Ночь.

Непроглядная ночь замерла в лесу. Такая густая, что, казалось, все тонуло в ней, будто в черном омуте. Протяни руку – исчезнет во мраке.

Чахлый костерок, уже исходивший на убыль, еле чадил, почти не разгоняя тяжелую тьму. Так, лишь переливался грозно алыми угольками да вонял пережженным дымом умирающего огня.

Человек у костра громко чихнул, но, против приметы, не захлопнул рот, дабы хворь обратно не влетела. Шмыгнул, подергал крючковатым носом, словно раздумывая, повторить чих или нет, но только зевнул. Взял длинную корягу и пошурудил костерок. Будто подбодрил.

Сноп искр от потревоженных углей взметнулся к смоляному небу. Затрещал. Сгорел.

Человек плотнее закутался в ворох черных, порядком измазанных грязью одежд. Был он сух телом и слегка скрючен. В неверном свете огня угловатое, худое лицо его выглядело неживым, будто вырубленным из домовинной доски. И на этой неподвижной маске чуждо и страшно смотрелись черные блестящие глаза.

– Хорошая ночь. – Человек разлепил узкие губы, и в тишине леса хрипловатый, слегка насмешливый голос прозвучал гулом рога. Он помолчал, словно ожидая ответа. Кивнул чему-то и не спеша провел рукой по лицу, словно сон сгонял. Узкая ладонь медленно проползла по лбу. Пальцы тронули незаживающий знак чуть выше переносицы, пробежались к щеке и вдруг дернулись, отпрянули, будто испугавшись страшного косого шрама, располосовавшего половину лица.

Человек усмехнулся. И зло сплюнул в костер.

– Хорошая, – спустя какое-то время повторил он и бросил как бы между делом: – Выходи, палка. Не бойся!

Где-то во мраке раздался треск сучьев и копошение, а уже через миг в дрожащий свет костра буквально выпал ночной гость. Назвать явившегося человеком было трудно, во‐первых, потому как добрые люди не шастают да не таятся по черным лесам, а во‐вторых, потому как и меньше всего он мог бы походить на человека. Вернее верного обращался к нему хозяин костра: палка и есть.

Небольшое поленце с деловым видом отряхнулось, подергивая ручками-сучками, шустро прыгнуло к ближайшему мшелому камню и, забравшись на него, уселось. Зыркнуло на мужчину в черном единственным своим глазом, скрипнуло:

– Так-так, колдун-человек. Все по лесам, по ночам. Страшно, ай, холодно, ой-ёй. Шел бы домой, к жене, к детишкам малым. Топ-топ.

Тот, кого говорящее бревно обозвало колдуном, лишь поморщился. Без злобы, а скорее с легкой досадой.

– Уймись, Алчба, – буркнул он, даже не глянув в сторону гостя. – Оставь свои кривляния для других. Уж кому, а мне-то не скоморошничай.

– А чего так? А чего? – не унималось бревно, смешно болтая ножками-веточками. – Злой колдун знает тайны? Умный колдун, хитрый. Пагубе себя продал могущества ради. Черные знания дорого стоят. Куда дорога каждому чернокнижнику? Или силой великой обладать, коль зла много принес, или…

– Страшна участь того, кто подвел Пагубу. Нежитью тому быть беспамятной, в муках голода вечность коротать, – тускло закончил за поленом человек. – Ты явился мне байки-страшилки рассказывать или по делу?

Бревно отломало от себя кусок коры, подкинуло в костер. Огонь зашипел, будто от боли, заискрил, пыхнул зеленоватыми всполохами.

– По делу, – скрипнула деревяшка. Теперь голосок ее был сер. Шутки кончились. – Я тебе путь к нужной яге указал, как уговаривались…

– И я с тобой за то расплатился сполна, – оборвал было колдун, но бревно лишь раздраженно цыкнуло и продолжило:

– То да. Но скажи мне, колдун, почто тебе дуреху-ведуна в лапы Кощеевы вести? Возитесь вы с ним аки с дитем малым. Что ты, что… эта… – При последних словах деревяшка замялась, лишь зло махнула лапкой куда-то во тьму. – Ладно у нее свои забавы чик-чик, которые только она понимает, но тебе-то оно зачем? А?

Чернокнижник долго смотрел в костер, ковырял угли палочкой.

– Коль скажу, отстанешь? – с легкой издевкой вдруг спросил он, впервые глянув прямо в глаз бревну.

Полено качнулось, видимо, кивая, и с нескрываемым любопытством подалось вперед.

Человек вновь тронул шрам и заговорил:

– Ты все верно сказала, палка. И про участь, и про награду за злую службу. Да только мало мне той награды! Почему, спрашиваешь, вожусь с ведуном? Почему к Кощею веду, будто щенка-слепыша? Потому что…

Колдун сделал паузу.

– Потому что у Мары всегда должен быть Кощей!

– Ой-ёй, – всплеснуло ручками-сучками полено в притворной тревоге. – Вот уж не думало, что доживу, увидев, как чернокнижник умом тронется. Ой, ай! Блаженный, ты зачем мне сказки на ночь рассказываешь? То каждый малец знать знает, а! Да тебе с тех сказок что?

– А вот и то, – огрызнулся колдун. – В давние времена, когда в силе еще были богатыри Волотовичи, не давали они спуску злу. Сколько ходили ворога бить за хищения девиц они, сколько сгубили Кощеев? И не счесть! И всегда Мара выбирала себе нового мужа-смотрителя. Из самых злых чернокнижников самого достойного! Да, иные настали времена, первых витязей сменили другие, кровью пожиже, а там и следующие. Так и ушли сыны волотов. Не осталось ни капли. Некому стало Кощеев изводить. Уж не упомнить теперь, сколько последний из них сидит на костяном троне. Век? Два?

– К чему ты клонишь? – с сомнением спросило полено, явно не понимая, о чем толкует колдун.

– К тому, – хитро прищурился человек, – что ведун убьет Кощея! А я самый злой колдун из ныне живущих.

Чернокнижник резко наклонился к полену, глаза его горели лихорадочным огнем.

– Ведун убьет Кощея для Меня!

С минуту бревно ошарашенно молчало, но вдруг залилось трескучим смехом. Оно упало с камня, валялось по земле, сучило ручками и ножками и дважды чуть было не угодило в костер.

Колдун, разом угаснув, вновь ковырял палкой в углях, не обращая внимания на веселье коряги.

Вдоволь нахохотавшись, бревно все же взяло себя в руки, кряхтя забралось обратно на камень. Хрипло откашлялось.

– Ты действительно веришь, что простой ведун в силах одолеть Кощея?

– А ты действительно думаешь, что Она даст ведуна в обиду? – вопросом на вопрос ответил колдун. – Или тебе напомнить, Алчба, твое позорное бегство из той деревни? Знаешь ли, лихоманки такие болтушки: что видели, то по всей Руси растрещат. Как сороки.

Если бы у полена было что-то похожее на лицо, то можно было сказать, что оно изменилось в лице. Кора вокруг его глаза треснула. Алчба часто и зло задышал. Все веселье как рукой смахнуло.

– Ты, человек… – Вкрадчивый тихий скрип не сулил ничего хорошего. Тень от костра за маленьким поленом стала расти, шириться, сливаться с мраком леса. Давить стала ночь. – Знаешь, с кем говоришь?

– Знаю, – как ни в чем не бывало ответил чернокнижник. – Я, скажу тебе как родному, очень люблю выведывать побольше о своих… так скажем, соратниках. А значит, и укорот сыскать могу. Как-никак ты из наших. В каком-то роде.

Было видно, что больших сил стоило гордому Алчбе успокоиться. Бревно долго сопело, зыркало глазом, но потом взяло себя в лапки и непринужденно заскрипело:

– Хитро придумал ты это, колдунец-молодец! Ох-ах, как хитро. Поторопить судьбу, в спинку подтолкнуть, за бок ущипнуть. Хорошую историю ты рассказал мне, чернокнижник! Как и обещал, отстаю. Один только вопросец: отчего ж сами чернокнижники в очереди не стоят, чтоб Кощея приморить да его место занять? Отчего ты лично не пойдешь ножками топ-топ и не оборишь его? Страшно колдуну? Чужими руками жар загребать – чай не самому топором махать, а?

– Обидеть хочешь, – усмехнулся человек. – Я сам бы, может, и попробовал Кощея одолеть. Не силой, так обманом. Да только…

Колдун вздохнул даже как-то грустно.

– Да только, – продолжил он чуть погодя, – повелось так, что лишь с благими намерениями, добрыми помыслами и чистым сердцем можно и путь в царство Кощеево найти, и одолеть мертвого князя. А с этими качествами, сам понимаешь, у нашего брата весьма туго. Ни один колдун даже собрату по ремеслу не поможет без корысти, что уж говорить о таком деле, как Кощея одолеть. Для себя любимого тоже ж за корысть идет. Каждый колдун, кто в дело темное шел, Пагубе в верности присягал лишь ради себя, ради силы, власти, алчности. Нет в нас доброго. На том и стоим. Потому и чужими руками, потому и подталкиваем ведуна каждый со своей стороны, каждый со своим интересом. Я со своим… Она… со своим. Вот и кумекай, Алчба.

Полено на некоторое время замерло, в раздумьях поскрипывая корой губ, но вдруг резко засобиралось, засуетилось, спрыгнуло с камня и засеменило обратно к границе тьмы.

В последний момент оглянулось, хитро скрежетнуло:

– Хорошая история! Глядишь, и я себе в ней пользу сыщу!

И юркнуло в ночь.

На этот раз без шума и возни. Будто и не было.

Человек долго молчал, копошась палкой в умирающем костре. Катал на узких губах улыбку.

– Так и я не от дружбы близкой тебе это рассказал, палка.

От ухмылки шрам на лице колдуна дернулся червем.

– И что ты думаешь? Она мне говорит: «Горын, не смей даже и помышлять…»

Прошло уже несколько седмиц, как я покинул Пограничье. Цель освободить Ладу настолько поглотила меня, что я непроизвольно обходил стороной людские селения, избегал широких дорог и торговых рек. Страшился, что случайное дело отвлечет, собьет с пути – и навсегда исчезнет даже туманная надежда вызволить ведунку. Головой я понимал всю глупость подобных страхов, но никак не мог побороть это чувство. А потому вновь и вновь увиливал в непролазные чащи вместо хоженых троп.

– …а я разве буду терпеть? Выхватил меч и давай кромсать этих тварей!

Время шло, а я все никак не мог найти хоть какую-то зацепку, нащупать ниточку, что вела бы к цели. Те редкие слухи, сплетни и пересуды, что умудрился я собрать среди встречной нечисти, больше походили на детские сказки, где я должен был выступать в роли того самого несчастного, которому надо было «пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что».

Байки да былички. И только.

– …и я ему говорю: «Как ты меня назвал? А ну, повтори, песий сын!»

С каждым днем я погружался во все более мрачные думы. Устремленность моя, хоть и не угасшая ни на искру, но все же подергивалась пеплом отчаяния. Шагай, ведун, поднимай пыль.

И все же я упорно шел вперед. Цепляясь за любой слух, проверяя каждую сплетню. Спал я мало. Все мои мысли были поглощены лишь спасением Лады, и порой я изводил себя настолько, что и в редкие тревожные часы дремы звала она меня из пелены снов. Я просыпался и брел дальше.

Я приду!

– …прямо по седалищу. И ты только подумай! Хоть и из полозов, а гордая.

Наверное, я бы уже сгорел от собственных мрачных дум, если бы не мой новый спутник. Череп, который я прихватил из избы яги-Лады, вечно всем довольный и никогда не умолкающий Горын.

Лишь постоянная болтовня моего спутника не давала мне окончательно сорваться, завыть от бессилия. Обычно трескотня его голоса сливалась в бессвяз-

ный шум. Будто ветер в степи. Но в те моменты, когда я все же вслушивался в его рассказы, то поражался, как много знал он историй из таких древних времен, когда еще не было богатырей, Ржавой Степи, Ведающих. Когда мир принадлежал старшим народам, а людской род был молод и малочислен.

Иногда я слушал и внимал.

Но чаще хотел сорвать болтливую башку с поясных ремней и зашвырнуть в самый дальний овраг. Хотел примерно раза по три на дню.

И все же не вышвыривал.

Все же сам зазвал попутчика.

– …а я смотрю: дело худо. Уже и кошка эта драная не рада, что так случилось. Хоть и мертвые, а все одно страшно.

Я пробирался через невысокий, но до ужаса густой и колючий кустарник, заполонивший весь молодой лесок. Пасмурное небо, что проглядывало через жидкие стволы, все никак не могло разродиться дождем. Горын, которому шипы и ненастье были нипочем, задорно вещал очередную историю.

– Кто мертвые? – спросил я непроизвольно. Больше чтобы перебить череп. Игнорировать его рассказы не получалось. Пробовал. В надежде, что рано или поздно болтуну надоест баять в одиночку и он угомонится. Куда там! Как оказалось, Горыну совершенно не нужен был собеседник или слушатель. Он просто нес безудержный треп в мир.

– Как «кто»? – искренне изумился череп. – Кот Баюн же!

Сухая ветка взялась откуда ни возьмись, чуть не выколов мне глаз. Чудом увернувшись, я выругался.

– Это который из сказок детских? – невесело проворчал я. – Где-то там живет гигантский кот. Путников речами убаюкивает и сжирает. Сидит на железном столбе. А, и когти у него тоже железные. Там что-то еще про его целительные силы. Не упомню уж.

– Да-да, – обрадовался череп. – Тот самый. Так вот, он и говорит мне…

Я остановился. Глянул на пояс, туда, где болталась костяная башка. На меня уставились два бледно-голубых огонька из черных провалов глазниц.

Честные и правдивые, как слово князя.

– Тебе? – недоверчиво спросил я, выдирая из окончательно превратившейся в рванину рубахи колючку. Действие абсолютно бесполезное, так как я был весь утыкан ее острыми сестрицами.

– Мне! – в свою очередь удивился моей непонятливости череп. – Вот слушал бы ты тем, что у тебя по бокам башки торчит, а не седалищем, тогда бы не задавал глупых вопросов!

– Я тебя сейчас сдвину на поясе за спину, – раздраженно рыкнул я. – Вот моему седалищу и будешь рассказывать, раз, по твоему разумению, им я слушаю. Так сказать, прямо на ушко шептать будешь!

Горын лишь молча клацнул челюстью.

– Язык не прикусил? – решил добить я поверженную костяшку.

И, не получив ответа, двинулся дальше, руками и посохом продирая себе дорогу.

Конечно же, болтуна хватило ненадолго. Не прошло и получаса, как он вновь принялся баять. Уже совсем другую историю, совсем про другие времена.

Лесок кончился как-то сразу, без просветов.

Вот минуту назад мы с силой протискивались через паутину кустов, веток и сушняка – и вдруг спустя миг оказались на краю обширного поля. Высокая трава ходила тревожными волнами, гонимая ветром. Небо, тяжелое и набухшее тучами, теперь было видно далеко, до самого края. Там, у горизонта, оно было почти черным, готовое разразиться грозой.

Громыхнуло. Где-то далеко.

В сотне шагов от леска, из которого я выпал, обнаружилась небольшая деревушка. Кажется, подворий в пять, не более. Особо разглядеть не получалось: было до нее несколько сотен шагов, – но и дикое поле вокруг, отсутствие дыма из печных труб и тишина вместо привычного шума людского быта яснее ясного говорили, что селение заброшено.

– Поищем кров, – зачем-то шепнул я. Честно сказать, я порядком выбился из сил в борьбе с кустами, а потому отдохнуть было необходимо. К тому же последние дни я только и делал, что куда-то карабкался, продирался, полз, и нынче одежда моя представляла собой ветхую рванину, сплошь покрытую смесью застывшей грязи и пыли.

– Мне это напомнило одну историю, – мигом включился череп. – Как-то заперли одного молодчика с дохлой чернокнижницей в одной избе, говорят: мол, ты ж ведун, изгоняй…

Но я уже не слушал болтуна, а быстрым шагом, радый податливости разнотравья, держал путь к покинутой деревне.

Громыхнуло еще раз. Уже ближе.

Селение действительно оказалось заброшенным. Причем давно. Избы и амбары изрядно покосились, стали врастать в землю. Бревна, темные от времени и сплошь покрытые гнилушками и лишайником, больше походили на свал бурелома. Крыши хат порядком просели, и даже не пахло уже ни прелым сеном, ни мшелым деревом. Всё выдули ветра. Скорее всего, когда-то подворья были отделены плетнями и заборами, а само село окружал частокол, но теперь все это пообвалилось и утонуло в густых травах. Вся деревня представляла из себя лишь трухлявые остовы хижин, медленно поглощаемых полем.

Гуляет ветер, шумит дикое поле.

Обойдя кругом небольшое поселение, я с сожалением отметил, что ни одной избы, хоть как-то пригодной, чтобы укрыться от непогоды, не осталось. Мертвые развалины.

Мрачное место меня пугало мало, да и злобной нечисти вокруг я не чуял – так, лишь пара-тройка полевичков, – но после многодневных блужданий по лесам все же теплилась надежда скоротать ночь под крышей.

Я было решил уже самому соорудить какой-нибудь схрон, когда чуть поодаль приметил вполне себе приличную баню. Да, она также была трачена временем, перекорежена и темна, но выглядела относительно целой. Недолго думая, я поспешил к ней. С силой дернул просевшую дверь, со скрипом отворил ее и заглянул внутрь.

В нос ударил спертый запах старых бревен и сырости. Прелый аромат подгнивающего дерева будто вывалился наружу тяжелым смрадом. Впрочем, как я и ожидал, баня была целехонька. Ни щелей меж бревен, ни стоячих вод на полу не было. Ладно строили, добротно!

Не рискуя шагнуть внутрь, я вглядывался в полумрак. Прямо за узким предбанником, под низким, черным от копоти и времени потолком, располагались в круг скамьи. В углу покоилась сложенная из кривых валунов печь. То там, то здесь виднелись останки сгнивших ковшиков, бадей и ушат. В общем, баня как баня. Какие в каждом селе. Разве что заброшенная.

– А не попариться ли? – пробормотал я. Эта внезапная шальная мысль вдруг показалась мне такой манящей, сладостной. И так в последнее время доводилось если и мыться, то в ледяных лесных ручьях, а уж когда я в последний раз от души жаром баловался, про то и забыл.

Устал я. Жутко устал.

Череп на поясе дернулся.

– Думаешь, хорошая мысль тревожить баню в заброшенной деревне? – как бы невзначай поинтересовался он. – Я все понимаю. Ведун, гроза злыдней, усмиритель Небыли. Но все же… не кажется ли тебе, что ты ищешь приключений на… то, чем слушаешь?

Честно говоря, у меня не осталось сил препираться с Горыном, а потому я лишь отмахнулся и все же сдвинул костяной кочан за спину. В конце концов, коль обитает тут еще банник, то уважим, попаримся. Да и краюху хлеба уж не пожалею для старичка.

Дрова для растопки найти не составило никакого труда. Побродив по селению, я быстро насобирал бревен, выломал остатки заборов и нанес трухи. Благо деревня раскинулась в поле, под всеми ветрами. Да и погоды в последние дни стояли сухие.

Пока я складывал растопку, прочищал печь да таскал воду из колодца (и тут мне свезло: журавль [1] был почти цел), день уже изрядно стал клониться к закату. Поле за границами деревни постепенно тускнело. Где-то вдали продолжало то и дело громыхать, но небо все никак не могло разродиться ливнем.

Все это время Горын, впервые, наверное, за все наше знакомство обидевшийся и замолчавший всерьез и надолго, следил за мной, гордо и безмолвно возлежа на походном коробе. Его я скинул неподалеку от бани, туда же примостив посох.

Иногда череп, поймав мой взгляд, злобно полыхал огоньками в глазницах, но не говорил ни слова.

Меня это вполне устраивало.

Небо уже клубилось сумраком, когда баня была готова. Несколько часов упорных сражений с чадящей печью, пропарка стылых стен – и прохладная сырость внутри сменилась обжигающим жаром. Не поскупившись на гостинцы, я перед самой растопкой разложил на скамьях добрые ломти хлеба да немного ягод. То-то банник порадуется, небось давно к нему никто не хаживал.

В густых сумерках, отмахиваясь от доставучей мошкары, я быстро скинул свои одежды. Бросил короткий взгляд на Горына и все же спросил:

– Не хочешь?

Предложение, конечно, было самым дурацким, но я, видимо чувствуя некоторую вину, уточнил. Череп лишь буркнул невпопад:

– Жар костей не ломит.

Я пожал плечами и, подхватив свои вещи, чтобы закинуть в предбанник на случай дождя, двинулся к бане. Резко рванув дверь, быстро юркнул внутрь. Чтобы пар не выпускать.

Череп я назло оставил снаружи, насадив того на торчащую жердь.

Парная встретила меня родным с детства уютом. Низкие потолки и бревенчатые стены небольшой комнатушки будто обнимали, укрывали от бед внешнего мира. Гудели камни печи, щелкали в огне дрова. Горячий пар висел в воздухе и, казалось, был живой. Он ощущался всем телом, прикасался, пробирался под самую кожу. Родное место каждому человеку. Здесь мы появляемся на свет, здесь же нас и омывают перед последней дорогой в Лес. Конечно, коль доведется окончить свои дни не на чужбине или в диких местах.

Я ухнул от набежавшей волны жара, резко выдохнул и пробрался к скамье, поближе к печке. С детства любил лютый чад.

Примостившись, сначала аккуратно, чтоб не ошпариться, а там и вполную, я развалился, растянулся во весь рост и блаженно прикрыл глаза. Все тело мое, по первой почувствовавшее слабину, разом заныло, но жар быстро пробрался до самых костей, и на смену тягости пришло обволакивающее расслабление.

В голове моей блуждал неспешный хоровод мыслей. Думалось странное, что с давних времен баня считалась как и источником здоровья, так и нечистым местом. И вроде понятно все: рожали в банях в крови и боли, да и омовение покойника не из радостных событий, – а все же никак не мог я уложить это для себя. Хотя, помнится, читал я, что и банник…

Тук.

Тук-тук.

Где-то сверху застучало. Сначала робко, но потом все чаще и чаще. А спустя пару мгновений на крышу бани обрушилась частая дробь ливня.

– Разродилось наконец, – шепнул я, со злорадством подумав, каково сейчас снаружи Горыну. А нечего было башку костяную воротить – грелся бы тоже.

Я совсем расслабился, буквально растекся по скамье. Под свинцовыми веками плыли алые пятна. Тело, потное и разгоряченное, отдавало всю усталость и тяжесть последних дней. Трещала печь, где-то колотил по крыше дождь, ласковым жаром плыл вокруг пар.

Кажется, я стал дремать, и в этом мареве полузабытья показалось, что слышался мне слабый, глухой крик Горына:

– Полночь! Непутевый ты ведун. Неждан, скоро полночь!

– Какая полночь? – пробормотал, или мне лишь показалось, что пробормотал, я и разом рухнул в сон.

Я открыл глаза и резко сел на скамье.

Все вокруг изменилось до неузнаваемости. Ощущения доброго уюта как не бывало. Жар теперь не ласкал теплом, а обжигал, резал кожу сотнями невидимых ножей, полосовал тысячами кнутов. Воздух в бане приобрел зловещие багряные оттенки, будто рядом разожгли множество костров. Печь же больше не потрескивала дровами, а истошно гудела, завывала. Порой из-за закрытой заслонки вырывались снопы искр, взвивались к черному потолку, но, против обыкновения, не сгорали, а продолжали метаться, подхватываемые алыми горячими вихрями, словно огненные мухи. Бревенчатые стены сплошь были усеяны блестящей темной слизью, похожей на смолу. То и дело где-то в глубине этих разводов набухали пузыри и с противным чавканьем лопались, обдавая все вокруг черной желчью.

Кинув взгляд вниз, я непроизвольно подобрал ноги. Вместо бревенчатых досок пол теперь покрывала бледная розоватая трава. Она шевелилась, колыхалась волнами, будто от ветра, как недавно перетекало поле. Кажется, там, под белесым покрывалом, ворочалось что-то мрачное, живое.

На некоторых скамьях можно было разглядеть неряшливые кровавые свежие разводы. Густые струи тянулись с деревянных досок вниз, пропадали в траве.

Повернув голову, я стиснул зубы. В дальнем углу грязно-белой кучей были навалены тела. Груда мертвецов едва шевелилась, дергалась то ли от колыхания пола, то ли из-за чего-то внутри нее. В руках некоторые покойники сжимали надкусанные куски плесневелого хлеба.

Гостинцы.

Я все понял сразу. Остро и ясно.

Сморенный бессонницей последних дней, расслабленный в тепле бани после холодных ночей в лесу, я просто не совладал с собой и уснул. Не вызывало сомнений, что я застал в парилке полночь, нарушил самый страшный запрет банника и теперь оказался во власти разгневанной нечисти, в самом сердце личной Небыли жихаря [2].

Ох, прав был Горын. Что ж ты, ведун непутевый, сначала делаешь, а потом думаешь? Сколько лет по свету ходишь, сколько невидали повстречал, а все нет-нет да и дернет какая дурь за руку, и, будто мальчишка, несешься творить глупости!

Вот как сейчас – нарушил уклад банника без злого умысла, а по дурости. Да только не объяснить теперь небыльнику ничего.

Поздно!

Первым делом я решил рвануть к выходу. Без особой надежды, на авось, но попробовать стоило. Одним резким движением я соскочил со скамьи в бледно-розовое озеро травы. К моему немалому удивлению, она оказалась холодной, даже ледяной по сравнению с острым жаром воздуха. Будто под палящим солнцем ступил в холодный ручей. А еще травинки показались мне липкими, но я уже не стал обращать на это внимания, а голышом, как есть, рванул в предбанник.

Проскочив высокий порог и чуть не угодив головой в, казалось, специально нырнувшую вниз притолоку, я мигом преодолел небольшую комнатушку и с силой врезался плечом в дверь, норовя выбить ее с одного маха.

Из глаз брызнули искры, а плечо остро рвануло болью. Зашипев и выругавшись, я шагнул назад и осмотрел то, что некогда было старым добрым запором бани. Сейчас он был вкривь и вкось заколочен множеством дряхлых досок, а между кривых тесаных бревен двери можно было разглядеть тлеющие всполохи углей. Будто они прогорали изнутри, копили в глубине древесины огонь.

Вещи! В ведунском коробке остались обереги. Да и укоротов там было вдосталь. Но одного взгляда на предбанную лавку хватило, чтобы понять: надеяться на свою поклажу не стоит. Видимо, вход в кружение Небыли настолько изменил бытие внутри бани, что места моим пожиткам здесь просто не нашлось. Лавка была пуста.

Я почувствовал, что жар стал заметно набирать силу. Дышать было больно, горло драло при каждом вдохе, а в носу запахло паленым.

Решив рвануть назад, на скамью, я развернулся и обомлел от ужаса. Теперь передо мной тянулся длинный бревенчатый коридор, который уходил куда-то во тьму. Иногда по нему прокатывались алые зарницы, и тогда в нем можно было различить множество ответвлений. Десятки, сотни проходов.

Вдруг меня взяла лютая, страшная злость. Не мог я сгинуть в какой-то бане в безымянной деревне посреди дикого поля. Нарушить слово, оставить Ладу-любаву в руках Кощея? Да и спросить мне было много с кого по совести!

Нет уж, хозяин банный! Париться будем с огоньком!

Как там писали Ведающие? «Коль затянуло в кружение Небыли, то главное – продержаться до рассвета, до первых петухов». Откуда взяться тем самым петухам в этом чурами забытом месте, я предпочитал сейчас не думать.

Понимая, что ничему вокруг нельзя было доверять, что основная цель жихаря – сжечь меня, предварительно изрядно помучив, я решил тянуть время.

– Что же ты не соблюдаешь закон гостеприимства, добрый хозяин? – крикнул я, тут же закашлявшись. Воздух жег уж совсем нестерпимо. – И гостинцев я тебе оставил, и попарился славно, уважил. А то стоит твоя баня без дела, без парного тела. Ни новую жизнь принести, ни старую проводить.

Я медленно двинулся вперед в надежде, что где-то дальше разгоняющийся жар будет послабее. Прикрывая рот ладонью, чтобы не сильно палить горло, я продолжал говорить:

– Так ты, значит, гостей встречаешь?

Мне было очень важно выманить банника на разговор, заболтать.

– Я к тебе добром, а ты жечь удумал? Смотри, хозяин, рука не дрогнет – не поленюсь, веники мертвячьи, что за покойниками в бане воду сметали, найду, по четырем углам бани воткну – сотню лет будешь только с мертвецами париться! Век тебе вечностью покажется.

Непроизвольно я перешел на заговорный ритм, но так было и лучше. Часто спасает ведуна не столько слово заветное, сколько верно произнесенное. А потому я так и шел вперед, монотонно укоряя и устрашая банника всем, что приходило в голову.

Но небыльник все не показывался.

А жар меж тем становился злей и злей. Я провел рукой по волосам – они были раскаленные и ломкие, и мне даже показалось, что кое-где начали тлеть.

Тем временем я уже добрел до первых проемов, в которых, как я видел, то и дело полыхали багряные раскаты. Вновь стал нарастать гул печи. Шагнув вперед, я решился заглянуть внутрь.

Парные.

Коридор вел во множество парных. Раскаленных, смрадных, родных сестриц той, в которой проснулся я. Также лежали груды мертвецов, сочились смолой стены, колыхалась под хороводом искр белесая трава на полу. Несколько завороженный этим зрелищем, я продолжал бубнить:

– И раз уж ответил ты злом на доброе дело, то несдобровать тебе, хозяин. Слово ведуна мое крепко!

– Ведуна? – Старческий дребезжащий голос раздался так резко и внезапно, что я невольно вздрогнул. – Что ж ты, ведун, а не знаешь, что за полночь париться людям ход заказан! То каждый разумеет.

– Тут твоя правда, – ответил я жестко. – Но не со злого умысла, а с устатку, с дороги долгой да трудной. Вот и разморило.

– Разморило, – передразнил гнусный невидимый старик. – Тебя еще женушка моя порвать хотела, потому как один ты пошел париться. Да я отговорил. А надо было послушать! Так что не серчай, ведун. Такой уговор испокон веков. И ради тебя уклад меняться не будет!

То ли жар уже туманил голову, то ли страх, но вдруг я увидел, как в проходе вдали появился невысокий старичок. Был он абсолютно голый, как и я. Бо́льшую часть его щуплого тела прикрывала всклокоченная седая борода, сплошь облепленная парны́ми листиками. Голову обрамляли нечесаные, опять же седые космы, торчащие вверх. Страшно полыхали угли маленьких злобных глаз, еще более ярких на чумазом от сажи лице. В руках, страшно обожженных до черных ожогов, он держал обугленный парной веник, лениво тлеющий огарками.

Вот и сам хозяин явился!

Банник шлепнул веником по полу, отчего бледная трава пошла частыми волнами, будто вода, и закричал:

– А ну, роднуля, уважь гостя. Посмотри, правда ли у ведуна нутро не как у прочих?

В тот же миг спину мою резанула страшная боль. Будто рванули крючьями от самой шеи и до поясницы. Я с криком дернулся вперед и обернулся, чтобы увидеть, как длинная тощая старуха заносит когтистые длинные руки для нового удара. На меня смотрели желтые безумные глаза, ужасный нечеловеческий рот под крючковатым носом раздирала широкая улыбка. Всклокоченная страшная баба прыгнула ко мне.

Вот уж угодил так угодил! Угораздило еще и на обдериху, женушку банника, нарваться!

Эта парочка меня изведет, вдоволь потешится.

Я дернул прочь. Не различая дороги, не заботясь тем, куда исчез старик, не чувствуя липкой крови, заливающей спину. Я несся, гонимый жаждой жизни. Мчал по узкому темному коридору. Из встречных проемов меня обдавал нестерпимый жар, я слышал, как в парных поднимались, тупо мыча, мертвецы. Видел, как хороводы искр собирались в вихри, неслись следом за мной. Вот уже потоки булькающей смолы стали выплескиваться в коридор, заливая, поглощая белесый ковер травы… Обжигая горло дыханием, я бежал вперед. Только вперед.

Затылком чувствуя безумный взгляд желтых глаз обдерихи.

– Рви, рви его, лапушка! – со всех сторон звучал азартный хохот банника. – Дери с него кожу, дери мясо!

Пот заливал глаза, силы иссякали. Я не знал, сколько бегу, сколько времени оставалось до рассвета. Я просто бежал.

В какой-то момент я споткнулся о липкую, словно схватившую меня траву. Упал, покатился кубарем, на бледно-розовом пологе за мной потянулись смазанные пятна крови.

Поднявшись на локтях, почти ничего не различая, не соображая, я лишь видел размытый силуэт обдерихи. Она шла теперь не спеша, желая растянуть свою кровавую потеху, насладиться вдоволь ужасом жертвы, нарушившей запрет.

Жажда жить, выбраться, спасти любимую сама вложила в мою голову нужные мысли.

«Ты же знаешь, что можешь сделать! Воспользуйся силой Лихо. Даром! Зачем погибать? Из-за страха, что где-то твое дело аукнется? – Это был голос разума, голос здравого смысла. Голос, который я не желал слушать и гнал от себя каждый раз, когда соблазн был велик. – Аукнется конечно! Но кому будет лучше, если тебя сейчас разорвет эта безумная нечисть? Точно не Ладе! А там уж кто знает, чем наше слово отзовется».

Я стиснул зубы до хруста, до противного скрежета и боли. Мне очень не хотелось вновь использовать страшное наследие свое, но сейчас, на краю гибели, говорил во мне не голос моей матушки, беспощадной твари, для которой жизни людские лишь забава. Нет, сейчас говорило простое желание жить.

Я медленно поднялся на дрожащие после бега ноги.

Сморгнул с век пот. Улыбнулся.

И с силой дробным перестуком хлопнул себя ладонями по бедрам.

Со всей лихой злостью отчаявшегося человека…

Щелкнули звонко пальцы.

Дверь поддалась не сразу. Стоило больших усилий открыть ее, но это уже не было волшбой Небыли, силой нечисти. Просто рассохся проем, вот и все.

За моей спиной замолкал гул печей, оседали гаснущие искры, медленно остывал пар.

Я перешагнул высокий порог, ступил на прохладную, еще мокрую от ночного ливня траву, зеленую и сочную. Хлопнул скрипучей дверью и долго смотрел на рассветное, пока что серое небо.

От меня еще валил пар, будто выскочил я только что с хорошей бани в прохладу. Изорванная спина горела. Подойдя к Горыну, я чуть замешкался, кашлянул, прочищая обожженное горло, и сказал негромко:

– Прости. Ты был прав. – Я кивком указал на черный безмолвный каркас бани. – Пришлось… сам знаешь.

– Тебе с этим жить, Неждан, – неожиданно спокойно и даже, как мне показалось, печально проскрипел череп. – Тебе.

Мы не стали задерживаться в этой мертвой деревне. Я кое-как наспех перевязал раны, долго пытаясь извернуться. Горын лишь притворно охал каждый раз, когда я поворачивался к нему спиной, но советов не давал. После того как все же удалось соорудить некое подобие перевязки, я с шипением оделся, взял короб, пристроил своего спутника на пояс и, перехватив поудобнее посох, собрался было выдвигаться в путь, но в последний момент не удержался.

Быстро подошел к бане и настежь распахнул дверь.

Прямо за узким предбанником, под низким, черным от копоти и времени потолком располагались в круг скамьи. В углу покоилась сложенная из кривых валунов печь. То там, то здесь виднелись останки сгнивших ковшиков, бадей и ушат. В общем, баня как баня. Какие в каждом селе.

Разве что заброшенная.

Теперь я точно знал, что внутри нет никого.

Совсем.

Вдали, за самой кромкой леса, едва заметный от заброшенного подворья, поднимался столб дыма. Пожар?

Чем наше слово отзовется…

Дожди зарядили на всю неделю.

Пару дней мне понадобилось, чтобы травами да примочками подлечить свежие раны, оставленные обдерихой. Та хоть и не была зверем или нежитью, а все же почти сразу глубокие рассечения на моей спине воспалились, будто от заразы. Мне пришлось сильно постараться, чтобы обработать увечья и не свалиться в лихорадке.

Впрочем, страдания эти доставили немало удовольствия моему спутнику. Горын вдоволь резвился и был неутомим на шутки, наблюдая, как я изворачиваюсь и мучаюсь, пытаясь обмазать раны при помощи насаженной на ветку тряпицы, или же, словно переевший меда медведь, трусь о ствол дерева, примостив к нему промоченный настоями мох.

Я лишь шипел от боли и досады, но в перебранку не вступал. Знал, что бесполезно.

Хоть я и не был знахарем, но кое-какие лекарские умения имел. Благо ведунов тому крепко учат. Все же по миру бескрайнему бродим, всякое может случиться. Иль себе помочь, иль кому другому. Впрок пошла наука, пригодилась. А потому уже к третьему дню вновь бодро вышагивал я по тропкам родных просторов.

После диких лесов мне все же пришлось выйти на тракт, потому как по правую руку начинались бескрайние болота, а по левую – такой частый бурелом, что продраться сквозь него не представлялось возможным. Дорога была, по всему видать, заезженная, несмотря на страшные места вокруг. Глубокие колеи не успевали зарасти травой, но теперь в них томилась стоячая вода.

Что поделать, дожди.

Стараясь идти чуть сбоку, дабы не увязнуть в раскисшей грязи, я обсуждал с Горыном свои планы.

– Ты же волшебный череп, – в который раз повторял я, – сам говорил: таких, как ты, яги с особым обрядом выкапывают, чтобы многое знать, многое ведать. А уж коль ты в услужении у Проводниц был, то и дорогу к Кощею знать должен!

– Ох, родное сердце, – в свою очередь в который раз вздыхал Горын. – Черепа заветные нужны ягам, чтобы в мир людей смотреть. Многое мы ведаем, то верно, но лишь в Были. Небыль тоже видим, но как часть мира, как проявление, отклик. Понимаешь? А за Пограничье нам взор закрыт. Никто в Лес [3] не смотрит.

– А яги? Проводницам-то точно ведомо? – не унимался я, ловко перескакивая скользкие валуны грязи и каждый раз скрежеща зубами от боли в спине.

– Что им ведомо, я тебе не скажу: не знаю, – проскрипел череп. – Да только и они водят мертвых лишь до опушки. Аль ты думаешь, я с тобой согласился идти, чтобы голову тебе морочить? Знал бы – сказал, обернулись туда-сюда шустрым ветром, девицу спасли – и всех делов!

Я замолчал.

В том, что Горын лукавит, я не сомневался. Хитрый болтун явно таил многое. Но и уличить в этом я его не мог, а потому мне оставалось лишь покорно дальше искать пути.

Я глянул на пасмурное небо, затянутое низкими тучами. Тут же на нос упала крупная капля. Потом другая.

И через минуту заморосил частый нудный дождь.

Закутавшись в промасленную накидку, которую последние дни почти не снимал, я побрел дальше. Шаг ускорять не стал. Смысла не было. Спешить надо, когда знаешь, куда дойдешь и когда, а я, если честно, даже примерно не представлял, где будет ближайшее селение.

Знай топай себе, втыкай посох в чавкающую землю да внимай болтовне Горына.

Лошадиное ржание я заслышал издали.

Повернувшись всем телом, чтобы не запускать дождь под накидку, я сквозь мокрую пелену увидал нагонявшую меня телегу. Шла она медленно, тяжело, разбрасывая крупные комья влажной земли с колес, качаясь и скользя по колее. Послушная коняка тянула всю эту тяжесть, фыркая и отдуваясь, круп ее исходил паром разгоряченного тела. Трудно было разглядеть что-либо в обозе: под темным навесом я не видел ни возницу, ни возможных попутчиков.

Я остановился и стал ждать телегу.

– Авось подвезут, – пробормотал я Горыну. – Или, на худой конец, дорогу подскажут. Знать, доберемся до какого села, переночуем.

– Ты меня-то припрячь, дурень! – хохотнул вновь повеселевший спутник. – Или ты думаешь, что крестьянин, завидя в мутной непогоде одинокого странника с черепом на поясе, не надумает себе невесть что? В лучшем случае будет потом заливать страх медовухой да в корчме разиням баять, как чернокнижника-умруна встретил. Двухголового!

И он разразился скрежещущим смехом.

Я подумал, что и то верно. Нечего людей стращать. А потому запахнул сильнее накидку, тем самым полностью скрыв череп от чужих глаз.

Мне пришлось прождать немало времени, прежде чем телега поравнялась со мной. Я махнул рукой в приветственном жесте и сдвинул край накидки, чтобы показать лицо. Добрый человек не будет себя от встречных прятать.

Возница натянул поводья, хрипло осадил лошадь и высунулся из-под навеса. На меня с легкой опаской поглядывал довольно крепкий мужчина с цепким взором. По тому, что я мог видеть из одежды, да по богатой шапке с оторочкой мехом я сразу смекнул, что повстречался мне купец. Да не из бедных. Только странно было, чего ж он без хотя бы пары воинов сопровождения? Даже если пустой едет, лихие люди за одну такую добрую шапку ножичком «угостить» могут. Не говоря уже о лошади. Да и волки с голодухи не побоятся сунуться. Неужто такой скупердяй, что пожалел медяков на охранку?

– Гой еси, купец! – выкрикнул я, стараясь переорать усилившийся до ливня дождь.

Мужчина молчал, изучал меня. Но вот в глазах его промелькнули доброжелательные искорки, в черной бороде заиграла улыбка.

– И тебе добра, ведун! – По всему видать, приметил мое очелье, даже частично скрытое под накидкой. – Не меси жижу, полезай в телегу! Разве ж можно хорошего человека мокнуть оставить? Кем я буду тогда, как пращурам в глаза в Лесу посмотрю?

Уговаривать меня не пришлось. Чавкая грязью, я обошел телегу, быстро закинул свой короб с посохом внутрь и сам нырнул следом.

Под навесом пахло прелым сеном, но с дождя мне это показалось уютным и теплым. Я пробрался поближе к вознице и уселся возле мешков. Зацепившись спиной о борт телеги, я невольно зашипел.

Купец на ко́злах мельком глянул на меня, причмокнул и хлестнул поводьями кобылу.

– Благодарю тебя, путник, – заговорил я, отряхивая накидку, – за доброту твою. Мне бы до ближайшего селения добраться, да и только.

– Помочь в ненастье – дело благое, а уж очельнику и подавно, – услышал я в ответ. – А про подвезти – это сделаем. До Жирок, деревеньки ближней, уж немного осталось. Я как раз там и живу. От родни домой возвращаюсь. Считай, к ночи будем таким ходом. Тебя как величать-то, добрый человек?

– Неждан, – ответил я словоохотливому купцу.

– А меня Таислав. Будем знакомы, Неждан.

– Будем.

Некоторое время мы ехали молча, но то ли купец истосковался по разговору, то ли сам по себе был охоч до болтовни, но вскоре он разразился длинной речью:

– А я, знаешь ли, Неждан, езжу здесь уж лет двадцать без малого. На дороге этой каждую кочку знаю, каждый куст. Одна она, считай, из Жирок ведет. Иль на торжища в Хытрый, иль к сестрице моей в Нижние Рвы, а все одно здесь путь лежит. – Понимая, что моего ответа купец не ждет, я лишь кивнул. – Сколько раз туда-сюда ездил, и не сосчитать. Спокойная дорога, добрая. Ни леший не шалит, ни лихие люди. Я на этой дороге, считай, и разжился. Откормила она меня добрым торгом. Подворье отстроил, дом-хоромы, хозяйство. Да ты и сам увидишь. С пути тебе отдохнуть надо будет, обсохнуть. Твоя накидка, поди, не сильно спасает. Скоротаешь ночку у меня. Может, и рванину твою на что целое сменяем, а то, видать, крепко тебя потрепало: не одежа, а одно название.

Я, уже давно чувствовавший, как ноги в промокших поршнях взопрели, а влажные драные одежды облепили тело, не стал спорить. Да и отказываться от приглашения – хозяина обидеть.

– Благодарю за щедрость твою и гостеприимство, Таислав. А мне казалось, что купцы все скряги да корыстники.

Вырвалось это у меня совершенно случайно.

Вот же дернул черт брякнуть. А вот как обидится, погонит из телеги и на очелье ведунское не посмотрит. И будет прав!

Но купец не озлился. Захохотал. Громко и звонко, перекрывая шум дождя и порядком напугав бедную лошадку. Гоготал он вкусно и заразно, так что я сам невольно расплылся в улыбке. А отсмеявшись, утирая слезы, он заговорил:

– Твоя правда, ведун. Про нашего брата много молвы ходит. Люди любят болтать всякое. И, соглашусь, часто не без оснований. Ну да не всем такими быть, как ты сказал. Так что не волнуйся за то. Приедем, потрапезничаем. Да и домочадцы мои будут рады гостю.

При последних словах показалось мне, что засквозила в голосе купца какая-то скрытая тоска. Или то пасмурная погода морочит уже? Но нет, когда продолжил говорить Таислав, я понял: давит его, вот и нашел кому выговориться.

Говорил купец про свою жизнь. Как была она удачна со стороны торговли да дел купеческих, так не ладилась она в семье. Женился он рано, по велению родичей через уговор с соседним селением привел молодую жену в дом. И то, что поначалу вышло как принуждение, очень быстро переросло в искренние и жаркие чувства. А там и первое чадо подоспело. Ладно жил Таислав с женой да дочкой, счастливо. Счастливо, да недолго: сгорела на четвертое лето любава от злой лихорадки. Быстро сгорела. Оставила купца молодого одного с маленькой дочуркой Златой на руках.

Крепко горевал купец. С головой ушел в заботы торговые, но дочку любимую, память о жене ушедшей, холил да лелеял, оберегал пуще жизни. Единственной отрадой была маленькая Злата средь деловых будней вдовца.

Годы шли, ширилось богатство Таислава. Росла и дочурка. Того и гляди начнет бегать на празднества, через костры прыгать да венками гадать. И все чаще друзья верные да родичи нашептывать стали: мол, жениться тебе надо, а то выдашь Златку замуж, так и останешься один в хоромах, с ума сойдешь. Долго отнекивался да отбивался купец, а все ж сломили советнички, уболтали. Приглядели ему новую хозяйку дома в достойную пару – Чернаву. Хоть и не девка была она, а баба видная. Вдова дружинника острожного, щедра приданым. Опять же две дочки у нее были, чуть ли не погодки Златки. Ладно выходит: и у Таислава с Чернавкой схожее горе за спиной, и дети, дай пращуры, сдружатся. На том и порешили.

Все справно сладили, у капища жертвы принесли, чурам поклонились, лентами алыми подвязались да и стали жить одним домом.

Так и прошло два лета.

– И впору б радоваться, да только с недавних пор Чернавку как подменили. На Злату срывается, по дому делами заваливает, не по вине ругает да с излишком требует, – чуть погодя продолжил купец. – Изводит будто. Оно, может, и понятно: Златочка моя что-то в девках засиделась. Как в прошлом году на зимних гуляниях заплутала в лесу так, что насилу нашли, как отрезало. К ней раньше-то и сватов засылали, и по ночам из-под окон гонял дубьем излишне горячих юнцов-кочетов. А после пропажи лесной ни один не сунется. Доча с той зимы поначалу отсиживалась дома, а с недавних пор будто загорелась: гулять, говорит, хочу. На ночные забавы, на веселье безудержное, что юноши да девки красные частенько устраивают. Рвалась прямо, истосковалась по друзьям, видать. Так а Чернава ни с того ни с сего волчицей оскалилась: не пущу, говорит. Ни шагу за двор! Заперла Злату силой.

Я молчал. Что тут добавить? Печальная судьба, да не волшебная. В каждой деревне такую быль сыскать можно: и про мачеху злую, и про вдовца несчастного. Сурова жизнь.

– Даже и не знаю, что делать мне, Неждан, – вздохнул купец. – Я уж Чернавке и лаской, и угрозой твердил: оставь в покое, мол, дочу. А она лишь глазищи свои вытаращит и взвивается моментально: «Дурень ты, совсем ума лишился! Да если бы не я…» Не сладить с бешеной бабой, никак не сладить.

Дождь уже давно кончился. На дорогу упали тяжелые сумерки. В буреломах по обочинам мрачные тени стали угольно-черными. Заухал в ветвях филин. Лошадка монотонно шлепала копытами по дорожной жиже, то и дело помахивая мокрым, изляпанным грязью хвостом. Тучи, серые днем, теперь медленно наливались иссиня-фиолетовыми тонами. Вечерняя прохлада, усиленная сыростью, проникала буквально под кожу. Я, уже и так закутанный во все свои тряпки, мелко постукивал зубами.

Горын, благоразумно помалкивающий где-то на поясе, видимо, тоже слушал рассказы купца. Лишь иногда я видел, как между складок мелькали бледные сполохи волшебных огней, заменяющих глаза черепу.

– Скоро уж приедем. – Таислав, окончательно загрустивший от собственного рассказа, постарался приободриться. – Хоть дорогу не сильно развезло, не увязнем!

И, обернувшись ко мне, купец невесело улыбнулся.

Я кивнул в ответ, стараясь не выдавать свой озноб.

К окраинам деревни мы прибыли к первому ночевью, а уж когда добрались до подворья купца, вокруг нас вовсю властвовала тьма. Селение уже спало, и лишь окрики дозорных у ворот при въезде да перелай собак по дворам нарушали опустившуюся тишину.

Подъехав к широким, богато испещренным росписью вратам, купец ловко спрыгнул с телеги и пошел отворять. Я тоже выбрался наружу и, наблюдая, как Таислав ловко скидывает запоры да распахивает тяжелые створы, еще раз удивился такому. Богатый дом, сразу видно. Крыльцо широкое, высокие стены. Кажется, даже камнем выложен первый ярус! Ставни резные, узоры дивные. В дальних углах имения силуэты амбаров да хлевов виднеются. Такие хоромы впору если не князю, то уж воеводе крупного острога точно. Знатно живет купец, а дворни нет.

Ни шума служек, ни беготни домашних, ни привычной суеты домочадцев и многочисленных стряпух, срочно накрывающих к приезду хозяина.

Тишина. Лишь чадят факелы-ночники возле крыльца.

Где ж это видано, чтобы глава дома сам себе ворота отворял?

– Пойдем в дом, ведун! – сказал подошедший ко мне купец. Распрягал телегу он тоже самолично. – Обогреемся с дороги, откушаем чего-нибудь. Авось еще Чернавка не легла.

Мы поднялись по крыльцу, прошли через широкие, заставленные сундуками да скамьями сени и оказались в трапезной. Здесь было так же все богато и даже роскошно, как и снаружи. И так же пусто.

В углу предков нервно плясал огонек лучины. Я отбил земной поклон алтарику пращуров и присел за длинный стол, последовав приглашению купца. Сам же он скрылся в неприметной дверце в другом конце трапезной и вернулся лишь спустя четверть часа, таща на себе несколько блюд с самой разной снедью. По всему видать, того, что насобирал спешно с ледника. Были тут и соленья вперемешку с криво резанным мясом, и ягоды, и сушеные грибы, и горшочки с каким-то остывшим варевом, и даже небольшой кувшин бражки.

Разметав всю свою добычу по столу, Таислав сел напротив меня и приглашающим жестом указал на еду. Кушайте, мол.

Давно узнав цену хорошему, а главное – сытному обеду, я не стал заставлять себя ждать. Жизнь вечного странника быстро учит не упускать возможности лишний раз поесть вдосталь в сухости и тепле.

Какое-то время мы молча насыщались, но после Таислав отставил последнее блюдо, налил себе в чарку немного браги и негромко сказал:

– Благодарю тебя, Неждан, что историю мою выслушал. Что не перебивал, что советы не давал, жизни не учил. – Он слегка откинулся назад, чуть развязал петлю богатого, с золотыми бляхами, ремня, давая волю набитому животу. – Ночлег тебе сыщем, спать уложу. Да не в хлеву, а в доме. Так и знай.

Я хотел было спросить, куда подевалась вся дворня, но не успел.

Широкие двери, уходящие в дальние покои, с грохотом растворились, и в трапезную вошла – нет, влетела – баба. Была она одета так вычурно, что это казалось уже потешным. Многочисленные юбки тяжелыми волнами переливались в такт ее ходьбе. Яркая рубаха пестрила, пытаясь вырваться из-под красиво расшитой золотом безрукавки, отороченной мехами. Все это смотрелось тем более странно, поскольку погоды в это время года стояли еще относительно теплые. Ну а поверх всей этой скоморошьей пляски частой россыпью покоились многочисленные подвески, украшения, пряжки, серьги. Будто кочевник-степняк, возвращаясь с набега, выронил на бабу свой мешок с добычей.

То, что передо мной Чернава, хозяйка купеческого дома, я понял мгновенно.

Лицо ее пылало гневом. Было оно когда-то красиво, но сейчас на нем поселилась печать надменности и злобы. Доводилось мне видеть подобное выражение у купчих, дворянок и княжьих девок. Одинаково оно было для всех: осознание собственной важности, чувство власти и самолюбие. И делало оно всех одинаково неприятными, отталкивающими донельзя.

Не слукавил купец, когда говорил, что вызверилась жена. Да только не мог я поверить, что так исказило купчиху за короткий срок. Такие надменные складки и презрительные морщины много лет вынашиваются.

Чернава между тем с ходу накинулась на Таислава. Выговаривала ему, что, пока он по родне непутевой своей ошивается да гостит, на ней все хозяйство, все дела. Мало того, еще и за дочкой его неразумной глаз да глаз. Ну и много чего про то, за что ей такое наказание, почто чуры на нее гневятся и прочее, прочее. Обычный плач пилящей мужа супруги. Правда, подавалось это в таких порой изящных и сложных ругательствах, что Горын, продолжавший таиться на поясе, пару раз уважительно прицокнул.

Да что там. Даже я, как ведун, знающий вес бранному слову, в какой-то момент присвистнул с почтением.

Чернава, так увлеченная своей атакой с наскока и не заметившая меня, вздрогнула. Вгляделась. Ойкнула. Непроизвольным бабьим жестом оправила юбки и чепец. И тут же взяла себя в руки, превратившись из безумной кикиморы в благожелательную, но сдержанную хозяйку.

– Рада привечать гостя дорогого в нашем скромном доме. – Она в пояс поклонилась мне, чего уж я не ожидал. Челом бить, как я думал, будет ниже ее достоинства. – Доброму человеку мы всегда рады, а уж ведуна почтенного, толмача с Небылью, стократ за честь приютить да обогреть.

Чернава всеми силами пыталась соорудить на лице доброжелательную улыбку, но это давалось ей очень трудно. Злые морщины никак не желали уступать свое законное место.

Слушая красноречивые расшаркивания купчихи, я размышлял о своем. Странный дом. Богатый купец, а ездит без охраны. Зажиточные хоромы, но никого из дворни. За окнами ночь уж, а купчиха в нарядах по дому шастает, будто и не должна третий сон видеть.

Куда занесло тебя опять ненароком, ведун?

Глядя в лицо что-то продолжавшей говорить Чернавы, я прощупывал чутьем трапезную.

Нет. Не было тут ни нечисти злонравной, ни волшбы черной. Обычные, как и водится, отголоски домовых небыльников да по мелочи что-то. Далеко я дотянуться не мог, но поблизости не разило кружением.

Не было чудно́го и в купце, разве что тоска тягучая. Да только как ей не быть, коль с наскока женушка так приложила? До третьего колена.

Не ощущалось дурного и в бабе. Гнев был, злость да надменность, что лицо исковеркали…

Злость ли?

Я внимательнее вгляделся в неприятное, посеревшее лицо когда-то красивой женщины. Резкие складки в уголках рта, мелкая россыпь морщин вдоль носа, тяжелые темные круги под глазами…

То, что я поначалу принял за негодование, было усталостью.

Чернава была страшно, до изнеможения, почти до полузабытья, до грани безумия обессилевшая.

– Да как она на ногах-то держится? – шепнул из-под стола череп.

Все видел, костяная башка.

В опочивальню нас провожала хозяйка. Купец, совсем уж скисший от натиска женушки и разморенный с дороги да браги, лишь что-то невнятное пробормотал и свалился спать прямо в трапезной на лавке. Купчиха же хоть и была вежлива со мной, а все чудилось, будто не здесь она думами. Проводила, пожелала доброй ночи и удалилась быстро, крепко притворив дверь.

Спешила, что ли, куда? В ночь-то?

Я даже не пытался уснуть. Все нутро было растревожено, и недавняя еще дрема уже покинула меня.

Обождав какое-то время, я осторожно, чтобы не нашуметь, открыл массивную резную дверь и выбрался в проход…

Половицы жутко скрипели от каждого шага. Так всегда бывает: любой звук, небольшой шорох, на который днем ты и не обратил бы внимания, ночью кажется чуть ли не боевым горном полканов. Особенно если ты тайком куда-то пробираешься.

Я осторожно переступал с пятки на носок, стараясь как можно более плавно переносить вес.

– Неждан! – раздалось у меня под боком шипение Горына. – Давай сбежим подобру-поздорову? Ох, не нравится мне это местечко. Все тут странное, все диковинное. А что именно – в толк не возьму!

Я искренне понимал подобное стремление черепа и был с ним согласен. Не мог приписать себя я к впечатлительным людям, немало довелось пошагать мне по землям Руси, много страшного да жуткого повидал и не раз был на краю гибели, а все ж и меня бросало в непонятный озноб от этого места.

И ведь почувствуй я нечисть какую или злой умысел – сразу стало бы легче. Все явилось бы понятным и привычным. Можно сладить. А здесь? Чего ждать, откуда? И вообще, с чего мы взяли, что какая-то беда висит над головой? Ведь если отринуть мою и Горына смутную тревогу, то нет причин волноваться. Ну, купец этот блаженный слегка, семейной жизнью придавленный, ну, баба его та еще крапива, но таких ехидн в каждой деревне по дюжине. А что дворни нет – так, может, скупец он известный. Нам-то про то неведомо. Что нас пригостил? А разве не бывало случаев, что даже самые прижимистые да скаредные нашего брата привечают да обхаживают? Бывало! Тем самым они себе корыстным помыслом норовят пользу выгадать. Проникнется ведун, размякнет, а там, глядишь, и словцо нужное амбарнику замолвит аль домового вороватого приструнит. Так что и нет вроде как повода тревожиться.

А все одно душа не на месте.

Оттого и крались мы теперь в ночи по коридорам купеческого дома.

– И все же, – опять зашептал череп, – давай сбежим, а? Тошно мне, Нежданя.

Я слегка опешил от такого обращения, но виду не подал. Лишь прошипел уголком рта:

– Самому тошно, черепушка. Чую неладное. Мы одним глазком глянем – и обратно. – Я помолчал и добавил вдруг делано весело: – К тому же тебе-то чего бояться? Ты помер чур знает когда.

И тут же обругал себя мысленно. Видать, глупые шутейки – это заразно. Впрочем, обидеть Горына было весьма трудно.

– Знаешь, сколько всего можно сделать с говорящей головой? – моментально парировал череп, но тут я жестом прервал его и кивнул вперед, указывая на одну из дверей в конце хода.

Из щели на пол пробивалась узкая полоска холодного призрачного света.

– Так и знал, баба эта зловредная ворожит небось! – гневно заклацал челюстью Горын. Мне показалось, что, будь у него тело, он не мешкая выхватил бы нож и быстрым шагом прошел к двери, выбил ногой резко… да и решил бы все разом.

– Экий ты боевой… – начал было я, но тут же осекся.

Я почуял.

Внезапно и остро.

Там, за дверью, действительно творилась волшба. Череп-то, получается, поперед меня пронюхал колдовство? Стареешь, ведун.

Но последняя мысль была уже шальной, задорной. Потому что теперь все становилось на круги своя. Я бегло проверил обереги под рубахой, хотя это было излишним: часть моих заветных защитников болталась, вывалившись из прорех прохудившейся одежды. Прошептал привычно наговоры от волшбы, чтобы усилить защиту. И твердо, уже не таясь, двинулся к двери.

Короб и посох я оставил в опочивальне, дабы не шарахаться в потемках, громыхая поклажей, а потому при себе не было у меня ни трав усмиряющих, ни отваров. Но, как сказал однажды мой друг Молчан, оставшись один против четверых разбойников и разглядывая свой сломанный топор, «справлюсь и руками!».

На миг я задержался у входа, резко выдохнул, собираясь с духом, и с силой толкнул дверь ногой.

Комната, в которой я оказался, была чем-то вроде стряпушечьей. По темным углам угадывались ряды многочисленной утвари. Горшки, кочерги, ухваты. Громадные родовые котлы покоились исполинами под рядами полок. Пузатая закопченная печь развалилась разжиревшей тушей вдоль стены. А в центре…

Овал призрачного, бледного света.

Пара жаровен горят синеватым мертвым огнем. Примерно таким, какой горел в избушке яги и который порой полыхал в пустых глазницах моего спутника. По сторонам от них замерли недвижными темными идолами две девичьи фигуры. Тонкие, стройные.

Видать, дочки Чернавы.

Белесые отсветы пляшут на их неподвижных лицах, придавая им мертвенные оттенки. Но они живы, я чую это.

Перед ними, спиной ко мне, стоит сама купчиха. Бормочет что-то, сует руку в мешок, достает горстью ладонь и бросает на пол. Гневно, беспощадно. Сейчас я чувствую в ней именно злость.

А напротив нее…

Девчушка. Совсем молодая. Может, на лето-два младше тех ее сестриц сводных, что застыли по бокам. Или просто жалкая молящая поза делает ее еще меньше.

Скорчилась на полу, понурила голову русую, косами длинными по половицам стелет, сарафаном легким белым пачкается о сажу да пыль. Ручки бледные, холеные туда-сюда снуют, стараются подобрать, что купчиха-мачеха рассыпает.

– И пока не пересчитаешь все до зернышка, из дому ни шагу! – слышу я окончание наказа Чернавы. И еще успеваю подумать: экое странное мучение выбрала купчиха.

Таким разве что…

Но мысль мою ускользающую обрывает крик Горына:

– Вот и попалась, змея! Прав был купец: изводишь ты с дочками бедняжку Злату. Изгаляешься как можешь от ненависти к несчастной девочке. За порог не выпускаешь, со свету белого изжить хочешь! Вот я тебе!

Купчиха дернулась от испуга, развернулась всем телом, закружив вихрем юбок. Заголосили сестрицы, заверещали. Дрогнуло пламя в жаровнях.

Но я не обращал внимания ни на них, ни на раскрывающую рот в страшном крике мачеху.

Я впился взглядом в хрупкую девичью фигурку в белом сарафане на полу.

Смотрел на шустро, неестественно споро снующие туда-сюда ручки.

Собирают ловкие пальчики маковые зернышки. Складывают в пересчитанную кучку. Проворно. Аж не уследить.

Что-то кричит Горын, в праведном гневе поливая купчиху на чем свет стоит. Верещат истошно бабы. А я как завороженный продолжаю наблюдать за быстро-быстро мельтешащими ладошками.

Смотрю, как молниеносно исчезают беспорядочно рассыпанные семена и так же скоро растет подсчитанная горка.

Сколько их осталось, разбросанных? Сотня? Дюжина? Три?

– Пересчитала, маменька! – раздается девичий звонкий голос, и мне становится холодно. Мертвым тянет от него, землей могильной.

И я вижу, что пол вокруг Златы безупречно пуст.

В то же мгновение девушка поднимает голову, и я могу разглядеть ее. Когда-то красивое, милое личико теперь недвижно. Темные круги обрамляют блеклые глаза с мутными, почти растворяющимися в белках зрачками. Бледная кожа изъедена трупными пятнами. В русых волосах видны комья земли. Кажется, там копошатся личинки и черви-трупари. А то, что я принял за белый сарафан, видится теперь погребальным саваном. Златы давно не было в живых, и то, что сейчас медленно поднималось с пола, вернулось с погоста.

Упырица.

Девица оскалила пасть, демонстрируя ряд кривых острых зубов.

Ухмылялась.

Как же я мог не учуять за волшбой еще и присутствие нежити? Неужто и впрямь старею? Или же так увлекся последние недели поисками спасения Лады, что совсем чуйку потерял? Пройдет мимо верлиока – не замечу?

Череп еще этот. Влез невпопад, прервал обряд.

Выходит, Чернава с дочками ночами обсыпания делают, упырицу пересчетом сдерживают? Оттого на купчихе лица нет, что каждую ночь до рассвета не дают вырваться кровожадной твари. Как там купец говорил? «Рвалась прямо, истосковалась по друзьям». Уж сейчас оно понятно, как истосковалась.

Но теперь-то выяснять было недосуг. Я видел, как тварь подбирается для прыжка, как скрежещут по половицам пальцы, оставляя глубокие борозды. И я рванул вперед.

Ножик сам нырнул ко мне в руку, покидая поясной чехол. Второй же рукой я уже тянулся к мешку, что сжимала купчиха…

И в этот момент упырица прыгнула. От ее визгливого крика мигом заложило уши, в голову ударила боль. Мне очень повезло, что тварь решила напасть сначала на купчиху: выбери она кого-то из сестер, я ни за что не поспел бы.

Но сейчас я несся ей наперерез.

И я опередил тварь.

Рванул на себя мешок с семенами с такой силой, что от жгучей боли Чернава выпустила его почти сразу. Полоснул лезвием под самым низом. Щедро разлетелись зернышки на пол, рассыпаясь в разные стороны.

– Врешь, Злата! – проорал я уже почти в самое лицо напрыгнувшей упырице. – Посмотри, сколько еще хлопот-забот тебе. Не смей матери перечить!

И тут же приложил сверху наговором.

Покойница будто налетела на стену, тяжелым кулем рухнула на половицы, припала всем телом. Вновь зашуршали, заметались девичьи ручки. Те, что еще мгновение назад обдирали дерево половиц и норовили разорвать в клочья мачеху.

Переводя дыхание, я оглядывал место самодельной волшбы. Все были целы. Сидела на полу Чернава, охая и баюкая вывихнутую руку. Тихо плакали в дальнем углу сестрицы, обнимая друг дружку. Виновато молчал на поясе Горын.

У меня под ногами копошилась упырица, как ни в чем не бывало, с увлечением перебирая маковые зернышки. Впереди у нее было много заботы.

– Злата ушла в прошлом году. – Чернава говорила тихо, устало. Иногда она замолкала посреди речи, долго подбирая слова. Так люди, кого мучает бессонница или кто не спал много дней, порой проваливаются в марево, на миг теряют связь с миром. – На зимних праздниках в лес сбежала, говорят, играли с молодчиками. Да и не вернулась. Стали искать, да только на третий день нашли. Задрали волки…

Светало.

Мы сидели на крыльце дома вдвоем с купчихой. Усталая, измученная, не казалась мне она такой гнусной и противной. И корил я себя теперь, что поддался мнению чужому, предвзято смотрел на человека, не разобравшись в сути.

– Таислав горевал сильно, – продолжила она чуть погодя. – Уж мы как носились, как успокаивали. Мне и самой Злата как родная стала, хоть и недолго были вместе. Да и мои девчушки с ней ладили. И потому сердце мое материнское сжималось да болело, как только представляла я, что чувствует муж.

Дочек купчиха отправила спать. Пусть хоть отдохнут. Натерпелись.

– Уж как мы ни старались, а все зря. Таислав чах, все больше уходил в свое горе. Дело почти забросил. Так, уезжал порой на торги, да все в убыль. Хорошо, хоть скопилось многое за прошлые годы, да и у меня с приданого немало добавилось в семью. Не знала я, что делать. Сгорал в тоске и горе супруг мой.

Она вздохнула тяжело. Видно было, как трудно дается ей этот рассказ.

– А как липень [4] минул, не более, вбегает вдруг Таислав в покои. Радостный, задорный. Будто помолодел. «Нашлась!» – кричит. Злата нашлась, вернулась дочь. Оказывается, другую девку тогда волки задрали, а наша-то с испугу заплутала да без малого год у отшельника-старика жила. Мне это сразу не по сердцу пришлось. Своими глазами я видела тело, своими руками в бане ее омывала да воду покойную в лес сносила. Своими слезами оплакивала. Мы во двор. А там действительно Злата. Стоит, кроха, улыбается, а глаза… Не ее взгляд. Девица-то всегда очи прятала, никогда никому в упор не смотрела. А эта…

Чернава не удержалась, сплюнула.

– …эта смотрит на всех прямо в лоб. Жадно смотрит. Хищно. Ох не понравился мне тот взгляд. Я виду-то не подала, но в тот же день к знахарке нашей сходила. Благо знакомы крепко со старой Велой. Кое-что она мне присоветовала. Хоть и не ведунка, а разные укороты знала. Говорит, ты ее проверь. Коль вечером соберется куда – кинь перед ней зерна какие-нибудь. Слышала она от одного проходящего очельника, что ни одна нежить пришлая не может устоять, чтобы не пересчитать все разбросанное до последнего зернышка, до последней крупинки. Я и последовала совету. В тот же вечер подкараулила я Злату – та как раз на ночь глядя куда-то навострилась. Подловила я ее да и кинула под ноги горсть семян.

Чернава покосилась на череп у пояса. Горын, уже знатно напугав купчиху, теперь старался не высовываться. Даже огоньки-глаза потушил.

– Тут-то она и показала свое обличье… – Купчиха вздохнула. – Всю ночь я тогда перед этой гадиной семена метала. С тех пор тем и занимаемся. Я дочек-то в помощь подрядила – чтоб череда была. Меняемся, чтобы хоть немного вздремнуть. Тварь эту чтобы не выпустить. Злата днем почти все время спит, безобидная она тогда – это мы уяснили. А как вечереет, тут наша уж служба.

– А зачем огни волшебные зажигали? – спросил я хрипло. Стыдно мне было теперь стократ перед Чернавой. Баба столько времени тайком спасала всю деревню, себя не щадила.

– Знахарка опять же присоветовала. Тварь-то пересчет с каждой ночью быстрее стала вести, навострилась. Вот и дала Вела травы, говорит, жгите – это замедляет нечисть всякую. Но сама помогать отказалась, струсила. Вот так и живем. Таислав-то себе что-то напридумывал, обитает в своем вымышленном мире. Втемяшил себе в голову то, во что сам хотел поверить.

Она грустно усмехнулась.

– Да, а знахарка, дура старая, язык-помело, разболтала по всей округе, что Злата – упырица. Вся дворня постепенно бочком-бочком да и разбежалась. И хозяйство на нас оказалось. Вот так научились купеческие бабы и нежить гонять, и коров доить.

Она встала, оправила чуть дрожащими руками юбки. Долго смотрела на занимающуюся зарю.

– Не печалься, Чернава. – Я встал рядом. – Упокою я упырицу. Разве что из хозяйства вашего серпик присмотрю. А вот что с Таиславом делать…

– Про то не заботься, ведун. То моя забота, – сказала купчиха, и в ее голосе вновь зазвенела властная сталь. – Коль получится прогнать тварь, ведун, век тебя помнить буду. А коли нет… может, соседи придут да и спалят нас. Все лучше, чем так. Сил уже нет.

– Получится. Но коли что, коли кручина или дурость чья опять приведут Злату в дом, – я раскрыл ладонь, показал купчихе маленькое зернышко, – то вовек не собрать ей рассыпанное. Так и скажешь: мол, знаю я, сколько было, да тут не хватает. А зернышко это я с собой унесу. На всякий случай. Говори теперь, где девицу схоронили.

На подворье раздалось томное мычание недоенных коров.

Уже идя к амбару, я повернулся и крикнул поднимавшейся по ступеням Чернаве:

– Там, в трапезной, ты же видела очелье. Сразу приметила, что я ведун. Почему не попросила помощи?

Купчиха остановилась. Глянула на меня уставшими глазами.

– Мне в детстве еще бабка говорила: от ведунов добра не жди. Лишь за себя радеют они.

– Кем же твоя бабка была, что такое сказывала? – ошалело пробормотал я, но Чернава услышала.

Ответила спокойно:

– Ведункой.

– Кремень-баба, – восторженно прошептал череп, когда мы отошли к овину. – Вот это я понимаю…

Я долго и тщательно выбирал серп, проверяя на крепость и остроту. Наконец, взяв тот, что мне пришелся по нраву, я двинулся прочь.

Меня никто не провожал.

– Еще раз влезешь в мое ремесло, я тебя в ближайшем болоте утоплю! – резко прервал я молчание, обращаясь к черепу, пока мы шли по лесной тропке к дальней окраине деревни.

В голосе моем было столько сурового и мрачного обещания, что Горын не вздумал перечить. Пробубнил только что-то невнятно примирительное.

– А теперь пошли упырицу серпом запирать, – слегка смягчился я, и мы юркнули между диких яблонь, держа путь к погосту.

Пыль носилась по дороге, играя. Закручивалась в смерчики, подхватывала травинки, увлекая их за собой. Ветер то затихал, то с новой силой набрасывался на нее, не давая передышки, не позволяя опуститься, прибиться к земле.

Солнце снисходительно поглядывало с голубого небосвода на проделки младшего брата, щурилось ласково, расплескивая лучи по бескрайним просторам. И не было светилу лучезарному никакого дела до одинокой фигуры, застывшей у пустынного перекрестка, что крестом разлегся средь диких полей.

Впрочем, существу тоже не было решительно никакого дела до желтого блина в небе. И лишь любопытный ветерок резво подскочил поближе, чтобы рассмотреть странное создание.

– А ну, сгинь, пустозвон! – лениво прикрикнуло существо, и тот в панике бросился прочь. Без оглядки унесся по полям, разметая колоски семицвета. Нескоро, ох нескоро остановится ветерок. А после будет еще долго прятаться меж камней в дальних ущельях, завывая, боясь даже вспомнить, кого признал он на перекрестке.

Существо усмехнулось, растянув рот в непомерно широкой ухмылке. Некому было больше подглядывать, но коль нашелся бы такой безумец, то разглядел, что было оно неестественно высоким. Никак не меньше чем полтора, а то и два роста статного мужчины. Но это весьма удачно скрадывалось тем, что одето оно было в… стог сена, в раскоряку подпоясанный самого разного рода бечевками, тряпицами и плетеной травой. На шее и поясе у существа висели коровьи колокольцы-погонки. Белесые жидкие волосы, нечесаные и длинные, опадали сорванной паутиной на плечи и некрасивое лицо. И из-под них выглядывал, хитро щурясь, один-единственный глаз.

Лихо, а была это именно она, с удовольствием потянулась и хрустнула пальцами. Шестью на каждой руке, как водится. Выдохнула с силой. Будто не торчала она сейчас на перекрестке, а только что закончила тяжелый, но благой труд.

– Знаешь, я вот не возьму в толк, как умудрился ты достичь таких успехов, – заговорила нечисть, продолжая катать на лице улыбку. – Ты же даже не из Небыли. Тьфу, вот привяжутся же названия людей за века, не отдерешь. Да, ты не Небыль. Так, ошибка кружения.

Тишина была ответом хозяйке лихорадок.

– Но это крайне любопытно, – продолжала Лихо как ни в чем не бывало. Будто говорила вслух сама с собой, завела монотонно. – Как там говорят людские сказители? Испокон веку повелось, что должен колдун или босорка, умирая, передать свою силу преемнику. Без того умереть не может, долго в муках корчится. Оттого и бегут в страхе люди подальше, коль прознают, что готовится изойти смертью волшбарь. Чтобы не тронул он случайно кого, силу не передал злую. Очень долго умирает колдун, люто! А когда уже нет мочи терпеть, то может он силу свою и в предмет какой заточить. В амулет, к примеру, или в… палку. Силушки тогда поубавится, ясное дело, но хоть сохранится умение черное. А там, глядишь, некий любопытный малец или молодка случайная найдет вещицу… тронет. Расскажи, как дело было, уважь старушку!

Последние слова были сказаны с какой-то непонятной, завораживающей интонацией, которой невозможно было сопротивляться.

Это была не просьба.

– Ох-ах, давно дельце-то было. – Скрипучий голосок раздался из ниоткуда. – Уж не упомнит дырявая моя головушка…

– Не юродствуй! – с легким раздражением оборвала Лихо, и отвечающий разом перестал кривляться, заговорил ладно.

– Полно, хозяйка! Не серчай! Поведаю, как там у тебя было… А! Как бают людские сказители… Когда-то давно, не сосчитать, сколько веков назад, испускал дух колдун. И, как верно ты сказала, зоркая, нужно перед смертью волшбу свою передавать. А потому он и искал себе преемника, да случилось так, что пришла его пора. Не помогли ни заклятья черные, ни мольбы, к Пагубе обращенные. – Голосок скрипуче бубнил, будто поучения отрокам наставлял. – В глуши умирал. Да в такой страшной, что даже зверь дикий туда ходить боялся. А когда невмоготу уж стало кричать ему от страданий в небо серое, то нашарил он корягу первую попавшуюся и ссыпал туда всю свою силу великую. Расплескалось многое, ушло в землю, да только мощный был волшбарь тот, напитал до краев палку. Да и умер.

На какое-то время над перекрестком вновь воцарилась тишина. Лихо не торопила.

– Верно ты подметила и то, что передается сила в надежде, что когда-то кто-то да найдет заколдованную вещь, – чуть погодя вновь зазвучал скрипучий голосок. – Но то ли судьба-злодейка, то ли умысел чей обернули дело так, что никто не сыскал ту злосчастную корягу. Шли века. Стало тяжко силе без дела в мертвом дереве томиться. Стала сила себя осознавать. И осознала.

– Отрастила ручки-ножки, побежала по дорожке, – рассмеялась Лихо звонко и радостно. – Не перестаю удивляться этой быличке. Единственный ты в своем роде, Алчба. Кому расскажи – не поверят. Волшба, что себя уразумела. Да еще и как: силы свои сама множить стала, новым премудростям учиться, с нечистью лад находить. И ведь не скажешь даже, что ты просто-напросто заколдованная палка. Нет, не перестаю удивляться. А потому и мучаю тебя расспросами. Ну да ладно.

И Лихо, вдруг резко сменив тон, холодно отрезала:

– Зачем искал меня?

Алчба, понимая, что привычный ритуал заигрывания кончен, решил все же появиться. Мир на мгновение моргнул, и вот на перекрестке перед громадной фигурой Лихо сидит прямо в пыли небольшое бревно. Жмурится от света, ручкой-веточкой прикрывается.

Пощурилось немного, пригрозило деревянным кулачком солнцу и заговорило:

– Я, хозяйка, всего лишь заколдованная палка. Тут на обочине полежу, там в овраге поваляюсь. В разных местах бываю. Многое слышу. Мы с тобой други-подруги. – При этих словах Алчбы Лихо едва заметно презрительно поморщилась. Впрочем, коряга если и уловил это, то виду не подал. – Решил я с тобой слухами поделиться. А ты уж растолкуй глупой деревяшке, где правда, а где кривда.

Лихо чуть повернула голову и зыркнула на Алчбу своим единственным глазом. Недобро посмотрела. Вот-вот сглазит. Век тогда ни удачи, ни спора в делах не видать…

Нет. Обошлось.

– Что ж, побалуй, чем земля полнится?

Алчба притворно откашлялся и загнул первый палец-сучок.

– Слухи ходят, будто решили некоторые Ведающие, ведуны людские, что меж нечистью и человеком мосты наводят, повторить затею, что когда-то предки их сотворили. Быль с Небылью не словом, а делом скрепить. Вновь создать богатырей, дабы землю русскую защитить. Долго искали они нечисть, кто согласился бы. Потому как ни волоты не пошли больше на это, памятуя прошлые беды, ни кто-то другой. Но все же свели они уговор с Небылью. Сговорились в том деле. Сказано – сделано. И четверть века тому назад провели они Обряд заветный.

Лихо молчала.

Алчба загнул второй пальчик.

– Слухи ходят, что от того Обряда тайного получилось двенадцать детей. Дюжина полукровок, что несли в себе и людское, и диковинное. В секрете до поры держать надо было Ведающим-отступникам свой замысел, а потому каждый из присутствующих ведунов взял себе по младенчику да и снес в свое капище. И росли в селениях ведунских полукровки под тайным надзором своих отцов названых. Входили в силу полную под бдением наставников будущие защитники земли русской.

Третий пальчик с хрустом сложился.

– А еще слухи ходят, но то совсем уж брешут, думаю, что нечистью той, что единственная пошла на тот сговор, что кровь свою согласилась смешать с людской кровью, была… – Алчба поднял взгляд, – ты. Ты и была, хозяйка.

Вновь широко улыбнулась Лихо. Страшно.

И вдруг присела, ловко и быстро. Будто переместилась из одного положения в другое. Склонилась над корягой и участливо взглянула на сжатый кулачок.

– Что, пальчики кончились? – с насмешкой спросила она. – Хорошую сказку ты рассказал мне, Алчба. Потешил. Но вот в толк не возьму: нужно-то тебе что? Или настолько ты осмелел, что являешься ко мне просто байки потравить? А не боишься, что исковеркаю я твою судьбу так, что себя век не найдешь?

– Боюсь, – честно сказал Алчба. – Не тягаться мне с тобой. Но и сказку эту рассказал я не от праздного безделья. С вопросом я пришел. Потому как не понимаю. Многое понимаю, а это не могу, никак не могу.

Глаз Лихо впервые за весь этот разговор блеснул с интересом.

– Ну, раз пришел, задавай. А там уж посмотрим, куда ты с перекрестка пойдешь.

Деревяшка собралась с духом и выпалила:

– Знаю я, что ведун тот, которого я в хоромах княжьих в Гавран-граде встретил, один из дюжины. Я тогда еще силу твою в нем почуял, а когда ты в деревню вымершую явилась вдруг самолично, то окончательно убедился. – Алчба тараторил, видимо стараясь успеть сказать все, пока Лихо его не изничтожила. – Знаю, что водишь ты его за ручку, чуть ли не аки нянька воспитываешь, будто тятя, учишь силу свою знать. Девку евойную для того и отправила, да и чернокнижник алчный, что к Кощееву трону подбирается, хоть и свои цели имеет, а все же, сдается мне, знаю я, кто ему на ушко шепчет. Он-то, понятное дело, думает, что сам такой хитрый-шустрый, да только повадки не спрячешь.

Лихо слушала, лениво постукивая пальцем по колокольчикам на перевязях. Но нет-нет да и зыркала в сторону суетливо болтающей коряги.

– Знаний у тебя вдосталь, насобирал, потрудился, – сказала хозяйка задумчиво. – Только вопрос твой в чем?

Алчба поднялся. Теперь он смотрел на свою собеседницу с нескрываемой мольбой.

– Объясни! Почему? – заломил он ручки. – Я так и так думал, прикидывал, выгоды разные искал. Не могу понять. Почему ты согласилась на Обряд? Почему пошла людям навстречу? Для тебя же судьбы человечьи – игрушка, жизни их – ничто, а страдания – забава. А тут на такое идтить. Чем они тебя взяли?

Лихо громко рассмеялась.

– Неужто ты думаешь, полозова снедь, что коли нашли на меня ведуны укорот, то я бы тебе сказала про то?

Бревно попятилось, но хозяйка лишь махнула рукой.

– Не бойся. Добрая я нынче. А про то, почему с ведунами уговором да делом связалась, скажу. Ты в толк не возьмешь сразу, но поведаю. Потому как интерес общий у нас с тобой. Да-да, у нас с тобой. И у всей Небыли на Руси. Ты послушай, а там решай.

Лихо брякнула колокольчиком еще раз, и мир потускнел. Серым стал, скучным. И лишь голос хозяйки заполонил все вокруг, ширился, тек отовсюду.

Двенадцать их пришло ко мне.

Нашли же, не убоялись. Говорить стали глаза в глаза.

В глаз, точнее.

Баяли про времена былые, про защиту богатырей, про уговор с волотами. Сказывали, что хотят возродить тот Обряд, что вновь нужно скрепить кровью союз между Былью и Небылью.

Я-то поначалу подумала, что за властью пришли они. Что души ведунские падки оказались до алчности и корысти. И то право: силы и знания имеют, а за века предателей дела ведунского по пальцам одной руки пересчитать, и то запас останется. Ну, думаю, порезвлюсь.

Ан нет. Глянула в их помыслы – не было там черных мыслей. Но был страх. Страх за родную землю, за дни грядущие.

Уж не знаю, в каких своих писульках откопали они предания, да только толковали они мне, что готовится на земли наши враг идти страшный. Да такой, что прошлые враги все шалостью покажутся.

Я тогда им в лица их озабоченные и рассмеялась. Говорю: а мне-то какое дело до людских ваших перебранок? Жизни ваши миг для меня, заботы ваши чих для меня. За смелость вашу безрассудную, так и быть, отпущу вас прочь.

Хмуро смотрели на меня ведуны. Все двенадцать.

Говорить стали. Что напасть та потому страшна, что не только людям беды да несчастья несет. Не укрыться от нее ни людям, ни нечисти любой. Все смести готова, под себя подмять, искоренить, выкорчевать все, что от нее отличается. Страшная сила идет с той напастью, есть у нее укорот против и Были, и Небыли. А потому нужны вновь богатыри, кто в себе несет оба мира, да ни к одному не принадлежит.

Опять рассмеялась я. Не поверила. Сказала, что нет такой силы, что меня в прах обратит. Взашей погнала.

Уходили ведуны, да, уходя, молвили: «Знали мы, что не поверишь ты. Никто не поверил. Каждый себя всемогущим считает. Да только ты, хозяйка, к месту не привязана, кружением не скована. Коль интерес будет – обернись на запад, где гарипы живут, и дальше. Поспрашивай тамошнюю нечисть».

И ушли. Все двенадцать.

Прогнала-то и, думала, забыла. А всё бредни их из головы не шли. То ли гордыню мою укололи, то ли любопытство пробудили. Ты ж знаешь, я игривая, до азарта охочая. В общем, не удержалась я – рванула в края дальние, что за землями родными, за лесами густыми, за степями и водами большими.

Очень уж посмотреть мне захотелось на ту силу заморскую да и нечисть невиданную поглядеть…

То, что увидела я, Алчба…

Когда обернулась я назад, то первым делом сама на Обряд потащила людишек. Нашла сама ведунов. Каждого.

Всех двенадцать.

Лихо давно молчала. Мир снова наполнялся красками. Перепуганное солнце робко плеснуло лучами на перекресток. Зашелестели травы, загудел мир.

Алчба с недоверием посмотрел на хозяйку.

– Что же там было, что даже ты со страху к людям бросилась?

– Про то ты сам скоро узнаешь, – невесело ухмыльнулась Лихо. – Потому как правы были и тут ведуны. Вовремя мы успели: на границах уже та напасть. Скоро в родных землях будет.

– Так коль уже у ворот ворог, то где же ваши богатыри ведунские? Отчего не делают ничего?

– Делают, коряга. Всему свое время.

– Да какое время? – не унимался Алчба. Кажется, он всерьез поверил рассказу Лихо. Уж если такая сильная нечисть, как хозяйка, с испугу с очельниками якшаться стала, то впору мыслишки крепкие думать. – Какое время, когда у тебя ведун твой в другую сторону идет, в царство Кощеево, дела сердечные решать?

– Всему свое время, – только и повторила Лихо.

Поднялась, кинув на встревоженного Алчбу громадную тень.

– Так Небыль надо всполошить, да люди чтобы остроги да дружины поднимали.

Лихо ничего не ответила.

Алчба походил туда-сюда, вздымая облачка пыли. Еще раз глянул на неподвижно застывшую хозяйку и, поняв, что от нее больше ничего не добиться, махнул лапкой.

И исчез.

– Главное, не натвори глупостей, колдунская коряга… А ты натворишь.

Лихо улыбнулась широко, хищно и довольно прищурилась одним глазом, подставляя теплому солнцу безобразное лицо.

Второй день я брел через этот странный лес.

И вроде дубрава как дубрава, не чуял я тут ни проклятья пагубного, ни зла древнего, а все ж не на месте было сердце. Днем, пока блудил по кривым узким тропкам, то и дело терявшимся среди высоких мрачных деревьев, я не мог избавиться от ощущения, будто кто-то следит за мной. Словно вперил он тысячу глаз в спину. Страшный, невидимый, голодный. Ждал чего-то. По ночам же, когда я пытался забыться тревожным сном, сам лес нависал надо мной, наваливался чернотой неба, силился упасть всем телом, вдавить, погрести под собой. И добро б пугал какой шорох во мраке чащ или же лихой ветер налетал – ухватить, прогнать, навести ужаса, – так нет же. Только тишина и безветрие. Даже высоко в кронах не слышался шепоток дуновения.

И от этого было во сто крат более не по себе.

Впрочем, особого выбора не было: в эти мрачные края занесла меня нелегкая.

Несколько дней назад довелось мне наткнуться на небольшой отряд ватажников. Видать, гоняли их княжьи витязи по лесам да степям уже давно и крепко: мало их было, да все измордованные, изможденные. И озлобленные донельзя. Уж не знаю, чего им взбрело в дурные головы, да только посчитали они, что встреченный очельник в их положении знак плохой и отпускать его с миром никак нельзя, потому как ведуны у князей в любимчиках – этот первому же разъезду и сдаст, где видел разбойничков да куда пошли. В крепком отчаянии были душегубцы, застил страх их взор настолько, что ума-разума лишил – решили они прирезать очельника, случайно встреченного.

Меня то есть.

Ни убеждения, ни посулы мои не помогли. Появились ножики и топорики в крепких руках ватажников, да только вовремя и я спохватился. Иль от отчаяния последнего. Выхватил Горына, спутника своего верного, сдернул с поясных ремней и над головой занес.

Сразу сообразил череп, молодец, что потребно сделать. Блеснул страшно волшебными огнями в глазницах, скрежетнул костяной челюстью и самым ужасным голосом призвал негодяев опомниться, бухнуться в ножки ведуну-колдуну и молить о пощаде (в запале болтливый череп приписал мне столько чародейских качеств, что обладай я хоть пятой долей от всего этого, мог бы забороть все зло на Руси одним махом, и еще бы слетать за Большой Камень могучести хватило).

Смешались ватажники, обомлели, а мне того и надо было. Не стали мы с Горыном дожидаться, пока лихие люди в себя придут, да и рванули прямиком через овраг. Кубарем. Так и мчал я сквозь кустарники и буераки прочь, куда глаза глядят. Только слышал за спиной злобные крики и проклятья. Цепко увязались за мной разбойники, крепко гнали. Пригодилась тут жизнь ведунская, дикая – долго мог я бежать, не теряя дыхания, не падая от усталости. Да и благо раны мои, гостинчик обдерихи, уже зажили, иначе нипочем не уйти бы.

Так и преследовали меня ватажники до самых окраин страшного леса, будто псы гончие.

Лишь на мгновение остановился я у кромки, втянул далекий аромат страшной опасности, веющий из чащи, да и нырнул вглубь. Потому как выбирать не приходилось.

Много позже я выяснил, что погони за мной больше не было. То ли заплутали в густом разнолесье мои преследователи, то ли даже им боязно стало в мрачную гущу идти, а только отстали. Поначалу я не сбавлял шаг и лишь с тревогой прислушивался к звукам за спиной. Наконец я выдохнул и успокоился.

И только тогда понял, что заблудился.

Второй день я брел.

Несколько раз я взывал к лешему, оставлял гостинцы из скудных припасов, что не растерялись в погоне, да только никто не отвечал. Не давала весточки мне и мелкая лесная нечисть. Ни попутника-озорника, ни русалок. Тишина. Дурным делом я уж подумывал воззвать к блуду или пущевику, да только вовремя себя одернул. Нечего кликать беду. И так не в самом завидном положении оказался.

Приободряясь, я шагал по кривым тропкам. Поздняя осень уже изрядно обнесла листву, потрепала кроны деревьев, расплескала сырую зябкость по земле. Склизкие валуны да гнилушки-паденки дышали напитанной влагой. Хоть дождей пока не было, и то благо: невелика радость блуждать по мокрому лесу, измазавшись в стылой грязи.

Порешив с Горыном, что наше положение надо считать за неизбежность, я брел куда глаза глядят. Намеренного кружения нечисти я не ощущал, а значит, рано или поздно выбраться из леса было можно. Хотя меня вновь постепенно начала одолевать давешняя подруга-кручина. Не знал я, где искать путь к Кощееву логову, не знал, за что уцепиться. И мысли, что покинули на время бегства от ватажников, теперь потихоньку, будто подлые полозы, одна за одной возвращались в голову. Свивали там скользкие холодные клубки, противно шипели.

Горын, видимо чувствуя мое состояние и порядком присмирев после взбучки за упырицу, не приставал и даже гораздо реже докучал россказнями и болтовней. А может, и на него этот странный лес тоже давил, уж не знаю.

На одном из холмов я поскользнулся на влажном мшелом корне и кубарем скатился в овражек, чудом не угодив лбом ни в один из стволов деревьев. Лишь немного подрал и без того изношенные одежды.

– Знаешь, Горын, – встав и соскребая прелую листву с порток, проворчал я, – вот выберемся из этого дрянного леса – и на неделю на постой. Загнался я дальше некуда, лишь поедом себя ем да людей сторонюсь. А толку чуть. Одичаю так совсем.

– Думаешь? По человеческому соскучился? – Череп выплюнул из пасти кусок мха. – Недавно вот встретили людей, целую ватагу. Что-то не полез обниматься к ним.

– Дурень, – беззлобно хмыкнул я и щелкнул череп пальцем по костяному лбу.

Горын делано обиделся, но эта глупая короткая перебранка, кажется, помогла нам обоим. Поправив котомку и перехватив посох, я двинулся дальше, ныряя между темных корявых стволов.

Тихий плач мы услышали издали.

Я ускорил шаг в надежде выйти на окраину леса.

– Может, детишки по кромке хворост да дерн собирают и кто поранился? – предположил я – впрочем, без особой надежды. Деревья не стали реже, просветов не было видно, да и давящая тоска леса никуда не делась.

Горын промолчал.

Плач не стихал, а потому я стиснул зубы и припустил почти бегом.

Через пару минут выскочил из чащобы на небольшую опушку. Прогалина леса была столь же безрадостной и гнетущей. Жухлая уже трава тяжелым покрывалом стелилась по земле, грязные пятна коры, палых веток и, казалось, самого воздуха вызывали ощущение старости, умирания. Будто бы все вокруг покрылось едкой ржавчиной. И лишь одно яркое светлое пятно чужеродно и страшно смотрелось среди мрачного леса.

На низком, почти вросшем в землю пне сидела девочка.

Махонькая, хрупкая, в белом, чистом не по месту и легком не по погоде сарафанчике. Сидела, по-детски подобрав под себя ножки, обхватив их руками. Уткнулась личиком в коленки, так что я мог видеть только ее растрепанные русые волосы, и плакала.

Зная, что оборотничество детьми – это один из любимых мороков разного рода нечисти, я первым делом прислушался к своему чутью. Долго втягивал в себя хоть малейшие проявления Небыли, даже поводя носом, будто пес. Не мог, не хотел верить, но все же вынужден был признать: на пне сидела обычная девочка.

Человек.

– Ведун, – шепнул из-за пояса череп, – если это людская девчонка, то ее здесь оставили, ведун. Обрядовая она, не заблудилась. Вон как одета. Понимаешь, к чему я?

Я кивнул, не зная, видит ли Горын это.

– Понимаю. Значит, край леса не так далеко. Не стали бы ее везти так, чтобы самим потом не выбраться…

Я замолчал. Смотрел на плачущую и не замечавшую нас девочку.

Горын все понял верно.

– Вот только не говори мне, родное сердце, что ты решил обряд нарушить, в уклад вмешаться, а? Ты лучше меня понимаешь, кому ее привели. А судя по чахнувшему лесу, понимаешь зачем.

Я вновь кивнул. И молчал.

Череп невнятно, но очень витиевато выругался. Понял, что все его увещевания пропали даром.

Шагнув вперед, я тихо, чтобы не напугать, сказал:

– Добра тебе, дочка. Заблудилась?

Девчушка вздрогнула, разом подобралась и вскинула голову. На меня уставились два большущих серых глаза. Влажные от слез. Ребенок немного попятился, норовя вот-вот свалиться с пенька. Я примирительно поднял свободную руку и медленно, ласково, будто баюкая, добавил:

– Не бойся. Я ведун. Проходил мимо лесом, услышал твой плач. Пойдем, провожу до твоих мест. Хочешь, угощу сухариком?

С этими словами я, не отрывая взгляда от девочки, на ощупь полез в котомку, выудил оттуда кусок черствого хлеба и протянул своей новой знакомой.

Малышка осмелела, глаза ее стали подсыхать. Лишь остались на чумазом личике светлые бороздки от слез. Резко подавшись вперед, она выдернула у меня из рук гостинец и тут же взгромоздилась обратно на пень. Как зверек. Стала жадно чавкать, вгрызаясь в сухарь.

Видать, давно тут сидела, изголодалась. А меня кольнула мысль, что, проведя даже несколько часов в стылом лесу в одном лишь сарафанчике, она должна была бы трястись от холода. Но нет, сидит себе спокойно, даже щечки розовые.

Я еще раз прислушался к чутью.

Нет, ничего.

Подождав, пока ребенок расправится с угощением, я еще раз мягко сказал:

– Ну что, пойдем, провожу до твоего селения?

Девочка проглотила последний кусок и отрицательно покачала головой.

– Нельзя, дядька ведун. – Голосок у нее был звонкий, ровный. От прежнего горя не осталось и следа. – Меня лесу отдали, чтобы беды кончились. Тятя сказал, коль лесной народец меня примет, то замолвит он перед батюшкой-лешим словечко, перестанет он губить охотников да путников.

Малышка воздела пальчик вверх, на секунду задумалась и выпалила явно заученную чужую мысль:

– Так повелось, что коль гневается батюшка-леший, то надобно отдать ему дитя невинное. Примет то дитя лес, поделится своим ростком. И перестанет нести беду, вновь заживут в мире дубрава и люди.

Я только вздохнул. Сам от себя гнал я эти мысли, хотя знал, с первых же мгновений появления на полянке знал, что девчушка в жертву предназначена.

Подозревал я и кому. А как малая про росток сказала, так окончательно убедился.

Много ходит слухов среди людей про лембоев. Много выдуманного, да много и правдивого. Нечасто доводится встретить этих лесных жителей кому-то. Даже ведунам редко попадаются. Да и не чувствуем мы их, не ощущаем.

Потому как лембои – тоже люди.

Нужны любому лешему подручные, да не только небыльники, что каждый сам в своем кружении живет, а и те, кто за лесом следить будет. Там помогать, где самому батюшке недосуг. Вот и забирает себе леший детей, кто в лесу заблудился, в услужение пристраивает. А порой и селяне окрестные чад своих сами в чащу заводят. Иногда – чтобы лешего умилостивить, а порой и… лишний рот не всегда прокормить можно.

И становятся дети людские лесным народцем. Дарует каждому из них леший росток березовый, частичку духа своего. Неразлучны теперь ребенок и росток, вместе крепнут они, друг друга питают. Получает дитя части силы леса: ходит быстро да бесшумно, пути сокровенные знает. Говорят, что и колдовством обладает: с помощью ростка лембой может подчинять мелкую живность, зайчишку или ежика. Много тайн открывает дар лешего дитю лесному. Да только забирает память о прошлом, о происхождении своем. Не помнит больше себя ребенок, навсегда он теперь в услужении лешего, часть лесного народа.

И этой девочке тоже уготовили такую судьбу.

– Не лезь, Неждан, – вновь прошипел череп. – Идем себе, своих бед вдосталь.

И рассудком я был согласен с ним. Не мог я встать на сторону людей, потому как не мне судить, плохо иль хорошо ребенку, как лембоем становится, не знаю я, в тягость ли, в муку такое бытие. Разумом понимал, а все же сердце покоя не давало.

– Я попробую! – тихо, но твердо сказал я, обращаясь к черепу.

То, что мне ответил Горын, я бы не пересказал даже под угрозой пыток.

Мы шли быстро.

Я – широким уверенным шагом, девочка – частым топоточком, семеня и почти переходя на бег.

Мне не пришлось долго ее уговаривать: после угощения она прониклась ко мне так, как может только ребенок откликнуться на доброту. Достаточно было пообещать, что я сам поговорю с дедушкой-лешим и замолвлю слово перед родней, чтобы не заругали за ослушание.

Честно говоря, никакой умной затеи у меня не было, кроме как вытащить несчастное дитя из мрачного леса, а после вернуться и попробовать решить миром дело с лесной нечистью. И я прекрасно понимал, что эта мысль дурная, взбалмошная и, скорее всего, ни к чему хорошему не приведет.

Понимал и все же шагал вперед, крепко держа за руку девочку.

Нас встретили у бурелома.

Я даже не почувствовал, не сразу понял, что рядом кто-то есть. Просто вдруг из-за громадных корней поваленного дерева неслышно шагнул мужичок, преграждая нам путь.

Был он невысок, едва ли по пояс мне. Щуплое голое тело было лишь едва прикрыто пучками жухлой листвы и грязью, но зато чумазую голову украшала громада березового пня. Делал его этот деревянный шлем выше на добрый локоть. Свежий был пень, белая кора не выглядела трухлявой, и даже показалось мне, что некоторые корни, забираясь под длинные нечесаные волосы, врастают под кожу, переходят плавно в тело коротышки.

Лембой ткнул в меня грязным темным пальцем. Его громадные зеленые глаза смотрели с гневом. Он что-то гортанно выкрикнул. Звук этот лишь отдаленно напоминал речь, больше походя на скрип трескающейся древесины. И уже через мгновение мы были окружены целой сворой коротышек. Они появлялись будто из ниоткуда, вышагивали из толстых темных стволов деревьев, вырастали из-под земли, выбираясь из покрывала листвы, оборачиваясь из кустарников и выпрыгивая из папоротника. И вот нас уже обступило целое воинство, хаотично украшенное полосатой березовой броней. Хмуро смотрели десятки светящихся зеленым глаз, недобро метили в меня заостренные сучья-копья.

В повисшей тишине я лишь слышал стук своего сердца и злобное скрежетание челюстей Горына. Да еще испуганно ойкнула малышка, крепче сжав мою ладонь.

Понимая, что каждый миг промедления может стоить мне жизни, а девочке – спасенья, я решил сразу рубить сплеча:

– У вас беда. – Я старался говорить уверенно, жестко. Теперь был только один выход: заставить лембоев меня слушать, договориться с ними, потому как ведунское очелье теперь не стоило ничего. Я вмешался в обряд. – Девочка не поможет. Я знаю. Я чувствую. Небыль в лесу ушла вглубь, совсем. Я помогу. Скажите, как случилась беда, и я помогу!

Я намеренно вещал кратко, отрывисто, не зная, понимают ли меня коротыши. Так говорят с чужестранцами, не разумеющими местной речи. Четко, просто и громко.

Лембои молчали.

– Вы отпускаете со мной девочку, и я помогу! – повторил я с нажимом.

Тот, что обладал внушительным пнем на голове – по всему видать, старший, – коротко скрипнул, разлепил узкие темные губы.

– Ты презрел уклад, ведун! – Голос его оказался неожиданно низким, ухающим. Будто филин в чаще вдруг усвоил человечью речь. – Но ты прав: у нас беда. И девочка не поможет.

Он оглядел тяжелым взглядом своих застывших соплеменников, и я был готов поклясться, что сейчас проходил общий совет лембоев. Неслышное мне, человеку, обсуждение. После продолжительного, стоящего мне не одного седого волоса молчания вожак коротко кивнул. И вновь вперил в меня зеленые глазищи.

– Ты поможешь!

Не так давно завелся в наших краях леший-приживалка. Была у него чаща небольшая через луга в северной части, что к нашим местам примыкали. Была, да выгорела вся. То ли от молнии, то ли люди пожгли, под поля да посевы землю освобождая. То и не наше дело. Мало ли что у мелких лешаков творится. Нашим-то угодьям не один век, громаден да велик родной лес, один из древнейших на Руси. Но леший тот прибился к нам на окраины, взмолился, попросил прибежища, пока не сгинул он, не растворился в Небыли, разума лишившись, дикой нечистью не став. Просил хоть норку малую, хоть опушку чахлую. Сжалился наш хозяин, приютил собрата, дал ему надел небольшой с краю – пусть там верховодит, за порядком следит. Лес у нас внушительный, от сорока озер до голых низин, а потому не жалко от себя чуток оторвать, добро сделать.

Так и стали поживать.

Да только, видать, пришлый леший уже частично потерял себя, разума лишился, в пожаре родной чащи утратил собственную суть. И стал он хапать лес, больше дареного в себя забирать, своим делать. Куст за кустом, овраг за оврагом. Спохватился наш дядька, да уже поздно.

Стало в одном лесу два леших. Сам с собой в ссоре стал. И сцепился лес с лесом, закружил. Переплелись сущности, борются, кто кого поглотит. А оттого и вокруг все стало гаснуть да гибнуть, без хозяина крепкого в разлад пошло. А лешим уж не до угодий родных – одна цель у каждого: под себя другого подмять, вобрать. Нечисть вся лесная попряталась, схоронилась в ожидании, кто верх возьмет. Лембои хоть и часть леса, ростком с ними связаны, а все же людская кровь, потому и не залегли они, не разбежались кто куда. Да вот не разобрать теперь, чей лес. И покуда не завершится брань между старым и новым лешим, так и будет гибнуть лес и вокруг все губить. А как сие остановить, то неведомо: веками могут браниться хозяева чащобные.

А в долгой борьбе сгинет лес, сам себя изведет. А вместе с ним и лембои растворятся, пропадут.

Я слушал рассказ лембоя и понимал, что все намного серьезнее, чем я даже мог представить. И что теперь мне с этим разбираться.

Что, ведун, взвалил ношу? По плечу, как думаешь?

Знал я, что нет, да только делать нечего. А потому, как умолк ухающий голос коротыша, сказал я хмуро:

– Я помогу. Девочку пока сберегите.

Уже было шагнув между расступившихся лембоев, я повернулся и глухо добавил:

– Смотри, лесной человечек, как дело слажу – верни ее! Уговорились?

Коротыш коротко кивнул, тряхнув пнем, и остальные коротыши согласно затрясли головами.

Я прошел с полверсты и, выискав более или менее свободную от растительности полянку, остановился. Прежде всего снял с ремешков череп и водрузил его на гнилой трухлявый пенек. Все равно ведь неугомонный Горын не даст покоя, так пусть хоть не болтается на поясе и не мешает.

Скинув с плеча котомку, я полез внутрь. Мой спутник с нескрываемым интересом следил за происходящим, но молчал. Лишь зыркал бледными огоньками из глазниц.

Тем временем я разложил прямо на земле несколько вещиц, валявшихся на дне поклажи чуть ли не годами и благополучно забытых до поры. Знать, пришла она, та пора. Пара сухих вороньих лапок, горсть земли от родного дома, заговоренный поводок, который я еще мальчонкой выстругал из осинки.

Оглядевшись по сторонам, я стал шарить в поисках нужных мне веток. Шарить пришлось недолго. Лес был богат на самые разные виды деревьев, а потому нашлись тут и еловые лапы, и дубовые ветви.

Я связал подобранные мной палки и сучья вместе, вложил меж них заготовки и воткнул в центр поводок. Получилась весьма неплохая «ведуха».

Горын все же не выдержал:

– Ладно, ведун, какие у нас дела, как мыслишь? Наобещал диким людям с три короба. Мы с тобой не один день вместе, чай не чужие, вот ты мне скажи как на духу: что делать-то, ты знаешь?

Я потуже затянул веревки, проверяя, чтобы не вывалились из «веника» амулеты. Кивнул деловито.

– Знаю. Точнее… думаю, что знаю.

Череп вздохнул так громко и выразительно, что я всерьез поверил, что ему было куда набирать воздух.

– Чуры тебя побери, Неждан! Думает он. Седобор Мыслитель!

– Цыть, костяшка! – шикнул я на раскричавшегося спутника. – Когда-то рассказывали наставники, что у каждого большого старого леса есть Сердце. Место заповедное, тайное, такое, куда простому путнику даже в блуде не попасть. Там хранит леший свою силу, оттуда питает все свои владения, там вся его сущность и таится. А еще говорили мудрые люди, что коль найти Сердце леса, то…

Я замялся. Горын не торопил.

– Понимаешь, – чуть погодя продолжил я, – как лембои мне про лешего пришлого рассказали, так я понял, что надо попытаться помочь. Другого пути нет. Редко случается такое, когда вражда овладевает лесом, когда бьется он сам с собой. Безумен пришлый леший, жаждет он себя обезопасить, чтобы больше никогда лес не потерять, а потому коль поглотит он здешние места, то дальше пойдет. Все больше и больше надо будет ему, не остановится. А потому одна нам с тобой дорога: отыскать Сердце и… убить лес.

Горын настолько опешил, что только разевал костяную пасть, подпрыгивая черепушкой на пне. Не дожидаясь, пока он придет в себя, я продолжил:

– Не бойся, я не сошел с ума. Лучше тебя знаю, что не под силу никому убить лешего, коль сам не растворится в Небыли без владений. Лишь на миг мы убьем Сердце. Надеюсь…

Мой спутник очень долго и внимательно смотрел на меня дрожащими огоньками.

– Мы в дерьме, – наконец заключил он.

Мне нечего было ответить.

Я вновь притулил череп к ремням, вскинул самодельную «ведуху», шепнул наговор и медленно пошел вперед, в закручивающийся коридор прохода.

Такого я не видывал за всю свою жизнь. Хоть и доводилось иногда пользоваться «ведухами», но обычно все по мелочи, а потому таких троп я не сыскивал. Лес вокруг нас невообразимо изменился, будто выпали мы из серой стылой осени в сказочный подземный мир, полный самоцветов и тайных свечений. Все вокруг нас плыло в сиреневом тумане, ветви и стволы деревьев причудливо извивались, закручивались в спирали. Корни под ногами, словно живые, расползались прочь от тропинки. Кустарники и папоротники вдруг подскакивали вверх и спешно семенили в стороны на жиденьких темных корешках, как на десятках мелких ножек. Небо, такое низкое, что голые ветви вспарывали ему брюхо, сочилось розоватыми струями дыма. И парили, вихрясь, смерчи листьев, иголок и сушняка. Будто играясь, взвивались, хороводили вокруг диковинных стволов, ныряли в дупла, в которых искрились сотни желтых светляков.

В ушах гулко ухало сердце, потому как давящая тишина плотно обволакивала все вокруг. Ни хруста сухой ветки под ногой, ни скрежета коры.

Не знаю, сколько я шел так сквозь эту дурманящую пелену. Медленно, шатаясь, будто пьяный. Я даже не пытался понять, в какую сторону тянет «ведуха». Видел: бесполезно. А потому просто направлялся вслед за зовом самодельного поводыря и даже не сразу заметил, что сдвиги мира стали гораздо меньше, марево рассеялось и я стоял теперь на громадном выжженном и потемневшем пустыре. И вокруг была такая густая стена леса, что ни пройти, ни пролезть через нее не представлялось возможным. Казалось, подойди, попробуй сунуть руку между плетеными, будто девичьи косы, ветвями – не протиснуть и ладонь.

А посреди этого мрачного, измученного противостоянием леших пустыря возвышался дуб.

Был он так громаден, что и сотни людей недостало бы, чтобы обхватить его, взявшись за руки. Темная кора, будто броня, слоями защищала мощный ствол, густо покрытый лишайником. Кривые раскидистые ветви толщиной с хорошую ладью распластались во все стороны света. А внутри, в самом центре, там, где чернело провалом огромное дупло…

Гулкий удар.

Будто далекий гром, сотрясающий саму землю.

Тишина.

Долго, очень долго.

И вновь удар. Такой, что отдается под ногами дрожью недр.

Потрясенный, я не сразу пришел в себя. Ведь, положа руку на сердце, полагал я сказания о таком лишь прибаутками да быличками, что старые ведуны баяли нам после вечерней трапезы. Да и не ожидалось мне встать пред подобным величием. Веяло от раскидистой махины такой древностью, такой вечностью, что ощутил я себя лишь жалкой пылинкой-однодневкой. Подует ветер-время – и не останется даже памяти о горемычном ведуне, но останется стоять незыблемо громадный дуб.

Еще один тяжелый удар.

В трепете я робко шагнул вперед. Пора было вершить дело, коль взялся.

Потому что…

В дупле билось Сердце леса.

– Ну вот мы и пришли, черепушка, – нервно пошутил я, пытаясь сглотнуть пересохшим горлом.

Горын ничего не ответил.

Я копал.

Выдранной из бесполезной уже «ведухи» палкой, руками, походным ножиком. Я спешил изо всех сил, ибо не знал, как быстро учуют меня лешие. И очень надеялся, что так они увлечены своей борьбой, что не обратят внимания на ничтожного человечишку.

Дело шло туго. Земля меж громадных корней дуба была твердая, каменистая, изрытая странными пульсирующими жилами. Ветка быстро сломалась, а потому ковырял я коротким лезвием ножа, периодически выгребая землю ладонями. Руки мои, порядком уже ободранные, саднили десятками мелких ссадин, но я не обращал на это никакого внимания.

Наконец яма, достаточная для задумки, была готова, и я взял в руки череп. Горын блеснул на меня глазищами и нервно затараторил:

– Я не знаю, какой у тебя план, ведун, но мне это все не нравится. Не для того я отправился с тобой по белу свету, не для того оставил ягушку одну-одинешеньку, чтобы сгинуть тут. – Он клацал зубами, и я вдруг подумал, а не боится ли мой друг, усопший чур знает когда.

На миг Горын прервался и, почуяв недоброе, еще более встревоженно спросил:

– Ты что задумал, Неждан?

Я попытался улыбнуться.

– Рассказывали мудрые люди, что есть страшный ритуал, – говорил я тихо, вкрадчиво, – чтобы разрубить то, что связано, замешать то, что разделено, обновить старое, чтобы убить то, что вечно…

Руки мои разжались.

– Надо в землю-матушку закопать живое и неживое, смешать Быль и Небыль на миг.

Череп упал в яму.

– И если я прав, то остановится на миг Сердце леса. Исчезнет лишнее. И вновь ухнет новый удар в дупле дуба. Оживет, вернется лес. Вернется леший.

Уже провалившись на самое дно, Горын кричал:

– Какой? Какой, Пагуба тебя раздери, вернется?

– А это не так важно, – сказал я и полоснул ножом себе по руке.

Алая кровь густым потоком хлынула вниз. Прямо на бледную макушку яростно бранившегося Горына.

И через минуту я уже быстро засыпал свой заговорник землей.

Через несколько бесконечно долгих мгновений ожидания лес содрогнулся. От начала до конца. Тряхнуло землю, взвыл, буквально закричал ветер в частоколе деревьев, треснуло, разразилось черным ливнем небо.

Ухнуло в последний раз Сердце.

Встало.

– Ну что ж, ведун, – то ли подумал, то ли прошептал я. – Ты убил лес…

Я долго сидел на земле, почти у самых корней могучего древа, вслушивался в тишину, в замолкающий вой дождя. Вглядывался в черное дупло дуба, будто старался увидеть Сердце, приблизить судорожный удар.

Нет. Ничего.

Выходит, врали предания, кормили нас, несмышленышей, наставники байками. А может, и сами не знали. Поди найди того, кто много веков назад то испробовал, изведал. Знамо ли, не каждый век лешие дерутся.

Но ведь встало Сердце? Значит, сработал обряд. Только не до конца. Где ошибся я, в чем сплоховал?

Что теперь будет с мертвым лесом, я даже думать не хотел. Страшная участь ждала пустую отныне землю в этих краях. Ужасен лес без хозяина. И коль так, то бежать надо было отсюда как можно скорее.

На удивление, я был спокоен. Хотя умом понимал, что натворил я дел таких, что вовек не разгрести, коль не сладится отчаянная затея. И впору бы впасть в смятение, в самоедство, но нет… Тишина внутри.

Я встал, невольно зашипев от дернувшей в порезанной руке боли, и медленно побрел к насыпи. Не оставлять же, право, тут Горына.

Рыхлая, еще свежая земля поддавалась легко, и я быстро раскопал своего спутника. Вот уже появилась перемазанная грязью и кровью лобная кость, вот негодующе блеснул на меня бледный огонек из выкопанной глазницы. Я хотел что-то сказать, попросить прощения, как вдруг что-то глухо ухнуло так, что содрогнулось все мое нутро.

Сначала я даже не понял, что случилось, но уже через миг плясал с радостными криками, вырвав из ямы Горына и чуть не лобызая его в костяную пасть.

И будто в такт моему танцу по округе прокатывались глухие тяжкие удары.

Сердце леса билось!

Я примостился на большом стволе поваленного дерева. Таком старом и древнем, что он уже давно врос в саму землю, втянулся в нее, медленно утопал. Замер, робко подобравшись, прижимая к себе Горына.

А напротив меня застыл лес.

Точнее, его проявившаяся сущность.

Леший.

Наверное, я впервые созерцал хозяина чащоб в очеловеченном виде. Могучий великан, увитый корнями и корягами с ног до головы. Крученые рога из дубовых ветвей выглядели неподъемными, седая борода плавно ниспадала к ногам, незаметно превращаясь в переплетение березовых прутьев.

«Уж не с этих ли веточек он раздаривает ростки?» – подумалось мне невзначай. И я тут же вспомнил про девочку, оставленную у лембоев. Уговор есть уговор, но как бы чего дурного не сделали дикие люди.

Леший медленно повел плечами, сжал и разжал большие, словно бочки, кулачищи. Хрустнул корой на пальцах. В темных глазах его плясали зеленые искры, сестрички-близняшки тех, что я видел у лембоев.

– Благодарю тебя, ведун. – Голос лешего громыхнул так, что я вздрогнул. – Помог ты лесу, спас от участи лютой. За добро платить надобно – проси что хочешь!

Я, изрядно робея, забормотал:

– Самому мне ничего не надо. – В горле у меня першило, а в животе предательски урчало. – Дети твои, лембои, девочку со мной отпустить обещались. С ними уговор был. А сам я иду своей дорогой, ищу путь в царство Кощея. Завела меня судьба в твои владения, потому как не открыто мне пути, у всех вызнаю, выспрашиваю.

Я зачем-то развел руками, едва не выронив притворившегося мертвым Горына. И замолчал. Не знал я, о чем баять с хозяином леса. Одно дело, когда взываешь к нему, отзовется он шепотом ветра, доброй тропой, помощника пришлет аль сам обернется дедушкой-ворчуном иль девчушкой. А чтоб так, воочию, лицом к лицу…

Нет, не находил я слов.

Глядел на меня дядька, медленно ворочался глыбой тяжелой. Заговорил чуть погодя:

– Много веков этот лес стоит, немало помнит. Ходили люди сквозь чащи мои, и худые и добрые. – Леший закатил глаза. – Как-то проходил моими тропами богатырь один. Гостинцев щедро оставил, зверя лишнего не бил, с почтением относился к лесной Небыли. Приветил я молодца, короткую дорогу указал через чащи, да и побеседовали мы. Помнится мне, говорил он, что идет в земли Кощеевы, любимую спасать. И путь впереди лежит неблизкий. Говорил, что, как закончатся мои владения, выйдет на север, а дальше к нагорьям и прямиком до Поля Бранного.

Леший замолчал ненадолго, склонил могучую голову набок, тряхнул рогами-ветвями.

– Да, Бранного Поля, – продолжил он чуть погодя. – Точно. Говорил богатырь, что там сокрыт ключ к царству Кощея. На том мы с ним и распрощались. Ушел молодец своей дорогой. Обратно я его уж не видел: видать, с возлюбленной другими краями возвращались. Может, и тебе по тому пути надобно.

Я не верил своей удаче. Это была призрачная, но надежда взять след. Да, богатырь тот проходил, скорее всего, несколько веков назад. Тогда уж кто только не ездил бить злодеев. Теперь и богатырей нет, и тропы в царство все забыты, но все же.

Я встал и низко поклонился хозяину леса.

– Щедрый подарок ты вручил мне, батюшка! Дал мне надежду отыскать верную дорогу. С позволения твоего двинусь я далее. Лишь девочку, что тебе была завещана, назад людям отведу. Ни к чему она лесу теперь.

Леший величаво склонил голову, прощаясь.

И вот уже на месте исполина лишь кривой громадный, выкорчеванный из земли пень.

– Беги, малеха! – Я погладил по волосам оробевшую девчушку. – Вон за полем деревня. Лесные жители сказали, что с этой стороны тебя привели. Ступай к родным, не бойся!

Девочка еще немного постояла в нерешительности, но потом вдруг быстро, неуклюже обняла меня и резво рванула через высокую траву. Туда, где виднелись покатые крыши и частокол селения.

Еще немного я посмотрел вслед быстро удаляющейся в желтом поле белой фигурке, а потом повернулся к кромке леса. Туда, где молча ждали меня несколько лембоев, почти неразличимых в переплетении ветвей.

– Отец наказал провести тебя нашими ходами к северным окраинам, – зашелестел один из лембоев, давешний знакомец, обладатель шлема-пня. – По «околицам» быстро дойдем. К вечеру уж за границу выйдешь.

Он развернулся и махнул корягой. И тут я увидел, что такое настоящие потаенные тропы чащобных жителей, которые позволяли им перемещаться на великие расстояния, из конца в конец угодий лешего. Кусты и ветки сложились, сплелись, образовывая темный тоннель, внутри которого то и дело полыхали зеленые искры.

Я понадежнее подтянул ремни с Горыном, поправил котомку и шагнул следом за лесными людьми.

Бежит девочка через поле. Спешит домой, к любимым, к родным.

Бьется от волнения в груди маленькое сердечко. Тук-тук.

Трепещет на ветру белое платьишко, семенят босые перепачканные ноги.

Торопится девочка.

Долго бежит. Вот уж слышен людской гомон из-за края села. Можно уж различить манящий запах готовящейся стряпни, такой домашний, такой родной. Уже совсем скоро и обнимет она отца и мать, братьев и сестер.

Бежит девочка через поле, прижимает ладошки к груди.

Остановилась.

Бережно, будто ценность дорогую несла, подарок заветный, раскрыла кисти.

Смотрит в маленькую чашу, ручками образованную, улыбается нежно.

Там, меж детских пальчиков, приютился крохотный зеленоватый вьюнок, трепещет молодым единственным листочком, будто тянется к девочке.

Росток.

Смотрит с заботой девчушка на него, улыбается. А в глазах нет-нет да и промелькнет зеленая искра. Исчезнет.

Постояла девочка, сжала ладошки да и припустила пуще прежнего вперед.

К деревне.

Я стоял на покатом холме, по пояс утонув в жухлом, но еще крепком высоком ковыле. Замер и, раскрыв рот от удивления, смотрел вдаль. Туда, где почти до самого горизонта простиралось поле.

Нет, не просто поле – Поле!

Невиданное, не похожее ни на что, раскинулось оно бескрайним бурым покрывалом. И несло от него гибелью неисчислимой. Безмолвное, страшное. Чем-то напоминало поле кромку Ржавых Степей: такой же океан волнующейся тихой травы, такое же давящее чувство незримой опасности. Напоминало, да не совсем: знал я каким-то тайным чутьем, что, в отличие от степи, не покажутся вдали вражьи разъезды, не принесут далекие ветра голодный вой кочевников и лошадиное ржание, не придет неведомый враг из-за дуги горизонта. Но от этого было ничуть не легче, потому что таила в себе многострадальная земля поля не меньше зла и отчаяния.

Так и стоял я, придавленный недобрыми чувствами.

– Не так уж и далеко было идти, – прервал молчание Горын, довольно клацая челюстью. За время нашего пути он изрядно повеселел, подозрительно быстро простив мне шальную выходку в Сердце леса. Думалось мне, что он уверен, будто помощью своей загладил вину прошлую и теперь мы с ним вновь были в расчете.

Череп едва заворочался на ремнях, видимо силясь получше разглядеть поле.

– Это и есть то самое Бранное Поле, про которое столько сказок сложено? – с пренебрежением буркнул он. – А говорили, что найти, да не найти к нему дорогу. А коль найти, то три пары лаптей стоптать.

– Я в сапогах, – зачем-то ответил я, лишь позже осознав всю глупость.

– А я без ножек, – хохотнул Горын и добавил: – Ладно, поле нашли. Что теперь делать-то?

Я пожал плечами. Ответа я не знал. Леший, понятно, ничего не ведал про дальнейший путь безымянного богатыря, и за благо было уже то, что сыскалась ниточка, где высматривать тропки к спасению Лады. Значит, будем искать.

Сняв с пояса своего спутника, я крепко насадил его на навершие походного посоха, чтобы черепушка мог лучше все видеть (да и разговаривать было так удобнее), и стал спускаться к полю.

Устроившись на самой верхушке палки, Горын довольно клацал зубами.

– Высоко сижу, далеко гляжу! – завопил череп, и эхо подхватило его хриплый грай, вскинуло, понесло над бурыми далями.

Мы уже довольно долго бродили среди бескрайнего поля, совершенно не понимая, что же мы ищем, и от скуки болтая о всяком. Под ногами в сухом разнотравье часто хрустело то, что на поверку оказывалось или ржавой, почти сгнившей бармицей [5], или куском нагрудника, или тем, что осталось от наруча.

– Чудное место, – в очередной раз удивился я. – И вроде про чащи те я знаю, где мы гостили. Тянутся они от Луковьего кряжа и до Апатьевых холмов. И коль на север нас лесной народец вывел, как леший указал, то должны были мы оказаться возле Татьего разъезда, что по левую руку от реки Россы. Бывал я в тех краях как-то.

Споткнувшись о торчащий из земли сгнивший обломок щита, я сбился, неслышно выругался.

– И шли мы на север два дня. Выйти должны были к границам княжьих владений, а там уж и до Сартополя рукой подать. – Я нагнулся, подобрал рыжую от ржи рукоять меча, повертел в руках да и положил обратно бережно. – И не было на том пути никакого поля.

– И все же мы здесь, – отозвался с палки череп, зыркая куда-то вдаль.

Я согласно кивнул. С этим было трудно спорить.

Еще какое-то время мы бесцельно ходили туда-сюда по бескрайним просторам гиблого поля, незаметно для себя уже порядком отдалившись от границ так, что тот холм, с которого я спускался не так давно, уже был еле различим.

– Нехорошее место, – поморщился я. – Чутье ведунское дергает постоянно. Оно и понятно вроде: с жизнью распрощалось здесь в битвах немало воинов, – а все одно тошно. Даже на поднятых погостах не так давит.

Горын хмыкнул:

– Сказал тоже! Сравнил погостик деревенский и Поле Бранное! Ты, Неждан, сказок не слушал? То ж не простое поле, где сошлись рати, порубали друг дружку да и улеглись в сыру землю. Говорят, что поле это в себя вбирало все места, что кровью ратной были омыты, вся ярость сражения, вся боль и страх смерти в бою, весь ужас за много веков многих битв впитались в недра. Так и появилось место это. Нигде оно и везде, потому и наткнуться на него случайно нельзя. Встретить его может только тот, кто знает, что́ ищет. Коль вывели дороги на поле по наказу лешего, значит, открылось оно нам.

Я слушал Горына, а сам с тревогой озирался по сторонам. Низкое небо вдали едва заметно начинало темнеть.

– Хорошая сказка, – проворчал я. – Но сдается мне, что нелишним было б найти что ищем и уйти отсюда до темноты. Не к добру на гибельном поле ночь коротать, а уж на таком и подавно.

Череп согласно брякнул, что-то явно хотел съязвить, но вдруг оборвал себя и завопил:

– Смотри, Неждан! Там, впереди, валун какой-то.

Зоркий Горын приметил что-то вдали среди частокола торчащих из земли по всему полю ржавых копий и стяговых древков. Приглядевшись в подступающих сумерках туда, куда пялился череп, я и вправду увидел темные очертания громадного камня. Странная махина была тут одна на много верст и явно неспроста, а потому, недолго думая, я заспешил вперед.

Под ногами то и дело хищно скрежетали доспехи.

Память и боль чужих битв.

Уже какое-то время я стоял, застыв в недоумении и глядя на громадину валуна, что возвышалась прямо передо мной. Только вблизи я понял, что это был не простой камень, а гигантских размеров шлем. Впрочем, был он уже почти весь покрыт мхом, а сам ушел в землю так, что наверху оставалась лишь вострая макушка. Страшно было представить, кому могло принадлежать такое наголовье. Но еще страшнее было подумать, что этот кто-то был внутри шлема. Погрязший навеки в земле…

От таких мыслей меня передернуло.

– А еще бают, будто породило поле чудище ужасное, – вдруг заговорил Горын, перейдя на шепот. – Громадная живая голова, страж поля. Знала ответы она на многие вопросы, да только нрав имела дурной. Губила всех пришлых, кто наведывался с интересом. Задавала загадки сложные. Коль отвечал на них путник, то получал ответ на свой вопрос. А коли нет, то убивала несчастного!

Я с недоумением посмотрел на Горына, который, впав в рассказнический экстаз, вещал с верхушки посоха.

– Это как «убивала»? Она ж голова. Из земли торчит. За уши зашел – и всех делов.

– Не копайся в преданиях! – обиженно проворчал Горын. – К тому же…

– К тому же, – со вздохом оборвал я его и кивнул на шлем, – страж этот нам уже не поможет ничем. Видать, его мы и искали. Сдается мне, Горын, что к башке ходил тот богатырь за вопросом, как царство Кощеево отыскать. Да только за века совсем ушла голова в землю, обратилась в камень бездыханный. И теперь нам опять…

Я не успел закончить свою печальную мысль, как вдруг над полем разнесся трубный тяжелый глас. От неожиданности и испуга я шарахнулся назад, споткнулся о торчащие бердыши и рухнул на землю.

Так и остался на седалище, уставившись на шлем и часто-часто моргая.

И было немудрено. Потому что голова заговорила:

– Кто потревожил меня, Расланея-ратника? Что надобно тебе, богатырь? – Громовой бас разлетался по полю, сотрясая эхом траву так, что заскрипели ржавые пики-копья.

– Это он тебя богатырем обозвал, – тихо хихикнул Горын, но я не обратил внимания на едкое замечание спутника. Я мог лишь сидеть разинув рот, не в силах выдавить ни слова.

А между тем шлем-валун продолжал басить:

– Знай же, богатырь, что не пройдешь ты, пока не поднесешь мне в дар припасы свои! И… – голос чуть замялся, – и кушак свой… и сапоги. Иначе смерть лютая тебе! Да! Смерть! У-у-у!

Я еще находился под впечатлением от происходящего, но во мне все больше разрастались сомнения. Теперь я видел, что и гигантская голова в шлеме не двигалась, и желания ее, мягко говоря, были странными.

Опять же, зачем громадной балде, одна верхушка шлема которой в два моих роста, сапоги и кушак? Носить будет, по полю щеголять?

Я мельком глянул на Горына. Судя по всему, он тоже разделял мое недоверие.

– Как «смерть»? – крикнул я, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. – Не по укладу такое, Расланей-ратник. Коль правдивы сказания, то прежде ты загадать должен мне загадку хитрую. Коль отвечу на нее, то дашь ответ на любой вопрос, а коль не угадаю, тогда в твоей я власти. Так?

Говоря это, я медленно двинулся к махине валуна.

– Т-так, – не очень уверенно пробасила голова. – Будь по-твоему. Но смотри, богатырь, коль не разгадаешь, то кушак и сапоги мои! Слушай же загадку.

Пока странный голос что-то ворчал, я украдкой двигался прямиком к голове. И с каждым шагом все больше улавливал присутствие нечисти. Но не такое, какое мог бы ожидать от громадной невиданной башки. То, что бередило чутье, было мелкое, суетливое, гадкое, хотя и ощущалось теперь особенно остро. Так бывало, когда небыльник полностью выпадал в Быль, выходя из своего кружения.

– Да, вот! – меж тем вещала голова. – Загадка моя такова: у кого три головы, три хвоста…

Я слушал загадку и аккуратно, чтобы ненароком не наступить на какую-нибудь ржавую железяку, обходил кругом шлем-валун.

– …много глаз… и… и сорок сороко́в зубов. Да. Зубов!

Еще шаг-другой, и я оказался с обратной стороны огромного наголовья. И теперь, уперев руку в бок, с укором наблюдал за троицей мелких злыдней, что сидели на земле прямо возле шлема. Они не заметили меня, а потому с увлечением продолжали свои пакости. Один из них, мелкий, синюшного оттенка, с надрывом вопил в где-то откопанный ржавый шишак. Его мерзкий голосок, подхваченный эхом, действительно приобретал гулкий, мощный оттенок, и можно было поверить, что он принадлежит громадной голове. Двое других злыдней же тихо давились со смеху, зажимая кривозубые рты ладошками, утирая выступившие слезы, стуча копытцами по земле и крутя от удовольствия хвостами.

– Зубо-о-ов! – подначиваемый сородичами, продолжал надрываться говоривший пакостник. – Отвечай! А коль не знаешь, то сымай сапоги!

– Легко я угадаю вашу загадку! – с усмешкой сказал я, тем самым переполошив мелких небыльников. Они заметались, засуетились, врезаясь друг в друга и корча забавные испуганные мордочки. Хоть росточка они были невеликого, едва по колено мне, а все же знал я, что напастей и неприятностей от пакостных тварей можно было ждать много. Эта злобная нечисть, часто призываемая в услужение чернокнижниками, не мыслила себя без того, чтобы как-нибудь не подгадить любому встречному-поперечному. А потому я, не дожидаясь, пока пакостники опомнятся и либо попытаются исчезнуть, либо кинутся на меня, прикрикнул:

– А ну, цыть, желвь мелкая! Не на того напали! Ведуна провести решили, озорники? Вот я вам! Кину наговор – будете мне всё поле мести. Дам вам по еловому венику – за век не управитесь!

С этими словами я занес вверх посох с захохотавшим на навершии черепом, что произвело на злыдней неизгладимое впечатление. Они сбились в тесный бледно-синий дрожащий клубок и залепетали:

– Не губи, не губи, ведлан. Мы же так, шуткуя!

Я притворно нахмурился. Само собой, без нужды заговаривать или изгонять мерзких, но не сильно опасных небыльников я бы не стал, но и спуску этим хитрецам давать не следовало. К тому же надо было выведать мне, что случилось с древней головой. Злыдням, как и прочей нечисти, срок людской жизни неведом, у них другие порядки, а потому эти негодники могли что-то знать.

– Признавайтесь, что с балдой волшебной сделали? Сгубили? – рыкнул я, нависая над нечистью.

– Что ты, ведрын, напраслину возводишь? – заверещали разом злыдни, перебивая друг друга. – Не мы это, не мы. Башка была, да! Сколько себя помним стояла. А мы тут уж, коль на ваш лад, лет так пять по сорок. Наше поле это, родовое. Когда не зовут люди Пагубы пакости чинить, мы всегда здесь! А зовут они нас, считай…

– Короче, – оборвал я болтунов.

– Да, да! Вот и говорим же: была голова. Всех пугала, всех прогоняла. Кроме нас. Иногда захаживали богатыри, вопросы вопрошали. Да только давно уж это было, и не помним мы, о чем толковали. Кто-то уходил с ответом, а кто-то в земельку. Да, в земельку уходил…

Небыльники мерзко захихикали, переглядываясь. Видимо, воспоминания о смерти незадачливых богатырей доставляли им неимоверное удовольствие.

– Да, – вернулись они к рассказу, почуяв мой недобрый взгляд. – Шло время, а поле тут мягкое, кровью людской часто подпитывается. Вот и уходила потихоньку голова Расланея-ратника в мать – сыру землю. Пока не ушла полностью, совсем. Вот шлем остался, да и тот порос весь мхом да лишайником.

Я был растерян. По всему видать, именно голова и нужна была мне на Поле Бранном, у нее должен был вызнать я путь-дорогу к Кощею. И вот теперь беспощадное время смешало все мои планы, разом разметав только что обретенную надежду.

– Говорите, давно тут обитаете, – начал я, решив не сдаваться и все же выпытать хоть что-то у злобных небыльников. – Может, что-то и помните?

С этими словами я как бы ненароком повел посохом и полез в котомку, недобро улыбаясь. Будто доставать еловый веник собирался. То, что никакого веника у меня не было, да и не влез бы он в скромную поклажу, я скудным умишками злыдням сообщать не стал.

Небыльники вновь затряслись пуще прежнего и загомонили:

– Помним, всё помним, ведляк! Ты ж сплеча-то не руби, ты спрашивай.

Пропустив мимо ушей очередное коверканье названия своего ремесла, я поинтересовался:

– Может, помните, куда Расланей-ратник отправлял тех, кто отгадал его загадки? В какую сторону? Аль говорил им что заветное?

Злыдни повернулись друг к другу, долго шушукались и что-то бормотали. Потом обратились ко мне:

– Помним! Да только ты нам что?

Надо же, как быстро охамели мелкие негодники, лишь чуть почуяв свой интерес!

– А мы вам, – очень вовремя встрял Горын со своего насеста; сверкнул пограничным огнем в глазницах, полыхнул бледным пламенем, – бытие ваше сохраним! Дело у нас важное да спешное, недосуг на сделки размениваться. Коль будете артачиться, так мигом мой спутник изгонит вас. Да так, что останется лишь пыль небыльная, коротать век будете в камнях неразумных иль червях!

Злыдни опешили от такого и явно сильно струхнули.

– Ой-ёй, дядька череп, уж и пошутковать нельзя. Дядька ведлыш, ты скажи огнеглазому, чтобы он не пугал бедных честных злыдней.

В их честности я сильно сомневался.

Я вопросительно уставился на них, требуя продолжения. И мелкие пакостники не заставили себя долго ждать:

– Помним, что посылал Расланей богатырей в мертвый лес. Да, так и говорил: ищите мертвый лес, где нет ни птиц, ни зверей, где край жизни заканчивается!

– В Пограничье, что ли? – с сомнением буркнул я, косясь на Горына.

Череп клацнул зубами:

– Похоже на то. Да только не через каждое Пограничье пройти можно в царство Кощея, сдается мне. Иначе был бы двор проходной. Пограничье – оно ж через все земли тянется, незримо почти везде есть.

– Да, да! – подхватили злыдни. – Так и было. Говорил это Расланей и добавлял, что в мертвом лесу есть проход к волшебному острову Буяну. И что сторожит тот проход зверь лютый, зверь страшный.

– Ну конечно, как же без зверя страшного, – вздохнул с палки Горын. Но я не обратил на это внимания, слушая небыльников.

– А чтоб найти того зверя, идти надо от Поля Бранного туда, где умирает солнце.

– На запад, значит! – выдохнул я, воспламененный новой надеждой.

С этими словами поднял глаза и с ужасом понял, что, пока мы вызнавали путь, поле уже погрузилось в густые, плотные сумерки.

С ухнувшим в пятки сердцем я наблюдал, как медленно и неумолимо там, на западе, закатывался за линию далекого леса багряный шар солнца.

Умирал.

Мы не успеем уйти.

– Неждан!

На миг я потерял контроль и лишь с запоздалым окриком Горына понял, что упустил из виду злыдней. Мелкие твари тут же воспользовались этим. Они юркнули куда-то в непримеченную до этого мной яму прямо у основания валуна и растворились в ней. Лишь их гнусный хохот и писклявый крик разлетались в сумерках:

– Не волнуйся, ведлец, тебе наши советы теперь уж ни к чему. А как с тобой обитатели ночного поля закончат, так мы сапожки твои приберем. Говорили ж: приберем. Ха-ха!

Я, не обращая уже внимания на выкрики злыдней, развернулся кругом прочь от головы. Алый шар светила медленно и неумолимо полз книзу.

Миг-другой – и он коснулся кромки черного леса.

В то же мгновение по всему полю прокатилась гулкая волна дрожи, а по бурым травам пробежала рябь. Будто земля тяжко вздохнула.

И почти сразу то здесь, то там я увидел, как в жухлой траве стало что-то копошиться. Сначала неуверенно, но потом все более настойчиво. Вот уже целые пласты влажной земли начали приподниматься, взрываться, распадаясь комьями, разлетаясь в стороны. И оттуда, из темных прорех, показались желтые бледные кости.

Не спеша, будто никуда не торопясь, из недр вставали костомахи – истлевшие мертвецы, воины, павшие так давно, что даже обрывкам плоти не осталось места на их скелетах. На многих из них болталась древняя, побитая ржавчиной броня, ошметки кольчуг свисали глухо скрежещущими кусками, островерхие шлемы, уже слишком великие для голых черепушек, спадали на глазницы. Противно скрипя суставами, костомахи выдергивали из земли копья, мечи, подбирали щиты, будто решив закончить ту битву, которую так и не смогли пережить когда-то.

С каждой минутой их становилось все больше. Я видел, как то тут, то там появлялись новые холмики, новые курганы, из которых вот-вот вылупились бы новые мертвецы. И все мои обереги, амулеты и отвадки были бесполезны против этой тупой беспощадной силы.

– Сдается мне, Неждан, – страшно скрипнул череп, – что каждую ночь на Бранном Поле происходит невиданная сеча. Из раза в раз сходятся павшие. Мы с тобой в самой гуще будущего сражения, и я скажу тебе, что это полный… ведлец.

Горын был прав. Но теперь я никак не мог позволить себе погибнуть, потому как путь мой к Ладе становился все яснее. Стиснув зубы, я прорычал:

– Пробьемся, костяшка! Ты высоко сиди, далеко гляди. Направлять меня будешь к лесу, куда солнце упало. Чтобы мы с тобой тут кругами не бегали.

Я разорвал рукав, намотал тряпицу на ладонь и забормотал в кулак наговор. Огонь от заветных слов занялся сначала робко, но очень быстро разгорелся, заискрил слепящим светом, объял всю тряпку и дальше мою руку до самого локтя.

Я видел, как первые костомахи уже начинали неуклюже биться друг с другом, пока еще наугад, лениво, но я понимал, что вот-вот здесь начнется вихрь из ржавой стали, лязга пробиваемых доспехов и молчания. В этой сече не будет ни одного вскрика раненых, ни одного стона, ни одной мольбы о пощаде, только монотонная жестокая рубка до первых лучей солнца.

Медлить было нельзя, и я, подняв повыше в одной руке посох с Горыном, а другой наугад тыча в оскаленные черепа подвернувшихся костомахов, рванул вперед.

Теперь это было и мое Поле Брани.

Не помню, как долго мы плутали в потемках. Все слилось для меня в чехарду бега, выкриков Горына и мельтешения наговорного пламени в моей руке. Помню, как рвался из груди горячий и сухой воздух. Помню, как я уворачивался от направленных в меня ржавых мечей, топоров и копий. Помню, как без разбора совал огненным сгустком в моей руке в безразличные ко всему гнилые черепа. И молчаливую, страшную в своей бессловесности орду костомахов, что поднимались и поднимались вокруг, тоже помню.

Мне везло.

Везло, что бездумные мертвецы норовили начать битву с ближайшим соседом. Везло, что их мало интересовал некий затерявшийся в ночи на поле ведун, и лишь те, к кому я оказался ближе всего, норовили ткнуть врага. Везло, что Горын, умница, сияя как никогда своими огнями-глазищами, зрил куда-то вдаль сквозь навалившийся мрак поверх сотен голов костомахов. И вел в единственно верном направлении.

Иногда где-то внутри меня шевелилось знакомое чувство и пугающий до холодной испарины шепоток вкрадчиво повторял: «Сгинешь ведь, малыш! Пропадешь ни за чих. Кто тогда твою Ладу спасать-выручать будет?»

Я пытался гнать голос прочь, с новой силой и яростью врезаясь кулаком в очередную костяную челюсть, но тот был упорен.

Упорен и убедителен: «Останешься в землице здесь. Пропадешь! И чего ради? Ведь стоит тебе сказать слова заветные, сложить их как надо, открыться Зову, и тогда нипочем тебе эти кости трухлявые, пройдешь как вихрь напрямик. До самого неба, до самого моря-океяна. Никто не остановит тебя, ведун!»

Я хрипло ругался, стараясь не задохнуться от бега, скрежетал зубами и несся сквозь ночь, сквозь тьму мертвецов в ржавых доспехах.

А голос все шептал и шептал.

Не умолкая ни на миг.

И когда я почти обессилел, когда в заложенных ушах уже почти не был слышен крик Горына, а наговорный огонь почти иссяк, из искрящегося пламени неумолимо превращаясь в тлеющие остатки тряпицы…

Когда я уже почти уступил шепоту…

Я не сразу понял, что давно не бегу, что стою на невысокой гряде, хрипло и часто дыша. А вокруг меня нет больше хоровода оскаленных навечно черепов, нет гнусного скрежета ржавых кольчуг. Не бьет больше в нос резкий запах паленой кости.

Лишь стрекочут где-то в траве невидимые сверчки и легкий ночной ветерок силится оторвать ото лба мокрые от пота тяжелые волосы.

Я повернулся медленно, с опаской. Там, в полуверсте от меня, копошилось единым черным зверем бескрайнее поле. Даже отсюда слышался лязг оружия, скрежет иззубренных лезвий о прогнившие шлемы, хруст истлевших щитов. Кое-где виднелись еще затухающие огоньки – подпаленные мной костомахи нехотя догорали.

С тихим ужасом я смотрел на это страшное зрелище, на вечную, повторяющуюся из раза в раз битву без начала и конца. Без цели и смысла.

Странники-гусляры пели, что на далеком севере, много верст за землями волотов, за льдистыми грядами, живут суровые племена. Они неистовы, беспощадны и верят в то, что после смерти на ратном поле лучшие из них попадают в дивный край, где уготован им вечный пир и вечная битва.

Я смотрел на поле и думал, что если это и есть та самая вечная битва, то, может, не такой тот край и дивный.

Из мрачных мыслей меня вырвал голос Горына:

– Насилу ушли, Неждан! Как ты их! Ух! А по тебе и не скажешь, что такой бойкий. С виду-то – тьфу.

Я не ответил на язвительные замечания черепа, подозревая, что за напускной бравадой тот прячет страх. Хотя, опять же, ему-то что?

Горын немного успокоился и сказал уже тише:

– Назад будем идти, мелочь эту паскудную надо бы проучить! – Он подумал и добавил: – Хотя сначала туда дойти надо.

Куда «туда», он не уточнил, но это и так было понятно.

– Пошли, – вздохнул я, окончательно придя в себя.

И мы нырнули в черную утробу леса.

Туда, где умерло солнце.

– Тише!

Я пробирался через торчащие коряги, тут и там перегородившие просеку. Когда-то здесь была дорога, но нынче все давно поросло высоким, аж по грудь, кустарником. Палые сосны и выкорчеванные с корнем ели будто по чьему-то замыслу нападали прямиком на путь, норовя отгородить, закрыть глубь чащи. В робких еще сумерках я хотя бы видел, куда спрыгиваю, перебираясь через очередной бурелом, иначе хромать бы мне с подвернутой ногой как пить дать.

– Тише, говорю! – проскрипел Горын, видимо пытаясь изображать шепот. Зачем он это делал, непонятно, потому как я наводил столько хруста и шума, что на ближайшие верст пять точно не осталось ни одного зайчишки, кто бы не знал о присутствии в этом чурами забытом лесу заплутавшего ведуна. К слову, зайчишка бы заодно очень пополнил запас брани и мог бы смело наниматься в ушкуйники. Те ценят крепкое словцо.

– Тише! – в очередной раз затянул череп.

Я озлился.

Ему-то хорошо командовать, болтаясь на поясе. Это не он сейчас, словно лось в гоне, перемахивает через очередную корягу, причем, подобно тому же лосю, не особо разбирая цели. Перемазался еще, как боров, в палой листве.

Тьфу!

– Чего ты шикаешь на меня? – не удержался я, рявкнув на черепушку. – Потащил нас в самую чащу, да еще на ночь глядя. От волков давно не отбивались? Или тебе мало показалось приключений на Поле Брани? Чего тебе неймется, прихлебатель ты яжий?

Последнее я сказал уже сгоряча и, сообразив, что дал лишку, замялся и умолк. Но Горыну, как оказалось, до этого не было никакого дела. Он взирал вдаль, сосредоточенный и непривычно немногословный.

Поняв, что ничего путного мне нынче не добиться, я лишь еще раз выругался и продолжил свой путь. Неизвестно куда.

Когда лес стал утопать в чернично-серых тонах, предвещая скорую ночь, а я уже порядком выбился из сил, Горын вдруг дернулся на ремне.

– Сюда, – сказал он так неожиданно, что я, впавший уже в полузабытье, вздрогнул. – Справа! За холм.

И я послушно поплелся в ту сторону, куда указал неугомонный череп, радуясь лишь тому, что мы сошли наконец со странной забытой дороги.

Взбираясь, я в который раз задавал себе вопрос: а что я тут делаю и зачем поддался на уговоры? Вот шли мы себе спокойно по большаку, усталые, но довольные тем, что впервые появилась хоть какая-то зацепка-ниточка в наших поисках. Болтали о том о сем. Точнее, болтал Горын, а я лишь поддакивал. Как вдруг череп замолк на полуслове, насторожился и долго, очень долго смотрел в лес. Я, немного растерявшись, тоже остановился и, дурак дураком, стал вглядываться в темную кромку череды елей. Череп же молчал, поводил головой, и я готов был поклясться, что он принюхивается. А когда мой спутник уверенно крикнул: «В лес!» – я не промедлил ни мгновения… И вот уже несколько часов мы блуждали по дебрям. А Горын за все время так ничего и не пояснил.

Чувствуя себя скудоумным, я из последних сил добрался до шапки холма и повалился в густую траву.

То, что я увидел там, у подножия, заставило меня мигом забыть и усталость, и все то, что я уже вновь готов был высказать костяному самодуру.

Внизу распластался погост.

Старый, судя по почерневшим от времени деревянным столбикам-домовинкам. Хотя были здесь и свежие срубы – кладбищем явно пользовались. По всему видать, неподалеку был острог или вереница деревень.

Впрочем, сейчас по погосту было трудно сказать, что это почетное место упокоения усопших, потому как был он изрядно порушен. Нет, не так: погост буквально выпотрошили. Груды земли возвышались тут и там, бревна домовин были свалены беспорядочными кучами. Куски гнилых досок торчали из темных провалов могил, словно колья капканов. Обрывки тряпья саванов свисали грязными лохмотьями, зацепившись за ветви ближайших, скорбно склонившихся ив. Может, на погост или налетела свора жадных разорителей могил, или же…

– Ты правда не приметил? – спросил череп. – Ну-ка положи меня на пригорок, видеть хочу!

– Что видеть? – недоумевал я, все больше чувствуя себя дураком.

– Обряд, – только коротко ответил Горын. Будто мне тут же должно было стать все ясно.

Вызверившись окончательно, я сорвал черепушку с ремня и, уставившись ему прямо в огоньки-зенки, прорычал:

– Ну-ка, давай объясни, таинственный ты мой, что тут творится? Иначе зашвырну тебя прямиком в одну из тех ям!

И с силой воткнул костяную башку в землю, развернув к себе.

Горын вздохнул, но, поняв, что делать нечего, зашептал:

– Да что ж я! И в голову не пришло, что… Тебе годков-то сколько? И трех дюжин не будет, а значит, ты почти не застал мертвых колдунов. Какой с тебя спрос?

– Я вообще-то и с чернокнижниками боролся, и с босорками… – обидевшись, начал было я, но череп лишь цыкнул так презрительно, что я тут же умолк.

– Чешуя от тухлого карпа все это, родное сердце! Сейчас и злых людей – то[6] осталось так, что по пальцам одной руки пересчитать можно, причем моей. Вот сколько ты чернокнижников припомнить можешь? Того бедолагу в лесной хижине, да и все.

Я не стал спрашивать, откуда Горын ведает про ту встречу со злым человеком, когда мы с Ладой… Все одно не ответит, хитрая башка. Сказал бы: мол, знаю все, что в мире происходит… Ну его.

А между тем Горын продолжал:

– А уж мертвяков и подавно. Раньше-то дело было ого-го. В те времена, когда богатыри повывели внешнюю напасть, загнали обратно в Ржавые Степи тьму ворогов, осталась наша земля разоренной да сожженной. И долго, очень долго на ней порядок чинить приходилось. А бывало тут всякое. И чудища дивные обитали, древние твари потревоженные, и лихой люд, и недобитки степняков, и… – Горын еще больше сбавил тон, хотя казалось, что дальше некуда, – приспешники Пагубы. Про Пагубу-то ты, знамо, слышал, да все больше с гуслярских сказаний и ваших заметок ветхих. А в те времена было этой пакости немало. Мертвые чаклуны, бывшие чернокнижники, что сделку заключили с Пагубой, чтобы получить власть колдунскую, не-жизнь вечную и память свою, себя сохранить. И для того зло такое творили, что у самых бывалых ратников кровь в жилах стыла!

Я слушал Горына и не перебивал. Конечно, каждый малец знает о Пагубе, об ужасных колдунах-мертвецах, что в услужение себе берут нежить всяческую, что сделки заключают злые люди от жажды власти и бессмертия. Но все больше то побасенки были. Нежить, конечно, доводилось мне забарывать за годы странствий – полезет где мертвяк, неправильно погребенный, или же упырь, родней потревоженный, – но то дело обычное, Пагубой никакой тут и не пахло.

– И много лет боролись с ними, изводили, – шипел меж тем череп. – Мало их стало. Потому как крепла сила союзов князей, возводились крепости да остроги новые, больше стало разъездов витязей на дорогах, чтобы люд добрый охранять. Да только нет-нет, но объявится где мертвый колдун… О, чую, чую! Да поверни же меня!

Не подумав теперь артачиться, я крутнул Горына лицом к погосту, и мы притаились.

Там, внизу, кто-то шевелился.

Нет… что-то шевелилось.

В потемках сразу было не разобрать, но теперь я видел, как в разворошенных черных провалах некоторых могил началось какое-то копошение. Едва различимое, невнятное. Будто кто-то ворочался, не в силах выбраться. Это зрелище было отталкивающим, омерзительным, противоестественным, но в то же время завораживающим. Отличалось оно от того же восстания костомахов на поле, но я все никак не мог уразуметь чем. Все не мог, пока не… понял.

Этих несчастных мертвецов, свежих или совсем сгнивших, тянула, тащила насильно, заставляла двигаться чья-то Воля. И как только я осознал это, в нос мне ударил кислый смрад тления. Но не привычного гниения мертвой плоти. Было в нем что-то древнее, ужасное, такое, что не передать ни словом, ни написанием.

– А-а, унюхал, – словно уловив мои мысли, прошипел Горын. – Теперь и ты почуял. А мне от самой дороги смердит. Дух Пагубы это.

– Да откуда ж? – опешил я.

Череп азартно хихикнул, и у меня закралось сомнение, что притащил меня сволочной спутник сюда лишь из любопытства.

– А сейчас увидишь, Неждан. – Он с удовлетворением клацнул челюстью. – Мы с тобой повидаем настоящего умруна!

Честно говоря, у меня самого открылся рот. Про умрунов я читал немало, да все больше как поучение из прошлого для поколений грядущих. Что, дескать, есть среди мертвых колдунов такие, что умрунами именуются. Волшбой обладают черной, силой Пагубы, но главная их власть в том, что могут они себе в услужение покойников поднимать. И много! Иные могучие умруны собирали себе целые армии нежити. Но дело то трудное, потому как мертвое всегда остается мертвым, и двигается покойник, и «живет», и копьем машет лишь благодаря Воле умруна. И не у каждого хватит сил постоянно в подчинении даже с десяток упырей да костомахов держать.

– Не робей, – приободрил меня Горын, истолковав мое молчание как испуг. – Этот совсем молодой. Чую, что еще толком силой не научился владеть. Не привык с Пагубой внутри себя жить. Оттого и разворошил весь погост, что кабан корни дуба. Руку набивает, пытается обряды вершить по уму. Судя по всему, ночь третью здесь мыкается. А вот и он. Смотри, Неждан! Кто знает, когда еще доведется на настоящего умруна поглядеть. Да вон же!

Я подался чуть вперед и стал всматриваться.

Из дымки дальнего края кладбища шагнула темная фигура. Был незнакомец высок и худощав, будто изможден. Даже отсюда я видел торчащие в прорехах изорванной одежды ребра, обтянутые пергаментной, бледной кожей. Порты были уже явно не по размеру и держались на выпирающих костях таза лишь благодаря замызганной старой бечеве. Одет умрун был просто и походил больше на бродягу, что часто отираются на задниках торговых рядов, но, по всему видать, его мало заботило это. Голову колдуна покрывала то ли накидка, то ли запашня плаща, не разобрать – так она была изорвана и грязна. Из-под этой ветоши выбивались свалявшиеся, давно не чесанные волосы. Лицо же его было похоже больше на посмертный лик: узкое, угловатое, с ввалившимися щеками и сухой кожей. Нос еще кое-как держался, но видно было, что где-то внутри идет гниение плоти, остановить которое полностью неподвластно даже Пагубе. Не надо было быть знатоком умрунов, чтобы понять: Горын прав – этот чаклун был свежий, если можно так сказать про ходячего мертвеца. Трупные пятна только начинали проступать, кожа еще не полопалась, обнажая черные куски мяса, и выглядел он в целом больше как очень сильно оголодавший человек. По крайней мере, издалека и в сумерках.

Умрун неверной походкой вышел ближе к центру погоста, воздел дрожащие руки и стал что-то торопливо бормотать. Тело его то и дело сотрясала мелкая судорога, он запинался, но упорно продолжал. Видно было, что он измучен неудачными попытками закончить обряд, однако не унимался. В очередной раз сбившись, колдун выругался и тихо зарычал, глядя, как копошение на дне могил ослабевает, сходит на нет.

Мне вдруг стало немного жалко этого несчастного, когда-то живого человека, который всю свою жизнь и даже смерть променял на… вот это? Ничтожные попытки поднять завалящего мертвеца?

– Зря ты так думаешь, ведун. – Горын опять словно прочитал мои мысли. – Это пока что он лишь тень силы Пагубы. Больно и трудно даются умрунам первые годы не-жизни, но коль войдет мертвый колдун в силу, тогда быть беде. Кровью и слезами умоются все окрестные селения.

– Так чего мы ждем? – чуть не выкрикнул я, норовя подняться. – Чем смотреть на эти потуги, поспешим в ближайший острог. Дадим весточку дружине, пусть сюда нагрянут да и изрубят гада. Чай уже не человек, не чернокнижник какой – не укрыться ему среди людей!

– Не спеши, – только ответил череп. Будто ждал чего.

И дождался.

Умрун все еще продолжал попытки закончить наговор обряда, когда из темной чащи раздалось обрывистое клекотание, похожее на тявканье. Сначала оно было одиночным, далеким, больше напоминающим гул зверя, но вот уже точно такое же послышалось и с других сторон. Звуки эти множились, нарастали, приближались быстро и неумолимо. Будто там, в лесу, летела, неслась к погосту целая свора…

– Волки? – с тревогой спросил я, так и застыв на корточках.

– Э, нет, Неждан. Много хуже. – Череп, кажется, ликовал. – Вурдалаки!

По моей спине пробежал холодный пот. Во рту сразу стало сухо, а в животе образовался неприятный тяжелый ком. Несколько раз мне доводилось сталкиваться с трупоедами, и борение с ними стоило мне больших усилий. И надо сказать, были то исхудавшие одиночки, которые, обезумев от голода, ползли ближе к деревенским обжитым кладбищам. Сейчас же, судя по эху тявканья, их было никак не меньше десятка.

– Ты знал? – прорычал я, стукнув череп по макушке. – Знал? Отвечай!

– Предполагал, – ничуть не обидевшись, отмахнулся Горын. Он был целиком поглощен происходящим у подножия холма и даже не заметил моего удара. – Этот дурень третью ночь держит разрытые могилы. Да еще и со свежатиной! Нехитрым делом было догадаться, что рано или поздно вурдалаки с ближайших нор учуют еду.

Я совсем растерялся.

– Так он их подчинит. Трупоеды – низшая нежить, уж много Воли не надо.

– То-то и оно, что низшая, – хохотнул мой спутник. – Вурдалаки – они как звери. Дикие твари. И, как любой бестией, движет ими главный инстинкт: набить брюхо. Питаются они мертвечиной кладбищенской. А теперь подумай, будут ли жаловать эти трупоеды тех, кто из века в век приходит на места их спокойного харчевания, поднимает мертвецов и уводит незнамо куда? Жратву уводит! Вот то-то и оно. Ненавидят вурдалаки мертвых колдунов. И ненависти этой веков столько, что и не сосчитать. Да и умруны с ератниками не жалуют трупоедов. Дикую злобу подчинить труднее, чем свою Волю мертвому телу навязать…

Горын хихикнул совсем весело и добавил:

– Да и любителя падали держать в армии мертвецов… Рано или поздно голод одолеет Волю хозяина, и пожрет трупоед «сослуживцев».

Умрун между тем тоже услышал тявканье. Он напрягся, стал лихорадочно озираться и с новой силой затараторил слова обряда. То ли страх так подействовал на колдуна, то ли он собрался с силой, но копошение в могилах стало активнее. Вот уже рванулась вверх, к темному небу, одна истлевшая рука, другая. Посыпались комья земли от дрожи домовин. Вставали мертвецы. Совсем древние, истлевшие до белых костей. Поднимались покойники, еще недавно погребенные. Вот тяжело, нехотя поднялся на покачивающиеся ноги старик, почти скелет, но зато с грязной рыжеватой бородищей чуть ли не до пояса. Стала выбираться из соседней ямы девушка, совсем молодая. Погребальные одежды еще не тронуло тление, а кожа девицы была хоть и бледна, но пока свежа. Раз-другой она пыталась выкарабкаться из своего посмертного пристанища, бряцая ожерельем монеток, но вновь и вновь оскальзывалась на податливой грязи и съезжала вниз…

Там и тут поднимались мертвецы.

Умрун почуял силу, но…

Он не успевал.

Клекот и тявканье были совсем близко, и вот уже за дальними могильными столбами замелькали темные силуэты.

Один самый смелый, или самый голодный, вурдалак вспрыгнул на торчащий из навала земли кусок гробовой доски. Разинул широкую зубастую пасть, издав противный визг, затрепетал длинными развесистыми, как у нетопыря, ушами. Мелкое сухое тельце, обманчиво слабое на вид, подрагивало от предвкушения еды. И было ему неважно, что жратва по какому-то недоразумению вдруг будет двигаться и сопротивляться. Острые когти на руках и ногах трупоеда заскрежетали на доске, оставляя в гнилой древесине глубокие борозды.

И умрун не выдержал.

Он оборвал наговор на полуслове и ударил в наглого вурдалака силой Пагубы.

Черный кривой луч слетел с пальцев колдуна и врезался в бледно-зеленоватую морду трупоеда. Брызнул фонтан темной, почти угольной густой крови, а воздух мигом наполнился таким едким запахом, что дошло даже до нашего укрытия.

От ударившего в нос терпкого смрада меня чуть не вывернуло наизнанку.

То, что еще недавно было вурдалаком, медленно и смачно сползло в грязь, оставляя за собой склизкие разводы.

– Это он зря, – со знанием дела отрезал Горын. – Почти же закончил обряд. Так бы, может, и ушел, мертвяками прикрывшись, а так… Эх. Уходим отсюда, родное сердце. Только тихо! Не хватало, чтобы эти твари и нас почуяли.

И не успел он договорить, как в уши мне ударил оглушительный визг множества глоток. Вурдалаки, разъяренные гибелью своего сородича, больше не таились, не играли с добычей. Они рванулись разом со всех сторон, громадными прыжками перескакивая через развороченные могилы, походя отрывая куски от застывших в своих ямах мертвецов. Трупоеды рвались к колдуну, памятью поколений помня свою ненависть к подлым прислужникам Пагубы…

Прихватив череп и не заставляя себя уговаривать дважды, я стал шустро отползать с холма. Но, все же бросив взгляд вниз, к подножию, я увидел, что умрун еще пару раз смог ударить черным лучом и, кажется, даже срезал на лету одного или двух вурдалаков. Но уже через миг он был сбит с ног и почти сразу скрылся под грудой суетливых тел трупоедов.

Лишь быстро замелькали едва различимые взмахи острых когтей.

Только к рассвету мы выбрались к незнакомой дороге.

Всю ночь я, спешно перебирая ногами, не чувствуя уже ноющих суставов, вслушивался во мрак, боясь, что вот-вот раздастся за спиной жуткое тявканье.

Горына я благоразумно притулил на навершие посоха. Волшебные глаза моего спутника отлично видели в ночи, и так легче было не заплутать.

Первые лучи солнца едва тронули верхушки елей, когда я почти без сил повалился на покатый мшелый камень у обочины дороги. Тяжело дыша, я обратился к Горыну:

– А что, можно так и чернокнижников с босорками выискивать? По смраду Пагубы?

– Нельзя, – буркнул череп. – Нет в них еще Пагубы. Они на уговор с ней идут, чтобы потом силу обрести и дорогу в Лес миновать, обмануть Мару. Для того зло и вершат, чтобы выслужиться. Потому как, после того как сделку заключили, одна дорога у них: в нежить. Коль вдосталь горя принес люду доброму, то быть тебе умруном аль ератником. А может, и пагубырем!

– А если мало, то в упыри. В тварей, себя не помнящих и покоя не знающих, – закончил я задумчиво. – Незавидная участь.

– То мне неведомо. Может, награда того и стоит, – хмыкнул Горын, и я в очередной раз за эту беспокойную ночь ощутил нехорошее чувство, что этот хитрый старый череп знает гораздо больше, чем может показаться. Прячет это за болтовней да прибаутками. А еще мне почудилось, что не только от праздного любопытства потащил меня мой спутник подивиться на незадачливого умруна. Только для чего, я в толк взять пока не мог.

Отдохнув немного, я поднялся и, прихватив посох, повернулся обратно к лесу.

Туда, откуда мы не так давно выбрались.

– Ты это куда собрался? – опешил Горын.

– К погосту, – спокойно ответил я. – Упокоить его надо. Мертвецов закопать, наговоры обережные положить. Не допущу я, чтобы здесь развелись вурдалаки. А то норы себе здесь накопают… потом другим выводить эту напасть! Негоже так. Так что, пока день и трупоеды не вернулись, надо нам управиться.

Горын что-то начал ворчать про спасение Лады, про срочность, но я уже его не слушал.

Не дело ведуну такую пакость, как растревоженный погост, за спиной оставлять.

Да и умруна схоронить надо, коль от него что осталось.

Свои счеты с Пагубой он свел.

Они обступили меня разом и голосили так же – все вместе. Всего-то пять баб, а подняли такой грай, будто собралась вся деревня. Я раз за разом пытался то перекричать горластых наседок, то образумить, то вообще взять в толк, чего от меня хотят, но меня как будто не было слышно. Привычный к тому, что люди с почтением относятся к ведунскому очелью, а потому стараются со всей обходительностью разъяснить беду, я теперь немного опешил и как итог лишь стоял в окружении шумных теток, раскрывая рот, как рыба на суше.

И ведь оказался я в этих краях только потому, что всезнающий Горын решил провести меня до дальних лесов самой короткой тропой. Которая оказалась на поверку таким путаным и непролазным путем, какой только можно было сыскать. Лишь после трех дней блужданий по буеракам да буреломам, за которые череп узнал про себя еще немало нового и непотребского, я выбрался-таки на некое подобие дороги. Невесть какая, конечно, но, судя по колее, и езженая, и хоженая. Вот она-то и вывела нас через пару часов к небольшому урочищу домов на шесть-семь, не более. И ведь угадай я заранее, что впереди селение, то непременно обошел бы чащами, миновал от суеты подальше, так нет же: первые плетни окраинных хат почти что вынырнули из-за околицы и ближайших раскидистых елей. А там уж лай собак да крики вездесущей детворы выдали меня с головой, и совсем скоро меня облепили те самые бабы, что теперь неистово голосили на все лады. И были они так заняты этим делом, что даже притихший до поры (неужто вину за собой чуял, путеводный клубок самозваный?) череп нисколько не смущал горлопанок. Подумаешь, нацепил головеху на палку, эка невидаль! Вот то ли дело у нас…

Я, разбитый в пух и прах, стоял и внимал.

А вокруг роился гвалт.

– Говорю ж: лежат недвижные. Глаза закатили, бледные, что твой мертвец, говорят непонятными наречиями!

– Тьфу на тебя, баба-дура, не видела и не привирай! Тебе дай волю, так ты и домовому крылья прибаешь! Говорят же, что недвижные они, будто спят, разве что стонут иногда. Да еще горячие, что твои уголья…

– Это как же они спят и стонут, а?

– Как твоя Беляна вчера в стогах за дальними овинами, так и стонут!

– Что ты сказала, охальница? Вот я тебе…

И такое творилось уже битый час, за который я все же смог для себя уяснить, что случилась с местными мужичками беда-кручина. С неделю назад свалились все они то ли с горячкой, то ли с лихорадкой, что терзала их неотступно с того самого момента. Можно было б и на мор подумать аль проделки сестриц-лихоманок, верных приспешниц одноглазой, да только не всех повалила-то напасть. Как разом полегли те пятеро несчастных, так больше и не было новых, кого хворь бы прибрала. Ни баб не трогала, ни детей малых. Уж то любому известно, что любят пади разные первым делом ребятишек, потому как еще неокрепшие они и добыча легкая. А тут нате: здоровые мужики только и полегли. Что за недуг такой диковинный?

Все же потихоньку силы баб иссякали, и я смог задать внятные вопросы.

– Не голосите наперебой, люди добрые. – Я заговорил громче и поднял руку. – Растолкуйте, что общего имели мужички те, может, где вместе промышляли аль обитались?

Одна из теток, пышная телесами и донельзя раскрасневшаяся, поправила цветастый чепец и съязвила:

– Тю! Да знамо дело, что и на промыслах рыбных вместе бывали, и в полях, и где-то сладить аль гуляния какие, то тоже все. У нас, значится, не острог многолюдный иль град стольный, чтобы за всю жизнь сосед соседа не повстречал. Считай, с дюжину изб да овинов вдоль речки раскинулось, да и все. Потому вместе они были, само собой!

– Только, – я пропустил мимо ушей издевку хамоватой бабы, – остальные мужики в селении не захворали. Раз скопом всегда одно дело делают, то и полегли бы все, недуг общий подхватив.

Вторая баба – видать, извечная соперница краснолицей, – тощая, как кочерга, и носатая, как кикимора, тут же взвилась на толстуху:

– Я тебе что говорила, Пава? Тебе лишь бы охаять да набрехать. Твой Чемяка ж тоже свалился с остальными, небось какое темное дело и творили на всех, а?

– Да как ты… – задохнулась от гнева Пава и покраснела еще больше, хотя дальше, казалось бы, уже некуда. – Да я тебя!

И она поперла на попятившуюся бабу-кочергу подобно раненому вепрю, и быть бы драке, коль я бы не прикрикнул что было сил. Потому как уж больно утомил меня бабий грай.

– Цыть! – В горле от резкого возгласа разом засаднило, но я умудрился не закашляться и продолжил строго: – Разорались! Коль помощь нужна, то ясно говорите да на мои вопросы отвечайте, а коль вам погорланить хочется, словно на торжищах, то оставайтесь, а я своей дорогой пойду!

И случилось чудо из чудес: хабалки разом притихли и, кажется, даже взирали на меня теперь с некой толикой уважения.

Я кивнул и продолжил, стараясь не расплескать капли внимания:

– Как уже было сказано, явно что-то общее было меж всеми хворыми. Все что угодно. Может, ходили куда вместе, на ночной лов например, или же пили-едали что-то разом, что лишь у них было, да одно на всех. Смотреть надо, думать… вызнавать. – Я чуть не стукнул себя ладонью по лбу. Совсем бабы голову задурили. Ведь первым же делом спросить про другое потребно было. – А что знахарь ваш сказал или ведьма? Осмотрел ли больных?

В том, что в этом урочище должен быть хоть плохонький, а травник-заговорник, я не сомневался. Деревенька была пусть и небольшая, но с первого взгляда было видно, что зажиточная. Тянулись вдоль реки ухоженные ладные домики, красовались резными ставнями да росписью на воротах. С одной стороны была вода, щедрая на рыбу, с другой – добрые поля. На отшибе, конечно, но явно не захудалая, в какую не то что купец, а путник случайный не заглянет. А потому какой-никакой знахарь уж точно поселился бы, обжился. И с урожаем слад: какого полевичка укоротить или же обряд урожайный заговорить; и людям подмога: хворь да увечья подлечить – такое, на что ведуна не надо. Тут явно при деле был бы. Однако ж отчего-то бабы вдруг притихли совсем, потупились, стали бормотать невнятное.

– Был у нас лекарь, – буркнула одна, глядя в дорожную пыль и отгоняя за подол юбки голозадого мальчонку-сынишку. – Да только сгорел этой зимой от горячки. В леса ходил зимостой собирать, вот и застудился.

– А нового так и не сыскали, – добавила худощавая, уже не опасаясь стоять рядом с буйной Павой.

– Так кто ж недужных смотрел? – слегка опешил я.

– Мы и смотрели, – хором заявили бабы.

С наконечника посоха еле различимо хохотнул Горын.

На то, чтобы оглядеть несчастных, у меня не ушло много времени. В сопровождении всей честной бабской компании, а также не менее шумной ватаги ребятни я шествовал от дома к дому, где обитались хворые, и под конец обхода убедился, что тетки все описали весьма детально и обстоятельно. Действительно, у всех пяти мужиков наблюдалось глубокое забытье, перемежаемое стонами боли, а сами они были горячечными. И впору сказать бы мне было, что припекло бедолаг простой болезнью, может, застудились где разом, и присоветовать женушкам их настои да мед, а заодно отчитать за то, что почем зря ведунам голову морочат, если бы не одно но. У печи, лавки или ложа каждого из бедняг я чуял легкий след нечисти. Так, слабый, еле заметный, но был тот одинаков и не принадлежал никому из домашних небыльников.

А потому, выйдя из последней хаты, я уже знал, что задержусь.

Кое-как отвязавшись от надоедливых баб (а спровадить их получилось, лишь загадочно заявив, что теперь ждут меня дела тайные, ведунские, для чужого глаза закрытые), я брел по деревне.

– Что думаешь? – тихо шепнул я Горыну, чтобы не привлекать лишнего внимания, посматривая, не увязался ли кто следом.

– Думаю, что своей дорогой нам идти надо, родное сердце! – поддержал тон мой спутник, так же тихо и заговорщически просипев в ответ. – Хворые неделю уж горят, не померли еще. Почихают дня три и…

– Прощай молодость. Получите место у княжьих хором, – передразнил я Горына старой прибауткой ушкуйников. – Не простая это зараза, чтобы настоями отпоиться. Чует мое сердце, не простая.

Горын, который явно решил обидеться, отыгравшись тем самым за свою путеводную оплошность, буркнул зло:

– Тогда чего меня спрашиваешь, раз все решил? Сам знаешь, что коль дело пахнет дурным, то у местных дворовых небыльников надо повызнавать. Нет же, развел тут цацки-пяцки: «что думаешь», «как быть»!

И он зло клацнул челюстью, вызвав испуганный лай какого-то пробегающего пса.

Я лишь пожал плечами и двинулся к самой богатой по убранству избе. Прав был череп: первым делом потолковать надо было б с домовым. И желательно с самым головным.

Не составило большого труда отправить восвояси старосту со всем его многочисленным семейством. Точнее, из близких-то в доме и было разве что несколько дочек-молодок да старуха, что сновали по хозяйству, зато разного рода дедья да прочего, незанятого на дневных заботах люда было столько, что не протолкнуться. То ли вече какое сообразить норовили, то ли сход, однако же одно только появление ведуна, да еще и с черепом на верхушке посоха, мигом повымело всех любителей почесать языком. Самого же старосту я, предварительно почтительно поприветствовав да отбив в красный угол пращуров все поклоны, мягко, но настойчиво препроводил к выходу. Попутно собрав и охающих да хихикающих девиц. На робкие протесты лишь заявил строго, что буду здесь проводить дознание нечисти, потому как возложена на меня великая ответственность всеми бабами селения во главе с Павой. При упоминании толстухи в цветастом чепце со старосты сошел весь крас, он разом перестал отнекиваться и зайцем выскочил на подворье, оставив все жилище в мое распоряжение.

– Сразу видно, кто в урочище настоящий голова, – усмехнулся я и, развернувшись, вошел обратно в дом.

Дверь затворилась без шума.

Издавна так заведено, что коль хочет сам небыльник явиться, то увидеть его может любой, хоть ведун, хоть случайный заброда, но если артачиться вздумает, то немало надо сил приложить, чтобы вытащить, клещами выцарапать его из кружения. Даже нам, очельникам, приходится немало чутья прикладывать да взор напрягать. А уж как дело касается такого упертого дядьки, как домовой, то выносите покойных, потому как нипочем по доброй воле не явится, коль нет такого в нем желания. Очень своенравная нечисть – хранители дома. Однако ж на все есть укорот. Для того мы по свету белому и ходим, стаптываем поршни.

Пошарив по многочисленным светлицам (больше для того, чтобы проверить, никого ли не притаилось из домочадцев, нежели в поисках дядьки), я направился в горницу, туда, где развалилась толстушка-печь. Даже в теплый день была она натоплена, тихо гудела и пахла хлебным ароматом и выпаркой. Мельком оглядев просторную залу и отметив еще раз, что весьма богато живут местные – вон у головы даже стол резной дивной работы да трон такой, что не у каждого воеводы сыщется, – я стал бродить вдоль стен, постукивая ладонью по бревнам.

– Гой еси, хозяин добрый, – ласково звал я то и дело. Сам же, собрав все свое чутье в кулак, всматривался в углы и за печку, силясь выглядеть хозяина. – Дедушка-а, выйди-покажись! Есть о чем нам с тобой потолковать. Нежданом меня звать, ведун-очельник я, лад чиню меж Былью и Небылью. Недоброе что-то у вас творится, вот и зову тебя, старче, совета спросить. Как быть, как жить.

Приговаривая и не спеша вышагивая по горнице, я нет-нет да и прислушивался к ощущениям, но ничего. Тишина.

Только куры кудахчут за окном да где-то вдалеке верещат, играясь, детишки.

Позвав еще с полчаса, я окончательно убедился, что домовой никак не в духе вести со мной беседы, будь то о благе деревни или же о новых бусах для старухи-кикиморы. Уперся, старый! Порядком притомившись, да и если по чести, то разделяя желание Горына двигать дальше по нашей главной беде, я начал злиться. Понятно было, что негоже стращать дядьку, да еще и чужого, однако ж не зазорно было и прибрать к ногтю немного зазнавшегося небыльника. Потому, недолго думая, я вышел в сени и почти сразу вернулся, помахивая в руке лаптем.

Одним.

– Дедушка, не упирайся. Я и сам бы рад тебя не тревожить, но мое дело малое, сам пойми. Мне ж проходу не дадут бабы ваши, со свету сживут. Так что, печной хозяин, не обессудь. – Я грозно еще раз махнул плетеной обувкой и шепнул наговор. – Мне моя воля ближе, чем твоя доля! Будешь артачиться – посажу в лапоть и снесу в дальние дали, так и знай!

Это была злая, дурная угроза, но по-другому мне никак не вытащить склочного запечника. Само собой, я не собирался ни в коем разе ни засовывать в лапоть домового, ни тем более уносить прочь, обрекая и дом, и его самого на страшную, лютую гибель. Да и знал каждый ведун, что такой «выволок» будет стократ себе дороже после, однако же припугнуть хорошенько стоило.

И мои угрозы не заставили себя долго ждать. Не успел я тряхнуть еще раз плетенкой, как приметил, что в углу у печки, темном и закопченном, что-то завозилось. Никак не в силах разглядеть, я шагнул вперед и тут же был встречен грубым низким басом:

– А ну, охолонись, ведун! – Сказать, что говоривший не в духе, было ничего не сказать. В каждом слове, каждом звуке голоса клокотало еле сдерживаемое негодование. – Ишь чего удумал, в моем же доме стращать лаптем! А вот я тебя как огрею кочергой аль с полки горшок на голову твою пустую ухнет, каково будет? И никто мне слова не скажет поперек, потому как ты с угрозами через порог переступил. А?

– Не серчай, дедушка! – примирительно сказал я, пряча за спину лапоть-пугалку. – Перегнул, винюсь, да только и ты внемли мне. Беда у вас, сам знаешь, сам разумеешь. Небось с другими домовыми да кикиморами в пересудах. Да и сплетники-прокуды тоже что занятного бают? С одним вопросом я к тебе, старче. Видел я всех мужиков, что хворь подкосила, и везде учуял я нечисти след. Злой след. И нечисть не домашняя. Может, что слышал ты, что знаешь?

И, решив надавить на родное, самое ценное для любого домового, я добавил вкрадчиво:

– Сам знаешь, коль кормильцы в семье сгинут, то начнут разъезжаться люди из моровой деревни. Уйдет лад и достаток. Останутся дома пустые, покинутые.

И замолчал, выжидая. Самое страшное было для любого хозяина избы – это потерять род потомственный, чтобы люди оставили жилище, заперли засовы. И вдруг острым кольнула старая память, будто встало перед глазами зимнее поле, покосившиеся хаты и два маленьких существа у самого порога… И будто холодом повеяло среди солнечного дня.

Я моргнул, силясь прогнать морок, и стал ждать.

– Не твоего ума это дело, ведун, – наконец пробасил домовой. Он так и не показался мне, оставаясь лишь черной возней в углу на границе Были и Небыли. – Иди своей дорогой. Мы сами это дело сладим. Между людьми и нечистью не лезь, не бери ношу непосильную, а то…

– Да что ты с очельником нянчишься аки с дитятей? – От звонкого писклявого голоска резануло уши. И по сварливому тону я сразу догадался, что приструнить слишком говорливого мужа явилась кикимора. Востроносая бабка не явилась лично, однако ж голосила так, будто сидела у меня прямо на плече. – Катись, катись, ведун, восвояси! Ничем ты тут не поможешь! Ты давай топай туда, где всамделишно помощь нужна, а тут мы сами с нефырями [7] разберемся, сами укорот найдем. Тем, кто уклад нарушил, суждено сгореть, как сгорели… Тьфу ты, пропасть! Ничего тебе старый не скажет более, а коль будешь стращать да лаптями размахивать, то смотри, ведун, места у нас дикие!

После этих слов я ощутил, что кикиморы больше нет рядом, пропала чуйка, и лишь черное шевеление в углу, пропадая, ухнуло басом напоследок:

– Иди своей дорогой!

Я в недоумении застыл как стоял на пороге горницы. Страшное, видать, тут приключилось, что кикимора да домовой гонят ведуна прочь.

– Сдается мне, добрая получилась беседа! – ехидно крякнул с навершия Горын, за что получил звонкий подзатыльник.

Уже битый час я сидел на широкой, слегка покосившейся завалинке подле берега. Крутой обрыв, что уходил сразу подо мной на добрых два саженя, почти сразу упирался в темные воды реки. Видать, не сошла еще с разлива матушка. Денек был погожий, теплый, а потому поодаль, в зарослях одолень-травы, резвилась детвора. Бабы (уж не те ли, что окружили меня сразу по входу в деревню?) возились на мостках, оббивая песком тряпки, а вдалеке пара сухоньких дядек снаряжали лодчонку на промысел. Народу вокруг было немного, по дню почти все ушли на поля, а потому я мог без лишних глаз посидеть и покумекать над произошедшим.

По всему выходило, что какой-то разлад случился между селянами и нечистью. Скорее всего, именно эта пятерка бедолаг, что метались нынче в избах в горячке, чем-то не угодила небыльникам. Не угодила люто, если судить по воздаянию. Также было понятно, что больше нет смысла дознаваться ни у кого из дворовой или родовой нечисти: уж коли домовой-голова от ворот поворот дал, то остальные и подавно. Не посмеют они ослушаться верхнего дядьку.

– Диковинно выходит как-то, – вслух стал размышлять я. – Коль разобиделась деревенская нечисть на что, то, как обычно, или в молоко напрудили бы, или ночью в нужник провалили, или, на худой конец, голову непутевую б кочергой разбили. Потому как не будут домовые небыльники злобствовать супротив людей: крепко они бытом повязаны. Да и силенок таких нет у них, чтобы горячку слать. Ни кикимора, ни домовой, ни даже овинник такое не потянут. Нет, никак не потянут.

Я наклонился, сорвал длинную травинку и, закусив ее, стал глядеть вдаль.

Горын молчал.

– Что-то мы упускаем, костяшка, – продолжил я, чувствуя вину за недавний подзатыльник. – Какая-то общая беда связывает всю эту пятерку, как ладонь скрепляет пять пальцев. Но вот что, мы так и не дознались.

– Будем допытываться до небыльников, пока не выведаем, – бросил череп хмуро.

Я с легким недоумением покосился на Горына.

– Дивлюсь я с тебя, друже, – протянул я задумчиво. – Никак в толк не возьму, чего каждый раз ждать. То ты готов за малое добро насмерть стоять, а порой кажется, что с легкостью спалил бы весь мир в огне…

Я осекся, запнулся. В огне! Вот же дурень, растяпа. Кикимора, балаболка, обронила лишнее, проболталась, а я и пропустил мимо ушей. Востроносая как сказала? «Суждено сгореть так, как сгорели…» – да и примолкла.

– Вот же костяная твоя голова, – выдохнул я и, кликнув пробегавшего неподалеку мальчишку, спросил: – Скажи, малец, а не было у вас недавно пожаров иль огня какого дикого?

Шустрик остановился, подняв целое облако пыли, смешно шмыгнул шелушащимся обгоревшим носом, оценивающе оглядел меня и ответил звонким голоском:

– А то как же, дядька ведун, было. Как с зимовья нашего знахаря Збигнева яги в Лес увели, так евойная жена недолго тут оставалась. Как только распутица весенняя сошла, так собрала пожитки да детишек и уехала. Куда, мне то неведомо, но мамка говорила, что в ближний острог к родне. Жаль, Варну, дочу знахарскую, забрали, мы с ней дружны крепко были…

Я оборвал словоохотливого мальца, пока тот не поведал мне все о Варне и прочих детских заботах:

– А пожар тут при чем?

– Как при чем? – Искреннему удивлению конопатого мальчишки не было предела. – Я ж говорю, дядька ведун, как баба та, жена знахарева, уехала, так не прошло и недель трех, как дом у нее и сгорел. Подчистую, дотла. И с чего бы? Мамка еще сокрушалась, что некуда поселить теперь нового знахаря. Коль такого зазовем, придется новую избу рубить.

– А где было жилище Збигнева? – спросил я.

– Так во‐о-он там, у самой речки. – Карапуз махнул рукой куда-то вдаль, смешно всплеснув непомерно большим рукавом. – На самом отшибе. То уж как всегда водится, что знающие люди да колдуны селятся особняком. Мамка говорит…

Но я уже не слушал дальнейших рассуждений, всматриваясь туда, куда указал мальчишка. Там, у самой кромки леса, где я и не удумал бы бродить, еле виднелись черные колья.

– Крепко помог ты мне. Блага тебе, малец. Уважил, – кивнул я польщенному таким вниманием ребенку, и тот, еще раз шмыгнув, смешно подтянул сползающую веревку на рубахе и припустил вниз, туда, где резвилась остальная детвора.

Я же поднялся, поправил котомку.

– Дурень я как есть. Про знахаря мне бабы чуть не в лицо тыкали, а я даже не почесался в дом его сходить. – Я щурился от яркого солнца и все глядел вдаль, на порядком уже заросшую тропинку к густым камышам. – А оно вон как. Чует мое сердце, что крепко связаны пожар давешний и горячка мужичков.

Череп лишь согласно клацнул зубами, и мы бодрым шагом двинулись к окраине деревни.

Пепелище удалось найти не сразу. Буйные травы успели вымахать почти в рост человека, погребя под зеленым ковром следы давнишнего пожара. Земля хоть и выгоревшая, а быстро опомнилась, разродилась молодняком. Разве что в самом центре, там, где были когда-то бревна пола, а теперь остались лишь черные хрусткие угли, все еще не решалась природа взять свое.

Я стоял на том месте, где когда-то был порог, и оглядывал то, что не так давно было домом знахаря. Тяжелое чувство разливалось внутри меня, давило. Пожар всегда беда, и не только потому, что лишаются люди крова и пожитков всех, а еще и потому, что гибнет в огне и та нечисть, что была частью избы. Не может улизнуть, сбежать из себя старик-домовой, негде спрятаться от огня озорникам-прокуратам [8] или ветошнику [9]… Так и пропадают они в пламени.

Хоть и остыли давно уголья, выдули ветра даже тяжелый дух былой беды, а все же чуял я – чуял гибель небыльников, что незримой тенью повисла над черными остовами пепелища.

Вздохнув, я прошел внутрь того, что осталось от дома. Даже покореженные остатки бревен и рухнувшая крыша прогорели почти полностью, и лишь закопченная дочерна печка нерушимым оплотом возвышалась трубой над всем этим печальным зрелищем. Под ногами неприятно похрустывала гарь, поднимая в воздух серую копоть.

– Вот тебе и нате, – отрешенно проскрипел череп, поводя огоньками глаз по сторонам. – Что думаешь, ведун?

– А чур его знает, что думать, – пробормотал я, ковыряя посохом обгоревший кусок доски, что когда-то был то ли столбушкой пряхи, то ли обломком корыта. – Одно чую точно, что из-за этой хаты мужики горят. Вызнать бы теперь, что стряслось.

Череп пожевал челюстью и подал голос:

– Так давай у баб вызнаем, что тут произошло да как пожар занялся. Оно многое прояснит. Уж кто-кто, а эти кумушки до разговоров охочие.

Я невольно поморщился: уж больно не хотелось мне вновь окунаться в женский гомон, силясь выудить хоть что-то разумное, – однако ж понимал, что делать было нечего. Горын дело предлагал.

Еще раз вздохнув, я прошептал над пепелищем наговор на покой-добро и побрел через высокую траву обратно к деревне.

Вслед мне из камышей щебетали неугомонные птицы.

Сыскать вездесущих краснолицую Паву и худющую ее подругу-соперницу мне удалось почти сразу. К моему удивлению, в этот раз бабы вели себя чинно и без лишней сутолоки поведали историю пожара.

И выходило по всему престранное дело. Как уехала жена знахаря-покойника к родне в острог, как остался дом пустой, так стали селяне думать-кумекать, где бы нового лекаря или колдуна зазвать, потому как любому известно, что без знающего человека при селении мигом достаток на спад пойдет. Да и брошенный дом под боком – дело недоброе: с каждым годом будет покинутый домовой Небылью обрастать да дичать. А такая дурная слава опять же не на благо урочищу. Думали, кумекали местные, на торжищах да в городищах выспрашивали, вызнавали, да все впустую. А время меж тем шло. И стали твориться в окрестностях дела странные. То рыба на дно уйдет и улова нет неделями, хотя срок как раз пришел, то в полях позарятся проказничать боровички из соседних лесков. Вреда, конечно, немного: так, то камень под колесо телеги кинут, то подпругу у лошади ослабят при покосе на постое, – да все одно приятного мало. Будь жив Збигнев, то разом бы на такое укорот нашел, нужными травами да шепотками заговорил, но нет больше знахаря. Не ведуна ж выискивать по такому делу, право слово. Чай не ырку забарывать надо или укорот на вурдалака искать…

Слушая подобное, я про себя хмыкнул. Это с каких же пор молва стала идти, будто очельники только супротив чудищ выходят да нечисть забарывают? Всяким делом, и большим и малым, помогает наш брат. Хоть буйного хлевника осадить – и то служба, а поди ж ты. Что ж за новый такой уклад?

Суть да дело, а хоровод пакостей множиться стал. То ли окрестная нечисть озорная слабину почуяла, что нет более в урочище знающего человека, то ли… Вот с последним и крепко думать стали сельчане. Горячие головы даже выискались, кто громче всех кричал, что, мол, то гиблый знахарь обернулся умраном иль упырем и теперь вред чинит.

То, конечно, были враки, потому как, умирая, колдун свою силу передает, а коль не передал, то и впрямь упырем или стригой может обернуться, да только тогда теперешние заботы местным показались бы озорством. Нежить лютая не камушки под телеги швыряла б тогда или рыбу гоняла, а за кровью людской охотилась. Да разве ж людям рот заткнешь? А додумки в толпе как сухой стог: только поднеси искру – полыхнет.

На удальцов, конечно, укорот нашли, и голова строго-настрого наказал: пока не сыщем ведуна, дабы посмотрел своим взглядом заветным, где пакость схоронилась, то ничего не чинить. Даже снарядили с ближайшим обозом посланцев, чтобы сыскали какого очельника на торжищах, что через пару недель должны были развернуться под Укрепкой, а через три дня…

– Загорелся дом знахаря Збигнева, – развела руками Пава, шумно вздохнув и по привычке оправив чепец. – Ночью всех подняли криками да гудением в рог. Голова наш когда-то в речных набежниках ходил, вот с тех пор дуделка при нем и осталась. Люди враз из домов, глядь, а на окраине полыхает. Да так яро, что все соседние камыши занялись до самой воды. Уж свезло, что изба лекаря на отшибе стояла, даже с ветром искры до деревни не донесло, иначе полыхать бы всем. Всем народом кинулись тушить как могли. Воду таскали, песком сыпали, да разве ж сладишь с огнем? Крепко занялось. Так и выгорело все. Но до последнего старались сладить, хоть что-то у пламени отстоять, всем миром боролись.

Я, уже понимая, кто мог таиться за якобы случайным пожаром, спросил невзначай:

– И мужики, что нынче с горячкой, тоже тушили?

– А то, – поддержала толстуху востроносая. – Первыми воду от реки таскали да поля обкапывали, чтоб огонь дальше не кинулся. А через пару недель все разом и полегли. Может, гарью надышались.

– Может, и надышались, – задумчиво пробормотал я, покосившись на Горына. Тот, умница, в разговор не лез, глазищами не сверкал.

Поблагодарив баб за помощь и распрощавшись, я двинулся прочь, к реке.

Пока я шагал по пыльной улочке, виляя между плетнями и нависающими прямо на дорогу ветвями яблонь-дичек, меня не покидало чувство, что я, чуть ли не случайно выплутав к этому урочищу, слету вляпался в весьма неприятное дело. Будто в коровью лепешку влетел.

– Хату знахаря подпалили эти пятеро, тут и думать нечего. И небыльники домашние месть теперь чинят за погибших сородичей, – сказал я наконец, когда мы уже порядком отошли от хоженых улочек и спустились к реке. Здесь, где вытоптанные травы уступали место речному сорняку, людей не было. Разве что торчали в зарослях рогоза древние, почти сгнившие и утопшие мостки. Видать, когда-то пользовались, да потом ближе к деревне обустроили новые, так эти и позабросив.

– Так-то оно так, – ответил Горын. – И вроде ладно все выходит, кроме одного. Кто такой недуг наслать мог? Хворь-то лютая, не каждый такое сдюжит сотворить. Не наняли же, в самом деле, дворовые небыльники колдуна-чернокнижника.

Череп хохотнул, но как-то неуверенно, робко. Будто и впрямь эта мысль показалась ему вдруг не такой уж и дурной.

А я стоял у берега и смотрел на видное отсюда злополучное пепелище, до которого было не более пяти сотен шагов.

– Так горело, что до самой реки дошло, – пробормотал я бессвязно и вдруг вскинулся: – А что, если прав ты, Горын?

Мой спутник с недоумением блеснул огоньками и раскрыл от удивления пасть.

– Не про чаклуна черного, – поспешил пояснить я. – Но про то, что дворовые сговор с кем-то учинили. С тем, кто способен или такую хворь навести, или морок. И кто тоже крепко держит обиду на селян. Сами-то небыльники из урочища особого вреда навести не могут, но горе затаили большое, а потому выпросили подмогу у окрестной нечисти. А где еще полыхало?

– В камышах дальних, – нерешительно проворчал Горын. – Да только совсем там место дикое, даже отсюда видно, что непролазное. Да и водиться там может какая угодно пакость.

Я покачал головой.

– Нет. Страшная тварь так близко к людям не поселится, потому как долго ей озоровать не дадут. Ну сгубит одного бедолагу, другого, а потом быстро явятся ведуны под руку с дружинниками да и прогонят погань, а место гиблое осушат, выкорчуют. Тут что-то не такое кровожадное и могучее, как болотница или водяной, но и достаточно самостоятельное. Кикимора или шишига, думаю.

Череп вздохнул сокрушенно:

– И теперь ты скажешь, что нам надобно лезть прямо в ту жижу, дабы все вызнать?

Я внимательно посмотрел на Горына и ответил:

– Не скажу. Зачем же нам лезть туда сейчас? – И, выждав чуток, добавил: – Полезем ночью. Речная тварь – она темноту любит, покой.

После чего долго смеялся, слушая сокрушенные вздохи и проклятия спутника. Хотя ему-то чего переживать, сидит на палке, и ладно. Не ему ж по пояс в тине да ряске бродить.

Коротать время до темноты решили прямо тут, у старых мостков.

Острые стрелы камыша целили в ночное небо, будто норовя пронзить робко мерцающие звезды. Небо, хоть и безлунное, но чистое, сияло искрящимися самоцветами, а потому дорогу до запруды я нашел без труда. Уж как не хотелось мне лезть в стоячую воду заводи, а все же понимал я, что без этого никак не найти мне ответы на свои вопросы, а потому, оставив неподалеку от пожарища поклажу и вооружившись лишь посохом с верным Горыном, я смело шагнул в воду.

Почти сразу ухнув по колено. Штаны мои тут же намокли, набухли и отяжелели, и я еще успел порадоваться, что хватило ума стянуть с себя поршни и рубаху, иначе вся эта одежа, чего доброго, и на дно могла б уволочь. Ноги мои глубоко, по самую щиколотку, утопали в вязком иле, а потому каждый шаг давался с большим трудом. То и дело чудилось мне, будто что-то склизкое, холодное трогает меня там, под водой. Щупает, примеряется. И от этого становилось жутко. А ну как ошибся я? Нарваться в ночи на безумную болотницу или же мавку – так растерзает, на дно утянет и на очелье не глянет. Может, и прав был друг Горын, что обложил меня бранью от моей затеи непутевой? Впрочем, размышлять о том теперь было недосуг. Взялся за дело, ведун? Полезай в ряску!

Камыш быстро сменился рогозом, и теперь вокруг меня покачивались от легкого ночного ветерка сотни темных набухших початков. Чудилось, будто множество волотов-великанов, давно нашедших последний покой в этой страшной заводи, тянут к небу свои длинные пальцы, шевелят ими, силясь уцепиться хоть за что-то, вырваться из топких пут. Тщетно.

Однообразный шелест острых листьев сливался в единую успокаивающую колыбельную, от которой мысли мешались, а в голове шумело. Я уже был по пояс в воде и, если честно, совсем потерялся. В высоком частоколе речных трав не видел я ни берега, ни начала открытой воды, и в какой-то момент мне стало казаться, что я просто брожу кругами. Тогда я вскидывал вверх посох, и верный Горын указывал нужный путь.

Так мы и шли.

– Быстро новые травы поросли, – прошептал я, раздвигая рукой очередной плотный сноп рогоза. – И не скажешь, что пожар был.

– А пришли бы днем, – так же отчего-то шепотом ответил Горын, – ты бы, ведунская твоя голова, приметил, что то все молодняк, а промеж него черной гари полно. Хорошо тут пылало, что аж на воде по верхам все спалило. Чудно.

Я действительно мало что мог различить в темноте, довольствуясь лишь очертаниями трав да собственным слухом, а потому счел за благо промолчать и не дразнить язвительного друга.

Дальше мы шли, не проронив ни слова.

Не прошло и получаса, как впереди мне почудилось какое-то копошение. И подумалось поначалу, может, это сом гоняет добычу, но нет. Уж слишком однообразный, повторяющийся был звук. В груди у меня застучало, а во рту разом пересохло. Уж насколько я часто сталкивался с разной нечистью, а все же простой человеческий страх нет-нет да и брал верх, кричал в ухо: «Куда несет тебя, дурья твоя башка?! Воротись взад!» Укорив себя за подобную слабость, я собрал волю в кулак и двинул прямиком на шорох.

Взору моему предстала небольшая заводь, свободная от зарослей. Посреди темной стоячей воды высилась кочка, однако ж почти сразу я смог разглядеть, что горка сия рукотворная. Представляла она из себя навал из самого разного мусора: от жухлого рваного рогоза и комьев грязи до обломков весел и гнилых рыбацких сетей, явно украденных у местных ловцов. Некое подобие жилища, хатка бобров? Нет, выглядело это более… рукотворно, что ли. Но и не схрон мальчишек.

Логово.

Но не успел я приблизиться, как тут же из-за кочки показалась еще одна, поменьше. Походила она больше на месиво из камышей и тины, из которого в разные стороны торчали подгнившие листья, веточки и прочий хлам. Кочка двинулась, шумно принюхалась, и в самом центре ее блеснули два влажных больших глаза.

Смотрели они прямо на меня.

Нечасто наш брат-ведун сталкивается с шишигами, однако ж узнать речную бабку – дело несложное, уж больно выделяются они среди тощих болотниц и кикимор или же распухших мертвяков-утопляков. Маленькие, сплошь покрытые водяной грязью, илом и травой, горбатые да сутулые, больше походят они на кривую старушку, нежели на небыльника. Да к тому же, подобно многой дворовой нечисти, любят они подражать людям, наряжаться да прихорашиваться. Платья и украшения, конечно, в воде долго не выдержат, а потому умудряются шишиги наводить красоту из того, что под рукой. То серьги из рыбьих голов сделают, то бусы из раковых панцирей, а некоторые, говорят, из кувшинок себе дивные наряды мастерят. И не то чтобы очельники избегают речных бабок, просто… не шалят они особо, укорота не требуют да и сами на глаза не лезут. Строят свои домики-кочки, живут себе тихо, разве что гоняют тех, кто докучает излишне. Ну так то понять можно: кому по нраву будет, если у тебя пред порогом будут шастать зеваки?

Мне было интересно разглядывать теперь ночную хозяйку кочки, которая между тем уже выбралась на самую верхотуру кучи, сложила на дряблой темной груди худые длинные лапки, неказистые на фоне тыквообразного тельца, и, сев смешно, по-лягушачьи, пошамкала губами.

После чего ткнула в меня грязным пальцем и заклокотала:

– М-м-м, приш-шел, ведун. Уркх. Деревенские, – она мотнула лохматой головой в сторону урочища – видимо, имела в виду дворовую нечисть, – дали в‐в-весточку, что-о бродиш-шь здесь, вы-вынюхиваеш-шь.

Говорила шишига запинаясь, будто из-под воды, то и дело булькая. Я не спешил, понимал, что мое дело – слушать. Был я как никогда близок к разгадке странной хвори сельских мужичков, чуял всей душой.

Речная старуха глубоко набрала воздуха, широко открывая пасть и красуясь рядами редких, но крепких зубов. Такими и хребет рыбе перекусить можно, и сеть прочную. Пару раз плямкнула губищами, подобно щуке, на берег выброшенной, и вновь заговорила:

– Ты искал от-тветы? Я скаж-жшу, да только что тебе с того, уж-жш сам реш-шай. То муж-жичье, что нынче в забытье с-стонут, они з-зло сдела-али. П-плохое! – Она вновь немного подышала. – В ту но-очь, когда дом з-знах-харя сгорел, они тут б-были. Б-бражные все, лыка не в‐вязали. В-вон в тех з-зарослях х-хоронились. Пили мно-о-ого. Да всё ш-шептались, что надо, мол, дом мерт-твеца с-спалить. Будто от него все б-беды. Я слуш-шала, мне с к-кочки хорош-шо чуется. Уркх!

Она махнула зло рукой. Булькнула.

– Они как доп-пили последний кувш-шин, глядь, а уж соб-бираются ф-факела палить. А в хат-те же домовые, там же… Я и не утерпела, к-как выскочу. И давай их пон-носить на чем с-свет стоит. Ок-каянные! На меня к-кинулись, чуть кулаками не от-тходили. Нас-силу ноги унес-сла! Сижу напуганная под кочкой родн-ной, уркх, а они г-голос-сят, что и тебя, тварь, пожжем, всех вас вы-выведем под корень.

Шишига надолго замолчала. Молчал и я. Нечего было тут говорить, все лишним казалось. То, что хмельные дурни речную старуху обругали да чуть не побили, – то, конечно, непорядок, но неужто пустоголовые мужики решились сами округу спалить? Каждому ж ведомо, что такое на себя накликать можно, что и сам не отмоешься, и еще роду навредишь. И почти сразу мои мрачные мысли подтвердила заговорившая вновь карга:

– Покричали они да и уш-шли. Я думал-ла, уж-ш п-пронесло, да куда т-там. Еще ночь в полную влас-сть не вс-с-ступила до конца, не перев-валила за край, уркх, а я чую: паленым пот-тянуло. – Бабка грустно покачала головой, размахивая туда-сюда початками рогоза. – Я как в‐вынырнула из-под коч-чки, гляж-шу, а дом з-знахаря, хорош-ший был челов-век, вс-сегда мне гос-стинчик ос-ставлял на берегу, уж-же полых-хает вовс-сю. Да и камыш-ши мои с трех с-сторон занялис-сь. Не поз-забыли, вых-ходит, уваж-жили. Я с-сразу с-смекнула, что дурно дело, уп-плыла, зал-легла на дно пос-среди реки, а вот хатку мою пож-жгло… а уж-ж избу лекарс-скую да всех, кто внутри обитал, эх. Те дурни, мож-жет, потом и ураз-зумели, что нат-творили, да только ж с-содеянного наз-зад не воротиш-шь. А отвеч-чать за з-зло над-добно, ведун.

Не знал я, что ответить речной бабе. Всюду была права она, да только и оставлять мужиков-дурней нельзя было.

– Скажи, красавица, – хрипло спросил я, – какую хворь ты наслала на злодеев?

– Обороть хоч-чешь? – недобро прищурилась шишига.

– Хочу, – кивнул я честно. – Коль сгубить их удумали за дурость, то не втихую такое делать надобно. Пусть народ решает, как быть.

– Горет-ть они будут, ведун, – зашипела речная старуха, опасно подавшись вперед. – Как горел-ла неб-быль в доме знах-харя. Умер-реть не умрут, но и не оч-чнутся. Полых-хать будут внут-три себя. Веч-чно!

Я опешил от сказанного. Уж больно суровое было наказание. Шишига меж тем продолжала:

– Отв-вары я з-знаю вс-сякие, мне еще бабк-ка моя завещ-щала. Вот им-то на одном из пос-стоев в брагу и доб-бавила. Раз-з уж браж-шку любят. – Она противно захихикала, потирая руки.

По всему выходило, что, уговорившись с дворовой нечистью, решили отомстить дурням-пьяницам, да только, как по мне, уж больно заигрались и те и другие.

Сурово нахмурившись, я шагнул вперед и сказал недобро:

– Нет уж, красавица, давай по уму делать! А то знаю я, как будет. Одно за другое зацепится. Сгорят мужики, станет народ разъезжаться с перепугу, слухи пойдут злые по округе, а там и нагрянут княжьи ведуны да ратники искать правды, отчего это благостная деревня, что оброком всегда радовала, вдруг в упадок пришла. Коль я догадался, думаешь, умелые очельники, что на харчах у владыки, не дотумкают? Этим неважно, отчего мужики сгорели, им волю князя надо исполнять, уклад возвращать. И начнут почем зря изводить невидаль, а дальше что будет? Верно. Зацепят кого из лешаков или служек водяного, и те пойдут мир с ног на голову переворачивать. – Я ненадолго замолк, давая шишиге время для раздумий, а после продолжил: – А все потому, что, вместо того чтобы на суд людской это выставить, решили вы сами расправу чинить.

– Да что ж з-за суд такой буд-дет? Раз-зве с-свой с-своего накаж-жет? Челов-век за челов-века завс-сегда зас-ступится, – тоскливо протянула старуха.

– Ах если бы, – грустно вздохнул я. Но тут же вернул разговор в надобное мне русло: – Коль нужен будет людям лад с небылью местной, то по совести решат всё. Потому как ради дурней тоже рушить уклад да рисковать будущим всего селения не с руки. Люди не простаки, свою выгоду быстро прикинут. Но для того надобно знать им всю правду. А коль слово вам, небыльникам, нужно, то я буду тому порука. Стоит еще чего-то на Руси слово ведуна-очельника?

– С-стоит, – с легким сомнением согласилась шишига и нервно стала перебирать между пальцев ожерелье из рыбьих костей.

Я, уже порядком продрогший в воде, стараясь скрыть дрожь в голосе, сказал:

– А раз так, то говори, как хворь снять?

И речная старуха кивнула лохматой головой.

Светало, когда я, весь перемазанный в тине, мокрый и продрогший, брел по заросшей тропке к спящей деревне. В котомке уютно устроился целебный отвар, приготовленный шишигой и заботливо налитый в старый кувшин-утопец, сплошь покрытый ракушкой.

Силясь согреться, я то и дело подпрыгивал и размахивал взад-вперед руками, чем изрядно тревожил Горына, а из головы не лезла последняя фраза, брошенная в спину речной бабой:

– Слов-во твое, ведун, но с-смотри… коль не по с-совести реш-шат, а по кумовс-ству, то вс-се гореть буд-дут. Вс-се. И на тебе та бед-да тогда ос-станется!

Да уж, Неждан-очельник, удачно ты забрел в случайное урочище, ничего не скажешь. Хоть бы где покойно было.

– Вот именно поэтому я лесами и ходил с самого Пограничья, – буркнул я, стуча зубами. – Чтобы вот такую кашу не расхлебывать!

Горын только хохотнул с навершия столба. Весело ему было, злыдню.

Собравшиеся с рассветом еще сонные жители, которых я чуть ли не силой согнал на соборную площадь под свидетельство идолов пращуров, слушали меня сначала с недоумением, после с вниманием, а там уж и до гневного ропота дошло.

И вроде как негоже ведуну не верить, но и опираться лишь на слова какой-то нечисти, которая и не явилась вовсе после своего злодеяния, было не с руки. Но мне было то и без надобности, потому как главное для меня – это донести весть правдивую да причину хвори назвать.

А дальше уж пусть люди сами решают, что с мужиками делать.

Я поднял руку, пресекая гомон, и заговорил, вытащив из котомки заветный кувшин:

– Та же нечисть, что навела хворь, сделала и целебный отвар. В надежде на то, что по совести вы судить будете. Со зла они пожар учинили или же с бражной глупости – то вам решать, да только знайте, что следят за вами небыльники, следят до самого распоследнего хлевника! Многое взвешивайте, разумно. От решения вашего будущее деревни зависит. – Я поднял кувшин над головой. – Мужикам хворым я настой дам, а как придут в себя, то и собирайте вече, думайте, как им повиниться за загубленных домовых.

– А коль это отрава? – крикнул кто-то невидимый из толпы.

Я нахмурился.

– А коль вы так думаете про тех, кто рядом с вами обитает да веками вам помогает, то… может, и они про вас правы. Что заслуживаете вы мести лютой.

С этими словами я резко развернулся и пошел прочь.

Разносить отвар по домам.

За моей спиной молчала толпа.

Долго ли, коротко ли, но мы все же выплутали к мрачным порогам, за которыми начиналось Пограничье. Точнее сказать, вышло все несколько дольше, чем я планировал: на одной из дорог Горын зачем-то напугал дозорный разъезд, выступив с неимоверно нудной, но познавательной речью об «укладе воинском и доблестном» князя Беримира. А потому мне пришлось доказывать, что я не малефик или чернокнижник, ряженный в ведуна. И что говорящий череп мне помощник в делах добрых. Но когда с трудом убежденные в моей добродетели дружинники прониклись расположением, то выяснилось, что дозор ведут они не от лихих людей, а высланы были, дабы извести некую тварь, что в окрестных лесах обитается. А дальше я их уже не слушал, понимая, что сведется все к тому, мол, как удачно послали пращуры им на пути ведуна, знать, добро дело сладится. И в обычной ситуации я с готовностью помог бы служивым, да только жгла теперь сердце мое погоня, след до ворога был взят, а тут…

Но и отказать я не мог. Не тому меня учили наставники, чтоб личное над мирским возвышать. Пошел я с дружинными. Пошел под нудное ворчание Горына.

И вышло так, что без малого неделю лазали мы вепрями-подранками по окрестным лесам да топям, искали, сами не зная кого. Пару раз налетали на диких упырей, тощих и слабых, да спугнули мавок у заводи. Но так ничего и не нашли. И потому, изрядно измотавшись, порешили мы идти каждый своей дорогой. На том и распрощались.

И вот спустя два дня и две ночи вышли мы с Горыном к заветной границе.

Знал я, что Пограничье простым людям, пока те живы, не разглядеть, не уразуметь – лишь когда время придет, то яга сама тебя проведет-провезет, ногой костяной переступит из живого в мертвое. Оно и к лучшему: нечего в серых лесах людям делать. Но говорят, что чуют каким-то забытым чутьем люди те овраги и чащи, что Пограничье скрывают, – будто морозным холодом даже в жаркий день их обдает, тревогой гонит прочь. Привирают небось.

Мы же с Горыном эту грань видели воочию. Я – потому как чутье ведунское с детства во мне взращивали, Горын… Горын – потому как оттуда и явился, да и вообще, неживой он вроде как.

И вот стояли мы на опушке, смотрели на то, как сырой и желтый осенний лес там, в глубине, искажался, сменялся на неестественно серую марь. И виделось, будто кривились, закручивались черные стволы деревьев, бугрилась таинственными провалами сухая земля, плыл, клубился туман. Блуждал, будто живой.

Раз побывав в Пограничье, я вдруг ощутил острое нежелание вновь ступать через край, делать этот шаг в запретную марь между живым и окончательно мертвым. Все во мне противилось, упиралось.

Я сжал руки в кулаки. До хруста.

«Ишь чего удумал, ведун! Малодушничать? Как на словах спасать любаву – так богатырь, а как ближе к делу – сразу зайцем?» – мысленно обругал я себя.

Горын безошибочно угадал мое настроение, громко, даже излишне громко спросил:

– Слушай, Неждан, вот интересно, а как богатыри через Пограничье ходили?

От неожиданного вопроса я слегка опешил. Мысли мои сбились в кучу. А действительно, как? Ладно мы, ведуны, между Былью и Небылью ходим, многое знаем, многое умеем, в том числе и как за край заглянуть, коль надо. Да и то нам не так просто тот шаг дается, свою плату выкладываем. А богатыри? И ведь не один случай был, не два. Выходит, знали добры молодцы какой-то секрет заветный?

Или нашептывал кто?

Раздумья сии да сам этот нелепый, внезапный вопрос так отвлекли меня от внутренних тревог, что я ухмыльнулся:

– Небось тоже вот таких друзей выкапывали, как ты. Или…

В каждой сказке, в каждой быличке, где доблестный удалец ехал выручать возлюбленную из логова Кощея, он держал путь до яги. Именно яга, когда-то похищенная и обращенная девушка, подсказывала и борение против бессмертного колдуна, и дорожку в темное царство. Коль добра была, конечно. Но как доходил богатырь до яги? Кто указывал путь до Избы да и приоткрывал тропинку в серые леса?

– А может, ведуны и водили, – вдруг закончил я мысль.

– Кто-то точно водил, – мудро изрек Горын. И добавил: – Пошли, что ли?

Я кивнул, смело двинувшись вперед. И вскоре вокруг нас сомкнулась бесцветная мертвенная кисея.

Мы вошли в Пограничье.

– Все же как они пробирались в предлесье? – не унимался уже битый час Горын, весело подпрыгивая на палке.

После недавних злоключений на поле череп очень полюбил верхушку посоха как место обитания. Оно и понятно: оттуда и вид был получше, нежели из-за седалища выглядывать, и на меня можно было свысока смотреть. Правда, завидя обозы или мирян в поле, я старался спрятать болтливую головеху. Но в остальное время он гордо восседал на древке.

– Были, видать, способы, – в очередной раз лениво отбрехивался я.

Вокруг нас застыло серое безмолвие Пограничья, скучное и выцветшее настолько, что казалось нереальным. Хоть здесь и не было солнца, но тени от черных стволов деревьев плясали, будто от множества костров. Метались сумбурно взад-вперед, дрожали. Туман под ногами клубился, закручивался в вихри. Чутье мое молчало, да и не могло тут быть никакого существа, ни живого ни мертвого, но все же будто что-то давило, клонило к земле. И внутри, где-то в кишках, ворочался неприятный клубок. Как будто закисших щей нахлебался.

– Были способы, – противно передразнил Горын. – Так и скажи, что не знаешь.

– И не знаю, – слегка обиделся я. – Где ж я говорил, что знаю?

Череп задумался, не нашелся, что ответить, и засопел.

Благо сопеть было во что.

Слушая шумные вдохи-выдохи, я все же решился спросить:

– Горын, а ты вот зачем эти звуки издаешь?

– Какие? – буркнул череп.

– Вот эти. – Я изобразил сопение. – Да и другие. Вдохи, глотки́, цоканья. Тебе же даже нечем это все делать.

Череп долго молчал. Мы прошли еще один овраг, и я уж думал, что он забыл про мой вопрос или просто уд на него положил, но тут мой спутник глухо отозвался:

– Нравится. – Немного помедлил и добавил: – Так кажется, будто живой.

Дальше мы шли молча.

Блуждания наши прервал невнятный шум, мигом привлекший внимание.

Оно и понятно, потому как это был единственный звук здесь. Даже своих шагов и дыхания я не различал, все словно утопало в блеклом мареве, а потому возня, доносившаяся от бурелома по левую от нас руку, была как тревожный рог в пограничном остроге.

Я вздрогнул, коротко глянул на Горына. Тот всем своим видом выразил недоумение. Вздохнув, я стал украдкой пробираться к источнику шума. Походя запустил руку под кожушок и рубаху, перебрал горсть оберегов, мигом разметав их в нужном порядке. Хоть и не чуял я опасности, но лучше оборониться.

«Лучше дерганый, живой, чем в коробочке домой», – вспомнились слова где-то услышанной песенки.

Полностью согласный с неизвестным автором этих строк, я выглянул из-за корней громадной поваленной сосны.

Там, среди тумана и тягучей пелены, копошилось какое-то яркое месиво. В этом тусклом многообразии мне оно показалось таким пестрым, таким режущим глаз, что я невольно прищурился. Это аляповатое, буквально сияющее нечто напомнило мне сказки про волшебную птицу Гамаюн. Мол, были когда-то на земле настолько могучие небыльники, что их кружение могло включать в себя целые обороты природы или даже миры. Были они владыками всех краев, и дальних и ближних. И вот на посылках у них были вещие птицы. И Гамаюн, одна из них, что знала все на свете, была самой пестрой и красивой. Да только нет уж больше ни великой той нечисти, ни дев волшебных.

Неужто и тут сказания древних да сказки не врали? Хотя тебе ли, ведун, удивляться, тебе ли на невидаль сетовать? Когда ты сам уж чуть ли не диво дивное.

Впрочем, мои мысли про странности бытия пришлось отложить. Клубы тумана вновь извернулись, ненадолго обнажив поляну, и я смог разглядеть пестрое пятно.

Никакая это, конечно же, была не Гамаюн. Прямо посреди серого леса в Пограничье, у дряхлой поваленной березы копошился человек. Живой. Это я учуял сразу. Обычный человек. Хотя вру, необычный.

То, что я сначала принял за яркое оперенье вещей птицы, при рассмотрении оказалось нарядом незнакомца. Честно сказать, таких богатых одежд я не видывал даже при княжьих трапезах да пирах. А уж доводилось бывать, столоваться. Глаза резал алый кафтан, часто и вычурно расшитый золотыми узорами, такими диковинными, что загляденье. Рыжие меха оторачивали ворот и шапку, настолько синюю, что впору летнему небу обзавидоваться. Из-под подола кафтана виднелись пестрые, в полоску шаровары. А на ногах красовались опять же алые сапоги, и даже из своего укрытия я видел, насколько мягкая выделка была у их кожи. Мужчина был подпоясан желтым, как осенняя листва, кушаком, поверх которого тянулась паутина оружных ремней и застежек. Снаряжен он был богато и обильно. На бедре красовалась сабля в дорогих, с каменьями ножнах. На петле – булава. За кушаком – небольшой топорик. Всем этим он и бряцал да громыхал, да еще доспехом, что теперь и пытался безуспешно надеть на все это великолепие.

Человек тихо бранился, и, судя по тому, что я мог расслышать, не на местных наречиях.

Бесермен, что ли? Гарип?

– А этот что здесь делает? – раздалось сверху. Неугомонный Горын брякнул во весь голос, будто не понимая, что мы в схроне. Да нарочно он, что ли?

Впрочем, я полностью разделял недоумение черепа. Откуда здесь, в Пограничье, было взяться такому знатному молодцу? При оружии.

Живому…

Незнакомец вздрогнул, услышав Горына, и, резко крутнувшись, повернулся к нам. Я невольно отметил повадку мужчины. Воин.

Мне даже не удалось понять, в какой момент дорогая, с травленой по лезвию вязью сабля покинула ножны. Только теперь она была направлена острием на нас. Надо сказать, вполне себе боевым острием. Простым, булатным.

Понимая, что продолжать таиться за поваленными корнями смысла нет, я медленно вышел из своего укрытия. Поднял руки, стараясь показать, что я не опасен.

Юноша – теперь я мог разглядеть его, – хмуря густые черные брови, не спускал с меня глаз. На его смуглом скуластом лице читалась решимость, свойственная той породе людей, что с младых ногтей привыкли получать что хотят и ни за что не нести ответа. Узкие губы его разжались, встопорщив жидкие усики:

– Кто таков? Тебя послал князь Жировит? Следишь за мной?

Он говорил кратко, отрывисто, бросая каркающие фразы. Голос у чужеземца (теперь я был в этом уверен) оказался низким, неподходящим его возрасту. Понимая, что мне нужно как можно скорее урезонить пылкого юношу, я мягко ответил:

– Добра тебе, путник. Звать меня Неждан, ведун я. Бреду сквозь эти края в поисках таинственного да невиданного. – Я решил, что нет нужды открывать каждому встречному истинных причин своих странствий, а потому ограничился общими фразами. – Услышал шум, вот и решил проверить, не нужна ли помощь, дабы не оставить в беде нуждающегося. Как и подобает любому доброму страннику.

Молодой воин несколько успокоился. Но саблю не опустил.

– Мне помощь не нужна, – с гонором выпятил он грудь колесом. – Ведун? Это как магуш [10]? Чародей?

Я слегка улыбнулся – как можно дружелюбнее.

– Нет. Колдовства я не творю. Я наговорник нечисти.

Черные глаза юноши недобро сощурились.

– Не колдун, говоришь? А мертвую голову на посохе носишь!

Еще не закончил он фразу, а я уже с обреченностью понимал, что Горын не спустит незнакомцу такого. И был прав. Череп засверкал глазищами, заклацал в гневе челюстью и разразился:

– Это кого ты, царская твоя морда, назвал мертвой головой? Посмотрите, какой важный птах, разоделся как на сваты и думает, что можно честных, добрых людей оскорблять! Да я тебе…

Я с ужасом смотрел, как побледневший царевич (а ведь и правда царевич, что ж я сразу не сообразил?) пятится назад, не сводя глаз с продолжавшего вопить Горына, как его рука тянется к булаве. И быть беде, если что-то срочно не предпринять.

– Малик, джинн, – шипел юноша, на ощупь силясь вытащить застрявшее в петле оружие.

Понимая, что теперь никакие увещевания не помогут, я что есть мочи закричал. Да так, что в горле разом запершило.

– Молчать! – В немом безмолвии Пограничья мой крик вдруг показался таким сильным, мощным, страшным, что и царевич, и даже Горын разом притихли.

Воспользовавшись этим, я продолжил уже спокойнее:

– Добрый человек, я не злой колдун. Ведуны ходят по миру, чтобы помогать всем, кому то потребно. Ты, я смотрю, не из здешних краев, раз мое очелье тебе ни о чем не говорит. – Я жестом указал на себя, дабы уточнить, что я имею в виду узкую ленту, охватившую вкруг мою голову. – То, что тебе показался странным мой спутник, твоя правда, но он мой верный друг и помощник.

Все еще бледный, юноша переводил взгляд с меня на Горына. Вслед за взглядом переводилась и сабля. Но теперь он хотя бы не пытался высвободить булаву, чтобы метнуть ее в меня.

– Видел я одного ведуна, – чуть поразмыслив, сказал он. – С такой же повязкой. При палатах князя Жировита. За столами со всеми сиживал, при всех беседах присутствовал, а чем занимался, чем жил, я так и не понял.

– Приютил, видать, твоего собрата князек. На казенное довольствие посадил, хорошую судьбу гадать, – с ерничаньем прошептал мне череп, но я лишь отмахнулся.

– Много где наш брат ходит, может, и при князе остался, – пожал плечами я. Но тут же спохватился. Мы тут посреди Пограничья разговоры разговариваем, а ведь юнец мог заплутать, каким-то чудом дивным выпасть через край. Мало ли. – Скажи мне, добрый молодец, как величать тебя и что ты забыл в этих местах? Должен я тебя предупредить, что недобро здесь, не стоит блуждать среди серых лесов. Может, вывести тебя до тропок хоженых?

Горын после последних моих слов тихо зашипел, что нечего ради какого-то сопляка возиться и время терять, да и мне не раз плюнуть взад-вперед шагать по Пограничью. Но я понимал, что не прощу себе, если оставлю молодого зазнайку в беде. Коль по глупости или по воле судьбы выпал он за край, то не помочь было б злодейством.

Молодчик презрительно хмыкнул, сжал губы в полоску, увел уголки рта вниз.

– Я Бахтияр, младший сын царя Алима Солнцеподобного, правителя богатейших земель от бескрайних барханов Салимы и до крутых отрогов Саф-их-Ма. Лучший из достойнейших. – Он с гордостью затараторил скороговорку своего именования, ловко вкинув саблю в ножны. Дескать, негоже представляться с обнаженным оружием. – И скажу еще раз, хотя не привык повторять, назойливейший из ведунов, что мне не нужна помощь!

– Младший, – просвистел с посоха череп. – Значит, дурак.

На мой гневно брошенный взгляд он невинно блеснул огоньками глаз. Мол, а я что, я ничего – так заведено, в любой сказке так.

Понимая, что упрямого юношу никак не образумить, я вновь пожал плечами и прикинулся, что мне дела нет до тайн собеседника.

– Ладно, царевич Бахтияр. – Я начал проверять свою поклажу, будто собирался продолжать путь. – Дело твое, раз уж ты забрался в такую даль от своих владений, да еще и без лошади. Поди, пять пар таких же замечательных сапог стоптал.

– Была лошадь, – вдруг вздохнул царевич, на короткий миг превратившись в расстроенного мальчишку. – Дал мне князь кобылу. Да только дурная она оказалась. Я как овраг переехал, тот, про который ведун княжий как раз говорил, так лошадь меня сбросила и понесла. Только ее и видел. Со всем моим добром, с щитом, копьем отцовским.

Мне стало казаться, что он вот-вот шмыгнет и в расстройстве утрет нос рукавом своего замечательного алого кафтана. Но нет, царские повадки быстро взяли верх.

– И теперь второй день тут плутаю. Крепеж вот на броне лопнул, пытался починить как-то. Да только где там! – Он зло кивнул в сторону так и продолжавшего валяться на стволе дерева доспеха. – Без слуг не с руки. А князь говорит, одному ехать надо. Гад старый!

Я участливо покивал, понимая, что царевичу стало невмоготу выговориться. И, будто бы раздумав уходить, я присел прямо на землю, возле кривых корней черной сосны.

Сидел молчал. Ждал продолжения.

То ли сказались плутания по Пограничью в последние дни, то ли много других бед выпало на долю юноши, да только его прорвало.

Приехал я с визитом в земли княжества Орского, с посланием от отца своего. С дарами богатыми явился к владыке Жировиту, с предложением дружбы. Привез с собой караван торговый, самые драгоценные товары из родных краев, чтобы пошли маршрутами новыми обозы, чтобы потекли реки пряностей, пушнины, каменьев, леса из края в край.

Щедро и благосклонно приняли меня в палатах княжеских, долго шумели пиры и возносились здравицы. Крепко били мы по рукам и со старым князем, и с купцами городскими, и с зажиточными палатными людьми. Исполнил я волю отца, заключил договоры и стал собираться в обратную дорогу. Да только увидал я как-то раз дочку княжескую, младшую. На пиры ее не звали, не пускали, а потому приметил красоту лишь потом, случайно. В город выехать собирался – поглядеть округу. Вдруг девица с женских покоев выскочила. Русая, озорная, меня на пару лет младше. Стрельнула светлыми глазами… и я пропал. Видный я воин, среди своих не последний, хоть и молод, но уж не раз кровь проливал, в лицо смерти смотрел. А сдался девчушке без боя. Влюбился всем сердцем.

Стал я отъезд свой откладывать, все искал встречи с милой девушкой. И плевать мне было на все в целом белом свете: и на указы отца, и на уклады родного народа, – лишь о ней думал. Да вызнал только, что Айкой звали младшую княжну.

Недолго я кручинился: не по чину царевичу как рабыня вздыхать, – а потому пошел прямиком к князю да и выложил все как есть. Мол, отдай мне в жены дочь свою младшую, без нее не уеду, так и знай!

Призадумался старый Жировит, видел я, что не хочет он отдавать мне свое дитя, да только и отказать не может: слишком много дел общих уже завязано, слишком много уговоров заключено, чтобы вот так разом все обрывать. А вдруг взбалмошный царевич и войну объявит?..

Все это видел я в глазах князя.

Долго молчал старик, жевал седые усищи, глядел мимо меня. Позже сказал лишь, что до завтра подумает. С тем и ушел я в свои покои.

А поутру вызвали меня в приемную залу. А там… чуть ли не вся дружина, самые видные люди города, посадские да купцы. По всему ясно, принял решение князь.

– Доблестный царевич Бахтияр, – хмуро начал он. А я стоял посреди покоев и понимал, что все собрались здесь не ради праздника. Значит… свидетели. Жировит же продолжал монотонно: – Род твой знатен, дары богаты, да только почитай и наши обычаи – не могу отдать тебе дочку любимую, младшую, коль не знаю я, какой ты в подвиге…

– Выставляй бойца, князь, с любым сражусь! – выпалил я, шагнув вперед. И мигом придвинулись ближе к трону владыки суровые молчаливые дружинники. Э, Жировит, да неужто боишься ты?

– Не перебивай, царевич, слово княжье, – продолжил побледневший старик. – Не в ратном деле слава познается, рубак лихих и у нас на земле вдосталь. Да только подвиг – он в лишении, в том, чем ради сердца ты пожертвовать можешь, на что пойдешь.

Замер я, не понимая, к чему клонит князь. Ждал продолжения.

И дождался.

– Испытать мне тебя надо, чтобы знать, что на все ты готов ради Айки моей! Пойди ты за тридевять земель в края суровые, найди мне диво чудное, зверя дикого. Кличут сию нечисть Котом Баюном. Говорят, что кто приручит ту невидаль, тому будет он сказки баять, от которых все хвори пройдут, смерть стороной обойдет. Приведи мне этого кота. Тогда дочка твоя!

Смотрел я на князя и понимал по хитрому его прищуру, по прячущейся в усах улыбке, что отправляет он меня на верную смерть. Но и отказать было нельзя: не мог сын достойного царя Алима Солнцеподобного перед вызовом отступить!

Глянул я недобро на старика, кивнул коротко:

– Быть по-твоему, князь Жировит! Приведу я тебе эту тварь.

И быстро вышел прочь.

Ехать мне надобно было одному, про то мне сразу поведали княжьи вестники. Иначе что за подвиг – с отрядом янычар да обозом слуг на ворога двигаться? Кивнул я: быть по сему.

А когда седлал кобылу, что дворня выдала (так и не понял я, почему не мог ехать на своем породистом скакуне), подбежала ко мне украдкой девица пышная. Щеки румяные, смущается. Шепнула она мне слово заветное и сунула записку, в ладошке зажатую.

Читал я, и сердце мое пело от счастья, но в то же время гнев закипал внутри. Писала мне Айка, что мил я ей, а потому хочет предупредить, что поход этот – верная погибель. Хочет сжить со свету меня князь, потому как давно обещана была Айка другу старому Жировита, воеводе Плясе. А так сгину я, и взятки гладки. Спросит убитый горем царь Алим, где пропал сын любимый, – скажут, мол, богатырствовать поехал, решил перед девицами удаль показать, одолеть чудище. Да не сдюжил. Писала мне Айка, что лучше нам с ней сбежать, чтоб увез я ее в края далекие. Читал я и понимал, что по всему права она, да только не мог я, царевич потомственный, как вор жалкий, похищать княжну, в ночи бежать. И отца подвел бы, порушив договора, и в дом не привел бы беглянку безродную.

А потому положил я письмо от любимой под кафтан, вспрыгнул в седло и поехал. Лишь крикнул обомлевшей девице-пышке, пусть передаст Айке только одно:

– Я вернусь!

Уже почти у ворот городских явился будто из ниоткуда чернец. Хмурый стареющий мужчина в длинном, до земли, халате. Видел я его пару раз мельком на пирах у князя – то ли волхв местный, то ли колдун. Даже имени его не помнил, но сразу узнал по очелью странному, лоб рассекающему.

Вышел он на дорогу, легко тронул узду, и встала лошадь как вкопанная. Глянул он на меня из-под густых бровей и тихо сказал:

– Чтоб дорогу найти, куда хочешь, брось это яйцо перед собой на тропу – оно к заветному путь знает. Куда хочешь выведет.

Сунул мне в руку кругляш белесый и тут же растворился в толпе. Как не было.

Пожал я плечами. Не было резона доверять приспешнику князя, но и дурного вроде не насоветовал. Тронул я бока кобылы и поехал искать то, не знаю что.

Сердце мое пылало.

– Не обманул тот странный ведун, – ухмыльнулся царевич, – кинул я дар незнакомца на дорогу – закрутился он, зашуршал в пыли. Я поначалу и не знал, что делать, да и сказал: «Показывай дорогу к Коту Баюну», а потом уж только и оставалось, что гнать бедную клячу за шустрым яйцом – катилось оно по дорогам да тропкам так, что не каждый скакун из отцовских конюшен поспел бы. Долго петлял я по краям этим, не спал почти, пока не вывело меня к оврагам. Там меня кобыла дурная и скинула. А дальше ты знаешь, ведун.

– А яйцо что? – неожиданно с жадным интересом спросил Горын. Мне показалось, что он даже подался вперед так, что дернул посох. – Яйцо где?

– Укатилось, – развел руками царевич. – Как кляча ускакала, так и оно запропастилось куда-то. Значит, довело, получается.

– Что за диво такое чудное, никогда о таком не слыхивал, – шепнул я неимоверно возбужденному Горыну.

– Это, малец, – неожиданно жарко и быстро затараторил череп, – вещица из таких древних времен, когда даже о богатырях никто не слыхивал. Я уж думал, что осталась память о них только в сказках да былинах. Слышал небось про скатерть-самобранку, про сапоги-скороходы… Вот из той же поры и яичко заветное.

Я в задумчивости пробормотал:

– Слышал, конечно, и про скатерть, и про гусли, а вот про яйцо – ни разу.

– Да то, что в сказаниях осталось, того и десятой доли не наберется, что было. Но не думал я, что в мире Были осталась хоть одна вещь.

– А еще более интересно, откуда она оказалась у неприметного ведуна на харчах у князя. Да такая, мол, безделица, что первому встречному готов отдать.

Горын клацнул челюстью:

– Это ты не переживай. Яйцо завсегда к хозяину вернется, как наказ исполнит, но правда твоя: все это очень…

Только сейчас мы с черепом поняли, что все это время заговорщически шушукаемся между собой, а царевич смотрит на нас со смесью недоумения и раздражения.

Я откашлялся:

– Прости нас, достойный Бахтияр. Вызвал большой интерес твой рассказ. Немного поспорили мы с моим… кхм… спутником…

Тут Горын бессовестно меня прервал:

– Знать, вместе нам путь держать, царевич. Потому как недалеко цель твоя, а уж очень посмотреть на дивного Кота хочется. Может, и подсобим чем.

Юноша смерил меня презрительным взглядом и сказал с сомнением:

– На воина ты, ведун, совсем не похож!

– А сила наша не в булате остром да не в удали молодецкой, – вновь встрял Горын, который явно что-то задумал. – Коль идешь супротив твари волшебной, то неплохо бы, чтоб рядом был ведун, борец с нечистью!

Тут я не выдержал. Приспустил посох, чтобы видеть наглую морду Горына, и зашипел:

– Ты что задумал, костяная башка? Какой борец? Зачем нам кошка эта драная? Которой, может, и нет вовсе! Опять время терять будем?

– Вроде знаний в тебе вдосталь, а мозгов с гулькин среньк, – беззлобно ответил Горын. – Сам подумай, ведун: в Пограничье лютый зверь, что сторожит вход в царство Кощея. И тут же в то же Пограничье яйцо заговоренное приводит этого бедолагу за Котом Баюном, лютой кровожадной тварью из страшных сказок. Прикинь, крепко прикинь, Неждан, какая доля, что рядом, в одном и том же входе в Пограничье, где не обитает ни живое ни мертвое, будут сидеть-прозябать две разные мощные и страшные нечисти?

– Кот Баюн и есть тот зверь, что сторожит вход? – догадался я наконец-то.

Череп лишь грустно блеснул огоньками глаз, в которых читалось как минимум «дали же пращуры спутника, умом скорбного».

Я вновь ощутил на себе требовательный взгляд царевича, принес глубочайшие извинения и подтвердил, что да, мы борцы с нечистью, на добычу его, Бахтияра, не претендуем, а ведет нас лишь интерес, да еще, может, вопрос-другой задать Коту Баюну, после того как отважный царевич его славно одолеет.

При нашей посильной помощи, конечно.

Польщенный моими щедрыми восхвалениями, юноша дозволил сопровождать его в пути и последующем борении со зверем. А потому совсем скоро мы уже двинулись дальше, вглубь серых лесов Пограничья.

Бесполезный доспех царевича так и остался лежать на поваленном дереве, постепенно утонув в тумане.

– Мы, родное сердце, с тобой тоже навроде того царевича. Идем туда, не знаем куда, – просвистел Горын шепотом, пока мы пробирались следом за иноземным молодцем. – Про Кота-то, кроме как из сказок детских да ваших закорючек ведунских, что знаешь?

Я пожал плечами. Ничего я не знал.

Но какой был выбор? А потому оставалось надеяться только на авось.

И вострую сабельку Бахтияра, ежели что.

То, что мы приближаемся к цели, оказалось понятно сразу и бесповоротно. Тусклость вокруг нас стала давящей, если это вообще было возможно в Пограничье. Воздух превратился в тягучий кисель, так и норовящий ухватить, прилепиться к одежде, к волосам, к каждой части тела. Деревья, до того редкие и одинокие, теперь будто норовили встать частоколом, переплести стволы и ветви, опутать, захватить. Но самое главное, что заметили мы сразу, – появились звуки.

Если до этого мы шли в полной тишине, такой душащей, что только эхо биения собственного сердца колоколом ухало в ушах, то теперь серый лес наполнился частым хрустом. Будто ступали мы теперь не по земле, а по густому покрову сухих веток.

Или костей.

И действительно, очень быстро выяснилось, что все вокруг нас буквально завалено осколками и остатками костей, мелких и крупных, совсем потемневших. Они были изрядно присыпаны пылью и землей, и лишь по этому ужасающему хрусту было ясно, сколько их здесь.

– Не так я себе это представлял, – прошептал царевич, и в его голосе я уловил едва различимый страх. И я ничуть не осуждал молодца: мало я мог назвать храбрецов, кто отважно бы вышагивал через Пограничье между жизнью и смертью навстречу неизвестности и, скорее всего, ужасной погибели. Я и сам хоть и часто сталкивался с разного рода тварями, а все ж ощущал сжимающий сердце страх. И по спине противно стекал липкий холодный пот. А юноша шел, превозмогал, упрямо двигался к своей цели.

«Или храбрец, или глупец! – невольно подумал я. И позже добавил: – Или влюбленный глупец».

Хотя мне ли было рассуждать о мотивах царевича? Сам-то я был в той же лодке, с теми же мотивами. Тоже ведь шел ради любавы в пасть к неизвестности. Возомнил себя умнее молодца, ведун? То-то же!

И я промолчал, не зная, что ответить Бахтияру.

Вскоре между путаницей леса стал виднеться просвет, и спустя пару мгновений мы вышли на широкую, саженей в триста, прогалину.

И только теперь узрели, где на самом деле царство костей. Вся поляна была завалена останками людей, животных, птиц. Давно истлевшие, они желтели костьми, буквально рябили в глазах, напоминая узоры мелкого бисера. Торчащие ребра сменялись оскаленными черепами. Мешанина из частей рук, ног, копыт и клювов, пальцев и суставов застилала все вокруг. Рога, осколки сломанных бедер и острые птичьи крылья топорщились к серому, монолитному, как свинцовый пузырь, небу.

А посреди этого разгула забытой гибели, в самом центре страшной поляны, возвышался громадный столб. Был он высотой никак не меньше пяти человеческих ростов. Весь аспидный [11] и как будто влажный, лоснился он, играя едва заметными бликами. Сначала мне показалось, что это дерево, сожженное когда-то молнией, почерневшее и расщепленное, но спустя миг я понял: столб был целиком из железа. А то, что поначалу принял за торчащие ошметки коры и обгорелые ветви, было потемневшими от времени – опять же железными – шипами, кривыми и иззубренными.

Страшная, ужасающая картина поляны с жутким столбом дополнялась существом, что замерло на самой верхушке железной колонны. Силуэт чудища почти сливался с торчащей громадиной, черным пятном застыв на фоне блеклого неба. Даже отсюда, от края поляны, я видел, что он был огромен. С доброго волка, если не больше.

В нерешительности и смятении мы замерли, не зная, что делать.

Хрустнули под ногами черепки и стихли.

Тишина.

Безмолвие Пограничья.

Белая пашня густо засеянных костей и черный пик столба в центре.

– Это он? – шепнул царевич.

Вопрос был настолько нелепым и дурным, что я от удивления лишь раскрыл рот.

И в тот же миг на черном силуэте на вершине столба вспыхнули два ярко-синих огня.

Кот открыл глаза. Учуял гостей.

Он двинулся вяло, нехотя, мягко, как умеют только кошки. Выгнул спину, чуть подрагивая, чудом балансируя на узком пятачке верхушки. Черная, угольная шерсть его заиграла в мутном свете, и я успел заметить, что под ней в районе шеи проглядывал почти сгнивший стальной обруч ошейника. Прятался скромно, лишь иногда бряцал обрывком цепи.

«Интересно, кто ж тебя когда-то пленил?» – подумал я.

Как в мороке мы следили за тем, как зверь широко зевнул, похваставшись длинными клыками, и ловко, в один мах спрыгнул с самой вершины столба. Приземлился он так мягко и бесшумно, что ни одна кость из страшного ковра мертвецов не хрустнула.

Баюн не сводил с нас глаз, впрочем, не особо и торопясь что-то предпринимать. Хотя куда ему было спешить – мы сами пришли в гости.

Все же у царевича немного сдали нервы. То ли не привык видеть разных чудищ, то ли на все у него был один ответ, но он звонко рыкнул и выхватил свою замечательную саблю. Благо только на это его и хватило.

Кот брезгливо глянул на блестящую стальную полоску в руках юноши, направленную в его сторону. Хищно облизнулся и, подняв лапу, обнажил четыре больших, не меньше кинжала, и таких же кривых когтя. Судя по их тусклому сероватому блеску, я понял, что они у Баюна тоже были железными.

И тут вдруг стало ясно, что не давало мне покоя, что дергало занозой все то время, пока мы шли по поляне. Железо! Кот явно был нечистью, пусть и сильной, древней, а потому касание металла для него болезненно и страшно, как и для почти всех небыльников. И, судя по ошейнику, когда-то это было так. Но теперь… он спокойно сидит на железном столбе, и когти… Когти-то как?

Приняв наше замешательство за стеснение, Кот закончил искаться между когтями, вылизывая лапу, и промурлыкал:

– Давно-о, давно никто не захаживал в гости к Коту Котофеевичу, м-мр! – Голос у него был мягкий, бархатистый, с легкой хрипотцой, голос располагал к себе, просил довериться, слушать. – Бедный котик тут совсем, совсем один.

Он вздохнул так искренне, что на миг показалось, что перед нами не громадный хищник, не страшная нечисть, сгубившая всех тех, кто теперь украшал поляну жуткими костяными трофеями, а человек. Печальный и одинокий.

Сабля царевича дрогнула и медленно поползла вниз, к земле.

– Что же вы, путники, стоите, переминаетесь с ноги на ногу? – Баюн легко встал на четыре лапы и медленно пошел по кругу. Словно просто прогуливался, разминался после долгого сидения на столбе. – Утомились, поди! Идите ближе, м-мр, в ногах правды нет. Отдохнете с дороги. А котик вам сказку расскажет, быличкой потешит.

Я не заметил, когда Кот развернулся, но теперь он шел уже в противоположную сторону, обходя нас с другого края.

Чувствуя, как меня медленно обволакивает тягучая, плавная речь Баюна, как глаза мои медленно закрываются, а перед взором начинает плыть мир, я судорожно схватился за обереги на груди. Морок твари был невероятно силен, такого я не встречал ни у кого из способной чаровать нечисти, но верные охранки, спрятанные под рубахой, спасали.

В голове шумело, в висках колотилась, пульсируя, кровь. Со всех сил сопротивляясь, я еще стоял на ногах, а вокруг меня плыл Голос. Голос Кота Баюна.

– Как не устать, м-мр, в такую даль идти. Коль можно никуда никогда не прийти. Надобно всем отдыхать. Здесь покой. Путник, ложись, будь как дома. И спи! Сказки мои – вечный сон для тебя…

Я со всей силы вцепился в заскрипевшие друг о друга обереги, прикусил губу – крепко, до крови. Эта боль хоть немного отрезвила, дала миг контроля.

Но новая волна Голоса Баюна буквально сбила меня с ног:

– Слушай былины из давних времен. Про славные подвиги, мир и добро. Про черную зависть, предательство, страх. Забудешь ты все, здесь найдешь ты покой…

Из последних сил опираясь на посох, чтобы не рухнуть в груду костей, я пытался проморгаться, увидеть хоть что-то. Голос, казалось, шел отовсюду.

Но вдруг откуда-то, как мне почудилось, из самой дальней дали, я услышал еле различимый крик. Он силился пробиться через пелену морока Кота. Нарастал и… пробивался.

Голос этот трезвил, как ушат ледяной воды, позволял собраться с мыслями, хоть ненамного отбить чары твари. Откуда-то из-за края небытия на меня орал Горын:

– Неждан… Ведун ты недоделанный! Что развалился, как хмельной ичетик под боком у русалки? – Негодующий крик моего спутника лупил наотмашь, будто нахлестом по щекам. – Царевич! Царевичу помоги!

Я все же смог достаточно сосредоточиться, чтобы открыть глаза. В мутной пелене наваждения я видел, как беззвучно кричит Бахтияр, как хватается за голову, срывает и отбрасывает богатую меховую шапку, как рвет на себе волосы. Все же он был очень сильным юношей. И вот я вижу, как он, полный безумной ярости, из последних сил вскакивает на ноги, выхватывает булаву, на этот раз быстро, без помех, как замахивается и резким броском отправляет страшное оружие в злобную нечисть.

Это был хороший бросок, точный и мощный. Потому что для такого не нужны мысли, не нужны рассуждения и сомнения. Потому что это память тела, с детства тренированного и воспитанного для боя.

Булава парила красиво и беззвучно, метясь стальной шипастой головкой прямо в висок Коту Баюну. Чуть пониже пушистого уха.

Она почти долетела, и я уж было готов был поверить в удачу, но…

Я не понял, в какой момент Баюн оказался чуть правее пути полета оружия – и булава так же быстро и легко упорхнула дальше. Просвистела еще локтей двадцать и врезалась в груду костей, подняв облако пыли.

Кот ухмыльнулся и посмотрел на меня. А я глядел, как царевич, не в силах больше сопротивляться, безвольно падает мешком вниз. Он больше не издавал ни звука, не дергался и не хватался за голову. Казалось, он был мертв.

А спустя миг мне стало не до этого, потому что Голос вновь ударил с новой силой.

Морок сминал, крутил, норовил заглушить все мысли, заставить потерять самого себя, но теперь ему вторил неунимающийся крик Горына. Раз пробившись ко мне, он не собирался отступать.

– Думай, ведун! – кричал он глухо и далеко. – Не врал я тебе, когда про Баюна говорил. Да только я уж мертв давно, ни сам сделать ничего не смогу, ни в морок впасть. А ты думай! Пока не поздно.

Мысли расползались суетливыми муравьями, в голове от каждой попытки собрать их вместе начиналась такая боль, что казалось, туда залили раскаленное золото.

– Думай! – сквозь Голос кричал мой верный спутник. – Ни силой, ни ловкостью, ни хитростью не одолеть Баюна! Я мертвый, ведун! Я не слышу!

Я уже почти сполз на землю, все еще чудом цепляясь за посох. В сознании бушевал огонь, смерч боли. Как будто бы мне в уши воткнули… Стоп!

Думай, ведун! В уши. Кто не слышит Голоса Кота Баюна?

Мысли давались очень тяжело, но я упорно, превозмогая все, собирал их по крупице, по слову, по черточке.

Горын не слышит! Почему? Потому что мертвый. Мертвым быть не хочется!

И вновь волна боли, вновь неимоверная борьба с Голосом, который льется в уши…

В уши! Горын! Не слышат мертвые и глухие! Дрянной ты, хитрый череп!

Не в силах разлепить глаза, я отпустил посох и упал. Стоя на коленях, я шарил руками по земле, разрезая руки об острые края костей, забивая под ногти грязь и щепу; я шарил, копал, пока не нашел то, что искал.

Под густым слоем костей и трухи во влажной темноте я нащупал мох. Рванул наугад пучки и с силой стал запихивать себе в уши. Я с остервенением втыкал влажные комки пальцами, вдавливал, вкручивал их чуть ли не в самый череп, пока не понял: Голос стал тише.

Морок Баюна постепенно отпускал.

Я больше не слышал ничего.

Подниматься было тяжело, но силы постепенно возвращались. Подобрав валяющийся посох (верный Горын чудом не свалился с навершия), я медленно двинулся к Коту. Лишившись власти надо мной, Баюн явно был обескуражен. Да, у него оставались еще сила зверя и смертельно опасные стальные когти, но теперь против них были мои наговоры и обереги. А значит, уже можно было потолковать!

Я шел к Коту, а вокруг меня была тишина. Не та давящая тишина Пограничья, в которой мы тонули последние дни, а беззвучие глухоты. Гулкое, будто остался наедине с самим собой в целом огромном мире. И ничто не могло пробиться сквозь эту броню.

Слишком поздно я заметил, как растерянность на морде Кота вновь сменилась довольной ухмылкой. И когда мне оставалось до твари не больше десяти локтей, мир взорвался алым всплеском, а через миг я уже видел серое небо и нависшего надо мной Бахтияра. Глухой, я не слышал, как одержимый юноша вскочил и ринулся ко мне. Ведомый волей Кота, царевич сбил меня с ног, навалился сверху. Я видел его лицо, перекошенное от искренней ненависти, чувствовал его хриплое дыхание, но в глазах молодца плескалась лишь пелена Голоса. Думаю, он даже не понимал, где он и кто перед ним.

Бой был неравным. Я пытался брыкаться, но так и не смог скинуть с себя сильного и опытного воина. Бахтияр прижал меня локтем к земле, а другой рукой нырнул куда-то вниз. Миг – и надо мной блеснул росчерком молнии нож. Каким-то чудом, последней жаждой жизни я умудрился поймать запястье царевича и остановить удар, но силы быстро оставляли меня.

И в этот момент я вновь почувствовал Зов.

Нужные слова будто сами ложились на язык, ненавязчиво, как бы между делом предлагая: скажи нас. Мы подождем. Хочешь умереть? Ладно. Но выход ты знаешь сам. Просто скажи нас…

Я зарычал, прогоняя прочь коварный дар Лиха. На что толкаешь ты меня, подлая тварь? Применить Зов против невинного?

«Невинен? – усмехнулись слова. – Сейчас он пытается и искренне желает убить тебя! Мы лишь хотим спасти. Спасти-и-и!»

Почти теряя сознание и борясь с соблазном уступить заветным словам, я шарил рукой по земле. Не глядя нащупал то ли камень, то ли кусок доспеха, сжал в ладони и, собрав последние силы, что есть мочи ударил царевича по голове.

Бахтияр тут же обмяк и с шумом повалился сверху, придавив меня. Не пошевелиться!

И почти сразу я увидел, как надо мной склонилась довольная черная морда.

Баюн хищно облизнулся.

Вот тут меня взяла такая злость, такая обида, что я, забыв про все, раскрылся Зову. До конца. Сейчас ты получишь, мразь усатая!

Слова дались легко.

Шаг.

Мир вокруг, и без того недвижный, замер. Застыл в ужасе.

Голос. Тихий, безучастный и спокойный. Так не говорят живые, те, что страшатся неизвестности Леса, что цепляются из последних сил за теплую люльку «здесь и сейчас». Так не говорят мертвые, одержимые лишь волей Пагубы, стремлением уничтожить все. Так не говорит никто.

Так говорил я.

Шаг.

Я никуда не спешил.

Медленно я приближался к Коту. Нет, не к Коту… к маленькому испуганному котенку, пятившемуся от меня. Он полз назад, ища защиты у столба, ища спасения хоть где-то. Старался спрятаться, скрыться. Старался, но не мог отвести от меня глаз.

Казалось, что говорю не я. Что мной, простым, испуганным и истерзанным ведуном, вещает сейчас дикая, необузданная сила. Сила столь могучая, что способна смять, разметать в прах стража Кощеевых порогов. Швырнуть, как напроказившего котенка, разбить, изломать.

Не раз я слышал Зов Лихо, не раз она манила меня, соблазняла открыться ей. Иногда я поддавался, как казалось мне, ради спасения. Себя, других – неважно. И всякий раз позже я корил себя, потому что знал, что за все будет расплата. Но теперь…

Наверное, впервые я получал удовольствие. Я наслаждался диким ужасом в светящихся глазах Баюна, его тонким поскуливанием. Он даже не пытался сопротивляться, понимая, что бесполезно. И я шел к нему, каждым словом вбивая его в небытие, готовясь закончить наговор Лиха.

Я ощущал власть!

И это было очень приятно.

– С-стой! – Слабый жалобный голос оборвал меня на самом пике наговора, когда я уже готов был обрушить все кружение Зова на проклятую зверюгу. Я осекся, не сразу выходя из упоения, не до конца понимая, кто говорит. Слова, застывшие на последнем крае, жгли горло, рвались наружу – закончить начатое, завершить! Я с силой подавил это желание, постепенно понимая, что это просит о пощаде… Баюн. – Пр-р-рекрати, – почти шепотом, глядя на меня снизу вверх, лепетал Кот. – М-молю, пер-р-рестань клясть! Не кляни больше, лиходей!

Я пошатнулся, как от пощечины. Слова, готовые сорваться с губ, так и остались несказанными. Лиходей… А ведь верно назвал меня молящий о пощаде Баюн. Лиходей и есть. Творящий беду.

Я застыл, уставившись в никуда. Ни Горын, ни тем более Кот не смели прервать мои раздумья. И лишь нарастающее, становившееся нестерпимым жжение от недосказанного Зова вырвало меня наконец из ступора.

– Дай слово! – хрипло прошептал я, все еще сдерживая наговор. – Слово дай верное, что исполнишь все, что я скажу!

Кот часто и судорожно закивал, неприятно бряцая остатками ошейника.

А я стоял и понимал, что больше всего на свете, больше спасения Лады, больше жизни, мира и добра я хочу закончить кружение Зова.

Сказать все до конца.

– Клянись! – буквально выдавил я из себя.

– Да, да, клянусь, лиходей! Всем, чем могу! Не губи! – Кот буквально уже лежал у моих ног, чуть ли не обтираясь о сапоги.

И я из последних сил разорвал слова наговора:

– Мир обходим – и ладушки.

Я буквально физически ощутил силу сломанного наговора. Будто лопнула натянутая цепь, разлетелась сотнями бесполезных теперь звеньев. Не собрать.

В тот же миг голову пронзила страшная боль.

Царевича пришлось долго приводить в чувство. Хвала чурам, я лишь оглушил юношу, но все же после удара, да и сломленный мороком Баюна, Бахтияр никак не приходил в себя. Когда же его глаза открылись и в них появился хоть какой-то проблеск разума, то выяснилось, что он почти ничего не помнит.

– Было дело, что Кот со столба спускался, как пошел налево, направо… – растерянно бубнил царевич. – А дальше… ничего. Что случилось-то?

– Все случилось! – гнусно ответил Горын, но я осадил злобного друга и с улыбкой сказал:

– Все закончилось. Забирай добычу.

Бахтияр продолжал непонимающе моргать, а я повернулся к притихшему Баюну.

– Ты, – сказал я сурово, – во‐первых, ты откроешь мне ход к царству Кощея!

Кот заискивающе припал к земле и, кажется, даже заурчал:

– К-конечно, лиходей. Сразу бы и сказал, м-мр. Так тут секрета нет никакого, вон по той тропочке из косточек человечьих пойдешь, так прямехонько и выйдешь к озерцу. На берегу том лодочка. В нее садись, так она тебя сама и привезет куда надобно.

Я нахмурился. Ишь какой стал покладистый: мол, а что ж ты сразу не спросил? Гадина хитрая. Ладно, с этим, положим, разобрались.

– Во-вторых, – продолжил я, игнорируя мурчание Баюна, – ты пойдешь с царевичем Бахтияром. Все делать будешь, как он скажет!

– Но, – вяло запротестовала нечисть, – не он меня одолел…

– Такое мое слово! – отрезал я и сощурился. – Или ты клятву нарушить удумал?

Кот в ужасе замотал головой и покорно побрел к так и продолжавшему сидеть среди костей Бахтияру. Юноша все еще не пришел в себя и плохо понимал, что происходит.

– Ну вот и славно, – хмыкнул я и глянул на Горына. Череп ничего не ответил. Молчал.

С царевичем распрощались тепло, но скупо. Каждый из нас чувствовал недосказанность, которая висела теперь меж нами. А потому мы хлопнули по рукам, пожелали друг другу доброй доли и разошлись каждый своей дорогой.

Бахтияр с Баюном уходили прочь из Пограничья. За славой, счастьем и будущим.

Мы с Горыном шли по тропе из человечьих костей. За счастьем? За славой? За местью?

Или за чем-то иным?

Кем становишься ты, ведун? Или кем ты уже стал?

Время в Пограничье течет незаметно. Давно ли разошлись с костяной поляны щеголеватый юноша и высокий щуплый ведун, так и не сказать. Вроде как только что, а задумаешься, переберешь в памяти зернышки-часы – так уже и век пролетел.

Нет, не сказать точно.

Кто-то невидимый посмотрел на костяную тропу, туда, где когда-то скрылся странный ведун с черепом на посохе. Посмотрел и задумчиво сказал:

– Там, на юге, за жаркими песками, я слышал одну сказку. Страшную сказку. О доблестном царевиче и подлом князе. О том, как послали славного юношу на верную погибель, чтобы не соединились сердца влюбленных. Послали изловить зверя диковинного, что дает жизнь долгую, жизнь вечную. – Кто-то невидимый усмехнулся. – Говорилось в сказке, что справился юноша с заданием назло подлому князю. Что вернулся он во владения подлеца, чтобы отдать добычу и получить в награду возлюбленную.

Туман вокруг черного столба заклубился, будто спрашивая: и что было дальше?

– А дальше было интересно, – чуть погодя продолжил кто-то невидимый. – Не отдал царевич добычу – чудо-зверя, – приказал он твари дикой убить всех, кто в хоромах был. Лишил зверь их разума и растерзал. Всех, кто был.

– А с княжной что? – пуще прежнего заклубился заинтересованный сказкой туман.

– А ничего, – ответили из ниоткуда. – Потешился с ней царевич да и уехал к себе, в дальние края. Зачем ему жена теперь, когда такой чудо-зверь есть?

– Да, – задумчиво поплыл туман. – Если бы у меня был такой кот, то и жена никакая не нужна…

Был ли этот разговор посреди серых лесов вне жизни и смерти или нет? Кто знает. Много чего почудиться может в Пограничье.

Дюку Миндовгу, господину Ливских земель, почетному всаднику Ордена Сокола, приближенному ко двору Дома Цветка, победителю последних пяти турниров Крыла и Пламени, было тошно.

Уже вторую неделю он трясся в седле, пробираясь вместе со своим отрядом через эти мрачные земли, кишащие дикарями и самыми мерзкими тварями. Промозглость, слякоть, давящее небо и леса на много верст вокруг. О, эти отвратительные непролазные дебри без конца и края! Иногда Дюку казалось, что он умер, был проклят Вечным и обречен бесконечно тащиться по этому аду. В такие моменты ему становилось особенно муторно.

Внутри незримой проказой копошилось раздражение. Тупое, ноющее, постоянное. Из себя выводило все: от несговорчивых местных жителей, умиравших молча и хмуро, но не желавших поклониться, до собственных телохранителей и пажей, обходительных и услужливых.

И еще сырость.

Казалось, что сама природа этих земель была против присутствия отряда Миндовга. Нескончаемая морось, мелкая, гадкая, непрерывная настолько, что все одежды даже в походных сундуках напитались влагой, а доспехи уже ненавистно скрежетали в сочленениях. Костры, разводимые на привалах, больше чадили и коптили, нежели грели. Дичь, что удавалось раздобыть, была все больше чахлая, если не сказать больная. Да и проку с нее было – разве что жидкую похлебку наварить.

Нет, тягот походной жизни Дюк не страшился: за плечами молодого еще, но уже опытного всадника были и военные марши в южные земли, и битвы за спорные границы с островными королевствами, и весьма прославившая его кампания к храмам Вечного. Но сейчас… сейчас ему было муторно. И трижды муторно оттого, что он никак не мог понять причин подобного состояния.

В очередной раз поелозив в богато украшенном седле, чем вызвал легкое недовольство породистого скакуна, Миндовг слегка покосился через плечо. По узкой дороге, раскисшей и мокрой, через бесконечную арку в лесу двигался его отряд. Самые верные и достойные из бойцов, те, с кем он не раз бывал в сражениях. Все сыны знатных родов, дерзкие, смелые, преданные. Гордо восседая на своих лошадях, стальным ручьем текли они следом. Где-то позади тащились обозы с провиантом и прислугой, но их Дюк не воспринимал как часть воинства, для него это были само собой разумеющиеся группы сопровождения. Неотъемлемая плата за удобство.

От пытливого взгляда всадника не утаились и черные длинные рясы, которые нет-нет да и мелькали среди стройных рядов его бойцов.

Братья Вечного.

Черная чума, захватившая все земли – от ветреных степей Лусии и до снежных гор королевства Скадов. Чума, обладавшая самым страшным оружием – силой и верой. Не прошло и десятка лет, как Братья ненавязчиво подмяли под себя сначала торговлю, а там и судебные дела. И вот уже нельзя было найти Дом или королевство, в котором за троном правителя не стояла бы тихо и неприметно черная ряса советника.

Дюк не любил Братьев Вечного всем сердцем, но, будучи человеком дальновидным и прозорливым, прекрасно понимал, кто истинная власть и что с ней, этой властью, надо находить общий язык. Иначе, не ровен час, сам взойдешь на деревянный постамент в белой рубахе. К тому же черные рясы были весьма искусны в борьбе с пережитками прошлого, недобитками различных тварей, что кишели в диких местах. О да, в этом Братья Вечного были мастерами. Настолько, что теперь о каких-нибудь кобольдах, эльфах или гномах можно было услышать только от менестрелей или в народных преданиях. Неприметные мрачные служители прошлись по всем землям западнее Охера огненной частой щеткой. Вычистили нелюдей.

До самого бескрайнего моря.

И в этом походе Братья Вечного могли быть как нельзя кстати.

С их-то методами.

Потому как не всегда можно положиться на меч и арбалетный болт.

Мысль о походе на восток, в дикие дали, зрела среди сильных мира сего давно. Манили неизведанные территории, сказания о несметных богатствах местных вождей, а главное – земли. Бескрайние плодородные пашни. Пусть неухоженные, пусть погребенные под защитой страшных лесов, но земли!

Небольшие одиночные вылазки отчаянных всадников, ищущих богатств и приключений, обычно заканчивались ничем. В прямом смысле этого слова. Не возвращался никто, а потому за века восточные регионы обросли мрачными легендами. Звали и страшили.

Но время идет, страх уступает место силе, а потому Дом Цветка, собрав под свои знамена соседние королевства, ордена всадников и заручившись поддержкой Братьев, затеял великий поход.

На земли восточной Тарты, или, как называли себя местные племена, Руси, решено было заходить с трех направлений передовыми ударными отрядами. Вклиниться вглубь, попутно уничтожая или покоряя окрестные племена. Подошли к вопросу более чем серьезно. К каждой скупой весточке, каждому слуху, что удавалось добыть из тех мест, относились со всем вниманием.

И по всему выходило, что помимо людей, которых брать в расчет не было нужды, обитает там такое количество чудищ, что Дюку и не снилось. Это могло стать проблемой.

Вот тут-то и вышли вперед Братья Вечного. Сложили руки в рукава ряс, кивнули коротко: мы пойдем. Никто не возражал. Уничтожение тварей была их забота.

А когда Миндовга вызвал к себе владыка Дома Цветка – сиятельный лорд Ольгерд – и одним указом поставил командующим северным отрядом, то Дюк не стал спорить. Ведь на горизонте замаячила еще бо́льшая благосклонность Дома, богатства, а там, может, и наделы земель, столь великие, что его родная Лива покажется жалким клочком грязи. А Братья Вечного? Что ж, в походе умелые руки лишними не бывают.

Покачиваясь в седле и пытаясь побороть волну вновь накатившей мутоты, Дюк размышлял.

После перехода через граничные леса его отряд так и не встретил серьезного сопротивления. Не беря в расчет мелкие деревеньки и городки, больше похожие на крохотные крепости, им удалось быстро взять несколько охранных селений. Слишком легко.

Миндовг не был наивным и не тешил себя надеждой, что им уже две недели удавалось оставаться незамеченными на чужбине – в таких случаях первым делом отправляют или гонца, или вестового сокола, дабы предупредить окрестные земли. А потому Дюк ждал скорого боя. Навстречу ему должна была, просто обязана выступить рать местного вождя. Он ждал ее, продвигаясь полями, ждал удара в бок, вклиниваясь в леса, ожидал засады, переправляясь через реки. Он ждал атаки каждый миг. Но дни шли, а врага все не было.

С досады Дюк палил деревни и села, но без того боевого азарта или мести за павших соратников. Вяло, скучно.

Муторно.

Пару раз в лесах им попадались чудища – кажется, местные называли их нечистью. И вот тут-то и пригодились служители в черных рясах.

Дюк, еще слишком молодой, чтобы застать в сознательном возрасте времена уничтожения тварей в родных землях, раньше только слышал о том, как работали Братья. В землях Руси ему довелось это впервые увидеть собственными глазами…

И с тех пор к нелюбви по отношению к служителям Вечного изрядно добавилось брезгливой неприязни.

Впрочем, всех тварей надо извести. Во имя Вечного! А методы… Ну что ж, все средства хороши.

Да и гораздо безопаснее будет осваивать эти края.

Раздумья Дюка прервало вежливое, но настойчивое покашливание.

Резко – возможно, даже излишне резко, как не подобает всаднику, – развернувшись, Миндовг увидел, что с ним поравнялась чахлая кобылка главного из Братьев.

«Как неслышно подъехал, старый пес!» – подумал Дюк, силясь подавить волну накатившего раздражения. Тем не менее виду не подал, ни одна мышца не дрогнула на его точеном, скуластом лице, ни одна морщина не испортила излом породистого, с горбинкой носа. Лишь на краткий миг неприязненно дернулись вниз уголки рта.

Но и это не ускользнуло от служителя веры.

Лицо главы Братьев выразило такое живое участие, а в голубых глазах, обрамленных набрякшими морщинистыми веками, заплескались такое волнение и тревога, что не знавший его простак мог бы руку дать на отсечение, что перед ним самый добрый человек в мире. Но Дюк давно понял, что там, за голубыми глазками, внутри лысой головы, обрамленной седыми буклями жидких волос, торчащих из-за смешно растопыренных ушей, там, в бренной юдоли щуплого старческого тела, обитает монстр. Холодный, расчетливый, беспощадный.

Потому как мягкие и добрые не могут дослужиться до главного Судьи и главы одной из обителей Братьев Вечного. Судьи настолько влиятельного и страшного, что даже лорд Ольгерд робел в присутствии этого смешного на вид человечка.

– Вас что-то тревожит? – с совершенно неподдельной заботой в голосе запричитал служитель. Он подался вперед, снизу вверх заглядывая в лицо Дюку. На миг могло показаться, что сейчас старикан кинется проверять, не захворал ли драгоценный предводитель. Дернулась узкая ладонь, выпорхнув на миг из широкой полы рукава, хотела было метнуться к всаднику.

Нет, передумала. Упорхнула обратно, в темный уют рясы.

– Все в порядке, дорогой Судья Гуго, – сдержанно бросил Дюк, ловя себя на мысли, что ему каждый раз при встрече с этим человеком хочется отстраниться, отодвинуться. Возможно, если бы гордый Миндовг знал, что такое страх, то он бы назвал это чувство именно так. Но Дюк не праздновал труса ни в бою, ни в мире.

– Это хорошо, хорошо. – Служитель меленько закивал. При этом седые его лохмы смешно трепетали за ушами. – Вы нам нужны здоровенький. Но молю, пресветлый Дюк Миндовг, давайте без расшаркиваний. Я вам сотню раз говорил: зовите меня просто Гуго. Матушка звала меня Гугеш, но… вы же не моя матушка.

Он вкусно засмеялся, трясясь и похрюкивая. В этот момент Судья по внешнему виду был похож на веселого воробья, искупавшегося в пыли.

– Я и не собирался… – начал было Дюк, но служитель внезапно прервал смех, стал совершенно серьезным, мрачным.

И Миндовг готов был поклясться, что на короткий миг он увидел, как в глубине голубых глазок Судьи шевельнулся тот самый монстр. Дюка обдало холодом, он запнулся и лишь хмыкнул.

– Мои ищейки почуяли чудище, – заговорил Гуго совсем другим голосом. Жестким, лающим, хищным. – На болотах по правую руку отсюда. Сильная тварь.

– Я прикажу стрелкам приготовиться, – начал было всадник, но Судья лишь иронично вздернул клочковатую бровь. И этого пренебрежительного жеста хватило, чтобы Дюка залила внутри жаркая волна ярости. Мерзкий надменный старик смеет насмехаться над его лучшими воинами!

– О, не примите за оскорбление, милостивый Дюк. – Коварный служитель будто прочитал мысли всадника, или же Миндовг все же дал волю эмоциям, выразившимся на лице. Он всплеснул ручками, примирительно подняв ладони. – Ни в коем разе не хотел проявить неуважение, но… сами понимаете. Когда вопрос касается чудовищ, это наша забота!

На последних словах Судья сделал странный, непонятный Дюку акцент.

– Только мы можем их… уничтожать, – добавил старик холодно. – Навсегда!

И тут же, вновь сменив тон на беззаботно-веселый, завершил:

– Так что нет нужды тревожить ваших людей, Дюк. Я уже дал приказ своим людям изловить гадину.

Только сейчас Миндовг заметил, что между кривых стволов деревьев, в паутине кустов, замелькали черные рясы. Всадник готов был поклясться, что не чует смрада болот, не видит признаков перехода от леса в трясины. Разве что где-то шагах в трехстах могла быть небольшая заводь? Интересно, как старый лис и его ищейки выискивают эту самую нечисть?

Вялые размышления Дюка прервались, потому как через мгновение откуда-то из сумерек чащи раздался такой страшный вой, что лошади личной охраны Миндовга в испуге заржали и пошли нервно плясать. С большим трудом наездникам удалось их усмирить. Да что там говорить, даже скакун Дюка, выучкой и хладнокровием которого всадник гордился по праву, сбился с шага и встряхнул своего господина.

«Вернемся – отдам на живодерню», – подумал раздосадованный Миндовг.

Между тем страшный вой повторился. Но уже ближе, много ближе.

Тварь надвигалась, и довольно быстро.

– Я все же отдам приказ своим людям. – Дюк не отказал себе в удовольствии вложить в слова как можно больше желчи. Он коротко махнул рукой, даже не обернувшись. Знал, что почти сразу вперед, занимая стрелковый ряд между лошадьми Миндовга и Гуго, выскочило с десяток арбалетчиков. Заскрежетали вороты, натягивая толстые жилы тетив, легли в ложа тяжелые железные болты. Замерли.

Гордый выучкой своих людей и убежденный, что в этот раз люди Судьи попали впросак, Дюк не удержался и заглянул в лицо старика. Он жаждал увидеть на нем смятение, удивление, растерянность. Жаждал всем сердцем.

Увы, Гуго был спокоен и благодушен. Он непринужденно смотрел в лес, туда, откуда продолжали доноситься завывания, а вскоре послышался и глухой треск ломаемых веток.

Дюк же с досадой запоздало сообразил, что нескладная лошадка Судьи так ни разу и не дернулась от нечеловеческих воплей невидимой твари. Меланхолично жевала удила и со скукой косилась на Миндовга.

А между тем вой и возня в чаще становились все ближе.

Еще миг – и чудище выскочит прямо на них!

Стрелки вскинули к плечам свои тяжелые арбалеты, готовые при первой же опасности изрешетить любого врага.

Вот дернулись, расступаясь, придорожные кусты…

И на обочину перед отрядом вывалилось нечто. В грязном силуэте, покрытом болотной тиной, прелой травой и вонючей слизью, можно было угадать женщину. Была она громадна, никак не ниже рослого Дюка верхом на коне. Обвислые груди болтались из стороны в сторону каждый раз, когда она металась то вправо, то влево. Непонятно как державшийся на голове венок из жухлых цветков и земли был подобен трясинной кочке, из-под которой торчал длинный нечеловеческий нос. Больше он походил на кривую ветку или корягу. Нечесаные, слипшиеся мокрые волосы цвета прелой травы тяжело свисали до самой земли. На влажной, похожей на жабью темно-зеленой коже то тут, то там висели листья кувшинок и ряска. Чудище зыркало двумя раскаленными углями глаз, мечась взглядом по отряду, но нападать не спешило.

Да и не могло.

Потому как по обе стороны с тварью черными истуканами застыли Братья Вечного. Те самые ищейки, что были посланы Судьей в дебри. Служителям было явно непросто: они с натугой тянули каждый на себя толстые веревки-удавки, концы которых были внахлест накинуты на чудовищную бабу. Братья потели, скрежетали зубами, но держали крепко. По всему было видно, что болотная гадина могла бы легко справиться с хрупкими удавками. Но нет… Дюк готов был поклясться, что иногда видел неверное свечение, исходившее от бечевок, которыми была опутана нечисть. Вот она, сила Братьев Вечного?

Судья Гуго повернулся к Дюку Миндовгу. На его сморщенном личике блуждало плохо скрываемое довольство. Будто паук, сцапавший муху, готовился он теперь насладиться пиром, но не спешил, смакуя момент.

– Не тревожьтесь, ваша светлость. – Он хитро прищурился. – Повторюсь: все, что касается тварей, – исключительно наша забота. Не дергали бы зря своих людей.

С этими словами он неожиданно легко и ловко для своих лет соскочил с лошадки и двинулся к продолжавшей завывать нечисти. Братья, удерживающие бабу, чуть расступились и натянули удавки сильнее, заставив пленницу буквально рухнуть на землю.

– Сомнения… – продолжая свой путь, мурлыкал Гуго. – Сомнения, милорд, ведут ко греху. Можно простить многое, но никогда нельзя сомневаться в силе Вечного!

Судья был уже рядом с хрипло скулящей тварью. Дюк не видел лица Гуго, но по позе старика, по склоненной набок голове он знал, что тот сейчас улыбается.

Мягко, по-отечески.

– И мы, – узкие ручки старшего служителя молниеносно покинули широкие рукава рясы, потянулись к страшной морде чудища, – и мы, скромные служители Вечного…

Сморщенные костистые пальчики тронули застывшую в недоуменном ужасе болотную бабу. Спокойно, без страха и брезгливости. Пробежались чутко по угловатым формам хари.

– Мы и есть та сила!

С этими словами ладони Гуго буквально впились, врезались в плоть чудовища, стали входить внутрь, просачиваться сквозь грязь, тину, плоть. Тварь страшно взвыла, оглушив Дюка, затряслась мелкой дрожью. Кажется, она пыталась менять форму, исчезнуть, контуры ее дрожали, плыли, но Судья держал крепко, все глубже протискивая руки внутрь твари. Из каждой поры нечисти начала капать, сочиться, литься черная болотная жижа. Воздух наполнился едким смрадом испарений топи. Чудище уже не кричало и не скулило, а лишь булькало, теряло форму, постепенно превращаясь в громадный холм из земли, грязи, тины и перегноя. Еще миг – и два желтых глаза в последний раз мигнули и погасли.

И в то же мгновение где-то там, вдали, на болотах, послышался протяжный завывающий стон. Будто из мехов выпустили воздух.

Дюк старался держать себя в руках, хотя его переполняли гнев и омерзение и от вида этой казни, и от откровенной демонстрации силы Гуго. Судья же высвободил оказавшиеся совершенно чистыми руки из подсыхающей уже смрадной кучи и повернулся к Миндовгу.

Всадник ожидал увидеть пик торжества на лице старика, но ошибся. Судья был бесстрастен и спокоен, монстр внутри был сыт и спрятался до поры. Ручки его вновь юркнули в рукава рясы. Он посмотрел прямо в глаза Дюка и сказал тихо:

– Не надо сомневаться в силе Вечного.

И Миндовг понял, что с этого момента над ним завис острый топор пристального внимания Братьев. Возглавляй поход, глупый маленький Дюк, но знай свое место. Крепко знай!

Всадник хмыкнул и махнул рукой, давая команду продолжать путь.

Впереди петляла длинная дорога. До излучины реки Росса, где он должен был встретиться с отрядами всадников Шмры и Мстивоя, по его прикидкам, было никак не меньше месяца пути.

Успеть бы до снегов.

Челн медленно покачивался на воде.

Я сидел на узком мокром мостке и в очередной раз с тревогой озирался вокруг.

Баюн не обманул: прошло не так много времени, как я выбрел к берегу озера. Мутные темные воды его застыли недвижной гладью, которую не тревожила ни рябь, ни волна. Бескрайнее глубокое полотно, отражающее серое небо Пограничья.

Долго вглядываясь в даль, я так и не смог различить другого берега: очень быстро воды скрывались в густом стылом тумане. Нет, не в том, что медленно клубился за моей спиной, перетекая меж деревьев и коряг. Я чуял, что это было дурное марево, ощущаемое чуть ли не физически.

Почти сразу неподалеку обнаружился и старенький, потемневший от времени и влаги челнок-долбленка. Весла при нем не было, но оно оказалось и не нужно. Стоило мне вытолкнуть ветхую лодчонку на воду и заскочить в нее, как та сразу же довольно бодро пошла вперед. Пошатнувшись от такой прыти чудесного челна, я присел на мосток и невольно оглянулся. Берег Пограничья быстро удалялся, скрывался в тумане. Но не это заворожило меня – я глядел на воду. След долбленки, против обычного, не расплывался конусом, не разводил волны, а медленно и тягуче стягивался почти сразу за бортом. Будто пальцем по киселю или сметане провели. Была дорожка – и нет.

Решив, что пора для удивлений и аханья давно прошла, я хмыкнул и уселся поудобнее. Впереди ждала неизвестность.

Счет времени потерялся очень быстро. Иногда впадая в легкую дрему, думал я, что плыву по этому озеру целую вечность. Вся прошлая жизнь, все мои тревоги, чаяния стали казаться далекими, ненастоящими. Тоска по Ладе, злость на Лихо, горести и радость былых странствий теперь были лишь блеклыми воспоминаниями. Словно и не мои они были вовсе, а будто смотрел я на них на потускневших клочках бересты.

Разглядывал.

Скучно и безучастно.

Так я и плыл в древней лодчонке, окруженный безмолвным однообразием, впадая в дурман вечного покоя.

Я даже немного привык к давящей тишине. Было в ней какое-то наслаждение, незыблемость, а потому я молчал, боясь нарушить эту таинственную хрупкую немоту.

Не решался заговорить и Горын. Он вообще всю дорогу от столба Баюна был непривычно тих и даже, как мне показалось, уныл. Но сейчас совсем не хотелось допытываться о терзаниях спутника. Мне вообще ничего не хотелось.

Иногда я выныривал из дремоты и тогда с тревогой проверял, не стоим ли мы на месте. Страх, что зачарованный челн просто вывез нас на середину озера и оставил на погибель, накатывал резко и остро. Впрочем, так же быстро он и исчезал, уступая место привычному полузабытью.

Далеко не сразу, но я все же приметил, что туман вокруг моего корыта изменился. Теперь он стал плотным настолько, что я почти не видел собственной ладони, едва вытягивал руку вперед. Серые краски Пограничья сменились на желто-коричневые, напоминающие ядовитые болотные испарения.

А позже пришли видения.

Порой по сторонам от лодки в плотной дымке, подсвеченные таинственным сиянием, проступали очертания диковинных громадных лесов. Гигантские стволы деревьев, таких огромных, что, казалось, их не обойти и за три дня, раскинули свои кривые, перекрученные косами ветви в стороны. Вглядевшись, я мог бы поклясться чурами, что среди могучих крон, подвешенные на темных цепях, медленно покачивались домовины. И было их в том лесу видимо-невидимо, уходили они вдаль, пропадали в дымке морока.

Но дурман уносился, растворялся в клубах тумана, уступая место другим причудам. Виделись мне поля сражений. Вот конная лавина рвется вниз с вытоптанного холма. Ясно видны глаза всадников, наполненные яростью, разинуты в неслышном крике рты, развеваются неведомые знамена. Показалось мне, что высокие остроконечные шлемы конных сделаны будто из холстины, такой же, как и длинные распашные кафтаны, но я тут же отвлекся, глядя, как из тумана навстречу лаве выкатилось несколько телег. Стареньких, покосившихся. На таких обозники-купчишки товар в город гоняют. Покружились неуклюже, встали в рядок. Вот-вот сметет их половодье конницы. И вдруг из телег ударили брызги огня, яркого, искрящегося, будто ведунское пламя. Первые ряды всадников посекло разом…

Уходило марево, расплывалось, меркло.

Виделись мне каменные руины. Город? Да откуда ж столько построек из камня выложить? Даже в нашем стольном Вящеграде разве что у князя хоромы так отстроены, а тут… бесконечные, до самого горизонта, развалины. Страшно топорщатся к небу почерневшие балки. Остатки заборов? Частокол? Не разобрать. Мертво все, недвижно среди оплавленных валунов. Да что за чудеса, кто ж горную породу-то словно масло размять может? Такое даже пещерным кузнецам из Дивьих людей не под силу. А поди ж ты – возможно, выходит. И покрыты руины песком обильным, словно ветра с Ржавой степи нанесли…

Картины сменялись одна другой, на миг погружая меня в сказочные, нереальные обрывки. Чужих миров? Чужих жизней? Я заглядывал в эти оконца без особого интереса, понимая, что я лишь случайный зритель и через миг видение пропадет.

Но вдруг козни тумана оборвались. Резко, разом. Будто захлопнули ларчик с наваждениями – и остались лишь желтоватые омуты марева и черная вода озера.

И мы вновь поплыли в неизменном однообразии.

Борт челна врезался в берег так внезапно, что я, не удержавшись, кувыркнулся с насеста вперед. Звук скрежета древесины о мокрый песок после долгой тишины показался мне таким режущим слух, что я невольно скривился.

Некоторое время я пытался встать, разобраться в запутавшихся одеждах, коробе, посохе и выбраться из злосчастной лодчонки. Когда же это удалось и я смог оглядеться, то взору моему предстала совершенно удручающая картина.

Пустырь.

Ни травинки, ни леска, ни чахлого кустика не было нигде, куда мог дотянуться взор. Отступивший немного туман позволял понять, что берег этот порядком уходит вдаль, оставаясь неизменным. Лишь темный песок кругом и желтоватое марево.

Слегка взбодрившись и придя в себя после бесконечного своего путешествия по озеру, я озирался по сторонам. Надо было признаться себе, что ожидал-то я чего-то… побылиннее, что ли. Уж если не высокую скалу, уходящую в тучи, полные молний, на вершине которой стоял чертог бессмертного подручного Мары, то хотя бы… страшная хижина с частоколом с насаженными на него черепами? Пещера, исходящая смрадом гниения и стонами тьмы поглощенных душ? Хотя бы таинственный перекресток?

Нет, ничего.

Как-то не так расписывали гусляры и скоморохи логова злодеев и былинные битвы богатырей. Хотя, может, и приукрашивали певуны, потому как никогда в таких походах не были. А спросить уж пару веков как не у кого. Вот и сочиняли почем зря.

Слегка разочаровавшись, я, если честно, не совсем понимал, что теперь делать. В том, что прибыли мы в нужное место, сомнений не было: я ощущал, что мы уже не в мире живых и даже не в Пограничье, но и мертвой невозвратности Леса я не чуял.

Край.

Вот самое верное название, что пришло на ум.

Я невольно вздохнул.

– Ну и как нам искать Кощея? – впервые за долгое время вдруг подал голос Горын. – Может, позвать?

Мой спутник стал на удивление бодр и весел.

– Не знаю, – ответил я. Мой голос мне показался чужим. Хриплым, безжизненным. – Будем искать.

С этими словами я достал из котомки пучок пакли и попытался разжечь ведунский огонь. Куда там. Даже наговоренное пламя лишь чадило, коптило и почти сразу гасло, плюясь на редкость вонючим дымом. Очень быстро поняв тщету своей затеи, я оставил это дело.

– Пошли, что ли, – неуверенно буркнул я и двинулся вперед, оскальзываясь на мокром песке.

Не преодолели мы и пары верст, как Горын, восседая на посохе, начал гундеть:

– Неждан, родное сердце. Я, может, слегка поздно интересуюсь, но… у нас вообще есть какой-то план? Как искать здесь Кощея или, коль найдем, как забороть его?

Я лишь покосился на явно глумившегося спутника и ничего не ответил.

– Нет, ты не подумай, я не со страху или от сомнений интересуюсь, – продолжал между тем юродствовать череп. – Просто всей душой болею за то, чтобы спасти Ладу и самим выбраться. Сам понимаешь, ты-то хлоп – и в Лес, а мне не очень улыбается коротать вечность в черных песках и тумане.

– Подождешь следующего межеумка [12], который по доброй воле сунется в царство Кощея, – огрызнулся я без особой злобы. – Авось с ним больше повезет.

– Утешил, – хохотнул Горын, и мы продолжили путь.

Мы уже порядком блуждали среди песка и тумана. Пару раз я с тревогой натыкался на чьи-то следы, почти сразу понимая, что это мои собственные. И с этим пониманием накатывала паника. Впрочем, очень быстро я смирился с тем, что бродить придется неизвестно сколько, пока что-то неведомое и неподвластное простому ведуну не случится и мы не вырвемся из этого петляния.

«Словно я оказался в каком-то своем кружении…» – с обреченным безразличием думал я, продолжая бесцельный путь.

Наверное, я мог бы впасть в отчаяние, если бы не мой добрый спутник. Горын был настроен бодро и даже, против обычного, не просто болтал без умолку, а вел со мной беседу. И за это я был ему безмерно благодарен.

Мягкий скрип черных крупинок под подошвой сапога напоминал хруст морозного снега. Это показалось мне каким-то родным, уютным, домашним, и меня это еще больше успокоило.

Все будет хорошо! Мы проделали такой путь, претерпели столько невзгод, преодолели тьму неведомых опасностей, добрались в конце концов туда, где в последний раз бывали, наверное, только былинные богатыри седого прошлого… Все сложится как должно, иначе и быть не может!

Немного задумавшись, я пропустил мимо ушей вопрос Горына, а потому, лишь уловив на себе недовольный блеск призрачных глаз-огоньков, встрепенулся:

– Не серчай, друже, но ушел в думы свои. Повтори, коль не в тягость? – примирительно пробормотал я.

Череп с нескрываемой досадой вздохнул, в очередной раз поразив меня правдоподобностью и живостью этого звука, и медленно, будто ребенку неразумному, проговорил:

– Неужели ты думаешь, что Вещие черепа берутся с любого погоста?

Я мысленно вернулся к нашей недавней беседе и припомнил, что уже битый час мы обсуждали роль этих самых черепов в бытии яг-пограничниц. По правде сказать, тема для меня была совершенно неизведанная, да и мало какой ведун, думаю, мог бы похвастаться подобными знаниями. О ягах даже самые мудрые из Ведающих знали мало, а что знали, то все больше урывками. Что уж говорить об их подручных или же методах вождения усопших в Лес. А потому я с интересом внимал рассказам Горына, заодно и отвлекаясь от нашего блуждания.

– А почему нет? – пожал я плечами. – Место упокоения – оно свою власть имеет. Пристанище плоти. Разве что нужен какой заговоренный череп. Например, заложный мертвец – это ж совершенно другая сущность, нежели просто костомах или упырь. Там иная волшба держит связь, другое кружение создает…

Кажется, я начал догадываться, к чему клонит Горын, но пока главная мысль от меня ускользала.

– Вот! – наставительно вскрикнул череп. Думаю, будь у него рука, то он бы взметнул вверх длань с указующим в небо перстом. – Именно! А потому и Вещие черепа не с каждого погоста подойдут. Отправляется яга, которой занадобился помощник, к самым древним курганам, таким, которые оберегают столь могучие черты-резы, что ни ты, ведун, ни твои предки в сороковом колене не знали, не видывали, и вот тогда лишь…

– Смотри, – оборвал я увлекшегося Горына и встал как вкопанный. Мой спутник тоже разом умолк и теперь взирал вперед.

Прямо перед нами, шагах в ста, не больше, проступали руины.

Хотя трудно было их так назвать: не осталось от былых построек ни стен, ни башен – все ушло давно в песок. Лишь торчали одиноко острые каменные осколки, образуя широкое кольцо. Чем-то напоминали они мне круг предков, что принято ставить в каждом селении из деревянных истуканов. Такие же безучастные, строгие, покосившиеся от времени.

Я был уверен, что еще миг назад перед нами ничего не было. Марево хоть и никуда не исчезло, но все же позволяло видеть что-то вокруг. А значит, загадочные осколки возникли внезапно, словно по волшебству.

Пришли, получается!

В этом я почему-то не усомнился ни на мгновение.

Бросив короткий взгляд на притихшего Горына, я двинулся к руинам.

Как я уже понял, не было смысла здесь, в Краю, как я окрестил это место, ни готовиться к битве, ни творить наговоры, ни напитывать силой обереги да дощечки заговоренные. Не действовали тут навыки мои. Да и, честно сказать, не знал я, способно ли было на что-то мое чутье ведунское или же ощущал я все лишь простой человеческой настороженностью.

Посему делать мне было особо и нечего, кроме как шагнуть навстречу судьбе. И под скрип песка я уже через десятину часа вступал в каменный круг.

– Странные какие камни, – прошептал я, пока мы не спеша обходили исполинские останки. Я с настороженным вниманием разглядывал диковинные письмена, больше похожие на рисунки, которые были с тщанием выдолблены в породе. Ничего подобного я не видывал ни в записях Ведающих, ни в княжьих хранилищах летописей, куда меня порой допускали благодарные владыки. Веяло от них чем-то древним, чуждым… небывалым. Хотя о чем это я: весь Край, все эти гиблые места, которые я даже не представляю, в какой грани мира находились, были буквально переполнены неизведанным и диковинным. А я с камней вдруг вздумал дивиться, дурачок!

Я обогнул кругом почти всю поляну и не нашел ничего примечательного.

– Горын, ты-то много знаешь. Может, видел где такие закорючки? В них, должно быть, загадка, куда нам идти, – пробормотал я, приблизившись к одному из валунов и почти вплотную разглядывая причудливые узоры. Камень пах сыростью.

Засмотревшись, я не сразу сообразил, что мой спутник ничего не ответил. Тоже залюбовался чудной вязью?

– Слышишь, что говорю? Может, ты… – Я запрокинул голову, чтобы глянуть на навершие посоха, и увидел, что череп совсем не обращает на меня внимания. Горын, повернувшись (и как он это умудрялся делать?), взирал куда-то мимо меня. На середину поляны.

Предчувствуя неладное, я настороженно обернулся и проследил за взглядом спутника.

Трон.

Старый, иссохшийся, почти развалившийся деревянный трон.

Какой есть в каждой самой захудалой деревне у любого головы.

Спинка частично сгнила, покосилась, местами зияла прорехами. Хлипкий короб основы уже пошел дугой, ветхие доски давно проиграли битву со временем. На подлокотниках и у подножия еще угадывалась витая резьба, но теперь рисунок было почти не разобрать – так он потерся. Рухлядь, какую если увидишь где в темном чулане, то и не приметишь. Но здесь…

Было две вещи, которые заставляли нас с Горыном с замиранием сердца и не отрывая взглядов смотреть на деревянный трон.

Первое – еще недавно его и в помине не было.

Второе – трон не пустовал.

На старых кривых досках весьма вольно развалился мертвец.

Древний, никак не младше самого трона. Весь истлевший, покрытый плотным налетом многолетней пыли, он превратился почти в монолит. На тщедушном теле еле угадывались остатки дивной брони. Ржавые, слипшиеся вместе с трухой и землей кольца кольчуги больше напоминали чешую ящерицы. Обрывки одежд, что не были уничтожены временем, окаменели, обернулись в твердые угловатые рубища. Кольчужный койф почти сросся с головой, и из него то здесь, то там торчали жидкие, блеклые пучки волос. На обтянутом пергаментной сухой кожей черепе застыл страшный оскал. А еще мертвец был безбород.

«Прям как я», – резанула дурацкая внезапная мысль. Да, ведун, ты верен себе: в самый жуткий момент думаешь о «важном»!

Но не успел я ни закончить поносить себя, ни толком испугаться странного трона с его обитателем, как спустя миг мне уже было совершенно не до этого.

Потому что мертвец открыл глаза.

Нет, он не шелохнулся, не стал с противным скрежетом костей и хрустом восставать, как это часто доводилось видеть на погостах у костомахов или упырей. Нет. Покойник продолжал полулежать на троне, просто внезапно веки его, которые, казалось, давно срослись, вдруг размежились. И теперь прямо на меня смотрело два водянистых, почти белесых глаза с призрачным огнем на самом дне.

Смотрели с какой-то насмешкой, издевкой.

И почти сразу раздался голос.

Он звучал отовсюду и из ниоткуда одновременно. Просто теперь он был везде. Будто со мной говорил каждый камень на поляне, песок под ногами, желтое марево и тяжелое низкое небо.

– Д-давно… – Слегка дребезжащий бас, какой мог бы принадлежать, наверное, еще сильному телом и разумом старцу. Нотки презрения вторили глазам. Неприятные интонации, в которых ощущалось зло. – Давно у меня в гостях никого не было-о…

Последний звук будто утек, растворился выдохом.

– Ч-чую дух живой. – Голос блуждал между камней, появлялся то с одной стороны, то с другой. – Мы гостям всегда рады-ы…

Как завороженный, не в силах пошевелиться от охватившего меня ужаса, я смотрел, как под неспешный плеск голоса на поляну выходят духи. Почти прозрачные фигуры появлялись из марева, просачивались сквозь камни, выбирались из-под земли, поднимаясь будто по ступеням. Они лишь слегка угадывались, словно сотканные из дыма, но при этом я мог различить их одежды, броню, лица. Десятки давно ушедших призраков вставали в большой круг.

Они были очень разные: в диковинных доспехах или же длинных тканых одеяниях, молодые и старые, сутулые и статные, высокие и совсем коротышки. Такие разные, но все же я сразу ощутил и понял, что их объединяло, сковывало незримой, но нерушимой, как вечность, цепью.

Все они были Кощеями.

Давно ушедшими ли, побежденными ли, отвергнутыми ли владычицей Леса… неважно. Часть их навсегда оставалась здесь, была здесь. От самого сотворения Леса, от самого первого супруга Мары.

Вечность, почти бесконечность смотрела на меня из десятков водянистых, практически белесых глаз с призрачным огнем на самом дне. Точно таких же, как у старого мертвеца на троне.

И я сорвался.

Никак не готовили меня в капище к схваткам с бессмертными злодеями из былин. Да меня вообще к схваткам не готовили: ведуны знанием да смекалкой дело решают! Не лютоборец я, чтобы тягаться с погибелью, да еще и речи громкие вести на равных супротив врага. А потому я с надрывом, почти истерично заорал:

– Я за любимой пришел! – Голос мой дал петуха, взвизгнул сорвавшейся тетивой, смешно пискнув на исходе. – Отдавай!

Что сказать, не быть мне в легендах тех самых гусляров-выдумщиков. Не вышел ни делом, ни словом. Впрочем, а чего теперь терять-то?

Смолкли последние отголоски моего вскрика. Повисла тишина. Молчат застывшие кругом духи, молчит мертвец на троне, последний любимчик Мары.

Нет, не молчит уже.

– Раз пришел – забирай! – мечется между камнями голос-насмешка, дребезжит издевкой. – Коль сможеш-ш-шь…

И почти сразу ко мне метнулись призрачные фигуры, будто сорванные внезапным порывом ураганного ветра. Они били в меня своими туманными телами, пролетали насквозь, я ощущал их холодные останки духа всем своим нутром. Они врезались и врезались, отшвыривая меня на каменные осколки, загоняя во влажный песок, вколачивая в горло клочья желтого марева.

Уже почти теряя сознание и выпуская из рук посох, я все пытался прокричать что-то Горыну. Пытался – и не мог. Я даже не понимал, что́ так хотел сказать своему спутнику в этот последний миг.

И я провалился во мрак.

– Диву я даюсь с вас, ведунов. – Голос чужака был отталкивающий, раздражающий. Странная смесь скуки и издевки. – Ходите без цели, живете без цели. Помощь, опять-таки… Кому помогаете, неясно. Ни корысти в вас нет, ни жажды власти. Даже сметки торговой и то нет. Чтоб умение свое продать. Мол, избавлю от русалок за мешок муки или найду укорот на озорства домового за пригоршню монет.

– Ведуны в наем не идут и за мзду добра не делают. – Я старался говорить спокойно, хотя где-то и дал нервную трещину. – Коль кто захочет отблагодарить, не откажемся, а цену ставить не дело. Ты, добрый человек, коль поболтать о ремесле ведунском решил, так и скажи. Только, уж будь мил, кувшинчик новый мне закажи, что у меня без спросу попотчевал.

– Добрый. Человек, – задумчиво произнес незнакомец. Будто пробовал на вкус слова. Катал на языке, к нёбу прикладывал. – Добрый. Тут ты, ведун, неправ.

Я внимательнее пригляделся к чужаку. На лихого человека он похож не был, не та стать для разбойника-душегуба. Щуплый, узкоплечий. Тогда чего ж недобрый-то? Может, беда какая на сердце, оттого и хамит напускно, за бахвальством боль прячет да не знает, как поделиться?

Гость внимательно прищурился, усмехнулся зло.

– А вот ты добрый. Оттого и в других прежде всего добро ищешь, – будто читая мысли, прошипел он. Махнул неопределенно рукой, видимо, пытаясь изобразить добро. – А зря!

Он опустил на стол руку ладонью вверх. Странно так, неестественно. И я не сразу увидел, что в широком рукаве чужака началось какое-то шевеление. Будто копошился кто под черной тканью, силился выбраться на волю.

Я невольно отстранился: змея у него там, что ли? Не то чтобы я боялся гадов, но и быть укушенным ядовитой тварью не хотелось. А между тем копошение добралось уже до края рукава, тряпица вздыбилась, и по руке незнакомца стал выкарабкиваться маленький человечек. Нет, не человечек – чертик.

Кузутик!

Мелкий, не больше ладони…

Лес…

Лес?

Тот самый, куда попадают все честные люди? Так он действительно именно лес? Получается, что да. Значит, кто-то был здесь и, что самое главное, кто-то вернулся, чтобы рассказать, чтобы дать название?

Мысль была забавной.

Я огляделся.

Вокруг была обычная сосновая опушка, каких немало встречается на просторах Руси. В недоверии я приблизился к одному из деревьев и осторожно потрогал шершавую кору.

Ну что ж, если это и есть смерть, то не так уж и страшно.

Или?..

На меня кто-то смотрел – я ощутил это внезапно. Остро и ясно. Взгляд этот становился жгучим, нестерпимым, почти обжигающим. В ужасе я стал озираться, шарахаться между стволов, рыскать глазами по череде лесного частокола. Страх нарастал, чей-то взор теперь буквально пронзал меня, вырывал нутро наружу, разглядывал содержимое меня былого, меня… живого?

Я метался среди сосен, спотыкаясь, катясь кубарем, не в силах скрыться, спрятаться от незримого надзирателя. В голове ухали удары сердца, дыхание стало хриплым и сдавленным. Перед глазами поплыли красные пятна.

Кажется, я кричал. Отчаянно, истерично, вцепившись пальцами в волосы, срывая с себя очелье. И когда разум почти оставил меня, почти свалившись в пропасть безумия, я встретился глазами с терзающим меня взором.

Из-за случайной сосны выглядывал и смотрел на меня…

Заяц.

Маленький серый зверек.

С водянистыми, почти белесыми человеческими глазами.

Лес…

– Не мучь парня. Скажи ему, – вдруг очень серьезно и тихо буркнул череп.

Яга помедлила, коротко кивнула, тряхнув длиннющей косой, и повернулась ко мне.

Шагнула вдруг быстро, внезапно оказавшись рядом.

Прямо перед моим взором перекрывалась мазками черная сажа на лице яги.

– Не сразу теряет память яга, – сказала старуха. – Не сразу девичий образ лишь личиной становится без былого.

Я как завороженный смотрел на непрерывные мазки сажи, как угольные разводы сменяются раз за разом.

Раз за разом.

Раз.

Сквозь мешанину мазни с узкого черепа яги стали проступать человеческие черты. Расходилась нехотя черная сажа, впитывалась, пропуская вперед нежный образ, загорелую кожу.

Девушка.

Милое лицо, простое, приятное. Искры больших зеленых глаз. Рубленные по плечо волосы.

У меня сперло дыхание.

На меня смотрела Лада.

Грустно глядела, молчала…

– Представляешь, не было ничего! Хах! То-то была потеха!

Молчан заливисто смеется и с грохотом опускает свой пудовый кулак на стол. Дребезжат крынки и горшки, брага плещется на доски. Он хохочет так заразительно и искренне, что невольно я тоже начинаю улыбаться в ответ. Я ничего не понимаю, но согласно киваю и хихикаю. Мне тепло, уютно.

В корчме пахнет по́том, прогорклым салом, хмельным духом и копотью печи. Я вижу, что вокруг много народу, как бывает в праздник, но, как ни силюсь, не могу разглядеть ни одного лица. Обитатели заведения словно размыты, смазанны. Будто сажу растерли по белилам. Не разобрать. Как лицо яги… лицо Лады?

Молчан внезапно перестает смеяться. Смотрит прямо мне в глаза. Я тоже умолкаю. Тянусь к кружке.

– Ты навсегда останешься здесь! – негромко говорит мой друг, и в этом голосе я слышу странные дребезжащие насмешливые нотки. Они мне кажутся знакомыми.

– Я не против, Молчан! Здесь хорошая корчма, – пытаюсь отшутиться я, сам не до конца понимая, где это – «здесь». И если задуматься, то не припоминая, в каких я краях, как мы встретились с шумным другом, давно ли я тут…

Молчан кивает и вдруг хищно улыбается. Я видел пару раз у приятеля этот оскал. Так он вызверялся перед неизбежной дракой.

Через миг мир взрывается красным всплеском и болью. Рухнув с лавки, я падаю на пол, сбитый внезапным ударом. Рот заливает кровь из расквашенного носа, так что нечем дышать, но через мгновение мне уже не до этого. На меня садится Молчан и деловито начинает бить, превращая мое лицо в месиво. Я лишь дергаюсь от ударов, не в силах ни закрыться, ни кричать. На мгновение мне удается посмотреть вбок, туда, где среди безучастных ко всему происходящему мутных силуэтов я вдруг вижу ее.

Русые, резанные по плечо волосы… Зеленые большие глаза…

Мне кажется, я хриплю ее имя.

Она грустно смотрит на меня. Лицо ее начинает идти пятнами, смазываться, будто по нему провели сажей. Волосы становятся белыми, тяжелая плетеная коса падает на грязные доски пола… ползет… ползет ко мне…

А Молчан все бьет и бьет…

…Непонятно, откуда вдруг на мшелом полу взялся корешок. Совсем небольшой – выбрался из-под зеленого влажного покрывала, показал свету древесный, измазанный землей бочок. Да так не вовремя, что чернокнижник разом налетел на него ногой, споткнулся, стал заваливаться вперед. И вроде несильно – упади на колени, прими удар на руки о землю, побранись на содранные ладони, да и делов-то. Но тут, как на беду, обе веревки-подпояски от кушака запутались вокруг ног, плотно обмотали полы черного кафтана. Будто спеленали. А вторая рука, та, что пустая, без ножа, возьми да и отстранись в сторону. И вроде как равновесие ловит, а будто, наоборот, вбок тянет.

И нож кривой так неудачно вверх стал лезвием задираться.

Прям беда.

Я смотрел, как колдун падает. Медленно, будто в киселе.

Вот он валится мешком на пол всем весом, не в силах сгладить удар. Вот рука с ножом хитрым ужом проскальзывает вниз, под телом.

Прямо к горлу.

И я уже понимал, что еще миг – и медная полоска войдет по рукоять под куцую черную бородку.

Я очень этого хотел. Жаждал. Я представлял пропавших, загубленных чернокнижником детей из Верес. Наверняка он совершил очень много зла. Наверняка.

Но я не смог. Я не сумел пересилить себя и убить человека.

Зная, что буду корить себя за это, но не в силах поступить иначе.

Легкое движение горячих пальцев – и лезвие ножа чуть уходит плашмя мимо горла.

Рассекая до кости щеку колдуна.

Страшный крик – и мир тут же возвращается в привычный свой ход. Потеряв интерес к происходящему, он расступается от хижины. Уходит духота.

Молчит внутри голос, но мне кажется, что я чувствую его довольное присутствие.

Корчится от боли на полу колдун, схватившись за лицо, заливая кровью мох.

Корчится.

Живой…

– У Мары всегда должен быть Кощей! – Худощавый мужчина в длинной черной хламиде стоял у самой опушки мрачного леса. Он глядел вслед удаляющемуся по наезженной дороге человеку.

Порой непроизвольно трогал двумя пальцами глубокий шрам, изрезавший лицо. Дергал щекой.

Путник уже давно скрылся за поворотом, а странный человек в черном все стоял, прислонившись к шершавому стволу громадной сосны. Смотрел вдаль, на заваливающийся за частокол леса закат.

– У Мары всегда должен быть Кощей, мой друг, – повторил он. – И если задумка верна, то наш ведун-богатырь убьет нынешнего хранителя Иглы, и тогда…

– Тогда следующим Кощеем станете вы! – раздался хриплый тоненький бас откуда-то от корней могучего дерева. Колдун даже не посмотрел вниз. Лишь кивнул.

– Да, мой маленький любитель пряников. Тогда следующим Кощеем стану я! Мой вклад зла в Пагубу уже достаточно велик, и я достоин того, чтобы Мара выбрала меня. Я достоин Бессмертия и Силы!

Человек тихо засмеялся.

Я тоже засмеялся, узнав в говорившем старого знакомца-чернокнижника. Я хохотал, приметив в его подельнике хлевника, того самого, так удачно принесшего мне записки Лады и рассказавшего все. Я буквально изнемогал от смеха, разглядев в удаляющемся путнике себя.

Забавы!

У каждого свои забавы, свои планы на глупого ведуна.

Этот, например, бородатый, которому я милостиво оставил шрам на всю рожу, метит в новые любимчики Мары…

– А у тебя?

Отсмеявшись, я оглянулся на голос.

На поваленном буреломе сидела Лихо. Такая, какой я помнил ее с нашей самой первой встречи в той несчастной деревне. Громадная нескладная баба, по какой-то своей причуде нарядившаяся в стог сена, обвесившаяся колокольцами-погонялами. Рогатая башка склонилась набок, оценивающе изучает меня единственным глазом. В шестипалых руках Лихо вертит что-то, но я не могу разобрать что.

– Что у меня? – недоуменно спрашиваю я, косясь на застывших чернокнижника и хлевника. Они никак не реагируют на нас, замерли. Только теперь я понимаю, что и солнце, то самое закатное солнце, что все пытается свалиться за острые края леса, никак не может этого сделать. Застряло.

Реальность становится нереальной.

– У тебя какие планы на себя, малыш? – почти ласково растолковывает мне Лихо.

– Спасти Ладу! – твердо заявляю я, все еще не понимая, в каком мороке я оказался. Опять одноглазая крутит?

– Достойно! – поддакивает баба с бурелома и широко улыбается. – А дальше? Домик на отшибе, помогать селянам в округе… Детишки потом пойдут. Маленькие ведунята, так?

– Т-так, – не совсем уверенно киваю я. Честно сказать, я никогда и не думал о том самом «когда-то». Привыкнув жить здесь и сейчас, не зная, где и когда окажется ведун Неждан на следующей неделе, я так же и шел на выручку любимой. Сладим беду, а там разберемся. Впрочем, какое дело до всего этого хитрой бестии? – А тебе что до того?

– Мне? Да ничего, дитятко. – Лихо всплеснула руками так искренне и рьяно, что чуть не выронила свою игрушку. – Одно только меня тревожит…

Она вдруг поднялась во весь свой немалый рост, нависла надо мной.

– Ты так и будешь колобродить вечность по кошмарам Кощея или все же начнешь спасать свою Ладушку?

Единственный глаз Лиха хитро блеснул почти рядом, и я вдруг вспомнил.

Край.

Круг камней в руинах.

Призраки былых Кощеев, утягивающих меня в свое кружение, и я, кричащий что-то Горыну…

Я обернулся на закат.

Фиолетово-розовое небо с рыжим пятном солнца.

Плохая мазня посредственного худоги…

Темнота.

Не та холодная страшная темнота небытия, а уютная домашняя тьма ночи. Когда хочется свернуться калачиком, ощутить еще теплое дыхание остывающей печки и, плотно прикрыв глаза, вслушиваться в свои мысли.

– В сказках… – Лихо говорит мягко, вкрадчиво, даже, как мне кажется, с какой-то нежностью. Хотя я вряд ли бы поверил, что эта коварная вечная тварь способна на искренние людские чувства. – В сказках всегда, когда спасаешь любимую, ты чем-то должен пожертвовать. Помнишь, как слагают былины гусляры да скоморохи: кто-то жертвует богатством, кто-то силой платит, кто-то родней, а кто-то и памятью…

Хорошо здесь. Мирно, мягко. И совсем неважно, где я нахожусь. Спокойно мне.

– А кто-то и муки претерпевает, что тоже жертва, если разобраться. – Голос ее баюкает, усыпляет, но я слушаю. Я понимаю, что это очень важно. Жизненно важно! Без этого не выбраться мне из пут Кощея. – Всегда надо платить. Интересно, а чем расквитались богатыри в былые времена?

– Силой брали! – неожиданно для себя отвечаю я.

– Силой, – задумчиво повторяет Лихо. – Силой – это хорошо. Это по-богатырски. Жаль только…

Тьма усмехается. Грустно как-то, печально.

– Жаль, что и за силу надо платить.

– Чем это? – в недоумении спрашиваю я.

– Не знаю, – отзывается темнота. – Например… счастьем. Подумай над этим, дитятко. Но то потом. Силы-то богатырской у тебя, подозреваю, нет, не вышел статью. А потому надо чем-то жертвовать. Только так Кощея одолеть можно. Чем заплатишь ты?

Я вскидываюсь, мечась во тьме, нервно выкрикиваю:

– Всем! Всем заплачу, что есть. Да только есть немного. Ни кола ни двора нет своих, не припас ничего на будущее, ничего своего нет, кроме ведогоня внутри. Души заветной.

Тьма молчит, тьма перестает быть уютной.

И я вдруг понимаю, что получил ответ.

Значит, так тому и быть.

Всегда надо платить.

Боль была нестерпимой.

Боль рвала жилы, резала тысячей серпов, жгла угольями и драла когтями. Тело выло и кричало, но шло вперед. Твердо и уверенно.

А разум?

Разум горел не меньше тела. Он вырывался из череды мороков, из хоровода наваждений, разрывая раз за разом создаваемые перед ним миры, события, куски воспоминаний, осколки небылиц. Рассудок отказывался верить в услужливо подставленные кривды, отметал вразумительные доводы, проходил мимо предлагаемых жизней. Тех, где все хорошо и счастливо.

Они шли вперед молча и настырно. Терзаемые болью. Рука об руку.

Тело и разум.

Я шел вперед.

Это только сначала больно – вырывать из собственного тела ведогонь, дух, что жизнью тебя питает, твою искру заветную. Только сначала больно.

А потом… потом больнее во сто крат.

Но я упорно тянул из себя самую свою суть, переплавлял ее вместе с болью в силу, способную разорвать мороки Кощея, вернуться в мир, освободить Ладу. Надо чем-то жертвовать, одноглазая плутовка? Пусть будет так, я пожертвую! Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. Это хорошая цена за свободу.

Это хорошая цена, мертвец с водянистыми, почти белесыми глазами?

Прогорал ведогонь, пробивал мне путь к заветной цели, и я, почти ослепленный болью, не сразу понял, в какой момент внутри меня стал ярче и ярче разгораться лихой, шальной задор. Не сразу осознал, что все это время я сплетал жгучую силу души с наговором Дара Лихо. Они часть одного. Одного меня. Кровь не водица, как любят говорить Ведающие. Так и душа моя несет в себе бремя одноглазой родни. А потому звучит залихватский наговор, рвется наружу ведогонь, пляшет сердце.

Я вышел из морока внезапно, единым махом, вновь очнувшись на той самой поляне. Только теперь все здесь бушевало. Темное, почти черное небо громыхало далекими раскатами, клубясь круговертью туч. Земля гудела, песок шел волнами, будто речная гладь в непогоду. Камни руин ворочались, словно силясь проснуться, вырваться из недр, гулко урча невидимой утробой. А над ними в бессвязной чехарде метались призраки. Они разевали рты в неслышном крике, рвались друг сквозь друга, исчезали и вновь появлялись. Будто рой потревоженных шершней.

Край содрогался.

Я недобро глянул на трон с недвижным мертвецом. Поймал взгляд блеклых глаз и с нескрываемым удовольствием прочитал в них страх.

Лихой задор переполнял меня.

Шапку оземь!

Уж не знаю, для каких там подвигов готовили меня Ведающие, но я решу по-своему, и коли обрекли меня на Дар непрошеный, то по своему разумению и воспользуюсь им. Спасу любимую да и гадину древнюю сожгу. И будь что будет. Ради такого и душу спалить не жалко.

Жертву души я сплел с последним своим наговором.

До конца.

И всю свою злость, весь Дар Лиха и ведогонь я вложил в этот удар.

Прямо в недвижный оскал мертвеца.

Я широко улыбнулся и щелкнул пальцами…

Пляшем!

Я понимал, что умираю. Знание это было спокойным и чужим. Утекали из тела последние крупицы ведогоня, уходил кураж Дара, силы мои впитывались частыми каплями в песок под ногами.

Но я еще мог слышать, как зашелся страшным, небывалым криком мертвец на троне. Мог видеть, как сухое тело стала бить частая дрожь. Под бледным пергаментом кожи начали проступать бугры, неравномерные наросты, заполняя собой былые пустоты. Вековая пыль сбивалась, стряхивалась, осыпаясь мукой. Дергались костяные пальцы, набухая, уплотняясь. Там, где еще миг назад была решетка ребер, теперь стали наползать, переплетаясь, неприятные кровавые ошметки. Они крепились к остову, затвердевали сухожилиями, наполнялись жгутами мышц. Вот уже и кожа перестала быть оттенков савана, наливаясь здоровым румянцем…

Жизнью.

Мертвеца колотило, как в падучей.

Хотя теперь от былого истлевшего трупа не осталось и следа: на троне бился в припадке высокий немолодой мужчина в древних доспехах.

А я оседал на песок, спиной сползая по камню, и чувствовал, как все медленнее и медленнее бьется мое сердце. Пока не услышал новый, другой стук.

Стук сердца Кощея.

Хватило и одного этого удара, чтобы через миг тело с троном исчезло.

Как не бывало.

– Белой невесте не нужен живой жених, – одними губами прошептал я, силясь улыбнуться. Перед глазами все плыло, но я все же смог разглядеть знакомый невысокий девичий силуэт вдали. Ту, кого бы я не спутал ни с кем и никогда.

Я лежал, привалившись к прохладному монолиту, и улыбался.

Получилось!

– Это ты что удумал? – В голосе Лиха слышалась неподдельная тревога. Я вновь оказался в той самой темноте, готовый остаться здесь навсегда. Я сдержал слово, спас любимую, а потому можно было и отдохнуть. Совсем чуть-чуть.

Я очень устал.

Но у темноты, кажется, были совершенно другие планы.

– Ишь ты, помирать он собрался. Мученик! Довольно, говорю! Весь ведогонь расплескаешь, дурень. Тебя не останови – так и сгинешь ни за грош!

Я хотел было отвернуться от назойливой бабы, но не мог понять, есть ли у меня тело.

– Хватит, говорю! Мертвый ты ни к чему! – Кажется, Лихо пыталась в чем-то убедить саму себя. Наконец она, видимо, что-то решила и с досадой гаркнула: – Всё! Оборол врага, доказал. Коль тебя не вышвырнуть, всего себя без остатка отдашь.

И уже тихо, чуть погодя:

– Люди…

Лежу, наслаждаясь уютом темноты.

Мне хорошо.

Я открыл глаза.

Надо мной висело все то же серое небо с застывшими, неподвижными тучами. Знакомое небо Пограничья.

Попытавшись встать, я с удивлением обнаружил, что далось мне это легко. В теле не было ни боли, ни слабости, что оказалось весьма странно, потому как последнее, что я помнил (если не брать за правду всю ту череду видений, мороков и бреда, которые полоскали меня неведомо сколько), – так это то, что я тихо умирал на той проклятой поляне подле камня.

Для почти почившего и каким-то чудом выжившего ощущал я себя более чем бодро. Пошарив вокруг, я почти сразу обнаружил посох – и, к моей великой радости, с Горыном на нем. Череп молчал и только странно зыркал на меня.

Я хотел было сказать своему спутнику хоть что-то, но в этот момент краем глаза увидал берег озера. И застыл.

Сердце мое часто заколотилось, во рту пересохло, и я моментально забыл обо всем.

Возле самой воды, на краешке давешней лодки-долбленки сидела она.

Расположившись спиной ко мне, глядела вдаль, в стылый туман, теребя в руках какую-то вещицу. Хрупкая фигурка, покатые точеные плечи, криво резанные по плечо волосы, схваченные ведунским очельем, пыльная походная раскидка [13]…

Такая, как в первую нашу встречу.

Я вскочил на ноги, рванул вперед, не зная, да и не думая, что сказать, как сказать. Бежал, только и желая обнять ее, прижать к себе, стиснуть. И шептал:

– Лада, Лада…

Она услышала, повернулась.

И я буквально пропал в зеленых сполохах огромных глаз. Рухнув перед ней на колени, я осторожно, будто боясь повредить, тронул любаву за руку и все глядел, глядел в эти глаза, обласканный тихой, нежной улыбкой.

Глядел…

Вдруг в милом лице стало что-то неуловимо меняться. Сквозь кожу начали проступать черные пятна, расплываться по лбу, щекам, скулам. Сажа заполоняла собой все, погребая под черными разводами дорогие сердцу черты. Упали на лицо белесые локоны, страшно контрастируя с угольной маской.

Я с ужасом глядел на ягу, но миг-другой – и все разом исчезло. Будто смахнули с волшебного зеркальца былое видение.

Передо мной вновь была Лада, та самая, любимая.

Только теперь она грустно и виновато улыбалась:

– Нынче уж так, любый мой. – Она неопределенно махнула рукой, показывая на себя. – Всю меня ты спас, да только и Мара с собой гостинчик передала…

Я только кивнул и крепко-крепко обнял ойкнувшую Ладу.

Она была здесь, снова! Все остальное – потом.

Потом!

С тех пор как мы покинули Пограничье, прошла, казалось, вечность.

Успели мы и пройти долгими дорогами, и хлебнуть напастей пути, и насладиться тихим счастьем воссоединения. Тем особым молчаливым чувством, когда достаточно лишь легкого прикосновения к руке, чтобы между двух людей все стало просто и понятно.

Селений сторонились: Лада нет-нет да и норовила обернуться страшной былой ягой. Шли черные пятна по лицу, белесые тонкие волосы разом спадали до пола. Еще миг – и вновь предстанет пред миром тощая старуха. Но нет, шла дрожью сажа, смазывалась, уходила, уступая место перепуганному и грустному девичьему лицу.

Мы старались не говорить про это.

Меряя шагами мерзлую грязь поздней осени, говорили о многом, думали да гадали, как дальше быть. По всему выходило, что не все сладилось на том острове Буяне.

Лада сама мало что помнила и понимала, говорила лишь, что в какое-то мгновение вырвало ее с ремесла яжьего, прямо посреди тропки в Лес вырвало, когда провожала она очередной ведогонь на ту сторону. Не довела, выходит. Помнила лишь, что острой, давно забытой болью дернуло в груди, понесло, закружило и… тьма. А очнулась уже на берегу сером… А там уж я все и сам знаю.

Я же поведал ей о том, как Кощей мороками меня рассудка почти лишил, как таскал, слово куклу-тряпичку, по обрывкам прошлого, мешая явь и вымысел. Поведал, как воспользовался я Даром Лиха, чтобы, выплавив свою душу, одолеть мертвеца венценосного, как без утайки расплескал я силу жизненную. Не утаил и то, что на самом краю одернула меня одноглазая, не дала до дна себя вычерпать, но и того хватило, чтобы страшным ударом обороть Кощея. Да и Ладу вытащить…

Слушала ведунка, кивала.

И мы шли дальше.

– Думаю я, Неждан, – вдруг тихо заговорила Лада на одном из привалов, – что нет мне теперь жизни былой среди людей.

Я опешил.

– Да как так-то? – начал было я, но Лада быстрым жестом остановила меня: мол, послушай прежде.

Кинула в костерок ветку, тряхнула короткими волосами.

– Не спеши браниться. – Она начала неторопливо, подбирая слова. – Я и так и эдак поглядеть на это старалась и вот что надумала. По всему выходит, что Лихо тебя в последний момент оборвала, за что я ей безмерно благодарна. Слишком страшной была бы цена вызволения моего. Да и сам подумай, что за злая шутка – вернуть меня, чтобы я всю жизнь жила мало того что без любого мне, так еще и зная, что жизнь эта дадена мне таким разменом! Коль доведется встретить твою… одноглазую, в ножки ей паду, благодарить буду.

Я буквально лишился речи, лишь сидел и открывал-закрывал рот. Меня хватило только на то, чтобы рьяно начать махать руками, переводя взгляд с Лады на торчащий в земле посох с Горыном. Но мой спутник благоразумно решил притвориться спящим.

– Я закончу, – коротко, с нажимом сказала ведунка, на корню пресекая мои готовые вот-вот вырваться негодования. – Да! В ножки бухнусь, и тебе советую. Спасла она нас. Для корысти или от своей привязанности, но спасла. Да только, сдается мне, то, что оборение Кощеево оборвало, то и меня не до конца вытянуло. Как осталась в тебе частица ведогоня твоего, так и во мне осталось что-то от меня той…

Она тревожно, не скрывая ужаса, махнула ладонью куда-то в лес, в ночную темень.

– Я ее… себя чувствую внутри. Силы крупицы остались, умения чуждые, чудные. Нет-нет да и нахлынет на меня оборотничество, будто мечется срезанный ломоть яги, наружу вырваться хочет, проявиться. – Лада чуть прикусила губу. – Остался во мне гостинец Мары, прикипел. Оттого и нет хода мне к людям более. Сдержать я своих метаний не могу, а сам понимаешь, Неждан, каждому не пояснишь, что я хорошая. Люди глазами мир взвешивают!

Мне оставалось лишь понуро кивнуть. Везде была права зеленоглазая моя ведунка. Поперек не попрешь.

– Одно жаль, что людям помогать не смогу, – вдруг с горечью выдохнула Лада.

И я поразился этой искренней печали: только недавно была обречена на вечное услужение в Пограничье, после вырвана силой из лап Кощея, выяснила, что быть ей всю жизнь оборотницей, в себе нося, словно груз тяжкий, остатки яги, а она… Она о людях переживает!

– О себе хоть подумай, – только и выдавил я.

Лада посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась и, придвинувшись ближе, нежно тронула маленькой ладошкой мою щеку.

– А о тебе кто подумает? – шепнула она.

Наши очелья коснулись друг друга.

Пришла зима, снежная и мягкая.

Когда выпали первые снега, накрыв пушистым белым покрывалом Русь, мы обосновались в небольшой хижине, на которую наткнулись в одной из глухих чащ. Мы давно выискивали что-то подобное: избушку в лесу, подальше от людских глаз, но в некоторой близости от каких-никаких селений. Благо подобных заброшенных хат было немало раскидано по буеракам, поскольку часто знахарки, старики-погодники или же доброветы-сноповязы [14] селятся от людей особняком. Не терпят таинства такого ремесла глаз праздных. А как помирает обитатель хижины, так больше в нее никто и не заезжает. Боятся местные прогневить нечисть подручную или, того хуже, накликать беду. Нам же такое жилище было в самый раз. Уж с небыльниками мы слад найдем. Да и Ладе место для житья нужно было, потому как если примелькается дикая оборотница на дорогах, то рано или поздно поедут княжьи молодцы погань изводить. А молва людская припишет ей и дыхание огненное, и смрад зловонный, от которого посевы гибнут, и чело осемью рогами. Любят у нас любому шороху клыки приделать.

Хатка оказалась хоть и небольшая, но уютная, ладно строенная. Тут давно уже не обитали, а потому все, от пузатой печи и до ставенок, покрылось плотным слоем грязи. Видать, обленился домовой. Но всего несколько дней упорного труда, и вот уже нутро печушки потрескивало дровишками, по избе разливалось мягкое тепло. Лада на правах новой хозяйки уже обшарила чулан и погреб, вытащив наружу немало полезных и занятных вещиц. По всему видать, прежняя обиталица хижины была знахаркой: кореньев, сухостоев и всяческих заготовок нашлось просто уйма.

Я развалился на лавке и с нескрываемым умилением наблюдал, как ведунка, рассевшись прямо на бревенчатом полу и окружив себя грудой добычи, с азартом и увлечением перебирает барахло. Я любовался каждым ее движением, каждым вдохом. Вернулась! Она снова со мной! Но где-то глубоко, очень глубоко внутри я все не мог избавиться от холодной пустоты, чего-то неясного, гулкого.

Предчувствие? Тоска?

Словно уловив на себе взгляд, Лада вскинула голову, отвлеклась на миг от заготовок. Пристально посмотрела на меня и вдруг показала язык. Детский, совсем глупый поступок, который не подходил рассудительной ведунке.

Я усмехнулся в ответ, чтобы тут же нахмуриться. По лицу Лады слегка, лишь на миг тенью пронеслись разводы сажи.

Видя мое лицо, она поняла все сразу. Потупилась и с утроенной силой продолжила перебирать найденные вещицы. Но уже без прежней непринужденности.

Значит, будем привыкать.

Немного разморенный, я уже стал клевать носом, как вдруг из дремы меня вырвал вскрик Лады. Я встрепенулся было, но оказалось, что ведунка просто-напросто охнула в восхищении от своей очередной находки. Теперь девушка вертела в руках небольшой ремешок, на котором было подвязано несколько совершенно несуразных деревянных истуканчиков.

– А знахарка-то была с секретиками! – звонко засмеялась Лада, сунув мне непонятную штуковину.

Только теперь, проморгавшись, я разглядел, что именно досталось нам в наследство. С деревянных табличек-идолков смотрели хмурые морды. Были они вырублены грубо, небрежно, но другого и не надо. Такого вполне хватало, чтобы «связать» поясок приспешника.

Рассказывали про такие вещицы старики в капище. У каждой уважающей себя ведьмы или колдуна такая связка припасена была. Одиноко живут чаровные люди, а потому надобность в помощнике частая. Но не отрока ж нанимать в услужение, да и кто пойдет добром в такое ремесло? А потому «плели» колдуны да ведьмы ремешки, с их помощью сманивали себе в подручные нечисть-приспешника. Разных брали, на кого сил скромных хватало. Высшие-то из Злых Людей в подобных подвязках не нуждались: в них чаровства гнусного да подачек Пагубы было уже столько, что помощников они держали волшбой черной…

Невольно мне вспомнился знакомец-чернокнижник. Небось он кузутиков-то или умранов без ремешка в подчинении держал. Сильный был колдун. И вроде припомнил я его вскользь, да только память мигом подложила перед глазами обрывки Кощеевых мороков, в которых был и он. Неспроста не раз пересекались наши дорожки, странный узкоплечий чаклун с даренным мной шрамом. Ох неспроста!

Гоня прочь дурные мысли, я буркнул:

– Не трясла бы ты «вязанкой», мало ли какую пакость призовешь!

– А ты на что? – хихикнула Лада, уже вновь придя в себя и став прежней озорницей. – Ведун, да еще и оборитель Кощея!

Я не успел обидеться на ерничанье, как вдруг идолки на ремешке мелко задрожали, глаза на хмурых деревянных мордах полыхнули алыми искрами и…

Лада уже была на ногах.

Мигом слетела с нее девичья простота и дурашливость, теперь посреди хижины стояла ведунка, готовая к встрече с любой нечистью. Я тоже вскочил, зачем-то схватив посох с недовольно охнувшим с навершия Горыном. Лада же почти сразу отбросила поясок с идолками к печке, и теперь мы оба застыли, в напряжении глядя на диковинную находку.

«Вязанка» немного «поплясала» на полу, поискрила и замерла.

Тишина.

Лишь где-то под крышей поскрипывали, охали бревна от тяжести снежной шапки да гудела теплая печка. И всё.

Или?..

Скрип.

Еще скрип.

Еле различимый, больше похожий на возню мыши в подполе.

Сначала я думал, что почудилось, но, поймав на себе вопросительно-настороженный взгляд Лады, понял, что уши не обманули меня. Поводя посохом аки копьем, я медленно поворачивался к углам хибары, силясь уловить направление шума. Ведунка тоже не теряла времени даром и теперь быстро и умело копалась в ворохе трав и корешков, ловко выуживая нужные, шепча заветные наговоры защиты. Вот уже в руках у нее сотворилось нечто вроде букетика из чахлой травы, остатков соцветий и самого странного вида грибов. Еще шепоток – и охапка заискрила белесым огнем, вспыхнула, осветила горницу.

– Выходи, явись к нам в Быль, кто таится! – выкрикнула Лада, выставляя вперед заговоренную траву. Я невольно позавидовал навыкам девушки: так споро сотворить «босоркин клич», заговорный пучок, что чуть ли не силой способен вытащить любую нечисть из кружения или Небыли, – это большим мастером быть надо. Честно признаться, я с такой задачей провозился бы никак не меньше дня.

Видимо, впечатлен был не только я. За печной трубой, там, где добрые люди спят, послышалось обиженное сопение.

– Ой-ёй, хозяйка, что ж ты бедного Зраку стращаешь волшбой страшной? – раздался тоненький гнусавый голосок. А уж после из своего схрона стало выкарабкиваться нечто.

Поначалу я подумал, что мы растормошили домового, но быстро понял, что ошибся. Хатник вряд ли бы показался таким добром: упрямых стариканов силой надо вытаскивать, крепко, потчуя веником по углам да прочими устрашениями. Да и походило существо, неуклюже бахнувшееся с печки сначала на лавку, а оттуда на пол, на кого угодно, но никак не на родового отца хижины. Нечто долго возилось, охая, ворча и пытаясь подняться. Когда же это ему удалось и небыльник развернулся к нам, то мы с Ладой ахнули в один голос.

Перед нами была мелкая тварюшка, никак не больше двух локтей росту. Грузное тело, бо́льшую часть которого представлял громадный, как у жабы, зоб, непонятно как стояло на тоненьких ножках. Смешные копытца постоянно прицокивали по доскам, стараясь удержать на месте их владельца. Мелкие тонкие лапки просительно сложены на зобе, над которым красовался красный пятак. Озорная мордочка же существа была такой простодушной и даже глуповатой, что мы невольно расслабились. Да и было отчего: небыльник, которого мы так грозно запугали, был не кто иной, как коловертыш.

Мне еще никогда не доводилось видеть воочию этих существ. Да и мало кто мог похвастаться подобным: коловертыши были служками. Очень редко можно было найти заветную вещицу, на которую завязан такой приспешник, но еще большей удачей было подчинить его себе. Многие ведьмы и колдуны охотились за этим чудом, потому как, хоть и малополезный в быту, мелкий пузан обладал одним очень ценным качеством.

Волшебным зобом.

Поговаривали, что в нем по приказу хозяина он мог хранить что угодно, даже вещи и сущности гораздо большего размера, нежели он сам. В древних сказаниях баяли, будто при желании можно засунуть в пасть коловертыша целый мир и хранить там до поры сколько вздумается.

Брехали, конечно.

Но тем не менее чудесные свойства зоба небыльника были многажды описаны в заметках Ведающих, что не вызывало сомнений в их хотя бы частичной правдивости.

Лада, мигом сменив гнев на милость, тут же потушила опасную связку трав, присела на корточки и ласково-певуче сказала:

– Прости меня, добрый Зрака. Не хотела ни напугать тебя, ни обидеть. Да только самих нас ты застращал шумом да скрежетом. Оттого и стали укорот творить.

Коловертыш, явно ошарашенный таким обращением, только пробубнил что-то вроде «чего уж там» и принялся деловито подбирать поясок. Точнее, он пытался, но грузное тело на тонких лапках никак не позволяло сделать такое. Небыльник уж корячился и так и этак, да все без толку.

Не в силах более наблюдать за муками пузатика, Лада подалась вперед и, подхватив «вязанку», протянула ее шумно пыхтящему коротышке.

Тот, впрочем, подачку не принял. Смотрел озадаченно на девушку, похрюкивал своим пятачком.

– Бери, – подбодрила его Лада. – Я просто помогла.

Коловертыш важно пожевал пухлыми губищами и прогнусавил:

– Мне оно, хозяйка, без надобности. Ты «домик» нашла, тебе надо мной указ и держать!

– Так… я же… – только и смогла обронить ведунка, с недоумением вертя в руках странную перевязку с идолками. Но коловертыш уже не слушал ее, деловито копошась в дальнем углу. Видимо, там он решил сооружать себе гнездовье.

Я усмехнулся, подошел к Ладе и с лаской похлопал ее по плечу.

– Не ждала, не гадала, а наследством разжилась. Благодари прежнюю хозяйку за такой гостинец!

Горын, слегка умаянный после моих манипуляций с посохом, проворчал:

– Дареному коловертышу в пасть не смотрят!

В конце концов, помощь какая будет, да и что-то подсказывало нам, что отбрехаться теперь от волшебного пузатика будет никак нельзя. Взял поясок – отвечай.

На том и порешили.

Все зимовье мы провели вместе. Ладили подветшавшую хижину, наводили быт да крепко думали, как быть дальше. Немало вечеров провели мы с Ладой в беседах долгих, по-всякому прикидывая долю, которая выпала.

Выходило так, что вела меня судьба силой, за ворот ухватив, туда, куда нужно было. Чтобы исполнил я то, что уготовано. Да только знал я о том… да ничего не знал. Что чернокнижник-злодей набаял, что Лихо загадками да намеками говорила – вот и все пожитки. А потому порешили мы, что надобно вернуться в капище родное мне, дабы у Баяна выпытать все. Знал, ох знал старый хитрец многое то, о чем не говорил.

И вот как пошли первые капели, стал собираться я в путь.

Честно сказать, больше всего мне не хотелось никуда идти, так тепло и уютно было мне с любимой в этом тихом месте. И даже внезапные нападки черной сажи, что порой охватывали девушку, не мешали более. Привыкли. Сколько ласковых объятий делили наши ночи, сколько милых прикосновений помнили пальцы. Словно одним целым были мы с Ладой.

И в эти моменты то гулкое, незнакомое, пустое, что поселилось внутри меня с недавних пор, отступало, пряталось на самое дно.

Но только, глянув раз в зеленые глаза ведунки, я понял: надо! Да и обещал я ей, что теперь буду людям помогать за нас двоих. А потому стал я по ранней весне собираться.

Прощались тихо.

Стояли у входа в хижину, молчали. Держали руки друг друга. Да еще по уже ставшему некоему обычаю ткнулись лбами, соприкоснувшись ведунскими очельями.

– Ты изменился, – вдруг тихо сказала Лада. Я молчал, не открывая глаз, не отрываясь от нее, наслаждаясь ее запахом, ее теплом среди морозного еще леса. – Ты изменился, – повторила она. – Я вижу.

– Еще бы не изменился, – хохотнул Горын с навершия. – Поди, почти всю душу в царстве Кощеевом истратил, расплескал. Такое кого угодно искорежит…

Я слегка пристукнул посохом по мерзлой земле, отчего череп клацнул челюстью и обиженно замолчал.

– Он прав. – Лада слегка отстранилась, заглянула мне в глаза. – Вижу, что лихого в тебе стало многажды больше. Но, Неждан, я верю, что совладаешь ты с этим, в нужное русло направишь силы.

Я молчал. Мне нечего было сказать. Я лишь любовался милым, дорогим мне образом и не хотел сейчас думать ни о чем.

– Я не ведаю, что уготовано тебе, любимый. – Она нежно провела рукой по моей щеке. – Но я буду ждать тебя здесь. Вечность, если понадобится.

Она вдруг подалась вперед, лицо ее стало совсем близко. Я ощутил жаркое дыхание, и через миг ее губы коснулись моих…

Я уже отошел от хижины саженей на сорок, но не удержался, обернулся. Хоть и дурная примета.

У древней, покосившейся избы стояла хрупкая девушка. Смотрела мне вслед. У ее ног с важным видом копошился в мерзлой грязи коловертыш, служка верный. И не было ему никакого дела до расставания двух влюбленных.

Поймав мой взгляд, Лада быстро помахала рукой и крикнула:

– Береги его!

Я почему-то сразу понял, что эти последние слова шли к моему спутнику. К Горыну. Уже углубляясь в чащу, я то ли чутьем, то ли сердцем услышал ласковое:

– Доброй дороги.

И с каждым шагом прочь от хижины где-то внутри меня разрасталось, набирало силы нечто гулкое, пустое, страшное.

Будто заброшенный колодец.

Упадешь – пропадешь…

Хоть зима и уступала нехотя свое место весне-красавице, но дни еще были короткими, а ночи тяжелыми и морозными. И потому идти мне приходилось небольшими переходами, чтобы засветло выплутать на какой-нибудь постой или деревеньку. Ранней весной заночевать в лесу – верная гибель. Зверь голодный, исхудалый вмиг порвет. Да и все лучше отоспаться в теплом амбаре, нежели под хвойными лапами на стылом еловом ковре.

С того времени, как я распрощался с Ладой, прошло без малого недели две, а я все брел и брел. Пусть и лежал мой путь через проезжие дороги, раскатанные санями за зиму, а все ж не так быстро приближался я к намеченной цели, как хотелось бы. Хотя, с другой стороны, все лучше, нежели тропами пробираться. Снег в чащах еще не сошел, а потому возиться по пояс в сугробах было б дело муторное.

– Часа два до сумерек, – прикинул я, мельком глянув на дальние верха леса, туда, где за мутным маревом дымки еле угадывался желтоватый блин солнца. – Должны поспеть.

– А то как же! – брякнул с посоха Горын. И тут же замолк.

Такое у нас случалось уже не в первый раз. Череп совершенно не мог взять в голову, зачем нам идти в капище ведунов и что может рассказать полезного «какой-то там старик», как выразился мой спутник. Я же был твердо уверен, что Баяну многое ведомо, а нет – так помочь советом может. В мудрость наставников я верил всегда. Как итог наших перебранок случалось так, что я огрызался, Горын не оставался в долгу – и мы надолго замолкали.

Так было и в этот раз, а потому я лишь неопределенно хмыкнул и зашагал себе дальше.

Нам свезло, что теперешняя дорога наша все больше лежала вдоль полей, а места этой части Руси были обжитые. Иначе блуждать бы незнамо сколько, обходя буераки да чащобы. Нечисть лесная хоть и впадала большей своей частью в спячку и вряд ли еще очухалась, а вот зверя стоило крепко опасаться.

Поршни мои добро похрустывали по мерзлой колее. Скользко было порой топать спешно, однако ж по пути местами уже виднелась и земля, еще черная и стылая. Почему-то, глядя на нее, я не радовался приходу весны, а невольно кутался в свой кожушок. Но в целом нечего было и жаловаться: шлось в охотку, легко, да и горячий завтрак, которым порадовали хозяева с последнего постоя, еще не весь сошел на нет. А коль случилась бы нужда, то в котомке между привычной поклажей удобно устроились несколько пирожков, завернутых в прожиренную тряпицу. Опять же хозяюшка расстаралась.

Вспоминая недавний привал и довольно щурясь, как кот, я все же порой с опаской прислушивался к себе. И было отчего.

Тревога брала меня все больше и больше, потому как тот маленький сгусток пустоты, что нет-нет да и проявлялся внутри меня за время постоя у Лады, сейчас с каждым днем набирал силу. Как голодный птенец, наглел он все больше, раззявливал свою бездонную пасть, требовал чего-то.

Эта тянущая, тягучая пустота медленно, но верно ширилась во мне, росла.

– Опять? – услышал я скрипучий голос Горына сверху.

Я поделился с ним своими опасениями сразу, как уверился, что странная дыра внутри не последствие несварения после очередной стылой похлебки. Тогда череп только пожевал костяной челюстью и буркнул: «Поглядим». И с тех пор, кажется, неотрывно следил за мной. Вот и сейчас, едва уловив мою тревогу, он безошибочно понял ее причину.

– Угу, – буркнул я, понимая, что, скорее всего, поменялся в лице.

Горын надолго замолчал, а я, решив не морочить себе голову пустыми тревогами, продолжил путь.

– Родное сердце, – вдруг внезапно гаркнул мой спутник. Да так, что я невольно подскочил, поскользнулся на ледяной кромке колеи и едва не завалился в ближайший овраг.

Горын же, нисколько не обращая внимания на мое бедственное положение и игнорируя злобный взгляд, продолжал:

– Я вот что подумал. А давай Лихо вызовем!

И я все же упал.

Поднимаясь и бранясь, я долго отряхивался от налипших комьев снега, а после накинулся на спутника:

– Да ты в своем уме? Ты вот знаешь, чего от нее ждать? Она обманщица, ей вокруг пальца обвести только в радость будет. Хочешь беду накликать? Или не для тебя, дурня, добрые люди придумали поговорку: «Не буди Лихо, пока оно тихо»? А? Совсем из ума выжил, последний разум в костяной твоей башке растрясся!

Я долго изгалялся и поносил Горына на чем свет стоит. Череп же слушал меня подозрительно спокойно и терпеливо, давая выговориться. Даже не препирался.

Когда же я иссяк и остался стоять, часто дыша паром, он заговорил:

– Молодец! Иногда надо дать слову волю. Для покоя внутреннего полезно, говорят, – вещал он неспешно, с легкими наставническими нотками. – А теперь подумай, кто может знать все лучше, чем та, что стояла у истоков? Я тебя уверяю, уж она-то точно ведает поболее, чем тот же Баян или чернокнижник, будь он неладен! Так не легче ли прознать все из первых уст? А уж тебя она не тронет… Не для того же вытаскивала из царства Кощея, чтобы на проселочной дороге сгубить.

– Может, и не для того, – хмуро ответил я. – А может… Мне неведомы ее планы. Да и в то, что смогу их разгадать, я не верю. Не беру я такую ношу на себя, потому как знаю, что я, как ни крути, мыслю как человек. И не разгадать вовек мне повадок и целей нечисти такой, как Лихо, что веками только тем и живет, что каверзы делает да козни строит. Нет, никак не возьмусь, потому как меру своим силам и уму знаю.

– Но коли… – начал было Горын, но я резко оборвал его.

– Никаких «коли»! Сказано «нет» – значит, нет. – Я перехватил сподручнее посох и вновь побрел по дороге. Чуть погодя я добавил спокойнее: – Может, ты и прав: мне она ничего не сделает. Пока играет со мной, пока нужен ей зачем-то. Да только не знаю я, чем в мире отзовется такой наш с ней разговор. Не знаю и проверять не хочу!

Горын, видимо не найдя, что ответить, шумно засопел.

Желтоватый блин солнца медленно полз вниз, к темнеющему частоколу далекого леса.

Еще не начало смеркаться, но день уже стал блеклым. Не прошло и получаса, как я завидел вдали вереницу дымков. Точнее, приметил их, скорее всего, Горын, но мне о том не сказал, продолжая опять дуться на своем насесте.

Деревенька оказалась совсем махонькая, подворий в пять, не более. Низенькие, еще порядком заваленные снегом крыши хаток смешно топорщились враскоряку, важно пыхтя сизым паром из копченых труб. Покосившиеся за зиму плетни и заборы шли одним проходом вдоль главной и единственной улочки. Но в центре селения все было чинно, важно, как в самых знатных острогах: на соборной площадке (площадью этот куцый вытоптыш локтей в двадцать в поперечнике я бы не решился назвать) расположилось с десяток столбов пращуров. Потемневшие рубленые лики смотрели на меня с деревянных истуканов. Молчали.

Прибрано здесь было с тщанием. Сразу видно, что местные очень чтили предков, а староста крепко следил за соблюдением порядка.

Я низко, в пояс, поклонился немым идолам, покопался в котомке и, выудив сухарик, возложил его на деревянную чашу. Мне не в тягость, а на хорошую дорогу гостинец оставить лишним не будет. Бегло прочитав наговор-напутку и решив, что на этом обрядовая часть закончена, я огляделся.

Особой надежды, что кто-то в такой час выйдет, у меня не было. Небось уже готовится стряпня под вечернюю трапезу, устраиваются домашние дела, успокаивается скотина, которую на зимовье загнали в пристройки… Вообразив себе подобный уют, я невольно сглотнул. Надо бы постучаться в какую избу, попросить угол на ночлег.

Повертев головой, я с удивлением обнаружил, что лишь возле одной хаты брешет собака. Крупный кобель грязно-серого цвета заливался хрипло, выгавкивая целые клубы морозного пара и отрабатывая харчи.

Что-то во мне неприятно екнуло. Подозрение липкими пальцами забралось под кожушок-теплушку и теперь шарило под рубахой. Обычно в каждом дворе по псине водится: то дело важное. И лихих людей спровадить, и зверя заплутавшего отогнать. А уж по весне так трижды надобно такое. А поди ж ты.

Переглянувшись с черепом, я кивнул в сторону того двора, где продолжал исходить лаем полкан. Горын лишь клацнул челюстью: мол, сам решай. Я и решил, двинувшись в выбранном направлении.

Собака – это всегда к добру.

Войти на двор я все же поостерегся: больно грозный вид имел лохматый страж. Брызгал слюной, щерился загривком, чтобы у незнакомца не возникло сомнений относительно настроя псины. Оно и понятно, не пахнет от человека худым или добрым делом, а очелье… Недосуг кобелю в ремеслах разбираться.

– Люди добрые! – крикнул я, вызвав тем самым новый приступ ярости полкана. – Хозяева!

Почему-то представилось ясно, как в избе все на миг замерло. Встревоженно остановилась на полушаге хозяйка, глухо звякнув кочергой. Пискнули и заморосили по хате детишки. Нахмурил косматые брови мужик, отец семейства, отложил сеть, которую ладил. Глянул мельком на топор в углу, у печи. Нет, передумал. Лихие люди не кличут от калитки. Поднялся, протяжно крякнув и разминая затекшую спину…

Картина эта представлялась мне так ясно и правдиво, что я не сразу сообразил, что на зов мой так никто и не ответил. Хотя времени прошло порядком. Лишь продолжал заливаться изрядно выдохшийся уже пес.

– Уснули они там все, что ли, – пробормотал я, вновь ощутив укол тревоги. Но тут мне послышался какой-то шум в избе. Навострив уши, я чуть подался вперед. И впрямь: глухо, еле слышно отсюда доносился плач ребенка. Тихий, агукающий, еще не требовательный и истошный, а скорее капризный, зовущий. Проснулся младенчик, ждет мать, чтобы пригрела, накормила.

– Что, горлопан, разбудил мальца? – едко крякнул на меня Горын, но я лишь шикнул на него, продолжая прислушиваться.

Было что-то странное, подозрительное в детских всхлипах. Чем-то гибельным, моровым веяло от высоких ноток детского плача. Но понять было трудно, очень сбивал неугомонный лай собаки, которая, заслышав рыдания ребенка, принялась заливаться с утроенной силой. Стала рваться к двери хаты. Да так, что бечева, которой псина была крепко привязана до ночи к столбовому кольцу, затрепетала и запела, как жи́ла на гуслях. Я невольно шагнул от забора. Чего доброго, неугомонная псина сорвется с привязи – улепетывай потом шустрым зайцем, хоронись в ближайшем амбаре.

Кобель резко дернулся вперед, всем телом подавшись к избе. Петля ошейника захлестнула горло собаки так, что та задохлась, захлебнулась лаем и на миг припала к земле, лишь хрипя и набираясь сил. И этого момента тишины мне хватило, чтобы понять, что же именно казалось мне диковинным.

В один миг все стало ясно. И почему псина начала неистово рваться к дому, и почему в небольшой деревушке из всех подворий теперь лишь в одном остался лохматый сторож, и почему на плач ребенка, непрекращающийся, непрерывный крик не отозвался никто. Хотя люди в селении были, то видно ясно и по дыму над хатами, и по свежим, дневным еще следам у колодца, и по робкому, но нет-нет да и мелькавшему свету лучин в закопченных оконцах.

И я понимал этих людей, с первым наступлением сумерек попрятавшихся в свои ненадежные, но единственные укрытия. Понимал и то, что лютая напасть терзала округу уж давно. Немало надо времени той твари, что таится в темноте, чтобы извести псин, потому как только собаки распознать издали ее могут и обороть.

Кобель, который, казалось, вдруг каким-то своим потаенным собачьим чутьем усмотрел во мне подмогу, припал на брюхо и теперь лишь жалобно скулил, просяще взирая на меня. А я стоял, замерев у плетня, и вслушивался в плач ребенка.

Плач ребенка, раздававшийся… нет, не из избы. Теперь я понимал это точно.

Ребенок плакал дальше. В лесу.

– Что такое, Неждан? – Горын болтался на посохе, как сапог на ярмарочном столбе, лишь каким-то чудом не слетая с навершия. – Куда ты рванул-то? А на постой как же? Опять на ветке ночь коротать, ремешком подвязавшись? Давай еще покличем люд местный, авось впустят!

– Они, друже, сейчас нипочем не то что чужому не отопрут, а даже просто дверь не отворят, чтоб по нужде сходить. Даже если ты будешь им грозить хату спалить и колодцы потравить! – Я быстрым шагом двигался обратно вдоль заборов, обходя деревню. Иногда я останавливался, прислушиваясь к далекому теперь детскому плачу. – Потому как напуганы они донельзя, каждую ночь как последнюю ждут.

Я нырнул под один из плетней, резво пересек широкий двор и, чуть не распластавшись на коварной ледышке, выбрался на тыльную сторону села. Здесь, сразу за крайними заборами, еще было валом снега. Талые сугробы крепились, держали оборону, защитившись ледяной коркой. Шагнув вперед, я ушел вглубь почти до колен. Пробираясь ближе к кромке редкого перелеска, я радовался, что подвязал края штанин под обувкой веревками, иначе нагреб бы стылой крошки с лихвой.

– А я сразу и не понял, дурень, потерял хватку! – изрядно запыхавшись, продолжил я. Преодолев навал, я выбрался на ровное место и теперь шел осторожно, высоко задирая ноги и подтянув подол кафтана. – Собаки эти. Точнее, что нет их почти. Ни один любопытный носу не показал, хоть до ночи еще порядком. А как плач услышал да полкан к хате рванул, тут-то до меня и дошло…

Горын молчал. Лишь иногда клацал челюстью, если я излишне резко размахивал посохом, стараясь удержать равновесие.

– Дрекавак это, – выдохнул я, наконец-то добравшись до первых деревьев. Тут я немного отдышался и вновь прислушался к плачу. Детский крик продолжал разноситься по округе. Подлая нечисть настолько обнаглела, что, кажется, не боялась уже ничего. – Дрекавак, – повторил я. – Больше некому. Гнусная тварь! Немало он, видать, здесь народу извел, раз собак уже почти не осталось.

– А собаки тут при чем? – спросил Горын, с тревогой зыркая своими глазами-огоньками в ту сторону, где заливалось дитя.

– Дрекаваку все нипочем: ни волшба ведунская, ни наговоры, ни булат каленый. Одного боится эта нечисть: обычных дворовых псов. А потому норовит их извести. Сам-то он, ясное дело, к ним приблизиться боится, а потому выдумывает всякое. – Я помолчал. – Страшное выдумывает.

Собравшись с силами, я посмотрел вдаль, в быстро сгущающиеся сумерки. Насколько я мог прикинуть, если идти по кромке леса, то до той чащи, откуда доносился зов младенца, было шагов около двухсот. Закинув котомку за спину, чтобы не мешала, и взяв поудобнее посох, я двинулся дальше.

– На разное готов пойти дрекавак, чтобы избавиться от ненавистных собак. Поначалу-то он сторонится селения, боится. А потому вот так и заманивает наивных детей да девушек в чащу. Сперва вдали обитается, в глуши, оттуда зовет. Подражает плачу младенческому аль вздоху печальному. А как придет несчастный на клич, тут и сожрет его нечисть лютая… – Я сбился, угодив ногой в какую-то яму и разом провалившись по пояс. Лишь выбравшись, я продолжил: – А как собак извести? А вот тут дрекавак и исхитряется. Близко к псине он не подберется. Да и лай поднимут дворняги, переполошат всех. А коль спустят в ночи хозяева сторожей лохматых, тут нечисти несдобровать. Потому и подбирается тварь к забору да подкидывает что-нибудь от жертв недавних. Обрывок рубахи детской, край косы девичьей иль ленту. И вину от себя отводит, и ненавистную животину под расправу подставляет. Селяне-то палец к пальцу сложат и порешат, что задрала да потерзала псина кого из своих. Забьют несчастную зверюгу или потравят. А дрекаваку только того и надо… И вот уже ближе будет раздаваться плач детский по вечерам.

Я кое-как перебрался через торчащую из-под снега корягу и выдохнул:

– Вон уже где завывает. У самого села. Отовсюду слышно.

– А чего люди на него псину не спустят? – удивился Горын.

Я только хмыкнул:

– Это мы, ведуны, знаем, что такая пакость на земле водится. Да травницы, кто возле селений порой обитает. Тогда они сказать да наставить могут. А так… тварь нечасто встречается. Редкая нечисть. Даже у Ведающих про нее немного сказано.

Пока я продолжал пробираться вдоль деревьев, череп молчал, видимо, о чем-то размышляя, но возле раскидистой древней ели все же спросил вкрадчиво:

– Скажи мне, родное сердце, а коль в ваших этих листках немного прописано, то и немного известно про дрекавака, верно я понимаю?

– Верно, – кивнул я, не совсем понимая, куда клонит мой спутник.

– А поведай тогда, – в голосе Горына засквозила уже плохо скрываемая издевка, – куда это ты так уверенно, чуть ли не ломая ноги, пробираешься?

– Как «куда»? – в свою очередь удивился я. – К дрекаваку.

И я впервые глянул на череп. Думаю, если бы у этой костяной головы были жилы и кожа, то они бы сейчас скорчили самую удивленно-ошарашенную гримасу. Но и вида опешившего Горына мне хватило, а потому с новыми силами я стал продираться дальше.

Плач ребенка был уже совсем близко.

Сумерки почти уступили место ночи. На чистом небе зажигались бледные звезды. Крохотные огоньки на черном покрывале мира. Их робкого света вполне хватало, чтобы не заплутать в чащах, да и я старался держать деревушку в поле зрения, нет-нет да и оглядываясь на еле различимые огоньки в окошках. Мне было на руку то, что дрекавак подобрался уже почти вплотную к селу. Он был совсем рядом. Теперь я ощущал его даже ведунским чутьем.

Жалобное всхлипывание раздавалось близко. Казалось, будто вот оно, за соседним деревцем. Громкое, уже настойчивое, требовательное. В нем сейчас я слышал голод. Страшный, ненасытный. Дрекавак чуял меня, чуял добычу. Тварь хотела жрать, и ей было глубоко плевать на мое очелье, на уклад Были и Небыли, на уговор лада и мира.

Тварь просто хотела жрать!

Я прислонился спиной к толстому стволу дерева и собрался с духом. Было понятно, что нечисть не нападет раньше времени, предпочитая заманить жертву в свою ловушку окончательно и бесповоротно. Терпения дрекаваку не занимать. Еще раз мысленно повторив свой нехитрый замысел, я выдохнул и собрался было шагнуть вперед, как вдруг…

Пустота. Гулкая бездонная пустота.

Я ощутил ее внезапно, единым махом. Теперь она вновь напомнила о себе, напомнила в самый неподходящий момент. Но в этот раз она была больше, будто разверзающийся провал от оползня. Пласт за пластом частицы меня осыпались, слетали, исчезали в этом черном ничто.

И мне стало… никак.

Нет, я не потерял рассудок, не впал в морок, не лишился чувств. Я все так же стоял возле дерева, занеся ногу для первого шага. Но теперь я не ощущал себя. Будто смотрел со стороны на нелепую высокую фигуру странного мужчины. Глядел скучно и отрешенно.

Зачем я здесь? Защищать от нечисти людей, которые даже не осмелились открыть мне дверь, впустить, уберечь от опасности? Жалкие, трясущиеся лишь о своих жизнях селяне. Ради них я сейчас рискую жизнью, рискую всем, чтобы что? Этот путь без начала и конца, который я пройду, коль дадут предки, еще с десяток лет. Или же сгину от какой нежити, лихорадки или просто сломав хребет в ночном овраге.

Зачем?

Пустота не ответила. Ей не было до моих вопросов никакого дела. Она молча и решительно поглощала мое нутро кусочек за кусочком. Скучно и обыденно. Будто так и должно было быть.

Я опустил ногу. Огляделся.

Приметил амбар у дальней хибары. Вот там заночуем, все равно местные не решатся носу показать до утра, а затем в путь. У нас есть своя дорога, свои дела. А селяне? Разберутся уж как-нибудь. А нет… Так не они первые, не они последние. Всех не убережешь, ведун. К тому же Лада…

При мысли о ведунке я ощутил, как пустота дернулась, сжалась, в испуге схлопнула края черного провала. Гулко разнесло внутри меня эхо мучительного вздоха. Будто затворялась невидимая тяжелая дверь. Миг – и затворилась, спрятав в недрах страшное ничто до поры.

Надолго ли?

В растерянности я застыл на месте, бездумно переводя взгляд то на деревню, то в черноту леса.

Что ж, ведун, не прошла даром и твоя встреча с Кощеем. Не о том ли Лада говорила на прощание, не про то ли наказывала Горыну?

Одернув себя, я мотнул головой. Не о таком думать сейчас надобно. Пора и ремеслом своим заняться!

А ребенок все не переставал надрываться.

Выхватив нож, я полоснул себя по кисти, аккурат рядом со старым шрамом – памяткой о лешем. Неглубоко, чтобы не повредить жилы, но так, чтобы брызнула кровь, что тут же начала быстро собираться в темное густое озерцо на дне сложенной горстью ладони.

Лезть в манок дрекавака было верной погибелью, а потому затея моя – выудить нечисть, выдернуть ее из схрона. А чем еще можно приманить голодную, жаждущую добычи тварь, как не теплой человеческой кровью?

Вереница капель брызнула на черную землю и талые островки снега.

Шепоток наговора усилил запах, заставил разлитую кровь пульсировать в такт моего сердца.

Давай, гадина!

Ты уже достаточно силен, чтобы напасть на мужчину. Жертва не идет, но я знаю, что ты чуешь кровь. Это дурманит тебя, тащит, толкает вперед. Схватить, сожрать! Для этого надо лишь выйти из кружения, проявиться…

Он появился внезапно.

Воздух среди частокола кривых стволов дернулся, будто мир сморгнул, и в лесных потемках стало проявляться нечто. Существо. Небольшое, не крупнее мальчишки-отрока, выползало из ниоткуда в мир Были. Мне нечасто доводилось видеть явление нечисти из своего кружения, и каждый раз я не мог понять, подобрать слов, на что это похоже. Это было просто чуждо человеческому разуму. Вот и сейчас, глядя, как в нескольких локтях над землей образуется, матереет уродливое тело, я не решился бы никакими наречиями описать это. Наверное, дивноголосые гусляры подобрали бы подходящие слова, приукрасили, добавили ужаса и таинственности, но я был простым ведуном. Поэтому мне пришло на ум лишь одно: выползень.

Не шелохнувшись, я ждал, пока дрекавак полностью покинет кружение. Теперь я мог разглядеть его хорошо. Щуплое тельце с надутым пузом и маленькими кривыми ножками, смешно подогнутыми под себя, больше напоминало тело громадного младенца. Это сравнение усиливалось от безволосой и темной гигантской, ничуть не меньше бадьи, головы. Впрочем, на этом сходство с ребенком заканчивалось, потому как от щуплого тельца тянулись две длинные сухие кривые руки, оканчивающиеся хищными когтями. Да такими, которыми даже на первый взгляд можно было легко распороть брюхо лошади. За спиной парящего в воздухе чудища покачивались два отвратительных на вид обрубка. Это могло быть когда-то крыльями, но сейчас две багровые влажные культи лишь хаотично подрагивали, конвульсировали.

Дрекавак покрутился в полете и стал жадно поводить головой, будто принюхиваясь. Он елозил, мотал громадной башкой, что-то бессвязно бормотал себе под приплюснутый, вдавленный нос, пока его желтые глазки не наткнулись на меня.

Прикипели, вцепились, не отодрать.

И его еще недавно маленький детский ротик стал расползаться в хищной, лютой усмешке, растягиваясь до самых ушей, обнажая ряды острых мелких зубов.

Ну что, ведун, выманил беду?

К своему немалому удивлению, я был спокоен. Ни привычных в подобных столкновениях страха и тревоги, ни трепета или лихорадочного бега мыслей. Даже сердце мое ухало в груди ровно и мерно.

Не дожидаясь, пока дрекавак закончит любоваться своей будущей трапезой, я выбросил вперед ладонь, уже полную густой, замерзающей крови, буквально обдав багряными брызгами нечисть. И рванул прочь, к деревне.

Холодный ночной воздух обжигал лицо, застилал глаза, бил в грудь, но я мчался что было мочи. А за моей спиной в безумии погони неслась тварь. Мне казалось, что я слышу отвратительные взмахи культей-крыльев, как противно скрежещут друг о друга мелкие зубки, что вот-вот меня настигнут, вцепятся в спину страшные когти, и я старался выжать из своего тела все силы. Там, сзади, требовательный детский крик то переходил в животный вой, то чуть ли не в частое тявканье. Дрекавак, которого почти сунули мордой в желанную кровь, чтобы тут же отобрать вожделенное, совсем ополоумел. Он летел следом, уже не различая пути, желая лишь настигнуть, вцепиться, сожрать.

Это было мне на руку. Нечисть, совсем лишившись привычной осмотрительности и выпавшая из кружения, была наиболее уязвима.

Мне повезло: за все время моего бегства через полоску поля от перелеска до окраин деревни я ни разу не оскользнулся, не упал, не угодил в яму. Но и дрекавак, судя по близости крика, не отставал.

Не медля, я перемахнул через один плетень, другой; виляя и петляя, как загнанный заяц, я нырял между амбаров, изб и пристроек. В потемках было все таким одинаковым, таким путаным, но все же я каким-то тайным чутьем выскочил прямиком к заветному вытоптышу с истуканами пращуров. Вот оно!

Отсюда разом и к тому самому подворью!

И я, не теряя времени, рванул дальше.

Почти сразу мне навстречу раздался яростный, полный ненависти лай. А я бежал, бежал из последних сил среди этого гомона, преследуемый детским безумным криком, навстречу заходящемуся яростному гавканью. Бежал и взывал к чурам лишь об одном: чтобы дрекавак не опомнился, чтобы дурман голода и крови вел его и дальше по следу, заставляя забыть обо всем.

Чуры усмехнулись и одобрительно кивнули.

Я сиганул через кривенький забор, чувствуя, как по моей спине мазнуло несколько когтей, легко и податливо разрывая плотный кафтан. Будто листок лопуха рассекли ножом. Между лопаток томно заныли старые шрамы, подарок обдерихи, и я на миг подумал, что очень небогатырские у меня раны: все в спину да еще куда в неподобающие места. Не ратные засечки, ох не ратные.

Но почти сразу мне стало не до дурных мыслей, потому что прямо передо мной лязгнули страшные зубищи. В лицо мне ударил смрад грязной шерсти, влаги и обглоданных костей. Чудом увернувшись от морды полкана, налетевшего на меня, я кубарем покатился по двору, больно ударяясь о мерзлую землю и надеясь лишь успеть.

Успел!

Дрекавак, который из-за промаха своего удара несколько потерял в удали, только взмывал над забором. Его уродливое тельце страшным силуэтом замерло на фоне звездного неба, и лишь желтые безумные глаза не отпускали меня ни на миг. А я, сидя на земле, смотрел на тварь и улыбался.

На краткое мгновение наступила тишина. Давящая, бесконечная.

Застыл громадный пес, словно позабыв, как лаять. Он уже отворачивался от меня, теряя всякий интерес к странному беззащитному человеку. Его лобастая голова медленно и напряженно поворачивалась в сторону забора. И шерсть на загривке дворового сторожа ползла колючими иглами вверх.

Замерла нечисть, перестав голосить, и я видел, как из глазок уходил дурман погони. Тварь начинала соображать.

Поздно!

– Попался! – шепнул я одними губами и, дотянувшись до столбового кольца, одним махом обрезал веревку-поводок псины.

Битва была недолгой.

Дрекавак, застигнутый врасплох, был не в силах даже сбежать, а против ненавистной собаки так вообще впал в ступор. Кажется, он особо не сопротивлялся, когда разъяренный пес рвал уродливое тело в клочья, разбрасывая по двору ошметки плоти и черной жижи, меньше всего похожей на кровь.

Кобель долго, с искренней ненавистью терзал то, что еще недавно было жуткой нечистью. Я не мешал. Встал, отряхнулся, поднял выроненный при падении посох.

– Это была самая безумная затея, что я от тебя видел, ведун! – глухо проворчал череп, перекошенно болтаясь на верхушке палки.

– Но ведь сладилось! – хмыкнул я и поморщился, чувствуя, как в прорехи кожушка постепенно прокрадывается мороз, неприятно прощупывая разгоряченное еще от бега тело.

Горын ничего не ответил.

Я от беды подальше обошел увлеченную расправой собаку большим кругом и, отворив калитку, вышел на улицу. Набрал полную грудь воздуха и закричал что есть мочи:

– Больше вам ничего не грозит! – Прислушался к напряженной тишине, прерываемой только утробным рыком полкана, и добавил уже тише: – Собак заведите с избытком: дело полезное.

Мне удалось забыться коротким сном в том самом, примеченном от леса амбаре, а уже затемно, за час до рассвета, я двинулся в путь.

Как я и подозревал, никто из жителей так и не вышел. Но оно и понятно: коли представить, чего они наслушались в эту ночь, какие дикие вопли и шум творились там, в темноте… Я бы на их месте еще с неделю на печи прятался под тремя шкурами.

Может, оно и лучше так.

Когда деревенька уже пропала из виду, спрятавшись за очередным поворотом дороги, Горын спросил меня:

– Неждан, там, возле леса… опять было?

Я кивнул.

– Лихо?

Я отрицательно помотал головой.

– Значит…

Вновь мой скупой кивок.

Череп проскрежетал челюстью так, будто бы по-старчески жевал губами.

– То, что мы оставили там, на острове Кощея, ведун, – он говорил глухо, медленно, тщательно подбирая слова, – часть тебя. И внутри теперь чего-то не хватает. Как в кувшине. Есть малеха на донышке, а так – пусто, гулко.

Меня неприятно резануло такое знакомое сравнение Горына с моими давешними чувствами. Я поморщился.

– Ты чего сказать-то хочешь, костяная голова?

– А то, – череп, против ожиданий, даже не думал обижаться, – что боюсь я загадать, чем тот сосуд заполнится.

Шустро перепрыгнув через колею и поудобнее перехватив короб, болтавшийся теперь за спиной и служивший мне заплатой для кафтана, я пожал плечами.

– Коль такие добрые люди… и нелюди… со мной будут, как ты да Лада, то заполнится он светлой радостью и покоем…

– Не язви, родное сердце! – неожиданно оборвал меня Горын. – А коли кровь твоя взыграет, а? Кем станешь тогда, ведун?

Я остановился, долго смотрел в светлеющее небо.

– Как там Баюн говорил? – Я весело потряс посох, заставив своего спутника зайтись глухим бряцаньем. – Лиходей! Буду тогда лиходеем, Горын! А что, мне нравится!

Ничего не ответил череп. Только смотрел на меня своими волшебными глазами-огоньками. Внимательно смотрел и… печально, что ли.

Скоро весна.

А в родном капище будто ничего не изменилось.

Словно только вчера я шагнул отсюда на дорогу, не зная, что ждет меня впереди, какой мир встретит молодого ведуна. Не ведая, что уготовано мне, какие встречи, какие беды. И вот теперь я снова здесь, на окраине с детства знакомого селения. И кажется мне, что, пока для меня прошла целая жизнь, целая вечность, здесь все эти годы застыли в одном кратком миге. Разве что деревья стали выше… или чудится.

В воздухе уже который день стоял дивный терпкий аромат весны. Влажная земля, впитавшая в себя щедрую влагу талых снегов, дышала, парила. И вроде леса еще были голыми, поля полны жухлыми, павшими травами, а от внезапно налетавшего холодного ветра приходилось кутаться в кожушок, но в воздухе уже было что-то оживающее. И невольно я чувствовал это воскрешение природы, пока невидимое, неощутимое, но явное.

Поправив веревку с котомкой – жест скорее от волнения, нежели от необходимости, – я перешагнул невидимую границу между «здесь» и «там». Между огромным миром настоящего и маленьким островком детства и юности.

И оказался – здесь.

Я не спеша шел по знакомым улочкам, с теплым щемящим чувством разглядывая приземистые покосившиеся избушки-землянки, истоптанные тьмой ног тропинки, зеленые летом, а нынче раскисшие от грязи поляны, где строгие наставники мучили нас нудными поучениями… Сколько раз я мысленно благодарил их потом за науку, чудом выходя невредимым из, казалось, гибельной ситуации. Впрок, ох впрок пошли учения.

Мимо меня деловито сновали юркие отроки, буйные и резкие в действиях юноши и уже почти взрослые ведуны, которые вот-вот отправятся в мир вершить свое ремесло.

На меня мало обращали внимания: так, лишь мазнут взглядом и дальше спешат. Подумаешь, вернулся какой-то ведун в капище. Может, за советом пришел, а может, и остаться. Не было запрета у нашего брата на поступки, на решения. Делай как знаешь, а там уже пусть внутренний голос тебе подскажет, верно ли ты порешил аль нет. Помнится, в минуты благого расположения духа сказывали наставники байки про соплеменников. Мол, разное бывало. Шел ведун в мир Быль с Небылью мирить, а все не ладится. И ведь в учении был прилежный, и навыком владел, а не идет дело, хоть ты тресни! Не его. И коль не сгинул, то селился в каком остроге иль деревушке да и коротал там век в благости. Помогал местным да мелочь нечистую гонял. Иной же ведун решает, что жить будет чинно, размеренно, ни к чему ему эта беготня по стылым болотам. И девку себе вроде присмотрел, и хату сложил, и хозяйством завелся. Живи, радуйся. А покоя нет. Будто волка дикого на цепь посадили. Выходит по ночам на двор, не боясь ни нечисти гулящей, ни сглаза. В темноту смотрит. И чудится ему, как зовет его дорога. Там твой мир, там, дурачок!

Много разных былин баяли наставники, потом хмыкали в бороду и дальше ведунскую науку давай толковать. И ясно становилось, что не нужны запреты нам, не нужны устои, потому как для каждого своя тропинка. И конец каждому свой.

– Эко меня в мысли тяжкие закинуло, – пробормотал я, выныривая из дум и понимая, что уже довольно давно просто бесцельно брожу по селению. Да так давно, что, кажется, примелькался. Вон молодчики у идолов шепчутся, кивают на меня. Да и крепкий, незнакомый мне наставник нахмурил брови, покашливает в увесистый кулак. Приметили, выходит.

Да и башка эта костяная на посохе ведунском. Наш брат хоть и не славен суевериями, а все же нести к дому родному чужого мертвяка – так себе задумка.

Еще загодя, до приближения к капищу, я было намекнул Горыну про то, что хорошо бы если уж совсем не схорониться в ближайших кустах до поры, то хотя бы перевисеть на поясе, на что получил длинную гневную речь. Меня в хвост и в гриву отчитали об уважении к друзьям или хотя бы соратникам, с которыми некий неблагодарный ведун, не будем тыкать в него, между прочим, не одну беду прошел и даже спас красную девицу из лап Кощея. Прошлись по моему чувству братства, долга и под конец припечатали отчего-то неуважением к павшим достойным мужам. Под последними череп, видимо, имел в виду себя. А потому «достойный павший муж» нынче продолжал гордо восседать на вершине посоха, разобиженный в пух и прах. Если честно, я даже не пытался примириться со своим спутником, втайне радуясь такой оказии. Хоть помолчит, не наведет сразу шороху в капище.

Не дожидаясь, пока котелок недопонимания выплеснет кипяток гнева на бедного странствующего ведуна, то бишь меня, я уверенной походкой направился к тому самому хмурому крепышу.

Пока я шел, у меня было время бегло оглядеть будущего собеседника. Угрюмое лицо, наполовину скрытое густой темной бородищей, сведенные совиные брови вразлет, из-под которых меня разглядывали серые, глубоко посаженные глаза. Плотный, крепче обычного нашего брата, часто обитавшего впроголодь, был он приземист. Есть такие люди, на которых раз глянешь – и сразу понятно: такой стоит, будто в землю врос. Не сбить, не опрокинуть. Ладони крупные, будто тесаные. Мясницкий топор или кузнецкий фартук подошел бы ему гораздо ладнее, нежели узкая полоска ведунского очелья. Закатанные до середины предплечий рукава его рубахи говорили о том, что в наставники он вышел не более года назад. Ходила меж учителей этакая бравада – по годам после возвращения в капище рукав подворачивать. Мы, юнцы, еще шутили, что Баяну тогда впору рубаху до плеч закатать да наизнанку вывернуть, аки лешак. Наставники улыбались нашим потехам, но не ругали. Сами такими были, чего уж.

Приблизившись к незнакомцу, я протянул руку, мельком отметив, как притихли два юнца у идолов. Да и только теперь я понял, как стало вдруг безлюдно на улице и возле летних столов. Как стылым ветром сдуло весь молодняк. Неприятная игла раздражения кольнула где-то внутри. Да что ж это, я и в родном капище уже чужаком стану? Или…

Неужто чуют ведуны что? Лихом тянет?

Да не, быть того не может!

Надумываешь, ведун!

Крепыш с некоторым недоумением посмотрел сначала на меня, потом на протянутую руку, но все же пожал ее, ухватившись за запястье. Привстал в приветствии. Совсем чуть-чуть.

– Неждан, – сухо и зло сказал я. Будто в лицо бросил имя. Сам не ожидав от себя такого, я несколько смешался и добавил: – Выходец из здешнего капища. Гой еси, наставник. Не серчай, но не знаю, как величать тебя. Разминулись, видать.

– Видать, – в тон мне ответил крепыш. Руку мою он не отпускал, вцепившись, словно капкан. – Я не так давно вернулся в родные края. А до того мир шагами мерил. Долго. Но не так долго, как ты, Неждан. Подранили меня. Вот и вернулся, потому как не ходок я теперь особо.

Только тогда я приметил, что сидит он немного боком, неестественно отставив ногу. Оттого и привстал небось лишь чуть. А я, заносчивый дурак, разозлился, раздухарился. Надумал себе невесть что. Да и молодняк, судя по времени, по землянкам на занятия разбежался. Только те два бездельника поодаль и остались.

– Секач, – перехватив мой взгляд, вздохнул крепыш. – По дурости в лесу нарвался, вот он мне ногу и порвал. Чуть кровякой не истек, хорошо, лешачки поблизости были, подсобили. Вот уж кто б знал, что дурная зверюга мой путь по миру закончит-оборвет.

Тут он словно очнулся, разом отпустил мою руку и хлопнул себя по лбу. Звонко, хлестко. Я даже прислушался в надежде услышать гул.

– Чтоб меня чуры взяли, я ж не назвался. А сам ты и не признал меня. – Он хитро прищурился, под усами его заиграла ухмылка.

Ничего не понимая, я внимательнее вгляделся в крепыша.

Коль скинуть ему пуд-другой, да годков убавить с пяток, да бородищу эту, кустарник черный, сбрить-укоротить…

– В-Вячко? – неуверенно то ли сказал, то ли спросил я.

Крепыш широко, во весь рот, улыбнулся, разом превратившись из насупленного филина в просто заросшего парня, и хлопнул меня по плечу. Легко так, шутя. Отчего я чуть не отлетел в сторону.

– Признал! – гаркнул он, вновь замахиваясь рукой, и мне стоило больших усилий не укатиться в груду котлов под навесом от следующего проявления радости старого друга. – А я тебя сразу приметил. Гляжу: идет. Такой же, как был, худая оглобля. Шагает аки грач. И, смотрю, такой же безбородый. Что, кроме вот этого мха лишайного, ничего путного и не растет?

Он ткнул толстым, похожим на полено пальцем мне под нос и захохотал. Я лишь улыбнулся в ответ. К шуткам над моей бородой – а точнее, про ее отсутствие – я привык с тех самых пор, как у моих погодков стал сначала пробиваться первый пушок над верхней губой, а позже пошли густые кучерявые заросли по самую грудь. И только я ходил «аки попка дитяти», как любил приговаривать все тот же Вячко. Я не обижался. Доказывать что-то было глупо и бессмысленно, только кулаки рассаживать и тумаки получать. Да и, что говорить, правы были язвительные друзья-ведуны. Так и было. Чего уж на судьбу пенять.

Мы немного повспоминали прошлые дни да дела юные. Вячко собрался было лично сбегать в погреб за кувшинчиком крепкого, так как это важное дело он не доверял отрокам, но я аккуратно, но твердо остановил его. Сказал, мол, нужда у меня срочная и прямая к Баяну.

Вячко нахмурился:

– Беда какая?

– Пока не знаю, – честно ответил я. И мой старый приятель все уразумел. Не стал тормошить и задерживать. Понимал он, матерый ведун, подраненный шальным секачом, что прежде всего ремесло. Все остальное подождет. Кивнул только. – Старик у себя. Как всегда, корпит над заметками, неугомонный дед.

Я с благодарностью кивнул, хлопнув Вячко по широкому плечу, и двинулся к дальней землянке на отшибе.

– Ты заходи, если что, – крикнул мне в спину хромой наставник, и в его голосе почудилась страшная душащая тоска.

В землянке Баяна все было так же, как много лет назад.

Тогда я совсем еще мальцом врывался порой в покои старика, за что часто был порот хворостинами. Но вновь вламывался позже, забывая болезненную для седалища науку. И сколько я себя помнил, Баян был стариком. Седым, кряхтящим от каждого движения, заросшим и согбенным. Что не мешало нам, малышам, видеть в нем защитника и опору. Даже не слушаясь наставников, всегда затихали мы при появлении Баяна. Было в нем что-то… могучее.

В темной каморке все было на своих местах. Казалось, что ни одна береста с заметками, ни одна глиняная миска, ни один пучок трав не поменяли своего положения. Я готов был поклясться, что даже разводы пыли на толстом бруске рамы под маленьким оконцем были теми же, что и раньше.

И пахло здесь так же. Прошлым пахло.

Аромат прелой земли, подгнивающих досок и безумной смеси пахучих трав, от которой всегда свербило в носу и хотелось чихать. И никогда не получалось. В голове, взбудораженные благоуханиями, заплясали картинки из детства, и мне стоило немалого труда отогнать их докучливую свору.

Прикрыв за собой тяжелую дверь, больше походившую на кусок коры с гиганта-древа, я тихо прошел вглубь. Уворачиваясь от пучков сушняка и развесов грибов и ягод, что густо свисали с низкого потолка, я, сильно сутулясь, протолкался к окошку. Туда, где в тусклом свете была еле различима фигура Баяна. Старик, как водится, навис над небольшим столом. Водя длинным пальцем по желтовато-серой коре бересты, он будто гнался за черными закорючками. Вот-вот белесый ноготь догонит шуструю кривульку-черточку, схватит, подденет, отправит в рот наставника, сделает частью своего знания. И в погоню за следующей. Древний ведун шевелил губами, шумно выдыхая неразборчивые слова.

Я остановился неподалеку и замер, глядя на старика. Никогда я не мог понять страсть Баяна к чтению в потемках. И ведь чего стоит зажечь лучину, озарить теплым светом вечный сумрак землянки, так нет же. Всегда вот так – щуря глаза и зарываясь в пергаменты чуть ли не носом. Даже слюду на оконце не протирал для пущего света.

Несколько замешкавшись, словно ощущая себя вновь юным ведуном, я кашлянул. И на всякий случай пристукнул посохом по глухо загудевшим доскам пола. Горын на навершии негромко клацнул зубами.

Баян еле заметно дернулся, убрал палец со строчки, впрочем, благоразумно положив на то место какой-то камушек, и повернулся ко мне. Долго, очень долго смотрел старик на меня. То ли вспомнить пытался, то ли ждал чего. И все это время я чувствовал, как где-то внутри меня поднимается волна холодного раздражения.

– А, мой мальчик, – заговорил наконец наставник, слегка улыбнувшись и проходя к лавке. – Ты вернулся!

Я не ответил. Хотя понимал, что должен почтить старца.

Баян с кряхтением уселся на узкую доску скамьи.

– Вижу, и болтуна себе приобрел, – легким движением он указал рукой на череп. Горын фыркнул, что было первым его звуком за долгое время. – И если я верно чую и ведунские мои знания хоть чего-то еще стоят, то пришел ты за ответами.

Борясь с непонятным, невесть откуда нарастающим раздражением, я лишь кивнул.

Старик пожевал губами. Вздохнул глубоко и протяжно.

– Ты хоть в угол красный поклонись, уважь предков, что ли, – с какой-то грустью сказал он погодя. – И поговорим.

И только теперь я понял, что даже не проявил почтения к пращурам, не склонил голову пред алтариком чуров, что в каждом честном доме есть. То, к чему приучен любой человек, от простого пахаря до князя, что впитываем мы чуть не с молоком матери и на чем стоит Русь Сказочная. Все это просто… не пришло мне в голову. Даже по привычке не сделалось.

Да что ж с тобой творится, ведун ты непутевый? Неужто Лихо так тебя корежит аль то… другое?

Вспомнился ночной лес, завывания дрекавака и пустота, засасывающая жалкого человека изнутри…

Я одернул себя, вздрогнул и неуклюже поклонился углу предков, прижав руку к груди. Глянул виновато на старика и налетел на ясный сильный взгляд. Как будто на колодезный ворот. Со всего маху.

– Садись, Неждан, непривычно молчаливый мой ученик, – говорил Баян твердо, разделяя каждое слово. Будто вырезал билом [15] по податливой коре. – Будем говорить долго. Точнее, говорить буду я, а ты слушай. Ведь именно потому ты здесь.

Он покосился на череп, покивал головой и усмехнулся непонятно чему.

– Не знаю я, что известно тебе, но раз ты здесь, мой мальчик, то по меньшей мере ведомо тебе о затее Ведающих и о грядущем зле. Вот только не думал, не гадал я, что и тебя это коснется. – Он сцепил пальцы, уложив их на свои колени. – Что ж, слушай. Было это давно…

Было это давно. Уж не упомню я, в какие годы. Долго жил мир Руси в покое и радости. Не один век единственной нашей заботой было мелкие дрязги между Былью и Небылью улаживать да горя не знать. От былой беды великой, от которой богатыри могучие оберегали нашу землю, не осталось и тени. У князей, что в ладу меж собой жить научились, всех невзгод было, что мелкие отряды псоглавцев от границ Ржавой степи отгонять да лихих людишек усмирять. Но то такое всегда. Не знает мир времен, когда б все честные да добрые были до единого. Жили мы, не тужили, да только стали являться знамения Ведающим. Поначалу так, по мелочи: где черный ворон еловой веткой перекресток метет, где лиса за своим хвостом на закате гоняется. Да только дальше – больше. И поняли мы, что грядет беда великая. Вновь напасть на Русь Сказочную надвигается. Да только теперь заранее нам доля указывает, уберечь норовит, время дает подготовиться.

Но как беду встречать? Да и какую? Неведомо! Но все же стали те ведуны, кому знамения были, созывать клич общий, совет Ведающих собирать. И я, Неждан, был среди тех наивных, кто видел знаки. И я шел первым, кто говорить вызвался на общем сборе. Много приехало ведунов мастеровитых с разных сторон света в северную обитель, много слов было сказано. Пытались убедить мы совет поднимать люд добрый на борьбу, готовиться к напасти. Призывали, грозились, знамения перечисляли… Да только без толку.

Глухи были Ведающие к нашим стенаниям.

Это уж много позже я понял, что на их месте поступил бы точно так же. Потому как что принесли мы кроме горстки смутных намеков и гадания на птичьем помете? Ничего. А требовали всех князей на уши поставить, люд простой в ополчение да дружины собирать, даже нечисть подговаривать родные края защищать. Хотя уж эти-то свои леса да болота и без нашей указки б оборонили похлеще любых витязей. И все ради чего? О том нас и спросили.

«Кто?» – спрашивали верховные Ведающие.

Мы молчали.

«Когда?» – вопрошали наставники капищ.

Мы молчали.

«Как?» – задавали мы сами себе вопрос.

И молчали.

Не было у нас ничего. Ничего, кроме твердой уверенности, что беда грядет. Не сейчас, не завтра – есть время. Может, через сорок лет, но придет беда!

Не послушали нас. Не стали ничего делать.

Да мы и сами не ведали толком о том, как оборониться, как защитить землю родную от того, не знаю чего.

Мы, те, кто не отступился от своей веры, продолжили искать пути. Мы копались в древних заметках, ворошили пыльные записи прошлого, вызнавали тайное. И нашли.

Мы решили вновь создать богатырей!

Да, именно создать. Я вижу, Неждан, что ты слышал про это, да, ты с неверием качаешь головой, но это было именно так. В старых записях в одном из капищ мы нашли пергамент. Забытый всеми, запрятанный ото всех. И в нем неизвестный древний ведун записал подробно то, как много веков назад наставники прошлого пошли на сговор с волотами и совершили Обряд!

У них не было выбора, они были в отчаянии, поскольку уже много лет беда терзала земли и не было больше надежды. Они совершили то, что спасло всю Русь, Неждан. И если ты спросишь меня, почему они больше никогда не повторяли содеянного, а саму память о том предпочли забыть, засеяв почву правды сорняками басен и вымыслов, то я не отвечу тебе. Потому как не знаю.

Но у нас было время, и мы, отступники, решились! Мы повторим Обряд!

Дело, как нам казалось, было за малым: найти сильную нечисть, согласную стать частью ритуала, вложить кроху своей сути, своего кружения, в тайное, позволить смешать Быль и Небыль.

Казалось, пустяк.

Как мы ошибались!

Мы искали, о, мы долго искали. Нас гнали отовсюду, насмехались, не верили. Наши россказни воспринимали лишь как безумные сказки повредившихся рассудком ведунов. И нас становилось все меньше…

Нет, нас не убивали, не заточали в темницы и не подвергали гонениям. Нам просто не верили. И это сломило многих. Те, кто еще вчера верил в грядущее, внимал страшным знамениям, теперь предпочитали не замечать видений, не обращать внимания на чудное. Ворон для них был просто ворон, а лапа ели – просто лапа ели. Не больше! А грядущее зло? Ну, на наш век мира хватит, а там уж пусть потомки расхлебывают.

Нас осталась дюжина.

Жалкая горстка убежденных в своей правоте до конца.

И вот когда мы уже совсем отчаялись, прикидывая, а не идти ли нам искать слад с нечистью за Большой камень, мы все же спросили у той, кого тревожить хотели в последнюю очередь…

У Лихо.

И, мой мальчик, она согласилась.

Не буду тебе рассказывать про Обряд заветный, не для тебя те знания. Да и ни для кого в этом мире. Да только когда закончилось все и развеялась пелена дурмана, то…

Перед дюжиной ведунов-отступников и пред нечистью, что Лихом зовется, лежали в траве примятой младенчики.

Полукровки, Быль и Небыль в себя вобравшие.

Богатыри?

Недолго думали-решали мы меж наставников, что делать нам. Порешили мы взять-разобрать детей сих по капищам. Воспитывать да следить, какую силу проявлять станут, какой дар обретут. Да попутно учить делу ведунскому, чтобы, когда придет беда, была у нас на страже дюжина богатырей!

Таков был замысел, да только всегда криво идет задуманное…

Лежали в траве младенцы. Агукали.

Да только было их тринадцать вместо двенадцати.

Лишний один получился.

Мы его не сразу и приметили: чуть поодаль лежал малец, в высокой траве. Тихенький был совсем. Поначалу уж испугались, что мертвый или совсем хворый.

Долго думали, что ж с избытком поделывать. Да и решили приютить. Сила лишней не бывает, авось тоже вырастет впрок.

Лиха к тому времени уж и след простыл. Да и не у нее ж совета спрашивать, сам понимаешь, лишний раз эту изменчивую нечисть лучше не трогать. Ну ее.

Я-то тогда уже старый был. Не усмехайся, мой мальчик, не надо. Так вот, старый я был, а потому двух мальцов-крепышей из общей дюжины я поручил Щаславу, ведуну из капища, что под Упольем, а сам взял довеска, нежданного ребенка. Да так и назвал, не мудрствуя лукаво, – Нежданом…

Старик не спеша поднялся и прошел к бадье с водой, что стояла возле печи. Взял ковшик и долго, шумно пил. Я не торопил, молчал, понимая, что сказано еще далеко не все.

– Так я и вернулся с тобой сюда, мой мальчик, в родное капище. – Баян повернулся. На его морщинистом лице застыло привычное мне с детства участливо-заботливое выражение. Только вечных веселых искорок в глазах больше не было. Не до того стало наставнику теперь. – Я тогда еще думал, что…

Он не договорил, потому как воздух возле дальних лавок чуть заметно задрожал, а мое чутье тут же дернуло внутри невидимые струны-жилы. Впрочем, я даже не напрягся, понимая, что никакой опасности здесь, в капище ведунов, быть не может. Скорее всего, какой-нибудь небыльник из домовых или дворовых готовился явиться в телесную сущность. И я не ошибся.

Почти тотчас из дрожащего марева воздуха образовался маленький человечек. Был он пузат, нахохлен и неимоверно лохмат. Походил он больше всего на растрепанного донельзя кота, а красноватые навыкате глаза лишь добавляли сходства. Подтянув забавные холщовые штаны чуть ли не до шеи, он быстро огляделся, шумно сопя. Но стоило ему приметить Баяна, как коротышку прорвало.

– Дед, а дед! – затараторил он неожиданно писклявым противным голоском. – Это не дело, дед! Мы так не договаривались!

При этом небыльник забавно размахивал пухлыми ручками, и я приметил, что одна из них была совершенно без шерсти, в отличие от всего остального тела. Почти человеческая, обычная рука. Такой приметой славились овинники. Были они очень склочными, имели скверный характер, постоянно норовя урвать себе какую-то выгоду или поругаться с прочей дворовой нечистью. Неприятные мужички. И этот, судя по его тону и поведению, не был исключением.

Часто топоча босыми ногами вокруг старого ведуна, овинник продолжал отчитывать того, как нашкодившего отрока:

– В овине моем какая-то херь, дед! Молодые ведуны не прибираются, не помогают совсем. – Теперь он загибал по одному пухлые пальчики, перечисляя все то, что ему не по нраву. – Не уважают порядков. Порой даже подшучивают!

На последней фразе овинник аж взвизгнул от гнева, но тут же собрался с духом и продолжил:

– Никакого порядка, дед! – Он вдруг перешел на вкрадчивый шепот: – И вообще, я когда к вам сюда пристраивался, то обещали, что будут к овину девицы бегать… хм-м… гадать. И что?

– Что? – с искренним участием спросил Баян, пряча в усах улыбку. Он хотел было подмигнуть мне, но вид мой был такой пасмурный, что старик осекся.

– Как «что»? – искренне изумился овинник, вновь перейдя на визг. – Нет девиц! А те, что есть, все ведунки. Им зачем гадать, они свою долю знают. А я ж как, дед? Ты подумал, как я?

Наставник только молчал, всем своим видом изображая смирение и скорбь. Получалось плохо.

Коротышка вновь забегал по избе, семеня короткими мохнатыми ножками. Потом вдруг резко остановился и, словно что-то решив, ударил кулаком по ладошке.

– Уйду, дед! Что-то кумекай, иначе как есть уйду! Найду другой овин. Вон в округе сколько сел да деревень. И не чета вашему капищу! Там сытно, там уважение будет. Там…

– Девки, – не удержавшись, вставил я. Овинник вздрогнул и резко развернулся. В то, что он меня не заметил или не почуял, я не поверил ни на мгновение, а потому, скорее всего, маленький склочник просто показательно не обращал на меня внимания. Не того полета птица, мол, чтоб раскланиваться.

– И девки! – нехотя согласился овинник, понизив тон. Немного сбитый с толку, он пробормотал что-то себе под сплюснутый нос. После вновь обернулся к Баяну и добавил чуть спокойней: – Ты думай, дед, как быть. Уйду ведь!

– Сделаю все, что в моих силах! – Старик прижал руку к груди и учтиво поклонился.

Явно польщенный таким обхождением, овинник буркнул что-то вроде «то-то же» и, недобро зыркнув на меня, растворился в воздухе. Как не было.

Баян с извинением развел руками. Увы, мол, приходится иногда заниматься хозяйством.

– Ничего. – Он прошел обратно к своей скамье, шаркая ногами и охая. И показалось мне впервые за все десятки лет знакомства со стариком, что все это деланое, напускное. – Поворчит и отойдет. Овинники – они ж гонористые да смурные для виду больше. Но дело свое знают. Редко когда решится этот небыльник уйти или, того хуже, овин спалить. Хотя могут. Могут.

Мельком глянув на меня и поняв, что невольно перешел на монотонный говор наставлений юнцам, Ведающий виновато хмыкнул:

– Да-да. О другом мы. Так вот. Стали мы воспитывать найденышей, детей Обряда нашего. Каждый у себя. Часто связь меж собой мы держали, когда соколом вестовым, а когда и наведывались друг к другу. Чтобы опытом да знанием делиться, как обучение проходит, как дар Небыли проявляется. – Старик пожевал губами, огладил длинную седую бороду. Собирался с мыслями. – Ладно все шло. Росли дети, постигали науку ведунскую. А там, как смышленее стали да проворнее, так и умения дивные пошли. Поначалу чудно было, жутко, непросто. У Щаслава двойня та чуть все капище не пожгла. Хорошо хоть, не пострадал никто. Насилу тогда уговорил Щаслав не гнать пройдох-отроков вон из селения. Ведь не объяснишь, не втолкуешь прочим ведунам, что не от злого умысла то случилось. Но помаленьку учились в ладу со своими навыками жить дети Обряда, развивать их. Крепло и росло наше орудие от неведомой беды. Копили силы все дети…

Баян замолчал. Уставился в пол, будто искал там что-то заветное, драгоценное. Искал и не мог найти. И вдруг метнул в меня горестный взгляд, словно нож бросил. И тут же отвел.

– Нет, не все, – хриплым, незнакомым мне голосом проговорил наставник. – Кроме тебя, Неждан. Не было в тебе от Обряда ничего, ни капельки. Обычный ребенок. И ведь рос прилежным отроком, ведунские тайны постигал так, что учителя нарадоваться не могли, но… но каждый раз, глядя на тебя, мой мальчик, я видел пустоцвет. Сухая ветка на плодоносящем дереве. Сокрушался я поначалу, да потом и примирился. И то верно: не ждали тебя от Обряда, вот и не досталось от Небыли ничего. Чего уже волосы на голове драть? И решил я, что ведуном хорошим в мир тебя отправлю… И отправил.

Я смотрел на понурившегося, сгорбленного больше обычного старика, внутри меня оседали последние его слова. Горькие, обидные, неизбежные. И мне было… все равно. Никак мне было. И хоть на этот раз внутри меня не разрасталась та страшная гулкая пустота, но я чувствовал ее присутствие.

Да и что говорить, прав был Баян. Ну не получилось если из лишнего ребенка орудия грозного, стрелы в колчане Обряда для защиты Руси Сказочной, так что уж теперь? Человека хорошего вырастить – тоже дело непростое! И что не рассказал он мне ничего, тоже верно. Да и что бы открыл старый наставник молодому ведуну? Ты, мол, чарка пустая, огрызок от замысла, кривой гвоздь. Помогло бы это мне? Ни капли. Только поломало-покорежило. Не таил Баян от меня тайны, потому как и тайны никакой не было. Не мог же знать, предположить Ведающий, что пустое яйцо через много лет треснет, явив на свет… Кого?

Я и сам не знал.

Углубившись в свои размышления, я не сразу понял, что старик смотрит на меня. Ласково, заботливо.

– А как ты вернулся, как вошел в землянку, да еще и такой… – Старик сделал неопределенный жест рукой, показывая на меня. – Я сразу все и понял. Что проступила в тебе сила. И, сдается мне, про задумку нашу давнюю тебе кто-то учтиво нашептал. Имея, видать, для этого корысть. Но теперь, как глянул на тебя такого, страшная мысль закрадывается в мою голову. И от мысли той сердце дрожит листом осенним…

Баян чуть подался вперед, переходя на хриплый шепот:

– Не хочу верить в то, но и не верить теперь не могу. А что, если… – Он шумно сглотнул, и я вдруг понял, что великий и могучий всезнающий Баян боится. Боится искренне и люто. – Что, если ты не был лишним?

Он бегло оглянулся, словно высматривал за слюдой оконца невидимых соглядатаев, и подался еще ближе, так что я чувствовал лицом его жаркое дыхание.

– Что, если… она… – он перешел почти на шипящий свист, – так и задумывала? Обманула доверчивых ведунов, вложила-добавила в Обряд что-то свое, что-то потаенное. Тебя. И тогда боюсь я даже помыслить, а не на своих ли руках мы и принесли ту самую беду в родные земли…

Покинул я капище в тот же день, не оставшись на ночлег.

Слишком многое ворочалось во мне, слишком многое тревожило, чтобы задерживаться.

Я так и не сказал ни слова старому Баяну. Лишь поклонился низко и, все же не сдержавшись, припал на колено, прильнул лбом, очельем ведунским схваченным, к руке наставника. И почувствовал, как сверху на мою голову легла сухая теплая ладонь. И в тот момент отступила на миг и гулкая пустота, и сокрытая до поры в глубинах тень Лиха, освобождая место давно забытому детскому чувству покоя.

А потом я поднялся и спешно вышел из землянки.

Уходил я, ни с кем не прощаясь, не кивнув никому, не справившись о том, где наставник Стоян, не заглянув на дорожку к хромому Вячко. Чувствовал: не могу.

Когда ранние весенние сумерки уже опустились на землю, а родное капище осталось далеко позади, спрятавшись за двумя поворотами дороги, вдруг подал голос позабытый всеми Горын:

– Делать что будем, родное сердце?

Я пожал плечами. А что было отвечать?

– Не знаю, – погодя все же ответил я послушно ожидавшему черепу. – Много чего на ум приходит, да все скверное. Но сдается мне, что прав старый Баян. Лиха это задумка.

– Ты? – Мой спутник совершенно не удивился. Будто знал, что так и должно было быть.

– Да, – вновь кивнул я, со смачным чавканьем шлепая по раскисшей дороге. – То, что планы на меня у всех, – то давно понятно, но теперь совсем все ясно видно. Ведь коль так подумать, то это Лихо во мне силу свою, дар свой разбередить норовила. Не один раз на грани гибели, опасности смертельной вовремя подсказывала нужные слова наговоров. В Кощея не дала в последний миг влить весь ведогонь, выбросила прочь.

Я шел вперед, сам не ведая, что мне теперь делать. Хотя нет, вру! Знал.

– Что ж за планы такие у одноглазой, раз она так возится со мной, как… – Я замялся, поморщился, но все же договорил: – Как с ребенком.

Сравнение было горьким.

Ночь уж давно шла на убыль. Исчез непроглядный мрак, и робкое, еще розовое зарево неуклонно пробивалось там, за далекими неведомыми землями. За три дня не доскакать.

Но здесь, в лесу, под защитой раскидистых елей, ночь все еще чувствовала себя вольготно. Тьма копилась под лапами древних деревьев, копошилась там. Ей было спокойно. Она останется здесь даже тогда, когда придут яркие солнечные дни. Потому что никогда тепло и свет не пробьются сквозь густой покров леса.

Тьма поворочалась, устраиваясь поудобнее на хвойном стылом ковре. Лишь только раз фыркнула недовольно, покосившись на тухнувший уже чахлый костерок, что чадил на небольшой полянке неподалеку. Фыркнула – да и забыла. И правда, есть ли ей дело до таких мелочей, как огонь, все еще пытающийся жить в сырых ветках, или же одинокой сутулой фигуры, сидящей на пне? Нет, совершенно нет дела, а потому тьма совсем скоро задремала, забыв и про рассвет, и про костер.

Мужчина сидел на старом трухлявом огрызке коряги, который некогда был могучим дубом. Он кутался в громадную, просто невероятных размеров черную шкуру медведя. Истрепанная, порядком замызганная шерсть топорщилась во все стороны сотней шипов, и оттого создавалось ощущение, что на поляне замер гигантский еж. Ворочается, фырчит.

Вот и теперь ночной постоялец поелозил, устраиваясь поудобнее, вытащил наружу руку. Он хотел было взять ветку, чтобы пошурудить костер, но передумал. Понял, что дело гиблое и умирающее тепло не вернуть. Метко плюнув на угли, странный человек все же откинул с головы тяжелую шкуру и жадно втянул ноздрями морозный воздух.

– Зима, – хрипло сказал он, выпуская целое облако пара. – Хорошая пора. Мертвая. Все в мире замирает, застывает, будто в страхе. Словно ребенок перед несущейся на него лошадью кочевника. И каждый раз ты думаешь, что вот теперь-то мелькнет ледяной клинок, оборвется чья-то жизнь. И наступит вечная зима, вечная смерть. Но нет… круговорот неумолим. И вновь зазвенит капель, зажурчат ручьи. Совсем скоро.

– Как ты ладно поешь, колдун, – ответили из темноты. Голос говорящего был тих, неразборчив. Почти шепот. Шелест. Но мужчина в шкуре, казалось, прекрасно слышал все. – Может, пойдешь в площадные сказители?

– Нет, – сурово оборвал тот, кого назвали колдуном. – У меня другие планы и цели, мой друг. Я к ним шел столько лет, столько лет…

Он сжал кулак, сухой и бледный. Посмотрел на побелевшие костяшки и продолжил:

– Я все положил ради этого! Десятки, сотни жизней и судеб. Все ради одного момента, который теперь так близок.

Где-то в сумерках хихикнули. Почти беззвучно, сухо.

– Так чего ты ждешь, колдун?

Мужчина недобро покосился в сторону невидимого собеседника и криво усмехнулся, отчего уродливый шрам на его лице задергался, зазмеился потревоженным червем. Нервным, дерганым жестом он огладил черную бороду, уже битую местами сединой, и вновь посмотрел на свою руку.

Ладонь слегка, еле заметно дрожала.

– Ты боишься, – безошибочно угадали из темноты. Впрочем, в утверждении этом не было ни насмешки, ни вызова. Ничего не было.

Колдун не ответил.

Он встал, резким движением скинув с плеч шкуру. От его тела поднимался пар, видный даже в предрассветных сумерках. Худое тело покрывала теперь лишь черная рубаха, такая длинная, что грязный подол мерзлым колом елозил по снегу. По всем краям тянулась вереница странных, нечитаемых рез-засечек, вышитых белым по черному канту. Напоминали они хлопья пепла, разлетевшегося в ночном небе. Одним движением сорвав с пояса походную котомку, человек стал копаться в ней и вскоре бережно, очень бережно вытащил наружу небольшой сверток мягкой кожи. Не спеша, с трепетом развернув кончики, он переложил на ладонь драгоценное содержимое.

Кругляш.

Неровная медная пластинка, такая есть у каждой красавицы-девицы. Зеркальце, в которое любуются молодки, и всего-то.

Впрочем, кругляш был мало пригоден для услад взора, потому как поверхность была закопченной или измазанной сажей. Человек провел по зеркальцу рукой, чуть касаясь, и тут же чернота копоти будто стала плотнее, гуще. Могло показаться, что даже и без того робкого света на поляне стало меньше, словно вернулась власть ночи, поворотив коней времени вспять.

Так и застыл мир над колдуном с черным зеркалом в руках.

– Пагуба, молю, скажи, – дрогнувшим голосом заговорил мужчина. – Я ль среди людей всех злее?

Он замолчал, шумно сглотнул и вновь покосился в сторону. Но там, в ночи, ему не ответили, а потому, собравшись с духом, человек продолжил:

– Всех коварней и хитрее… Сколько горя я принес? Бед, тоски, потоки слез…

Мрак в глубине медного кругляша уже был таким, что резало глаз, и смотреть в эту непроглядную тьму было невыносимо, но мужчина не отводил взгляда.

– Пагуба, ответь скорее. – Колдун замялся и замер, но затем выпалил последние слова быстро, как в огонь бросился: – Я ль достоин быть Кощеем?

Тишина.

Долгая, невыносимо долгая тишина.

Но мужчина не торопил, не подгонял. Терпеливо молчал, так и застыв около умирающего костерка. Казалось, его не тревожил зимний мороз. Он знал, что теперь остается только ждать. Потому как Пагуба медленно и тщательно ведет подсчет его злых деяний. Лишний раз пользоваться черным зеркалом было опасно, но он чувствовал, что пора. Он знал, что последний Кощей был повержен. И неважно, как тот дурацкий, нелепый ведун, выкормыш прихоти Лиха, смог разделаться с супругом Мары. Это все было совершенно неважно. Главное, что он смог, и теперь, теперь… О да! Его планы готовы вот-вот свершиться. И осталось лишь малость… чтобы Пагуба все подсчитала. И он не будет торопить ее, о нет! Он жаждал этого десятки лет, и потерпеть еще чуток не беда.

Он будет тут столько, сколько надо.

Однако зеркальце не заставило себя долго ждать. Не прошло и получаса, как из бездонного мрака раздался вопрос. Нет, не из глубин мрака, а прямо в голове у колдуна. Один-единственный вопрос:

– Самое большое причиненное зло?

Мужчина не медлил ни мгновения, ответил в тон сухо и скупо:

– Дочь.

Тягучие минуты молчания. И вновь голос в голове:

– Ты… достоин.

Мужчина вдруг ясно ощутил, что на этом все. Пагубы больше не было здесь, а в руках лежала просто закопченная кругляшка. Бережно и тщательно замотав ее обратно в кусок кожи, он не спеша сложил все в котомку, повязал ту на пояс и вновь сел на пень.

Прямо на валяющуюся шкуру.

Сердце его пело.

Достоин!

Вот она, цель, мечта! Протяни руку, бери!

– Она тебя не простит, – вдруг раздался голос старого знакомца из темноты. – Скажи честно, чернокнижник, хоть ее ты немного любил?

– В такой момент ты решил докучать мне? – зло огрызнулся колдун, и шрам на его лице вновь задергался. – Убирайся, не омрачай великий миг на пороге ликования!

– Ухожу, ухожу, – подозрительно послушно и безразлично согласился голос. – Ты только ответь, и меня след простыл. Растаю в сумерках, аки ночь.

Мужчина долго молчал, катал желваки, но все же ответил. Знал, что спровадить невидимого спутника можно, лишь выполнив его просьбу.

– Она была попыткой… неудачной. Всего лишь. – И чернокнижник вдруг резким движением схватил от костра полено и запустил им в качающийся ельник. – А теперь убирайся!

Но ему уже никто не ответил.

Стараясь выровнять дыхание и успокоиться, мужчина глухо прорычал:

– Умеет ведь, гадина, испоганить все…

Через минуту он уже был на ногах. Не замечая холода, так и оставив шкуру валяться в снегу, он двинулся прочь. Глаза его начинали лихорадочно гореть.

– Кощеем! – бормотал он, продираясь сквозь зимний рассветный лес. – Буду Кощеем! Невиданная сила, невозможная власть! Вечная, вечная власть!

Шаг его становился все быстрее. Он не замечал, как сухие ветки рвут его рубаху, как секут в кровь угловатое лицо. Человек уже почти бежал, иногда проваливаясь в снег, но поднимаясь. Он повторял заветные слова и тихо смеялся. До него только теперь начало доходить ВСЕ. Это его миг!

В какой-то момент чернокнижник остановился и громко, не сдерживаясь, захохотал. Он смеялся, захлебываясь слюной, не в состоянии вдохнуть, вбить в себя воздух. Слезы градом лились из его глаз, смешиваясь с кровью из свежих ссадин, но он не замечал ничего. Впервые, наверное, за всю свою долгую жизнь, полную зла и ненависти, он был счастлив.

Искренне и беззаветно.

Когда силы уже почти покинули его, он, часто дыша, поднялся и двинулся дальше. Глаза его горели радостным безумием, а с потрескавшихся губ раз за разом слетали одни и те же слова:

– Осталось только умереть…

Раз за разом.

Как наговор.