Давайте начнем наш разговор с вопроса: что такое миф? Казалось бы, ответ на него очевиден, ведь мы знакомимся с мифами еще в детстве. Возьмем, к примеру, «Легенды и мифы Древней Греции» — книгу, открывшую для нас мир древних богов, героев и фантастических существ: кентавров, циклопов, сирен, сатиров. Любознательные читатели шли дальше и вскоре осознавали, что есть другие миры и еще более удивительные создания: древнеегипетский бог Ра с головой сокола, увенчанной солнечным диском; пернатый змееподобный бог ацтеков Кетцалькоатль; крылатая богиня Иштар в Древней Месопотамии. А благодаря современному кинематографу стал нам ближе и древнегерманский пантеон — имена Тора и Локи знает чуть ли не каждый любитель супергеройских сериалов и комиксов!

И все же что такое миф? Если вы полистаете солидные справочники, то не обнаружите в них четкого определения — вам придется прокладывать путь сквозь витиеватые размышления авторов о природе мифа. Даже составители универсальной авторитетной энциклопедии «Мифы народов мира» не ответили прямо на этот вопрос, а ограничились замечанием, что мифы «в “школьном” понимании — это прежде всего античные, библейские и другие старинные “сказки” о сотворении мира и человека, а также рассказы о деяниях древних, по преимуществу греческих и римских, богов и героев — поэтические, наивные, нередко причудливые»[1]. Похожее толкование мы находим в «Словаре русского языка», здесь миф определяется как «древнее народное сказание о богах и легендарных героях, о происхождении мира и жизни на земле»[2]. Таким образом, в мифах нам дана история о сотворении мира (космогонии) и его гибели (эсхатологии), о богах-творцах (демиургах), о первых обитателях и происхождении людей, о знаменитых героях и их подвигах. Думаем, на таком самом общем понимании мифа мы остановимся, чтобы продолжить наш разговор и перейти к другому вопросу: у каждого ли народа имеются мифы?

И да и нет! Как пишет известная исследовательница славянской мифологии Елена Левкиевская, «каждый народ имеет свою систему мифов», но каждая национальная система «развивается глубоко индивидуально»[3]. Многие элементы мифологической картины мира меняются под воздействием внешних факторов — тех уникальных исторических событий, которые переживает отдельно взятый народ. Одним из таких переломных моментов в европейской истории было принятие христианства, прервавшее процесс формирования национальных мифологических систем у многих народов. Новая религия сравнительно быстро вытеснила из общественного сознания языческую веру в древних богов, их место заняло христианское учение о Боге. Именно поэтому миф как набор архаичных представлений о мироустройстве не сохранился в первозданном виде у европейцев. Данное обстоятельство затрудняет изучение мифологии тех этнических групп, что сложились в единые нации после христианизации, но мы можем воссоздать мифологическое ядро по древним свидетельствам, дошедшим до нас с дохристианских времен, когда существовали племенные союзы — восточных славян, древних германцев и так далее. Такая реконструкция позволяет выяснить, какие фрагменты давних языческих верований сохраняются в каждом народе, например, в виде суеверий.

^{Германская семья раннего Средневековья.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Вот и получается, что современные жители Европы полноценными мифами не располагают, но имеют богатое мифологическое наследие, которое восходит к «старине глубокой» и которое мы не можем игнорировать! И раз уж эта книга посвящена мифологическим воззрениям немцев — крупного европейского этноса, насчитывающего более ста пятидесяти миллионов человек, — то начинать разговор стоило бы с тех времен, когда древние германцы разделились на племенные союзы, а те, в свою очередь, распались на отдельные племена и стали продвигаться вглубь континентальной Европы. Однако даже этого отправного пункта было бы недостаточно. Как засвидетельствовали античные историки, которые познакомились с германскими племенами при Юлии Цезаре, уже в I столетии до нашей эры полноценное знание об устройстве древнегерманского пантеона было частично утрачено германцами (по крайнем мере, теми из них, что впоследствии образовали ядро немецкой нации)[4]:

Нравы германцев во многом отличаются от галльских нравов: у них нет друидов для заведывания богослужением, и они мало придают значения жертвоприношениям. Они веруют только в таких богов, которых они видят и которые им явно помогают, именно: в солнце, Вулкана и луну; об остальных богах они не знают даже по слуху[5].

Надеемся, теперь стало понятнее, почему книга о мифологических представлениях немцев носит название «Германские мифы». Если мы говорим о мифах немецкого народа, то отталкиваемся первоначально от мифологии эпохи общегерманского единства, но изучать ее можем только по тем реликтам, которые сохранила народная память немцев. Приведем в поддержку такого подхода еще один аргумент, теперь уже ссылаясь на великого Якоба Гримма, одного из любимых братьев-сказочников. В начале XIX века он задумал собрать все доступные свидетельства мифологического мышления своих соотечественников, начав с описания древнегерманских языческих богов. Двигаясь по исторической шкале от глубокой древности к современности, Якоб Гримм шаг за шагом реконструировал мировоззрение германцев континентальной Европы, но всегда помнил, что его цель — представить целостную и гармоничную мифологическую картину мира немецкого народа, основанную на вере в древних богов. Так появилась его блестящая работа «Германская мифология» (Deutsche Mythologie).

От древних германцев к современным немцам

Здесь бы сразу и перейти к разбору феноменального труда Якоба Гримма. Но прежде давайте выясним, как формировался немецкий народ, когда и почему жители той части Европы, которую мы сейчас называем Германией, осознали себя как единая нация. И не забываем, что на немецком языке говорят еще как минимум в Австрии и Швейцарии.

Вопрос этногенеза германцев остается предметом дискуссий, поскольку археологические, лингвистические и письменные источники допускают различные интерпретации. Начиная с бронзового века, когда прагерманские племена выделились из индоевропейской общности, и до эпохи Великого переселения народов шел процесс расселения германских племен, перекроивший этнополитическую карту Европы. В VI веке до нашей эры на территории современной Дании и Северной Германии складывается особая археологическая культура предримского периода, которую назвали ясторфской. Лингвистические данные подтверждают, что именно здесь, в изоляции от кельтских и балто-славянских соседей, завершилось формирование прагерманского языка: первое передвижение согласных, изменившее согласные звуки индоевропейского праязыка при переходе в прагерманский, стало языковым маркером германцев (ср. лат. pater и англ. father). В III веке до нашей эры германцы начинают продвижение на юг, в бассейны Эльбы и Одера. Археологи фиксируют смешение ясторфских и кельтских артефактов: железные серпы кельтов появляются в германских поселениях, а кельтские монеты — в захоронениях вождей. А вот первое столкновение с Римом произошло в 113 году до нашей эры, когда кимвры и тевтоны разгромили римские легионы при Норее. Однако настоящим водоразделом стала битва в Тевтобургском лесу в 9 году уже нашей эры. Объединенные племена херусков под руководством Арминия уничтожили три римских легиона, остановив дальнейшую экспансию империи. Ответом Рима стало возведение 568-километровой системы укреплений от Рейна до Дуная (лат. limes).

Античные авторы называют три основные группы германских племен, населявших в это время континентальную Европу. Известный римский историк Тацит даже связывает их происхождение с древнегерманской мифологией[6]:

B древних песнопениях, — а германцам известен только один этот вид повествования о былом и только такие анналы, — они славят порожденного землей бога Туистона. Его сын Манн — прародитель и праотец их народа; Манну они приписывают трех сыновей, по именам которых обитающие близ Океана прозываются ингевонами, посередине — гермионами, все прочие — истевонами[7].

Ингвеоны (ингевоны) обитали на побережье Северного моря, в эту группу входили кимвры, тевтоны, англы, саксы, фризы. Герминоны (гермионы, эрминоны) занимали центральную и южную части Германии, из составлявших эту группу племен наиболее крупными были лангобарды и алеманны. Иствеоны (истевоны, искевоны) располагались вдоль Рейна, позже они объединились в союз франков. Плиний Старший, на чьи работы опирался Тацит, приводит еще несколько германских племен, образовавших восточногерманскую и скандинавскую группы. Однако они, как и ингвеоны, не сыграли серьезной роли в становлении немецкой нации, поэтому мы исключим их из дальнейшего описания.

К IV веку численность германцев достигла трех миллионов человек. В центральной части Европы, где сейчас располагаются западные и южные земли Германии, ключевую роль сыграли франки и алеманны. Король Хлодвиг I (466–511) объединил германские племена, поставив их в подчинение франкам. Франкская империя достигла могущества и расцвета при Карле Великом (умер в 814), но позже была разделена по Верденскому договору на несколько частей между наследниками. К X веку границы германских территорий существенно расширились на восток за счет завоевания славянских земель, а в 962 году была основана Священная Римская империя германской нации, ставшая символом исторического и культурного единства германских племен континентальной Европы.

С политическим объединением все более или менее понятно, а был ли единый язык у германских племен Центральной Европы? Если не считать латыни как официального lingua franca раннего Средневековья, общение между людьми происходило на языке того племени, которое обитало на конкретной территории. Во Франкской империи это был язык франков (frenkisca zunga). Название племени нередко заимствовалось соседями и переносилось на его язык. Так, романизированные народы по сей день для обозначения немецкого языка используют слово, генетически связанное с племенем алеманнов: фр. allemand, исп. alemán. Откуда же берется слово deutsch, которым сами немцы обозначают свой язык? Считается, что оно произошло от древнегерманского корня *þeudō, «народ», закрепившегося первоначально в латинских документах в виде словосочетания theodisca lingua — «общенародный язык», или язык местного населения, в отличие от латыни. Кстати, итальянцы хранят память об этих временах и называют немцев tedesco. С течением времени форма слова преобразовалась, приняв уже привычный для нас облик, а использоваться как полноценное название немецкого языка оно стало не ранее XVI века благодаря авторитету Мартина Лютера, который придавал большое значение формированию национального самосознания немцев.

Якоб Гримм и «Германская мифология», или На пути к истокам

Якоб Гримм, как многие его современники по сложившейся в начале XIX века романтической традиции, слово deutsch понимал немного шире. Поскольку Германия долгое время оставалась раздробленной страной без сильного политического центра, то мощным связующим звеном оказывался язык, на котором говорили и который понимали жители вне зависимости от подданства — будь то баварцы, пруссы, саксонцы, голштинцы или австрийцы! Они жили внутри европейского континента и противопоставлялись таким образом германцам, населявшим Скандинавию и островные государства. Поэтому Якоб Гримм в предисловии к «Германской мифологии» специально оговаривает, что скандинавская мифология хотя и пронизывает поперечными нитями полотно немецких мифов, но вовсе не является для него основой[8]:

Скандинавскими воззрениями на богов во многом проясняются и восполняются континентально-германские, однако это не единственная путеводная нить; как и в случае с языками, скандинавский тип мифологии во многом отличен от нашего: у обоих есть и свои достоинства, и свои недостатки[9].

Якоб Гримм опасался, что если бы в работе над книгой он использовал исключительно сведения из скандинавской мифологии, то уникальные черты именно немецкой традиции оказались бы недостаточно выраженными. Хотя мифологические представления жителей немецких земель и Скандинавии во многом совпадают, между ними существуют и значительные различия, а порой даже противоречия. Но полностью игнорировать скандинавский контекст тоже было бы неверно, ибо многое в немецкой мифологии утрачено безвозвратно, поэтому Гримм обращался ко всем сохранившимся источникам, «частично это письменные памятники, частично — бесконечный поток живых обычаев и сказаний»[10]:

Через письменные источники до нас дошли лишь кости и суставы древней мифологии, но ее первородное дыхание все же можно почувствовать во множестве сказаний и традиций, на протяжении долгих столетий передаваемых от отца к сыну. Сказания и предания уберегли свою чистоту, в народных сказках сохранились для новых поколений все сущностные аспекты древности.

Обычаи и традиции, уходящие корнями в древность, играют ведущую роль в формировании культурной идентичности народа, обещая нам множество неожиданных открытий. Эти элементы культуры не просто автоматически наследуются потомками, а обогащаются новыми значениями, отражающими изменения в обществе. Якоб Гримм стремился показать, что многие обряды и суеверия немецкого народа имеют языческие истоки. Он подчеркивал, что понимание этих традиций невозможно без глубокого погружения в народную жизнь и исторический контекст. Изучение повседневных практик, праздников и ритуалов позволило ему перекинуть мост между прошлым и настоящим, а также осмыслить, как и почему одни элементы сохраняются неизменными, а другие со временем преображаются[11]:

…Я постарался с подобающей справедливостью отнестись и к большому, и к малому. Работа естествоиспытателей доказывает, что малейшее бывает ключом к величайшему; необходимо понять, почему определяющие черты нашей древности стираются, а нечто мелкое и, как представляется на первый взгляд, случайное в скрытом виде остается навсегда.

Первый том «Германской мифологии», опубликованный в 1835 году, Якоб Гримм посвящает древним богам, их культу, мифическим существам и легендарным героям, а в заключении переходит к языческим версиям сотворения человека, зарождения и гибели мира. Во втором томе «от богов, полубогов и героев, от множества дружелюбных и враждебных существ, превосходящих человека либо умом, либо силой и занимающих промежуточное положение между людьми и божествами»[12], взгляд переводится «на простые природные явления, в своем тихом величии издавна властвовавшие над человеческим разумом»[13]: стихии (воду, огонь, воздух и ветер, горы и камни), природу (деревья, травы, животных); смену времен года и суточный цикл; жизнь, смерть и душу; болезни, колдовство, заговорный ритуал; представления о призраках и злых духах. Наконец, третий том представляет собой сборник приложений, включающий среди прочего тексты заговоров и заклинаний.

^{Якоб Гримм (1785–1863).}

^{Österreichische Nationalbibliothek / Wikimedia Commons}

«Германская мифология» будет служить нам ценнейшим источником сведений, к которому мы будем неоднократно обращаться, поэтому пока ограничимся такой краткой справкой.

«Словарь немецких суеверий», или Что осталось от древних верований

Вторым крупномасштабным и объемным проектом в области немецкой мифологии можно считать издание многотомного «Словаря немецких суеверий» (Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens). В период с 1927 по 1942 год было напечатано десять томов. Идея создания словаря принадлежала швейцарскому этнографу Эдуарду Гофману-Крайеру и его ученику Гансу Бехтольду-Штойбли. Изначально они намеревались лишь переработать книгу Адольфа Вутке «Суеверие немецкого народа в наши дни» (Der deutsche Volksaberglaube der Gegenwart), которая увидела свет в 1860 году. К началу XX века работа Вутке безнадежно устарела как в плане собранного материала, так и в отношении его интерпретации. Благодаря швейцарским ученым был создан более обширный и актуальный труд, который охватил не только традиционные суеверия, но и культурно-исторический контекст. Это исследование стало важным вкладом в изучение народной культуры и мифологии, предоставив более глубокое понимание того, как суеверия формировались и развивались в немецком обществе.

Предполагалось начать справочник с описания наивных представлений немцев о мироустройстве, которое включало бы толкования души и природных явлений, способы их почитания, веру в демонов, духов и ведьм, языческое и христианское видение судьбы, ада и рая. Затем должны были следовать тома, посвященные защитной магии, колдовству, предсказаниям и пророчествам, приемам освоения магических способностей. В таком виде справочник послужил бы существенным дополнением к труду Якоба Гримма. Однако в ходе подготовки материалов от первоначального плана отказались в пользу словаря с алфавитным расположением ключевых слов.

Посмотрим на конкретном примере, как устроена типичная словарная статья. Первым в справочнике появляется слово Aal — «угорь», сопровождаемое комментарием[14]:

Представление, которое существует поныне, но бытовало еще в античные времена и Средневековье, о том, что угорь объединяет в себе оба пола, то есть является гермафродитом и рожает живых детенышей, вероятно, основано на том, что в реках находятся только самки[15].

Далее привлекаются факты из различных научных областей (в данном случае из зоологии) для объяснения, на чем строится такое заблуждение. Вторым пунктом следуют примеры практического использования рассматриваемого объекта в народной медицине. Чаще всего рецепты находят применение в ветеринарии для излечения парнокопытных от недугов желудка и кишечника («живого угря запускаем в глотку коня и ждем, когда тот пройдет насквозь»), настойка из угря помогает людям избавиться от пристрастия к вину. Полезными оказываются и отдельные части[16]:

Кожа угря, наложенная на переломы и обвязанная вокруг вывихнутой или больной конечности, устраняет повреждение; обвязанная же вокруг руки останавливает носовое кровотечение; положенная под голову исцеляет ребенка, страдающего коликами; как повязка на ногу она хороша против судорог.

Универсальным целебным эффектом обладает жир угрей, им можно излечиться от целого букета недугов. В третьем пункте описаны особые магические свойства, которыми угри наделяют людей: поймавший белого угря обретает дар провидца, а вкусившему сердце угря могут открыться тайны Вселенной, он же начнет понимать голоса птиц и язык животных. Наконец, последний пункт посвящен образу угря в сказаниях и легендах.

Завершается многотомный труд словарной статьей о карликах (Zwergen) и великанах (Riesen). Это символично во многих отношениях. И не только потому, что цверги совпадают с последней буквой латинского алфавита. Класс мелких духов составлял костяк низшей мифологии европейских народов, в том числе и славянской, ведь русский быт невозможно представить без домовых и обитателей лесов и болот — леших и кикимор. В то же время любая диалектика как способ познания мира строится на дихотомиях, то есть противопоставлениях: если есть карлики, то должны быть и великаны. Об этом мы поговорим чуть позже, разбирая «Песнь о Нибелунгах», а пока лишь ограничимся намеком на синкретизм мифологии народов мира. Должны же быть у каждого народа образы, совпадающие по функциям и отчасти даже по внешним признакам с теми, что известны нам с детства по нашим родным сказкам и легендам! Почему бы немцам не обзавестись своими русалками и гномами, водяными и лесными духами, ведьмами — добрыми и злыми? Мы существуем в едином волшебном пространстве, любим и взрослеем одновременно и с русскими, и с немецкими сказками. И здесь, выражая искреннюю благодарность братьям Гримм за их трепетное отношение к общеевропейскому, а вместе с ним и к славянскому сказочному богатству, мы переходим к подробному рассмотрению германского мифологического наследия.

Что же мы знаем о языческих воззрениях древних германцев? Как сказано в энциклопедии «Мифы народов мира», более или менее полные и упорядоченные сведения об этом доступны исключительно в контексте скандинавской мифологии. Представления германцев в основном отражены в исландских литературных памятниках, созданных в раннехристианскую эпоху. Наиболее значимым произведением считается поэтическая «Старшая Эдда» — сборник песен мифологического и героического содержания, который сохранился в составе исландской рукописи, датируемой второй половиной XIII века. Также важна прозаическая «Младшая Эдда», написанная Снорри Стурлусоном в XIII веке и служившая, по всей видимости, учебником поэтического мастерства скальдов, поэтому она содержит как образцы их поэзии, так и обзор мифологических цитат и метафор. Кроме того, в исторической хронике «Круг земной», составленной тем же автором и представляющей собой летопись правления норвежских и отчасти шведских королей, можно найти отголоски мифологических сюжетов. Стоит упомянуть датского хрониста Саксона Грамматика, который в «Деяниях датчан» приводит мифологические сюжеты. Как видите, с момента издания «Германской мифологии» ситуация кардинально не изменилась: сегодня, как и во времена Якоба Гримма, только по скандинавским текстам мы можем реконструировать полноценную мифологическую систему германских племен.

^{Иггдрасиль. Фридрих Вильгельм Гейне, 1886.}

^{Wägner, Wilhelm. Asgard and the gods: the tales and traditions of our Northern ancestors, forming a complete manual of Norse mythology. London: S. Sonnenschein, Le Bas & Lowrey. 1886 / University of California Libraries}

Боги

Кратко перечислим основных представителей скандинавской ветви древнегерманского пантеона, которую составили две группы богов — асы и ваны. Асами иногда обозначали скандинавских богов вообще, поскольку большинство из них входило в нее, а во главе стоял сам Один. Асы противопоставлялись относительно небольшому числу ванов — богов плодородия, великанов, карликов, а также низших женских божеств.

Один — верховный бог, он олицетворял мудрость, но в то же время был богом войны, поэтому нередко отождествлялся со смертью. Он известен своим стремлением к знаниям и самопожертвованию ради достижения высшей мудрости. Одним из самых известных его поступков стало добровольное принятие мучений на древе Иггдрасиль, чтобы обрести глубокое понимание мира. Провисев девять дней и ночей, он познал мудрость, получил рунические знаки, которые затем передал людям. Один считался вождем асов и часто изображался с длинной бородой и одним глазом, что символизировало его жертву ради знаний. В западногерманской, позже немецкой традиции ему соответствовало имя Водан (Вотан). Есть свидетельства, что Водана почитали континентальные германские племена, например франки. Вообще, Один выступал «под многочисленными именами и прозвищами: Альфёдр (“всеотец”), Хар (“высокий”), Игг (“страшный”), Гримнир (“скрывающийся под маской”), Хрофт, Херьян (“воитель”, глава эйнхериев), Харбард (“седая борода”), Хникар (“сеятель раздоров”)»[17]. Помимо имен, он мог также часто менять свой облик.

Фригг — главная среди женских божественных персонажей, супруга Одина. Ее образ занимает особое положение, сочетая в себе черты могущественной богини и хранительницы семейных ценностей. Как супруга Одина она воплощала идеал мудрой правительницы, чей авторитет никто не осмеливался оспаривать. Ее обитель Фенсалир («Топи чертогов») считалась местом, где обретали покой израненные души и вершились судьбы миров. Отличительной чертой Фригг была ее необычная прозорливость. Она обладала способностью видеть грядущее, но предпочитала не раскрывать своих знаний. Роль Фригг в скандинавской традиции выходила далеко за рамки семейных отношений. В древних сказаниях она нередко выступает как покровительница не только рожениц и хранительниц домашнего очага, но и воинов, отправляющихся в опасные походы.

Тор — бог грома и защиты, олицетворявший силу и храбрость. Изображался как рыжебородый богатырь. У немцев был известен под именем Донар. В скандинавской мифологии также фигурировал под именами Веор, Вингнир, Хлориди. Его молот Мьёльнир стал оборонительным символом, способным отражать угрозы, исходившие от великанов, мирового змея Ёрмунганда и других врагов. Тор не только защищал богов, но и заботился о людях, что делает его центральной фигурой в мифах о борьбе со злом. В отличие от Одина, Тор выполнял «воинскую функцию в защите “своих” от “чужих”, людей от великанов и чудовищ, как бы моделируя при этом вооруженный народ, в отличие от Одина — покровителя воинской дружины»[18].

Тюр — бог воинской чести и боевого искусства. В мифологии он занимал особое место, воплощая воинскую этику и жертвенный героизм. Если сила прочих богов проявлялась в грубой мощи или магическом искусстве, то Тюр олицетворял более редкие добродетели: стратегическое мышление, верность слову и готовность к самопожертвованию. Его образ отражает древнегерманские представления об идеальном воине, где физическая сила неотделима от нравственных принципов. Основной миф о Тюре раскрывает природу этого бога: при пленении волка Фенрира он добровольно помещает свою правую руку в пасть чудовищу, чтобы гарантировать соблюдение договора. В отличие от Тора, получавшего жертвы после побед, Тюру приносили клятвы перед сражениями, что подчеркивает его роль как бога воинской инициации.

Локи — один из самых популярных персонажей скандинавской мифологии, бог обмана и лукавства. Лофт и Лодур, предположительно, также его имена. Действия Локи часто приводили к неожиданным последствиям — как положительным, так и отрицательным: он «вступает с другими богами во враждебные отношения, насмехается над ними, проявляя причудливо злокозненный характер, хитрость и коварство»[19]. Локи — сложный персонаж, чьи проделки и интриги влияли на судьбы богов и людей. Каких-либо следов поклонения Локи у континентальных германцев не обнаружено, за исключением упоминания в древнегерманской рунической надписи VI–VII веков; «имя скандинавского Локи в Германии тоже оказалось утрачено — Локи представлял огонь с другой, более разрушительной, стороны и потому еще лучше соотносился с образом христианского дьявола»[20].

Бальдр — бог света и чистоты, обожаемый всеми богами, любимый сын Одина и Фригг. Его трагическая смерть, ставшая следствием хитрости Локи, знаменует собой важный поворотный момент в мифах, предвещая Рагнарёк — конец света и начало новой эры. У континентальных германцев не прослеживается отчетливой параллели к культу Бальдра, если не считать упоминания его имени во Втором Мерзебургском заклинании и, видимо, отголосков в названии некоторых местностей, что, к сожалению, научно не подтверждено.

^{Рагнарёк. Йоханнес Гертс.}

^{Dahn, Felix. Walhall: Germanische Götter- und Heldensagen für Alt und Jung am deutsche Herd erzählt. Kreuznach: R. Voigtländer. 1888 / Harold B. Lee Library}

Ньёрд — бог моря и ветров, отец Фрейра и Фрейи. Он отвечал за богатства, которые дарует море, и за плодородие, что делало его культ важным для мореплавателей и земледельцев.

Фрейр — бог плодородия и мира, он управлял урожаем и приносил благоденствие. Фрейр обладал магическим мечом, который мог сражаться самостоятельно. В его владении чудесный вепрь Гуллинбурсти, изготовленный карликами (цвергами) вместе с другими сокровищами богов, ему же принадлежал и другой атрибут — корабль Скидбладнир, с ним мореплавателей всегда сопровождал попутный ветер, а вместить он мог сколько угодно воинов.

Фрейя — богиня любви, красоты и плодородия, также имела отношение к культу войны. Она принимает души павших воинов в своем дворце Фолькванг. Фрейя известна своим великолепным золотым ожерельем Брисингамен и способностью изменять облик, что делает ее одной из самых ярких фигур в мифологии. Примечательно упоминание о том, что Фрейя была замужем за человеком по имени Од, но тот бросил ее, и она искала его по всему миру, обливаясь слезами. У западных германцев, скорее всего, не было культа этой богини, но они знали о ней опосредованно, что видно по отношению к ее тотемному животному[21]: поскольку «кошка была священным животным Фрейи (подобно тому, как волк принадлежал Вотану), то, вероятно, этим можно объяснить, почему кошки в народных представлениях сопровождают ведьм; кошек называют donneraas, wetteraas [громовой сытью]. Когда девушка идет под венец в хорошую погоду, то говорят: “Она хорошо накормила кошку” — то есть не обидела любимое животное богини любви».

Представления о мироустройстве

Древнегерманская мифология рисует Вселенную как сложный и динамичный организм, где каждая часть — от божественных чертогов до мрачных подземелий — скреплена незримыми нитями судьбы. В отличие от монотеистических традиций, германцы видели мир не как творение всемогущего Бога, а как результат борьбы стихий, где порядок и хаос вечно противостоят друг другу[22].

Центром Вселенной в структуре мироздания германцев выступает Иггдрасиль — исполинский ясень, чьи ветви пронзают небеса, а корни уходят в самые темные бездны. Это не просто дерево, а живая ось, вокруг которой вращаются девять миров. Верхний уровень занимают божественные обители: Асгард, где правят воинственные асы во главе с Одином, и Ванахейм — царство ванов, богов плодородия и магии. Между ними парит Альвхейм, населенный светлыми альвами, существами, близкими к природным духам. Средний ярус (Мидгард) принадлежит людям; окруженный океаном, где скрывается змей Ёрмунганд, он представляет собой крепость, защищенную от сил хаоса. За ее пределами лежит Ётунхейм, земля великанов-ётунов, вечных врагов богов. Здесь же, в тени Иггдрасиля, скрывается Свартальвхейм — подземный мир темных альвов, мастеров рун и волшебных артефактов. Царства первозданных сил образовали нижние миры. Нифльхейм, мир вечного льда, и Муспельхейм, пламенная пустыня, существовали еще до рождения богов. Между ними расположился Хельхейм, куда отправляются все смертные, кроме воинов, павших в бою. Это не ад в христианском понимании, а холодное, безрадостное место, где властвует богиня Хель, наполовину живая, наполовину мертвая.

Вначале была лишь бездна между льдом и огнем. Когда стихии столкнулись, возник Имир, первый великан. Боги, убив его, создали упорядоченный космос. Плоть великана стала землей, кровь — морями, череп — небесным сводом, а мозг — облаками. Мидгард отгородили от великанов, защитив стеной из век Имира. Но цена порядка — вечная угроза хаоса. Гибель богов и мира, или Рагнарёк, представлен не как финал всего, а как переход: волк Фенрир разорвет Одина, змей Ёрмунганд отравит небо, великан Сурт испепелит мир, но из пепла возникнет новая земля, где возродятся боги Бальдр и Хёд, а люди Лив и Ливтрасир дадут начало новому роду. Согласно мировоззрению германцев, не существует вечного рая, даже боги смертны. Судьба, которую ткут норны, сильнее всех. Но в этом кроется и величие германского духа — это не страх перед неизбежным концом, а готовность встретить его с мечом в руках. Поэтому Вальгалла, куда попадали герои после смерти, рассматривалась не как воздаяние за покорность, а как награда для тех, кто сражался до самого финала, пусть и трагического.

Война между асами и ванами, названная великим противостоянием скандинавских богов, стала одним из ключевых событий в истории божественного пантеона. Этот конфликт, описанный в эддических текстах, не только раскрывает природу отношений между богами, но и отражает древние представления о балансе сил, магии и жертвоприношениях. Война началась из-за глубоких различий между двумя группами божеств: асы, возглавляемые Одином, воплощали воинскую доблесть, мудрость и власть, тогда как ваны, среди которых особенно почитались Ньёрд, Фрейр и Фрейя, ассоциировались с плодородием, богатством и природной магией. Поводом к войне послужил приход к асам колдуньи Гулльвейг, олицетворявшей алчность и разрушительную силу золота. Асы, не придававшие значения золоту, восприняли ее как угрозу той гармонии, которая царила в их мире, и трижды пытались сжечь ее, но каждый раз она возрождалась, что лишь разожгло вражду. Один, разгневанный вмешательством ванов в дела асов, бросил копье в их сторону, что посчитали объявлением войны. Последовавшее противостояние оказалось долгим и кровопролитным, но ни одна из сторон не смогла одержать окончательную победу. Как ни странно, война завершилась необычным миром. Боги решили обменяться заложниками в знак примирения. Ваны отправили к асам Ньёрда и его детей, Фрейра и Фрейю, а асы в ответ послали Хёнира (бога, оживившего людей из древесных прообразов) и Мимира (хранителя источника мудрости у корней древа Иггдрасиль). Эта история, как и противостояние асов и ванов, имела глубокий символический смысл, она запечатлела столкновение двух мировоззрений — воинственного культа асов и природно-магической традиции ванов. Так в мифах метафорически преобразовались конфликты, возникшие после прихода германцев на территории, уже заселенные и окультуренные более миролюбивыми племенами.

Религиозные практики древних германцев представляли собой слияние анимистических верований и сложной ритуальной системы, где божественное заключалось не в храмах, а в самой природе[23]. В отличие от античных традиций с их антропоморфными божествами, германский пантеон неотделим от мира природы и людей. Священные пространства не требовали архитектурного оформления: дубовые рощи служили местами судов и жертвоприношений, а болотные святилища — хранилищами ритуальных даров, оружия, украшений, иногда даже человеческих останков. Якоб Гримм приводит такое наблюдение Тацита о почитании германцами священных мест[24]:

Они находят, что вследствие величия небожителей, богов невозможно ни заключить внутри стен, ни придать им какие-либо черты сходства с человеческим обликом. И они посвящают им дубравы и рощи и нарекают их именами богов; и эти святилища отмечены только их благочестием. <…> В установленный день представители всех связанных с ними по крови народностей сходятся в лес, почитаемый ими священным, поскольку в нем их предкам были даны прорицания, и он издревле внушает им благочестивый трепет…

Как отмечают античные авторы, германцы не просто обожествляли природу, их религиозные практики отличались глубокой символичностью. Ритуальное пространство организовывалось вокруг природных объектов: алтарей из грубого камня, священных сосудов и трофеев, например голов или черепов жертвенных животных, развешанных на ветвях деревьев. Эти места выполняли различные функции, здесь совершали жертвоприношения, проводили судебные разбирательства, собирались на народные сходы. Лес, наполненный сакральным ужасом, воспринимался как связующее звено между миром людей и потусторонним. Архаичные культы с их почитанием деревьев и священных рощ сохранялись у германцев вплоть до эпохи христианизации. Многие обычаи немцев, необъяснимые с точки зрения современных представлений, понятны в контексте языческих ритуалов глубокой древности[25]:

В нескольких регионах Нижней Саксонии и Вестфалии до новейшего времени сохранились следы полуязыческого, полухристианского почитания священных дубов: так, в княжестве Минден на Пасху юноши и девушки с громкими радостными криками водят хоровод вокруг старого дуба. В роще недалеко от падерборнской деревни Вормельн стоит священный дуб, к которому жители Вормельна и Каленберга до сих пор ежегодно ходят торжественными процессиями.

Или вот еще любопытный факт. По всей планете, включая Центральную Европу, находят вертикальные каменные изваяния — менгиры. Их установили, вероятно, еще до прихода германских племен, поэтому не представляется возможным доподлинно выяснить, что они изначально воплощали: ритуальные столбы, пограничные или межевые метки?

Существуют гипотезы, что древние видели в них символы вечности и нетленности подобно культам предков и смерти. Возможно, они также отражают представление о мировой оси, восходящей от центра земли и объединяющей земной и небесный миры подобно мировому древу Иггдрасиль. Обычаи, предания и сказки различных народов хранят память об изначальном назначении этих камней. Например, девушки верили, что прикосновение к менгирам обеспечивает плодовитость. Одна из легенд гласит, что в Рождественскую ночь менгиры оживают и отправляются к морю, чтобы омыться. А у их подножия, как считалось, скрыты сокровища. Честный искатель кладов будет вознагражден, нечестный погибнет.

^{Менгир Gallmersgarten.}

^{Gollachgaumuseum Uffenheim, Bavaria, Germany / Wikimedia Commons}

Жертвоприношения были важной частью культа; оружие и другие дары как ритуальные предметы складывались в захоронениях на болотах. Руническая магия использовалась для предсказаний, защиты, заклинаний. Погребальные практики варьировались от кремации (в том числе в ладье у северных германцев) до захоронений с богатым инвентарем в земле; тела, найденные в торфяниках, сохранялись благодаря природным условиям, хотя не исключено, что их специально мумифицировали. Вожди часто исполняли жреческие функции во время праздников, женщины-прорицательницы играли значимую роль в религиозной жизни, иногда впадая в ритуальный транс для общения с духами. Археологические находки свидетельствуют о жертвоприношениях животных, особенно лошадей, но чаще всего домашнего скота, чье мясо употреблялось в пищу[26]:

Почему не закалываете для богов собак, медведей и лис? Потому что небесных богов следует чествовать тем, чем мы сами питаемся, поддерживаемся и живем, тем, что они, своей божественной благостью, даровали нам в пищу.

После христианизации многие языческие традиции изменились, места культов стали центрами почитания новых святых, руническая магия сохранилась в народных поверьях, а образы богов — в фольклоре как духи природы. Только представьте себе костюмированные шествия в городах современной Германии на Масленой неделе, когда по улицам проходят колоннами «цеха» ряженой нечисти! Таким образом, религия древних германцев была не слепым поклонением, а своеобразным диалогом с природой, где каждое действие воспринималось как часть мирового порядка.

Боги Второго Мерзебургского заклинания

В 1841 году немецкий историк Георг Вайц, сам того не подозревая, совершил открытие, обнаружив в одном монастырском манускрипте два древнегерманских заговорных текста. Эти заговоры, предположительно записанные в X веке, — редчайшие образцы дохристианской магической практики. Первое заклинание, судя по содержанию, предназначалось для освобождения пленников, тогда как второе использовалось в обряде исцеления лошади от травмы ноги. По месту хранения рукописи — в библиотеке Мерзебургского собора — тексты вошли в науку как Мерзебургские заклинания. Не будучи специалистом по филологии, Вайц передал находку Якобу Гримму, уже прославившемуся публикацией «Германской мифологии». Именно Якоб Гримм ввел эти тексты в научный оборот и положил начало их масштабному изучению. Несмотря на более чем полуторавековой период их исследований, многие вопросы остаются предметом дискуссий. Особый интерес вызывает Второе Мерзебургское заклинание, где упоминаются имена языческих богов — крайне нехарактерная деталь для древневерхненемецкого периода (750–1050), когда только-только началась христианизация западногерманских племен. Обилие древнегерманских теонимов породило две противоположные теории: либо текст является подлинным свидетельством языческих верований, либо перед нами поздняя мистификация, где стилизация под древнегерманский сакральный текст придает ему больше «архаичности». Оригинальность этой находки становится еще очевиднее при сравнении с другими заговорами. В более поздних немецких заклинаниях языческие имена практически исчезают, уступая место христианской символике. Даже в пределах древневерхненемецкого периода большинство лечебных заговоров обращено к христианским святым, а не к германскому пантеону. Таким образом, Мерзебургские заклинания остаются загадкой, их дальнейший анализ может внести существенные коррективы в представления о переходе от язычества к христианству в континентальной Германии.

^{Один заговаривает лошадь Бальдра. Второе Мерзебургское заклинание, Эмиль Дёплер, 1905.}

^{Doepler, Emil; Ranisch, Wilhelm. Walhall, die Götterwelt der Germanen. Martin Oldenbourg, Berlin. / Det Kgl. Bibliotek}

Обратимся непосредственно ко Второму Мерзебургскому заклинанию. Сам текст давно уже стал хрестоматийным (на филологических факультетах его разбирает каждый студент-германист!), однако перевод на современные языки, равно как и интерпретация отдельных элементов, вызывает массу вопросов.

Но сначала само заклинание[27]:

Phol ende Uuodan uuorun zi holza du uuart demo Balderes uolon sin uuoz birenkit thu biguol en Sinthgunt, Sunna era suister thu biguol en Friia, Uolla era suister thu biguol en Uuodan, so he uuola conda sose benrenki, sose bluotrenki, sose lidirenki, ben zi bena, bluot zi bluoda, lid zi geliden, sose gelimida sin.

И его перевод:

Фоль и Водан отправились в лес, Тогда (там?) жеребец Бальдра себе ногу подвернул, тогда заклинала его Синтгунт, Сунна ее сестра, тогда заклинала его Фрийя, Фолла ее сестра, тогда заклинал его Водан, как он хорошо умел: как и вывих кости, так и кровотечение, так и вывих сустава, кость к кости, кровь к крови, сустав к суставу, так и приклеятся пусть.

Пройдемся по перечню упомянутых здесь древнегерманских богов в той же последовательности, в какой их имена приведены в заклинании.

Нерасшифрованным, самым загадочным персонажем остается Фоль (возможны минимум четыре варианта прочтения имени, мы остановимся на принятом в современной научной литературе). Его имя не просто появляется первым в списке, с него начинается эта история — вместе с Воданом он направляется в лес. До сих пор неясно, едут ли оба верхом, еще менее понятно, какое отношение они имеют к коню Бальдра, скачет ли один из богов на нем, или они оба держат путь к тому месту, где жеребец оступился, повредил ногу и теперь требуется врачебное вмешательство, скорее всего, самого Водана. Говорить о том, что в текст закралась ошибка при его записи монахами в раннем Средневековье, было бы неверным, так как парные персонажи регулярно появляются в более поздних лечебных заговорах того же типа, но вместо языческих теонимов там стоят христианские святые. Причем нередко фигурирует созвучное Фолю имя апостола Павла (нем. Paul), как, например, в этом тексте из рукописного документа, который был составлен в первой половине XVII века[28]:

St. Peter und St. Paul gingen auf einen hohen Berg St. Peters Pferd vertrat einen Fuß, da steigt St. Peter selber ab und zog dem Pferde den Fuß und sprach: Fleisch zu Fleische, Blut zu Blute, Sehen zu Sehen. du sollst nicht kellen, du sollst nicht schwellen. Святой Петр и святой Павел поднялись на высокую гору, Конь святого Петра повредил ногу. Тогда сам святой Петр сошел с коня, поправил ему ногу и сказал: К плоти — плоть, К крови — кровь, К жилам — жилы. Не причиняй боли, не опухай.

Доминирующими в работах последних лет можно назвать две гипотезы. Первая: мы имеем дело с представителем древнегерманского пантеона, который больше ни в одном из дошедших до нас письменных памятников не встречается. Вторая: Фоль — божество, возникшее в результате изолированного развития западногерманских племен либо их смешения с автохтонным населением. Также вполне уместными считаются попытки усматривать в образе Фоля локальный вариант скандинавского Тора или немецкого Донара, что оправдало бы его присутствие в обществе верховного бога: «Когда в древнескандинавских сагах одновременно упоминаются Тор и Один, то обычно Тор называется первым»[29]. Некоторые ученые придерживаются мнения, что Фоль — второе имя Бальдра, но эта версия находит все меньше приверженцев.

Имя Водана мы встречаем в тексте дважды. Его упоминают в паре с Фолем, а в ритуале заклинания он выступает последним и произносит волшебные слова, которые и должны принести желаемое исцеление. Здесь Водан выполняет вполне ожидаемую функцию магического врачевателя, известную по скандинавским мифам об Одине: «Один — отец колдовства и колдовских заклинаний (гальдр), владелец магических рун, бог мудрости»[30]. Вполне объяснима и связь Водана с культом коня. Вспомним, как восьминогий жеребец Одина Слейпнир участвует в конном поединке с великаном Хрунгниром, доставляет Хермода в царство мертвых, где тот тщетно пытается вызволить своего брата Бальдра. Якоб Гримм упоминает обычай, «сохранившийся у жителей Нижней Саксонии: часть пшеницы принято было оставлять на поле нетронутой — для коня Вотана. <…> Безобидный обычай оставлять еду для божественного коня не был искоренен христианством ни среди скандинавских, ни среди саксонских крестьян. У жнецов в Сконе и в Блекинге также долгое время сохранялась традиция оставлять на полях дар для коней Одина»[31]. Синкретизм образа верховного бога как предсказателя, целителя и всадника позволяет сформулировать минимум три сюжетные версии Второго Мерзебургского заклинания: поездка персонажей на собрание богов (тинг), события вокруг гибели Бальдра и появление «божественной когорты» как предвестников конца света.

^{Один. Йоханнес Герунгс, 1885.}

^{Dahn, Felix. Walhall: Germanische Götter- und Heldensagen für Alt und Jung am deutsche Herd erzählt. Kreuznach: R. Voigtländer. 1888 / Harold B. Lee Library}

Третья фигура в заклинании также напрямую отсылает к скандинавским мифам, однако этот факт не облегчает задачу дешифровки текста. Предстает ли перед нами Бальдр собственной персоной, или речь идет только о коне, повредившем ногу? Проблема заключается в том, что этот персонаж встречается преимущественно в Скандинавии и Англии. В других частях Европы следы его культа не обнаружены, поэтому единственным достоверным свидетельством поклонения Бальдру у континентальных германцев остается упоминание в Мерзебургском заклинании. В скандинавских мифах мы не находим описания несчастия, которое постигло его коня. Хотя само наличие животного подтверждается в погребальном обряде — коня вместе с Бальдром предают огню. Якоб Гримм допускал, что в заклинании слышны отголоски древнего мифологического сюжета с глубоким сакральным смыслом[32]:

Образ ослабевшей, остановившейся в дороге лошади Бальдера приобретает особый смысл, если посчитать Бальдера богом дня и света: его задержка или остановка грозит земле серьезным бедствием. Возможно, такой смысл проявился бы в полном варианте сказания, а в магическом заговоре для этого просто не находится места.

Уточняющий комментарий Якоба Гримма проясняет причину, почему Фоль и Водан спешат к тому месту, где жеребец Бальдра получил увечье. Из всех коней, упоминаемых в скандинавских мифах, только у одного мы можем предполагать больную ногу, а именно у служившего Одину и Фрейру легендарного Блодугхови, чье имя так и переводится — «Кровавое копыто»[33]. Когда и почему он обзавелся таким прозвищем, остается загадкой. Может быть, ногу ему повредили, когда ставили подкову, или же кровавую рану он получил иным способом. Но мы можем предположить, что Бальдр, как и Фоль, в рамках локальной традиции перенял черты и атрибуты скандинавского бога, который не вошел в пантеон континентальных германцев.

Кратко остановимся на описываемом происшествии. На первый взгляд, все предельно просто: Бальдр ехал верхом по лесу или роще, его конь оступился и повредил ногу. Об этом узнал отец Бальдра и, взяв в сопровождающие Фоля, помчался на помощь к сыну. Скорее всего, Бальдр был не один, а выехал с напарником, например с тем же Фолем, которого он и отправил к отцу с известием о травме коня. Как считает Вольфганг Бек, эта версия вполне правдоподобно передает возможный вариант развития событий за исключением главного сюжетного хода, а именно собственно исцеления животного. Он проанализировал первую строку, которая традиционно переводится предложением «тогда жеребец Бальдра себе ногу подвернул», и пришел к выводу, что в нарративной части заклинания сеанс исцеления не ожидается, а констатируется как свершившийся факт, то есть эту строку следовало бы передать так: «там жеребцу Бальдра его ногу вправили» (глаголу birenken приписывается значение «вправлять»). Подобная трактовка коренным образом меняет восприятие текста: он начинается с известия о том, что Фоль и Водан направляются по каким-то своим делам в лес, но затем в повествование вклинивается рассказ, что в этом лесу когда-то произошел такой вот случай… А случай, если следовать за мыслью Якоба Гримма, поставил под угрозу существование всего мира, ведь Бальдр в скандинавской мифологии был предвестником конца света, поэтому травма его коня воспринималась как плохой знак.

Женские персонажи приведены попарно с указанием родственных отношений. Понимание их роли в этой истории зависит от того, как мы распознаем грамматическую форму глагола bigalan, «заклинать». Рукопись допускает двойное прочтение: «заклинала его [коня] Синтгунт, Сунна ее сестра» либо «заклинали Синтгунт [и] Сунна, ее сестра». В первом случае персонаж идентифицируется через одного из родственников, который лично не участвует в сцене; во втором — все участницы вовлечены в акт исцеления и произносят заклинание. Прямую отсылку к женским представителям скандинавского пантеона можно допустить у Фрийи, чаще всего ее сопоставляют с супругой Одина богиней Фриггой; Синтгунт, Сунна и Фолла выступают ее помощницами. В этом смысле заговор вполне вписывается в общеиндоевропейский фольклор, в котором распространен тип текстов с девами-целительницами. Но Мерзебургское заклинание отличается тем, что усилия заклинательниц не приводят к желаемому результату, а это противоречит назначению заговора, в котором носитель ритуального действия должен выступать гарантом успешного излечения. Видимо, такой прием использован, чтобы усилить целительный эффект слов, произносимых Воданом: на фоне тщетных попыток богинь магические способности верховного бога кажутся еще более впечатляющими. Предпринимались попытки оправдать последовательное перечисление женских имен стремлением к поэтизации окружающей действительности, когда в образах богинь видели аллегорическое представление суточного цикла: Синтгунт связывалась с ночными светилами, Сунна олицетворяла солнце, Фрийя и Фолла отождествлялись с утром и полуденным временем соответственно. Фолла и Сунна напоминают некоторых представительниц скандинавского пантеона, но их статус и функции не совпадают. Синтгунт не соотносится ни с одной из скандинавских богинь, хотя следы ее присутствия видели в именах супруги Локи Сигюн и валькирии Гунн.

Что можно сказать о Втором Мерзебургском заклинании? Вне всяких сомнений, перед нами ценнейшее и древнейшее свидетельство германской мифологии. Текст, зафиксированный в X веке, но возникший несколькими веками ранее и длительное время бытовавший в устной традиции, предшествует записанным в XIII веке «Старшей Эдде» и «Младшей Эдде». На целых три столетия! Если и говорить о германо-скандинавских параллелях, то эддические песни надо бы сопоставлять не с Мерзебургскими заклинаниями, а с более поздней по времени создания «Песней о Нибелунгах». Тогда будет понятно, какой путь прошли обе мифопоэтические традиции с момента распада общегерманского единства до появления национальных литературных традиций, что их разделяет и где еще остались следы былой культуры. А пока ясно одно — в немецкую мифологию мы вступаем в окружении богов, чьи имена были известны континентальным германцам задолго до того, как Снорри Стурлусон и его соотечественники-сказители вписали их в эддические памятники. Эти боги продолжали жить в немецком фольклоре, появлялись в сказаниях и легендах, о них слагали песни, ими заклинали духов и заговаривали хвори, пугали детей и даже взрослых. Обо всем этом мы расскажем дальше в нашей книге.

Конечно, мы не оспариваем подлинность скандинавской мифологии. Нет веских причин ставить под сомнение тот факт, что мифологическая традиция северных германцев во многом перекликается с континентальной германской. Вот и Якоб Гримм много размышлял о том, что объединяет мифологию разных германских племен. Во время работы над своей книгой он сознательно ограничил круг изучения, исключив из него уже хорошо систематизированную скандинавскую мифологию. Такой подход позволил ему сфокусировать внимание на критическом анализе древнегерманских верований, особенно в тех случаях, когда они расходились или противопоставлялись скандинавским. При этом Якоб Гримм обращался к скандинавскому материалу, чтобы показать общность мотивов и сюжетов.

Какие аргументы приводит Якоб Гримм в пользу единства мифологических систем? Он выделяет ряд факторов, доказывающих древность, своеобразие и тесную взаимосвязь германской и скандинавской мифологии[34]:

1. Языковое и поэтическое единство

Языки германских племен имеют несомненную генетическую близость, что подтверждается не только общей лексикой, но и древнейшей поэзией. Аллитерационный стих был настолько уникален для германцев, что его невозможно спутать с поэтическими формами соседних народов. Впоследствии на юге Германии и в Саксонии аллитерация уступила место рифмованному стиху из-за распространения христианства и вытеснения языческих песнопений; в Скандинавии же долгое время сохранялись многие элементы древнегерманского типа стихосложения.

2. Общие культовые термины и мифологические понятия

В различных германских языках обнаруживаются идентичные термины, которые относились к древним культам. Если допустить, что готы в IV веке или алеманны в VIII веке использовали слова, совпадающие по форме и значению с терминами, зафиксированными в скандинавских источниках XII–XIII веков, то это скорее свидетельствует о единстве религиозных и правовых систем, которое сложилось в глубокой древности. Время от времени встречаются практически идентичные мифологические концепты и имена, например древневерхненемецкое muspilli и эддическое muspell, обозначавшие гибель мира, или древнеанглийское Brosingamene и скандинавское Brîsîngamen — золотое украшение Фрейи, которое изготовили братья Брисинги.

3. Героические сказания и мифы в общегерманском контексте

Сходство между германскими и скандинавскими героическими преданиями проявляется не только в сюжетах, но и в скрещивающихся генеалогиях: готские, франкские и скандинавские родословные часто переходят одна в другую. Мифы и легенды развивались в тесном контакте, а скрытые мифологические мотивы сохранялись в эпосе и преданиях на всем германском пространстве. Показателен в этом ключе эпический памятник «Песнь о Нибелунгах», который представляет собой удивительный сплав реальных исторических событий и мифологических представлений, отраженных в том числе и в скандинавских текстах. «Песнь» возникла еще в бурную эпоху Великого переселения народов и вобрала в себя как древнегерманские героические предания о драконоборце Зигфриде, так и подлинные исторические события V века. Сюжет складывается вокруг трагической истории Зигфрида, невинной жертвы трех братьев Кримхильды. В результате их коварного сговора он погибает на охоте. Кримхильда, его супруга, желая отомстить братьям за убийство Зигфрида, в итоге обрекает всех на верную смерть. Этот мифологический пласт накладывается на реальную историю гибели бургундского королевского рода в 437 году во время сражения с гуннами под предводительством Аттилы. Особую художественную ценность эпосу придает органичное соединение исторических фактов с элементами мифологического сознания. Здесь мы встречаем и классический мотив битвы с драконом, после которой герой обретает неуязвимость, и таинственный клад нибелунгов — мифического народа, обитающего в туманных землях, и волшебные артефакты вроде всесокрушающего меча и плаща-невидимки. Не менее значим и поединок с Брунгильдой, наделенной сверхъестественными способностями, что отражает архаичные представления о женской магической силе. Именно это искусное вплетение исторической правды в мифологическую образность превращает «Песнь о Нибелунгах» в уникальный литературный памятник, где факты обретают эпическое звучание, а мифы получают историческую конкретику.

4. Связь мифологии с природой

Мифологические элементы прочно ассоциировались с растительным миром. Это свидетельствует о древней традиции связывать религиозные представления с природными объектами, что характерно для архаических форм язычества. Возьмем, к примеру, омелу. С давних времен она привлекала внимание людей. Ни одно другое растение Германии не овеяно таким количеством мифов и преданий. В мифологии она символизирует торжество жизни над смертью. Согласно скандинавским сагам, омела была священным растением богини Фригг. Именно омела стала причиной гибели ее сына Бальдра. Оплакивая сына, Фригг верила, что ее слезы, попавшие на ягоды омелы, помогут вернуть сына из царства мертвых. В надежде увидеть Бальдра живым она одаривала поцелуями всех, кто проходил под кустом омелы, взяв с растения обещание больше никогда не причинять вреда, а лишь укреплять чувства влюбленных. Именно поэтому до сих пор существует рождественская традиция целоваться под омелой. Древние германцы почитали омелу, растущую высоко на деревьях, считая, что она упала с небес. Во время зимнего солнцестояния ее срезали как оберег, приносящий удачу. Многие верили, что ее ветви защищают от злых духов и пожаров, и развешивали их у входа в жилище[35].

5. Перевоплощение языческих образов и символов

Со временем языческие боги превращались в демонов, вещие девы — в ведьм, а обряды — в суеверия. Имена богов сохранились в восклицаниях, клятвах и проклятиях. Происходил своеобразный перенос языческих образов на христианских святых и Деву Марию, эльфов — на ангелов[36]:

Вера наших предков в эльфов и великанов развилась и расширилась до веры в ангелов и демонов, но сама основа древних сказаний при этом сохранялась. Вотан, Донар, Цио и Фоль стали рассматриваться как зловредные дьявольские существа, а представление об их ежегодном торжественном проходе по землям преобразилось до веры в Дикое воинство.

Языческие праздники и традиции постепенно интегрировались в христианскую культуру, а священные места нередко становились храмами. Христианская церковь, особенно в культе святых, сохранила множество языческих рудиментов в ритуалах и обрядах.

Космогонические и эсхатологические представления

Единство мировоззренческих концептов у континентальных германцев и их скандинавских сородичей проявляется прежде всего в схожих представлениях о рождении Вселенной и в ожидании неизбежной гибели всего сущего. Наиболее показательно это видно при сравнении древнейших письменных памятников мифологического и религиозного содержания. Проследуем за далекими предками немцев и окунемся в мир их литературы.

В тексте Вессобруннской молитвы и в скандинавских мифах, записанных в «Старшей Эдде», есть удивительные параллели, словно они два варианта одной древней истории о рождении мира. Вессобруннская молитва — один из древнейших письменных памятников на древневерхненемецком языке. Рукопись ранее хранилась в библиотеке бенедиктинского монастыря в Вессобрунне, откуда и происходит ее название. Сохранившийся вариант молитвы датируется началом IX века и представляет собой запись на баварском диалекте. Однако наряду с баварскими чертами в нем присутствуют элементы нижненемецких диалектов, в том числе древнесаксонских. Это позволяет предположить, что дошедший до нас вариант — это переработка более раннего оригинала, вероятно созданного в VIII веке на территории Саксонии или соседних регионов, что располагаются на севере Германии.

^{Вессобруннская молитва.}

^{Bayerische Staatsbibliothek / Wikimedia Commons}

Оба текста начинаются с описания изначального хаоса. В молитве это статичная пустота:

Вот что узнал я меж людьми как величайшее из чудес, что не было ни земли, ни неба над ней, ни деревьев, ни гор, ни сущего вовсе, не светили ни солнце, ни луна, и моря великого не было тоже. Не было ничего во всех пределах, лишь один Бог Всемогущий, милостивейший из мужей, и с ним были сонмы духов небесных.

В «Прорицании вёльвы» из «Старшей Эдды» та же идея передается как зияющая бездна, где сталкиваются ледяной Нифльхейм и огненный Муспельхейм и рождается великан Имир[37]:

В начальное древнее время жил Имир, Земли тогда не было; не было неба; Ни морского песку, ни холодной волны; Трава не росла: всюду бездна зияла[38].

Примечательно, что и в молитве, и в эддических фрагментах подчеркивается неопределенность в назначении и расстановке светил или их полное отсутствие на раннем этапе творения[39]:

Солнце с месяцем вместе на небе стояло И касалось десницею края небес. Не знало оно, где чертог его в небе, И месяц не знал, что за мощь он имеет; И звезды не ведали, где их пути.

Ключевое различие мы видим в образе творца. Вессобруннская молитва говорит о Боге всемогущем, что чуждо скандинавской традиции. В скандинавской мифологии мир рождается как результат жертвоприношения, здесь Один вместе с братьями Вили и Ве убивают великана Имира, а из его тела создают мироздание. Христианский текст очищает этот архаичный сюжет от крови и политеизма, но сохраняет намек на множественность участвующих в созидательном акте духов. Даже вода, упомянутая в обоих текстах, играет разную роль. В молитве ее отсутствие — это часть описания пустоты. В «Эдде» же воды возникают из крови Имира, затопившей бездну. Это типично языческий мотив — мир творится из тела первосущества, как в мифах многих народов.

В древневерхненемецкой поэме «Муспилли» и скандинавских мифах перед нами разворачиваются два варианта германского апокалипсиса — христианский и языческий. «Муспилли» (Muspilli) — загадочный поэтический памятник эпохи Каролингов, сохранившийся лишь фрагментарно. Он был записан около 830–840 годов на полях богословского манускрипта и представляет собой редкий образец раннехристианской литературы, впитавшей как библейские традиции, так и отголоски германского мифологического сознания. Название произведения восходит к древнегерманскому понятию, обозначающему апокалиптический огонь, который поглотит мир в конце времен. Дошедший до нас текст начинается с драматического описания посмертной участи души, за которую сражаются небесные и адские силы. Яркие образы адских мук служат назиданием живущим, напоминая о неизбежности Божьего суда. Особый интерес представляет вторая часть, где разворачивается неканонический сюжет о последней битве пророка Илии с Антихристом. Согласно поэме, кровь павшего в этой схватке Илии воспламенит мир, что станет предвестием Судного дня:

Как только кровь Илии коснется земли, горы воспламенятся, ни одно дерево не устоит на земле, воды иссякнут, болота высохнут, небо вспыхнет пламенем, луна падет, Мидгард сгорит, не останется камня на камне. И тогда придет Судный день в этот мир, и явится он с огнем к людям, и никто из родных не сможет помочь другому пред лицом конца света. Когда сплошной огненный дождь все воспламенит и огонь с ветром сметут Вселенную, где будет тогда земля, за которую враждовали родичи? Земля сожжена, душа сокрушена, и не знает она, чем искупить вину, так уходит она в ад.

Мир обречен на гибель, и огонь станет его главным разрушителем. В «Муспилли» пламя пожирает землю как кара Господня, в «Эдде» огонь («жизни питатель») есть природная стихия, которую выпускает великан Сурт, завершая эпоху богов[40]:

Солнце черно; земли канули в море, Звезды срываются вниз с вышины. Пар всюду пышет, и, жизни питатель, Лижет все небо жгучий огонь.

В обеих традициях апокалипсис предваряется битвой между силами света и тьмы. В «Муспилли» это противостояние ангелов и демонов за души людей, тогда как в «Эдде» боги-асы сражаются с хтоническими чудовищами: волком Фенриром, змеем Ёрмунгандом и великанами. Но если христианский текст делает акцент на моральном выборе и спасении души, то скандинавские мифы повествуют о фатальной битве, где даже боги бессильны, ведь Один, зная о грядущем Рагнарёке, не может его предотвратить и уберечь людей даже от братоубийства[41]:

В распре кровавой брат губит брата; Кровные родичи режут друг друга: Множится зло, полон мерзости мир. Век секир, век мечей, век щитов рассеченных, Вьюжный век, волчий век — пред кончиною мира. Ни один из людей не щадит другого.

В христианской традиции конец света представлен как финал истории, за которым последует Страшный суд, в скандинавской мифологии гибель мира — это этап в бесконечном цикле, когда из моря поднимется новая земля, жизнь начнется заново, горе позабудется[42]:

Знаю я, вижу, как снова возникнет, Вновь зеленея, из моря земля. Бьют водопады; орлы за добычей Станут к воде на лету припадать.

Христианская эсхатология линейна, языческая, напротив, циклична, она подобна смене времен года или времени суток. В заключение еще скажем, что особая роль отведена пророкам и провидцам. В «Муспилли» глас Божий взывает к грешникам, в «Эдде» провидица рассказывает Одину о судьбе мира. Разница в том, что христианское пророчество звучит как предупреждение и призыв к покаянию, а эддическое предсказание составлено как холодное описание неизбежного.

Боги по обе стороны северных морей, или Снова о Мерзебургских заклинаниях

Не отпускают нас эти загадочные тексты! Но мы вернулись к ним не ради заклинательных формул, а чтобы поговорить о скандинавских богах и их континентальных alter ego. Помните, мы выяснили, что из семи сакральных персонажей, которые фигурируют во Втором Мерзебургском заклинании, только у Фоля и Синтгунт не находится северных двойников? Водану соответствует Один, Фрийя приравнивается к супруге верховного бога Фригг, а Бальдр остается и там, и там при своем имени. Но если за образом Фоля усматривать Тора, как предполагают некоторые ученые, то в напарники этому суровому скандинаву напрашивается континентально-германский Донар. К женским персонажам можно подобрать скандинавских богинь, обладающих способностью к врачеванию.

^{Донар. Густав ван де Валль Перне, 1911.}

^{Drents Museum / Wikimedia Commons}

Давайте по порядку. И начнем мы с пары Один и Водан (Якоб Гримм почти повсеместно называет его Вотаном, но мы останемся верны форме, упоминаемой в Мерзебургском заклинании). Он занимал центральное место в пантеоне у всех германских племен, будучи для них универсальным верховным божеством. Его культ пронизывал не только религиозные практики, но и саму структуру мифологического сознания древних германцев, что особенно ярко проявляется в их родовых преданиях. В этих сказаниях Водан неизменно выступает как ключевая фигура, от которой вели свое происхождение знатнейшие героические и королевские роды. Эта генеалогическая традиция гармонично уживалась с древнегерманским эпосом, где границы между божественным и человеческим оказывались размытыми: обожествленные герои соседствовали с богами, способными воплощаться в земных воителей, а мифологическое прошлое сливалось с исторической памятью народа.

С точки зрения эволюции мифа континентально-германский Водан и скандинавский Один представляют собой разные стадии развития одного архаичного божества, чей образ менялся в зависимости от культурного контекста. У континентальных германцев Водан сохранял древние черты, связанные с войной, магией и загробным миром, хотя в некоторых локальных культах прослеживались и элементы плодородия. В отличие от него в скандинавской традиции Один занял место верховного бога, став символом сильной власти конунгов. Его культ объединил воинство вокруг идеи Вальгаллы, а сам мифологический образ обогатился мотивами жертвенности и провидения.

Первоначально Водан воспринимался не столько как демоническая фигура, сколько как могущественный покровитель воинов и носитель сакрального знания. Он ассоциировался с защитной и целительной магией, а также с ритуальной одержимостью в бою. Культ Водана был особенно значим для воинских братств, где он олицетворял ярость и силу. В позднем германском фольклоре за ним закрепился образ предводителя Дикой охоты — призрачной процессии душ павших воинов, что подчеркивало его роль проводника в загробный мир. При этом Водан не всегда занимал место верховного бога в пантеоне, у некоторых германских племен его функции могли уступать по значимости культу других богов.

В скандинавской мифологии Один стал олицетворением не только воинской доблести, но и высшей мудрости. Он возвысился над другими богами и стал царем Асгарда. Его образ приобрел черты мудрого старца, чья сила заключалась не в физической мощи, а в интеллекте и магическом знании. Один добровольно пожертвовал глазом, чтобы испить из источника Мимира, а затем провисел девять ночей на ясене Иггдрасиль, добывая тайны рун.

Перейдем к скандинавскому Тору и континентально-германскому Донару. Их образы восходят к общему индоевропейскому прототипу бога грозы, что подтверждается многочисленными параллелями. Оба божества связаны с природной стихией и защитой от хтонических сил, а их имена происходят от древнегерманского корня со значением «гром», что отразилось в названиях дней недели (англ. Thursday, нем. Donnerstag — «четверг»). Однако между ними существуют важные различия, обусловленные степенью сохранности мифологических традиций.

Тор в скандинавской традиции — старший сын Одина и богини земли Ёрд; Донар считался сыном Водана, равным «отцу в могуществе и влиянии». Несмотря на тесное родство с Воданом, Донар сохранял черты более древнего индоевропейского бога-громовержца, возможно почитавшегося до утверждения культа Водана. В народных верованиях место его обитания иногда видели в горных и скалистых объектах. Однако идею о троне Донара на вершине горы, что вполне сопоставимо с небесным жилищем Водана, Якоб Гримм считает более поздней интерпретацией, а не каноническим мифом. В отличие от Водана, покровительствующего воинским дружинам, Донар действовал в одиночку, сражаясь с хтоническими силами. Его передвижение пешком или на повозке, а не верхом подчеркивало природу этого божества, близкого к простому народу, что также соответствует образу скандинавского Тора. Героически павшие в бою витязи отправляются к Водану, а к Донару — простолюдины.

Тор в скандинавской мифологии выступает прежде всего как воин, оберегающий Мидгард и Асгард от великанов и чудовищ, его молот — символ защиты и освящения. Хотя Тор иногда ассоциируется с дождем, его роль как бога плодородия вторична по сравнению с воинской функцией. В отличие от него Донар у континентальных германцев сильнее связан с земледелием, что отразилось в римских интерпретациях, где он отождествлялся с покровителем земледельцев Геркулесом. Как пишет Якоб Гримм, молот Донара использовался не только как оружие, его броском измеряли земли, как в более поздние времена «лозой Водана». Скандинавские источники содержат множество сюжетов о Торе, но о Донаре таких подробных мифов не сохранилось из-за отсутствия письменной традиции у континентальных германцев до христианизации.

Осталось поговорить о богинях-целительницах. Мы остановились на версии, что Фрийя находит свое эддическое воплощение в образе скандинавской богини Фригг, супруги Одина. Фрийя появляется в окружении трех женских персонажей, что вполне перекликается с описанием свиты Фригг, в которую входит Эйр — пожалуй, самая известная богиня-целительница. В «Младшей Эдде» она описывается как лучшая врачевательница, а ее имя некоторые исследователи интерпретируют как «милосердие» или «помощь». Когда по просьбе Ганглери в «Младшей Эдде» перечисляются имена богинь, то Эйр следует сразу за Фригг и Сагой, что говорит об ее особой значимости. Якоб Гримм дал более расширенную характеристику, еще сильнее усиливающую ее роль в мифе[43], для него Эйр — «оберегающая богиня-помощница, посланница верховных богов».

К сожалению, кроме эддических текстов, Эйр больше нигде не упоминается, поэтому многие высказывают сомнение в ее подлинности как персонажа мифа, предполагая, что она всего лишь плод художественного вымысла Снорри Стурлусона. Спорить не будем, но вот что составитель «Младшей Эдды» точно отразил, так это принцип коллективного взаимодействия богинь при проведении ритуала. Приведем в качестве иллюстрации текст Первого Мерзебургского заклинания[44]:

Eiris sazun idisi, sazun heraduoder. Suma hapt heptidun, suma heri lezidun, suma clubodun umbi cuonio uuidi: insprinc haptbandun, inuar uigandun! Когда-то сидели девы, сидели посреди войск. Некоторые оковы плели, некоторые войско останавливали, Некоторые развязывали узы: Избавься от оков, избеги воюющих!

Здесь и без излишних комментариев понятно, что вещие девы действуют сообща, причем ритуал основан на триединстве совершаемого обряда: кто-то плетет узы для пленения врага, кто-то пытается нейтрализовать вражеский отряд, кто-то в это время освобождает пленного. Подобную тройственность мы наблюдаем в местных культах матрон — женских божеств, которых германцы и кельты считали покровительницами семьи, домашнего очага, плодородия и земледелия. Однако есть основания полагать, что эти богини могли также исполнять функции целительниц в локальных традициях. Матроны особенно почитались в приграничных с Римской империей районах, где соседствовали германо-кельтские и античные верования. Часто их изображали втроем, сопроводив эпитетами, прямо указывающими на их целительные способности. Так, в надписях из Бонна и Кёльна упоминаются Matronae Sanandis, «целительные матроны». Важным аргументом в пользу их роли врачевательниц служит расположение алтарей, многие из которых найдены у дарующих здоровье священных источников. Кроме того, образы матрон перекликаются с другими богинями, сочетавшими плодородие и врачевание. В более поздних скандинавских верованиях черты матрон, возможно, унаследовали дисы — так называли богинь, связанных с судьбой, родами и защитой от болезней. Ученые считают, что дисы совпадают с фигурирующими в Мерзебургском заклинании вещими девами (idisi).

И еще одно небольшое дополнение…

К приведенному выше списку Якоб Гримм добавляет несколько древних богов континентальных германцев, у которых имелись точные скандинавские соответствия либо чьи имена этимологически совпадали. Особое место среди них занимает бог Тиу (известный как Циу или Цио, по Якобу Гримму), который почитался как покровитель воинской доблести, справедливости и закона. Его имя восходит к прагерманскому и индоевропейским корням, от которых происходят имена верховных богов в других культурах, таких как греческий Зевс и римский Юпитер. Это лингвистическое родство позволяет предположить, что в глубокой древности Тиу выполнял функции небесного божества и, возможно, был верховным богом до того, как его роль перешла к Водану. Римский историк Тацит отождествлял германского бога войны с Марсом, подчеркивая его воинственный характер. Однако в отличие от римского аналога Тиу был не только богом битвы, но и защитником правопорядка, покровителем народных собраний (тингов), где вершилось правосудие и заключались клятвы. Эта функция сближает его со скандинавским Тюром, который также считался гарантом договоров и общественного порядка. С усилением культа Одина, вобравшего в себя многие воинственные и магические черты, значение Тиу постепенно уменьшилось, и он стал восприниматься как второстепенное божество. Тем не менее его образ сохранился в рунической традиции: руна Тейваз (Тиваз), названная в его честь, символизировала мужество, победу и духовную силу.

В мифологии континентальных германцев наряду с громовержцами и воинственными богами существовал культ богов плодородия, отвечавших за урожай, благополучие и природные циклы. Одним из таких богов был Фро, которого исследователи, начиная с Якоба Гримма, отождествляют со скандинавским Фрейром, дарующим изобилие, несущим солнечный свет и мужскую силу. Хотя прямых упоминаний о Фро в римских хрониках или средневековых источниках почти не сохранилось, лингвистические параллели, топонимика и фольклорные пережитки позволяют реконструировать его образ и роль в древнегерманском пантеоне. Имя Фро восходит к прагерманскому слову со значением «господин», «владыка», что позволяет предположить высокий статус бога, не только наделенного природными силами, но и следящего за соблюдением социального порядка. Если Водан был богом воинской элиты и магии, а Донар считался защитником простых людей, то Фро воплощал идею мирного процветания, обеспечивая плодородие полей, приплод скота и благополучие рода: «Ветер плодородия, гуляющий среди пшеничных посевов, производил Фро, проезжая на своем вепре»[45]^, [46]. У Тацита упоминается богиня плодородия и земледелия Нертус (Нерта), но не называется ее мужская ипостась. Якоб Гримм и другие исследователи предполагали, что у нее мог быть божественный супруг, брат или сын, возможно, им был сам Фро. В скандинавской мифологии Фрейр и Фрейя образуют пару, олицетворяющую мужскую и женскую плодовитость, и не исключено, что у континентальных германцев существовала подобная пара — Нерта и Фро.

В древнегерманских верованиях особое место занимал культ богини Нерты, чей образ олицетворял плодородие, сакральный порядок и циклическое обновление. Наиболее раннее упоминание о ритуале поклонения ей встречается у Тацита. Согласно его описанию, германские племена верили в периодическое явление богини среди людей. Ее символом была особая повозка, хранившаяся в священной роще на острове. Этот сакральный объект был укрыт тканями, и лишь жрец имел право прикасаться к нему, определяя момент прибытия божества. Ритуал сопровождался торжественным шествием: повозку, запряженную коровами, провозили по землям общины, что знаменовало наступление священного времени. В этот период прекращались все военные конфликты, оружие прятали, железные предметы замыкали, наступал всеобщий мир. Посещенные богиней места украшались, а племенная община устраивала празднества. После определенного срока жрец возвращал повозку в святилище, после чего проводился ритуал очищения в тайном озере. Водам озера предавались не только сама повозка и покрывала, но и участвовавшие в церемонии рабы. Этот мрачный элемент, вероятно, символизировал идею жертвенного обновления. Якоб Гримм добавляет[47], что «в Швеции таким божеством был Фрей, сын Ньёрда, завешенную повозку которого весной возили по стране, в то время как народ молился и праздновал»[48].

Обращение германцев в христианскую веру стало поворотным событием европейской истории. Этот процесс, начавшийся в IV веке с основания арианской церкви у готов и завершившийся принятием христианства скандинавскими племенами в конце XI — начале XII века, отличался сложностью и неоднородностью. Географический и временной разброс впечатляет: уже в V–VI веках христианские миссионеры достигли Ирландии, а в конце VI века началось крещение англосаксов. Впоследствии именно проповедники с британских островов сыграли важную роль в распространении религии среди франков. Средневековым сознанием христианская миссия воспринималась как освобождение язычников от власти дьявола: уничтожались капища, проводилось насильственное крещение, вводилась церковная десятина. Речь шла не о богословских тонкостях, а об утверждении единого Бога. Миссионеры постоянно балансировали между христианскими догмами и местными верованиями, решая, насколько допустимы компромиссы.

Переломным моментом в истории франкских племен, доминировавших на просторах бывшей Западной Римской империи, стало обращение в католическую веру короля Хлодвига из династии Меровингов и его дружины. Это событие быстро обросло легендами, подчас самыми невероятными. Летописец Григорий Турский, например, рассказывал, что королева Хродегильда, супруга Хлодвига, настойчиво убеждала его принять христианскую веру и отвергнуть языческих идолов. Однако король долгое время оставался глух к ее увещеваниям, пока во время войны с алеманнами войско Хлодвига не оказалось на грани разгрома. Видя неминуемое поражение, король возвел взор к небу и воскликнул со слезами на глазах[49]:

^{Крещение Хлодвига, ок. 1500.}

^{Courtesy National Gallery of Art, Washington}

О Иисусе Христе, к тебе, кого Хродегильда исповедует сыном бога живого, к тебе, который, как говорят, помогает страждущим и дарует победу уповающим на тебя, со смирением взываю проявить славу могущества твоего. Если ты даруешь мне победу над моими врагами и я испытаю силу твою, которую испытал, как он утверждает, освященный твоим именем народ, уверую в тебя и крещусь во имя твое. Ибо я призывал своих богов на помощь, но убедился, что они не помогли мне. Вот почему я думаю, что не наделены никакой силой боги, которые не приходят на помощь тем, кто им поклоняется. Тебя теперь призываю, в тебя хочу веровать, только спаси меня от противников моих[50].

И вождь алеманнов пал. Воины, увидев своего короля убитым, обратились в бегство. Крещение позволило франкам-завоевателям относительно долго властвовать над покоренными народами. Взошедший на престол Карл Великий видел своей священной задачей защиту и распространение веры. Особое беспокойство у него вызывали северо-восточные земли, где саксы упорно сопротивлялись христианизации. Присоединение этих территорий сопровождалось ожесточенными войнами и принудительным обращением в христианство. После долгого сопротивления саксонский вождь Видукинд сдался и принял крещение, а Карл Великий стал его крестным отцом. Однако покорность воле сильного не всегда означала искреннюю веру. Например, в Швеции в XI веке языческие капища еще соседствовали с христианскими церквями. А вот в Исландии нашли мудрое решение религиозного вопроса: на народном собрании законоговоритель Торгейр провозгласил христианство религией острова, но призвал не преследовать тех, кто не готов принять крещение. Добавим еще кое-что. Историки отмечают, что миссионеры хотя и клеймили прежних языческих богов, запрещая германцам молиться им, но не препятствовали «отпрыскам» королевских династий возводить свои родословные к именам древнегерманского пантеона.

Давайте с помощью немецкого археолога Лутца Грунвальда на конкретном примере посмотрим, как хронологически разворачивалась христианизация германцев[51]. Используя данные раскопок, произведенных по среднему течению Рейна и в низовьях Мозеля, он установил, что новая религия начинает проникать в удаленные римские колонии, заселенные германцами, не ранее первой трети VI века. Надгробные камни с христианскими надписями указывают на то, что возникшие общины были крайне малочисленны, а большая часть населения, судя по всему, все еще остается верна древним языческим культам. Лишь ко второй трети VI века к христианским общинам добавляется новая группа последователей. Настоящий «прорыв» наступает в последней трети VI века, когда начинается активное возведение церквей. Среди археологических находок VII века мы видим все больше предметов с явно христианской символикой, хотя часть населения продолжает придерживаться синкретических верований, сочетая языческие и христианские традиции. В VIII веке значительно расширяется строительство храмовых объектов: христианство к этому времени окончательно утверждается в населенных районах среднего Рейна и нижнего течения Мозеля.

Где скрываются древние боги?

В «Германской мифологии» проводится мысль, что обращенные в христианскую веру германцы еще долго хранили память о древних богах, продолжая поклоняться им, правда, в несколько видоизмененной форме. Вот как писали об этом в одной австрийской газете в конце XIX века[52]:

Чтобы языческие боги отпугивали людей, их превратили в чертей с лошадиными копытами и козлиными рогами или в змей и жаб. Однако это не мешало видеть в них святых и ангелов-хранителей, с образами которых срослись христианские предания. Многие языческие сказания умело подстраивались под нужды нового культа, а древние заклинания для защиты полей, отвращения града и грозового бедствия, от гусениц, слизней, мышей и всякой нечисти переродились в христианские заговоры.

Имена божественных персонажей и витязей героического прошлого мы встречаем в легендах, народных песнях, сказках и поверьях, пословицах и поговорках. Они проникли даже в названия дней недели, тут и Донар, и Тиу, и Фрийя… Языческие ритуалы, очищенные от кровавых жертвоприношений, теперь обслуживали календарный трудовой цикл, который ориентировался на смену времен года: пахотные и посевные работы весной, летний сенокос, сбор урожая осенью, подготовка к долгой зиме. Крестьяне обращались к силам небесным, дабы те даровали погожие дни для доброго урожая и крепкое здоровое тело, готовое вынести тяжкий труд. Только просьбы были больше похожи не на христианские молитвы, а на заклинания, унаследованные от далеких предков. И боги в них были тоже совсем из других времен.

Например, Водан. В его целительных способностях мы удостоверились благодаря Второму Мерзебургскому заклинанию. Этот откровенно языческий текст был сохранен христианскими монахами не из праздного любопытства, а из практической необходимости — они видели в нем действенное средство от ран и недугов. Как бы они к нему ни относились на самом деле, ясно одно: этому тексту придавалось значение, сопоставимое с латинской заступнической молитвой, размещенной следом за ним в богословской рукописи. Очевидно, монахи не сомневались в эффективности заговоров, а обилие языческих имен их не смущало. До нас дошло несколько текстов разных эпох, в которых германские боги фигурируют как целители.

Дольше всех память о целительных силах верховного бога язычников хранили шведы. В их стране лечебные заговоры с участием Водана, по-шведски Одина, находили даже на рубеже XIX–XX веков. Большинство текстов предназначалось также для избавления лошадей от недугов преимущественно травматического характера[53]:

Один мчится сквозь скалы и камни, Ведет коня для исцеления: «Боль пусть перейдет в здоровье, хаос — в порядок. Кость к кости, сустав к суставу, Как было прекрасно, когда все было целым!»

Во многих случаях шведские заговоры почти в точности повторяют сюжет и структуру более архаичного Второго Мерзебургского заклинания. Некий персонаж, а может быть, сам верховный бог, именуемый ниже Даве, направляется в сакральный лес, его конь повреждает ногу, которую исцеляет Водан (Один)[54]:

Даве ехал по мосту и попал в Тивский лес. Конь споткнулся о корень и вывихнул ногу. Явился пешком Один: «Я исцелю тебя от боли, Плоть к плоти, кость к кости, Я ставлю сустав к суставу, И твоя нога больше не будет болеть или ныть!»

Согласно шведским поверьям, и богини не отставали от верховного бога в искусстве врачевания. В такой роли чаще всего выступала Фрейя. Вот известный заговор с тем же мотивом исцеления коня от вывиха[55]:

Фулла скакала с кручи, Конь левую ногу вывихнул в пути. Тут пред ней явилась Фрейя: «Исцелю я коня твоего: Из вывиха, из падения — в сочлененье! Избавлю от лесной хромоты, каменной хромоты, дорожной хромоты. Зло из плоти — добро в плоть, Зло из кости — добро в кость, Добро вместо зла, сустав к суставу, Никогда больше не познаешь боли!»

У континентальных германцев древние боги сравнительно рано были замещены христианскими святыми. Но и здесь мы встречаем их в лечебных заговорах. Текст, приводимый ниже, был зафиксирован на севере Германии в начале XX веке и по всем признакам тоже относится к скандинавскому фольклору[56]:

Один и Берхта через воду ступали, Где змеи и гады клубились. Один шел по правую руку, Берхта шла по левую. И вмиг исчез весь яд.

Этот заговор повествует о мифологических персонажах, чье присутствие обеспечивает защиту от змеиного укуса. Первым упоминается северогерманский Один, но в паре с ним оказывается фигура южнонемецкого фольклора по имени Берхта, аналог богини Фригг. Именно Берхту часто называют спутницей Водана у континентальных германцев. Она выступает как защитницей, так и судьей, ведающей человеческими судьбами. В заклинании описывается, как оба божества пересекают водоем, кишащий пресмыкающимися: Один держится правой стороны, Берхта — левой, их союз рассеивает отраву. Подобные тексты использовались как обереги от укусов, болезней или иных напастей. Исчезновение яда символизирует победу сакральных сил над хаосом. Распределение ролей, возможно, олицетворяет мужское и женское начало, свет и тьму, порядок и тайну. В народных верованиях правая сторона часто ассоциировалась с благом, левая — с потусторонним или интуитивным. Упоминание Одина и Берхты в одном тексте необычно, поскольку их культы зародились в разных регионах. Фольклорные заговоры зачастую сохраняли архаичные имена вне зависимости от изначального контекста; мифологические сюжеты кочевали, адаптируясь к новым реалиям, но сохраняя магическую силу.

В немецких заговорах, направленных на лечение или защиту домашних животных, прежде всего лошадей, место Водана чаще всего занимает апостол Павел, сопровождающий святого Петра, как уже упоминалось ранее. Однако это не единственный пример замещения языческих богов христианскими святыми. В первые столетия после принятия христианства этот процесс скорее происходил хаотично, чем подчинялся какой-то строгой схеме. Например, в Трирском заговоре X века, предназначенном для исцеления коня, фигурируют Христос и святой Стефан, которые верхом направляются в Иерусалим. У городских стен конь Стефана заболевает, и Иисус исцеляет его. В других текстах встречаются апостолы Матфей, Петр и святой Симеон, действующие либо вместе с Христом, либо самостоятельно. Женские персонажи в таких заговорах редки; даром целительства обычно наделяется Дева Мария. В одном из сюжетов она встречает Иисуса, ведущего хромого жеребца или ослика, и вправляет вывих. Языческая основа этих текстов проступает сквозь христианскую оболочку, особенно в заклинательных формулах вроде «кость к кости, сустав к суставу».

Сохранение мифологического наследия в повседневной жизни германцев происходило не только в виде «теургической мимикрии» — адаптации древних магических практик под требования христианской догматики. Нередко средневековые писцы (в большинстве своем монахи), начиная записывать на слух или копировать текст, приходили в смущение, встретив в нем языческие элементы, и, не имея возможности исправить уже написанное, перерабатывали последующие части. В результате возникали компиляции из разрозненных фрагментов неоднородного происхождения. Яркий образец такого смешения мы находим в двух рукописях X–XI веков, содержащих почти идентичные редакции заговора от эпилепсии. Благодаря им мы узнали о судьбе Донара, одного из главных богов континентальных германцев, в христианском мире.

Заговор начинается с обращения: «Донар, милосердный и всесущный! Громовый Донар, вечный гул!» Далее следует эпический фрагмент: сын дьявола появляется на Адамовом мосту, разрубает камень, рассекает дерево, демонстрируя недюжинную силу. Но сын Адама побеждает его. Затем повествование сменяется врачевательной темой: святой Петр посылает Павла «соединить жилы, связать их узами» и изгнать Сатану. Завершается текст заклинанием: «Так же и я изгоню тебя, злой дух, из этого человека, как только моя рука коснется земли»[57]. Отчетливо просматривается трехчастная структура заговора: от языческого вступления к основной части, в которой ветхозаветный эпизод битвы сил добра и зла сменяется новозаветной сценой с участием апостолов, и в финале звучит закрепляющая формула. Некоторые исследователи видят здесь отсылку к библейскому сценарию конца света: Христос (сын Адама) сразится с Антихристом (сыном дьявола), и Сатана будет пленен.

Упоминаемый Адамов мост отсутствует в канонической библейской традиции, но его корни можно найти в народной религиозности, где слышны отголоски дохристианских верований. В скандинавской мифологии радужный мост Биврёст, подобно ветхозаветной лестнице Иакова, соединяет мир людей с обителью богов, его обрушение знаменует конец света — Рагнарёк. Вполне возможно, что в заговоре речь идет о разрушении моста, и это воспринималось бы как аллегория греха, разрывающего человека с Богом, а победа Христа восстанавливает нарушенный порядок. Образ моста в фольклоре часто означал испытание, инициацию, переход в иную реальность или состояние. В данном контексте мост становится метафорой человеческой природы, уязвимой перед злом, но способной к преодолению. В заговоре отразился универсальный для раннего Средневековья архетип: борьба между хаосом и порядком, где мост — одновременно и поле битвы, и символ надежды на восстановление утраченного единства.

Но как объяснить присутствие Донара? Он упоминается в самом начале, но не проявляет себя в последующем повествовании. Ученые предполагают, что Донар здесь перевоплощается в сына дьявола. В качестве аргумента приводится древнесаксонский обет крещения, составленный предположительно в VIII веке еще при Карле Великом. Обращаемые в христианскую веру саксы должны были отречься от дьявола и традиционных языческих германских богов и поклясться, что впредь будут исповедать только веру в Бога Отца, Сына и Святого Духа[58]:

Отрекаешься ли ты от дьявола? И да ответит он: «Отрекаюсь от дьявола. И от всех дел его?» И да ответит он: «И отрекаюсь от всех дел его. И от всех козней бесовских?» И да ответит он: «И отрекаюсь от всех козней и речей бесовских, от Донара, и Одина, и Сакснота, и от всех духов нечистых, что суть сподвижники их».

Герой одного современного исторического романа, саксонский проповедник Рутинус именует Водана «исчадием, рожденным из адского пламени, Донара — достойным проклятия нечестивым властителем гроз, а Сакснота — прародителем презренного племени язычников»[59]. Любая новая религия ставит себя выше предшествующего культа и превращает прежних богов в демонов. Так и христианство обратило языческого Донара в сына дьявола. Якоб Гримм отмечает, что языческие имена богов и их атрибуты в немецком языке перешли в возгласы, скрывающие более грубые или запретные выражения, например, «Donnerwetter!» («Гром и молния!»). Первая часть созвучна имени Донар, а слово целиком может выражать удивление или раздражение, подобно русскому словосочетанию «Черт возьми!», и заменять табуированные у христиан обозначения нечистой силы. Вместо «Zum Teufel!» («К черту!») говорят «Donnerwetter!» («Гром и молния!»), чтобы ненароком не вызвать бесов.

Христианские праздники и языческие обряды

Еще в начале VII века папа Григорий I Великий в послании к франкским миссионерам призывал не уничтожать языческие храмы, а превращать их в церкви, праздники же заменить днями почитания христианских мучеников. «Ибо очевидно, — рассуждал он, — невозможно разом отнять все у тех умов, что еще не смягчены верой. Кто стремится достичь высшей точки, должен подниматься к ней постепенно, шаг за шагом, а не прыжками»[60]. Храмы следовало очистить от языческих идолов, окропить святой водой, воздвигнуть там алтари и поместить в них мощи святых. Даже древний обычай заклания жертвенных животных папа Григорий предлагал обратить в христианское торжество: в дни освящения храмов или памяти мучеников люди должны были устраивать вокруг бывших капищ навесы из ветвей и сопровождать празднества благочестивыми трапезами.

Местная знать, желая показать свою готовность служить новому культу, возводила религиозные постройки у себя во владениях. Это были «домовые церкви», которые частично перестраивались из языческих храмов. Настоятелей назначал не епископ, а землевладелец, и часто священнослужители все еще оставались приверженцами старой веры. Локальные особенности богослужебных практик сохранялись еще долго, и со временем их стали ценить и бережно хранить как «местный колорит». Наиболее ярко это проявилось на юге Германии. Вот типичный пример: в Баварии отмечают день святого Леонарда, покровителя лошадей и защитника домашнего скота. Специалисты не скрывают, что это чуть ли не самый языческий из христианских праздников у местных жителей. По всей земле устраивают торжественные конные процессии, в богато украшенных повозках восседают дамы в старинных нарядах. В «конном паломничестве» к святому Леонарду усматривают католическую адаптацию распространенного в тех краях еще в дохристианскую эпоху выезда в сакральную рощу для поклонения Водану. Главным атрибутом языческого ритуала была повозка, запряженная священными лошадьми.

^{День святого Леонарда в Фишхаузене-на-Шлирзе в Баварии. Петер фон Гесс, 1825.}

^{Staatliche Museen zu Berlin, Nationalgalerie / Andres Kilger}

Религиозную обрядовость, как и ритм жизни верующих в целом, определяет литургический (церковный) год — повторяющаяся последовательность христианских праздников. Церковный год сложился вокруг двух праздничных циклов, вершины которых — Рождество Христово и Пасха. У западных христиан год начинается с вечерни накануне адвента — четырехнедельного предрождественского периода, который захватывает и день святого Николая. Рождество становится первым большим праздником литургического года. После перерыва, вмещающего святки и Масленицу, следует Страстная неделя. Великий пост завершается в Пасхальную ночь празднованием Воскресения Христова. День святого Мартина, отмечаемый в ноябре, символизирует финальную стадию литургического года.

Время подготовки к Рождеству, или адвент, хранит в себе отголоски древних обрядов зимнего солнцеворота. Традиция зажигать свечи и украшать дома вечнозелеными ветвями напоминает языческие ритуалы: германцы вешали в жилищах живые ветки как символ вечной жизни и оберег от злых духов. Особый смысл имел обычай Варвариных веточек (Barbarazweige): сорванные 4 декабря, в день святой Варвары, вишневые или яблоневые побеги ставили в воду, и если они расцветали к Рождеству, то это сулило удачу в наступающем году. В народных традициях ветвям приписывали особые магические свойства. Считалось, что если взять их с собой на праздничную службу накануне Рождества, то можно обрести способность видеть скрытое. Такие ветви использовали также в качестве рождественского деревца, но чаще как «жизненный прут», символизирующий пробуждение природы. С этим названием связан любопытный обряд: на Рождество женщины семьи, служанки и деревенские девушки слегка стегали друг друга этими ветками. Иногда деревенские парни, изображая озорных духов, бегали по селу и шутливо хлестали девушек прутьями, как бы заряжая энергией ожидаемой весны. В некоторых местностях прутья называли ветками Берхты (Berchtazweige), языческой богини плодородия и защитницы от нечисти.

Зимняя ночь солнцеворота воспринималась как возрождение света и торжество жизни — мотив, органично вписавшийся в христианскую символику. Земной ипостасью животворящего света был огонь, который долго присутствовал в ритуалах и магических практиках. Например, считалось, что очаг должен гореть всю Рождественскую ночь, недогоревшие поленья следовало хранить год, чтобы разжечь от них печь в следующий сочельник. В предрождественский период, по народным поверьям, злые духи становятся особенно активными. Ведьмы устраивают свои тайные сборища, и крестьяне защищают от них хлева, окуривая дымом. Лесные девы могут заглянуть в дом или показаться ночью на улице. Иногда проскачет жутковатый всадник на белом коне, и особенно пугает то, что он держит свою собственную голову под мышкой. Народная молва рассказывает и о других чудесах: блуждающие огоньки заводят путников в глухие места, в лесу слышится лай призрачных собак, в амбарах хозяйничают маленькие загадочные существа — «рождественские человечки», а в темных углах можно увидеть призрачных белых дев. В адвент обычные четверги превращаются в «проклятые ночи», полные необъяснимых явлений[61]. Такое суеверие возникло, видимо, как результат демонизации образа Донара, кому посвящен этот день недели: говорили, что в такую ночь «сам дьявол взбирается на чертову стену».

На время адвента выпадает праздник святого Николая (6 декабря). К этому дню забивали скот, запасали мясо, а излишки съедали за праздничным столом. Дети лакомились сладостями, взрослым доставались обильные трапезы, так крестьяне копили силы в ожидании весны. Конечно, особое значение придавали специальным блюдам и изделиям из теста, на приготовление которых затрачивалось много времени. Например, рождественский пряник (по-немецки Lebkuchen) первоначально представлял собой ритуальное пряное печенье на медовой основе, служившее подношением духам. Эта традиция зародилась в германскую эпоху, когда пряники ели, веря в их способность отпугивать нечистую силу. Археологические находки подтверждают их использование как погребальных даров. Современный свой вид пряник приобрел благодаря средневековым монахам, владевшим секретами работы с пряностями; они и превратили его в праздничное лакомство, мастерски сочетая мед с редкими восточными специями — корицей, имбирем и гвоздикой. Особую известность приобрел нюрнбергский пряник.

Еще один обычай — подавать на Рождество запеченного гуся или свинину — тоже уходит корнями в Средневековье. В древние времена гусь ассоциировался не с Рождеством, а со святым Мартином, в честь которого на германских землях возводились ранние христианские церкви. После дня его почитания начинался Рождественский пост, окончание которого и становилось поводом для праздничного застолья, где центральным блюдом часто выступал гусь. Более архаичной традицией была подача «рождественского поросенка», как называли в крестьянской среде специально откармливаемую к празднику свинью. Ее забивали в день святого Фомы, а после ночной рождественской мессы блюда из свинины ставили на стол. Якоб Гримм объяснял традицию сервировать «рождественского поросенка» остаточным влиянием языческого культа поклонения священному животному древних богов — золотощетинному кабану[62]:

В Скандинавии Фрею в качестве искупительной жертвы на праздниках приносили кабана (sônargöltr); в Швеции до недавних времен сохранялся обычай в канун Йоля печь хлеб или пирог в форме кабана. Представление о кабане с золотой щетиной встречается и во внутренней Германии. Кто на Рождество воздержится от пищи до ужина, верят в Тюрингии, тот увидит золотого поросенка (то есть в древние времена на вечернем пире жертвенного поросенка подавали последним).

Вернемся ко дню святого Николая. Традиционные обычаи, включающие шествия, посещение детей и раздачу подарков, приобрели со временем противоречивые формы, которые в разных местностях значительно отличаются друг от друга. Святой Николай как носитель особой миссии выступает по отношению к детям щедрым дедом и одновременно строгим воспитателем. Николай редко приходит один, обычно его сопровождает персонаж, одетый в пугающий наряд, либо шумная толпа сказочных существ в устрашающих масках. В Германии спутника святого обычно называют кнехтом Рупрехтом, в южных регионах — Крампусом. Во время своего посещения Николай одаривает примерных детишек, а кнехт Рупрехт, напротив, наказывает непослушных розгами.

До сих пор не получил однозначного решения вопрос о происхождении фигуры христианского святого, ежегодно появляющегося с мешком подарков, а также его свиты и элементов обряда. Их связывали с культом Водана, Донара или богов плодородия. И хотя сам святой Николай вряд ли может считаться замещением языческого бога, все же можно предположить, что жуткие участники ритуального шествия восходят к более древним демоническим образам, а не к христианской концепции дьявола. Вероятно, со временем они стали ассоциироваться со злыми духами в христианском понимании[63]. Что касается кнехта Рупрехта, то принято считать, что он в родстве с обрядовыми персонажами демонического типа или даже с «жестокой Берхтой», являющейся во время святочных ночей.

Скажем прямо, это не единственный казус, с которым приходится мириться церкви. Не секрет, что благодаря массовой поп-культуре главным персонажем Рождества считают Санта-Клауса, он приносит подарки детям в ночь на 25 декабря, проникая в их дома через камин. Причем в это чудо верят дети на всех континентах. Как это соотносится со святым Николаем у немцев, ведь он выполняет похожую функцию, только примерно на три недели раньше? На протяжении столетий этот святой оставался единственным, кто раздавал подарки, но сегодня в Германии он скорее выступает предвестником Рождества в период адвента. Тот, кто тщательно почистит сапоги вечером 5 декабря, может надеяться на сладости и другие мелкие подарки, которые ночью принесет Николай и разложит в выставленные сапожки или развешенные чулочки. Многие обычаи возникли еще в раннем Средневековье, когда святой Николай особо почитался, однако со временем возросла роль других персонажей — младенца Христа (Christkind) и Рождественского Деда (Weihnachtsmann). В Германии уже в XIX веке Рождественский Дед объединил в себе черты Николая и его подручного Рупрехта. Младенец Христос чаще всего изображался как ангелочек в белых одеждах с крыльями (эта фигура стала символом многих рождественских базаров в Германии, особенно в южных католических регионах)[64]:

В христианские времена сопровождение одаривающего людей Христа-младенца или Богородицы могли вменять в обязанность определенным святым, однако постепенно такой святой снова вырождался в древнего кобольда, причем в более грубого, чем раньше. На рождественских представлениях Спасителя часто сопровождает его традиционный спутник Петр, иногда место Петра занимает святой Николай, иногда — Мария с Гавриилом или старый Иосиф, наряженный в крестьянскую одежду и играющий ту же роль, что и кнехт Рупрехт.

Вот так с течением времени вокруг праздника Рождества сложился новый миф, вобравший в себя элементы христианской религии и мифологических воззрений глубокой древности!

Дата Рождества была выбрана неслучайно: она совпадала с римским празднованием дня рождения Непобедимого Солнца и германскими зимними торжествами. Двенадцать святочных ночей (с 25 декабря по 6 января) — самый яркий пример сохранения языческих верований. По-немецки их называют «дымные ночи» (Rauchnächte) или «суровые ночи» (Rauhnächte). Германцы верили, что в эти дни Дикая охота Водана проносится по небу, а духи умерших бродят среди живых. Чтобы умилостивить их, оставляли угощения. Позже христианство наполнило эти поверья новым смыслом, вместо духов говорили о святых, а обряд окуривания домов превратился в защиту от нечистой силы. Отсюда и первое название святочного периода — «дымные ночи». В эти вечера священник или хозяева дома после службы окуривали все комнаты дома и хлев травами или ладаном и окропляли святой водой, чтобы отвадить ведьм и изгнать злых духов. В этих же мистических сумерках родились легенды о Берхте или фрау Холле (Хольде), которая известна у нас по сказке братьев Гримм под именем «госпожа Метелица». Частенько ее даже изображали на пряниках, используемых в различных ритуалах и обрядах.

^{Дикая охота Водана. Фридрих Вильгельм Гейне, 1882.}

^{Wägner, Wilhelm. Asgard and the gods: the tales and traditions of our Northern ancestors, forming a complete manual of Norse mythology. London: S. Sonnenschein, Le Bas & Lowrey. 1886 / University of California Libraries}

Великому посту предшествует Масленая неделя, по-немецки Fastnacht или Fasching. Это время немцы в шутку называют пятым временем года, наполненным яркими и шумными забавами, языческими по своему происхождению. Во многих масках, персонажах и обычаях карнавала сохранились отголоски дохристианских ритуалов, символизировавших переход от зимы к весне. В древности люди, наряжаясь в злых духов и чудовищ, шумом и ударами палок пытались изгнать зиму. И сейчас участники надевают костюмы и деревянные маски демонов, ведьм и мифических существ, полностью перевоплощаясь в них на время масленичного карнавала. В последнюю ночь сжигают соломенную куклу, символически отпуская друг другу грехи перед началом поста — этот древний обряд до сих пор остается одним из самых зрелищных моментов праздника.

Название праздника Пасхи звучит на немецком языке Ostern и имеет, вероятно, также мифологические корни. Беда Достопочтенный писал еще в VIII веке, что оно происходит от имени германской богини утренней зари и плодородия Остары (Eostre). Такую точку зрения разделял и Якоб Гримм, хотя у современных исследователей эта гипотеза не находит поддержки. Предлагаются другие варианты трактовки — например, его происхождение связывают с древнегерманскими корнями со значением «лить воду» или «окроплять», что может указывать на языческие практики водного очищения (вспомните погружение повозки богини Нерты в тайное озеро). По другой версии, в основе лежит слово, обозначающее зарю или восток: в стародавние времена омовение или крещение производили ранним утром, обратившись лицом к восходящему солнцу. Праздник Воскресения Христова был установлен весной, а это время во многих культурах ассоциировалось с обновлением и пробуждением природы. Христианская Пасха приурочена к первому полнолунию после весеннего равноденствия, что создает естественную параллель с более древними праздниками плодородия. Главные символы немецкой Пасхи (заяц и яйцо) когда-то были атрибутами языческих весенних ритуалов. Плодовитый заяц олицетворял обновление жизни, а яйца, которые он приносил и прятал так, чтобы люди их долго искали на Пасху, символизировали зарождение всего сущего.

День Иоанна Крестителя, известный в славянской традиции как Иван Купала, в западном христианстве отмечается 24 июня. Его празднование являет собой причудливый сплав древних кельтских и германских обрядов: костры, ритуальные прыжки через пламя, сбор целебных растений сохранили свою языческую суть. Культ огня уходит корнями в эпоху прагерманского единства — для северных народов пламя было сакральным источником тепла и света, жизненной силы. Центральным обрядом купальской ночи было разжигание Иванова огня, связанного с символикой света и летнего солнцеворота. Народная молва приписывала ему способность отгонять нечистую силу, вызывающую недуги, падеж скота и рождение детей с врожденными пороками, что отразилось в обычае сжигать уродливые соломенные куклы. Особую защитную функцию костер выполнял против градовых туч, за что его прозвали «градовым огнем». Широко распространенный обычай перепрыгивания через пламя сочетал в себе элементы инициации и очистительного ритуала — считалось, что совместные прыжки усиливают магическое действие, а пара, преодолевшая костер вместе, вскоре должна была сочетаться браком.

И еще одна интересная традиция лишь отчасти считается христианской — освящение целебных трав в конце лета. Дело в том, что 15 августа отмечается Успение Пресвятой Богородицы — торжество, посвященное вознесению Девы Марии на небеса. Этот древнейший из религиозных праздников, возникший не позднее VI века и проникший к германцам в IX веке, слился с языческими травяными обрядами, которые имели куда большее значение для простого народа, чем богословская идея вознесения Богоматери. Первоначально церковь относилась к освящению трав с недоверием: известный миссионер Бонифаций, прославившийся уничтожением священного дуба Донара в Гайсмаре и позднее убитый за такое святотатство язычниками, даже пытался запретить обряд. Однако духовенство, столкнувшись с устойчивостью языческих ритуалов, все же предпочло адаптировать некоторые из них под нужды христианского культа. Так образ Девы Марии вобрал в себя черты дохристианской богини, которой посвящались целебные растения.

Успеньев день открывает череду урожайных праздников. Наиболее значимым из них является поминовение святого Мартина (11 ноября). Несмотря на христианскую природу своего покровителя, этот праздник сохраняет отголоски древних языческих обрядов. Он знаменует окончание сельскохозяйственных работ и одновременно переход к зиме. Традиционные атрибуты праздника — шествия с огнями и ритуальные костры — символизируют победу света над зимней тьмой. Исследователи прослеживают связь этих обычаев с обрядами поклонения небесным светилам. Особый интерес вызывают кулинарные традиции, которые, возможно, восходят к германским жертвенным практикам, где праздничная трапеза была формой почитания богов плодородия и выражением благодарности за хороший урожай. Ко дню святого Мартина немцы повсеместно готовят гусей, выпекают пряники и булочки. Надо сказать, что по обилию угощений на столе этот праздник вполне можно считать гастрономической репетицией Рождества.

Слова, вынесенные в заголовок, принадлежат выдающемуся востоковеду Мирзе Казем-Беку. Он написал их в середине XIX века, размышляя о сущности персидской мифологии. Его мысль можно выразить еще лаконичнее: «Нет нации без эпоса». Древние предания сохраняют в коллективной памяти архаичные представления о судьбе, чести и героизме, выступая мощным фактором формирования национального самосознания. Данный тезис находит яркое подтверждение в истории европейских народов, особенно в немецкой культуре, где важное место занимает «Песнь о Нибелунгах». В этой эпической поэме мифологические мотивы тесно переплетаются с реальными историческими событиями эпохи Великого переселения народов, а отдельные эпизоды приобретают значение символов национальной судьбы. Для многих поколений немецких интеллектуалов и художников «Песнь о Нибелунгах» стала выразителем национального духа, а не просто образцом эпического наследия.

^{Песнь о Нибелунгах, ок. 1250.}

^{Badische Landesbibliothek}

Песнь была создана или записана в начале XIII века неизвестным автором, предположительно в районе города Пассау. До наших дней дошло порядка тридцати семи различных редакций сюжета. Текст состоит из двух крупных частей: первая посвящена подвигам Зигфрида, его браку с Кримхильдой и трагической смерти, вторая — мести Кримхильды за убийство супруга и гибели бургундов.

Кримхильда, сестра трех королей Бургундии — Гунтера, Гернота и Гизельхера, живет при дворе в Вормсе. Однажды ей снится, как прирученного ею сокола убивают два орла. Ее мать, королева Ута, толкует этот сон как предвестие трагедии, которая постигнет будущего мужа Кримхильды. Королевич Зигфрид из Ксантена на празднике по случаю посвящения в рыцари слышит о красоте Кримхильды и решает добиться ее руки. Он отправляется в Вормс с двенадцатью рыцарями и, прибыв в королевский замок, грозит учинить беспорядки, если им не устроят прием, подобающий статусу. Бургундские короли стремятся избежать конфликта: их советник Хаген фон Тронье рассказывает им, что Зигфрид непобедим и обладает чудесными способностями. Задолго до своего появления при бургундском дворе юный рыцарь сразился с драконом, победил его и, искупавшись в крови поверженного чудовища, стал почти неуязвимым для любого оружия (лишь одно место между лопатками, куда упал липовый листок, осталось нетронутым, но Хаген об этом пока не знает). Еще раньше Зигфрид заполучил важные магические артефакты. Братья-короли Шильбунг и Нибелунг поручили ему справедливо разделить между ними клад нибелунгов — мифических обитателей прирейнских земель, но тут вспыхнула ссора, в результате Зигфрид поразил обоих братьев волшебным мечом Бальмунгом, захватил сокровища, а позже обзавелся плащом-невидимкой.

Зигфрида и его рыцарей принимают при дворе бургундских королей с почетом. Он проявляет себя благодарным гостем, использует свое боевое мастерство и магию, чтобы помочь бургундам победить в саксонской войне. Лишь после этого события он впервые видит Кримхильду на торжестве, посвященном победе, и всем становится ясно, что они влюблены друг в друга. Ее старший брат Гунтер хотя и не против их брака, но желает жениться первым и выбирает в супруги могущественную и суровую королеву Исландии Брунгильду. Понимая, что ему одному не справиться с ее магическими способностями, он хочет привлечь Зигфрида, а тот решает воспользоваться ситуацией[65]:

Зигфрид, сын Сигемунда, ответил королю: «Согласен я, коль мне ты отдашь сестру свою, Пригожую Кримхильду: награды никакой Другой я не желаю тогда за труд усердный мой»[66].

Гунтер обещает выполнить условие. С помощью плаща-невидимки они преодолевают сложные испытания, и Брунгильда соглашается на брак. В Вормсе играют пышную двойную свадьбу. Брунгильда, обладавшая сверхъестественной силой, в первую же брачную ночь своим волшебным поясом связывает Гунтера и вешает его на стене. Бургундский король вынужден вновь просить Зигфрида об одолжении. Тот, использовав плащ-невидимку, тайно пробирается в спальню Брунгильды, побеждает ее в борьбе и незаметно забирает источники ее силы — пояс и кольцо, которые он увозит с собой. Брунгильда теряет магические способности и власть над супругом.

Зигфрид и Кримхильда уезжают в Ксантен и счастливо живут девять лет. На десятый год супруги получают приглашение на праздник в Вормс, где вспыхивает ссора между двумя королевами. В результате Кримхильда раскрывает роль Зигфрида в «усмирении» Брунгильды и предъявляет в качестве доказательства пояс и кольцо, заставив Брунгильду прилюдно плакать от досады и позора. Хаген требует убийства Зигфрида, чтобы отомстить за унижение королевы, восстановить честь бургундов и прибрать к рукам сокровища нибелунгов. Гунтер нехотя соглашается; Хаген хитростью выпытывает у Кримхильды, где находится уязвимое место Зигфрида, и во время охоты убивает его. После этого он топит клад в Рейне, чтобы лишить Кримхильду наследства. На этом заканчивается первая часть.

^{Убийство Зигфрида.}

^{Pfizer, Gustav; Schnorr von Carolsfeld, Julius; Neureuther, Eugen Napoleon. Der Nibelungen noth. Stuttgart und Tübingen, J. G. Cotta. 1843 / The Library of Congress}

Кримхильда скорбит по Зигфриду и замышляет месть. Спустя годы она выходит замуж за короля гуннов Этцеля (Аттилу). Став могущественной королевой, она использует свое положение, чтобы отомстить братьям, их слуге Хагену и знатным бургундам. Кримхильда приглашает все бургундское рыцарство ко двору Этцеля. Несмотря на многочисленные предупреждения, бургунды с большим войском отправляются в путь. Во время путешествия Хаген встречает у водоема вещих дев, которые предсказывают, что никто, кроме капеллана, не останется в живых. Он пытается обмануть судьбу, бросив следовавшего с ними священника в Дунай, но тот спасается и оказывается тем самым единственным, кто вернется домой. Хотя бургундов поначалу принимают при дворе Этцеля с почетом, вскоре обстановка меняется. Во время пира происходит открытый конфликт, в результате Хаген убивает сына Кримхильды и Этцеля, после чего начинается кровавая бойня. Бургунды оказываются в ловушке, их убивают одного за другим, все войско погибает. Плененный Хаген отказывается раскрыть Кримхильде тайну клада нибелунгов. В гневе она собственноручно убивает его, после чего погибает от руки одного из рыцарей, посчитавшего поступок Кримхильды противоречащим кодексу чести[67]:

И вот теперь все пали, кому уж рок судил. В куски воитель старый царицу изрубил. Лить слезы принялися тут Этцель и Дитрих. Оплакивали горько мужей и родичей своих. Да, много чести ратной в ту пору полегло; Большое горе людям несчастье принесло. Окончился бедою тот царский пир честной; Да и всегда-то радость кончается везде бедой. Кто есть кто и причем здесь мифы?

Сюжеты о Зигфриде и кладе нибелунгов дошли до нас в разноплановых литературных версиях, отражающих особенности эпохи и регионов. В качестве северогерманских источников чаще всего упоминаются эддические песни и прозаические переложения, а также «Сага о Волсунгах» и «Сага о Тидреке». Исследователи отмечают, что скандинавские памятники сохранили наиболее архаичные черты древнегерманских героических преданий, которые на юге Германии подверглись существенным изменениям под влиянием христианской традиции и исторических событий. Позднейшая континентальная версия сюжета представлена в «Песни о Роговом Зигфриде» XVI века, где древние мотивы были заметно переработаны. Из отдельных поэтических источников сложилась целостная биография легендарного Зигфрида[68]:

Герой вырастает в лесу, не зная родителей, у искусного кузнеца или альба. Он освобождает девушку, которая заперта в высокой башне или живет на вершине горы, окруженная пламенем или широкой водной поверхностью; преодолеть эти препятствия может только суженный ей герой, обладающий чудесным мечом или конем и побеждающий дракона, который охраняет девушку. Вместе с девушкой герой приобретает неисчерпаемый клад и волшебные предметы, подчиняющие ему природные силы. Затем он попадает во власть демонических противников… С помощью чар они заманивают его в свои сети, отнимают у него девушку для себя и, убив героя, завладевают его кладом.

Особое место в этих повествованиях занимает вопрос о деве, которую освобождает герой. Наиболее распространенная трактовка, известная как по литературным обработкам, так и по оперному циклу Рихарда Вагнера «Кольцо нибелунга», связана с образом Брунгильды (Брюнхильды). Зигфрид пробуждает ее ото сна, вступает с ней в брак, но вскоре покидает ради новых подвигов и оказывается при дворе бургундского короля Гунтера. Здесь под влиянием колдовского напитка он забывает о своей первой невесте, женится на Кримхильде, сестре Гунтера, и обещает помочь королю добиться руки Брунгильды. Вероятно, рассказ о первом браке Зигфрида с Брунгильдой — это скандинавское добавление, которое отсутствует в немецких текстах; мотив напитка забвения также не встречается в германских версиях, но играет важную роль в северных источниках. В древнейших скандинавских вариантах освобожденная девушка — это спящая на вершине горы валькирия Сигрдрива, которую герой пробуждает от волшебного сна. По всей видимости, это международный сказочный сюжет о спящей красавице, адаптированный к героической тематике.

С сюжетом пробуждения девушки от магического сна генетически связаны рассказы о хитроумном сватовстве у континентальных германцев. Зигфрид, жених Кримхильды, помогает своему другу Гунтеру добиться руки воительницы Брунгильды, которая живет во дворце, окруженном пламенем. Зигфрид в облике Гунтера преодолевает огненную преграду, три ночи проводит на брачном ложе с Брунгильдой, но вспоминает о клятве и доставляет невесту «законному» жениху. Во время ссоры между Брунгильдой и Кримхильдой раскрывается обман: Кримхильда предъявляет пояс и кольцо, полученные Зигфридом в брачную ночь. Оскорбленная Брунгильда требует возмездия, и один из братьев или вассалов Гунтера убивает Зигфрида. Причина гибели героя вполне объяснима, это месть за поруганную честь. Значительную роль играет трансформация женских образов: изначально Брунгильда и Кримхильда (по другим источникам — Брюнхильда и Гудрун) ассоциируются с божественными или магическими функциями, но в поздних версиях они становятся беспощадными мстительницами.

Сюжеты, на которых строятся сказания о Зигфриде (в скандинавской традиции — Сигурде), глубоко укоренены в древнегерманской мифологии, но в процессе многовекового развития претерпели значительные изменения, типичные для перехода от языческого мировоззрения к героической песне и рыцарскому роману. Они восходят к общим для древних германцев легендам, которые со временем разделились на континентальную (немецкую) и скандинавскую традиции. В их основе лежат архетипические мотивы: подвиги героя-драконоборца, связанное с золотом роковое проклятие, трагическая любовь, неотвратимая смерть и месть. Однако если скандинавские источники тесно переплелись с языческими верованиями, то немецкая «Песнь о Нибелунгах» — это скорее уже переосмысление мифов в духе средневекового рыцарского эпоса.

Главный герой изначально был мифическим борцом против нечисти. В немецком эпосе он описывается как идеализированный рыцарь, хотя в его истории сохраняются следы древних мифов: убийство дракона и обретение неуязвимости (за исключением роковой метки на теле), предательство и насильственная смерть. В скандинавских текстах этот персонаж примыкает к миру богов, особенно привязан он к Одину, выступающему как направляющая сила рока; косвенное отношение он имеет и к Локи, по чьей вине проклятие клада Андвари становится причиной трагических событий в судьбе героя. Даже само имя «нибелунги» (в скандинавском прочтении «нифлунги», или «дети тумана», ср. скандинавский Нифльхейм «мир туманов») указывает на мифологическую природу этих созданий: в немецком эпосе это цверги, владеющие проклятым кладом, в северной традиции — похожие на них подземные существа, хранители сокровищ.

Где обитают фантастические твари?

Вещие девы, появляющиеся в «Песни о Нибелунгах» у берегов Дуная, — один из самых загадочных и архаичных элементов эпоса, сохранившийся вопреки христианской переработке сюжета в XIII веке. Их образ навеян древними германскими представлениями о духах воды, хранителях судьбы и пророчицах. В эпосе они носительницы высшего знания, способные провидеть будущее.

^{Рейнские девы оплакивают потерю золота, Артур Рэкем, 1910.}

^{Wagner, Richard; Rackham, Arthur. The Rhinegold & the Valkyrie. London: W. Heinemann; New York, Doubleday. 1910 / New York Public Library}

Сцена, в которой Хаген находит купающихся дев и, похитив их одежду, вынуждает поведать ему о будущем, содержит отголоски древних ритуальных практик. Вода здесь — граница между мирами, а сами девы являются как бы посредницами между людьми и высшими силами. Их пророчество о гибели бургундов в земле гуннов — ключевой момент, подчеркивающий роковую обреченность. Интересно, что Хаген, узнав правду, скрывает ее от остальных и становится воином судьбы, осознанно ведущим соплеменников на верную гибель. Вещие девы, способные превращаться в животных или птиц, конечно, относятся к мифологическим персонажам. Помимо них, в «Песни о Нибелунгах» упоминаются драконы и карлики (цверги), которых мы встречаем также в средневековых рыцарских романах. О них и поговорим чуть подробнее.

В скандинавских сагах драконов часто ассоциировали со змеями, изображая как исполинских рептилий. У континентальных германцев эти существа относились к химерам, соединявшим в себе элементы разных животных. Средневековый эпос редко детализирует их внешность, однако в рыцарском романе «Вигалуа» Вирнта фон Графенберга, созданном примерно в те же годы, что и «Песнь о Нибелунгах», встречается исключительно подробное описание дракона[69]:

Его голова была невероятно огромной, черной и покрытой шерстью, пасть достигала в длину шести футов, а в ширину — локтя, сужаясь к концу, будто только что заточенное копье; в пасти торчали клыки, подобные кабаньим; все его тело покрывали широкие роговые чешуи; от головы до хвоста тянулся высокий острый гребень, как у крокодила, способный расколоть дно корабля. У дракона, как и полагается, был длинный хвост, а также петушиный гребень, только гораздо массивнее; брюхо у него было травянисто-зеленым, глаза — красными, бока — желтыми, острый гребень — тоже желтым, а уши напоминали ослиные. Кроме того, у него были неуклюжие лапы, как у грифона, но покрытые медвежьей шерстью. Два прекрасных крыла отливали яркими красками, словно павлиньи перья, а его узловатая, похожая на рог горного козла шея, изгибаясь, почти касалась земли.

В «Беовульфе» дракон изображен огнедышащим гигантом с прочной, как камень, кожей, неуязвимой для меча. Особое место занимает скандинавский Фафнир, он дракон-мудрец, некогда бывший человеком. Убив отца и завладев проклятым золотом, он превратился в змея, став одновременно угрозой для людей и хранителем сокровищ. Фафнир не описан как воплощение чистого зла, это сложный персонаж, чья роль в мифе двойственна: с одной стороны, он нарушил порядок и наказан, с другой, он сдерживает разрушительную мощь золота. Когда наступил расцвет рыцарской литературы, битва с драконом стала обязательным испытанием для эпического персонажа: «Чудовища совершенно необходимы, чтобы герой проявил себя героем»[70]. В рыцарских романах поединок часто решал судьбу целого народа, а победа над драконом требовала не только силы и доблести, но и магического оружия.

Драконы по-прежнему очень популярны и востребованы в искусстве. И вовсе не обязательно рисовать их злобными существами! Возьмем, к примеру, фантастический роман с элементами эпического повествования и рыцарской саги немецкого писателя Михаэля Энде «История, конца которой нет» (по-немецки роман называется Die unendliche Geschichte, на русском языке закрепилось название «История, конца которой нет», но мы сохраним дословный перевод). Здесь дана прекрасная характеристика особого рода созданий — Драконов Счастья, редчайших представителей волшебного мира Фантазии[71]:

Они нисколько не похожи на обычных драконов, которые, подобно омерзительным гигантским змеям, живут в глубоких пещерах, распространяют вокруг себя нестерпимую вонь и частенько охраняют либо подлинные, либо воображаемые сокровища. Такие твари — порождение Хаоса, и у них мрачный и злобный нрав. Трепеща перепончатыми, обтянутыми кожей, как у нетопырей, крыльями, они неуклюже, с шумом взмывают вверх, извергая из пасти пламя и дым. Драконы Счастья, напротив, дети тепла и света, безотчетной радости, и, хотя тела их огромны, они легки, как летние облака. Поэтому им не нужны крылья, чтобы летать. Они плавают в воздухе, как рыбы в воде[72].

А еще они умеют петь! Их голоса сравнимы с хором церковных певчих, а песни напоминают далекий колокольный звон. Кому довелось услышать это пение, запомнит его на всю жизнь. Дракон Счастья Фалькор (по-немецки Fuchur), покрытый сверкающей перламутровой чешуей, сопровождает персонажей романа, защищает их, жертвует собой ради их спасения. Но как быть рыцарю, мечтающему победить чудовище, чтобы доказать свою доблесть? Не убивать же добрых существ?! Конечно нет! И поэтому в романе есть вполне «типичный» злой дракон Смерг, обитающий в свинцовом замке посреди волшебного леса[73]:

Крылья у него из склизкой кожи, тридцати двух метров в размахе, а когда он не летает, он сидит, словно гигантский кенгуру. Туловищем он схож с шелудивой крысой, а хвост у него, как у скорпиона, и малейшее прикосновение его ядовитого жала несет с собой смерть. Задние конечности его похожи на ноги огромного кузнечика, а передние — хилые, кривые и слабые на вид, словно ручонки маленького ребенка.

Описание дополняется отталкивающими деталями: его длинная шея вытягивается, как у гигантской улитки, на ней — три головы. Главная напоминает крокодилью и извергает ледяное пламя, а две другие крошечные, с лицами старика и старухи. Первая все видит и слышит, вторая — говорит. В подземелье замка спрятан свинцовый топор, это единственное оружие, способное убить чудовище, поэтому дракон хранит его как зеницу ока. Конечно, рыцарь находит топор, убивает злодея и спасает похищенную чудовищем принцессу, завершая тем самым классический драконоборческий сюжет.

^{Альберих едет в колонне Нибелунгов, нагруженных золотыми и серебряными сокровищами, Артур Рэкем, 1910.}

^{Wagner, Richard; Rackham, Arthur. The Rhinegold & the Valkyrie. London: W. Heinemann; New York, Doubleday. 1910 / New York Public Library}

Еще один класс фантастических творений — гномы, но называть мы их будем на немецкий манер цвергами. Благодаря европейскому фольклору сложился вполне узнаваемый портрет этих сказочных созданий: маленькие человечки с белой бородой и красным остроконечным колпаком, живущие под землей или в глубоких пещерах; умелые мастера, добытчики и ревностные хранители своих сокровищ. О народных воззрениях мы поговорим чуть позже, а вот что касается образа цверга в мифе, эпосе и рыцарском романе, то здесь мы имеем дело с более сложным набором представлений.

В германской мифологии и немецком средневековом эпосе цверги появляются в самых разных сюжетах, занимая особое место среди сверхъестественных существ. Хотя они редко выступают как главные герои, их второстепенные роли часто оказываются знаковыми для развития повествования. Уже в эддических и древнеисландских песнях упоминаются более сотни имен цвергов, а их внешность и черты характера передаются с удивительной детализацией. Исидор Севильский утверждал, что рост цверга составляет около полуметра; для лучшего понимания их размеров в средневековых текстах часто приводили сравнение с фигурой героя: одни цверги были ему по пояс, другие — не выше колен. Современные писатели почти доподлинно копируют старинные описания: «Оба человечка едва доходили Атрейо до колена. Без всякого сомнения, они принадлежали к широко разветвленному роду гномов, хотя и выглядели весьма своеобразно»[74].

Некоторые цверги обладали непропорционально большой головой, длинным носом, огромными руками, горбом или даже отвислыми ушами, другие же отличались от людей лишь низким ростом. Во французских источниках они чаще изображались уродцами, а в средневековой немецкой литературе наделялись скорее привлекательной внешностью. Возраст цвергов так же неоднозначен: так, Альберих в поэме «Ортнит» похож на четырехлетнего ребенка, хотя ему около пятисот лет, в «Песни о Нибелунгах» персонаж с тем же именем выглядит седобородым стариком, чей возраст не уточняется.

Наряду с такими негативными чертами, как хитрость и коварство, цверги наделяются мудростью и недюжинным умом. Кроме того, они обладают нечеловеческими способностями, упоминаемыми уже в древнескандинавских песнях, поскольку многие из цвергов владеют магическими артефактами: кольцами, мечами, поражающими любого противника, шапками-невидимками, волшебными коронами. Особое место занимает пояс силы, дарующий своему обладателю невероятную мощь. Встречаются упоминания о выдающихся ремесленных навыках цвергов, особенно в обработке металлов и кузнечном деле. Выкованные ими доспехи и оружие высоко ценятся воинами, поскольку сочетают искусную выделку с магическими свойствами.

Обитают цверги преимущественно в горных пещерах или великолепных подземных дворцах; вход в их жилища тщательно скрыт, а внутри хранятся несметные сокровища. Богатство цвергов — распространенный мотив в средневековой литературе, поскольку, будучи неутомимыми рудокопами, они имеют доступ ко всем драгоценным металлам и самоцветам. Если где-то упоминается сказочное богатство, то почти всегда рядом будет охраняющий его цверг. В «Песни о Нибелунгах» таким сторожем стал Альберих, которого мы видим в трех ключевых эпизодах. Вначале он хранитель клада нибелунгов, но после гибели двух братьев-королей жаждет мести. В схватке с Зигфридом он теряет плащ-невидимку, а позже проигрывает ему в поединке, сдается и служит герою-победителю. В последний раз Альберих появляется в образе рыцаря, бессильно наблюдающего, как бургунды увозят сокровища, которые он больше не может охранять из-за утраты магических артефактов.

В позднем рыцарском романе цверги встречаются реже, чем в эпических источниках, и четко делятся на два типа: благородных и зловредных. Короли изображаются величественными и роскошно одетыми, тогда как простые цверги носят скромные одежды. Есть среди них и рыцари, великодушные, храбрые; в этом случае низкий рост цверга, пожалуй, единственное отличие от обычных людей. Зловредные же создания, напротив, наделены отталкивающей внешностью, дурным нравом, грубыми манерами, которыми они даже гордятся, и напрочь лишены магических способностей. Якоб Гримм, характеризуя контакты цвергов с людьми, отметил следующую особенность, указывающую на исконную, языческую природу этих существ[75]:

Время от времени цверги контактировали с людьми, но чаще они избегали встреч; в целом цверги производят впечатление угнетенного, притесненного народа, уступившего свою древнюю родину могущественным захватчикам. В характере цвергов всегда есть нечто застенчивое, нечто языческое, нечто такое, что не позволяет им общаться с христианами. Когда цверги возмущаются неверием людей, то это, очевидно, стоит понимать как негодование из-за отказа людей от старой веры.

Где цверги, там и великаны. Парацельс считал, что и тех, и других создал Бог, чтобы отпугивать людей или поражать их воображение. В XVI веке христианская традиция толковала цвергов как духов, низвергнутых с небес вместе с Люцифером; эти «маленькие язычники» не успели превратиться в демонов, потому что на пути в ад застряли на земле среди гор и деревьев. Поначалу великаны должны были защищать цвергов от драконов, чтобы волшебный народец мог полноценно выполнять свое предназначение — добывать сокровища, переплавлять руду и ковать магические орудия. Но ситуация вышла из-под контроля, и великаны из защитников превратились в поработителей. Теперь цверги прислуживали им, а доблестные рыцари вступали в схватку с этими лесными гигантами, чтобы освободить подземных кузнецов. Так выглядит версия развития событий, которую мы находим в романах о рыцарях Круглого стола и отдельно — в цикле о Дитрихе Бернском. А что предшествовало этой легенде? И здесь мифологические воззрения германцев довольно рано разделились на скандинавскую и континентальную линии.

^{Великаны Фазольт и Фафнер похищают Фрейю, Артур Рэкем, 1910.}

^{Wagner, Richard; Rackham, Arthur. The Rhinegold & the Valkyrie. London: W. Heinemann; New York, Doubleday. 1910 / New York Public Library}

В скандинавских мифах инеистые великаны и их потомки ётуны играют заметную роль в актах творения и уничтожения мира. Их образ далеко не всегда носит однозначно враждебный характер. Вопреки стереотипам, они не являются непримиримыми противниками богов или людей, их природа многогранна. Великаны могут быть не только огромными, грубыми, жестокими и глупыми, но и мудрыми, изощренными, а иногда по творческому потенциалу даже соперничают с богами. Более того, многие боги сами происходят из рода великанов, что стирает четкую границу между ними. Ётуны олицетворяют неукротимые силы природы и космический хаос, они приносят с собой ураганы и бури, провоцируют горные обвалы, сход лавин, природные катаклизмы. Вспомните, как в романе Михаэля Энде разыгрывается сцена с великанами. Атрейо и дракон Фалькор попадают в эпицентр вихря, вызванного поединком четырех повелителей воздушных стихий:

Эти Ветры Великаны вечно спорят, кто из них самый сильный и должен командовать тремя остальными. Для них это что-то вроде игры — ведь ни с одним из них при этом ничего не случается. Но горе тем, кто попадет в область их схватки. От этих несчастных просто ничего не останется.

Подобно скандинавским ётунам, каждый из Ветров наделен именем: «Того, что приходит с севера, зовут Лирр, того, что с востока, — Баурео, того, что с юга, — Ширк, а того, что с запада, зовут Майестрил»[76]. Немецкие предания также описывают великанов как духов природы, олицетворяющих ее необузданность. Например, чудовищными исполинами — властителями ветров и грозовых туч — оказывается пара Винд и Виндин. В средневековой героической и рыцарской литературе великаны почти всегда описываются как агрессивные антиподы благородных героев. Они типичные антагонисты, олицетворяющие хаос и языческую угрозу, которых рыцарю надлежит победить в бою. Их облик нагоняет ужас: могучие тела, невероятная сила, но примитивный ум. В отличие от скандинавских сородичей их роль сугубо негативна, подобно драконам, они служат испытанием для рыцаря. По мере христианизации Европы образ великанов в немецкой литературе приобретает все более демонизированные черты, тогда как цверги, напротив, встраиваются в куртуазный контекст, становясь частью рыцарского мира.

В фольклорных сказаниях великаны считаются древним, но давно исчезнувшим народом; они либо погибли насильственной смертью от рук людей, либо изгнаны ими со своих земель. Впрочем, в средневековых назидательных текстах и баснях они, напротив, несут людям погибель. Вот как встреча с великаном-людоедом обыграна в притче одного из выдающихся немецких поэтов XIII века Конрада Вюрцбургского. В этом отрывке заметно влияние как немецкой героической, так и христианской поэтики — борьба света и тьмы, драма выбора между спасением индивидуальным и общим[77]:

Двенадцать разбойников пришли к дому великана, что стоял в чаще лесной. Одного за другим он глотал, и быстро ряды их редели, Пока не остался последний. Задумался тут людоед, как бы и его одолеть. Поднялся двенадцатый, желая себя проявить как герой, дав отпор. Но великан насмешливо крикнул: «Теперь уж никто тебя не спасет! Пока двенадцать вас было, держаться должны были вы друг друга!» Таков человек пред лицом властолюбца: поодиночке каждый слаб и уязвим, Только вместе могут устоять люди под гнетом. Кто выйдет один, окажется быстро повержен и сломлен.

Сейчас уже никому и в голову не придет ставить под сомнение связь между народными сказками и мифологией. Многое указывает на то, что сказочные сюжеты, образы и персонажи — это следы древних языческих представлений, благодаря чему сказки часто называют «воспоминаниями об исчезнувших мифах». Герои и фантастические создания воспринимаются как переработанные мифологические архетипы, имеющие параллели с языческими богами и духами. Собиратель русских народных сказок Александр Афанасьев так писал об этом в предисловии к своей знаменитой книге[78]:

Наш великий сказочник с нескрываемым восторгом отзывается об успехах немецких фольклористов: «Нигде не обращено такого серьезного внимания на памятники народной словесности, как в Германии, и в этом отношении заслуга немецких ученых действительно велика, и нельзя не пожелать, чтобы благородный труд, подъятый ими на пользу народности, послужил и нам благим примером». Образцами для подражания и бесспорными кумирами были Якоб и Вильгельм Гриммы. Их имена, как принято говорить, вписаны золотыми буквами в историю мировой культуры. Но не стоит забывать об их предшественниках и старших современниках, вдохновивших братьев на собирание сказок.

Почему же возникла такая непреодолимая тяга к сказочному наследию прежде всего у немецкой публики? Принято считать, что жизнь в провинциальной Германии последней трети XVIII века не приносила творческим людям радости, поэтому неудивительно, что именно в это время расцвел интерес к волшебным сюжетам. Кристоф Виланд обращается к средневековым темам и создает сказку в стихах «Оберон». Иоганн Гердер, увлеченный народным творчеством, выпускает сборник песен и баллад. Наконец, в 1780-х годах выходят «Народные сказки немцев» Иоганна Карла Музеуса — пять томов, в которых переплелись германские предания и европейский фольклор, переосмысленные в духе эпохи. Музеус не обладал художественным талантом и глубиной Гердера, Гёте или романтиков Арнима и Брентано, но народные сюжеты увлекли его настолько, что он создал на их основе целый цикл произведений, и в этом его бесспорная заслуга. Источником вдохновения становились не только подлинные фольклорные тексты, но и литературные обработки других писателей. Для него сказкой было все, где жила хотя бы крупица фантазии, хотя такое отношение вызывало неприятие со стороны немецких просветителей. Виланд встал на защиту Музеуса, он видел в его художественном приеме особое очарование, полагая, что истинную прелесть волшебным историям придает своеобразная, неподражаемая, лукаво-наивная и весело-ироничная манера изложения.

^{«Народные сказки немцев» Иоганна Карла Музеуса, издание 1909 года.}

^{Musäus, Johann Karl August. Volksmärchen der Deutschen. Berlin: B. Cassirer. 1909 / Solomon R. Guggenheim Museum Library}

Среди сказочных персонажей, вырисованных Музеусом с удивительной детализацией, особо выделяется фигура Рюбецаля. Этот горный дух, обитавший в стародавние времена в Исполиновых горах на границе между Чехией и Польшей, будто властелин из германских мифов, повелевает подземным царством, уходящим «на восемьсот шестьдесят миль вглубь, к самому центру земли, и тут власть его безраздельна»[79]. У него в подчинении цверги, «из коих одни строят прочные плотины, дабы сдержать силу огненных потоков в недрах земли, другие — улавливают минеральные пары, кои обильно насыщают газами полую горную породу, этим самым превращая ее в драгоценную руду»[80]. Нрав его самый прихотливый: сегодня он нежен и щедр, завтра — холоден и неприступен; то благороден и чувствителен, то груб и своеволен. Он может быть упрямым или податливым, все в нем зависит от минутного каприза. Когда выбирается он из подземелья на поверхность, то «всячески насмехается и издевается над детьми рода человеческого, как беспутный проказник, который забавы ради может до смерти защекотать своего соседа». В далеком прошлом Рюбецаль бушевал среди скал, сталкивал туров лбами, гнал медведей в глухие чащи, звучным эхом пугал лесную дичь, и та бросалась с обрывов в темные ущелья. Наигравшись, дух скрывался в подземных чертогах и спал там столетиями, не показываясь на поверхности.

Происхождение легендарного Рюбецаля окутано тайной: одни считают, что он жил в горах испокон веков, другие связывают его появление с эпохой средневековой колонизации, когда природные богатства Исполиновых гор начали привлекать переселенцев со всей Германии. Горняки искали здесь залежи руды и свято верили в существование таинственного хранителя подземных сокровищ, капризного духа, дарующего богатство лишь избранным; лесорубы и пастухи преклонялись перед ним как перед могущественным повелителем природы, защитником лесов и горных пастбищ.

^{Рюбецаль.}

^{Koch, Rosalie. Rübezahl. Neue Sammlung der schönsten Sagen und Märchen von dem Berggeiste im Riesengebirge Berlin. Winckelmann & Söhne. 1845}

Рюбецаль многолик: это и седовласый старец, и монах-отшельник, и великан исполинского роста, порой он принимает облик благородного рыцаря, карлика или даже устрашающего демона. Некоторые усматривают в нем отголоски культа скандинавских и германских божеств, таких как Водан, Донар и Локи. В XVI веке картограф Мартин Гельвиг запечатлел Рюбецаля на карте Силезии в виде странного существа с копытами, рогами и птичьей головой, напоминающего дьявола в традиционном описании. Полиморфизм образа Рюбецаля проявляется и в сказках Музеуса. Сначала мы видим грозного духа, пугающего своим диким рыком охотников, лесорубов и путников; затем перед нами появляется карлик, он же король подземного царства цвергов, который превращается в прекрасного принца ради соблазнения земной красавицы, но из-за ее капризов ему приходится то и дело менять свою внешность.

Братья Гримм развивали идею о том, что христианство полностью ассимилировало дохристианские верования и таким способом сохранило их в народных преданиях. Для братьев сказка не была примитивным инструментом, формирующим национальное мировоззрение, а представляла собой само национальное начало в его первозданном проявлении, шедшее из глубин времени. Сила сказок заключается в аутентичности, то есть в сохранении древней символики и многозначности. Казалось бы, этому требованию Рюбецаль полностью отвечает: он соединяет в себе черты и мифологического героя, и сказочного существа. Но в сборнике братьев Гримм вы не найдете ни одной сказки с таким персонажем, а в «Германской мифологии» его имя вскользь упоминается только несколько раз. Чем же он так провинился в глазах сказочников? Дело в том, что братья Гримм при составлении книги «Детские и домашние сказки» сосредоточились в первую очередь на историях, собранных ими из устной традиции, а Рюбецаль хотя и слыл известной фигурой немецкого фольклора, но появлялся исключительно в литературных источниках. Скорее всего, к началу XIX века мало кто мог вспомнить какие-либо местные поверья о нем, поэтому братья Гримм не причислили его к обитателям своей вселенной сказок.

Сказочный мир и его обитатели

Вильгельм Гримм в предисловии к собственному переводу старинных легенд Дании отмечает, что в сказках нам открывается волшебный мир, существующий рядом с нами, но скрытый в таинственных лесах, подземных пещерах, глубоких морях. Эти пространства очерчены символическими границами, и обитающие там создания стараются их не переступать. Так и Рюбецаль, в зависимости от образов, в которые он воплощается, держится строго отведенных для него мест пребывания: как повелитель цвергов он веками спит в недрах земли; вырвавшись наружу и приняв облик горного духа, он блуждает близ старых штолен и горных перевалов, иногда взбирается на обледенелые вершины, откуда снежным вихрем срывается в долины. В мир людей он проникает осторожно, только по крайней необходимости, оборотившись не очень смекалистым представителем человеческого рода, и терпит одну неудачу за другой, оказавшись в чуждом окружении. Но и человек чувствует себя неуютно, покинув привычную обжитую среду и вдруг очутившись там, где его поджидает нечисть «всех шерстей и всех мастей».

Пересечение таинственных границ людьми происходит, как правило, в двух случаях: в результате насильственного перемещения персонажей (злая мачеха отводит падчерицу или пасынка в глухой лес и обрекает на верную смерть) либо во время путешествия героев за пределы человеческого мира для выполнения некоторого задания (освобождение принцессы из замка дракона, пробуждение спящей красавицы, добывание волшебных артефактов). И если уж кто попадет в зачарованное место, то неминуемо столкнется с его обитателями, а такая встреча не сулит благоприятного исхода. Ведьма или злая старуха, живущая в лесной избушке, норовит съесть несчастных детишек; дракон извергает пламя и пытается спалить каждого, кто к нему приблизится; горные и лесные духи сбивают путников с дороги и заводят их то в болота, то в логово к чудовищу, а то и вовсе сталкивают с обрыва. Правда, не по злому умыслу, а следуя той же общей логике — защищая свои пределы от проникновения чужаков. Кое-кому из людей удается продвинуться вглубь волшебного пространства, и тогда перед его взором открывается чудная картина[81]:

Пряхи рассказывают о молодом подмастерье портного, который, странствуя, шел все дальше и дальше и после приключений с грифами, заколдованными принцессами и великанами, перебрасывающими горы, достиг края света. И обнаружил, что край света не таков, каким он его себе представляет, что это не дощатый забор, через щели которого видно, как святые ангелы готовят в котлах погоду, куют молнии, переплавляют старый солнечный свет в новый лунный, изношенные лунные и звездные лучи перерабатывают в северное сияние, радугу и светлые сумерки летних ночей. Нет, синий свод неба был поставлен на землю, словно печь для хлеба. Луна как раз собиралась взойти с края пустой крышки, и портной для потехи коснулся ее указательным пальцем[82].

Сказочные создания, повелевающие природными стихиями, и персонажи низшей мифологии действует как бы сами по себе, часто в одиночку, не подчиняясь какому-либо «высшему начальству». Коллективное взаимодействие, подобное совместному выступлению скандинавских богов или рыцарей немецкого эпоса, в сказках происходит редко. Разве что у цвергов, живущих в подземных «колониях», можно заподозрить наличие коллективистского мышления, но и они скорее следуют воле своего короля или предводителя. В одной старинной хронике сообщается, что «в горах и пещерах жил народ гномов: гномы ели вместе с людьми, играли, пили, водили хороводы, но при этом были невидимы. Они умели писать, у них было свое государственное устройство, свои законы и свой правитель»[83].

^{Белоснежка и гномы. Иллюстрация Франца Юттнера, 1905.}

^{Grimm, Jakob; Grimm, Wilhelm: Sneewittchen / [Jakob und Wilhelm Grimm.] Gezeichnet von Franz Jüttner. — (Scholz‘ Künstler-Bilderbücher; 6). Mainz: Scholz, 1905 / Universitätsbibliothek Braunschweig}

Благодаря братьям Гримм образ цверга приобрел черты, которые мы сегодня считаем типичными: маленький старичок с длинной бородой и остроконечным колпаком. В народных сказках цверги смешиваются с кобольдами, эльфами (альбами), вихтелями, обозначаемыми собирательным словом «народец». Из-за своей двойственной природы цверги могут выступать либо доброжелательными помощниками людей, либо коварными противниками главных героев. Пожалуй, самый известный сказочный сюжет с этими персонажами разворачивается в сказке «Белоснежка». Семь цвергов трудятся, по всей видимости, глубоко под землей, но род их деятельности и повседневные занятия не раскрываются. В любом случае по характеру они добрые и выступают защитниками Белоснежки. Совсем иной нрав у цверга из сказки «Беляночка и Розочка»: это злой горный дух, заколдовавший прекрасного принца; он недоверчив, злобен и не отличается благодарностью. Другой цверг по имени Румпельштильцхен обладает магическими способностями, позволяющими ему добывать или самому создавать сокровища, — так он помогает несчастной дочери мельника превращать солому в золотые нити, но в награду за свои старания требует ее первенца.

В литературной сказке Вильгельма Гауфа «Холодное сердце» добрый лесной дух и помощник человека противопоставлен великану-колдуну, крадущему человеческие сердца. Главный герой истории Петер Мунк, бедный угольщик из Шварцвальда, недоволен своей скромной долей и мечтает о богатстве и славе. В лесу он встречает цверга по прозвищу Стеклянный Человечек, исполняющего три желания рожденным в воскресенье. Пользуясь этой возможностью, Петер просит деньги, умение танцевать и стекольную фабрику. Но, получив желаемое и погрязнув в праздности, он вскоре теряет свое предприятие. В отчаянии юноша обращается к мрачному лесному духу — Голландцу Михелю, который обещает несметные богатства, но в качестве платы обменивает его горячее трепещущее сердце на каменное. Отныне Петер не чувствует ни радости, ни любви, ни сострадания. Его душа черствеет, он становится жестоким и расчетливым. Пренебрегая родными и друзьями, он отворачивается от матери и земляков, а в приступе ярости даже убивает свою жену Лизбет. В основе сказки лежат народные легенды из Шварцвальда, где особое место занимают истории о двух мистических существах: добром Стеклянном Человечке и зловещем Голландце Михеле — могучем лесном великане, чье имя и происхождение связаны с историей сплава леса. Так, по слухам, Михель сопровождал плотогонов в Голландию, откуда принес в Шварцвальд не только богатство, но и дурные нравы. Ему приписывают способность превращать людей в бесчувственных и жестоких существ. В противовес ему цверг олицетворяет светлые силы природы, он воплощает мудрость и умеренность, выступая антиподом разрушительной власти великана.

^{Петер Мунк и Стеклянный человечек. Иллюстрация к изданию «Холодного сердца», 1869.}

^{Hauff, Wilhelm. Mährchen fur Söhne und Töchter gebildeter Stände. Rieger’[sche Verlagsbuchhandlung (A. Benedict)]. 1869 / The American Libraries collection}

^{Петер Мунк и Голландец Михель. Иллюстрация к изданию «Холодного сердца», 1869.}

^{Hauff, Wilhelm. Mährchen fur Söhne und Töchter gebildeter Stände. Rieger’[sche Verlagsbuchhandlung (A. Benedict)]. 1869 / The American Libraries collection}

В одних историях цверги — духи-одиночки, живущие в пещере или лесном домике, а в других они действуют большими сообществами. В сказке братьев Гримм «Дары маленького народца» описывается встреча портного и золотых дел мастера с цвергами. Оказавшись в лесу близ холма, они «заметили там множество маленьких человечков и женщин, которые, взявшись за руки, в большом восторге весело кружились в пляске и так чудесно в это время пели… В середине круга сидел старший; он был чуть побольше остальных, на нем был пестрый камзол, и ему на грудь свешивалась седая, как снег, борода»[84]^, [85]. Если говорить об отношениях цвергов и людей, то их можно охарактеризовать строчкой из стихотворения Ахмадулиной: «Скажи мне, что нас разлучает и все ж расстаться не дает?» Цверги не могут жить без человека. И дело здесь не в материальной зависимости, а в роковом несоответствии между сказочными способностями и формой их реализации: сами по себе волшебные умения не доставляют цвергам удовольствия, если они не приносят пользы другим существам. Поэтому в сказках маленькие человечки часто безвозмездно помогают людям и в быту, и в решении нелегких задач, требующих магических действий, а иногда просто так одаривают понравившихся героев богатством (но могут и наказать за дурной нрав). Люди не всегда понимают, почему цверги тут же исчезают, получив от них какой-то подарок. А все просто — они расценивают это как знак, что в их услугах больше не нуждаются; обидевшись, они уже не показываются людям.

Согласно народным поверьям, «маленький народец» составляет свиту фрау Холле (Хольды) или Берхты, женских персонажей, относящихся к высшей мифологии. Правда, в сказках можно найти лишь косвенные свидетельства их совместного существования; такие представления относятся больше к области суеверий, о чем мы поговорим дальше. А вот про саму фрау Холле есть у братьев Гримм отдельная сказка, где суровая госпожа, обращаясь к напуганной девушке, произносит такие слова: «Оставайся у меня, и если всю работу в доме хорошо справлять станешь, то и тебе хорошо будет. Смотри только, постель мне хорошенько стели да перину мою взбивай постарательнее, так, чтобы перья во все стороны летели: когда от нее перья летят, тогда на белом свете снег идет. Ведь я не кто иная, как сама госпожа Метелица»[86]. С этого перевода, сделанного еще в XIX веке, у нас закрепилось красивое название сказки на русском языке — «Госпожа Метелица». В народных легендах фрау Холле — высшее существо, доброе и милосердное к людям, и гневается лишь при виде семейного разлада. Ее образ связывают с небесной сущностью, простирающейся над всей землей, снег — это пух или перья из ее перины. Подобно тому как Донар повелевает дождем, фрау Холле властвует над снегом. Она благоволит озерам и родникам и в полуденный час может явиться в облике прекрасной белой госпожи, купающейся в реке, чтобы затем бесследно исчезнуть. Из-за этого фрау Холле также почитают как духа родников и колодцев. В ее обитель смертные попадают, пройдя через водоемы или спустившись в колодец. Она вознаграждает трудолюбивых и честных, а ленивых и дурных наказывает, обливая смолой. Будучи покровительницей ткачей и прях, фрау Холле чаще всего ассоциируется с веретеном, символизирующим ее божественную связь с миром людей. В сказках она изображается суровой старухой с большими зубами; ее не называют напрямую по имени, но по веретену и другим атрибутам ткачества мы можем опознать в ней фрау Холле. Более того, она чаще всего олицетворяет роковую неизбежность предопределения. Вспомним, как в «Спящей красавице» любопытная принцесса, поднявшись в одну из башен замка, обнаружила каморку, а в ней — сидевшую за прялкой старую женщину. Тут и укололась несчастная девушка веретеном, и уснула на века. В другой сказке старуха выткала для жестокосердного короля рубаху из крапивы, и тот, облачившись в нее, умер во сне.

«Новая религия всегда смешивается со старой, которая никогда не исчезает окончательно. Старая вера превращается в суеверие», — пишет Якоб Гримм в комментарии к первому тому «Германской мифологии». При смене официального религиозного культа прежние боги высших рангов низводились до низшей мифологии и соединялись с фантастическими существами, не имевшими божественного статуса. Они превращались в персонажей сказок, народных легенд, страшных историй:

Очевидцы в разное время утверждали, что видели этих созданий в окружении демонов, и верили, что встреча с ними драматически меняет судьбу человека. Таков жуткий Водан, предводитель дикого воинства, с грохотом проносящийся над миром и равно опасный для людей и лесных духов. Такова Берхта, торжественно шествующая вместе с душами некрещеных детей, и горе тому, кто станет у нее на пути! Даже госпожа Метелица далеко не всегда оказывалась добрым божеством: появившись в обществе ведьм или цвергов, она проверяла веретена у прях и жестоко наказывала нерадивых работниц. Вместо благоговейного трепета бывшие боги вызывали ужас, люди всячески избегали контактов с ними и защищали дома от их возможного вторжения.

Что же пугает нас сильнее — внешний вид чудовища или его действия? Фольклористы считают, что скорее второе, поскольку со временем у мифологических персонажей стираются те самые «особенно узнаваемые черты», которые придавали им индивидуальность, когда они были еще богами или героями древних мифов. Их заперли в клетку низового фольклора и, обезличив, наделили «пучком функций и признаков». По этой причине легко происходит подмена одних существ другими, возникают их локальные или диалектные разновидности: во главе Дикой охоты несется то мужской демон, то женская фигура, в состав воинства наряду с фантастическими включаются и реальные исторические образы. Здесь главными оказываются функции, приписываемые всему отряду диких охотников. «Мифологическая система, — как утверждает Елена Левкиевская, — это не набор мифологических персонажей плюс непонятное нечто, это совокупность мифологических функций, которые находятся по отношению друг к другу в разной связи»[87]. Возьмем за ориентир такую установку и посмотрим, кого и почему побаивались или недолюбливали немцы в недалеком прошлом.

Поговорим о сказочных существах, живущих рядом с людьми и помогающих им по хозяйству. Они оберегают имущество и домочадцев от напастей, заботятся о скотине, работают по дому, следят за порядком — словом, выполняют «патронажную» функцию. Домашние духи (Hausgeister) известны у немцев под общим наименованием «кобольды». Было бы неуместным упрощением переводить это слово на русский язык как «домовые», поскольку кобольды встречаются и за пределами человеческого жилища. Якоб Гримм предположил, что древние греки и римляне так обозначали любого шаловливого духа, проказника. В этом смысле домовые как бы образуют подкласс обширного сообщества кобольдов. Основная группа названий в разных местностях происходит от тех действий или звуков, которые характерны для домашних духов. Так, общеизвестно, что домовой может подпрыгивать, стучать в стены и заставлять бревна трещать, он шумит, возится или топает на чердаке и в чулане, поэтому немцы именуют его беспокойным «полтергейстом» (Poltergeist или Rumpelgeist), «колотильником» (Klopferle), который начинает постукивать, если предчувствует смерть одного из проживающих. Шумное поведение домовых напоминает тот беспорядок, что по ночам устраивают кошки и коты, мешая домочадцам спать; а вот в Швабии, напротив, домашнего духа сравнивали с кошачьими из-за умения мягко, плавно ступать, издавать приглушенные звуки, а иногда даже вселяться в пушистых четвероногих.

^{Кобольд Шим на кухне с кухаркой. Гюстав Доре, 1862.}

^{Saintine, Xavier-Boniface; Doré, Gustave. La Mythologie du Rhin. Paris: Librairie de L. Hachette et Cie. 1862. / Wikimedia Commons}

Кобольды обитают не только в доме, но и в конюшне, хлеву, амбаре или погребе у того, кому они служат. По народным поверьям, они трудолюбивы, неукоснительно исполняют хозяйственные обязанности: моют посуду, разжигают огонь, прочищают бочки, ухаживают за лошадьми, кормят скот. В то же время можно установить пересечение функций домашних духов и существ более высокого ранга, в частности Берхты и фрау Холле — домовой также следит за тем, чтобы вся работа выполнялась как положено, наказывая ленивых и нерадивых. И тогда кобольд становится домашним мучителем, он стягивает с провинившихся одеяла, задувает в доме свечи, может погубить лучшую хозяйскую корову, опрокинуть ведро с молоком или зло подшутить над неуклюжей служанкой.

Проживающие в доме стремились сохранить дружеские отношения с домовым, по большим праздникам они оставляли для него тарелочку каши или кусок пирога. Но и тут следовало соблюдать ритуал, ибо домашний дух не выносил, когда во время его трапезы кто-то работал или шумел. Помимо угощений, домовому очень нравились небольшие подарки, к примеру, красный колпак или яркий сюртучок с колокольчиками. Выражение благодарности как символический акт занимало особое место во взаимоотношениях человека и его мистического помощника. Домовой любил знаки внимания и привязывался к хозяину еще сильнее: «Для меня, — восклицает кобольд в одном древнем сказании, — большое утешение быть с сынами человеческими!»[88] Цверги, вихтели и родственные им природные духи, наоборот, были бескорыстными работниками и расценивали подношения скорее как обидный и оскорбительный жест; получив плату за работу, они исчезали. Старожилы рассказывали, что в былые времена «в баварской Швабии вихтели промывали для людей лен и выпекали хлеб; они ходили голыми, и однажды люди оставили для них деньги на одежду, тогда вихтели со слезами сказали: “Нам заплатили, а значит, пора плестись отсюда”»[89]. Якоб Гримм не мог объяснить такое поведение маленьких человечков. Он предположил, что они боялись, приняв подарок, нарушить веками сложившийся порядок в отношениях между духами и людьми. Впрочем, попадались экземпляры, которые оказывали услугу человеку далеко не из альтруистических побуждений. В этом случае цверг, предлагая помощь, требовал взамен младенца, что родился или должен был родиться в семье хозяина дома. Это весьма распространенное суеверие основано на представлении о цвергах как о вымирающем народце — для обновления и продолжения рода им необходимы были человеческие дети.

Не до конца раскрыта природа кобольда-полтергейста. Якоб Гримм причисляет его к классу особо жутких домашних духов, но не уточняет, является ли его агрессивное поведение изначальным свойством, или же это закрепившаяся реакция на людскую несправедливость и жестокость. Полтергейст упоминается в немецкой литературе еще в стародавние времена. Даже Мартин Лютер не обходит его вниманием, более того, он сообщает, что один такой дух жутко донимал его во время затворничества в замке Вартбург[90]:

Одним вечером, когда богослов при свете свечи сидел за книгами, кобольд бродил по комнате. Вдруг он споткнулся о стул и с шумом упал. Удивленный Лютер обернулся и увидел лишенного маскировки смутьяна, который поправлял одежду. Недолго думая, богослов взял со стола чернильницу и кинул в кобольда. Тот, испугавшись не меньше богослова, поспешил поскорее покинуть его дом[91].

Великий реформатор был уверен, что так проказничает дьявол, явившийся к нему, чтобы помешать в богоугодном деле. Современники Лютера принимали полтергейста за призрак какого-то усопшего. Согласно одной истории, к великому реформатору пришел однажды священник из местечка близ Торгау с жалобой: «Дорогой Лютер, поселился в доме моем некий шумный дух, и теперь я не знаю покоя. Котелки и блюда летят во все стороны, я лишился сна. Что же мне делать?!» «А ты скажи ему, — ответил Мартин Лютер, — мол, сколько угодно можешь буйствовать здесь, Сатана, но знай, я как был, так и остаюсь хозяином в доме!» Все духи, присутствующие в повседневной жизни человека, суть проявления чертовщины: водяной, подкарауливающий девушек под мостом, чтобы затащить их в пруд; кобольд, что хозяйничает в монастыре; домовой, раздувающий огонь в очаге; цверг, подкладывающий свое страшное дитя в колыбель; дух ночных кошмаров, который гонит спящего человека на крышу. Таким образом, для Лютера полтергейст, этот виновник нестерпимого грохота во всем жилище, есть сам дьявол, а не страдающий невинный дух.

По ночам в дом к спящим жильцам проникают непрошеные гости — духи ночных кошмаров: альб и альба, альбовы отец, мать и сестра, весь их выводок, а также друда и мара. Чего только они ни вытворяют с несчастными, пока те спят! Наскакивают на них, прыгают и топчут; душат, усевшись на грудь; вызывают лихорадку и вздутие живота; забираются под одеяло и ползают по телу; спутывают волосы. Они уходят на заре, поскольку очень боятся солнечных лучей и дневного света. От таких визитов защищает особый знак в форме пятиконечной звезды, именуемый в народе друдовой или маровой лапой, и специальные охранные заговоры[92]:

Друд, я запираю перед тобой свой дом и свой двор, я закрываю от тебя свою кровать, чтобы ты не топтал меня. Ступай в другой дом, переходи через все горы и воды, сосчитай все палки в заборах. А тогда уже придет в мой дом счастливый новый день.

В большинстве случаев природные духи покидают свои места и проникают в пределы, заселенные людьми, не по собственной прихоти, а следуя зову хозяина дома. Например, «горных человечков» призывали следующим образом: ставили на новый стол две крынки молока, две чашки меда, две миски, раскладывали девять ножей, после этого закалывали черного петуха. В этом ритуале, больше похожем на колдовство, еще сохранялась память о древних языческих жертвоприношениях богам плодородия. В те далекие времена, когда между цвергами и людьми были доверительные и даже дружеские отношения, к ним обращались за помощью или одалживали у них какие-нибудь предметы. Для этого достаточно было прийти к пещере цвергов, трижды постучать у входа и загадать желание, а на следующее утро до восхода солнца вернуться и забрать нужную вещь, которая уже ждала просителя. Или просто подойти и позвать, а желаемое находили по возвращении домой на столе. Иногда нужно было положить записку с просьбой в специальный горный проем. Если человек брал что-либо взаймы, то вернуть должен был в чистом виде, в знак благодарности можно было оставить что-то из приготовленной домашней пищи. Однако злые люди вместо этого пачкали одолженные вещи нечистотами. В наказание цверги забирали с полей весь урожай зерна, подменяли некрещеных младенцев на уродливых подкидышей, насылали проклятия: чтобы в доме виновника навсегда поселился хромой или сам хозяин начал хромать, чтобы у всех жителей деревни навечно искривились ноги, чтобы неблагодарному крестьянину вывернуло шею. Разумеется, после таких случаев общение прекращалось, и цверги уходили в другие земли.

Мифические пришельцы

В определенные дни года граница между человеческим и потусторонним мирами исчезала, и к людям являлись особенные духи. Нет, не из праздного любопытства и не ради порабощения человечества, но во имя высокой цели — восстановления порядка. Никто не знает, откуда они приходили. Эти несущиеся по темному небу всадники, эти шествующие по улицам городов и деревень толпы уродливых или страшных существ с беспощадными предводительницами… Их время — двенадцать дней Рождества, а точнее двенадцать святочных ночей. Люди, охваченные священным трепетом, предпочитали в определенные часы не покидать жилища, а если собирались большими компаниями, то устраивали шумное веселье, чтобы отпугнуть злых духов и щедрыми угощениями умилостивить добрых божеств. Особый страх внушал древний бог германцев Водан: считалось, что именно в святочные ночи он во главе Дикой охоты проникает в мир живых.

^{Дикая охота.}

^{Von Reinsberg-Düringsfeld, Otto. Das festliche Jahr: in Sitten, Gebräuchen und Festen der germanischen Völker. Spamer, Leipzig. 1863. / Bayerische Staatsbibliothek}

Первоначально германцы полагали, что свиту Водана составляют павшие в битвах воины, но позднее в нее стали включать и казненных — повешенных и колесованных. Это поверье, вероятно, возникло в Южной Германии и Австрии, где вплоть до середины XX века верили, что самоубийство или насильственная смерть вызывают бурю и ураганы, которыми управляет Водан. С приходом христианства образ Дикого охотника постепенно слился с дьявольским. Неудивительно, что в народных сказаниях предводителем Дикой охоты все чаще называли самого Сатану. Его полет сопровождали животные черного цвета, которых не могли удержать никакие оковы. Люди верили, что с наступлением темноты призрачное воинство проносится так низко, что может унести неосторожного путника в потусторонний мир. Те, кому удавалось вернуться (через двести часов или шесть недель), зачастую лишались рассудка. Для защиты рекомендовалось пасть ниц, скрестить конечности, а также носить с собой освященный хлеб; скот оберегали, установив в хлевах вилы зубьями вверх и перевернув метлы.

В народных преданиях Водан редко причиняет вред людям без причины, обычно он наказывает лишь тех, кто сам нарушает негласные правила поведения при встрече с потусторонним. Если путник уступает дорогу несущейся охоте, ложится в колею и закрывает глаза, хранит молчание при виде Водана, а в своем доме не выглядывает в окно и не свистит вслед проносящейся орде, то он, скорее всего, останется невредим. Но те, кто ведет себя дерзко или неосмотрительно, могут поплатиться сполна: у одних голова раздувается так, что не пролезает обратно в окно, другие сами попадают в призрачную свиту, обреченные вечно скакать в ночном небе. Чаще всего Водан просто швыряет наглецу лошадиную или даже человеческую ногу — жуткий трофей, от которого невозможно избавиться и который сводит несчастного с ума. Особенно опасно оставлять на ночь открытыми двери, окна, ворота или дымоходы, ибо считается, что Дикая охота может ворваться в незащищенный дом и унести с собой душу неосторожного хозяина[93]:

Однажды дерзкий плотник крикнул свое «хо-хо!» вслед призракам, и тогда прямо в его дом, высекая искры и разбрасывая угли, по дымовой трубе опустилось черное облако: когда оно рассеялось, оказалось, что плотник мертв, а на очаге лежит огромная лошадиная нога.

Однако гнев Дикого охотника — не просто каприз мистических сил. Водан появляется в мире живых с конкретной целью: он выслеживает души недавно умерших некрещеных младенцев, преследует цвергов, ведьм, лесных дев и русалок, а его свита пополняется огнедышащими черными псами и конями. Тайный смысл таких действий Якоб Гримм так и не сумел раскрыть. Он допускал, что мотив охоты связан с мифом о похищении Одином меда поэзии, изготовленного братьями-гномами Фьяларом и Галаром из крови убитого ими мудреца Квасира. Волшебный напиток они передали великану Гуттунгу в качестве платы за смерть его отца Гиллинга, а тот спрятал мед в пещере и поставил охранять свою дочь Гуннлед. Соблазнив ее, Один выкрал весь запас меда и в образе орла доставил его в Асгард. Видимо, Водан обречен вечно преследовать цвергов в отместку за злодеяния Фьялара и Галара, но особенно беспощаден он к женским духам: иногда тела, похожие на русалочьи, люди находили расчлененными на пороге своих домов. Согласно другой версии, Дикий охотник гонится за сбежавшей невестой или похищает деву, которую затем берет себе в жены. Неслучайно во многих народных легендах во главе охоты появляются вместе мужская и женская фигуры, как правило, это Водан в сопровождении фрау Холле или Берхты.

Души младенцев, умерших некрещеными, не могли попасть в христианский рай, поэтому за ними в святочные ночи так жадно охотились духи и уносили в мир древних богов. Говорят, мифической хозяйкой детских душ была Берхта, чье жилище когда-то располагалось в плодородной долине. По велению богини они орошали людские поля, в то время как сама Берхта, словно невидимый пахарь, возделывала землю, используя волшебный плуг. С распространением человеческих поселений границы ее владений стали постепенно сужаться. В конце концов богиня решила покинуть обжитые места. По преданию, в канун ее праздника, известного как «день Берхты», одному лодочнику кто-то приказал подготовить к ночи переправу. Когда тот подошел к реке, то увидел необычную картину: высокую, величавую женщину в белых одеждах, окруженную толпой плачущих детей. Берхта молча ступила на паром, а ее печальные маленькие слуги погрузили туда плуг и другие сельскохозяйственные орудия. Богиня со своим призрачным окружением поселилась в пещере, вход в которую был спрятан высоко в горах, и являлась к деревенским жителям только в святочные ночи, чтобы раздобыть новые детские души и заодно проверить, насколько трудолюбивыми и аккуратными оставались сельчане в ее отсутствие.

В немецком фольклоре женские духи святочных ночей — фрау Холле, Хольда или Берхта — суровые надзирательницы, карающие нерадивых и поощряющие трудолюбивых. Хольда, например, традиционно изображалась пряхой, а лен считался ее священным растением. Усердным мастерицам она могла за ночь наполнить катушки готовой пряжей, ленивым же марала нити или даже поджигала их прялки. Перед Рождеством, когда ожидалось ее появление, веретена оставляли обмотанными, а перед Великим постом, напротив, тщательно убирали, чтобы не вызвать гнев богини. Если все было сделано правильно, Хольда благословляла дом, а если нет, то насылала проклятие. Эта примета подчеркивала сакральный статус праздника: в такие дни любая работа считалась недопустимой. Берхта, подобно Хольде, также строго следила за прядением. Она портила пряжу, оставленную без дела в последний день года, а накануне святок лично проверяла, все ли катушки заполнены. По легендам, она раздавала пустые шпульки и требовала мгновенно их наполнить; тех, кто осмеливался ослушаться, ждала кара: лен путался и пачкался без видимой причины. Якоб Гримм упоминает историю о том, как однажды на святках Берхта застала девушек за праздным весельем, в ярости она швырнула в окно дюжину пустых катушек, приказав обмотать их за час, иначе не миновать им расправы. Но самым мрачным суеверием, связанным с Берхтой, была ее месть за нарушение праздничных обрядов. В последнюю ночь святок следовало оставлять небольшие подношения для богини и сопровождавших ее духов. Эти жертвы освобождали неприкаянные души от вечного скитания, а мертвым позволяли навестить своих живых родственников. В дом, где на стол не подавали особых ритуальных блюд, Берхта являлась ночью, вспарывала провинившимся животы, вынимала все содержимое желудков и набивала их соломой, а затем зашивала железной цепью, используя вместо иглы плужный лемех. Этот жуткий образ столетиями пугал жителей многих регионов Германии, став мрачным напоминанием, что традиции нарушать нельзя. Даже духи не давали людям расслабиться и сурово следили за соблюдением порядка. «Ordnung muss sein! — Должен быть порядок!» — девиз, наиболее точно характеризующий национальный характер немцев.

Обитатели полей, лесов и водоемов

Пространство по ту сторону городских стен, за околицей села или оградой хутора особенно пугало жителей. Людям повсеместно мерещились существа, которые угрожали их жизни, вредили посевам и нарушали всеобщее спокойствие. Таких существ наделяли невероятными способностями, а внешность описывали с удивительной детализацией, не характерной для сказок и эпических произведений. Именно в суевериях бурная народная фантазия раскрывалась с полной силой! Чтобы показать, как это происходило, вернемся ненадолго к цвергам.

Этих маленьких существ изображали приземистыми и плотными вроде мешка муки. Они едва были похожи на людей, их старческие лица смахивали на индюшачьи головы или высохшие сливы. Кожа была грубая, как у жабы, или покрытая мелким мехом мертвенно-бледного, желтоватого, серого, землистого, пепельного или бурого цвета. Непропорционально большие головы заставляли их спотыкаться при ходьбе. Выпуклые, пепельно-серые, неестественно сверкающие глаза плохо переносили дневной свет. Носы были огромные, рты — широкие, с толстыми губами, а уши имели звериную форму и иногда свисали. Почти в каждом описании упоминаются длинные седые или белые бороды и густые растрепанные волосы. Руки у цвергов были черные, худые, холодные, как у лягушки и мыши. На ногах можно было заметить то серебряные ботиночки, то стеклянные туфли, иногда шерстяные сапожки или деревянные башмачки. Потерявший обувь цверг не мог успокоиться, пока не находил пропажу. Он прятал свои крошечные гусиные ножки, укутавшись в длинный красный или серый плащ, и от досады полностью закрывал капюшоном голову.

Обязательным элементом в гардеробе цверга были колпаки, остроконечные и чаще всего высокие, красные, блестящие, словно стекло; эти головные уборы нередко были шапками-невидимками, дарующими силу и незримость. Способность скрывать свой облик позволяла цвергам совершать набеги на гороховые поля, похищать еду и даже детей. Да-да, цверги — известные воришки! С жадностью они опустошали домашние припасы, тащили в подземные кладовые урожай с полей, вылущивали бобовые стручки, вытаптывали стебли злаковых, чтобы добраться до зерен. Проникая ночами на мельницы, они перемалывали зерно и уносили муку, а также промышляли кражей дров, фруктов и овощей с хуторов. В погребах они лакомились вином. Особенно любили цверги хлеб, они не просто прихватывали с собой свежие караваи и булочки, но еще и подъедали оставшиеся после ужина ломтики. Пища, забытая в поле крестьянами или пастухами на пастбище, становилась их добычей. Хлеб и пироги цверги подменяли камнями. Цвергов ловили и срывали с их голов колпаки, получая над духами власть.

Но и сами цверги умели отменно готовить. Когда над горами нависали небольшие облака или по склонам поднимались клубы молочного тумана, говорили, что это пекут подземные жители; из трещин в скалах доносился аромат блинов, свежего хлеба и пирогов, а в пещерах можно было встретить печи. В Альпах горные жители были убеждены, что цверги занимаются сыроделием: они якобы придумали сладкий сыр, но его рецепт люди могли выведать только хитростью. Из сыворотки они также изготавливали золото. Наконец, цверги варили отличное пиво! Помимо всего прочего, они еще считались искусными кузнецами, которые создавали великолепные предметы. Под землей они добывали драгоценные камни, соль, золото, серебро, руду. В горных пещерах и шахтах раздавался звук их молоточков, словно в кузнице. Если горняки его слышали, то, значит, поблизости находились богатые залежи руды. Цверги умели видеть будущее, знали скрытые свойства камней и растений, особенно целебных трав, благодаря которым жили так долго. Иногда они делились мудрыми советами с людьми, но некоторые тайны не раскрывали.

Как вы уже поняли, цвергов можно было встретить повсеместно. И все же в основном духи были «закреплены» за определенными природными объектами. Кто-то видел прогуливавшуюся среди луговых трав «васильковую мать» — этим призраком пугали детей, чтобы они, собирая цветы, не заходили в глубь поля. В других местах на пашнях показывалась «ржаная тетка» с длинными железными сосцами и забирала с собой непослушных детишек. Младенцы, которых она приложила к своей черной груди, обычно умирали. А уж темный лес даже на взрослых нагонял панический страх! Казалось, за каждым деревом или кустарником притаились злые чудовища, поганые духи: дикий, грубый и косматый шрат, похожий на древнеримского фавна или греческого сатира; какой-то лохматый бильвис, чья внешность трудно поддавалась описанию — то ли цверг, то ли эльф, то ли кобольд; древесные, мшистые и травяные девы-кикиморы… По всей видимости, многие образы, ставшие со временем обычными персонажами детских страшилок, когда-то составляли группу природных богов. Свои изначальные функции они еще исполняли, помогая человеку при посевных работах, уборке урожая, заготовке дров или сена, они же оберегали домашний скот на пастбищах. Их жестокий нрав проявлялся, когда они сталкивались с людской неблагодарностью, невежеством, глупостью и алчностью. Но именно такие моменты люди запоминали и несправедливо приписывали духам исключительно негативные черты, превращая их в пугала.

По-настоящему жестокими считали водяных и русалок. В народных легендах они не только убивали людей, оказавшихся в их власти, но и мстили даже собственным сородичам, если те выходили на берег и общались с каким-нибудь человеком. Бывало, русалки затанцуются с парнями, отпрыск водяного не послушает отца и уйдет в мир людей, кто-то из «сухопутных» обманет водного царя, тогда сквозь толщу воды прорывался его гнев — фонтаном начинала бить кровь, или провинившийся получал яблоко как «черную метку», что предупреждало о неминуемой каре.

Вспомним старинную немецкую балладу о принцессе Лилофее, которую захотел взять в жены повелитель подводного царства. Он заманил девушку к реке, выстроив красивейший мост из чистого золота, по которому ей непременно захотелось прогуляться; получив власть над ней, водяной утянул несчастную на дно в свой хрустальный дворец:

Он коснулся белой ее руки, Красоту королевы хваля, И пошла за ним следом на дно реки Лилофея, дочь короля. И тогда схватил ее водяной (Словно горло стянула петля): «Не уйдешь ты отсюда! Ты будешь со мной, Лилофея, дочь короля»[94].

Принцесса родила ему семерых сыновей; однажды ей удалось уговорить водяного отпустить ее на землю повидать родных взамен на обещание вернуться. Оказавшись в королевском замке с родителями, она решила больше не покидать их, но в это время в окно залетело яблоко как напоминание о данном слове. Тогда Лилофея громко произнесла, что останется на земле, а детей они разделят — троих сыновей пусть забирает отец, а четверых она оставит себе. Но в ответ прозвучал грозный голос подводного царя:

Я троих заберу, и троих я отдам. Но, сокровище честно деля, Мы седьмого должны разрубить пополам, Лилофея, дочь короля. Все поделим: и ноги, и руки его. Ты возьмешь половину и я.

Ради спасения жизни любимого сына Лилофея покинула землю и навсегда поселилась во дворце водяного. Дочери подводного царя не уступали своему отцу в жестокосердии и коварстве. Они вовсе не были похожи на тех получеловеческих существ с рыбьими хвостами, какими принято изображать русалок. В немецких суеверных рассказах они принимали облик красивых девушек, которые увлекали юношей в свои объятия; напитавшись их жизненными силами, они сохраняли надолго свою молодость, а бездыханные тела несчастных топили в водоемах. Или, подобно Лорелее, приманивали рыбаков сладким пением и сбрасывали их с кручи в водную пучину. Правда, сохранилось немало историй о безответной любви русалки, ее верности избраннику и гибели из-за человеческой подлости. Как правило, доверившись юноше, который клялся любить и защищать ее, она становилась жертвой обмана.

^{Ундина. Джон Уильям Уотерхаус, 1872.}

^{Private collection / Wikimedia Commons}

Очень популярен был сюжет, возникший еще в XIV веке и позже переработанный в цикл легенд о морской деве по имени Ундина. Благородный рыцарь Петер фон Штауффенберг встречает прекрасную русалку, которая влюбляется в него. Она предлагает ему богатство, красоту и вечную любовь, но с одним условием — он никогда не должен жениться на другой женщине:

Слилась навеки я с тобой, Но будь и ты навеки мой. Другой не сделай женой своей, Прекрасным телом моим владей… <…> Соблазн узнаешь не однажды, Но берегись невесты каждой, Затем что — истина, не ложь, — Став женихом, в три дня умрешь…[95]

Петер соглашается и несколько лет живет в роскоши, русалка навещает его каждую ночь. Однако со временем он начинает тосковать по обычной жизни и решает жениться на земной женщине, нарушив обет. В день свадьбы русалка появляется и напоминает о наказании, через три дня Петер умирает.

Да, именно так утверждал Мефистофель, предлагая Фаусту воспользоваться колдовским зельем, чтобы вернуть молодость и юношескую привлекательность. Точнее, эти слова вложил в уста беспокойного беса Иоганн Вольфганг Гёте. Зачем вообще надо было вводить ведьм и колдунов в контекст европейской истории? Вроде и без них достаточно тем для увлекательных, почти детективных занятий — древние языческие боги упорно вмешивались в дела людей: то они являлись собственной персоной, то прикидывались мелкими пакостными духами, преодолевающими богословские преграды на пути к бессмертной душе человеческой. И кстати, о преградах. Чудом сохранилось одно старинное заклинание от ночных тварей, очень длинное и подробное, в котором перечисляются уже известные нам персонажи. Текст получил название «Мюнхенское заклинание против ночных тварей», он начинается с обращения к Святому Духу и Господу Богу с просьбой о защите от всевозможных духов, злых и добрых: от бильвисов, вампиров, альбов, от друды и мары; от тех, кто подкарауливает на перекрестках дорог и границах миров; от монстров, лишающих людей ног, насылающих лихорадку и высасывающих кровь; от приспешников Водана и всей его Дикой охоты, повешенных и колесованных. Но главное, что в самом начале упоминаются те, кто «направляется на гору Броккен». А это не кто иной, как ведьмы, которые избрали это место для своих сборищ в Вальпургиеву ночь:

Мефистофель в разговоре с Фаустом добавляет несколько штрихов к портрету ведьм, когда впервые приводит его на шабаш:

В поэме «Фауст» ведьма — исключительно карикатурный персонаж. В одной из сцен Гёте описывает жилище, точнее колдовскую кухню, где готовится зелье: «На низком очаге, на огне, стоит большой котел. В паре, поднимающемся кверху, виднеются различные образы. Мартышка-самка сидит у котла, снимает пену и смотрит, чтобы он не перекипел через край. Мартышка-самец с детенышами сидит подле и греется. Стены и потолок увешены причудливой утварью». По воле Мефистофеля ведьма приступает к обряду, призванному вернуть молодость Фаусту. Таинственными жестами она очерчивает магический круг и расставляет внутри него диковинные предметы. Воздух наполняется звоном стаканов и горшков, и все сливается в причудливый концерт. Затем появляется огромный фолиант, его размещают на спине одной из мартышек. Другие обступают ее с зажженными факелами. Сопровождая действия комичными жестами, ведьма подносит Фаусту дымящийся бокал, из которого вырывается пламя. Далее герои переносятся на вершину горы Броккен (другое название — Блоксберг) и принимают участие в безудержном шабаше. Здесь вместе с ведьмами пляшут и бесчинствуют колдуны; поодаль расположились персонажи, которых не ожидаешь увидеть на таком «слете»: герои античных и библейских мифов, исторические личности, а также обычные министры, бесталанные писатели и артисты, обуреваемые завистью. Воистину, прав Мефистофель:

У Отфрида Пройслера в сказочной повести «Маленькая ведьма» шабаш в Вальпургиеву ночь описан так: «Водопад развевающихся волос, вихрь пестрых юбок кружился вокруг праздничного костра. Здесь собралось пятьсот, а то и шестьсот ведьм: горные, лесные, болотные, травяные, ветряные, ведьмы тумана и бури. Они прыгали, скакали, вертелись, размахивая метлами»[97]. Конечно, в художественном произведении для создания узнаваемых картинок автор использует распространенные в народе стереотипы. Но даже клише не возникают на пустом месте, а имеют под собой мифологические основания. Когда-то божества, властвовавшие над природными стихиями, были низведены до духов конкретных природных объектов, а потом народная фантазия перенесла их сверхъестественные и пугающие способности на людей, подозреваемых в колдовстве. Так и сложилась разветвленная система, объединившая ведьм «различного профиля и специализации».

И все же зловещий ореол вокруг ведьм возник не только под влиянием народных суеверий. Вспомним, как в скандинавских мифах появляется колдунья Гулльвейг — темная, могущественная сила в космологии древних германцев, навсегда изменившая баланс сил между асами и ванами. Она воплощает архетипический образ злой ведьмы, несущей порчу и жадность, которую боги безуспешно пытались искоренить из мира: асы забивали ее копьями, трижды сжигали, но она возвращалась снова и снова. После очередного перерождения, приняв имя Хейд (Гейдр), она овладела сейдом (способностью предсказывать судьбу и предвидеть будущее)[98]:

^{Гулльвейг на копьях над костром. Лоренц Фрёлих, 1895.}

^{Gjellerup, Karl; Frølich, Lorenz. Den ældre Eddas Gudesange. Philipsens Forlag.Kjøbenhavn. 1895 / Wikimedia Commons}

Звалась она Гейдр, появляясь в жилищах, Колдунья недобрая с даром провидицы; Зло творила и зелья варила она — Наслажденье всегдашнее жен нечестивых.

Большинство исследователей считает, что песнь «Прорицание вёльвы», где изложена история Гулльвейг, возникла в Исландии не позже конца X века и вошла в состав «Старшей Эдды» только в XIII веке. Можно предположить, что этот скандинавский текст и эддические фрагменты с упоминанием других колдуний испытали на себе влияние как народно-наивных представлений о людях, практикующих магию, так и формирующегося «антиколдовского» дискурса христианского богословия. К началу XIV века к нему добавился криминально-процессуальный аспект: ведовские процессы и костры инквизиции охватили территорию Центральной Европы, но особенно отличились немецкие земли — «охота на ведьм» набирала обороты, достигнув пика в XV–XVI веках.

Ворожеи не оставляй в живых

Вера в магию и колдовство, по-видимому, была характерна для многих культур на протяжении всей истории человечества. Наказание за вред, причиненный колдунами, например за порчу урожая, предусматривало возмещение ущерба в виде штрафа, и лишь в редких случаях виновные приговаривались к смертной казни. Демонизация колдунов, вероятно, произошла под влиянием авторитетных духовных деятелей. Ветхозаветная цитата: «Ворожеи не оставляй в живых» — часто использовалась церковными иерархами, чтобы теологически обосновать преследования людей, подозреваемых в колдовстве. Изначально речь шла о языческих обрядах, таких как астрология и некромантия, с которыми христианство боролось с самого начала. Однако святой Августин сформулировал концепцию пакта с дьяволом, благодаря которому колдуны якобы получали возможность превращаться в животных, вызывать природные катастрофы и причинять вред окружающим.

В раннем Средневековье отношение к ворожеям еще не подверглось значительному пересмотру. Так, в сборнике синодального и капитулярного права Canon Episcopi, составленном Регино Прюмским в 906 году, вера в колдовство и ночные полеты богини Дианы с ее свитой недвусмысленно осуждалась как языческое заблуждение. Этот правовой текст долгое время служил основным руководством для духовенства в обращении с практикующими магию. Резкое изменение общественных взглядов на колдовство произошло под влиянием Фомы Аквинского. Опираясь на мнение святого Августина и ссылаясь на библейские тексты, он развил концепцию дьявольской «антицеркви», которую необходимо было искоренять. Дьявол как падший ангел управлял демоническим царством на земле и даровал своим последователям сверхъестественные силы для вредоносных деяний. Пакт с дьяволом, заключаемый через интимные связи с ночными демонами, считался тяжким преступлением против божественного величия. Ведьмы стали восприниматься как члены большого сектантского заговора, им вменялись ужасные преступления против христиан. Церковь приписывала им поклонение дьяволу, жертвоприношения новорожденных и оргии, происходившие на ночных сборищах, где бесы являлись ведьмам в человеческом или зверином обличье.

^{Ведьма помещает скорпиона в горшок, чтобы приготовить зелье. Офорт Ф. Ландерера по рисунку М. Шмидта.}

^{Wellcome Collection}

В XV веке начались массовые ведовские процессы в различных регионах Европы. Их связывают с известным трактатом «Молот ведьм» (Malleus Maleficarum), написанным доминиканцем Генрихом Крамером. Книга разделена на три части, первые две посвящены доказательствам «реальности» ведьм и их предполагаемым преступлениям. Одним из значительных нововведений стало сужение понятия ведовства как исключительно женского занятия. Крамер утверждал, что женщины по своей природе склонны ко лжи, не тверды в вопросах веры, а значит, более подвержены искушению дьявола. Третья часть описывала судебную процедуру; в ней представлен арсенал радикальных средств, известных судьям еще по делам против еретиков; ведение самого процесса упростилось, поскольку решающее значение для судебного приговора имели вырванные под пыткой признания. Уголовно-судебное уложение императора Карла V (Constitutio Criminalis Carolina) должно было упорядочить процессы над ведьмами: казнь на костре могла последовать только при доказанном вредоносном колдовстве. Однако на практике, несмотря на формальные ограничения, наблюдалось значительное увеличение и ужесточение ведовских процессов.

Неожиданную поддержку «охотники на ведьм» получили в лице Мартина Лютера. Великий немецкий богослов и реформатор был твердо убежден в том, что ведьмы действительно существуют и своими колдовскими действиями наносят вред людям, домашнему скоту и урожаю. Он призывал безжалостно сжигать их на костре. В 1526 году Лютер произнес полную ненависти проповедь[99]:

Я считаю вполне справедливым, что ведьм убивают, ибо велик учиняемый ими ущерб, а многие этого не хотят замечать; они крадут молоко, масло и многое другое из домов, выдаивая это все из кончика платка, рукояти или снимая со стола, им достаточно только подумать о корове и произнести одно или другое нужное слово, и уже сам дьявол несет им загаданное. Они также могут наслать порчу на ребенка, из-за чего он постоянно кричит, не ест и не спит; наколдовать непонятную болезнь на колено человека, которая затем разрушит все его тело. Этих женщин ты узнаешь по их дьявольскому облику, я видел некоторых. Их надо убивать…

^{Титульный лист издания «Молота ведьм» 1519 года.}

^{Bayerische Staatsbibliothek}

Якоб Гримм приводит почти идентичный набор колдовских действий, с помощью которых ведьмы умели «опустошать вымя у чужих коров»[100]: воткнув нож в дубовый кол, они натягивали на него веревку, и по ней стекало все молоко, или же вбивали топор в дверной косяк, тогда молоко текло по рукояти; еще они могли на расстоянии выдоить молоко через прялку или полотенце. Удивительно, насколько суеверными были даже столь образованные и просвещенные личности, как Мартин Лютер или его современники-ведьмоненавистники Парацельс и Филипп Меланхтон! Если обратиться к протоколам допросов обвиняемых в ворожбе, составленным в ходе судебных процессов в период с XV по XVII век, то можно почерпнуть немало любопытных сведений о ведьмах. Многие стереотипы пережили века и дошли до нашего времени почти в неизменной форме, поэтому имело бы смысл осветить их отдельно.

Как фантазия и традиция породили ведьм

Колдовство у многих народов берет свое начало в древних священных обрядах. Наряду с поклонением богам применялась ритуальная магия, которая вполне уживалась с главенствующим религиозным культом племени. С приходом христианства отношение к колдовству резко изменилось. Языческие верования и обычаи стали считаться греховными заблуждениями, а всякая связь с прежними ритуалами теперь объявлялась происками дьявола[101]:

Человек, направляя стихийные силы на благо или во зло, способен исцелять или отравлять; смертный может даже причаститься дару чудотворства, однако самостоятельное развитие своих умений уже делает его колдуном. Чудеса творятся через праведные дела, а колдовские чары налагаются с помощью злодейства; чудо — это всегда что-то чистое и ладное, колдовство же есть занятие нечистое и зловещее.

В результате возник странный симбиоз народных фантазий и реальных фактов. Как отмечал Якоб Гримм, и обвинители, и сами обвиняемые в колдовстве уже не видели границы между правдой и вымыслом: «Из совокупности всех древних представлений, из смеси естественных, сказочных и просто надуманных черт родились средневековые воззрения на ведьмовство. Фантазия и традиция породили ведьм»[102]. Во время судебных процессов дознаватели с особой настойчивостью добивались от подозреваемых признания по трем пунктам: как выглядели те демонические существа, которые им являлись; как происходил сговор ведьм и колдунов с дьяволом; какими способностями они наделялись, чтобы причинять вред окружающим.

^{Гравюра, изображающая сожжение ведьмы в Деренбурге, 1555.}

^{Einblattdruck zu einer Hexenverbrennung in Derenburg. 1555 / Wikimedia Commons}

Изначально колдун или маг стремился заполучить власть над демонами и с их помощью совершать разного рода чудеса. Таков, например, чародей и чернокнижник доктор Фауст, известный нам по народным книгам XVI века (позже Гёте создаст своего легендарного Фауста, несколько «облагородив» черты его народного прототипа). Применив магию, он вызывает Мефистофеля, и когда тот является, кровью подписывает с ним «контракт» в обмен на безусловное служение ему демона. Правда, Фауст не желает лицезреть Мефистофеля в его истинном виде и разрешает приходить только в облике монаха в серой накидке. Но все же он получает полное представление о том, как выглядят обитатели адского подземелья, когда к нему наведывается сам Велиал «в обличье косматого, черного как уголь медведя, только уши его стояли торчком и были, как и морда, огненно-красного цвета»[103]. А еще у повелителя бесовских сил были белые длинные клыки, хвост до трех локтей в длину, и на шее он имел три раскрытых крыла. Один за другим в комнату к Фаусту стали входить духи. Первым шел Люцифер, волосатый и рыжий, с хвостом, как у белки. За ним проследовал извергающий огонь Вельзевул, лохматый, с коровьим хвостом и большими бело-зелеными крыльями, похожими на листья чертополоха. Явился также змееподобный Астарот, он вполз прямо на хвосте, как у ящерицы, ног у него не было, лишь спереди две короткие желтые лапки, брюхо толстое, желто-белое, спина же коричневая с острыми иглами длиной в палец. Заглянул и седовласый Сатана, морда у него была ослиная, хвост кошачий, когти длиннющие. Анубис имел собачью голову с отвислыми ушами, цветом она была как у далматинца, черная с белым. Дификанус был совсем невысоким, примерно с локоть, выглядел как куропатка, только шея отливала зеленым и блестела. И завершал процессию Дракус на четырех коротких желтых и зеленых лапках, с красным хвостом[104].

Так выглядит групповой портрет адских созданий в народных книгах о докторе Фаусте. В реальности все было гораздо прозаичнее. Как ни старались дознаватели добиться от несчастных подозреваемых признаний в связях с нечистым, однако настолько изощренных описаний никто не предоставил даже под пытками. В протоколах допросов имеются перечни имен демонов и упоминаются некоторые детали их внешности, но они все без исключения похожи на человека. Один из наиболее распространенных образов — это привлекательный юноша с ярким алым шарфом на шее и широкополой шляпой, украшенной пышными перьями. В другой раз демон предстал как статный мужчина с огненно-рыжей бородой, одетый в темные одежды, с той же шляпой на голове и в брюках кроваво-красного оттенка. Иногда бес принимал вид старика в кожаном камзоле и зеленых штанах или воплощался в жадного и прожорливого крестьянина. В одном из дел записано, что подсудимый, сломленный пытками, сознался в связи с демоницей, которая выглядела как очаровательная девушка, она каждый раз приходила на свидание в новом наряде. Единственное, что выдавало нечеловеческую природу этих созданий, была какая-то анатомическая аномалия: одна из ног заканчивалась копытом, напоминающим лошадиное или коровье, либо походила на собачью или гусиную лапу, а в отдельных случаях вовсе отсутствовала.

^{Ведьмы. Ганс Бальдунг, 1510.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Пакт с нечистой силой не приносил ведьме какой-либо существенной выгоды. Наоборот, в отличие от Фауста она становилась служанкой у дьявола, который оставлял на ее теле отметку как клеймо собственности, это место было нечувствительным к боли. Обычно ведьма получала небольшое денежное вознаграждение, но все монеты при свете дня оказывались обычным навозом. В определенные дни «хозяин» приказывал ведьме отправляться на ночные пиры, туда же слетались и другие демоны со своими служанками на метлах, палках, прялках или даже на кочерге. Ведьмы и колдуны должны были вредить благочестивым и набожным жителям — именно такую задачу ставил перед ними дьявол, наделяя их умениями повелевать мелкими зловредными духами, вызывать непогоду и оборачиваться дикими зверями. Кстати говоря, и о русских ведьмах думали, что они оборотни. В хорошо известном еще с конца XVIII века «Словаре русских суеверий» М. Д. Чулкова ведьмы ассоциируются исключительно с этой способностью: «…есть такие люди, а особливо старухи, кои посредством некоторых мазей и кувыркания чрез двенадцать ножей оборачиваются во всяких зверей и птиц»[105]. Чаще всего они превращались в волков, свиней, сорок и даже медведей: «Когда некоторых убитых медведиц обдирали, то вместо медвежьего мяса под кожею находили иногда бабу в сарафане».

Подобные свидетельства мы находим и в немецких протоколах. Например, в деле тирольского колдуна Матиаса Пергера по прозвищу Кашеед, составленном в 1645 году, описано, как он перевоплощался в медведя, используя звериную шкуру[106]:

Когда же он … подошел к тому месту, где обжигают известняк, спросила его [демоница] Велиал, не хочет ли он превратиться в медведя. Ибо тогда он может вдоволь насладиться мясом. Она даст ему шкуру, в которой тот выглядел бы как медведь. Он принял шкуру и с того момента везде являлся медведем. В плоти медведя наскакивал он на спины волов и вгрызался им в шеи; иногда же хватал их за рога и так долго таскал и кусал, пока они не валились с ног. Лучшие куски мяса съедал он на месте, прочее же забирал с собой, сложив в котомки. Медведем проходил он около девяти недель, умертвив пять или шесть волов. Затем вернул шкуру своей прекрасной даме.

В 1630 году на северо-западе Германии в местечке Альме к суду привлекли несколько мужчин-оборотней, причем одного из них обвинили в том, что он обучал других искусству превращаться в животных. Один подсудимый утверждал, что «пастух Вольпарт три года назад научил его оборачиваться волком, дабы извлечь для себя много выгоды. Он спрятал всю свою одежду в кустах. Когда же черт принес ему черный пояс, он повязал его именем дьявола, сделав узел на левой стороне. И так превратились руки и ноги его в лапы, уши были короткими, как у собаки, также и хвост был короткий. И лишился он [человеческого] сознания. В таком волчьем обличии потрошил он поросят и овец»[107]. В протоколе приводятся сведения, что во время шабаша некоторые мужчины и женщины, имевшие подобного рода пояс, также оборачивались волками. В другом протоколе, составленном примерно в то же время в городе Бланкенхайм, находим запись, что у нечистого был пояс, снаружи зеленого цвета, которым он обматывал голову человека, и тот превращался в волка, а временами — в собаку.

Целительная практика с использованием заговоров сама по себе не расценивалась как преступление. Криминальный характер такая деятельность приобретала, только если с помощью заклинаний умышленно причинялся вред здоровью или имуществу других людей. Тогда это означало, что ведьма промышляла в интересах дьявола, нарушая божественный порядок человеческого бытия: она насылала тяжелые болезни, приводившие к смертельному исходу; вызывала град и вихри, уничтожавшие посевы; призывала мелких злых духов и приказывала им всячески вредить человеку. Впрочем, для обвинительного приговора достаточно было простого признания в способностях повелевать какими-то существами, поскольку такие действия смертный мог осуществлять только с дьявольской поддержкой. Например, в протоколе от 1588 года есть указание, что некая Катарина Петерс использовала следующее заклинание, чтобы изгонять «земляных человечков»:

Слушайте вы, подземные, слушайте вы, наземные, и вы, серые, зеленые, черные, белые, пестрые, будь то мужской дух или женский дух, цверг или цвергиня, не смейте пускать человеку или скотине кровь их или калечить плоть их, [это] запрещают вам Господь Иисус, Бог Отец, Сын и любезные Святые духи!

Производившие дознание с подозрением относились не только к заклинаниям, но и к таким ритуалам, которые впоследствии считались уже невинными занятиями для веселого времяпрепровождения: гаданиям, предсказаниям, хиромантии — одним словом, к «магии».

В древних мифах не проводится граница между колдовством и чародейством. Это потом, уже в позднем Средневековье, складывается устойчивое мнение, что только маги могут предсказывать будущее и подчинять себе демонов, в то время как ведьмы лишены такого дара. В скандинавской мифологии колдунья не только могла творить чудеса, используя заклинания, но и нередко выступала в роли мистической провидицы, подобно вёльве. Правда, древние германцы их все-таки различали по генеалогическому признаку: в «Песни о Хюндле» вёльвы, пророчицы и чародеи названы потомками великанов, а всех ведьм на свете породил Локи, когда съел сердце злой женщины. Привычный нам образ мага возникает, по всей видимости, под влиянием не скандинавских, а библейских и античных мифов. Самый известный сюжет — о трех волхвах, которые пришли в Вифлеем из Персии, чтобы поклониться новорожденному младенцу Христу, и принесли с собой в качестве символических даров ладан, золото и смирну. Их имена — Мельхиор, Каспар и Валтасар (Бальтазар) — даже у современных знахарей считаются волшебными, они защищают жилища от посягательств грабителей и нечистой силы, поэтому их инициалы наносят на амулеты или пишут над входной дверью.

В «Деяниях апостолов» упоминается другой маг по имени Симон-волхв. О нем пишут следующее: «Находился же в городе некоторый муж, именем Симон, который перед тем волхвовал и изумлял народ Самарийский, выдавая себя за кого-то великого. Ему внимали все, от малого до большого, говоря: сей есть великая сила Божия. А внимали ему потому, что он немалое время изумлял их волхвованиями». Однажды Симон стал свидетелем того, как снизошел Дух Святой, когда апостолы Петр и Иоанн возложили руки на принявших крещение самарян. И захотел он совершать подобные чудеса, принес апостолам деньги, чтобы те поделились даром, но они отказались, сказав: «Серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги. Нет тебе в сем части и жребия, ибо сердце твое неправо пред Богом». По другим источникам известно, что Симон все же овладел многими секретами древнейших магов и удивлял окружавших всевозможными трюками[108]:

Совершал же он чудеса нечистою силою: подчинив своей воле демонов, он приказывал им незаметно выполнять различные фокусы, чтобы люди верили в его волшебные силы и возносили как нового Мессию. Финал у подобных историй бывает трагическим, магов разоблачают, лишают дара, а подчас и жизни. И Симон, покинутый служившими ему демонами, не мог более чародействовать, «так что даже сам разбитый и искалеченный должен был кончить дни свои, как ни старался натиранием масла вылечить свою болезнь».

Добавим одно важное уточнение: чтобы быть ведьмой, необходимо обладать врожденной способностью к колдовству и пройти своеобразный обряд инициации, а вот магами не рождаются, ими становятся, причем путем самостоятельного обучения.

^{Доктор Фауст.}

^{Wellcome Collection}

Позднеантичные представления о магах нашли дальнейшее развитие в немецких народных книгах. Самая известная связана с историей жизни доктора Фауста, реального исторического персонажа, чья биография в более позднее время обрастает массой фантастических деталей. Он также заключает пакт с дьяволом, заставляя служить себе, но делает это не из-за комплекса помазанника-самозванца: будучи страстным ученым, он желает познать все тайны природы и ищет способы для достижения этой цели. Он увлекается магией, путешествует, изучает халдейские, персидские, арабские и греческие книги по волшебству, практикуется: «Окрылился он как орел, захотел постигнуть все глубины неба и земли. Ибо любопытство, свобода и легкомыслие победили и раззадорили его так, что стал он однажды испытывать некоторые волшебные слова, фигуры, письмена и заклятия, чтобы вызвать тем самым черта»[109]^, [110]. Фауст добивается от злого духа по имени Мефистофель согласия быть ему «подвластным и послушным» следующие двадцать четыре года, в течение которых он смог бы «исследовать первопричины всех вещей»; взамен же — по истечении указанного срока — он обязуется предать воле дьявола свою плоть, кровь, душу и имущество. И цель, как полагает наш великий ученый, оправдывает средства:

Но тот, кто магом совершенным стал, Имеет власть во всем подлунном мире. Могущественный маг подобен Богу. Итак, свой разум, Фауст, изощряй, Стремясь божественной достигнуть власти[111].

Наибольшую популярность народные книги о магах достигли в XVI веке, тогда же сформировался и тот самый портрет типичного чародея, который не изменился вплоть до наших дней: «Фауст — седой старик, прямой и высокий. На голове его расшитая золотом бархатная шапочка, из-под которой падают белоснежные кудри; длинная борода покрывает верхнюю часть груди. Лицо доброе и приветливое, чрезвычайно подвижное, часто с оттенком величавого самодовольства. Совсем молодые, темные глаза смотрят из-под красиво очерченных черных бровей. Одет в длинный бархатный доломан синего цвета. Рукава обшиты кружевом, руки тонки и нежны»[112].

Просветители против чародеев

На исходе эпохи Просвещения рассказы о магах и ведьмах уже считались не более чем суеверием. Декриминализация лиц, подозреваемых в колдовстве, привела к пересмотру отношения к магам и магии; до этого — в традиции средневекового богословия — магия и колдовство если и не отождествлялись, то рассматривались в одной увязке. В особенности это касалось вопроса о союзе человека с дьяволом как обязательном компоненте колдовской или магической деятельности. Об этом иронично пишет один из представителей немецкого просветительского богословия Бенедикт Пойгер в 1784 году[113]:

Что такое магия? Прежде чем мы начнем искать ее в Писании, нам нужно самим определиться. Для наших богословов магия — это союз с дьяволом. Пакт с дьяволом, следовательно, считается основой магических действий. Среди современных философов, кажется, установлено, что подобный пакт, который так сильно противоречит промыслу Божьему, никогда не существовал. Мы хотим рассмотреть и проанализировать каждое место в Писании, из которого те, кто верит в колдунов и ведьм, черпают поддержку для своих утверждений. И вот тогда станет ясно, что вся магия — это обман и суеверие.

Эпоха Просвещения с ее стремлением к объективному познанию мира, кажется, должна была полностью изгнать магию из сферы общественной жизни. Однако просветительский рационализм вполне себе мог соседствовать с интересом ко всему необычному и загадочному, что на первый взгляд казалось ненаучным. Магия, лишенная своего прежнего сакрального и отчасти пугающего статуса, претерпевает в это время любопытную трансформацию: она находит новые формы существования и каналы распространения. К примеру, веками существовали фольклорные сказания о магах и колдунах. Переосмысливая эти истории, писатели часто адаптировали их под реалии своего времени, добавляя элементы иронии или, наоборот, романтизируя образ чародея. Конечно, находилось место и для сатирических изображений — например, в романе Мартина Виланда «История абдеритов», напечатанном в 1774 году, магия становится метафорой человеческих предрассудков. Виланд изобразил типичного ученого-естествоиспытателя эпохи Просвещения по имени Демокрит, который после двадцатилетнего отсутствия возвращается на родину, но контакт со своими соплеменниками никак не складывается, он слывет чернокнижником, в пользу чего местные жители приводят ряд «неоспоримых» доводов[114]:

Демокрит исследовал природу вещей и замечал причины определенных природных явлений несколько раньше абдеритов — следовательно, он был волшебник. Он мыслил обо всем иначе, чем они, жил по другим правилам, проводил время в уединении непонятным для них образом — следовательно, в его голове было что-то не в порядке. «Он стремился отыскать философский камень, и он открыл его и получил золото», — утверждал некий Боррихий[115].

По описанию видно, что Демокрит действительно олицетворял знакомый нам образ ученого, чья деятельность вызывала разные абсурдные предположения. Так, абдериты говорили, что Демокрита всему научили персидские маги, к тому же он побывал в странах Востока и общался там с жрецами, которые посвятили его во все их мистерии. Из путешествий он привез тысячу тайн и знания о потустороннем. Все это, по мнению его соотечественников, убедительно доказывало, что Демокрит был искуснейшим из всех живущих магов. Более того, когда он то ли в шутку, то ли всерьез проделывал с ними какое-то действие или показывал трюк, похожий на магический ритуал, это только усиливало «волшебное» впечатление: «Он предсказывал солнечные и лунные затмения, неурожай, эпидемии и прочие будущие явления. Одной распутной девке он предсказал по руке, что она родит; а одному абдеритскому советнику, вся жизнь которого распределялась между сном и пиршествами, что он умрет от несварения желудка. И представьте, оба пророчества сбылись точно!» Помимо сказанного абдериты находили у него книги с загадочными письменами, самого же ученого частенько заставали за какими-то странными, по-видимому, магическими опытами с животными, птицами и подозрительными травами.

^{Демокрит среди адберитов. Франсуа-Андре Винсент, ок. 1784.}

^{Los Angeles County Museum of Art}

Литературный канал распространения магии позволял авторам не только развлекать читателей, но и критиковать общественные пороки. Так сохранялся интерес к магической тематике уже в более приемлемом для просвещенного общества формате. Книгоиздатели, ориентируясь на спрос, выпускали книги о магии, алхимии и псевдонаучной медицине. Это создавало специфический «магический» сегмент книжного рынка. Коммерческий успех такой литературы не всегда означал ее одобрение со стороны интеллектуалов. Многие просветители критиковали подобные издания за распространение суеверий. Тем не менее «волшебные» книги продолжали выпускать, поскольку они приносили прибыль. Это создавало парадокс: с одной стороны, магия осуждалась как пережиток прошлого, с другой — она оставалась частью культурного потребления. Кстати, такой видный просветитель, как Фридрих Николаи, был известным издателем книг по магии и в то же время выпускал один из влиятельных просветительских журналов Германии, то есть использовал публицистический рычаг влияния и для осуждения общественных нравов, и как инструмент борьбы с конкурентами на книжном рынке.

Часть просветителей активно выступала против магических практик и осуждала шарлатанов, которые наживались на невежестве народа. Однако именно борьба с суевериями поддерживала дискуссию о магии, делая ее предметом научных дебатов и общественного интереса. В послании к вымышленному другу один анонимный автор на страницах просветительского журнала «Гиперборейские письма» вопрошает в духе Пойгера: «Что есть магия, Ксантус? Тайное умение творить то, что не может природа? То есть творить невозможное?» Ответ приходит от другого автора, Максимилиана Видмера, составителя учебника для студентов о том, как с пользой прожить жизнь: «Магия есть собирательное обозначение всех естественных и математических наук в тех случаях, когда конечной целью оных является демонстрация перед непосвященной публикой приемов, похожих на чудеса и трудно постижимых необразованным умом»[116]. По сути, Видмер признает только один вид магии — magia naturalis, основанную на знании законов природы и их использовании. Естественная магия позволяет человеку гармонично взаимодействовать с природой, раскрывая ее скрытые силы и тайны; она не связана с демоническими силами и не противоречит установленному порядку вещей. В отличие от автора гиперборейского письма Видмер в полном восхищении от магии, он предваряет свои наставления таким текстом:

О Магия, величайшая из наук! Только ты в темном и благодатном лесу природы хранишь самый чистый источник, который физика до сих пор собирала по капле на благо и счастье всего человечества и который за несколько тысяч лет превратился в общественный пруд. Магия! Чудесная игра сладкой природы!

Что же такое магия? Этим вопросом задавались на всем протяжении XVIII века. В целом, как показано выше, понимание о магии как о познавательной деятельности сложилось еще в позднем Средневековье и раннем Новом времени и продолжало тиражироваться вплоть до середины XVIII века, когда мы еще находим точное изложение разветвленной классификации ее видов в духе Джордано Бруно. Но уже во второй половине столетия происходит кардинальное переосмысление этого понятия. Оливер Хохадель исследует трансформацию жанра «естественной магии» и приводит как пример труды Иоганна Марциуса (его книги многократно переиздавалась в промежутке между 1700 и 1751 гг.)[117]. В начале эпохи Просвещения этот жанр печатной продукции представлял собой сборник магических рецептов, инструкций, разного рода толкований, часто сочетавших научные и псевдонаучные элементы. Это были беспорядочно собранные и плохо структурированные компиляции. Иоганн Виглеб и Готфрид Розенталь в 1779 году полностью переработали книги Марциуса, лишив их мистицизма и превратив в сборник развлекательных научных экспериментов с оптикой, механикой, химией. Жанр «естественной магии» всего за четверть века полностью изменил свое содержание и функцию и превратился в средство популяризации науки, в полезное развлечение, свободное от суеверных элементов. Причем издатели уже предполагали наличие у своих читателей просвещенного понимания природы и науки, поэтому обращались к ним как к подготовленной публике.

В периодике регулярно публиковались статьи, изобличающие магические практики и шарлатанство. Их количество свидетельствует о популярности «магической» темы в немецких просветительских изданиях. Конечно, людям просвещенным магия представлялась тяжелым недугом, даже эпидемией, поразившей все общество. Вот как это описано в одном из первых номеров журнала «Берлинский ежемесячник»:

Я знаю, мой дорогой друг, что вы, подобно многим мыслящим людям, считаете магию одной из пагубнейших болезней среди множества душевных недугов, к которым можно отнести и обширное семейство суеверий. Без сомнения, вы не раз желали, чтобы лечение человеческого разума было дополнено надежным и универсальным методом исцеления, с помощью которого это изнуряющее и в своих приступах опасное зло могло бы быть искоренено. Я знаю лишь один такой метод. Подобно тому как для сохранения и восстановления здоровья тела необходимы диета, чистый воздух и умеренные физические упражнения, так только трезвость ума, общение с людьми ясного разума и умеренное упражнение душевных сил станут надежными средствами для сохранения и восстановления здоровья духа.

Типичным симптомом этого страшного недуга, по мнению просветителей, была слепая вера в силу псевдоцелителей. Большая часть антимагических статей посвящалась как раз разоблачению их сеансов. Пример массового помешательства на псевдомедицине приводит главный редактор «Берлинского ежемесячника» Иоганн Бистер. Шарлатаны утверждали, что подобно магам они обращались к тайным силам природы, с помощью которых исцеляли людей. В одной из публикаций описывается явление некоего «лунного доктора» по имени Вайследер, про которого рассказывали, что он излечивал болезни лунным светом. Происходило это в Берлине в конце 1780-х годов, сопровождалось неслыханным ажиотажем во всех слоях населения, вплоть до высшей прусской знати. Но, пожалуй, самой острой была полемика вокруг месмеризма, или учения Франца Месмера о «животном магнетизме», которое возникло в 1770-е годы и тут же приобрело широкую популярность, интерес к нему не спадал вплоть до 1840-х годов. Месмеризм представлял собой нечто вроде лечения гипнозом, которое сопровождалось магической театрализацией.

^{Месмерист, использующий животный магнетизм для воздействия на женщину, 1845.}

^{Wellcome Collection}

Многие великие умы, включая Иммануила Канта, считали месмеризм псевдоучением и разоблачали методы Месмера с помощью науки, показывая, что его «чудеса» иллюзорны, ибо основаны на внушении и обмане. Научное опровержение всех подобных случаев заключалось в том, что ученые-критики сами принимали участие в магических представлениях как пациенты, чтобы на своем примере убедить публику в неэффективности того, что вызывало всеобщее восхищение, иногда доходившее до массовой истерии. Результаты публиковались в журнале. К сожалению, убедить людей в обратном было сложно, почти невозможно, многие из псевдоцелителей и магов спокойно практиковали дальше десятилетиями. Некоторые из ученых, бывшие свидетелями такого шарлатанства, сокрушались на страницах «Берлинского ежемесячника» по поводу невежества людей:

Науки и искусства, о влиянии которых на развитие разума и души так много спорят, казались мне пустой чепухой; все люди — неисцелимая куча дураков. И, размышляя, я говорил себе: если природа не могла создать меня единственным разумным существом, то, вероятно, я ношу свой шутовской колпак, как все прочие люди, только натягиваю его с другой стороны, и звуки моих колокольчиков звучат для меня так же приятно, как для любого другого колокольчики на его колпаке.

Фома Аквинский вслед за святым Августином утверждал, что христиане должны полностью отвергать магию, ибо она является вредным суеверием. В контексте богословия магическое искусство расценивается как совершенно бесполезное, «потому что средства, к которым оно прибегает ради обретения знания, не имеют ничего общего с тем, что причиняет научные знания, и состоят они в том, что люди пристально вглядываются в какие-то формы, бормочут странные слова…»[118]^, [119]. Желание человека объяснить происходящее в личной жизни и заглянуть в будущее, воспользовавшись набором «странных» — с рациональной точки зрения — приемов, сильнее предостережений отцов церкви: «Главный вид суеверий — это гадания. Человек всегда стремился приподнять ту завесу времени и пространства, что наброшена на его насущнейшие заботы; особым, сокровенным способом, как считается в народе, можно добыть ответы из будущего»[120]^, [121]. Вопросы о грядущем — тот узел сомнений, который мы тщетно пытаемся разрубить с помощью гаданий:

Неслучайно здесь появились именно эти строки из стихотворения Владислава Ходасевича. Гадание с расплавленным свинцом, оловом или воском, именуемое молибдомантией, — это одно из распространенных святочных развлечений у многих народов. Оно относится к категории «бытовой магии», под которой подразумеваются ритуальные практики, проводимые в домашних условиях и не требующие специальной подготовки или привлечения ясновидящих для успешного исполнения. В языческие времена у германцев, по свидетельству Тацита, проводилась граница между волхованием как общественно значимой деятельностью, осуществляемой жрецами, и гадательной магией в частной сфере, например в кругу близких родственников, с которой вполне мог справиться глава семьи без обращения к волхвам. Античный историк имел в виду гадание на рунах и по веткам — два вида ритуала, отмечаемых еще в скандинавских мифах. «Выберет Хёнир ветвь для гадания»[122], — пророчествует вёльва; в «Старшей Эдде» повествуется, как однажды боги собрались на пир, но не насытились яствами и напитками и стали гадать, где достать «добавки»[123]:

Рунические знаки у древних германцев наделялись глубоким пророческим смыслом, с их помощью гадали о любимых, об удаче, богатстве, несчастье и смерти. Их носили как талисманы, веря, что те помогут в бою, завоюют сердце возлюбленной или отгонят злые силы. Согласно «Старшей Эдде», руны были созданы богами и лично вырезаны верховным богом Одином. Для познания их секрета он девять дней висел на мировом древе Иггдрасиль, мужественно перенося страдания. Руны наносились на прутья, кусочки дерева или коры, иногда покрывались красящим веществом, чтобы усилить магический эффект. Им приписывали волшебную силу, они помогали в гадании и различных ритуалах, но только тем, кто обладал особыми способностями и знаниями[125]:

И боги, и простые смертные относились к гаданиям и предсказаниям со всей серьезностью. Если даже после принятия христианства многие продолжали ходить к прорицателям, то тем более в языческие времена никто — даже вождь племени! — не осмеливался ставить под сомнение истинность пророчеств. Как-то предводитель гуннов Аттила, побоявшись сразу вступить в сражение, «приказал через гадателей вопросить о будущем. Они, вглядываясь по своему обычаю то во внутренности животных, то в какие-то жилки на обскобленных костях, объявляют, что гуннам грозит беда»[127]^, [128]. В наше время вряд ли кто-то станет практиковать подобные жутковатые ритуалы, тем более в домашних условиях. Однако для тех, кто верит в потустороннее, это не повод отказываться от доступных способов заглянуть в будущее или прояснить непонятные события в собственной судьбе. Серьезные временные ограничения для этого не прописаны, но все же наиболее подходящим периодом считаются святочные дни.

Среди обычаев, связанных со святками в немецкой культуре, конечно же, гадание можно признать самой устойчивой народной традицией. Канун Рождества, последний святочный вечер, а в наше время и новогодняя ночь считаются наиболее подходящими моментами для гадательных сеансов. Весьма популярным было и остается по сей день гадание с расплавленным свинцом (нем. Bleigießen), позже замененным на олово или воск. Эти материалы заливают в ледяную воду и по причудливым очертаниям пытаются определить, какие события вскоре произойдут: выходит звезда, значит, жди удачу, крест — к несчастью, фигурка человека или мешок обозначают богатство, а контуры зверя предвещают смерть. Особенно настойчивы девушки и одинокие дамы, желающие поскорее выйти замуж: «Если одинокая женщина в ночь перед Рождеством прольет немного раскаленного свинца в холодную воду, то металл примет форму рабочего инструмента, которым пользуется будущий супруг этой женщины»[129]. Кому-то в застывших кусках видятся буквы, по ним угадывают имена суженых. Конечно, хотелось знать, каким будет будущий жених, и на этот случай предлагались варианты гаданий: «На Рождество в полночь девушки идут к дровнице, вытягивают одно бревно и смотрят, кривое оно или прямое; таков будет и облик будущей пары гадателя… Если бревно будет длинное, то муж будет высоким… Если девушка хочет узнать, какие волосы у ее суженого, то в ночь перед Рождеством ей, стоя спиной к двери, нужно просунуть руку в проем — так она сможет ухватить несколько волосков». В стародавние времена для обрядов выбирали особые места и использовали разнообразные предметы: «Чтобы узнать, что случится в предстоящем году, на Рождество люди в 12 часов выходят на перекрестки или распутья, где замирают и молча стоят целый час: их глазам и ушам в это время открывается будущее». Свет свечи мог многое поведать о предстоящих событиях в судьбе собравшихся у рождественской ели или вокруг новогоднего стола: «Если кто-то в канун Рождества отбрасывает безголовую тень от свечи, то значит, этот человек умрет в течение года; если на тени видна лишь половина головы, то этот человек умрет во втором полугодии».

^{Иллюстрация из средневековой книги. Среди звезд движутся семь светил, определяющих судьбы людей: Солнце, Луна, Венера, Юпитер, Меркурий, Марс и Сатурн.}

^{Österreichische Nationalbibliothek}

До сих пор существуют специальные книги с инструкциями для проведения всевозможных гаданий (нем. Losbuch), которые начали распространяться в позднем Средневековье и с появлением книгопечатания стали очень востребованы. Первым известным нам немецким изданием такого рода называют «Шутливую книгу предсказаний» Мартина Флаха, напечатанную в Базеле в 1485 году. Там описан способ гадания, внешне очень похожий на ставшую впоследствии популярной тарологию: игравший вынимал из колоды раскрашенную карту, пытался по рисункам в книге разгадать ее значение и получить ответ на заранее сформулированный вопрос. Однако в XV веке такой прием карточных толкований никто не оценил; потребовались еще три столетия, чтобы игра в таро, зародившаяся когда-то в Италии, переросла в гадание и, завоевав французский двор, в обновленном формате проникла на немецкие земли. Лучше ли понимают изображения на картах таро простые обыватели сегодня? Вряд ли. Посмотрите, как рассуждает главный герой романа Густава Майринка «Голем»: «Я еще раз перебрал карты и задумался об их тайном смысле. Особенно этот “повешенный” — что бы мог он означать? Человек висит на веревке между небом и землей, головой вниз, руки связаны за спиной, правая нога занесена за левую, так, что образуется крест над опрокинутым треугольником? Непонятная метафора»[130]. Да, одним справочником по гаданию здесь не обойдешься, придется прибегнуть к услугам профессионалов, как это сделала одна девица в фантастической повести Эрнста Теодора Гофмана «Золотой горшок». Она не стала выпытывать тайны у колоды карт или всматриваться в причудливые сгустки металла, а прямиком пошла к ясновидящей: «Здесь у нас есть одна старуха, которая обладает этим даром в высшей степени. Она не гадает, как другие, по картам, по расплавленному свинцу или кофейной гуще, но после известных приготовлений, в которых принимает участие заинтересованное лицо, в гладкополированном металлическом зеркале появляется удивительная смесь разных фигур и образов, которые старуха объясняет и в которых черпает ответ на вопрос»[131].

Магический сеанс с зеркалом под силу обычному человеку, но редко кому удается довести его до конца в домашней обстановке: высокое эмоциональное напряжение, нервное ожидание мистических явлений и связанный с ними суеверный страх мешают сконцентрироваться и хладнокровно осуществить задуманное. Гораздо безопаснее толковать видения, которые мы получаем как бы естественным способом, не прибегая к магии. Речь о наших снах.

Сновидения — тайнопись судьбы

Якоб Гримм, размышляя о мифологической природе снов, прежде всего обращает внимание на их прогностическую функцию: «Сновидения — это знамения будущего, рожденные образами и впечатлениями из прошлого; сны и сновидческие фигуры можно назвать тайнописью, рунами судьбы»[132]. Яркие картины, которые человек помнит после пробуждения, их навязчивый характер зачастую лишают его покоя; он чувствует, что его предупреждают о надвигающемся несчастье, пытается уловить скрытый смысл увиденного, за ответом обращается к сонникам и толкователям. Дурные сны как знак неминуемой катастрофы — распространенный мотив во многих мифах. В эддических текстах, например, они говорят о скором конце света. Юного Бальдра стали преследовать страшные сны, предвещавшие ему смерть; об этом он поведал другим богам, чем изрядно их встревожил[133]:

Славные асы сошлись для совета; Были с богами богини там все. Долго судили: с чего посетили Светлого Бальдра зловещие сны[134].

Боги остерегались, не пророчествуют ли эти сны Рагнарёк, предвестником которого должна стать гибель любимого сына Одина. Их опасениям, к сожалению, вскоре суждено было оправдаться…

С пророческого сна начинается и «Песнь о Нибелунгах»: бургундской принцессе Кримхильде приснилось, будто прирученного ею сокола разодрали в клочья два орла. Она поспешила рассказать об этом своей матери, вдовствующей королеве Уте, обладавшей даром толковательницы. Оказалось, сон предвещал Кримхильде несчастное замужество: будущего супруга, славного принца Зигфрида, вероломно заколют на охоте близкие ей люди, а его смерть станет своеобразным прологом к гибели всего бургундского королевства. Незадолго до этой трагической развязки Ута попытается предупредить своих сыновей об опасности, однако ее никто не послушает:

Сказала детям Ута: «Останьтесь здесь все трое. Приснился нынче ночью мне сон дурной, герои, Как будто всех пернатых в Бургундии у нас Сразил неведомый недуг в один и тот же час»[135].

Сюжеты о пророческих снах встречаем мы и в «Саге о Волсунгах». Здесь Гудрун навещает Брюнхильду и рассказывает, что однажды приснился ей высокий и красивый олень с золотой шерстью. Много женщин желали поймать его, но только ей удалось изловить. Брюнхильда же застрелила оленя и вместо убитого зверя вручила Гудрун волчонка, который забрызгал кровью ее братьев. Брюнхильда отвечает, что прекрасный олень — это Сигурд, которого она поначалу выберет себе в мужья, но завладеет им Гудрун. Однако счастье их будет недолгим: потеряв супруга, Гудрун выйдет замуж за Аттилу; тот убьет ее сородичей, а сам погибнет от руки жены.

Не только героев древних мифов, но и наших современников терзает вопрос, что могут поведать сновидения о грядущих событиях. «Надо ли обращать внимание на сны? Можно ли их толковать?» — не унимается юный Йозеф, персонаж романа Германа Гессе «Игра в бисер», на что мастер спокойно отвечает: «На все надо обращать внимание, ибо все можно толковать»[136]. Многочисленные книги — от сборника предсказаний Нострадамуса до психоаналитических трактатов Зигмунда Фрейда и Карла Юнга — предоставляют набор возможных объяснений наиболее распространенных сюжетов у европейцев. Приведем, например, топ-10 сновидческих мотивов у немцев и их краткие объяснения[137].

Как понятно по древним текстам, на первом месте — сны о смерти, но в них не обязательно усматривать что-то исключительно отрицательное. Они могут пугать, но чаще всего означают, что пройдена важная часть жизненного пути. Вероятно, это способ подготовиться к переменам, будь то новая задача или отношения; условно как бы «умирает» часть прежнего «я». Многие боятся змей, хотя в Германии они редко представляют угрозу. Змея ассоциируется с негативными событиями, возможно, подсознание сигнализирует о злом умысле знакомых, предупреждая о необходимости быть осторожнее. Также и паук символизирует опасность, будто кто-то подстерегает тебя в засаде, или страх быть преданным, когда кого-то слишком близко подпускаешь к себе. Паутина интерпретируется как наличие творческого таланта, который стоило бы развивать. Во сне шатаются или выпадают зубы — это признак низкой самооценки. Если снится, что растут новые зубы, тогда это можно понимать как начало жизненного этапа. Любители собак видят своих же питомцев, которые ведут себя не совсем обычно. Собака воспринимается как верный и преданный друг при условии, что у самого человека отношение к этим животным положительное. В противном случае она может стать источником тревог. Важно обращать внимание на поведение собаки: вольно бегает — это ваша уверенность, сидит на поводке — подавленная страсть. Кошки воплощают независимость и упрямство, ласкающееся животное указывает на желание близости. Если снится огонь, то важно понять, причиняет ли он вред. Потрескивающие в камине дрова олицетворяют уют, контролируемое пламя — творческую энергию, а разрушительный пожар свидетельствует о внутренних конфликтах, с которыми человек не справляется. Полет во сне — это свобода, устранение трудностей, приятные переживания. Однако негативным знаком считаются падение или помехи при взлете, что указывает на излишнюю самоуверенность и последующие сомнения. Сны о преследовании отражают желание убежать от кого-то или чего-то в реальной жизни. Бегство от партнера может указывать на ощущение удушающей близости. Если во сне человек скрывается от чудовища или незнакомца, то это следует расценивать как симптом нерешенной психологической проблемы. И, наконец, вода во сне может иметь многообразные значения: спокойная и прозрачная свидетельствует о внутренней гармонии, а темная и мутная, наоборот, о нарушении равновесия; бурный поток обещает эмоциональные потрясения. Погрузились в воду, значит, вам необходимо набраться сил, видите высокие волны — ждите проблем в жизни.

Сновидения, какими бы красочными они ни были, изрядно истощают силы спящих, поэтому издревле люди стремились ослабить их навязчивое влияние с помощью оберегов. От кошмаров, которые насылают злые духи друда и мара, советовали под подушкой держать гвозди для крепления подков, а в некоторых местностях — специальные изделия из металла, именуемые «друдовым ножом».

^{Друдов нож, XIX век.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Долгое время немцы полагали, что определенные травы способны обеспечить глубокий и спокойный сон, стоит только положить их под голову; чаще всего упоминались боярышник и чабрец. Очень популярно было такое своеобычное средство, как бедегуар (галл) — мшистый шаровидный нарост на ветках шиповника, вызванный укусами розанной орехотворки. Немцы называли его «сонной розой» (Schlafrose) или «сонным яблоком» (Schlafapfel), приписывая очень сильное снотворное действие: человека невозможно было разбудить, пока под подушкой лежал бедегуар. В сказках о спящей красавице принцесса, коснувшись острого веретена, засыпала волшебным сном в королевском дворце, который зарастал колючими кустами шиповника (отсюда немецкий вариант ее имени Dornröschen — «Шиповничек»). Магическим свойством обладал и «сонный шип» (Schlafdorn), с его помощью можно было усыпить любого; так поступил, например, Один, уколов валькирию. А вот желающим во что бы то ни стало увидеть вещий сон либо встретить в грезах суженого или суженую необходимо было вплести в венок девять разных трав, включая чабрец, и спать на нем.

В последнее время все чаще можно встретить публикации, рассказывающие про вихтелей — домашних духов, чей культ сложился под влиянием скандинавского фольклора: благодаря датчанам, шведам и финнам вихтели превратились в особо любимых рождественских персонажей в немецких семьях. Их изображают симпатичными человечками в красных колпаках, красных сапожках и верхом на соломенном козлике. В дома и квартиры к людям они проникают первого декабря через специальный вход — «дверь вихтеля» — миниатюрные воротца, которые заботливые жильцы заранее подвешивают невысоко над полом и снабжают лестницей. Дети раскладывают под дверцей крохотные предметы, которыми вихтели могут воспользоваться, чтобы обустроить свой быт или выполнять особые поручения, связанные с предрождественскими хлопотами; наутро на том же месте появляются символические подарки в знак признательности за такое внимание. Вихтелей почти невозможно увидеть, и не только из-за их роста (говорят, они не выше дюйма), но еще и потому, что они ведут ночной образ жизни — выходят, когда домочадцы крепко спят или отсутствуют. Общение с ними строится по принципу почтовой службы — рядом с дверцей подвешивают ящичек для писем, куда опускают записки с просьбами. В ответных посланиях вихтели сообщают о своих приключениях, просят детей об услугах или лакомствах. Иногда они шалят по ночам, учиняя жуткий беспорядок, чем доставляют хозяевам немало хлопот; но такова уж природа вихтелей, обижаться на них не принято. Дети постарше и взрослые тоже с удовольствием вовлекаются в рождественские забавы. Всеми любимая игра «Тайный Санта» у немцев называется Wichteln — «Игра в вихтелей», ведь именно этим сказочным существам в Германии отводится роль сказочных эльфов, доставляющих подарки.

^{Вихтели.}

^{Scudder, Horace Elisha. The book of fables and folk stories. Boston, New York, Houghton Mifflin company. 1919 / New York Public Library}

Происхождение вихтелей и само название не являются скандинавскими, они-то как раз вполне себе немецкие. Якоб Гримм возводит это слово к древневерхненемецкому корню wiht — «вещь, предмет; создание». Если к нему добавляется уменьшительный суффикс — el, то оно целиком уже обозначает призрака. Вихтелей объединяют в отдельный класс, но не наделяют набором уникальных признаков, а скорее переносят на них качества, типичные для кобольдов, цвергов, лесных и горных духов. В четвертом томе словаря немецкого языка Иоганна Аделунга, напечатанном в 1780 году, сказано, что вихтелями простолюдины кое-где «называют горных духов, кобольдов и альбов». В немецко-русском лексиконе, изданном в Петербурге несколькими годами позже, это слово тоже упоминается и значит горного дедушку, домового; в «Словаре немецких суеверий» оно приводится только как синоним для обозначения цверга. Жители той или иной немецкой земли утверждают, что именно у них вихтели обитают с незапамятных времен. В Кёльне, например, их почитают как домашних духов под именем «хайнцельменхен». Рождественские ярмарки на Сенном рынке и Старой площади традиционно называются «Зимней сказкой кёльнских домовых», там повсеместно можно встретить фигурки хайнцелей, в честь которых слагают песни и баллады. Самая популярная принадлежит перу Августа Копиша, он прославил кёльнских домовых еще в 1830-е годы в шутливом стихотворении «Волшебные помощники»:

Конечно, — скажет житель Кёльна, — При домовых жилось привольно! Нам делать было нечего — Лежи с утра до вечера! А станет темно — В дверь и окно Спешат человечки. Роются в печке, Шуршат, Мельтешат, Чистят и драят, Словно играют, — Еще хозяин крепко спит, А в доме все уже блестит![138]

В «Германской мифологии» Якоба Гримма приводятся весьма скудные сведения о вихтелях, а вот в сказках, легендах и поверьях они занимают заметное место. Заскучают путники во время долгого перехода через горы, задержатся в непогоду на постоялых дворах и, дабы скоротать время, обмениваются шутками о вихтелях либо внимают рассказам охотников и старожилов. В одной книге описывается путешествие барона Карла Клодовига Августа Гойма фон Мюнхгаузена по скалистым горам вдоль реки Везер в графстве Шаумбург[139]. Он натыкается на обломок скалы, который в народе называют Друдовым камнем — здесь когда-то германцы приносили жертвы древним богам. Жертвенной кровью пропитана почва вокруг камня, поэтому деревья и травы остаются зелеными даже в лютую зиму. Многочисленные гроты в скалах таят загадки и тайны: говорят, где-то глубоко спрятаны сокровища, охраняемые марой; их получит тот, кто сможет разгадать таинственную надпись, появляющуюся каждые семь лет на стене пещеры. И конечно, неподалеку обитают вихтели — сколько интересных историй может поведать о них шаумбургский лесник!

^{Вихтели, служащие в лавке портного. Открытка, Оскар Херрфурт, ок. 1926.}

^{Herrfurth, Oskar. Heinzelmännchen. Verlag: Farbenphotographische Gesellschaft m.b.H., Stuttgart, [Germany], 1926 / MCAD Library / Wikimedia Commons}

«Вихтели, также именуемые земляными человечками, — поясняет старый лесник, — это сказочный народец вроде эльфов. Они совсем маленькие, живут в расщелинах и разломах, но могут поселиться в старых домах под большой печью, козырьком или подоконным отливом. По своей прихоти они показываются людям или остаются невидимыми, как все эльфы». Они усердно служат своему хозяину, и тот не знает ни нужды, ни забот. Но лишь кто-то позволит себе злую шутку в их адрес, как благоденствию и процветанию приходит конец. В подтверждение своих слов лесник рассказывает следующее. В Ольдендорфе вихтели поселились в пивоварне, и долгое время владельцы не могли нарадоваться своему счастью, а уж пиво их славилось на всю округу. Напротив находилась почта, и подмерзшие почтальоны забегали в пивоварню отогреться. Однажды мальчик-посыльный поведал, что прошлой ночью проходил он мимо Друдова камня и слышал возгласы: «Мойме Тинке мертва! Мойме Тинке мертва!» — так звали дочь подземного короля. Известие повергло в ужас вихтелей, в пивоварне раздался их отчаянный крик, и в тот же момент сотни маленьких человечков сделались видимыми. Это зрелище шокировало присутствовавших, от удивления все засмеялись. Обиженные вихтели побросали свои занятия и ушли навсегда, а заведение вскоре пришло в упадок.

Те, кому удалось увидеть вихтелей, описывают их так: ростом примерно до полутора футов, с белыми волосами и красными глазами, облачены в серую холщовую одежду, полностью закрывающую тело, на голове — остроконечный и широкополый колпак такого же серого цвета, лица у всех старческие, бледные[140]. Бывают и совсем крохотные создания, не выше одного дюйма, это позволяет им прятаться в щелях между бревен или в дверных косяках. Никто не может объяснить, почему вихтели покидают свои пещеры и селятся рядом с человеком. Иногда люди сами просят их о помощи, но чаще всего они появляются неожиданно и выполняют сложную работу по хозяйству, рассчитывая лишь на уважительное отношение и угощения. Пару веков назад народ еще хранил живую память о невидимых маленьких помощниках, но со временем воспоминания постепенно стирались; поначалу люди разучились отличать вихтелей от цвергов и кобольдов, не видели разницы между ними, а потом и вовсе о них забыли. Наблюдаемый сейчас ренессанс немецкой народной культуры не стоит расценивать как попытку «оживить» старину: нынешние рождественские вихтели — это плод необычного социального эксперимента, когда древнее и почти исчезнувшее слово используется для обозначения совершенно нового явления, возникшего в результате синтеза современных взглядов европейцев на праздничные ритуалы.

Даритель снов или ночное чудовище?

Не менее сложный путь проделал другой сказочный персонаж. «Вон идет песочный человек» — так говорят сонному ребенку, когда он трет глаза, но никак не может угомониться. Если дети не хотят ложиться в постель, их пугают призраком, который бросает песок в глаза или касается век, чтобы те сами сомкнулись. В Баварии похожую роль играет «смоляной человечек»: он склеивает веки дегтем. Изначально песочный человек, первые упоминания о котором относятся к концу XVIII века, считался доброжелательным духом, но Гофман, к всеобщему сожалению, в одном из своих «Ночных рассказов» изобразил его беспощадным чудовищем: «Это такой злой человек, который приходит за детьми, когда они упрямятся и не хотят идти спать, он швыряет им в глаза пригоршню песку, так что они заливаются кровью и лезут на лоб, а потом кладет ребят в мешок и относит на луну, на прокорм своим детушкам, что сидят там в гнезде, а клювы-то у них кривые, как у сов, и они выклевывают глаза непослушным человеческим детям»[141].

И добрый даритель снов, и зловещее ночное существо — это результат парадоксальной эволюции мифологического персонажа в фольклорной и литературной традициях. По всей вероятности, устные предания о песочном человеке зародились еще в германо-скандинавскую эпоху, хотя его происхождение остается туманным. Метафорическое выражение Der Sandmann kommt («Вон идет песочный человек») в немецкой художественной литературе породило две диаметрально противоположные интерпретации. Воспитательная версия связана с отношениями между родителями и детьми, точнее, с решением прагматической задачи: как уложить непослушных детей спать. Песочный человек предстает здесь заботливым ночным духом, он подходит к детским кроваткам в мягких шерстяных носочках и шелковом плаще и убаюкивает малышей, рассказывая сказочные истории. В этой ипостаси он помогает родителям приучить детей к правильному режиму — он не принуждает их спать, а убеждает в полезности сна, предлагая взамен сладкие сновидения. Такой образ закрепился в детских песнях и поэзии, например в популярной и любимой немецкой колыбельной «Песочный человечек» (Das Sandmännchen):

Песочный человечек Приходит к нам в ночи, Глядит через окошки: «В кроватках малыши?» А если вдруг малыш не спит, Ему в глаза песок летит.

Колыбельная возникла, по всей видимости, в нижнерейнской области, впервые была опубликована в 1840 году в сборнике народных песен. В последующих переизданиях высказывается предположение, что текст существенно отредактировал один из составителей сборника Антон фон Цуккалмальо и положил на народную мелодию, известную еще с конца XVII века. Представление о ночном духе, который обходит дома и выискивает неспящих детей, вполне вписывается в европейский сказочный фольклор; в этом смысле немецкий песочный человек стоит в одном ряду с датским Оле-Лукойе и шотландским Вилли-Винки:

Крошка Вилли-Винки Ходит и глядит, Кто не снял ботинки, Кто еще не спит. Стукнет вдруг в окошко Или дунет в щель, Вилли-Винки крошка Лечь велит в постель[142].

В страшном рассказе Гофмана песочный человек, напротив, превращается в жестокого незваного гостя, который является по ночам, сыпет горящий песок в глаза, отчего они выпадают; он порабощает сознание, преследует уже повзрослевшего человека, пока тот не сходит с ума. Такая интерпретация образа отражает трансформацию безобидной семейной сказки в психологический хоррор; это не возврат к более древним сказаниям, а осознанное литературное переосмысление. Гофман использовал народную основу, чтобы создать собственный миф на границе между здравомыслием и безумием.

Примечательно, что фигура песочного человека в истории немецкой литературы гораздо менее распространена, чем можно было бы ожидать. Давление гофмановского текста настолько велико, что почти никто из немецких авторов напрямую не обращается к этой теме. Психологически мрачное прочтение вытеснило из литературного контекста изначально заложенный педагогический смысл. Исключение составляет сказка Герда фон Бассевица «Путешествие Петруши на Луну» (Peterchen’s Mondfahrt). Здесь песочный человек выполняет совершенно иные функции по сравнению с народной или гофмановской версиями, это не амбивалентное существо — то ли доброе, то ли злое, — а вполне себе авторитет космического масштаба с очень специфическими «административными полномочиями». На лунном Звездном лугу он руководит детской школой, его задача — наблюдать и контролировать звезды, каждая из которых закреплена за отдельным земным ребенком: у лживых детей они «искривляются», а у хороших — блестят, как отполированные. Автор изящно меняет первоначальную педагогическую «нагрузку» песочного человека: если раньше он заставлял детей слушаться, нагоняя страх, то в книге Бассевица этот персонаж оценивает моральные качества детей (они не могут обманывать или быть злыми, их звезды тут же выдают это). Песочный человек следит за границей между земным и космическим; он бывает суров, но лишь ради сохранения порядка и незыблемости внешних рубежей. Когда герои сказки Петер и Аннелиза впервые его встречают, тот принимает их крайне враждебно. Для начала песочный человек проверяет личные звезды ребят, вторгшихся в пределы охраняемого им сказочного пространства. Он видит, что они действительно хорошие дети, становится проводником и помощником в решении сложной задачи, которая привела их в его мир. Он приглашает Петера и Аннелизу в замок Ночной феи, властительницы Лунного царства, чтобы просить содействия духов природы. Песочный человек выступает верным слугой царственной особы, он один из небесных обитателей, не источник чего-то устрашающе мистического, а часть космического мироустройства.

Многие ли из вас могут сказать: «Я сам решаю, кого пускать в свои сны»? Пожалуй, способность контролировать эту область своего существования отличает одну часть человечества от остальных людей. Точнее, взрослых от детей. Вот здесь-то и вспоминаешь о песочном человеке, с кем можно было бы договориться, как в детстве. Можно было бы… «А что, если я просто не могу уснуть? В моей голове город продолжает гудеть — и даже здесь, в номере гостиницы… Кто знает, буду ли я спать вообще… Повернись на другой бок. Свет я выключу не раньше, чем явится песочный человек», — обращаясь к своей спутнице, говорит персонаж Курта Тухольского в одном из выпусков литературной колонки «На ночном столике»[143]. Но заснуть так и не получается, даритель снов не приходит, а вместо него подкрадываются ночные призраки.

Ночные мучители

Мистические истории о встречах людей со сверхъестественным еще можно услышать в местностях, где сохраняется архаичный уклад жизни. Относительно изолированное существование в горах или на удаленных островах и отсутствие крупных промышленных центров создают идеальные условия для устойчивого бытования суеверий. Особенно заметно это в Швейцарии с ее богатым фольклорным наследием. Красочные персонажи альпийской демонологии не только забавляют зрителей во время карнавальных шествий, но и сопровождают жителей горных селений в их повседневной жизни; наиболее ощутимо их присутствие в ночные часы: «Они появляются преимущество в полночь, проникают в спальню через щель в стене или замочную скважину. Иногда слышен легкий шорох в комнате. Еще мгновение — и спящий чувствует, что кто-то водрузился ему на грудь и давит. Тоггели, шрат, мара, друда — так называют ночного призрака в долинах, где он бесчинствует»[144].

Самое распространенное из перечисленных выше имен — тоггели. Первым письменно упоминает его еще в XVI веке городской хронист из Люцерна Ренвард Цизат. Он дает латинский перевод слова — Incubus и описывает тоггели как большую лохматую кошку, запрыгивающую на спящего человека. Истории о ночных духах-инкубах весьма популярны в старинных немецких хрониках. Даже в жизнеописании волшебника Мерлина, которое цитируется в «Швейцарском идиотиконе», говорится, что родился он от связи его матери с инкубом-тоггели (per incubum von dem togkeli)[145]. В большинстве сообщений ночной дух вселяется в кошку либо принимает ее облик, однако подлинная его природа остается для многих загадкой. Где-то рассказывают, что тоггели — душа ведьмы или злой женщины, не успокоившаяся после смерти: за грехи ее не пускают в мир иной, поэтому она вынуждена скитаться, нарушая мирную жизнь граждан. Кто-то верит, что некоторые люди, особенно колдуны, могут уменьшаться в размерах, проползать в комнату сквозь любое отверстие и забираться на спящих; иногда тоггели не успевает вовремя скрыться, и тогда утром на кровати находят мертвое крохотное тельце. Бывает, проснувшись, человек какое-то время лежит, как парализованный, с открытыми глазами, не может пошевелиться, даже язык ему не подчиняется; с трудом удается разглядеть, кто его терзает: ему кажется, на нем сидит и трясется что-то большое, тяжелое, страшное, похожее на собаку. Кому-то видится уродливый человечек с большой головой, толстой шеей, без рук и ног. А иные суеверные мужья даже подозревают собственных жен в том, что те оборачиваются кошмарными созданиями и душат их по ночам.

Особое пристрастие тоггели питает к маленьким детям и подросткам. Малышей он навещает несколько ночей подряд, что толкуется как знак близкой смерти ребенка. Ночного духа опасаются пастухи и скотники, именно он портит молоко у коров и коз, пугает свиней и лошадей, гоняет кур. Избавиться от такой напасти почти невозможно, но люди придумали интересную уловку, похожую на игру: специально изготавливается неказистая деревянная кукла, ее помещают у кровати спящего в надежде, что тоггели примет ее за настоящего человека. Однако он не настолько наивен — наигравшись с куклой, он вселяется в нее, и тогда начинается настоящий кошмар. Макс Фриш в книге «Вильгельм Телль для школы» пересказывает один эпизод из жизни рыцаря Конрада[146]. Какой-то ребенок принял его за тоггели. Вероятно, из-за болезненно-желтого цвета лица рыцаря. Конрад, рассмеявшись, попросил его объяснить, что значит это слово, но тот в ужасе убежал и стал громко кричать, будто его секли. Никто не смог растолковать рыцарю, почему так на него отреагировал мальчик. А причина заключалась в следующем. Детей пугали историей о деревянном чудовище, жившем где-то в горах. Некогда три брата-пастуха, пригнавших стадо на альпийские луга и проводивших в горной хижине летние месяцы, решили позабавиться и смастерили большую куклу-тоггели, вырезав ее из куска дерева. Они облачили истукана в лохмотья и посадили за стол. Каждый раз во время приема пищи пастухи ради шутки предлагали кукле откушать вместе с ними, смазывали рот кашей, сливками, вкладывали в руку ложку и показывали, как ею пользоваться. И однажды истукан ожил, стал бойко управляться со столовыми приборами и даже обыгрывать братьев в карты. Они сначала перепугались, но быстро к нему привыкли и продолжали издеваться над ним. Особенно злыми были шутки у старшего. Прошло лето, братья засобирались в обратный путь, но тоггели властным жестом заставил старшего остаться, а двум другим приказал немедленно отправиться вниз в долину и не оборачиваться, пока не достигнут цели. Так они и сделали; когда же обернулись, то увидели, что чудовище расправляло содранную с пастуха кожу на крыше хижины. С тех пор люди думали, что тоггели является к ним, натянув на свое деревянное тело пожелтевшую на солнце и обветренную человеческую кожу.

Книга Макса Фриша написана в жанре псевдокументальной прозы, действие разворачивается в XIII веке, но фольклорные факты заимствованы им из современных источников; в частности, рассказ о тоггели взят из сборника народных легенд и сказаний Йозефа Мюллера, выходившего разными изданиями в 1920-е годы. В произведениях современных швейцарских авторов ночной дух — не персонаж народных суеверий, а вполне реальная причина человеческих страданий. В криминальном романе Юлии Кох «Бабий мор» (Weibersterben) причиной смерти одного из действующих лиц, Петера Бухера, местные жители считают тоггели. Ночной дух наведывался к Петеру несколько раз, поэтому он успел поделиться подробностями со своей супругой[147]:

Неподвижно лежал он в постели и не мог дышать, жжение в груди усиливалось, от боли ему хотелось кричать. Но вместо крика из горла вырвался только горячий воздух. Его охватил ужас — он понял, что потерял голос, а плоть не слушалась. Да, Оно явилось, чтобы его убить! И хотя Петер прежде слышал о Нем только от стариков, он был уверен, что теперь Оно добралось и сюда… Оно беззвучно выскользнуло из дыры в бревенчатой стене, медленно проползло по полу, затем поднялось по одеялу и достигло груди. Здесь Оно, выбрав место поудобнее, свернулось по-кошачьи в клубок и, заметно отяжелев, стало давить на грудь, пока спящий не начал задыхаться.

Последнее явление призрака оказалось для него смертельным: не выдержало сердце — врачи констатировали смерть от инфаркта. Швейцарский этнограф и сотрудник исторического музея кантона Обвальден Клара Шпихтих сообщает, что посетители, в том числе и совсем юные, часто рассказывают ей о встречах с тоггели: «Все в один голос говорят, что, когда приходит ночной мучитель, они лежат неподвижно, как прикованные к кровати, и испытывают невероятно сильный страх»[148]. Подобное утверждают и жители тех земель, где духа называют альбом или друдой.

^{Ночной кошмар. Иоганн Генрих Фюсли, 1781.}

^{Detroit Institute of Arts}

Общее для всего немецкоязычного пространства обозначение альб Якоб Гримм связывает с мифологическими представлениями древних германцев о таинственных существах, которые насылают страшные видения на людей и причиняют им физические страдания. Корень alb/alp мы находим в составе сложных слов, описывающих тревожные состояния, которые возникают по ночам: Albtraum — «кошмарный сон», Albdrücken — «удушающий страх». В альпийском регионе такие формы встречаются, но не в обыденном языке, а скорее в художественной литературе и живописи. Скандально известная картина швейцарского художника Иоганна Генриха Фюсли «Ночной кошмар», впервые выставленная в Лондоне в 1781 году, по-немецки так и называется Der Albtraum (иногда встречается краткая форма Der Alp) или Der Nachtmahr. На ней изображена спящая девушка в белоснежной сорочке, ее рука безвольно свисает с края кровати. На груди — скрюченная мерзкая лохматая фигурка. Сзади, из-за красной занавески, выпучив глаза, выглядывает голова лошади. Образ ночного духа, созданный Фюсли, многократно тиражировался в искусстве и стал вполне узнаваемой метафорой: «Я пытался ровно дышать, не в силах избавиться от мысли, что какой-то огромный, невидимый груз давит на меня, будто валун. Это была Вина, тот тяжеловесный крадущийся демон. Тогда я не узнал его, но теперь он каждую ночь сидит у меня на груди, уродливый кошмар художника Фюсли… Задыхаясь, чувствуя головокружение, я впал в беспамятство, которое скорее смахивало на удушье, нежели на сон»[149]^, [150].

В австрийском фольклоре и отчасти на юге Германии в роли назойливого ночного демона выступает друда. Представления об этом женском духе тесно переплетаются с верой в ведьм. Сверхъестественные способности позволяют им незаметно проникать в спальню и душить спящих, навалившись всем весом. В обычной жизни эти люди ничем не отличаются от других, но по ночам превращаются в страшных сгорбленных старух, у которых вместо человеческой ноги — «друдова лапа» с тремя большими пальцами, а на лице, как на страшной маске, застыла злорадная улыбка, будто чужие страдания доставляют им удовольствие. Внезапно проснувшись посреди ночи, человек не может пошевелиться, но видит происходящее: в комнату бесшумно входит друда, молча усаживается на его тело или нависает над ним с разведенными в сторону руками и смотрит на несчастного, не сводя глаз. Призрак незаметно исчезает на рассвете, как туман. По общему мнению, ночной дух — будь то тоггели, альб или друда — совершает насильственные действия над людьми и животными не из-за своего дурного нрава, а подчиняется некой неведомой силе, исполняя «роковое предназначение». Про друду говорят, что она наследует такой «дар» от матери. Если у кого-то семь дочерей, то одна непременно станет друдой. Или священник при крещении девочки что-то сделает неверно — и судьба ребенка предрешена. Сами женщины не помнят, что происходит с ними, когда они покидают собственное тело и, превратившись в призрака, блуждают по ночам[151]:

Когда-то в Нижней Австрии жила старая прачка, у которой была лошадь. С ней работала помощница, молодая и трудолюбивая. Всякий раз, как они затевали ночную стирку, помощница очень тревожилась, тревога ее все росла и росла, а ровно в полночь помощница вдруг замирала, и никак ее нельзя было привести в чувство. Только спустя час она снова приходила в себя и принималась стирать, как ни в чем не бывало. На расспросы о случившемся девушка отвечала, что в полночь из нее выходит друда и идет кого-нибудь душить. Избавиться от этого проклятия она сможет, если кто-то добровольно позволит друде замучить животное. Тогда старая прачка пожертвовала своей любимой лошадью, и с тех пор бедняжка-помощница больше никогда не покидала дом.

Ни в коем случае нельзя такой женщине прямо говорить: «Я знаю, друда — это ты!» Иначе она схватит сказавшего за руку и, сжав изо всех сил, произнесет заклинание: «Я избавлена от проклятия. Теперь ты будешь душить столько лет, сколько душила я». В Австрии ночные духи — друда, альб и мара (в некоторых местностях встречаются мужские варианты — друдерер и мар) — различаются по способу вредного воздействия на человека. Все они насылают кошмарные видения и вызывают удушье, но про альба говорят, что он способен высасывать кровь, просунув язык в рот спящего, друда пощипывает и вытягивает жизненную силу, а мара скачет по всему телу. Никакие оградительные молитвы их не останавливают. Понятно, что в подобной ситуации окружающим остается только одно — искать способы защитить свой дом от их проникновения.

Духи не смогут нам навредить, если правильно подобраны обереги от нечистой силы. Выбор специальных средств зависит от того, с каким демоном мы имеем дело. Порой мы ощущаем чье-то незримое присутствие, испытываем безотчетный страх, боимся наступления темноты, ночь проводим без сна, охваченные ужасом. По утрам находим явные признаки злодеяний: сломанные вещи, погубленный домашний скот; или вдруг к нам прицепится странная хворь, и мы подозреваем, что на нас навели порчу. Люди по-прежнему готовы приписывать все непонятное проискам ведьм, только представление о них со временем поменялось. Сейчас это уже не обязательно «кривоносые и кривозубые бабы с острыми подбородками, обвисшими губами и загрубевшими пальцами»[152], как описывает их приметы Якоб Гримм. Ведьмами могут считать вполне обычных женщин или даже симпатичных и приветливых молодых особ. Наблюдательные люди называют несколько способов опознать их. Некоторые утверждают, что надо внимательно посмотреть в глаза того, кого подозреваешь в колдовстве; если видишь свое отражение перевернутым, тогда точно перед тобой ведьма; еще один верный признак — бегающие глаза. Надежное место для изобличения бесовского отродья, разумеется, церковь: отправляясь на пасхальную службу, необходимо прихватить с собой яйцо, снесенное в Великий четверг, тогда солнце высветит всех дьявольских прислужников; если в храме есть скамейка, изготовленная из девяти видов древесины, то каждый, встав на нее во время рождественского богослужения, увидит повернутых спиной к алтарю злодеек. Сорвавший в воскресенье на восходе солнца лист клевера должен положить его в ботинок и прийти в нем в церковь, тогда он легко опознает колдунью среди тех, кто сидит впереди.

В наши дни ведьм путают с другими мистическими созданиями, например с друдой. Раз уж кто искусен в ворожбе, тот может и легко проникать через замочные скважины и прикрытые двери, если осталась маломальская щель. Ведьму, обратившуюся в лису, черную кошку или трехногого зайца, отлавливают, отсекают хвост или лапу, а наутро вместо отрубленной части находят изящную женскую руку, по ней вычисляют обладательницу. Похожее рассказывают и про духов ночных кошмаров. Проснувшись от удушья, человек замечает, как с его груди спрыгивает нечто, похожее на кошку; недолго думая, он хватает нож и обрубает кончик хвоста или лапу. На следующий день в его спальню входит одна из служанок или родственница с перевязанной рукой или без косы. Другой прием вывести на чистую воду ведьму и друду — вынудить их обратиться к человеку с просьбой. В Верхнем Пфальце, например, одного портного сильно донимала друда; старая женщина посоветовала ему, чтобы в следующий раз, когда та вновь явится, он сказал ей: «Приходи завтра утром за тремя щепками!» Так он и сделал. Утром, когда портной еще лежал в постели, пришла к нему соседка, которая и без того слыла друдой и ведьмой, и попросила у него три щепки. Он встал, дал ей четыре и спросил, зачем ей. Она ответила: «Сегодня я буду сеять лен. Уже много лет пытаюсь я его вырастить, но никак не выходит. Вот я и решила взять у тебя щепки, сжечь их до золы и смешать эту золу с семенами, тогда, говорят, вырастет хороший лен». Больше она не докучала портному. Предлагаются и более простые варианты выявить друду — в частности, ею может оказаться женщина, которая первой встретится на улице после пережитой вами кошмарной ночи или утром придет в ваш дом и попросит что-либо взаймы.

Любое физическое недомогание, наступающее внезапно и необъяснимое с медицинской точки зрения, может трактоваться как неоспоримый признак потустороннего вмешательства. Причиной многих болезней видят демоническое воздействие. Ночной дух, влетающий в спальню в образе бабочки или мотылька (так иногда описывают тоггели и друду), прикасаясь к телу спящего, провоцирует различного рода болезненные ощущения, например жжение, отеки, резь в боку: «Духов артрита тоже представляли себе в облике бабочек или червей, вызывающих опухоли и гложущую боль в суставах рук и ног. Артрит — затяжное заболевание, часто плохо поддающееся лечению, и потому в народе его часто возводят к ведьмовской порче»[153]. Блуждающий артрит, как добавляет Якоб Гримм, на севере Германии называют «скачущим зверем», в нижнесаксонских и вестфальских районах воспаление суставов вызывают «кочующие призраки». Лихорадка возникает, когда подкрадывается дух-альб, он сидит верхом на человеке, трясет его, колотит; недаром люди говорят, что «кого-то взнуздал альб, на ком-то ездит кошмар или всадница-лихорадка». Спутанные гривы у коней и комки грязи на овечьей шерсти тоже связывают с вредительством злых сил, колтуны так и называют — «друдовы косы»; после их ночного визита молоко у коров исчезает или, смешиваясь с кровью, становится непригодным для употребления.

Человек не только на себе испытывает разрушающее воздействие злых чар, но и видит, как порчу наводят на близких или односельчан: на чьей-то свадьбе ведьма бормочет заклинание, чтобы муж был бессильным, жена — бесплодной, а ей самой прибавились годы жизни, или во время венчания перебрасывает замок над влюбленными, тогда между будущими супругами зародится ненависть. Внезапную смерть близкого родственника или тяжелую болезнь соседского ребенка часто списывают на колдовство и тут же находят «виновницу» — живущую рядом бездетную женщину или вдову. Если ничто явно не указывает на ведьму и подозрения подкрепить нечем, то прояснить ситуацию помогут «специальные методы». Например, женщине предлагают сесть на стул с подушкой, под которой спрятаны ножницы, раскрытые в виде креста. Если она отказывается, выбирая другой стул, или вовсе остается стоять, ее считают приспешницей дьявола. Молодая жена ремесленника из небольшой деревни на Нижней Эльбе, где еще в 1950-е годы обитали особенно коварные ведьмы, рассказывает: «Я хотела узнать, продолжает ли госпожа Г. причинять людям и животным зло. Ей уже больше восьмидесяти. Несколько дней назад я увидела, как она вошла в булочную. Я тут же попросила двух школьников положить крестом ножницы под дверной коврик. Когда старуха выходила из лавки, мы заметили, что она оперлась о стену и обошла коврик стороной. При этом она дрожала и беспокойно озиралась»[154].

Среди бесчисленных способов, с помощью которых колдуньи, по свидетельству современных немцев, совершают дьявольские деяния, магия с использованием изображений считается самой опасной, особенно для детей. Ведьма изготавливает тряпичную или восковую куклу, нарекает ее именем того, кому предназначено колдовство, призывая на помощь бесов. Если куклу держат над огнем, опускают в кипящую воду, сжимают щипцами, бьют палкой или колют иглой, воображаемый человек неизменно ощущает боль, мучится и нередко умирает. Чтобы вызвать быструю смерть, куклу пронзают в области сердца. В одной немецкой газете была напечатана заметка с сообщением от постоянной читательницы, деревенской жительницы[155]:

Однако чары могут действовать и без куклы; распространено убеждение, что большинство ведьм обладает дурным глазом — на кого падает их взгляд, те начинают болеть, чахнуть. Страх подстегивает суеверия, люди ищут виновника своих бед и недугов. «Я теперь верю во все: в колдунов и ведьм, в гномов и водяных, в крысиного короля и альраунов корень — во все, во что хочешь! Кому так непоздоровится, как мне, тот со всем согласен!»[156] — восклицает в слезах Фабиан, герой сказки Гофмана «Крошка Цахис, по прозванию Циннобер». Сглаз, порча, ночные кошмары, любое нежелательное влияние нечистой силы — верные приметы мира демонического, потустороннего; они указывают, какие подобрать защитные амулеты и заговоры, словно симптомы болезни, по которым ставится диагноз и назначаются лекарственные препараты.

В детективном романе Ганса Германа «Чертова трава» (Teufelskraut) один из персонажей, пожилой мужчина, после рассказа своей внучки о мучившем ее ночном кошмаре вонзает в дверной косяк старый швейцарский нож и оставляет висеть как оберег. На ироничное замечание девушки, наблюдавшей за ритуалом, он с обидой в голосе отвечает[157]: «Это древнее знание, им пользовались еще алеманнские племена, и передается оно от поколения к поколению. Наши предки знали, как вести себя с духами, кобольдами и всякой нечистью. Что тогда считалось полезным, то и сейчас пригодится. Тоггели — не выдумка, поверь мне. Лучше меня никто этого не знает — мне пришлось долго терпеть его ночные издевательства».

Многообразие магических средств, с помощью которых в Швейцарии отгоняют или даже пытаются изловить тоггели, свидетельствует о том, что вера в злых духов жива и сегодня. Чаще всего используют складной нож, который втыкают в деревянное изголовье кровати или кладут лезвием вверх на пороге. Считается, что тоггели, подкрадываясь, поранится и отступит, а по кровавым следам можно будет обнаружить, кто его насылает. Ножи вставляют в щели между балками, в дверные косяки, а также в те места, через которые дух может проползти. Иногда там находят до десятка ножей, повернутых лезвием вверх. Вместо ножа используют ржавые ножницы или штык. Одна пожилая женщина в кантоне Люцерн не соглашалась ехать в дом престарелых, пока ей не позволили взять с собой и держать в кровати завернутый в тряпки штык, унаследованный от отца; она утверждала, что он отгоняет тоггели. Проделывают также отверстие в стене и вбивают в него деревянный дюбель с пучком конопляных волокон. Туда же закладывают церковный воск, конские волосы или листок с молитвой. Даже духовные лица прибегают к таким языческим средствам, чтобы оградить себя от назойливых ночных демонов[158].

До сих пор немцы рассказывают страшные истории о домах, где по ночам на чердаках слышны глухие шаги или из окон выглядывают призрачные фигуры. Для защиты от подобных ночных явлений прибегают к молитвам и окропляют помещение святой водой или приглашают священника, который изгоняет беспокойного духа в потолочную балку. Предостерегают и от использования строительной древесины из ранее разобранных домов: неизвестно, какой энергией пропитано это дерево, существует большая опасность затащить беспокойного духа вместе со старыми бревнами. Старожилы вспоминают[159]:

Похожую историю о «черном человеке» публикует в 1982 году цюрихская газета «Тагесанцайгер». Читательница описывает один эпизод из своего детства, когда она, будучи двенадцатилетней девочкой, неожиданно столкнулась с призраком. Во время сенокоса ей доверили присматривать за младенцем из соседской крестьянской семьи. Готовя малышу бутылочку с молочной смесью, девочка вдруг заметила, как рядом на кухне возник черный большой мужчина. Он долго стоял и пристально смотрел на нее, а затем внезапно исчез, словно провалился сквозь землю. Охваченная ужасом, девочка схватила младенца и с громкими криками выбежала, чтобы сообщить об увиденном родителям ребенка. Те позвали монаха, который взялся избавить дом от привидения. В том самом месте, где появился черный человек, он приколотил к стене квадратную раму, собранную из четырех коротких досок, благословил ее, весь дом и хлев. Тихо произнося латинскую молитву, монах накрыл раму еще несколькими досками. С тех пор странных происшествий в том крестьянском доме больше не случалось. Дух был надежно запечатан раз и навсегда.

Люди верят, что срубленные деревья не теряют связи с высшими силами, даже когда из них изготавливают мебель или возводят дома. Множество плотнических обычаев направлены на то, чтобы расположить к себе природных духов, проникающих с древесным материалом в здания: в честь окончания рабочего дня принято стучать топором по деревянной поверхности, а для защиты свежевыстроенного дома или хлева вешают бычий череп над входной дверью; помогают и устрашающие маски, которые обычно располагают внутри помещений по центру.

^{Drudenfuß — магический символ на доме в Арвайлере, 1639.}

^{Ramessos / Wikimedia Commons}

Надежным оберегом от любых недобрых духов считается изображение в форме пятиконечной звезды. Помните, как Мефистофель проник в кабинет к Фаусту, приняв облик пуделя, но не смог выбраться обратно:

Нет, трудновато выйти мне теперь. Тут кое-что мешает мне немного: Волшебный знак у вашего порога[160].

«Не пентаграмма ль этому виной?» — с издевкой спрашивает Фауст, удивляясь бессилию демона перед обычной магией. В оригинале «волшебный знак» по-немецки называется Drudenfuß, или «друдова лапа». Уже по форме слова видно, что оно связано с ночным кошмаром: «друдову лапу» рисуют на спинке кровати, детской колыбели или на двери, ведущей в спальню, а иногда — на стене дома снаружи и на воротах, выстраивая цепь заграждений на пути нечистой силы. Пятиконечную звезду можно усилить, поместив ее в круг и снабдив инициалами святых. Весь набор магических знаков в комплексе действует следующим образом: друда проникает в дом, но не может обнаружить нужного ей человека — защитные символы делают его невидимым для нее. Чтобы отвлечь ее внимание, у кровати ставят деревянную куклу, с которой друда начинает играть, забывая о причине своего визита.

Мощной магической силой обладает мандрагора (по-немецки Alraun, отсюда старинный вариант перевода на русский язык — «альраунов корень»). И хотя Мефистофель потешается над суевериями, связанными с этим растением («О мандрагорах вздор твердите»[161]), люди по-прежнему верят, что корни, похожие на человеческую фигурку, надо носить как амулеты на шее, тогда ни одна ведьма не страшна, или подвешивать в хлеву, если на домашний скот наведена порча. В чуланах и сенях старых сельских домов находят странных куколок, сплетенных из корней мандрагоры и наряженных в платьице. Их называют «висельники» (Galgenmännlein) и почитают как добрых домашних духов, охраняющих запасы. Такое жутковатое название связано со средневековым поверьем, что мандрагора вырастает под тем местом, где кого-то повесили, поэтому ее корням приписывают особые магические свойства. Например, они помогают в поисках зарытых в земле кладов и даже в любовных делах, когда избранник или избранница не спешат ответить взаимностью: «Ведь любовными напитками, нечестивыми приемами, черной магией можно смутить и завлечь в объятия дьявола даже самую чистую душу. Против корня мандрагоры не могло устоять ни одно самое невинное сердце»[162]^, [163]. Правда, тогда мы вступаем в область вредоносной магии, а этого делать не следует, дабы не подпасть самому под власть дьявола.

Многие способы защиты от призраков, духов, ведьм, злых людей, которыми пользуются по сей день, были приведены еще в книге «Молот ведьм»[164]. Ее авторы настоятельно советуют охранять себя, «согласно принятым священным обрядам», а именно: «…окроплением святой водой, принятием освященной соли или посредством освященной в день сретения Господня свечи и освященных в вербное воскресенье ветвей (чем и церковь изгоняет бесов), чтобы ослабить власть бесов… <…> …Рекомендуется каждое приличное место, на человеке и животном, с призыванием святейшей троицы и чтением молитвы Господней, окропить святой водой во спасение людей и животных. …Место, окропленное святой водой, становится свободным от всякой нечистоты, освобождается от вины, там не остается никакая нечистая сила… …При необходимости, следует пользоваться и освященной свечой, которая соответствует окроплению, особенно при освящении жилищ. …Очень полезно бывает привязывать освященные травы или окуривать ими или класть их в какое-либо потайное место. <…> Еще большую предохранительную силу для мест, людей и животных имеют слова победного титула, нашего Спасителя, если они на четырех частях какого-либо места в форме креста написаны: Иисус + Назарянин + Царь + Иудейский +; с присоединением имени девы Марии, евангелистов или слов Иоанна: “слово плоть бысть”»[165]. Ношение амулетов не возбраняется, если на них нанесены священные слова, буквы или знаки, одобряемые церковными служителями.

Под влиянием достижений науки и техники в XX веке у наших современников сложился весьма любопытный стереотип: чем дальше «продвинулось» в цивилизационном развитии общество, тем меньше в нем места для всего иррационального. Ты не ожидаешь, что человек готов принимать за чистую монету любое суеверие. Возьмем, к примеру, Германию или Швейцарию. Наверное, более прагматичного и разумно мыслящего сообщества, чем немецкоязычное, мы не можем себе представить. Но последние социологические исследования демонстрируют прямо противоположное. Швейцарское федеральное статистическое агентство провело общенациональный опрос граждан на предмет их отношения к ясновидящим и знахарям. Было опрошено 13 417 человек, начиная с пятнадцатилетнего возраста. На вопрос: «Верите ли вы, что есть люди, которые обладают даром целительства или ясновидения?» — утвердительно ответило более 45 % опрошенных, отрицательно — менее 42 %[166]. Еще более впечатляющими оказались результаты эксперимента в одной из швейцарских клиник: две трети пациентов, участвовавших в нем, убеждены в действенности лечебных заговоров[167]. Если клиенты охотно пользуются услугами медиумов и народных целителей, значит, они допускают существование потусторонних сил, с которыми эти люди имеют дело: духов, призраков или демонов, насылающих болезни. Давайте попробуем разобраться, в каких жизненных ситуациях жители немецкоязычных земель обращаются к знахарям и как происходит их контакт.

Выше упоминался эксперимент, который провели в кардиологическом отделении клиники кантона Фрибур (Фрайбург). В одной из групп испытуемых во время медицинской процедуры, сопровождавшейся кровотечениями, находился знахарь, произносивший заговор для остановки крови. Врачи с удивлением отмечали, что у пациентов, с кем работал целитель, кровотечение прекращалось как бы «само собой». «В кантоне Аппенцель-Иннерроден еще живут люди, к кому обращаются за помощью, если медицина бессильна. Они снимают боль, лечат лихорадку, останавливают кровь и убирают “жжение” (то есть тяжелые ожоги и воспаления) и стараются исцелить быстро, не оставляя шрамов на теле. Применяя отчасти древние заговоры и заклинания, им удается избавить человека от бородавок и даже хронической экземы», — пишет известный швейцарский этнограф Роланд Инауен[168]. Он уточняет, что знахарство не является исключительно швейцарским феноменом, оно практикуется в различных регионах Германии и Австрии и опирается на унаследованные с древнейших времен ритуалы.

Дар знахарства передается «по наследству», как правило, от непрямого родственника, например от тети или дяди — племяннику и племяннице, от свекрови — невестке, реже — от родителей детям. Обращаемые получают от старших рукописный сборник заговоров, которые они собственноручно переписывают в отдельную тетрадку, а источник сжигают. По перечисленным в них текстам можно судить о тех болезнях, которые знахари якобы способны излечить. Наиболее архаичный тип представляют собой лечебные заговоры, направленные на заживление кровоточащих ран и устранение последствий травм. Знаменитое Второе Мерзебургское заклинание — ярчайший пример такого рода текстов. Большинство из дошедших до нас заговоров связано как раз с мотивом остановки крови: сюжет строится вокруг крещения Христа в водах реки Иордан (формула «как река остановила свое течение, так и твоя кровь пусть не течет!») либо страданий Спасителя (формула «как зажили святые раны Христа, так пусть и твоя рана затянется!»). Первый вариант мы встречаем, например, в Мильштетском заклинании крови, найденном в рукописи XI века: «Святой Христос родился в Вифлееме, оттуда он направился в Иерусалим. Тогда он был крещен Иоанном в Иордане. Тогда остановила река Иордан свое течение. Так же остановись ты, кровотечение, ради любви святого Христа: ты остановись по необходимости, как сделал Иордан, когда добрый святой Иоанн крестил святого Христа. Остановись ты, кровотечение, ради любви святого Христа»[169]. Со временем тексты стали короче, а сюжеты — разнообразнее; сейчас чаще всего упоминается мотив трех роз и трех лилий на могиле Христа либо трех благословенных часов: «В мир пришли три счастливых часа, в первый час родился Христос, во второй час умер Христос, в третий — воскрес Христос. Этими словами останавливаю я твою кровь во имя Святой Троицы» или «Три розы растут на могиле Господа Бога, первая — милосердие, вторая — доброта, третья остановит кровь твою».

Кожные заболевания (бородавки, сыпь, покраснение с отеком и зудом) — самая распространенная причина обращений к целителям. При этом личный контакт с пациентом сведен к минимуму. Для «исцеления» не требуется непосредственного присутствия больного, достаточно лишь узнать детали, связанные с недугом. То же относится и к домашним животным, здесь важно знать кличку питомца и симптоматику. Знахарь, получив всю требуемую информацию, удаляется и в тишине как бы «нашептывает» заговор, который должен принести исцеление. Если в ходе ритуала нужно прикоснуться к больному месту рукой или приложить к нему какой-то специальный предмет, то знахарь и здесь может проконсультировать клиента по телефону либо наложить ладонь на то место своего тела, которое соответствует поврежденному месту пациента.

Помимо стандартного набора заболеваний, на которые распространяется практика целителей, в каждом регионе есть «своя» уникальная болезнь. Например, в кантоне Аппенцель-Иннерроден это тоска по родине, принимающая иногда размах серьезного психического расстройства. Врач Иоганн Гофер уже в 1688 году упоминает ее в медицинском трактате. Швейцарские солдаты-наемники родом из Аппенцеля, услышав звон коровьих колокольчиков и пастушьи песни, впадали в меланхолию, а нередко и дезертировали. Офицеры строжайше запрещали исполнять народные мелодии, чтобы предотвратить приступы сильнейшей тоски и бегство из армии. Особенно коварным считался и до сих пор считается Rugguusseli — тип йодлера, которым владеют уроженцы Аппенцеля. Тоскуют не только люди, но и домашние животные, если их вывозят за пределы кантона, как утверждают очевидцы. Местные коровы, заслышав на чужбине родные йодлеры, поднимают хвост, неистово носятся, разрушают заграждения, становятся дикими и неуправляемыми[170]. И только здесь, в Аппенцеле, ко дню святой Агаты (5 февраля) по-прежнему выпекают и освящают в церкви булочки, которые дают в дорогу каждому, кто покидает отчий дом, чтобы легче переносилась разлука, а еще используют специальный заговор от тоски: «Ешь и забудь, как Иисус Христос из Египта прошел через реку Иордан. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».

В швейцарских кантонах знахари, как правило, не используют амулеты, но в отдельных местностях они все же встречаются. В основном это обереги от злых людей и духов, они выглядят как браслеты или цепочки с зубами разных животных (die Wenderkette — «цепь знахаря»). Также отсутствует какой-либо универсальный и общий для всех профессиональный инвентарь, здесь у каждого знахаря свои секреты. Встречаются целители, которые используют в практике специальный «инструмент» — магический маятник (das magische Pendel) — кубический предмет, подвешенный на веревке. В зависимости от частоты и характера колебаний маятника знахарь «диагностирует» болезнь и «излечивает» ее.

К знахарям люди, верящие в колдовство, часто испытывают недоверие, поскольку их практика ассоциируется с черной магией, то есть со способностью причинять вред окружающим, прибегая к помощи злых сил. Одна целительница помогла больной девочке, не спросив прямого разрешения ее матери. Ребенок вскоре выздоровел, но мать, узнав о проведенном втайне от нее лечении, в оскорбительной форме назвала женщину ведьмой. Этот негативный опыт заставил ее впредь исцелять только по настойчивой просьбе нуждающихся. Похожий случай произошел с врачом из Тоггенбурга, который заговаривал бородавки. После нескольких успешных сеансов его начали подозревать в колдовстве, в результате ему пришлось прекратить свою практику. «Явный акцент на вопросах веры и религии при оценке знахарства со стороны местных жителей ведет к тому, что целители и целительницы, занимаясь своим ремеслом, не чувствуют себя в безопасности. Они отчетливо сознают, что их практика балансирует на тонкой грани между добром и злом. Если допустить, что заклинания и ритуалы способны исцелять, то почему бы не допустить и обратное? Связь с суеверными представлениями о вредоносных чарах и ведьмовстве здесь несомненна», — замечает Инго Шнайдер, характеризуя ситуацию со знахарством в современной Австрии[171].

К вредоносной магии прибегают, чтобы получить власть над другим человеком или призвать злых духов ради корыстных целей: приворожить или, наоборот, «охладить» чьи-то чувства, завладеть чужим имуществом, наложить проклятие и навести порчу. Такими ритуалами стараются не злоупотреблять, поскольку они противоречат главному врачебному принципу: «Не навреди!» Однако в «серую зону» попадают случаи, когда знахари, оказывая кому-то помощь, рискуют здоровьем третьих лиц. Значительную часть составляют обращения жителей с просьбой оградить имущество от посягательств грабителей или заставить их вернуть украденное. Чтобы обеспечить дом надежной защитой, знахарь произносит заклинание и развешивает в разных местах обереги, расставляя своеобразные «ловушки». Всякий, кто проникнет с преступным умыслом, оказывается во власти чар, не в силах сдвинуться с места. Освободиться от такого плена он сам не в состоянии, только наложивший заклятие может его снять, если произнесет нужные слова и трижды легонько ударит вора по затылку или в спину. До прихода знахаря жители дома успевают вдоволь поизмываться над пойманным преступником и нанести ему физические увечья, что знахарями не приветствуется.

А вот чтобы заставить вора вернуть украденные вещи, используют более сложный ритуал; без причинения серьезного вреда здесь, увы, обойтись нельзя. Как правило, злоумышленника обрекают на настоящие страдания, сопряженные с реальным риском для здоровья и жизни; например, под действием колдовства он не может опорожниться и корчится от болей в животе, пока не явится с повинной к обворованному. Заклинания содержат точный перечень страданий, которым подвергнется грабитель. В одном тексте, например, советуют взять три новых гвоздя для подков и перед восходом солнца подойти к грушевому дереву[172]. Первый гвоздь забивают, славя Святую Троицу:

Затем берут второй гвоздь и произносят:

Третий гвоздь забивают со словами:

Речь идет не о риторических фигурах, а о вполне конкретных шагах по наказанию и принуждению вора: сначала он должен ощутить немотивированные приступы тошноты и сильную усталость, затем колющие боли в отдельных органах и, наконец, когда проклятие достигнет конечностей, лишиться возможности самостоятельно передвигаться. В другом заклинании предлагается разжечь сильный огонь, положить на раскаленную поверхность три ломтика хлеба, три щепотки соли и три кусочка сала и произнести слова: «Я кладу, вор или воровка, хлеб, соль и сало на огонь, за твои грехи и наглость. Я кладу это тебе на легкие, печень и сердце, чтобы настигла тебя страшная боль; чтобы страдать тебе, словно терзает тебя смертельная мука; чтобы все твои жилы лопнули и причиняли смертельные боли, чтобы не было покоя тебе, пока не принесешь украденное и не поставишь его туда, откуда украл»[173]. Вор молча возвращает пропавшие вещи на прежнее место, после чего чувствует облегчение.

Раскрытие краж и поиск пропавших без вести, конечно, дело полиции. Однако в тех случаях, когда компетентные органы не могут помочь, обращаются к знахарям и ясновидящим. Один целитель вспоминает, что комиссар часто обращался за советом к его отцу. Во время Второй мировой войны его буквально заваливали вопросами о пропавших солдатах. Находил он и украденные вещи. Обнаружить вора лучше всего получалось у него в новолуние. Для этого требовалась свеча и магнит: он клaл на стол листок бумаги, на котором были написаны буквы и имена подозреваемых. Под бумагой лежала швейная игла. Знахарь водил магнитом над поверхностью, а игла под ним двигалась. Он говорил, что вор чувствует, как игла впивается ему в ногу. Затем мужчина рассказал случай, свидетелем которого он был лично: «Однажды во время войны один контрабандист спрятал запрещенный к ввозу в страну табак в подвале. Но его украли, а владелец, разумеется, не мог заявить об этом в полицию. Неподалеку работал иностранец, у которого была комната в том же доме, его заподозрили в краже. Во время ритуала игла под бумагой исчезла; я точно помню, это была швейная игла с поврежденным ушком, ее-то и пришлось извлекать у подозреваемого в больнице»[174].

Несмотря на очевидную пользу от таких ритуалов, из-за причиняемых преступникам страданий знахари вызывают у людей скорее ужас и отвращение, чем благодарность. Не меньше пугает умение заклинателей изгонять злых духов, хотя страх не мешает жителям обращаться к ним и по такому поводу. И в этом случае наряду с магическими знаками используется специальный заговор. Нечистая сила, мешающая людям спокойно жить, в текстах именуется «верховным волшебным духом» (der Erz-Zaubergeist); для избавления людей и животных от его притязаний знахари произносят слова: «Ты, верховный волшебный дух, напавший на дом NN. Отстань от него, вернись в свой костный мозг и кость, я приказываю тебе убираться восвояси. Заклинаю тебя пятью ранами Христа, злой дух; заклинаю тебя пятью ранами Христа, чтобы отстал ты от плоти, мозга и кости NN, заклинаю тебя пятью ранами Христа в сей час, чтобы оставил ты NN в добром здравии. Во имя Отца и Сына и Святого Духа»[175]. Очевидно, злые духи воспринимаются бестелесными сущностями, способными перемещаться в пространстве и незаметно проникать в жилища, как это делают альб, друда или тоггели. Иногда ночных демонов обозначают собирательным именем «кроватный колдун» (das Bettzaierle) и в одну группу с ними помещают прочих представителей потустороннего мира, а также «злых людей», то есть ведьм и колдунов. Заклинание в этом случае звучит так: «Кроватный колдун (Betzaelli) и все злые духи, я запрещаю вам именем Господа трогать мою постель, также мой дом и мой двор, я запрещаю именем Святой Троицы [касаться] моей крови и плоти, моего тела и кожи, я приказываю вам [пересчитать] все дырки от гвоздей в моем доме и на дворе, [приказываю также], чтобы проскакали вы по всем горам, пересекли все водоемы, перебрали все листочки на деревьях, пока не настанет благословенный день, когда Богоматерь родит второго сына»[176].

Любовные заговоры, гадание, поиск кладов, волшебные снадобья всегда вызывали интерес и одновременно — иррациональный страх. Еще в недавнем прошлом, например, в австрийской земле Форарльберг к некоторым людям относились как к чародеям, потому что они были способны непостижимым образом исцелять болезни и творить разные чудеса. Показателен один случай, описанный в газетах: некая вдова решила, что дочь захотела выжить ее из дома, и обратилась к местному «чудотворцу» за ведьминым средством. И что вы думаете? В результате самовнушения вдова заболела и сошла с ума. В другой истории швейцарская крестьянка обвинила ясновидящего, что тот ее обманул и обокрал; она подала на него в суд, но мужчина утверждал, что в точности выполнил «заказ»: изгнал будущую невестку со двора, расстроив свадьбу сына. Ясновидящий отправил жалобщице письмо, написанное кровью и скрепленное пентаграммой, где угрожал направить против нее свои магические силы, если не получит честно заработанные деньги. В Базеле обвинили женщину в том, что она хотела с помощью любовной магии наказать своего мужа за неверность. Она держала восковую фигурку на вертеле над огнем и медленно ее вращала. Прежде чем фигурка полностью таяла, она окунала ее в чашку с водой, после чего обряд повторялся. «Магические обряды могут создать ощущение, что человек способен управлять судьбой и действовать, а не быть пассивной жертвой обстоятельств. Если кто-то узнавал о проведении ритуала, направленного против него лично, и верил во вредоносный “эффект”, то влияние на его психику могло быть вполне реальным, ведь коллективная вера в действенность колдовства сама по себе обладает мощной силой»[177].