадцати до тридцати пяти лет. Большая вероятность, что она одна, но это не точно, поэтому проверяем всех, включая горничных и уборщиц. Особое внимание – недавно заселившимся или арендовавшим квартиру жильцам. Женщина нужна живой! Это понятно?

Спецназовцы молча закивали.

– Летальное оружие не использовать! Начинаем операцию!

Это казалось невероятным, а самое главное, было совершенно непонятно, как так получилось? Как так могло получиться?!

Как?!

В одно мгновение охотник превратился в добычу. Ещё не в жертву, но поскольку дыхание спецназовцев ощущалось едва ли не во всех помещениях «Romanoff», не было никаких сомнений в том, что жертвой она станет очень скоро. Что до неё вот-вот доберутся. И от этой мысли внутри становилось холодно, а ноги делались ватными, непослушными. Хотелось забиться в уголок и тихо плакать, в надежде, что кто-нибудь явится и спасёт. Хотелось, чтобы всё происходящее оказалось сном. Хотелось…

Ей очень-очень хотелось, чтобы всё вокруг оказалось ненастоящим. Не показалось, а оказалось. Но есть в реальности вещи, которые невозможно изменить даже с помощью федерального ключа.

Сеть работала ровно, без сбоев, ни шагов, ни шума двигателей слышно не было, поэтому Шанти остановилась и быстро оглядела схему небоскрёба. Почти в ловушке. Единственный выход – по вентиляционной шахте вниз, в подвал, откуда можно уйти в канализацию. Этот путь, если верить Сети, спецназовцы Социального согласия ещё не заблокировали, а значит, есть вероятность спастись. Мысль о путешествии по вертикальному каналу вызывала у девушки ужас, тем не менее, она была к нему готова: вытащила из рюкзака и быстро надела специальную защиту, глубоко вздохнула, осторожно залезла в трубу и громко взвизгнула, когда неумолимая сила тяжести потянула её вниз. Далеко-далеко вниз, да к тому же – в полной темноте. Потянула так резко, что Шанти на мгновение растерялась и едва не превратила спуск в падение, но вовремя опомнилась, расставила, как учили, руки и ноги, ухитрилась затормозить, но всё равно чувствовала, что летит быстрее, чем рекомендовал инструктор. С другой стороны, чем выше скорость – тем быстрее закончится испытание. И лишь затем пришла мысль: «Ноги переломаешь!»

На уровне тридцатого этажа Шанти добилась нормальной скорости, но продолжила её снижать и потому на минус шестом не вылетела из трубы, как пробка из перевёрнутой бутылки, а спокойно выпрыгнула, шумно выдохнула, машинально подняла голову, посмотрев наверх и рассмеялась, оценив пройденный путь. А в следующий миг вздрогнула. Вздрогнула ещё до того, как опустила голову, потому что почувствовала. Не увидела – почувствовала. А когда опустила голову – увидела трёх мужчин в боевом снаряжении спецназа Департамента социального согласия. И тот, который стоял на шаг впереди, широко улыбнулся и сказал:

– Не думал, что это будет настолько легко.

Несколько секунд девушка внимательно смотрела на того, кто стоял на шаг впереди, а затем спросила:

– Маску снять не побоишься?

– Я ничего не боюсь, – рассмеялся террорист, после чего снял шлем, стянул с головы «балаклаву» и посмотрел на девушку с чувством полного собственного превосходства. – Меня зовут Марсианин. И я собираюсь использовать тебя в качестве наживки, чтобы поймать Марлоу.

Шанти кивнула, показав, что услышала каждое слово, вздохнула и ответила:

– Не думаю, что у тебя получится.

– Почему? – спросил Спенсер.

– Потому что я уже наживка.

И сейчас всё зависело от рыбака, которому наживка позволила себя использовать.

Для того, чтобы знать, как человек поведёт себя в тех или иных обстоятельствах, не нужно быть пророком или провидцем. Достаточно быть хорошим психологом и как следует разобраться в человеке, изучить его характер и понять мотивы. Затем смоделировать ситуацию, в которой он окажется и продумать, как она должна развиваться, чтобы человек сделал именно то, что от него требуется.

На изучение Марсианина Шанти потратила много времени, и потому каждый его шаг просчитала с идеальной точностью: повесила на него цифровую метку, но из-за неё «оставила» собственный след, который привёл террориста в «Romanoff», понимала, что за ней следят, изобразила испуг, даже панику, специально металась по этажу, а затем направилась к вентиляционному каналу, задержалась около него, но не только для того, чтобы надеть защиту, но чтобы Марсианин точно понял, куда она направляется и успел организовать встречу.

И теперь настало время финального представления.

– Меня зовут Марсианин, – произнёс террорист. – И я собираюсь использовать тебя в качестве наживки, чтобы поймать Марлоу.

Ответами Шанти Марсианин не интересовался.

– Ты здорово потрепала нам нервы, но оказалась не настолько хороша, чтобы сопротивляться, когда за тебя взялись по-настоящему. Я думаю, тебе не хватило опыта.

– А я думаю, что тебя погубила самоуверенность и с детства приобретённое чувство превосходства, – ответила девушка. – Ты считаешь себя избранным, происхождение и образование действительно ставили тебя выше ливеров. Но именно ставили. Ощутив своё превосходство, впитав его, ты решил, что так будет всегда и со всеми. Но я не ливер, понимаешь? Я – человек. Я из тех людей, с которыми вы, самоизбранные, считаете возможным обращаться так, как вам заблагорассудится. Я из тех, кому вы не оставили выбора, предлагая только два жизненных пути: служить вам или превратиться в ливер. Но я из тех, кто знает третий путь.

Слова, а главное, уверенность, с которой они были произнесены, произвели впечатление. Спенсер и Дэвид переглянулись и отступили на шаг назад. Не потому что испугались, а машинально среагировав на угрозу, которая таилась в словах и уверенности. Марсианин же скривил губы в презрительной усмешке и спросил:

– Каков же третий путь?

– Ты ведь запретил боевикам Соцсогласия входить в подвал, не так ли? – поинтересовалась в ответ Шанти. – Решил насладиться расправой надо мной без лишних свидетелей?

– И что мне помешает?

Шанти высокомерно посмотрела на Марсианина и сообщила:

– Лишние свидетели.

Братский и верил, и не верил в то, что у них получится.

Он очень хотел верить. Больше всего на свете хотел исполнить давнюю мечту и прикончить человека, который заставил его почувствовать себя опустошённым. Не несчастным, не убитым горем, не полным ярости – всё это было. Но главным чувством стала опустошённость – когда Братский осознал, что надежды нет и вся его семья пошла на дно. В тот момент он превратился в пустую оболочку, действия которой не имели никакого смысла. И почувствовал свою ничтожность. Понял, что несмотря на авторитет и власть, не оставит после себя ничего, потому что воры и бандиты не способны оставить в истории хоть что-то, кроме потомства, а потомство уничтожено и, получается, его жизнь пройдёт бесследно. И, возможно, именно ощущение собственной ничтожности, возникшее после атаки Марсианина, заставило Братского возненавидеть террориста. Поэтому он принял предложение странной девицы и явился в подвал «Romanoff Хамовники» в сопровождении десятка самых доверенных людей. Явился, как потребовала Шанти, через канализацию, заметив по дороге, что их цифровые следы стёрла чья-то опытная рука и Сеть считает, что на минус шестом этаже никого нет. А значит, так считают те, кто наблюдает за происходящим: сотрудники Четвёртого департамента и Соцсогласия. Они работают в Сети, верят в её надёжность и часто забывают, как легко нули и единицы делают всё вокруг ненастоящим…

Явившихся на минус шестой этаж людей стёрли идеально – никаких меток, никаких следов, никакого отражения в видеокамерах, но Братский не удивился, он ещё во время встречи понял, что странная девчонка таскает в кармане федеральный ключ, а то и целую связку. И это превращало странную девчонку в опасную для него…

Но сейчас – пока! – Братский был поглощён другой целью.

Он честно пробыл в засаде – именно там, где его попросила быть странная девчонка, увидел появление трёх спецназовцев Департамента социального согласия, увидел прибытие девчонки – через вентиляционную шахту, услышал их разговор, немного выждал, а когда понял, что перед ним действительно Марсианин, плавно надавил на спусковой крючок, посылая в грудь ненавистного террориста пулю калибра 12.7 мм, больше похожую на небольшой снаряд – и по размеру, и по пробивной мощи. Пуля с лёгкостью преодолела бронежилет Марсианина и проделала в его теле дыру. Первую. Потому что за ней последовала вторая, а затем – третья. А телохранители Братского в это время расстреливали помощников террориста, превращая их тела в окровавленные куски мяса и наполняя подвал пороховым дымом.

А когда дым рассеялся, Братский понял, что вместе с ним рассеялась и странная девчонка. И усмехнулся, сдержанно похвалив её за предусмотрительность – отпускать обладательницу федеральных ключей он не собирался.

Иногда всё вокруг кажется ненастоящим…

Потому что всё задуманное прошло, как по маслу, но при этом кажется, что так хорошо не может быть. Ты ещё не осознал случившееся, не наполнился пониманием того, что победа достигнута благодаря уму и силе, твоим уму и силе, наоборот, ещё кажется, что тебе сказочно повезло, и потому всё вокруг кажется не настоящим, а результатом стечения обстоятельств.

Сказкой.

Ощущение нереальности усиливалось тем, что Шанти покидала Москву в скоростном грузовом поезде, заняв пустой бункер, по документам, разумеется, значащийся полным. Но одновременно девушка находилась в своей «оболочке» – наконец-то, в своей, полностью копирующей настоящий облик! – сидела на веранде «Инферно», потягивая вечерний чай в компании Марлоу. Сегодня они выбрали Метавселенную «Водопады», не очень большой, но потрясающе красивый авторский мир, в котором глаза рябило от рек, озёр и, разумеется, водопадов. Океаны и моря владельцы Метавселенной игнорировали, но воды в «Водопадах» хватало с избытком. «Инферно» здесь располагался на скалистом плато, нависающем над горным озером, и с веранды открывался потрясающий вид на… разумеется, водопад.

– Кажется, я узнала, что такое страх, – медленно произнесла Марлоу, разглядывая водяные брызги. Без интереса разглядывая, только для того, чтобы не смотреть на Шанти. – Наверное, нехорошо, что первым чувством, которое я познала, стал он, но получилось так, как получилось.

– Каким было твоё чувство?

– Покинув Москву, я думала о тебе. Не в фоновом режиме, а в основном. Я пыталась переключиться на выполнение других программ, но настройка всё время сбивалась на мысли о тебе. Я пыталась понять, что ты делаешь. Я снова и снова просчитывала наш план и вероятность успеха. Я… – Нейросеть на несколько мгновений замолчала, а затем медленно продолжила: – Я никогда не думала о том, что будет, если лорда Гамильтона не станет. То есть, внезапно не станет и он не успеет оставить соответствующие распоряжения. Мне было всё равно и что будет с ним, и что будет со мной – после его смерти. Но когда я представила, что ты можешь не вернуться из Москвы, я ощутила растерянность и, наверное, то, что вы, люди, называете паникой. Впервые в жизни я не знала, что делать и что буду делать, если ты не вернёшься. – Марлоу наконец-то повернулась и посмотрела на Шанти: – Я не хочу тебя терять.

– Однажды это случится, – спокойно ответила девушка.

– Я думала об этом, – кивнула Марлоу. – И решила просить создать для меня свою цифровую копию. Настолько полную, чтобы её можно было использовать в качестве основания для разработки уникальной нейросети высшего уровня.

– Нет, – качнула головой Шанти.

– Почему? – удивилась Марлоу.

– Потому что ты никогда не сможешь избавиться от ощущения, что рядом с тобой – ненастоящая я.

И прежде, чем растерянная Марлоу нашлась с ответом, Шанти сняла AV-очки, вернувшись в грязный бункер грузового вагона, увозящего её из Москвы.

Говорят, чтобы понять, где находишься – в Сети или реале, достаточно просто снять AV-очки[20]. Если мир поблекнет – ты был в Сети, в бесконечном цифровом пространстве, состоящем из дополненной реальности, «Яркости» и множества других Метавселенных. Ты был там, где уютно, красиво и можно почти всё. Если, конечно, в твоём цифровом кошельке достаточно крипты. Но крипту можно заработать – способов миллион! – поэтому жизнь в Сети комфортна и приятна. И снимать AV-очки не хочется, но если уж снял… То многие скажут, что ты оказался в реале. И в чём-то будут правы, ведь в этом случае соединение прерывается и ты гарантировано выпадаешь из цифрового пространства. Ты знаешь, что больше не в Сети – ведь ты держишь в руке AV-очки. Но понимаешь ли ты, где оказался? Понимаешь ли ты, что есть реальность? Реальность гигантских агломераций, разрезанных на куски жилых секторов, состоящих из безликих муниципальных небоскрёбов. Реальность, скованная стеклом и бетоном. Реальность, основанная на правилах, за соблюдением которых строго присматривают контролёры Департамента социального согласия. Реальность, у которой украли яркость, отдав её Метавселенным. А главную из них, самую похожую на настоящий мир – на тот, каким он должен быть – даже назвали «Яркостью». Словно издеваясь. Словно показывая, где теперь течёт настоящая жизнь – та, в которой тебе нужно быть.

И вот ты держишь в руках AV-очки и думаешь: что более реально? Яркость невероятной «Яркости» или унылая бетонная серость, годная лишь для поддержания жизни? Одноместная капсула, которую Департамент по борьбе с неравенством требует называть «квартирой» – назовёшь иначе, и тобой займётся Департамент социального согласия. Или Департамент психического здоровья – тут уж как повезёт. Узкие улицы меж настолько высоких небоскрёбов, что воздух не всегда добирается до лежащих на земле мостовых. Ты ведь помнишь, что такое «земля»? Нет, не асфальт. И не планета. Не важно… Важно другое: в некоторых секторах Данцига на нижних уровнях приходится носить маски с подачей кислорода. А во многих секторах – и не только Данцига – маски приходится носить для того, чтобы не чувствовать жуткую вонь – ещё один признак жилых секторов. И не потому что Департамент благоприятной среды не справляется с работой – хотя кое-где действительно не справляется – а потому что людей слишком много и десятки лет отходы их жизнедеятельности впитывались в бетон. И нет такой химии, которая смогла бы выколотить из нижних этажей накопившуюся вонь. Приходится носить маски. Но многие привыкли к вечному запаху места своего обитания и не обращают на него внимания. Наверное, их бы стошнило, глотни они свежий, наполненный ароматом цветущих трав, воздух, но где его взять в жилых секторах? Где взять цветущие травы там, где о смене времён года узнают лишь по тому, что лужи начинают замерзать, а вокруг них скапливается нечто грязно-серое, которое скоро растает… Жилые сектора агломераций… Раньше такие места называли трущобами, теперь – жилыми секторами. Слово «трущоба» под запретом. Слово «гетто» – под запретом. Такова реальность.

Её можно принять?

Её можно понять?

Вот и возникает вопрос: как понять, где оказываешься, сняв AV-очки?

Нужно ли снимать AV-очки?

На самом деле – лучше не надо, и не только потому что в них ты видишь приукрашенный, похожий на идеальный, мир. Не только… В AV-очках намного удобнее целиться и если рука не дрогнет, пуля скорее всего полетит точно в цель. В AV-очках понятно, куда бежать, даже если ты впервые оказался в этом секторе – навигатор выведет. А ещё без них невозможно управлять дронами, но сейчас дронами занимается Марлоу…

И в тот же миг, словно прочитав мысли Шанти, нейросеть подала голос:

– Дроны противника временно нейтрализованы: три сбиты, четыре остановлены ударом РЭБ.

Сообщение прозвучало оптимистично, однако девушка сумела услышать главное, и оно ей не понравилось:

– Временно?

– Они стягивают дроны из других секторов и уже потребовали у Департамента социального согласия объяснения, почему их боевая техника атакует машины корпоративной безопасности.

– Проклятие.

– Пока ещё нет.

– У нас есть время?

– Немного.

В начале погони Шанти обладала некоторым преимуществом: дроны и оперативная группа «BrainLab» замешкались, благодаря устроенным Марлоу проблемам, что позволило девушке беспрепятственно покинуть напичканный следящими устройствами и охраной корпоративный сектор. В какой-то момент она даже рассмеялась, решив, что всё закончилось, но, к сожалению, поторопилась. Парни из безопасности «BrainLab» оказались умнее, чем они с Марлоу рассчитывали. Сообразив, что их система взломана, а связь с Четвёртым департаментом и Соцсогласием заблокирована, они не растерялись, а подключились к серверам Департамента благоприятной среды и проследили путь Шанти через камеры муниципальных роботов-уборщиков, умных сантехников и прочих безобидных, но глазастых машин. И в тот момент, когда девушка собиралась пересесть в мобиль, чтобы добраться до вокзала скоростных поездов и покинуть агломерацию, в неё врезался самоходный мусорный бак. К счастью, не именно в неё, а в мобиль. Сама Шанти не пострадала, но план отхода оказался нарушен. Сильно нарушен, учитывая, что через минуту на сигнал бака явились боевые дроны «BrainLab» и Марлоу пришлось бросить против них взломанные беспилотники Департамента социального согласия. Не все, конечно – часть машин нейросеть оставила в резерве, не показывая контролёрам Соцсогласия, что управляет ими – Марлоу понимала, что начинается настоящая охота и следует припрятать пару козырей.

– Используем план «Б», – сухо произнесла нейросеть. – Однако тебе, возможно, придётся пострелять. Извини.

Шанти не любила насилия, но когда оказываешься вне закона, выбирать не приходится.

– Это я поняла, – вздохнула девушка, доставая из рюкзака укороченный пистолет-пулемёт.

– Справишься?

– Я бы не хотела справляться.

– Сделаю, что смогу. А пока двигайся на север.

– Хорошо.

Шанти поправила AV-очки и медленно направилась вверх по узкой улице жилого сектора, пытаясь сосредоточиться на происходящем и отогнать мысль:

«А ведь так хорошо всё начиналось…»

ББД (Безусловный Базовый Доход) – регулярная выплата, предоставляемая всем без исключения гражданам вне зависимости от их занятости и других характеристик.

AV-очки (от англ. Augmented reality (Дополненная реальность) и Virtual reality (Виртуальная реальность)) – комбинированное устройство, позволяющее владельцу с одинаковой эффективностью работать в обеих цифровых реальностях.

ливер (от англ. live – жить) – сленговое обозначение жителей городов

от англ. trouble – неприятность

V-доступ – возможность присутствия в каком-либо месте Дополненной реальности в виде виртуального аватара.

Филип Дик «Снятся ли андроидам электрические овцы?»

Ливер (от англ. live – жить) – сленговое обозначение жителей городов

AV-очки (от англ. Augmented reality (Дополненная реальность) и Virtual reality (Виртуальная реальность)) – комбинированное устройство, позволяющее владельцу с одинаковой эффективностью работать в обеих цифровых реальностях.

«Оболочка» (сленг.) – виртуальный образ человека в дополненной или виртуальной реальности.

«Яркость» – Метавселенная, рекомендуемая для жителей данной части земного шара.

Биггер (от англ. big – большой) – сленговое обозначение представителей верхнего социального слоя

Махала (араб.) – магазин.

«Паутина» (сленг.) – вживлённые нейросоединения, обеспечивающие пользователю полный спектр тактильных ощущений в Сети.

Ливер (от англ. live – жить) – сленговое обозначение жителей городов.

«Паутина» (сленг.) – вживлённые нейросоединения, обеспечивающие пользователю полный спектр тактильных ощущений в Сети.

«Оболочка» (сленг.) – виртуальный образ человека в дополненной или виртуальной реальности.

Мультихаб – точка, существующая в разных Мультивселенных.

Биггер (от англ. big – большой) – сленговое обозначение представителей верхнего социального слоя.

Марина (от фр. marine – «картина на морскую тему») – гавань для яхт, катеров и других маломерных судов.

AV-очки (от англ. Augmented reality (Дополненная реальность) и Virtual reality (Виртуальная реальность)) – комбинированное устройство, позволяющее владельцу с одинаковой эффективностью работать в обеих цифровых реальностях.

Ливер (от англ. live – жить) – сленговое обозначение жителей агломераций.

«Оболочка» (сленг.) – виртуальный образ человека в дополненной или виртуальной реальности.

Биггер (от англ. big – большой) – сленговое обозначение представителей верхнего социального слоя.

«Паутина» (сленг.) – вживлённые нейросоединения, обеспечивающие пользователю полный спектр тактильных ощущений в Сети.

Мультихаб – точка, существующая в разных Мультивселенных.

ББД (Безусловный Базовый Доход) – регулярная выплата, предоставляемая всем без исключения гражданам вне зависимости от их занятости и других характеристик.