Русский офицер, прошедший русско-японскую войну и чудом в ней выживший, разочаровался в царском самодержавии. Решив попытать счастья за границей, он отправляется в США. Но неожиданно попадает в странное место, состоящее из кусков различных миров и времен. Где ему остается одно — выжить.
Непотопляемый.
Коротко рявкнув, белоснежная рысь взвилась в воздух, прямо с места, прыгнув в мою сторону. Ее тело странно замерцало в полете, частично растворяясь и исчезая с глаз, а пасть с обнаженными клыками была нацелена мне в горло.
Лишь каким-то чудом я увернулся, развернувшись и бросив тело вправо. А туша хищника едва прошелестела по плечу, ударив кончиком пушистого хвоста по лицу. Отскочив в сторону, я выхватил наган и судорожно взвел курок. С тихим щелчком провернулся барабан, и вслед за ним негромко щёлкнул боёк.
— Бля! Бля, Бля! — с каждым возгласом я вновь взводил курок и пытался выстрелить в приземлившегося хищника. Но, похоже, недолгое пребывание в воде привело мои патроны в негодность…
Еле слышно вибрировали металлические переборки, окрашенные блёкло-коричневой масляной краской, но за четыре дня, что прошло с момента отбытия из Саутгемптона, я уже успел к этому привыкнуть и почти не замечал.
С интересом я наблюдал с верхней койки, как мои невольные спутники по тесной каюте играют в покер, соорудив из чемоданов импровизированный стол, изредка переругиваясь по-ирландски.
Несмотря на то, что пару недель я прожил в туманном Альбионе в ожидании отправления лайнера и успел немного подучить английский язык, но почти ничего из их речи понять не мог. Хотя я достаточно свободно могу говорить, помимо моего родного русского, ещё и по-французски. И вполне сносно на латыни и древнегреческом. И все благодаря неустанному вколачиванию терпеливыми преподавателями в мою голову знаний этих мёртвых языков на протяжении всего обучения в гимназии. Да и какие-то остатки знаний японских слов всё ещё хранились в памяти, которые я успел выучить во время короткой и позорно проигранной войны.
Вспомнил как я изрядно потратился на билет, что стоил почти семь полновесных червонцев. Хорошо еще, что, несмотря на голодный год, к моменту, когда решил принять предложение моего брата и перебраться к нему за океан, в Североамериканские Соединённые Штаты, в моей кубышке оставалось почти двести рублей. А за две недели до отъезда я еще распродал нехитрый скарб, которым успел обрасти к тридцатилетию. Справив билеты на поезд и обменяв оставшиеся рубли на фунты, я отправился на запад.
По молодости, отправившись добровольцем на русско-японскую войну, я чудом на ней выжил в первые месяцы и даже умудрился в первые полгода получить чин поручика. От того наивного, веселого выпускника юнкерского училища не осталось и следа. Из-за тягот войны и прохождения несколько раз по краю смерти мой характер закалился, став стойким, циничным и слегка украшенным черным юмором. Совершив несколько подвигов и получив несколько наград, я закончил ее в чине капитана. А после войны, разочаровавшись во власти Романовых, связался с революционным движением, но, одумавшись, решил от греха подальше начать новую жизнь за океаном.
И вот, в очередной раз, наблюдая, как мятые бумажки фунтов меняют владельца, я обдумывал, что, возможно, стоит рискнуть малой толикой своих денег в надежде немного разбогатеть. Хотя чует сердце, что как только улыбнётся фортуна, единственное, что я заработаю — это в лучшем случае зуботычина, ну а в худшем — несколько дюймов острой стали под ребро.
Незаметно для себя я уснул и вновь, как уже много раз до этого, во сне отбивался штыком и прикладом от набегающих на наши позиции желтолицых низкорослых солдат.
Пропустив удар вражеской сабли, я с негромким криком очнулся и с тревогой осознал, что проснулся не столько от своего крика, а оттого, что весь корпус исполинского корабля затрясся, как в конвульсиях. И еще где-то на грани слышимости раздавался тихий треск.
— Ivan, cad é an fuck atá tú ag yelling? — раздался с нижней полки недовольный баритон.
— Я Пётр, — недовольно буркнул в ответ по-русски, хоть из всей фразы понял только два слова, — Сам на хер иди.
С негромким щелчком зажглась тусклая электрическая лампа, осветив нехитрое убранство каюты, состоявшее из четырёх двухъярусных коек и железного умывальника. Взглянул на наручный хронограф, отметив про себя, что до полуночи осталось ещё с десяток минут.
— Fucking solas! — громогласно посетовал всё тот же голос.
Не слушая зарождающуюся перепалку, я спрыгнул вниз и быстро оделся. Чтобы ни вызвало этот «скрежет», все равно нужно у стюардов узнать поподробнее. Будет совсем печально, если у нас отвалился винт или погнуло вал. Да и неспроста прекратился тихий гул, что сопровождал нас с момента отбытия.
Выглянув в коридор, я обнаружил, что он прямо на глазах заполняется взволнованными людьми. Через несколько минут, влекомый людским потоком, состоящим из полуодетых мужчин, женщин и хныкающих детей, я вышел в просторный холл, который использовался пассажирами третьего класса как столовая.
Неожиданно среди толпы прозвучало слово «айсберг» что и по-французски, и по-русски значило одно и то же. Похоже, столкновение с огромной глыбой льда меня и разбудило. Но если верить рекламным брошюрам, то плывём мы на непотопляемом судне, и беспокоиться пока не о чем. Вот только верится в это с трудом.
Прокашлялся и громко крикнул по-французски:
— Кто-нибудь из корабельной команды может нам сказать, что случилось?
Вслед за мной раздались крики еще как минимум на пяти языках. И не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять — требовали они примерно того же, что и я.
Забравшись на одну из скамей, я увидел троих стюардов с немного бледноватыми лицами. Один из них что-то прокричал по-английски и, перекрывая поднявшийся гомон, повторил по-французски с сильным акцентом:
— Разойдитесь по каютам! Опасности нет! Небольшая авария с одним из паровых котлов!
Вот только мне в его слова что-то не особенно верится. Впрочем, и не мне одному, так как гомон всё усиливался. Вот чую, что возгласы про айсберг неспроста были. Да и подозрительно, что проплывший рядом айсберг как-то странно совпал с поломкой.
— Нужно на палубу выбираться, а то, не ровен час, ко дну пойдём в этой консервной банке, — тихо пробурчал я себе под нос и принялся проталкиваться в сторону своей каюты.
Вроде бы под одной из коек я видел спасательные жилеты. Да и баул с вещами стоит также прихватить. Обидно будет потерять памятные для меня вещи.
Минуты за три, лавируя мимо снующих вокруг людей, я протолкался к своей каюте, где мои ирландские спутники уже почти оделись.
Самый говорливый из них тронул меня за плечо и что-то спросил. И я, не без труда подобрав английские слова, односложно ответил:
— Айсберг, не знаю.
Столь короткий ответ его явно не удовлетворил, и он, повысив голос, опять задал тот же вопрос.
— Не знаю! Не понимаю! Отвали! — выделяя голосом каждое слово, я рывком освободил свою руку и протиснулся вглубь каюты, собираясь надеть пальто и облачиться в белый спасательный жилет.
Пока одевался, заметил, что как будто пол немного наклонился. Хотя без привязки к горизонту сложно это определить. Но все же ощущения, скорее всего, меня не подводят. Да и корабль, кажется, всё ещё так и не тронулся с места после остановки.
Подхватив баул, вышел прочь и уверенно зашагал к трапу, что вёл, как помню, на нос корабля. Он, конечно, не шлюпочная палуба. Зато, по крайней мере, не буду заперт, как крыса в этой стальной коробке.
Вот только ожидания мои оказались напрасны: трап перегораживала массивная решётка, за которой стояли два стюарда, облачённых поверх своей формы в такие же жилеты, что и я.
Возле решётки истерически разорялась на английском какая-то женщина. Но ни её, ни десяток других пассажиров пропускать, похоже, не собирались.
Сплюнув на пол, я почти бегом бросился дальше по коридору в надежде найти не загороженный проход.
Свернув в неприметный закуток, присел на корточки и, открыв баул, принялся с остервенением выкладывать вещи.
На пол полетело исподнее вслед за льняным костюмом. Аккуратно достал трофейный японский кинжал со скошенным лезвием, больше похожий на короткую саблю с длинной рукояткой. Он мне достался в виде трофея, когда, подобравшись сзади, оглушил прикладом японского офицера. За этого взятого в плен японца я и получил чин подпоручика. Вслед за кинжалом извлёк небольшую шкатулку что хранила, как военные награды, так и немного драгоценностей. С самого дна выудил увесистый свёрток и, быстро размотав, проверил, снаряжён ли мой верный наган.
Револьвер отправился в правый накладной карман пальто, а содержимое шкатулки — во внутренний.
Быстро запихнув ненужные пока вещи назад, я побежал дальше по коридору. Чувство опасности, развившееся на войне, разрасталось вовсю. Если не удастся найти свободного прохода, то, угрожая оружием, можно попытаться принудить матросов открыть решётку, так как палуба стала наклоняться ещё заметней.
Возле одного из трапов часть пассажиров начали пропускать наверх, и, вполне ожидаемо, только женщин с детьми. И раз здесь выпускают хоть кого-то, то может, я смогу найти проход на верхние палубы. Пусть не наружу, но хотя бы в часть корабля, что отведена была под второй или первый класс.
Поднявшись по очередному трапу, я упёрся в закрытую деревянную дверь, обитую железом, на которой красовалась надпись Only 2 Class.
— Понятия не имею, что ты за «Онли». Но не иначе как проход во второй класс, — негромко произнёс я в тщетной попытке открыть дверь.
Остервенело подёргал за ручку, но, как и ожидалось, она оказалась надёжно запертой. В бессильной злости пнул пару раз дверь пяткой. Отошел на пару шагов и, ускорившись, правым плечом врезался в нещадно скрипнувшую дверь. Застонав от боли, врезался в неё ещё несколько раз.
Не обращая внимания на нарастающую с каждым ударом боль в плече, я за несколько минут с корнем выбил дверь. И практически в тот момент, как я ввалился в распахнутую створку, по лестнице за моей спиной поднялась семья из трёх человек.
Молодой светловолосый мужчина, почти юноша, нёс на руках напуганного мальчика лет четырёх, а в паре шагов за ним семенила женщина с испуганным лицом. В неверном свете электрических свечей ей можно было дать и тридцать, и пятьдесят лет.
— Magda det finns en passage här, — обернувшись к женщине, негромко произнёс юноша.
В бытность мою в Санкт-Петербурге у заезжих чухонцев слышал я похожую речь. Неужто это тоже подданные нашего помазанника Божьего? Впрочем, неважно. Сейчас главное выбраться на шлюпочную палубу.
Едва я проскочил через короткий тамбур, как столкнулся с низкорослым стюардом, который принялся на меня орать по-английски, тыча мне за спину рукой.
Не обращая внимания, коротко врезал кулаком ему в живот, отчего он согнулся дугой и свалился мне под ноги.
«Лучше разбираться с полицмейстером позже, но живым, нежели быть мёртвым, но законопослушным», — про себя подумал, переступая через стонущее тело.
Когда прошагал чуть вперёд, то оказался в коридоре, который, в отличие от палубы третьего класса, оказался драпирован деревом, да и пол устилал ковёр с плотным ворсом. По коридору промеж растерянных полуодетых пассажиров носились взволнованные стюарды и горничные, стуча в двери кают и возгласами призывали на выход.
Осмотревшись, я решил двигаться в ту же сторону, что и редкий поток людей.
Моё внимание привлёк детский крик: полуголый маленький мальчик не более чем пяти лет истошно звал: — Мама! Мама!
И только я собрался найти ближайшего стюарда, чтобы тот занялся им и хотя бы успокоил, как из толпы выскочила растрёпанная женщина и, перемежая поцелуи с оплеухами, подхватила его на руки.
Вывалившись наружу, я с удивлением услышал звуки живого оркестра, оживлённо играющего какую-то незнакомую приятную мелодию, которую заглушило шипение белоснежной ракеты, пущенной в небо.
Быстро осмотревшись, я обнаружил свою цель и, расталкивая менее расторопных пассажиров, быстрым шагом направился к шлюпкам, которые остервенело подготавливали к спуску матросы под крики офицеров.
В первую шлюпку с опаской начали садиться женщины в дорогих шубах, поверх которых инородным куском белели спасательные жилеты.
Один из офицеров ударом кулака в лицо оттолкнул пытавшегося протиснуться мужчину, одетого в дорогой штучный костюм. Практически сразу после этого он пропустил на шлюпку затравленно бросающую взгляд на кого-то в толпе, зарёванную женщину, прижимающую к груди небольшую сумочку. И, несмотря на то, что шлюпка была заполнена в лучшем случае наполовину, её принялись спускать на воду.
Взглянув поверх голов на остальные шлюпки, я обнаружил, что и на них мужчин не пускают.
Можно, конечно, пристрелить особо ретивых моряков и спастись. Вот только как потом жить подлецом. Хотя хмуро смотрящие на спускаемые шлюпки с рыдающими женщинами и плачущими детьми мужчины меня скорее самого сбросят в море.
Лихорадочно соображая, как бы спастись, не уронив чести, я побежал на правый борт в надежде, что там, возможно, удастся спастись.
Протискиваясь среди толпы, что двигалась мне навстречу, я сквозь зубы проклинал и этот треклятый пароход, и айсберг. А особенно дурацкую брошюрку, описывающую этот пароход с громким именем «Титаник» как непотопляемый.
К моменту, когда я пробился на правый борт, на палубе оставалось всего с пяток шлюпок. И сажали на них всех без разбора: среди соболиных шуб мелькали и рабочие робы. Но пробиться сквозь всю эту толпу шансов у меня, увы, уже не было.
Зло сплюнув на палубу, я достал серебряный портсигар и немного дрожащей рукой с третьей попытки поджёг папиросу и закурил.
Не замечая горького дыма, я про себя начал думать, как всё же спастись.
«Первое, это как можно позже оказаться в воде, — покосился на нос судна, что уже почти скрылся в волнах. — а для этого нужно добраться до кормы.»
«Второе, зацепиться за какой-нибудь плавающий мусор и постараться доплыть до спасательных шлюпок.»
«И третье, оно же главное, пока буду в воде, постараться не помереть», — невесело усмехнувшись, я бросил на палубу, прогоревшую до мундштука папиросу.
С трудом пробираясь по накренившейся палубе в сторону кормы, я невольно дивился тому, что электрический свет ещё не погас.
На палубе перед кормой плотной толпой на коленях стояли люди, среди которых ходили два священника, отпуская им всем грехи: пожилой католический и помоложе лютеранин.
Добравшись почти до самой кормы, куда устремились и многие из оставшихся пассажиров, я с трудом забрался по накренившейся лестнице и, ухватившись за железный поручень, уместился возле одного из подъёмных кранов. Спустя пару минут ко мне присоединился богато одетый джентльмен в смокинге, поверх которого было надето чёрное пальто.
Поравнявшись со мной, он принялся всматриваться в темноту ночи, по всей видимости, ища на морской глади шлюпку. Не иначе, как на одной из них спаслась его жена с детьми или возлюбленная.
Сглотнув подкативший к горлу ком, я собрался выкурить еще одну папиросу напоследок. Занемевшими от холода пальцами папиросу еще с некоторым трудом удалось вытащить, а вот спички отказывались гореть на ледяном ветру.
Пару мгновений посмотрев на мои мучения, сосед засунул руку за отворот пальто и с металлическим щелчком зажег перед моим лицом бензиновую зажигалку:
— Light up with a lighter.
— Мерси, монсеньор, — кивнул я, затягиваясь дымом.
Корма забиралась всё выше и выше, и я уже приготовился, что так она и уйдёт в пучины, но тут раздался страшный треск рвущейся стали. Тросы, что крепили четвёртую трубу, оборвались и хлестнули, словно гигантские плети, по людям, прижавшихся к палубе. Крики боли заглушил треск, а следом корма обрушилась на поверхность моря. Несмотря на то, что я сидел, вцепившись в поручень, меня так сильно рвануло вверх и почти сразу вниз, что почти онемели мышцы рук.
С ужасом я наблюдал, как людей на нижней палубе раскидало к бортам, и изрядное их количество выкинуло за борт. Но моему спутнику, как и мне, удалось удержаться на месте.
Я со страхом наблюдал, как волны поглощают обломки трубы и нижнюю палубу. И вот уже через десяток секунд моё прибежище также поглотит холодное море.
Не дожидаясь неминуемого, я приподнялся на ногах и, оттолкнувшись от поручня, что стал для меня полом, прыгнул в набегающую волну.
Боль пополам с холодом на мгновение сковали всё моё тело. Но благодаря баулу, перекинутому за ремень через плечо, сохранившему внутри себя воздух, и спасательному жилету, я не пошёл камнем на дно. Судорожно гребя руками и ногами в тусклом свете звёзд, я выплыл. Но спасение оказалось мнимым. Корма, что погружалась в темные воды, начала затягивать и меня за собой…
Незнамо где.
Из последних сил я рванул вверх, вырывая с нитяным мясом лямку баула из объятий спасательного жилета.
Неожиданно над головой возникло сияние, словно при вспышке фотоаппарата. Да настолько яркое, что как будто подожгли сразу не менее фунта магния.
Свет рассеял темноту и как будто окружил меня всего. В голове всплыли дурацкие сейчас мысли: «Не очень то это похоже на райские врата.»
И одновременно с непроизвольным вдохом, что наполнил лёгкие обжигающей влагой, в ноги что-то ударило, и с неимоверной скоростью меня понесло вверх.
Нахлебавшийся и почти ослепший от яркого света, я ударился грудью обо что-то твёрдое. Неужели какой-то обломок или даже шлюпка?
Вынырнув, я почти нос к носу столкнулся со своим недавним соседом. Только в отличие от меня, он был, без сомнения, мёртв, так как, схватившись за него, моя левая ладонь погрузилась в обнажённый мозг. Неведомым образом верхушка его черепа, словно саблей, была срезана.
Откашливаясь и моргая, я судорожно оттолкнулся от трупа и зашарил руками вокруг, пытаясь нащупать спасительную твердь плавающих обломков. Но неожиданно под руками нащупал переплетённые стебли травы и комья земли. Что за чертовщина? Я же в океане! Откуда здесь, к черту, земля? Это только у французского мечтателя герои чудесным способом спасались то на воздушном шаре, то на подводном корабле.
Проморгавшись, я увидел, что мне и правда не померещилось, и я действительно упираюсь руками и ногами в покатый, уходящий практически под прямым углом береговой срез. Да и освещено всё было ярким полуденным солнцем, от которого неимоверно слезились и болели глаза.
Оглядевшись, я с не меньшим удивлением обнаружил, что нахожусь посреди круглого озера, наполненного холодной и солёной водой. Да и до противоположного берега можно было доплыть всего за пару гребков. А разбежавшись хорошенько, можно и вовсе перепрыгнуть с берега на берег.
Когда окончательно отдышался, я подтянулся на руках и, помогая себе ногами, взобрался на неожиданно появившийся спасительный берег.
Помотав головой, я зажмурился, пытаясь избавиться от странного мельтешения на гране видимости. И вроде даже зрение прояснилось, но всего на пару мгновений. А странное мельтешение перед глазами вернулось вновь.
Дрожа, я непослушными руками принялся раздеваться. Сейчас самое главное — поскорее просохнуть, а разбираться, что за чертовщина вокруг твориться, можно и попозже.
Скинув в кучу всё, вплоть до исподнего, я принялся с остервенением приседать и отжиматься, чтобы поскорее обсохнуть и согреться. Да и яркое солнце вместе с прохладным ветерком внесли свое благотворное влияние. Как только немного согрелся, то с опаской подобрался к осыпающемуся берегу. Солёное озеро с каждым мгновением всё больше и больше размывало почву и становилось всё мутнее и далеко не прозрачней.
Но привлекло меня не странное озеро, а мой баул, который мирно плавал на ровной глади в окружении мелкого мусора, медленно прибиваясь к левому берегу. Быстро обошёл небольшое озерцо и, опасаясь вновь окунуться в ледяную воду, я осторожно ухватил баул за скользкий бок. Поднатужившись, с трудом вытащил на берег тяжеленный из-за напитавшей его воды баул.
— Надо бы и «джентльмена» выудить, — еле слышно прошептал я, озираясь вокруг в поисках подходящей палки. Не знаю, куда меня занесло, но в любом случае это будет не лишним. Только вот поблизости от берега царила лишь девственно пустынная степь, даже кустарник не рос. Зато вдалеке я заметил небольшую берёзовую рощицу.
Дотащив свою скользкую от воды ношу до кучи сваленной одежды, я принялся неторопливо раскладывать содержимое баула для просушки.
Перед этим выудил из кармана пальто наган и, разобрав, оставил сушиться на откинутом клапане баула. Нашел в бауле и положил рядом маленькую бутылочку с оружейным маслом, чтобы потом смазать. Хорошо бы перед этим детали пресной водой промыть, чтобы соль смыть с железа. Да и самому помыться не помешает, а то соль уже начинает припекать ссадины и мелкие раны.
Разложил на траве для просушки весь свой скарб из баула, не позабыв вынуть и протереть пучком травы свой короткий клинок.
— Нужно ручей найти какой, — пробормотал я, облизав пересохшие губы. И вновь принялся оглядываться.
Приглядевшись к роще, я прикинул, что до неё не более вёрсты. И если воды не найду, то хотя бы берёзового сока добуду. Судя по молодой траве, кажется, в этом странном месте весна. А если предположить, что я чудесным образом очутился в южном полушарии, то тогда тут в разгаре осень.
Надев не до конца просохшие исподнее, я вновь вздрогнул от холода. После чего намотал портянки и натянул влажные сапоги. Решил пока пройтись до рощи полураздетым. А пока я доберусь до рощицы, остальная одежда немного просохнет.
Прихватив с собой клинок японский и пустую стеклянную флягу на полштофа (прим автора: 1 штоф = 1,2299 литра), я побрёл в сторону отдалённого березняка.
По пути высматривал вокруг любые признаки жилья, но ничего, кроме девственной природы, к сожалению, не увидел.
Добравшись до березняка, с воодушевлением и радостью обнаружил, что почки на деревьях хоть и набухли, но в листья ещё не обратились.
Как только нашел дерево покрупнее, содрал с него кусок бересты чуть выше земли. Затем тремя ударами японского кинжала прорубил насечку глубиной в пару дюймов. Всё из той же бересты соорудил небольшой желобок и пристроил его в насечку. А уже край берестяного желобка направил в горловину фляги. По желобку потекла слабенькая струйка мутной жидкости. Надеюсь, часа за два наберется живительной влаги по самое горлышко. При помощи всё того же клинка подрубил молодое деревце в пять футов длиной, чтобы как раз хватило для вылавливания плавающего трупа.
Да и позже можно будет попробовать соорудить какие-нибудь силки, так как пока я шёл сюда, частенько какое-то шуршание да писк в траве слышал. И если не зайца, то какого-нибудь суслика я точно добуду. А то моих двух банок консервированной свинины хватит в лучшем случае на три-четыре дня.
Оставив флягу наполняться, я отправился назад к солёному озеру, размышляя о том, как бы сподручней смастерить короткий кручёный жгут для силков. Как раз небольшая катушка хлопковой нити с иголкой в моём несессере должна была сохраниться.
Неторопливо добрался до оставленных пожитков, которые уже успели покрыться тонким белёсым налётом выступившей соли. Первым делом я вытряхнул из кисета катушку ниток и две английские булавки.
Затем при помощи импровизированной жерди подтащил к берегу тяжёлое тело и, ухватившись за спасательный жилет, вытянул его на берег.
Не хотелось, конечно, заниматься мародёрством, но трупу вещи уже не пригодятся. Да и не в том я положении, чтобы пренебрегать лишним скарбом.
Снял с мертвеца жилет и откинул его к сохнувшим вещам. Пошарил в карманах и кроме уже знакомой зажигалки, которая ожидаемо отказалась загораться, хотя искру высекала очень обильную, нашёл золотой портсигар, заполненный сигарами, и бумажник, набитый деньгами.
С некоторым трудом снял тяжёлое от воды пальто и продолжил обшаривать карманы. В одном из карманов смокинга нашёлся небольшой раскрывающийся медальон на цепочке, скрывающий внутри две фотокарточки. На одной была запечатлена красивая молодая женщина в вечернем платье, а на второй — двое детей, мальчик и девочка.
Больше ничего не обнаружив, повесил ему на шею медальон и обмотал ладони второй парой портянок. После чего принялся давешней жердью рыхлить землю, чтобы выкопать какое-то подобие могилы.
В такт ударам неказистой мотыги раздавался мой хриплый от усталости голос. Не то молитва, не то погребальная песнь:
Прости, незнакомец. Не ведаю, кто ты,
Но судьба нас свела на краю земли.
Не дам тебе сгинуть без имени, без чести,
Пускай хоть могилка твоя будет в тени берёз.
Жена, дети… где они? Что им скажут?
Что отец их погиб в пучине вод,
И похоронен под чуждым небом…
Часа за три мой скорбный труд был завершен, и, затащив в яму уже начавшее коченеть тело, я сноровисто закидал свежую могилу землёй, а в основании воткнул изрядно размочаленный шест.
Чуток передохнув, я собрал весь свой скарб, решив обустраиваться возле берёзовой рощицы. Тем более другого источника живительной влаги я пока не обнаружил. И было бы глупо разбивать лагерь в ином месте.
Прощупал ещё влажную одежду и с сожалением принялся засовывать полусырую одежду в не менее сырой баул, а сверху приторочил оба спасательных жилета и пальто мертвеца.
Единственно, что опоясался ремнём, нацепив с правой стороны кобуру от нагана, а слева навесил кинжал. Протерев ветошью детали и смазав, я собрал наган, засунув его в кобуру. Завтра разложу патроны на солнышке, вдруг порох отсырел.
Добравшись до березовой рощи, остановился у оставленной фляги, куда уже успело накапать прозрачной жидкости и которой хватило бы на несколько хороших глотков.
Подцепив на палец небольшую каплю, что собралась на берестяном жёлобе, я с нетерпением слизнул. На вкус жидкость ничем не отличалась от неоднократно распитого мной берёзового сока. Разве что немного солоновато, но это можно списать на то, что соль покрывала всё моё тело тонким налётом, от чего ссадины неимоверно чесались и зудели.
Поднял флягу и ополовинил её содержимое. Покатав напоследок сладковатую жидкость во рту, я удовлетворённо хмыкнул и проглотил живительную влагу. Затем в несколько глотков выпил всё содержимое фляги до последней капли.
Аккуратно разложил на кусках бересты с десяток влажных спичек и размоченный черкаш, оставшийся от коробка, придавив их для надёжности несколькими хворостинками. К ним же присовокупил свои папиросы и сигары «джентльмена».
Вновь тыльной стороной ладони попытался протереть глаза, так как странное мельтешение на периферии взгляда всё ещё не прекратилось и, как казалось, становилось всё назойливее.
— Вот так, наверное, и сходят с ума, — невесело я усмехнулся. Будет совсем грустно очнуться в доме умалишённых.
Аккуратно пристроил флягу под берёзу. Снова распотрошил баул, развесив сохнуть одежду на ветках. Прошёлся по роще, собрав валежник, так как солнце уже почти добралось до горизонта. И ночевать мне, похоже, придётся под открытым небом. А костёр мало того, что согреет, так может и людей привлечёт.
Чёрт побери, где же я оказался? Почему не погиб в морской пучине? Это что, ад или чистилище?
— Для рая тут всё же не хватает ключника, — усмехнувшись, огласил я хриплым шёпотом пустую рощу.
Эти мысли о месте моего попадания, которые я отгонял от себя всё то время с момента моего чудесного спасения, вновь на меня обрушились. Но, так и не найдя на свои вопросы ответов, я простоял в прострации не менее десяти минут.
Сплюнув и зло выругавшись, я отвесил сам себе пощёчину и вновь принялся за сбор хвороста. Собрал пару приличных охапок, но спички пока ещё не высохли как следует. Поэтому рисковать ими еще не стоило.
Чтобы отвлечься, я размотал катушку ниток и, гоняя в голове невесёлые мысли, принялся плести тонкую косичку.
Закончил плести тонкую верёвочку длиной в пару аршин. Как раз хватит на сооружение простенького капкана. Благо подходящих деревьев предостаточно.
В очередной раз проверил сохнущие спички и выбрал одну из них, что показалась наименее влажной. Убедившись, что шершавая полоска картона также уже почти сухая, я склонился перед небольшим костерком, заранее мной подготовленным.
Аккуратно чиркнул спичкой, и с тихим треском на ней вспыхнул слабый огонёк, который едва не погас от неожиданного порыва ветра.
Сунув едва зародившееся пламя в берестяную кучку, я принялся аккуратно подкладывать в начавший весело трещать костерок собранный накануне хворост.
Накинул на плечи почти высохшее пальто и в первом приближении соорудил какое-то подобие шалаша. В животе утробно заурчало. Но здраво рассудил, что лучше поесть с утра.
— Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу, — негромко произнёс я себе под нос.
— Буду считать, что ужином я уже поделился. Так что стоит дождаться утра.
Снова выпил весь скопившийся сок и, сделав ещё несколько насечек на берёзе, отправился спать.
Закинув ещё хвороста и накрывшись немного влажным пальто, снятым с трупа, попытался уснуть. Но сон так и не шёл, и, проворочавшись ещё около получаса, я вылез из шалаша. Уложив на землю спасательные жилеты, устроился на них и принялся вглядываться в незнакомые звезды.
Меня, конечно, могло каким-то чудом забросить в южное полушарие, что объяснило бы неведомый облик неба. Но вот луна и в южных широтах выглядела бы неизменно. Что не скажешь о незнакомом синеватом серпе, что показался из-за горизонта и который совершенно не был похож на привычный мне облик луны. Да и березы явно намекали на весну.
До рези в глазах я вглядывался в туманный полумесяц, на котором четко проглядывали синие и зеленые проплешины. Как будто в небо закинули глобус неведомой планеты. И меня пронзила дикая мысль: то ли я попал в далекое прошлое, когда луна была другой, или же, наоборот, в будущее, когда колонисты с Земли изменили её до неузнаваемости. Ну и самый невероятный вариант: я оказался совсем в другом мире.
Пялясь в ночное небо, я приметил, что как минимум с десяток звёзд не движутся совместно со своими товарками, а как будто потихоньку меняют своё положение. Может, это, конечно, какие-нибудь планеты, да вот только в прошлом у меня никогда не удавалось увидеть сразу несколько небесных спутников Земли. Так что я всё больше и больше склонялся к своей третьей версии.
Перебравшись под защиту шалаша, я незаметно для себя уснул, провалившись в неглубокий и тревожный сон.
Проснулся замерзший под самое утро, как только начал алеть восток. Закинул остатки хвороста в практически потухший костерок.
И пока я чуть согрелся утренней гимнастикой, разгоняя кровь, на западе на мгновение вспыхнуло пламя. Не успел я испугаться, как осознал, что это всего лишь солнце отразилось от какого-то стекла или полированного железа во многих километрах отсюда.
Поискал глазами какую-нибудь ветку, а когда нашел подходящий сук, то с силой воткнул в землю, направив другой конец в ту сторону, куда стоит наведаться и проверить, что именно так задорно блестит. Может, удастся выйти к людям.
Попутно собрал ещё хвороста и вновь насытив костерок, покопался в пожитках, ища консервный нож. И к моему не малому удивлению, его не обнаружил. Так что, примерившись, я начал потихоньку подрубать банку короткой саблей с верхнего края. И как только образовалась короткая прореха не длиннее дюйма, я вставил в него кончик клинка и аккуратно взрезал банку по всему кругу.
Неожиданно меня прервало тихое короткое рычание, отдалённо похожее на то, что я слышал в уссурийской тайге.
Рывком ушёл в сторону, перекувырнувшись через голову. И с удивлением увидел, как напротив меня из воздуха проявились вначале синие, словно бирюза, глаза, а вслед за ними проявилась и крупная, размером с рысь, кошка кипенно-белого цвета.
— Ты ещё что за кот-баюн? — вырвался у меня хриплый вскрик.
Цена бессмертия.
Коротко рявкнув, белоснежная рысь взвилась в воздух, прямо с места, прыгнув в мою сторону. Ее тело странно замерцало в полете, частично растворяясь и исчезая с глаз, а пасть с обнаженными клыками была нацелена мне в горло.
Лишь каким-то чудом я увернулся, развернувшись и бросив тело вправо. А туша хищника едва прошелестела по плечу, ударив кончиком пушистого хвоста по лицу. Отскочив в сторону, я выхватил наган и судорожно взвел курок. С тихим щелчком провернулся барабан, и вслед за ним негромко щёлкнул боёк.
— Бля! Бля, Бля! — с каждым возгласом я вновь взводил курок и пытался выстрелить в приземлившегося хищника. Но, похоже, недолгое пребывание в воде привело мои патроны в негодность…
Метнул в оскаленную морду тяжёлый револьвер и левой рукой выдернул из ножен саблю. Полуневидимая тварь, мерцающая и порой исчезающая наполовину, тихо рявкнула, отбив передней лапой брошенный револьвер. Ее глаза, такие странные, с чуждым для рыси бирюзовым цветом, оценивали меня с каким-то человеческим разумом.
Недолго. Бьющий в стороны пушистый хвост замер. Подобравшись, тварь вновь взвилась в прыжке. Готовый к этому, я держал клинок обратным хватом и не сводил с твари глаз. Едва тварь зависла в воздухе, я, пригнувшись, рванул в сторону и наотмашь рубанул снизу вверх. Удар провалился странным образом сквозь исчезнувшую тварь, но, завершив удар, я перехватил рукоять правой ладонью. Резко выпрямив ноги, я рванул тело в сторону опускающейся твари и нанес рубящий удар сверху. И он оказался более удачен — задняя часть кошки проявилась в момент удара, и ярко-алый рубец пробороздил левый бок твари.
Утробно взревев, монстр мгновенно развернулся. Пробороздив когтями землю, тварь прыгнула, целясь мне в горло. Но в неверном свете рассвета время словно задержало свой бег, и я успел шагнуть влево, уворачиваясь и вновь пытаясь ударить, в этот раз снизу вверх.
Мой удар, направленный в мягкое подбрюшье, увы, не достиг цели. Рысь, казалось, предвидела его. Она расплылась в воздухе, как дым, пропуская сталь сквозь себя. Я чуть не потерял равновесие от провала в пустоту.
В тот же миг она материализовалась за моей спиной. Она обманула. Зацепившись когтями за березу, тварь извернулась, успев зацепить меня. Я почувствовал ледяное дуновение и жгучую боль в правом плече. Ее когти вспороли кожу и мышцы, как нож мокрую бумагу. Вскрикнув от неожиданности и боли, я инстинктивно бросился вперед, кувырком откатываясь от места удара. Кровь тут же пропитала рукав рубахи, горячая и липкая.
Рысь стояла в пяти шагах, низко припав к земле. Алый рубец на боку зиял, но, казалось, лишь подстегнул ее ярость. Глаза горели холодным безумием. Она снова собралась прыгнуть. Ее мускулы напряглись под белоснежной шкурой, начавшей вновь терять четкость.
«Невидимая… Значит, слепая?» — мелькнула отчаянная мысль. Я вспомнил «Человека-невидимку» Уэллса и полемику ученых мужей по поводу того, что совершенно невидимое существо должно быть слепым.
Боль в плече пронзила мозг, но яростный адреналин перекрывал ее. Я не стал ждать прыжка, перехватил клинок обеими руками. С диким хриплым воплем, больше похожим на рык самого зверя, я сам бросился на нее, не рубя, а тыча саблей вперед, словно штыком. Вспомнились японские атаки в Уссурийской тайге: стремительные, прямые, смертельные.
Это был чистый инстинкт и отчаяние, помноженное на выучку. Я не целился, вложив в удар всю оставшуюся силу, всю ярость, весь страх, направляя острие туда, где мгновение назад видел ее грудь.
Сталь встретила сопротивление вспарываемой плоти. Раздался глухой мокрый звук, и дикий, нечеловеческий вопль боли разорвал утреннюю тишину. Рысь проявилась полностью, отчаянно дернувшись назад. Сабля, глубоко вошедшая под переднюю лапу в область груди, с хрустом вырвалась из моих рук, оставшись торчать в ее теле.
Рысь зашаталась, зашлась кровавой пеной из пасти. Попыталась сделать шаг ко мне, но передняя лапа подкосилась, и кошка издала жалобный хриплый вой.
Я стоял, согнувшись и тяжело дыша, опустив левую руку на колено. Кровь стекала по раненому плечу, капая на землю. Правая рука висела плетью, горя дергающей болью.
Рысь попыталась сделать еще один неуверенный шаг, потом другой. Каждое движение давалось ей с неимоверным трудом. Ее звериные глаза были наполнены невыносимой болью, от которой даже увлажнились слезой. Закачавшись, она остановилась и завалилась на бок. И больше не рычала, лишь кровавые пузыри лопались в оскаленной пасти.
Мощные лапы судорожно дернулись раз, другой, потом замерли. Только хвост еще бил по земле в предсмертной агонии, а затем и он затих. Глаза еще смотрели на меня в немой ярости, и в момент, когда они окончательно погасли, мельтешение на периферии моего зрения вспыхнуло ярчайшей вспышкой, сложившись в короткую фразу на латыни:
Initiatio completa. Bene venias ad immortalitatem.
Тряхнул головой, отгоняя странное наваждение. И, к моему облегчению, горящая фраза растворилась, забрав с собой и мельтешение на периферии зрения.
Боль жгла плечо, голова гудела, а воспаленный разум раз за разом переводил латинскую фразу на русский: «Инициация завершена. Добро пожаловать в бессмертье». Слова, хоть по отдельности и понятные, но вместе складывались в какую-то странную белиберду. Да и откуда они взялись? Что за провидение вмешивается в мою жизнь? Но ответов у меня по-прежнему не находилось. Оставалось лишь плыть по течению, стараясь выжить.
Сквозь туман боли и шока пробилась горькая усмешка. Хорошее начало для бессмертного — истекать кровью незнамо где с изодранной рукой после драки с кошкой размером с овчарку. А может, я и вовсе просто в доме призрения лежу связанный в смирительной рубашке и вижу неведомые сны…
— Добро пожаловать в ад, Петр Николаевич, — прохрипел я себе под нос, сплевывая комок грязи и крови. Бессмертие подождет. Сейчас нужно хотя бы в первом приближении обработать рану и постараться не сдохнуть.
Я стоял, прислонившись к березе, и дрожь била меня не только от боли и потери крови, но и от дикого напряжения, еще не отпустившего мышцы. Взгляд упал на саблю, торчавшую из груди белого зверя. Клинок, тускло поблескивавший в утреннем свете был покрыт алой пеной.
— Люблю тебя, булатный мой кинжал… — вырвалось почти беззвучно. Голос предательски дрогнул. Я сглотнул ком в горле, чувствуя, как-то ли от соленой влаги, то ли от пота, то ли от слез щиплет разодранную щеку.
— Товарищ светлый и холодный… — продолжил уже громче с каким-то ожесточением, глядя на оружие, ставшее в этом проклятом месте единственным верным другом. Боль в плече пульсировала в такт ударам сердца. — Да, я не изменюсь и буду тверд душой… Как ты, как ты, мой друг железный…
Эти слова, заученные когда-то еще в гимназии, звучали теперь уже не риторикой, а клятвой. Клятвой себе и этому миру, только что показавшему свои клыки. Я выжил и убил. И снова убью, если придется. Иначе ждет бесславная гибель.
Шагнул к мертвой рыси и, тяжело дыша, уперся коленом в еще теплую тушу. Пошатав, рванул за рукоятку. Сталь вышла с противным хлюпающим звуком. Кровь на клинке пахла медью и чем-то горьким, напомнившим запах полыни.
Огляделся, опасаясь встретить еще одну тварь. Но помнится, что привычные мне рыси не охотятся стаями. Да и будь у погибшего зверя компаньон, он бы уже напал. Револьвер валялся метрах в пяти. Приблизившись, подобрал этот тяжелый и бесполезный кусок железа. Сунул в кобуру. Саблю тщательно вытер о траву и вложил в ножны. И левой рукой далось это с изрядным трудом.
Костер пылал, пожирая хворост. Сквозь дергающую боль наметил себе первоочередные задачи: перевязка, вода, топливо для костра, еда. Приоритеты наметились в воспаленном мозгу сквозь ноющий туман боли. Берёзовый сок — это пока единственная влага, доступная мне, не считая мутного соленого озера, до которого не факт, что я смогу добраться, не отдав концы.
Снял окровавленную рубаху. Рана зияла двумя глубокими параллельными бороздами от ключицы почти до бицепса. Края рваные, и если не прижечь или хотя бы не промыть, то подохну от лихорадки. Хотя, помнится, наш ротный эскулап не очень положительно относился к прижиганию ран. Мол, мало того, что нужно будет залечивать саму рану, так еще и ожог лечить придется. Так что, пожалуй, обойдусь промыванием. Добрел до березы, на которой сохло бельё, и нашел пару не сильно ношеных кальсон. Пальцами и зубами порвал солоноватую ткань на длинные полосы, одну из штанин разорвал пополам и скатал пару валиков.
Дрожа от слабости и холода, помочился на один из валиков и, стиснув зубы до хруста, промыл рану, выжимая дурно пахнущую тряпку. И пару секунд отдышавшись, прижал второй валик к ране и туго примотал его импровизированными бинтами.
Доплелся до дерева с подвешенной флягой. За ночь набралось больше двух третей мутноватой жидкости. Выпил залпом, не почувствовав сладости, а лишь только жгучую сухость в горле. Снова подставил флягу под сочащийся сок. Целая рука чуть дрожала, мешая аккуратно поправить берестяной желобок.
— Драная кошка, даже позавтракать не дала, — буркнул я и бросил взгляд на рысь. С одной рукой из меня тот еще охотник, хоть и с силками, которые еще надо соорудить. Так что придется есть эту странную тварь, способную растворяться в воздухе.
Но пока, раздобыв в бауле стальную вилку, я подобрал выроненную консервную банку, которую с интересом облюбовали местные насекомые. Смахнул их и, превозмогая слабость, принялся есть.
Свинина оказалась изрядно переперченной, словно во время готовки раза этак в три переборщили со специями. Но разносолов мне тут всё равно не предоставят, так что выбирать не приходится.
Раз за разом посматривал на мертвую тварь и всё больше убеждался в том, что скорее всего, я не в южном полушарии, а действительно каким-то чудесным образом провалился во времени или же в иной мир.
И раз здесь вполне привычные мне березы, то склоняюсь я всё же к первому варианту. Да и рысь меня хотела, наверное, сожрать, а не просто убить. Так что справедливо будет и мне её отведать. Все равно с одной рукой из меня охотник выйдет незавидный.
Практически с отвращением затолкал последний кусок в рот и отложил уже пустую банку, которую можно будет в будущем использовать вместо котелка.
Взглянул на перебинтованное плечо, где через неровно порванные полосы начали проступать кровавые пятна.
Хорошо бы оттащить эту падаль подальше. Но лишнее напряжение для раны будет совсем лишним. Поэтому придется мне разделывать тушу прямо здесь. А вот бивак действительно придется переместить до того, как рысь начнет вонять.
Соорудил из рубахи какое-то подобие подвеса для раненой руки и уложил её в этом импровизированном ложе. После чего решил приступить к разделке.
Пнул тушу сапогом. Тяжелая, не менее пяти пудов. Правая рука мне не помощник, так что действовать придется только левой рукой да ногами. Благо, рысь в последнем рывке вытянула в бок задние лапы, и не пришлось мучиться, высвобождая мой будущий окорок.
Нашел крепкий разлапистый сук и, подрубив его, обломал.
Одну ветку упер одним концом в землю, а вторую в заднюю лапу, создав подобие распорки. Уселся на землю рядом с меховым боком и, примерившись, левой рукой взрезал шкуру там, где должен находиться тазобедренный сустав.
Лезвием кинжала начал резать связки и сухожилия вокруг суставной головки, оттягивая лапу распоркой. Резал долго, кропотливо, чувствуя, как дрожит рука от напряжения. Сухожилия были крепкими как канаты. Насел посильнее, раздался неприятный хруст. Еще рывок, и лапа отделилась.
Немного передохнул и накидал в костер побольше дров. Если собираюсь жарить мясо, то все же лучше это делать на углях. Подтянул отрубленную лапу, прижал её коленом к земле и, надрезав шкуру, пальцами содрал её с окорока. Пальцы левой руки немели от усталости с непривычки. Наскоро отер о траву и начал резать мясо вдоль кости тонкими полосами. Работа шла мучительно медленно. Отрезанные ломти я складывал на отломанный кусок бересты.
Голова закружилась резко, как от удара, перед глазами поплыли зеленые пятна. Я откинулся назад, судорожно глотая воздух, правое плечо пылало, бинт был мокрым и теплым. Кровь… Опять…
Рубаха прилипла к спине от пота и усилий. Я с трудом дотянулся до фляги с березовым соком. Сделал несколько глотков. Сладость почти не чувствовалась, только влага. Посмотрел на тушу рыси. Гора работы. А сил… Не было их. Хватит. Мысль прозвучала в усталой голове ясно и холодно. Геройствовать — значит умереть. Одной лапы хватит. Остальное воронам… Или тем, кто крупнее.
Бросил взгляд на шкуру. Красивая, белая. Нет. Не сейчас. Снять ее аккуратно, одной левой? Нереально. А возня только привлечет падальщиков запахом свежей крови и открытого мяса.
Я подкинул в костер еще веток, раздувая пламя до яростного потрескивающего костра. Жар должен был отпугнуть мелких тварей и начать консервировать добычу. Полоски мяса на прутиках начали съеживаться, покрываясь корочкой. Я сидел, прижавшись спиной к березе, зажав перевязанное плечо здоровой рукой, и смотрел, как дым от костра смешивается с дымком от сохнущего мяса. В животе урчало, словно совсем недавно я не оприходовал добрый фунт тушёнки.
Полукопченые и полуподжареные полоски одна за другой перекочевали в консервную банку. Заполнил её до краёв. При должной экономии хватит на пару дней. Да и еще одну банку тушёнки оставлю как неприкосновенный запас.
Солнце уже вновь клонилось к закату. Выпив немного живительного сока, я решил устраиваться на боковую, ибо завтра по утру, желательно ещё до рассвета, нужно сходить проведать, что там свет отражает. Может, действительно найдутся люди. С трудом волоча тушу, я на всякий случай оттащил ее метров на десять.
Сон накатил внезапно, как благословенное забвение, и на несколько часов унёс меня прочь от кошмара наяву. Жгучая, нудная боль в плече, терзавшая каждый нерв, наконец-то отступила, уступив место тяжёлому бездонному мраку, в котором не было ни льда, ни крови, ни призрачных хищников.
Сознание тонуло в вязкой тёплой пустоте, где не было места ни времени, ни страху. Полная и безоговорочная сдача всего моего существа на милость истончённых нервов и измождённой плоти. Но даже в этом забытье меня не отпускало чувство опасности. Где-то на самом дне тлела крошечная искра бдительности. Она не давала уснуть накрепко, заставляя прислушиваться к шорохам незнакомого мира. Это был сон зверя, загнанного в угол. Короткая передышка, купленная ценой постоянной готовности к бою.
И в этой тревожной дремоте ко мне вернулись тени. Не белая рысь с синими глазами, нет. Более давние призраки. Снова гремели залпы под Мукденом, и я, молодой и испуганный, вяз сапогами в грязи, залпом стреляя в набегающую волну соломенных шлемов.
Невольно дёрнулся во сне, уворачиваясь от призрачного японского штыка, от чего грубо потревожил раненое плечо. Резкий удар боли, стремительный и точный, пронзил забытьё и вышвырнул меня в реальность. Я проснулся с тихим, сорвавшимся вполголоса вскриком, который умер, едва успев родиться, задохнувшись в сжатых челюстях.
В первые секунды не было ничего, кроме слепого животного ужаса и огненного шара в плече. Сознание, оторванное от кошмаров прошлого, ещё не нашло опоры в кошмаре настоящего. Я просто лежал, затаив дыхание, чувствуя, как бешено стучит сердце, готовое вырваться из груди.
Потом зрение прояснилось. Я уставился в небо над головой. Холодное, бездонное, цвета промытого пепла. Звёзды уже поблёкли, их острые иглы потускнели. Воздух повис в зыбкой предрассветной тишине, густой и звенящей. Судя по пепельному свету, медленно разливающемуся на востоке, до рассвета оставались считанные минуты.
Осторожно поднялся, сквозь зубы шипя от пронзительной боли, которая тут же вцепилась в плечо стальными когтями. Немного переждав, когда боль немного успокоится, я подобрал флягу. Она успела наполниться больше, чем на четыре пятых. Фляга была тяжёлой, прохладной, полной живительной влаги. Пальцы, ещё одеревеневшие от утреннего холода, с трудом завинтили пробку. С коротким вздохом, в котором смешались усталость и удовлетворение, я забросил её в баул, где уже покоились все мои нехитрые пожитки и скудный запас приготовленного вчера мяса.
Вглядываясь в западную даль, я замер в ожидании восхода. И едва солнце полностью показалось из-за горизонта, вдали, почти у кромки неба, вспыхнул алый отблеск, яркий и зовущий, словно сигнальный огонь. Стиснув зубы, я решительно двинулся в путь, навстречу этому загадочному сиянию.
Продвигаясь сквозь сухое, поскрипывающее под сапогами разнотравье степи, я не мог отогнать навязчивую мысль, терзавшую сознание. Что, чёрт возьми, вообще произошло? Логика подсказывала: будь подобные переносы сколь-нибудь частым явлением, по миру давно гуляли бы самые невероятные слухи. Но нет, имелись лишь бредовые истории да байки.
На ум приходили разве что «Путешествие Гулливера» Свифта, да не менее фантастические истории ровесника Христа Лукиана Самосатского. Ирония судьбы… Теперь мне самому выпало стать персонажем подобной нелепой саги. Вот только, в отличие от читателей, листающих книгу у камина, смеха в моей ситуации не было никакого.
Незаметно для себя я поднялся на пологий холм, и взору моему открылось поистине захватывающее диво. В полуверсте от меня, посреди безмолвной степи чернела громада паровоза. Вернее, то, что от него осталось. Чудовищно изувеченная махина застыла в неестественной позе, словно сраженный в бою железный великан. Из ее распоротой топки, подобно сломанным рёбрам, торчали во все стороны почерневшие искорёженные трубы, создавая впечатление чудовищного металлического существа, застывшего в предсмертной агонии.
Поезд в никуда.
Рядом на боку валялся опрокинутый тендер. Из его развороченного чрева высыпалась груда угля, черневшая у борта, словно вывалившиеся внутренности исполинского существа. Чуть поодаль лежала неестественно короткая передняя треть классного вагона. И она выглядела так, как будто гигантский нож разрезал его, а остальное просто испарилось в воздухе.
Но больше ничего не нарушало безмолвие степи. Ни пути, ни шпал, ни следов насыпи. Лишь под самим паровозом угадывались ржавые рельсы. И эта одинокая, абсурдная сцена крушения, брошенная посреди бескрайнего моря травы. Она выглядела настолько чуждо и искусственно, что напоминала декорацию к непонятной и зловещей пьесе.
Хоть источником того ослепительного отражения этот взорвавшийся паровоз явно быть не мог, осмотреть его я считал делом абсолютно необходимым.
Чем ближе подходил, тем явственнее ощущалось несоответствие картины. Воздух не пах ни гарью, ни угольной пылью, ни маслом. Лишь сухой полынный ветер веял вокруг. Металл, искореженный и почерневший, на вид казался древним, как будто пролежал здесь не один десяток лет.
Я подошёл вплотную, ощущая себя лилипутом у ног поверженного великана. Тени от искорёженного железа ложились на траву чёткими и резкими штрихами. Рука сама потянулась прикоснуться к проржавевшей почти насквозь обшивке тендера, чтобы убедиться, что это не мираж.
Посмотрев на испачканные ржой и угольной пылью пальцы, я с брезгливой гримасой обтёр их о полу своего и без того видавшего виды пальто. Трава вокруг не была примята, и видно, что кроме меня это место уже давно никто не посещал. Переведя дух, я принялся с опаской обходить этот гигантский стальной остов. Ноги увязали в зыбком сыпучем грунте, густо перемешанном с чёрной, как сажа, угольной пылью, отчего каждый шаг давался с тягучим зловещим усилием, словно сама земля не желала отпускать меня от места этой непостижимой катастрофы.
Подобравшись к тому, что некогда было классным вагоном, я замер как вкопанный, вперив взгляд в неестественно ровный, словно отрезанный гигантским ножом, срез обшивки. Края среза за многие годы успели обтрепаться и проржаветь, насквозь, изъедены непогодой так, что напоминали теперь грязное кружево.
Осторожно, чтобы не распороть кожу о торчащие из темноты стальные зубы и осколки стёкол, покрытых слоем пыли, я приподнялся на цыпочки, напрягая больное плечо, и заглянул в чрево вагона.
Оттуда на меня пахнуло могильным холодом, затхлостью вековой пыли и сладковатым, тошнотворным душком тления, от которого невольно свело скулы. Внутри, в полумраке царил хаос, остановившийся в самом падении: опрокинутые с отчаянным размахом плюшевые кресла. Из их прорванных частей торчали скелеты пружин, разбросанные пожитки, раскрытый чемодан, из которого вывалилось на пол пожелтевшее от времени женское бельё, будто прах былого комфорта и благополучия, бесчисленные осколки стекла, тускло поблёскивавшие в редких пыльных лучах, пробивавшихся сквозь щели, словно слепые, никуда не смотрящие глаза.
Застыв у зияющего чрева вагона, я невольно задержал дыхание. Тишина, воцарившаяся после скрипа сапога по металлу, была звенящей, абсолютной. И в этой гробовой тишине из самых потаённых уголков памяти, словно сквозь толщу ледяной воды, прорвался обрывок давно забытого, знакомого до боли мотива. Сперва беззвучно, лишь вибрацией в пересохшем горле, а потом и вполголоса, сипло и надтреснуто, пополам с горькой усмешкой, я начал напевать:
Слова, выученные ещё в юнкерском училище, ложились на эту мёртвую пустыню с пугающей пророческой точностью. Я обходил вагон, заглядывая в его развороченный бок, и романс лился сам собой, становясь реквием к этому абсурдному крушению.
Внутри, среди опрокинутых кресел, моё внимание привлёк силуэт, тёмный и неестественно скрюченный. Присмотревшись, я с холодным ужасом различил еще несколько иссушенных трупов пассажиров, которые уже изрядно обглодало местное зверьё. А вот погибли они, по всей видимости, не из-за аварии. В голове одного из покойников виднелась округлая пробоина.
Приноровившись, залез внутрь вагон. Может быть, удастся найти что-нибудь полезное для меня. Например, не отсыревшие патроны или бутыль чистой воды.
В раскрытых чемоданах и кофрах, похоже, не единожды уже копались пытливые мародёры. И всё мало-мальски ценное уже давно обрело иных хозяев.
И тут до меня дошла вся чудовищная насмешка судьбы. Я сражался с японцами, тонул в Атлантике, бился с призрачной рысью, и всё для того, чтобы в итоге найти свой конец здесь, в богом забытой степи иного мира, у разбитого поезда, который шёл невесть куда и невесть когда.
Сжав кулак здоровой руки так, что ногти впились в ладонь, я судорожно ударил сапогом, отправляя пыльный чемодан в сторону, и он, перевернувшись, с глухим стуком шлепнулся на пол, подняв облако затхлой пыли. Из него выпало несколько пожелтевших кружевных женских сорочек, истлевших почти в прах. Но мой взгляд зацепился не за них, а за тот лист, на котором лежал чемодан.
Это была газета. Целый разворот, смятый, порванный по сгибу, но уцелевший. Бумага была грубой, желтоватой, но еще достаточно прочной. Я машинально, почти не глядя, поднял ее, стряхнул пыль, и привычное ощущение газетного листа в руке на секунду вернуло меня в знакомый мир, который я покинул совсем недавно.
И тогда я увидел дату…
Мозг, затуманенный болью и усталостью, отказывался ее воспринимать. Я зажмурился, с силой протер глаза тыльной стороной ладони, оставив на лице полосы грязи, и снова посмотрел.
Воскресение, 28 июня 1914 года.
Сердце замерло, а потом ударило с такой силой, что стало трудно дышать. Я осекся задыхаясь. Ищущим взглядом пробежал по заголовкам, отпечатанным кричащим, жирным и траурным шрифтом:
ATTENTAT MONSTRUEUX À SARAJEVO! L'ARCHIDUC FRANÇOIS-FERDINAND ET SON ÉPOUX ASSASSINÉS! L'EUROPE SOUS LE CHOC!
«Чудовищное покушение в Сараево! Эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга убиты! Европа в шоке!»
Я снова прошептал дату, пытаясь ее осмыслить. Двадцать восьмое июня. Тысяча девятьсот четырнадцатый год.
Но это же… Будущее. Мое будущее. Из моего апреля 1912-го до этого дня — два года. Два долгих года. Ещё и убийство эрцгерцога…
Холодный пот выступил на спине. Я лихорадочно, почти не видя строк, скользил взглядом по колонкам текста, выхватывая отдельные слова и названия мест. Сараево. Босния. Гаврило Принцип. Сербские националисты. Угрозы Австро-Венгрии.
Но как?.. КАК⁈
Неужто я мистическим образом оказался в будущем, и это убийство — лишь далекий эпизод истории, который интересен только архивариусом? Или же и я, и этот треклятый поезд перенеслись куда-то ещё, будь то прошлое, будущее или вообще иной мир?
Я судорожно сжал газету, и она хрустнула в моих пальцах.
Логика. Тот последний бастион, за который цеплялось мое сознание, рухнул с оглушительным грохотом. Это был не просто перенос в пространстве. Это было что-то бесконечно более чудовищное.
Но пока я не найду живых людей, что смогут ответить на мои вопросы, предполагать можно всё что угодно.
Я плюнул на ржавчину под ногами. Нет. Эта участь не для меня. Я не стану ещё одним скелетом в этой проклятой степи.
Закончив обыск, я выпрямился, расправив плечи, и боль от раны пронзила меня почти нестерпимой болью, напомнив, что я жив.
— Цветок сорвут — не для меня! — прошипел я, глядя на безнадёжный горизонт.
Пуля, может и ждёт меня. Но это будет пуля, выпущенная в честном бою, а не тихий угар забвения в степной пыли.
Развернувшись, я твёрдой походкой, какой ходил когда-то по плацу, направился прочь от обломков на запад, туда, где утром видел зовущий отблеск. Я пойду на этот свет. И если это ловушка, что же, я уже и так в самой большой ловушке на свете. А коли так, то мне терять нечего.
Шаг за шагом, превозмогая ноющую боль в плече и гнетущую тоску неведения, я упрямо двигался на запад, туда, где видел спасительный отсвет. Солнце, беспощадное и равнодушное, медленно поднималась всё выше у меня за спиной, укорачивая тени от редких камней.
Мысли неотступно возвращались к увиденному. Картина того крушения не давала покоя, ворочалась в сознании, словно неудобный камешек в сапоге. Да, допустим, этот стальной левиафан, как и я, был исторгнут из нашего мира и швырнут в эту богом забытую степь. Сия фантасмагория хоть как-то укладывалась в голове, хоть и с чудовищным скрипом.
Но далее следовали вопросы, от которых стыла кровь. Кто прикончил тех несчастных? Пуля в голову это дело чьей-то злой и расчетливой воли. И куда, в конце концов, подевались остальные? Скарба в том вагоне было на добрые полдюжины человек, если не больше. Вещицы, чемоданы, женские уборы — всё это осталось, будто люди испарились в воздухе, оставив после себя лишь прах да кости.
Эти размышления наводили на мрачные догадки. Значит, кто-то или что-то здесь есть. Или был. Мародеры, поживившиеся добром и прикончившие немногих оставшихся в живых? Или же обитатели сего странного мира, для которых поезд, свалившийся с неба, стал нежданной добычей? А может, те самые твари вроде белой рыси, только куда более разумные и куда более жестокие?
Степь молчала, отвечая мне лишь порывами ветра, гулявшего в высокой траве. Тишина была звенящей, настороженной, и от этого становилось еще более жутковато. Каждый бугорок на горизонте мог таить в себе угрозу, каждый шелест погона — предвещать новую атаку.
Я стиснул зубы и поправил самодельную перевязь, впивавшуюся в тело. Страх и отчаяние — худшие советчики. Выжить здесь можно лишь с холодной головой и твердой рукой. А посему — вперед, на зов той далекой вспышки. Надежда, даже самая призрачная, все же лучше, чем безнадежное ожидание конца в этой бескрайней безмолвной степи.
Незаметно для самого себя, преодолевая очередной пологий подъем, я взошёл на невысокий взгорок. Верстах в двух к северу от моего пути, словно клякса, на блёклом акварельном пейзаже зияло угрюмое тёмное пятно. Оно резко, до неестественности контрастировало с поблёкшей зеленью степного разнотравья.
Словно чудовищный всепоглощающий пожар когда-то выжег здесь всё дотла, не пощадив ни былинки. На чёрной мёртвой земле, похожей на спекшийся шлак, торчали в немом укоре почерневшие обугленные скелеты бревен. Они вонзались в небо кривыми обломанными зубами, обозначая контуры того, что когда-то было творением рук человеческих.
Плененный мрачным видением, я свернул с намеченного пути и двинулся прямо на север, к тому зловещему пятну. С каждым шагом ощущение неправильности, чужеродности этого места нарастало, давя на сознание тяжелее степного зноя. Вскоре я уже мог различать детали, и от этого кровь стыла в жилах.
То, что издали казалось лишь пожаром, вблизи предстало картиной полного и тотального уничтожения, словно здесь поработала не слепая стихия огня, а какая-то методичная, яростная, карающая длань. Но не это было самым странным. Архитектура, вернее, то, что от нее осталось, не имела ничего общего ни со степными куренями, ни с русскими избами, ни с какими-либо иными постройками, виденными мною в странствиях.
Это был словно бы хутор, но перенесенный сюда прямиком из глубин Средневековья, и притом из самых мрачных его уголков. Обгорелые скелеты домов были сложены из мощных почерневших балок, собранных в причудливый каркас, промежутки между которыми когда-то были заполнены глиной и камнем. Ныне осыпавшимися и спекшимися в единую жуткую массу. Кое-где угадывались остроконечные фронтоны, низкие, будто придавленные горем, дверные проемы и крошечные оконца, более похожие на бойницы.
Осторожно ступая по хрустящему под ногами пеплу, я начал свой скорбный обход сего мертвого царства. Глаза, привыкшие к бескрайности степи, теперь жадно выискивали хоть какой-то намёк на жизнь, на причину случившегося, на крупицу надежды. Рука непроизвольно тянулась к эфесу клинка, будто холодная сталь могла защитить от гнетущего ужаса, витавшего среди почерневших балок.
Среди хаоса обгорелых развалин мой взгляд уловил знакомый силуэт — невысокий сруб, увенчанный покосившимся воротом с оборванной цепью. Колодец. В горле пересохло не только от жары, но и от внезапно вспыхнувшей надежды. Я почти побежал, спотыкаясь о булыжники, уже чувствуя во рту вкус чистой ледяной влаги.
Но уже в десятке шагов ноздри уловили новый страшный запах, примешивающийся к запаху гари. Тяжёлый, сладковато-приторный, отвратительно знакомый по полям сражений запах тления и смерти.
Надежда начала угасать, сменяясь леденящим предчувствием. Я замедлил шаг и подошёл к колодцу, как приговорённый к казни.
Ворот был сломан, бадья сорвана и валялась в стороне, изуродованная. Заглянув в зияющую чёрную прорубь, я сначала ничего не увидел, лишь тьму. Но потом глаза привыкли, и солнце, стоявшее в зените, упало лучом вглубь шахты.
То, что я увидел, заставило меня отшатнуться и едва не потерять равновесие. Колодец не был бездонным. Он был почти до верхнего венца забит телами. Мужскими, женскими, детскими. Они лежали в неестественных, ужасных позах, спрессованные в одну массу. Пустые глазницы были обращены в небо, которого больше никогда не увидят. Их одежда — грубые холщовые рубахи, платья, порты — была не современного покроя. Она кричала о глубочайшей старине, о каких-то забытых веках. Лица или то, что от них осталось, застыли в последней немой мольбе или гримасе невыразимого ужаса.
Я зажмурился, но страшный образ уже намертво отпечатался на сетчатке. По спине пробежали ледяные мурашки. Рука сама собой перекрестилась, ища защиты у Бога, в которого верил уже больше по привычке. В горле встал ком. Это был уже не просто пожар. Это была адская бойня, картина которой могла бы присниться разве что в кошмарном бреду.
Отшатнулся от края колодца. Спина покрылась леденящим потом. Ноги сами понесли меня прочь от этого места осквернения, этого средоточия смерти. Я рухнул на колени у почерневшего фундамента сгоревшего дома, судорожно глотая воздух.
— Что за чертовщина? — пронеслось в сознании, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — Пожарище! Взрыв… Что их связывает? Только катастрофа. Всесокрушающий слепой хаос. Как и то, что предшествовало моему здесь появлению.
Мысль зацепилась за последнее, и меня осенило с такой ясностью, что перехватило дыхание. Кораблекрушение. Крушение поезда. Крушение целой жизни этого хутора. Все — падение, обрыв, конец. Неужели те самые святые отцы, коих я слушал в гимназии с плохо скрываемой скукой, были в чем-то правы? И нам воздается по грехам нашим? Но вместо царствия небесного, ада с котлами или даже чистилища — это?
Жуткая, нелепая догадка крепчала, обретая черты чудовищной логики. Что, если это и есть загробный мир? Не тот, что обещали в церквях, а нечто иное, непознанное и безбожное. Юдоль скорби для тех, чья смерть была внезапной и страшной, кто ушел в момент великого катаклизма. Мы все — обломки, выброшенные на этот берег вечности. И здесь нам суждено доживать свой век, блуждая среди руин собственных и чужих жизней, среди эха былых катастроф.
Я поднял голову и посмотрел на синеватое чуждое небо. Ни рая, ни ада. Лишь бесконечная равнодушная степь да холодный ужас осознания. Возможно, я уже мертв. И это мое посмертие.
Сплюнув густую, вязкую от жажды и страха слюну, я приложился к фляге и сделал небольшой бережливый глоток. Сладковатая влага показалась теперь горьковатой от осознания того, что я увидел. Она не освежила, а лишь на миг отвлекла от тягостных дум.
Я сунул флягу назад в баул и, поправив плечевую перевязь, снова зашагал прочь от этого места, на запад, туда, где видел отсвет. Но теперь каждый шаг давался с удвоенной тяжестью. Не только рана ныла — ныла душа, отравленная увиденным.
Юдоль скорби.
Мысли неотвязные и мрачные, возвращались к одному. Если пожар и резня — дело человеческих рук, то где теперь эти лихие люди? Трупам в колодце не больше четырех-пяти дней.
Встреча с ними в моём теперешнем состоянии — с одной рабочей рукой, с пустым наганом и выдохшимся последним зарядом сил была бы совсем не кстати. Это был бы не бой, а бойня. И финал её был бы куда страшнее и мучительнее, чем та быстрая смерть в ледяной воде, от которой я мог помереть третьего дня.
Я напрягал зрение, вглядываясь в каждую складку местности, в каждый кустик бурьяна, за которыми могла затаиться потенциальная засада. Степь, еще недавно казавшаяся пустынной и безжизненной, теперь казалась населенной угрозами. В шуршании сухой травы от ветра мне мерещились крадущиеся шаги. Крики одиноких птиц перекличкой разведчиков.
Я шел, сжимая эфес японского клинка, и чувствовал себя не охотником, а загнанным зверем, который чует приближение своры и знает, что шансов на спасение нет.
Час за часом тянулся мой путь через безмолвную степь. Ноги гудели от усталости, а солнце, поднявшееся в зенит, жгло немилосердно. Но, слава богу, более мне не попадалось на глаза ни следов крушений, ни пепелищ. Степь была пустынна и безжизненна, и в этом была её благая милость — ничто не напоминало более о кошмарах, случившихся здесь, в этом забытом Богом и людьми месте.
После полудня, когда тени съёжились под ногами, а от нагретой земли в воздухе заплясало марево, силы мои были на исходе. С облегчением, граничащим с блаженством, я присел на свой пробковый жилет, что уберёг меня от пучин океанских. Сняв фуражку, я вытер со лба град солёного пота и, отломив кусок тёмной, почти чёрной копчёной рысятины, принялся жевать её не спеша.
Мясо было жёстким, отдавало дымом и дичиной, но оно было пищей, оно давало силы. Запивая его скудными глотками берёзового сока, я всматривался в даль, в марево раскалённого горизонта, туда, где утром видел загадочный отсвет.
Закончив скудный обед, я с осторожностью, дабы не повредить хрупкую от времени бумагу, развернул свою мрачную находку. Ветхая газета хрустела в руках, грозя рассыпаться в труху. Солнце, стоявшее в вышине, ярко высвечивало пожелтевшие страницы, испещренные убористым шрифтом.
Пропустив кричащий заголовок, стал вчитываться в текст.
Я принялся читать, с жадностью водя пальцем по строкам, с трудом выхватывая знакомые слова из политического лексикона. Репортаж из Сараево был написан в истеричных, панических тонах. Описывался залп, прозвучавший из толпы, кровь на камнях мостовой, перекошенное от ужаса лицо графини Софии… Далее следовали пространные рассуждения о «сербском следе», о «варварском ударе в спину цивилизованной Европы» и гневные филиппики в адрес белградских националистов.
Правая колонка первой полосы была почти целиком выжжена каким-то едким веществом — уцелели лишь обрывки фраз: «…Вена требует сатисфакции…», «…русский медведь настороже…», «…бдительность рейхсвера…».
Перевернув страницу, я наткнулся на светскую хронику. Какая-то графиня давала бал в честь помолвки дочери, некто барон де Ротшильд приобрел новую скаковую лошадь.
Нижняя часть страницы была заскорузлой и пропитана чем-то бурым, возможно, кровью. Текст здесь был почти не читаем. Сквозь бурые разводы и дыры от порывов я с величайшим трудом разобрал лишь несколько слов в заметке о забастовке докеров в Марселе: «…требуют повышения… беспорядки… вызвана жандармерия…».
Последняя полоса и вовсе отдавала бытом. Реклама патентованных средств от мигрени и «английской болезни», объявления о пропавших собаках, расписание поездов на Лазурный Берег… и прочие малые радости.
Поразмыслив, я решил, что еще часа три-четыре пройду и если не найду источник отблесков, то разобью стоянку и дождусь очередного восхода, а на следующий день продолжу путь.
— Если в ближайшее время не отыщется источник этого таинственного отсвета, — пробормотал я тихо, — то дальнейшее блуждание будет чистым безумием.
План созрел трезвый и четкий: с концом отведенного времени найти хоть какое-то подобие укрытия, может, какой-нибудь овраг и, возможно, развести огонь, дождаться восхода и уже со свежими силами наутро продолжить путь.
Я вдохнул полной грудью, поправил перевязь на плече и, отряхнув со штанин пыль, вновь зашагал вперед, в сторону заката, туда, где таилась разгадка утреннего блика. В голове же в такт шагам отстукивала одна навязчивая дума: а что, собственно, я надеюсь там найти? Спасение? Или новую ловушку? Но выбирать не приходилось. Движение вперед было единственной альтернативой медленной гибели в этом безлюдном краю.
Но, увы, ни через час, ни через два упрямого пути не открылось моим глазам ничего, кроме бескрайней однообразной степи, сливающейся на горизонте с раскалённым маревом. Ни отсвета, ни признака жилья, ни намёка на спасение. Силы были на исходе, рана горела огнём, а впереди простиралась всё та же безжалостная равнина.
Смирив гордыню и подавив ропот души, я выбрал место для ночлега — неприметную ложбинку, прикрытую с подветренной стороны чахлым кустарником. Бивак разбил скудный: спасательный жилет в изголовье, баул под бок. Съел последние крошки вяленой рысятины, сдобрив этот унылый ужин глотком берёзового сока, горьковатым от осознания того, что сока осталось ещё в лучшем случае на два таких же глотка.
Закурив предпоследнюю папиросу, я откинулся на спину, уставившись в темнеющую высь. Один за другим зажигались на бархатном небе холодные чуждые огоньки. Созвездия, которым не было имени в моём мире, складывались в незнакомые тревожные узоры. Глаза слипались, дыхание становилось ровнее, и тяжёлая безрадостная дрема, подкрадываясь исподволь, начала окутывать сознание…
Незаметно для самого себя, под мерный шепот бескрайней степи, я погрузился в тревожный беспокойный сон, оставив наяву лишь усталое тело да призрачную надежду на утро.
Проснулся я ещё затемно от внутреннего напряжения, когда небо на востоке только-только начало светлеть, предвещая скорый рассвет. Холодная тяжёлая сырость пробирала до костей, и каждое движение отзывалось ноющей болью в плече. Сон не принёс отдыха — лишь короткую передышку в череде бесконечных тревог.
Позавтракал скудно, почти ритуально: сделал один предпоследний глоток мутноватого берёзового сока. Жевать было нечего — вяленая рысятина закончилась вчера. Пустота в желудке сосала под ложечкой, напоминая о последней банке тушёнки, которую нужно сохранить на крайний случай.
Закурив, чтобы хоть как-то обмануть голод, я устроился поудобнее, закутавшись в пропитанное пылью пальто, и стал ожидать рассвета. Я вжился в предутренний мрак, вслушивался в звенящую тишину, прерываемую лишь редкими незнакомыми звуками ночной степи. Каждый шорох казался крадущимся шагом, каждый щелчок — щелчком взводимого курка.
Мысли метались меж прошлым и будущим, меж холодным расчётом и отчаянной надеждой. Но главное — я ждал света. Не только солнечного, но и того, что должен был, наконец, явить мне источник вчерашнего отсвета, мою единственную призрачную цель в этом безбрежном море травы.
И когда первый багровый край солнца, наконец, коснулся горизонта, вглядываясь в сторону запада, я с радостью увидел бордовый отсвет, который, как мне показалось, был ярче, чем, когда я увидел его в первый раз.
Собрав свои скудные пожитки и в последний раз окинув взором место моей убогой ночлежки, я пустился в путь. Солнце припекало всё сильнее, становилось всё беспощаднее, и каждый шаг давался с усилием. Рана на плече ныла тупой назойливой болью, а в горле пересохло настолько, что даже глоток берёзового сока казался бы теперь благодатью.
И вот, когда тени стали короткими и острыми, а марево колебалось над раскалённой степью, я, наконец, узрел то, что искал. Впереди, на самом краю видимого мира, вставал исполинский силуэт, пронзающий небо. Он был так огромен, так несоразмерен всему окружающему, что я поначалу принял его за скалу причудливой формы, гору, рождённую в каком-то древнем катаклизме.
Это был не утёс. Это был маяк. Циклопическое сооружение из тёмного, почти чёрного камня или металла, вздымавшееся к небу, подобно башне древнего колосса. Его линии были строгими, геометрическими, чуждыми всему, что я знал. Ничего подобного не строили ни в моём времени, ни, полагаю, и в грядущем.
Я замер как вкопанный, забыв об усталости и жажде. Это творение рук человеческих или каких-то иных существ не только вселяло надежду, но и леденящий душу трепет. Кто-то воздвиг его здесь, в степи? Или это отголосок какой-то далекой катастрофы, как пепелище или паровоз, что я видел?
На ум невольно пришли строки Лермонтова, которые мы когда-то бойко декламировали в гимназии, не вникая в их глубинную, леденящую тоску:
Но выбора у меня не было. Стиснув зубы, я зашагал вперёд, навстречу этому немому стражу пустыни, что хранил свои страшные тайны в безмолвном ожидании.
Хоть до цели оставалось ещё добрых два десятка вёрст, если не больше, одна лишь уверенность, что я иду не в пустоту, что впереди есть некий рукотворный пункт, придала моим измождённым ногам невиданной прыти. Усталость, казалось, отступила, отодвинутая на второй план внезапно вспыхнувшим воодушевлением. Даже рана на плече ныла уже не так яростно, и сухость в горле стала менее мучительной.
Я устремился вперёд, почти не чувствуя под собой ног, с новым рвением вглядываясь в исполинский силуэт, что теперь не просто маячил на горизонте, а зримо рос, приковывая к себе взгляд. Казалось, сама земля стала твёрже под ногами, а нескончаемая степь наконец-то обрела измеримые границы и ясную цель.
Мысль о том, что там, в подножии этого каменного исполина, могут быть люди или хотя бы следы их пребывания — источник воды, кров, заставляла сердце биться чаще, придавая силы для последнего решительного броска через раскалённую пустыню. Я шёл, уже почти не ощущая тяжести баула за спиной, весь устремлённый вперёд, к этой немой каменной загадке, что сулила если не спасение, то хотя бы ответы.
Неожиданно ровную степь пересекла, как мне вначале показалась, дорога. Но уж довольно странная она была. Мало того, что длиной всего едва в сотню футов, так еще как будто сделана из горелого спёкшегося шлака с белыми полосами вдоль неё.
Я подошёл ближе, охваченный жутковатым любопытством, и остановился у ее края. Это, вне всякого сомнения, было место катастрофы. Шрам, оставленный на теле степи какой-то невообразимой силой. Я потрогал сапогом твёрдую, как железо, поверхность, представляя, что же за экипажи путешествовали по ней и где же они сами.
Стиснув зубы, я перешагнул через эту дьявольскую белую полосу и двинулся дальше, к своей цели, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Степь хранила свои тайны, и не все они сулили спасение.
Ступая неспешным, но твёрдым шагом, я не мог отрешиться от тяжких дум о всём, что довелось мне лицезреть с момента моего чудесного, а может быть, и проклятого спасения. Картины одна другой страннее всплывали в памяти, слагаясь в невообразимую мозаику.
Становилось ясно, как день, что озеро, в коем я очнулся, было не чем иным, как клочком Атлантики, мистическим образом перемещённым в эту степь. Словно кто-то вырезал лоскут океана, да и швырнул его сюда, на сушу. Туда же, видимо, угодил и поезд, и несчастный хутор, и сей чудной обрубленный тракт из спёкшегося шлака. Все они были обрывками иных мест, иных времён, выдернутыми из своей ткани бытия и брошенными сюда.
А вот берёзовая рощица… Если она и была изначально таким же отголоском катастрофы, то уж больно прижилась здесь, укоренилась, разрастись успела. Значит, не всё в этом мире — лишь мимолётный призрак.
То же, стало быть, могло относиться и к маяку. Скорее всего, он окажется не на берегу моря-океана, коего здесь и в помине нет, а будет лишь памятником самому себе.
Но добраться до него всё же стоит. Может, подле него живут какие-никакие люди. И, надеюсь, они с ходу прикончить меня не сподобятся.
Да и воды в заветной фляге осталось от силы на пол глотка. Это не то, чтобы жажду утолить, но даже горло промочить как следует не выйдет. Эта нужда из досадной помехи превращалась в проблему смертельную, терзая сознание куда сильнее, чем ноющее плечо.
И словно в ответ на мои мрачные мысли, в полуверсте левее от меня внезапно вспыхнул ослепительный белый столб света. Он вонзился в небо, на миг ослепив меня, словно я в упор взглянул на полуденное солнце. Свет был до боли чистым, неестественным, не от огня и не от молнии — холодным и целенаправленным лучом какого-то адского прожектора.
Я зажмурился, отшатнувшись, и в глазах заплясали багровые круги. И стоило этому призрачному свечению пропасть, как оно и возникло — тихо и без единого звука, как мой взгляд, еще слепой от вспышки, упал на то место.
И я увидел…
Там, где мгновение назад была лишь пустая, продуваемая ветром степь, теперь стояло… нечто.
Силуэт его был низким, приземистым и до жути угрожающим. Он походил на уродливого железного жука чудовищных размеров, лишенного головы, но наделенного злой цепкой мощью. Корпус его был сработан из плоских листов металла, покрытых шелушащейся краской тусклого землистого оттенка. Сбоку виднелась тусклая белая звезда, словно насмешка над небесными светилами.
А из его башки вместо глаз торчало вперед длинное толстое жало орудийного ствола. Оно смотрело прямо на меня, немое и смертоносное.
От этого вида кровь застыла в жилах. Я не знал, что это такое, но каждым своим нервом, каждой клеткой тела ощущал его абсолютную, направленную на меня враждебность. Это была машина, рожденная в каких-то иных, куда более жестоких мирах.
И в тот же миг высоко в небе, откуда-то со стороны солнца раздался нарастающий пронзительный вой, не похожий ни на один звук, слышанный мною прежде. Это был не мелодичный горн кавалерийской атаки и не густой гудок паровоза. Это был визгливый яростный рев, словно сама сталь рассекала воздух с невообразимой скоростью.
Над самоходным орудием нависла и пронеслась чёрная тень, стремительная и угловатая. И тут же эта тень разразилась огнём. Но каким! Это был не мерный треск «максима» или сухое щёлканье винтовок. Сплошной, рвущий барабанные перепонки грохот, словно десятки кузнецов одновременно били по наковальням изо всех сил. Снаряды невиданного калибра вырывались из-под крыльев чёрного монстра и молотили по земле вокруг зелёного самоходчика, поднимая фонтаны глины и дыма. Я, видавший и пулемёты, и трёхдюймовки, онемел от этой демонстрации чистой, абсолютной мощи.
Я, конечно, пару раз видел аэропланы, что летали возле Гатчины. Хрупкие тщедушные «этажерки» из фанеры и полотна. Но им было далеко до этого чёрного монстра, напавшего на сухопутного металлического жука, как почтовой карете до броненосца.
Чёрный аэроплан, из хвоста которого вырывалось короткое яростное пламя, похожее на дьявольское опахало, совершил головокружительный кульбит. Он, будто воздушный гимнаст, извернулся в воздухе, нимало не сбавив скорости. Изогнулся так, словно и впрямь был порождением преисподней, а не рук человеческих, и вновь обрушился на своего противника с яростью падающего с небес дракона.
На сей раз его снаряды, свист которых прорезал воздух, словно раздирал сталь, нашли-таки брешь в броне самоходного орудия. Последовала вспышка, и орудийную башню сорвало с чудовищной силой внутреннего взрыва. Бронеколпак, весивший, я думаю, несколько десятков пудов, отбросило, как щепку, на добрый десяток футов. Он грузно шлёпнулся на землю, подняв тучи пыли.
Из зияющего теперь отверстия повалил густой чёрный, жирный дым. И тут же из всех щелей неуклюжего стального жука вырвались языки ослепительного бело-жёлтого пламени, с треском пожирающие всё внутри. Вой прекратился, сменившись нарастающим гулом пожара.
Железный жук и стальная ласточка
Оглушённый рёвом и грохотом, я застыл, вжавшись в выгоревшую степную траву, жалея, что не способен, как грызун, прорыть себе нору и спрятаться под землю. Адская симфония боя, продлилась не более минуты и сменилась в ушах оглушительно звенящей тишиной. Воздух горько пах горелой сталью, керосином и чем-то едким, обильно разлитым в химической лаборатории. Я поднял голову, жадно вглядываясь в страшную стремительную птицу, несшую смерть. Невольно закралась зависть к летчику, управляющим такой мощью и царящему в небе.
Чёрный аэроплан совершил очередной немыслимый кульбит, и будто дьявольская ласточка, на миг завис в сизом мареве, ослепительно сверкнув на солнце ребристым крылом. Его движение было стремительным, отточенным и безжалостным. Словно хищник, убедившийся, что добыча добита, он сделал пару неторопливых оценивающих кругов над дымящимися останками самоходки. От его крыльев на землю ложились скользящие тени, на мгновение затмевавшие солнце и заставлявшие меня инстинктивно зажмуриваться.
Я не дышал, весь превратившись в слух и зрение, пытаясь осмыслить увиденное. Что это было? Неужели где-то идёт война, по сравнению с которой бои, в каких мне довелось участвовать, кажутся детской вознёй? И, судя по всему, они прибыли из моего будущего, как и недавно встреченный паровоз.
Сердце бешено колотилось, отдаваясь болью в раненом плече. Мысль о том, что эта крылатая смерть может заметить меня — одинокую ничтожную фигурку в траве, заставляла кровь стынуть в жилах.
И тогда он рванул. С ревом, от которого сжалась душа, чёрный силуэт ринулся прочь, в сторону маяка. Похоже, с высоты он не нашёл более интересной цели и, как и я, решил проведать столь величественное строение.
Тишина, хлынувшая вслед за стихающим рёвом неведомых двигателей, стала вдруг давящей и зловещей. Я остался один на один с гудящей тишиной и дымящимися обломками неизвестной войны. Но теперь к страху примешивалось жгучее любопытство. Может, среди обломков самохода удастся разжиться водой? Или, быть может, кто-то из экипажа остался жив и ему требуется помощь?
Взрывы, короткой судорогой прокатившиеся по сорванной башне, стихли, не успев толком начаться. Словно неведомый зверь, испустив последний яростный вздох, железный монстр навеки замер. И я, отринув осторожность, подгоняемый жаждой и любопытством, скорым шагом устремился к поверженной машине.
Пахло адом. Горячим металлом, палёным каучуком, жжёной краской и чем-то сладковато-приторным, от чего сводило скулы и к горлу подкатывала тошнота. Вонючий мерзкий дым разъедал глаза. И я, чтобы не идти против ветра, сместился влево, чтобы тот относил едкую гарь в сторону. Сгорбившись, прикрыв рот и нос полой пальто, я стал осторожно приближаться, а ветерок, меняя направление, все же иногда окутывал меня волной сизого дыма.
С каждым шагом исполинские размеры самоходки становились всё очевиднее. Рядом с её изуродованным корпусом я чувствовал себя букашкой. Гусеницы… Да, о подобных штуковинах я читал только в инженерных журналах — их предлагали для тракторов, чтобы те не увязали в грязи. Но видеть эту идею воплощённой в стальном монстре, предназначенном явно не для пахоты… Холодок пробежал по спине. До чего же додумались инженеры в этом будущем, если превратили мирный, в общем-то, механизм в этакого убийцу?
Гусеницы, разорванные в клочья, лежали, как сброшенная шкура гигантской змеи. Из развороченного корпуса торчали клочья «внутренностей»: перепутанные провода, трубки и механизмы, похожие на истерзанные органы.
Я подобрался к срезанной башне, лежавшей в стороне, будто отрубленная голова поверженного зверя. Заглянуть внутрь? Нет, сначала к основной массе. Может, там кто-то из экипажа ещё жив. Ведь из башни явственно тянуло запахом горелой плоти.
Из пробоины в корме сочилась густая пахучая жидкость. Я узнал знакомый запах солярного масла, которым заправляли нефтянки на мельнице под Самарой. Значит, и эта железная тварь подчинялась тем же грубым законам механики, что и мой мир.
Мелькнула паническая мысль, от которой похолодело под ложечкой: стоит возникнуть единственной искре, произойти случайной вспышке, и вся эта махина, пропитанная горючим, рванёт к чёртовой матери, как прохудившийся примус. Картина моего тела, разорванного в клочья на просторе степи, заставила инстинктивно отступить на шаг.
Но животный страх почти тут же был подавлен железной армейской выучкой и голым прагматичным расчётом. Столь огромная машина не может существовать без запасов. Этот стальной монстр должен был нести на борту всё необходимое для жизни своего экипажа, пусть и на короткий срок. По аналогии с кораблём здесь обязаны быть вода, провиант и, может, даже медикаменты. Мысль о полной фляге, о глотке чистой прохладной воды, а не сладковатого берёзового сока, пересилила страх перед возможным взрывом.
Стиснув зубы, я заставил себя сделать шаг вперёд к дымящемуся корпусу. Но внешний осмотр ничего не дал: все люки, что я нашёл, оказались задраены изнутри. Тогда я скинул баул и отцепил саблю. Затем, терпя боль в потревоженном плече, я взобрался на корпус и заглянул в тёмный провал, образовавшейся из-за отлетевшей башни.
Внутри царил хаос, усугублённый теснотой. Свет, пробивавшийся внутрь, осветил в полумраке одного из членов команды самохода. Он сидел в кресле, откинув голову на спинку, и смотрел на меня мертвыми глазами. Форма его комбинезона была незнакомой — грязно-зелёной расцветки в коричневых пятнах. Руки всё ещё сжимали штурвал, словно он и в смерти пытался вести свою машину. Похоже, его убило каким-то осколком, пробившим затылок и оставившим зияющую рану, из которой сочились ошмётки мозга.
Желудок свело судорогой. Я отвернулся, делая глоток воздуха. Никакой помощи здесь не потребуется. Только могила.
Скрюченные рычаги управления, сколотые стеклянные панели каких-то приборов, обгоревшие клочки непонятного материала, похожего на кожу. И вездесущий запах солярки вперемешку с кислым ароматом взрывчатки.
С трудом отведя взгляд, я заметил рядом с телом ящик поменьше, с оторванной, но висящей на одной петле крышкой. Внутри в аккуратных гнёздах лежали какие-то коричневые свертки. А над ними — плоская фляга, сделанная из какого-то странного материала, не похожего ни на что ранее виденное мной. Больше всего это походило на спрессованную, лакированную и гладкую кожу.
Сердце ёкнуло. Добыча. Я, стараясь не смотреть на мёртвого водителя, сунул руку внутрь, схватил флягу. Она была полной и при движении звучно и влажно плеснула. Звук был божественным.
Не раздумывая, я сдернул верхнюю крышку, что, отделившись, превратилась в своеобразную кружку, и, открутив крышку, сделал жадный глоток. Вода была тёплой, со странным привкусом, но это была чистая вода. Она смывала пыль и гарь с пересохшего горла и казалась вкуснее любого нектара.
Аккуратно закупорив драгоценную флягу, я принялся дальше шарить в ящике. Пальцы выудили продолговатый плотный свёрток, завёрнутый в прочный, чуть шуршащий материал цвета хаки. Вытащил его и в скупом свете, пробивавшемся в люк, разглядел оттиснутые на упаковке чёткие, без затей буквы:
MRE — MENU № 7
«U. S. ARMY»
1984
Я медленно, вслух, по слогам прочёл аббревиатуру, переводя взгляд на цифры. Меню, номер 7, армии… По всей видимости, Североамериканских Соединённых Штатов. Год же вызвал лёгкий ступор: 1984-й. До моего времени целых семьдесят два года в будущее. Целая человеческая жизнь. Мысли о паровозе и газете снова зашевелились в голове, складываясь в пугающую, но всё более чёткую картину.
Сверток был увесистым и настойчиво напоминал о себе урчанием в пустом желудке. Но распотрошить его сейчас, в этой железной могиле, среди смерти и едкого дыма, не было ни малейшего желания. Это можно было сделать и попозже. Я выудил из ящика ещё три таких же свёртка и вновь принялся за поиски.
Этот успех разжёг во мне азарт охотника за трофеями. Страх перед возможным взрывом отступил на второй план, оттеснённый жадностью. Если есть еда, значит, должна быть ещё и вода, кроме первой фляжки. И оружие. И медикаменты. Всё, что может дать шанс продержаться в этом безумном мире ещё несколько дней.
Я принялся за методичные, уже более уверенные поиски, отталкиваясь от логики армейского обустройства. Этот самоход был временным домом для экипажа. Значит, здесь должны быть и шкафчики, и ниши.
Света внутри было мало. Поэтому приходилось искать почти на ощупь. Пальцы скользили по холодной обшивке, натыкаясь на выступы, рычаги, непонятные механизмы, игнорируя леденящее душу соседство с погибшим водителем.
В очередном отсеке, тёмном и тесном, мои пальцы наткнулись на ещё одну флягу, точно такую же, как и первая. Я вытащил её, и снова сердце екнуло от радостного звука плеска.
Чуть поодаль, в металлической скобе у самого днища лежал предмет, от которого дыхание перехватило уже по-другому. Чёрный угловатый пистолет в поясной кобуре из коричневой кожи. Компоновкой очень похожий на «Браунинг». Но крупнее и массивнее знакомых мне моделей. Рядом валялись два полных магазина в таких же кожаных чехлах.
В эту секунду где-то снаружи, в вышине пролетела одинокая невидимая птица, издав короткий резкий крик. Я замер прислушиваясь. Крик был естественным, привычным. Но он словно вернул меня в реальность. Я слишком задержался здесь. Этот стальной гроб мог в любую секунду стать моей могилой.
Схватив пистолет и магазины, я почти инстинктивно нащупал под сиденьем ещё один трофей — прочный матерчатый рюкзак. Без лишних раздумий я принялся набивать его своими находками: две фляги с водой, заветные свёртки с «Меню № 7», пистолет.
И тут же мой взгляд упал на плотную сумку из зелёного брезента, втёршуюся в укромную нишу рядом с местом второго члена экипажа. На её боку было нанесено знакомое ещё по гимназическим учебникам изображение: змея, обвивающая чашу. Символ Асклепия. Аптечка. Мои пальцы дрогнули. Это было ценнее любого оружия. Внутри может быть то, я сильно надеюсь, что спасет от лихорадки, которую могла навлечь рана на плече.
Нагрузившись трофеями, я выбрался наружу и отдалился шагов на сто, решив устроить привал. Всё же нужно было основательно подкрепиться и обработать рану.
Усевшись на свой верный спасательный жилет, который уже стал скорее походным табуретом, я с почти благоговейным трепетом выудил из рюкзака шуршащий свёрток, отдающий лёгким химическим запахом.
MRE — MENU № 7 «U. S. ARMY» 1984
Цифры снова ударили по сознанию, заставляя его спотыкаться о невероятность происходящего. Поколение, которое должно было родиться и вырасти после меня, уже успело повоевать, создать вот это и кануть в Лету, чтобы их пайки стали добычей для меня.
Солдатская привычка взяла верх над нетерпением. Я аккуратно, стараясь не порвать упаковку, так как всё могло пригодиться, принялся исследовать защёлки и швы. Вскоре я отыскал крепкий матерчатый язычок. Осторожно потянув за него, я услышал довольный шелест разрываемой строчки. Упаковка распахнулась, как странная устрица, явив миру своё содержимое.
Внутри лежало несколько предметов, больше похожих на экспонаты с выставки, чем на еду.
Первым делом мои пальцы наткнулись на плотную жестяную банку с ключом-открывашкой. «BEEF STEW». Едва прочитал, как на душе стало спокойнее. Несомненно, говядина. Первое слово очень похоже на французское
Затем я извлёк маленькую баночку, как будто сделанную из слоновой кости. «CHEESE SPREAD». Не раз я во время трапезы, когда плыл на пароходе, слышал эту фразу «Сыр» и, судя по упаковке, это сырная паста, — предположил я, рассматривая незнакомое второе слово.
Следом появилась баночка поменьше. «PEACH JAM». «Джем… персиковый», — пробормотал я, с лёгкостью узнав знакомые корни. Сладкое. Приятный презент к пайку.
Мой взгляд упал на небольшой пакетик с коричневым порошком. «INSTANT COFFEE». «Кофе… мгновенный?» — удивился я, узнав латинский корень в слове «instant». Гениальное изобретение! Рядом лежали пакетики поменьше: «SUGAR» — сахар, и «NON-DAIRY CREAMER» — что-то для беления кофе, как я понял из слова «creamer». Хоть первая часть и была незнакомой.
И тогда мои пальцы наткнулись на нечто твёрдое и продолговатое, аккуратно завёрнутое в прозрачную тонкую слюду. Я извлёк это и не мог сдержать лёгкой улыбки. Столовый прибор. Вернее его подобие. Короткая, но удобная ложка тёмно-коричневого цвета. В дополнение к моей вилке получается уже практически полный столовый комплект.
С любопытством я продолжил исследование. «TOILET PAPER» — туалетная бумага, понятно без слов. «MATCHES» — спички, почти как французские «allumettes».
Последним я извлёк серебристый пакет побольше. «BEVERAGE BASE — ORANGE». «Напиток… основа… апельсиновый», — медленно перевёл я, снова узнавая латинские корни.
Выудив лёгкую коричневую ложку и с характерным удовлетворяющим щелчком вскрыв ключом банку, я принялся за трапезу. Густой, насыщенный запах тушёной говядины, картофеля и моркови ударил в ноздри, вызвав такое слюноотделение, что я едва сдержался, чтобы не глотать, не пережёвывая.
Но цивилизованные манеры, вбитые годами, взяли своё. Я аккуратно, с непривычки немного неуклюже орудуя коротким столовым прибором, поддел кусок мяса. Оно было нежным, практически таяло во рту.
Разломив сухарь из серебристого пакета, я обмакнул его в соус. Крекер оказался пресным, суховатым, но отлично впитывающим подливу, создавая идеальную текстуру. Каждый кусок я смаковал, растягивая удовольствие, стараясь прочувствовать каждый момент этой странной трапезы посреди бескрайней и безжалостной степи.
Закончив с основным блюдом, я с любопытством вскрыл баночку с сырной пастой. Содержимое оказалось густой пастообразной массой кремового цвета с резковатым, но приятным сырным ароматом. Намазав её на остатки галет, я обнаружил, что это вполне съедобно и даже вкусно.
Трапеза была завершена. Пусть на короткий миг, но ритуал приёма пищи вернул клочок нормальности, отодвинув хаос и ужас, окружавший меня в последние дни. Теперь, с теплом в желудке, предстояло сделать самое важное — наконец-то заняться своей раной. Я потянулся за зелёной брезентовой сумкой с изображением чаши обвитой змеёй.
Долгожданная встреча.
С чувством, будто разгадываю инженерный чертёж, я откинул клапан, в котором оказалась коробочка оливкового цвета, закрытая на нехитрую защелку. Выложил перед собой содержимое аптечки.
Бинт в слюдяной упаковке стал моей первой жертвой. Развернул его с почти религиозным трепетом — до чего же тонкая и белая марля! К этому же свёртку были приторочены кривые ножницы с округлыми окончаниями лезвий.
Далее моё внимание привлёк пузырёк с надписью «Isopropyl Alcohol». Слово «Alcohol» стало той зацепкой, за которую ухватился мой мозг. Знакомо. Открутил плотную пробку. Да, спиртуозный запах ударил в ноздри. Еще одно что-то понятное в этом будущем.
Потом взял пакетик — «Sulfa Powder». «Порошок» — это понятно. «Sulfa»… Сернистый порошок. Вспомнил серные мази, которыми нас иногда мазали от зуда. Можно будет присыпать рану.
Взгляд упал на оставшиеся странные таблетки в серебристой фольге. «Tetracycline». Ни ухом, ни рылом. Может от жара? Или от боли? А может и от диареи. Нет, рисковать нельзя. Аккуратно сложил все шуршащие пакетики с непонятными пилюлями в отдельный карман рюкзака.
— Разберусь потом, — пообещал сам себе. Или найду кого-то, кто в этих каббалистических знаках разбирается.
Снял шинель и рубаху, которая успела немного прилипнуть рукавом к засохшим полосам бинта.
Крепко сжав зубы, аккуратно срезал тупоносыми ножницами бинты. И после того, как от повязки осталась только бурая запёкшаяся ткань, я, не решаясь оторвать с ходу, осторожно полил её водой из фляги. И на выдохе, переходящем в сдавленный крик, освободил рану.
Пару секунд отдышался, наблюдая, как из потревоженных краёв шрамов сочится кровь вперемешку с сукровицей.
Не задумываясь, вылил немного изопропила на салфетку и, ещё сильнее сжав зубы, прошёлся по ране. Боль жгла, но по-хорошему — жидкость смывала всю дрянь. Я даже выдохнул с облегчением, вновь осознавая, что вместе с болью смываю грязь и заразу.
Щедро присыпал влажную после спирта рану сернистым порошком.
Поверх наложил марлевый компресс и забинтовал плечо. И откинулся на спину. Дышал тяжело, но в груди было светло. Я сделал это. Боль из рвущей превратилась в тупую, смиряемую.
Встал. Плечо горело, но уже не так яростно. Сила, что прибавилась от еды и от самого факта перевязки, била ключом. Я резко повысил свои шансы на выживание в этом непонятном и пугающем мире.
Собрав пожитки, разместил в бауле все свои трофеи, кроме пистолета, который после передергивания затвора определил в левый карман пальто. И, поразмыслив, решил продолжить свой путь. Ночевать рядом с несколькими трупами — не лучшая идея, ибо на запах свежей крови могли пожаловать хищники, наподобие вчерашней рыси.
Когда прошел несколько часов, я остановился на ночлег в небольшой ложбине, скрытой от глаз чахлыми кустами. Сумерки сгущались быстро, окрашивая степь в синие холодные тона. Разбивка бивака была делом нехитрым: спасательный жилет в изголовье, рюкзак с провиантом под боком, короткая сабля и трофейный пистолет наготове.
Ужин вышел скудным, но приятным: несколько пресных крекеров, густо намазанных сладким персиковым джемом, и кружка растворимого кофе, согревшая если не ладони, то душу. Едва тёплый напиток с непривычным, но бодрящим вкусом, немного разогнал накопившуюся усталость, напоминая о далёких мирных вечерах.
Сон в эту ночь был чутким и тревожным, как у зверя на чужой территории. Каждый шорох, каждый порыв ветра в сухой траве заставлял вздрагивать и хвататься за оружие. В ушах ещё стоял рёв чёрного аэроплана.
Проснулся ещё до рассвета от внутреннего напряжения. Холодный ветер гулял по степи, и первые лучи солнца только начинали золотить кромку неба на востоке. Тело ломило от неудобной постели, но в груди было спокойно — я пережил ещё одну ночь. Плечо ныло, хотя уже не так сильно, и я мысленно поблагодарил неизвестного солдата из будущего за его аптечку.
Намазал пару крекеров тонким слоем сырной пасты и половинку остатком джема, запил скудный завтрак парой глотков воды. Свернув лагерь, я взглянул на маяк, всё так же мрачно черневший на западе. Путь предстоял долгий, но теперь у меня были еда, вода, оружие и, самое главное — слабая, но упрямая надежда. Возможно, у подножия этого каменного исполина я найду ответы. А может, и других, таких же потерянных во времени, как я сам.
Несколько часов упорной, почти механической ходьбы под безжалостным солнцем постепенно сменили бескрайнюю степь на унылый, пугающий пейзаж. Передо мной расстилалась роща, но не живая и шелестящая листвой, а мёртвая и безмолвная.
Скелеты деревьев, выбеленные солнцем и иссушенные до скрипучей хрупкости, стояли, словно исполинские костяки, пронзающие рыжую землю. Воздух здесь был неподвижным и густым, пахнущим пылью и тленом. Оглядевшись, я не заметил ничего относящегося к человеческой деятельности.
Но даже такой приют был милостью, хоть и пугал своей чужеродностью посреди степи. Ноги горели от усталости, а рана на плече, хоть и притихшая, напоминала о себе ноющей тяжестью. Солнце, перевалив за полдень, явственно показывало, что пора останавливаться на обед. И в этот раз проблем с горячей пищей у меня не будет.
Сбросив с плеч рюкзак и баул, я с облегчением выпрямился, чувствуя, как напряжённые мышцы спины медленно расслабляются.
Собрал хворост, и вскоре у меня получилась небольшая, но аккуратная пирамида из сучьев. Достал из кармана бесценную коробку спичек из аптечки. Первая спичка, чиркнув, вспыхнула на мгновение и погасла от внезапного порыва ветра. Я раздраженно цыкнул, мысленно ругнувшись на себя за неосторожность. Вторая зажглась более ровным жёлтым огоньком. Я прикрыл пламя ладонью и поднёс к растопке. С треском и шипением, словно нехотя, огонь принялся за работу, принявшись пожирать сухую древесину.
Вскоре у меня уже весело потрескивал небольшой, но жаркий костёр, отгоняя могильный холод этого места.
Достал из рюкзака жестяную банку с рагу и свою короткую коричневую ложку. С характерным удовлетворяющим щелчком вскрыл жестянку ключом и поставил греться на край костра. Скоро по лагерю пополз густой, невероятно аппетитный запах тушёной говядины с овощами.
Когда рагу достаточно прогрелось, я снял банку, обернув рукавом пальто горячее железо, и принялся за трапезу. Каждая ложка нежного мяса, густого соуса и разваренной картошки была маленькой победой. Я ел медленно, смакуя, чувствуя, как тепло еды растекается по измождённому телу, возвращая силы и некое подобие душевного равновесия.
Посидел ещё около получаса, наслаждаясь редким моментом покоя и наблюдая, как языки пламени пляшут свой последний танец перед тем, чтобы превратиться в тлеющие угли. Затем затушил костёр, тщательно засыпав его землёй. Чувство сытости и тепла придавало решимости. Пора было двигаться дальше, тем более что маяк, моя немая цель, теперь казался значительно ближе. Если повезет и ноги не подведут, до него можно было добраться уже к вечеру, в крайнем случае, сразу после рассвета.
Я взвалил на плечи рюкзак, поправил лямки и бросил последний взгляд на временный привал. Мёртвая роща осталась позади, а впереди, подернутая лёгкой дымкой, высилась тёмная исполинская громада маяка. Каждый шаг отныне был шагом к ответам, и даже боль в плече отступала перед жаждой, наконец, узнать, что же ждет меня у подножия этого каменного гиганта.
И словно в ответ на мои самые мрачные мысли, со стороны маяка, откуда я ждал если не спасения, то хоть какого-то ответа, внезапно поднялась и заклубилась пыль. Сердце моё на миг замерло, а затем забилось с бешеной силой. «Всадники!» — пронеслось в голове первое объяснение. Не менее десятка всадников.
Но почти сразу же облегчение сменилось леденящим недоумением, а затем и щемящим страхом. Пыльный шлейф нёсся слишком быстро, слишком ровно и монотонно, без привычного переливания лошадиных спин и смутных очертаний всадников в седлах. Гул, долетевший до меня, был не топотом копыт, а каким-то сухим надрывным тарахтением, словно ржавые шестерни какого-то исполинского механизма вцепились друг в друга.
Вскоре силуэты проступили сквозь марево, и надежда моя сменилась изумлённым недоумением. Всадников не было. Вместо них по степи, подпрыгивая на кочках, нёсся самый диковинный экипаж, какой я только мог вообразить. Сама концепция самодвижущейся повозки была мне, конечно, знакома — в газетах писали об «автомобилях». Я даже видел пару таких дымящих и трещащих диковинок на улицах Петербурга. Но это…
Это было нечто иное.
Он походил на короткий приземистый тарантас, но… без лошадей. И без каретной упряжи. Корпус его, покрытый пылью и следами былых ударов, был склёпан из листового металла, а вместо привычных колёс на деревянных спицах — четыре огромных, на диковинных резиновых шинах с могучим змеиным протектором. Сверху вместо кожаного тента была натянута какая-то пятнистая, словно армейская ткань. А спереди отблескивали два круглых стеклянных ока фар, бросая яркие блики от солнечного света.
Экипаж с рёвом, пыхтя и выбрасывая из-под колёс клубы пыли, нёсся прямо на меня, и я застыл на месте, охваченный смесью любопытства и первобытной осторожности. Рука сама потянулась к пистолету в кармане, но я понимал, что с левой руки особенно-то прицельно не постреляешь. Впрочем, если подпустить поближе…
Не доезжая до меня двух десятков метров, «тарантас» с визгом резко затормозил, подбросив в воздух клубы рыжей пыли. Утробный рёв мотора сменил тональность на недовольное прерывистое урчание. Едва пыль начала оседать, как обе двери распахнулись, и из машины выскочили двое.
Они двигались резко, по-военному чётко. Оба были одеты в потрёпанную пятнистую форму незнакомого мне образца. Их лица скрывали тёмные очки и пыль.
Винтовки в руках были короткими и угловатыми, совсем не похожими на знакомые мне «мосинки». Чёрный металл холодно блестел на солнце. Стволы были направлены прямо на меня.
Тот, что был ближе, властно махнул рукой, приказывая оставаться на месте, и прохрипел что-то на лающем отрывистом языке. Мой слух с трудом уловил знакомые корни. Немецкий? Да, но не совсем. Это был какой-то грубый, искажённый, словно пропитанный дымом и железом диалект.
Ледяная волна страха пробежала по спине. Выпустив рукоять пистолета, я медленно, очень медленно поднял руки, показывая, что безоружен и не представляю угрозы.
— Je ne comprends pas! — выкрикнул я на чистом французском языке дипломатов и образованных людей моей эпохи, надеясь, что, возможно, они его понимают. — Je suis seul! Je ne vous veux pas de mal! (прим. автора.
Второй человек, выглядевший помоложе, что-то коротко бросил своему напарнику, не сводя с меня прицела. Его винтовка казалась продолжением рук. Они переглянулись, и в их позах появилось лёгкое замешательство. Французский, видимо, был им не слишком знаком. Старший, не опуская оружия, сделал шаг вперёд. Его взгляд, скрытый за стёклами очков, скользнул по моей запылённой, местами прожжённой одежде, по старому баулу у ног и клинку за поясом.
Он снова что-то сказал, на этот раз более медленно, тыча пальцем в землю перед собой. Приказ был ясен и без перевода: не двигаться с места. Но теперь в его голосе сквозь грубый акцент проскальзывало не только недоверие.
Тот факт, что меня сразу же не прикончили, вселил в меня слабый, но упрямый лучик надежды. Я сделал очень медленный плавный вдох и начал говорить, четко артикулируя, произнося слова по-русски, готовясь при неудаче повторить ту же фразу на мёртвых языках — латыни и древнегреческом.
— Я мирный человек, — начал я по-русски, вкладывая в голос всю возможную искренность. — Я заблудился. Ищу помощи.
Старший солдат слегка наклонил голову. Его поза выражала скорее любопытство, чем агрессию. Он перехватил взгляд напарника.
— Kommen Sie aus Polen oder so? — с нескрываемым сомнением произнёс он, и моё сердце ёкнуло. Значит, русская речь им, как минимум, знакома. Они приняли меня за поляка.
— Нет, — я покачал головой, стараясь говорить максимально разборчиво. — Я подданный Российской Империи. Офицер.
Вторая часть фразы сорвалась сама собой по старой забытой привычке представляться. Солдат помладше фыркнул, искажённая усмешка скривила его губы под слоем пыли.
— Ach, Russland! — он произнёс это с каким-то странным знакомым пренебрежением, которого я не ожидал услышать. — Glasnost. Vodka. Gorbatschow.
Он выпалил эти слова отрывисто, как заклинание, тыча пальцем в мою сторону. Они прозвучали как насмешка, как набор ничего не значащих для меня звуков. «Водка» была понятна, но «гласность»? «Горбачёв»? Эта фамилия ничего мне не говорила. Но по тону было ясно: он связывал меня с чем-то, что вызывало у него презрительную усмешку.
Старший что-то коротко и резко бросил ему, заставив смолкнуть и вновь сосредоточиться на прицеле. Но его собственный ствол винтовки опустился на пару сантиметров. Он сделал ещё один шаг вперёд. Его скрытый взгляд теперь изучал меня с пристальным, почти научным интересом.
Он усмехнулся. Издал короткий, сухой звук, словно он что-то для себя решил и поставил в уме галочку. И коротко скомандовал, врезая слово в воздух, словно гвоздь:
— Umdrehen! — И чтобы не было недопонимания, повторил свой приказ универсальным круговым движением пальца. Хочет, чтобы я повернулся. По всей видимости, для обыска.
— Und nimm deine Hände runter, — добавил он, чуть помедлив. И сделал жест, будто смахивал что-то с ладоней. Похоже, руки можно и опустить.
Я медленно, преувеличенно плавно, повиновался. Развернулся спиной к ним, чувствуя, что каждый мой мускул напряжён до предела, в ожидания удара прикладом или выстрела в спину. Руки я опустил, но пальцы остались полусогнутыми, наготове. Доверия к ним у меня не было ни на грош.
За спиной раздались неторопливые, чёткие шаги старшего. Слышно было, как скрипит подошва о камень, как поскрипывает амуниция. Я замер, смотря перед собой невидящим взглядом в мёртвую степь, пытаясь угадать его намерения по звуку.
Его руки, грубые и сильные, двинулись по моей спине, бокам, ногам, ощупывая карманы, ища скрытое оружие с профессиональной, безразличной быстротой. Он нашёл пистолет в кармане пальто, вытащил его, на мгновение задержался, оценивая вес и модель, и швырнул его позади себя на землю. Металл глухо стукнул о камень. Затем его пальцы нащупали рукоять японского кинжала за поясом. Он выдернул его, осмотрел скошенное лезвие и с тем же безразличием отбросил прочь.
Потом он отступил на шаг.
Вспышка в затылке. И я провалился в темноту.
В плену.
Сознание вернулось ко мне медленно и нехотя. Я пришёл в себя в кромешной тьме. Не в той, что наступает с ночью, а в густой, спёртой, почти осязаемой темноте подземелья или запечатанного склепа. Первым на авансцену сознания вырвалось обоняние. Воздух был тяжёл и сладковато-гнилостен, пропах прелой соломой, потом, ржавым металлом, запахом мочи и дерьма.
Потом пришла боль. Не одна, а целый хор. Дирижировал им тяжёлый раскалённый молот, мерно бившийся о наковальню изнутри моей черепной коробки. Каждый удар отзывался тошнотворной волной от висков до самого основания шеи. Вторила ему тупая знакомая нота в плече, где шрамы от когтей рыси напоминали о себе жгучим воспалённым пульсом.
И, наконец, накатила жажда. Всепоглощающее животное требование влаги. Горло было пересохшим и шершавым, как наждачная бумага. Язык прилип к нёбу неподъёмным грубым комом. Голод пока был тише. Лишь сводящая спазмом пустота под рёбрами. Но я знал, что скоро он заявит о себе в полный голос.
Я попытался пошевелиться и издал хриплый непроизвольный стон. Тело затекло и одеревенело. Подо мной скрипела и осыпалась прелая солома, тонким слоем лежавшая на холодном каменном полу. Я провёл по нему ладонью — шероховатый, покрытый слоем пыли и какой-то мелкой трухи.
Сколько я здесь? Часы? Сутки?
Мысли путались, с трудом пробиваясь сквозь свинцовую пелену боли и слабости. Последнее, что я помнил… Вспышка в затылке. Угрюмые лица солдат в странной пёстрой форме. Рёв их самоходной повозки… Значит, меня не прикончили. Взяли в плен. Но зачем? Кому я мог быть нужен в этом богом забытом мире?
Сдавленный кашель вырвался из пересохшего горла, и я замер, прислушиваясь к эху. Оно было коротким, глухим, упёршимся в близкие твёрдые стены. Помещение было маленьким. Очень маленьким.
Собрав волю в кулак, я заставил себя сесть. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало с новой силой. Я упёрся спиной во что-то холодное и шершавое. Вытянув вперёд руки, я через пару десятков сантиметров наткнулся на противоположную стену. Скорость, с которой моё личное пространство нашло свои границы, повергла в лёгкий шок. Это была не комната. Это был каменный мешок. Карцер.
Я ощупал стены. Грубый необработанный камень, местами склизский от сырости. Ни дверей, ни окон. Сверху обнаружилась такая же каменная глыба. Паника, холодная и цепкая, начала подбираться к горлу. Я заставил себя дышать глубже, несмотря на спёртый воздух.
Методом бесконечно медленных осторожных движений в кромешной тьме я начал тактильную разведку. Мои пальцы, ставшие на время моими глазами, скользили по полу, просеивая солому. Ничего. Ни крошки, ни намёка на что-то полезное. Только пыль, труха и холод камня.
Внезапно где-то снаружи, за стеной, раздался скрежет железа. Громкий, резкий, заставляющий вздрогнуть. Послышался топот шагов. Тяжёлых, размеренных, приближающихся.
Прямо передо мной с оглушительным лязгом, от которого я вздрогнул всем телом, сдвинулся какой-то запор. В стене, казавшейся монолитной, внезапно возникла вертикальная щель, и в неё хлынул тусклый, слепящий после абсолютной тьмы свет факела или масляной лампы.
В проёме, заполняя его почти полностью, стояла фигура. Не солдат. Сторож. Человек-гора в потрёпанном кожаном камзоле, с лицом, изъеденным оспинами и годами. В одной его руке был факел, коптящий чёрным дымом, в другой — деревянная плошка и глиняный кувшин.
В проёме, заполняя его почти полностью, стояла фигура. Не солдат. Сторож. Человек-гора в потрёпанном кожаном камзоле, с лицом, изъеденным оспинами и годами. В одной руке у него болталась лампа, наполнившая мою каморку неровными тенями, и коптящая черным дымком, в другой — деревянная плошка и небольшой глиняный кувшин.
Он бросил на меня беглый, ничего не выражающий взгляд. Взгляд человека, видевшего сотни таких, как я. Слегка наклонился и поставил на пол лампу. Освободившейся рукой, словно вываливая мусор, он швырнул мне под ноги плошку. В ней заколыхалась мутная жижа, отдалённо напоминающая похлёбку с плавающими комками того, на что я брезговал даже смотреть.
Вслед за ней у порога он поставил кувшин. И даже с расстояния я услышал желанный, чарующий звук — плеск воды.
— Trink. Iss, — прохрипел он сиплым, нечеловеческим голосом, и я понял, что это не слово, а подобие звука, издаваемого гортанью. Язык был тем же грубым немецким диалектом, что и у солдат.
И прежде чем я успел что-то сообразить, он подхватил лампу и скрылся за дверью. Запор снова лязгнул, послышались удаляющиеся шаги. Пропавший свет вновь оставил меня в полной давящей темноте. Но теперь рядом со мной были два объекта моих самых главных желаний. Еда и вода.
Я бросился к кувшину, схватив его дрожащими руками, и, не раздумывая, приник к горлышку. Вода была тёплой, затхлой, отдавала глиной, но на вкус она показалась мне слаще любого нектара. Я пил большими жадными глотками, чувствуя, как живительная влага смывает пыль с горла, возвращая меня к жизни.
Отпив, я поставил кувшин и потянулся к плошке. Голод брал своё. Запах был отталкивающим, но инстинкт был сильнее. Я зачерпнул пальцами липкую массу и отправил её в рот.
Это была ошибка.
На вкус это было так же ужасно, как и на запах — горькое, прогорклое, с песчаными крупинками. Желудок, долго бывший пустым, сжался в протестующем спазме. Я едва сдержал рвотный позыв, с силой проглотив эту гадость. Но есть было надо. Силы были на исходе.
И вот, сидя в темноте на холодном камне, запивая отвратительную похлёбку глиняной водой, я понял главное. Я жив. Меня кормят. Значит, ещё не всё потеряно. И пока я жив, есть шанс.
Оставалось только выяснить, кому и зачем я понадобился. И как долго продлится эта нужность.
Спустя некоторое время после скудной трапезы, тяжёлый молот в моей голове, наконец, начал терять свою силу. Глотки мутной воды и жалкие крохи энергии, выжатые из той похлёбки, сделали своё дело. Боль отступила, сменившись глухой терпимой пульсацией. Сознание прояснилось, и от этого тесные стены каменного мешка словно сдвинулись ещё ближе.
Одиночество в абсолютной темноте — это особая пытка. Тишина здесь была предвестником безумия. Чтобы не поддаться ему, я начал шептать. Просто чтобы услышать человеческий голос, даже если он был моим собственным.
Стихи, романсы, отрывки из произведений — всё, что было вбито в память годами учёбы и светской жизни. Слова, которые когда-то казались просто игрой ума, теперь обретали зловещий пророческий смысл.
— Сижу за решёткой в темнице сырой…
Мой шёпот звучал хрипло и неуверенно, разрывая гнетущую тишину. Я почти физически ощущал, как каждый слог поглощается жадной темнотой.
— Вскормлённый в неволе орёл молодой…
Я представил его. Не гордого властелина скал, а узника, бьющегося о прутья своей клетки. Какая же ирония судьбы. Что это за неведомая сила, которая спасла меня из пучины, но заперла в каменной?
В горле встал ком. Это была уже не декламация, а молитва, отчаянная попытка найти хоть каплю смысла в этом безумии. Я закрыл глаза, но разницы не было. Тьма была вездесущей.
Я не услышал шагов. Первым, что вырвало меня из полудрёмы, был оглушительный яростный лязг железа о камень прямо у моей головы. Сердце прыгнуло в горло, и я инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о противоположную стену.
В проёме, снова заливаемом дрожащим светом факела, стоял тот же тюремщик. Его массивная фигура казалась ещё больше, заполняя собой всё пространство моего мира. Лицо, изрытое оспинами, было искажено брезгливой нетерпимостью. В его руке не было еды. Вместо неё он сжимал дубину — короткую, утолщённую на конце, тёмную от старой засаленности.
— Aufstehen! — его голос прозвучал, как удар кнута. Резко и коротко. Никаких вопросов, никаких объяснений. Просто приказ, не терпящий возражений. — Schnell!
Он сделал шаг вперёд, и его тень нависла надо мной, гигантская и угрожающая. Запах от него: пота, прокисшей еды, немытого тела ударил в ноздри. Дубина в его руке неприметно подалась вперёд, указывая на дверь. Его взгляд, тусклый и равнодушный, говорил яснее любых слов: малейшее неповиновение будет немедленно и жестоко наказано.
Моё тело занемело от долгого сидения на холодных отсыревших камнях. Мышцы одеревенели и протестовали против любого движения. Каждый сустав скрипел, словно ржавый шарнир. Но я всё же поднялся. Медленно, неуверенно опираясь на шершавую стену.
Грубым тычком в спину, от которого я едва удержался на ногах, конвоир вытолкнул меня в тусклый коридор. Воздух здесь был немногим лучше — всё тот же спёртый запах плесени, сырости и отбросов, но разбавленный слабым сквозняком, тянувшим из какого-то дальнего отверстия. Свет скупо сочился из редких железных бра, в которых трещали и коптили какие-то жалкие факелы, отбрасывая на стены пугающие, пляшущие тени.
Конвоир снова ткнул меня в лопатку, указав направление. Я заковылял вперёд, чувствуя на себе его тяжёлый, безразличный взгляд в спину. По обеим сторонам тянулись такие же железные двери.
Когда прошли около полусотни метров, я машинально считал шаги, пытаясь хоть как-то структурировать пространство этого подземного ада, то добрались до начала массивной каменной лестницы. Она уходила наверх, во тьму, которая казалась чуть менее густой. Конвоир издал гортанный звук и ткнул пальцем вверх. Приказ был понятен.
Я пошёл, цепляясь онемевшими пальцами за холодные неровные стены. Лестница была крутой, ступени стёртыми и неустойчивыми. Сверху доносился шум — приглушённый гул голосов, лязг металла, отдалённые, незнакомые звуки жизни, от которой меня отрезали каменные стены.
Наверху стояла такая же массивная, окованная железом дверь. Конвоир перегнал меня, с силой толкнул её, и дверь со скрипом отворилась.
Я вышел на ночной воздух. И он ударил мне в лицо, как ушат ледяной воды. После спёртой атмосферы темницы воздух показался невероятно свежим, холодным и острым. Я сделал глубокий судорожный вдох, чувствуя, как лёгкие расширяются, а голова кружится от переизбытка кислорода.
И то, что я увидел, когда глаза немного привыкли к сумраку, не могло быть ничем иным, как внутренним двором замка.
Высокие неприступные стены, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, уходили вверх, на десятки метров, теряясь в ночном небе. Освещенные лишь голубоватой луной и отблесками света из некоторых бойниц. По углам высились массивные зубчатые башни. Их вершины скрывали клубящиеся низкие тучи. По стенам, едва заметные отсюда, двигались тёмные фигуры часовых. Воздух вибрировал от какого-то низкого монотонного гула, словно где-то за стеной работал гигантский механизм, звук которого приглушала каменная толща.
Мой провожатый не дал мне и секунды насладиться гнетущим величием открывшейся картины. Дубина грубо ткнула меня в лопатку, коротко и требовательно направляя к основанию массивной каменной лестницы, вьющейся по внутренней стене донжона.
Лестница была уже, круче и темнее, чем предыдущая. Воздух здесь снова стал спёртым, пахнущим вековой пылью и холодным камнем. Ступени, стёртые до вогнутой гладкости бесчисленными шагами, были неудобны для подъёма, особенно для моих затекших, до сих пор плохо слушающихся ног. Я двигался, цепляясь одной рукой за шершавую стену, чувствуя на затылке тяжёлое нетерпеливое дыхание тюремщика.
С каждым шагом вверх внутренний двор уходил всё дальше, превращаясь в светящийся лунным светом колодец, обрамленный суровыми зубцами стен. А над нами нависали тяжёлые тёмные балки следующего яруса, отбрасывая глубокие непроглядные тени.
Подъём казался бесконечным. Мышцы ног горели огнём, а в висках снова застучал назойливый молоток. Наконец лестница уперлась в небольшую площадку, на которой едва могли разминуться два человека. Здесь стояла ещё одна дверь — не такая монументальная, как внизу, но всё же прочная, дубовая, с железной скобой вместо ручки.
Конвоир грубо отодвинул меня плечом в сторону, заслонив собой всё пространство. Его мощная лапища с силой дёрнула скобу. Дверь с тихим скрипом отворилась.
Он развернулся ко мне, и его лицо в тусклом свете, пробивавшемся из-за его спины, было искажено привычной гримасой нетерпения. Он не произнёс ни слова, просто отступил на полшага и сделал отрывистый тыкающий жест дубиной в проём.
Вздохнув, я переступил порог, ощущая себя пешкой, которую переставляют по гигантской невидимой доске.
И вновь короткий коридор, но на этот раз иной. Давящая каменная громада сменилась более узким, но обжитым проходом. Воздух здесь был теплее и суше, пахнул озоном, древесной пылью и слабым запахом табака. Вместо чадящих факелов его освещали тускловатые электрические лампы под жестяными колпаками, соединённые друг с другом витым чёрным шнуром. Он змеился по потолку, словно ядовитая гадюка, бросая неровные прыгающие тени на стены, обитые потертой тёмной тканью.
Когда мы добрались до конца прохода, конвоир внезапно преобразился. Его грубая уверенность куда-то испарилась. Он чуть сгорбил плечи в подобострастной сутулости и с почтительным замиранием пару раз стукнул костяшками пальцев по массивной дубовой двери и, немного отворив, гаркнул:
— Herr Oberst der Gefangene ist gebracht worden, — пробасил он, и его голос, обычно похожий на скрежет камня, неожиданно приобрёл оттенок подобострастия и робости.
Не дожидаясь ответа, он резко открыл дверь до конца и, толкнув меня в спину, буквально вбросил в помещение.
Три вопроса.
Я очутился в ярко освещённом кабинете. После полумрака коридора свет показался ослепляющим. Воздух ударил в нос резким запахом хорошего табака, старой полированной древесины и кожи. Стены были сплошь обшиты тёмными дубовыми панелями, на которых играли блики от массивной лампы с зелёным абажуром, стоявшей на большом письменном столе.
За массивным дубовым столом, похожим на бастион, сидел седовласый господин. Его поза была идеально прямой, выправка — безупречной. Даже здесь, в этом кабинете, она выдавала в нём кадрового военного до последней ниточки. На переносице сидело пенсне в тонкой металлической оправе, за стёклами которого поблёскивали внимательные пронзительно-острые глаза холодного серого цвета. Они были прикованы не к бумагам, а к странному плоскому предмету, лежавшему перед ним на столе.
Это был не фолиант и не журнал. Это был тёмный матовый прямоугольник, похожий на отполированный сланец или накладку из чёрного стекла. Вдруг его поверхность ожила, излучая ровное холодное сияние, от которого пенсне полковника бросало на его лицо призрачные блики. На этой светящейся плоскости ровными, бездушными рядами возникали и сменяли друг друга аккуратные, идеально ровные письмена готическим шрифтом. Словно это был экран синематографа, уменьшенный до размеров книги, но без видимого проектора, без плёнки, без какого-либо понятного источника изображения. Это была чистая тревожная магия, заключённая в холодный предмет.
Хозяин кабинета, не отрывая взгляда от мерцающих символов, сделал несколько лёгких касаний по поверхности стола рядом с устройством. Свет погас, оставив после себя лишь матовый чёрный прямоугольник. Только теперь он поднял на меня взгляд. Его лицо было испещрено морщинами, каждая из которых казалась высеченной долгом и решимостью.
Он произнёс на чистейшем, безупречном французском с лёгким, почти неуловимым акцентом:
— Добрый вечер. Добро пожаловать в форт «Зигфрид». Меня зовут полковник фон Штауффенберг, и я его комендант и правитель по совместительству. — Его голос был ровным, спокойным, лишённым всякой угрозы, но от этого лишь более весомым и неоспоримым.
Он откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы перед собой.
— Что же до вас, — продолжил он, и в его взгляде мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего понимание, — то прежде чем я задам свои вопросы, я отвечу на ваши. Ибо знаю по себе: именно они сейчас разрывают вашу душу на части и не дают уму обрести почву под ногами. Предлагаю вам эту почву. Три вопроса, на которые вы получите ответ. Считайте это жестом доброй воли… Итак, я слушаю.
Мысли, до этого казавшиеся мне выстроенными в некое подобие порядка, понеслись галопом, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Что спросить? Мой статус здесь? Но это и так станет ясно в конце этого вежливого, но оттого не менее страшного допроса. Тратить на это предоставленные шансы хоть как-то разобраться в происходящем — безумие.
Я собрал всю свою волю, заставив ум работать сквозь боль, усталость и страх. Несколько секунд я молча смотрел на полковника, на его спокойное, непроницаемое лицо, освещённое мягким светом лампы. И затем выдохнул три вопроса, выстрелив ими, как из револьвера. Коротко, без предисловий, выжимая самую суть:
— Что это за мир?
— Что такое бессмертие?
— И как мне вернуться назад?
Полковник фон Штауффенберг не изменился в лице. Только его тонкие, почти бесцветные губы чуть тронула едва заметная улыбка — не радостная, а скорее усталая, понимающая. Он снял пенсне, аккуратно сложил его и положил на стол рядом с чёрным устройством.
— Прямо в цель! — произнёс он на том же безупречном французском. — Что же, отвечу по порядку.
Он сделал паузу, собирая мысли, его взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены кабинета.
— Этот мир, — начал он медленно, — не имеет имени в привычном понимании этого слова. Это что-то вроде чистилища. Ни рай и не ад. Это свалка. Лоскутное одеяло, сшитое из обрывков реальностей, времени и пространства. Сюда, как в омут, затягивает обломки кораблей, поездов, целые города и людей, в них проживавших. Миры эти неуловимо похожи друг на друга, но иногда имеют фундаментальные различия.
Он позволил мне несколько секунд переварить услышанное. Картина была чудовищной и грандиозной одновременно.
— Бессмертие… — Полковник произнёс это слово с лёгкой горькой иронией, будто пробуя на вкус нелепый эпитет. — Initiatio completa. Bene venias ad immortalitatem. Эту фразу видят все, кто пережил первые часы здесь, вне зависимости от знания латыни. Она появляется в сознании, как шрам от ожога.
Он откинулся на спинку кресла, и в его глазах мелькнула тень тысячелетней усталости.
— Это не дар, молодой человек. Это… условие существования. Побочный эффект пребывания в месте, где законы времени и энтропии дали трещину. Вы не умрёте от старости. Вас будет сложно убить. Раны, которые должны были быть смертельными, будут заживать. Не всегда полностью, не всегда правильно, но будут. Но это не значит, что вы не можете страдать. Не можете быть сломлены. Не можете быть разорваны на части, которые уже не соберутся. Это вечное чистилище, где нужно сражаться за каждый день. А почему именно эта фраза и именно на латыни… Есть теории. Но правда, увы, мне неведома.
Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидел нечто похожее на сочувствие, но такое же холодное и отстранённое, как и всё здесь.
— И, наконец, ваш последний и самый наивный вопрос, — он покачал головой. — Как вернуться назад? Никак. Дороги назад нет. Врата между мирами хлопают, как двери вагона, но они открываются лишь в одну сторону, внутрь. Можно перемещаться между обломками внутри этого мира. Иногда с огромным риском. Но вернуться в ту реальность, из которой вас выдернуло… Нет. Этого не может сделать никто. Вы здесь. Как и я. Как и все остальные. Навсегда.
Полковник сложил руки на столе.
— Мои ответы исчерпаны. Теперь ваша очередь. Начинайте с самого начала. Кто вы? Откуда? И как, чёрт возьми, вам удалось выжить в одиночку в Степи? И что привело вас почти прямо к моим стенам?
Я сделал глубокий вдох, собирая воедино обрывки своей прежней жизни, которая теперь казалась невероятно далёкой и хрупкой как сон.
— Меня зовут Пётр Волков, — начал я, и мой голос прозвучал чуть хрипло, но твёрдо. — Я офицер Российской Императорской армии. Капитан. В отставке.
«В отставке»… Слово-то какое удобное. Словно я по собственному желанию мундир сдал. А не бежал, опасаясь ареста и ссылки.
— Участвовал в кампании против японцев 1904 года. — Я не стал вдаваться в подробности, лишь давая понять, что видел войну и знаю, что такое смерть. — После войны ещё недолго служил в армии.
Служил. А по ночам читал прокламации, перепечатанные на старой машинке. Я замолчал на мгновение, позволив значимости этого названия повиснуть в воздухе. Полковник не подал вида, что это что-то значит лично для него, но его взгляд стал ещё внимательнее.
— Но обстоятельства сложились так, что пришлось оставить службу, — продолжил рассказ. Я выбирал нейтральные слова, но внутри всё кричало. Какие там «обстоятельства»? Императорская охранка вышла на след нашего кружка. Обыск, аресты товарищей. Мне повезло, что удалось границу пересечь.
— Мой брат ждал меня в Североамериканских Соединённых Штатах. Я плыл на атлантическом лайнере. Корабль столкнулся с айсбергом. Я оказался в воде. Пошёл ко дну. А потом… Потом очнулся здесь. В небольшом солёном озере, которое, как я теперь понимаю, было вырванным куском Атлантики.
— «Титаник», — полковник подал голос, и в его тоне прозвучала странная нота — смесь узнавания и отстранённости. — Помнится, все газеты пестрили статьями о нём. И уже будучи здесь, я видел несколько фильмов об этом крушении.
Я коротко описал свои первые часы: спасение, берёзовую рощу, бой с невидимой рысью. Рассказал о странных находках: куске шоссе, сгоревшем хуторе с колодцем, полным тел, и, наконец, о паровозе из моего же будущего — из июня 1914 года. Я упомянул газету с сообщением об убийстве эрцгерцога.
— После выстрела в Сараево началась Великая война, в которой я имел честь участвовать, — вновь отозвался фон Штауффенберг. — Я как раз из-под Вердена сюда попал. Впрочем, для меня с тех пор прошло уже больше сотни лет.
— Я двигался на свет маяка, — продолжил я, мысленно пробегаясь по карте Европы. Верден — город на западной границе Франции. Похоже, в этой войне моя многострадальная родина тоже воевала с Германией. — В степи стал свидетелем боя между самоходным орудием из середины восьмидесятых годов двадцатого века и летательным аппаратом. Мне удалось найти среди обломков воду, еду и оружие. А затем меня нашёл ваш дозор.
Я замолчал, исчерпав краткую версию своего пути. И решился проверить свою догадку:
— Господин полковник! Можно вопрос?
Короткий разрешающий кивок был мне ответом.
— В той Великой войне… Наши с вами страны, судя по всему, враждовали?
Тончайшая улыбка тронула углы губ полковника:
— Вашей прозорливости стоит позавидовать, капитан. Да, воевали. Жестоко и долго, — он провёл рукой по столешнице, смахивая невидимую пыль веков. — Но, как я уже говорил, это всё для меня далёкое прошлое, а для вас…
Его взгляд снова стал пронзительным, оценивающим.
— Для вас это ещё несбывшееся будущее. И здесь, в этом месте, подобные исторические парадоксы — самая что ни на есть обыденная реальность.
Полковник откинулся на спинку кресла. Его пальцы сложились домиком перед лицом, отчего тень от них легла на его острые скулы. В его глазах, холодных и ясных, не было ни жалости, ни угрозы. Был лишь чистый безличный расчет.
— Что же до вашего будущего, то у меня есть для вас предложение, — его голос прозвучал ровно, как будто он предлагал не судьбу, а деловую сделку. — Вернее, выбор. Ограниченный, но выбор.
Он помедлил, давая мне осознать тяжесть этих слов.
— Вы не арестант, капитан Волков. По крайней мере, пока. Вы — ресурс. И, судя по вашему рассказу, ресурс ценный. Выжить в Степи в одиночку, да еще и добыть оружие и припасы… Это говорит о многом. О решимости. Об удаче. О навыках. Всё это товар штучный и ходовой в наших краях.
Он указал перстом на окно, за которым лежала тьма и безмолвие Чистилища.
— Мир за стенами форта — это не просто пустошь. Это арена. Здесь сталкиваются интересы… других обломков. Других фортов, кланов, группировок. Одни хотят выжить. Другие — захватить. Третьи — найти способ сдвинуть этот застывший мир с мёртвой точки. «Зигфриду» нужны солдаты. Не пушечное мясо, а профессионалы, способные думать и действовать.
— Ваш вариант первый, — продолжил он холодно. — Вы отказываетесь. Вас выпустят за ворота. С тем, что было на вас при поимке. И вы сможете попытать счастья в Степи. Шансы, по моей оценке, невысоки. Очень невысоки.
— Вариант второй. Вы принимаете моё предложение. Соглашаетесь присягнуть на верность форту «Зигфрид» и мне, как его коменданту. Вы получаете кров, пищу, оружие, место в строю и… цель. Выживание здесь — это война. Война без конца и края. Но это война, которую можно вести с достоинством, плечом к плечу с другими, такими же, как вы. С теми, кого судьба, или случай, или проклятие забросило сюда.
Он замолчал, давая мне прочувствовать оба варианта. Первый — быстрая и почти неизбежная смерть в одиночестве. Второй — жизнь солдата в вечной войне под чужим командованием, в мире, откуда нет возврата.
— Я не требую ответа сию секунду, — сказал полковник, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, что можно было принять за снисхождение. — Вас отведут в камеру. Она будет… комфортнее предыдущей. Вам принесут еды и воды. У вас будет ночь на размышления. Но помните: утро принесёт необходимость выбора. И этот выбор определит всё.
Он снова взял в руки своё пенсне и аккуратно надел его на переносицу. Этот отточенный, привычный жест словно ставил жирную точку в нашей беседе, возвращая ему образ невозмутимого командира крепости. Разговор был окончен. Дверь позади меня тихо открылась, и в проёме возникла массивная фигура конвоира.
Последний порог.
Полковник поднял непроницаемый взгляд на вошедшего и бросил две короткие отрывистые фразы на том же грубом диалекте:
— Bring ihn in die Zelle. Besser und füttere es. (нем. Отведи его в камеру. Получше и покормите).
Затем посмотрел на меня, и его взгляд снова стал задумчиво оценивающим. И уже на французском он произнёс:
— Жду вашего решения утром, капитан.
Кивнув на прощание, я развернулся и вышел вслед за стражником. И пока массивная дверь кабинета не захлопнулась за мной с глухим стуком, я чувствовал на спине тяжелый сверлящий взгляд полковника.
Не говоря ни слова, сменившийся конвоир, настоящий гигант с рублеными чертами лица, грубо взял меня под локоть и повёл в другую сторону. Мы спустились на этаж ниже, но не в сырые катакомбы, а в более обжитое крыло. Сопровождающий остановился у одной из дверей, отодвинул железную задвижку и толкнул меня внутрь.
Камера и впрямь была «комфортнее». Здесь находилась железная койка с тонким матрасом и даже потрёпанным одеялом. В углу стояла деревянная табуретка и жестяной таз с водой, а рядом с ним притулилось ведро, закрытое деревянной крышкой. Над столом горела тусклая электрическая лампочка, такая же как в коридоре. После каменного мешка эта комната казалась почти роскошью. Да и окно, пусть и забранное решёткой, давало доступ свежему воздуху и ночному сумраку.
Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке. Я остался один, уставившись невидящим взглядом в незнакомые тусклые звезды чужого неба. Когда через несколько минут я подошел к койке и сел, то услышал, как в тишине жалобно заскрипели пружины.
Решение? Какого чёрта тут можно решать? Выбор между медленной смертью в степи и быстрой в атаке по приказу этого холодного прусского аристократа? «Война, которую можно вести с достоинством…» Хорошая ложь. Солдатская ложь, в которую мы все всегда верим, пока пуля не свистнет у виска…
Слегка открутив лампу, я погасил ее и лёг на спину, уставившись в потолок. Завтра утром мне предстояло выбрать себе судьбу. И обе вели прямиком в ад. Оставалось лишь решить, в каком из его кругов я хочу сгореть.
Сон, когда я него наконец погрузился, был абсурдным и тягучим как смола. Я снова стоял на палубе «Титаника», но вместо чёрных вод Атлантики вокруг простиралась бескрайняя степь, усеянная ржавыми обломками самолётов и танков. Полковник фон Штауффенберг в парадном мундире кайзеровского генерала дирижировал корабельным оркестром, который играл «Боже, Царя храни!», а неведомая белая рысь с синими глазами кружила в вальсе с японским офицером, чья сабля была сделана изо льда и таяла у меня на глазах, капая на палубу ледяной кровью.
Я проснулся от резкого скрежета железа. Когда сдвинули задвижку на двери. В проёме возникла вчерашняя массивная фигура тюремщика. Он молча вошёл, поставил на стол у стены металлическую миску и эмалированную кружку с куском серого ноздреватого хлеба. В миске дымилась густая похлёбка, от которой пахло мясом и луком, а из кружки тянул горьковатый бодрящий аромат кофе. На этот раз в его действиях не было тупого безразличия, ни грубости — только молчаливое исполнение приказа.
Дверь снова закрылась, но уже без грохота, послышался лишь тихий щелчок замка. Я подошёл к еде. Вытащил из миски ложку из непривычно легкого белого металла — алюминия, с отломленным кончиком. Я читал в газетах о диспутах, что нужно всю солдатскую амуницию производить из этого металла, чтобы облегчить ее вес. Похлёбка была простой, но наваристой, с кусками мяса и корнеплодов. Хлеб привычный, солдатский. Настоящая еда. Кофе обжёг губы, но разбудил сознание, проясняя мысли, обостряя чувства.
Я ел медленно, чувствуя, как тепло пищи растекается по измождённому телу, наполняя его силой, которой ещё предстояло найти применение. И понимал: это аванс. Цена, которую полковник платил за мой выбор. И молчаливое, но оттого ещё более весомое напоминание: за этими стенами меня ждёт лишь холодная похлёбка из миски Степи, которую придётся добывать самому, каждый глоток оплачивая кровью и риском для жизни.
Решение ещё не было принято окончательно. Полковник упомянул других обитателей этой степи: кланы, форты… Возможно, там есть и поселения моих соотечественников, выходцев из России, затерянные среди этого хаоса. Но, чует моё сердце, путь к ним мне не укажут. А искать их в одиночку — всё равно, что искать иголку в стоге сена, который простирается до горизонта и кишит хищниками. Иголку, которую, возможно, и вовсе не успею найти…
Я допил кофе, поставил пустую кружку на стол и снова лёг на койку, глядя в решётчатый квадрат окна, где ночь начинала медленно отступать. Скоро придёт утро. И с ним мой выбор.
Через два часа тягостных раздумий, мой усталый мозг не выдержал и меня сморил сон, что было не удивительно из-за физического и нервного перенапряжения последних часов. Несмотря на глубокий сон без всяких сновидений, я проснулся сразу, когда тишину камеры прервал резкий скрип двери. Хотя лампа не горела, от решетчатого окна поступало достаточно света, чтобы понять — утро наступило достаточно давно. Я покосился на запястье, с сожалением вспомнив, что мой дорогостоящий хронограф, полученный за одно из ранений, потерян в водах Атлантики.
В проёме, заполняя его собой, возник всё тот же тюремщик. Его глаза, маленькие и подслеповатые, бегло окинули меня, будто проверяя, на месте ли живой товар. Он пробасил короткую отрывистую фразу, ясную и без перевода, прозвучавшую как удар камня по льду:
— Komm. Der Oberst wartet.
Пришло время. Я встал, поправил на себе потрёпанную одежду. Боль в плече притупилась, но всё ещё напоминала о себе тупым нытьём. Конвоир развернулся и зашагал вперёд, не оглядываясь, в полной уверенности, что я последую за ним.
И я пошёл. По коридору, где тусклые лампы всё так же бросали на стены прыгающие тени. Мимо таких же запертых дверей, в кабинет, где решались судьбы этого обломка мира.
Ничего не изменилось. И всё изменилось. Внутри назрел выбор. И он был предрешён, как предрешено падение камня, брошенного в пропасть. Оставалось лишь озвучить его.
Конвоир остановился у знакомой дубовой двери, стукнул костяшками и, не дожидаясь ответа, толкнул её. Жестом показал мне войти, а сам остался в коридоре, прислонившись к стене, будто каменный идол. На этот раз в пути не было ни толчков, ни грубостей — лишь молчаливое исполнение приказа. И привычная очередность изменения манеры их исполнения…
Я переступил порог. Полковник фон Штауффенберг сидел за своим столом в той же позе, что и накануне. На нём был уже не китель, а тёмно-зелёный полевой мундир, на плечах погоны с зигзагами звания. Перед ним лежала карта, испещрённая непонятными значками.
Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни вопроса, ни нетерпения. Была лишь привычная ко всему готовность.
— Ну что, капитан? Вы определились?
Я выпрямил спину, по старой, почти забытой привычке стараясь придать своему измождённому телу подобие военной выправки.
— Определился, господин полковник.
В кабинете повисла пауза. Густая и звенящая.
— Вы правы, одному не выжить, — мои слова прозвучали чётко, отчеканивая каждый слог. — Прежде чем дать окончательный ответ, у меня есть пара вопросов.
Брови полковника чуть приподнялись. Но в его взгляде я не увидел раздражения, лишь деловую готовность к диалогу.
— Каких же?
— Первый, языковой барьер. Я не владею немецким. А ваши люди, по крайней мере, те, что пленили меня, не знают ни французского, ни русского. Как я смогу понимать приказы и действовать в строю?
— Разумный вопрос, — кивнул фон Штауффенберг. — Это учтено. Под моим началом есть… специализированное подразделение. Сборная рота, если хотите. Там служат выходцы из двуединой монархии: австрийцы, венгры, богемцы. Среди них есть и те, чьи языки отдалённо похожи на русский. Чехи, словаки. С ними вы сможете объясняться, а заодно и подтянете немецкий. Армейская среда — лучший учитель. Второй вопрос?
Я сделал небольшой вдох, сознавая, что следующий момент покажет, имею ли я дело с человеком чести или просто с расчетливым тюремщиком.
— Вещи, что были при мне. Моё оружие, личные предметы. Их вернут?
Полковник внимательно посмотрел на меня. Его взгляд стал пристальным, оценивающим.
— Наган и японский клинок малопригодны в современных стычках, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали нотки холодного прагматизма. — Но как память о прошлой жизни… Да, они будут возвращены. После присяги. В том числе это касается и кольта. Что же до рационов и аптечки, это будет считаться казённым имуществом. Вы получите стандартное довольствие. Ваши вещи из баула — одежда, награды, разумеется, ваши. Мы не мародёры, капитан. Мы — армия.
Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе.
— Устраивают ли вас такие условия?
В его тоне не было ни вызова, ни уговоров. Был простой вопрос, требующий простого ответа.
— Устраивают, господин полковник, — я произнес свои слова, твёрдо глядя ему в глаза. — Я готов принести присягу.
Полковник поднялся из-за стола. Его движения были выверенными, лишёнными малейшей суеты, словно каждое действие было частью давно отработанного ритуала. Он медленно подошёл к стене, где в простом деревянном обрамлении висел флаг. Не красно-золотой имперский штандарт, который я мог бы ожидать, а строгое чёрно-белое полотно с прямым угловатым крестом, напоминающим орудийный прицел. Символ был мне незнаком, чужд, но он дышал холодной безличной силой, словно вобрал в себя всю суровость этого места.
— Встаньте здесь, — его голос прозвучал тихо, но с железной интонацией, не терпящей возражений. Он указал на точку на каменном полу прямо перед столом. — Присяга здесь не имеет отношения к давно исчезнувшим тронам и нациям. Она — клятва верности этому форту. Единственному дому, что у нас остался. И тем, кто в нём живет. Это всё, что имеет значение теперь.
Он обошёл стол и встал напротив меня, выпрямившись во весь свой немалый рост. Его лицо, освещённое светом лампы, было серьёзно и непроницаемо как маска. В его позе читалась многовековая тяжесть командования.
— Повторяйте за мной.
Он начал говорить на том же чистом французском, но слова, которые он произносил, были лишены привычной ему интеллигентской утончённости. Они были тяжёлыми, как булыжник мостовой, и отточенными, как боевой клинок.
— Moi, Pierre Volkov, capitaine, en pleine conscience et de mon plein gré…
(Я, Пётр Волков, капитан, в полном сознании и по собственной воле…)
Я повторял, чувствуя, как каждое слово ложится на душу несмываемым клеймом. Это не была пустая формальность. В тишине кабинета, под взглядом этого человека из другого времени, клятва звучала как приговор самому себе.
— … jure fidélité et obéissance au Fort Siegfried, son commandant et ses lois.
(…клянусь в верности и повиновению Форту «Зигфрид», его коменданту и его законам.)
— Je fais le serment de défendre ces murs contre toute menace, extérieure ou intérieure…
(Я даю клятву защищать эти стены от любой угрозы, внешней или внутренней…)
— … de ne point épargner ma vie dans ce combat, car ici ma vie et mon devoir ne font qu'un.
(…не щадить жизни своей в этой борьбе, ибо здесь моя жизнь и мой долг суть одно.)
Фраза «ne font qu'un» — «суть одно» отозвалась во мне ледяным эхом. Это было окончательное слияние с этим местом, отречение от всякой надежды на иное будущее.
— Je renonce à mes anciens maîtres, à mes anciennes querelles…
(Я отрекаюсь от прежних властей, от прежних распрей…)
В горле встал ком. Россия… Брат… Я проглотил их, заставив себя произнести следующее:
— … et accepte que mon destin soit désormais lié à celui de cette forteresse et de ceux qui l'habitent.
(…и принимаю, что отныне моя судьба связана с судьбой этой крепости и тех, кто в ней обитает.)
— Que cette volonté soit mon armure, et ma fidélité — mon arme.
(Да будет эта воля моей бронёй, а моя верность — моим оружием.)
— Ainsi, je le jure.
(Таким образом, я клянусь.)
Когда последнее слово прозвучало, в кабинете воцарилась густая давящая тишина, нарушаемая лишь треском горящих в лампе углей. Полковник несколько секунд молча смотрел на меня. Его пронзительный взгляд будто проверял на прочность только что выкованную связь.
— Хорошо, — наконец произнёс он, и в этом слове была не удовлетворённость, а констатация свершившегося факта. — Присяга принята. Отныне вы солдат форта «Зигфрид». Ваше звание капитан сохраняется, но пока что номинально. Вам предстоит доказать свою состоятельность в новом подразделении на деле. — Он повернулся к двери. Его голос прозвучал громким, командным тоном:
— Unteroffizier!
Дверь открылась мгновенно, словно часовой не отходил от неё ни на шаг. Вошёл тот же конвоир, но теперь в его позе и выражении лица не было и намёка на прежнюю грубую безучастность. Теперь это была подчёркнутая чёткая выправка подчинённого.
— Вас отведут в распоряжение фельдфебеля Вебера. Он введет вас в курс дела.
И, перейдя на немецкий, приказал уже моему сопровождавшему:
— Bringen Sie den Hauptmann zu Feldwebel Weber.
— Jawohl, Herr Oberst! — чётко, как удар сапогами по плацу, отчеканил унтер-офицер и повернулся ко мне. — Folgen Sie mir, Herr Hauptmann.
Его тон изменился кардинально. В нём появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение к чину. Или, по крайней мере, официальное признание моего нового статуса — статуса своего соратника.
Я бросил последний взгляд на полковника. Тот уже снова склонился над картой. Его внимание было полностью поглощено стратегией вечной войны, в которую он только что вписал и мою жизнь.
Я вышел из кабинета, и дверь закрылась за мной уже с иным звуком. Не захлопнулась как дверь темницы, а затворилась ровно — как дверь в новую, пугающую и неведомую жизнь. Унтер-офицер, теперь уже мой проводник, ждал меня в коридоре, приняв строевую стойку.
— Hier entlang, Herr Hauptmann. — Он коротко указал рукой вглубь коридора, в сторону, откуда доносились приглушённые звуки жизни гарнизона.
И я пошёл за ним, оставив в прошлом одно чистилище и шагнув в другое. Но на этот раз не с пустыми руками и отчаянием в сердце, а с призрачным оружием в руках и чёткой, пусть и мрачной, целью перед собой.
Снова в строю.
Мы свернули в совершенно другую часть замка, обжитую и наполненную какофонией разнообразных звуков и запахов. Здесь обнаружился уже давно проснувшийся замок, и я с нескрываемым удивлением наблюдал за жизнью, кипевшей в его стенах. Картина казалась мне сюрреалистичной, словно сошедшей со страниц фантастического романа.
Запряжённая парой тощих кляч телега, с которой разгружали мешки, соседствовала с угрюмыми, покрытыми слоем пыли «самобеглыми экипажами», больше похожими на бронированных жуков. Воздух гудел от дисгармонии звуков: рёва моторов, надрывающихся поверх ржания лошадей, грубых окриков на немецком, скрежета металла и отдалённого лязга оружия. Пахло выхлопными газами, навозом, жжёным маслом и дымом из кузнечных горнов — запах войны, смешанный с вонью средневекового города, и куда иногда врывался запах свежеиспеченного хлеба.
Мой провожатый, не обращая внимания на этот хаос, уверенно вёл меня через внутренний двор, лавируя, словно лоцман между рифов. Мы миновали группу солдат, куривших у стены. Увидев унтер-офицера, они выпрямились, а их взгляды, любопытные, оценивающие, чуть настороженные, скользнули по моей потрёпанной одежде. Наконец мы подошли к массивному бревенчатому сооружению, пристроенному к главной стене замка. Оно явно было новой постройкой, ибо слишком уж свежие брёвна контрастировали с почерневшим от времени серым камнем. Сквозь открытую дверь доносился гул голосов, а в воздух ударил знакомый, почти уютный аромат любой казармы в мире — густая смесь кожи, машинного масла, пота и дешёвого табака.
— Die Kaserne, Herr Hauptmann, — коротко бросил унтер-офицер, пропуская меня внутрь. — SergeantWebererwartetSie im Bü rozimmer.Es ist nicht weit entfernt. (нем. Сержант Вебер ждет вас в служебной комнате. Здесь недалеко.)
Внутри казармы царил полумрак, едва разгоняемый тусклым светом электрических ламп под жестяными колпаками. Пространство представляло собой огромный зал со сводчатым потолком, где вдоль стен стояли строгие ряды двухъярусных коек. На них лежали серые, набитые соломой тюфяки, накрытые грубыми шерстяными одеялами. У стены за небольшой выгородкой виднелись стеллажи с винтовками незнакомых моделей, касками и другим снаряжением. А в центре зала сидели несколько солдат, которые шумно переговариваясь, играли в карты.
Всё это сочеталось с прокопчёнными деревянными стенами, на которых, отгороженные от дерева кусками жести, в полной готовности на случай отключения электричества, висели факелы в железных держателях.
Унтер-офицер подвёл меня к одной из дверей в глубине зала, отстучал чёткий ритм и, не дожидаясь ответа, открыл её.
— Herr Feldwebel, der neue Hauptmann ist da. (нем. Господин фельдфебель, прибыл новый капитан.)
За простым деревянным столом, заваленным кипами бумаг, сидел человек, в котором с первого взгляда угадывался становой хребет любой армии — фельдфебель. На вид он был старше полковника. Его лицо покрывала сеть глубоких морщин, а коротко стриженные волосы отливали стальной сединой. Но его плечи были широченными, а взгляд из-под нависших кустистых бровей — острым, цепким и всевидящим, будто просвечивающим насквозь.
На нём была слегка поношенная, но безупречно чистая и подогнанная полевая форма. Он поднял на меня глаза, оценивающе окинул с ног до головы, и я почувствовал себя новобранцем на плацу, ощутив на себе тяжесть этого испытующего взгляда.
— Danke, Unteroffizier. Das war's, — его голос прозвучал низко и хрипло, точно скрип несмазанной тележной оси. Унтер-офицер щёлкнул каблуками и вышел, притворив дверь.
Фельдфебель Вебер отложил перо и медленно, с некоторой старческой неповоротливостью поднялся. Он был невысок, но казался кряжистым, невероятно плотным и устойчивым, как старый, вросший в землю дуб.
— Капитан Волков? — спросил он по-русски, но с певучим, странным акцентом, в котором угадывались мягкие южнорусские гласные и отзвуки слов, больше похожих на болгарские или сербские.
Я кивнул. Он ответил коротким деловым кивком, не выражая ни радушия, ни враждебности. Только холодную профессиональную оценку нового ресурса.
— Фельдфебель Вебер. Я командую третьей сборной ротой. Наша рота — она как болгарский магазин, всякого народа хватает. И вы теперь её часть, батка.
Он вышел из-за стола и, не говоря больше ни слова, тяжелой походкой подошёл к старому облезлому железному шкафу, звеня увесистой связкой ключей. Подобрав нужный, он с щелчком открыл массивный замок и извлёк мой знакомый баул. Сверху на нём аккуратно лежали мои вещи: наган, клинок в ножнах и трофейный пистолет.
— Ваше барахло. Как приказал господин полковник. Форму и амуницию получите на складе. Потом ко мне. Скажу, что и как в нашем стане. Вопросы есть? — его тон был сухим и деловым, без лишних слов. Никаких церемоний.
Я взял свой баул и оружие. Вид этих предметов в руках был странно успокаивающим. Словно были последней зримой нитью, связывающей меня с прошлой жизнью. Но теперь предстояло обзавестись новыми нитями, что привяжут к этому суровому настоящему.
— Нет, господин фельдфебель, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал также твёрдо и просто. Вопросы, конечно, клубились в голове, но сейчас они могли бы прозвучать как слабость.
— Ага, ну-ну, — хмыкнул Вебер и, выглянув за дверь, громко крикнул что-то на немецком.
Вскоре в дверь канцелярии робко просунулась рыжая веснушчатая физиономия парня лет двадцати.
— Уверяю тебе Пэтэра, — произнес фельдфебель, ткнув большим пальцем в мою сторону. И снова перешел на русский:
— Ты, Янек, веди его на вещевой склад. Пусть ему там всё подобающее выдадут. И койку в нашем бараке определи. Понял?
— Так точно, господин фельдфебель! — бойко ответил Янек, вытягиваясь по струнке. Его взгляд скользнул по мне с нескрываемым любопытством, но без тени враждебности.
— Ну, идите, — буркнул Вебер, уже возвращаясь к своим бумагам. — Чтобы через час я тебя уже в чём положено видел. Рыжий тут, считай, один из немногих, кто по-русски говорить может. Так что держись его, покуда язык не подучишь.
Янек кивком показал мне следовать за ним. Мы вышли из канцелярии обратно в шумный и пахнущий казарменной жизнью зал.
— Пойдём, новичок, — сказал он по-русски с сильным, но вполне понятным акцентом, когда мы отошли подальше от двери. — Склад тут рядом. Наш фельдфебель строгий, но справедливый. С ним служить можно. А меня Янек зовут. Ян Шнаер. Я из-под Могилева.
— Петр, — ответил я, протянув руку для рукопожатия.
На сословность я и раньше не обращал внимания. Инстинкт во мне сейчас говорил, что в новом мире на первое место выйдут другие качества. Подойдя к одной из двухъярусных коек, стоявших в углу зала, Ян широко ухмыльнулся и ткнул пальцем в её сторону.
— Вот эта свободна. Хозяин её… ну, не вернулся с вылазки. — На его лице на мгновение мелькнула тень, но тут же исчезла, скрытая привычной к суровой реальности улыбкой. — Так что выбирай, Петр, верх или низ? И рундук под койкой твой. Замок, правда, барахлит, но ты его смажь, и хорошо будет.
— Пожалуй, нижнюю койку выберу, — с опаской я посмотрел на верхний ярус. — Не с моей раненой рукой по верхам лазить.
— Сильно ранен? — в голосе Янека зазвучало неподдельное участие. — Ничего, у нашего костоправа Адольфа всё заживет. Он тут всех латает. Ну, размещайся пока, а потом на склад двинем. Вебер хоть и наш славянский, но панибратства не любит.
Я сбросил баул на одеяло и опустил револьвер с пистолетом в карманы пальто. Ножны с клинком вновь прицепил к поясу. С ним я чувствовал себя спокойней, хотя, скорей всего, он был сейчас лишним. Предстояло привыкнуть к новой жизни, новым людям и новым правилам. И первый шаг был сделан.
Когда вышли из казармы, мы не стали возвращаться во двор, а обошли массивное здание кругом. С другого торца, вплотную примыкая к казарменной стене, стояло длинное низкое строение, больше похожее на сарай или арсенал. Его стены, сложенные из грубого неотёсанного камня, говорили о том, что это одна из старейших построек в замке. Мой провожатый уверенно потянул тяжёлую дверь, обитую рыжим от ржавчины железом.
— А вот и наша сокровищница, — Ян ухмыльнулся, видя мой изучающий взгляд. — С виду мышиная нора, а внутри — альманах всего, что только может понадобиться служивому.
Воздух у входа был насыщен странной смесью запахов: сладковатый дух старого дерева, едкая пыль веков, резкий аромат оружейной смазки и едва уловимый, но стойкий запах прелой плесени.
Внутри было просторно. Сводчатый потолок терялся в тенях, которые слабо разгонялись парой электрических ламп. Стеллажи из грубых досок, тянувшиеся до самого конца зала, ломились от самого невероятного содержимого. Здесь в причудливом соседстве покоились кирасы, напоминавшие доспехи ландскнехтов, и стальные каски. Ящики с патронами разных калибров лежали рядом с бочонками пороха. Аккуратно сложенные шинели образца кайзеровской армии висели на одних вешалках с кожаными куртками и мешковатыми мундирами незнакомого покроя.
Из-за груды ящиков в глубине склада, откуда доносилось лёгкое позвякивание, появилась фигура. Это был низкорослый сутулый человек в промасленной холщовой робе, с лицом, напоминающим сморщенное осеннее яблоко. На его носу красовалось пенсне с одним стеклом, а в жилистых, испачканных машинным маслом руках он бережно держал какой-то сложный часовой механизм, который не выпускал даже сейчас.
— Merde… Опять срывают с работы, — прошипел он себе под нос на чистейшим французском с парижским прононсом. Потом поднял на нас глаза, один из которых был увеличен стеклом пенсне, и уже по-немецки добавил:
— Was willst du schon wieder, du polnischer Sack? Und wer ist das? (Что ты опять хочешь, польский мешок?)
— Nicht polnisch, nicht polnisch, verwechsel das nicht! — невозмутимо парировал Ян, явно привыкший к такой «ласке». — Das ist der Neue. Ein Soldat. Auf Befehl von Feldwebel Weber — vollständige Ausrüstung und Montur. Dringend. (Это новый солдат. По приказу фельдфебеля Вебера нужно полное вооружение и обмундирование. Срочно.)
Из этой перепалки я понял только несколько слов: старик говорит что-то про Польшу, а Янек возражает, упоминая Вебера. Всё же нужно поскорее выучить язык, на котором придется общаться. Возможно, и до гробовой доски…
— Доброе утро, господин интендант, — вежливо вмешался я на его родном языке, стараясь смягчить ситуацию.
Лицо старика мгновенно преобразилось. Сморщенное яблоко расправилось в подобие улыбки, а глаза блеснули с неподдельным интересом.
— О, ляля! Нечасто тут услышишь речь культурного человека! — оживился он, сразу переходя на беглый французский. — Из какой эпохи и откуда вас занесло в нашу скромную обитель?
Не дожидаясь моего ответа, он ловко, несмотря на сутулость, юркнул вглубь стеллажей. Через несколько мгновений вернулся, нагруженный оливково-зелёной тканью. С лёгким стуком на стол легли гимнастёрка грубого сукна, штаны того же цвета, кожаный ремень с массивной пряжкой и рулон портянок.
— Вот так! Начинаем с основ! — протарахтел он, смерив меня взглядом опытного портного. — Примеряй, пока я сапоги подберу. С твоим-то ростом придётся покопаться в запасах для великанов.
— А пока рассказывай! Я весь во внимании. Меня, кстати, Шарль зовут. Шарль Леблан. И в этот богом забытый уголок вселенной я попал из вполне себе реального Парижа в год от Рождества Христова тысяча девятьсот сорок второго.
— Пётр Волков, — представился я, начиная расстёгивать своё походное пальто. — Попал я сюда из северной Атлантики, из 1912 года. Ну, а родом я из Российской Империи.
— Хе-хе! Так мы с тобой в некотором роде ровесники! — Шарль рассыпался короткими сухими смешками, похожими на треск сучьев, пока его проворные руки перебирали груду сапог в поисках пары мне по ноге. — Я-то из сорок второго, ты из двенадцатого… тридцать лет и родились, может быть, в один год! А ну-ка прикинь…
Он с силой выдернул из кучи пару грубых, но добротных сапог и с видом заправского аукциониста поднес их к свету.
— Вот попробуй. Не ношеные, как раз на узкую ногу, должно тебе подойти. А теперь рубаху снимай, будем гимнастёрку примерять.
Я не без труда, чтобы не потревожить раненое плечо, снял свою заношенную рубаху. Прохладный сыроватый воздух склада неприятно коснулся кожи.
— О-ля-ля, — присвистнул Шарль, разглядывая мой бинт. — Здесь любая хворь быстро проходит. Видал я тут такие раны… — Он покачал головой и накинул на меня грубую, пахнущую кожей и дегтем гимнастёрку. — Держи. Не робей.
Сукно было жёстким и колючим, но сидела гимнастёрка на удивление хорошо, разве что в плечах была чуть широка.
— Теперь штаны. Потом сапоги надевай.
— Ну вот, почти впору! — самодовольно осклабился Шарль. — Сейчас ремень… — Он ловко обхватил меня ремнем с тяжелой медной пряжкой, на которой была вычеканена корона в обрамлении трех слов: «GOTT MIN UNS». — Так… Подтянуть… Готово!
— Хех, С нами бог! — иронично ткнул пальцем в пряжку интендант
Облачившись в новую форму, я поймал своё отражение в полированной поверхности шикарного зеркала, висевшего на стене и больше подходившего для будуара какой-нибудь красотки. Передо мной стоял незнакомый солдат в чужом мундире. От этого зрелища по коже пробежали мурашки.
— Ну что, Петр? Узнаёшь? — с насмешкой, но без злобы спросил Ян, наблюдавший за всей процедурой.
— Теперь ты свой, — буркнул Шарль, одобрительно кивая. — Не щеголь, конечно, но для начала сойдет. Запасную форму подберу чуть позже, зайди на днях. А теперь амуниция.
Следующие полчаса прошли в своеобразном ритуале посвящения. Шарль, бормоча что-то себе под нос на смеси французского и немецкого, выдал мне стальную каску с гребнем, похожую на те, что я видел на солдатах во дворе, противогаз в квадратной бакелитовой коробке, которую пришлось перекинуть через плечо, котелок, флягу и прочие солдатские мелочи. Каждый предмет он сопровождал коротким комментарием: — Это от англичан, хорошая вещь, а это немецкий, тяжёлый, но прочный…
Наконец он подошёл к стеллажу с оружием. Его пальцы скользнули по прикладам и стволам с нежностью знатока.
— А вот это твой новый лучший друг, — он снял со стены короткую, с лёгким изгибом магазина, черную винтовку, по виду практически точно такую же, как и у пленивших меня солдат. — Sturmgewehr 90. Штурмовая винтовка. Надёжная, как швейцарские часы. Патроны 5,56 мм. Снаряжай, чисти, молись на неё, и она тебя не подведёт.
Он протянул мне оружие. Оно было тяжёлым, холодным и незнакомым в руках. После мосинки, с которой за время службы я прекрасно освоился.
Я взял винтовку, ощущая её сбалансированный вес. Это был уже символ того, что я теперь часть этого механизма, этой вечной войны.
— Спасибо, господин Леблан, — сказал я, проверяя затвор.
— Ах, оставь эти церемонии, — махнул рукой Шарль. — Здесь все просто, Шарль или «старик». Иди, устраивайся. Если что, я всегда тут, среди своих сокровищ. — Он выложил на стол десяток магазинов и черный короб с надписью 450 ROUND и MEAD.
— Месье Шарль, а не найдется ли у вас случайно патронов для нагана и кольта? — спросив, я выложил на стол свои пистолеты.
Интендант хмыкнул и тихо хохотнул:
— Для револьвера, пожалуй, и не найдется, а вот для пистолета одна коробочка на полсотни патронов у старого Шарля найдется, — сказав это, интендант отлучился на минуту и вернулся с красной пачкой, на которой красовалась надпись «45 APC».
Поблагодарив, я расписался в массивном журнале, куда старый француз скрупулёзно записал всё выданное мне.
Ян тронул меня за локоть.
— Пойдём, Пётр. Позже расскажу и покажу, как разбирать. Да и на стрельбище сходим. Осталось только научиться ругаться на «хохдойче».
Вернувшись в канцелярию к Веберу, я, уже облачённый в новую форму, постарался вытянуться по стойке «смирно», как полагалось при докладе начальству. Свежее сукно шинели заскрипело на плечах.
Фельдфебель поднял на меня испытующий взгляд из-под кустистых бровей. Его глаза медленно скользнули от моих новых сапог до каски, притороченной к поясной портупее. На его иссечённом морщинами лице не дрогнул ни один мускул, но в уголках губ запряталась едва уловимая усмешка.
— Ну вот. Теперь хоть на человека похож, — произнёс он скрипучим голосом, и в его интонации прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Хотя баня и бритьё тебе тоже не помешают. Сейчас похож на оборванца, которого из стога сена достали.
Он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал более обыденным, деловым.
— Ладно. На сегодня свободен. Всё равно нашей у роты сегодня выходной. Приводи себя в порядок, обживайся. Койку тебе рыжий твой показал?
Я кивнул, а он ткнул пальцем в мою сторону.
— Ну а с завтрашнего дня начнётся твоя настоящая служба. Отдохни, пока есть возможность.
В его словах не было угрозы, лишь простая констатация факта. Хотя «настоящая служба» здесь, в этом мире… Это прозвучало куда мрачнее, чем где бы то ещё.
— Так точно, господин фельдфебель, — чётко ответил я.
— Иди, — кивнул он и снова уткнулся в свои бумаги.
Я вышел из канцелярии, закрыв дверь за собой с тихим щелчком. Шум казармы обрушился на меня вновь. Но теперь он воспринимался иначе. Я был не посторонним, не пленным, а частью этого организма. Пусть пока самой новой и несведущей, но частью.
Ян поджидал меня у двери, с любопытством разглядывая мою новую экипировку.
— Ну что, принял? — спросил он.
— Принял, — ответил я, снимая с плеча автомат и ощущая, как ноют мышцы, не привыкшие к его весу. — Сказал, свободен до завтра. Но надо бы баню посетить и цирюльника.
— Отлично! — лицо Яна расплылась в улыбке. — Значит, успеем и в баню сходить. И я тебе покажу, где у нас поесть можно нормально, а не эту баланду, что в столовой варят. Пойдём, Пётр, обживаться.
Первый день.
Мы вернулись в казарму к выделенной мне койке, где я сложил в рундук свои немногочисленные пожитки из прошлой жизни. Когда же сдал новую винтовку в ротную оружейную комнату под учётную запись, я с облегчением вздохнул. Проделав знакомые действия из своей прошлой жизни, я будто окончательно отметился в новой. Да и без лишнего груза почувствовал себя заметно свободнее. Ян тем временем уже ждал меня у выхода, энергично жестикулируя:
— Ну что, Петр? Выдвигаемся? Баня — это святое. Там вся усталость как рукой снимет.
Я почувствовал, что его жизнерадостное и улыбчивое лицо заставило и меня улыбнуться в ответ. Кивнув, я последовал за ним по лабиринту замковых переходов. Мы спустились на уровень ниже, в подвальную часть, где воздух стал влажным и плотным, а из-за тяжелой, обитой железом двери доносился глухой шум воды и приглушенные голоса.
Открыв дверь, мы попали в предбанник, заставленный грубыми деревянными скамьями. Воздух здесь был густым и обжигающе-теплым, насыщенным запахом влажного дерева, берёзовых веников и дегтярного мыла. Ян, скидывая сапоги, пояснил:
— Баня у нас общая, по расписанию. Сегодня, конечно, не наша очередь. Но и ситуация у тебя особая.
Только когда разделся, как плечо напомнило мне о ране. Осторожно приподняв повязку, я с удивлением обнаружил поджившую корочку. Будто не пара дней прошла, а Тут я вспомнил слова полковника о ненормальном заживлении ран в этом мире. Пожав плечами, я решил, что недолгое пребывание в бане не помешает, и вошел в парилку. Помещение было низким, с каменным полом и полками из тёмного, потрескавшегося от жара дерева. В углу находился открытый железный ящик, нагруженный разогретыми камнями без всякой топки, но жар от них шёл неимоверный. Я увидел, как к горке булыжников подсел на корточки парень и брызнул из ковша воды. Шипящий пар с густым ароматом хвои мгновенно окутал тело, заставив кожу покрыться мурашками.
Я устроился на нижней полке, прислонившись спиной к горячей стене. Горячий влажный воздух обжигал лёгкие, но вместе с тем смывал с мышц остатки напряжения и грязь прошлых дней. Закрыв глаза, я на несколько минут полностью отдался этому почти забытому ощущению чистоты и покоя, пытаясь выкинуть из головы все мысли о завтрашнем дне, о форте, о войне.
После парилки мы окунулись в ледяную купель — выдолбленную в камне огромную бочку с водой, от которой перехватывало дух. Я же окунулся в нее осторожно, лишь до плеча, решив поберечь рану. Но и так контраст температур взбодрил, вернув к реальности. Пока мы вытирались грубым полотенцем, Ян, указывая на мой бинт, проронил:
— Рану после бани надо будет перевязать по-новому. Я сведу тебя к нашему костоправу Адольфу. Он тебе мазь какую-нибудь волшебную даст.
Когда мы вышли из бани, я ощутил себя почти новым человеком. Кожа, промытая до скрипа, дышала, а мышцы, распаренные и расслабленные, приятно ныли. Даже тяжесть в плече от раны стала как будто меньше, приглушённая теплом и чистотой.
Ян, сладко потянувшись, широко ухмыльнулся.
— Как тебе наша банька? Куда дальше, — затараторил он, не дожидаясь ответа и закидывая новыми, — к брадобрею щёки подравнять или сразу к лекарю, чтобы на твою царапину взглянул?
— Банька отменная, но уж больно дюже странная, ни топки, ни дымохода, — протянул я, думая, куда направиться. — Пожалуй, к лекарю. Сначала дело, потом уже красота.
— Хех, топка там электричеством греется. Иначе дров не напасёшься. А по поводу лекаря — правильно, — одобрительно хлопнул меня Ян по здоровому плечу. — Наш Адольф хоть и ворчун, но руки у него золотые. И снадобья у него такие, что кость срастит за ночь. Пойдём, он свою лазаретку в старой капелле устроил. Это недалеко.
Хоть я совсем не религиозен, но упоминание, что в церкви, пускай и лютеранской, организовали госпиталь, немного меня покоробило.
— А прихожане против не были?
— Все, кто сюда попадают, считай, по краю прошли. И веры в заповеди, считай, и нет, — ответив, Ян хмыкнул и указал куда-то вверх.
— Вон там, на самом верху, у нас дозор. Высматривают не столько ворогов, а сколько световые колонны.
По всей видимости, так тут называют те вспышки, в которых в этот мир проваливаются «счастливчики». Я помню, сам оказался свидетелем такой вспышки, когда танк вместе с самолетом забросило в этот мир. Впрочем, зачем их высматривать. Тоже такой себе секрет Полишинеля. Каждая такая вспышка — это возможное пополнение запасов и новые люди. А по поводу отсутствия веры я бы поспорил.
Мы направились по каменным коридорам, которые здесь, в глубине замка, были уже не такими оживлёнными. Воздух постепенно менялся: запах дыма и пота сменялся слабым, но устойчивым ароматом трав, дёгтя и чего-то химического с медицинским. Вскоре мы подошли к арочному проёму, где когда-то, видимо, была дверь в часовню. Теперь её заменяла тяжелая занавесь из грубого брезента.
Ян отодвинул её, пропуская меня вперёд.
— Herr Doktor! Guten Morgen, Adolf! — крикнул он в полумрак помещения.
Здание бывшей капеллы было высоким и просторным. Стены всё ещё хранили следы фресок, но теперь они были заставлены стеллажами до самого потолка. На них в причудливом беспорядке стояли склянки с травами, бутыли с мутными жидкостями, рулоны бинтов и даже несколько коробок с красными крестами, явно из разных эпох. На стенах висели красочные плакаты с изображением человека в полный рост с одними мышцами или состоящего из сетки переплетенных сосудов и нервов с латинскими обозначениями. Воздух был густым и сложным — пахло сушёной мятой, спиртом, йодом и чем-то приторно-сладким.
Из-за большого деревянного стола, заваленного инструментами, похожими на орудия пыток, поднялась невысокая сухощавая фигура. Человек был в потёртом, но чистом белом халате поверх военной формы.
— Was ist jetzt schon wieder? — буркнул он, но в его взгляде я не увидел раздражения, лишь профессиональную собранность. Увидев мою перевязанную руку, он кивком показал на табуретку рядом со столом. — Setz dich. Mal sehen.
Стоящий рядом Ян перевел слова эскулапа:
— Ну что, опять? Садись. Посмотрим.
Я сел. В находящимся недалеко рукомойнике Адольф быстро помыл руки с мылом. Затем взял пинцет и подергал им бинт, а пальцами пощупал кожу вокруг. Его пальцы были удивительно нежными для такого сурового на вид человека. Как и я в своё время, он тупоносыми ножницами срезал бинт и залил прилипшую повязку прозрачной жидкостью из мягкой белой бутылки. Эта жидкость даже немного зашипела и будто обдала теплом мою рану.
Зацепив ткань пинцетом, эскулап снял ее с раны, обнажив уже хорошо поджившие края.
Готовый к болезненным ощущениям, я неожиданно ощутил лишь терпимую боль. Зато вспомнил фразу на латинском языке, который должен быть ему знаком:
— Вверяю себя в твою заботу.
— К-х-км! — вырвался удивлённый возглас у Адольфа, и он внимательнее взглянул на меня поверх очков.
— Чисто. Гноя нет. Чем до этого обрабатывал? — обратился он уже на языке Цицерона с немного непривычным акцентом.
— Спирт и серный порошок, — ответил я, стараясь подобрать правильные термины. — Из аптечки… Другого времени.
Адольф кивнул, его лицо выразило одобрение.
— Хорошо. Опрятно работал, — похвалил он. Повернувшись к полкам, заставленным склянками, выбрал одну с густой зеленоватой мазью. — Эта мазь затянет рану быстрее.
Он ловко нанёс мазь на рану. Она оказалась прохладной и сразу же смягчила остатки жжения. Пока он накладывал свежую чистую повязку, я осмелился спросить:
— Полковник мне говорил, что «бессмертие» и так позволит быстрей заживить рану.
Адольф хрипло рассмеялся. Коротко и без веселья.
— Да, молодой мой друг. Это, наверное, единственное хорошее, что даровал нам этот новый мир. — Он туго затянул бинт. — Но если помочь лекарствами телу израненному, то исцеление наступит быстрее.
Закончив перевязку, он отступил на шаг и снова посмотрел на меня оценивающе. Но теперь во взгляде сквозило нечто вроде уважения к грамотному пациенту.
— Завтра будешь как новенький. Через два дня снимай повязку.
Когда мы вышли, Ян, наблюдавший за всей сценой с нескрываемым интересом, тронул меня за локоть.
— Ну что, всё? На каковском это вы с ним говорили?
— Это латынь, — с удивлением я взглянул на своего Вергилия. Не узнать латынь… — Язык врачей, юристов и… в общем, образованных людей.
— А сам ты где так по-немецки говорить научился? — спросил я, зная, что тут он всего чуть больше двух месяцев.
Ян прямо на глазах помрачнел, словно невинный вопрос задел за живое, коснувшись чёрной, не зажившей страницы в летописи его жизни.
— Если мой вопрос неуместен, можешь не отвечать, конечно, — поспешно решил пойти я на попятное.
Он вздохнул и резко мотнул рыжей головой, перед ответом:
— Секрета нет. Отец мой немцем был. Вот так и выучил. С пелёнок батя говорил, мать понимала. А тут он ещё и пригодился.
Он хлопнул меня по плечу, уже возвращаясь к своей привычной роли весёлого проводника.
— Ну, ладно, хватит о грустном. Пойдём к цирюльнику, а то фельдфебель Вебер не любит, когда ходят щетинистые, как бродяги.
Сделал отметку в памяти, что моего нового знакомца пока лучше про прошлое не спрашивать, раз ему так это неприятно.
В очередном закутке замка, в небольшой нише с хорошим естественным светом от узкого бойничного окна, располагалась «обитель» здешнего цирюльника. Помещение было крошечным, но поразительно чистым. На грубо сколоченном столике аккуратно лежали инструменты: несколько опасных бритв, помазок, ножницы и какая-то странная продолговатая штуковина, соединённая со стеной витым проводом. Металлическое навершие этой штуки очень походило на ручную машинку для стрижки, которую я не раз видел в парикмахерских. Похоже, она и есть, только приводимая в движение электричеством, а не силой рук. В воздухе витал терпкий запах одеколона и мыла.
Хозяин, низкорослый крепкий мужчина с седыми закрученными усами и хмурым лицом, оказался турком, судя по красной феске. Кивком поприветствовав и смерив меня взглядом, он указал на табурет, возле которого валялись клочки волос.
— Setz dich, — сказал он, указывая на табурет перед единственным зеркалом, висевшим на стене.
Я сел. Цирюльник первым делом накинул на меня чистое, хоть и поношенное полотно. Затем он взял в руки машинку. Она ожила, с тихим монотонным шелестом вибрируя у него в пальцах. Ловкими, точными движениями он быстро подравнял мои волосы.
Затем взбил в чашке густую пену из куска мыла и нанёс мне на щёки и шею. Пена пахла чем-то хвойным и свежим. Потом взял в руки длинную отточенную бритву, лязгнул ею о ремень, висевший на гвозде, и с лёгкостью виртуоза принялся сбривать щетину. Лезвие скользило по коже с лёгким шипящим звуком, не оставляя ни единой царапины.
Интересно, из какого года он сюда попал? Может, он ровесник крымской войны? Мысли о том, что этот человек мог воевать против русских в турецкую войну, а теперь бреет меня в затерянной крепости между мирами, вызывали лёгкое беспокойство.
Что-то буркнув по турецки, брадобрей смахнул последние волоски с моего лица влажной тряпицей.
— Спасибо, — сказал я, вставая.
— Ян перевел мои слова:
— Danke, Herr Ahmed.
Цирюльник лишь махнул рукой.
Ян, разглядев меня со всех сторон, с воодушевлением воскликнул:
— Ну вот! Теперь совсем славный молодец! Прямо хоть к полковнику на смотр становись. Сейчас давай в столовую, а то желудок к горлу подступает, тем более как раз обед в разгаре.
Следующей остановкой нашего «турне» стала замковая столовая — огромный шумный зал с длинными деревянными столами, где царила атмосфера, знакомая любой армии мира. Воздух был густым от запаха еды, табачного дыма и гула десятков голосов, говорящих на разных языках. Мы получили по миске густой мясной похлёбки с чёрным хлебом и нашли свободное место за столом, где сидело несколько солдат. Их разговор — смесь немецких и славянских наречий, был мне непонятен, но по тону чувствовалось обычное солдатское братство.
Обед прошёл прошёл быстро и почти молча. Я был слишком поглощён мыслями, переваривая не столько пищу, сколько события этого дня, что успел мне принести, едва перевалив за полдень.
После трапезы мы вернулись в шумную, пропахшую потом и кожей казарму. Послеполуденная лень уже начала разбирать некоторых солдат, растянувшихся на койках.
Я зашел к фельдфебелю Веберу и доложился, что его приказания исполнены.
Он окинул меня одобрительным взглядом и выложил на стол кожаный мешочек, звякнувший о стол.
— Тут твое жалование за полмесяца авансом, — и, похоже, предвидя мой вопрос, куда их здесь тратить, продолжил:
— В кабак сходить, гулящей девке заплатить, иль на купить что-нибудь в лавке крепостной.
— Спасибо, господин Вебер, — по-немецки ответил я, уже успев разузнать, как произносятся эти нехитрые слова.
— Свободны, — махнув рукой, фельдфебель вновь склонился над бумагами.
Ян, ожидавший меня за дверью, казалось, был заряжен неиссякаемой энергией. Он уверенно повёл меня в угол, где располагалась «оружейная комната». По сути, несколько стеллажей и верстак с тисками, закреплённый у стены.
— Ну что, Петр, начнём с азов твоего нового лучшего друга, — сказал он и снял со стеллажа мою штурмовую винтовку. После чего, убедившись, что я наблюдаю, с привычной лёгкостью извлёк магазин, передёрнул затвор, чтобы убедиться в отсутствии патрона в патроннике, и с щелчком на корпусе передвинул какой-то переключатель. Все его движения были отточены до автоматизма. — Это Sturmgewehr 90, или просто Эстигиви 90. Штуковина умная, но любит, чтобы с ней обращались с уважением.
Он положил винтовку на верстак.
— Первое правило — это чистота. Пыль здесь вездесуща, а песок в механизме — это верная смерть в самый неподходящий момент. Чистим после каждого выхода. А сейчас я покажу тебе, как она разбирается.
Ян принялся методично, не торопясь, разбирать оружие, называя каждую деталь сначала по-русски, а потом пытаясь подобрать немецкий аналог.
— Затворная рама… возвратная пружина… газовый поршень… — Его пальцы, несмотря на грубоватость, были удивительно ловкими. — Видишь? Конструкция проще, чем у твоей старой «мосинки». Меньше деталей — надёжнее. Но и внимания требует больше.
Я наблюдал, стараясь запомнить каждое движение. Мой опыт с трёхлинейной оказывался бесполезным. Это было как сравнивать вёсельную лодку с пароходом. Ян вручил мне одну из разобранных частей.
— Держи. Почувствуй вес. Материал — не сталь, а какой-то сплав. Лёгкий, но зато прочный. — Он помолчал, глядя, как я осторожно поворачиваю деталь в руках. — Странно, да? В твоё время о таком могли только в романах Жюля Верна прочитать. А для меня это было обычным делом. Пока не оказался здесь.
В его голосе снова прозвучала та же нота отчуждённости, что и во время рассказа про родителей. Эта винтовка была для него таким же обломком исчезнувшего мира, как для меня мой наган.
Мы провели за разборкой и сборкой больше часа. Сначала у меня ничего не получалось: пальцы не слушались, пружины выскальзывали. Но Ян терпеливо поправлял, показывал снова. Постепенно я начал улавливать логику устройства. Это была не просто механическая рутина: это был ритуал познания, единственный способ обрести хоть какую-то власть над тем орудием, от которого теперь зависела моя жизнь.
— Неплохо для первого раза, — наконец буркнул Ян, когда я с некоторым усилием, но всё же вставил на место последнюю деталь и щёлкнул затворной задержкой. — Завтра на стрельбище попробуем пострелять. Она, — он кивнул на винтовку, — тебе сама расскажет о себе лучше любого инструктора. Отдача у неё мягкая, но прицел… С прицелом придётся разбираться.
Пока мы возились с винтовкой, Ян, отвечая на мои вопросы, рассказал о Маяке, возвышающемся в двадцати верстах от «Зигфрида». Идеальное место для высматривания новых несчастных, что провалились сюда. Но, увы, нормального подъёма наверх у него не было, а все попытки скалолазов забраться по внешней стене непременно заканчивалось неудачей.
Рассказал, где в замке расположены лавка, где можно потратить жалование — от патронов до часов из будущего и мыла из прошлого. И как найти кабак, совмещённый с публичным домом, где при желании можно за день просадить все жалование.
К вечеру, когда в казарме зажгли тусклые лампы, я сидел на своей койке и снова разбирал и собирал винтовку, уже без подсказок. Действия ещё не стали мышечной памятью, но уже не были хаотичными. Шершавый материал приклада, холодный металл ствольной коробки, эти ощущения постепенно становились привычными.
Из-за двери канцелярии появился фельдфебель Вебер. Он окинул казарму своим всевидящим взглядом, который на мгновение задержался на мне, и коротко кивнул. Словно удовлетворённо отмечая про себя, что с новым ресурсом все в порядке. Не говоря ни слова, он скрылся за дверью.
— Видишь? — тихо сказал Ян, растягиваясь на верхней койке. — Старик заметил. Он ценит, когда не зря кормят. Выспись хорошенько, капитан. Завтра, я чувствую, начнётся самое интересное.
И, вторя его словам, раздался звук, будто десяток горнов затрубили сразу.
За воротами Зигфрида.
Ян сразу оживился и спрыгнул с койки. Достав сапоги, он принялся обуваться.
— О, кажется, интересное начинается, — бросил он, наматывая портянку. — Дозорные пробили тревогу. Заметили белый столб и немалый. Так что учебные стрельбы отменяются. Это сигнал общего сбора. Выходим.
Его движения стали резкими, точными и лишёнными всякой суеты. В глазах я прочитал не страх, а холодную настороженную сосредоточенность и предвкушение чего-то, что ли. В общем, из недавнего веселого соратника он превратился в волка, учуявшего добычу или опасность.
В казарме всё изменилось в одно мгновение. Ленивая послеобеденная истома была сметена вихрем деятельности. Солдаты, ещё минуту назад дремавшие или чинившие амуницию, теперь срывались с коек точно по команде невидимого офицера. Воздух наполнился лязгом затворов, звонкими щелчками магазинов, грубыми окликами и тяжёлым дыханием. Никакой паники, только отлажено заработавший механизм, приводимый в движение одним-единственным сигналом.
Я застыл на пару секунд, всё ещё сжимая в руках разобранный затвор своей винтовки. Мой разум, только начавший привыкать к причудливому, но размеренному ритму жизни форта, с трудом переключался.
— Петр, шевелись! — рявкнул Ян, на ходу натягивая разгрузочный жилет. — Собирай свой «конструктор» и получай боекомплект! Через пять минут построение на плацу!
Я встрепенулся. Пальцы, только что учившиеся нежному танцу с механизмами, теперь стали непослушными. Я попытался вставить затворную раму назад, но она зацепилась за направляющие. Проклятие! Глубокий вдох. Я заставил себя успокоиться, вспомнил движения Яна — плавные, уверенные. Щелчок. Всё встало на свои места.
Собрав винтовку, я бросился к оружейной комнате, где уже выстроилась очередь. Солдаты молча, с каменными лицами получали от армейского писаря пачки патронов, гранаты. Атмосфера была густой, почти осязаемой — смесь адреналина, решимости и того самого страха, в котором не признаются, но который витает в воздухе, как запах грозы.
Мне всунули в руки десять полупрозрачных магазинов и две «бомбочки». Это были странные обтекаемые предметы, мало похожие на те кустарные «банки» с динамитом и бикфордовым шнуром, что мы швыряли под Мукденом. Компактные гранаты ощущались в ладони холодным и смертоносным грузом. По примеру соратников один магазин я вставил в винтовку, четыре магазина с гранатами пристроил в разгрузке, а оставшиеся магазины засунул в вещмешок. С непривычки закончил все последним, но все же справился, когда мы находились уже у самого выхода из казармы.
Когда мы высыпали на внутренний плац, уже сгущались сумерки. Где-то левее от нас уже строилось еще два взвода нашей роты. Но небо на горизонте пылало неестественным зловеще-багровым заревом, словно там, за краем Степи, полыхал чудовищный неукротимый пожар. В этом адовом свете и строилась наша рота. Фельдфебель Вебер, неподвижный и грозный, как скала, обходил строй. Его острый всевидящий взгляд выискивал малейшую слабину, малейший признак неуверенности, будто выстругивал из людей идеальный смертоносный инструмент.
— Слушай все! — голос фельдфебеля Вебера, грубый и режущий, как напильник, пронзил вечерний воздух, не оставляя места для сомнений или вопросов. Ставший сзади Янек, слегка наклонился, и тут же начал переводить его слова, шепча мне прямо в ухо:
— Цель — крупный белый столб. Пятнадцать вёрст на юг. За ворота! Бегом! Грузимся в грузовики! Запомните — это не прогулка. Судя по отсвету, провалилось что-то крупное. Проверьте оружие!
В строю стояла мёртвая, гнетущая тишина, которую нарушало лишь прерывистое дыхание. Вопросов не было. Не потому, что их не возникало, а потому, что каждый из этих людей, прошедших чистилище Степи, знал — все ответы мы получим очень скоро, и расплачиваться за них придётся кровью.
Когда я стоял в шеренге, то чувствовал, как плечо соседа слева и спина Яна справа образуют жёсткий живой каркас строя. Ян мельком глянул на меня, и в его взгляде я прочитал нечто вроде ободрения — мол, держись, новичок! Самое страшное всегда ждёт впереди, за чертой.
— Рота, смирно! — рявкнул Вебер, и строй замер, вытянувшись в струну. — Равнение направо! Шагом… МАРШ!
Колонна рванула с места, тяжёлый мерный топот сапог застучал по брусчатке плаца, отдаваясь в висках единым пульсом. Массивные ворота форта с глухим многотонным скрежетом начали медленно раскрываться, обнажая безликую тёмную пустоту Степи. Оттуда, из чрева этого чужого мира, на нас пахнуло ветром. Холодным, сухим, несущим запах пыли, праха и чего-то неуловимо гниющего. И сквозь этот ветер уже пробивался настойчивый нарастающий гул работающих двигателей.
Выбежав за ворота, я на миг застыл, пораженный зрелищем. То, что Ян назвал «грузовиком», оказалось чудовищным железным созданием, по сравнению с которым любой автомобиль моего времени показался бы игрушкой. Три исполинских многоколесных монстра, больше похожих на скрещенные с товарными вагонами локомобили, стояли, низко урча. Их мощные бока лоснились в отсветах багрового неба. От них исходил сдержанный рокот и едкий запах солярного масла.
Первые два взвода уже проворно, с отлаженными движениями ветеранов загружались в темные чрева кузовов. Наш, под недремлющим оком фельдфебеля Вебера ринулся к одному из них. Ян толкнул меня в спину:
— Не зевай, Петр!
Мы забрались в кузов. Внутри было тесно, темно и пахло горючим, пылью и потом. Я прижался спиной к холодному металлу борта, чувствуя, как под ногами с глухим гулом ожила стальная махина. Мир за бортом поплыл, и форт «Зигфрид» начал отдаляться, превращаясь в угрюмый силуэт на фоне пылающего горизонта.
Я с одобрением отметил, что с десяток моих новых сослуживцев, не дожидаясь команд, взвели затворы и пристроились к специальным прорезям в бортах, напоминавшим бойницы. Их движения были выверенными и привычными.
И тут моё внимание привлекла странная деталь. У некоторых из них на головах красовались не то шлемы, не то очки, из которых торчали массивные неуклюжие цилиндры. Эти странные приспособления, похожие на половину крупного бинокля, придавали их силуэтам в полумраке кузова совершенно фантастический, почти инопланетный вид.
Ян, заметив мой взгляд, коротко пояснил, крича сквозь рёв двигателя:
— Это чтобы в ночи видеть. Как кот! Ни одна тварь из Степи не ускользнёт!
Мысленно я попытался осмыслить это. Видеть в темноте? Подобные идеи существовали и в моё время, но лишь в теории, как несбыточная мечта разведчиков. А здесь — вот они, эти устройства, уже ставшие обыденной частью экипировки. Да и винтовки у некоторых солдат отличались от моей. У нескольких винтовок я заметил оптические приборы, только гораздо меньших размеров, виденных мной в журналах, а у некоторых под стволом имелись какие-то толстые утолщения.
Минут через пятнадцать тряски, от которой, казалось, каждую кость в теле выбьет из сустава, грузовик с шипящим стоном затормозил. Едва колёса перестали крутиться, как по кузову застучали ладони и раздались отрывистые, как выстрелы, команды на немецком.
Ян, сидевший рядом, тут же зашептал мне, будто связной в разведке:
— Готовься! Сейчас щёлкнут запоры… По команде «Раус!» — прыгаем и бегом строиться, интервалы — один шаг! Не кучковаться!
Внутри всё сжалось. Гулкий стук собственного сердца заглушал рёв мотора. В полумраке я видел, как ветераны уже вскочили в полусогнутой стойке, ухватившись за винтовки. Их лица были обращены к заднему борту. В их движениях не было ни суеты, ни страха. Только холодная отлаженная готовность.
Щёлчок замка прозвучал оглушительно громко. Борт с грохотом упал, и внутрь хлынул холодный, пахнущий гарью и пылью воздух Степи, окрашенный зловещим багровым отсветом.
— RAUS! — прорычал чей-то голос снаружи.
И тёмная масса людей разом хлынула наружу, в кромешную тьму, навстречу неизвестности.
Рёв двигателей стих, заглушенный всепоглощающим оглушительным гулом бушующего огня. Мы высыпали из грузовиков и замерли, парализованные открывшимся адским зрелищем.
Прямо посреди безжизненной степи, словно смертельно раненная стальная птица, пылало нечто немыслимое. Это были, по всей видимости, обломки самолёта, раза в три больше тех, что я видел в Гатчине, и несравнимо меньше того, что увидел, уже находясь здесь. Фюзеляж, на котором угадывалась черная надпись на некогда серебристом корпусе — «Canadian Pacific Airlines», был разорван надвое, и из его вспоротой утробы вырывались ослепительные языки пламени, бьющие до самого неба. Огромные крылья, одно из которых неестественно выгнулось, упираясь в землю, еще светили яркими светильниками, а вот многочисленные иллюминаторы корпуса горели не электрическим, а дьявольским светом, пожирающим всё изнутри.
— Канадские тихоокеанские воздушные линии, — практически сходу я перевел смесь французских и латинских слов.
Воздух дрожал от немыслимого жара. Пахло гарью, расплавленным металлом, едкой химической вонью авиационного топлива и… сладковато-приторным, отвратительным запахом, от которого сводило желудок. Последние крики тех, кто заживо сгорел в этой железной гробнице, смолкли еще до нашего прибытия.
— Gott im Himmel… — кто-то прошептал позади меня. И в этом шёпоте был не только ужас, но и потрясение от размера самолета, от которого веяло ледяным дыханием будущего.
Мы стояли, вооружённые до зубов сталью XX века и были абсолютно бессильны перед лицом этого призрака из грядущего, этой агонии, вырванной из иного времени.
Фельдфебель Вебер, его лицо было искажённо в зловещем танце огненных теней, проревел, пытаясь вернуть нас к реальности:
— Erster und dritter Zug! Sperrt den Umfang ab! Zweiter Zug! Löscht das Feuer!
Ян, не глядя на меня, бросил отрывистый перевод, его голос был сдавлен и сух:
— Первый и третий взвод! Оцепление по периметру! Второй взвод, попытайтесь потушить пожар!
Не успел Ян закончить, как фельдфебель отдал еще один приказ, отправив наше отделение на охрану грузовиков. Повинуясь его приказу, я вместе с моими новыми товарищами остался у грузовиков. Остальные принялись занимать круговую оборону от неведомой опасности, которая может таиться в ночи. Краем глаза заметил, что бойцы первой роты облачаются в какие-то блестящие одежды, внешне становясь похожими на ныряльщиков в громоздких скафандрах. Они вооружились красными цилиндрами, которые хоть и были не совсем похожи на виденный мной в Петербурге конус «Лорантина», но ничем иным, нежели огнетушителями, они быть не могли.
Залитый пеной остов как-то неожиданно быстро потух, и пламя сменилось сероватым дымом. Прошло ещё около получаса. Жар от потухшего пожара почти спал, сменившись удушливым смрадом гари и тления. Мы стояли в оцеплении у грузовиков, время от времени наблюдая за происходящим у самолета, когда где-то левее, в кромешной тьме Степи послышался нарастающий гул. Не как у наших грузовиков, а другой, более высокий и визгливый. Я инстинктивно вжался в плечи, ожидая выстрелов или хотя бы короткой команды «в укрытие», но вместо этого от рядом стоящего солдата к другому пронеслось странное гортанное слово: — Нумаден!
И если оно означает, что и её французская товарка, то пожаловали кочевники.
Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рёв множества двигателей. Я пригнулся ниже, вжавшись в приклад винтовки.
— Ян, что это ещё за кочевники? — громко прошептал я, стараясь перекрыть нарастающий шум. — Гунны, что ли? Или монголы?
Рыжий, не отрывая взгляда от темноты, на мгновение задумался, подбирая слова.
— Ни те и не другие, — наконец выдал он, и в его голосе сквозила странная смесь опаски и любопытства. — Они сами себя «Нумаденами» зовут. Как цыгане, понимаешь? Только цыгане по странам кочуют, а эти по степи от поселения к поселению шныряют повсюду. Как шакалы высматривают, что нового провалилось. Собирают всё, что плохо лежит: технику, еду, людей… С ними шутки плохи. Самое мощное оружие они не продают…
И словно в подтверждение его слов, из темноты выплыли первые тени. Сначала лишь движущиеся огни, слепящие фары, пробивающие пелену дыма и пыли. Затем стали проступать силуэты грузовиков, обшитых рваными листами брони, с приваренными пулемётными гнёздами. Мотоциклеты с колясками, в которых сидели пулеметчики. Всё это месиво металла и мощи двигалось нестройной, но грозной лавиной, оставляя за собой плотный шлейф выхлопных газов, который смешивался с запахом гари, создавая невыносимую вонь.
Они не стали окружать нас или форсировать конфликт. Вместо этого с рычанием и скрежетом их транспорт начал описывать широкую дугу, огибая место катастрофы на почтительном расстоянии от нашего оцепления. И постепенно они остановились.
Один из грузовиков, крупнее других, украшенный черепом какого-то неведомого зверя на радиаторе, отделился от общего строя и медленно двинулся прямо к нашим грузовикам.
По отделению пронеслась отрывистая команда. Ян тут же шепнул мне перевод: «Повышенное внимание». И тут же, наклонившись чуть ближе, добавил уже так, чтобы слышал только я, с новой непривычной серьезностью в голосе.
— Только десять вёрст окрест замка — наша земля. Там наши правила. Всё, что дальше, — он кивнул в сторону темноты, где замерли грубые силуэты машин нумаденов, и сделал многозначительную паузу, — принадлежит тому, кто сильнее в данный момент. А сегодня сильнее они. Так что никаких лишних движений.
Его слова повисли в воздухе, внезапно придав всему происходящему новый, куда более опасный оттенок. Вся эта мощь форта «Зигфрид», все эти винтовки и дисциплина — всё это оказалось хрупким пузырём, сферой влияния, простирающейся ровно на дальность выстрела из наших «трёхдюймовок». А за её пределами начинался дикий закон Степи, где права приходилось постоянно доказывать силой. И сейчас мы нарушили эту незримую границу.
Я почувствовал, как спина под грубым сукном мундира стала влажной от холодного пота. Инстинкт сжал горло, требуя сделать хоть что-то: выстрелить, бежать, крикнуть. Но я лишь крепче впился пальцами в цевьё винтовки, ощущая шершавый материал. «Спокойно Волков. Дыши». Старая солдатская мудрость, выученная еще в в первые дни японской компании, всплыла в памяти сама собой: зажатые мышцы — враг меткости. Я намеренно на счет три разжал пальцы, дал руке расслабиться. Еще бы не хватало, чтобы в решающий момент меня подвели собственные мышцы, сжавшись в судороге.
Гигантский автомобиль остановился и пыхнул так, что выпустил огромный клуб белого дыма. Из него выпрыгнул, как мне показалось вначале, закованный в матово-черные доспехи рыцарь. Но это было лишь первое впечатление, так как никакой рыцарь не сможет двигаться в массивных доспехах так плавно и легко. «Рыцарь» остановился недалеко от нас, в трех шагах от фельдфебеля Вебера, и их освещал свет фар наших грузовиков.
Переговорщик кочевников провел рукой по шлему, и гладкое черное забрало, скрывающее глаза, словно растворилось, открыв антрацитно-черное лицо с ярко-голубыми глазами, блеснувшими в свете фар.
Переговоры длились недолго. Кажется, было произнесено всего несколько фраз, прежде чем «черный рыцарь» развернулся, направившись назад к нумадскому грузовику. Только он в него запрыгнул, как грузовик взревел мотором, развернулся, выпустив клубы дыма, и медленно пополз обратно к своей стае.
Мы затаили дыхание, наблюдая, как он растворяется среди слепящих фар и угрюмых силуэтов. И едва он влился в строй, как вся колонна кочевников с рёвом и лязгом вновь пришла в движение. Они не ушли обратно в темноту, а двинулись вдоль края горящих частей самолета, медленно растворяясь в ночи, словно призрачный караван, увозящий с собой тайну и невысказанную угрозу.
«Похоже высокие переговаривающиеся стороны сошлись в одном — пожарище не стоит большого конфликта», — промелькнула насмешливая мысль.
Но следом за ней накатил логичный аналитический ужас, от которого похолодело под ложечкой. А ведь ситуация была на волоске от катастрофы. Я мысленно прикидывал дислокацию: наши три взвода, застывшие в открытом поле без единого окопа или хоть какого-нибудь укрытия. Против них — мобильные пулемётные точки на бронированных автомобилях. В случае столкновения исход был предрешён почти мгновенно. Мы были бы скошены, как трава, ещё до того, как успели бы хоть что-то понять.
И самое страшное заключалось в том, что каждый из нас, от фельдфебеля до самого зелёного новобранца, понимал это. Мы стояли не потому, что были сильнее. Мы стояли, потому что должны были делать вид, что сильны. Это был гигантский блеф, разыгранный на краю пропасти. И сегодня, по счастливой случайности или по воле этих самых «нумаденов», он сработал. Хотя, можно было предположить, что кочевники просто не прельстились сгоревшим самолетом. Был бы он целым, и с пассажирами…
Ян, стоявший рядом, глухо выдохнул.
— Пронесло, — коротко бросил он, и в этом слове был весь ужас нашего положения. Пронесло сегодня. А завтра?
И снова белоснежная тварь.
Едва гул моторов «нумаденов» растаял в ночи, поглощенный безмолвием степи, как по команде фельдфебеля Вебера, застывший было механизм форта «Зигфрид» вновь пришёл в движение.
— Zweiter Zug! Alles Brauchbare zusammensetzen! — его голос, лишённый теперь тревожных нот, прозвучал сухо и деловито. — Schnell!
Ян тихо перевёл:
— Второй взвод! Собрать всё ценное! — И, чуть повысив голос, добавил: — Быстро!
Второй взвод, только что потушивший пожар, теперь бросился к дымящемуся остову. В ход пошли багры, ломы и просто крепкие плечи. С лязгом и скрежетом они принялись растаскивать ещё тёплые обугленные обломки. Воздух, только что дрожавший от жара, наполнился новыми звуками: грубыми окриками, треском ломаемого металла и шипением.
Ян, всё ещё бдительно смотревший в темноту, куда ушли кочевники, мотнул головой в сторону этой деятельности.
— Ну, ты видел, доспех какой? Парни говорили, что такое купить вообще нельзя, можно только с трупа снять, — произнес он, вздохнув, с легкой ноткой зависти в словах.
— Кочевники не сильно принципиальны в таких вопросах, как я посмотрю, — задумчиво ответил я, наблюдая, как солдаты, словно муравьи, растаскивали гигантскую металлическую тушу. Они работали без суеты, но и без промедления. Из развороченного носа самолёта, который, судя по всему, оторвался при ударе о землю, они извлекли несколько объемных обгоревших чемоданов и скинули их в общую горку таких же поврежденных огнем вещей. Недалеко множилось нагромождение обгорелых тел. В это же место их собратья стаскивали тела мертвых воздухоплавателей и обгорелые пожитки из основного салона.
— Ты не думай, что мы просто мародёры, — выговорил Ян, и в его голосе послышалось что-то вроде неискреннего извинения. — Место тут такое.
Он произнес это с привычной бравадой, но где-то глубоко в глазах читалась усталая покорность этому жестокому и единственно возможному порядку вещей.
И в этот момент где-то на левом фланге цепи раздался резкий перепуганный крик, тут же прерванный короткими разорванными очередями. Словно несколько пулемётов за раз открыли огонь.
Всё замерло на несколько мгновений. Мы напряглись, схватившись крепче за оружие, и повернулись в сторону шума. И в этой внезапной короткой тишине донёсся новый звук — негромкий, но от этого лишь более жуткий: сухой костяной щелчок, словно ломается толстая ветка. И сразу за ним услышали приглушённый, полный неподдельного ужаса возглас на немецком:
— Verdammt! Es ist hier!
Ян резко развернулся в направлении возгласа, вскинул винтовку, а его лицо превратилось в маску напряжённого ожидания. Я последовал его примеру, прижав приклад к плечу, а палец лёг на скобу спускового крючка. Сердце заколотилось где-то в горле, сжимая его в предчувствии опасности.
— Что там? — выдохнул я, не отрывая взгляда от темноты, где только что раздавались выстрелы.
— Не знаю, — сквозь зубы процедил Ян. — Но если стреляли, значит, увидели кого-то. И если не убили с первого раза… — Он не договорил, но смысл был ясен.
Разрывая темноту донёсся новый звук: это был крик — нечеловеческий шипящий вопль, полный ярости и боли. А я внезапно почувствовал странное оцепенение, которое будто короткими волнами начало охватывать мои мышцы. Колющими мурашками оно пробегало по всему телу, заставляя то каменеть мышцы, то будто переставать их чувствовать вообще. Словно они полностью исчезали из моего тела.
Я с недоумением опустил глаза на свое туловище, еле освещаемое в темноте светом от горящих фар грузовиков, направленных в сторону самолета. Мурашки, бегущие по лицу, заставили скрипнуть зубами. И тут же они освободили челюсти, побежав по плечу левой руки, судорожно сжавшей цевье винтовки. Винтовка, немного водившая по темноте стволом, намертво замерла в одной точке. Всего на мгновение, спустя которое, мои глаза уловили эти мурашки наяву — маленькие, еле заметные искорки, бегущие по предплечью, по кисти. Они исчезли, заставив окаменеть на вдохе уже грудные мышцы.
А я расширившимися глазами заметил, как левая рука полностью исчезла на пару мгновений, замерцав перед этим так же как исчезая, мерцала убитая мною белоснежная рысь. Мотнув головой, я до крови прикусил губу, сбрасывая наваждение, и волна оцепенения исчезла, приводя меня в чувство и возвращая в окружающий мир.
Все произошло в какие-то секунды. И снова мотнув головой, я бросил взгляд на фельдфебеля Вебера, который поднес к лицу правую руку и что-то прорычал в черную прямоугольную коробочку. И в тот же миг, в ответ на его команду на крыше ближайшего грузовика с резким щелчком зажглась слепящая безжалостная луна — мощный софит. Огромный луч, белый и режущий глаза, рванул в ночь, пронзая тьму.
Он метнулся, как палец, указующий на ад, и застыл, высветив участок степи. И в этом ослепительном круге на фоне угольно-чёрной пустоты замерло огромное белоснежное тело.
Это был зверь. Тигр. Но такого я не видел даже в бреду. Чудовищный, громадный, раза в два крупнее любого амурского властелина тайги. И он был ослепительно, неестественно белым — ни единой полоски черноты или рыжеватого оттенка, напомнив встреченную мерцающую рысь. Я заметил, как под шкурой напряглись мощные мускулы, когда он отпрянул от света, прижимаясь к земле с кошачьей грацией. Из плеча сочилась тёмная кровь, а бледные, светящиеся в луче прожектора глаза сверкнули чистой голодной яростью.
Всё это я осознал за доли секунды. Совместив мушку и целик, я открыл огонь, присоединившись к общему шквалу пуль, который обрушился на зверя.
Не уверен, что попал хотя бы раз, но пули, выпущенные моими соратниками, нашли свою цель. И тигр, ошарашенный, ослепший, задергался от попаданий. Припавший к земле, он даже не успел отпрыгнуть, повалившись на бок. Дернувшись задними лапами в последний раз, он затих замертво, лишь содрогаясь от продолжающихся попаданий.
— Feuer einstellen! Achtung! Zurück! Kreis formation! — отрывисто заорал Вебер, и цепь солдат прекратила стрелять. Они начали медленно пятясь, сжиматься в более плотный круг, направляя стволы винтовок в темноту, царящую за пределами светового пятна.
Ян театральным шёпотом перевел приказ и для меня:
— Не стрелять! Внимание! Назад и сомкнуть круг!
В тот же миг послышались стоны. Туда, где раздался первый крик, побежал один из солдат. Еще один луч света осветил лежащее тело. Подбежавший склонился над ним и положил ладонь на шею. Явно не нащупав биение кровеносной жилы, солдат встал с прижатой к плечу винтовкой, начав отходить назад.
Ян, не опуская винтовки, прошипел мне, не отрывая взгляда от зверя:
— Белый… Чёрт. Это из Иного.
— Из какого ещё Иного? — выдохнул я, на ходу снимая пустой магазин и защёлкивая новый. Оттянув затвор, с резким лязгом дослал патрон.
— Есть такие осколки, — скороговоркой бросил Ян, бегая глазами по краям света. — То есть мир, где всё белое: трава, деревья, зверьё. Все, кто оттуда проваливаются, — он резко кивнул в сторону мёртвого тигра, — до единого бешеные. От злобы. Не охотятся, не едят нормально — только убивают. Их только так, — он похлопал ладонью по цевью своей штурмовой винтовки.
В голове всплыло воспоминание — чёткое, будто только вчера произошедшее. Первое живое существо, встреченное мной в этом мире: невидимая рысь. Её горячее дыхание на лице, когти, впивающиеся в плечо, и тот первобытный ужас перед незримой смертью. От внезапной догадки я похолодел, когда вспомнил свою исчезнувшую на мгновения руку. Неужели эта тварь заразила меня своим бешенством? Но что-то заставило закрыть рот, уже открывшийся поведать о произошедшем. Надо выждать, вдруг у них принято немедленно убивать заразившихся…
И если Ян сейчас обмолвился про чужой мир, порождающий этих белых чудовищ, то логика подсказывала пугающий вывод. Значит, существуют и другие. Другие «осколки», столь же чуждые, столь же непостижимые в своей инаковости.
Помнится, и полковник фон Штауффенберг во время нашей первой беседы в его кабинете говорил что-то подобное. В его скупых фразах тогда я ясно ощутил налёт усталой неизбежности. Тогда, оглушённый новизной положения, я не придал его словам должного значения. Теперь же они обретали зловещий смысл.
И, похоже, если это и Чистилище, то, вне всякого сомнения, оно общее. Гигантская безумная бойня, куда свозят отбросы из десятков, а может, и сотен сопредельных миров. И мы, люди, затерянные меж ними, — лишь один из видов мусора, пытающийся выжить в соседстве с чужими кошмарами. Надо будет позже моего Вергилия спросить поподробнее. И подобрать вопросы, чтобы выяснить произошедшее со мной, не вызвав подозрений.
Тем временем сбор трофеев приобрёл размеренный, почти методичный характер. Словно жнецы, солдаты сноровисто убирали чужую жатву. Я наблюдал, как двое бойцов с ломом, словно могильщики, выламывали из развороченной кабины пилотов массивный прибор, усеянный мерцающими в свете фар стекляшками-глазницами. Другие, вооружившись монтировками и здоровенными кусачками, с сухим хрустом вгрызались в рёбра фюзеляжа, извлекая на свет Божий почерневшие обугленные чемоданы. Всё это сносилось в растущую бессистемную груду у колёс одного из грузовиков.
Мы с Яном и нашим отделением принялись загружать добычу. Пока тело было занято механической работой: принимать, поворачивать, укладывать, разум высвободился для тяжёлых дум. И вопрос, не дающий покоя, всплыл с новой силой: если мои новые соратники с такой щепетильностью, словно стервятники, обирают разбившийся аэроплан, то почему же буквально в нескольких десятках вёрст уже который год стоит практически неразграбленный паровоз? А если для форта Зигфрид это чужая добыча, то что мешало кому-то другому прибрать к рукам остатки старого крушения?
Всё когда-нибудь кончается, кончилась и наша работа. Тела пассажиров облили из канистры вонючей жидкостью, и фельдфебель Вебер осенил трупы крестным знамением. Затем он чиркнул зажигалкой, и погребальный костёр вспыхнул, отбрасывая на его лицо прыгающие тени. Спустя несколько мгновений, повернувшись, он громогласно проорал, обращаясь ко всем: — Alles einsteigen! Sofort!
Ян скороговоркой перевел:
— Все по машинам! Немедленно!
Потеснившись, мы погрузились в два грузовика, третий же под завязку оказался загружен. Я забрался в кузов, прижавшись спиной к холодному металлу. На этот раз внутри царила не боевая готовность, а висело гнетущее молчание, изредка прерываемое лязгом брони или чьим-то тяжёлым вздохом. Грузовик дёрнулся с места, но движение его было недолгим. Поравнявшись с тушей тигра, мы вновь выгрузились и совместными усилиями затолкали тяжеленную тушу в кузов. Загрузившись, взглядом мы стали провожать пылающий костёр, оставшийся посреди степи. Тот поплыл в темноте, словно дьявольский маяк, постепенно уменьшаясь и теряясь в багровом отсвете на горизонте.
Новый костёр, в котором горели тела, был меньшим, убогим братом того адского пламени, что поглотило самолёт. Он чадил густым, чёрным, жирным дымом, который не устремлялся в небо, а стелился по земле цепко и подло, словно не желая отпускать истлевающие души. Этот смрад, сладковатый и с оттенком горелых волос, уже практически не доносился до меня, но я слишком хорошо представлял, чем он должен пахнуть.
Возвращение в форт было молчаливым и усталым. Азарт схлынул, оставив после себя лишь свинцовую усталость и едкий привкус гари в горле. Грузовики, теперь тяжело нагруженные добычей и людьми, с глухим рёвом вползли в раскрытые ворота и замерли на плацу. Последовали отрывистые команды Вебера, и механизм форта заработал снова. На этот раз на разгрузку, которой занялась другая рота.
Первым делом мы сдали оружие в оружейной комнате. Я аккуратно поставил свою Stgw-90 в стойку, со странным чувством отпуская ту вещь, что только что была продолжением моих рук и залогом выживания.
Вебер что-то пролаял по-немецки и я в унисон со своими товарищами рявкнул: — «Яволь». А Ян уже вполголоса перевел:
— Сейчас — отдых. Ужин, санобработка, сон. Всем ясно?
Мы с Яном в первом приближении смыли с рук и лиц грязь с копотью. Затем в компании новых боевых соратников побрели в столовую. Еда, всё та же самая густая похлёбка, на этот раз не вызывала никаких эмоций, кроме потребности заткнуть утробно бурчавший желудок. Мы ели молча, уставившись в стол. Разговоры вокруг были редкими и приглушёнными. Смеха не было слышно вовсе.
После ужина выдалась долгожданная возможность смыть с себя копоть, дым и запах смерти. Мы снова потянулись в баню, но на этот раз в компании еще с несколькими десятками людей. Ян достал из кармана слюдяной полупрозрачный прямоугольник, которым мы в три руки закрыли от воды мою свежую повязку. Быстро помывшись, мы в последних рядах вернулись в казарму.
Приглушённый свет, тихие голоса, скрип коек. Воздух был густым от остатков запаха дегтярного мыла, кожи и оружейного масла. Я скинул сапоги и почти рухнул на свою койку. Тело ныло, мышцы гудели от напряжения, но разум наоборот, был неестественно ясен.
Я лежал на спине, уставившись в тёмный прямоугольник койки сверху. И события прошедшего дня понеслись перед внутренним взором, как кадры синематографа: адское зарево в степи, искорки, пробегающие по руке, свет софита, выхватывающий ослепительно-белого зверя, хаотичные вспышки выстрелов.
Я повернулся на бок, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Рядом, на соседней койке ворочался Ян.
— Спишь? — тихо спросил я.
— Ага, пытаюсь, — последовал усталый голос. — Руки до сих пор дрожат.
— Можешь меня просветить? Про эти осколки миров… — начал я.
— Позже, — коротко бросил Ян, не дав договорить. — Это разговор не на один час. Так что всё завтра.
Волевым усилием подавил в себе возражение. Всё-таки он прав. Осколки и их тайны никуда от меня не денутся. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках казармы, на ровном дыхании спящих, на скрипе дерева, на далёком шаге дозорного за дверью.
Сон накатывал тяжёлой тёплой волной, унося с собой образ безумного тигра, чадящий костёр и неразрешённые загадки. Я скосил смыкающиеся глаза на еле заметную левую руку, словно пытаясь заметить пробегающие искорки. Последней осознанной мыслью было то, что Ян, похоже, не так прост, как не прост и этот неведомый мир.
Новое задание.
Сон, тяжёлый и бессознательный, как погружение в тёплую смолу, поглотил меня с головой. Тело, измождённое вчерашней стычкой и страхом, требовало отдыха. Если мне что-то и снилось, то я совершенно ничего не запомнил. Осталось лишь легкое чувство какого-то неясного неудобства.
— Петь, проснись! — голос Яна выдернул меня из пустоты небытия.
Я открыл глаза, и сознание неохотно вернулось в суровую реальность. В казарме царила утренняя суета: кто-то уже натягивал сапоги, кто-то, зевая, потягивался, звенели пряжки ремней, а кто-то делился деталями сновидений. Я последовал общему примеру — скинул одеяло и потянулся к своей форме, которая была хоть и новой, но изрядно пропитанной дымом, пылью и потом вчерашнего похода. Грубая ткань мундира всё ещё хранила едва уловимый запах гари.
«Нужно будет наведаться к интенданту, — мысленно отметил я, застёгивая воротник. — Забрать второй комплект.»
Когда фельдфебель Вебер неспешно вышагивал вдоль нашего строя, воздух будто сгущался при его приближении. Цепкий, отточенный годами взгляд скользил по нашим лицам, выискивая малейшие изъяны. Он замер напротив меня, и я почувствовал, как под его взглядом моя спина непроизвольно выпрямляется. Его глаза, холодные и проницательные, медленно обследовали мою помятую, закопченную форму. Он слегка скривился, поморщив крылья носа.
— Gut, — начал он на немецком, и его голос прозвучал жёстко, но без крика. — Angesichts der Ereignisse von gestern schließe ich zum ersten Mal meine Augen.
Он сделал театральную паузу, глядя прямо на меня. А затем его тон сменился на стальной:
— Aber das ist das erste und letzte Mal Wölfe. Holen Sie sich sofort eine anständige Uniform. Damit ich nicht mehr so bin. Jan! Sagen Sie es ihm.
Стоявший рядом Ян вытянулся в струну и, уставившись прямо перед собой, без запинки перевел:
— Господин фельдфебель говорит, что это первый и последний раз. Тебе надлежит немедленно привести вашу одежду в порядок.
Я почувствовал, как по шее и щекам разливается предательский жгучий румянец, чего со мной не случалось с самых юношеских лет. Сдавленно выдохнув, я выдавил из себя по-русски:
— Будет исполнено, господин фельдфебель!
Вебер удовлетворённо, почти незаметно кивнул. Его взгляд, будто стальной крюк, на мгновение зацепился за меня. Он медленно, выделяя каждый слог, произнёс:
— Zu Befehl, Herr Feldwebel.
Затем, сделав крошечную паузу, он перешёл на русский:
— В следующий раз на приказы отвечать именно так. Понятно?
— Zu Befehl, Herr Feldwebel! — чеканно выпалил я, справившись с непривычно пока звучащими словами.
На этот раз в глазах Вебера мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Кивок был чуть более твёрдым.
— Gut. Теперь ступайте. И чтобы через час я вас не узнал.
И уже обращаясь к Яну, он тихо бросил:
— Поскорей обучи его нормальному языку.
Чуть прикусив губу, я сдержал усмешку, вспомнив, как сам жестко придирался к своим подчиненным во время смотров. Сказанные вполголоса слова фельдфебеля всколыхнули воспоминания, когда я подпоручиком в первый раз строил солдат, стараясь не дать петуха. Моей вины в незнании языка нет, так как за сутки невозможно выучить новый язык. Но заикнуться об этом и в мыслях не было.
Поедая глазами начальство и не выдавая эмоций, я с непроницаемым лицом резко развернулся и вышел из строя. Каждым шагом по знакомой дороге к интенданту я будто отбивал такт в голове, повторяя те слова, значение которых уже успел отложить в голове.
Спустившись в каморку интенданта, я снова оказался в его своеобразном царстве. Воздух здесь, как и в прошлый раз, был насыщен той же странной смесью: сладковатым духом старого дерева, едкой пылью веков, резким ароматом оружейной смазки и едва уловимым, но стойким запахом прелой плесени.
Шарль Леблан восседал за своим грубым деревянным столом, словно он не покидал своё обиталище ни на миг. Увидев меня, он отложил какую-то потрёпанную книгу, и на его лице, напоминавшем сморщенное осеннее яблоко, расплылась улыбка.
— Доброе утро, господин интендант, — четко произнес я, припомнив перевод приветствия на немецком, чуть сморщив лоб при этом. Но тут же расслабился, не сдержав легкую улыбку при виде жизнерадостной физиономии интенданта.
Шарль присвистнул, а его единственное стеклышко пенсне блеснуло, бросив блик на блестящий металлический чайник на столе, сбоку от которого отходил какой-то темный шнур.
— Ah notre ours russe! (Ах наш русский медведь!) — воскликнул он. — И что это? Уже заговорил на языке местной цивилизации? Или фельдфебель Вебер уже успел поставить тебе голос, как рекруту? Говорит «гутен морген», а в глазах — «помогите».
Он от души рассмеялся над своим собственным замечанием. Я не сдержал еще одной лёгкой улыбки и медленно поведал о цели своего появления, подбирая недавно услышанные немецкие слова. После ледяного взгляда Вебера эта болтовня казалась почти домашней.
— О-ля-ля! Уже прогресс! В прошлый раз ты был просто вежливым медведем, а теперь уже и немецкие слова знаешь. Как я понял, фельдфебель остался недоволен твоим видом? — Не дожидаясь ответа, он поднялся и полез на полки. — Так и знал. Он, знаешь ли как утюг. Гладит, пока все складки не выправит. Держи.
Шарль протянул мне аккуратно свёрнутый китель и галифе — как две капли воды похожие на те, которые я получил в первый визит.
— Вот второй комплект, — протарахтел интендант, снова усаживаясь за стол. — Только смотри, этот не запачкай в крови и пыли. У меня, знаешь ли, не бездонный запас. Хотя кому-то может показаться иначе. Вспомни, как я тебе тогда сказал: «Теперь ты свой». Так вот, «свои» должны выглядеть подобающе, особенно когда на них смотрит зоркий глаз командования.
— Спасибо, господин Леблан, — вновь ответил я, подобрав нужные слова.
— Bitte, bitte, — отмахнулся он и снова уставился на свои бумаги, погружаясь в мир цифр и отчётности. — И передай тому польскому… то есть Яну, чтобы заходил. Для него я кое-что припас.
Сжав в руках свежую, пахнущую сукном ткань, я вышел из склада. Задача была выполнена.
Вернувшись в казарму, я тут же передал Яну, который явно меня поджидал, слова Шарля. Рыжий оживился, многозначительно подмигнув: «Ах, старый плут! Ну, это мы проверим». Затем я переоделся. Чистая форма на удивление быстро заставила почувствовать себя частью этого места — солдатом, а не потерявшимся путешественником.
Это ощущение новизны и порядка было недолгим. Едва я застегнул последнюю пуговицу кителя, как Ян, уже вернувшийся и чем-то явно довольный, бросил мне на ходу:
— Кстати, после завтрака выходим в патруль. Мы с тобой и ещё двое. За ворота, в дальний дозор. Готовься.
Он произнёс это буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. Но в воздухе между нами повисло невысказанное. «За ворота». После вчерашней ночи эти слова звучали уже не как простая прогулка. По-настоящему первый выход в Степь. Туда, где нет мощных стен «Зигфрида», нет рёва грузовиков и всей третьей роты, прикрывающей спину. Только ты, трое товарищей и бескрайняя безразличная пустота, в которой может притаиться все что угодно.
Я лишь кивнул в ответ, сглотнув внезапно подступивший к горлу комок.
«Ну же, Волков, соберись! — мысленно одёрнул я себя, и на моё лицо наползла напускная кривая ухмылка. — Ты уже выживал в этой степи несколько дней. Один. Без воды, без еды, с одной лишь дырой в плече и короткой саблей. А теперь у тебя есть винтовка, патроны, полная амуниция и трое товарищей. Так что этот патруль будет не опаснее…»
Но на полуслове внутренняя бравада дала трещину. Воспоминания хлынули лавиной: невыносимая жажда, пекло, преследующее ощущение полного одиночества в бескрайней безжалостной пустоте. И осознание, пугающее и чёткое: тогда мне помогало неведение, а сейчас за каждым холмом может таиться если и не белоснежный зверь, то такой же отряд, посланный в разведку из другого поселения.
Впрочем, мои страхи и опасения интересны только лишь мне самому. А приказ есть приказ.
С усилием, словно прибив ухмылку к лицу, я молча потянулся к своей штурмовой винтовке, висящей на стойке. Знакомый вес оружия в руках вернул крупицу спокойствия. Пусть и не полностью, но теперь я был готов к этой степи куда лучше. И, подумав пару секунд, нацепил на пояс кобуру с пистолетом.
Но моя напускная бравада, похоже, не обманула Яна. Он, уже с винтовкой за спиной, коротко взвесил меня взглядом и тихо произнёс, глядя прямо в глаза, без обычной своей шутливости:
— Не дрейфь, Петь. То, что было вчера ночью, бывает редкость. Обычно всё скучнее: поездим по округе, пылью подышим, поищем следы новых провалов… В общем, рутина. — Он хлопнул меня по плечу, немного придержав руку, чтобы лишний раз не бередить рану.
В столовой мы быстро, почти не разговаривая, съели по миске пшеничной каши с кусочками солонины — густой, безвкусной, но дающей необходимое чувство сытости перед дорогой, которую запили компотом из сухофруктов. Выбравшись на улицу, где прохладный утренний воздух бодрил не хуже чашечки крепкого кофе, я повернулся к Яну.
— Слушай, а где тут у нас можно разжиться табачком? — спросил я, чувствуя, как после еды и перед лицом неизвестности организм выражает потребность в этой маленькой успокоительной привычке.
Не говоря ни слова, Ян ловко выудил из кармана галифе помятую прямоугольную коробочку желтоватого цвета. На ней был изображен верблюд и лаконичная надпись латинскими буквами: «Camel». Щёлкнув крышкой, он извлёк четыре сигареты с желтоватыми мундштуками и протянул мне две.
— Угощаю, — буркнул он, одну сунув себе в рот, а вторую затолкал обратно в почти пустую пачку. — Табачные изделия можно купить в торговой лавке. Только цены кусаются, потому что редко попадаются. Я вроде вчера рассказывал, забыл что ли? — добавил он с легкой усмешкой, чиркая о коробок спичкой и прикуривая.
Я взял сигареты и, рассмотрев, бережно положил их в портсигар. Табак — маленький кусочек исчезнувшей нормальной жизни, ставший здесь роскошью.
— Спасибо, — кивнул я. — Запомнилось, что лавка есть. А вот то, что в ней табак можно купить не пришло в голову.
— Ну, со временем разберешься, — Ян сделал глубокую затяжку, выпустил облачко дыма в холодный воздух. — Там много чего интересного бывает. Если конечно есть чем платить. — Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк авантюриста. — Может, после патруля заглянем? Если конечно вернёмся целыми.
Он сказал это с такой небрежной бравадой, что стало почти не страшно. Почти.
Далее мы вместе с Яном подошли к ожидающему нас экипажу, подобного которому я никогда не видел. Даже на мой дилетантский взгляд, это была смесь как минимум двух автомобилей, скреплённых грубой сваркой и явной ненавистью к законам механики. На ржавом шасси покоился угловатый кузов, сбитый из рифлёной стали с щелями вместо окон. Колёса были разной размерности: задние раза в полтора больше передних. Всё сооружение лениво пыхтело, исторгая из трубы сизые клубы дыма с запахом горелого масла.
Возле этого монстра нас ожидали двое солдат, оживлённо беседовавших на немецком, щедро сдобренном, судя по интонациям, крепкими ругательствами.
— А вот и наша охотничья команда, — объявил Ян, когда мы подошли вплотную. — Это Шульц, — он указал на левого здоровяка с квадратной, словно вырубленной топором челюстью. Тот кивнул, и его взгляд оценивающе скользнул по мне. — А его, — Ян мотнул головой в сторону второго, — зовут Ганс. Не жди улыбки. Её там нет.
Второй солдат и впрямь обладал лицом, выражавшим глубочайшее безразличие ко всему сущему. Его черты были будто слегка расплывшимися, а взгляд водянисто-голубых глаз напоминал взгляд выпотрошенной трески.
Шульц что-то хрипло пробасил по-немецки, но я не смог разобрать ни слова. Ян тут же перевёл, кривя губы в ухмылке:
— Говорит, чтобы в степи слушал старших. И патроны за зря не тратил.
Ганс с недовольством вздохнул, словно сама мысль о предстоящем патруле вызывала у него физическую боль.
Когда мы с Яном загрузились на задний диван, а Шульц с Гансом спереди, наша железная повозка с медвежьим ревом покатила к замковым вратам.
Патруль.
Поначалу наше патрулирование напоминало однообразную прогулку по преисподней. Угловатый экипаж, пыхтя и скрипя всеми суставами, шумно бежал по безжизненной степи, оставляя за собой дымный шлейф. Я сидел на жёстком сиденье, вжавшись в плечо, и старался что-нибудь разглядеть в узкую прорезь бойницы, но видел лишь мелькание бурой равнины да редкие, скрюченные ветром скальные выходы.
Через некоторое время Ян решил продолжить моё лингвистическое образование, разнообразив своим голосом монотонный рёв мотора.
— Смотри! — громко произнес он, тыча пальцем в потёртый кожаный чехол, на котором под прозрачным стеклом проглядывал лист карты, — на немецком языке
— Ферштейн, — старательно повторил я, чувствуя себя нелепо.
— Ну вот, уже лучше! — обрадовался Ян. — Ферштейн — это соответственно «понятно». А вот у него, — он кивнул на водителя, — фамилия Шульц. Свое имя он не любит, чтобы не сглазили. А фамилия созвучна слову «Pflicht» — долг, служение. — Ян многозначительно подмигнул, хлопнув меня по плечу.
Шульц, услышав своё имя, что-то недовольно буркнул, не отрывая взгляда от степи.
— А он что сказал? — поинтересовался я.
— А ничего умного, — отмахнулся Ян. — Повторяй: «Achtung» — внимание. «Feind» — враг. «Halt» — стой. Выучишь это, и уже полдела сделано.
Выучив ещё с десяток простых слов наподобие
— К ней бы людей отправить. Там осталось еще оружие, да снаряды, — поделился я своими мыслями.
— Так третьего дня первая рота под утро куда-то умчалась и как раз рассказывали, что хорошо там поживились, даже бензина литров сто сцедили.
— Кстати, а откуда вы, вернее, мы, берем топливо для машин и прочего?
Ян, ни на секунду не задумавшись, бойко ответил:
— Так это километрах в полтораста от нашего замка есть скважина, которая нефть качает. Вот рядом с ней и построили заводик перегонный. Его держит клан «Нефтяников», за счет которого они всех в округе за яйца держат, так как без топлива и смазки для этих драндулетов тут никто долго не протянет. — Немного промедлив, Ян добавил: — Впрочем, здесь есть поселения, которые обходятся и без этого заводика.
К полудню мы сделали остановку у одинокого скального выступа, дававшего скудную тень. Когда Шульц заглушил мотор, то наступила оглушительная, давящая тишина, в которой были слышны лишь завывания ветра в расщелинах скалы.
Мы быстро, по-походному перекусили чёрным хлебом и солёным салом. Я попытался закурить, но шальной степной ветер тушил спичку за спичкой. В итоге пришлось пригибаться к самому колесу, укрываясь за бронёй. Дым, едкий и крепкий, от табака куда лучшего, чем я привык, приятно щипал лёгкие и бодрил.
Отдохнув не более получаса, мы двинулись дальше. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая степь в багровые тона, когда наш путь преградило то, от вида которого внутри меня всё похолодело.
Впереди, в ложбине между холмами, лежала штуковина, лишь отдалённо напоминающая транспортное средство. Это был ни автомобиль, ни повозка, ни аэроплан, а нечто совершенно иное. Его корпус походил на вытянутую каплю из матового металла цвета старого серебра, без единого видимого шва, стыка или заклёпки.
Колёс не было вовсе, а вместо них к корпусу крепились гладкие изогнутые полозья. Стекло в кабине оказалось целым, но совершенно чёрным, непроницаемым, словно было не стеклом, а обсидианом. Вся машина выглядела так, будто её не в кузне выковали, а выточили целиком из единого куска полированного камня или фарфора.
Ян присвистнул, а его жизнерадостный тон сменился на сдержанный и деловой.
— А это, Петь, у нас гость, но не из нашего прошлого или будущего, — поведал он, щёлкнув затвором своей винтовки. — Это из таких миров, про которые даже у Жюля Верна и Уэллса не написано. Смотри в оба.
Его слова всколыхнули в памяти целый рой литературных образов, внезапно оказавшихся жалкими и беспомощными перед тем, что лежало в ложбине. Да, «Наутилус» капитана Немо был чудом техники, но он был собран людьми из знакомой стали, на заклёпках и болтах. Трипы с Марса из романа господина Уэллса передвигались на своих треножниках пугающе, но всё же механически, с поршнями, дымом и лязгом металла. Даже фантасмагорические аппараты из «Путешествия на Луну» или «Машины времени» были порождениями человеческого гения, пусть и разгорячённого.
Но это… Это было иное. Оно не было собрано. Оно будто выросло, как огромный неведомый плод.
Его гладкая, словно отполированная кожа напоминала скорее не металл, а хитин гигантского жука или перламутровую внутренность раковины. В его идеальных стерильных линиях не было ни грамма той грубой утилитарности, которая отличала любую, даже самую передовую машину. Оно лежало, как небесная колесница из древних апокрифов, сошедшая с небес, но не для того, чтобы нести спасение, а как немой свидетель иных непостижимых миров. Или как тот самый «первый спутник», запущенный марсианами в романе «Война миров», предвещающий скорое и страшное вторжение.
Внутри всё сжалось в ледяной ком. Мысли о марсианах и подводных лодках испарились, уступив место первобытному животному ужасу перед тем, для чего у меня ни находилось не только названия, но и понятия.
Медленно объехав странный аппарат по дуге, мы увидели, что с противоположной стороны картина была иной. Бок серебристой капли был разворочен и зиял огромной рваной проплешиной. Внутренности, перекореженные и оплавленные, были залиты густыми застывшими потёками цвета ядовитой лазури.
Выбравшись из машины, мы подошли ближе.
— Синяя у них кровь, — тихо, почти для себя проронил Ян, всматриваясь в разрушения. — Медь вместо железа, говорят. И что-то я тела не вижу… — Он медленно провёл пальцем по краю пробоины, ощупывая неестественно гладкие, словно оплавленные края металла. — Либо убрёл куда, либо…
И словно вторя его словам, с вершины холма раздался голос Ганса, куда он уже успел взобраться.
— Kommt her, Kameraden!
Ян привычно перевёл уже на ходу:
— Ганс зовёт. «Идите сюда, товарищи».
Поднимаясь по осыпающемуся склону, я мысленно готовился к новому чуду или ужасу. Еще одному серебристому кокону, торчащему из земли, или, быть может, целому кладбищу иномирных машин. Разум, уже приученный к фантасмагории этого места, лихорадочно перебирал самые невероятные варианты.
Но реальность, как это часто бывает, оказалась до жестокости прозаичной.
Внизу, у подножия склона, лежало нечто, что когда-то было живым существом. Оно было высоким, под два метра, с мощным атлетическим телосложением. Но на этом всякая схожесть с человеком заканчивалась. Его кожа, там, где её не разорвали когти, имела странный переливчатый оливково-золотистый оттенок, напоминающий кожу ящерицы. Голова была лишена волос, а череп украшали причудливые кожистые наросты, похожие на щупальца спрута. Черты лица, искажённые предсмертной агонией, были одновременно и знакомыми, и глубоко чужими: слишком высокие скулы, отсутствие носа в человеческом понимании, лишь две щелевидные ноздри и широкий безгубый разрез рта.
Но больше всего поражали раны. Существо было буквально растерзано. Грудь и живот были вскрыты одним страшным ударом, обнажая рёбра не белого, а тёмного, почти чёрного цвета и внутренности, залитые густой засохшей жидкостью цвета медного купороса. От тела исходил тяжёлый сладковато-металлический запах, как на бойне, но с примесью чего-то химического и чужого.
Ян, стоявший рядом, свистнул сквозь зубы.
— А вот и наш пилот, — тихо произнёс он. — Красавец, не правда ли? Говорят, их расу зовут… Да кто их знает, как зовут. Мы зовем их Кальмароголовыми. Видишь эти шрамы? — Ян указал на старые аккуратные линии на плече и предплечье существа. — Как будто все они себе шрамы наносят в этом, как его… — Ян пару раз щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить слово.
— Обряд инициации, — подсказал я, когда в памяти сами собой всплыли обрывки романов Луи Буссенара, где дикари зачастую шрамами отмечали переход юнца в зрелость. Но встретить такие же дикарские ритуалы у цивилизации, которая, судя по её машине, опережает земную на столетия, если не тысячелетия, казалось чудовищным абсурдом. Какая ирония — скользить между звёздами и при этом резать собственную плоть, словно папуас с Новой Гвинеи.
Подошедший сзади Шульц мрачно хмыкнул и, достав свою пачку, закурил, не отводя взгляда от мёртвого великана.
— Nicht unser Krieg, — буркнул он, выпуская дым.
— Говорит, что не наша война, — автоматически перевёл Ян. — И слава богу. А то если тот, который распотрошил этого, заинтересуется нами… — Он не договорил, но смысл был ясен.
— Ладно, — Ян вздохнул и похлопал меня по плечу. — Насмотрелся? Идиотский вопрос, конечно. Теперь понимаешь, почему фельдфебель всегда напоминает про «бдительность»? Здесь под каждым кустом может сидеть не заяц, а вот такая… сказка. Двигаемся дальше. Надо отметить координаты и доложить. Форту про это надо узнать.
Мы молча побрели обратно к нашему уродливому, но такому родному и понятному броневику. Шульц, не теряя времени, полез на крышу и в два приёма раздвинул длинный металлический хлыст, устремленный прямо в небо. Спрыгнув, он залез в экипаж и чем-то защелкал. Затем взял в руку черную коробочку на длинном витом шнуре. Пару раз что-то в неё проговорив, он короткими рублеными фразами начал общаться с невидимым собеседником.
Я не удержался и ахнул. Беспроводной телеграф Маркони я, конечно, знал — громоздкое, капризное оборудование для кораблей и укреплённых станций.
— Это что, совсем без проводов? — не выдержал я, глядя, как Шульц, нацепив наушник, что-то бормочет в микрофон.
Улыбающийся Ян, стоявший рядом, снисходительно усмехнулся:
— Ага. Говорим отсюда, а в форте слышат. Прям сразу в ухо дежурному. Правда, далеко не всегда ловит — помехи тут… — он махнул рукой, очерчивая горизонт, — но в целом штука полезная.
Мысли мои лихорадочно работали. В моём времени беспроводной телеграф только-только делал первые робкие шаги, а здесь он уже умещался в небольшой ящик и позволял говорить на расстоянии, как по телефону!
Шульц, закончив передачу, вылез из кабины, свернул антенну и рявкнул что-то короткое и неразборчивое.
— Что он сказал? — уже привычно спросил я у Яна, пока мы усаживались обратно в броневик.
— А сказал он: «Доложил. В путь». — Ян хохотнул. — Из форта уже выехала особая группа. Спецы по таким диковинкам, — он мотнул головой в сторону разбитого серебристого аппарата. — Будут ковыряться в его железках, может, что-нибудь ценное найдут. Если, конечно, никто по дороге их не сожрёт.
Мотор, покашляв, заревел. И наша стальная черепаха вновь поползла по степи.
— А наш патруль никто не отменял, — продолжил Ян, всматриваясь в местность за прорезью бойницы. — Теперь едем тише и смотрим в оба. Кто знает, что ещё тут осталось от этого визита или от того, кто его оборвал.
Мы двигались ещё около часа, и солнце уже почти коснулось горизонта, когда всё и случилось.
Впереди, может, в трёх-четырёх верстах, из-за гряды холмов в небо ударил столб света. Ослепительно-белый, слепящий, словно само небо разверзлось, и из раны хлынула жидкая молния. Он был невероятно высок, теряясь в вечерних облаках, и абсолютно беззвучен. Воздух вокруг него искривился, поплыл знойным маревом, и оттуда, из эпицентра, запахло озоном, как после сильнейшей грозы.
— Вот чёрт… — выдохнул Ян, и в его голосе не было ни страха, ни удивления, а лишь усталая тяжёлая констатация факта. — Ещё один. Почти прямо по курсу.
Осколок асфальта.
Ослепительно-белый световой столб продержался недолго — всего несколько мгновений. А потом он просто пропал, словно его и не было.
Там, где секунду назад бушевала слепая энергия, теперь лежал кусок дороги, очень похожий на тот, который мне встретился по дороге к черной стеле.
Дорога была абсолютно плоской, неестественно чёрной, с ярко-жёлтой разметкой, резко контрастирующей с бурой степной почвой.
И на этом асфальтовом пятачке длиной не более ста саженей творился кромешный ад.
На нем находилось несколько повозок, нет, машин, чем-то похожих на те, которые я рассматривал только на страницах иллюстрированных журналов. Только эти не выглядели как конные экипажи с выпряженными из них лошадьми. Их формы были более обтекаемыми, вытянутыми, и придавали автомобилям стремительный, фантастический вид. И все они были вбиты друг в друга, создавая груду искорёженного металла и стекла, а многие издавали пронзительные звуки, еще больше создавая впечатление полного бедлама.
— Матерь Божья… — прошептал Ян, и в его голосе был не мистический ужас, как у меня при виде серебристой капли, а простое человеческое потрясение. — Целый кусок трассы…
Шульц, не говоря ни слова, вновь защелкал кнопками сбоку и, подняв черный телефон, произнес короткие сухие фразы, видимо, вызывая помощь из форта. И мне не требовался перевод, чтобы это понять. Закончив, он рванул наш броневик вперёд и подъехал к самому краю черной дороги. Мы высыпали наружу. Воздух был густым и горьким от дыма, такого вонючего и мерзкого, что меня чуть не вырвало.
Один из автомобилей, высокий, некогда белый, с синей полосой и надписью «POLICE» на боку, лежал на крыше, и его колёса бессильно торчали в воздухе. Из-под одной из машин, похожей на расплющенного жука, вырывался огонь и густой едкий чёрный дым, пахнущий горелой резиной и горелым газолином. Клаксон выл из перевёрнутой машины, а его звук резал слух с настойчивостью безумца.
Я видел, как Ганс, не меняя своего вечно скучного выражения лица, взвёл затвор своей винтовки и принялся методично осматривать окрестности, стволом указывая Яну на тёмные участки между горящими обломками.
Шульц выкрикнул что-то отрывистое и хриплое. Я уловил только два знакомых слова, врезавшихся в сознание:
— Горит и назад? — переспросил я, пытаясь понять.
— Бензобак! Может рвануть! — рявкнул Ян, уже сорвав с нашего броневика небольшой красный баллон. — Отойди!
Он рванул к охваченной пламенем машине и принялся заливать огонь белой пеной. Я последовал за ним, чувствуя, как жар обжигает кожу лица. Сквозь паутину треснувшего стекла я увидел движение — окровавленную фигуру, которая судорожно дёргалась, пытаясь высвободиться из металлической западни.
— Ян! Здесь живой! — закричал я, пытаясь перекрыть рёв огня и вой клаксона.
Ян, закончив с огнём, швырнул пустой баллон и, подбежав, ударил прикладом по стеклу. Оно треснуло, но не поддалось. Шульц, подскочив с другой стороны, вонзил штык-нож в уплотнитель и, используя его как рычаг, выдавил стекло и с грохотом открыл дверь.
В салоне пахло смертью, бензином и гарью. Человек в клетчатой рубахе, вся спина которого была залита алой кровью, громко стонал, перемежая стоны словами с общим корнем «фак». Его значение мне было хорошо знакомо — успел узнать за те полторы декады в Саутгемптоне в ожидании отплытия той проклятой посудины. Ноги водителя были страшно переломаны и зажаты смятым металлом. Глаза, полные животного ужаса и непонимания, метались по нашим лицам.
Шульц грубо оттолкнул меня плечом, давая себе пространство. В его руках оказались огромные кусачки с длинными рукоятями. Он вставил губки инструмента в смятый металл, впившийся в ноги раненого. Мышцы на его плечах вздулись буграми. Раздался короткий, оглушительный скрежет, и сталь подалась, словно мягкое дерево. Ещё один точный захват, ещё один скрежет и стальные тиски, сжимавшие ноги, разомкнулись.
Мы с Яном подхватили раненого под мышки и за брюки, потащив его прочь от горящих обломков, с трудом удерживая скользкое от крови тело. Его крики теперь были хриплыми, полными не столько боли, сколько шока.
— На землю! Аккуратно, — обернувшись ко мне, Ян пояснил распоряжение Шульца, и мы аккуратно, насколько это было возможно, уложили мужчину на асфальт.
Ганс был уже тут как тут. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме лёгкой скуки, но движения были быстрыми и выверенными. Он снял с разгрузки два широких ремня и, даже не глядя, набросил их на бедра раненого, чуть выше страшных размочаленных ран. Одним резким отточенным движением он затянул первый жгут. Раненый взвыл и еще больше побледнел. Второй ремень был затянут с той же безразличной безжалостностью. Пульсирующие потоки крови замедлились, став всего лишь ручейками. Но судя по тому, что я видел в бытность на войне, жить осталось бедолаге недолго. Если не умрет от остановки сердца от боли, то от потери крови точно.
Шульц недобро на меня зыркнул и что-то пробурчал себе под нос. Но Ян, похоже, хорошо разобрался в этой тарабарщине и перевел его слова:
— Осмотри остальные машины. Ищи живых.
Он сделал небольшую паузу, уже явно добавляя от себя лично:
— И это если что, стреляй не задумываясь. Не жди, не кричи, не разбирайся. Понял?
— Есть, — коротко ответил я. Сейчас не до лишних слов. Я сжал приклад своей винтовки и челюсти, чувствуя, как ладони становятся влажными. Возьми себя в руки, вспомни, что происходило на русско-японской войне. «Стреляй не задумываясь». Вся моя прежняя жизнь, все уставы и правила ведения войны рушились перед этой простой и чудовищной формулой выживания. Здесь идет другая война — война за выживание.
Развернувшись, я двинулся вдоль стального месива, заставляя себя смотреть не на общую картину ада, а выискивать выживших.
И где-то в глубине сознания холодным комком сидела мысль: первый раз убить человека, пусть и в бою, пусть и японца, было тяжело. Что же будет, если сейчас придётся нажать на спусковой крючок, не успев даже разглядеть лицо? Не успев понять мотивов действий встреченных, которые, как и я когда-то, оказались сейчас в невообразимой для них ситуации.
Заглянув в перевёрнутый полицейский экипаж, я окончательно убедился в том, что и без того было ясно по неестественной позе тел: оба полицмейстера были мертвы. Их пустые взгляды уставились в искорёженный потолок салона, а стеклянные осколки, словно бриллиантовая пыль, усыпали их мундиры.
Когда отошел от машины, я ещё раз окинул взглядом всю эту сюрреалистичную картину: клочок идеального асфальта, затерянный в бескрайней степи, и груду металла на нём. И тут мой взгляд уловил главного виновника этого ада.
Громадный, протяженный автомобиль, который перевозил брёвна, сейчас лежал на боку, словно сраженный гигант. Его прицеп разломился пополам, и массивные ошкуренные стволы деревьев, словно спички, разметались по всему участку дороги, придавив собой несколько автомобилей. И теперь, глядя на всю картину целиком, я будто воочию увидел, как это случилось: могучий грузовик внезапно, ни с того ни с сего не справился с управлением, словно пьяный ямщик на зимнем тракте. Водитель, похоже, рванул руль, пытаясь избежать столкновения с чем-то, и многотонная махина перевернулась. И, скользя по асфальту, устроила эту жуткую металлическую бойню, перемолов всё на своём пути.
Мельком глянул на раненого. Картина, открывшаяся мне, на секунду вытеснила весь окружающий ад. Шульц, стоя на коленях, уже подвесил к дверному косяку перевёрнутой машины стеклянную бутыль, от которой тянулся тонкий белесый шнур, соединённый с рукой пострадавшего. Прозрачная жидкость медленно капала из бутыли, устремляясь по шнуру.
Я невольно застыл. Неужели в будущем научились заменять кровь какой-то чудной жидкостью? Или это лекарство, вливающее в человека жизнь, чтобы раны не унесли её окончательно? В памяти возникло знакомство с Александром Богдановым, с которым я встретился в книжном магазине. Он же и привел меня в революционный рабочий кружок. Я вспомнил рукопись одного его фантастического романа, в котором он описывал, как марсиане переливали друг другу кровь и жидкости, чтобы стать едиными.
Богданов немного рассказывал и том, как делались попытки переливания жидкости в наших больницах. С большими предосторожностями, частыми смертями, если не обследовать больного тщательно. Но я знал, что в реальности, как всегда, все происходит и проще, и сложнее. А здесь, сейчас, Шульц проделывал это переливание совершенно буднично и привычно. И без всяких исследований, вне больницы, как некий волшебник, магией спасающий людей.
Я мотнул головой, словно пытаясь сбросить груз впечатлений. Как много мне еще нужно узнать! Хотя бы самые важные изменения в мирах, современниками которых являются мои соратники.
Впрочем, выяснять это можно будет и позже, — сухо одёрнул я себя, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Шульца. Сейчас нужно было искать выживших, а не разглядывать медицинские чудеса.
Скорым шагом, почти бегом, я двинулся вдоль смятых груд металла, вглядываясь в кровавое месиво, оставшееся от пассажиров и водителей. Я искал хотя бы намёк на движение, на любой признак живой души.
Но становилось ясно, что массивные брёвна, разметанные с чудовищной силой, не оставили никому ни малейшего шанса. Они смяли, расплющили, разорвали машины, смешав сталь, стекло и плоть в один неописуемый ужас. Воздух становился гуще, тяжелее, пропитываясь тем мерзким запахом горелого мяса, который я запомнил на всю жизнь, еще со времен боёв с японцами.
Поравнявшись с огромной перевёрнутой кабиной грузовика и обойдя её, я замер. Вместо очередного бездыханного тела я увидел живого человека.
Он был молод, худощав, с бледным, испачканным кровью и грязью лицом. Его тело неестественно вывернуло, зажав между сиденьем и смятым рулём. Но его правая рука, дрожащая от напряжения и боли, была поднята. И в ней, сверкая никелированной сталью, находился короткий блестящий револьвер, который был направлен прямо на меня.
Время словно замедлилось. Я видел его широко раскрытые, полные животного ужаса и непонимания глаза. Видел белые костяшки на его пальцах, сжимавших рукоятку. Слышал собственное сердце, застучавшее где-то в висках.
«Стреляй не разбираясь», — слова Яна прозвучали в памяти оглушительно громко.
Но я не стрелял. Я видел в этом парне не врага, а всего лишь напуганного, искалеченного человека, который, как и я, когда-то, внезапно оказался вырван из своего мира и был брошен в чистилище.
— Не… — начал я по-русски, медленно поднимая свободную руку ладонью вперёд в универсальном жесте мира. — Мы… помогаем…
Он не понимал ни слова. Его палец судорожно дёрнулся на спусковом крючке.
Грохот выстрела, короткий и резкий, как удар хлыста, рассек воздух.
И в тот же миг со мной случилось нечто. Мою грудь и всё тело пронзила ледяная волна — не боль, а странное пронизывающее оцепенение, будто меня на мгновение окунули в ледяную воду, состоящую из иголок. Рука, которую я поднял, на глазах стала полупрозрачной, замерцала, как в измученном жаждой сознании мерцает в зной мираж. Я почувствовал, что сквозь меня: плоть, кости и внутренности прошло что-то твёрдое, быстрое и не оставило ничего, кроме этого призрачного холода. Ни крови, ни дыры, ни боли. Лишь леденящее ощущение, что пуля прошла насквозь, не задев меня физически. Словно я на миг стал призраком, прямо как та белая рысь, которая едва не прервала мою вторую жизнь…
Я стоял, не двигаясь, всё ещё глядя в глаза юноше, в которых дикий ужас теперь смешивался с полным абсолютным недоумением. Он видел, что выстрелил в меня в упор и не промахнулся. Но ничего не произошло. Мотнув головой, я до крови прикусил губу, сбрасывая наваждение от происходящего, и волна оцепенения исчезла, приводя меня в чувство и возвращая в реальность.
Время, до этого тянувшееся как смола, вдруг рвануло с бешеной скоростью. Инстинкт, выдрессированный японскими пулями под Мукденом и вновь понадобившийся уже здесь, сработал быстрее мысли. Моё тело будто само совершило резкий короткий бросок приклада к плечу и шаг в сторону, чтобы уйти с линии поражения. Мускулы рук, уже обученные новому оружию, сами вскинули и направили ствол. Я почти не видел мушку, лишь смутный силуэт его головы на фоне искорёженного металла. Палец плавно спустил спусковой крючок, пытаясь опередить этого безумного стрелка, вновь начавшего поднимать револьвер.
Грохот выстрела оглушительно прокатился в тишине, как удар кузнечного молота после щелчка бича, опередив тонкий щелчок его револьвера. Его пуля ударила в место, где меня уже не было.
Тяжёлая винтовочная пуля ударила водителя в переносицу. Не было ни секунды на осознание, ни последнего взгляда. Его голова дёрнулась назад с чудовищной скоростью, словно марионетка, которую дёрнули за нитку. Кость провалилась внутрь, смятая страшной силой. На месте его носа образовалась кровавая воронка, уходящая вглубь черепа. Белое, алое и тёмное смешались в один миг.
Рука с револьвером дёрнулась в судороге и безвольно упала. Тело, до этого напряжённое в агонии, разом обмякло в стальных тисках, будто из этого парня вытащили стержень.
Быстро выскочив из-за грузовика и пребывая в немалой растерянности от произошедшего, я крикнул в сторону своих товарищей голосом, сорвавшимся на хрип:
— Всё нормально! Чисто!
Ян и Шульц уже стояли в полной боевой готовности, укрывшись за обломками перевернутого экипажа. Стволы их винтовок смотрели прямо на меня. Увидев, что я цел и размахиваю свободной рукой, они медленно опустили оружие.
Внутри всё ещё кипел нервный азарт. Нужно будет аккуратно расспросить про эту, уже во второй раз проявившуюся странность. Бьюсь об заклад, что это связано с белёсой рысью, чей филей я отведал несколько дней назад.
После случившегося я осторожно и с вниманием обошел место аварии по кругу, но живых больше не обнаружил. Только тишина прерывалась завываниями ветра, да сладковатый запах смерти въедался в одежду.
Спустя два часа к нам подошла кавалькада из форта: несколько грузовиков с бойцами и странная машина с краном… Дело закипело с привычной для здешних обитателей мрачной расторопностью. Раненого, уже без сознания, погрузили в один из фургонов. Он уехал первым, и я мысленно пожелал ему удачи — в этом мире её нужно вдвое больше.
Затем заработал кран. Его стрела, словно клюв гигантской птицы, впивалась в искорёженный металл, со скрежетом отрывая одну машину от другой. Общими усилиями мы перевернули более-менее целые автомобили на колеса, сцепив их друг с другом в этакий несуразный поезд.
Ответы на невысказанные вопросы.
Перед обратной дорогой в форт, когда автомобили готовили к дороге, доливали в бензобаки топливо, Ян отошел в сторону, чтобы перекурить. Я присоединился к нему и, после некоторых раздумий, всё-таки задал вопрос, который давно не давал мне покоя:
— Ян, скажи, а дети здесь бывают?
Он не ответил сразу. Сделал несколько затяжек, прикрывая огонёк ладонью от ветра, и несколько секунд смотрел куда-то поверх линии горизонта — не вдаль, а словно в себя, прикидывая, стоит ли вообще продолжать разговор.
— Бывают, — глухо и коротко бросил он, почти без эмоций. Но что-то я уловил — чувство, что затронул его за самое сердце. — Но это не то, о чём здесь любят говорить.
Он затянулся, медленно выпустил дым, прежде чем продолжить:
— Впрочем, так или иначе ты всё равно узнаешь.
Я хотел что-то спросить, но он продолжил сам, уже не глядя на меня, его взгляд был прикован к чему-то невидимому, далекому:
— Для родителя оказаться здесь с ребёнком — это худшее, что может случиться.
И, помолчав ещё секунду, добавил тише, словно ставя точку в невыносимой истине:
— Мы здесь не стареем. А дети… — он едва заметно дёрнул плечом, — дети здесь не растут.
В голове сама собой сложилась сцена, от которой свело живот, а по спине пробежал озноб.
Мать, нянчащая младенца.
Не месяц, не год, а, может быть, десятки лет.
Тот же самый вес на руках, неизменный, как проклятие. То же беспомощное тельце. Те же глаза, сначала детские, но которые постепенно взрослеют…
Или мальчишка, нескладный, угловатый шкет, проживающий десятки лет, застрявший между детством и тем, чему никогда не суждено случиться.
Он видит, как все вокруг. влюбляются. Теряют. Находят. А он остаётся прежним.
Навсегда лишённый возможности стать мужчиной.
Дети с недетскими, взрослыми глазами, в которых отражается вечная тоска.
Навсегда лишённые надежды познать любовь женщины — не детскую, не жалостливую, а настоящую, всепоглощающую.
Я поймал себя на том, что сжимаю зубы так, что ломит челюсть, пытаясь вытолкнуть эти мысли, но они уже въелись в мозг.
— И что с ними в итоге происходит? — задал я вопрос, уже почти зная ответ, но надеясь на чудо.
— По-разному, — сказал он хмуро, его голос был сухим, как песок. — Рано или поздно такой застрявший ребёнок уходит в Степь.
Он затянулся, не глядя на меня.
— Иногда их убивают собственные родители. Говорят, что из милосердия.
Он сделал паузу, длиннее предыдущих, и эта тишина была тяжелее любого слова.
— А иногда… — Ян пожал плечами. — Иногда они просто живут. И тихо сходят с ума, постепенно, по чуть-чуть, пока однажды не решат, что за воротами лучше.
Возвращение в форт прошло почти без слов. Наш автомобиль то отставал, то, наоборот, вырывался вперёд, чтобы разведать дорогу для траурной кавалькады. Рыскал впереди, словно сторожевой пёс, бегущий вдоль похоронной процессии.
Грузовики медленно и тяжело втягивались под своды «Зигфрида», словно сама Степь неохотно отпускала свою добычу. Колёса скрежетали по камню, двигатели рычали глухо и устало, словно звери, измотанные тяжелой дорогой.
Когда ворота сомкнулись за нашими спинами с глухим металлическим стоном, ветер, запах пыли и смерти остались снаружи, отрезанные толстыми стенами.
И только тогда, в этой вязкой тишине за сомкнувшимися воротами, меня догнала мысль, от которой стало по-настоящему не по себе. Она пронзила меня, как ледяной осколок.
Если осколки миров проваливаются сюда, не заботясь ни о датах, ни о последовательности лет, ни о здравом смысле, то что мешает этому месту так же равнодушно собирать людей из разных времён, как и из разных стран? Словно гигантский, безразличный коллекционер.
Значит, здесь мог оказаться кто угодно. Любой.
Мой прадед, например, — пропавший без вести в Отечественную войну.
И я вдруг ясно, до дрожи, понял: если судьбе было угодно, то он мог и не умереть вовсе. Он мог не погибнуть под Бородино, а очутиться в этой самой Степи. Таким же потерянным, напуганным и злым, каким был я сам всего несколько дней назад.
От этой мысли стало особенно тяжело. Она давила на грудь, лишая воздуха.
Потому что если это возможно, значит, когда-нибудь я могу встретить человека с моими же чертами лица.
И тогда вопрос будет уже не в том, выживу ли я.
А в том, узнаю ли я его раньше, чем он нажмёт на спуск.
— Пётр, пошевеливайся, — весело толкнул меня в плечо Ян. — А то что-то ты какой-то смурной.
Он прищурился, разглядывая меня сбоку, и уже не так шутливо добавил:
— Или ты всё переживаешь из-за того парня… которого убил?
— Да нет, — ответил я после короткой паузы. — Я же говорил… что воевал.
Я пожал плечами, стараясь придать жесту небрежность, чтобы скрыть внутреннее напряжение. Но вышло слишком уж старательно, я и сам это заметил.
— Лишать жизни мне не впервой.
Фраза была избитой, стертой до дыр, как старая монета. Я произносил её раньше — перед другими, и перед собой, чтобы убедить себя в собственной бесстрастности. Но сейчас она прозвучала, как плохо выученная роль у плохого актера.
Я знал, что говорю правильно. Так, как должен говорить человек, смотревший смерти в глаза. И всё же, где-то глубже, под привычной броней слов, шевельнулась упрямая, неприятная мысль, словно червь в яблоке: раньше я стрелял в солдат, таких же как я, только по другую сторону фронта, а не в мальчишек с револьвером в дрожащей руке.
Мы ещё не успели толком войти в казарму, как внутри меня неприятно кольнуло тем самым чувством, которое приходит раньше слов и приказов. Так бывало и раньше: перед вызовом в штаб, где решались судьбы, перед допросом, где каждое слово могло стать приговором, перед тем, как чья-то жизнь, а порой и смерть, решалась без моего участия, где-то там, наверху.
Не успели мы войти в казарму, как почти с порога Вебер громко гаркнул:
— Волков! Герр полковник ждёт тебя.
И, уже повернувшись к одному из солдат, быстро отдал несколько коротких приказов по-немецки.
— Дитрих тебя проводит.
Ян бросил на меня быстрый взгляд — не сочувствующий, не насмешливый, но внимательный. Таким смотрят на человека, которого уводят не в баню и не на обед, а куда-то, откуда не всегда возвращаются прежними.
Я лишь кивнул, сдал винтовку с боеприпасами и пошёл вслед за сопровождающим.
Полковник фон Штауффенберг не предложил мне сесть.
Он стоял у окна, заложив руки за спину, словно статуя, и смотрел не на внутренний двор форта, а куда-то поверх стен, туда, где начиналась Степь. Лампа на письменном столе была погашена, и кабинет освещался лишь холодным вечерним светом. Из-за этого резкие черты его лица казались ещё строже, почти высеченными из камня, безжизненными и непреклонными.
— Капитан Волков, — произнёс он, не оборачиваясь. — Мне доложили, что вы владеете латынью.
Я на мгновение замешкался, словно споткнувшись на ровном месте. В этом месте, где каждый день был борьбой за выживание, любое знание могло неожиданно оказаться либо ценностью, либо приговором.
— В рамках классического образования, господин полковник, — ответил я осторожно, взвешивая каждое слово. — Читаю, говорю, понимаю.
Он повернулся медленно, изучающе. Взгляд был спокойным, но в нём чувствовалась холодная безжалостная расчётливость, с которой на войне решают, кого отправить в разведку, где шансы на выживание призрачны, а кого — в лобовую атаку, где смерть почти гарантирована.
— Любопытно, — сказал он после короткой паузы. — Это упрощает мои планы.
Полковник подошёл к столу и положил на него папку из плотного, почти черного картона. Он не открыл ее. Просто положил, как напоминание о том, что всё находящееся внутри, уже решено, бесповоротно и без права на обжалование.
— Завтра из форта выходит караван, — продолжил он. — Направление — юго-восток. Пять дней пути, если Степь будет благосклонна. Пункт назначения — поселение выходцев из Римской империи.
Он произнёс это так же буднично, как если бы речь шла о складе провианта или перемещении артиллерии.
Я не удержался. Мои брови слегка приподнялись, выдавая легкое изумление, которое я тщетно пытался скрыть.
— Римской… империи?
— Именно, — кивнул он, и в его глазах вспыхнул едва уловимый огонек. — От эпохи царей до поздней республики. Обычно караван сопровождает Альфред. Наш штатный переводчик по «древним». Надёжный человек.
Он замолчал. Эта пауза, звенящая, была красноречивее любых слов. Я понял: сейчас прозвучит «но».
— Однако, — продолжил полковник, — раз у нас появились вы, ситуация меняется. Альфред нужнее здесь. А вы, — он посмотрел прямо мне в глаза, и в этом взгляде не было ни тени сомнения, — вы пойдёте с караваном.
Я молчал. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что в этом мире любое лишнее слово легко могли принять за сомнение, за слабость, за вызов.
— Это не просьба, капитан, — добавил он, словно читая мои мысли. — Это приказ.
Он чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее властным.
— Римляне — народ сложный. Дисциплина. Честь. Иерархия. Они не доверяют тем, кого не понимают. А ещё меньше — тем, кто не говорит на понятном им языке. Нам нужен человек, который сможет общаться с ними напрямую. Без искажений. Без домыслов.
Полковник выпрямился.
— Вы выступаете завтра, на рассвете, в составе каравана, с охраной, с грузом.
Короткая пауза, наполненная напряжением.
— И с ответственностью.
Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, что все сказано, и возражений быть не может.
— Свободны, капитан Волков. Отдохните. Дорога будет долгой.
Я щёлкнул каблуками, развернулся и направился к выходу. Каждый шаг отдавался эхом в тишине кабинета, словно отсчитывая время до неизвестного будущего.
И уже у самой двери меня настиг и развернул его голос, ровный, почти небрежный:
— И ещё одно. Постарайтесь не удивляться тому, что услышите. Римляне, знаете ли… — уголок его губ дрогнул в подобии усмешки, — считают себя центром мира. Даже здесь.
Я почти не смотрел по сторонам, когда возвращался в казарму. В голове копошилось слишком много мыслей, и все они требовали немедленного внимания. К тому же не мешало бы поесть и смыть с себя этот долгий день.
В казарме меня поджидал Ян, его лицо было озабоченным, но в то же время в нем читалось предвкушение чего-то нового.
— Пойдём в лавку заглянем. Курева купишь, да и перекусить не помешает, — сказал Ян, будто угадал мои мысли, словно прочитал их по выражению моего лица.
Лавка располагалась у внутренней стены форта, в старом каменном помещении, низком, с узкими бойницами вместо окон, словно амбразурами, смотрящими в пустоту. Над дверью висела выцветшая вывеска без надписей: просто доска с намалёванным оранжевой краской кривоватым калачом, символом из моего времени.
Стоило переступить порог, как в нос ударил знакомый, почти забытый запах: табак, кофе, пряности, смесь сухой пыли, дерева и чего-то сладковато-тёплого — запах старых колониальных лавок, в которые я иногда заглядывал раньше.
— Ну вот, — хмыкнул Ян. — Почти как дома, да?
Вдоль стен тянулись полки, заставленные самым невероятным товаром. Консервные банки с надписями на неизвестных языках соседствовали с грубыми горшками. Ящики с патронами стояли рядом с бутылками рома, а чуть дальше аккуратно лежали свернутые рулоны ткани.
За прилавком стоял сухощавый мужчина неопределённого возраста. Его лицо было усталым, внимательным и равнодушным одновременно. Он молча кивнул нам, оценивающе оглядывая меня.
Я остановился у стеклянной витрины.
Под ней аккуратно лежали сигареты. Всего три разновидности.
Уже видимая у Яна «Camel» — странные, по всей видимости, японские, с иероглифами. И ещё одни, с неприятными, почти отталкивающими картинками.
Я невольно задержал взгляд на последней пачке, синей, с золотой надписью. Если бы не изображение вскрытой раны, я, возможно, выбрал бы именно её.
— Спроси, — тихо сказал я Яну. — Сколько стоят.
Ян облокотился на прилавок и заговорил с лавочником быстро и деловито. Из всего разговора я разобрал лишь пару предлогов, да и в тех не был уверен.
— Дорого, — сообщил Ян, обернувшись. — Но не запредельно. За «верблюда» — две монеты. За китайские или с уродскими картинками — одна. «Camel» тут, кстати, самые приличные.
Я усмехнулся: при наличии выбора лучше курить хороший табак, чем давиться горьким дымом.
— В моё время табак стоил дёшево, — сказал я, доставая мешочек с жалованием. — Но здесь, похоже, плантаций нет, так что выбирать не приходится.
Я взял три пачки с верблюдом и, немного подумав, добавил ещё одну попроще, с открытой язвой на упаковке.
Лавочник молча сгрёб плату и также молча выложил товар. В ответ с моей стороны прозвучало короткое:
— Danke.
Пока я убирал сигареты в карман, ещё раз оглядел лавку. На мгновение показалось, что я стою не в форте посреди проклятой Степи, а где-нибудь в портовом городе перед долгим плаванием — когда впереди неизвестность, а за спиной уже ничего не держит.
— Знаешь, — сказал я, когда мы вышли в прохладный вечерний воздух форта, — раньше такие лавки были воротами в мир. В них пахло дальними странами и путешествиями.
— Путешествий тут на всю жизнь хватит. А иногда и на меньше, — он хмыкнул. — Пошли жрать.
В столовой было шумно и тесно, как всегда. Ложки стучали о жестяные миски, кто-то ругался, кто-то смеялся слишком громко. Запах варёной крупы, жира и дешёвого кофе висел плотным, тяжёлым облаком.
Мы с Яном устроились в дальнем углу, спиной к стене. Я ел машинально, почти не чувствуя вкуса. Только когда миска опустела наполовину, я всё же заговорил:
— Меня завтра отправляют с караваном — на юго-восток.
Ян не отреагировал сразу. Он дожевал, аккуратно отложил ложку на край миски и только потом поднял на меня взгляд.
— К кому? — спросил он без особого интереса.
— К римлянам.
Он хмыкнул.
— Латинянам, значит.
— Выходцы из Рима, — уточнил я. — Империя. Поздняя республика, по словам полковника. Нужен переводчик.
Ян замер на долю секунды, затем криво усмехнулся.
— Ну, поздравляю, Петь. Только есть одна маленькая проблема.
— Какая?
— Ты по-немецки толком не говоришь, — он постучал пальцем по столу. — А охрана у каравана — не римляне. И приказы они будут отдавать не на латыни и не по-русски.
Я понял, к чему он ведёт, ещё до того, как он договорил.
— Значит… — начал я.
— Значит, — перебил Ян, — мне придётся тащиться с тобой.
Он усмехнулся: — Чтобы ты в дороге не перепутал «стоять» со «стрелять».
Я не удержался от слабой улыбки.
— Ты не против?
Ян пожал плечами.
— Против? — хмыкнул он. — Я же, как и ты, солдат.
Он поднёс кружку к губам и, не глядя на меня, добавил:
— Так что, думаю, полковник и без нас всё решил. Осталось только дождаться приказа.
В казарме царил полумрак, густой и обволакивающий, и непривычная тишина. Наши сослуживцы уже вовсю готовились ко сну, погружаясь в свои собственные миры. Кто-то возился у своей койки, издавая приглушённые шорохи, кто-то негромко переговаривался, делясь последними мыслями дня, а кто-то уже сопел, уткнувшись лицом в подушку, словно пытаясь спрятаться от реальности.
Мы с Яном только успели снять снаряжение, как дверь распахнулась, и на пороге возник Вебер.
— Ян, — сказал он коротко, — Волков.
Мы оба выпрямились почти одновременно.
— Завтра на рассвете вы выдвигаетесь с караваном, — продолжил фельдфебель, глядя прямо на Яна. — Прикомандированы к первому взводу
Он перевёл взгляд на меня.
— Волков — в качестве переводчика. Ты, — снова к Яну, — как сопровождающий и толмач уже для Петра.
Ян открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но Вебер поднял ладонь, пресекая попытку.
— Решение принято, — отрезал он. — Приказ полковника.
Короткая, напряженная пауза.
— Сбор в пять тридцать. Снаряжение походное. Боекомплект полный. Лишнего не брать. — Он помедлил, и его голос стал чуть тише, почти предупреждающим: — Степь сейчас беспокойная.
Вебер резко развернулся и вышел, не дожидаясь ни слова в ответ.
Ян медленно выдохнул, словно сбрасывая невидимый груз, и посмотрел на меня.
— Ну вот, — сказал он негромко. — Накаркали.
— Снова со мной, — сказал я и чуть развел руки.
— Да брось, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Приказ есть приказ, и с этим ничего не поделаешь.
Он помолчал секунду.
— Ложись. Завтра рано вставать.
Сон не шёл. Я лежал на спине, вглядываясь в тёмный потолок, где в слабом лунном свете проступали балки и трещины. Казарма дышала ровно, тяжело, по-человечески. Кто-то ворочался, кто-то тихо ругался во сне.
Мысли ходили по кругу: караван, римляне, степь. Вспомнил мальчишку с револьвером, его испуганное лицо. Вспомнил тот пронзительный, ледяной холод, что прошил тело, когда пуля, казалось, прошла сквозь меня, не причинив ни царапины. Вспомнил белую рысь. «Бессмертие — это не дар», — всплыл в памяти голос полковника.
Я сжал пальцы, ощущая знакомую тяжесть — не оружия, а ответственности, что легла на плечи. Теперь я был нужен не только себе, я не просто выживший. Переводчик. Связующее звено между мирами. Ошибка — и кровь станет уже не абстрактной краской на песке, а реальной, горячей, липкой
Где-то рядом Ян тихо перевернулся на бок, его дыхание стало глубже.
Я закрыл глаза и всё-таки заставил себя уснуть. Не потому, что на душе стало спокойнее — нет, тревога лишь свернулась клубком в животе. А потому, что солдату перед долгой дорогой нужен сон, даже если он тяжёлый, даже если он полон теней и предчувствий.
В дороге.
Сон был тревожным и прерывистым, как и ожидалось. Я просыпался несколько раз от тревожных сновидений, которые в полной темноте казались громче и настойчивее. То мерещился вой ветра в степи, то слышался рык белой кошки. Но самым навязчивым был холодный, пронизывающий взгляд полковника, произносящего слово «ответственность», словно приговор.
Когда в казарме наконец зажглись первые, тусклые, словно умирающие, лампы, я уже лежал, вглядываясь в темноту, полностью собранный внутри. Настало время собраться и снаружи.
Ян встал почти одновременно со мной; взгляды, которые он бросал, так и говорили: «Нет бы тебе, Пётр, язык придержать, сейчас бы ещё спали». Его движения в предрассветной темноте были тихими, точными и лишёнными обычной бравады.
Мы молча привели себя в порядок. Ледяная вода из бака, словно кнут, смыла последние остатки тяжелого, липкого сна. Надели чистое обмундирование, проверили подсумки. Я аккуратно распределил по разгрузке магазины к винтовке, навесил кобуру с кольтом и проверил в кармане запасные обоймы для пистолета. Каждый предмет, каждый щелчок крепления возвращал чувство контроля, отодвигая беспокойство. Это был знакомый ритуал, молитва солдата перед выступлением.
Закончив сборы, Ян подошел ко мне и быстрым, профессиональным взглядом окинул моё снаряжение. Поправил ремень разгрузки, немного съехавший на плече, и коротко бросил:
— Порядок.
В его действиях не было ни тени снисходительности, ни излишней строгости — лишь взаимная проверка, молчаливое подтверждение готовности перед лицом надвигающейся опасности.
— Завтракать будем в пути, сухпайками, — тихо сообщил он, натягивая шинель. — Сейчас главное — на плац. Краузе терпеть не может, когда его заставляют ждать.
Фамилия «Краузе» прозвучала с таким уважительным оттенком, что я сразу понял: командир каравана — человек серьёзный и, вероятно, не самый приятный в общении.
Когда мы вышли на плац, небо на востоке только-только начало светлеть, окрашиваясь в холодные, сизые тона, едва касаясь острых башен «Зигфрида». Воздух был промозглым, колким, словно сотканным из иголок. Но плац уже жил своей, отлаженной, словно часовой механизм, жизнью.
Караван был уже практически собран, и если в моем представлении караван должен был состоять из вьючных верблюдов и ослов, то сейчас на плацу стояли три тяжёлых шестиосных грузовика, похожих на наш броневик, но более крупных и грузных. Их кузова, защищенные листами рифлёного железа, были завалены тюками и прочными ящиками, надёжно закреплёнными брезентом и цепями. На крышах кабин, за щитами, уже сидели стрелки возле пулеметов или легких орудий, кутаясь в шинели и попыхивая самокрутками. От машин исходил глубокий, неторопливый рокот двигателей, и запах солярки, терпкий и густой, смешивался с утренней сыростью, создавая атмосферу предвкушения и напряжения в предстоящей дороге.
Перед ними, словно легкая кавалерия, замерли две повозки, как две капли воды похожие на тот экипаж которой меня пленил. Возле одной из них, окутанный дымом от трубки с коротким чубуком, стоял мужчина. Сухощавый, в поношенном, но безупречно аккуратном мундире, он казался высеченным из того же гранита, что и стены форта. Его обветренное, жесткое лицо, с тонкими, плотно сжатыми губами и внимательными, бледно-голубыми глазами, смотрело на мир с немой силой. Это, без сомнения, был Краузе.
Рядом с машинами уже строилась охрана — около пятнадцати человек. Солдаты, облаченные в камуфляж и разгрузки, выглядели как единый, собранный организм. В их движениях читалась уверенность людей, для которых долгие, изнурительные походы по Степи стали не просто рутиной, а частью самой жизни.
Среди них я увидел и моих давних знакомцев, которые поминали каких-то Горбачева и Перестройку, но, вспомнив слова присяги, решил выбросить мысли о противостоянии из головы. Здесь мы были по одну сторону стены.
Ян, словно почувствовав мое внутреннее смятение, ткнул меня локтем и, не говоря ни слова, направился к лейтенанту. Мы приблизились и вытянулись перед ним. Краузе медленно перевёл на нас свой взгляд, оценивающий и лишённый всякого дружелюбия.
— Also. Ist das unser neuer Übersetzer? — спросил он. Его голос был хрипловатым, глуховатым, будто пропитанным в дыму и пыли.
— Jawohl, Herr Leutnant! — чётко ответил Ян и тут же, не поворачивая головы, шикнул мне: — Спрашивает: «Это новый переводчик?»
— Волков, — представился я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Краузе изучающе посмотрел на меня, затем кивком указал на ближайший грузовик.
— Ihr Platz ist im dritten Wagen. Bei der Fracht. Szwoboda, Sie sind für ihn verantwortlich. Für sein Verständnis und sein Benehmen, — вновь заговорил он на немецком. Затем перевёл ледяной взгляд на меня: — Wolkow. Ihre Aufgabe beginnt dort. — Он мотнул головой куда-то в сторону, добавляя: — Bis dahin sind Sie ein einfacher Soldat. Befehle werden sofort befolgt. Klar?
Я напрягся, вычленяя знакомые корни:
— Наше место в третьем грузовике, с грузом. Я отвечаю за вас: за то, как вы понимаете приказы и как себя ведёте. А вы, Волков, ваша работа начнётся там, — он повторил жест лейтенанта, указывая в неопределенную даль. — А до тех пор вы всего лишь рядовой. Приказы выполняются немедленно. Ясно?
— Jawohl, Herr Leutnant, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
— Gut. Zu den Wagen. Fünf Minuten.
Мы заняли указанное место в кузове третьего грузовика. Внутри царил густой, терпкий запах бензина, масла и дорожной пыли, смешанный с запахом пота и металла.
Рядом с нами устроились ещё четверо солдат из охраны — молчаливые и сосредоточенные. Я пристроился у борта, рядом с небольшой бойницей, и наблюдал за последними приготовлениями к отъезду.
Ровно через пять минут Краузе, не повышая голоса, что-то сказал водителю головного тарантаса. Тот дал короткий гудок. Рев моторов стал громче, тяжёлые машины дрогнули и плавно тронулись с места. Караван, подобно многокольчатому стальному червю, пополз к главным воротам.
Ворота с привычным уже скрежетом и лязгом начали расходиться, открывая предрассветную серую пустоту Степи. Холодный ветер, пахнущий полынью, пылью и бесконечностью, ворвался в кузов. Я в последний раз взглянул на удаляющиеся угрюмые башни Зигфрида — этот островок сурового порядка в море хаоса. Теперь на несколько дней нашим домом станет этот грохочущий караван, а стенами — тонкие листы брони и напряженная бдительность часовых.
Машины выстроились в колонну, словно солдаты перед строем: впереди — тарантас-разведчик, затем три грузовика и замыкающий экипаж с пулемётом на крыше, прикрывающий тыл. Скорость была невысокой, по всей видимости, для экономии топлива.
Степь вокруг, освещённая косыми лучами ещё не взошедшего солнца, казалась бескрайней, плоской и абсолютно безжизненной. Лишь редкие, кривые кусты, словно изломанные пальцы, да выветренные камни, похожие на кости древних чудовищ, нарушали этот гнетущий, монотонный пейзаж.
Я прижался спиной к холодному металлу, ощущая через тонкую броню биение чужого, непонятного мира. Путешествие началось.
И какое же это было путешествие! Мысли, упрямые и горькие, лезли в голову, невзирая на мою волю. Ведь, казалось, совсем недавно я тоже собирался в путь. Долгое, но такое ясное путешествие: через океан, в Новый Свет. Там меня ждала новая жизнь практически с чистого листа, но по понятным правилам. Тогда я представлял себе дым пароходных труб на горизонте, шум чужого порта, даже тоску по утраченному — всё, что положено эмигранту.
А сейчас вместо этого — вот он, мой «Новый Свет»: бескрайняя, немая степь, пахнущая тленом веков, и путешествие не на пароходе, а в бронированном гробу на колёсах, в обществе моих новых сослуживцев. Мы все здесь, в каком-то смысле, эмигранты из своих эпох, только возврата нет ни у кого.
И куда я еду теперь? К римлянам. Слово, от которого веет не пылью школьного кабинета, а холодной сталью легионерского гладиуса. Полковник бросил это как данность: «Поздняя республика». А что это значит на практике? Суровые патриции в тогах? Центурионы в чешуйчатых доспехах? Или уже развращённые нобили, для которых слово «честь» — лишь пустой звук? Возможно, все сразу. Знать бы наверняка…
И как я, капитан русской императорской армии, вынужденный рядиться в солдата незнамо какого века, буду говорить с ними? На каком языке, помимо латыни? На языке силы, которой у нас, может, и меньше? На языке выгоды, которую мы им везём в этих тюках?
Монотонный, неспешный гул грузовика убаюкивал тело, но разум лихорадочно работал. Я пытался представить первую встречу. Будут ли они держаться надменно, как наследники величия, утраченного за тысячелетия до моего рождения? Или окажутся просто людьми, жёсткими, прагматичными выживальщиками, такими же, как мы? От этого, вероятно, и будет зависеть всё. Один неверный жест, одно невольно проявленное пренебрежение к их странным обычаям — и вместо союзников мы получим врагов. А врагов в этой степи и без того хватает.
Наш грузовик подбросило на кочке, и я машинально вцепился в скобу у борта, возвращаясь к суровой реальности пути. Впереди лежали сотни верст бездорожья, холодные ночи и тишина, в которой каждый звук мог оказаться последним.
Ян, сидевший напротив, скептически хмыкнул, заметив мою напряжённую позу и неподвижный взгляд, устремлённый в железный борт за его спиной.
— Эй, если сможешь, покемарь пару часиков, — бросил он, подмигнув. Устроившись поудобнее, закинув руку за голову, он добавил: — Дорога долгая, а спать потом, возможно, придётся урывками. Всё равно пожрать можно будет только часа через два, на первой остановке.
Я попытался последовать его совету. Прислонился головой к холодной, вибрирующей броне, закрыл глаза. Но сон не шёл. Сквозь веки пробивался тусклый, пыльный свет, тело отдавалось монотонному гулу двигателя и глухим ударам колёс о неровности, а ум, словно загнанный в клетку зверь, продолжал метаться по кругу, гоняя одни и те же, бесплодные мысли.
Открыв глаза, я встретил понимающий, чуть усталый взгляд Яна. Он и сам не спал, просто сидел с полуприкрытыми веками, прислушиваясь к степи поверх рёва мотора. Он ничего не сказал, лишь покачал головой и протянул мне свою плоскую фляжку, болтавшуюся на шнурке.
— Не получается? Бывает. Я вот тоже заснуть не могу, в отличие от наших спутников, — проговорил он, кивнув на двух наших товарищей, которым удалось задремать, качаясь, словно маятники.
Я сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но свежесть, пусть и мнимая, немного прояснила сознание.
Привал в пути.
После двух часов монотонного гудения в ушах и однообразного мелькания за бойницей серо-бурой степи наша колонна наконец замерла. Моторы, один за другим, с облегчением выдохнули и стихли, уступая место оглушительной, почти звенящей тишине. Её нарушал лишь пронзительный свист ветра, гуляющего в расщелинах скал, да тихое потрескивание остывающего металла, словно вздохи усталых машин.
— Привал! Завтрак! — раздались первые крики, и по цепочке их подхватили в каждом кузове, разнося по колонне.
Мы выгрузились, чтобы размять закостеневшие на холодном полу тела, ощущая каждый сустав. Караван встал в естественном каменном амфитеатре — невысокие, изъеденные ветром скальные гряды с трёх сторон давали хоть какую-то иллюзию защиты от пронизывающего ветра и любопытных, невидимых взглядов. Краузе, не теряя ни секунды, выслал двух солдат на ближайшие высотки для дозора, их силуэты быстро растворились в скудной растительности степи.
Завтрак был спартанским: чёрный хлеб, ломоть жёсткого, сильно солёного сала и прохладная, чуть пресная вода из фляг. Никакого огня разводить не стали, но скорее всего не из-за дыма, который мог выдать наше местоположение, наверное, из-за сроков нашей поездки, начальству виднее. Мы ели молча, стоя или сидя на корточках у колёс машин, стараясь хоть как-то укрыться от пронизывающего ветра. Хлеб приходилось долго размачивать во рту, сало отдавало дымком и солью, но давало иллюзию сытости и сил.
Ян, быстро управившись со своей пайкой, прислонился к борту и, глядя на безмолвные скалы, негромко произнес, словно делясь сокровенным:
— Знаешь, Петь, а ведь каждый такой привал — это как маленькая жизнь. Остановились, перевели дух, подумали о чём-то своём, о прошлом доме, о том, что было… А потом снова в путь. Как будто и не было этих двадцати минут покоя, — он помолчал, смахнув со лба налипшую песчинку, принесенную ветром. — Вот и весь наш здешний цикл: остановка, движение, остановка. Пока одна из них не станет последней. Какой только дряни из других миров сюда не прилетает. Кого только нет. И хорошо, если это просто бродяги, выброшенные за ненадобностью. А если это хищники? Или, ещё хуже, разумные существа, с планами и амбициями? Тут уж не до философских бесед будет. Тут выживать надо. Каждый день.
— И часто они становятся… последними? — не удержался я от вопроса, хотя ответ, в общем-то, был ясен, витал в воздухе, как пыль.
Ян пожал плечами, его взгляд вильнул по горизонту.
— Чаще, чем хотелось бы. Но реже, чем могло бы, — он криво усмехнулся. — Вот такая вот философия и закон в одном лице.
Откуда-то сверху, с дозорной точки, донёсся короткий, резкий свист — условный знак, что всё спокойно. Краузе, стоявший в стороне и изучавший карту, кивнул самому себе, удовлетворённый. У нас было ещё минут десять покоя.
— Кстати, о законах, — Ян обернулся ко мне. В его глазах загорелся огонёк рассказчика, смешанный теперь с долей серьёзности. — Ты спрашивал про «осколки», про то, как это всё работает. Думаю, сейчас самое время. Пока ветер воет и сало в животе греет, а не наоборот.
Он присел на корточки, прислонившись спиной к колесу. Я последовал его примеру, чувствуя, как холод от еще не нагревшейся земли через подошвы сапог медленно подбирается к телу, но интерес был сильнее.
— Представь себе, — начал Ян, понизив голос до доверительного шёпота, — что существует не один мир. Их много. Очень много. Как… слоёв в пироге. Или как пузырей в стакане с пивом, которые лопаются один за другим.
Живут себе, не зная друг о друге, и похожи друг на друга, как патроны, сошедшие с одного конвейера. Идеальные копии, пока не случится что-то невообразимое… А потом — бац! Катастрофа: война, потоп, извержение вулкана, падение метеорита… Суть не в причине. Суть в масштабе. Когда гибнет сразу много, целый пласт реальности… трескается. И куски откалываются. Как от старой, потрескавшейся вазы.
Он сделал паузу, дав мне осознать сказанное. Картина была настолько абсурдной и одновременно пугающей, что хотелось рассмеяться. Но смех застрял где-то в горле.
— А иногда такое впечатление, — продолжил он, глядя куда-то поверх скал, — что наши миры все же чем-то различаются. Иногда в мелочах. Например, листок упал с дерева прямо сейчас или же на секунду позже или раньше, и ты даже при всем желании больше разницы в них не найдешь. А иногда различаются и более серьёзно. Не исключено, что есть полно миров, где твой «Титаник» не утонул. Миров-то бесконечное количество, так что возможно всё, что ты способен представить. И даже то, что не способен.
Я молчал, переваривая. Возможная встреча с моим прадедом — это не самое удивительное. Я вообще могу встретить даже себя самого. Представил себе: я, такой же, только моложе, или старше, или с другим цветом волос. И что я ему скажу? «Привет, я — это ты из будущего, и у нас тут всё не очень»?
— А Луна здесь почему такая странная? — спросил я вдруг, перескакивая на то, что давно не давало покоя. Она здесь была не такой, как я её помнил, синие и зеленые пятна, да и будто размером больше.
Ян на мгновение замер, словно соображая, с какой стороны подступиться к такому вопросу. Потом хмыкнул и потер подбородок. В его глаза мелькнул огонек интереса.
— Луна… — протянул он задумчиво. — Ну, смотри. Если миры, как я говорил, слоёны, и от них откалываются куски… Куда они летят? Сюда. А что такое Луна? Тоже своего рода мир, верно? Только на небе.
Он сделал паузу, собирая мысли.
— Есть теория, — произнёс он, словно раскрывая великую тайну, — что наша Луна, — это не одна Луна. Это… свалка лун. Или обломок какой-то одной, здоровенной, которая пострадала больше всех. Те пятна, что ты видишь, — это следы от тех самых «отколов». Как шрамы. Одни говорят, что это моря из другой реальности, где законы физики другие. Другие — что это просто другая порода, обнажившаяся, когда кусок оторвало. А может, это и не Луна вовсе, а какой-нибудь спутник иного мира, который прилип к нашему небосводу, когда всё это безобразие началось. Кто его знает, — замолчав, он взглянул на небо, будто пытаясь ее разглядеть. Но сейчас был день, и Луны видно не было. — А что она ближе… Возможно, так и есть. Или это нам только кажется, потому что небо здесь другое.
Вдруг вспомнилась странная, тяжёлая книга, прочитанная перед отплытием — «На серебряной планете». Тогда она мне показалась слишком мрачной и надуманной. Люди, улетевшие к Луне, рождали там новый мир, и сами же превращались в легенду, затем в миф, а потом в удобную ложь для тех, кто пришёл после них. Герои становились богами, боги — словами, а слова — оправданием жестокости.
Я вспомнил где-то прочитанное: цивилизация, вырванная из привычной почвы, неизбежно начинает гнить изнутри. Не сразу, пусть и через поколения. Через память, искажённую страхом и нуждой.
Тогда, в уютном кресле, с книгой на коленях, это казалось философской выдумкой, предостережением, далеким от реальности.
Теперь же, глядя на эту Степь, на людей из разных эпох, сбитых вместе, как щепки в водовороте, я с неприятной, леденящей ясностью понял: тот поляк не фантазировал. Он просто заглянул дальше других. Увидел суть. А суть эта, похоже, была проста и страшна: любое человеческое общество, брошенное в горнило абсурда, рано или поздно начинает создавать себе богов из обломков прошлого, и мы, обитатели «Зигфрида», уже на полпути к этому, к созданию собственных мифов, своих собственных оправданий.
Я помолчал, затем осторожно произнес:
— Знаешь… у нас ведь тоже были теории. Что человек однажды полетит туда. На Луну. В книгах, конечно. У Жюля Верна, у Уэллса, и у прочих. Снаряд, пушка… фантазии. У нас в России тоже об этом думали. Генерал Засядько, например, ещё при Александре Павловиче ракеты для армии создавал, боевые. Говорили, что если их размер увеличить да пороху подбавить, то до Луны можно добраться. В общем, мечтали.
Ян усмехнулся, но в усмешке этой была не насмешка, а что-то вроде усталой грусти.
— Мечтали… — повторил он тихо. — У нас не просто мечтали. У нас получалось.
Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах вспыхнула странная смесь гордости, боли и тоски по чему-то навсегда утраченному, по миру, который он потерял.
— За год до того, как я сюда попал. В тысяча девятьсот шестьдесят первом. Мы — в смысле, советские люди — отправили в космос первого человека. Юрия Гагарина. На ракете. Не в снаряде из пушки, а на настоящей, огромной, многоступенчатой ракете. Она вывела корабль на орбиту вокруг Земли. Он облетел планету и вернулся живым. Героем.
В голове вихрем пронеслись вопросы. Что еще за советские люди? И почему они одновременно и русские? Неужели революция все же произошла и Российская империя преобразовалась во что-то иное? Советские люди — эти слова, чуждые и резкие — повисли в воздухе между нами. Я так многого не знаю о будущем своей родины, будущем, которое уже произошло. А я? Я из прошлого? Вот он, живой свидетель из будущего, сидит рядом. В голове вихрем пронеслись обрывки мыслей, догадок, страхов.
Революция?
Не просто абстрактная идея из прокламаций, за чтение которых грозила каторга. Не романтические мечтания в душных подпольных кружках, где спорили о Марксе и будущем человечества. Она победила. И не где-нибудь, а в моей стране — в России.
И Россия… моя Россия… «империя»… превратилась в это странное, непонятное «советское» государство, которое смогло отправить человека в космос.
Но самое жгучее, самое личное было в ином. Я ведь бежал. Бежал не только от войны, но и от товарищей по кружку, от их всё более опасных идей, от навязчивого внимания охранки. Эмиграция в Америку была билетом не только в новую жизнь, но и в чистоту, в свободу от давящего выбора, когда грозила тюрьма, виселица или ссылка. Я выбрал бегство. Срезал узел вместо того, чтобы его развязать.
А они… Они остались. И они победили. Они построили это «советское». Они запустили человека в космос. Гордость? Да, какая-то дикая, искажённая гордость шевельнулась где-то глубоко: наши смогли. Но следом накатила горечь, острая и солёная, как кровь от прикушенной губы. Наши. А я-то кто теперь? Я не с ними. Я сбежал. Я оказался не на той стороне истории. Не на стороне триумфа, а на стороне… чего? Проигравшей империи? Беглеца? Человека, чьи идеалы оказались слишком хрупкими для реальной борьбы?
И тут же, леденя душу, пришла мысль: а мои товарищи? Сережа, с его пламенными речами, худой, чахоточный Михаил, который верил в народ как в новое божество… Где они? На трибунах, встречающих Гагарина? Или в безвестных могилах, потому что революция, как я читал у того же Богданова, имеет привычку пожирать своих детей? Может, для них мой побег был малодушием. А может — спасительной мудростью.
От этого вихря стало физически душно. Степной воздух словно загустел, превратившись в тяжёлую, непригодную для дыхания субстанцию. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев, а в горле встал ком.
Сверху снова донёсся свист, но уже другой, протяжный.
— Кончаем философствовать, — бросил Ян и поднялся, отряхивая с галифе пыль. — Пора двигаться. До вечера ещё далеко.
Я встал вслед за ним, ощущая странную тяжесть на душе. Нужно непременно его расспросить о том времени, откуда он попал сюда. Меня охватила грусть по тому будущему, которое для кого-то было славным прошлым, а в этом мире — несбыточной, чужой мечтой, от которой остались лишь обломки да искажённая луна в небе.
Мы молча заняли свои места в кузове. Моторы зарычали вновь, и каменный амфитеатр начал медленно уплывать назад, скрываясь за рыжими волнами степи.
В голове гудело от услышанного.
Ян сидел напротив, сгорбившись, и курил, выпуская дым струйкой в щель над головой. Он, казалось, угадал мои мысли.
— Спроси, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Вижу же, тебя разрывает. Спроси, что хочешь знать.
Я сделал глубокий вдох. Сотни вопросов роились в голове, но один жёг сильнее других.
— Как? — выдохнул я. — Как Россия стала… советской? Что произошло после… после моего времени?
Ян затянулся, прищурился. Дым заструился в полумраке кузова.
— Длинная история, Петь. Кровавая, — он помолчал, собираясь с мыслями, словно перебирая в руках тяжёлые, окровавленные камни. — Война. Первая, мировая. Царская Россия в ней увязла по уши. Народ устал, голодал, не хотел воевать. В феврале семнадцатого начались бунты в Питере. Царь отрекся. Власть взяло Временное правительство. — Он говорил медленно, подбирая слова, словно опасаясь что-то перепутать или сказать лишнее. — Но и оно не справилось. Война продолжалась, порядок навести не могли. А народ хотел мира и хлеба.
Он снова затянулся, и тень от дыма скользнула по его лицу.
— В октябре того же года большевики во главе с Лениным взяли власть. Советы рабочих и солдатских депутатов. Объявили: мир — народам, земля — крестьянам, заводы — рабочим. Простые лозунги, но они перевернули всё.
— Потом была Гражданская. Страшное время. Твои братья-офицеры, «белые», поднялись против «красных». Вместе с ними — англичане, французы, американцы, японцы… Интервенция. Война шла по всей стране. Но… — Ян посмотрел на меня прямо. — Но народ, в основном, поддержал красных. Потому что они дали землю и обещали мир. И победили. Образовали Союз Советских Социалистических Республик. СССР.
— Потом… — он вздохнул, — было тяжелое строительство. Страну поднимали из руин. Индустриализация. Коллективизация. Это было… трудно. Очень трудно для народа. Были перегибы. Были ошибки. Особенно в годы, когда руководил Сталин. — Ян произнёс это имя с особым, сложным выражением, в котором смешались уважение и горечь. — Много хороших людей пострадало. Мои родители… мало рассказывали. Но знали. Все знали. Но знали и другое — что за двадцать лет страна из лапотной стала индустриальной державой. Что выстояли.
И тут его голос окреп, в нём зазвучала сталь:
— Потом — Великая Отечественная. Сорок первый — сорок пятый. Фашистская Германия напала. Планировали нас уничтожить. Весь народ встал. От Сталинграда до Берлина. Моя мать — партизанка. Отец — перебежчик, да, но он воевал за нас в конце. Они выстояли. Победили. Ценой в десятки миллионов жизней. Но победили. Освободили не только себя, но и пол-Европы.
Это была уже не история, а семейная сага, часть его жизни.
— После войны снова подъём. Восстановили всё. А потом и космос. В космос полетел первый спутник. Потом и первый человек в мире — Гагарин. Это была наша общая победа, Петь. Всего народа. После всех страданий, мы были первыми в мире. Это доказывало, что наш путь верный, что жертвы были не зря.
Он умолк, глядя в пустоту. В его словах не было слепого восхваления. Была сложная, выстраданная правда человека, который принимает историю своей страны целиком: и триумф, и боль, не отделяя одно от другого.
— А потом я попал сюда. В шестьдесят третьем. Что там было дальше — я знаю только по обрывкам, по рассказам тех, кто провалился сюда из ещё более позднего времени. На Луну, слышал, слетали уже американцы. А на Марс, говорили, только в середине двадцать первого века сподобились.
В кузове воцарилась тишина, нарушаемая только рёвом мотора и скрежетом камней под колёсами. Я переваривал услышанное. Полвека. Всего полвека с моего бегства, и какой адский, титанический путь прошла страна. Революция, террор, невиданная война, невиданные победы. И космос. Они действительно дотянулись до звёзд.
Я смотрел на Яна, на его усталое, обветренное лицо, и понимал, что он видел слишком много. Он был свидетелем того, как история перемалывает людей, как идеалы превращаются в прах, а надежды — в пепел. Его слова, такие простые и безжалостные, были эхом той эпохи, что навсегда оставила свой след на лице моей страны.
— А мои товарищи… — начал я и замолчал, не зная, как сформулировать. — Те, кто верил в революцию ещё до неё. Что с ними?
Ян посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— По-разному, — сказал он наконец, отводя глаза. — Кто-то, наверное, стал героем, крупным чиновником, академиком. А кто-то… — он снова замолчал, и пауза была красноречивее любых слов. — Революция, Петь, она, как медведь: сначала может обнять, а потом переломать кости. Особенно в конце тридцатых, при Сталине. Многих старых большевиков, тех, кто начинал с Лениным ещё в подполье, объявили «врагами народа», шпионами, вредителями… и расстреляли. Партия пожирала своих детей. Так что твои знакомые… — он пожал плечами. — Возможно, они умерли славно на своей войне. А возможно, их стёрли в лагерную пыль как «предателей».
Это было то, чего я боялся услышать.
Я закрыл глаза, пытаясь представить их лица, их голоса. Серёжа — с его горящими глазами, с его верой в светлое будущее. Михаил — с его тихой интеллигентностью, с его любовью к книгам и идеям. Могли ли они, такие разные, но одинаково преданные своей мечте, выжить в этом аду? Или их души были растоптаны, их тела уничтожены, а их имена стёрты из памяти?
Я не знал ответа. И, возможно, никогда не узнаю. Но одно я знал точно: их смерть, если она и произошла, не была напрасной. Она была частью той страшной цены, которую заплатила моя Родина за свою историю. И эта цена, эта боль, эта память — навсегда останутся со мной. Или… заплатит, в моем времени…
Степь казалась теперь ещё более безразличной, вечной. История, такая важная и кровопролитная там, в моём старом мире, здесь, в этом чистилище, не имела никакого значения. Здесь все эпохи, все победы и поражения были свалены в одну кучу, словно хлам.
Я почувствовал странное опустошение. Горечь от того, что моя Родина прошла или пройдет такой страшный путь без меня. И облегчение, что я не прошёл его с ней. Я сбежал. Возможно, это было малодушием. А возможно и единственным способом сохранить себя. Теперь это уже не имело значения.
— Спасибо, что рассказал, — тихо сказал я.
Ян лишь кивнул, ничего не ответив. Он достал ещё одну сигарету, прикурил от старого окурка. Дым снова поплыл под потолок кузова, медленно растворяясь в полумраке, смешиваясь с вечными запахами солярки, металла и пыли.
Его взгляд был пуст, но в нём читалась глубокая, невыразимая печаль. Он был частью той истории, а теперь частью этого мира. И мы оба, два незнакомца, встретившиеся в этом чистилище, были связаны одной нитью — нитью памяти, нитью прошлого, нитью будущего, нитью судьбы.
Я отвернулся к бойнице. Степь по-прежнему простиралась до самого горизонта, но теперь она казалась мне не просто безразличной, а живой. Живой своей историей, своей болью, своей памятью. И я, наконец, понял, что не сбежал. Я просто оказался в другом месте, где история продолжала жить, где прошлое не отпускало, где будущее было туманным и неопределённым. И я должен был пройти этот путь, до конца. До самого конца.
Одинокий рыцарь.
Степь поглотила солнце, утопив его в багрово-лиловой полосе на западе. Холод наступал стремительно, как прилив, незримый и всепроникающий. Он пробирался сквозь слои шинели, щипал уши и нос, заставляя скупые слёзы выступать на глазах. Словно достопамятная атлантическая вода, только медленнее и коварнее. Дневной зной сменился ледяным, колючим дыханием ночи. Мы остановились на ночлег в ещё одном каменном обрамлении — широкой лощине между двумя грядами тёмных холмов, словно на спине гигантского доисторического зверя.
Разводить костры строго запретили. Ужинали в темноте, почти на ощупь, но уже не салом и хлебом, а каждому выдали по консервной банке с овощным рагу. Густая, безвкусная масса, не согревала ни тело, ни душу. Люди жались к ещё тёплым моторам грузовиков, кутались в шинели, пытаясь сохранить крупицы тепла.
И тут случилось маленькое чудо. Пока мы ели, несколько моих новых сослуживцев принялись раскатывать у самого подножия холма огромный брезентовый тент. Двое других ввинтили в каменистую почву складные опоры. Без лишних слов, слаженными движениями и щелчками скоб они возвели просторную палатку, куда, без сомнения, поместится весь наш отряд. Работали они молча и привычно, как хорошо отлаженный часовой механизм.
— Видишь? — тихо сказал Ян, кивнув в ту сторону. — Сезонные ветра начинаются, как говорят. Краузе не дурак, мёрзлый стрелок — мёртвый стрелок.
Я сидел, привалившись к своей котомке, и смотрел вверх. Небо здесь, лишённое городской дымки и огней, было ослепительным. Млечный Путь раскинулся пыльной, сияющей рекой, и посреди этого великолепия висел серп чужой Луны. Большая, неровная, с ядовито-синими и гнилостно-зелёными пятнами, она напоминала синяк на подбитом глазу. Луна освещала степь призрачным, неживым светом, отбрасывая на нас и наши вещи бледные, размытые тени. Свет, в котором хотелось замереть и не дышать, чтобы не привлечь внимания.
— Красиво, — прошептал Ян, следуя за моим взглядом. — И жутко. Как в планетарии, только без крыши и с риском быть съеденным.
Он протянул мне металлическую флягу. На этот раз оттуда пахло не водой, а чем-то крепким и резким.
— На, глотни. Согреешься. Только немного и прикройся шинелью.
Я сделал небольшой глоток. Огонь прожёг горло, разлился по желудку тёплой волной. Это была не водка, а какой-то грубый самогон, отдающий дымом и горечью — не то полыни, не то ещё каких трав. Но он делал своё дело.
— Спасибо.
— Не за что. В ночном холоде без этого никак. Хотя Краузе, конечно, против. И нам не поздоровится, если он что учует.
Я вернул флягу, ощущая, как ложное тепло расходится по жилам, обманывая тело. Ноги всё равно оставались кусками льда.
Когда палатка была готова, нам выдали по матерчатому свертку и дали знак заходить. Внутри пахло брезентом и пылью — запахом временного убежища. Ветер, этот тоскливый, завывающий голос степи, внезапно стих, превратившись в глухой, отдалённый рокот по ту сторону полотна. Давление, неосознанное, но постоянное, будто с плеч свалилось. Здесь не было тепло, но по крайней мере, было тихо и сухо. Казалось, можно наконец выдохнуть, позволить себе хоть немного забыть о напряжении.
Простое отсутствие ветра ощущалось настоящей роскошью, как глоток свежего воздуха в душной комнате. Люди, молча и с почти благоговейной осторожностью, расправляли свои спальники, устраиваясь на разостланном брезенте. Воздух был пропитан общим, невысказанным напряжением — не от явной опасности, а от тесного соседства двадцати усталых, вооружённых мужчин в замкнутом пространстве. Каждый чувствовал присутствие другого, каждый был начеку, и знал, как опасен снаружи мир.
Я устроился в углу, спиной к холодному брезенту, и принялся раскатывать свой спальник. Тишина внутри была обманчивой, хрупкой. Где-то за стеной палатки ветер продолжал свою однотонную, скорбную песню, напоминая, что это лишь передышка.
— Ян, — тихо спросил я, кивнув в сторону входа, где маячили чьи-то силуэты. — А дозоры? Нас с тобой в график не ставили?
Укладывавшийся рядом Ян лишь фыркнул. Он не оборачивался, его движения были медленными, вымученными после целого дня тряски в грузовике.
— А тебе охота? — он наконец повернул голову, и в призрачном свете, пробивавшемся сквозь брезент, его лицо казалось высеченным из камня, и тоже измученным после долгой дороги в неудобном положении. — Дозоров будет три смены. Счастливчики, которым не повезло по жребию. Краузе любит демократию перед лицом опасности. Говорит, так честнее. — Он зевнул, широко и беззвучно. — Но мы с тобой, Петь, в этот прекрасный лотерейный клуб не входим.
— Почему? — я почувствовал не облегчение, а лёгкий укол чего-то похожего на обиду. Меня словно выделяли, ставили на особую полку. Хотя Краузе, помнится, говорил, что выделять меня не будет. Значит, врёт. Или обстоятельства меняются быстрее приказов, быстрее слов.
— Потому что ты — словарь на ножках, — Ян сказал это беззлобно, даже с оттенком усталой насмешки. — Ценный груз. И рисковать тобой до контакта с этими римлянами — верх идиотизма. А я, — он указал указательным пальцем сначала на себя, потом на меня, — твоя прикладная инструкция к этому словарю. С русского на немецкий. Без меня тебя Краузе не поймёт. Вот и выходит, что мы — единый и очень уязвимый организм. Нас берегут. Как динамит и бикфордов шнур в разных ящиках. Спи, пока можно.
Я возился со своим спальником, пытаясь понять систему застёжки — не крючки, не пуговицы, а какая-то хитроумная лента с зубцами. Ян, вздохнув, протянул руку.
— Дай сюда. Это молния.
Он ловко вставил какой-то металлический челнок в паз и резко дернул. Раздался стремительный, звонкий звук «ззззвик» — и спальник мгновенно закрылся наглухо. Я застыл, поражённый. Такой простой, такой гениальный механизм. В моём времени этого не было. И не появится ещё лет тридцать.
Ян щёлкнул своей «молнией», повернулся на бок и замолчал, сказав на прощанье уже беззвучно, одними губами: — Спокойной. И чуткой.
Несколько раз за ночь я просыпался от сдержанного шума: скрипа сапог по гравию, короткого шёпота у входа, щелчка затвора у сменяющегося дозорного. Каждый раз, замирая, я прислушивался к степи, но снаружи доносился лишь всё тот же тоскливый вой ветра. И каждый раз, вопреки ожиданию выстрела, я снова проваливался в чёрную, тяжёлую пустоту недосыпа, где сны путались с явью: вот я снова цепляюсь за поручень «Титаника», а над морем висит сине-зелёная луна, и её свет освещает лица тонущих.
К утру, однако, тело ощущало себя почти отдохнувшим — словно вновь вспомнилась привычка спать в окопах, где сон всегда краток и чуток. Тело помнило.
Запах разбудил окончательно. Не костра — так как дыма почти не было, — а горячего сала и тушеной картошки. Солдат у импровизированного очага мешал содержимое чугунка. Еда была простой, грубой, но дымящейся и невероятно жирной, именно то, что нужно, чтобы прогнать ночной холод, засевший в костях.
Я подошёл, получил свою порцию в жестяную миску. Картошка была с тёмными пятнами, словно её побило морозом ещё на корню. Я ел чуть сладковатые клубни, стоя спиной к восходящему солнцу, и смотрел на запад, туда, куда нам предстояло идти.
В голове, против воли, крутилась навязчивая строчка, въевшаяся в память ещё в гимназии: «Hic ego, finis terrae…» (Я здесь. На краю света). Только Овидий жаловался на Понт, на границе с дикими сарматами. А мой «Понт» не имел даже имени. Лишь синяк на небе вместо луны да вой ветра в бесконечной степи.
Оправившись, мы заполнили свои фляги из бочки с водой, стоявшей в одном из грузовиков. Вода была ледяная, с привкусом ржавчины.
Потом, практически молча, мы погрузились в кузова. Моторы кашляли, чихали чёрным дымом и, с присвистом, оживали. Мы вновь выдвинулись в путь, оставив в лощине лишь пепел от походного очага.
Степь медленно менялась. Ровная, выжженная солнцем равнина начала вздыматься в низкие, поросшие жухлой колючкой пригорки. Грузовики, рыча двигателями, взбирались по каменистым склонам, осыпая гравий. Именно на одном из таких подъёмов мы его и увидели.
Впереди, на гребне сопки, чётко вырисовываясь на фоне бледного неба, стояла одинокая фигура. Несмотря на расстояние, было ясно, что это человек. И одет он был донельзя странно.
— Halt! Sofort halten! — выкрикнул Краузе, и команду продублировали из кабины. Мы резко затормозили.
Колонна замерла с протяжным скрипом тормозов. Все винтовки разом, без суеты, легли в руки, затворы были взведены. Я всмотрелся. Фигура казалась истуканом, вросшим в камень. На нём была длинная, до колен, кольчуга, тускло поблёскивавшая железной патиной. В одной руке он держал длинное копьё, древко которого упиралось в землю, словно посох, в другой — большой, круглый щит с облупившейся краской, которая едва позволяла угадать грубый красный крест, словно выцветший символ забытой веры.
— Verdammt… Ein Gespenst aus dem Geschichtsbuch, — пробормотал кто-то из моих попутчиков, и в этом шепоте сквозила смесь страха и неверия.
Ян, стоявший рядом, перевёл шёпотом, не отрывая взгляда от гребня, где застыла эта призрачная фигура:
— Проклятие… Призрак из учебника истории.
— Ruhe! — отрезал Краузе, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме привычного холодка — острая, хищная настороженность, предвещающая опасность. Он быстро отдал приказ в микрофон, а затем повернулся к нам. — Adolf und Otto! Vorwärts, auf die Flanken. Krabbeln! Alle anderen — Rundumsicherung. Wolkow! Zu mir. Sofort.
Я спрыгнул с подножки, чувствуя, как под ложечкой холодеет и сжимается в тугой, болезненный комок. Ян двинулся следом, негромко проронив:
— Лейтенант отправил Адольфа и Отто фланги проверить.
Краузе, не отрывая бинокля от глаз, тихо спросил у стрелка рядом:
— Ist er allein?
Тот, секунду помедлив, ответил:
— Scheint so, Herr Leutnant. Keine Bewegung. Nur er. Und… Krähen. Drei Stück auf den Steinen rechts.
Краузе опустил бинокль и повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым и прижимающим.
— Ein Idiot, ein Heiliger oder ein Köder, — констатировал он, снимая с предохранителя свой пистолет-пулемёт, и этот щелчок прозвучал оглушительно в окружающей тишине. Затем перевёл взгляд на Яна. — Erkläre ihm. Er spricht. Nur er. Latein. Wer er ist, was er hier will. Du übersetzt mir jedes Wort, jede Betonung. Macht er einen Schritt runter — Warnung. Macht er eine Bewegung mit der Lanze — erledigen. Klar?
Ян кивнул и быстро перевёл мне:
— Он говорит: идиот, святой или приманка. Ты будешь говорить. Только ты. Латынь. Спроси, кто он и что ему здесь нужно. Я буду переводить ему каждое слово, каждую интонацию. Сделает шаг вниз — предупреждение. Поднимет копьё для броска — пристрелить. Ясно?
Я кивнул, несколько мгновений осмысливая сказанное, пытаясь уложить в голове эту сюрреалистическую ситуацию. Затем мы двинулись вперёд по склону, оставляя машины позади. Камни хрустели под сапогами. Воин наверху не шевелился, лишь следил за нами. Теперь я видел его лучше. Кольчуга была ржавой, со сбитыми кольцами на плече. Она была покрыта коркой застарелой грязи, запёкшейся рыжей пылью и белыми разводами пота. На плече, где кольца были сбиты, тускло поблёскивала заплата из более тёмного, сыромятного железа, словно шрам на старом теле.
Из-под стёганого подшлемника, пропитанного жиром и потом, виднелось лицо, вырезанное голодом, солнцем и безумием. Щёки провалились, обнажая череп, обтянутый кожей цвета старого пергамента, с впалыми щеками и глубоко провалившимися глазницами, в которых тлели два уголька. Это был не взгляд безумца. Это был взгляд человека, который уже пережил конец своего мира и теперь с недоумением наблюдал за началом другого, ещё более нелепого.
Я остановился в двадцати шагах, подняв пустую ладонь. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой гнетущей тишине, разрываемой лишь ветром:
— Salve, miles! Quis es? Приветствую, воин! Кто ты? Pacem ferimus. Мы несём мир.
Фигура дрогнула. Глаза, похожие на тлеющие угли, расширились, уставившись на мою форму, на винтовку в моих руках, Яна и Краузе за моей спиной, на грузовики внизу. Его губы, потрескавшиеся и покрытые язвами, зашевелились. Голос был похож на скрип ржавых петель.
— Lingua Romana… sed vestimenta daemonum! Язык Рима… но одеяния демонов! — проговорил он, выпрямившись. В его иссохшей, измождённой позе появилась исступлённая мощь фанатика. Он не был высок, но в этой готовности к последней битве казался гигантом, выросшим из самой земли. — Отойди, исчадие! Не искушай праведника личиной святых слов! Я вижу ваши железные колесницы без коней, что рычат, как вавилонские звери! Вижу ваши чёрные жезлы — палицы погибели! Вы пришли из бездны, чтобы забрать мою душу, но она принадлежит только Господу и Гробу Его!
Ян тут же, быстро, переводил мои отрывистые фразы за моей спиной на немецкий для Краузе.
— Мы такие же люди, как и ты! — крикнул я, чувствуя, как латынь путается на языке от этого напора безумия, от этой стены его непонимания. — Мы предлагаем хлеб! Воду! Panem! Aquam!
— Ложь! — его крик перешёл в визгливый, надрывный вопль. Он потряс копьём, указывая на наши машины, словно на врата из ада. — Хлеб из Геены! Вода из рек Содома! Я, Готфрид, рыцарь Христов, шёл освобождать Иерусалим, а не пить с посланцами Антихриста! Это место — преддверие ада, где вам, его приспешникам, и место! Vade retro, Satana! Отойди, Сатана!
Рыцарь сделал шаг вперёд, и ветер донес до меня смрад немытого тела и нечистот, запах отчаяния и безумия. Теперь я видел не просто усталость — я видел последний, сокрушительный крах разума, не выдержавшего встречи с невозможным. Вера, единственный его якорь, обратилась в манию, а мы стали её воплощением.
— Уходите! — продолжал он, слюна брызгала с его губ. — Не оскверняйте землю под своими… колесницами адскими! Или примите смерть от руки воина Господня!
Он занёс копьё, но не для броска в нас. Его дикий, невидящий взгляд был обращён куда-то внутрь себя, в тот последний бастион совести, который ещё держался. Внезапно ярость в его глазах погасла, сменившись странным, леденящим до спокойствия просветлением. Он повернул древко, упёр тупой конец в расщелину между камней, а остриё, отточенное до сияющего лезвия, направил себе под челюсть, точно в мягкую ямку у основания горла.
— Готфрид из Лотарингии… выбирает свою смерть, — его голос внезапно стал тихим и ясным, почти нормальным. — Лучше пасть от своей руки, чем принять дары из уст дракона. In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum…
Он бросил на нас последний взгляд бездонного презрения и жалости, взгляд, который пронзил меня насквозь. Потом с силой рванул всем телом навстречу острию.
Тупой, влажный звук удара, хруст. Тело не упало сразу. Оно замерло на миг, будто не веря, что всё кончено. Потом медленно, почти невесомо, осело на колени и повалилось на бок. Копьё, торчащее из-под бороды, дрогнуло и замерло.
Ветер гудел, завывая в новую, только что открытую пустоту.
Краузе медленно опустил свой пистолет, который успел выхватить из кобуры. Его лицо было каменным.
— Verdammter, ausgebrannter Narr, — выдохнул он беззвучно, больше для себя. Затем обернулся к стрелкам и отдал приказ, который Ян тут же перевёл мне шёпотом: — Всё. Проверить, мёртв ли? Если мёртв — по машинам. Немедленно.
Мы шли назад, и камни под ногами казались чужими. Я не видел лица Яна, но чувствовал его напряжение, натянутое как струна. В голове гудело. Он назвал нас демонами. И в его безумии была своя страшная правда — для него мы ими и были. Не люди из другого времени, а существа из кошмара, отрицающие всё, во что он верил.
Мы с Яном снова уселись на свои места, а я приник в бойнице. Двери грузовика захлопнулись с таким звуком, будто закрылся склеп. Когда колонна тронулась, объезжая сопку, мне привиделся в боковом зеркале тёмный, сгорбленный силуэт с торчащим в небо древком, одинокий и нелепый, который медленно уменьшался, сливаясь с камнями, пока не превратился в ещё одну неровность на теле Степи. Ещё один обломок. Ещё одна история, которую этот мир не стал слушать до конца. Исповедь, оборванная на полуслове.
Ян молча протянул флягу. Я отпил. На этот раз самогон горел не только в горле. Он жег что-то внутри, стыдное и тяжёлое, понимание, что мы, может быть, и вправду несли с собой не спасение, а ещё один приговор этому миру.
Мы снова выдвинулись в путь, и теперь мёртвые, просветлённые глаза рыцаря Готфрида, казалось, смотрели нам вслед отовсюду — из-под каждого камня, из глубины каждой тени, из самого этого бескрайнего, абсолютно равнодушного ада, который одним он дарил бессмертие, а другим — лишь выбор, как именно умереть.
Дорога, новые потрясения.
Следующие два дня растянулись в одно сплошное, монотонное полотно, сотканное из пыли и безмолвия. Я сидел, прижавшись к борту, и смотрел, как пейзаж за окном меняется, не меняясь вовсе: та же жухлая, жёлтая степь, те же низкие, пологие холмы с редкими скальными выступами.
Рутина убивала медленнее, чем пуля, но вернее, по капле высасывая силы. Подъём в предрассветной мгле, быстрый завтрак — горячая похлёбка, безвкусная, но согревающая, или липкая каша из пакетов, которую заталкивали в себя силой. Погрузка. Дорога. Остановка через четыре часа, чтобы проверить технику, справить нужду и размять ноги. Снова дорога. Привал на ночь в уже привычной палатке, завернувшись в спальник и шинель, и так по кругу, в котором время теряло всякий смысл.
Прислушиваясь к разговорам вокруг и запоминая пояснения Яна, я начинал как будто и сам понимать простые изречения, и если не всё досконально, то контекст, пропитанный тревогой и усталостью, позволял уловить суть.
И всё это время степь показывала нам свои шрамы.
Сначала это были просто странности: участки земли, покрытые чёрным, спекшимся стеклом, будто здесь пролили реку расплавленного песка. Потом — обгорелые остовы деревьев, но не от лесного пожара. Они были повалены и словно тут же сгорели до угля, будто их обожгло за секунду. Стволы были угольно-чёрными, ломкими, и ветер гулял мимо них, выветривая черную сажу.
— Что это? — спросил я в первый же день, указывая на очередное такое место, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я уже натыкался на такое место по пути к стелле, жуткое и непонятное.
Ян, не поворачивая головы, пробормотал:
— Ядерный взрыв, похоже. Ударная волна, световое излучение. Температура в эпицентре, как на поверхности солнца. Бывает. Долго там находиться не стоит, радиоактивный фон там нехороший. Голова потом болеть будет, да и волосы могут выпасть, и кожа слезть. Сама отстанет, как перчатка.
Я кивнул, не понимая половины слов. «Ядерный» — от слова «ядро»? Какое ядро может так жечь? Артиллерийское, вряд ли. «Радиоактивный фон» — это что, как музыкальный, только отравленный, несущий смерть? В его объяснениях была жуткая, техническая будничность, как у врача, описывающего симптомы сифилиса. Я не понял сути, но понял главное: это след пушки, которая стреляет ядрами горячее солнца. И от неё нет спасения. Даже земля после неё болеет и плодит смерть, заражая все вокруг.
Чуть позже мы проезжали мимо гигантской воронки. Не ямы, а именно воронки, словно кто-то вдавил в землю раскалённый палец бога-кузнеца диаметром в полкилометра. Скаты были неестественно гладкими, переливающимися, будто земля на мгновение стала жидкостью, а потом застыла волной. И на дне её поблёскивало неестественно синее озерцо, цвета медного купороса, абсолютно неподвижное. Ни травинки, ни мушки — только голая, стеклянная пустота. Машины дали большой круг, обходя это место за километр. От него веяло святотатством — чувством, что ты вторгаешься в место, где законы мироздания были разорваны и сшиты обратно кривыми стежками.
— Бомба? — вырвалось у меня, хотя я уже догадывался.
— Ядерная, да, — хмыкнул Ян, и в его голосе звучала усталая горечь историка. — Помнишь давешний лес? Ну, это почти то же самое, только здесь заряд рванул на земле, вгрызся в неё. А там, в лесу, воздушный. Эффект… разный. Опасно всё ещё. Земля здесь отравлена на века. Даже через сто лет наши потомки, если бы они были, не смогли бы тут жить.
Я смотрел на эту чудовищную рану земли и думал о том, какие пушки должны были её оставить. Сколько же пудов динамита тут взорвалось, немыслимо. Сколько войн, которых я не знаю, оставили свои автографы на теле этой степи?
Но всё это было лишь карандашным наброском. Главная картина, написанная маслом безумия, ждала нас во второй половине дня.
Сначала на горизонте показались тёмные, зубчатые силуэты. Я принял их за ещё одну гряду холмов, необычно острых. Но по мере приближения форма их становилась всё более отталкивающей, неземной. Слишком прямые углы, бросающие вызов самой природе. Слишком резкие линии, рассекающие небо, как нож. И их высота… они возвышались над степью, как гнилые зубы некого великана.
Колонна замедлила ход. Краузе что-то сказал по рации, и мы свернули с намеченного пути, поехав прямо на них. Через полчаса я увидел, что это такое, и дыхание перехватило.
Руины. Но не замка, не крепости. Руины непомерно высоких домов, небоскрёбов.
Я знал это слово. Читал о проектах в Америке, о десяти-, двенадцатиэтажных зданиях в Нью-Йорке. Даже видел на открытке башню метрополя в семьсот футов высотой. Но то, что я видел сейчас, не имело ничего общего с человеческим масштабом. Эти сооружения упирались в небо, даже будучи наполовину разрушенными. Сто, сто двадцать, полтораста этажей. Гигантские саркофаги из стали, бетона и стекла, почерневшие от копоти и времени, покрытые чешуйками облупившейся облицовки. Некоторые обрушились, сложившись, как карточные домики под взрывной волной, вывернув наружу арматуру, похожую на взмёт ржавых нервов. Другие стояли, но были пусты, с выбитыми окнами-глазницами, из которых свисали клочья каких-то штор и обрывки проводов, словно кишки. Между ними угадывались каньоны улиц, заваленные обломками и ржавыми остовами машин, которые были похожи на наши грузовики, но карикатурно обтекаемые, низкие, будто приплюснутые, с плоскими глазами-фарами.
Это был город. Город из будущего. Мёртвый город.
— Остановка. Десять минут, — раздалась команда. Грузовики встали на окраине этого каменного леса.
Я выпрыгнул из кузова, не в силах оторвать глаз. Ноги сами понесли меня вперёд, к ближайшему зданию. Ян окликнул, но я не обернулся. Мне нужно было прикоснуться. Убедиться, что это не мираж. У самой стены ноги стали замедляться, голова закружилась от невероятного зрелища, когда я поднимал голову, сердце билось часто.
Бетон был шершавым, испещрённым трещинами, из которых пробивалась тощая, серая плесень. На нём виднелись странные, выцветшие знаки — не буквы, а иероглифы нового мира: пиктограммы человека, бегущего к выходу, перечёркнутый круг, стрелки. Я вновь поднял взгляд. Стена уходила вверх, теряясь в облаках, плывущих за её острым гребнем. Голова кружилась не от высоты, а от абсурда. Сколько же труда… Миллионы рук, миллионы жизней, потраченных на возведение этой Вавилонской башни. И всё для чего? Чтобы стать вот этим — самым грандиозным надгробием в истории.
Я обошёл угол и наткнулся на витрину. Стекло было давно выбито, но внутри, в полумраке, стояли, застыв в вечном параде, манекены. Они были одеты в истлевшую одежду странного, кукольно-яркого покроя, а их неподвижные лица, покрытые сеткой трещин, улыбались одинаковыми, сияющими улыбками, за которыми сквозила абсолютная, леденящая пустота. За ними на стене висела огромная, выцветшая картина — реклама чего-то. «NexLife — Your Skyward Journey Begins Here!», — гласила полустертая надпись. На ней были изображены люди с неестественно-счастливыми, почти идиотскими лицами, летящие на фоне этих самых небоскрёбов на… на каких-то индивидуальных летательных аппаратах. Как большие блестящие жуки.
Я услышал шаги за спиной. Это был Ян. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на ту же картину. В его глазах не было изумления. Только глубокая, знакомая усталость.
— Да, — тихо сказал он, и его голос прозвучал в этой тишине гулко, как в соборе. — «Мир Будущего». «Лучше, светлее, выше». Ты в первый раз видишь такое. Все так же смотрят. Как на собственную могилу, в которую ещё не легли.
— Что… что это было? — выдавил я, и голос мой невольно дал петуха. — Какая империя… какая цивилизация…
Ян повернулся ко мне.
— Двадцать третий век, судя по всему. Пик. А потом… потом пошла война всех со всеми. Не за ресурсы даже. За место под этим самым небом, — он ткнул пальцем вверх, в стеклянные пустоты. — И проиграли все. Абсолютно все. Даже те, кто думал, что выжил.
Он вздохнул, и этот вздох был похож на звук, когда закрывают книгу, которую больше никогда не откроют.
— Пойдём. Здесь… здесь слишком тихо. Это нехорошая тишина.
Мы пошли обратно к грузовикам. Я шёл и чувствовал, как спина горит под взглядами пустых окон. Мне казалось, я слышу в ветре не вой, а тихий, всепроникающий гул — эхо миллионов голосов, которые когда-то наполняли эти каньоны. Теперь это был лишь шум пустоты, звук абсолютной потери.
И я понял одну простую вещь. Готфрид, тот безумный рыцарь, был прав в своём фанатизме. Мы, люди из форта, не лучше тех, кто построил эти башни. Мы просто следующая итерация. И наше Чистилище — это не исключение. Это правило. Это то, что случается с мирами, когда они доходят до своего «лучше, светлее, выше». Они ломаются. И мы все — просто осколки, летящие в вечной темноте, цепляющиеся за призрачную память о том, что когда-то мы умели не только разрушать.
Дорога, петляющая за городом-призраком, стала ещё более безжизненной, словно сама степь была выжжена дважды: сначала испепеляющим огнём, а затем этим леденящим видением несбывшегося, кошмарного будущего.
В голове гудело, как после хорошего удара по затылку. Я сидел, уставившись в бойницу, но видел не степь, а те сияющие идиотские улыбки с рекламы, застывшие в вечном, лживом счастье. Контраст был невыносим: величие, обращённое в прах, и радость, застывшая в предсмертной гримасе.
Солнце начало клониться к закату, отливая степь в грязновато-медные, болезненные тона. Мы приближались к очередному подъёму, когда Краузе, сидевший в кабине головного грузовика, резко поднял руку, подавая сигнал «стоп». Колонна замерла с привычным, стонущим скрипом металла.
— Was ist da? — донёсся по рации его напряжённый, острый голос.
Из кабины выскочил стрелок с биноклем, быстро навёл его на гребень холма впереди и замер. Потом медленно опустил его и что-то сказал Краузе. Тот вышел, лицо его было непроницаемо, но в уголке глаза дёргалась мелкая, едва заметная судорога.
— Wolkow. Janek. Komm, — его голос прозвучал ровно, но в этом спокойствии была сталь.
Мы подошли. Краузе молча протянул мне бинокль. Я поднёс его к глазам, навёл на гребень. Сначала увидел лишь сухую траву да камни. Потом детали сложились в картину.
На гребне, на фоне кроваво-красного закатного неба, чётко вырисовывались четыре тёмных креста. Не ритуальных, не декоративных. Грубые, спаянные из обрезков металлических труб и арматуры, они впивались в землю с такой силой, словно их вбили молотом самого хаоса. На них были распяты люди.
Я вглядывался, пытаясь заставить мозг принять увиденное. Прямо по центру стоял один столб, два других — чуть ниже, по бокам. Ещё один, кривой, словно его устанавливал пьяный палач, торчал с краю. Фигуры были обнажены до пояса, руки растянуты и прикручены к перекладинам толстой, ржавой проволокой, впившейся в запястья до кости, ноги кое-как зафиксированы у основания. Но это не было распятие в классическом смысле: не крест, а Т-образная перекладина, прибитая к столбу.
Я невольно отстранил бинокль, но тут же снова поднёс его. Теперь я различал детали. Тела были не просто мёртвыми; они были превращены в публичный приговор. На груди каждого, от ключиц до солнечного сплетения, ножом или калёным железом, была вырезана грубая, воспалённая надпись. Кожа вокруг букв припухла, багровела, по краям виднелись признаки гниения. Это было сделано непосредственно перед смертью или в её процессе. Жертвы видели, что с ними делают.
— Verdammte Scheiße… — прошептал кто-то сзади. И я, не думая, перевёл про себя: «Проклятое дерьмо». Мозг, натренированный последними днями, работал уже сам. Осознание этого пробило лёгкую дрожь: я начинал понимать этот язык инстинктивно. Я начинал в нём жить.
Ян стоял рядом, бледный… Он смотрел без бинокля, но, судя по заострившимся скулам и напряжённым жевательным мышцам, видел достаточно.
Я медленно водил биноклем, читая страшные надписи.
На среднем, самом высоком кресте, на теле человека с седой бородой:
LATRO
На левом, где висел юноша с явно перебитыми ногами:
DESERTOR
На правом, на теле мужчины с выколотыми глазами:
PRODITOR
И на крайнем, кривом кресте, где болталось худое, почти детское тело:
INFAMIS
Я вполголоса, отчеканивая, озвучил все четыре слова, чувствуя, как каждое из них ложится на язык тяжёлым, ядовитым слитком.
— Разбойник. Дезертир. Предатель. Осквернитель.
Воздух стынул, но холод шёл не от наступающего вечера. Он исходил из самого акта, застывшего на гребне. Это был акт жестокости и закона. Примитивного, железного, высеченного на плоти и выставленного на всеобщее обозрение, как непреложная истина. И мы катились прямо туда, где такой закон писали кровью.
— Dura lex, sed lex, — тихо пробормотал я почти неслышно, древний афоризм предстал во всей красе, закон суров, но это закон.
Дорога после города-призрака казалась детской игрой. Там был мёртвый металл, мёртвый бетон. А здесь, на этих крестах, была мёртвая, некогда живая воля.
Краузе что-то отрывисто скомандовал… Но в приказе «выдвигаться, держаться подальше от гребня» я впервые услышал не просто осторожность, а инстинктивное, животное желание обойти территорию, помеченную запахом другого, более безжалостного хищника.
Мы поехали дальше, огибая холм. Четыре слова висели в сознании, чёткие и неумолимые, как клеймо на совести: Разбойник. Дезертир. Предатель. Осквернитель.
Встреча.
Степь, казалось, затаила дыхание после того гребня с его немыми стражами. Мы ехали молча, каждый в своих мыслях, и эти мысли, я был уверен, вращались вокруг четырёх латинских слов, выжженных в памяти. Краузе отдавал приказы ещё тверже, чем обычно, его голос был сух и отрывист, а дозоры по флангам двигались с увеличенной осторожностью, осматривая каждый бугорок.
Через некоторое время колонна замерла, двигатели приглушённо урчали на холостых, их ровный гул лишь подчеркивал тишину степи. Все взгляды устремились туда, куда указывал стрелок, подъехавший к машине Краузе. На низком холме впереди, на фоне бледного, безоблачного неба, чётко вырисовывались три всадника. Они не скакали, не прятались, не проявляли никаких признаков движения. Они просто стояли, и их неподвижность была куда более тревожной, чем любая атака.
Краузе взял бинокль. Опустив его, позвал нас с Яном. Когда мы пошли, его взгляд скользнул по нашим лицам. Помедлив несколько секунд, он протянул бинокль мне.
— Jetzt denke ich, dass deine Arbeit als Übersetzer gerade erst beginnt. Ich hoffe, Adolf hat sich in deinen Fähigkeiten nicht geirrt, — проговорил он, смотря прямо в глаза.
Ян скороговоркой пояснил:
— Теперь, я думаю, твоя работа переводчиком только начинается. Надеюсь, Адольф не ошибся в твоих навыках.
Я поднёс бинокль к глазам. Мир сузился до трёх фигур.
Всадники. Но какие! Это была не средневековая картина, не бледная копия из учебника истории, а словно сошедшие со страниц Тацита или со стены Троянской колонны, живые воплощения древности. Чуть впереди находился рослый мужчина, его фигура казалась монументальной в лорика сегментата — пластинчатом доспехе из горизонтальных стальных полос, скреплённых на плечах и боках ремнями, который тускло поблёскивал под солнцем.
На его голове был надет железный имперский шлем с нащёчниками и небольшим назатыльником, но без гребня, а через плечо накинут красный плащ, выцветший до ржавого цвета, но всё ещё узнаваемый. У его седла висел продолговатый щит, закруглённый по бокам, и пара коротких метательных дротиков. В правой руке он свободно держал длинное кавалерийское копьё, древко которого упиралось в стремя.
Двое других были облачены проще, в кольчуги, но шлемы и вооружение — те же. Все трое сидели на невысоких, коренастых, но крепких конях.
— Римляне, — выдохнул я, и в голосе прозвучало нечто среднее между изумлением и триумфом. Полковник был прав. — Римская кавалерия. Разведчики, — добавил я вслух.
Ян, стоявший рядом, перевёл Краузе. Тот кивнул, лицо оставалось каменным.
— Gut. Выходим. Тот же порядок. Я говорю — вы переводите.
Мы с Яном оставили винтовки в кузове по приказу Краузе.
— Wenn sie uns töten wollen, werden drei Gewehre nichts ändern. Aber so zeigen wir guten Willen. Oder Dummheit. Das ist hier oft dasselbe, — сухо пояснил Краузе, и в его словах послышалась легкая ирония. Ян перевёл:
— Вряд ли они захотят нас убить, три винтовки ничего не изменят. Зато покажем добрую волю. Или глупость. Здесь это часто одно и то же.
Мы двинулись вперёд по пыльной дороге, оставив за спиной гул моторов — наш единственный козырь и нашу главную уязвимость. Краузе с Яном шли на полметра сзади, держа руки чуть отведёнными от тела, ладонями наружу, чтобы их было хорошо видно. Кобуры с пистолетами у всех были расстёгнуты, как и моя.
Всадники не сдвинулись с места. Когда до них оставалось примерно сто шагов — расстояние, на котором пилум мог достичь цели, — передний, тот самый, облачённый в лорику, едва заметным движением кисти поднял руку. Не резко, а спокойно, словно останавливая слугу. Ладонь была обращена к нам. Универсальный жест «стоп». Мы остановились.
Наступила тишина, нарушаемая лишь фырканьем коней, далёким воем ветра и собственным громким стуком сердца в ушах. Потом всадник что-то негромко, почти ласково сказал одному из своих людей. Фраза прозвучала едва слышно, но, к моей удаче, из-за порыва ветра я уловил её. А может и не из-за ветра, я уже не раз замечал, что начал гораздо лучше слышать и острее видеть. Не знаю только из-за чего.
— Age, Marce. Specta quid isti portent.
Я почти без усилий перевел её для своих спутников:
— Ну же, Марк. Посмотри, что эти уроды принесли.
Тот, кому предназначались слова, не спеша, словно совершая привычный ритуал, спрыгнул с коня, передал поводья товарищу и направился к нам. Он шёл легко, с естественной, кошачьей грацией, присущей тем, кто проводит в седле больше времени, чем на земле. Его кольчуга тихо позванивала мелодичным, почти мирным лязгом, контрастируя с напряжённой боевой готовностью, читающейся в каждом мускуле.
Остановившись в десяти шагах от нас, он снял шлем. Движение было плавным, не суетливым, словно он снимал маску, показывая бесстрашие. Под ним оказалось молодое, обветренное лицо с коротко стриженными тёмными волосами и умными, пронзительно карими глазами. Они смотрели не прямо в глаза, а словно сквозь, оценивая строение черепа, посадку головы, реакцию зрачков.
Он продолжил изучать нас оценивающим взглядом, холодным и методичным, будто осматривал трофеи. Задержался на моей гимнастёрке и сапогах, на странной форме Краузе, на открытых кобурах его глаза прищурились, ему явно эти предметы были знакомы. Потом обвёл взором грузовики. В его взгляде не было ни страха, ни агрессии. Было любопытство, граничащее с презрением. Как будто он рассматривал диковинных, возможно опасных, но уж точно не равных себе существ.
Он заговорил. Голос был звонким, чистым, без тени хрипоты, голос человека, который не выкрикивает приказы, а произносит их, будучи уверенным, что его услышат. Акцент оказался странным, певучим, с более мягкими «c» и растянутыми гласными, в отличие от недавно встреченного рыцаря. Не цицероновская латынь — латынь легионных казарм, фортов и походных палаток, пропитанная акцентами десятка провинций и прошедшая сквозь сито времени этого мира. Но я понял.
— Ave, Legiones Decima. Prima cohors stans ad terminum. (Приветствую на землях Десятого легиона. Первая когорта, стоящая у границ.) Qui estis et quid hic vultis? (Кто вы и что здесь хотите?)
Он не сказал «чего вы хотите». Он сказал «чего вы здесь делаете». Разница была принципиальной: мы были гостями, чьи намерения требовали немедленного разъяснения.
Я перевёл Яну, а тот — Краузе. Лейтенант кивнул мне, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде: «Ну, что же, начнём наш цирк. Отвечай».
Я сделал шаг вперёд, стараясь не подражать его позе, но и не сутулиться. Найти свою, нейтральную стойку. Мои плечи были расправлены, подбородок чуть приподнят.
Голос, к моему удовлетворению, не дрогнул, но звучал неестественно громко в этой напряженной, звенящей тишине. Мне показалось, что каждый звук отражался от скал и доспехов. Латынь лилась чуть тяжеловато, с грамматическими оборотами двухтысячелетней давности, словно я говорил на языке давно ушедших теней.
— Salutant vos sancti romani. Ego sum Petrus Volkov, сenturion et interpres. Apud me Est tribunus militaris Krause, dux comitatus ex Castello Siegfried. Pacto venimus ad contactum et commercium constituendum.
(Приветствуем вас, римляне. Я — Пётр Волков, офицер и переводчик. Со мной — военный трибун Краузе, командир каравана из форта «Зигфрид». Мы прибыли по договорённости для установления контакта и торговли.)
Я намеренно использовал «сenturion» — довольно высокий чин, и «tribunus» для Краузе. Пусть думают, что имеют дело не с кем попало, а с представителями серьезной силы. Римляне уважали иерархию, и я надеялся, что это произведет нужное впечатление.
Молодой римлянин едва заметно приподнял бровь. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке, а в легкой, почти незаметной гримасе, словно он услышал старомодное, но забавное выражение, эхо давно забытых времен. Моя латынь, видимо, показалась ему столь же странной и архаичной, как их блестящие, идеально подогнанные доспехи — нам. Он кивнул, не в знак согласия, а как бы отмечая, что принял к сведению. Его взгляд скользнул к Краузе, ища подтверждения моих слов в глазах настоящего командира, словно пытаясь прочесть истину за моей витиеватой речью.
— Pactum? Cum quo? — спросил он, и в голосе прозвучала легкая, почти издевательская нотка недоумения, словно он сомневался в самой возможности такого договора. (Договор? С кем?)
Это был первый тест, и он ударил прямо в солнечное сплетение. Он либо ничего не знал о договорённости с фортом, либо проверял, не блефуем ли мы, пытаясь выбить нас из колеи.
Я почувствовал, как под ложечкой холодеет. Сейчас всё могло рухнуть, но прежде чем я успел что-то придумать, Краузе, не меняя выражения лица, сделал неторопливое, чёткое движение. Его правая рука плавно потянулась не к оружию, а к внутреннему карману кителя. Движение было настолько медленным, настолько предсказуемым, что римлянин даже не напрягся, лишь слегка сузил глаза, наблюдая за каждым сантиметром движения.
Из кармана лейтенант извлёк свёрток из плотной, грубоватой на вид вощёной кожи, перетянутый суровой нитью. Он был небольшим, размером с ладонь, и выглядел неприметно, но от этого лишь весомее. Краузе не стал вскрывать его. Вместо этого он сделал два шага вперёд, его ботинки бесшумно ступили на сухую землю, и положил свёрток на плоский камень у своих ног, словно совершая древнее, сакральное подношение. Затем также плавно, без единого резкого движений, отступил на прежнее место. Всё это заняло несколько секунд, но в напряжённой тишине растянулось в целый ритуал.
— Ibi est foedus, — тихо, но с неожиданной для меня самого внятностью произнёс я, указывая взглядом на свёрток. — Inscriptum et signatum. (Там договор. Писанный и скреплённый печатью.)
Молодой римлянин секунду смотрел на свёрток, его взгляд скользнул по грубой коже, потом перевёлся на нас, оценивая ситуацию. В его глазах мелькнуло нечто вроде холодного уважения к правильной процедуре, к соблюдению неписаных правил, даже в такой дикой глуши.
Он кивнул одному из всадников, всё ещё сидевших на холме. Тот, без лишней спешки, с достоинством, спустился к нам, держа поводья обоих коней, чьи копыта глухо стучали по земле. Оставив коней за спиной нашего собеседника, он подошел к свертку. Он не наклонился, а присел на корточки, ни на мгновение не выпуская нас из поля зрения, и поднял свёрток. Осмотрел его, провёл пальцем по воску, ощупывая оттиск печати, затем встал и молча передал своему командиру.
Тот развернул кожу. Внутри лежал лист плотного пергамента, пожелтевший по краям, словно хранящий пыль веков. Он развернул его. Я с расстояния не мог разглядеть текст, но видел ровные, чёткие строки латинской вязи и внизу два оттиска печати: один, похожий на орла или грифона, другой — на римского всадника с копьём, вероятно, на знак легиона или легата. Бумага и печати говорили сами за себя — это был документ, созданный с намерением пережить время.
Римлянин изучал его несколько долгих, тягучих секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки — знак предельной концентрации. Он изучал почерк, форму букв, сам стиль документа, сверяя их с неким эталоном в своей памяти. Казалось, он вдыхал сам дух этого соглашения, пытаясь уловить в нём фальшь, малейший намек на обман.
Наконец, он медленно свернул пергамент, убрал его обратно в кожаную обёртку и засунул за пояс, поверх кольчуги. Документ был принят.
— Signaculum agnósco, — произнёс он, и его голос утратил оттенок издевки, став ровным, служебным. Tibi et tuis, Praefecte, salus et pax in finibus legionis donec legatus iudicet. (Печать узнаю. Тебе и твоим, префект, безопасность и мир на землях легиона, пока легат не вынесет решения.) В этих словах звучала не столько гарантия, сколько предупреждение.
Он повернулся к всаднику с конями и отдал короткое, отрывистое распоряжение:
— Antecedite, ad praesidium. Nuntiate adventum. (Ступайте вперёд, к крепости. Известите о прибытии.)
Двое всадников развернули коней и рысью умчались на восток, скрывшись за холмом. Их командир остался с нами: то ли в роли заложника, то ли в роли проводника, то ли в роли надзирателя. Неизвестность давила.
— Sequimini me, — сказал он, уже поворачивая своего коня, и в его голосе прозвучала сталь. (Следуйте за мной.) Celerius ambulate. Tarditas suspecta est. (Двигайтесь быстрее. Медлительность вызывает подозрения.) Каждое слово было приказом, не терпящим возражений.
Путь длиной в два часа до каструма легиона оказался не просто дорогой. Это было посвящение в правила иного мира, где каждый шаг был значением.
Мы ехали за римлянином — декурионом, как представился нам Марк, когда формальности были соблюдены. Его конь двигался размеренной, неутомимой рысью, которая казалась медленной на фоне нашего рёва двигателей, но на деле задавала неумолимый темп. Грузовики, привыкшие к относительному простору степи, были вынуждены следовать за ним в кильватере, как утята за наседкой, подчиняясь ритму древнего мира. Это сразу ставило всё на свои места: мы были гостями или просителями и должны были двигаться со скоростью, угодной хозяевам, ощущая их незримую власть.
Дорога, которую он избрал, сначала казалась просто тропой, но постепенно стали проявляться признаки того, что дорогой пользуются достаточно часто: появилась едва заметная колея, вдавленная в землю не колёсами, а бесчисленными подковами и калигами, затем редкие, но аккуратно сложенные груды камней-милиариев, отмечавшие расстояние в тысячу шагов.
Степь вокруг тоже менялась. Сначала мы проехали мимо одинокого, обугленного остова сгоревшего здания, но уже в сотне шагов от него увидели аккуратно огороженный квадрат земли, где робко пробивались побеги ячменя или полбы. Рядом с оплавленным обломком какого-то непонятного устройства, похожего на гигантскую серебристую улитку, стоял простой деревянный крест с висящей на нем глиняной табличкой. На ней были нацарапаны латинские буквы: «Ignoto Militi. R. I. P.»
Ян, сидевший рядом, мрачно наблюдал за этим пейзажем.
— Убирают за всеми, — пробормотал он, кивнув на крест. — Как санитары после битвы, которая длится вечность. Наводят свой порядок. Или то, что они им считают.
Я сидел, вглядываясь в доспех провожатого, в сбрую его коня, в каждую мелкую деталь. Это уже не абстрактная «римская древность» — это живая, потрёпанная, но смертоносная реальность. На поясе у Марка, рядом с гладиусом, висела кобура с массивным пистолетом, да и ремень был явно не кожаным, а прорезиненным, с фабричной пряжкой — трофей или предмет торговли. Его конь ступал уверенно, но я заметил, что одна подкова не из железа, а из причудливо выгнутого и обрезанного куска другого, темного металла, явно отломанного у какого-то обломка. Они, как и жители форта Зигфрид, не брезговали артефактами из грядущих времен. Странно только, что римляне пользуются лошадьми, а не автомобилями.
Через полтора часа пути впереди показались первые признаки лагеря. Сначала — дымки на горизонте, не одна, а несколько, ровные, столбчатые, словно дыхание кузнечных горнов. Потом разлился едва уловимый, но нарастающий гул — живой, многоголосый: хор голосов, лязг металла, ржание коней, ритмичные удары молотов. Шепот большого, пульсирующего поселения.
Наконец, мы увидели вал.
Он возник неожиданно, за очередным поворотом дороги, что теперь явно вела к воротам. Это был не земляной холм. Это была исполинская конструкция, этакое чудовище Франкенштейна. В основе — классический римский вал, насыпь, укреплённая частоколом из заострённых брёвен. По гребню вала через равные интервалы вздымались вышки, собранные из стальных балок, дерева и клёпаных металлических листов. На некоторых я заметил какие-то механизмы с поблескивающими линзами, но что это такое, я совершенно непредставлял.
А над всем этим, симбиозом античности и индустриального хлама, развевалось на высоком шесте знамя. Полотнище было из грубой, выцветшей ткани, но на нём ещё можно было различить золотого орла с молниями в лапах и аббревиатуру «LEG X FR». Символ, переживший падение Рима, падение миров, теперь парил над свалкой истории, как дерзкий вызов самому хаосу.
Марк наконец обернулся в седле. Его лицо под шлемом было спокойным, но в глазах читалось холодное, профессиональное удовлетворение. Он указал копьём вперёд, на массивные, окованные железом ворота, где уже копошились десять фигур в доспехах.
— Castrum Legionis Decimae Fretensis, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучали нотки непререкаемой, легитимной гордости. (Крепость Десятого Приморского легиона.) — Nolite errare. (Не сбивайтесь с пути.)
Каструм.
Ворота, собранные из массивных дубовых плах, каждая толщиной с добрую человеческую руку, обитые грубым, местами проржавевшим листовым железом, наконец распахнулись с низким, утробным скрипом. От моего внимания не ускользнуло, что кроме самих врат, вход защищала тяжёлая зубчатая решётка — стальная, сварная, из толстых прутьев, какие ставят на въездах в самые неприступные тюрьмы. Сейчас она была поднята на стальных тросах, туго натянутых, как струны арфы. Без тени сомнения, случись что, она рухнет вниз за секунды, отсекая нас от внешнего мира или мир от нас, превращая это место в ловушку.
Мы сделали шаг внутрь, но проход перегородил центурион охраны.
Он был высоким и широкоплечим, с массивным золотым браслетом на правой руке. Не взглянув на Марка, он смотрел только на нас, на наши винтовки, пулемёты на крышах грузовиков и на Краузе, который стоял неподвижно, но всем телом выражал готовность.
Марк что-то бросил вполголоса, протягивая свёрток с печатью, перевязанный грубой бечёвкой. Центурион взял его, не снимая кожаной перчатки, и развернул. Читал долго, слишком долго для формальности, его взгляд скользил по строкам, словно выискивая скрытый смысл. Я почувствовал, как Краузе справа едва заметно сместил вес тела, его пальцы чуть сжались. Ян замер, его дыхание стало едва уловимым. Ветер свистел в зубцах решётки над головой, создавая жутковатую мелодию.
Центурион поднял глаза. Посмотрел на меня, затем на Краузе. Сказал — не Марку, а нам, в упор, медленно, чтобы даже без перевода было ясно:
— Recognitioni dare. Exime, si potes.
— Войдите, если осмелитесь. Выйдете, если сможете, — вполголоса я перевёл, не то угрозу, не то приветствие, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Краузе услышал и кивнул, один раз, коротко, его взгляд был твёрд. Центурион убрался с дороги, его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая сила.
Каструм Десятого легиона казался сшитым из эпох грубой, но удивительно эффективной хирургической нитью. Прямые, словно выверенные по линейке, мощёные улицы расходились от центральной площади, но камни мостовой были не просто древними булыжниками — между ними плотно, словно вросшие, лежали плиты тротуарной плитки и обломки бетонных бордюров, свидетели более поздних, но не менее суровых времен. По сторонам выстроились бараки-казармы с двускатными крышами, покрытыми не только привычной черепицей и дранкой, но и какими-то странными, грубо сколоченными материалами, напоминающими то ли старые листы железа, то ли обрывки прорезиненной ткани.
Всюду царила деятельная, почти лихорадочная, но при этом удивительно целенаправленная суета. Кто-то, кряхтя, тащил тяжелые грузы на скрипучих тележках, раздавались грубые, отрывистые команды, словно высеченные из камня, и короткие, резкие реплики. Где-то за рядом бараков, в полумраке, слышались сухие, методичные удары бича, сопровождаемые короткими, приглушенными вскриками, от которых по спине пробегал холодок. Античные туники и грубые плащи соседствовали с брюками из поношенной хаки и гимнастёрками, а на поясах легионеров, рядом с блестящими гладиусами, висели современные пистолеты и другое огнестрельное оружие — встречалось оно здесь вовсе не редко, создавая тревожное ощущение временного, хрупкого мира.
Декурион Марк, не оборачиваясь, словно ведомый невидимой нитью, вёл нас по прямой, как стрела, улице к самому сердцу лагеря. Гул наших моторов, казалось, лишь подчеркивал, а не заглушал пульсирующий шум жизни этого странного каструма. Впереди, в створе улицы, возвышалось главное здание — штаб легиона, и в голове само собой, словно эхо прошлого, возникло слово «принципия».
Оно подавляло не высотой — в сравнении с недавно встреченными небоскрёбами это была скромная, даже приземистая постройка. Даже в сравнении с суровым донжоном Зигфрида, здание казалось меньше. Зато оно выделялось своей массивностью, своей непреложностью, своей вековой устойчивостью. Как и полагалось, оно лежало в самом сердце каструма, гигантским каменным прямоугольником, вросшим в землю. Даже в этом странном, гибридном чистилище римляне, казалось, сохранили священную, незыблемую планировку своих древних цитаделей. Фасад начинался монументальным входом с массивными пилонами, словно стражами, и высокой аркой, увенчанной треугольным фронтоном.
Фронтон, однако, был не мраморным, а сколоченным из толстых, кряжистых дубовых балок, обшитых листами просевшего, местами проржавевшего железа, словно древней, побитой временем броней. На самом верху, под самым коньком крыши, где небо казалось ближе, красовалась мраморная статуя Юпитера. Бог смотрел на нас пустыми глазницами, в которых зловеще поблескивали вставленные осколки стекла или хрусталя, отражая тусклый свет, словно мёртвые звёзды.
— Оставайтесь здесь, — бросил Марк, его голос был сух и резок, а жест рукой охватил нашу свиту и грузовики, замершие в пыли. — Префект ждёт только трибуна и переводчиков.
Краузе, сжав губы в тонкую линию, кивнул мне и Яну, затем отдал своим людям короткую, жёсткую команду, словно высекая слова из камня:
— Bleiben. Wachen. Keine Provokationen.
И, не мешкая, шагнул вперёд, его сапоги глухо стукнули по земле.
Марк провёл нас под сень входа, где воздух стал прохладнее, а тени глубже. Я на миг задержался под аркой, касаясь ладонью шершавой стены. Тёсаный песчаник был холодным и вечным, хранящим в себе память тысячелетий, но между плитами, в глубоких трещинах, виднелся застывший серый цементный раствор, напоминающий о недавнем, грубом вмешательстве.
Мы переступили порог, и дыхание перехватило от представшего зрелища.
Внутренний двор открылся перед нами во всей своей подавляющей, суровой красоте. Пространство, размером с плац, было окружено с трёх сторон крытой колоннадой, где свет играл с тенями. Колонны, хоть и каменные, оказались сборными, словно собранными из обломков разных эпох: нижняя часть античная, с изящными каннелюрами, а верхняя — грубая бетонная отливка или даже аккуратно подогнанная и покрашенная стальная труба, материал уже нового времени. Кровля портика скатами уходила внутрь двора, к желобам, выделанным из обожжённой глины, по которым, казалось, ещё недавно стекала дождевая вода.
В центре двора, на низком каменном постаменте, стояла массивная фигура в тоге, её черты были стёрты временем, но в ней всё ещё угадывался какой-то герой или правитель, застывший в вечном молчании.
Но всё это было лишь прелюдией, декорацией к главному действу. Над всем пространством доминировала четвёртая стена, противоположная входу — величественный фасад главного зала. Его высота на полтора этажа превосходила крылья здания, устремляясь ввысь, словно вызов небесам. Стена была расчерчена могучими арками, в которые были встроены двойные колонны, придавая ей монументальность и мощь.
Широкая лестница из гранитных плит, между которыми виднелись вставки из грубого строительного кирпича, словно заплатки на старом одеяле, вела в полумрак высокого зала. Оттуда доносился ровный, многоголосый гул, сдержанный, бормочущий рокот десятков голосов, перемежаемый резкими, отрывистыми командами, словно удары молота. Там кипела жизнь и работа легиона, его невидимое сердце билось в этом древнем пространстве.
Марк не повёл нас наверх. Вместо этого он свернул под аркаду правого крыла. Здесь, в помещениях, что в древности служили канцеляриями и хранилищами, теперь, судя по всему, располагался мозг легиона — архив и штабная служба. Дверь была низкой, дубовой, окованной железными полосами и укреплённой стальными уголками по углам. Марк постучал костяшками пальцев по металлу — сухой, короткий звук и, не дожидаясь ответа, толкнул массивную створку.
Комната была длинной и узкой, похожей на келью архивариуса или кабинет следователя. Воздух пах старым камнем, воском, пылью пергамента и едва уловимым запахом машинного масла. Вдоль стен стояли грубые деревянные стеллажи, доверху заставленные книгами в кожаных переплётах, свитками в деревянных футлярах, а также аккуратными стопками папок-скоросшивателей.
Под высоким, узким окном, забранным не стеклом, а мутной желтоватой слюдой, за грубым столом сидел писарь. Остро отточенным стилусом из блестящего металла он что-то вносил в толстый гроссбух, выглядевший так, словно был позаимствован у Шарля Перро.
В глубине комнаты, у противоположной стены, стоял человек, к которому нас вели. Судя по всему, это был префект — или, возможно, легат, но это мы скоро выясним. Он стоял спиной к нам и внимательно рассматривал огромную карту, натянутую на деревянную раму. Карта была выделана из цельной бычьей шкуры, с заметными шрамами и проплешинами. На ней была изображена Степь, усеянная различными значками и надписями: латинскими словами, стрелками, условными обозначениями лагерей и крепостей, а также странными пиктограммами, вероятно, указывавшими места появления осколков и другие важные точки.
Человек медленно обернулся. Его движение было плавным и размеренным, словно горный обвал — необратимое и неизбежное. Его взгляд, холодный и пепельно-серый, как выгоревший на солнце лед, скользнул по Краузе, затем задержался на мне, будто проверяя, не занёс ли я с собой пыль чуждого мира в это священное для легиона место. Наконец, он уставился прямо перед собой, ожидая, что мы первыми нарушим тишину. На нём была не блестящая лорика, а простая, потёртая, но безупречно чистая туника. На поясе висела кобура с тяжёлым пистолетом, почти точная копия моего.
Первым тишину нарушил Краузе. Он медленно, с тем же демонстративным спокойствием, что и у ворот, поднял правую руку в римском приветствии. Жест был резким и точным, ладонь не расслаблена, словно рубила воздух — выверенный, отрепетированный знак.
— Приветствую тебя, префект, — произнёс я, повторяя его жест. К моему удивлению, голос не дрогнул. — Военный трибун Краузе приветствует тебя и напоминает о договоре между фортом «Зигфрид» и Десятым Приморским легионом.
Префект не ответил сразу. Его ледяной взгляд сосредоточился на Краузе, словно игнорируя меня как простое орудие. Он молчал несколько секунд, внимательно изучая лицо немецкого офицера. Затем его тонкие, бледные губы чуть шевельнулись.
— Salve, — наконец произнёс он низким, глухим голосом, похожим на скрип камня о камень, без малейшей певучести декуриона Марка. Это был голос человека, привыкшего отдавать приказы, которые не обсуждаются. — Foedus… agnosco. Договор признаю. Ты привёз всё, что было оговорено, трибун? Или твои железные мулы привезли лишь шум и пыль?
Краузе кивнул — коротко и точно, без покорности, скорее как отметка в отчёте. Он чётко произнёс ответ по-немецки, а Ян быстро перевёл для меня:
— Пятьдесят винтовок типа «G3», калибр 7,62. К каждой — тысяча патронов. Оплата по договору должна была быть здесь к нашему прибытию. Где она?
В уме я мгновенно подбирал латинские эквиваленты. «Sclopeta» — звучное слово для винтовок, а «tormenti» подчеркнет мощь калибра. «Glandes» — пули, без всяких экивоков. Но главное — последняя фраза. Не «где деньги», а «где она» — «Ubi est?».
Я сделал шаг вперед, встретив ледяной взгляд префекта. Мой голос, старался я, должен был прозвучать так же твердо, как у Краузе.
— Quinquaginta sclopeta. Generis tria, calibro septem et sexaginta duae centesimae. Singulis mille glandes. Pecunia ex pacto hic adesse debuit ad nostrum adventum. Ubi est?
Префект не моргнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине пепельных глаз мелькнула искорка расчета. Он отвел взгляд к карте, словно сверяясь с ней, и ответил на той же латыни, глухой и медленной:
— Solutio… intra decimam diem aderit. Commeatus in mercimonium destinati ad Rivum Salsum a Numadenis intercepti sunt. Tempus ad novam pompam comparandam fuit. Fides Romana non est schedula papyracea. Verbum Romanum servatur.
Я тут же, полушепотом, передал суть Яну, стоявшему чуть позади:
— Говорит, что оплата будет через десять дней. Груз перехватили кочевники у Соляного ручья. Пришлось собирать новый. Римское слово, мол, крепче бумаги.
Ян, тоже тихо, перевел слова Краузе на немецкий. Лейтенант едва заметно сжал губы. Его ответ прозвучал как удар тесака:
— Условия договора были другими. Просрочка ведет к пересмотру условий и штрафу. Что он предлагает в качестве гарантии и компенсации?
Я перевел. Префект молчал ровно столько, чтобы мы поняли, как тяжело ему дается это решение.
— Пять приборов ночного видения, — произнес он наконец. Нехотя, выдавливая каждое слово.
Я быстро перевел, немного запнувшись на непривычном сочетании слов.
Префект, как только Ян закончил перевод моих слов, продолжил:
— Это будет добавка к тем пятидесяти, что мы должны за винтовки. Возьмите их сейчас, как залог. Остальная оплата, как я сказал, будет выплачена на десятый день от сегодняшнего дня.
Я перевел. Краузе молчал. В комнате было слышно лишь потрескивание фитиля масляной лампы.
— Gut, — сказал он наконец. — Wir akzeptieren.
Я перевел почти мгновенно, едва услышав слова Яна:
— Мы согласны.
Префект кивнул — один раз, коротко. Без благодарности, без облегчения. Просто: сделка состоялась, идем дальше.
— Другие вопросы?
Краузе выслушал перевод и кивнул.
— Нам нужно разрешение на торговлю в лагере. У нас есть товар, не предусмотренный договором. Меновая торговля.
Префект выслушал мой перевод, и его лицо оставалось бесстрастным. Но когда я закончил, он усмехнулся. Впервые. Коротко, без тени веселья.
— Торговля, — повторил он. — Все хотят торговать. Никто не хочет платить.
Он помолчал.
— Разрешение будет. Но налог — десятина. От всего, что продадите. Десятая часть платы или десятая часть товара. Выбирать вам.
Я перевёл. Краузе кивнул, не раздумывая.
— Идёт.
Префект снова обернулся к карте, давая понять, что аудиенция окончена.
— Декурион Марк проводит вас к казначею. Он зафиксирует список товаров и возьмёт залог.
Он не смотрел на нас, когда мы выходили. Но у самой двери я услышал его голос — глухой, ровный, без тени эмоций:
— Volkov, Marcum voca ad me. (Волков, позови ко мне Марка.)
Я обернулся. То ли проверка, выполню ли я приказ, то ли просто просьба, без какой-то скрытой причины.
Марк ждал снаружи, прислонившись плечом к колонне. Он лишь кивнул и на несколько мгновений скрылся в кабинете. Выйдя, он повёл нас дальше, по лабиринту каменных коридоров, к человеку, который считает чужое добро.
Я шёл и думал о том, что префект не спросил, кто я, откуда, почему говорю на латыни. Ему было всё равно.
— Интересный у вас префект, — сказал я Марку в спину.
Декурион обернулся. В его глазах мелькнуло что-то странное.
— Он здесь триста лет, — ответил Марк. — У него было время подумать.
Квестор оказался полной противоположностью префекту — толстый, лысеющий человек в грязной тунике, с вечно потными руками и глазами немного навыкате. Он сидел в узкой комнате, заваленной свитками и толстыми книгами.
Торг был коротким. Марк стоял рядом, наблюдая, но не вмешиваясь. Краузе через нас с Яном продиктовал список: консервы, медикаменты, инструменты, несколько ящиков с патронами другого калибра, не того, что в договоре. Квестор кивал, записывал что-то на листах бумаги, то на одном, то на другом.
Я поймал себя на мысли, что этот человек вызывает у меня странное чувство. Он был здесь своим. Прижился. Научился выживать не мечом, а мерой и весом. Может быть, такие и нужны, чтобы легион стоял вечно.
Когда мы вышли, солнце уже склонялось к закату, заливая каменные стены тёплым, тёмно-золотым светом. Лагерь жил своей вечерней жизнью, гудя, словно встревоженный улей. Где-то вдали перекликались часовые. Воздух был пропитан запахами дыма, сытной похлёбки и конского навоза.
Нам выделили место для ночлега в пустующей казарме: нары с соломенными тюфяками и тяжёлое шерстяное одеяло. Краузе расставил своих часовых, римляне не возражали, выставив и своих.
Перед сном я вышел во двор. За стенами лагеря ветер нараспев пел в степи. Небо было непривычным, с сине-зелёной луной, напоминающей гнилой зуб. Я достал портсигар, закурил и просто стоял, вслушиваясь в тишину, которую лишь изредка нарушал далёкий, едва уловимый лязг металла — кузница легиона работала даже ночью.
— Не спится?
Я обернулся. Марк стоял в тени колонны, прислонившись к камню. Без шлема, без плаща — просто человек в тунике, с усталым лицом и пистолетом на поясе.
Помолчав, он спросил:
— Ты говоришь как-то необычно. Будто учил язык по книгам, которые никто не открывал тысячу лет.
— Так и есть, — ответив ему, я задумался. А через несколько затяжек, продолжил, словно говорил сам собой:
— Язык… он меняется. Как песок под ветром. А книги… они хранят прошлое. И иногда, когда ты слишком долго смотришь в прошлое, настоящее начинает казаться чужим.
Он кивнул и присел на корточки, закурив папиросу из какой-то яркой, цветной пачки. Некоторое время я смотрел на легионера, курящего папиросу, созданную через сотни лет после его рождения, затем присел рядом. Мы оба были здесь чужими, пришедшими из разных времен. Оба были пришельцами, затерянными между эпохами.
Докурив, Марк встал.
— Пойдем, — сказал он. — Ночь долгая. А завтра нас ждет новый день. И новые испытания.
Мы пошли обратно к казарме, шаги наши глухо отдавались в ночной тишине. Внутри было темно и пахло соломой. Я забрался на нары, укрылся шерстяным одеялом, и, перебирая события дня, провалился в глубокий сон.
Ночной разговор.
Пробуждение пришло задолго до рассвета. Не от холода — одеяло, грубое и шерстяное, укрывало плотно, храня тепло. Не от шума — в римском каструме царила почти полная тишина, лишь редкие шаги часовых нарушали покой, да изредка доносилось далекое фырканье лошадей. Меня разбудила сама тишина.
Её плотность здесь, под каменными сводами, отличалась от той, что встречалась в степи или даже в «Зигфриде». Здесь она была гуще, тягучее. Казалось, она физически давила на уши, словно вползала в сознание, нашептывая: ты здесь чужак. Ты здесь лишь на время. А камни — они были всегда и будут всегда.
Я лежал на жёстких нарах, укрытый колючим одеялом, и вглядывался в темноту потолка. Где-то рядом мерно посапывал Ян, изредка прерывая сон хриплым всхрапыванием и неразборчивым бормотанием. Двое наших солдат, сменяя друг друга каждые два часа, дежурили у входа — их приглушенные голоса, передающие вахту, достигали меня сквозь плотные стены. Весь шатер наполнялся многоголосьем храпа: минимум четыре человека задавали концерт, каждый со своим уникальным ритмом и тембром. Обычно это бы раздражало, но сейчас привычный солдатский фон, напротив, успокаивал.
Но мысли не давали покоя.
Префект. Он здесь уже триста лет, как сказал Марк. Три столетия этот человек командует легионом в мире, где время утратило власть над плотью. Что же происходит с разумом за такие бездны времени? Во что обращается душа, когда всё вокруг меняется — приходят и уходят люди, рушатся империи там, за стенами, откуда доносятся лишь обрывки слухов, — а ты остаёшься?
Я вспомнил его глаза. Пепельно-серые, призрачные. Он смотрел на нас не как на живых существ, а как на неотъемлемые детали пейзажа. Временные явления. Пыль на ветру, которая завтра осядет, а послезавтра её и след простынет.
И все остальные, кого я встретил в последнее время. Любой из них мог оказаться здесь сотни, если не тысячи лет назад. Возможно, кто-то из этих легионеров лично видел, как Спаситель поднимался на Голгофу. Или, напротив, стоял в строю, когда в Гефсиманском саду взяли под стражу Того, чье имя затем разделило время надвое. О чем они думают теперь? Молятся ли своим богам? Или давно забыли, что значит верить во что-то, кроме стали и дисциплины?
Я осторожно, стараясь не скрипеть нарами, приподнялся и сел, свесив ноги. В полумраке казармы было почти ничего не видно, но глаза уже привыкли. Тонкая полоска света пробивалась из-под двери, за которой в коридоре горел факел или масляная лампа.
В горле пересохло. Во фляге плескалось немного воды, как раз хватило сделать хороший глоток. Промочив горло и, накинув шинель, я решил выйти покурить. Тихо пробравшись мимо спящих сослуживцев, выскочил за дверь. Кивнув дозорным, я с наслаждением затянулся ароматным дымом.
Я не успел выкурить сигарету даже до половины, как заметил неторопливо идущего декуриона. Заметив меня, Марк кивнул, останавливаясь, и тихо произнес:
— Смотрю, не спится тебе. Не против недолгой беседы?
— Не против, — ответил я, прикуривая вторую сигарету от первой.
Марк указал на широкую каменную скамью, вросшую в стену казармы. Мы опустились на неё, и холод камня, даже сквозь плотную ткань шинели, проник в тело.
Декурион молчал. Смотрел куда-то в темноту, за стены лагеря, где степь дышала ветром. Я тоже молчал, давая ему время собраться с мыслями. Здесь, в этом мире, тишина была такой же частью разговора, как и слова. Может быть, даже более важной.
— Ты спрашивал о префекте, — наконец сказал он, не поворачивая головы. — Триста лет. Ты думаешь, это много?
— Для человека, да, — ответил я осторожно.
Марк усмехнулся. Коротко, без веселья.
— Для человека — может быть. Для римлянина — это просто срок службы. Легион стоял здесь до нас. Будет стоять после. Мы — только стража на посту.
Он достал из-под туники плоскую металлическую флягу, открутил крышку, сделал глоток. Протянул мне. Терпкое, густое вино, разбавленное, разумеется, водой, но всё ещё ударяющее в голову после долгого дня.
— Водой из Леты не разбавляли? — спросил я, возвращая флягу.
Взгляд Марка впервые застыл на мне с оттенком истинного любопытства.
— Ты знаешь мифы.
— Я знаю многое, — протянул я. — Только здесь, это знание часто оказывается бесполезным.
— Не скажи, — он снова устремил взгляд в ночь. — Знание — это то немногое, что у нас остаётся, когда всё прочее уходит. Друзья. Враги. Женщины. Дети. — Он сделал паузу, и в этой паузе мне почудилась целая бездна. — Остаётся знание. И долг.
— Долг перед кем? — спросил я. — Империя, которую ты помнил, пала полторы тысячи лет назад. По крайней мере, для того мира, откуда я сюда попал, — неуверенно возразил я, вспомнив рассказы Яна о том, что прошлое каждого, кто оказывается здесь, может быть разным.
Он не ответил сразу. Ветер донёс запах дыма и хлеба — пекарни, похоже, уже выпекали снедь для войска.
— Империя, — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус. — Ты думаешь, империя — это стены и законы? Сенат и форум? Нет. Империя — это наша память. Способность отличать своё от чужого, правое от виноватого, закон от беззакония. Здесь, — он обвёл рукой ночной лагерь, — это всё, что у нас есть. И мы храним это. Потому что без этого мы станем такими же, как варвары. Или хуже.
— Хуже?
Он посмотрел на меня в упор.
— Ты видел распятых у дороги?
Я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Четыре слова на латыни, вырезанные на живых людях.
— Это наш закон, — сказал Марк спокойно. — Не римский. Не имперский. Наш. Здесь, в Чистилище. Вор, дезертир, предатель, осквернитель. Четыре смерти. Четыре креста. Это понимают все. И это держит нас вместе.
— Жестоко, — сказал я.
— Жестоко, — согласился он. — Но справедливо. В мире, где нет ничего постоянного, справедливость — единственное, что удерживает людей от превращения в зверей. Ты согласен?
Я молчал, переваривая. Он был прав, по-своему. Жестокой, древней правотой человека, который видел слишком много, чтобы верить в доброту без меча.
— Не знаю, — ответил я наконец. — В моём мире мы тоже пытались найти справедливость. Иногда через закон. Иногда через… другие способы, — вспомнил я покушение на петербургского градоначальника. Незаконный приказ о порке вылился в выстрел из револьвера, и лишь благосклонность присяжных спасла несостоявшегося убийцу от тюрьмы. — Не уверен, что у нас получалось лучше.
— У вас, — повторил Марк. — Ты говоришь так, будто твой мир ещё существует. Для тебя он существует. Для меня… я уже не помню, какой была настоящая Рома. Знаю, что она была. Знаю, что я там родился, вырос, служил. Но помню ли я? — Он прикоснулся пальцами к виску. — Здесь остались слова. Картинки. Обрывки. А чувства… чувства стираются. Со временем. С вечностью.
— Сколько ты здесь?
— Двести шестнадцать лет, — ответил он буднично, словно речь шла о возрасте — тридцати или сорока. — Я был молод, когда попал сюда, только вступив в легион. Думал, что это конец. Оказалось — просто очередная служба.
Я смотрел на него, пытаясь представить. Двести лет. Моя страна за это время превратилась из Московского царства в Империю, пережила Петра, Екатерину, Наполеона… А этот человек просто сидел здесь и нёс службу. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Наверное, такая долгая жизнь оставила неизгладимый отпечаток в его душе. Заведя разговор о долголетии префекта, он сопоставлял с ним и свою жизнь.
Наверное, он искал кого-то нового, вне привычного круга, чтобы поговорить. И тут появился я, знающий латынь и рождённый в мире, который для него уже давно стал прошлым.
— Как ты не сошёл с ума? — вырвалось у меня невольно. Возможно, вопрос был неуместен, но он уже вырвался.
Он улыбнулся. Впервые по-настоящему — усталой, горькой улыбкой человека, который слишком хорошо знает ответ.
— А кто сказал, что не сошёл? — тихо спросил он. — Мы все здесь немного безумны, Волков. Каждый по-своему. Одни молятся, другие пьют, третьи воюют без устали, потому что остановиться — значит услышать голоса в голове. Префект командует. Я… я просто делаю своё дело. День за днём. Год за годом. Это мой способ не думать.
Он еще отпил вина, помолчал.
— А ты? Ты здесь недавно. Что держит тебя?
Вопрос застал врасплох. Я замедлился в раздумьях. Что же действительно держит? Страх смерти? Но я уже понял, что умереть здесь непросто. Долг? Но перед кем? Перед фортом, что дал мне кров и оружие? Перед людьми, ставшими моими товарищами? Перед памятью мира, который я потерял?
— Не знаю, — честно признался я. — По сравнению с тобой, я здесь только родился. Наверное… надежда.
— Надежда? — в его голосе прозвучало не насмешка, а лишь удивление. — На что можно надеяться здесь?
— На то, что однажды я пойму. Зачем всё это. Для чего мы здесь. Почему одни миры рушатся, а другие держатся. Почему мы, — я ткнул пальцем в свою грудь, — именно мы оказались в этой Степи. Должен же быть смысл. Хотя бы крошечный. И где моё место в этом новом мире.
Марк долго смотрел на меня. Затем отвернулся и встал, потянулся, хрустнув суставами.
— Иди спать, Волков. Завтра будет долгий день. Торговля, счёт, проверка товаров. Квестор без тебя не разберётся с вашими ящиками, а он терпеть не может ждать.
Я постоял ещё мгновение, затем тихо вернулся к нарам. Вино сделало своё дело — тело расслабилось, веки отяжелели. Засыпая, я думал о том, что этот странный мир, оказывается, держится не только на стали и порохе. Он держится на памяти. На тех, кто помнит, кем был, и не даёт себе это забыть, даже когда вокруг рушатся миры.
Утром меня разбудил громкий, гортанный крик где-то на плацу. Римляне начинали свой день. Я выбрался из-под одеяла, чувствуя, как тело сопротивляется пробуждению. Запах пота, кожи и чего-то неопределимо древнего, присущего этому месту, витал в воздухе.
Взгляд в застывшем теле.
Завтрак в римском каструме проходил в странной, настороженной тишине, которая давила на уши, словно тяжёлое одеяло. Густая, вязкая полбяная каша, приправленная жесткими волокнами мяса, которую принесли два хмурых легионера, пахла дымом костра и чем-то ещё, неуловимо тревожным. Наши солдаты, ссутулившись над мисками, ели молча, лишь изредка обмениваясь короткими, отрывистыми комментариями о нехитрой снеди.
Я уже доедал свою порцию, когда Краузе, сидевший во главе импровизированного стола, резким, почти неуловимым движением поднялся. Он не окликнул нас, не произнёс ни слова, а просто перевёл взгляд с меня на Яна, и в этом взгляде, читалось нечто большее, чем просто приказ — в нём таилась невысказанная угроза. Затем он коротко мотнул головой в сторону одного из углов нашей казармы.
Внутри меня кольнуло нехорошее предчувствие, холодное и липкое. Сидевший рядом Ян тоже напрягся, его плечи чуть приподнялись, но он не подал виду, лишь его глаза, на мгновение встретившись с моими, выдали тревогу. Мы молча, словно по команде, отставили миски, их деревянный стук эхом разнёсся по казарме, и двинулись за лейтенантом.
Краузе остановился в тени, где свет, пробиваясь сквозь щели в крыше, падал полосами, разрезая его лицо на резкие контрасты света и тени. От этого глубокие морщины казались ещё резче, словно высеченные на камне, а глаза — двумя тёмными, бездонными провалами.
Он не дал нам и секунды на то, чтобы приготовиться к разговору, впившись мне прямо в переносицу взглядом, от которого у новобранцев подкашивались колени, а у меня по спине пробежал холодок.
Ян открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Краузе оборвал его движением брови, едва заметным и властным. Секунду он молчал, давя тишиной, а затем заговорил. Голос был тихим, ровным, но в нём звенела сталь.
— Дозорные доложили, — начал он, и Ян, чуть побледнев, начал переводить синхронно, стараясь не сбиваться, его голос звучал напряжённо, словно натянутая струна, — что ты, Волков, прошлой ночью о чём-то шушукался с римлянином. С декурионом, что нас встретил.
Он сделал паузу. Короткую, но достаточную, чтобы я успел почувствовать, как под рёбрами заползает холодок, предвестник беды, словно ледяная змея, обвивающая сердце.
— Почему я узнаю об этом от дозорных, а не от тебя? — тон Краузе стал чуть громче, с нажимом, словно каждый звук был выкован из металла. — Я жду объяснений. Немедленно.
Ян закончил перевод и замер, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд. В этом взгляде читалось: «Осторожно, Петь. Краузе не шутит», словно безмолвное предупреждение о надвигающейся буре.
Внутри меня всё сжалось в пружину. Первая реакция — страх, примитивный, животный, словно дикий зверь, загнанный в угол. Вспомнился суд военного времени, когда поручика Кириенко, заподозренного в шпионаже, разжаловали и отправили в дисциплинарные части — без мундира, без чина, без будущего.
Здесь, в Чистилище, законы были, пожалуй, ещё суровее.
Но следом пришла злость. На Краузе? Нет. На себя. Я действительно не подумал доложить. Слишком расслабился, слишком увлёкся разговором с Марком, слишком… расслабился. А здесь, в степи, расслабление — первый шаг к смерти или предательству. Лейтенант был несомненно прав, но своей вины я не чувствовал.
Я сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Ян переводил мои слова, но я смотрел прямо в глаза лейтенанту, пытаясь передать то, что не вмещалось в сухие фразы перевода.
— Господин лейтенант, я не доложил сразу не потому, что хотел что-то скрыть. Виноват, осознаю. Ночью, перед сном, я вышел покурить. Дозорный меня видел, я кивнул ему. Ко мне подошёл декурион Марк. Сам.
Я сделал паузу, давая Яну время перевести, и продолжил, подробно рассказывая обо всем, что мы успели обсудить с Марком.
Краузе слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как чуть заметно дрогнул уголок рта, когда Ян произнёс «две сотни лет». Цифра, похоже, произвела впечатление даже на него.
Я продолжил, чувствуя, что сейчас важно добавить последний, решающий аргумент:
— Разговор не касался службы. Марк не спрашивал о численности отряда, вооружении или планах. Я присягал форту. И вам. Но если вы считаете, что я нарушил приказ, — я опустил глаза, демонстрируя подчинение, но не сломленность, — готов понести наказание.
Наступила тишина. Где-то за стеной слышались голоса легионеров, лязг римского оружия на плацу, далёкое ржание лошади. А здесь же время, казалось, замерло.
Краузе молчал долго. Очень долго. Наконец, он заговорил, и в его словах впервые проскользнуло нечто, похожее на усталость:
— Du bist ein seltsamer Vogel, Volkov. (Ты странная птица, Волков.)
Он не ждал перевода Яна — эти слова он сказал так, что я понял их и сам. Даже интонацию.
Краузе шагнул ближе, сократив расстояние до полуметра. Теперь его холодные, серые глаза смотрели не в переносицу, а прямо в мои зрачки.
— Марк не просто декурион. Он доверенное лицо префекта. Если он заговорил с тобой, значит, ты ему зачем-то нужен. Или префекту. Узнай зачем. Осторожно. Без лишнего шума. Ты теперь — мои глаза и уши в этом разговоре. Понял?
Ян быстро, скороговоркой перевел. Я кивнул, чувствуя, как внутри все переворачивается. Из подозреваемого я только что превратился в шпиона.
— Ich habe verstanden, Herr Lieutenant, — ответил я, чеканя каждое слово.
Краузе усмехнулся — коротко, без веселья. Кивнул Яну, давая понять, что мы свободны, и, развернувшись, зашагал к выходу тяжелой, размеренной походкой.
Мы с Яном остались одни в тени колонн. Ян выдохнул так, будто только что вынырнул из ледяной воды.
— Ну, Петь, — прошептал он, косясь на удаляющуюся спину Краузе, — влип ты по-крупному.
Он хлопнул меня по плечу, но в этом жесте не было обычной бравады — только тревога.
Я, практически виновный, хоть и без вины, в меланхолии, словно под гипнозом, следовал за Краузе. Каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим стуком, отбивая ритм тревоги. Глаза и уши — Краузе не произнёс слова «шпион», но оно повисло в воздухе между нами, густое и липкое, как паутина, сотканная из недоверия. Лейтенант шагал, не оглядываясь, с каменным лицом, словно ничего не случилось, словно он не взвалил на меня минуту назад невидимый, но ощутимый груз, под которым я физически чувствовал, как прогибаются плечи, а позвоночник скрипит от напряжения.
Торговая площадь каструма встретила нас не просто гулом, а особенным, настороженным ропотом, который бывает только на базарах, где встречаются чужие миры, чужие судьбы. Крики торговцев на латыни, искажённой десятками акцентов, мешались с жалобным блеянием козы, привязанной к колесу покосившейся телеги, и резким, металлическим лязгом. Где-то рядом, за грудой мешков, переругивались двое: один в грязной, засаленной тунике, другой — в странном, почти театральном одеянии, словно сошедший с пожелтевших иллюстраций де Невилля, принесённых из другого времени. Римляне в своих строгих туниках, наши солдаты в потрёпанной форме, несколько подозрительных типов в пыльных плащах, надвинутых на глаза — может, торговцы из других, принесенных осколков цивилизаций, а может, и соглядатаи, а скорее всего, и то, и другое одновременно, слившиеся в единую, опасную массу.
Всё смешалось в пёструю, настороженную толпу, где каждый косой взгляд мог стать последним предупреждением, а каждое неосторожное слово — началом кровавой драки. Запахи стояли густые, въедливые, проникающие под кожу: пряности, острые и незнакомые, едкий пот, жирный дым жареного мяса, терпкий дух дешёвого вина, и поверх всего — тот самый горьковатый, полынный дух степи, который уже стал для меня почти родным, въевшимся в одежду и память.
На грубых деревянных лотках, рядом с глиняными горшками, из которых пахло чем-то кислым, лежали странные ёмкости, похожие на стеклянные, но при этом странно гибкие, словно сделанные из застывшей воды. Рядом с ними находилась россыпь патронов разных калибров, а тут же, в соседнем ряду, равнодушно продавали живых овец с грязной и свалявшейся шерстью.
Краузе остановился на краю площади, коротким жестом указал на римлянина, отвечавшего за торг, и бросил через плечо, даже не глядя на меня:
— Переводи и не отходи от меня ни на шаг.
Я кивнул, хотя он этого не видел. Ян, стоявший рядом и быстро переводивший его слова, тронул меня за локоть. Его прикосновение было легким, но ощутимым, словно якорь, возвращающий меня из глубин собственных мыслей.
— Держись, Петь, — его голос был тих, но в нём звучало искреннее участие. — Ты не виноват. Краузе просто ищет, за что зацепиться. Он всегда так с новыми. Ему нравится ломать.
— Знаю, — ответил я, и сам удивился, как глухо, почти сипло прозвучал мой голос, словно я долго не говорил.
Ян хотел что-то добавить, но его окликнул один из наших, занятый разгрузкой ящиков. Грохот дерева о камень эхом разносился по площади, заглушая слова. Ян лишь ободряюще сжал моё плечо, и он отошёл, растворяясь в суете.
Торг шёл своим чередом, монотонно и неумолимо. Краузе, как опытный купец, торговался жёстко, без скидок на древность цивилизации или на пыль веков, осевшую на лицах римлян. Его голос, резкий и требовательный, отскакивал от древних камней, смешиваясь с гомоном толпы. Римляне, в свою очередь, держались с достоинством, а лица были непроницаемы, но я видел, как загорались их глаза при виде наших ящиков с медикаментами, инструментами и патронами. В их взглядах читалась смесь любопытства и жадности.
Подошёл тощий, как жердь, тип в грязной, местами порванной тунике, но с дорогим, блестящим пистолетом на поясе, который казался чужеродным на его тощем теле. Он предложил за наши патроны какой-то странный металлический предмет, похожий на сплющенный, деформированный шар, покрытый непонятными символами. Краузе отказался, даже не дав мне перевести — просто махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся.
Так, слово за словом, сделка за сделкой, проходил час за часом. Солнце медленно ползло по небу, окрашивая камни в золотистые оттенки. Я работал как механизм, переводя фразы, которые давно перестали что-то значить для меня, превратившись в пустой набор звуков: «Это стоит дороже», «Мы дадим два ящика», «Товар хороший, не гнилой». Слова вылетали сами, а мысли были заняты другим, унося меня далеко от шума и пыли торговой площади.
Я думал о своём месте в этом мире, в этом Чистилище, где время текло иначе, где вечность была не метафорой, а суровой реальностью. Если впереди вечность, которая при удаче не закончится никогда, — разумно ли искать тихий угол, обеспечить себя хлебом насущным и просто наблюдать, как годы сменяют друг друга, просачиваются в степь, словно песок в часах? Но, судя по всему, в Чистилище это несбыточная утопия, мираж, который тает при приближении.
Подобная мысль, наверняка, приходила в голову каждому, у кого есть хоть капля ума. Но если бы в этом был резон, стены отшельников давно бы окружили всю Степь. Их нет. Значит, либо тихих углов здесь не бывает, либо те, кто их ищет, очень быстро понимают, что одиночество в вечности страшнее любой войны.
Марк говорил, что через двести лет лица родителей стираются из памяти. Что останется от меня, если я просижу в норе пятьсот лет? Только страх и привычка дышать. Нет уж.
— Волков, — голос Краузе выдернул меня из омута, словно пощёчина: резко, больно, возвращая в реальность.
Я моргнул, прогоняя наваждение, и попытался сосредоточиться на лейтенанте. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало лёгкое раздражение.
— На сегодня, пожалуй, всё, — Краузе на мгновение задумался, потирая подбородок. — Сегодня до вечера я отпущу в увольнительную троих твоих сослуживцев. А вы с Яном будете прикомандированы к ним в качестве переводчиков.
Я молча кивнул, чувствуя, как внутри всё снова сжимается тугой пружиной. «Прикомандированы» — хорошее слово. Значит, отдыхать мне не придётся, да ещё и следить за своими же. И Краузе даже не стал делать вид, что это не так. В его глазах читалось неприкрытое недоверие.
— Смотрите мне, — добавил лейтенант, пронизывая меня взглядом. — Никаких драк. Если кто начнёт буянить — тащите обратно. Даже если придётся волоком.
Он развернулся и зашагал к нашему временному пристанищу, не дождавшись ответа. Его широкие плечи скрылись за поворотом, оставляя меня наедине с тяжёлыми мыслями.
Я стоял и смотрел ему вслед, ощущая горечь во рту. Солнце клонилось к закату, заливая камни тёплым, почти мирным светом, но мне было не до красоты. Где-то в городе запели первые вечерние горны. Рядом бесшумно появился Ян, его тень легла на землю рядом с моей.
— Ну что, Петь, — тихо сказал он, его голос был полон скрытой иронии, — пойдём развлекаться?
В казарме уже кипела суета, словно в потревоженном улье. Клаус — плотный, коротко стриженный унтер-офицер с тяжёлым взглядом и квадратной челюстью — возвышался над своей койкой, методично проверяя, не оставлено ли что лишнее. Его движения были точны и отточены, как у хищника. Дитер — тощий, жилистый парень с лицом, на котором, казалось, никогда не отражались эмоции, сидел на нарах, глядя в стену и, кажется, даже не моргал. Он был похож на статую, высеченную из камня. А Ковальчук — рыжий, худой, лет двадцати — суетился, никак не мог застегнуть портупею. Пальцы дрожали, выдавая его нервозность.
— Брось, — буркнул Клаус, не поднимая глаз, его голос был низким и хриплым. — Оружие сдавай. В таверну с винтовкой не пустят.
— А если что? — Ковальчук поднял глаза, и я увидел в них плохо скрытый страх. Страх новичка, который хочет казаться взрослым, но не знает как. Его взгляд заметался, ища поддержки.
Клаус усмехнулся — коротко и без веселья. В этой усмешке не было ни капли добродушия, лишь холодная оценка.
— Если что, Ковальчук, твоя винтовка тебя не спасёт. Тут либо кулаки, либо ноги. А лучше — язык за зубами.
Я переглянулся с Яном. Тот только пожал плечами: сам видишь, мол. В его глазах мелькнула усталость.
Я снял кобуру с пистолетом и сразу почувствовал себя голым — без оружия в этом городе, где каждый второй — потенциальный враг, а каждый третий — информатор. Ощущение беззащитности было острым и неприятным. Хорошо хоть Ян рядом. И Клаус с Дитером, если что, не подведут. Но именно от Ковальчука я ждал подвоха. Такие нервные долго не живут. Его дрожащие пальцы и бегающий взгляд не предвещали ничего хорошего.
Вечерний каструм оживал своей особой, ночной жизнью. Легионеры, возвращаясь с последней смены, толпились у колодца, смывая дневную пыль. Где-то неумело, но с явным старанием, звучала флейта. Из распахнутых дверей таверн тянуло ароматом жареного мяса, лука и кислого вина. Этот запах, смешиваясь с конским навозом и дымом факелов, создавал тот неповторимый букет, от которого у приезжего голова кружилась ещё до первого глотка.
— Красиво, — прошептал Ковальчук, оглядываясь по сторонам с восторгом ребёнка, впервые попавшего на ярмарку.
— Ага, — неожиданно отозвался Дитер. — Прямо как в Риме, которого никто из нас никогда не увидит.
Ян толкнул меня локтем:
— Философ. Молчал-молчал, и тут такое выдал.
Мы рассмеялись. Напряжение немного отступило. Наверное, так и должно быть перед увольнительной: смеяться над тем, что завтра покажется глупым, а сегодня — спасением.
Поймав за локоть одного из легионеров, я быстро выяснил, где найти кабак.
— За восточными вратами, — махнул он рукой, указывая направление. — Там и вина отведаете, и в лупанаре погреться можно.
Я моргнул, переваривая незнакомое слово. Лупанар. В моём мире так называли… Впрочем, суть была ясна и без этимологии. Бордель. Самое древнее ремесло, и здесь оно тоже прижилось.
Когда вышли за ворота лагеря, туда, где теснились постройки гражданского поселения, мы почти сразу увидели цель нашего короткого путешествия.
Таверна называлась «Уставший легионер», как гласила тщательно вырезанная надпись на деревянном щите. Низкое каменное помещение с потолком, прокопчённым до черноты, длинные столы, масляные лампы, чад и гул голосов на смеси латыни и ещё десятка наречий, которые я даже опознать не мог.
Мы нашли свободный стол в углу — оттуда открывался вид на весь зал и вход. Клаус сел лицом к двери, Дитер — к стене.
Вино здесь подавали разбавленным, но после дня на площади оно казалось нектаром. Мясо — жёсткое, жилистое, но горячее и солёное. Хлеб оказался неожиданно вкусным.
Клаус пил молча, много, но не пьянел. Его глаза оставались холодными, внимательно изучающими зал. Дитер пил и смотрел в одну точку, иногда усмехаясь своим мыслям. Ковальчук хмелел быстро. Сначала язык у него развязался, потом и вовсе поплыл.
— Нет, вы посмотрите на них! — заговорил он громче, чем следовало, кивая на соседний стол, где сидели трое легионеров. — Сидят в тогах своих… А почему штаны не носят? Почему, а? Прям как бабы…
— Ковальчук, — тихо, но весомо сказал Ян, — заткнись.
— А что я? Я ничего… Я только спросить…
Легионеры за соседним столом уже повернулись к нам. Один из них, здоровенный детина, даже в позе которого угадывался римский центурион, что-то сказал своим приятелям, и те хохотнули. Я уловил обрывки фраз на латыни: «…дикари…», «…торгаши на заставе…».
Ковальчук, не уловив смысла, уловил тон. Краска залила его лицо.
— Чего уставились, древние? — крикнул он, вскакивая. — Хоть раз винтовку в руках держали?
В зале повисла мёртвая тишина. Ян дёрнул Ковальчука за рукав, Клаус медленно поднял голову. Легионеры замерли, руки их легли на рукояти ножей.
Я встал.
Медленно, так, чтобы не вызвать излишней агрессии, подошёл к их столу. Остановился в двух шагах, подняв пустую ладонь. Заговорил на латыни — тихо, спокойно, твёрдо:
— Прошу прощения за моего молодого товарища. Вино ударило ему в голову. Мы не ищем вражды, мы ищем честной торговли и мира. Позвольте мне угостить вас кувшином вашего превосходного вина в знак уважения к легиону, который держит эту степь.
Легионеры переглянулись. Центурион посмотрел на меня с нескрываемым любопытством — уже не как на врага, а как на загадку.
— Ты говоришь как римлянин, но одет как варвар. Кто ты?
— Я тот, кто уважает тех, кто умеет держать строй.
Он усмехнулся. Кивнул.
— Садись, — он подтолкнул ногой пустую скамью. — И своего варвара придержи.
Я не сел. Вместо этого коротко кивнул, ровно настолько, чтобы показать уважение, но не подобострастие.
— В другой раз, с вашего позволения. Мне ещё своих домой вести.
Центурион хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то вроде одобрения. Такие жесты здесь понимают.
Поймав взгляд служанки, я достал из кармана пару монет, выданных Краузе на представительские расходы, заказал им кувшин и вернулся к нашему столу. Ковальчук сидел красный, уткнувшись в кружку. Ян смотрел на меня с новым выражением — не то уважение, не то удивление.
— Ну что, Петь? — тихо спросил он. — Морду нам, я так понимаю, не набьют?
— Сейчас и именно за это, — ответил я, чуть помедлив, — нет.
Клаус кивнул. Коротко, одобрительно.
Когда мы вышли из таверны, Дитер, потирая руки, предложил:
— Титьки бы помять, как раз будет хорошее завершение вечера.
Клаус согласно кивнул. Ковальчук, уже притихший, поплёлся за всеми. Ян посмотрел на меня с вопросом: «Идём?». Я пожал плечами. Прикомандированы, значит, идем, хотя я сильно подозреваю, что и без знания латыни проблем в общении с местными куртизанками не будет.
Лупанарий находился в подвале старого здания, сложенного из циклопических каменных глыб. Ступени, ведущие вниз, были стёрты тысячами ног, и скользкими от сырости и времени. Воздух ударил в лицо — тяжёлый, спёртый, густой, как старая вата. В нём смешалось всё: дешёвые духи, уксусное вино, пот и тот сладковато-гнилостный запах, от которого начинает подташнивать ещё до того, как поймёшь, что это.
Женщины сидели у стен, на грубых скамьях, укрытых вытертыми покрывалами. Разные: молодые и не очень, светловолосые и темнокожие, полные и худые. Но глаза у всех были одинаковые — усталые и пустые.
В углу, отдельно от других, сидела девочка. Ей можно было дать и двенадцать, и двадцать пять — не поймёшь. Кукольное лицо, неестественно гладкая кожа и глаза… взрослые, страшные глаза, которые смотрели сквозь тебя, сквозь стены, сквозь время.
Я замер. Ян, перехватив мой взгляд, тихо сказал:
— Из застывших. Здесь таких много. Работать могут, а расти — нет. Страшно, да?
Марк говорил о детях, которых встраивают в систему, чтобы они не сошли с ума. Он назвал это «милосердием легиона». Милосердие… Я смотрел на эту девочку с пустыми глазами и думал: где та грань, за которой забота превращается в использование? И есть ли она вообще в этом мире?
Клаус и Дитер без лишних слов ушли в ниши с женщинами, будто делать рутинную, но необходимую процедуру. Ковальчук мялся, краснел, но пошёл за ними — ему надо было доказать, что он взрослый.
Ян сел у входа на грубую скамью, достал сигарету. Я сел рядом.
— Не хочешь? — спросил он, кивнув в сторону ниш.
Я покачал головой.
— Умный, — сказал Ян без насмешки. — Я тоже редко. Ещё с той жизни привык, что это не просто так. Там, откуда я, за это можно было и по башке получить, и на комсомольском собрании могли пропесочить. А тут… — он кивнул в сторону ниш, — тут это как мясо купить. Только мясо иногда смотрит на тебя так, что потом год снится.
Мы выбрались из лупанария, и ночной воздух ударил в лицо — резкий, холодный. Выстуженный степным ветром, он выдувал из лёгких спёртую вонь подвала. Ковальчук плёлся позади, понурив голову, Клаус и Дитер шагали молча, каждый погружённый в себя, словно заперли внутри всего, что видели. Ян закурил на ходу, предложил мне пачку, но я снова лишь покачал головой. Луна висела над каструмом — сине-зелёная, чужая, равнодушная, и я поймал себя на мысли, что глаза той девочки были такими же: пустыми, застывшими в вечности, как и ее тело.
В казарме было тихо. Краузе не спал — сидел у окна, курил, глядя на луну. Когда мы вошли, он перевёл взгляд на меня. Спросил без слов, одними глазами.
Я покачал головой. Ничего важного.
Он кивнул и отвернулся к окну. Разговор был окончен.
Пепел над каструмом
Сон, в который я провалился после возвращения из лупанария, был тяжёлым и бессвязным. Мне снились глаза той девочки — пустые, застывшие, как у античной статуи. Они смотрели на меня сквозь тысячелетия, и в них не было ни вопроса, ни ответа. Только вечность.
А потом пришёл звук.
Сначала я подумал, что это ветер. Степной ветер умеет выть по-разному: тоскливо, злобно, равнодушно. Но этот вой был иным — высоким, пронзительным, с металлическим привкусом, от которого закладывало уши. И он нарастал.
Я сел на нарах раньше, чем проснулся окончательно. Тело среагировало быстрее разума — так бывало не раз ещё под Мукденом, когда японская артиллерия начинала свой предрассветный концерт. Руки уже нашаривали ремень, ноги — сапоги.
— Aufwachen! — голос Краузе прозвучал как удар хлыста. — Alarm! Alle raus! Schnell!
В казарме мгновенно воцарился хаос, но хаос организованный. Люди, ещё секунду назад спавшие, теперь хватали оружие, застёгивали бронежилеты, нахлобучивали шлемы. Никто не кричал, не задавал вопросов — только лязг металла, топот босых ног по камню, сдавленные ругательства.
Я натянул сапоги, схватил винтовку. Патроны уже были в подсумках — с вечера не выкладывал, привычка, оставшаяся ещё с русско-японской. Хорошая привычка.
— Что это? — спросил я у Яна, который уже был полностью экипирован и выглядел так, будто и не спал вовсе.
Он не ответил. Вместо этого его лицо, обычно живое и насмешливое, превратилось в маску. Он смотрел в потолок, словно пытаясь пробить его взглядом.
— Летающие, — сказал он наконец. — Я слышал эти звуки, ещё там, за два года до того, как сюда попал.
Я не понял, о чём он, но спрашивать было некогда.
Звук вырвался наружу.
За стенами казармы раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, камни содрогнулись. Где-то совсем рядом, может быть, в десятке метров, взорвалось что-то тяжёлое, и воздух наполнился вторичным, дробным треском — гравий, осколки, щепки барабанили по крыше, по стенам, по нашим шлемам.
— В укрытие! — рявкнул Краузе, но укрываться было некуда.
Мы выбежали во двор, и я на мгновение ослеп. Ночной каструм, ещё час назад спавший мирным сном, теперь полыхал. Где-то горели склады — высокое, маслянистое пламя, подсвеченное снизу багровым. Где-то стреляли из пулемётов — и наши, и римские, их очереди переплетались в хаотичный, рвущий тишину танец.
Я поднял голову и увидел их.
Чёрные тени на фоне сине-зелёной луны. Они двигались быстро, слишком быстро для тех, у кого есть крылья. Не птицы, не самолёты, не те хрупкие аэропланы, что я видел в Гатчине. Эти силуэты были угловатыми, хищными, с тупыми носами и короткими, будто обрубленными крыльями. Они выли, и этот вой въедался в мозг, как раскалённое шило.
— Штурмовики, — выдохнул Ян, пригибаясь. — Или боевые дроны, откуда они здесь?
— Не всё ли равно? — крикнул я почти нечего не поняв из его слов, хватая его за плечо и утягивая за угол каменной стены.
В то место, где мы только что стояли, ударила очередь. Пули взрыхлили землю, выбив фонтанчики пыли и гравия. Калибр был крупным, каждый удар оставлял в камне выбоину размером с кулак.
— Это не с неба! — закричал кто-то из наших. — Степь! Они идут из степи!
Я перевёл взгляд на восточные ворота. Там, за частоколом, в предрассветной мгле, клубилась пыль. Не от ветра, а от множества ног. И в этой пыли мелькали тени, низкие, приземистые, быстрые. Они бежали к лагерю, перекатываясь через неровности степи, как стая голодных шакалов.
— Нумадены, — сказал Ян, и в его голосе не было вопроса, только утверждение. — Или те, кто похуже.
Римляне не спали.
Даже в этом аду, когда небо плевалось огнём, а земля дрожала от копыт и сапог, они действовали с холодной, пугающей методичностью. Центурионы перекрывали проходы, выставляли щиты в узких улочках между бараками, подтягивали к стенам какие-то странные орудия, толи небольшие пушки то ли крупные пулеметы.
— К стенам! — крикнул Краузе, и мы побежали.
Я бежал, низко пригибаясь, чувствуя, как за спиной свистят пули, а над головой проносятся тени. Одна из них рухнула в двадцати шагах от меня, черный хищный силуэт охваченный пламенем, сбитый кем-то из наших или римлян. Он упал на землю, подпрыгнул, разбросав искры, и замер, чадя маслянистым чёрным дымом в ореоле оранжевых сполохов. Я успел разглядеть на его обшивке какие-то письмена — не латиницу, не кириллицу, не иероглифы. Что-то совсем чужое, угловатое, похожее на трещины в высохшей глине.
— Не смотри! — Ян дёрнул меня за рукав. — Бегом!
Мы добежали до западной стены, где уже заняли позиции человек десять наших и примерно столько же римлян. Краузе что-то быстро говорил по рации, его лицо в свете вспышек было высечено из гранита. Рядом с ним стоял центурион, тот самый, из таверны — я узнал его по массивному браслету на правой руке.
— Что у нас? — спросил я у Яна, прижимаясь к зубцу стены и выглядывая в степь.
— Плохо, — ответил он, даже не пытаясь бодрить. — С воздуха их штук шесть, может, восемь. С земли… — он покачал головой, — сотни две, не меньше. И техника.
Я всмотрелся в темноту. Теперь я видел их: низкие, юркие машины на колёсах, обшитые рваным железом, с пулемётами на крышах. Они не ехали прямо на стены — они маневрировали, рассредоточивались, пытались обойти лагерь с флангов. Между ними бежали фигуры — люди? Не совсем. Они двигались слишком быстро, слишком плавно, словно не касаясь земли. И некоторые из них… мерцали.
Моё сердце пропустило удар.
— Белые, — прошептал я.
Ян кивнул, и его лицо стало серым.
— Не все. Но достаточно. Видимо, кто-то научился их приручать. Или натравливать.
Вспомнилась та рысь, первая ночь в Степи. Её прыжок, мерцание, когти, вспоровшие моё плечо. И то странное чувство, когда пуля прошла сквозь меня, не причинив вреда. Если эти твари умеют становиться невидимыми, если они бешены и жаждут только убивать… Мы не удержим стену.
— Краузе! — крикнул я, перекрывая шум боя. — Нужно отходить к центру! Они могут пройти сквозь камни!
Лейтенант обернулся. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то — не страх, скорее ярость от осознания правоты. Он уже знал. Конечно, знал. Он воевал здесь дольше, чем я живу.
— Zurück! — рявкнул он. — Alle Mann zurück in die Mitte! Konzentrische Verteidigung!
«Назад! Все в центр! Круговая оборона», — перевёл Ян, но я и сам понял.
Мы побежали обратно, петляя между бараками, перепрыгивая через убитых. Римляне отступали вместе с нами — не в панике, а организованно, прикрывая друг друга щитами. Центурион с браслетом шёл последним, развернувшись лицом к врагу, и его гладиус блестел в свете пожаров, как язык пламени.
Когда мы достигли центральной площади, где возвышалась штаб-квартира префекта, я оглянулся.
Западная стена пала.
Я не видел, как именно это случилось — может быть, ворота не выдержали тарана, может быть, белые твари просто прошли сквозь камень, как призраки. Но теперь во внутренний двор хлынули они — люди в пёстрых лохмотьях, с дикими лицами, с оружием, выкованным в десятках разных миров. Винтовки, арбалеты, странные карамультуки, даже мечи. Они бежали и стреляли, и кричали на разных языках, и в этом крике не было ничего, кроме жажды убивать.
— Наши грузовики! — крикнул кто-то. — Они у машин!
Ян схватил меня за плечо, развернул и указал на восточный край площади. Там, у стены, стояли наши грузовики — три тяжёлых бронированных монстра, которые казались такими надёжными ещё днём. Теперь вокруг них кипела схватка. Кто-то из наших отстреливался, укрывшись за колёсами. Рядом лежали двое — не шевелились.
— Ковальчук! — узнал я одного из них.
— Поздно, — глухо сказал Ян.
Над головой снова завыло. Я поднял взгляд и увидел, как один из дронов, круживший над лагерем, вдруг клюнул носом и рухнул вниз, прямо в гущу нападающих. Взрыв был оглушительным, и на секунду площадь осветилась белым, как молния.
В этом свете я увидел её.
Белую тварь. Не рысь, не тигра, а нечто среднее — огромное, мускулистое, с горящими синими глазами. Оно стояло на крыше одного из бараков, низко припав к земле, и смотрело прямо на меня.
Моё тело замерло. Мурашки, холодные и колющие, пробежали по рукам, по спине, по лицу. Я почувствовал, как кожа начинает неметь, как пальцы теряют чувствительность. Я знал, что сейчас произойдёт.
— Волков! — голос Краузе прозвучал как сквозь вату. — Что с тобой?
Я не мог ответить. Я смотрел на белую тварь, и она смотрела на меня. А потом она прыгнула.
Не в мою сторону. В сторону грузовиков. В сторону людей.
Я рванул следом, не понимая, зачем. Ноги несли меня быстрее, чем обычно, словно земля под ними стала упругой, как резина. Я перепрыгнул через какое-то тело, обогнал римлянина с пилумом, даже не заметив этого.
— Стой! — крикнул Ян за спиной. — Пётр, стой, твою мать!
Но я не мог остановиться.
Тварь приземлилась на крышу ближайшего грузовика, смяв её своим весом. Кто-то из наших выстрелил — пули прошли сквозь неё, не причинив вреда. Она снова мерцала, растворялась в воздухе, становилась полупрозрачной.
И тогда я вспомнил.
Вспомнил, как в первую ночь, в берёзовой роще, моя сабля прошла сквозь рысь, когда та была невидима. И как потом, когда она проявилась, я ударил и попал. Значит, нужно бить в момент проявления. В тот самый миг, когда тварь становится плотной, чтобы атаковать.
Я подбежал ближе. Тварь повернула ко мне голову, и в её синих глазах я прочитал сквозь ярость холодное, животное любопытство. Она узнавала меня? Или просто видела добычу?
Она прыгнула.
Я ждал. Доли секунды, растянувшиеся в вечность. Её тело в воздухе — сначала плотное, потом мерцающее, потом снова плотное, в момент, когда она раскрыла пасть, целясь мне в горло.
И тогда случилось то, чего я не планировал.
Моё тело дёрнулось само. Не в сторону — внутрь. Я почувствовал знакомый холод, разлившийся от позвоночника к кончикам пальцев. Что прошил меня в прошлый раз, когда пуля прошла сквозь меня, не причинив вреда. Только теперь он был не оборонительным, а наступательным.
Я взглянул на свои руки и увидел, как они тают. Кожа, мышцы, даже грубая ткань рукава — всё стало полупрозрачным, призрачным, словно меня на миг стёрли из этого мира. И винтовка в моих руках тоже мерцала — сталь, дерево, даже патрон в патроннике светились изнутри холодным, белесым светом.
Тварь приближалась. Я видел её и сквозь неё — камни за её спиной, пламя пожаров, силуэты бегущих людей. Мы оба были призраками в этот миг. Оба — ни здесь, ни там.
Но я успел раньше.
Я нажал на спуск. Не целясь — просто вложив в этот выстрел всё, что во мне было: страх, ярость, отчаяние, надежду. Пуля вылетела из мерцающего ствола — и я увидел её. Она тоже светилась, оставляя за собой призрачный, искрящийся след, словно комета, пронзающая ночное небо.
Тварь не успела увернуться. Пуля вошла ей в грудь в тот самый миг, когда её тело стало плотным, готовым сомкнуться на моём горле. Разницы не было — она материализовалась вокруг смерти.
Зверь взвыл. Не рыкнул, а именно взвыл, высоко и жалобно, как раненый пёс. Её тело перекрутило в воздухе, и она рухнула на землю в двух шагах от меня, подпрыгнув от удара. Из раны хлынула белая, светящаяся жидкость, и глаза, синие и горящие, потухли, как догоревшие угли.
Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на мёртвую тварь. В её остекленевших глазах отражалось пламя пожаров. Мои руки перестали мерцать. Винтовка снова стала просто винтовкой — тяжёлой, тёплой, пахнущей порохом.
— Ты идиот, — сказал Ян, подбегая и хватая меня за плечо. — Ты конченый идиот, Пётр. Ты… что это было?
— Не знаю, — ответил я, не отрывая взгляда от белого тела.
Но я знал. Или начинал догадываться. Та рысь, первая ночь в Степи — она не просто ранила меня. Она что-то оставила во мне, или это из-за того что я успел сожрать пару фунтов её мяса. Способность переходить ту грань, где заканчивается плоть и начинается… что? Призрачный танец между мирами?
Я хотел сделать шаг, но ноги не слушались. Не от усталости — от пустоты. Внутри меня словно выжгли полость, туда, откуда пришло это мерцание. Холод, который я почувствовал, когда синхронизировался с тварью, не уходил. Он остался, свернувшись где-то под рёбрами ледяным клубком.
— Петь? — Ян тряхнул меня за плечо. — Ты белый как мел. Твою мать, Пётр, что с тобой?
Я хотел ответить, что всё в порядке. Что это просто усталость. Что я капитан русской императорской армии, хоть и в отставке, и меня не так легко сломить.
Но вместо этого я услышал, как моя винтовка с глухим стуком падает на камни.
Я посмотрел на свои руки. Они снова начали мерцать. Слабо, почти незаметно, но я видел — сквозь пальцы проступали камни мостовой. Я исчезал. Не весь, не полностью, но самое страшное — я не мог это остановить. Мерцание жило своей жизнью, пульсируя в такт чему-то, что было глубже сердца.
— Sanitäter! — крикнул Краузе где-то очень далеко.
— Держись, — Ян поймал меня за плечи, пытаясь удержать. — Не смей, слышишь? Не смей проваливаться!
Но я уже проваливался. Не в сон — в ту самую грань, где заканчивается плотность. Земля под ногами стала зыбкой, как болотная трясина. Небо, серое, пепельное, предрассветное, вдруг оказалось прямо перед глазами, такое близкое, такое чужое, такое… пустое.
Я понял, что падаю. Но падение было медленным, словно я тонул в смоле. И в этом вязком, бесконечном мгновении я снова увидел её. Белую рысь.
Она стояла на краю степи, в том месте, где трава встречается с небом, и смотрела на меня. Не враждебно. Не угрожающе. Просто смотрела, словно оценивая — достаточно ли я сделал, чтобы быть достойным того странного бессмертия, которое она мне подарила своим убийством.
— Зачем? — спросил я беззвучно. — Зачем этот мир? Зачем эта вечная война? Зачем мы здесь — обломки миров, обречённые сражаться и умирать, чтобы воскресать снова и снова?
Рысь не ответила. Она просто моргнула, и в её глазах я увидел небо — такое же серое, как сейчас надо мной. А потом она развернулась и шагнула в степь, растворяясь в утреннем мареве.
Вместе с ней уходило и моё сознание.
Последнее, что я услышал, был голос Яна — срывающийся, злой, испуганный, но слов было уже не разобрать.
А потом — тишина.
Абсолютная, всепоглощающая тишина Чистилища, в которой не было ни боли, ни страха, ни надежды.
Только холод. Тот самый, внутренний, ледяной, который остался после мерцания. Он свернулся под рёбрами и ждал. Знал, что я вернусь. Что бессмертие не отпускает так просто.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: