Горели свечи, превращая ночь в день. Сотни свечей. Цветочные благовония и драгоценный сандал кружили голову.

Она смотрела из-за шелкового занавеса на собравшихся девиц и дам – младшей не больше двенадцати, у старшей недавно родился третий внук. Белые рубашки тонкого полотна, живые цветы в распущенных волосах, капли воды на коже – только что была баня и купание в озере. Красиво. Она любила красоту. И сама становилась воплощенной красотой здесь и сейчас.

Начиналась Церемония.

Она шла на свое возвышение, зная, что безупречна, зная, что сейчас все смотрят на нее, избранную, лучшую, и готовы повиноваться малейшему ее жесту.

А значит, очень скоро они будут готовы и убивать тоже.

Вот она – власть.

Эпона, дочь герцога Горманстона, широким шагом торопилась на кладбище. За четыре года учебы в магическом университете Дин Эйрин она лучше всего научилась скрывать свои чувства, когда было нужно, – впрочем, к этому у нее был талант еще дома. Но сегодня броня воспитания дала трещину. Эпона комкала в руке дорогую гербовую бумагу и ненавидела в этом письме каждую букву.

Казалось бы, любая девушка должна бы хотеть быть Эпоной. Аристократка из высшей знати. Одна из самых богатых невест в королевстве Далриат. Обладательница сильного магического дара – так считает вся профессура, включая ректора. Наконец, невеста младшего принца, смешливого кудрявого красавчика, по которому вздыхает половина университетских девиц – от стипендиаток из сиротских приютов и шатров кочевого народа пэйви до таких же знатных, как сама Эпона.

Невеста принца, привязанная к нему, будто к камню, который утягивает на дно. Туда, где пустые разговоры за розовыми пирожными, чинные прогулки по саду, три перемены платьев в день, танцы, многозначительные взгляды и шушуканья. И как можно больше запасных наследников королевского рода.

Восторг? Мечта? Да. Только не для нее.

Пахло той теплой осенью, которая еще почти лето – умиротворяющий запах, но он не помогал. Кладбище встретило Эпону тишиной и тихим скрипом старых сосен. Те, кто здесь лежал, давно справились со своими страстями, даже если буйно и памятно от них умерли. В голову дочери герцога в очередной раз закралась крамольная мысль: да стоит ли бояться гнева предков, которые уже обрели покой? Не все ли им равно, живет девица Горманстон во дворце или наконец-то… На этой мысли ее прервал знакомый звонкий голос:

– Когда у тебя такое лицо, я боюсь, что ты кого-то убила и ищешь лопату.

Его Высочество Эдвард, учившийся в Дин Эйрин под материнской фамилией Баллиоль, но раскрывший правду о себе на первом же курсе из самых лучших намерений, будто шкодливый призрак, выглядывал из-за мраморной стелы с выбитыми на камне алхимическими символами. Его улыбка разбилась о мрачный взгляд Эпоны, но продолжала искриться в глазах.

– Если начнешь шутить, Эдвард, убью тебя. Лопату возьму у Эшлин.

Эдвард вышел на дорожку, стряхивая мох с плаща:

– Убивать на кладбище удобно – тащить далеко не надо. Но ты же знаешь, что без меня вы ничего для испытания первокурсников не придумаете. Да-да, я болтливый. Но полезный.

– Идем. Я не хочу прийти последней, – вздохнула Эпона, – все равно без нас они там только беспокоят предков профессора Дойла запахом пирожков с сердцем. Если Аодан вообще не придумал чистить там копченую рыбу.

Жених и невеста направились к похожему на крепость склепу, на воротах которого значилось «Покойтесь с миром, славные Дойлы». Они отлично знали, что уже четвертый год предкам профессора Дойла и ему самому покой только снился. Сначала профессор оборудовал в семейной усыпальнице кабинет, где проводил эксперименты с человеческой памятью. А потом, когда он таинственно погиб, его ученица Мавис Десмонд организовала здесь тихое место для встреч друзей, взявшихся расследовать эту смерть. Ее друзья – среди них были и Эпона, и Эдвард – вечно вляпывались в приключения, о которых в людном месте не поговоришь. Зато это их сблизило. Всех.

Эпона не была красавицей. В королевстве Далриат самыми красивыми считались девицы с мягкими округлыми формами, тонкими талиями, теплым золотисто-рыжим цветом волос и нежным румянцем. Они наводили на мысли о лете, яблоках с розовой мякотью, ласковости и детях. Эпона была высокой, крепкой, широкоплечей. Широкими были и ее запястья, темно-каштановые волосы напоминали лошадиный хвост и не желали рассыпаться легкими локонами, а крупный нос и четкие скулы наводили на мысли о каменной статуе древнего полководца, а не о девице на выданье. Впрочем, и характер у нее был под стать полководцу. А иногда – каменной статуе.

Эдвард рядом с ней выглядел статуэткой из фарфора страны Мин. Высокий – ростом они с Эпоной были равны, – изящный и большеглазый юноша в локонах и кружевах, всегда готовый радостно улыбнуться, вечно попадавший в какие-то истории, обладавший непосредственностью щенка и прекрасно танцевавший.

Более неподходящую друг другу пару было трудно себе даже представить. Разумеется, решение об их браке принимали их семьи – высокое положение это подразумевает, – и оба долго были против, но привыкли к будущему браку как к данности.

Бурные события начала их учебы и еще кое-что общее, связанное с кругом друидов, сделало их по крайней мере друзьями. Эпона понимала, что дружба – даже лучшая основа для брака, чем влюбленность, тем более что она пока не влюблялась. Так что все могло бы быть хорошо…

Не будь Эдвард принцем. А брак с ним – входом в королевскую семью Далриат.

Больше всего гробница Дойлов напоминала конюшню, к которой приделали верх от крепости. Более тихого и уединенного места в университете попросту не было – разве что библиотека, но там посидеть с пирожками было бы святотатством, и восторженные поклонницы Эдварда Баллиоля в собиравшейся там компании не водились. Кхира, дочь его кормилицы Лизелотты, выросла вместе с Эдвардом и опекала его как младшего брата, хоть они и были ровесниками. Мавис Десмонд, когда-то мрачная, замкнутая и неуклюжая, сильно изменилась и оттаяла за четыре года, но осталась особой неромантичной. И у каждой был свой жених, как бы Мавис ни изумлялась, что ее кто-то позвал замуж. Правда, обе они не спешили под свадебную цветочную арку немедленно.

Но, в отличие от Эпоны, это была любовь, а не кандалы.

Вдоль стен уютно горел в длинных желобах огонь. Еще при жизни профессор Финнавар Дойл усовершенствовал семейный склеп так, что в нем было суше и светлее, чем в некоторых аудиториях. Студенческая компания собралась в стороне от вычурных надгробий с барельефами и рыцарскими фигурами. Книги на столе традиционно потеснили пирожки из университетской таверны «Королевский лосось». Пока Мавис выкладывала на тарелке башню из пирожков, а к ним наливала в миску собственноручно приготовленный соус из брусники, перца и имбиря, царило восхищенное молчание. Восхищенное – потому что Мавис готовила не хуже кухарей «Лосося». Молчание – потому что испытание для первокурсников так и не приходило в голову. Ректор Бирн напомнил, что оно должно быть неопасным, незлым и связанным с подготовкой праздника Осеннего Равноденствия.

Обычно юных студентов привлекали к праздничному хозяйству – они таскали воду, перебирали крупу, месили тесто. На этом потихоньку сдружались – ну и ссорились тоже, проявляя себя на глазах у Дин Эйрин. Знатные обуздывали гордыню и учились трудиться, незнатные помогали им или смеялись над ними, и в этом тоже было маленькое жизненное испытание.

Но в этот раз хотелось чего-то поинтереснее.

Черноволосая смуглая Кхира вздыхала, что у нее даже мыслей нет, кроме как отправить первокурсников вымыть кабинет алхимии. Трудность там была только в одном: профессор Доэрти не подпустил бы их к своим колбам и зельям приблизительно никогда.

Аодан, едва на него переводили взгляд, делом показывал, что предпочитает жевать, а не говорить. Этот рослый широкоплечий парень когда-то был спасен Эдвардом от виселицы, но его разбойничья чуйка осталась при нем. И не раз помогала выручить себя и друзей. Они легко сошлись с Кхирой, потому что оба старались уберечь Эдварда от неприятностей. Это их сблизило.

Вместе с Эдвардом в склеп ворвалось слишком много жизни, больше, чем требовалось.

– Сегодня восхитительный день! Помните, как мы из последних сил проходили свое испытание?

– Да, – вздохнула Кхира. – Ты подтвердил прозвище Полведра и наполовину разбил витраж. Эшлин нарвалась на разбойников. Прекрасно провели время.

Эдвард звонко расхохотался:

– Она же их напугала! А я – еще немного, и прикажу эти полведра нарисовать мне на личном гербе. Хотя не люблю, когда наполовину. Если во что-то ввязываться, так в полном…

– Он хотел сказать, что тоже пока не придумал испытание для новых студентов, но честно пытался. Не хватило то ли пыла, то ли сидра, – перебила его Эпона, садясь рядом с Кхирой во главу стола. Дочь герцога и дочь королевской кормилицы дружили на равных.

– А где Рэндалл? – Эдвард удивленно оглядел друзей, но садиться не стал. Он ненавидел думать сидя, без возможности вскочить и, размахивая руками, обсуждать каждую мысль с окружающими. Можно представить, какой пыткой оказывались для юного принца лекции.

– Делом занят, – отозвалась Мавис. – Пока мы придумываем, как новичков мучить, он их учит. Ректор Бирн в честь получения звания магистра поручил ему в этом году самому провести занятие по основам магической науки.

– Минус еще одна светлая голова, – вздохнула Кхира. – Может быть, завтра соберемся?

– Мы справимся, – упрямо заявил Эдвард. – У меня есть идея! Давайте позовем Эшлин, если никто еще не догадался? Она, может, теперь и человек, но мыслит-то иногда нечеловечески странно!

Эшлин Бирн, красавица-жена ректора, была их близкой подругой, но не студенткой. Она потеряла магический дар, спасая мужа, но университетский сад, которым она занималась с тех пор, обрел совершенство истинного волшебства, так считали все. И все-таки по воспитанию, характеру и образу мыслей Эшлин оставалась женщиной из ши, народа холмов, который почти не показывается в мире людей. Она умела видеть обычные вещи с необычной стороны.

– Эшлин, конечно, звали. Но у нее там снова какие-то розы пропадают, и их надо срочно спасать. Мне кажется, что она спасла из каждого цветника в городе хотя бы по одному цветку.

Некоторые считали, что жена ректора могла бы остепениться и уделять больше внимания детям – приемному мальчику и кровной девочке. Кхира же считала, что главное место в жизни Эшлин должны, разумеется, занимать друзья. Но никак не цветы.

– Тогда начнем! Ваши предложения? – Эдвард все же уселся за стол и вдохновенно уставился на окружающих. Под его взглядом даже Аодан быстро проглотил остатки пирога, хлюпнул соусом и протянул:

– Ну… хозяйка «Лосося» жаловалась, что у нее черепица на крыше уже нехороша. Пусть переделывают.

– Аодан, ты правда всю зиму хочешь сидеть и ждать, пока крыша, покрытая первокурсниками, упадет тебе в пиво и на голову?

– Что-то я твоих предложений не слышу, Эдвард. Озвучь полведра светлых мыслей, – вздохнул Аодан и потянулся за следующим пирожком, чтобы иметь повод еще немного помолчать. Его примеру последовали все.

Эпона считала этот обычай с испытаниями для младших глупым, но если лишать их традиции, то как они почувствуют себя настоящими студентами? Не только же потому, что выслушали лекцию Стэнли Рэндалла. Под настроение все испытания, которые приходили ей самой в голову, были излишне суровыми.

Так они и молчали довольно уютно, ополовинив тарелку с пирожками и разливая сидр, пока в склепе не появилась молодая женщина. Во вьющихся рыжих волосах, неровно заколотых старинной фибулой, застряли листья. Она не носила привычного покрывала замужней, но на затылке ее волосы немного прикрывал яркий зеленый платок, завязанный на манер кочевого народа пэйви. Эшлин успела постранствовать с ними и дружила с одной из пэйви, Нелли, по прозвищу Ворона.

– У вас такой вид, друзья, будто вы кого-то в последний путь провожаете.

– Студентов, которые будут выполнять задания, придуманные Эпоной, – отозвался Эдвард, вставая, чтобы поприветствовать подругу. – Рад тебя видеть, Эш. Нам нужны еще идеи, которые непохожи на пытку, и чтобы без соломенной крыши.

– Ты так уверен в моих идеях? А если я скажу, что давно пора обрезать в цветнике розы и человек десять справятся лучше, чем я одна?

Эдвард вздохнул и печально улыбнулся.

– Тогда я на ближайшие полдня потеряю веру в человечество.

– Только ради того, чтобы твоя вера не пострадала. У меня есть одна мысль. Помнишь, я вам рассказывала, что душа ши заключена в Кристалле, который мудрецы филиды создают в момент рождения, чтобы тот рос вместе с владельцем?

Они помнили. Помнили Кристалл самой Эшлин, мерцающий камень, оплетенный ежевичными веточками, которого не было больше – жизнь Брендона Бирна была выкуплена дорогой ценой. Но Эшлин не грустила и весело говорила дальше:

– Что, если попросить их сделать из любого материала маленький талисман в виде того животного, которое они увидели в испытании перед поступлением? Того, которое стало символом их силы. Сейчас они передадут этой вещице совсем немного магии, но пока растут, смогут напитать ее достаточно. Она станет хорошим помощником в трудную минуту, когда собственных сил может не хватить. Можно делать из дерева, камня, соленого теста, глины – и в этом тоже проявится то, каков человек.

– Эдвард прав, ты порой видишь то, что рядом, но скрывается ото всех. Хотела бы и я так научиться, – сказала Эпона. – Всегда интересно, кто пришел к другим, я вот быка никогда не забуду. Всегда думала, что они злые. Но тот оказался совсем ручной, как собака… нет, скорее, как лошадь.

– Ты выехала из лабиринта на быке? – обрадовался Эдвард.

– Скорее въехала в ворота, ключ от которых на меня упал, – сдержанно улыбнулась Эпона. Сейчас опасные приключения во сне перед поступлением казались даже забавными. Ведь потом им пришлось столкнуться с намного большими опасностями.

Стоило подумать об опасностях, как в склеп, петляя между саркофагами Дойлов, вбежал мальчишка лет одиннадцати. Старший сын ректора, приемный сирота, до шести или семи лет жил на улице, кочевал с нищими, так что умел много полезного, никогда не унывал, да еще и распространял слухи со скоростью ветра. Судя по тому, как сверкали его глаза, в университете Дин Эйрин что-то обвалилось.

– Представляете, что случилось!

– Финн, погоди, мне уже надо волноваться? Где Кэтлин? – уточнила Эшлин.

– Играет снаружи. Да что ей будет, Эш, там же все мертвые! – Финн называл ректора отцом, а его жену по имени, так сложилось. – Так вот. В женской коллегии орут. Все орут. Какая-то новенькая утонула в пруду. Или ее съел кит. Меня не пустили, а Кэтлин мелкая, ее запускать и смысла нет, что она поймет? Отцу пошли сказать, а я вот к вам.

– Какой еще кит в пруду? – это был слаженный хор. Мрачноватый пруд, поросший тростником, с живописными каменными развалинами на берегу, перед домом бывшего ректора Горта Галлахера, напоминал о прошлых страшных приключениях, но совершенно точно не вмещал в себя никакого кита.

– Ну я его не видел, – это было сказано с сожалением. – В общем, вы идите в женскую коллегию. Вас пустят. Эш, ты же потом мне все расскажешь?

– Куда я денусь? Побудь с Грэгом Сэвиджем, присмотрите за Кэтлин и не лезьте в пруд!

Грэг, еще одно дитя университета, семилетний сын баронессы Сэвидж и юноши из табора пэйви, уже крутился у входа в склеп, держа за руку хорошенькую, как солнышко, беленькую – в отца – малышку Кэтлин. Пробегая мимо детей, Эпона успела подумать, как хорошо, что они еще не выросли. Дети Дин Эйрин обещали стать достойной сменой своим родителям, с которыми тоже было не соскучиться.

Женская коллегия встретила их всхлипываниями и беспорядочными возгласами. Стайку новопоступивших девочек поселили в отдельном крыле, как когда-то Эпону с подругами, и все они сгрудились в каминной, окружив, как быстро стало ясно, сестру пропавшей – прехорошенькую девицу, рыдающую взахлеб в вышитый платок.

Юноши честно остались на крыльце – внутрь вошли Эпона, Эшлин, Кхира и Мавис.

– Добрый день! – сдержанно сообщила Мавис тем тоном, который у нее получался прекрасно. В этом пожелании доброго дня таилось вежливое «встаньте прямо, расправьте плечи, ноги вместе, на лице улыбка радости наступившему дню, вопросы есть?». Ее наставник, профессор Тао из страны Мин, не зря вел утренние гимнастические упражнения, на которые почему-то никогда никто не опаздывал.

Возгласы и всхлипы стали тише раза в два.

– Нам сказали, что профессора пошли осматривать пруд, – обратилась к вошедшим долговязая некрасивая девушка в платье и чепце небогатой горожанки. – Нет еще новостей?

– О моей несчастной Дженнифер, – прорыдала сестра пропавшей и замотала головой. – Я чувствую, она мертва, моя Дженнифер. Мы всегда были вместе, всегда-а-а-а.

– Новостей пока нет, и я призываю верить в лучшее. Ты, – Эпона махнула горожанке, – принеси холодной воды. Две кружки. Посадите свидетельницу ровно и пропустите нас к ней.

Мавис встала к дверям – на случай, что кто-то выскочит страдать, рыдать или подсматривать, как ищут тело, и пропадет сам. Мало ли что случилось и еще случится. Кхира уже тихо разговаривала с каждой из девчонок и рассаживала их по кругу. Круг – это собравшиеся для разговора. Толпа – это собравшиеся для страха или злости.

Эпона с Эшлин, переглянувшись, подошли к свидетельнице. Эпона попыталась представить, что думал и делал бы сейчас магистр-инквизитор Эремон, лучший следователь королевской инквизиции, чьей ученицей она так безнадежно мечтала стать.

Первые вопросы он доверил бы ученику.

– Как тебя зовут? – заговорила тем временем Эшлин.

Свидетельница убрала платок от лица, взволнованного, но ничуть не покрасневшего от слез – можно было завидовать такой способности ее кожи. Действительно, очень красивая девушка, словно принцесса со старинного витража, вдохновляющая рыцарей на подвиги. Каштановые волосы уложены в высокую, чуть растрепавшуюся прическу, одежда богатая, руки нежные… руки… а что под рукавом?

– Джанин Поуп, – ответила она Эшлин. – Мою несчастную сестру звали Дженнифер. Мы близнецы. Мы всегда вместе. Наш отец – аптекарь Гарольд Поуп из столицы.

– Расскажи нам, что случилось. Выпей воды и говори.

Даже пила Джанин изящно.

– Мы пошли посмотреть на пруд. Мы знали, что это особенное место, на берегах которого случились разные события, тогда, при бывшем ректоре. Когда мы подошли к воде, оттуда появилось существо… огромное… черное… гладкое… оно утащило под воду мою Дженнифер, мою Дженнифер!

Джанин зарыдала в платок громко. Эпона взяла вторую кружку с водой и вылила ей на голову больше половины. На совершенно сухие волосы. Сухие… она стояла далеко от воды, когда вынырнул келпи?

Свидетельница взвизгнула и вскинула руки к прическе. На левой, немного выше запястья, виднелся свежий тонкий порез, чем-то смазанный.

– Так будет проще сосредоточиться и не рыдать, – пояснила Эпона. – Что было дальше?

– Я бежала и звала на помощь. Подошли девочки и помогли мне дойти сюда. Мне стало плохо.

– Когда ты повредила руку?

– Не помню, – Джанин поправила рукав, закрывая порез. – Наверно, ветка, там, у пруда. Острая ветка.

– А намазала мазью когда?

– Не помню! Почему вы об этом спрашиваете? Ищите мою Дженнифер! Ее же надо похоронить!

Эпона с Эшлин переглянулись. Эшлин взглядом показала Эпоне на край бархатного рукава Джанин. Ах, бархат. Какой же он цепкий.

Зерна овса – вот что увидела Эпона, а до того Эшлин.

– Джанин Поуп, – Эпона говорила так, что девочки примолкли до полной тишины. – У меня всего два вопроса. Откуда ты узнала, что в пруду Дин Эйрин появляется келпи? Что келпи приманивается овсом с человеческой кровью, знают многие маги, а твой отец маг, и тут вопроса у меня нет. И зачем ты хотела убить свою сестру-близнеца?

– Вы не… вы не можете… вы оскорбляете… – Джанин еще сопротивлялась, еще оглядывалась так панически, словно кто-то в коллегии мог помочь ей, еще не хотела признаться.

И тут в дверь поскреблись снаружи, Мавис выглянула, выслушала кого-то и повернулась к Эпоне:

– Дженнифер Поуп спасли. Нахлебалась воды, испугалась, но живая. Келпи ушел скрытой протокой, его будут ловить.

Джанин все поняла. И завизжала так, что даже Эшлин с Эпоной сделали по шагу назад – поросячий визг звучит приятнее.

– Да потому что я просила отца отправить одну меня! Вечно все пополам! Дженни и Джанни, одинаковые платья, одинаковые брошки, как мило! А замуж Дженни и Джанни тоже пойдут вместе?! За одного?! Я же знала, знала, здесь учится сам младший принц, я даже танцевала с ним два раза на йольском балу, его невеста уродина, это все знают! У меня бы все получилось! У меня, не у Дженни!

Эпона вдохнула. И выдохнула. И вдохнула.

– Не получилось бы, – сказали от двери. В дверях стоял Эдвард и смотрел на Джанин Поуп вообще без выражения лица. – Младший принц не любит злобных и завистливых людей. А еще он не любит убийц – необычно, правда? И он не любит тех, кто высказывается о его невесте неуважительно.

Он вошел в женскую коллегию, разом нарушив обычай, и встал рядом с Эпоной. Джанин смотрела на него с ужасом. Хорошенькое личико пошло красными пятнами. Оказывается, она вполне могла искренне краснеть и искренне плакать. Когда дело касалось ее самой.

– Пойдем отсюда. – Эдвард коснулся руки Эпоны. – Скажем слугам, чтобы за ней приглядели. Дальше ректор решит, что делать.

Вечером друзья сидели в «Лососе».

– Сестра долго ее не выдавала, – рассказывала Эшлин, уже поговорившая с мужем. – Повторяла – не знаю, не помню, где была Джанин, наверно, успела отскочить. Они заметили келпи еще вчера, и Джанин уговорила Дженнифер молчать – ну вроде того, что они же могли ошибиться и над ними посмеются. Потом Джанин, судя по всему, сделала приманку, положила на край пруда, подозвала сестру якобы на что-то посмотреть и убежала. С расстояния наблюдала, что будет дальше.

– Мерзкая девица, – выразил Аодан общее мнение. – Вы с Эпоной молодцы. А сестра зря покрывала.

– Сестра надеялась, что что-то не так поняла. И боялась, что отец не переживет, если ему сообщат об аресте одной из дочерей за попытку убийства второй. Матери у них нет.

Аодан посматривал на Эдварда тревожно – тот молчал. Молчал, медленно пил вино, смотрел в стену. Это было совсем на него непохоже.

Эпона обратила бы на это внимание, но у нее была своя причина молчать. Эта причина лежала в ее расшитой гербами поясной сумке. Письмо отца.

«Дочь. Твое настойчивое желание заняться крайне странным для твоего пола и положения делом и поступить в ученицы к инквизитору я по-прежнему считаю опасным бредом. Твои преподаватели согласны принять тебя на курс алхимии к профессору Доэрти, и именно это я считаю достойным и полезным для будущей принцессы, если уж ты так хочешь быть образованной. Не пытайся с этим спорить».

Прекрасно. Просто прекрасно.

Зелья. Реторты. Возгонка. Очень красиво. Очень уважаемо. Очень кропотливо.

И совсем, совсем не то, что ей нравится.

Хлопнула дверь – Эдвард вышел. Эпона проводила рассеянным взглядом его и выскочившего за ним Аодана. Поднесла отцовское письмо к высокой свече – загорелось не сразу. Растерла ногой горелые черные ошметки. Эшлин молча обняла ее за плечи.

Аодан вернулся растерянный:

– Сказал, что хочет побыть один. На нашего Эдварда непохоже. Расстроился, что ли, из-за пакостницы этой?

– Да она не первая такая, – вздохнула Кхира, – кто вьется вокруг него. Просто до убийства раньше как-то не доходило. Эпона, ты что? Переживаешь из-за того, что она сказала?

Эпона вздохнула и встала:

– Было бы с чего. Давайте я поговорю с ним, что ли. Не ходите за мной.

На улице Эдварда не было.

В саду Эдварда не было.

В склепе Дойлов Эдварда не было.

В коллегии Эдварда не было. Как и его вещей.

И вот тут Эпона заволновалась всерьез.

Коннор Донован заканчивал экстраординарный курс инквизиции в Дин Эйрин и в этом году был обязан помогать с экзаменами инквизитору, который ожидался из столицы. После набора новых учеников Коннор получит должность при следователе и наконец займется настоящими делами. Разумеется, он мечтал о наставнике не менее знаменитом и мудром, чем легендарный магистр Эремон, но в ученичество к таким стояла очередь, в которой можно было провести пару жизней.

Весть о пропаже младшего принца Коннора огорчала, но он не подозревал чего-то фатального.

– Он ушел с вещами. Значит, его не похитили. А еще это значит, что он не собирался сводить счеты с жизнью, – говорил он Эпоне.

Нелли Ворона из пэйви, жена Коннора, разлила по кружкам горячий яблочный взвар с травами, пахнущими летним вечером, и встала за спиной мужа.

– Нелл, мы не в таборе, сядь с нами за стол, – Коннор улыбнулся. – Налей себе тоже.

– Коннор, – Эпона заглянула ему в глаза, – почему ты так спокоен?

– Я не зря четвертый год учусь на младшего инквизитора. Считай, что кое-какая интуиция у меня появилась. Но ты ведь пришла не за тем, чтобы немедленно отправиться вместе на поиски Эдварда Баллиоля?

– Разве вам позволяют руководствоваться одной интуицией?

Коннор усмехнулся:

– Нет, разумеется. Эпона, я не могу рассказать тебе все, но кроме интуиции есть мантика матушки Джи и не только ее, есть послания от наших и королевских осведомителей. Мы примерно знаем, где он находится. Знаем, что он жив и здоров. Король, естественно, тоже поставлен в известность. Если в течение трех суток Эдвард Баллиоль не вернется сам – его проводят сюда или в столицу.

Эпона ощутила почему-то и облегчение, и обиду. Почему-то ей было бы проще, начнись сейчас поиски. И она, разумеется, тоже пошла бы искать Эдварда. И, возможно, нашла бы первая.

Мог бы и поговорить с ней, уходя. Не как с невестой – как с другом. Это даже важнее.

Ладно. Она действительно пришла сюда не только за этим. Даже, может быть, вообще не за этим.

– Коннор, Нелли, я хочу посоветоваться. Отец сказал, что я стану алхимиком. Он уже договорился, что меня возьмут, это хорошее магическое ремесло, уважаемое, нужное…

– А ты, конечно, не хочешь, – улыбнулась Нелли.

– А я, конечно, не хочу. Как хотела быть инквизитором, так ничего и не поменялось. Я помню, что женщин-инквизиторов за всю историю по пальцам одной руки пересчитать, и всегда это были особые случаи. Но я хочу стать особым случаем!

Коннор посмотрел на Эпону внимательно – инквизиторы великолепно умели так смотреть.

– Я помню о твоей мечте. Я еще утром написал магистру Эремону и магистру Мандевилю о твоей роли в деле сестер Поуп.

Если магистр Эремон поднялся из самых низов до знаменитого следователя королевства и личного друга Его Величества, то магистр Мандевиль приходился королю дальней родней и как раз отвечал за набор учеников на экстраординарный инквизиционный курс, в этом году перенесенный в столицу. Злые языки утверждали, будто магистр Мандевиль предпочитает сложной, кропотливой и опасной работе балы, пикники и прочие увеселения знати. Сам же он утверждал, что поддержание связей в высших кругах помогло раскрыть не одно хитрое дело. Истина, вероятно, была где-то посередине.

– Спасибо. Но ты сам понимаешь, что это вряд ли поможет.

– Как ни жаль, да. Даже то, что отличилась ты не впервые. Ладно первый курс, там вы все вместе помогли вывести Горта Галлахера на чистую воду. Но я помню и историю похищенного ребенка из Альбы, которого ты помогла найти, первая предположив, что его выкрал настоящий отец. И пропажу не первой уже книги у торговца, в которой обвинили служанку, а тебе пришло в голову, что сын торговца болен снохождением и во сне перекладывает книги сам.

Эпона улыбнулась, ей было приятно. Ребенка помогали искать студенты, потому она и узнала об этой истории – и зацепилась за слух, что мать пропавшего шла замуж уже беременная, после темной истории с каким-то неуравновешенным и мстительным типом. А в лавку книготорговца они зашли с Мавис и расспросили заплаканную служанку, что с ней происходит.

– Так вот, об этих историях тоже известно… – Коннор задумался о чем-то, посмотрел на жену, та чуть улыбнулась и кивнула ему молча. – Но, Эпона, все это тебе не поможет. Ломать традицию – дело долгое и сложное. Разве что, если ты достаточно решительна… Ты видела, как заключается магический договор Дин Эйрин?

Конечно, Эпона видела. Отличившихся студентов – а училась она прекрасно, уверенно оказываясь одной из трех лучших на курсе, – допускали на церемонию выбора Пути знаний, так это называлось. Окончивший тривиум на ней выбирал один из ординарных или экстраординарных курсов квадривиума, вписывал свое имя и избранный курс в свиток и передавал его профессору, у которого собирался учиться, из рук в руки. Профессор же опускал свиток в закрепленную на полу огромную чашу, где горело пламя, «огонь знания». Огонь менял цвет, и аудитория аплодировала, приветствуя сделанный и закрепленный выбор. Разумеется, оговоренный с профессором и ректором заранее.

– Так вот. Бывали случаи, когда студент, вписав свое имя и курс в свиток, опускал его в огонь сам. И, как говорят, если магия его принимает, подтверждая, что в избранном деле молодой маг хорош, – значит, принимает. Этот договор нерасторжим. Ты можешь попробовать поступить так. Это скандал. Это риск. Это возможность, Эпона.

– Что будет, если… магия не примет меня?

– Огонь не изменит цвет. Тебя могут вообще не допустить на квадривиум и отправить домой. Это решать ректору. Скандал будет в любом случае, это я тебе обещаю – ты пойдешь против вековой традиции, как не быть скандалу.

Нелли засмеялась:

– Ты ее не пугаешь, Коннор, только наоборот! Уж я-то ее хорошо знаю. Что, решилась, золотая моя, да?

– Решилась, – не стала спорить Эпона. – Не говорите никому до церемонии, хорошо? Даже нашим.

– Не скажем, – кивнул Коннор. – Удачи тебе. Не считай я, что ты права, – я б не посоветовал. Вот что, поужинай с нами. Монгвин хотела зайти, а ты знаешь – мантики лучше нее нет, кроме, разве, самой матушки Джи. Мы ей лишнего рассказывать не станем, но тебе почему не спросить? Она и не захочет подробностей.

Монгвин, баронесса Сэвидж, не пэйви по крови, но вдова пэйви, приходилась Нелли невесткой и названой сестрой, а профессору мантики, матушке Джи, – лучшей и любимой ученицей. Так странно порой складываются судьбы.

Эдвард скакал на лошади, и ему казалось, что он вот-вот оторвется от своей тени и сможет наконец вдохнуть полной грудью. Сейчас он чувствовал себя бочкой, на которую надели слишком плотное кольцо. Вот-вот побежит трещина, и хлынет наружу то, что не принято показывать в приличном обществе.

Четыре года назад он просто не смог сохранить инкогнито. Он поступил правильно, но тогда кончилось то недолгое блаженное время, когда он был просто одним из студентов мужской коллегии. Не принцем. Не самым завидным женихом в Дин Эйрин. Просто веселым Эдвардом Баллиолем по прозвищу Полведра, всегда окруженным друзьями. Знали правду только ближайшие – Аодан, Кхира и Эпона. Как было хорошо!

Счастье, что друзья были проверенными и оставались друзьями. И любили Эдварда не потому, что он родился в королевском дворце и через него можно было получить нечто полезное. Но с того самого дня, как его происхождение перестало быть тайной, вокруг смыкающимся кругом появились те, кто хотел его дружбы или любви. Ему пытались услужить. Его пытались соблазнить. Из-за него ссорились девицы – только вот до попытки убийства раньше не доходило.

Что делать, если хочется перестать быть собой?

Младший принц, вцепившись в поводья, так рьяно бежал от себя, что его принимали за гонца с королевским приказом. Если нестись через крупные постоялые дворы с конюшнями и два раза поменять лошадей, то можно было быстро добраться до Летнего дворца. Двор принцессы Маргарет почти полностью вернулся в столицу, но сестра писала, что задержалась до конца сентября и хочет встретить золотую осень в огромном саду своего детства. А значит, можно будет действительно побыть почти одному и в тишине.

Когда он въехал в ворота дворца, то понял, как продрог. С реки наползал сырой туман, солнце почти скрылось за горизонтом, и знакомый с детства сад выглядел зловещим, таинственным лесом из сказок кормилицы Лизелотты. По обеим сторонам въездной аллеи липы давно уже сомкнулись кронами над дорогой, так что сейчас здесь царил сумрак. Птицы уже не пели – осень. Эдвард неловко от усталости сполз с лошади и увидел, как сестра, которой сообщили о его приезде слуги, уже бежит по дорожке к нему, такая хорошенькая в домашнем платье и теплом платке на плечах.

Магистр Мандевиль беззвучно размешивал колотый сахар серебряной ложечкой. С его ловкостью, тонкими пальцами и страстью к изящной посуде надо было становиться алхимиком. Их с Эпоной разделял низкий столик красного дерева, узор которого складывался в герб рода Мандевилей. Это складное великолепие всегда путешествовало на верху кареты. Магистр любил, чтобы его окружали привычные вещи.

– Леди Горманстон, не думайте, будто я на вас сержусь. Как можно! Я скорее… обескуражен и встревожен.

Его бархатный голос обволакивал, оставляя чувство, будто Эпону закатывают в перину.

– Поймите, обучение мастерству инквизитора не рассчитано на хрупких девиц и прекрасных дам. Вас ожидают трудные, грубые занятия, порой связанные с самыми низшими кругами общества, с худшими проявлениями человеческой натуры… Вы это осознаете?

– Да, магистр, – Эпона отвечала так уже на восьмой его намек. Этот человек мог заставить сомневаться в верности выбора даже камень. Но она устала волноваться. Решение принято, имя внесено в списки, назад дороги нет. Теперь остается только стоически принимать последствия. Этому ее семья научила так, как ни один университет не научит.

– В одном я могу вас уверить с легким сердцем. Так как старшим из ваших наставников, тем, кто отвечает за курс и вас лично перед Его Величеством, буду я сам, в этом наборе обучение пройдет в столице. Поэтому вы будете избавлены от большого числа обычных неудобств. Вам не придется жить в общих комнатах, ведь у вашей семьи прекрасный дом. Там слуги, любимые стены…

В этом месте Эпона едва не подавилась подогретым вином – превосходным, надо сказать, грели его с тонко нарезанной кожурой тепличного померанца, имбирем и изюмом. Магистр приказал подать к нему еще и сахар.

Магистр Мандевиль весь лучился благожелательностью, уверенный, что предлагает потрясающие условия. Он ожидал благодарности. Что ж. Эпона не хотела объяснять, что предпочла бы жить в землянке с червяками и плесенью, но подальше от брата и отца.

Эпона Горманстон смотрела на мощную серую стену с узкими окнами и ждала, пока перед ней откроют тяжелую кованую дверь.

Магистр Мандевиль разместил учеников в старой крепости. Здесь они делили плац и двор с городской стражей. Само название столицы – Темайр – означало «крепость Теа», но, названная именем женщины, она оставалась очень мужской. Особенно в той части, что все еще была крепостью. От нее веяло приземистой и суровой стариной, она по-прежнему была готова отражать удары стенобитных орудий, прятать стариков, женщин и детей. Хотя сейчас воевали все меньше и меньше. Маги меняли мир к лучшему. Никто не хотел магической войны, поэтому государства старались договариваться и сдержанно хвастались новыми изобретениями своих алхимиков и ритуалистов. Чтобы соседям не хотелось почувствовать все эти ухищрения на себе.

В чем-то Эпона понимала магистра Мандевиля – часть работы инквизитора до ужаса похожа на работу стражника или бейлифа. Найти, задержать, обезвредить, допросить. Но самой Эпоне было неуютно оказаться под внимательными взглядами самых циничных жителей столицы. Вот, например, того типа, что не хотел сейчас впускать ее.

– Вы, госпожа хорошая, к кому? У нас заявления писарь принимает с парадного входу и только через час приступит, – затараторил он, когда ворота наконец приоткрылись. Это был средних лет стражник с тонким лицом, длинным носом и большими ушами. Он напомнил Эпоне принюхивающуюся охотничью собаку.

– Я на занятия. Здесь магистр Мандевиль расположил учеников экстраординарного курса инквизиции.

Она сказала это и мысленно выругала себя – прозвучало торопливо и неуверенно.

Судя по лицу стражника, тот хорошо ее расслышал, но в его картине мира отсутствовал даже намек на то, что благородная дама способна вот так взять и прийти на занятие курса инквизиции. Только бумага с узнаваемой изящной подписью магистра убедила его перестать хлопать ушами и открыть ворота для гостьи, провожая ее изумленным взглядом.

Так Эпона едва не опоздала на первое занятие. Она еще не знала тогда, сколько попавшихся ей навстречу мужчин будут так же оглушенно замирать, наблюдая за ней. Будто за ручной обезьянкой, которую научили играть на клавесине. И теперь господа любопытствуют, ожидая, когда ей надоест и она начнет делать привычные обезьяньи глупости, чесаться и скакать по занавесям. Эпона думала, что ее невозможно смутить. Она ошибалась.

Занятия по военной гимнастике проводил младший магистр Шон Шихан, коренастый и простоватый мужик, какие обычно встречались в деревне неподалеку от университета. Было странно встретить такого в самом сердце Темайр, где дворцов было больше, чем грязи. Он смешно пыхтел в рыжеватые усы, грозил пытавшимся шалить будущим инквизиторам волосатым кулаком и косился на Эпону, как пугливый конь на придорожный камень.

– Гимнастика, – это выносливость, воля и порядок. Если у вас устала жопа, то голове не до приключений! Все поняли, братцы и э-э-э… госпожа инквизитор?

Эпона видела в слезящихся от смеха глазах окружающих, что это именование с такой вот легкой насмешкой теперь с ней до конца обучения, если не до конца жизни. Что ж. Не самый дурной вариант. Шон Шихан мог бы обратиться и похуже – наверняка сдерживало уважение к титулу.

Эпона была в простом платье, какие носили горничные в их доме. Плотное, шерстяное, темное. И длина куда удобнее обычных дорогих платьев – оно оставляло туфли открытыми и точно не тянулось по земле следом, ведь его владелице надо было работать и порой быстро бегать. Шнуровка плотно стягивала грудь, но некоторые соученики все равно смотрели на делающую упражнения Эпону так, будто мечтали о том, как шнуровка лифа не выдержит сбивчивого дыхания или попытки подтянуться на перекладине. Ужасная, между прочим, штука, ею можно было пытать. А ведь Эпона считала себя крепкой и выносливой!

После перекладины младший магистр Шихан приказал вынести из-под навеса бревно на четырех деревянных ножках.

– Это козел, – начал он таким тоном, будто представлял это бревно королю. – Многие спрашивают, зачем инквизитору прыгать через козла. Я предлагаю каждому ответить на этот вопрос самому. А потом, не задавая глупых вопросов мне, просто прыгнуть так, чтобы козел при этом не прыгнул через вас. Госпожа инквизитор просто отойдет и посмотрит со стороны, потому как не ее дело тут вам на потеху скакать.

Эпона поняла, что может сколько угодно пытаться спорить, но прыгать через бревно в юбке – дохлый номер. Внутренний голос ядовито заметил, что единственный для приличной дамы способ прыгать через козла – выйти за него замуж. Между тем, перешептываясь, остальные ученики начали выстраиваться в линию.

А она так и стояла чуть в стороне, все равно ощущая всей собой нарочитое молчание и неудобные взгляды. Она сама старалась особенно парней не разглядывать, и пока будущие инквизиторы сливались для нее во что-то вроде птичьей стаи. Они быстро передружились между собой, ходили по двое, по трое, уходили вместе после занятий, гомоня и радуясь отдыху, предвкушая пиво и капусту с острыми колбасками. В перерывах они перешептывались и посмеивались, и ей все время казалось, что обсуждают ее. Наверняка зачастую так и было. А не издевались вслух лишь потому, что ее защищал титул. Будущие инквизиторы в основном были из простых. Даже не рассматривая их, она понимала это по выговору и манерам.

На истории инквизиции удавалось немного выдохнуть. Здесь уже не было повода краснеть из-за того, что Эпона не может быть, как все. Ученики располагались за столами, а между их ровными рядами выступал громогласный инквизитор в черной мантии, магистр Леннан Хилли. Он хромал, поэтому не выпускал из рук посоха. Но при этом умудрялся ходить туда-сюда, взмахивать свободной рукой и громко стучать кованым наконечником своей магической палки о каменные плиты пола. Этот стук придавал его речи особый ритм.

– Одно из самых известных дел, которое точно войдет в анналы и будет примером для будущих поколений, – смещение ректора Дин Эйрин Горта Галлахера, оказавшегося магом из народа ши, беглым преступником, изгнанным из своего дома, строившим козни против самого мироздания!

Эпона рисовала пером дуб, с которого начиналась дорога в мир ши. Этому лектору стоило писать рыцарские романы. Он каждую фразу растягивал и украшал так, что даже Эпона, которая участвовала в той истории лично, успевала забыть, о чем только что шла речь, и потерять нить повествования. Тогда они предотвратили разрыв связи двух миров, а еще выжили, не став жертвой для этого действа. Правда, Эшлин тогда навсегда потеряла магическую силу, но Эпона день за днем смотрела на нее и думала, что чудес в жизни лучшей подруги после этого стало только больше.

А вот самой Эпоне на чудо рассчитывать было нельзя. Только на упорство. И на то, что магистр Эремон, тот самый знаменитый следователь, что занимался делом Горта Галлахера, вспомнит ее и поддержит на решающем испытании.

Пока главной задачей было выбраться из-под навязчивой опеки магистра Мандевиля. Эта забота грозила превратить мечту в золотую клетку, где Эпону станут ценить за умения выписывать хвостики букв и вовремя предлагать вино гостям магистра-инквизитора, звоном колокольчика подзывая слугу с бокалами.

Эпона задремала на цветистых описаниях того, как злокозненный Горт Галлахер занес ритуальный серп над шеей беззащитной девы – возможно, самой Эпоны, хоть она нисколько не считала себя беззащитной, – и едва не пропустила вторую историю, которая оказалась интереснее.

Это было дело столетней давности. Тогда в окрестностях Темайр появились люди, почитающие рогатого короля фоморской крови, давно изгнанного из мира. Они мечтали о власти и величии, которое принесет им владыка, восстановив свои силы. Для этого ему решили найти вместилище – тело ребенка, рожденного чистой девицей и пятью верными магами. На последней подробности кто-то из учеников окончательно разбудил Эпону, громко сказав «ну и ни хрена ж себе!».

К счастью для намеченной девицы, этих приносивших кровавые жертвы мечтателей поймали раньше, так что не пострадали ни ее честь, ни ее жизнь. А инквизиторы были сильно впечатлены тем, какими опасными глупостями полны человеческие головы.

С тех пор по традиции меткой «подсадной утки» на зачетах и экзаменах стало маленькое изображение Рогатого. Нашел его – значит, правильно определил того, кого стоит задержать.

Магистр-целитель Астин Гиллаган на первом своем занятии собрал всех у ворот и сказал, что они прогуляются до госпиталя, где им припасли подарочек. Глаза его блестели так, будто там их ждал мешок золота, но подозрения о том, что это на самом деле, закрадывались не только у Эпоны. Не зря же перед этим занятием им советовали не завтракать.

О нем говорили, будто магистр Гиллаган может рассказать историю человека по следу его сапога и по одному гвоздю скажет, где и кем была подкована лошадь. Про него вообще любили поговорить, потому что впечатление он производил противоречивое. Некоторые всерьез обсуждали его нечеловеческую природу. Ведь человек не способен выглядеть так бодро в шесть утра и постоянно улыбаться. Хотя Эпона знала, что самые простые объяснения часто самые верные – возможно, Астин Гиллаган просто был очень веселым.

В госпитале он быстрым шагом понесся к леднику, где хранились те, кто не пережил лечения или не дождался его, найденный где-то в канаве, пруду или лесу уже мертвым. На ходу магистр объяснял:

– Инквизитор должен подавить в себе страхи и предрассудки. Мертвые в расследованиях всегда говорят громче, чем живые. Они не лгут, они не мешают вам, они не ищут своей выгоды. Поэтому дают наилучшую возможность понять, что произошло. Просто возьмите ее.

Будущие инквизиторы пытались за ним поспеть – магистр Гиллаган ускорялся так, что его белокурые локоны развевались на ветру. Тонкое лицо, пальцы, похожие на паучьи лапки, высокий рост и удивительная для такого роста худоба создавали впечатление общей полупрозрачности. Но самое страшное впечатление производили абсолютно белые брови и ресницы, из-под которых доброжелательно смотрели глаза с красноватым отливом.

Эпона вспомнила, как пренебрежительно отец отзывался о Гиллаганах. Род у них был древним, а вот богатства сохранить не сумел. Зато прекрасно сохранял всякие наследные хвори. Среди девиц возраста Эпоны и ее круга «пойти замуж за Гиллагана» было сродни «фомор тебя побери». И сейчас она наконец понимала почему.

Общался магистр еще страннее, чем выглядел. Он говорил мягко и ласково, будто похлопывая по плечу, и бесконечно улыбался. А за этой улыбкой прятался отблеск безумия. При этом магистр гениально замечал детали, чему и пытался научить толпу балбесов, которые не смогли вспомнить даже, в какой цвет покрашены столичные ворота.

Над входом в «зал мертвых», как называлось это место, была выбита надпись «Будь со смертью вежлив, и она откроет свои тайны». А напротив формула, которой инквизитору полагалось начинать осмотр мертвого: «Прости меня, ушедший, я тревожу твой покой не ради праздного любопытства, не ради преступного воровства, не ради пустой похвальбы, но ради справедливого рассуждения».

– Наш с вами трупик, – тепло начал магистр Гиллаган, – немного полежал в водичке, поэтому с ним работать будет сложненько. Зато вы сразу поймете, как это, и будете готовы. Если кто-то решит падать, вы назад падайте, не вперед, а то все не на вашу головушку смотреть пришли. Если тошнит, дело натуральное, не постыдное, но на свежем воздухе, пожалуйста. Проходите, проходите и распределяйтесь. Ножками, ножками шевелите, вы же такие живые, если сравнить с трупиком, а так ползаете. Бегать надо, бегать. Иначе пропасть можно. Все прошли, мои хорошенькие?

Магистр Гиллаган откинул серую тряпку с тела, что лежало во льду, и покосился на Эпону. Тут же ему под ноги, вопреки советам падать назад, свалился крупный парень, который буквально вчера громким шепотом рассказывал, как ждет, что «госпожа инквизитор» будет визжать в мертвецкой и бежать прочь.

На занятиях по юриспруденции Эпоне казалось, что она попала в клетку с очень разговорчивой птицей. Магистр Фаолан Кейн произносил полсотни слов в минуту, ни разу не запнувшись, но за полетом его мысли было невозможно уследить. Он сыпал законами, историями, именами, датами и был совершенно уверен, будто на экзамене кто-то сможет вспомнить, какой граф, где, в каком году и в каком преступлении обвинил свинью. Впрочем, про свинью Эпона запомнила. Да. Бывало и так, что в преступлениях, в том числе и магических, обвиняли животных, однако после было доказано, что животные против людей не замышляют. И сам магистр Кейн виртуозно оправдал в суде черную кошку из местности Магуайр, а потом забрал к себе, и она оказалась умнее многих его учеников. Так что вопрос о свободной воле животных для него не был совсем уж праздным.

Голос магистра Фаолана Кейна звенел под потолком, разбивался россыпью мелких звуков и будто самозаписывался где-то в голове. Эпона чувствовала, что, повторяя по нескольку раз основные мысли, этот человек будто делал зарубки внутри головы ученика, писал на их умах, как друиды писали на глиняных табличках и деревянных палочках. Кажется, так чувствовали все.

– Инквизитор должен знать, на что он имеет право, кто поможет ему в расследовании, а кто помешает. Шерифу бейлифы из округов докладывают, кто и за что был пойман, а он, в свою очередь, раз в месяц собирает суд присяжных, который выносит оправдательный или обвинительный приговор. Чаще раза в месяц – лишь по особым случаям, и все они оговорены в законе. Дела о воровстве, убийствах и нарушениях законов графств, вроде запрета ездить по главной улице на осле задом наперед, рассматривает суд графства. Если же есть подозрение, что в деле замешана магия или пойманный человек – маг, то обязательно следует вызвать королевского инквизитора. Так обычно для вас все и начинается.

Магистр Кейн подошел к широкоплечему парню, сидевшему за столом у окна.

– Вот вы, – его палец почти уперся тому в кончик носа, и казалось, что магистр уже озвучивает обвинение, – как поступите, если вас вызвали в дальнюю деревню расследовать убийство и вы понимаете, что обвиняемый – не маг. Скажем так: тело убитой девицы нашли в воде, пролежало оно там дня три, обвиняемого заподозрили в убийстве в ритуальных целях, он, само собой, все отрицает, магических способностей у него нет, но мало ли идиотов, пытающихся совершать разную как бы ритуальную пакость без намека на магию. Ваши действия, ну!

– М-м-м… а-а-а… э-э-э… – Парень пыхтел, собирая разъехавшиеся мысли. – Напишу шерифу графства, чтобы оштрафовал за напрасный вызов, и уеду.

– Ага, ага. Дальняя деревня. Как выглядит тело, полежавшее в воде, магистр Гиллаган вам уже показал. Освидетельствовал его, возможно, сельский коновал, который разбирается только в том, как помочь разродиться корове. Он и не поймет, убили девицу или она купалась и утонула! Обвиняемый может быть убийцей, а может – несчастным оклеветанным, которого сосед невзлюбил из-за неудачно проведенной межи на лужку!

– Разве это наше дело? – нахмурился парень и вздрогнул, когда кулак Фаолана Кейна опустился с грохотом на крышку стола.

– Если вы не хотите видеть и слышать – вам не место здесь! Если вам не важна справедливость – вам не место здесь! Все, что происходит под небом, – наше дело! Все, что нарушает гармонию мира, – наше дело! Если кто-то из моих учеников хочет вырасти равнодушной свиньей, то лучше бы ему подохнуть еще поросенком!

Он помолчал и добавил:

– Обвиняемый был невиновен. Просто он жил в деревне недавно, много читал и молчал и считался странноватым, не таким, как все. Девица была первой красавицей, ее утопила подруга – позавидовала, жениха не поделили. Так-то вот. Мое первое дело.

Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как с жужжанием бьется об окно муха. Кажется, самоуверенные соратники Эпоны по учебе поняли, почему их учителя прозвали Неистовым. И опасались даже в королевском суде.

Выдержав паузу, магистр Кейн продолжил:

– Вернемся к общей процедуре. Судить аристократов имеет право лишь королевский суд, как известно. Но если в деле замешана магия, то обвинять или оправдывать будет инквизитор. Без него даже самые высшие судебные чины не смогут законно приговорить кого-то. Даже сам король своей волей.

Это Эпона могла и не слушать. Ее брат Фарлей на своей шкуре испытал все ухабы королевского правосудия. И если сказать честно, судьи были к нему благосклоннее, чем отец, который, узнав о роли Фарлея в нападении на крестьян с помощью магии, несостоявшемся принесении кровавых жертв и разрушении имущества университета, хотел своими руками утопить любимого сына.

Магистр Кейн продолжал лекцию, плавно перемещаясь среди столов. Даже засыпающие слушатели разом подтягивались и переставали сползать со стульев. Было очень хорошо видно, кто вчера приятно проводил время в столичных тавернах и прочих домах, о которых не стоит знать приличной девушке. Девушка, в отличие от них, ночью спала, так что магистра слушала внимательно.

– Не стоит забывать, что все еще действует закон об испытании битвой. По желанию пострадавшего от тяжкого преступления или, напротив, не желающего признавать вину обвиняемого, можно объявить о поединке, результат которого определит приговор. Так вот, в магических судах он тоже действует, но с логичным условием – оба поединщика должны быть магами. Если же один из поединщиков не маг, то он может выставить мага вместо себя, если найдет желающего за вознаграждение, из убеждений или иных чувств. Тем не менее инквизиторский суд редко поддерживает такие решения, потому что сила не должна быть выше правды. А правду следует искать, используя разум, а не кулаки, будь то даже кулак магический.

В этом Эпона была с ним согласна. Как и хорошо понимала, почему инквизиция никогда не позволяла в своей вотчине судить присяжным. Ведь не все из того, что понимал инквизитор, можно было легко объяснить не наделенным магией. Кроме того, перед присяжными нужно было блистать не логикой, а обаянием и красноречием. Инквизиторы предпочитали логику.

Эпона понимала, что для нее это как раз плюс. Убедить толпу в невиновности бродяги, необученного мага, на которого решили повесить убийство, она не смогла бы красноречием, но с помощью логики шансы уже появлялись. В конце концов, ей совсем недавно удалось раскрыть нападение келпи на девушку!

А вот Эдвард смог бы применить и красноречие, и обаяние. У него был врожденный талант убеждать. И нравиться. В этом месте девица Горманстон почувствовала, как краснеет и теряет нить рассуждений лектора. Кажется, магистр как раз рассказывал о незаконных приворотных зельях и ритуалах, а заодно об их ужасных последствиях.

Возвращаясь домой, Эпона чувствовала, что в голове звенит от усталости. Не только от новых знаний, хотя и их было много и долгие занятия изматывали, а факты, цифры, логические связки с трудом втискивались в голову. Каждый ее вечер начинался с зажженного на столе пятисвечника и перечитывания того, что удалось записать на лекции. За полгода, прежде чем каждый должен был отправиться с учителем расследовать настоящие дела в качестве ученика, в них, похоже, вбивали столько же, сколько они успели выучить за четыре курса университета. Один раз она так и заснула за столом, а служанка постеснялась будить. Очнулась утром с чернилами на щеках.

Но она была еще и постоянно напряжена – так, что болели плечи и шея, сначала по вечерам, а потом и с самого утра. Она была слишком одинока. Соученики отдельно – она отдельно. Ее сопровождали взгляды, шепотки и смешки, и это было так непохоже на Дин Эйрин с его сразу сложившейся дружбой. А здесь Эпона – и глухая стена вокруг нее.

Неужели теперь всегда будет так? Мечта сбылась, но обернулась своей изнанкой, как превращаются в сухие листья монеты лепреконов, заграбастанные жадными лапами. Эпона давно хотела спросить Эшлин, существуют ли лепреконы, и все забывала.

Она очень боялась пасть духом и однажды утром понять, что просто не может войти в ворота и вновь доказывать, что может учиться на равных с юношами, несмотря на юбку. Развернется и уйдет. К обычной жизни высокородной леди.

Ездить в карете в сопровождении горничной Эпона отказалась с самого начала, выдержав очередной неприятный разговор с отцом, но настояв на своем. Она не хотела подчеркивать свое высокое положение еще больше и вызывать насмешки и из-за этого тоже. Странное удовольствие, единственное в эти дни, ей приносила вечерняя прогулка пешком домой по темнеющим улицам, горьковато пахнущим осенью. Ветер выдувал мысли из головы, трепал накидку – простую, не гербовую. Она была похожа на служанку из хорошего дома, разве что необычно прямо держащуюся, и не привлекала внимания, а это стало для нее радостью. Ну как не привлекала – пару раз ее предлагали проводить молодые мужчины, по виду из торговцев, но совершенно честное «я помолвлена» вызывало у них понимание. Те улицы, по которым Эпона обычно шла, вечером принадлежали таким вот торговцам, их семьям, слугам, бегущим с поручениями или получившим выходной, уличным певцам, танцорам и кукольникам. Пару раз Эпона даже остановилась послушать двух босоногих мальчишек, славно игравших на ребеке и флейте-пикколо, посмотреть на танцовщицу с магрибскими колокольцами и ручным вороном, который умел предсказывать судьбу – нет, от предсказания она вежливо отказалась. С мальчишками вышло чуть неловко – Эпона положила им в шапку золотой, вызвав изумленные взгляды вслед.

Прошла неделя, дни которой были так похожи один на другой, что Эпона потеряла им счет. Потом еще одна. Ветер становился холоднее, сны тревожнее, желтых листьев больше, а вот друзей не прибавлялось. Зарядили дожди, мокрая тяжелая юбка липла к ногам. Эпоне пришло письмо от Эдварда, которое несколько дней оказывалось некогда прочитать. Завтракала она раньше семьи, ужинала позже – хоть это радовало. Порой за день она не обменивалась и словом с кем-то, кроме служанок и преподавателей, если те вдруг обращали внимание на ее желание ответить. Чаще нет. Они или всячески подчеркивали, что дама тут уместна, как павлин в королевском совете, или просто не замечали ее. Исключением были магистр Гиллаган, считавший всех равно бессмысленными существами, что в штанах, что в юбке, и порой заезжавший магистр Мандевиль со своей приторной любезностью.

Как-то вечером к Эпоне в комнату заглянула жена брата Беатрис. За ней служанка несла поднос с подогретым вином, бокалами и фруктами в сахаре – кажется, милой, в понимании Беатрис, беседы было не избежать. Обижать невестку казалось жестокостью, хотя общаться не хотелось. Беатрис пыталась всем угодить, и эта угодливость раздражала Эпону, раздражение пыталось стать высокомерием, и Эпона себя одергивала раз за разом. А Беатрис суетилась, краснела, улыбалась, склоняла голову. Поведением она напоминала мышь, которая кружится вокруг сыра и отхватывает от него по кусочку, все оглядываясь, не захлопнется ли мышеловка. Она то ли боялась Фарлея и его родителей, то ли считала, что недостойна лучшего обращения, то ли то и то вместе.

Но так уж вышло, что никто в доме, кроме Беатрис, не обратил внимание на то, что происходит с Эпоной. Наверное, стоило быть ей за это благодарной.

Беатрис отпустила служанку и расставила угощение сама, суетясь и улыбаясь, при этом не проливая и не роняя ничего:

– Простите, сестрица, что я пришла вот так, без спроса. Но я вижу, как вам тяжело. Женщина всегда поймет другую женщину, мужчина же никогда, так уж заведено. А вам, бедной, приходится быть каждый день среди стольких мужчин! Какая вы храбрая, я бы умерла от страха.

Эпона кивнула, слушая этот быстрый спотыкающийся голосок. Вообще-то, ректор Бирн мужчина. И Аодан. И… ну да, Эдвард. А они порой ее понимали, и прекрасно.

Или ей только так казалось?

– Мужчины бывают разные, Беатрис. Жаль, что единственнный пример для тебя – мой брат. Он мало на что способен, кроме как мнить о себе слишком много. Признаться, он надоел этим даже отцу.

– Что вы, милая сестрица! – Беатрис даже всплеснула руками, предусмотрительно поставив бокал. – Лорд Фарлей так добр, так предупредителен, а если он гневается, то лишь потому, что мои ошибки разозлят кого угодно. Я бываю такой неловкой. И он учился в университете, а я получила лишь немного домашнего образования, наверное, я кажусь ему глупой.

Эпона чуть не подавилась грушей в сахаре:

– В университете Фарлей только надувал щеки и пыжился, а потом его исключили. Он проучился два месяца! Учить его бессмысленно, в переполненную чашу вина не дольешь, а он так переполнен гордыней, что никакие знания не уместятся. «Зачем учиться и слушать других тому, кто слишком силен для университета неудачников?!» – произнесла она тоном брата. – Так он говорил?

Взгляд Беатрис показал ей, что да, так. Якобы кое-кто был слишком хорош для Дин Эйрин. Гений, не иначе. Жертва козней жалких завистников.

– Мужчина должен чувствовать себя победителем, даже если это и не совсем так, а женщина – вдохновлять его, – сменила тему Беатрис. – Я рада, сестрица, что хоть иногда у меня получается. Я так стараюсь.

– Сделать из кусачего осла боевого коня?

Беатрис шумно выдохнула и закусила губу. Эпона почувствовала ее обиду даже сквозь напускное смирение. Неприятно ощущать себя замужем за ослом, вот и придумывает, как бы сделать из Фарлея героя своих грез. Бедняжка. Если отец не смог влиять на Фарлея, то эта мышка, пытаясь, его разве что лишний раз взбесит.

Эпона мысленно пообещала себе провести с братом еще одну вдумчивую беседу о том, как надо и не надо вести себя с женой. Против магии Фарлей был теперь так же слаб, как его жена против его кулаков, и сестру боялся.

– Прости, Беатрис. Я давно с ним знакома и привыкла говорить то, что думаю. Кроме того, ты права – я устаю и бываю невежлива от усталости. Ты права и в том, что сейчас вокруг меня только мужчины, и они не похожи на тех, с кем я привыкла общаться, на моего жениха и друзей. Они… диковатые. Знаешь, они ведут себя так, словно впервые увидели женщину. Странно: они не видят меня, когда это надо мне, но пялятся, когда я хочу спокойно учиться без лишнего внимания.

В конце концов, это надо было хоть кому-то рассказать – как в сказках тростнику. Когда-то такая сказка сильно помогла Эпоне и друзьям, и даже одному старейшине ши… Как в другой жизни это было, такой простой, понятной и счастливой жизни, хоть там случались и опасности, и угрозы, и враги.

– Тяжелый путь ты выбрала, сестрица, – вздохнула Беатрис, заедая печаль засахаренной вишней с корицей. – Я осмелюсь сказать, что тебе нужно побыть среди близких, тех, кто понимает тебя. Сейчас ты похожа на розу, забытую без воды. А для женщины вода, питающая душу, – это сестры, такие же женщины со своими бедами и радостями. Не все пока знают, что такое быть с сестрой среди сестер. Милая, пойдем со мной завтра на встречу у графини Мур? Мы собираемся, чтобы рассказать друг другу, что сделали для своего домашнего уюта за эту неделю, я познакомлю тебя с подругами, они такие милые. Будет угощение, музыка, беседы. Эти встречи наполняют силой.

Эпона провела пальцем по едва заметной ниточке шрама от ножа, вспоминая Эшлин. Что сказала бы сейчас ее настоящая названая сестра? Но голосок Беатрис звенел, подобно комариному писку, заслоняя собой другие мысли.

И Эпона не нашла возражений.

Эдвард переживал, что Эпона не отвечает на письмо, но ему самому хватало дел, чтобы окончательно закрутиться и забыть, сколько дней прошло. Он понимал, что и у нее новая учеба, новые испытания, и волновался – как ее там приняли, единственную девушку среди юношей.

Сейчас Эдвард слушал речь магистра Бирна, и в голове его болтался осенний ветер, приносивший не только сытные запахи осенних пирогов, но и тревогу предчувствия зимы. Принцу не нравилось, что жизнь вдруг изменилась. Что рядом не было тех, к кому он привык, а новые занятия по ритуалистике проводились совсем не там, куда раньше он привык приходить на лекции и знал каждую трещину на столе, рябины и воронье гнездо за окном, возле которого обычно садился. Из дворца он в свое время вырвался в университет с удовольствием, был рад большому миру. Дин Эйрин не стал хуже. Что же сейчас забирало самое главное в его сердце? Радость жизни, постоянное трепетное чувство предвкушения чего-то хорошего?

Ему было одиноко. То, чего он раньше совсем не знал.

Ректор Бирн не стоял за кафедрой, а подошел к самому первому ряду, иногда прохаживаясь перед ним взад-вперед. Он рассказывал увлеченно, так, что даже в невыспавшейся голове зарождалось желание обязательно попробовать сегодня на практике первый ритуал.

– В ритуале маг работает с собой. Цель ритуала – не сделать какие-то внешние действия, а войти в нужное внутреннее состояние. Маг создает условия, создает структуру пространства, но не как пекарь, обминающий тесто, не как гончар, придающий глине форму, – нет, он входит в нужное состояние и уже этим меняет мир вокруг себя. Действия лишь поддерживают это состояние. Выкладывание предметов в некоей последовательности или рисование фигур, нанесение на тело узора, движения мага или нескольких магов вместе, словесные формулы, пение – все это может быть действием. Как вы думаете, почему обозначение некоей фигуры практически обязательно?

Он выждал паузу и продолжил сам:

– Маг не может работать с бесконечностью, она непостижима человеческому разуму, а магия требует разума. Для любых ритуалов нужно ограниченное пространство. Потому первое, что делает ритуалист, – это очерчивает его, отделяя микрокосм от макрокосма и вместе с тем соединяя их. Таким образом он в некоем смысле становится создателем малой вселенной, повторяя легенды любого народа о сотворении мира. Он – центр этого нового мира. Как можно выстроить границу? Отвечайте коротко с мест.

– Краска!

– Мел!

– Цветочные лепестки!

– Ленты!

Ректор улыбнулся поощряюще:

– Краска, мел или уголь подойдут, если вы хотите результата. Когда с помощью красящего вещества вы рисуете, вы вкладываете свою энергию в достаточной мере для создания границы. Лента, лепестки, крупа или соль имеют слишком много своей энергии и мало вашей. Их используют при ритуалах праздничных, не требующих результата, лишь предполагающих некий красивый символ. Свадьба, помолвка, день урожая. Так что рисуйте или чертите на земле. Создав границу, вы пригласите туда… что?

– Четыре стихии!

– Верно. Вода, земля, воздух и огонь, точнее, связанные с ними предметы, расставленные руками ведущего ритуал. Маг же – пятый элемент, созидание. Сегодня вы почувствуете это в групповом ритуале. Помните самое важное правило: те, кто входит в цепь группового ритуала, не могут разорвать ее до финала – иначе вы получите в самом лучшем случае стойкую головную боль на пару часов, а в серьезных, не учебных магических практиках риски могут быть очень высоки.

Солнце успело за окном завершить большую часть полукруга, и пол расчерчивали тени деревьев. Эдвард успел подумать, что они, может быть, тоже хотели бы сотворить ритуал. Сплелись ветвями и думают, куда бы отправить надоедливых людей, понаставивших вокруг их корней каменных домов.

Ректор разделил их на три четверки. Эдвард, которому выпало возглавить первый ритуал, посмотрел на товарищей. Один смотрел на него высокомерно, полагая, что у него самого получилось бы лучше. Двое других ждали указаний и радовались, что не надо думать. Они вчера провели веселый вечер в «Королевском лососе» и до сих пор не могли уложить в голове знания поверх похмелья от двух кувшинов вина.

По заданию он должен был составить ритуал очищения пространства от чужих магических воздействий. Если все будет верно, то светящиеся камни, подвешенные к потолку, должны были погаснуть. Несложно.

– Что же вы, приятели, так скорбно повесили головы? – улыбнулся младший принц соратникам, клевавшим носом. – Выполним задачу, и я угощаю в «Королевском лососе».

Расчет оказался верным. Похмельные маги оживились и засуетились рядом. Эдвард нарисовал треугольник, а в его середине круг, поставил в каждый угол маленькие каменные чаши с водой, землей и птичьими перьями, одним из символов воздуха. Потом в середине зажег свечу.

Нужно было очистить сознание, но почему-то мысли возвращались к Эпоне и тому, как с ней там обращаются инквизиторы. Эдвард слышал, что парни там суровые, магистры тем более, и не был уверен, что сам бы от них отшутился, если что. А Эпона только казалась жесткой. На самом деле ей сделать больно было куда проще, чем ему. Это Эдвард Баллиоль успел понять четко. Чем меньше ты сам сомневаешься в себе, тем меньше у тебя уязвимости. Тебя может высмеивать весь курс, но главным остается лишь то, что ты сам о себе думаешь. Впрочем, после того как младший принц перестал быть в университете инкогнито, мало кто решился бы над ним пошутить. Такое магическое свойство королевской крови: рядом с тобой все теряют чувство юмора.

Когда Эдвард понял, что наконец-то дышит ровно и спокойно, а его напарники норовят заснуть стоя, он дал указание соединить руки и начал произносить словесную формулу ритуала, которая настраивала внутреннюю энергию каждого. Они закрыли глаза, и Эдварду казалось, что вокруг набирает силу ветер, что шелестят деревья, вроде осин, трепетные, шепчущие. А потом потеплели кончики пальцев, их стало покалывать. Энергия пошла, превращая самого Эдварда в источник, способный передать ее миру.

И вдруг он почувствовал, что вокруг резко светлеет, а шелест и гул в ушах становится отчетливым звоном голосов. Женские голоса, высокие и низкие, протяжные и хриплые, тянули одну повторяющуюся бесконечно мелодию. Проговаривали нараспев, кричали, шептали.

«Господин наш, господин, господин ты наш, приди, господин наш, господин, ты жених для всех один». Эдвард резко распахнул глаза, и сердце его замерло. Он стоял в кругу женщин в одних нижних рубашках, с цветочными венками на голове, от совсем девочек до почти старух. Они стояли в несколько рядов, сцепившись руками и покачиваясь, пели, уставившись на него горящими безумием глазами. Эдвард чувствовал удушающий запах смутно и неприятно знакомых благовоний, его сносило этим жарким ветром, он будто впитывал эти чужие фантазии и желания, наполнялся ими так, что бросало в жар. То чувство, что должно было быть приятным, отзывалось болью в теле, слишком сильное напряжение, оглушающее, страшное зрелище. Он не мог двигаться, только стоял и смотрел, как все громче завывающая свою присказку толпа сжимается, подходя все ближе и ближе, ему нечем было дышать.

«Господин наш, господин, мы тебя освободим!» – отдавалось в висках.

Тогда Эдвард не выдержал и закричал.

Он очнулся от того, что на голову ему сыпался горячий песок. Все три каменных светильника не просто погасли. Они лопнули, рассыпавшись в пыль.

Протрезвевшие соратники тормошили бледного Эдварда, лежащего на полу. Он чувствовал, как изо рта течет струйка крови – кажется, прикусил губу. Женские голоса все еще звенели в голове, все дальше и дальше. Они сменились на голос магистра Бирна, который требовал открыть дверь и все окна, впустить свежий воздух и немедленно принести воды.

Эпона так и не нашла в себе сил отказать невестке и теперь под цокот копыт приближалась к сестринской встрече, о которой та прожужжала ей все уши. Покачиваясь в карете, Эпона мрачно думала, что от десятка таких, как Беатрис, у нее лопнет голова. И лучше было бы провести это время в обществе тетради по истории инквизиции.

Девушку кольнула неприятная мысль: вдруг среди мужланов, с которыми пришлось провести последние недели, она стала воспринимать женщин свысока? Но нет. В Дин Эйрин студентки были какие-то… другие, не похожие ни на Беатрис, ни на мать Эпоны. Менее суетливые, восторженные и пустословные. Менее напоказ хрупкие и вечно усталые без болезни и причины.

Возил Эпону дядюшка Том – когда-то кучер, с годами он утратил молодцеватую выправку и стал еще неторопливее, потому был переведен вываживать лошадей, не давая им застаиваться, и по мелочи шорничать. Это был самый невозмутимый человек в прислуге особняка, видимо, поэтому ему и поручили карету Эпоны, понимая, что прежнюю службу старик не забыл. Молчаливый и несуетный, он, казалось, успокаивал пространство вокруг себя, включая лошадей и Эпону, одним своим видом. Еще одним его талантом было никогда не спешить и при этом никогда не опаздывать.

Степенно подставив руку, чтобы Эпона вышла из кареты мимо осенней лужи, старик поинтересовался:

– Доложить о вас, леди?

– Не нужно, я сама. Я могу задержаться. Если у тебя дела в конюшне или семья, возвращайся без меня, я люблю ходить пешком.

Дядюшка Том посмотрел на Эпону с мягким укором – примерно, как на жеребенка, объевшего розы герцогини.

– В бархате, стало быть, через весь город ножками пойдете, мимо шушеры разной. Ну-ну. Я уж обожду.

Для него это была длинная речь.

Графиня Мур обитала в двухэтажном особняке, который прятался за огромными дубами, уже украшенными к близящемуся Самайну стеклянными фонарями в виде яблок со свечами внутри. Очень красиво, очень дорого. В садовой беседке за живой изгородью из жимолости собрались всего семь женщин. Графиня Мур сообщила, что некоторые не смогли почтить встречу своим присутствием, «так как были нужны своей семье, и долг перед семьей мы чтим превыше всего».

Эпона натянула вежливую маску, но даже сквозь нее пробивалось недоумение от слишком выспренных слов. Таким тоном обычно произносят речь на могиле полководца.

Беседка была странным выбором для октября, но в ней оказалось тепло – возле каждой гостьи поставили грелку, большой железный шар с горячими углями внутри. Двое мальчишек-слуг стояли снаружи и меняли угли время от времени.

Хозяйка, пышная темноволосая дама лет тридцати, с большим рубином на шее, была Эпоне смутно знакома. Кажется, графиня овдовела года три назад и до недавних пор жила в уединении, занимаясь хозяйством. Судя по всему, у нее получалось неплохо – дубовая роща вокруг особняка выглядела продуманно ухоженной, вымощенная белым камнем дорожка подновлялась вовремя, беседка хранила признаки тщательно созданного уюта. Магрибские подушки, свечи чистейшего медового воска, медвежья шкура на полу и низкие скамеечки под ногами. По центру беседки стояло возвышение, смысл которого Эпона не смогла угадать – оно было накрыто расшитой яркой тканью.

Эпону посадили на почетное место по правую руку от графини, налили горячего вина с медом и толикой перца – сам магистр Мандевиль похвалил бы это вино, не говоря уж о том, что перец порой стоил дороже золота, Эпона это знала. Графиня и помогавшая ей Беатрис, приехавшая задолго до Эпоны, сами расставили серебряные подносы с миндалем в меду, чашечками рисового пудинга на сливках, творожными пирожными.

Напротив Эпоны сидели две юные, похожие друг на друга хохотушки, в их небрежные локоны были вплетены оранжевые цветки «мэриголд», недавно завезенные с дальних южных островов и вошедшие у столичных дам в большую моду. Они цвели до поздней осени, радуя своей яркостью. Девочки громко шептались о том, куда вчера отправился со своей свитой наследный принц Эдмунд, который, в отличие от брата, все еще не был помолвлен и оставался властелином девичьих грез. Их представили Эпоне как сестер Мэйвинтер, Салли и Молли.

Серая дама в сером платье застыла в углу над вышивкой. Серебристые стежки ложились один к одному, заполняя контур оскаленной волчьей морды. Чем-то похожа на Мавис, подумала Эпона, на Мавис, у которой так и не появилось друзей. Ее звали Диана Мур, видимо, дальняя родня графини.

Последней была яркая и красивая рыжая девица, которая единственная бросала на Эпону тревожные взгляды, хоть и улыбалась приветливо. Она ничего не говорила – просто молча сидела, сминая в руке платок с вензелем. Графиня обращалась к ней «Алиса», но словно забыла представить, сбившись на другую тему:

– Я рада, что наша маленькая семья разрастается. Сестер становится больше. Такая радость каждой женщины – знать, что у нее есть сестры. Те, кто счастлив выслушать, поддержать на пути, идти вместе. Не так ли, мои дорогие? Угощайтесь, прошу! И в ожидании ритуала поговорим о приятном для любой из нас – о том, что вы делаете или собираетесь сделать для уюта вокруг себя. Леди Эпона у нас сегодня впервые, и мы знаем от милой Беатрис, что у нее совсем мало времени, ах, эта учеба! Поэтому она может пока не отвечать, прошу, дорогая, просто наслаждайтесь, творожный крем вышел нежнейшим, я добавила чуть лимона и каплю превосходной настойки из абрикосов. Что же скажете вы, мои дорогие?

– Мы с сестрой развесили по дому букетики сухоцветов, – сказала то ли Салли, то ли Молли, – и окурили благовониями постель. Теперь в ней снятся самые лучшие сны!

– Про принца, – громко шепнула вторая Мэйвинтер, и все рассмеялись, как смеются баловству ребенка.

– О, вам известно мое деяние, драгоценная кузина, – заулыбалась серая дама, – но почему бы не сказать для чудесных наших сестер? Я проветрила рубашки всех в доме на утренней росе и на вечерней, чтобы они приобрели аромат и силу свежести с толикой осенней задумчивости.

Эпона изо всех сил держала лицо, словно рубашка с ароматом задумчивости была для нее чем-то совершенно естественным. Смеяться было определенно невежливо.

– Я мало чем могу похвастаться, – заговорила Беатрис, робко поглядывая на остальных, – мои таланты малы, воображение скудно. Но мне удалось окончить вышивку шелком, и цветы, как я осмеливаюсь думать, удались. Это будет подушка для нашей спальни.

И тут Эпона поняла, что ей кажется странным – почему хочется отвернуться и, быстро перебирая ногами, уйти как можно дальше, обгоняя неторопливую езду дядюшки Тома. Неправильность. Нарочитость. Улыбки слишком широкие, жесты слишком резкие, блеск глаз слишком яркий, голоса слишком высокие и восторженные. Каждая здесь будто была на грани между хохотом и рыданием. Эти дамы сейчас испытывали восторг от каждой мелочи, и не испытывать его в их кругу считалось неприличным. Эпона не могла бы даже повторить яростную улыбку графини Мур или страсть в глазах серой Дианы. А старайся она – у нее вышел бы разве что угрожающий оскал.

– Повторим же наш ритуал сестринства, – снова вступила хозяйка. – Прошу, дорогие, угощайтесь, пока наша Алиса настраивается. Вы же знаете, что он отнимет много сил. Сразу после подадут пирог с беконом и индейкой.

Эдвард с Эпоной одновременно сделали шаг друг от друга. Лицо Эпоны медленно, но верно наливалось такой злостью, что принцу живо представилось, как из головы Фарлея придется вынимать ножки стула. Поэтому он заговорил первым, давая ей выдохнуть:

– Меня здесь не было, друг мой. И если я вдруг узнаю от какой-то придворной сплетницы, что был… – позврослев, Эдвард научился улыбаться так, что от этой улыбки становилось жутко. Голос его звучал спокойно, но глаза подтверждали, что каждое слово – правда.

Он очень сильно и очень заслуженно не любил брата своей невесты.

– Значит, моя сестра обнималась с ветром и за него же, если что, будет выходить замуж? – съехидничал Фарлей, в котором бродило вино.

– Что ты сам здесь делаешь без стука? – Эпона, наконец, смогла заговорить, до того горло слишком сильно сдавливала ненависть. – Комнаты с пьяных глаз перепутал?

– Пришел узнать, о ком грезит моя ненаглядная сестричка! Вдруг на нее польстился кто-то кроме сосватанного жениха? Слепой какой или нищий.

– Узнал? Вот и убирайся!

– А то что? – фыркнул Фарлей, с вызовом делая еще пару шагов вперед.

– А то советами замучаю, – сказал Эдвард, едва заметным движением сжимая ладонь закипающей Эпоны и отодвигая ее чуть назад. – Судя по тому, что в этот час ты тут с нами беседуешь, ты все еще не разобрался, что делать с женой. А жаль, мог бы, если природа умом обделила, хоть статью похвастаться. Или внуками родителей порадовать. Раз уж им с сыном не повезло.

И тут Фарлей совершил ошибку. Лезть с пьяными кулаками к двум бакалаврам магического искусства – дурная затея. Особенно если один из них недавно изучал ритуал направления магической силы и оба держатся за руки.

Эдвард и Эпона развернулись, словно в танце, вполоборота друг к другу, не разнимая рук – фигура «чаша», идеальна для быстрого накопления силы. «Даю», – шепнула одними губами Эпона. «Беру», – ответил Эдвард. Ритуалистом, пусть начинающим, был все же он.

Времени на это потребовалось примерно как на глоток воды. Фарлей успел подскочить и замахнуться – и взвыть, тряся рукой. И отлетел на несколько шагов. Он попросту ударил в магический щит.

– Повторить? – поинтересовался Эдвард. – Или хватит тебе позора на сегодня?

Фарлей молча развернулся и вышел, пнув напольную вазу. Никогда, впрочем, не нравившуюся Эпоне.

– Я хотел тебе что-то сказать, но забыл, – виновато заметил Эдвард.

– Значит, в другой раз. Уходи тем же путем. Сейчас проснутся слуги, если еще не проснулись. И Беатрис. Уходи, пожалуйста. Увидимся послезавтра.

– А почему не завтра?

– На завтра у меня один сложный план. Потом расскажу, обещаю.

– А лучше бы сейчас. Я умею придумывать сложные планы.

– Послезавтра. Иди.

Эпона долго еще чувствовала тепло его рук и улыбалась неизвестно чему.

Подменить конверт оказалось легче легкого. Вот и пригодились юбка и накидка – пройти мимо стола, где сидят Конайре и Тиарнан, резко повернуться, взвихрив воздух движением ткани, уронить конверт, извиниться, поднять и положить назад. Свой на место чужого.

Она еще успела краем глаза уловить счастливое облегчение Конайре. Конечно. Задание – подновить список артефактов в кабинете магистра Мандевиля хорошим разборчивым почерком, разделив его на два свитка, опасные и невинные. Работа в тепле и при свете часа на три-четыре, требующая только внимания. Эпона не боялась, что ее хитрость быстро раскроется – сам Мандевиль собирался на какой-то прием едва ли не до рассвета, а конверты традиционно не были именными. Когда все раскроется, задания уже будут выполнены. Если что – она признается. А Конайре не виноват в любом случае.

Ее – теперь ее – конверт принес следующее:

«Ученик! Когда городские часы пробьют семь после полудня, ты должен стоять у южного входа на старое кладбище и ждать еще двоих товарищей. Втроем пройдите к склепу черного камня и задержите там мага-злоумышленника со знаком Рогатого Короля – такой же знак он, так или иначе, оставит на стене склепа, если вы не остановите его вовремя. Никто не должен серьезно пострадать, случайные люди не должны пострадать вообще».

Выглядело довольно просто.

Слишком просто.

Трое на одного подставного. На пустом старом кладбище, где давно не хоронят. У приметного склепа.

Эпона даже не сомневалась, что что-то должно пойти не так.

Дома она попыталась переодеться потеплее и уйти тихо, но, разумеется, столкнулась с Беатрис, жаждавшей сестринского общения и прогулки вместе с дамами – графиней Мур и ее курятником, как мысленно обозвала их Эпона. Пришлось объяснить про испытание. Беатрис едва не упала в обморок:

– Но, сестрица, это ведь может быть опасно. И неужели ты пойдешь туда пешком? Прошу тебя, дорогая, ну хотя бы в карете. Это ужасно далеко, там даже брусчатки нет, ты пойдешь прямо по грязи.

Разговор донесся до герцога, и тот, не вдаваясь, буркнул:

– Повезет дядюшка Том. И обратно тоже.

На попытки Эпоны возразить дверь в кабинет герцога громко закрылась. Беатрис извинялась, всплескивая руками и заверяя Эпону в своей бесконечной любви. От заверений потихоньку начинала болеть голова.

Дядюшка Том поручению удивился примерно никак, но, оглядев Эпону, уточнил:

– По кладбищу, стало быть, сигать будете? А то и драться выйдет?

Эпона только кивнула, на объяснения сил и желания не было.

– Извините, если не так скажу, но вы бы порты надели под платье-то.

Старик оценил ее взгляд и пояснил:

– Ну, мужские порты. Веревкой подвяжете. Если сигать, так самое то. Могу внучку позвать, Джилли, она в судомойках тут. Живо поможет.

День в междумирье бывал не каждый день. Иногда с утра до вечера вокруг стояли серые сумерки, а тусклое небо почти опускалось на верхушки деревьев. Зато ночи всегда оставались полными той густой тьмы, которую зовут непроглядной. Иногда на небе появлялась луна, цвет которой менялся от синеватой белизны до оттенка размытой крови.

На краю леса, где мог бы заблудиться даже медведь, если бы медведи здесь встречались, раскинулось болото. Пара миль, поросших тростником и чахлыми сосенками, с озерцами рыжевато-черной воды. Из воды тянулись листья, стебли и белесые цветы. Иногда они колыхались на ветру, будто манили окунуться в бездонную хлипкую грязь, которая здесь играла роль земли.

Через болото шли тропы – порой серо-зеленые травы сплетались в такие клубки, что выдерживали животное или даже человека. Но любого, кто не знал тропы, болото проглатывало, не подавившись. Посреди озера, которое когда-то и породило топь вокруг, раскинулся островок, скрытый от посторонних глаз зарослями тростника, камыша и парой сосен, куда более пышных, чем их болотные сестры. В заводи, где покачивалась узкая лодка на одного гребца, росли желтые и черные ирисы.

На берегу, под сосной, стоял домик со мшистой крышей, увитыми плющом стенами и резными ставнями. По двери повторялся тот же узор – ветви плюща и ветви ежевики с крупными ягодами. Хозяина не было видно, но островок выглядел аккуратно, если не сказать – уютно.

Полдня Эдвард слонялся по дворцу, потому что в библиотеке отец пил с чьим-то послом странную штуку из империи Мин под названием «чай». На улице накрапывал холодный частый дождик, клубились низкие серые облака, так что в сад или на конную прогулку было не выйти – отсыреешь весь, еще не дойдя до конюшни. Он уже рассказал все байки из Дин Эйрин, выдержал примерно шесть часов торжественного семейного обеда с двенадцатью переменами блюд, выиграл у брата в шахматы, поклялся никому об этом не рассказывать и теперь скучал.

Скучающий младший принц Далриат был опасен для общества. Ему в голову приходили идеи, страстно жаждущие немедленного воплощения. Когда он заскучал в позапрошлый раз, то ушел гулять, был похищен разбойниками и в итоге обрел лучшего друга – Аодана. Когда же принц заскучал в прошлый раз, во дворце появилась белая с подпалинами собака, висячие уши которой напоминали, что мимо ее бабушки пробегала королевская гончая. Это прожорливое длиннолапое создание обожало грызть палки в парадном зале, воровать пирожные с подносов и спать на троне, когда никто не видит. Эдвард тогда честно сказал, что спас ее в городе от идиотов. Посмотрев на его налившуюся синевой скулу, отец сделал верный вывод, что идиотам тоже не поздоровилось, и смирился с нелепым псом и его грустной мордой. Грустной морда была недолго, пес освоился, повеселел и тоже стал лучшим другом принцу, правда, старшему, Эдмунду. «Единственным искренним», – как грустно шутил тот. А еще пришлось удвоить жалованье чистильщику одежд и ковров.

Эдвард беспокоился о том, как после отповеди поведет себя Фарлей, хотя не сомневался, что в поединке с Эпоной ему победа не светит. Пока Фарлей вел себя примерно и сторонился сестры, как рассказывала Эпона. Вот и хорошо.

А вот принцесса Маргарет выглядела странно. Бледная и меланхоличная, она иногда таинственно улыбалась, будто мечтала о чем-то далеком. Она не всегда выходила к завтраку, иногда подолгу оставалась в компании любимой фрейлины Энии и каких-то приближенных высокородных девиц, от которых пахло пирожными, цветами и удушливыми благовониями. Эдвард Энию не любил еще со времен ее ссоры с Эпоной на первом курсе Дин Эйрин, поэтому обходил подальше, считая девицей настолько же хитрой и злобной, насколько красивой.

Дворцовый целитель, профессор Роу, сухонький благообразный старичок, провел ритуал для поддержания здоровья принцессы сразу, как Эдвард приехал, и повторил на всякий случай.

– Ничего серьезного, – объяснял он встревоженной королевской семье. – Это не были специально наведенные кем-то чары, как я поначалу опасался. Это был, так сказать, некий темный шлейф. Человек получает его от злых, завистливых, иногда похотливых чужих взглядов. Обычно они не имеют продолжительного действия, но, если человек ослаблен, нездоров, опечален – они тянутся за ним. Отсюда мелкие неудачи, тревога, угнетенность. Ритуал с любящими близкими помогает быстро.

Эдвард не стал говорить, что, если сестра удалит от себя Энию, шлейф наверняка удалится вместе с этой завистливой красавицей. Но не стал – только поссорился бы с сестрой.

Маргарет попросила Эдварда остаться еще ненадолго. Она боялась, что бессонница и недомогание продолжат ее мучить, хоть профессор Роу и обещал, что все пройдет. Эдвард любил сестру и так хотел сказать ей, что, если она откроет в комнате окно, чтобы осенний ветер выдул тяжелые сладкие запахи, и перестанет слушать щебетание приближенных дам и девиц, то ей полегчает. Пожалуй, он не мог простить Горту Проклятому даже не угрозу своей жизни, а именно это перерождение веселой, милой, мечтательной, любящей книги принцессы в капризницу, выискивающую у себя болезни, для которой тоска и скука стали привычными спутниками.

Он понимал, что сестра больна, но совсем не тем, о чем шепчутся целители. Ее душа околдована тоской, поэтому вряд ли потухший взгляд снова сможет зажечь защитная магия. Ее враг терзает не снаружи, а внутри. Она действительно любила жениха, который оказался преступником из мира ши. Вот и вся разгадка. Конечно, к ней цепляются мелкие темные чары, как репьи, конечно, она слабеет.

Поговорить об этом с профессором Роу? Но кто будет слушать ритуалиста-недоучку? Слишком хорошо знакомые с Эдвардом и его шалостями придворные маги считали принца пустозвоном и почти еще ребенком. И даже мнение ректора Бирна их не убедило бы в обратном.

– Нет, – сказал Эдвард. – Нет, нет и еще раз нет. Я против.

– Ты мне что, запрещаешь? – изумилась Эпона.

– Я не запрещаю. Просто… ты меня прости, но у тебя не получится. И весь замысел келпи под хвост.

– Кстати, а вдруг это келпи, а не человек? – некстати задумался Тиарнан. Конайре немедленно позеленел в очередной раз – тогда вероятность, что Оливия жива, становилась призрачной. Эпона его успокоила:

– Нет, они терпеть не могут судоходные реки, а если попадают туда, то бесятся и нападают на лодки и корабли. Нам в Дин Эйрин рассказывали. Не переводите тему. Эдвард, почему это не получится?

– А ты пройдись туда-сюда. Ну вроде как ты, прости, такая вот девица и ищешь себе мужчину. Давай. Если кто-то пристанет, мы с ребятами разберемся. Давай покажи, я тогда объясню.

Эпона вскочила из-за стола, сбросила накидку и мысленно попыталась войти в образ. Итак… девушка из веселого квартала… в слишком открытом платье, наверняка им холодно так бродить… и откинуть голову, улыбаться надо… наверно, юбки придерживать еще, приподнимая кокетливо, чтобы нижние видно.

Она прошлась по таверне и вернулась под молчание их стола.

– Поняли? – торжествующе спросил Эдвард у двух юных инквизиторов. Те закивали, Эпоне даже стало обидно, словно они смеялись о своем, а ей не хотели объяснить. Хотя никто не смеялся.

– Прости, – Эдвард накрыл ладонью ее руку. – Дело не в том, что ты некрасивая или что-то такое. Просто ты знаешь, как идешь? Как на войну. Жестко. Знамени с гербом не хватает. И смотришь поверх голов, как будто прикидываешь, где это самое знамя висеть будет рядом с телами врагов. Я б на его месте другую поискал, а тебя обошел подальше.

– Когда я гуляла после учебы, ко мне подходили познакомиться, – вспомнила Эпона.

– Кто это подходил? – задиристо поинтересовался Эдвард.

– Неважно.

– Допустим. Но, понимаешь, ты тогда все же не похитителя и убийцу ловить шла. А просто домой. Смотри вот, как примерно надо.

Он легко поднялся, улыбнулся легкой порхающей улыбкой и обошел полукругом их стол, почти пританцовывая на ходу и откидывая ладонью волосы с лица – ладонь двигалась изящно, почти как у танцовщицы с магрибскими колокольцами.

– Вот ты даешь, приятель! – восхитился Тиарнан. – Ты в театре не играл?

– Слушайте, – сказал Конайре. – У меня идея. Вот ты и пойдешь. Там в доме, где Оливия служит, одна высокая очень девчонка есть. Она даст платье. И накладные волосы попросим.

– И я могу попросить дядюшку Тома туда съездить с запиской, – сообразила Эпона. – Он уже ничему не удивится. И меня не выдаст.

На лице Эдварда было абсолютное счастье. Такого приключения у него еще не было.

Самайн – беспокойное время. Когда завеса между мирами становится тонкой, сквозь нее всякий норовит проскользнуть. Но не тот, кто был изгнан и проклят. Он может лишь стоять у ворот и чувствовать живой ветер с той стороны. Междумирье похоже на мир, но это иллюзия. Оно подобно очень реальному сну, когда уголок сознания чувствует и повторяет: это все неправда. Нарочитая фальшь проявляется внезапно, разрушая заботливо созданный мираж.

Горт каждый год в Самайн подходил к ферну, к туманным воротам своей обширной тюрьмы. Не к тому, что у дуба друидов выводил к людям, а к тому, за которым шумели сосны мира ши, его прежнего дома. Больше четырехсот лет прошло с тех пор, как он бежал оттуда. И сейчас думал, что заключение здесь – более суровая кара, чем совет старейшин и возможная казнь. Здесь можно каждый день начинать с бесплодной и неотступной мысли – а вдруг они бы оправдали тебя? А вдруг ты бы уже вернулся к своему роду? Встал плечом к плечу с другом против фоморских каменных великанов, доблестью искупая преступление?

Каждый год Горт сочинял песню, чтобы спеть ее у ворот. Здесь она почти не имела силы, но в нее было вплетено столько чувств, что там, за воротами, она могла бы вдребезги разнести скалу. Так повелось, что Горт Галлахер грусть всегда смешивал с яростью, а любовь – с властью. Плющ карабкается наверх, к солнцу. Или увядает. Нет середины, ее ни в чем нет.

Болотная тропа вывела его к лесу. Мох пружинил под ногами, почти черные еловые стволы с колючими ветвями уходили ввысь, к серому небу, едва заметному под их пологом. Здесь все было мрачным, бурым, влажным, но совсем не пахло лесом. За пределами острова иллюзия становилась более расплывчатой. Здесь Горт не подпитывал ее своими воспоминаниями. Он слышал, что люди без магического дара воспринимают междумирье как густой туман. Отсюда все сказания о чудовищах, обитающих в разрушенных, скрытых туманом поселках, и о том, как можно заблудиться в тумане и выйти на другой стороне земли через сотню лет.

Горт не носил больше университетской мантии и роскошных бархатных колетов, положенных ректору университета и жениху принцессы. Их сменила льняная рубашка, по вороту и рукавам которой тянулась та же вышивка, что запирала двери от незваных гостей. Ветви плюща и ежевики. Изгнанник не имел права на родовые знаки, но кто же здесь, в междумирье, накажет его за эту вольность? Здесь живут обрывки памяти и снов. Пусть старейшины считают это сном о родной земле.

Поверх рубашки был намотан шерстяной плащ, по-воински сколотый фибулой у плеча. В таком плаще тепло спать под кустом у голых камней, он греет, даже намокнув под дождем. Он пахнет дымом костра, сырным пирогом, горячим вином и теплом дружеской болтовни, когда битва еще впереди или уже позади, а до дома далеко. Горт усмехнулся. Лишь великому магу можно быть таким безумным, чтобы хранить шерсть четыреста лет и тратить на это силы…

Но каждый имеет право на свою память.

Иногда междумирье поэтично – подбрасывает образы из песен и сказаний. Поэтому воротами с этой стороны была река. Отраженная, прозрачно-серая здесь и живая, с пенными барашками волн – там. Через реку, как и положено, шел мост – жестокая шутка, этот маленький мост, по которому можно идти полжизни, но так и не приблизиться даже к середине.

Горт пробовал обмануть свое наказание. В первый год заключения он сотворил воспоминание о Кристалле Души и уверенным шагом пошел по мосту туда, где вода становилась синей, а сосны пахли хвоей и солнцем. Где блики слепили глаза и перила были не серые, из рассохшегося, отполированного до безжизненности дерева, а золотисто-коричневые, буйно увитые клематисами, как водопадом лиловых звезд. Он шел, но граница между мирами была подобна горизонту. Она оставалась впереди, в двадцати шагах. И оставалась. И оставалась. Сколько бы он ни шел и ни бежал – ему вновь и вновь не хватало этих двадцати шагов.

Он смотрел вперед и видел, как стрекоза топчется у самого края миров. Раскрывает и закрывает прозрачные крылья. Он был величайшим магом среди людей, одним из лучших – среди своего поколения ши, а теперь завидовал безмозглой крылатой твари. Было в этом что-то… обидное и отрезвляющее. Иногда букашки куда умнее, чем кажутся. Еще пара сотен лет – и люди заставили бы его задуматься об уважении к ним.

Тогда он начал петь. Именно тогда – чтобы выпустить клокотавшее внутри. Песня не закручивала силу, как раньше. В прошлом старейшина рода, Горт мог разбивать ею камни и выращивать деревья, проникать в мысли и стискивать волю, как порой вьющееся растение душит дерево, на котором живет. Но здесь его слова могли только сотворять иллюзию. Песня просто была песней. Тенью силы, тенью памяти. Тень в мире теней, как и сам Горт.

Сейчас он поднялся на мост, не сбавляя шага, и оказался на середине реки. Впереди он уже видел тот, похожий на отражение в зеркале, переход к иному миру. Сегодня и по ту сторону осень была нерадостной. Цветы на перилах побило дождем, а по доскам моста разбросало желтые листья дуба и ясеня. Вода рябила от мелких капель дождя. В ушах звенела тишина. Полный штиль, как всегда, в Самайн, когда здешние силы замирают, втягивая в себя настоящую жизнь, пытаясь ее переварить и выдать похожие на нее образы. Порой жуткие. Так Горт уже встречался с трехрогими оленями, деревьями, у которых корни, как щупальца, росли из середины ствола, или нежилыми каменными хижинами с соломенной крышей, которые смотрелись бастардами лачуги и замка.

Пленник междумирья глубоко вдохнул, чувствуя, как сквозь завесу, истончившуюся в эти дни, проникает запах настоящего леса, сочной смеси дождя, речной воды, листьев, мокрой зелени и сосновой смолы. Слева и справа от него расстилалось серое зеркало воды, с одной стороны скрытое туманом, с другой – уходящее за горизонт, одетое тем же еловым лесом. Врата миров уже были приоткрыты, и здесь он чувствовал дыхание своего навек оставленного дома.

Песня началась легко, как выдох, отразилась от серой воды, потянулась к небу, потянулась к воротам, зазвенела над мостом и мертвой водой. Горт пел, закрыв глаза, и мысленно шел к воротам, проходил сквозь них, чувствовал, как дождь бьет в лицо. Как скользят под сапогами доски моста. Сейчас он почти чувствовал себя там. По ту сторону. Живым. Будто тот, кто заточил его здесь, протягивал руку и держал над пропастью, не давая снова погрузиться в вечное падение. Кто из них кого предал? Братская клятва на крови соединяет души, она неразрывна, рвать ее – как отрубать себе руку за то, что она выронила меч.

И тогда другой голос подхватил его песню, раскрывая ворота все шире. Так, что желтые мокрые листья полетели в междумирье, путаясь в волосах Горта.

Открыв глаза, Горт решил, что наконец сошел с ума окончательно. Или проклятый сын фомора дурно с ним шутит, создавая иллюзию о несбыточном, – но разве он смог бы?

Горт стоял в шаге от ворот, и лишь легкое марево напоминало о завесе, которую не перейти. А с другой стороны завесы, сейчас совсем рядом, протяни руку – коснешься, глядел на него брат по кровному обряду. Друг. Враг. Гьетал. Рыжеватые непослушные волосы, стиснутые венцом старейшины рода из медных ежевичных ветвей, трепал все тот же ветер.

Этого не могло быть. Зачем, оставив его в этой тюрьме, возвращаться? Самайн дарит самые злые иллюзии одинокому сердцу. Он питает все страсти и сожаления, которые накопились за год или годы. «Сгинь, видение. Я не верю в тебя», – трижды произнес про себя Горт, но Гьетал так и стоял напротив. И сердце Горта замерло на мгновение, когда он понял, что перед ним действительно тот самый заклятый брат, что не убил его, а выбросил в междумирье, будто хлам.

Единственный в трех мирах, кого он не смог возненавидеть.

– Соскучился? В нашем мире стало некого проклинать?

– Я не проклинал тебя, Горт. Я молчал на совете, как рыба, которую вешают над коптильней.

– Тогда зачем пришел сюда петь мою песню? Зачем зовешь меня и не выпускаешь?

– Если ты выйдешь туда, снова начнешь мутить воду людям. Если выйдешь сюда, я должен буду привезти тебя на суд старейшин, и тебе он не понравится. Но я рад, что ты жив и все так же упрям. И не забыл, как слагают песни.

– Старейшины… у тебя никогда не было своего голоса, Гьетал. А хором петь удобно – никогда не узнаешь точно, кто фальшивит.

– Ты не разбудишь мою ярость, Горт, даже не пытайся. Я не повторяю одну ошибку дважды.

– А я попробую, – прошептал пленник междумирья, поймал влетевший с той стороны лист ясеня и прижал его к губам. От листа пахло живой, настоящей осенью.

Гьетал, заметив это, чуть улыбнулся и поднес руку к своему вороту. Следуя взглядом за движением, Горт присмотрелся и увидел, что на шее бывшего друга сейчас два Кристалла Души – вместилища магии ши, того, без чего ши перестает быть собой.

Один Гьетал носил на виду, в оплетке из тростниковых стеблей и ежевики – его собственный символ. Горт забирал его когда-то, взяв в плен бывшего друга и брата. А второй, скорее всего, обычно скрывался от любопытных глаз под рубашкой. Кристалл в оправе из листьев плюща и тоже ежевики. Кристалл, по которому шла трещина после столкновения с инквизиторским посохом. Кристалл Горта, который Гьетал забрал тогда после боя у ферна и сохранил.

Теперь Гьетал сжал в ладони мерцающий синеватым светом камень и в повисшей тишине сам начал песню Горта, повторяя последний куплет. Это было легко – когда-то они слишком много пели вместе. Горт чувствовал свою магию, близко, будто стоял у источника, томимый жаждой, и не мог напиться. Хотелось протянуть руку, сорвать свою душу с чужой шеи, как ключ от тюрьмы с пояса тюремщика, вернуть себе свое. Но завеса оставалась завесой.

Песня звучала. Так же и иначе.

Горт понял ответ. Словно ему отвечал даже не Гьетал, а сама суть магии ши, светившейся сейчас в двух Кристаллах.

Ни наказание, ни опала не вечны. Вечна надежда, вечны наши узы с близкими, вечна магия, даже если она не в наших руках. Любой риск лучше медленной гнили посреди болота.

Что ж, Моран Пендрагон, мы поиграем в твою игру. Но самый страшный зверь на болоте – не ты.

А когда я, Горт Проклятый, даже здесь смогу победить каменного великана – мы еще поговорим.

Дальнюю комнату хозяин таверны предоставил им за один золотой на весь вечер, удивленно покосившись на компанию из приличной по виду девушки и троих молодых мужчин. Эпона даже слегка краснела, пока Эдвард с ним договаривался, и не хотела знать, что принц ему наговорил. Служанки посматривали на нее и шептали друг другу «думаешь, справится?», и главное было не позволить себе понять, что они имеют в виду.

Дядюшка Том выполнил поручение, не изменившись в лице. На просьбу Эпоны не говорить родителям он пожал плечами и сообщил:

– А что говорить? Велено возить – вожу, велено приглядеть – приглядел. Да и все.

А потом оказалось, что никто из ее соратников по учебе не хочет идти наверх и одевать Эдварда. Они смущенно мялись и одинаково жалобно признались в том, что совсем не разбираются, как одевать женщин. Тиарнан успел ляпнуть, что обычно они сами потом одеваются, прежде чем получил подзатыльник от друга. Зато Эдварду было весело – он всегда находился в радостном возбуждении, когда предстояло какое-нибудь сумасбродство. Эпона завидовала его образу мыслей, слишком буйных, чтобы там выжила хотя бы тень сомнения.

– Это логично. Если туда поднимутся юноша с дамой, то и обратно должны спуститься юноша с дамой. Чтобы не вызвать лишнего подозрения, – уверенно предложил принц, – вдруг у злодея есть сообщники и они ему о нас доложат? Так что я иду с Эпоной.

– Если у него тут сидят сообщники, они ему о нас уже два часа докладывают непрерывно, потому что мы орем, – насмешливо сказал Тиарнан. – Но такие обычно в стаи не сбиваются.

Эпона вздохнула. Все правила приличия говорили о том, что переодеваться в одной комнате с тем, кто не является ее мужем, – страшное дело, и мама упала бы в обморок. Но если она хочет быть инквизитором, придется привыкать. А маме знать не надо, вот и обмороков не будет.

– Хорошо. Мы пойдем наверх вдвоем. Но ты не будешь смотреть. И я иду туда не как девушка, а как инквизитор.

– Если ты переживаешь, что твой жених усомнится в твоей… э-э-э… – протянул Конайре, которому вдруг стало стыдно, что они так подставляют даму. Но Эпона залпом допила сидр и указала на Эдварда кружкой.

– Да вот мой жених. Разве он вообще способен сомневаться, как вам кажется?!

Конайре и Тиарнан радостно закивали, поняв. Хорошо, что они не принадлежали к столичной знати, потому не знали, с кем помолвлена леди Эпона, и для них принц пока был просто славным парнем Эдвардом, пришедшим им помочь. Эпона невольно позавидовала жениху: он умел нравиться и становиться своим сразу.

– Если кто-то усомнится в добродетельности моей невесты, я его… – радостно продолжил тему Эдвард.

– Задушишь чулком до смерти, – сказала Эпона, поднимаясь из-за стола. – Давайте уже закончим то, что решили. Девушки не должны пострадать из-за того, что мы слишком долго тебя одевали.

В комнате было душно. Холодным вечером там так натопили печь, будто собирались хорошенько прокоптить каждого гостя. Эдвард воодушевленно разделся до рубашки и теперь смотрел на Эпону так, что ее бросило в жар. Наверное, это было предвкушение приключения, как иначе объяснить его восхищенный и радостный взгляд?

Она до этого никогда не видела младшего принца в одной рубашке. Сквозь тонкий шелк просвечивала кожа, и эта полупрозрачность казалась еще более непристойной, чем обнаженные плечи и грудь.

– Я весь в вашем распоряжении, госпожа инквизитор!

– И ты туда же! – фыркнула Эпона, освобождаясь от наваждения и желания провести пальцами по тонкой белой ткани и почувствовать тепло под ней. – Подними руки.

Она подхватила с кровати корсаж и, растянув шнуровку, надела его на Эдварда. Выглядел он сейчас неимоверно смешно и беззащитно. А еще по-прежнему улыбался, как будто они шутки шутили, а не ловили опасного преступника. Пришлось повозиться и уложить рубашку в складки, подтянув шнуром, чтобы сделать вид, что у этой высокой широкоплечей дамы есть кое-какая грудь. К счастью, на набережной в этот час полутьма, и в свете чадящих редких фонарей никто не будет вглядываться пристально.

Склонившись над шнуровкой, Эпона чувствовала на шее теплое дыхание принца, и от этого почему-то было очень щекотно, словно до самой души. Странное, смешное и нежное чувство мешало думать, немного дрожали руки. Эпона тянула за шнур, Эдвард пытался смеяться, но выходили какие-то постанывающие хрипы.

– Ты уверена, что все правильно делаешь? Я уже похож на колбасу с этими веревками? Эй-эй… я этим местом дышал… раньше.

Когда она закончила с корсажем, то поняла, что рубашка, которая раньше была до колен, сейчас едва доходила принцу до середины бедра. Вся длина ушла на складки фальшивого бюста. Хорошо, что Эдвард стоял ровно и вниз можно было просто не смотреть. Щеки и уши налились жаром. Неужели его вообще невозможно смутить?

– Я могу опустить руки?

– Зачем ты снял штаны? Я даже не заметила когда!

– Если уж изображать, так со всей реальностью! А то так сложно поймать… настроение!

– Просто решил меня засмущать до смерти, – ворчала про себя и немного вслух Эпона, поспешно подхватывая остальную часть платья. Вскоре возмутительно обнаженные ноги принца скрылись за волнами полинявшей по низу подола, но все еще крепкой юбки, а потом под еще одной, куда плотнее.

– Ну вот, теперь я похож на пудинг!

– Не вертись. Надо их завязать, а то упадут. И ты вместе с ними.

– В твоем голосе чувствуется опыт.

– Ты просто не пробовал бегать в юбке по лесу.

– Смотреть на платья приятнее, чем их носить, – отозвался принц, сжимая то место, где у фальшивой девицы была «грудь», – да сюда, как в сапог, можно половину библиотеки засунуть!

– Не трогай, потом так же аккуратно, как я, не сложишь, и будет грудь набекрень. Подними руки, нам осталось верхнее платье. И еще прическа. И румяна.

Чем больше Эдвард скрывался за слоями ткани, тем спокойнее билось сердце. Сейчас он выглядел скорее забавно. Оставалось приколоть к непослушным кудрям еще более кучерявые накладные пряди с лентами, намазать ярко щеки, и «девица» была готова. Посмотрев критически на это великолепие, Эпона взяла проеденную молью шаль и накинула на слишком выдающиеся по сравнению с талией плечи.

Девушка вышла внушительная, но яркая. Почему Эдвард в любом самом дурацком виде сохранял такое… очаровательное спокойствие? Его глаза блестели от смеха, щеки сами раскраснелись – может, и румяна были не нужны? Наверное, выйди он голым на площадь, продолжал бы речь как ни в чем не бывало до тех пор, пока слушатели не забыли бы о его наготе!

Эпона покосилась на сложенную одежду принца и вздохнула. Было сложно представить большее грехопадение, чем то, что происходило сейчас. Штаны уже не станут для нее чем-то из ряда вон выходящим, а сопровождать «подсадную девицу» на набережную в неброском, но все же вполне женском платье было очень дурной идеей. Разбираться с каждым пьяным моряком, который решит пообщаться, они себе позволить не могли. Да и быстрому бегу юбки не способствуют.

– Отвернись, я еще не замужем, – произнесла она как можно холоднее, но все равно запнулась где-то в середине.

– То есть помогать тебе не надо? – разочарованно протянул Эдвард.

– Еще немного, и я подумаю, что ты согласился нам помогать только затем, чтобы меня раздеть!

– Ты обидишься, если я скажу «да» или если я скажу «нет»?

– Я обижусь, если ты не закроешь глаза и не распустишь молча шнуровку!

Эпона чувствовала, как пальцы принца борются с узелками, а потом касаются ее рубашки, растягивая плотные края лифа, как раскрывают скорлупу ореха. И от каждого прикосновения перехватывает дыхание. Она вдруг попыталась представить, как это будет после свадьбы. Он так же подойдет совсем близко, распустит тугой шнур и, оставив ее в одной рубашке, будет внимательно рассматривать? Или сразу обнимет, чтобы не замерзла? Или… это же Эдвард, скажет какую-нибудь глупость, и они будут стоять в рубашках и громко смеяться.

Из дальней подворотни донесся сначала свист, каким общаются воры и бродяги, потом вопль «Наших бьют!». По набережной неслась смутно знакомая тонкая фигурка в развевающейся накидке. Казалось, что человек летит над дорогой. Ответный свист – и из темноты выступило человек пять тех самых оборванцев, которых они так осторожно миновали недавно, а еще столько же появились словно из воды – видимо, ждали под разбитой лестницей, что вела к лодкам. Эпону захлестнул крепкий бродяжий дух из чеснока, вина, грязи и ярости, которую обязательно надо выплеснуть.

– Эй, мужик! Сдается нам, девочка не хочет с тобой идти! – рявкнул тот, что казался старшим среди бродяг, остальные согласно захмыкали.

Вопившая на бегу фигурка приблизилась настолько, что по голосу и дыбом стоящему вихру Эпона узнала Чибиса Маккуина. Что за нищее воинство присоединилось, оставалось только догадываться. Но их было много, они не боялись и кинулись со всех сторон, Эдвард отчаянно упирался, а маг сильно выдохся и потратил все силы своего артефакта. Его окружили злым драчливым кольцом, но не трогали, Эдварда просто вырвали из его рук, оттолкнули за спины. Эпона смогла сесть, встряхивая головой и потеряв берет. Чего они ждут? Надо скрутить преступника, и…

– Всем стоять! Королевская инквизиция!

Раскатистый бас магистра Шихана разнесся над темной водой, и, казалось, даже течение Шеллин замерло на миг, подчинившись ему. Подхватив посох, как дубинку, наставник вроде как не торопился, но его размеренный шаг выдавал отличную боевую форму.

Поединок с окруженным магом, который уже не мог прикрыться Эдвардом, был коротким и совсем не магическим. Если магистр Эремон любил приемы, пришедшие из страны Мин, то Шихан управлялся посохом как разбойничьей дубинкой быстро, просто и уверенно. Правильный удар по плечу вывел руку мага из строя мгновенно, следующий разбил его артефакт. Когда Эпона смогла подойти, то все уже кончилось. Кажется, магия не понадобилась вообще.

Эдвард стоял в порванном платье и пытался выровнять дыхание, Эпона встала рядом с ним и поняла, что принцу по-прежнему захватывающе весело. Шон Шихан держал незнакомца, заломив ему руки за спину. С нескрываемым уважением смотрели на него городские оборванцы – Чибис уверенно пристроился между ними.

– Ну что, госпожа инквизитор, за идею хвалю – наверняка ваша, – магистр Шихан нашел Эпону взглядом. – Но до конца, смотрю, не продумали. Выманили, а дальше-то что? Мы разбойника ловили, а когда поймали, он нас бить начал?

– Я не разбойник, – прошипел пленник и бессмысленно дернулся – из железной хватки Шона Шихана не вырвался бы и бык.

– О том, кто ты, мы сейчас вдумчиво поговорим. А пока, Маккуин, раздай своим приятелям, что положено. Чтоб они и в другой раз закону помогали, а не наоборот.

Чибис отошел в сторону, развязывая кошель с деньгами. Оборванцы устремились за ним. Эпона отметила, что все они примерно того же возраста, что сам Маккуин – плюс-минус пара лет. Просто он самый мелкий ростом и сложением и чистенький из них. Семейного сходства нет, а вот дружеского – сколько угодно.

Подошли Конайре и Тиарнан. Один снова хромал на недавно залеченную ногу, второй вытирал кровь с разбитой губы. В свете фонаря лицо пойманного мага выглядело еще безумнее. По бледному лицу плясали тени, глаза казались черными.

– Вы не заставите меня рассказать, кто я и что я готовил! Это магия не для профанов с дубьем вроде вас! – пленник скалился так, что, будь над головой луна поярче, Эпона бы подумала, что он сейчас вскинет голову и завоет. Ей было все еще тревожно. Ведь девушек не нашли. И немного стыдно – она ведь и вправду вообще не продумала, что делать, когда они поймают преступника. Они его, а не он Эдварда!

– Ты расскажешь, где моя сестра, или я тебе сам знаешь что оторву! – бросился было к магу Конайре, но Шихан рявкнул на него: «Стоять!» Тирни оттащил друга. На его лице светилось внезапное прозрение, что за свою авантюру теперь они могут получить что угодно – от похвалы до исключения.

Эпона тем временем помогала Эдварду натянуть обратно сползающие детали верхнего платья. Пользуясь полутьмой, он обнял ее одной рукой, прижимая ближе. Сквозь ткань чувствовалось, как отчаянно бьется его сердце, все еще напоминая о неудачной драке.

– Трудно быть девушкой, – улыбнулся он, – особенно не такой храброй, как ты.

– Это глупость, а не храбрость. Наша общая. Мы ничего не продумали, и ты мог погибнуть.

– Мало ли кто что мог. Главное – что сделал или не сделал. Я жив. Ты тоже. Мы его нашли. А магистр Шихан сейчас вытрясет из него душу, и мы найдем девушек.

– Если он узнает, кто ты, то вытрясет душу из меня.

– Ну почему же? Его Высочество так настаивал на участии, что я просто не могла ему отказать… – Эдвард тихонько пропел это, картинно потупив взгляд, а потом снова рассмеялся. – Он меня знает. Так что уже все понял. Идем, послушаем. Надо еще понять, где пленницы, у которых нет своего инквизитора.

К тому времени магистр Шихан уже хорошенько взялся за пойманного. Только бить его посохом дальше, подтверждая страшные слухи об инквизиторах, не торопился, а просто встряхнул его за шиворот, как нашкодившего пса.

– Пытать тебя еще, посох об тебя пачкать… делать, думаешь, нечего? Глупости твои мне неинтересны, все вы одно и то же говорите. Ты трех учеников потрепал, со мной дрался, зная, кто я. На девицу набросился. Уже на повешение хватит.

Маг нахмурился и обиженно вздохнул:

– Понабрали в инквизицию быдла! Магия вас не волнует, только бы монет отсыпали за поимку! Дикари…

Шихан снова встряхнул его так, что голова мотнулась, чтобы прервать. За ним внимательно и молча наблюдали все ученики, включая вернувшегося Чибиса.

– Так и есть! На деньги хоть пива можно купить после тяжелого дня. А слова твои чего стоят? Ладно бы что интересное – одно и то же твердите. Либо «я не хотел, на меня нашло, это все Самайн, полнолуние, новолуние и ветер с юга», либо «хотел – вот и сделал». О чем говорить?

– Много вы понимаете в людях! У меня действительно был план. Я не какой-нибудь косноязычный болван, идущий за своими минутными желаниями.

Прозвучало гордо. Шихан усмехнулся:

– Я, положим, в людях не понимаю – у меня работа их ловить, а уж понимают другие. Но хоть бы девчонке, – он кивнул на Эдварда, – рассказал, что с ней делать собирался. Она вон вся дрожит, под впечатлением еще. И нашей девушке рассказал бы, которая с ней рядом стоит. Раз уж тебе, похоже, с женщинами общаться интереснее.

Пойманный маг рассмотрел Эпону – потеряв берет и шпильки, растрепанная, с полузаплетенными волосами до пояса, она уже совсем не напоминала юношу – и улыбнулся ей почти приязненно. Она выдержала его взгляд и чуть улыбнулась в ответ. Вышло криво.

– Женщины умеют слушать, в отличие от большинства мужчин, вот чем они хороши. Женщина суть вода и чаша, она несет и принимает. Мужчина суть огонь и жезл, он пылает и стоит крепко, но именно женщина помогает ему крепко встать…

Эпона постаралась не покраснеть, у нее получилось, а вот у Конайре не слишком – кажется, безумец навел его на однозначно неприличные мысли.

– А раз женщина несет, то именно она может принести силу и славу мужчине. Эту седьмую пташку я привел бы к тем шести, и вместе они составили бы великий семисвечник моего Самайна. Отдав последнее свое дыхание зажженному огню, они пылали бы между водой и луной под белым парусом. А я становился бы величайшим магом Далриат в эту ночь. Вместе с семью жертвами я вошел бы в историю – да, и они получили бы свою славу. Видите, что вы испортили?

Рассеянно кивая в такт словам, магистр Шихан уже достал ошейник из белого кварца, quarzum tenens, «удерживающий». Раньше его добывали на острове Безнадеги заключенные в лечебницу Бетлем безумные маги, все больше лишаясь рассудка – но в последнее время Бетлем изменился, и на добыче особого кварца работали за хорошие деньги крепкие мужчины без магического дара, для них он был безопасен.

Едва выточенный из камня круг сомкнулся, пленника можно было спокойно связать и знать, что он никуда не денется. Этот камень поглощал магию, и не только ее, но и яркие чувства вместе с ней. Он хорошо помогал останавливать буйных безумцев, но мешал допросу, делая пленника безразличным и сонным.

– Что стоите? – как на занятии по гимнастике, сказал магистр. – Видите вон то мелкое недоразумение с одной мачтой? Он смотрел на этот корабль, пока говорил, заметили? Значит, похищенные там и, видимо, живы. Но пусть первой вон девушка наша с вами войдет. А то кто знает, девицы уличные шибкие бывают. Могут вас и лампой по башке встретить или там доской какой оторванной.

– В смысле, я захожу? – обрадовался Эдвард.

– В смысле, Ваше Высочество, не вы, а наша госпожа инквизитор. Или вместе, если хотите.

– Кто Высочество? – хором спросили Чибис Маккуин, Конайре и Тирни. А отдельно Чибис изумленно добавил: – Это что, принцесса?

– Сам ты принцесса, – констатировал Эдвард. – Принц я. Принц Эдвард.

Наступила минуты поистине кладбищенской тишины, которую наконец прервал Тиарнан.

– Знаете что? В жизни больше не пойду в веселый квартал. Вот так девушка понравится… а это принц.

Конайре просто вдыхал и выдыхал. Потом потряс головой и вспомнил:

– Так. Я сейчас об этом вообще не буду думать. Нам лодка нужна, вот что.

– Если молодому господину угодна лодка, эта простолюдинка рада будет помочь ему, – прозвучал высокий нежный голосок. – Третий Дядюшка велел подойти к пристани и узнать, нет ли нужды в помощи. Если молодым господам также нужна помощь лекаря, дедушка этой простолюдинки весьма одарен и опытен в лекарском искусстве.

Все повернулись. Рядом с ними, бесшумно подошедшая в мягкой обуви, стояла миниатюрная девушка, одетая по моде страны Мин в распашную верхнюю одежду и широкие штаны. Огромная шляпа бросала тень на ее лицо – не рассмотришь. Увидев общее внимание, она сложила руки перед грудью и низко поклонилась – сначала Эдварду, потом магистру Шихану, потом поочередно остальным, даже молчаливому после кварца пленнику.

– А, девица Ван, снова здесь, – обрадовался магистр Шихан. – Передайте поклон вашей родне, мы их помним. Ученики, что стоите, рот открыв? Девушка предлагает отвезти вас на лодке. Вперед. А тут я разберусь. Маккуин, сними с моего пояса кошелек – отведете девиц в таверну и покормите. Перепишите имена и где их найти.

Девушка снова поклонилась и повернулась, указывая путь. В мягких тряпичных башмачках она шла быстро и бесшумно, словно босиком – как только не мерзла. Эдвард, почти уже бежавший рядом с Эпоной, несколько раз обернулся, вглядываясь в игру теней под фонарями.

– Ты что? – удивилась Эпона.

– Видишь человека в шляпе? Мне на мгновение показалось, что это мой старший брат.

Эпона обернулась, но никого не увидела. Если человек и был, то отступил в густую осеннюю темноту.

– Ты хочешь сказать, здесь неофициальная встреча всей королевской семьи? По-моему, тебе все же показалось.

– Кстати, а как к вам… к тебе… короче, как теперь обращаться? – обернулся к Эдварду спешивший впереди Конайре.

– Эдвард. Как и было. Считай, что я неправильный принц.

Лодка страны Мин, шире обычной, с приподнятыми носом и кормой, украшенная разрисованной драконьей головой, казалось, приветствовала гостей. Человек, сидевший в ней, крепкий и седой, поднялся и поклонился, сложив руки, в которых держал фонарь, – желавшие быть вежливыми юные инквизиторы и принц ответили разномастными поклонами, как умели.

– Третий Дядюшка, вот друзья наших друзей, – девушка говорила на далайни, языке Далриат, и Эпона поняла, что это ее вежливость, ведь могла бы перейти на родной.

– Они хотят спасти похищенных преступником, и для этого им нужно добраться до корабля, что не понравился вам вчера. Эта бестолковая осмелилась обещать помощь.

– И была права, – кивнул мужчина. – Ван Чжэндао приветствует гостей и просит их занять места в драконьей лодке. Наша джонка с радостью примет вас. Найдется угощение, теплые одеяла и должные лекарства для больных и раненых.

Парни даже приосанились – не каждый день их так вежливо встречали.

Эпона уже знала, что никто из ее сокурсников в университете не учился, а она-то удивлялась, почему среди них ни одного даже смутно знакомого лица. На экстраординарный курс инквизиции из Дин Эйрин рвались относительно немногие – после университета можно было легко найти намного более приятное и уважаемое место, чтобы применить свою магию. Алхимиком при каком-нибудь герцоге, при нем же предсказателем, оценщиком артефактов в порту, целителем в столице. Даже хозяином лавки зелий. Ночью спокойно спишь в мягкой постели, и никто не пытается тебя убить – плохо ли?

Поэтому в столице и еще двух крупных городах существовали «Школы Даймонда Неспящего», названные по имени основателя инквизиции. Туда принимали бесплатно в основном юношей, редко мальчишек и мужчин постарше, имеющих магические способности, крепких и выносливых, чаще всего простого происхождения, но случались и обнищавшие дворяне. Их учили всему, часто начиная с грамоты, давали им краткий практический курс магии и готовили к экстраординарному – за него они чаще всего платили сами, цену для них назначали посильную.

Редкие выпускники Дин Эйрин между ними всегда были наособицу. Это оказалось еще одной причиной пропасти между Эпоной и другими учениками. Но сейчас она не чувствовала этой пропасти вообще. В небольшой лодке они сидели, касаясь друг друга, Эпона коснулась руки Конайре, успокаивая, тот благодарно на нее посмотрел. Тиарнан сел на весла, уговорив барышню Ван доверить их ему, на вторую пару весел сел Ван Чжэндао. Под резким речным ветром Эдвард обнял Эпону за плечи, и это было так хорошо и правильно, словно они не впутались вместе в опасное приключение, а катались на площадной карусели или сидели с друзьями в «Лососе», болтали и пили сидр, как раньше.

Темный силуэт корабля приближался. Это был когг – пузатый одномачтовик, на каких веками ходили торговцы с юга, длиной всего чуть больше шестидесяти футов. Чибис Маккуин, как кошка, взлетел по борту вверх, цепляясь за незаметные выступы обшивки, и скинул с кормы хлипкого вида лесенку из веревок с круглыми деревянными перекладинами.

– Ты в бродячем цирке не выступал? – восхищенным шепотом спросила его Эпона, встав на нижнюю перекладину и осознавая, как качается лесенка, даже перехваченная Эдвардом за нижние веревки. Рядом с Чибисом она чувствовала себя ужасно огромной и неловкой.

– Нет, я дома обворовывал, – с солнечной улыбкой, ощутимой по голосу даже в темноте, ответил Маккуин. – Лезь давай. Вниз не смотри, только на меня, я руку дам через два шага. Эта штука крепче, чем кажется.

С помощью Чибиса Маккуина, укладывая в голове его преступное прошлое, Эпона перевалилась через борт с сомнительным изяществом упомянутого им однажды мешка сахарных голов. За ней, шепотом ругаясь, лезли остальные. Ван Чжэндао с племянницей отправились к своей джонке за еще одной лодкой, для спасенных.

Девушки обнаружились внизу, под палубой. Продрогшие, голодные, напуганные, но, главное, живые. Высоченная, как сама Эпона, нескладная Оливия кинулась брату на шею, еще по две девицы – на шею вошедшим первыми Эпоне и Эдварду, одна досталась Тиарнану. За шумом и восклицаниями Эпона не сразу услышала, что снаружи кричат:

– Выходите! Немедленно выходите!

– Гарью пахнет, – одновременно принюхался Чибис Маккуин. – Наружу все!

Верхняя палуба горела с одной стороны, огонь лизал парус, отблески бежали по воде тревожными алыми полосами. Одна драконья лодка уже подходила, это Ван Чжэндао кричал с нее, предупреждая их, его племянница бешено гребла вровень с ним. Подальше виднелись еще две лодки. Огонь трещал за спиной.

– Прыгайте все в воду и плывите к лодкам! – крикнул Эдвард, поспешно возившийся со своей юбкой, превращая ее в укороченные шаровары. – Подберут! Конайре! Давай, на тебе Оливия и девчонка рядом с ней!

Конайре, словно ожидавший команды, схватил одной рукой сестру, второй пухленькую белокурую девушку, и вместе с ними спрыгнул с борта – кажется, они и осознать не успели. Вот уже вынырнули все трое, и белокурую первой втащили в лодку. Увидев это, еще три девушки, зажмурившись и завизжав, друг за другом прыгнули сами.

Так безумно начавшийся ноябрь выдался холодным. По ночам часто шел снег, в утреннюю промозглую темень все тяжелее было выходить. Под ногами хрустела прихваченная инеем сухая трава. Страшно мерзли руки.

К расследованию смерти Алисы Хей учеников не подпустили, как они ни просили. Беатрис плакала по Алисе как по лучшей подруге, Эпона ее жалела, но даже жалеть сил толком не хватало. Наступило то самое темное время года – от Самайна до Йоля – когда жизнь словно в черном густом тумане. Трудно проснуться. Трудно шевелиться. Трудно говорить. Хочется спать, спать, спать. Пробуждением от этого состояния для столичной знати Далриат всегда был большой йольский бал, так что после учебы Эпоне приходилось мерить платья и вежливо обсуждать с матерью прическу. Зато на учебе разговоры были интереснее и приятнее. Первоначальный лед между ней и соучениками растаял совсем.

Эдвард вернулся в Дин Эйрин. Он со смехом вспоминал и пересказывал свои приключения в Самайн, учился, ходил вечером в «Королевский лосось» с кучей приятелей – и понимал, что все больше скучает по невесте. Теперь она не забывала отвечать на письма, будто та ночь на набережной, а потом на гостеприимном корабле торговцев империи Мин стала в их жизни важной чертой, за которой симпатия превратилась в близость. Общее дело, общий страх, общая боль, общая радость.

Эпона поднималась вверх. Вверх, в гору, вершина которой тонула в тяжелом мутном тумане, такой же туман следовал за Эпоной – промедлишь и утонешь в нем. Из-под ног осыпались камни, и она съезжала вниз, почти в туманные, зовущие, густые щупальца. Надо было идти. Надо было все время идти.

Острый, звонкий, ехидный голосок повторял то в одно ухо, то в другое: «Семь пар железных башмаков сносишь! Семь пар, семь пар, семь пар! Семь железных посохов изломаешь! Семь посохов, семь посохов, семь посохов! А его не найдешь! Не найдешь, не найдешь, не найдешь!» Голосок напоминал Энию.

На очередном «не найдешь» Эпона сорвалась с камня, скатилась вниз, прямо в туман. Уцепиться было не за что. Камень и песок, бесконечно ползущий к подножию.

Она оказалась в тумане с головой, как в реке. Кто-то упорно и почти со слезами звал ее по имени. Но из туманной реки никак не получалось ответить. В ней было почти хорошо. Просто плыть по течению бесконечно вниз. Ничего не решать. Ни о чем не думать. Превращаться в туман.

– Она так и не приходила в себя, целитель Роу. Я все время с ней, днем и ночью.

– Госпожа, вам нужно спать. В вашем положении изнурять себя опасно. Герцогиня Горманстон может сменить вас, не говоря уж о любой служанке поопытнее.

– Нет-нет, целитель Роу. Эпона мне как сестра. Я буду с ней. Я хорошо себя чувствую.

Эдвард открыл глаза. Над головой нависал льняной полог. Он выбрался из вороха меховых покрывал и тут же скатился на деревянный пол, устланный увядшими луговыми травами. Чабер, мята, лаванда, пижма, базилик, ромашка… это только то, что отчетливо чувствовалось и приминалось под ногами. Из открытого окна тянуло сырым ветром. Узкий проем в камне с распахнутыми ставнями. Скорее бойница. Он явно был в замке, только странном. Без ковров на полу, с пустыми каменными стенами, крашенными белой краской. Вместо масляной лампы комнату освещал тяжелый канделябр-пятисвечник.

Младший принц выглянул в окно и отпрянул. Впереди виднелось пожухлое поле, кусок крепостной стены, коренастые, как будто прижавшиеся к земле каменные дома – словно бы амбары или казармы. А за стеной зияла мглистая пустота, которая то подкрадывалась к камням, то немного отступала, как морская вода от берега, а после набегала снова. Эдвард был в замке посреди нигде. Как во сне, только наяву.

Он справился с первым приступом страха и огляделся снова, теперь уже в комнате. Массивная кровать под льняным пологом, сундук с замком в виде драконьей головы. Впереди низкая дверь. Принц бросился туда, надеясь найти свободу или хотя бы того, кто объяснит, какого фомора он тут делает.

И, выскочив в парадный зал, тут же понял – какого. Но было уже поздно. Его тоже заметили.

На помосте возвышалось деревянное кресло с пурпурным балдахином. В нем сидела ожившая статуя из сада Летнего дворца принцессы. Моран Пендрагон. В доспехе и том самом рогатом шлеме. В глазах его вспыхивали красноватые огоньки – или же это были отсветы факелов, чадивших на весь зал. Только вот Эдвард совсем не чувствовал запаха дыма.

– Потомок медведя-Арктуса, а бежишь, как кролик, – усмехнулся король, которым пугали теперь ребятню. Надо признать, что в десятке шагов от него все обычные острословия Эдварда замирали в горле. Выглядел Моран внушительно. Было видно, что щеки его и правда покрывает каменная чешуя, и когда она двигается, от его улыбки кровь стынет в жилах. Бояться не стыдно, так всегда считал Эдвард. Глупо делать вид, что тебе все нипочем, когда почти пропал. Слишком много откровений не спешили укладываться в голове. Все еще оставалась надежда, что там, возле дворца, его просто ударили по голове лопатой, и он без сознания смотрит дурной йольский сон.

– Язык проглотил? Впечатлен моим величием или просто дурак? Жаль, если трус и дурак.

Голос Морана разлетелся эхом по залу среди грубо крашенных каменных стен. За спиной у хозяина замка их скрывали широкие полосы дерева, на них виднелись нарисованные красным очертания камней, и в каждом красовалось изображение дракона. Закрашивать камни краской, чтобы покрыть ее деревом и нарисовать на ней камень? Занятие для безумца. Но в былые времена, Эдвард знал, так было принято. Больше переделок – и дом теснее связан с хозяином.

«Если совсем испугаюсь, можно будет считать драконов», – вздохнул про себя Эдвард. Он знал, что простые действия – считать, перекладывать, мерно идти – не дают воображению сделать из неприятности катастрофу. В конце концов, если Моран Пендрагон с ним разговаривает, значит, сразу не убьет. Осталось выведать его план.

– Впечатлен… сэр Моран?

– О, тебя учили вежливости, и ты умеешь говорить. Хорошо. Значит, будет не так скучно.

Ноги младшего принца по щиколотку утопали в сухой траве. Посреди зала он чувствовал себя маленьким. Это место, такое просторное, почему-то давило со всех сторон. Каждую мысль, каждое чувство приходилось доставать, будто из-под толщи воды. Только паника и отчаяние давались на удивление легко.

Эдвард не любил панику и отчаяние.

– А я здесь, потому что вы заскучали, сэр Моран? – вежливо склонил он голову. – Я плохо пою и не играю на лютне.

– Заскучал! – От громогласного хохота затряслись стены и погасла половина факелов. – Знаешь ли ты, сколько я здесь? Сколько раз я мог вернуться, но вы убивали моих слуг? Сколько раз я поднимался на скалу и снова летел с нее в пропасть? Но ты поднимешь меня своими слабыми руками изнеженного человека. И больше никто не посмеет спорить с моей властью!

– При всем уважении, сэр Моран, мне вас не поднять, даже если бы вы соизволили снять кольчугу.

– Твоя остроязыкая душонка к весне растает, как делает это снег в мире людей. Ты будешь моим гостем до Имболка, Эдвард, сын Альберта, и к Имболку станешь пустой оболочкой. А потом я надену твой облик, как доспех, и выйду в ворота, которые вновь откроются, а за мной – моя армия. Я успею узнать, какой ты, чтобы привыкшие к тебе не поняли, что ты стал платьем короля.

– Вы не сможете быть мной! – Эдвард осознал, что кричит так же звонко, как до того Моран. И его голос эхом отдается от каменных стен.

– Любой дурак сможет быть тобой. Надо лишь вовремя улыбнуться и сделать что-то нелепое.

У Эдварда горели щеки от бессильной ярости. Он хотел призвать магию, но не чувствовал здесь ее течения. Вспомнился медвежонок, который так и остался где-то в дворцовом саду, когда смоченная чудовищно сладкими духами тряпка легла на лицо. Он один, запертый в замке с безумным магом… тенью безумного мага. Если это не повод для паники, тогда что?

На младшего принца накатила волна острой жалости к себе. От осознания, что он здесь, а все празднуют, не думая, куда он пропал. Что его легко забудут. Что Эпоне будет без него легче посвятить себя инквизиции. Он не сразу понял, что мысли эти проникают извне. Ими отравлен затхлый воздух зала. В тяжелом духе гниющих, некогда ароматных трав и теперь уже отчетливого дыма факелов, застывшей многовековой грязи носился упадок. И Эдвард пропитывался этим тленом, как вишневый торт вином.

– Я лучше в болоте утоплюсь, чем позволю это! – Эдвард стиснул кулаки, больно впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла. Выводила из оцепенения.

– Сначала найди болото, – усмехнулся Моран, – ты человек, а люди не могут создавать здесь. Только видеть отражения. Бегай. Кричи. Дерись. Бейся в стены. Ты хорошо развлечешь меня, прежде чем я с тобой покончу.

– Спорю на твои рога, что не покончишь!

– На что? Если у тебя даже души уже почти нет? Я посмотрю, как ты будешь вянуть. Вялое становится гибким. Потом гнилым.

«Ты совсем уже завял тогда, ведро с камнями», – подумал Эдвард, с большим трудом заставив себя не сказать этого вслух. Развлекать сэра Морана Пендрагона он не собирался.

– Значит, я пленник?

– Ты? Хорошо думаешь о себе! Ты всего лишь плащ, который надо очистить от блох.

Моран поднялся с кресла и взмахнул рукой. Подчиняясь его движению, ставни на узких окнах резко захлопнулись, а факелы потухли.

Эдвард погрузился в полную темноту.

В междумирье время не течет. Оно заболачивается, кружится около тех, кто смог стать корягой в этом потоке. Их мысли, желания, сожаления, память создают места, почти не отличимые от настоящего мира.

В домике, увитом плющом, Горт Проклятый наблюдал, как разгорается перед ним на деревянном столе маленькая зеленая искорка. Болотный огонек только что был похожим на песчинку, но вот он уже размером с кулак. В середине его – крохотная воронка. Вихрь, что приводит его в движение. Искра магии ши. Тени былого могущества Горта из рода Ежевики.

Он не знал, кого выберет Моран, чтобы на этот раз обмануть судьбу и попробовать выйти из междумирья. Но он знал, что это должен быть сильный духом человек, маг, который попробует от него сбежать. И тогда новая надежда Рогатого короля окажется здесь.

В какой-то мере самому Горту повезло, что он не смог бы вернуться в мир людей без Кристалла – Кристалл тянул его в другую сторону, в мир ши. Иначе Моран обязательно попытался бы завладеть его обликом. И отбиться было бы непросто.

Созданные ранее огоньки уже теснились в круглобокой корзинке, посверкивая сквозь ее прутья, будто призрачные осенние яблоки, и Горт вдруг остро вспомнил их пряный сильный запах, кислый сок. Наращивая очередную маленькую сферу, он невольно задумался, что даже ради того, чтобы прижать Гьетала к дереву, связать плющом и забрать свой Кристалл Души, он бы не согласился взять чужое тело.

Горт слишком любил себя. Это уже не было бы его ударом и его победой. Как и все ши, он ценил истинную красоту души, тела, поступка, слова и таланта, но в глубине сердца был уверен, что мало кто ею действительно обладает. И Горт из семьи Ежевики – один из немногих, кому повезло.

Прожить жалкий остаток жизни, лишившись своего совершенства, – это та же тюрьма, только в границах плоти.

Принцесса Маргарет смотрела, как огонек белой йольской свечи дрожит, отражается в стекле, двоится. Похожий на башню подсвечник с охранными рунами казался громоздким для тонкой палочки из воска. За окном над королевским садом опустилась беспросветная зимняя темнота.

Беатрис все делала тщательно и правильно, но чувствовала себя неуютно. Нет, не она была виновата в том, что Эпона бросилась скакать на лошади в шелковом платье посреди зимы. Но чувство причастности к болезни золовки грызло ее, едва доводилось отвлечься и вздремнуть. Хорошо хоть отвлекаться получалось нечасто.

Похищение принца взбаламутило всю столицу. Жизнь никак не могла снова войти в привычную колею нигде, тем более в доме Горманстонов. Герцог тревожился чем дальше, тем больше, а любое сильное чувство привычно порождало в нем ярость. Он вызывал лучших целителей, обещал им заплатить золотом столько, сколько весит дочь, если вылечат, и отрубить им руки, а потом голову, если угробят. Целители не рвались к столь щедрой награде.

Как-то вечером Беатрис отошла от Эпоны сделать настой клюквы на меду, а вернувшись, увидела, как герцог стоит у постели дочери и молча слушает ее дыхание. Тяжело тому, кто не умеет выражать любовь. Она киснет внутри, как забродившее пиво.

С тех пор как в доме Горманстонов появилась Эшлин, всем будто стало полегче. Ее спокойная уверенность передавалась каждому, с кем она говорила. Жар у Эпоны начал спадать, она еще не приходила в себя, но, кажется, ее перестали мучить кошмары. Порой у нее вздрагивали ресницы, и она сама приоткрывала рот, когда Беатрис кормила ее или поила. Болезнь продолжалась уже неделю. Или еще неделю. С чем сравнить.

Герцог принял названую сестру дочери как-то спокойно и легко, говорил с ней свысока, но тепло. И даже герцогиня перестала страдать головными болями и вышла из своей комнаты. Фарлей, наоборот, лишний раз старался никому не попадаться на глаза. Возможно, после того, как герцог услышал его громкие и не слишком огорченные сомнения в том, что Эпона выживет, и молча ответил оплеухой во всю свою силу.

Вечером Эшлин пела. Под ее сильный мягкий голос даже Беатрис отвлекалась от забот и засыпала прямо в кресле так, будто оно превращалось в удобную перину. Сны ей снились хорошие и теплые.

Сегодня Эшлин отпустила Беатрис встретиться с подругами у графини Мур, пообещав, что с Эпоной все будет хорошо. Приглашения пришло уже два, отвечать отказом было совсем неловко.

Ехали к дому графини молча. Старый Том неспешно погонял лошадку, дорогу сковало изморозью, а на голых ветвях деревьев кое-где чернели вороны. Белое и черное навевало тоску. Беатрис не любила зиму, куталась в плащ, прятала руки в муфту и мечтала скорее попробовать горячего пунша и знаменитых сладостей дома Мур, чтобы хоть как-то отогреться.

Но сестры, потерявшие Алису, сидели нахохлившись, как те же вороны. Былое сладкое тепло из посиделок исчезло. Даже сестренки Мэйвинтер сегодня не болтали и вообще напоминали старую деву Джину Мур, племянницу покойного графа. Посреди стола вместо привычного алтаря из фруктов стояли черные свечи, между ними лежали засушенные розы и жемчужные бусы, какие любила Алиса.

Графиня Мур поприветствовала Беатрис ласково. Она была единственной, кто сохранил привычную улыбку.

– Сегодня нас почтит визитом первая фрейлина принцессы, наша прекрасная Эния, – сказала она, – а до того мне бы хотелось, чтобы мы в память об Алисе, жизнь которой так рано оборвалась, зажгли свечи и сказали о ней добрые слова.

Джина Мур, затянутая в очередное серое платье с такими же серыми, как ее лицо, кружевами, вдруг выронила из рук вышивку и всхлипнула. Графиня наградила ее неожиданно суровым взглядом, и на лице Джины промелькнули по очереди испуг и гнев. Но надо было придумать, что же сказать сейчас.

На собраниях с самого их начала Беатрис пыталась привыкнуть делиться мыслями, но каждый раз замирала. Кому интересны ее мысли? Они же простые, грустные и мимолетные, как осенние падающие листья, прихваченные морозцем дочерна.

Что она скажет? Как ее страшит непонятная смерть Алисы? Да это даже не будет честно, потому что два страха не вмещаются в одну голову и думает сейчас Беатрис совсем о другом человеке. Боится, что вернется сегодня и увидит в дверях комнаты Эпоны ту темную фигуру с косой, что рисуют в старинных дорогих книгах. Пусть ей кто-то говорил, что этот образ лишь аллегория, но если все так рисуют, значит, где-то видели?

За этими неловкими мыслями Беатрис едва не пропустила свою очередь, и Салли дернула ее за руку. Беатрис поняла, что все смотрят на нее, поднялась, едва не уронив столик и сжав руки, коротко сказала:

– Алиса… мне так жаль, что ей не удастся увидеть возвращение Повелителя из заточения. Вот.

Она покраснела и села.

Дольше всех, как и ожидалось, вещала графиня Мур. Послушав ее, можно было подумать, что на Алисе держался весь город, все королевство, весь мир, и сейчас удивительно, как само небо не упало на землю. Под ее речь совершенно позорно хотелось дремать, мерно кивая. Беатрис едва действительно так не сделала, но тут слуга объявил, что прибыла Эния Магуайр.

Если честно, Беатрис никогда не нравилась эта броско красивая девушка с ледяным взглядом и улыбкой ядовитой, как цветы волчеягодника. Она даже думала, что завидует ей, и потихоньку ругала себя за эту зависть. Но именно она теперь становилась старшей сестрой среди ждущих Повелителя из темницы междумирья.

– Я вижу, что здесь сегодня слишком темно и мрачно. Если вы пали духом, едва вас коснулась тень, то как вы станете опорой достойных мужчин? Кого вы сможете вдохновить такими кислыми лицами и опущенными плечами? – с порога взвилась она.

Графиня благостно смотрела перед собой, одобряя эту встряску. Джина Мур вжала голову в плечи, будто ругали только ее. Девочки Мэйвинтер переглядывались, беззвучно советуясь. Беатрис вдруг ощутила жаркую волну негодования. Почему эта прилетевшая из дворца райская птичка указывает им, как правильно чувствовать? Если ей не дадено сердца, чтобы переживать утрату вроде как близкой подруги, не все ж такие?!

Но привлекать внимание хотелось меньше всего. Беатрис попробовала улыбнуться, лицо вспомнило привычную заискивающую улыбку легко. То, что мы повторяем каждый день, въедается в память тела. Она расправила плечи и подняла голову. То же старались делать остальные. Девочки улыбались весело, графиня – самодовольно, Джина – криво.

– Вот так лучше, сестры, – кивнула Эния, потеснив графиню Мур во главе стола. – Великое действо уже началось, и сам зимний ветер несет нам перемены. Чувствуете?

В прогретой комнате с закрытыми наглухо окнами никакого зимнего ветра не чувствовалось, но все закивали.

– И сегодняшний обряд проведу я, чтобы мы показали Повелителю, как близка его свобода, как сильны наши чаяния открыть ему двери темницы. Грядущая весна станет вечной весной для каждой женщины, которая обретет свою истинную силу. Зажжем благовония и возьмемся за руки, младшие сестры. Повелителю нужны наше тепло и любовь.

Тяжелый аромат, похожий на винную сладость подгнившей садовой падалицы, над которой летом кружатся осы, окутывал и кружил голову. Беатрис не знала, из чего Эния – только она сама, изредка с помощью Алисы, – делает эти курения, но ощущения от них были странными. Она будто становилась легкой как перышко и взмывала в воздух, кружилась, падала и вместе с теми, с кем держалась за руки, становилась частью вихря. Лицо горело, а мыслей не оставалось совсем, только яркие чувства, что захватывают все существо целиком. Вот звенящая натянутой струной радость в голове и теле, а вот круглая, полная невыплаканных слез, холодная, как покрытая инеем земля, печаль. Еще немного – и волной охватывает трепетное и острое чувство, будто мечта вот-вот сбудется, сладкая тревога, надежда. Она как щекотка для души, едва касается, заставляя душу хихикать и шевелить лапками, двигаться к тому, что вот-вот подарит счастье. В жизни Беатрис никогда не позволяла себе чувствовать так ярко.

Это благовоние действовало на Фарлея. Он становился почти влюбленным в жену – ненадолго, на часы. В одну из ночей, после того как Беатрис нанесла аромат на свою шею под волосами и запястья, они даже смогли зачать ребенка. Но когда действие благовония кончалось, становилось еще хуже.

Сейчас Беатрис повторяла нараспев за Энией привычные слова о Повелителе, о его освобождении, но почему-то сегодня было никак не оторваться от земли полностью. Аромат отталкивал, от колебаний чувств тошнило, словно она долго плыла в лодке в шторм. Сквозь привычное гудение сестринских голосов она почему-то слышала еще один. Голос Эшлин Бирн. И он звал вернуться домой.

Когда церемония окончилась и Эния приказала отпустить руки друг друга, Беатрис чувствовала пустоту, а не обычное воодушевление. Немного кружилась голова, и очень хотелось домой. Черные свечи погасли, графиня раскрыла ставни, чтобы остатки благовоний вытянуло в морозный вечер. Какое-то время сестры молча жевали черствоватые плюшки, совсем не похожие на обычное обильное застолье у графини. Даже привычный разговор о том, что каждая сделала для уюта в доме, не клеился. Слова падали, как капли падают в лужу, – и наступала зябкая тишина. Беатрис думала, под каким бы предлогом уехать.

Эпона пришла на учебу уже через два дня. Она быстро уставала и порой все еще кашляла, но ее тянуло вернуться к обычной жизни и узнать подробности расследования не в пересказе, а из первых рук. До нее уже долетел слух, что по приказу магистра Эремона все ученики-инквизиторы часами записывают показания всех, вообще всех гостей бала и слуг дворца.

Приятели-соученики, обрадовавшиеся ей, подтвердили – так и есть. Расспрашивать и писать приходилось медленно, въедливо, подробно, стараясь не обращать внимание на высокомерие и возмущение знатных придворных, вынужденных отвечать на вопросы простых учеников инквизитора. Сличал эти показания сам магистр Эремон, ученики только помечали, что показалось им странным или где у собеседника дрожал голос и взгляд убегал куда-то вверх и вбок. Это означало вероятную ложь.

– Но ты ж понимаешь, врать могут много из-за чего, – рассказывал Конайре. – Может, напился и толком не помнит, и боится это сказать. Или какая леди уединилась не с мужем. Или еще что, к делу никак не касающееся.

– Даже Рори разрешили помогать, помнишь Рори? – басил Шон. – Он все просился назад, его ж отчислили. Ну вот позволили – чем нас больше, тем лучше.

– И ты расспрашиваешь и пишешь? – изумилась Эпона, вспомнив отношение Шона к письму.

– Я – нет, – смутился Шон. – Мне помогать как раз Рори и приставили. Пишет больно бойко.

– Хорошо, что ты выздоровела. Тоже сядешь расспрашивать, – радовался Чибис. – Ты внимательная.

Эпона только-только успела обрадоваться – причастность к общему делу сразу успокаивала – как вошедший стражник объявил:

– Госпожа инквизитор. Проследуйте за мной к магистрам. Прямо сейчас.

Она вздрогнула. Это почему-то звучало как задержание.

Потому что и было им?

Эдвард читал, что пленники в подземелье делали зарубки на стенах, чтобы считать дни. Он задумался, зачем оно надо, если тебе прямо сказали, что заключение пожизненное? В его случае пожизненное, но короткое – на Имболк из ферна выйдет совсем не он.

Принц упрямо замотал головой. Он этого не допустит, а времени не допустить меньше, чем хочется. И как оно идет – непонятно. Как только Эдвард замирал, на него накатывала тоска и вялость, желание вернуться в комнату, где он очнулся, лечь на гнилую перину и закрыть глаза. Видеть сны о том, что было. Не причинять себе бесполезную боль. Это оцепенение уносило время, и его любой ценой надо было стряхивать.

К счастью, он все же оказался не в подземелье, а в довольно большом, хоть и мрачном, замке с целым двором. Никто не запрещал пленнику выйти на улицу, и он вышел. Под ногами оказалась пожухлая осенняя травка, а воздух, как и внутри, был неподвижен. Ни ветерка. Ни скрипа. Ни звука. Эдвард только слышал, как стучит его собственное сердце, как шумит в ушах кровь. От тишины делалось жутко.

В обычном замке здесь проверяли бы снаряжение воины, варили обед стряпухи, носились дети с собаками и курами вперемешку, ржали кони. Здесь же была пустота, едва размеченная грубыми контурами построек. Двор нельзя было разглядеть до конца – наползал серый низкий туман. Как будто кто-то начал рисовать замок и не закончил, небрежно растушевав края рисунка.

Эдвард медленно пошел мимо каменной стены, касаясь ее рукой, к приземистому амбару. Тот был сложен из белых валунов, кое-где выщербленных. Из трещин между ними высовывались сухие метелки травы. Неуютно, но хотя бы относительно светло.

На земле валялось несколько острых каменных осколков. Эдвард поднял один из них. Чем больше его пыталось поглотить ощущение безнадеги, тем больше ему хотелось сделать в этой тюрьме под открытым небом что-то неподобающее. Недостойное его высочества, страдающего всей душой принца, который обречен умереть странной дурацкой смертью в компании кучи мертвых камней и одного живого, самого из всех противного.

Он провел осколком по стене. За камнем остался темно-желтый след. Спустя две минуты на амбаре был изображен Моран Пендрагон, которого можно было узнать по рогам на шлеме. В остальном существо с круглой головой, безумными глазами в разные стороны и тонкими ножками больше напоминало таракана.

И тут камень в испачканной руке напомнил Эдварду о важном. Он же ритуалист. А если есть, чем начертить нужную фигуру, – можно попробовать. Кто же знал, что экзамен придется сдавать так скоро и в таких… удивительных обстоятельствах?

Дело придавало сил. Эдвард вернулся в зал, расчистил от гнилых трав участок, достаточный для того, чтобы начертить фигуру, в центр которой можно встать. Потом распахнул ставни еще двух узких окон, и по полу пролегли полосы серого света.

Моран, к счастью, пока не появлялся. Было трудно сосредоточиться, но Эдвард вспомнил, что в таких сложных случаях надо полагаться на устойчивую равновесную фигуру, например квадрат.

Начертив все, что полагается, Эдвард встал в середину, закрыл глаза и обратился к внутреннему источнику магии. Ответом ему были тишина и пустота. Вместо маленькой искры, которая бы разгоралась перед мысленным взором на уровне солнечного сплетения все ярче, согревая грудь и руки, оставалась глухая темнота. Магия здесь не работала. Не слышала хозяина. Пальцы оставались прохладными.

Это бессилие породило еще одну волну злой безнадеги. Эдвард шумно выдохнул. Он чувствовал себя так, будто пытался на плечах поднять телегу вместе с лошадью. Безнадега и замок прижимали к земле, заставив опуститься на одно колено, словно тяжелая каменная рука на плече.

Ах так?

Эдвард потряс головой, как будто только что окунулся в воду. Вот если бы так можно было вытряхнуть дурные мысли! Он ухмыльнулся стене, сел в середине своего квадрата и хрипло запел:

Пропев свое университетское прозвище, младший принц рассмеялся и почувствовал, как тяжесть уходит. Оставалось только встать и попробовать еще что-то. Угрюмые мысли надолго не задерживались в кучерявой голове Эдварда. Слишком уж они были для него непривычны.

Эпона рассматривала затейливую резьбу, украшавшую стол. Ее привел сюда стражник и вышел, оставшись за дверью.

Кабинет кого-то из инквизиторов-наставников. Судя по слепой мраморной даме с весами в протянутой руке – магистра Кейна. Надо сказать, мебель этот легендарный защитник любил роскошную. А, может быть, просто однажды помог гильдии резчиков по дереву. Поэтому столы, стулья, бюро, стены, шкафы и двери в его комнате так напоминали застывший сад.

Эпоне хотелось думать о чем угодно, только не о том, зачем ее сюда привели. Она едва оправилась от болезни, и в голове ее вообще не могло уложиться столь глупое и невозможное обвинение. Как вообще можно представить, что она причинила зло Эдварду? Похоже, что великий магистр Мандевиль обезумел от горя, но должны же остальные преподаватели сохранить здравомыслие? Лучше бы искали Эдварда и не мешали его искать другим! Вменяемым! Например, Эпоне!

На этой мысленной яростной ноте в кабинет вошли Фаолан Кейн и Астин Гиллаган. Эпона насторожилась еще больше – вроде бы никто пока не умер, зачем же пожаловал самый странный из магистров, общающийся с мертвыми телами больше, чем с живыми людьми?

– Леди Горманстон, я сожалею, что вам пришлось нас ждать. Мне известно, что вы недавно перенесли тяжелую болезнь.

Голос Кейна звенел под потолком, отражаясь от люстры на два десятка свечей. Он привык говорить в больших залах для десятков слушателей.

– Я достаточно здорова, чтобы прийти сюда, магистр Кейн. Но не понимаю, почему я не могу вместе с остальными выполнять приказ магистра Эремона и допрашивать гостей бала и дворцовых слуг.

– Позвольте взять вашу ручку, – улыбнулся магистр Гиллаган. – Мне кажется, ваше сердечко бьется слишком быстро. Оно, конечно, вообще присуще живым…

– Прошу прощения, но не каждый день меня обвиняют в преступлении, – ровно и холодно произнесла Эпона, привычно скрываясь за стеной высокомерной вежливости.

Гиллаган, совсем не обидевшись, убрал с ее запястья тонкие паучьи пальцы, на которых, казалось, существовал лишний сустав, и встал у окна. Взгляд его красноватых глаз ощущался почти как прикосновение. Эпона представила себя тем самым телом, которое он разглядывает в рамках расследования. Лишь по недоразумению живым.

– Вас еще не обвиняют, леди Горманстон, а если попробуют быть несправедливы – пожалеют! – взвился Фаолан Кейн, будто уже стоял перед королевским судом. – Только расскажите нам правду. Я понимаю, как много для вас значила эта помолвка. Ее грубо расторгли? Из глупости и жадности до сиюминутных удовольствий? Разумеется, это было крушением привычного вам мира. Люди порой убивают и за меньшее!

– Магистр, я могу только повторить то, что уже написала и передала вам в день, когда очнулась. Он позвал меня поговорить наедине, я вышла и нашла лишь следы борьбы. Вы… нашли что-то еще, раз называете похищение убийством?! – лицо Эпоны посерело, когда она вдруг поняла, что ей могут рассказывать не все.

– Ах, если бы у нас был трупик… – Гиллаган потер руки в нервном возбуждении и улыбнулся мечтательно, – но пока вы не скажете нам, где он, будет сложновато разобраться. Молодые люди такие бурные, особенно когда рядом красивая девочка. Может быть, юноша вас напугал? В шутку или всерьез? А потом само получилось, артефактики защитные, магия. Упасть мог головушкой на любой камень…

– Сколько раз мне повторить, что я его не видела, чтобы вы мне поверили?

Кейн вздохнул:

– Нам вы должны говорить только правду, а во что поверить суду и людям – это я решу, как ваш защитник. Во имя справедливости. Пока не нужно бояться. Женщину, которая посмела поднять на мужчину королевской крови руку, без моей помощи не оправдают. Но я-то рядом…

– Я виновата только в том, что не нашла его и не обратилась за помощью сразу!

Астин Гиллаган накрутил на палец белую прядь и к чему-то принюхался.

– От вас не пахнет страхом, что странненько… Хотя вспоминая то славненькое дельце на Самайн, которое вы провернули на пристани, я бы подозревал, что бояться вы не умеете.

Эпона поняла, что в ее голове звенит пустота и обрывки фраз обоих магистров. Даже думать не получалось. Как же так… вместо того чтобы искать Эдварда, они сидят с ней здесь и пытаются найти легкий путь. Не найдут. С ее помощью – точно нет. Признаваться в том, чего не делала, она не собиралась.

Даже в этом она вынуждена их разочаровать.

Чуть выждав, Кейн снова бросился в атаку:

– Скажите, вы подозревали, что принц хотел вам сказать, вызывая на приватную встречу? Это могло быть связано с вашей помолвкой, например желанием ее разорвать? Если он сказал вам такое, то я понимаю ваши чувства…

Эпона поднялась со стула и сейчас смотрела на Фаолана Кейна в упор.

– Я не знаю, что он хотел сказать. Я боюсь, что он попал в очередную опасную историю и искал моей помощи, но я не успела ничего узнать. Я не убивала людей ни разу. Я не буду лгать, что не хотелось, но я этого не делала. Если бы я знала, где Эдвард, живой или мертвый, я была бы там раньше вас обоих.

Она чеканила фразы четко, тихо, с каждой из них будто забивая чувства молотом в глубину души. Туда, где от них остается лишь отпечаток.

– Вы восхитительны! – ответил магистр Кейн. – Когда придет время суда, я обязательно дам вам слово. Тот, кто может впечатлять людей, обязан это делать! Жаль, что с принцем так обернулось… из вас бы вышла достойная принцесса, и даже королева.

Пока Эпона говорила с одним магистром, другой подкрался к ней со спины так близко, что едва не касался плечом. От него пахнуло горькой травой и холодом, запахом смерти. Эпону затошнило от волнения.

– Давайте подумаем. Если вы видели ломаные веточки, а значит, была некая борьба, возможно, убийство, а в саду дворца нет прудов, то где мог бы быть наш с вами трупик? Его закопали? Зимой на это нужна немалая сила. И где же там взять лопаточку? – его слова над ухом шелестели, как осиновые листья. Этот липкий звук на грани сознания вызывал дрожь.

– Вы действительно считаете, что я смогла протащить лопату под юбками во дворец и выкопать яму в мерзлой земле? А потом носилась по городу на лошади от общего огорчения жизнью? – развернулась к нему Эпона. Сейчас она чувствовала, что от ярости ей больно дышать.

– У людей порой случаются помутнения, но не настолько, – согласился Фаолан Кейн, но едва Эпона успела подумать, что победила хоть немного, продолжил: – Однако всем будет лучше, если вы отправитесь домой, в особняк Горманстон, и побудете там, не покидая его, пока мы не выясним правду.

– Вот и верно, – подхватил Гиллаган. – Дельце непростое, даже тяжеленькое. Мало ли что выяснится? Мы вам и верить хотим, да вдруг вы и не врете, а позабыли что? Головушка-то ваша в лихорадке горела. Может, вы и вправду нехорошее что натворили. Может, злодеи какие с жениха вашего начали, а теперь за вас возьмутся. Убийцу подошлют, артефактик опасненький. Девица вот недавно умерла, помните, Алиса Хей? Так вот, у нее в ручках что-то гнусненькое побывало.

Пока что Эпона ощущала, что единственное «гнусненькое» вокруг – это Астин Гиллаган с его неподражаемо мерзкими манерами. И не сомневалась, что ее просто запирают дома «от греха подальше», раз не смогли узнать ничего путного. Все, что ей теперь предстоит, – это томиться кошмарами в ожидании новостей и по сотому разу рассказывать про мятый куст!

Медвежонка она инквизиторам не отдала, хотя рассказала о нем сразу, как пришла в себя, еще в своем письменном донесении. Искать Эдварда он не помог бы, но напоминал о нем и казался теплым в руке.

– По приказу короля вы сейчас отправитесь домой и будете там находиться под отцовским надзором, – произнес Кейн, явно несколько досадуя, что нельзя начать суд прямо сейчас, уж он бы развернулся с речами.

– Я не могу! Я должна найти его! – не выдержала Эпона. Как они не понимают, что сидеть сложа руки, когда можешь помочь, хуже, чем умирать от болезни?!

– Его ищут. Вся королевская конница, как говорится, вся королевская рать. И лично магистр Эремон. Одна недоученная госпожа инквизитор точно не сможет большего, чем они.

Это был удар, выбивший воздух из легких, хотя Фаолан Кейн к Эпоне и пальцем не прикоснулся. Они все еще не считали ее инквизитором! Они раздали задания всем ее приятелям, но ее сажают в клетку и просят угомониться.

Пока Эпона пыталась найти, что сказать, без непристойных для дочери герцога ругательств, магистр Кейн слегка поклонился и вышел из комнаты, бросив на прощание:

– Прежде чем вас доставят домой, нарисуйте того самого медвежонка со всей возможной точностью. Наверняка он у вас при себе. Это нужно для дела.

Эпона обреченно принялась зарисовывать на пододвинутом к ней листе плотной волокнистой бумаги свинцовым карандашом. Медвежонка она поставила перед собой. Вряд ли отберут силой, раз сами попросили рисунок. Магистр Гиллаган смотрел ей через плечо:

– Неплох рисуночек. Когда закончите, я провожу вас, чтобы вы попали в свою кареточку, а не в очередную историю.

– Я не овечка, магистр, а вы не похожи на пастуха. Скорее уж на лису, – ответила Эпона, которая чувствовала на руках несуществующие оковы и от души терпеть не могла уже каждого, кто с ней разговаривал и ничем не помогал или вообще мешал.

– Так где же вы видели белых лисонек, леди Горманстон? – хохотнул Гиллаган, хотя его подвижное лицо выглядело очень серьезным. Эпоне вдруг стало страшно. Она не могла себе представить, какие мысли бродят в этой голове. И что он думает об убийстве Алисы и пропаже принца на самом деле.

Гиллаган заговорил тише:

– Ваша душенька сейчас кипит от злости, уж я-то знаю. Но вы поймете, хоть и не сейчас. Когда несется боевая колесница, а возничий видит в вас славную цель для стрелы – лучше отойти. Он, столкнувшись с вами, может, и не погибнет. Но вы-то погибнете точно.

– И куда я должна отойти?

– На обочину. Дороги или истории. А уж с обочины можно увидеть, где открывается слабое место.

– Вы о великом магистре Мандевиле, который решил, будто я виновна разом во всех бедах королевства Далриат?

– Я о тьме, которая не хочет уходить этой зимой.

Он снова подошел близко, и Эпона застыла, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что взгляд красных глаз проникает под кожу и видит, как несется по жилам кровь. Магистр чем-то неуловимо напомнил ей Горта Галлахера, как бы ни было смешно их сравнивать.

– Что вы хотите от меня? – прошептала Эпона. Больше всего ей хотелось отшатнуться, но ноги будто приросли к полу.

– Вы же бесстрашны, ученица инквизиции. Когда я был маленьким, отец показывал мне замковые башни и говорил: «Люди ненадежны, лишь камень никогда не предаст. Так будь же тверже камня».

Говоря это, Гиллаган вдруг перестал потирать руки, улыбаться, ласково шептать. Он все еще пристально всматривался в Эпону, будто разглядывая ее внутренности.

– Вы считаете, что это поможет мне против обвинений?

– Это поможет вам сохранить разум там, где другие его теряют. Знаете, зачем нужны девизы? Цепляться за них, когда не осталось ничего. Скажите вслух девиз вашего рода.

– Поднимайся к сиянию вершин, – без выражения ответила Эпона. – Знаете, пока я болела, мне снились сны. Я то пыталась догнать Эдварда, то просто подняться к вершине горы. И падала вниз, в туман.

– Сны в темной половине года опасное дельце и непростое… – Гиллаган мрачно постучал пальцами по столу. – Но иногда это просто сны. Кто бы ни тянулся за вами сквозь врата ферна, помните, госпожа инквизитор, что вы сильнее, чем он думает. А это… возьмите. Вернете, когда сны останутся позади. Или не вернете, ничего страшного.

Магистр протягивал ей амулет. Гладко отполированное, будто морскими водами, дерево и узкая блестящая на свету полоса хрусталя. Руна Иса, ледяная, руна, которая, как ничто другое, подходила беловолосому Гиллагану.

– Если случится так, что теней вокруг будет больше, чем правды, остановитесь. Посмотрите на него. Подумайте. А потом сделайте тот шаг, который нужен, а не тот, какой хотите.

Эпона собиралась. Это оказалось быстро. Теплая пуховая шаль, дорогая, но в темноте неприметная. Штаны под шерстяное темное платье. Амулет Гиллагана на шнурок – а вдруг поможет. Немного денег, много не понадобится. Высокие крепкие сапоги. Сумка. Медвежонка в сумку. Написать записку родителям и Беатрис.

Проскочить через хозяйственные постройки – дело нескольких минут. До этого, ни с кем не столкнувшись, зайти на кухню за хлебом и молоком. Стражники сопроводили ее только до двери, один передал отцу письмо с королевским приказом – и все, дальше ее временной тюрьмой становился сам дом. Отец еще не сказал ей ничего, видимо, злился у себя.

В дверях своей комнаты Эпона столкнулась с Беатрис нос к носу – та даже испугалась, а потом снова испугалась, поняв.

– Сестрица! Ты…

– Тихо, – попросила Эпона. – Мне нужно совсем немного времени, чтобы незаметно уйти, и все это время ты будешь просто молчать, хорошо? Это важно для меня.

Беатрис так отчаянно закивала, что запрыгали выбившиеся из прически пряди волос. Эпона быстро и от души обняла ее, обошла, выходя.

Отец стоял у черного выхода.

– Ты предсказуема. Даже спрашивать не буду, куда ты собралась.

– Искать, – резко ответила Эпона. – Я знаю где. И знаю, что только я смогу найти его. Если вообще кто-то сможет.

– Дочь. Просто иди к себе. Не мешай тем, кому положено, делать свое дело, спасая твоего жениха и обеляя твое имя. Нам с матерью и так довольно неприятностей, которые ты принесла.

– Вы правы, отец.

Герцог посмотрел удивленно.

– Вы правы, это мой жених и мое имя. Но почему же тогда это не мое дело? Потому что я женщина? Отец, просто скажите честно – родись я мальчиком и желай не сидеть, а действовать, вы сказали бы мне то же самое?!

Герцог Горманстон захохотал. Он хохотал долго, со вкусом, до слез, до покрасневшего лица и трясущейся бороды. Наконец отер платком глаза и посмотрел на изумленную Эпону:

– Родись ты мальчиком – ха-ха-ха! – у тебя, по крайней мере, не могло бы быть жениха. А-ха-ха-ха! Любые другие неприятности – да, но не эти, нет!

Он наконец-то досмеялся, снова промокнул глаза и посмотрел уже серьезнее:

– Что, уверена? Правда знаешь, где искать?

Эпона кивнула:

– Уверена. И никто, кроме меня, не сможет – тоже уверена. Я объяснила бы, отец, но время идет!

– Толку мне от объяснений – ваши магические штучки, что я в них понимаю. Скажи лучше, что нужно. Деньги? Люди? Оружие?

– Нет, отец. Мне нужен свежий хлеб и молоко. И доехать до ферна так, чтобы меня сложно было выследить.

Герцог думал быстро:

– Ну, хлеб и молоко в кухне. Поедешь в телеге, не в карете. Ляжешь среди мешков, укроешься, Том повезет. На выезде из города стоят пэйви, им все равно вот-вот сниматься с места. С ними столковаться легко, за пару золотых возьмут тебя с собой. Деньги любят, молчать умеют, когда надо. Еще что?

– Все. Беатрис берегите, и маму. Отец… у вас неприятностей не будет из-за меня?

– У меня-то? Не надейся. С королем объяснюсь сам. Возвращайся, дочь.

– Как только смогу. Обещаю.

Непонятно было – кто к кому первым потянулся обнять.

… Он ведь почти ушел. Так казалось ему.

После песни Эдвард снова вышел во двор – его тянуло двигаться, делать что-то, словно песня влила в жилы немного летнего легкого вина. И увидел, что туман, клубившийся по краям двора, разнесло ветром. Открылась бледная долина с низкими кривыми деревьями, словно замершими в странном шутовском танце, а за долиной виднелся мост. Словно бы в никуда – дальше уже не рассмотреть было ничего. Только что-то мелькало, светилось зеленым, как болотные огоньки. Манило ли, пугало ли? Скорее манило, как манит свобода.

Эдвард шел к мосту. Шел быстро, не оглядываясь, глядя только вперед – так было спокойнее и увереннее. Ему хотелось уйти из тяжелой серой тени замка. Тяжелой серой тени Рогатого Короля.

И он почти ушел.

Лай раздался из-за спины. Многоголосый странный лай, словно множество механических сложных игрушек пытались изобразить собак. Эдвард вспомнил, как брат показывал ему поющую механическую птичку минской работы. Только птичка была милая и пела весело, а этот лай пугал.

Он оглянулся, сам того не желая. Нет, никаких собак не было. У него за спиной полз туман, полз быстро, прижавшись к земле, как бесформенный и при этом опасный хищник. Нужно было идти быстрее, идти прочь… но впереди уже не было ни огней, ни моста.

Только туман, снова туман. Он смыкался вокруг Эдварда, стало душно, запахло стоячей болотной водой. Из тумана выплыли фигуры.

… Сестра, Маргарет. Она смеялась над ним. Показывала пальцем, смеялась. Повторяла своим тихим голосом: «Это я, я помогла отправить тебя сюда. Я! Мне было весело!»

… Брат, Эдмунд. Он обнимал свою миниатюрную минскую красавицу, смотрел равнодушно сквозь, говорил девушке: «Знаешь, быть единственным принцем все же спокойнее. Мало ли как повернулось бы – все же отец его любил. А теперь есть только я».

… Любимая кормилица, Лизелотта, заменившая мать. Она смотрела на Эдмунда и Маргарет: «Вы мои самые любимые воспитанники. Как хорошо, что вас осталось двое. Эдвард все портил. От него только нелепые выходки».

… Отец, король Альфред. Он вышел из тумана, обнял Маргарет: «Говорят, Эдви так и не нашли. Жаль. Придется соблюдать траур, а как же бал в честь наступления весны? Я хотел потанцевать».

… Эпона.

Эдвард понял, что зажмурился и закрыл руками уши. Он не хотел, не хотел, не хотел слышать, как невеста тоже говорит о нем с насмешкой, с пренебрежением, с безразличием. Кто-то кричал: «Нет!» Кажется, это он сам кричал.

Когда принц убрал руки и открыл глаза, туман клубился вдалеке. Он дышал как в лихорадке. Перед ним стоял Моран Пендрагон.

– Наконец-то ты повеселил меня. Побегай еще. Каждый раз ты будешь прибегать к отчаянию. А мне нравится твое отчаяние.

Эдвард хотел ответить зло и насмешливо, как умел. И замер.

Лицо Морана Пендрагона стало немного похоже на его собственное. Рогатый Король менялся.

Когда Эпона подошла к ферну, стояла ночь. Зимняя, глухая, морозная ночь, в которой неясными чуть светящимися силуэтами проступали заснеженные деревья и чуть мерцала таким же белым светом дорога. Кроме редкого скрипа снега и веток под ногой – ни звука. Она сейчас боялась бы, но на страх не хватало сил и внимания. Намного важнее казалось кутаться в плотную пуховую шаль, укрывающую голову, шею и плечи, и не сбиваться с дороги.

Эпона не думала, что будет делать, если не сможет пройти в ферн. Тогда так и останется здесь, ночью, среди мороза и тишины, где до полудня может не проехать ни одна телега или карета, не пройти ни один прохожий. У нее не было выбора. Ей нужно было войти любой ценой.

Пэйви, которые подвезли ее, сами свернули к деревне – на постой. Звали ее с собой – «заночуешь, милая, в тепле, а с утра уже пойдешь по своему делу». Она отказалась. Самым тяжелым было спрыгнуть с повозки и идти, не оглядываясь, в темноту, слыша, как постепенно тают за спиной человеческий голоса, смех, ржание лошадей, сонное хныканье малыша. Звуки жизни. Она шла, не оглядываясь, и скоро эти звуки стихли.

Громада дуба проявилась из темноты – увенчанные снегом ветви придавали дереву сходство с седоглавым крепким старцем в огромной шубе. Спал ли великий дуб трех миров, видел ли он сны?

Эпона опустилась на колени в снег, растерла посильнее руки концом шали, вынула из дорожной сумки подношение. Хлеб царапал руки заиндевевшей коркой, и молоко в горшочке подернулось тонкой пластинкой льда. То и другое Эпона торжественно возложила у самых корней дуба. Теперь надо было петь. Песню ее сердца.

Ничего, как назло, не приходило в голову. Это Эшлин пела как дышала. А Эпона… в голове крутились обрывки однажды слышанного. Про какую-то Эмми или Энни, которая пела королю… любимая песня Энии, ну ее, вспоминать не хотелось. Про девицу, утопившуюся, потому что корабль ее моряка разбился о скалы. Про какую-то леди, которая расчесывала длинные косы у окна, и ее увидел злой ши. Ничто из этого не было песней сердца Эпоны.

Сердце Эпоны было с Эдвардом. Она невольно вспомнила ту, последнюю – нет, нельзя даже думать, что последнюю! – встречу на балу, и как весело он что-то предвкушал и рассказывал ей, как они ехали за омелой… ехали и пели. И она запела вполголоса, хрипло от мороза:

Она пела простенькую и старую долгую песню, какую пели во времена ее деда, и деда ее деда, пели, работая, пели, проезжая через темный лес, пели, укачивая ребенка, пели, коротая ночь над больным. И ей казалось, что вместе с ней поют сейчас новые и новые голоса. Голоса тех, кто тоже знал, что такое страх, одиночество, потеря, бессилие.

Ветки дуба шевельнулись, роняя снег. Вниз слетел крупный ворон. Прошелся мимо Эпоны, поглядывая на нее обычным птичьим взглядом, оценивающим и высокомерным, боком подскочил к хлебу, клюнул раз и другой. Эпона поняла, что может его рассмотреть – синеватый блеск на черных глянцевых перьях, дорожку следов за вороньим скоком. Она изумленно посмотрела наверх – нет, разумеется, еще не рассвело, и ярких зимних звезд тоже не было видно.

Светился дуб. Теплым, мягким светом, как свеча лучшего воска, как блики солнца на озерной воде на рассвете. Эпона смотрела на это чудо, забыв о морозе. И не могла бы сказать, прозвучал голос на самом деле или в ее голове:

– Сэр… о нет, леди рыцарь. Вы пришли сюда, чтобы спасти возлюбленного, или же друга, или близкого, связанного с вами узами крови?

– Я пришла спасти… возлюбленного, милорд дуб, – ответила Эпона вслух и поняла, что говорит правду. – Позвольте мне войти в междумирье.

– Вы были здесь раньше и помогли мне тогда. Ваша честность и смелость достойны уважения, и ваше желание – веская причина войти. Но помните: возвращения я вам не обещаю.

– Я вернусь с Эдвардом или не вернусь, милорд дуб. Позвольте мне войти.

Свечение стало сильнее, все такое же мягкое. Ветви огромного дерева протянулись к Эпоне, как руки. Она коснулась их, принимая – и все изменилось вокруг нее.

Ворон под деревом с удовольствием клевал то хлеб, то опускал клюв в молоко. Больше рядом с ним никого не было.

Мир проявлялся медленно.

Вокруг совсем не было снега, словно время откатилось назад, к мертвой бесснежной осени. Песчаная серая дорожка уходила с поляны в перелесок с тощими деревцами, похожими на ольху. Этот перелесок молчал. Ни ветерка, ни птицы, ни древесного скрипа – серое безмолвие. Серые деревья, серый песок и ровное низкое серое небо без облаков, будто мирок этот накрыли железным котлом. И все-таки Эпона чувствовала, что рядом кто-то есть.

Она резко обернулась и вскрикнула от неожиданности. Ей навстречу прямо из желто-серых кустов вышел медвежонок размером с теленка. Бурый, с чуть красноватым оттенком шерсти, какой бывает обожженная глина. В ответ на ее крик он остановился, сел по-собачьи и заревел. И звучало это почему-то ободряюще, а не страшно – он не угрожал, а хотел помочь.

Эпона разглядела знакомое рваное ухо. Глиняная фигурка обрела в междумирье реальный облик, маленький осколок магии Эдварда пришел помочь. Зверь оказался ловким, хоть и двигался, смешно переваливаясь, иноходью. Эпона осторожно коснулась теплой жесткой шерсти, и медвежонок охотно сунул ей под руку косматую башку.

– Мы найдем его, да?

Медвежонок что-то фыркнул согласно, и ее надежда превратилась в уверенность, в ту уверенность, которую приносит твердое решение и окончательно укрепляет поддержка.

Как же она жалела сейчас, что по глупости они с Эдвардом оба боялись будущего вместе. Даже говорить о той предначертанной свадьбе. Сколько же они упустили. А теперь чувство, что оставшиеся полжизни могут пройти без него, разрывало болью грудь.

Медвежонок, отбежав на несколько шагов, обернулся, предлагая идти за ним. Не по тропинке, а в сторону рощицы странной местной ольхи. Эпона решила, что доверяет ему больше, чем зыбкому междумирью. Самая странная дорога может вернее привести к цели, чем та, к которой подталкивает враг.

Медвежонок косолапил впереди довольно шустро, так что Эпона с трудом успевала за ним и отставала все больше. Земля под переплетением трав была топкой, и сапоги вязли в ней на каждом шагу – видно, где-то неподалеку было болото. Но чем дальше они шли, тем суше становилась земля. Еще немного – за высокими плотными зарослями какого-то колючего кустарника мелькало свободное пространство с кочками вялой желтой травы. Дальше на холме виднелась серая каменная стена, над которой едва поднималась пузатая башня замка.

Медвежонок первым увидел эту стену и стал настойчиво пробиваться сквозь кустарник, уже совсем не выбирая дороги. Эпона поспешила за ним. Ветки цепляли юбку и шаль, одна оставила на щеке царапину. Эпона в очередной раз вспомнила, как подтыкает длинную юбку внучка старого Тома, когда вертится по кухне или идет за водой, и сделала так же, заткнув край подола за пояс. Идти сразу стало легче. Медвежонок уже оглядывался на нее с середины холма, торопя.

Пока что – даже странно – ничего страшного не встречалось. Не было того вязкого ужаса, что мучил во снах. Да и тумана тоже не было. Просто поздняя осень, и пустошь с пожухлой травой, кривые деревца и непролазные кусты за спиной, и стена из серого, выщербленного временем камня. И все еще ни ветринки. Ни звука, кроме деловитого медвежьего топота и похрюкивающего дыхания. Где же спрятали Эдварда? Туда ли она попала?

Вдруг медвежонок остановился, будто потерял след или уткнулся в невидимую стену. Эпона догнала его и почувствовала, как без всякого ветра ее лицо обдало зябким холодом. До стены оставалось шагов двадцать, но она не могла сделать даже один. На нее из замка кто-то смотрел. Она чувствовала этот взгляд и понимала, что меньше всего хочет увидеть его обладателя. Назад, нужно было идти назад, искать другой путь, может быть, вокруг.

Но леса за спиной больше не было. Вместо него от подножия холма подкрадывалась голодным зверем вязкая мгла. Та самая, из сна. И все равно главным желанием было развернуться и броситься туда, в туман, чтобы скрыться от взгляда из башни. Ведь во сне туман не убил ее, а просто нес с собой.

Медвежонок встал на задние лапы и заревел. Эпона сжала кулаки и заставила себя успокоиться. Вдох. Выдох. Как говорил магистр Гиллаган? «Сделайте тот шаг, который нужен, а не тот, какой хотите».

Деревянный амулет с хрустальной руной висел на шнурке под платьем, Эпона взяла его в руку, и ладонь словно кольнуло острой ледышкой. Она сделала шаг вперед, вновь упираясь в невидимую стену, и тишина вдруг зазвенела, словно множество маленьких хрустальных шариков рассыпали на гладкий лед.

Прямо перед Эпоной из земли выросла хрустальная арка, красивая в серой осени, как красив иней, унизывающий мертвые ветви. Медвежонок рванулся в арку первым, не раздумывая, и Эпона последовала за ним. Невидимая дверь в невидимой стене. Что еще ждет в междумирье?

Что бы ни ждало, главным был Эдвард.

За спиной у нее всколыхнулась волна тумана, которая не смогла вползти следом, ее щупальца влажно коснулись подола и хвостов шали. Эпона невольно обернулась – арка уже таяла. Амулет в руке холодно светился. Снежный свет сочился сквозь сжатые пальцы. Эпона не торопилась его отпускать, вспоминая слова магистра Гиллагана.

В этом замке теней наверняка будет больше, чем правды.

Ей вдруг показалось, что кроме медвежонка впереди кто-то еще идет рядом. Уверенно и по-воински напряженно. У самой стены Эпона резко обернулась и на миг поймала уголком глаза широкоплечую фигуру в мерцающем белом доспехе, которая через мгновение растворилась во мгле. А впереди, за приземистой башней, уже был виден замковый двор.

И в этом дворе стоял Эдвард. В старинной вороненой железной кольчуге, в плаще с вышитым драконом, с мечом за поясом. Светлые вьющиеся волосы растрепались и прилипли ко лбу, как будто он только что снял шлем. У Эпоны перехватило дыхание, она кинулась к нему, не обращая внимание на резко остановившегося медвежонка.

Эдвард улыбнулся ей медленной улыбкой и приветственно протянул руку в латной рукавице:

– Моя женщина. Первая из сотни ласточек. Не терпелось?

На его лице виднелись серые разводы. Словно через кожу проступал камень.

– Магистр Эремон, посмотрите!

У Рори Каллахана были совершенно красные от бессонной ночи глаза и смесь безумия с вдохновением на лице. Надежда искупить вину и вернуться на курс делала его сейчас идеальным помощником. Рядом топтался Шон с кипой бумаг в руках.

– Вы сказали нам – рисовать все перемещения гостей, все связи между ними, все подтверждения того, кто где был. Смотрите, что у нас с Шоном получается!

– Сядьте оба, – кивнул Эремон. – Сюда, за стол. В кувшине вода с лимонным соком и мятой, налейте себе, проясняет усталый разум, если он вообще есть. Вон там, на блюде, ореховое печенье. За едой всякий разговор течет легче, особенно непростой.

Рори захлебнул усталость лимонной водой, сунул в рот печенье и принялся тыкать пальцем в исчерченный лист. Уже прожевавший первое печенье Шон помог ему:

– Вот, значит, сладости подали. И с той поры обоих братьев Мэйвинтеров видели только их сестрички и графиня Мур. А графиню Мур – только Мэйвинтеры, все четверо. Потом, стало быть, графиня Мур снова появилась, танцевала и держалась подле принцессы, ее многие видели. А братья Мэйвинтеры – нет. Они вроде как много выпили и уехали вместе с сестрами едва ли не прямо перед тем, как начальник стражи пришел с донесением.

Эремон пересмотрел исчерканные бумаги. Рори запил печенье долгим глотком и добавил:

– И получается, как вы говорили, магистр. Что есть несколько человек, которых можно обвести одним кружком.

– Неплохо, – заметил Эремон. Он проглядел еще какие-то бумаги из лежавших на его столе. – Графиня Мур. Особа необычная. Вдова преступника. К ее кругу относилась недавно убитая Алиса Хей. Как ни странно, у нее в гостях побывали недавно и наша чуть-чуть подозреваемая, ваша подруга Эпона, и пропавший принц. Отдельно друг от друга. А согласно показаниям ее служанки, умной и благодарной девушки, Дилан и Джонас Мэйвинтеры поочередно посещают графиню, так скажем, в спальне.

– Ничего себе. Оба? – вытаращился Шон.

– Ничего себе – это если бы одновременно, а не поочередно. Неплохая работа, юноши.

– Магистр, скажите… а правда, что Эпона не сбежала, а это вы отправили ее в подземелье? – не выдержал Шон.

– Возможно, мне бы стоило поступить именно так в моем искреннем желании оградить госпожу инквизитора от нее самой. Но нет. Она именно сбежала сама. И, возможно, все спасет. Или все погубит. Ваша подруга не разменивается на мелочи. Меня ждет непростой разговор с принцессой и лишь потом – с графиней Мур, так что я…

Посмотрев в лицо Рори, магистр Эремон сжалился и добавил:

– Если вы прилюдно пожмете друг другу руки с тем, кого дурной шуткой едва не покалечили, я поговорю о вашем восстановлении на курсе.

Карета уныло тряслась по заснеженной лесной дороге, и так же уныло в ней тряслась Беатрис.

Как она хотела этой поездки! Пересмотрела и вправду очень славные щедрые подарки от графини Мур, добавила свои печенья, и раззолоченные орехи, и травяные сборы от кашля и для хорошего сна, и фрукты в сахаре. Ей же нужно было чем-то заниматься после побега Эпоны – а счет шел уже на дни, и от нее ничего, совсем ничего не было слышно.

Объяснение в доме Горманстонов произошло бурное – герцогиня была в ужасе и обиде, герцог в сознании своей правоты, Фарлей молчал мрачно, Беатрис напуганно. Герцогиня не разговаривала с мужем до следующего утра, а потом вдруг перестала страдать вечными головными болями и заламывать руки по любому поводу и принялась молчаливо перебирать со служанками какие-то запасы, готовить любимое суровым мужем померанцевое варенье и вышивать для будущего ребенка Беатрис. В доме поселились тревога и негромкая, порой суетливая забота.

Герцог жестко поговорил наедине с сыном – никто не подслушивал разговор, но почему-то все его знали. В разговоре он объяснил, что, если с Беатрис хоть что-нибудь случится – да хоть упадет во дворе на раскатанной ледяной дорожке, – виноватым будет считаться Фарлей, и выводы герцог сделает сам.

Именно поэтому Фарлей навязался с женой ехать с подарками в приют. Ее мнения, разумеется, никто не спросил. Как не спросил его и дядюшка Том, на все заботы Беатрис о его почтенном возрасте и больном виде буркнувший: «Авось не помру. Кто вас повезет, Робби шалопутный? Еще опрокинет». Вот и все уважение молодой хозяйке.

И вот теперь карета пробиралась по лесу, Беатрис переживала за дядюшку Тома и надвигающуюся зимнюю темень, а Фарлей, завернувшись в плащ с головой, храпел в углу кареты и распространял запах вчерашнего кислого вина, окончательно портя и так не особенно праздничное настроение. Ну что ж такое? Может ли быть еще хуже? Разве что заблудиться, или…

Впереди как будто упало что-то тяжелое, заржала лошадь, карету дернуло. Беатрис бросило на сундук с подарками, она вцепилась в него, карета резко остановилась. Снаружи кто-то был, какие-то люди. Перепуганный голос, каким никогда раньше не говорил дядюшка Том, частил:

– Господа хорошие, господа, вы уж только меня не трогайте, я старик, я слепой почти, сердцем хворый, внучку один ращу, только не убивайте… вот я вам лошадок сам выпрягу, славные лошадки.

Прежде чем Беатрис смогла понять, что вообще происходит, дверца открылась. От сунувшегося внутрь детины на нее пахнуло еще хуже, чем от Фарлея, она отшатнулась, но уже открывалась дверца и с другой стороны.

– Так-так, это что у нас тут? – почти пропел детина. – Отдай-ка, леди, сундучок по-хорошему, по-вежливому. Ишь как вцепилась.

– Тут… подарки. Сироткам. На Йоль, – как-то придушенно пискнула Беатрис. – Только подарки. Я могу отдать свои украшения.

– И их давай, – сообщили из-за спины. – И подарочки. Мы вон с другом тоже сиротки. А потом и на тебя посмотрим, хороша ли богатенькая леди или так себе.

– Так себе… – начал было первый, и с Беатрис что-то случилось. Подарки. Они хотели вот просто так взять и отнять подарки. У детей. У сироток. На Йоль. И еще смеялись.

Сундук в карету по приказу отца втаскивал Фарлей. Сейчас Беатрис попыталась поднять его сама.

– Конечно берите, – сказала она таким сладким голосом, каким говорила на собраниях графиня Мур, и изо всех сил двинула грабителя острым углом сундука, наугад, просто вложив всю скопившуюся злость. Тот заорал, схватился за колено, и одновременно с этим послышалось рычание сбросившего плащ Фарлея:

– Да что вы мне поспать не даете? Это что за рожа?! Беа, на пол!

Тут Беатрис наконец-то испугалась и присела на корточки за сундуком, зажав уши руками. Вокруг топали и кричали, а потом настала тишина.

– Вылезай, – сказал Фарлей. – Подыши, и не смотри тут ни на что. Все уже. Твой-то сбежал на одной ноге, жалко. Лихо ты его.

Беатрис неловко поднялась, попыталась оглянуться, но Фарлей схватил ее за плечи и почти вытолкнул в снег, в подставленные руки дядюшки Тома. За его спиной под деревом лежал третий разбойник, аккуратно связанный кнутом.

– Дядюшка Том, так вы не испугались? – поняла Беатрис. – Вы нарочно?!

– Да что вы, миледи, думаете – я в переделках не бывал? Вы вот что. Нам бы крюка дать, этих завезти, куда следует. Только как бы вам сказать… там один-то не сильно живой, и вам с ним, да еще с этим, в карете ехать невместно.

Беатрис немного замутило. Фарлей усмехнулся:

– А нечего ножом передо мной махать. Беа, вот что, тебя в шубу и рядом с дядюшкой Томом умостишься. Ничего. Завезем тебя в этот самый приют, на обратном пути заберем. Пока подарки раздашь. Поняла меня?

Беатрис кивнула. И вдруг схватила Фарлея за руку:

– Послушай. Мне кажется, я знаю, кто мог их нанять. Меня хотели не ограбить, а убить.

Эпона замерла, вглядываясь в знакомое лицо с незнакомой улыбкой и каменными жилами на висках и скулах. Голос еще звучал в воздухе. Тот самый голос, но… Не те интонации. Не те слова. Не то. Не то. Не то.

– Это не ты, – выдохнула она. – Кто ты? Где Эдвард? Отвечай, где Эдвард!

Тот, кто стоял перед ней, рассмеялся:

– Я тот, кто лучше него. Я король Моран Пендрагон!

Медвежонок сел рядом с ней, как собака. От ощущения поддержки стало легче. От Морана – жутко и отвратительно.

Эпона не отступила ни на шаг, глядя прямо и зло.

– Говори, где он! Я пришла за ним. Я люблю его.

– Я тебя тоже, хотя не здесь бы это говорить, – произнес знакомый голос. Медвежонок радостно порысил навстречу Эдварду, настоящему Эдварду, который уже подошел к Эпоне, крепко взяв ее за руку. И посмотрел на Морана:

– А теперь – отпусти нас обоих. Теперь мы вместе. И на твой обман моя невеста не поддалась.

– Я знаю ваши сказки, – усмехнулся Моран Пендрагон, возвращаясь в обычный свой облик получеловека, полукамня. – Глупые, человеческие. Там прекрасная дева приходит за любимым в замок мрачного колдуна. А колдун превращает его в птицу или скота и пускает в стадо таких же скотов. Говорит: узнаешь – заберешь.

Он посмотрел на Эдварда и Эпону, словно решал – во что бы такое поинтереснее превратить обоих.

– Я не человек. У меня свои сказки. Но узнала – забирай, это забавно. Я даже дам тебе время. Пока горит одна свеча. Например, эта.

Он лениво придвинул к себе подсвечник, заляпанный салом. Толстая, давно оплывшая свеча загорелась под его прикосновением.

– Пока свеча не догорит, бегите. Когда погаснет – мы с гончими начнем славную зимнюю охоту. Охота на людей – хорошее развлечение для фомора. Мой отец как-то разогнал по лесу целое войско.

– Я не собираюсь тебя развлекать, – начал было Эдвард.

– Не развлекай. Просто беги. Или сядь на пол и останься. О своей участи ты знаешь, а твою подружку я оставлю здесь служанкой на цепи. Раз без тебя ей свет не мил. Будет смешно, если она тебя переживет. Что смотрите? Люди не умеют убивать взглядом. Свеча уже горит. А гончие бегут быстрее вас.

Приют оказался несколькими жавшимися друг к другу маленькими домиками в глуши. Разновозрастные оборванные дети играли в снежки на улице, катались с кособокой ледяной горки, за ними приглядывали две закутанные в теплые платки по самые глаза женщины, молоденькая и постарше. Увидев красивую карету с гербами, дети кинулись навстречу, женщины тоже растерянно сделали несколько шагов к знатным гостям.

Том помог Беатрис сойти, и обе женщины низко поклонились ей. Старшая отвела в сторону детей, а младшая робко спросила:

– Вы, верно, леди, заблудились? Дорогу вам указать? Я сейчас мальчишку из старших покличу, проедется с вами немного, ему и в радость…

– Нет-нет, я от вашей патронессы, графини Мур, с подарками на Йоль, – удержала ее, готовую бежать, Беатрис. – Простите, что не на сам праздник.

Женщины переглянулись с недоверчивой радостью.

– Да неужто вспомнила она о нас?! – всплеснула руками старшая. – Точно нам подарки? Мы ж, леди, графиню лет пять не видели уже… Вы проходите, леди, проходите, и вы, милорд, только у нас не то чтоб красиво. Зато суп капустный варили вчера, сегодня он только лучше. И хлебный пудинг делали с вареньем яблочным, по осени наварили много. Найдем чем угостить. И кучер ваш пусть погреется.

Дети подошли ближе, девочки восхищенно рассматривали плащ и муфту Беатрис, мальчишки – коней. Фарлей со своим обычным надменным выражением лица смерил взглядом убогие домишки, детей в обуви не по ноге, заплатанные шали женщин, поморщился, возможно, представив себе запах капустного супа.

– Я же говорил, Беа, эта графиня Мур умеет делать только гадости порядочным людям. С ней еще разберемся. Так, девица, и ты, тетушка! Пришлите четверых мальчишек, трое отнесут сундук в дом, один покажет нам короткую дорогу в ближайший город, где есть королевская инквизиция. На обратном пути мы купим сюда кое-что. Позаботьтесь пока о высокородной леди, моей супруге, которая соблаговолила стать вашей попечительницей, покажите ей дома и напоите горячим. Мы сделаем здесь все достойно. Исполняйте.

Вокруг забегали. Фарлей приосанился. Впервые он хоть немного напоминал отца.

Вскоре Беатрис сидела у жарко натопленной печи, раздавала окружившим ее детям печенья, орехи, вишню в сахаре, взрослым теплые чулки и отрезы тканей, травы. Самый маленький и вовсе забрался к ней на колени, пригрелся, размазал по чумазой мордашке медовый сироп. Каждый подарок встречали радостными возгласами. Невиданная роскошь для приюта – на столах зажгли свечи, тоже привезенные Беатрис.

В голове у нее звучала тихая песня. Песня Эшлин. Сейчас Беатрис понимала, что эта песня о счастье и своем месте.

Пустой и беззвучный мир вокруг наполнился воем ветра, в котором звучал низкий приближающийся рев охотничьих рогов. Младший принц с изумлением наблюдал первую настоящую ночь в этом сером безвременном мире. В почерневшем небе поднималась круглая луна с грязно-бурыми пятнами, будто кто-то плохо отмыл кровь с мрамора.

Эпона с Эдвардом едва разглядели в стремительно наступившей ночи тропинку, по которой и побежали, взявшись за руки, отчаянно боясь потерять друг друга.

Медвежонок исчез. Он стал одной тенью из многих теней спустившейся ночи. Эпоне казалось, что она видит его, бегущего у ноги Эдварда, как собака. Но остановиться и рассмотреть было невозможно. Только бежать.

Рука Эдварда была холодной, и его хотелось отогреть, но сейчас нельзя было сбавлять шаг. Его пошатывало и заносило. Пребывание в замке стоило ему слишком много сил. Поэтому казалось, что они бегут медленно, как во сне.

До моста, за которым призывно и опасно светились зеленые огоньки, было вроде как рукой подать. Стоило только сбежать с холма и дойти до тощих болотных деревьев. Но почему-то они все еще не приблизились к мосту даже на половину пути. Все в междумирье обманчиво, зыбко, нет ничего, за что можно было бы зацепиться. Оставалось опираться друг на друга. В этом мире не было ничего настоящего, кроме их желания спасти друг друга.

За новым звуком рога последовали скрежет и вой, от которого все внутри сжалось. Эпона обернулась. Неизвестно откуда взявшиеся в полуобвалившейся стене ворота замка раскрывались, а в просвет между створками в огне факелов уже рвались узкие морды. Эдвард сжал ее руку. Черные клыкастые звери с красными глазами были железными.

В университете Дин Эйрин на кафедре артефакторики стоял автоматон. Человеческая фигура с привинченной болтами нижней челюстью, круглыми глазницами и кружкой в руке. Он мог зачерпывать воду из бочки и переливать ее в ведро. Говорили, его собрал покойный профессор Дойл. Эти гончие были такими же, только не забавными, а жуткими. Подобия зверей, созданные из тьмы и металла.

– Бежим! Надо успеть к мосту. Если такая тварь вцепится, отрывать придется вместе с ногой! – потянул ее за собой Эдвард. – Не смотри на них!

Сейчас, сидя перед камином, который напоминал тот, из дома ректора в Дин Эйрин, Горт совсем не казался страшным. Но Эпона хорошо помнила, как он умеет лгать, убеждать и убивать. Ему последнему хотелось бы доверить свою жизнь. Просто выбора не было. Даже вдвоем с Эдвардом Эпона не знала, как одолеть живую злобную гору, окруженную железными тварями.

Раньше Эпона для всех и себя самой была упрямицей, уверенной: можно поднять на руках небо, если очень захочешь. Теперь она знала, что есть вещи, невозможные в одиночку. Но стоит ли союзничать с бывшим врагом, даже если теперь враг у вас общий?

– Я слышу, как шуршат ваши мысли. Если бы я хотел передать вас Морану, зачем мне смотреть так долго, как он портит мой дом и топчет мой тростник? У меня от этого каменного гостя скоро крыша съедет в болото. А вы, судя по продолжительному молчанию, к нему в обитель не хотите? Не удивлен.

– Мы хотим вернуться домой, – осторожно ответила Эпона. Она хотела выйти из-за плеча Эдварда, но поняла, что так удобнее сжимать его руку, не давая спорить. В разговоре с бывшим ректором слова следовало подбирать, как травы для зелья. Тщательно и осторожно.

Горт нарочито светским жестом промокнул кровь с лица белым платком с гербом королевской семьи. Не иначе, подарок принцессы Маргарет, сохранившийся даже здесь.

– Едва вы высунетесь отсюда, Моран вас схватит. Он глуповат, но при его силе это не мешает побеждать.

– Почему мы должны вас слушать? В прошлый раз вы пытались нас убить! – все-таки выпалил Эдвард.

– Ты не старик, чтобы, цепляясь за прошлое, остаться без будущего.

Горт вздохнул, на мгновение закрыв глаза от усталости. На его лице появилось знакомое выражение легкого презрения, как после особенно глупого ответа ученика.

Внезапно беглецы осознали, что вокруг дома все это время нарастал гул. Через мгновение стены затряслись, плетеный венок свалился под ноги Эпоне. Свечи в подсвечнике погасли, за окном стало совсем черно. По стенам, полу и потолку зазмеились узоры, вспыхивая то синим, то зеленым. Эпона заметила, как вспыхивают такие же синие искры на запястьях и шее Горта, как напрягаются его мышцы, будто он удерживает крышу дома на месте собственной силой. Не вставая с кресла, он поднял голову и запел, так звонко, будто стоял в каменном холле университета, где чеканно звучало каждое профессорское слово, а не ютился под низким потолком деревянного домика. Эпона чувствовала, как Эдвард, развернувшись к ней, обнимает, укутывая собой и плащом.

Сложно посчитать, сколько это продолжалось, время здесь то ползло, то бежало, подчиняясь своим непонятным ритмам. Эпоне казалось, что на дом медленно, бесконечно рушится скала и вот уже вечность не может его сломать. Вдруг наступила тишина, которую не сразу удалось осознать, потому что в голове еще звенело.

Вместо песни с кресла раздался кашель. Похоже, на этот раз Горт не притворялся, отгонять Морана ему было нелегко.

– Ясно? Мне не надо, чтобы он раскатал мое жилище по бревнышку. Сил не хватит построить новый дом. Нет, я договорю, и вы мне ответите, – Горт поднял руку, останавливая уже открывшую рот Эпону, – «да». И вы заключите со мной договор. «Нет». И я вышвырну вас в болото на потеху Зимней охоте.

– Вам под вместилище я себя точно не отдам! – выкрикнул Эдвард. Ответом ему был хриплый смех, переходящий в кашель:

– Даже перед лицом смерти я не соглашусь на это фоморское извращение. Прожить остаток жизни жалким человеком, у которого слова быстрее мыслей? Какая мерзость!

– Тогда о чем будет договор? – спросила Эпона, будто разговаривала сейчас на отцовском приеме с важным гостем. Ровно, скрывая свои чувства до последней искры.

– Вы любите защищать тех, кто этого недостоин. Тем проще вам будет защитить достойного. Мне нужно, чтобы вы вышли к суду старейшин Дин Ши и сказали, что я спас мир от Морана Полуфомора и этим выплатил виру за убитых мной людей. И, как люди, вы готовы свидетельствовать, что я помогал вам, рискуя жизнью, и без меня вы бы не справились.

– Вас нет смысла защищать. Вы вне своего собственного закона! – Эпона не могла себе представить, что окажется на одной стороне с этим высокомерным убийцей, в прошлом злейшим врагом ее названой сестры Эшлин.

– Ты не знаешь наших законов, человеческая девушка. Все в мире держится на равновесии. Это единственный закон, который люди зачем-то усложнили. Однажды эта куча подпорок тому, что вы зовете моралью, рухнет вам на головы. Точнее, запутавшись в том, кто, кому и что должен за старые обиды, вы сами друг друга поубиваете. Меня обвинили в попытке разрушить равновесие между мирами. Если мы с вами его сохраним, за будущее можно будет поторговаться даже со старым пнем – предводителем филидов из рода Ясеня.

– Ваши слова ничего не стоят. Мы сами победим Морана! – Эдвард, ставший серьезнее, чем когда-либо, нахмурился и сжал кулаки.

Горт поднялся и подошел близко. На бледном лице горели яростью темные глаза:

– Иди. Что стоишь? Побеждай, повесели меня. Ты когда-нибудь дрался с фомором? Что ты ему сделаешь? Стукнешь ногой по каменным… – Он перевел взгляд на Эпону и усмехнулся: – Сам понимаешь чему. Я посмотрю, кто из вас и что себе отобьет.

– Да я…

Эпона снова сжала руку Эдварда. Этот разговор опасно затягивался и явно Горту надоедал. Сейчас она словно видела в Эдварде свое отражение, свою горячую поспешность. Как же невозможно что-то решить, если рядом близкий так упорно нарывается на скорую смерть!

– Подождите, пожалуйста. Ректор… старейшина Горт. Я слышала, что человек не может войти в мир ши без Кристалла. Он заблудится в междумирье и может при переходе погибнуть.

– Так и есть. Я не говорил, что оказаться на этом суде будет легко. Но там вы можете погибнуть, а здесь погибнете точно. Улавливаете разницу?

– Да. Магистр Кейн учил нас вести даже безнадежные дела по справедливости, поэтому вы были правы, а я судила поспешно. Но чем вы поможете нам так, чтобы это покрыло ваши преступления в глазах народа ши?

– Я приведу вас к мечу короля Арктуса. Анкор Геаррад, «Разрубающий скалы», Арктус вернул его туда, где меч не могли бы использовать во зло. По вашей легенде, самым сложным было достать меч из камня. Так вот, это глупости. Самое сложное – его в этот камень засунуть. Потому что камень для начала захочет вас убить.

– Но мы же обманываем ее, разве так можно?

Стэнли Рэндалл смотрел, как магистр Эремон деловито подбирает куском хлеба остатки пивного соуса. До этого он полчаса расписывал достоинства утки в пиве с яблоками, так что пришлось не только обсуждать с ним будущий деликатный допрос, но и разделить трапезу, потому что отказаться не было никаких сил. Разумеется, это того стоило – королевский повар умел творить чудеса. Но настоящим чудом было умение магистра Эремона сохранять после плотного обеда бодрость духа.

Разговор с принцессой пугал, особенно в такой суровой компании. Рэндалл не знал, чего на самом деле боится – показать, что ее высочество вызывает в нем больше чувств, чем положено приличиями, или что окажется, будто она правда виновна в исчезновении брата.

– Это не обман, а военная хитрость. Судите сами: у нас есть непонятный женский кружок вокруг графини Мур, где бывает и принцесса. У нас есть принц Эдвард, дважды за осень покидающий учебу, чтобы навестить сестру, и во второй раз тоже посещающий этот самый женский кружок. Ему-то зачем? Домашним уютом заинтересовался? Подушки решил вышивать невесте в подарок? Есть убийство юной дамы из этого самого женского кружка. Есть братья Мэйвинтеры, пропускающие часть бала как раз в тот момент, когда принц исчезает, и имеющие все к той же графине весьма непосредственное отношение. Наконец, карета, которая вывезла принца из дворца, намекает мне на участие кого-то из королевской семьи – определенно не короля и не принца Эдмунда. Графиня мне ничего не скажет доброй волей, Мэйвинтеры тоже, а вот принцесса любит брата и может заговорить. Сложность в том, что она любит еще и Горта Галлахера. Или думает, что любит… А любовь может убивать не хуже, чем ненависть, если кто-то из-за нее делает опасные глупости.

Магистр посмотрел оценивающе:

– Я прошу вас поддержать ее высочество, если после нашего разговора она будет слишком напугана и огорчена. Я слышал, что встреча с вами пошла ее истерзанной сомнениями душе на пользу. Кстати, вы похожи на отца, вам же говорили?

И тут Стэнли Рэндалл густо покраснел.

В покоях принцессы потрескивал камин, но сама Маргарет сидела к нему спиной и вышивала. Стежки ложились на ткань, открывая взору треть герба университета Дин Эйрин.

– Добрый вечер, Ваше Высочество. Позволите поговорить с вами? – магистр-инквизитор поклонился, вслед за ним склонил голову Рэндалл. Ему показалось, что Маргарет смотрит сквозь Эремона прямо на него.

– Разумеется. Рада видеть вас здесь. Надеюсь, что с моим братом все в порядке и вы мне об этом расскажете.

За вежливостью совсем близко скрывался страх. Магистр Эремон занял второе кресло, так что Стэнли отошел ближе к огню и встал за спиной у принцессы. Он не хотел видеть ее лица в тот момент, когда она увидит и услышит то, что приготовил для нее Эремон:

– Расскажу, Ваше Высочество. Но не буду лгать, что рассказ мой поселит в ваше сердце радостную надежду. Вы ведь знаете, что это такое?

Он достал из сумки глиняного медвежонка с отбитым ухом. Его слепили по рисунку Эпоны Горманстон, но принцессе неоткуда было это знать.

– Да. Его сделал мой брат. Он смеялся, что медвежонок похож на него. Говорил, что в нем есть искра живой магии. Но я плохо слушала. Он так многое рассказывал взахлеб о магических делах, а я ведь не все понимаю…

Улыбка с ее лица исчезла, даже по голосу было ясно – Маргарет испугалась.

Едва лодка с тихим шорохом ткнулась носом в берег, Эдвард увидел Горта. С тростинкой в зубах он разлегся на траве у воды и беспечно наблюдал за тем, как возвращается внезапно коронованный младший принц.

– Сказал бы я, что на пустой голове корона не смотрится, но у тебя пышные кудри.

Эдвард спрыгнул на землю, придерживая меч, который норовил зацепиться за борт. Одно дело – стоять в плаще и короне с решительным лицом, а другое – понимать, что не привык ни к кольчуге, ни к такому длинному мечу, которым еще предстояло сражаться.

– Хочешь проверить, крепок ли обсидиан? – ответил он Горту непривычно для себя зло. Эдвард чувствовал, что, как только Анкор Геаррад впервые коснулся его руки, он стал жестче. Будто частица оружия поселилась внутри, и само сердце обросло кольчужной сетью.

– Будешь бросаться с мечом на все живое и полуживое подряд – потеряешь разум раньше, чем дойдешь до врага. Тебе забыли сказать, что самое страшное для взявшего в руки Анкор Геаррад – это потерять голову раньше, чем ее потеряет противник? – Горт ожидаемо не испугался.

– Что? – Эдвард сжал рукоять, и она показалась ему теплой.

– Забыли или намекнули слишком сложно для твоего разума. Намекну проще. Меч залежался и хочет крови. В отличие от тебя, ему все равно чьей. Так что имеет смысл не прохлаждаться, а быстрее найти Морана. Пока ты еще готов его искать, а не вцепиться в каждого, кто попался на твоем пути.

– До замка далеко, – нахмурился Эдвард, – но здесь я никого не встречу, кроме тебя.

– Вот именно себя мне особенно жалко, поэтому я в очередной раз тебе помогу. Надеюсь, в последний. Если ты вызовешь его на бой по древним правилам, он не сможет отказать. Само междумирье подтолкнет вас друг к другу. Здесь любят жестокие зрелища.

– Что я должен сказать?

– Книжки не читал? Назови имя своего рода, свое имя, обратись к врагу и скажи, что готов драться с ним до смерти.

– А ты так и будешь лежать?

– Нет, когда ты уйдешь, переберусь в лодку. Мне нравится, как ее качает.

Эдвард закрыл глаза, сжал кулаки и шумно выдохнул. По телу прокатилась волна ярости, обжигая, словно он глотнул слишком горячего вина с горстью специй.

Сохранить разум.

Он отвернулся от Горта, поднял черный меч над головой и заговорил громко, будто стоял в дворцовой парадной зале, открывая торжество:

– Я, Эдвард, сын Альберта, потомок Арктуса, вызываю Морана Пендрагона на бой до смерти. Нет чести в том, кто берет чужое, как вор! А если ты не ответишь мне, то чтоб тебе треснуть от страха, как замшелому камню!

– Он скорее от смеха треснет, – едва слышно заметил Горт.

На последних словах Эдварда воздух впереди него стал сгущаться, и в нем медленно проявились очертания моста. Принц пошел вперед, сначала осторожно, потом быстрее, и мост пропадал за его спиной.

Сейчас путь к жилищу Морана был дорогой в один конец.

Горт протянул руку к яблоне, и ветка склонилась к нему, подарив кувшинчик с яблочным вином. Все же леди Аннаис была добра ко всем гостям.

И заботилась о том, чтобы ждать было удобно.

Замок выглядел еще мрачнее, чем запомнился с прошлого раза.

Эдвард сошел с моста уже за его стеной. Сейчас вокруг не было серого тумана, вдалеке виднелась кромка леса, а вокруг были холмы с пожухлой травой.

Эдвард хотел выкрикнуть вызов противнику еще раз, когда из арки, ведущей в башню, появился всадник. Железная маска, красные глаза – лошадь Морана была таким же автоматоном, как и его гончие. Эдвард стоял, сжимая рукоять меча, и видел самодовольную ухмылку противника. Сейчас он не пытался принять облик Эдварда – разумеется, в своем истинном облике Моран был крупнее в полтора раза.

Принцу было не по себе от мысли, что сейчас придется драться почти стеклянным мечом против стального. Обсидиан выглядел таким тонким по краю и хрупким. По всем правилам он должен был разлететься вдребезги от первого удара. Но вдруг в междумирье другие правила?

Или легенды о нем лишь легенды и сейчас Эдварда попросту убьют?

Эдвард смотрел, как смыкаются края ферна, закрывая ворота домой. После того как он чуть не остался без головы, точнее, не превратился в тряпичную куклу на чужой руке, он был уверен, что сможет вернуться. Просто сейчас еще не время. Теперь он это время чувствовал, а не бежал от него, оттягивая до невозможности то, что ему на пути не нравилось. Нельзя убрать с дороги море, предотвратить зиму или остаться вечно юным. Можно построить лодку, запасти дров и…

Эдвард почувствовал, что кто-то на него смотрит, и огляделся.

От старого замка не осталось и следа. Он сидел на лысом холме, покрытом желтеющими травами, и смотрел, как ветер колышет метелки вокруг серой кремниевой глыбы. Было странно, потому что сам он ветра не чувствовал.

– Красивый камень. Некоторые правители куда лучше смотрятся изваянием. А ты, я вижу, уже потерял корону? – раздался за спиной знакомый насмешливый голос.

– Дал брату подержать, чтоб к ушам не приросла, – усмехнулся Эдвард и тут же поморщился от боли. – Смотрел я на эти рога и думал, что в жизни ничего тяжелого на голову не надену. Зачем вы приплыли с острова?

– Очень хочу домой. И не готов был к тому, что каменная тварь испортит мне дорогу. Но можешь найти любое другое объяснение. Например, люблю зрелища, а в последние года четыре их остро не хватало.

– Господин! – послышался полный ужаса женский крик. – Господин! Не покидайте меня, подождите! Я ничего здесь не вижу!

Эдвард вздрогнул и уронил меч, на который опирался. Обломок обсидиана проехался по траве.

– Кто это?

– Женщина, которая ворвалась в ферн за тобой. Точнее, за тем, кого ты убил. Теперь она будет кружить по болоту, пока ее душа не растворится в местных кошмарах. Людям здесь не место. Тебе тоже, но ты хотя бы пригодился.

– Так нельзя поступать. Даже с приспешниками Морана.

– Можешь сказать о ней Аннаис. Пусть решает, насколько червивое перед ней яблоко. Она милосердна сверх всякой меры, так что надежда есть.

Эдвард попробовал встать, но смог не сразу. Несмотря на боль, сопровождавшую каждое движение или его попытку, внутри было спокойно. Смятение, наполнявшее душу в последний год, как будто успел сожрать Моран, или выжечь меч, или утихомирить Аннаис. Теперь оно разве что вертелось маленьким темным вихрем где-то в глубине каменной глыбы и больше не путало мысли.

– Без этого меча даже дышится легче. Я должен отдать его леди Аннаис? – спросил Эдвард, кивая на клинок.

– Нет. Лучше воткнуть то, что осталось, в кремень и забыть здесь. Этот меч должен быть в камне. А то его слишком легко взять.

– Вы хотите это сделать?

– Небо упаси, за кого ты меня принимаешь? Я люблю подчинять других моей воле, а не терять свою под властью огненного стекла. Нуаду Серебряная Рука вложил в него слишком много ярости. Идем. Нам надо найти дорогу в мой мир.

– А Эпона?

– Зайдем за ней. Она нужна мне как свидетель, так что можешь не волноваться, я ее здесь не оставлю.

Эдвард кивнул, поднял меч и в последний раз благодарно и прощально сжав его теплую рукоять, вонзил в мертвую глыбу. И обсидиан легко вошел в камень, будто тот был куском масла.

Эдвард с перевязанной правой рукой держал в левой руке палку, которой ворошил в костре, подталкивая развалившиеся поленья. Серые сумерки были сырыми и зябкими. Рядом поднимался лес, в облике которого взгляд то и дело натыкался на странности. Белые, без единой черной точки стволы берез. Дерево, корни которого растут вверх и сплетаются с кроной.

Эпона куталась в плащ и тревожно смотрела на взлетающие над пламенем искры. Впереди было болото, которое больше не слушалось растерявшего почти все силы Горта. Болото, в котором можно утонуть после того, как они почти победили.

Только потому, что дали обещание убийце. Без этого обещания можно было бы идти домой.

Сейчас ей все чаще вспоминался Неистовый Фаолан Кейн и его звенящий голос. Неважно, кто перед тобой, если он требует справедливости. Ты хотела быть инквизитором? Вот оно, твое настоящее дело. Трудно? А чего ты ждала, госпожа инквизитор?

– Смотритесь так, будто уже утонули, – усмехнулся Горт. – Мы еще не ступили в топь, а воздух вокруг вас уже вязкий.

– Аннаис сказала, что графиня Мур будет спать под яблонями в хрустальном гробу. Пока ее душа не проснется очищенной от зла, – задумчиво произнес Эдвард, – то есть вечно?

– Ничто не вечно, кроме человеческого умения придумывать себе преграды. Не думай о смерти, пока ты жив. О чужой тоже. Вы достаточно отдохнули, чтобы ступить на тропу?

Эпона посмотрела на раненого Эдварда, но тот уже упрямо вставал. Горт неправ, упрямство младшего принца тоже вечно.

Один раз они через это болото уже прошли. Второй будет легче.

Как же она ошибалась…

Болото выглядело так, будто когда-то было лесной рекой, но теперь медленное ее течение прекратилось, по краям выросли тонкие сосенки, лоза, а тропинка то и дело терялась в зарослях тростника. Мох и переплетение трав под ногами пружинили, из-под сапог поднималась темная вода. Эпона первое время вздрагивала – ей казалось, что это кровь.

Горт шел первым. Он казался самым большим и тяжелым, но двигался удивительно легко и проворно, как вообще присуще ши. Ему помогало чутье и палка, которой он прощупывал дорогу, но все равно они порой проваливались по колено. Пока по колено.

Эпона шла последней, следя за тем, чтобы раненый Эдвард не свалился совсем. Он держался на решимости и упрямстве, а сил ему не хватало, и с каждым мгновением это было заметнее. Но что бы изменило промедление? Лучше ему здесь не станет, а исцелить его руку некому. Кроме целителей Дин Ши, которые, как надеялась Эпона, сначала разговаривают, а потом нападают.

Вдруг она почувствовала, как земля в прямом смысле уходит из-под ног. Пропустив двоих путников, подушка из корней трав не выдержала третьего. Эпона вскрикнула, но уже успела провалиться по пояс. Эдвард бросился к ней, но как ни тянул здоровую руку, не мог дотянуться. Тянувшиеся со дна стебли оплетали ноги, как щупальца тумана в кошмарах, а от слишком зыбкого берега только отваливались клочки мха.

Горт, оттолкнув в сторону, едва ли не в топь младшего принца, уже протягивал ей свою сосновую палку. Эпона схватила ее, но болото не желало отпускать. Вязкая черная вода охватывала тело и сковывала страхом душу.

И тогда будто кто-то обхватил ее за пояс ледяными руками и подбросил вверх. Эпона отплевывалась от воды, опиралась на Эдварда, пыталась отдышаться и не сразу заметила, как Горт смотрит вперед так, будто заметил там призрака. Она еще никогда не видела у этого наглого ши такого обескураженного лица.

Перед ними по болоту двигалась уже знакомая Эпоне расплывчатая, едва видная в сумерках фигура в белом полупрозрачном доспехе. Там, где она проходила, болото покрывалось коркой льда и оказывалось припорошено снегом.

– Какого фомора… – Горт обернулся к Эпоне, которая только сейчас поняла, что сжимает в ладони руну, которую отдал ей Гиллаган. И руна эта светится сквозь пальцы легким синеватым сиянием. Она ободряюще улыбнулась хмурому Эдварду и медленно раскрыла ладонь.

Горт присвистнул, и по его груди в вороте рубашки проскользнула синяя искра магии. Сил на то, чтобы вспыхнул полный доспех, у него не было.

– А теперь, дочь герцога Горманстона, скажи мне, откуда у тебя душа фомора?

Теперь лица у всех троих были одинаково вытянутые. Последнее, о чем думала Эпона, когда видела этого сверкающего рыцаря – фоморы, чудовища, с имени которых начинались проклятия.

– Дали. На удачу.

– Остроумно. Можно было еще бешеную собаку подарить. На счастье.

– Но магистр Гиллаган точно не фомор, он для этого слишком…

– Хлипкий? – подсказал Эдвард. – Надеюсь, он не обернется топить нас в болоте? У меня нет второго меча.

– Нет, – постепенно приходил в себя Горт, – но этот мертвый камень может сослужить нам службу. Надеюсь, человеческая девушка, у тебя не завалялась при себе заодно свора псов Дикой Охоты и парочка ручных упырей. Я к ним не готов.

Шагать по ледяной тропе было скользко, зато больше никто не проваливался, и получалось быстрее. План Горта, который он доносил до Эдварда с Эпоной, казался безумием. Но предыдущий тоже был так себе. Если образ давно погибшего целителя фоморского отряда действительно выманит ши, охраняющих ферн, то им не придется ждать. А Эдвард выглядел все более серым.

Эпона взошла на мост и привязала руну к его перилам. Держать ее при себе, когда появятся соплеменники Горта, было смертельно опасным. Чувствуя рядом страшного врага, они сначала бьют. А госпожа инквизитор совсем не каменная.

Эдвард отказался от поддержки и стоял сам. Его немного клонило в сторону, но младший принц возвращался к вертикальному положению, как круглолицая кукла из земель империи Мин.

После веселого и быстрого танца-змейки, страшно похожего на фарандолу, который вели Эдвард с Эпоной с яркими фонарями в руках, она поняла, что начинает уставать. Как будто прочитав ее мысли, Каллен с Ройсин поднялись из-за стола.

– Время вам побыть вместе, Эпона и Эдвард, – сказал старейшина Гьетал. – Праздник продолжится, и если вы захотите, то вернетесь, и мы будем вам рады. Но думаю я, что не захотите.

Ши рассмеялись. Они пели, провожая Эдварда и Эпону к маленькому домику в отдалении. По дороге Ройсин шепнула:

– Утром на крыльце вы найдете завтрак. Мы будем петь вашу любовь, и все будет хорошо у вас обоих. Завтра приходите к нам, девочка, но не спешите. Любви нужно уединение.

Домик, маленький и уютный, стоял на краю большого оврага, и с его крыльца можно было потрогать верхушки сосен. Широкая кровать, сундук, столик, стул с резной спинкой, изображающей переплетение листьев. Вот и вся обстановка. Столик успели накрыть чьи-то заботливые руки, они же переложили подушки букетиками душистых трав. Несмотря на снег за окном, здесь было очень тепло, в маленькой печке горел знакомый синеватый огонек, похожий на защитные узоры воинов. Он не требовал подбрасывать поленья.

Эпона села на кровать, Эдвард подумал и занял стул. Они все равно были очень близко, почти соприкасаясь коленями. Когда церемонии и веселье оказались за дверью, осталась неловкость. Каждый из них понимал, что следует за свадьбой. Но ни один не хотел говорить об этом первым.

Эпона уже почти привыкла к тому, как выглядит Эдвард в свадебном наряде Дин Ши, к тому, что сейчас она видит его наполовину обнаженным. Сейчас он сидел напротив, улыбался, был похож на себя и немного не похож. Будто стал выше ростом или его радостная уверенность стала спокойнее.

Надо было о чем-то говорить. Но они так и сидели, как будто все слова разом вылетели из головы. Вот так представляешь себе какое-то событие, а потом оно настает. И совсем не те мысли, чувства, обстоятельства. А ты не знаешь, как оно… правильно. Или здесь не бывает этого «правильно»… Они же не сдают экзамен на звание мужа и жены? Ши, к счастью, не были любопытными, они просто ушли по тропинке к саду, откуда еще доносились их песни. Они пели любовь, как обещала Ройсин. Для них праздник продолжался.

– Ты так смотришь, как будто у меня крылья выросли, – наконец рассмеялся Эдвард.

– Я не привыкла к тому, что одежду можно нарисовать.

– Это не совсем одежда, хотя… без нее, правда, чувствуешь себя более голым. Я думал, что замерзну, но здесь совсем не холодно. Если бы столько магии было в нашем мире…

– И в нашем хватает, надо только научиться ее видеть. Я забрала в дворцовом саду упавшего медвежонка, и в междумирье он превратился в живого. Он был чем-то похож на тебя и так ласково ткнулся носом мне в ладонь, что сразу перестало быть страшно.

– Вот так? – Эдвард вскочил со стула, встал перед Эпоной на одно колено и сам ткнулся лицом в ее руку, щекоча ладонь дыханием.

Она замерла, потом рассмеялась и погладила его по голове, выпутывая из волос праздничный венок. Она чувствовала прикосновения его губ к пальцам, жилкам на запястье, горячие и обжигающие этой горячностью. Эпона осторожно вела пальцами по узору, который начинался у шеи и вился по предплечью, потом по груди, уходя под складки зеленого пледа. Одно прикосновение за другим. Эдвард дурачился, и все вокруг перестало быть церемонией. Приятно чувствовать его губы. Тепло от его кожи. Горький травяной аромат его волос. Как будто стена рухнула и на Эпону обрушился шквал новых ощущений, от которых внутри что-то сжималось, как жмуришь глаза, выйдя из темноты на свет.

Вдруг мир в прямом смысле перевернулся. Эдвард подхватил ее и уронил на кровать, придавливая собой. Теперь в его глазах блестело не только озорство, а то самое чувство, которое сама Эпона не знала как назвать. Ему было мало пристойных имен. К фоморам пристойность!

Легкий шелк платья не был преградой для жаркого объятия, в котором чувствуешь другого всем телом и открываешься навстречу. Это хмель ежевичного вина или отзвуки волшебных песен? Эпона не знала, и ей впервые было все равно. Можно чего-то не знать и быть счастливым. Закрыть глаза и чувствовать, как бьется его сердце, как от прикосновения губ расходятся под кожей теплые волны. Лишившись пояса, ее платье стало свободным, теперь между нею и Эдвардом будто ничего не было. Как легко плед воина Дин Ши может соскальзывать с плеча. Как горячо, когда чувствуешь объятия всем телом. Как легко целовать в ответ, когда закрываешь глаза и делаешь то, что вздумается.

В любви не бывает правильно и неправильно, только приятно и неприятно.

«Нет, старейшина Гьетал, мы не захотим вернуться на праздник. Мы хотим быть вместе. Вы бы нас поняли».

Следующий день был неторопливым, как положено у ши. На крылечке утром они нашли заботливо завернутый завтрак, горячий и вкусный – каша с медом и орехами, обжаренные в семенах и специях полоски сыра, печеные яблоки с изюмом и брусникой. Они завтракали, гуляли, принимая поздравления и заходя в дома, куда их приглашали – то есть во все. Катались в обнимку с длиннющей горки навстречу цветным огням, восторженно крича в два голоса. Смотрели на замерзшее озеро, обнявшись и закутавшись в один плед на двоих. Пили вино в доме Каллена и Ройсин, и Эдвард после третьей чаши пел песню про Генри, которую с удовольствием подхватили молодые ши.

Потом Мэдью пошептался о чем-то с Эдвардом, взял его руки в свои и запел без слов, озорно, легко. И указал за окно. Там, между домами, к двери пробирался медвежонок. Тот самый медвежонок, что рассыпался искрами, сдерживая железных гончих, часть магии Эдварда. Эпона засмеялась от радости, когда зверюшку впустили в дом и поставили ему миску с чем-то сладким, а Каллен сказал:

– Негоже гибнуть маленькому хранителю. Пусть гостит у нас до завтра, а хочешь – оставь совсем. Тогда часть твоей человеческой души так и будет жить в мире зеленых холмов, напоминая о нашей дружбе.

Так и порешили.

Потом Эдвард и Эпона сидели вдвоем при свечах в своем домике. И рано пошли вместе в постель, где между ними уже не было смущения и неуверенности – только предвкушение и удовольствие, только новые открытия в той любви, которой они теперь учились вместе. Засыпать обнявшись, переплетаясь руками и ногами, было отдельным счастьем, мучительно коротким – заснули они быстро и глубоко.

Утром ши проводили их к ферну. Пора было возвращаться, как ни хотелось погостить еще в этом тихом зимнем волшебстве, таком теплом и сладком. Но и Эдварда, и Эпону ждали близкие. Ждали, ничего не зная толком об их судьбе. И нельзя было больше медлить.

– Увидимся на Имболк, – так говорили им на прощание, и прощание это было светлым и чуть грустным. Даже Гьетал вышел благословить их как старейшина, и на какой-то момент Эпоне показалось, что в отдалении у дерева стоит Горт, и она даже видит его привычную усмешку. Но если это было и так, он все же не подошел.

Ферн открылся легко, как дверь. В своей старой одежде, закутавшись в пледы ши, они вышли в раннее зимнее утро и где-то за лесом увидели край бледного солнца. Каркнул знакомый Эпоне ворон на ветке дуба, и она поделилась с ним лепешкой из подарков ши, что дали им с собой. Они шли, держась за руки, по зимней дороге, а солнце начинало свой путь по небу.

Старик-крестьянин на телеге, запряженной неторопливой мохнатой лошадкой, подвез их до города. Он немного удивился, почему красивая молодая леди осторожно спрашивает его, какой сегодня день.

– Долго в дороге, видать, – посочувствовал он. – Первый день года наступил, вот какой. Света-то, глядите, прибавилось – хоть на воробьиный скок, а все радость.

Он неспешно, по-стариковски, говорил об урожае, о внуках, о маленькой правнучке, и ничего не спросил за свою услугу, довольный, что едет не один. Дома старик сильно удивился, найдя в своей телеге кошелек с пятью золотыми монетами – награда немалая. Он даже встревожился, пока жена, выслушав всю историю, не сказала ему:

– Да ведь, верно, это не люди, а ши с тобой проехались. Вот и сделали подарок. В сказках же такое сплошь и рядом.

А Эдвард и Эпона шли сквозь просыпающийся город Темайр. Шли, чтобы войти в особняк Горманстон, а потом в королевский дворец и крикнуть:

– Мы дома! Мы вернулись!

Король Альберт страдал головной болью от множества возникших одновременно дел. Устроить праздник по поводу свадьбы младшего сына, потому что обряд у ши – это очень мило, но теперь требовалась пышная церемония во дворце с непременным большим балом. Достойно, но ненадолго разгневаться в ответ на признание старшего сына, который мечтал жениться на своей Ван Линфэн и отбыть в плавание на джонке ее отца, а стать королем хоть когда-то вообще не мечтал. Более того, брак с девицей милой, умной, любящей, но совершенно неподходящего происхождения отрезал ему эту возможность. Подписать некоторое количество приговоров инквизиции и решить, кто сменит великого магистра Мандевиля – тот, осознав, что все это время покрывал преступниц, решил удалиться от дел и в уединении воспитывать дочь.

Он разумно начал с последнего, потому что это давало прекрасную возможность поужинать с магистром Эремоном. Заодно и обсудить с ним дела в самой что ни на есть лучшей обстановке. За супом из цыпленка с белым вином, миндалем, имбирем и шафраном, жаренными пирожками из медового теста с сыром – готовила сама Лизелотта, кормилица королевских детей, изрядная мастерица.

– Представьте себе, Эремон! Только представьте себе! Эдмунд, оказывается, всю жизнь мечтал о дальних плаваниях, а в последнее время – еще и о девице из империи Мин.

– Умная и отважная девица, Ваше Величество. Одаренная магика. Весьма помогла нам с делом графини Мур, причем вызвалась сама.

– Не спорю, не спорю, он же мне ее представил. Но, Эремон! Я, может быть, мечтаю стать бабочкой и порхать с цветка на цветок! Но я же не пишу об этом прошение ректору Дин Эйрин, для которого, вероятно, и такая магия по плечу. Я исполняю свои обязанности, свой долг перед Далриат!

Магистр Эремон даже поморгал, стараясь прогнать весьма отчетливое видение бодрого, довольно упитанного короля, который отрастил цветные крылышки и порхает прямо по дворцу на радость кошкам и псу.

– Это весьма достойное решение с вашей стороны.

– Вот! Вы меня понимаете.

– Несомненно, Ваше Величество. Но молодость так пылка и безрассудна. Старший принц обретает таким образом свое счастье, а у вас и так есть, кому в будущем оставить трон.

– Согласен, что Эдвард несколько повзрослел. И это появление с мечом и в короне… а многим по вкусу чудеса. Кстати, что уверило вас в том, что это именно он, а не Моран в его обличье? Братское чутье Эдмунда?

– О нет, чутье вашего пятнистого пса. Эдмунд очень надеялся, что брат жив, и надежда могла заставить его обмануться. А пса не обманешь. Но, возвращаясь к предыдущему разговору, замечу вам, что принцесса Маргарет питает немалую склонность к Стэнли Рэндаллу. Юноше талантливому, с прекрасным будущим, происходящему из рода, который осмелюсь назвать аристократическим. Несомненно, старейшина ши – это аристократия их мира. Вам даже не придется в его случае обходить закон, лишь немного дополнить, вписав рода ши в дворянские списки королевства.

Король задумался, с удовольствием кусая пирожок.

– Мысль любопытная. Нужно будет поговорить с этим Рэндаллом. Составить, так сказать, мнение. Действительно, две возможности всегда лучше одной.

– Кроме того, я искренне желаю вам дожить до взрослых внуков. Выбор между ними может оказаться немалым и радостным. Так что не стоит огорчаться поступком принца Эдмунда.

Король откинулся в кресле и окончательно стал благодушен.

– Что ж, вы несколько меня успокоили. Может, успокоите и в вопросе назначения нового великого магистра инквизиции? Что, если я предложу эту должность вам? Вы умнейший человек, опытный следователь, ваша репутация в королевстве близка к легендам.

Эремон даже ложку отложил:

– Ваше Величество, я не лишен недостатков и порой, как и все, ошибаюсь. Но хотел бы спросить, за какую именно ошибку вы намерены покарать меня настолько строго? Я – и великий магистр инквизиции! Столица, бесконечное количество бумаг, несколько десятков юношей и одна, а в будущем наверняка не одна девица, обладающие рвением и небольшими, по возрасту, зачатками разума. Да еще и балы наверняка – как иначе, знакомства, сплетни. Пощадите, Ваше Величество.

– Тогда кто? Кто, скажите мне? Магистр Шихан? Он создан для того, чтобы гонять юнцов по веревочным тропам и задерживать опасных преступников на темных кривых улицах. Магистр Гиллаган? Как оторвать его от, простите меня, «трупиков»?!

Эремон покачал головой:

– Разумеется, нет. Магистр Гиллаган, с его сложным происхождением и хрупким здоровьем, весьма на своем месте, его не надо оттуда перемещать. Из тех, кто преподает сейчас, лучшим на этом месте стал бы магистр Кейн. Высокая должность не помешает ему громить несправедливых судей. Но знаете что? Я поговорил бы с Мандевилем сам. Испытания порой делают людей умнее, а его ошибка… кто не ошибался? Он любит столицу, а его девочка через семь-восемь лет уедет в Дин Эйрин, она талантливая магика, в хороших руках станет еще лучше и прославит семью. Если вы избавите меня от необходимости занять место великого магистра, я готов на все – даже прочитать курс нынешним юношам и девице. Короткий, если вы милосердны.

Настроение короля стремительно улучшалось, так же стремительно таяла горка пирожков. Хотелось позвать Лизелотту с ромовым пудингом, а заодно пригласить ее к столу – какие церемонии сейчас, имеет же право даже король позволить себе посидеть за столом с близкими так, как ему хочется. Но все же еще оставались дела.

– Вероятно, время подписать приговоры по делу о почитателях, в основном почитательницах, Рогатого Короля? Расскажите мне о вашем решении, я доверюсь вашим словам и не стану читать подробно.

– Польщен доверием. Итак, Фелиция Мур, как вам известно, вынесла себе приговор сама. В целом она так и так натворила деяний на смертную казнь. Убийство Алисы Хей с помощью шара, оставшегося после графа, попытка убийства Беатрис Горманстон руками нанятых разбойников, попытка убийства Энии Магуайр и, разумеется, похищение принца Эдварда. По сути, тоже покушение на его убийство – уж теперь я могу озвучить, что его шанс выжить был не так уж велик. Так что с графиней все ясно. Теперь Эния Магуайр, чудом, провидением и талантом девицы Ван не ставшая жертвой графини, но в целом замазанная все в том же. Я не склонен ей сочувствовать, но ради мягкого сердца вашей дочери, все еще сильно привязанной к ней, на эшафот не отправлю.

– Бетлем?

– Как ни печально, она не безумна. Есть такой вот вид злодеев – совершенно разумно и уверенно творящих то, что они творят, поскольку считают себя несправедливо обделенными и заслуживающими того лучшего, которое пытаются взять. Так что не Бетлем. Но напомню вам, Ваше Величество, Бетлемское братство, изгнанное оттуда профессором Тао почти полностью, основало дом исправления. Труд, спокойное чтение, обучение полезным вещам и полная невозможность выхода раньше срока. Вот туда она и отправится. Если я не ошибаюсь, братья обучают заключенных женщин важному делу – вязанию. Поскольку принцесса жалеет ее, то сможет передавать подарки. Раз в месяц. После досмотра. Кстати, братья Мэйвинтеры отправятся туда же. Там есть достойные их работы.

– Что ж, звучит разумно и справедливо. Но девицы Мэйвинтер юны и, простите меня, попросту глупы.

– Им предложен выбор. Исправительный дом или высылка в отдаленные фактории, северные либо островные. Они так талантливы в наведении уюта? Что ж, там это будет востребовано. Кроме того, там очень мало женщин, и мужчины, среди которых есть и знатные, нуждаются в женах. Серые сестры, занимающиеся в факториях делами милосердия, готовы принять пополнение к себе, научить всему требующемуся и выдать замуж не насильно, а по возникшей склонности.

– Что они выбрали?

– Разумеется, фактории. Более того, кажется, в некоей мере обрадовались. С ними отправится их кормилица. Что до Дианы Мур, последней из наших обвиняемых, она слишком долго жила на положении приживалки и явно была настолько подавлена графиней, что утратила свою волю. Она сама просила о наказании, но я думаю, что пусть лучше поможет леди Беатрис Горманстон. Та необычайно увлеклась делами того сиротского приюта, куда ее заманивали, что-бы убить, и ей понадобятся еще одни руки. Вы позволите это?

Король кивнул. Он втайне любил прощать, хоть и нечасто позволял себе это.

Наступало время ромового пудинга.

– Сегодня вы получите свои инквизиторские посохи, с которыми вам предстоит сродниться, как с продолжением своих рук, – Эремон говорил неторопливо и весомо, не боясь, что ученики замерзнут. – Это не означает окончание учебы. Это переход к самой сложной ее части. Каждый из вас, по одному или двое, будет закреплен за определенным наставником и после празднования Имболка поступит в его распоряжение. Вам предстоит думать много, спать мало и претерпевать другие тяготы, зато скучно вам не будет.

Эпона стояла в одном ряду с остальными. Конайре, Тиарнан, Медведь Шон, Чибис Маккуин, а вот и помилованный Рори. Как же хорошо…

– Чтобы добраться до посоха, вам предстоит пройти новую полосу выживания – посохи находятся в ее противоположном конце. Я назову эту полосу королевской, поскольку именно королевской семье мы должны быть благодарны за то, что нам ее построили. Такую новую, такую сложную, такую длинную. Что ж, к делу. Госпожа инквизитор, извольте встать на эту линию.

Эпона послушалась.

– Вы можете отказаться от этого испытания и получить посох просто из уважения к вашим заслугам – они несомненны. Все же вы в некоей мере наша будущая королева.

– Я не отказываюсь от испытания и прошу позволения пройти его, как все, – почти выкрикнула Эпона.

– Ваше право. Итак, госпожа инквизитор… простите меня за возможную грубость… па-а-а-шла!

И глядя, как Эпона цепляется за опоры первого вертикального щита, пытаясь не сползти вниз, Эремон негромко сказал Шихану:

– Упрямая девица. Возьму-ка ее к себе. Бери Маккуина.

Эшлин собиралась идти к ферну, и все, как назло, падало у нее из рук. Слишком волновалась, конечно же. Она не видела свою семью четыре года.

Она понимала: если мама при всей ее строгости сама просила передать, что хочет увидеться, – это означало прощение. Но все же, все же…

Разумеется, когда они собрались, оказалось, что дети куда-то убежали. Неугомонная банда детей Дин Эйрин, кажется, вообще не умела ходить медленно. Только бегом.

С минуты на минуту за Эшлин и Брендоном должны были зайти Эпона и Эдвард.

Эшлин накинула теплую шаль и вышла из ректорского дома. Ну где же? В «Королевском лососе»? В склепе Дойлов? Там так холодно!

– Мама! Мама! Смотри, у меня лошадка! – счастливый голос Кэтти заставил Эшлин обернуться и застыть на месте. К ней шел келпи. Черный глянцевый келпи. На нем ехала улыбающаяся Кэтти, вцепившись в гриву, а не менее довольный Финн шел рядом.

– Эш, представляешь, этот красавец сам пришел от пруда. И прямо к нашей Кэтти, сунулся в нее мордой. Мы ему уже хлебушка принесли. Эш, отец, а он чей?

Вышедший вслед за женой ректор Бирн ответил очень спокойно:

– Он бывшего ректора. Горта Галлахера. А теперь, судя по его поведению, это… м-м-м… конь нашей Кэтти.

Келпи злые, опасные твари, секретом приручения которых владели лишь фоморы и немногие ши, – выбирали себе хозяев сами. И становились в их руках преданными, как собаки, защитниками.

– Наша девочка – дочь трех народов, – тихо сказала Эшлин. Кровь фоморов и кровь ши смешалась в ее предках. А в Кэтлин течет еще и кровь человека, ее отца. – Особая судьба. Мне не хотелось для нее особой судьбы, но сейчас она привела в дом келпи.

– Ну, фомора-то она к нам не привела, – улыбнулся Брендон.

В будущем он еще вспомнит эти слова.