Заключительная часть тетралогии «Школа всех святых» от автора бестселлеров Л. Дж. Шэн. Драматическая история любви молодого квотербека и балерины. За образом примерной девочки скрывается порочный ангел… Сможет ли соседский хулиган ее спасти? Бейли Фоллоуил – идеальная дочь. Очаровательная. Отзывчивая. Красивая. Помешанная на контроле. Волосок к волоску, ни шага в сторону. Она воплощает все, чем не наделена ее взбалмошная сестра Дарья. Но когда все усилия Бейли в Джульярдской школе оборачиваются посредственным результатом, ее безупречная жизнь рушится быстрее, чем рвутся изношенные ленты на пуантах. Теперь она героиня сплетен. Проблемный ребенок. Жертва зависимости. Бейли уже не та девушка, которую когда-то знал ее лучший друг. Лев Коул – талантливый квотербек. Капитан футбольной команды. Самый привлекательный парень Южной Калифорнии. Но Лев живет по привычке: встречается с девушкой, которую не любит, и стремится к карьере, которая ему безразлична. Единственное, что для него важно, – это Бейли и желание стать пилотом. Лев устал довольствоваться жизнью, которую за него выбрали другие. Он хочет сам определять свою судьбу. Разрушить безупречное королевство лжи, воздвигнутое его семьей на руинах, оставшихся после кончины его матери. Но сумеет ли он спасти лучшую подругу и собственную мечту, пока еще не слишком поздно? Понравится фанатам романов про спорт и тропов «от ненависти до любви», «второй шанс». Можно читать как самостоятельное произведение.
Л. Дж. Шэн
Школа Всех Святых. Порочный ангел
L. J. Shen
THE DAMAGED GOODS
Copyright © 2024. THE DAMAGED GOODS by L. J. Shen The moral rights of the author have been asserted.
© Мчедлова В., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Посвящаю эту книгу любимому мужу, который не позволил мне назвать Львом ни одного из наших ТРОИХ сыновей. Вы, сэр, ужасный вредина.
Плейлист:
“Rehab” – Amy Winehouse “Falling Apart” – Michael Schulte “The Show Must Go On” – Queen “It Ends Tonight” – The All-American Rejects
“Be Alright” – Dean Lewis
“Him & I” – G-Eazy and Halsey
“Boys of Summer” – The Ataris “Die For You” – The Weeknd & Ariana Grande
“Ceilings” – Lizzy McAlpine “People Pleaser” – Cat Burns “Freak Me” – Silk
“Goodbyes” – Post Malone feat. Young Thug
Однажды где-нибудь – неважно где – ты неизбежно обретешь себя, и этот час, и только он, может стать самым счастливым или самым горьким в твоей жизни.
Извечно было так, что глубина любви познается лишь в час разлуки.
Пролог. Лев
Четырнадцать лет
Я стою над могилой матери и задаюсь вопросом, какого черта не плачу.
В церкви не мог даже взглянуть на гроб. Найт сказал, что она хорошо выглядела. Спокойной. Умиротворенной. Но в то же время… совершенно не похожей на себя.
Я все время зажмуривался, совсем как в детстве во время катания на жутких аттракционах в парках развлечений. А теперь психую, потому что, наверно, совершил ошибку, ведь упустил последнюю возможность увидеть ее лицо не на фотографии.
Вот в чем особенность утраты любимого человека: большая потеря складывается из множества маленьких потерь.
Больше не будет объятий в кровати в дождливый день.
Больше не будет фруктов в форме сердечек в моем ланч-боксе.
Больше никаких колыбельных, пока я болею, но делаю вид, словно они меня смущают и раздражают, хотя на самом деле мамины колыбельные – лучшее, что случалось во Вселенной после нарезного хлеба.
Бейли обнимает меня так крепко, что, кажется, мои кости вот-вот рассыплются в пыль. Она сейчас на десять сантиметров выше меня, что глупо и ужасно неловко, но мне вечно не везет. Я стою, уткнувшись лицом ей в волосы, и притворяюсь, будто плачу, потому что, сдается мне, не плакать в такой момент грубо и очень странно. Но, по правде говоря, я не опечален и не подавлен. Я ужасно зол. Рассержен. Вне себя от ярости.
Мамы не стало.
Все возвращаются к своим машинам. Папа опускает дрожащую руку на мое плечо и уводит прочь от могилы. Бейлз неохотно меня отпускает. Я сжимаю кончики ее пальцев. Она – сила притяжения. Она – кислород. В этот миг она для меня – всё.
Почувствовав мою невысказанную потребность в ней, Бейли обращается к моему отцу:
– Можно я поеду с вами, дядя Дин?
– Да, конечно, Бейлз, – рассеянно отвечает папа, не сводя глаз со спины Найта. Брат сейчас переживает собственные трудности, и отец пытается приложить все усилия, чтобы не потерять еще одного члена нашей семьи. Обычно меня устраивает роль неприхотливого, «второстепенного» ребенка. Но не сегодня. Я только что остался без матери в четырнадцать лет. Хочу, чтобы планета остановилась, но она, как назло, продолжает вращаться, а мир – существовать дальше, точно моя жизнь вовсе не разрушена.
Пока мы не успели запрыгнуть в машину, я хватаю Бейли за пальцы и притягиваю ее к себе.
– Если скажу, что хочу убежать отсюда куда-нибудь очень далеко, например… не знаю, в Канзас, что ты ответишь?
Она глядит на меня большими голубыми глазами, как будто у меня самого глазные яблоки вот-вот выпадут из глазниц.
– Выезжаем на рассвете, черт побери.
– Правда? – спрашиваю я.
Она кивает.
– А ты проверь, Лев. Ты мой лучший друг. Я никогда не оставлю тебя в беде.
Странно, но только перспектива сбежать от всего вместе с Бейли и помогает мне сейчас держаться. Возможно, для всех вокруг она хорошая девочка, но для меня – как пагубная привычка.
Поездка проходит в тишине. Я напоминаю вырванную из книги страницу. Неприкаянную и бесцельно парящую. У меня не осталось ничего, кроме воспоминаний о былой душевной близости. А потом мы оказываемся перед моим домом. Все спешат внутрь в своих черных нарядах. Они похожи на вурдалаков. Дом без мамы не дом. Всего лишь груда кирпичей и дорогой мебели.
Невидимые плети плюща пригвождают меня к месту, и только Бейли это замечает: мешкает позади всех, и внезапно мне становится тошно от того, что я возлагаю на нее свои надежды и мечты. Ведь завтра ее может не стать. Случится автокатастрофа. Или внезапный сердечный приступ в пятнадцать лет. Или похищение с последующим убийством. Вариантов бесконечное множество, а мне совсем не везет с людьми.
– Канзас? – Бейли берет мою руку и играет с пальцами, как с клавишами пианино.
Я мотаю головой, не в силах ответить вслух из-за кома в горле.
– Нам необязательно заходить в дом. – Она хватает меня за предплечья, помогая устоять на ногах. Как она узнала, что я едва не падаю? – Можем побыть у меня. Я сделаю фондю. Посмотрим «Южный парк». – Ее голубые глаза сверкают, как сапфиры.
Меня вновь захлестывает раздражение. Бейли безумно чуткая, хотя ни черта не понимает. У нее ведь есть мама. Причем здоровая. И папа. И сестра, которая не страдает от зависимости. Ее жизнь безупречна, а моя – череда несчастий.
Бейли – распускающийся цветок, а я всего лишь грязь. Но это нестрашно, ведь цветы как раз растут в грязной почве, поэтому я точно знаю, как от нее отделаться.
Отпрянув, я разворачиваюсь и иду прочь с нашей улицы. Бейли мчится за мной, окликая по имени. Каблуки ее туфель с ремешком настойчиво стучат по земле.
– Лев, прошу! Я что-то не так сказала?
Говоря по справедливости, у нее не было ни единого шанса найти правильные слова. Но к черту справедливость. Мне больно, а она – обуза. Тот человек, которого я люблю, а потом потеряю.
Я ускоряю шаг и срываюсь на бег. Не знаю, куда направляюсь, но мне отчаянно хочется туда попасть. Небо, которое еще несколько секунд назад было ясным, раскалывается, словно яичная скорлупа. Его застилают серые облака, гремит гром, и дождь начинает лить стеной. Сейчас лето, а в это время года в Южной Калифорнии вообще не должно быть дождей. Вселенная злится, но моя злость сильнее.
Всякий раз, когда Бейли удается схватить меня за рукав, я набираю скорость, но даже спустя полчаса бега под дождем, промокнув до нитки, она не сдается. В конечном счете мы оказываемся в лесу на окраине города. Толстые длинные ветки, точно пальцы, сплетаются над нами среди завесы из листьев, создавая подобие зонта. Теперь я лучше вижу то, что нас окружает: место красивое, спокойное и достаточно удаленное от дурацкого кладбища. Я останавливаюсь, как только осознаю, что мне не убежать от этой новой реальности: мама умерла.
Наконец до меня доходит смысл выражения «разбитое сердце». Потому что эта штуковина в моей груди раскололась надвое.
Я оборачиваюсь, легкие горят. Бейли вся бледная и промокшая, черное платье прилипло к ее телу. Губы посинели, а кожа так бела, что под ней видна сетка фиолетовых и красных сосудов.
– Иди домой, – рявкаю я, однако на самом деле не хочу этого. В глубине души мне хочется, чтобы она никогда не уходила.
Бейли подходит ближе, с вызовом приподнимая подбородок.
– Я тебя не оставлю.
– Отвали, Бейли! – Я с криком сгибаюсь пополам. Такое чувство, будто она ударила меня в живот.
– Мне очень жаль. – Ее глаза полны слез, и она сжимает ладони, словно собирается меня схватить.
Я снова открываю рот, и из него извергается еще больше гадостей:
– Не жалей меня. Себя пожалей. Ты неудачница, которая вместо сверстников общается с восьмиклассником.
– Хотелось бы мне, чтобы всего этого не было. – Бейли не обращает внимания на мои оскорбления и пытается снова взять меня за пальцы, дабы поиграть ими, как на пианино, что делает всякий раз, когда я расстроен.
В ответ я смеюсь и хриплю:
– А мне бы хотелось, чтобы не было тебя.
– Лучше бы я умерла. – Ее искаженное от боли лицо покрыто слезами и грязью, и я так больше не могу. Неважно, насколько мне сейчас больно, я не в силах разрушить единственное, что осталось хорошего в моей жизни. Бейли дает мне причину бороться, когда каждая клеточка моего тела хочет сдаться.
– Теперь ты просто городишь какой-то бред. – Я сплевываю мокроту на землю между нами.
Она мотает головой, запускает дрожащие пальцы в волосы и массирует кожу. Я верю ей. И мне невыносимо от того, что, даже чувствуя, будто меня рассекли надвое и мои внутренности вываливаются наружу, я все равно не желаю, чтобы Бейли оказалась на месте моей мамы.
– Нет. Я не шучу. Я скорее умру, чем стану добровольно наблюдать, как ты страдаешь.
На мгновение воцаряется тишина. А потом я открываю рот, и из него вырывается самый дикий, страшный и громкий крик, какой я только слышал. Он уносится в небо и отражается от деревьев. С их верхушек взлетает стая ворон.
А затем я погружаюсь в единственное состояние, в котором мне сейчас необходимо быть, – в безумие.
Гнев пронзает кожу. Я пробираюсь сквозь толстую паутину, обхватываю ствол молодого дерева, словно шею, и голыми руками ломаю его пополам. Из ладоней хлещет кровь, я под корень обламываю ноготь. Он падает в жижу под ногами, а я вовсе не ощущаю боли.
Бейли кричит, но как-то издалека. Я колочу дубы, пинаю землю, выдираю цветы с корнями и, подняв их, как отрубленные головы, кидаю в реку в приступе слепой жгучей ярости. Я разрушаю гнезда, вырываю из земли скамью и бросаю ее туда же в реку. Я уничтожаю все на своем пути. Противостою окружающему миру, и в кои-то веки, лишь в этот раз, кажется, что я одерживаю победу.
В какой-то момент сквозь пелену дождя замечаю, что не один поддался безумию. Бейли тоже пустилась во все тяжкие: срывает цветы, сдирает кору с деревьев, кричит навстречу ветру. Ее лицо перепачкано грязью, волосы растрепаны. Не думаю, что когда-нибудь видел ее такой – дикой, свободной и раскованной.
По-моему, мы с ней впервые повели себя небезупречно. Увидев, как Бейли первый раз в жизни уничтожает, а не восстанавливает, я чувствую, что во мне что-то происходит. Она бьет кулаком по дереву, и я понимаю, что у нее идет кровь, а осознание, что ей больно, наконец-то выводит меня из оцепенения. Я останавливаюсь. Оглядываюсь. Дышу. По-настоящему дышу, наполняя легкие кислородом и выдыхая углекислый газ. Ветер стихает. Дождь прекращается. Бейли тоже замирает.
Время идет, но мы застыли. Стоим, как два дерева, и только тихий плеск реки поблизости нарушает тишину. На миг в этом мире существуем только мы. Единственные выжившие в моем психическом апокалипсисе. А потом я слышу его – щебетание птиц. Мы с Бейли глядим на одну и ту же ветку, где друг к другу жмутся два голубя, слегка намокшие от дождя. Один из них клювом чистит другому перья. Второй воркует.
Клянусь, но при этом, щебеча, он наблюдает за нами. Я схожу с ума? Да почему бы и нет, черт возьми? Мое безумие будет удачно сочетаться с прочими событиями отвратительной недели.
– Смотри, Леви, – с горящими глазами Бейли указывает на птиц. – Знаешь, кто это?
– Летающие крысы. – Я хмурюсь, не в настроении слушать лекцию о дикой природе. Моя подруга знает уйму бесполезных фактов о животных. Да и вообще обо всем на свете.
– Горлицы[1], – поправляет она. – Они известны своей преданностью. Символизируют дружбу и вечную любовь.
– Разносчики паразитов. – Я вытираю кровь с кулаков о промокший черный костюм и сплевываю на землю.
– Когда они раздувают грудь, их крылья, сложенные вместе, выглядят точь-в-точь как сердце. Неужели ты не понимаешь? Сердце,
Я спокойно моргаю.
– Ты под чем-то? – Я сейчас никак не могу переживать из-за очередного наркомана. Найт и так сполна действует мне на нервы.
– Ты правда не понимаешь? – Бейли хватает меня за руки и ведет к дереву, на котором сидят голуби. – Луч надежды в момент трагедии. Послание с небес!
– Послание от моей мамы? – медленно повторяю я, чтобы она в полной мере расслышала глупость собственных слов, хотя мне отчаянно хочется ей верить. Если кому и по силам заставить меня поверить в сверхъестественную чушь, так это Бейли. Она невероятно умная.
Бейли кивает. Ее глаза сияют, напоминая маяк в непроглядной тьме.
– Внезапный дождь? Радуга? Голубки? Рози пытается тебе что-то сказать.
– Что глобальное потепление задаст нам жару?
Бейли неистово мотает головой.
– Что ты не один. Что рядом всегда будут люди, которые тебя любят, – теперь она все же берет меня за пальцы и начинает с ними играть.
– Какие люди? – ворчу я.
– Такие, как я, – шепчет она, крепче сжимая мою ладонь.
– Ага, но в итоге и ты уйдешь. – На моем лице появляется мрачная улыбка. – Я это уже проходил. – Найт переживает то же самое с Луной, а они тоже когда-то были лучшими друзьями. – Ты пойдешь в колледж, а я…
– Даже тогда я все равно буду рядом, только позови. – Бейли перебирает мои пальцы, умоляя поверить ей. – Лев, проверь сам. Возьми трубку и позвони мне посреди семестра. Я все брошу и приеду. Без вопросов.
Я пропускаю ее слова мимо ушей.
– Найдешь себе парн…
– Романтические отношения мимолетны. Дружба неизменна. Я всегда предпочту лучшего друга самому прекрасному бойфренду. – Бейли качает головой. – Ты моя родственная душа.
Сейчас не время говорить ей, что я в нее влюблен. Не время говорить, что сам хочу быть этим предполагаемым парнем. Что она становится для меня неосязаемым оружием самоуничтожения. Что когда мастурбирую, то всегда думаю о ней. А если она смеется, у меня в груди возникает странное чувство. Если плачет, я мечтаю поцелуем впитать всю ее боль и страдать вместо нее.
Я встаю коленями на грязную землю. Бейли опускается вместе со мной, наши пальцы все так же переплетены. Я кладу голову ей на плечо, а после наконец ощущаю их. Слезы. Они текут по щекам горячим стремительным потоком, точно им важно куда-то успеть. Бейли заключает меня в объятия, гладит по голове, спине и рукам. Прижимается губами к моим волосам и нашептывает то, что я жажду сейчас услышать.
Что все будет хорошо. Что я обрету счастье. Что после грозы обязательно появится радуга, потому как Вселенная всегда уравновешивает хорошее и плохое.
Я плачу, плачу и плачу, пока слезы не иссякают. Душевная боль уступает место усталости. Глаза так опухли, что я едва могу их открыть. И все равно не поднимаю голову: хочу еще несколько минут побыть со своей лучшей подругой.
– Мы можем так остаться? – спрашиваю я, скользя губами по ее плечу.
– Навсегда, – подтверждает она, прильнув своими к моему уху. – Мне некуда идти. Разве что, может, в Канзас.
Бейли пытается шутить. Проверяет, готов ли я прекратить вести себя как придурок.
Я все еще прячу лицо в изгибе ее шеи. Мне слишком страшно поднять взгляд.
– Как там небо, Голубка?
Услышав свое новое прозвище, Бейли напрягается. На миг я беспокоюсь: а вдруг она посмеется надо мной. Скажет, какая это банальщина. Начнет переживать, что я обозвал ее пернатой крысой. Но потом она расслабляется, прижавшись ко мне.
Ее голос льется, подобно пению птиц:
– Голубое и ясное, Леви.
Глава 1. Бейли
Девятнадцать лет
– Подру-у-у-у-у-уга. Представляешь, Лорен вывихнула лодыжку, пока трахалась с туристом! Я бы такое не пережила. – Моя соседка Катя проводит стиком для контуринга под скулой вдоль всей челюсти. Скользит языком по верхним зубам, чтобы стереть остатки помады, сияющими глазами рассматривая свое отражение в зеркале.
Наша комната в общежитии Джульярдской школы[2] меньше гардеробной у меня дома и обставлена как попало. Две двухъярусные кровати. Один шаткий письменный стол. Несметное количество бродвейских афиш, декоративных подушек и вдохновляющих цитат, вырезанных в форме сердечек. Дарья говорит, что пытаться придать этому месту достойный проживания вид – все равно что накрасить свинью губной помадой:
Но Дарья – школьный психолог-консультант, а не всемирно известная балерина. Она так и не поступила в Джульярд, поэтому, возможно, в ней говорит зависть.
– Ау? Бейли, спустись на землю. Нам отправить за твоим мозгом поисковой отряд? – Катя бросает стик для контуринга на стол и берет кисточку, чтобы растушевать макияж. – Сучка завершила карьеру из-за свидания с парнем из приложения знакомств! Даже позорнее случая с Кайли, которая здорово набрала вес и лишилась места в Большом театре.
– Слушай, у Кайли волчанка. – Я запрокидываю голову. Вот же дрянная девчонка.
– Как и у Селены, а она по-прежнему отлично выглядит. – Катя закатывает карие глаза. – Оправдания всегда найдутся, не правда ли? Если хочешь добиться успеха в нашем деле, надо быть пробивной.
– Ты же знаешь, что мне нравится Лорен. А эта история не подтверждалась надежными источниками. – Я отказываюсь сплетничать, даже если такова любимая забава моих сверстниц.
– Не подтверждалась? – визжит Катя. – У этой стервы гипс и билет в один конец до поганой глуши в Оклахоме. Какие еще подтверждения тебе нужны? Подробная статья в журнале «Атлантик»?
Я прижимаю к груди подушку, устроившись на кровати, и отчаянно хочу сменить тему.
– Ладно, но, может, лучше поговорим о том, как тебе идут эти тени?
– Ты же знаешь, я обожаю напустить драмы. – Катя оборачивается и подмигивает, перекинув копну белокурых волос через плечо. Сев прямо, бросает кисточку в косметичку. На ней мое мини-платье с пайетками от Gucci. Подарок с плеча Дарьи.
Катя учится на стипендии. Восемь лет назад она вместе с матерью переехала в США из Латвии, а потом поступила в Джульярд на полную стипендию. На первом курсе нас поселили в одной комнате общежития, и теперь мы, к ее большому огорчению, стабильно питаемся только раменом, пицца-роллами[3] и мотивацией. Катя пыталась вмешаться, когда я отменила доставку органических продуктов без глютена, которую за меня оформили родители, едва я сюда приехала. Но, как только мне исполнилось восемнадцать, я приняла сознательное решение отказаться от их финансовой поддержки. Пока у меня вполне неплохо получается.
Дело в том, что чем больше купаешься в деньгах, тем скуднее твой творческий потенциал. Искусство рождается из лишений. В творчестве особые привилегии служат недостатком. Суть искусства в страдании. В смерти на сцене. В том, чтобы поведать свою историю с помощью всевозможных средств, будь то краска на холсте, глина, танец или песня. Какова история моей жизни? Пара неудачных маникюров и печальный период ношения брекетов?
Однажды я прочла где-то слова, сказанные Эми Чуа[4]: «Знаете, что такое иностранный акцент? Это признак храбрости». Я никак не могу перестать об этом думать. О том, как искусно и непримечательно я всегда вписывалась в окружающий мир. С моим говором девушки из долины[5], шерстяными свитерами пастельных цветов и солидным трастовым фондом.
До сих пор. До поступления в Джульярд.
– Ох ты господи, Бейлз, перестань занудствовать. Мне тоже нравится Лорен. Хотя она редкостная дрянь, раз переспала с бывшим Джейд. – Катин голос проникает в мой затуманенный разум. Меня мучает невыносимая боль. Я пережила три стрессовых перелома[6]: по одному в обеих большеберцовых костях и один в позвоночнике, и все они болезненно пульсируют, требуя внимания.
– Он просто подвез ее на север штата. – Я морщу нос. – Все это домыс…
– Обидно, ведь она училась последний год, – перебивает Катя. – Между прочим, подписала контракт с театром на Бродвее. Мюзикл «Гамильтон». Стала участницей ансамбля. А теперь ей придется вернуться в Оклахому…
– В Монтану, – поправляю я, задыхаясь от боли.
– Чтобы типа… заниматься свиными бегами на отцовском ранчо…
– Ее семья не держит ферму.
– Да плевать, Бейлз. Честное слово, ты худшая собеседница для обсуждения сплетен. Неужели ты не слышала? Хорошие женщины не попадают в учебники истории. – Катя допивает остатки пива и бросает банку в мусорное ведро.
– Неправда, – ворчу я, понимая, что веду себя, как надоедливая мозговитая ханжа, но все равно не могу сдержаться. – А как же Элеонора Рузвельт? И Гарриет Табмен, Ма…
– Ла-ла-ла-ла-ла. – Катя делает вид, будто заткнула уши, и шагает к двери. – Мы же в университете. Я здесь, чтобы веселиться, а не узнавать что-то новое. – Она берется за дверную ручку, останавливается и оглядывается на меня через плечо. – Точно не хочешь пойти на вечеринку Луиса? Учебники никуда не денутся.
– Знаю. Но все равно не передумала. – Я бросаю телефон на подушку, которую сжимаю в руках, и указываю на свою лодыжку. Она сейчас размером с теннисный мяч. – Наверное, мне пока стоит избегать нагрузок на ноги.
Катя морщится.
– Ты хоть сразила всех своим выступлением?
– Угу. – Я тяну последнюю букву. – А ты повеселись за нас обеих, хорошо?
– Слово скаута. – Катя выставляет два пальца.
– Напиши мне, если почувствуешь себя в опасности, – говорю я, как и всякий раз, когда она идет развлекаться. Такая уж я. Бейли Фоллоуил. Ответственный водитель. Правильная отличница зубрилка. Подвижница благотворительности. Победительница голосования за «Самую вероятную кандидатку на пост первой женщины-президента». Гордость и радость мамы с папой.
Всегда готова завершить брошенные начинания моей старшей, более яркой сестры. Вот кто я. Маленькая мисс Паинька.
– Увидимся утром, детка. – Катя машет пальцем.
Она уходит, оставив меня в облаке паров лака для волос и отчаяния. Я поднимаю взгляд к потолку. Комната расплывается за пеленой непролитых слез. Ноги и спину пронзает такая острая боль, что мне приходится прикусить щеку, пока рот не наполняет кровь. Я знаю, что делать. Делаю это уже несколько недель. Ну ладно,
Сделав резкий вдох, я слезаю с кровати и плетусь к своему дневнику с замком, который мама подарила мне в тот день, когда я заселилась в общежитие.
Я открываю дневник ключом, которых храню под цветочным горшком – да, я держу комнатные растения, чтобы мы с Катей дышали чистым воздухом, насыщенным кислородом. Внутри нет ни страниц, ни слов, ни чернил. Мне кажется, это хорошая метафора моей жизни. На третьей неделе учебы в Джульярде я распотрошила дневник в блестящей обложке из розовой кожи и спрятала в нем коробочку размером четырнадцать на двадцать два сантиметра, в которой хранились мои таблетки. У меня нет проблем с рецептурными лекарствами главным образом потому, что мой врач уже несколько месяцев мне их не выписывал. Поэтому я нашла другие способы их достать.
Доктор Хэддок хотел наложить мне гипс на правую лодыжку и назначить четырехнедельный постельный режим с последующей физиотерапией.
Я просила и умоляла, спорила и торговалась, а потом приводила невероятные факты в поддержку моего стремления раздобыть обезболивающие лекарства. В итоге он выписал мне мотрин в небольшой дозировке, чтобы я смогла пройти сегодняшнее прослушивание. Прослушивание, которое должно было исправить мои неудовлетворительные оценки за хореографию балета и танца. Я выложилась на полную. Отдала все силы. Тянула все мышцы и связки до предела. Но этого оказалось недостаточно.
Я недостаточно хороша.
Зажмурившись, я мотаю головой, чтобы развеять ее слова. Временами я сама сомневаюсь, хочу ли вообще быть балериной, только ли ею мне всегда суждено было стать. Моя судьба определена с самого моего рождения, и я просто с ней смирилась. Мама увидела во мне потенциал, скауты с ней согласились, а когда мне исполнилось одиннадцать, начали поступать приглашения от балетных школ. И все. Я начала стремительный путь к становлению балериной.
Я сую руку в коробку и ощупываю содержимое. Осталась только одна таблетка мотрина. Ни антидепрессантов, ни сильных обезболивающих, чтобы притупить боль.
– Да что же это? – цежу я. Должно быть, Катя все украла. Каким-то образом достала мой ключ. Я точно знаю, что у меня оставалась пара таблеток антидепрессантов. Я ни за что не могла съесть их все за несколько дней.
Я достаю таблетку и проглатываю ее, не запивая, а потом беру свой так называемый дневник и с криком бросаю его в окно. Он ударяется о стекло и падает на пол. Пустая картонная коробка вылетает и приземляется лицевой стороной на старый ковер, будто прима-балерина в позе умирающего лебедя. Голоса профессоров звучали в моей голове еще несколько минут после того, как я, как они думали, вышла из зала. Но на самом деле я стояла за занавесом, схватившись за лодыжку и стараясь не заплакать от боли.
И все это случилось после того, как я сумела добиться от них разрешения пересдать экзамен и снова выйти на сцену, чтобы закрыть семестр. Ни за что на свете я, Бейли Фоллоуил, исключительная умница, не завалю первый семестр в университете.
Я беру телефон, листаю список контактов и задерживаю палец над одним именем.
До конца семестра осталась всего пара месяцев, и за пределами танцевальной студии у меня безупречные оценки. Я не могу отправиться домой раньше времени. Не могу показать миру, что мои лучшие результаты – на поверку не самые лучшие. Тем более мне нужно просто пересдать экзамен, получить хорошую оценку, а потом у меня впереди все зимние каникулы на то, чтобы подлечить травмы и избавиться от новообретенного, прекрасно контролируемого пристрастия к таблеткам. Я пишу сообщение Пэйдену.
Бейли: Хочешь повеселиться?
Он прекрасно знает, что я имею в виду.
Пэйден: Насколько сильно?
Бейли: Как на весенних каникулах.
Пэйден: Буду через пять минут.
Я прижимаюсь спиной к двери, сползаю на пол и, опустив голову между колен, задыхаюсь от беззвучных рыданий. Мне невыносимо от того, что мое тело не поспевает за моими амбициями, рвением и оценками. А еще тошно потому, что по этой причине кто-то вроде Пэйдена обрел надо мной власть.
Порой мне хочется распуститься, подобно атласным лентам на моих пуантах. Стремительно кружась, сбросить слои смущения и тревоги, пока не раскроюсь полностью. В глубине души я таю обиду на мою старшую сестру Дарью. Ей легко, ведь на нее почти не возлагают ожиданий. Она принимает свои недостатки. Носит их с гордостью, как боевые шрамы. Дарья показала своему мужу, друзьям и нашим родителям свои худшие стороны, и – подумать только – оттого все полюбили ее еще сильнее.
Мне такой вариант недоступен. Я Бейли Фоллоуил, безупречная маленькая балерина. Все задачи решаемы, все горы по плечу.
Внимание, спойлер: я сейчас понятия не имею, что делаю.
Три минуты спустя раздается стук в дверь, и на пороге комнаты появляется Пэйден с озорным блеском в карих глазах. В качестве приветствия он помогает мне встать на ноги и шлепает по заднице, отчего ее болезненно жжет. Ему свойственна какая-то непреднамеренная злоба, которая всегда меня нервирует.
– Черт, Бейлз. Мне, конечно, нравится просвет между бедер, но это слишком даже для меня. – А еще он приверженный бодинегативу придурок, который гордится тем, что заставляет других стыдиться самих себя.
Ходят слухи, что в прошлом году он испортил отношения с профессорами, когда сказал своей партнерше по танцам, что она слишком тяжелая для исполнения элементов с поддержкой. Девушка весила меньше сорока шести килограммов, а он к тому же сдобрил свое заявление матом.
– Ужасно выглядишь. – Пэйден задирает штанину и достает из дырявого носка пластиковый пакет на молнии. Внутри лежат наполненные таблетками пакетики размером поменьше. – Ты плакала?
– Нет. Просто дурацкие травмы не дают покоя, – вру я, натягивая рукава на кулаки, и вытираю нос. Хочу, чтобы он ушел. Ненавижу его. Но он единственный продавал мне настоящие, рабочие антидепрессанты и обезболивающие.
– Эти красивые ножки снова доставляют тебе беспокойства, Фоллоуил? – Он встряхивает пакетик, полный таблеток, держа его между большим и указательным пальцами и зажав губами сигарету. – Что ж, предложение обернуть их вокруг моей шеи, все еще в силе. Я стану твоим лучшим обезболом.
– Плавали – знаем, – ворчу я, пытаясь прогнать унылые воспоминания о том, как мы были вместе. – Ты не обезбол, Пэй. Даже не половина таблетки.
– Уф. – Он смеется. – Я бы обиделся, будь мне хоть какое-то дело до мнения маленькой избалованной принцессы из Тодос-Сантоса.
– Ты сам хотел со мной переспать, – напоминаю я.
– Разве меня можно винить? Секс с девственницей всегда входил в мой список желаний, которые нужно успеть воплотить в жизни.
Я бесстрастно смотрю на таблетки, гадая, будет ли от них толк. Перед прослушиванием я приняла два мотрина, но все равно не справилась с хореографией. Такое чувство, будто берцовые кости вот-вот лопнут.
– А есть что-то посильнее? – Признаться, я не узнаю саму себя в этом разговоре. Я окончила школу, ни разу ничего не попробовав. Однажды Льву даже пришлось забрать меня с вечеринки, потому что мне показалось, будто я слишком сильно накурилась парами, пока курили другие.
– Сильнее привычного обезбола? – Пэйден в замешательстве замолкает. – Конечно. У меня есть кое-что, если хочешь…
– Да, я попробую.
Его лицо мрачнеет.
– Я собирался сказать «если хочешь расстаться с жизнью». Я не продаю наркоту студентам и уж точно не продам ее такой доходяге, как ты.
– Ты преувеличиваешь. – Я завязываю волосы в тугой пучок, и кожа головы ноет от боли.
– Не-а. Такими темпами ты скоро станешь наркоманкой, а они частенько помирают и втягивают своих дилеров во всевозможные неприятности. – Он проводит рукой по рыжеватым волосам. – Слушай, я знаю, что ты при деньгах, но все равно не стоишь такого риска. – Пэйден окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног. – Уверена, что не хочешь повторить нашу ночь страсти, как в старые добрые времена?
Вежливость не позволяет мне сказать, что навыками в постели он не превосходит дохлого ежа.
– Уверена. Дай мне десять таблеток и иди своей дорогой.
– Десять? Бейли…
– Пэйден. – Я недвусмысленно приподнимаю брови и протягиваю ему раскрытую ладонь. Когда он продолжает стоять как истукан, я достаю из ящика кошелек, вынимаю пачку наличных и размахиваю ими, словно иллюзионист, который показывает карточные фокусы.
Пэйден тяжело сглатывает.
– Дорогуша, речь уже явно не про оздоровительный эффект. У тебя развивается зависимость.
– Зависимость? Не говори ерунды. Я знаю WebMD[9] как свои пять пальцев. Мне просто нужно закончить семестр. Я справлюсь.
Пэйден молчит.
– С каких пор ты обо мне печешься?
– Ни с каких, – бесстрастно отвечает он. – Я пекусь о себе. Я слишком талантлив, молод и сексуален, чтобы оказаться в тюрьме. Знаешь, как там обходятся с такими, как я? – Он заключает свое лицо в рамку, сложенную пальцами.
– Со мной все будет нормально, Пэй.
В конечном счете, инстинкт выживания берет верх над докучливой совестью, и он со вздохом забирает деньги. Сует пакетик с таблетками мне в грудь и выставляет палец в знак предостережения.
– Черт, подруга. Ты мой самый стабильный клиент в кампусе. Такой кульминации я не ожидал.
– Большое спасибо. Хорошего вечера. – Я указываю подбородком в сторону двери, до которой ему меньше шага. – Увидимся.
Пэйден качает головой.
– Странная ты девчонка, Фоллоуил. Рад, что мы никогда не встречались всерьез.
Я выталкиваю его из комнаты, хотя он продолжает неспешно осматриваться и медлить в надежде, что я передумаю насчет предложения переспать.
– Ты что-то сделала с комнатой? Выглядит по-другому…
– Пэйден! – обрываю я. – Выметайся, пока не шарахнула электрошокером.
Когда дверь за ним закрывается, я запрыгиваю на кровать с пакетиком таблеток в руке и делаю медленный, успокаивающий вдох. Я могу принять одну таблетку и терпеть боль и тревогу, пока та не подействует…
Вытряхнув на ладонь две таблетки, я запиваю их водой. Проведя двадцать минут в метаниях по комнате и корчась от боли, принимаю третью. Наконец, они начинают действовать. Я тяжело опускаюсь на кровать. Вот только чувствую, будто впитываюсь в матрас. Голова утопает в подушке.
Я падаю…
Погружаюсь…
Стремительно проваливаюсь в бездонный мрак, в который не способен пробиться свет.
Туда, где умирают мечты.
* * *
Я просыпаюсь будто в помутнении, меня пробирает дрожь.
В комнате не должно быть так холодно. Обогреватель включен на полную мощность, и на мне безразмерный свитер Дарьи от Valentino. В последний раз мне было так холодно, когда какой-то придурок напал на меня в ноябре этого года и заставил раздеться до белья, чтобы украсть шелковое платье цвета слоновой кости от Vivienne Westwood, которое я взяла у сестры. И как бы случайно забыла рассказать об этом происшествии родителям, чтобы они не волновались. Смотрю на Apple Watch. Я заснула всего двадцать минут назад, но мне едва удается держать глаза открытыми. Дыхание затрудненное, а руки и ноги будто прибиты к кровати. Хорошая новость в том, что я не чувствую боли в ногах. А плохая: я вообще не чувствую ног.
Я прошла предостаточно уроков по противодействию употреблению наркотиков и могу распознать признаки передозировки. Тело сотрясает сильная дрожь. Я опускаю отяжелевшую руку на ковер, где заряжается мой телефон. Равновесие нарушено настолько, что я качусь с кровати и падаю на пол. Не могу пошевелиться. Не могу встать.
Мне кое-как удается обхватить телефон пальцами. Сдергиваю его с зарядки и подношу экран к лицу, дрожа, обливаясь по́том и заходясь в панике. Проходит целая вечность, прежде чем снимается блокировка. Подумываю позвонить Кате, но понимаю, что нельзя тратить единственный звонок на ту, кому не доверяю. Поэтому я набираю имя первого человека, которому звоню, когда попадаю в неприятности. Или, вернее, которому позвонила бы, если бы в них попала. Неважно, что наши отношения стали странными. Неважно, что я вырвала его сердце из груди, сунула в блендер и включила на полную мощность. Неважно, что он, можно сказать, меня ненавидит.
Неважно, что от нас остались лишь омраченные горечью воспоминания и два поношенных браслета. Неважно даже, что его отсутствие – самое настоящее, что есть в моей жизни, и что-то подсказывает мне: если бы между нами все осталось по-прежнему –
Пока я жду его ответа, мир сжимается перед глазами. Словно фотография, которую пожирает огонь, сворачивая ее края внутрь.
– Бейли?
Его голос звучит беспечно, равнодушно, и у него есть на то веские причины. #Бейлев больше нет. Я уничтожила его собственными руками. На заднем плане слышна чувственная музыка, смех и звон пивных бутылок. Он на вечеринке.
– Лев… – Язык едва ворочается во рту. Не могу поверить, что произношу эти слова. – У меня передозировка.
– Что за… – На фоне хлопает дверь, и шум стихает. Он ушел в какое-то тихое место, чтобы меня слышать. В горле встает ком.
– У меня передозировка! Лекарствами. Я… кажется, я сейчас умру.
Хотя до этого момента Лев не имел ни малейшего понятия о том, что я когда-либо принимала что-то сильнее детского тайленола, он быстро соображает, что к чему.
– Что ты приняла? – Его голос становится мягким, хриплым.
В нем нет осуждения. Злости. Не могу поверить, что мы отдалились. Не могу поверить, что я нас разлучила. Не могу поверить, что, возможно, говорю с ним в последний раз.
– Вроде бы обезболивающие. Но ощущения… какие-то другие. Не те. – Дыхание становится поверхностным, тело отключается. – Мне нужно, чтобы ты вызвал скорую. – Я пытаюсь сглотнуть. Не получается. – И отправил кого-нибудь из общежития в мою комнату с антидотом. Ну понимаешь… на случай, если…
Кто сказал, что быть ботаником нет никакого прока? Я внимательно слушала на уроках по противодействию употреблению наркотиков.
– Если честно, я ни черта не понимаю, но об этом поговорим потом. – Шум, с которым он в чем-то роется, наполняет мое сердце глупой неоправданной надеждой. – Повиси на линии… черт! Твою мать! Где он? – рявкает Лев. – Я позвоню с телефона Та… с чужого телефона. Сосчитай до десяти.
Типичная Бейли сосчитала бы на латыни задом наперед, чтобы покрасоваться. А
– Лев, мне страшно.
– Не бойся, – рявкает он, но, похоже, напуган сильнее меня.
Я с трудом сглатываю, и он, почувствовав мою панику, спрашивает:
– Когда мы не уберегали друг друга от беды?
– Порой нам не все подвластно.
– Бейли подвластно все, – решительно возражает он. – Повтори.
– Бейли подвластно все, – слабо произношу я.
– Умница. Все чистая правда.
Глаза закрываются. Я слишком устала. Слишком отяжелела. Слишком онемела. Слышу, как Лев разговаривает с диспетчером службы спасения, а потом с администрацией общежития. Он спокоен, собран и ужасно требователен.
Лев – настоящий сердцеед. С широкими плечами, пухлыми губами, сексуальным томным взглядом и телом, на фоне которого Адонис похож на чувака с пивным пузом. Но я влюблена в него не поэтому. А потому, что он – парень, который каждый год таскает меня танцевать босиком под первым зимним дождем с тех пор, как впервые застал за этим занятием, когда мне было шесть. Потому что он целует меня в лоб, когда мне грустно, смотрит со мной слащавые романтические комедии на Netflix, когда у меня ПМС, но при этом гоняет на спортивных машинах и прыгает на канате со скалы.
В нем есть и твердость и мягкость. Он воздух и вода. Он для меня – все и вместе с тем в последнее время ничто. И меня разрывает на части от одной только мысли об этом.
– Я… Лев, я… – Голос звучит хрипло.
– Ты со всем справишься. Помощь уже в пути. А теперь напомни мне, в каком году женщинам разрешили заниматься балетом?
В 1681-м. Он пытается меня отвлечь, и я ценю это, но не могу пошевелить языком.
– Голубка? – Его голос убаюкивает, как колыбельная, обволакивая меня, словно шерстяное одеяло. – Ты там?
Веки опускаются, меня окутывает тьма. Смерть холодна, безмятежна и красива, и она так близка, что я ощущаю ее дыхание на коже. Первая мысль, что приходит мне в голову: как же эгоистично с моей стороны заставлять его слушать, как я умираю, после всего, что ему пришлось пережить.
– Ответь мне, Бейли! – Я слышу звук бьющегося стекла, а за ним череду ругательств. На заднем плане испуганный голос восклицает «какого хрена?». Голос мужской, и не знаю, почему испытываю такое облегчение, ведь вот-вот умру, но зато у Льва есть друг, который о нем позаботится.
Я слышу, как Лев уходит с вечеринки, отмахиваясь от предложений сыграть в пончик на веревочке.
– Погоди, – в отчаянии нашептывает он мне в ухо. – Помощь должна прибыть с минуты на минуту, Голубка. Держись ради меня, ладно?
– Лев… – Я задыхаюсь. – Приедешь? Сюда? В Нююёрк? – невнятно лепечу я.
– Да, – отвечает он, не раздумывая. – Уже еду. Ты только жди, хорошо?
Горло заволакивает пена, от слез ничего не видно. Я сжимаю свой браслет. Черный потрепанный шнурок с серебристой горлицей. У Льва точно такой же, и он никогда его не снимает.
– Как там небо, Голубка? – Я слышу, как захлопывается дверь его машины.
Последнее, что мне удается произнести перед тем, как я отключаюсь: «Затянуто облаками… возможен дождь».
Глава 2. Бейли
Три дня спустя
Я прижимаюсь щекой к прохладному стеклу папиного «Рендж Ровера». Наблюдаю, как калифорнийская весна расцветает зелеными, желтыми и голубыми красками. Перелет из аэропорта имени Джона Кеннеди до Линдберг-филд проходил в таком молчании, что мы легко могли сойти за незнакомцев. Несколько слов, которыми мы все же обменялись, были пусты, как мой желудок.
По-моему, на самом деле боль от переломов и травмы позвоночника нисколько не утихла. Просто притупилась на фоне всего, что произошло за последние три дня. После моего звонка Льву случилось несколько событий. Кто-то ворвался в мою комнату в общежитии и сунул мне в ноздрю антидот. Я пришла в себя – и меня начало рвать повсюду: на пол, на стены, на ковры. Меня положили на каталку и доставили в больницу Маунт-Синай. Студенческое общежитие заполонили любопытные наблюдатели. Меня подключили к аппаратам. Проткнули вены иглами. Провели кучу обследований. Промыли желудок. Мама с папой приехали посреди ночи, похожие на призраков. Первые несколько часов я притворялась, что сплю, лишь бы не смотреть им в глаза. Сказать, что мне было стыдно, – не сказать ничего. Таких выходок, как передозировка, им не устраивала даже Дарья. Химическая зависимость – удел чужих детей. Тех, кто не растет в домах в испанском колониальном стиле с двумя бассейнами, в апартаментах в Хэмптонсе и не ездит каждый месяц на шопинг в Женеву.
К утру я неохотно открыла глаза.
А когда меня атаковали вопросами, соврала. Могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз я лгала в своей жизни – нетрудно быть честной, если никогда не совершаешь постыдных поступков. Но я поняла, что теперь все изменилось. Теперь у меня есть тайна: мне постоянно нужны расслабляющие вещества и обезболивающее. Без них мне не справиться с ежедневными тревогами и травмами. Так началась моя интрижка с обманом. На самом деле «интрижка» – слишком мягкое слово.
Я сказала родителям, что это случилось в первый и последний раз. Я впервые купила обезболивающее.
– Я думала, что покупаю обычный мотрин, а не мощные обезболивающие с какой-то примесью! – настойчиво объясняла я, стараясь придать себе такой же возмущенный вид. – Мам, ты же знаешь, что я бы никогда не совершила такую глупость.
В ответ она одарила меня взглядом, означавшим: «ты выше этого». Но сказать честно? Сейчас я в этом совсем не уверена.
И вот, по прошествии трех дней, я возвращаюсь в родной Тодос-Сантос. Второй семестр досрочно прервали, и, по словам мамы, попечительский совет пересмотрит вопрос моего зачисления и даст нам ответ до конца учебного года. Посмотрят, готова ли я пересдать экзамен.
Миллион мыслей истерично проносится в голове, налетая друг на друга. А вдруг меня не примут обратно? А как же мой несданный экзамен? И все занятия, которые я пропущу? Как мне смотреть в глаза людям, которые видели, как меня увозят на каталке с остатками рамена и желудочного сока на подбородке? Знает ли Дарья? А дядя Дин? А Найт? Вишес, Милли и Вон?
Одно ясно наверняка: Катя знает и, судя по присланным мне сообщениям, оказалась другом до первой беды.
Катя: Даже не верится, что ты сделала это в нашей КОМНАТЕ.
Катя: Да будет тебе известно, ты заблевала мне всю одежду. Мне пришлось одолжить легинсы у Петры, чтобы дойти до прачечной.
Катя: И какого вообще хрена? Из-за тебя мы обе могли вляпаться в серьезные неприятности.
Катя: Если честно, я УЖАСНО обижена.
Катя: Кто-нибудь приедет поливать твои цветы? У меня сейчас и так хватает забот.
Голова кружится. Меня тошнит, но в животе нет ничего, кроме воды и чувства тревоги. А что же тревога? Она похожа на мифическое существо, которое жадно пожирает мои внутренние органы. Ползет, растет и захватывает все больше пространства.
«Рендж Ровер» плавно въезжает в центр города мимо холмистых полей для гольфа и пальм, колышущихся на ветру. Магазины для серферов, кафе и бледные витрины магазинов кажутся родными и комфортными. Тонкая полоса на стыке океана и неба многообещающе сверкает.
Грудь пронзает чувство беспощадной целеустремленности. Нет. Это не конец. Этот перерыв поможет мне добиться большого прорыва. Я буду тренироваться усерднее и вернусь в Джульярд в лучшей форме. Это далеко не конец. Скорее, только начало. Я не подведу маму. Или саму себя. Я мечтала стать балериной с тех пор, как научилась ходить, и не допущу, чтобы мелкая неудача загубила мою карьеру.
– Бейлз, детка, хочешь апельсин? – спрашивает папа, поглядывая на меня в зеркало заднего вида.
Джейми Фоллоуил – лучший отец на свете. А еще он Капитан Наобум, отчего я обычно прихожу в восторг. Забавно, когда тебе ни с того ни с сего предлагают фрукт, или когда просыпаешься от того, что отец запрыгивает на твою кровать и объявляет: «Сегодня едем в “Леголенд“! Кто последним добежит до обувницы, занимает место в очереди на аттракционы!»
– Нет, спасибо. – Я вынимаю прядь своих светлых волос из-за уха и провожу по ней пальцами, выискивая пушащиеся, поврежденные волоски, чтобы их вырвать. Я плохо отношусь к несовершенствам.
– Итак, я тут нашла кое-что любопытное. – Мама пытается говорить оживленно, но голос звучит фальшиво и взволнованно. – Оздоровительный центр недалеко от Карлсбада. Роскошная обстановка. Шикарные номера. Точь-в-точь курортный отель «Амангири». Шеф-повара, отмеченные звездами Мишлен, массаж, йога, лечение биоэнергией. Если честно, я бы сама туда съездила, если бы могла взять отпуск!
Она хочет упрятать меня в лечебницу? Она что, не в себе?
– Мам, ты, наверное, шутишь. – Я поджимаю губы, сдерживая раздражение. Я никогда не выхожу из себя. Никогда не кричу, не огрызаюсь, не бунтую. У нас с родителями не бывает конфликтов. Только легкие разногласия. – Эта так называемая передозировка – исключительный случай. – Я пальцами изображаю кавычки.
Реабилитационные центры – для наркоманов, а не для тех, кто прибегает к обезболивающим и противотревожным средствам в кратковременные стрессовые периоды. К тому же в Джульярде не станут сидеть сложа руки и ждать, пока я обмениваюсь «намасте»[10] с отчаявшимися домохозяйками, которые слишком сильно пристрастились к алкоголю.
– Ты оказалась в отделении неотложной помощи, где тебе промывали желудок, – резко возражает мама.
– Ага. И ничего из него не вымыли. – Я скрещиваю руки на груди. – Я приняла одну таблетку. – Три, но это незначительное уточнение. – Я не нарик.
– Не надо насмехаться над жертвами химической зависимости, Бейлз. В нашем доме слово «нарик» не употребляется. – В папином голосе слышится резкость. – Уверена, что не хочешь апельсин? Сладкие, как сам грех.
– Судя по минувшим трем дням, твоя дочь и так вдоволь нагрешила на целое десятилетие, – ворчит мама, поворачиваясь ко мне всем телом. – Слушай, я не знаю, как вышло, что у тебя в организме оказался наркотик, но…
– Ты не веришь, что я думала, будто принимаю мотрин? – Не знаю, почему я искренне обижена, учитывая, что в самом деле глотала таблетки, как в песне Post Malone. – Парень, который мне его дал, утверждал, что это европейский бренд. – Вот и третья ложь подряд. Надо куда-нибудь все записать, чтобы придерживаться одной и той же версии событий.
– Ты так и не сказала нам, кто это был. – Мама с прищуром смотрит мне в глаза через зеркало заднего вида. – Он так и убить кого-то может, между прочим.
– Я не знаю его имени! – Четвертая ложь. Ух ты, да я в ударе и безо всяких вспомогательных веществ.
В одном из сообщений Катя сказала, что после случившегося со мной Пэйден сбежал из города и отправился танцевать на круизном лайнере. Наверное, понял, что его скоро настигнут последствия собственных прегрешений, и решил сбежать. А покуда он больше никому не причинит вреда, меня это не касается.
– Я лишь хочу сказать, что… – начинает мама.
– Я подвела тебя впервые за всю свою жизнь. Мой первый прокол…
– Так. – Мама хлопает себя по бедру, будто готова взорваться. – Давай не будем делать вид, что необходимость забирать мою девятнадцатилетнюю дочь из больницы на другом конце страны – это прокол. Нет, это катастрофа. И мы не станем умалять значение случившегося на этой неделе, дорогуша.
– Ты готовилась заранее, прежде чем так далеко зайти? Наркотик подмешали! Я думала, это обезболивающее. – Я взмахиваю руками. – Я же не собираюсь покупать что-то с рук, когда приеду домой.
– А почему бы и нет? – огрызается мама в ответ, а это и впрямь что-то новенькое. Мама никогда не огрызается. Она воркует. Ластится. Бога ради, даже радостно хихикает, когда я дышу в ее сторону! Она заставляет меня чувствовать себя такой любимой, что это дает мне еще больше желания и сил оставаться безупречной. – В Нью-Йорке же ты так и сделала. И прошу, не позорься оправданиями об обезболивающем. Я не узнаю свою дочь. Покупает наркотики на улице. Да и вообще покупает наркотики.
– Я не собиралась брать это в привычку. – Что я несу? Я же развенчаю собственную отговорку. – Мне просто нужно было как-то облегчить боль перед практическим экзаменом.
– Все из-за твоих переломов? – В мамином голосе слышится паника. – Тебе трудно выступать?
– Нет! – Я облизываю губы, накидывая ложь, словно землю на гроб. Я не могу сказать ей, что повержена. Что мы с балетом сошлись в противостоянии, и он одержал победу. – Я нормально выступаю. – Горло сводит. – Отлично.
– Сказать по правде, то, что тебе не дали выступить сольно, просто возмутительно. Мне так и хочется высказать им все, что я об этом думаю. У них всяко нет более талантливой балерины…
– Мэл, – папа прокашливается. – Не в тему.
В этом и кроется моя проблема. Давление настолько велико, что я задыхаюсь и чувствую себя раздавленной под обломками ожиданий, разбитых мечтаний и надежд. Мама забывается, когда мы говорим о балете. Неудачи недопустимы – только успех. И я хочу стать такой, какой не смогла стать Дарья – лучшей балериной, окончившей Джульярд.
Я сижу на заднем сиденье и медленно сдираю сухую корку с колена, словно яблочную кожуру. Длинными, волнистыми полосками рубцовой ткани. Под ней показывается розовая саднящая кожа, и я понимаю, что после этой поездки домой у меня останется шрам.
– У меня целый мешок апельсинов, – говорит папа, ни к кому конкретно не обращаясь и явно желая сменить тему. – Из Флориды. Хранятся не так долго, как калифорнийские, но зато слаще.
– Что ж. – Мама копается в сумочке и закидывает в рот таблетку от головной боли. – Если у тебя нет проблем с наркотиками, то не пойму, почему так сложно на пару месяцев лечь в реабилитационную клинику.
– Я не стану проводить два месяца в лечебнице, лишь бы доказать свою правоту.
– Тогда не рассчитывай на безупречные условия под моей крышей, пока я разбираюсь с твоей ситуацией, дорогуша.
– Точно не хочешь апельсин? – напевает папа.
– Да твою ж мать, не хочу! – От досады бьюсь головой о подголовник кожаного сиденья.
Папа смотрит на меня в зеркало заднего вида, будто я отвесила ему пощечину. Колено кровоточит. Мне бы сейчас не помешала таблетка обезболивающего и антидепрессант.
Осознав, что слишком сильно отошла от своего образа, я издаю вздох.
– Простите. Вспылила. Но правда, со мной все нормально. Я понимаю, что вы напуганы и ваши чувства значимы, но и мой опыт тоже. Ты права, мам. Я попросила кое-кого достать обезболивающее и думала, что мне дадут серьезное лекарство, предназначенное для медицинского использования. А оно оказалось куплено с рук. Урок усвоен. Больше это не повторится.
Мне хорошо знакомо последовавшее молчание. Именно таким родители одаривали Дарью всякий раз, когда думали, что она упрямится и ведет себя неразумно. Что случалось постоянно. Девчонка чуть не разрушила жизнь сестры своего нынешнего мужа. Я наблюдала за развитием драмы со стороны.
Но я не Дарья. Я ответственная, умная и уравновешенная. Могла поступить в университет Лиги плюща, если бы захотела.
Я решаю рискнуть.
– Слушай, если вас это успокоит, я согласна пройти амбулаторное лечение, пока не вернусь в Джульярд.
Как и ожидалось, мама давит на то, что я должна сделать это не ради них, а ради себя.
Я первой готова признать, что в последние месяцы немного увлеклась лекарствами, но и учебу ведь не забросила. У меня по-прежнему отличные оценки, я занимаюсь благотворительностью, работая волонтером в бесплатной столовой, и бережно обращаюсь с книгами. В целом, я все тот же цивилизованный человек.
– Я пройду амбулаторное лечение, – повторяю я. – А в оставшееся время буду тренироваться, чтобы пересдать студийный экзамен.
– Ты его завалила? – напрягается мама.
– Нет! – Моя гордость, как и колено, залила кровью пол. Тревога – словно ядовитый ком, застрявший в груди. – Просто… хочу оценку получше, понимаешь?
– К счастью, у тебя будет предостаточно времени для тренировок, потому что без присмотра ты из дома точно не выйдешь, – объявляет папа бескомпромиссным тоном.
– Вы не можете держать меня силой!
– А кто держит тебя силой? – манерно тянет папа. – Ты взрослый человек и вольна идти, куда пожелаешь. Давай обсудим твои варианты? – непринужденно говорит он, выставляет руку и начинает загибать пальцы, перечисляя людей. – Твоя сестра? Жестче военной школы. Закалена в подростковом аду. А еще живет в Сан-Франциско, так что счастливо тебе насладиться туманами. Дин, Барон, Эмилия, Трент и Эди? Отправят тебя прямиком домой, как только узнают, почему ты вернулась в город. Найт, Луна, Вон? – Папа загибает пальцы уже по второму кругу. – У них маленькие дети и, – без обид – они не примут в своих домах наркомана, даже если заплатишь. Что подводит меня к завершающему тезису: ты не можешь заплатить ни им, ни за проживание в отеле, потому что денег у тебя нет.
Он прав, и мне это претит. Новая реальность смыкается вокруг меня, как четыре стены, неустанно надвигающиеся друг на друга.
– С этого момента ты под нашим пристальным наблюдением. Из дома будешь выходить только со мной или с мамой. Но только не одна.
– Или со Львом, – торгуюсь я, затаив дыхание. – Со Львом тоже можно.
Сама не знаю, почему настаиваю, ведь Лев больше не мой принц в Bottega Veneta. Он так и не приехал в больницу, хотя обещал, когда мы говорили по телефону. И пускай в последние три дня он время от времени присылал мне сообщения, их тон казался мне скорее раздраженным, нежели обеспокоенным. Он потерял веру в меня? В нас?
Мама вздыхает.
– Этот парень слишком сильно тебя любит.
– Позволю себе не согласиться, – бормочу я, глядя в окно.
– Лев не дурак и знает, что ему грозит, если Бейли что-то примет под его надзором, – возражает папа. – Он тоже может за ней присматривать.
– Ладно. Лев тоже. – Мама устала трет лицо. – Он ведь спас тебя. О, и Бейли?
– Да? – Я невинно хлопаю ресницами. А вот и Безупречная Бейли. По крайней мере, я пытаюсь вытащить ее, вопящую и брыкающуюся, на свет.
– Перестань чесать колено. Ты вся в крови. Больно же, наверное. Неужели ты не чувствуешь?
Честно говоря, не чувствую. Я вся онемела и вместе с тем испытываю мучительную боль.
– Прости, мам. – Я просовываю ладони под ягодицы, чтобы сдержаться. – И я съем апельсин, пап.
Папа бросает апельсин за плечо и наблюдает в зеркало, как я методично снимаю с него кожуру одним куском, а потом вонзаюсь зубами, словно в яблоко, вместо того чтобы разделить на дольки. Из его груди раздается рокот. Кондиционированный салон машины наполняет смех.
– Люблю тебя, Бейлз.
– Бесконечно, Капитан Наобум.
Глава 3. Лев
Восемнадцать лет
– Паршиво сегодня играли в нападении, кэп. – Остин влетает в раздевалку, раздетый по пояс, и выплевывает на пол капу. Я снимаю снаряжение и бросаю его на скамью. Плетусь в душевую совершенно голый, хотя дверь на поле распахнута и кучке десятиклассниц, вероятно, все видно. Я качаю головой, даже не удостоив Остина ответом. Грим, тоже голозадый, присоединяется ко мне на гироскутере.
– Нельзя заезжать на нем в раздевалку, мерзкий ты придурок, – хмурюсь я.
– А что мерзкого в гироскутере? – Он лопает жвачку со вкусом поп-корна и колы – его фирменный запах, похожий на тот, что источает липкий пол в кинотеатре и петтинг в темноте. – Просвети меня, пожалуйста.
– Твои яйца колышутся на ветру, как флаг на круизном лайнере.
– Мы живем в свободной стране.
– Проблема в том, что не только она сейчас на свободе.
Грим спрыгивает с доски и пинком отправляет ее обратно. Та со стуком ударяется о стену.
– Так точно, капитан.
Моя роль капитана футбольной команды Школы Всех Святых постоянно становится предметом наших с ним разногласий. Не потому, что он лучше меня как игрок или лидер, да и вообще хоть
Я включаю кран, подставляю голову под струи воды и тру лицо. От Бейли уже четыре дня нет никаких вестей, а это паршиво, учитывая, как прошел наш последний телефонный разговор. Остин прав. Мыслями я не в игре. Даже не в том же долбаном штате. А в Нью-Йорке.
Передозировка. Да что за хрень? Бейли, которую я знаю, даже не употребляет напитки с кофеином после двух часов дня. А еще я задаюсь вопросом, почему она позвонила мне, если с тех пор, как она уехала в Джульярд, мы стали почти чужими друг другу? Весь год, минувший с ее отъезда, я живу, словно в коме, что вполне меня устраивало – если любишь, отпусти, верно? Но что если ты любишь, а эта идиотка решает вдруг ненароком покончить с собой, а потом звонит тебе? Как полагается вести себя в таком случае?
Грим и Остин присоединяются ко мне в боковых душевых. Вокруг нас собрались Финн, Мак, Антонио, Болси и остальные члены команды. Настоящее имя Болси – Тодд Островский, но у него какое-то странное заболевание, из-за которого яйца становятся громадными. Большими настолько, что это сказывается на времени его разбега.
Я беру кусок мыла, намыливаю тело и волосы, и пена стекает по прессу.
– Лучше б ты не расстраивался из-за того, что не стал капитаном, а беспокоился об игре против команды Святого Иоанна Боско, которая предстоит на следующей неделе.
– Может, займусь и тем, и другим? – Грим Квон – официально признанный умник, необычайно высокий, необычайно мрачный, необычайно красивый – необычайный, мать его, во всем, – выхватывает у меня кусок мыла и трет им себя между ягодиц. – Ты когда-нибудь слышал о многозадачности?
– А ты – о личных границах? – цежу я. – Ты взял мое мыло.
– А ты забрал мое место капитана, – парирует он. – Но даже не выдвигал свою кандидатуру. Тренер сделал это за тебя.
– Может, он посчитал, что ты, бестолочь, не должен стоять во главе, – дразню я. Если не брать в расчет роль капитана, мы хорошие друзья. А вообще, даже лучшие с тех пор, как Бейлз пропала из поля зрения.
Я, мягко говоря, на взводе. Срываюсь с клятого обрыва и стремительно падаю в глубокую, темную пропасть.
Грим протягивает мне мыло, и я, сняв с ноги тапочек от Versace, швыряю в него в отместку.
– Я так понимаю, это значит «нет». – Он пожимает плечами и, бросив мыло Финну, задумчиво потирает подбородок. – Держи, приятель. У меня еще есть.
– Спасибо, братан. – Финн начинает намыливаться.
Все издают рвотные звуки и смеются.
– Что? Что происходит? – Он нервно косится на Грима.
– Да ничего, чувак. – Грим лопает жвачку. – Просто ты сейчас размазал мои телесные выделения по всему телу. Теперь мы связаны на всю жизнь. Близкие по мылу люди.
– Вижу, ты сегодня встал не с той ноги и решил всех доконать, Квон. – Финн бросает мыло и кидается на Грима. Они голышом борются на мокром кафельном полу под струями душа. Жаль, они не сексуальные цыпочки. Но я в любом случае ратую за то, чтобы не обошлось без боевых потерь.
Я понимаю, почему Гриму так важно поступить в хороший колледж на полную стипендию. Он при деньгах, но родители вполне ясно дали понять: они ожидают, что он станет юристом и возглавит семейный бизнес. К сожалению для Грима, ему едва хватает баллов, чтобы окончить школу, что уж говорить о поступлении в хороший университет. Так что либо он пробивается через футбол, либо его имя вычеркнут из завещания деда.
– Завязывай, пока не сломал ему спину, Грим, – безучастно велю я. Пускай я ненавижу футбол, мне все же важно быть хорошим капитаном. А Финну не победить в этой схватке. Грим – нападающий размером с трактор.
– Ой, Леви, ты мне не папаша.
– Это твоя мать так сказала? Я запрошу тест на отцовство. – Все смеются. Грим тоже.
Но он хорошо меня знает, поэтому улавливает раздражение в моем голосе. Грим отпускает Финна и встает обратно под душ рядом со мной. Если не брать во внимание его обиду из-за позиции капитана, которую я увел у него в десятом классе, мы отлично ладим. Мы переходим к следующей теме на повестке дня: на какие вечеринки стоит заглянуть в эти выходные, как вдруг я слышу, как Остин говорит Болси:
– Все точно, приятель. Видел вчера, как ее побитая «Тойота» ехала по Спэниш-Ривер, а на пассажирском кресле сидела ее знойная мамочка.
В городе только один человек водит «Тойоту Королла», которая древнее самой Библии и к тому же баклажанного цвета с неподходящей желтой дверью, – и это Бейли Фоллоуил. В выпускном классе она настойчиво экономила деньги, которые заработала в летних лагерях, и купила собственную машину. Бейли финансово независима с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, и, пожалуй, единственная в округе водит не фешенебельный автомобиль. Дядя Вишес даже однажды пригрозил, что подаст на Джейми в суд за отвратное зрелище, которое представляет собой машина его дочери, припаркованная в нашем глухом переулке.
Но раз Бейли сейчас, по идее, в Нью-Йорке, где ее упрятали в какую-то лечебницу, не может быть, чтобы речь шла о ней. Может, Мэл взяла ее машину, чтобы съездить в магазин?
– Чувак, быть этого не может, – говорит Болси. – Она же поступила в Джульярд или куда там.
Остин резко вдыхает сквозь сжатые зубы.
– Не, приятель. Она вернулась в город. Я собственными глазами видел, как она покупала замороженный йогурт в том местечке возле «Планеты фитнеса». – YoToGo. Любимое место Бейли. Она всегда берет кофе по-ирландски и торт «Красный бархат». Каждый волосок на моем теле встает дыбом. Грим замечает перемену и с внезапным интересом поглядывает на Остина и Болси.
– Я всегда оценивал ее на семерочку из десяти. – Болси намыливает член, грубо за него дергая. – Слишком уж примерная девчонка на мой вкус. Но я бы все равно с ней переспал, потому что она… понимаешь, преемница. Сестра Дарьи Фоллоуил.
Чушь собачья. Она хороша на сотку из десяти, и это знают все, у кого есть зрячая пара глаз.
Бейли – легенда Школы Всех Святых. Оценки. Родословная. Пост президента дискуссионного клуба, что принесло нам победу на чемпионате страны. Она добрая, организованная, дьявольски умная и чрезвычайно привлекательная. Я не знаю ни одного парня, который не хотел бы ее заполучить. А это вызывает у меня желание покромсать половину близких мне людей на микроскопические кусочки.
– Уверен, что она вернулась в город? – любопытствует Финн. Мне тоже интересно.
Остин кивает.
– После передоза, приятель. – Он выключает кран, а у меня во рту пересыхает. Берет полотенце, просовывает между бедер и вытирается, водя им взад-вперед. – Девушка моего двоюродного брата учится в Джульярде. Вот уж грехопадение с высоты долбаного небоскреба, чувак. Ее вывезли из комнаты на каталке, пока она пускала пену изо рта, как бешеная собака.
– Заткнись.
– Об этом во всех соцсетях пишут.
Болси хохочет в недоумении.
– У Бейли Фоллоуил? Передозировка? Тебе можно и снег зимой продать. Кто в это поверит, черт побери?
– Чувак, я пришлю тебе видео в TikTo…
– Хватит, – рявкаю я.
Остин поворачивается ко мне с мерзкой садистской ухмылкой.
– А в чем проблема, кэп? Я же не товарища по команде поливаю грязью. Ты ни черта не можешь мне сделать.
– Я много всего могу сделать. – Я делаю шаг в его сторону.
– Да? И что, например?
– Продолжай валять дурака и узнаешь.
Самодовольно усмехаясь, Остин бросает полотенце на пол, идет к скамейке перед шкафчиками и, взяв свой телефон, проводит пальцем по экрану.
– Вы все должны увидеть, как Бейли Фоллоуил увозит скорая…
Начинается воспроизведение видео, и тут я слетаю с катушек. Мое самообладание вмиг рассеивается. Она моя слепая зона. Моя слабость. Моя ахиллесова пята.
Я подлетаю к нему быстрее, чем истребитель, и резко прижимаю спиной к шкафчикам. Схожусь с ним лицом к лицу так, что мы соприкасаемся носами. Мы оба голые, с нас капает вода. Не лучшие обстоятельства, но я хочу, чтобы он знал: если еще хоть раз заговорит о ней в таком тоне, я сделаю из его внутренностей лазанью. Не спрашивайте почему, но любимое занятие Остина – выводить меня из себя до такой степени, что перед глазами все застилает пелена.
Он, посмеиваясь, отшатывается.
– Виноват. – Остин примирительно поднимает ладони. – Может, это кто-то, кто похож на нее, как две капли воды, учится в Джульярде и ездит на такой же машине.
– Да, возможно. – Я выхватываю телефон у него из рук, навожу экран на его уродливую физиономию, чтобы снять блокировку, и отправляю жалобу на видео. – Держи-ка. – Засовываю телефон ему в рот, намеренно ударяя им по зубам. – Так лучше?
Я оборачиваю полотенце вокруг талии, беру свою спортивную сумку и роюсь в ней в поисках одежды. В отличие от Бейли, я запросто могу нагло врать. Не могу назвать себя хорошим человеком. Просто я хорошо отношусь к людям, которых люблю. Я нестабилен в нравственном отношении и горжусь этим.
– Так у нее была передозировка или нет? – встревает Финн, который, клянусь, соображает медленнее спящего ленивца.
Ложь легко срывается с моего языка.
– Нет, тупица. На прошлой неделе ее увозили в неотложку. Но потому, что она упала в обморок, а не из-за передоза. Она взяла небольшой перерыв из-за спортивных травм.
– Конечно, приятель. Конечно. А у меня перерыв в отношениях с Марго Робби, потому что я не поспеваю за ее сексуальным аппетитом. – Остин со смехом прихватывает свое достоинство. Это уже второй его выпад, и третьего я ждать не стану. Он наклоняется, чтобы взять футболку с металлической скамьи. Я хватаю его за шею и так грубо впечатываю лицом в голубые железные шкафчики, что оставляю вмятину в форме засранца на чертовой дверце.
– Давай попробуем еще раз, – насмехаюсь я ему на ухо. – Давай?
– Ты потрясающе справляешься с ситуацией, – сухо замечает Грим со скамьи, натягивая носки. – Ставлю двенадцать из десяти за самообладание. Первоклассный капитан.
Я не обращаю на него внимания и снова впечатываю Остина башкой в шкафчик. Он сплевывает кровь. Мне все равно. Перед глазами уже не красная пелена. А нечто среднее между бордовой и черной.
– Дай слово, что больше никогда никому не сболтнешь эту чушь.
Остин сопротивляется, размахивает руками, пытаясь вырваться из моего захвата и ударить меня, чтобы сохранить свою гордость.
– Эй, эй! – Антонио и Финн спешат встать между нами в попытке разрядить ситуацию. Только Грим не вмешивается. Он так любит скандалы, что удивительно, почему не захватил попкорн. К тому же, если я вылечу, он следующий в очереди на мое место.
– Ты что творишь, Коул? – визжит Антонио, но даже не пытается меня оттолкнуть. Он знает, что Остин перешел границы.
Остин давится слюной и кровью, пытаясь вырваться из моей мертвой хватки.
– Господи, Коул. Твое эго стало больше тебя самого.
– Прекрати распространять ложь о Бейли, – повторяю я; мой голос звучит ровно, взгляд безразличен.
– То, что ты не можешь принять правду, ничего не меняет.
– Кое-что я все же могу изменить и изменю – твою поганую физиономию, если еще хоть раз о ней заговоришь.
Я хватаю его за шею и швыряю на пол. Он падает с глухим стуком и устремляет на меня пылающие злостью глаза.
Выставив палец, я цежу сквозь зубы:
– Предупреждаю в последний раз. Услышу, как ты упоминаешь ее имя – и ложкой скормлю тебе яйца Болси.
– У меня патология! – Болси со злостью пинает мою спортивную сумку и выбегает за дверь.
– Оттого менее забавно не становится, чувак. – Финн хлопает его по плечу, выходя следом.
И только когда Остин, Финн, Мак, Антонио и Болси уходят, Грим снова дает волю своему острому языку. С самодовольным видом прислоняется к двери и скрещивает руки на груди.
– У меня закончился «Роял Канин».
– Что? – Я надеваю спортивный бомбер с эмблемой команды.
– Твой вариант «Сникерса». Потому что ты сейчас ведешь себя как сучка.
Клянусь, так в его понимании звучит ободряющая речь.
– Засранец сам напросился.
– Он подначивал тебя, чтобы добиться реакции, и ты угодил прямиком в его ловушку. – Грим отталкивается от двери и неторопливо идет ко мне. Знаю, что он сейчас задаст мне трепку, и имеет полное на это право. – Бейли не божество.
– Я никогда этого и не утверждал. – Я закидываю рюкзак на плечо.
– Она даже не сказала тебе, что вернулась в город.
– Ну да, она мне, черт побери, не дочь, и на самом деле меня все это не особо волнует. – Я рад, что ко мне не прикреплен детектор лжи, иначе график подскочил бы до гребаной луны.
Грим проводит рукой по отросшим волосам, словно в рекламе шампуня за восемьдесят баксов.
– Я лишь хочу сказать, что она не твоя забота. Всякий раз, когда она рядом, ты перестаешь быть самим собой.
– И? – усмехаюсь я.
– И сейчас у тебя слишком многое на кону.
Одевшись, я беру сумку и ухожу, не удостоив его взглядом.
Купидон не справился со своей задачей. Он попал только в одного из нас.
А что же стрела? Она пронзила мое сердце насквозь и торчит из спины.
* * *
Несколько часов спустя я захожу в Большой зал. Мы так его называем, потому что в Школе Всех Святых реально лучшая столовая во всей Южной Калифорнии. А может, и на Восточном побережье. И хотя школа государственная, расположена она в самом богатом округе штата. Родители и спонсоры вливают в нее деньги, устраивают тематические балы и благотворительные мероприятия, чтобы профинансировать все, что только пожелают их избалованные привилегированные отпрыски. Как по мне, это идеальный компромисс. Отдать своего ребенка в государственную школу, потому что ты добропорядочный гражданин, который борется за равенство, но при этом платить бешеные деньги, чтобы упомянутая школа была до черта буржуйской.
Раздатчица кладет на мой поднос бургер с говядиной вагю[11] и швейцарским сыром, салат коулслоу[12] и кукурузные чипсы с лаймом и перцем чили. Грим берет кесадилью четыре сыра, картофель фри с трюфелем и фрукты.
Пара тонких рук обхватывает меня со спины и обнимает за талию. Горячие, пахнущие леденцами губы целуют в шею.
– Ммм. Пахнет молодостью.
– По́том, спермой и рушащимися надеждами? – вкрадчиво интересуется Грим, открывая банку воды La Croix, и сдвигает свой поднос по конвейерной ленте на раздаче.
Талия протискивается между нами своим миниатюрным телом, улыбаясь от уха до уха.
– Возможностями, юностью и амбициями!
Я называю Талию своей «типа подружкой», потому что она больше, чем просто подруга, но и до статуса девушки недотягивает. Я встречаюсь с ней между делом, чтобы скоротать время. Между нами действует негласное соглашение о том, что она никогда не завладеет моим сердцем.
А вот членом – совсем другое дело.
Талия снимает резинку, которая удерживает ее небрежный пучок, и распускает свои светлые волосы.
Грим бросает на меня взгляд, который так и говорит:
– Будешь что-нибудь брать? – Я расцепляю наши пальцы, когда она пытается удержать меня за руку, а мысли снова уносятся к Бейли.
– Нет, спасибо, у меня с собой. – Талия показывает пакет капустных чипсов и банку диетической колы. Подозреваю, что у Талии не так много денег, чтобы каждый день покупать обед в столовой, и не хочу смущать ее предложением заплатить за нее, поэтому несколько раз в неделю кладу ей в шкафчик ее любимые капустные чипсы и газировку.
– А знаешь, твое расстройство пищевого поведения отлично подчеркивает твои глаза, – манерно тянет Грим с фальшивым говором гламурной калифорнийской девицы.
– Вот спасибо. – Талия прижимает ладонь к груди. – Так же хорошо, как твоя затаенная обида сочетается с твоими волосами, которым отчаянно нужна стрижка?
Мы все идем занять себе места. Десятиклассница, сидящая через три скамейки от нас, выкрикивает:
– Мой идеальный вес – Грим Квон вместе с его одеялом!
Ее подружка встает и показывает нам свой лифчик.
– А мой идеальный вес – три Льва Коула верхом на мне!
Вся столовая взрывается смехом. Талия садится ко мне на колени, хохоча вместе со всеми. А затем поворачивается к Гриму со слегка раздраженным видом.
– По средам я ем легкий обед. У меня тренировки с часу до трех.
Талия состоит в школьной сборной по гимнастике, которая в прошлом году принесла нам победу в районном чемпионате и третье место в чемпионате штата.
Грим безучастно на нее смотрит.
– Черт. Ты все еще здесь. – Он зевает. – Я перестал тебя слушать где-то между «обидой» и «волосами».
Талия поворачивается ко мне.
– Ты позволишь ему так со мной разговаривать?
– Ну с тобой он хотя бы разговаривает. Большинство людей он вообще не замечает.
Она со смехом хлопает меня по груди.
– Паршивец. Тебе повезло, что ты сексуальный. И спортсмен.
Я не всегда питал ненависть к футболу. Напротив, когда-то он мне даже нравился. Но потом возникли дух соперничества, ожидания и наклейки на бампер с надписью «Мы верим в Льва Коула», и все вышло из-под контроля. Теперь я играю из чувства долга. Перед семьей. Перед обществом. В результате бесконечного манипулирования моим чувством вины.
Талия берет мой браслет с голубком. Или то, что от него осталось.
– Когда ты дашь мне купить тебе новый шнурок? Голубок может отвалиться в любой момент.
Я осторожно убираю руку. Мне не по себе от того, что она к нему прикасается.
– Я им займусь.
– Ну что, Грим. Уже нашел себе жнеца в пару?[14] – Талия переключает внимание на него, поигрывая бровями. Я посмеиваюсь, поглотив половину бургера за один укус.
– Нет, а что? Знаешь еще одну алчную, честолюбивую гимнастку сомнительной привлекательности, которой нужен богатый парень? – Его глаза насмешливо сверкают. – Всю жизнь только и мечтал о том, чтобы меня полюбили за мой банковский счет.
Я пинаю его под столом.
– Хватит уже.
Талия краснеет, бросая в него капустные чипсы, и Грим, не отрывая взгляда от тарелки, ловит их и отправляет в рот.
– Ммм. Обожаю безвкусное.
Устав от выходок Грима, Талия обращается ко мне.
– Сегодняшние планы в силе, малыш? Ранний ужин у тебя?
Грим резко поднимает взгляд от еды и расплывется в ехидной улыбке.
– Да, малыш, ты еще в деле?
Однажды я сломаю его симпатичный нос. Похоже, мои страдания – его любимый комедийный жанр.
Я провожу рукой по своей бритой голове.
– Извини, Ти. Бейли вернулась в город. Мне нужно с ней увидеться.
Скорее даже, задать ей трепку. Если она вообще здесь. Я полагаюсь на слова Остина, а они заслуживают еще меньше доверия, чем слова нигерийского принца-астронавта, который застрял в космосе с состоянием в пятнадцать миллионов долларов и хочет поделиться им с совершенно незнакомыми людьми.
–
В голове звучат тревожные звоночки.
– А почему должно быть нехорошо?
– Просто… – Она слегка пожимает плечами. – Я тут кое-что слышала.
– От Остина? – Я хмурю брови.
Талия прикусывает нижнюю губу.
– Нет… от Лакшми.
Видео уже разлетелось. Наверное, теперь вся школа знает. Молодец, Бейлз. Испортила безупречную репутацию продолжительностью в девятнадцать лет ради одного загула.
Талия разглаживает рубашку у меня на груди.
– Ты сообщишь мне, как она?
– Зачем? – спрашиваю я. Они и подругами-то не были.
– Затем, что хочет знать, кто ее соперница. – Грим кашляет в кулак.
– Потому что она всегда мне нравилась. – Талия смиряет его сердитым взглядом, качая головой, будто он безнадежен.
– Конечно, – отвечаю я, потому что мне кажется слишком уж поганым поступком разом кинуть ее со встречей и не держать в курсе событий. Тем более что я уже дважды отшивал ее на этой неделе, чтобы заняться винтажной машиной, которую купил папа.
– Нет. Давайте разберемся. С чего это тебе нравится возлюбленная парня, с которым ты спишь, Талия? – Грим закидывает картошку фри в рот, со зловещей ухмылкой бегая между нами взглядом. – Причина в том, что она – это ты, только наделенная индивидуальностью?
– К слову, об индивидуальности: тебе стоит потратить все свои деньги на новую, – огрызается Талия в ответ.
Ее колкость не попадает в цель. Грим не злится. Он даже не отыгрывается. Ему как обычно просто становится скучно.
– Ты вообще способен говорить без сарказма? – цежу я.
– Надеюсь, что нет. Это может привести к полноценному содержательному разговору. – Грим содрогается.
– А хочешь, я пойду с тобой? Повидать Бейли. – Талия кладет руку мне на плечо.
– Да, Лев, хочешь? – Грим хлопает глазами, выжидательно глядя на меня.
Вместо того чтобы бросить в него один кусочек кукурузных чипсов, я швыряю поднос со всем, что на нем лежит. Грим быстро уклоняется, и моя еда прилетает в спину Раулю Ортега. Тяжелоатлету из школьной команды, склонному к всевозможным выходкам.
Он оборачивается с убийственным взглядом.
–
Глава 4. Лев
Я мчу домой, утопив педаль газа спортивной «Бугатти Широн». Люблю мощные двигатели, именно поэтому среди прочего помешан на самолетах.
Мы, Фоллоуилы, Спенсеры и Рексроты, все живем на одной непроезжей улице. Наш тупик размером с поле для гольфа, но все же настолько тесный, что мы постоянно суем нос в дела друг друга. А это и благословение, и проклятие.
Я паркую свою машину, перекрыв проезд папиному «Майбаху», и мчусь на порог дома Бейли. Не стучу и не звоню в дверь. Мы почти одна семья. А это на редкость отвратительная мысль, учитывая, в каком ключе я фантазировал о своей бывшей лучшей подруге последние пять лет.
Я ввожу код от двери, открываю ее и швыряю кеды Nike к стене. Голос Мэл приветствует меня из кухни.
– Лев, милый, есть хочешь?
Должно быть, она увидела, что я иду, по камерам в приложении на телефоне.
– Постоянно. – Я останавливаюсь перед ней с улыбкой пай-мальчика. Мэл оборачивается и подходит ко мне, чтобы обнять, не выпуская из рук кухонную лопатку. Она готовит стир-фрай[15] с острой креветкой и цуккини. Любимое блюдо Бейли. Не став поддаваться нетерпению, я провожу двадцать минут за болтовней с Мэл. Бейли, видимо, знает, что я здесь, и сходит с ума оттого, что не спешу с ней увидеться. И хорошо. Обсудив с Мэл все на свете: погоду, учебу, планы на лето, поступление в колледж, я наконец спрашиваю: – Бейлз наверху?
– Очень на это надеюсь. – Дружелюбная улыбка Мэл сменяется хмурым взглядом. Кажется, будто за последние несколько дней она постарела лет на пять. – Слушай, спасибо тебе еще раз за… – Она с усилием сглатывает, взмахом пальцев обозначая: «сам знаешь». Вот насколько она близка к тому, чтобы разрыдаться.
Я пожимаю плечами.
– Бейли каждый божий день спасала мне жизнь на протяжении двух лет после смерти мамы.
– Она была необыкновенна, – соглашается Мэл. В прошедшем времени. Уф. Бейлз и правда в немилости.
– Такой и остается, – говорю я так тихо, чтобы Бейли не услышала меня наверху. – Думаю, просто несвоевременно переживает переходный возраст.
– Может быть, – шепотом отвечает Мэл. – Знаешь, я не думала, что вы отдалитесь друг от друга.
Только мы друг друга не переросли. Бейли меня переросла. Она изменилась, а я остался прежним. Расправила крылья, которые я хотел подрезать, лишь бы она никогда не улетела. Это вышло мне боком. По-крупному.
– Не буду тебя задерживать. – Мэл отступает, вытирая глаза. – Передай ей, пожалуйста, что еда готова.
Мне жаль Мэл. Она хочет как лучше. Все вечно критикуют ее родительские навыки, но, по правде говоря, ужасно трудно воспитывать двух умных, независимых девочек. А матери всегда и во всем виноваты вдвойне. Никто и слова плохого не сказал о моем отце в ту пору, когда любимыми увлечениями Найта были запрещенные вещества и алкоголь.
Я поднимаюсь по изогнутой мраморной лестнице на второй этаж мимо семейных портретов высотой во всю стену. Дарья лукаво улыбается в платье с золотыми пайетками от Oscar de la Renta. Бейли красуется в темно-синем платье с треугольным вырезом, расшитом цветочками. Она улыбается безмятежно, любезно, сдержанно, а ее глаза – как два прозрачных озера под безоблачным небом.
Сестры настолько разные, что даже смешно. Дарья – настоящая чертовка, которая любит вечеринки и дизайнерские шмотки. Бейли – ангел, любящий книги и благотворительность.
Когда я прохожу в коридор второго этажа дома Фоллоуилов, у меня сводит живот. Слишком многое произошло с тех пор, как я видел Бейли в последний раз. У меня появилась типа подружка, а у нее – судя по всему, проблемы с наркотиками.
Я иду за ароматом ванили и запахом новой книги, что ведут в ее комнату.
Стучу в приоткрытую дверь, а потом напоминаю себе, что она наркоманка, и уединение ей сейчас ни к чему. Я врываюсь в комнату.
– Бейли?
На меня прыгают сзади. Длинные, мускулистые ноги обхватывают со спины, руки обнимают за плечи. Она хихикает мне на ухо, ее дыхание пахнет корицей и ванилью. Она, черт возьми, окутывает меня повсюду, великолепная, живая и теплая, как первый августовский день, и впервые в жизни мне хочется сломить ее, а не исцелять, потому что ПОШЛО. ОНО. ВСЕ. Она разбила мне сердце, а потом чуть не убила девушку, которую я люблю. Кто так поступает с человеком?
– Леви! – Она целует меня в щеку, не замечая моего настроения. Ее светлые волосы застилают мое лицо пеленой желтого и золотого цвета. – Ничего себе! Не видела тебя всего несколько месяцев, а ты уже вымахал размером с особняк.
Она ведет себя, будто мы остались прежними. Наши семьи именовали нас #Бейлев, когда нам не исполнилось и шести, потому что мы были неразлучны. Окружающие считали нас парочкой. Все думали, что мы в итоге будем вместе. Не вышло.
– Прости, мы знакомы? – сухо спрашиваю я, отводя взгляд.
– Умница. Знает все твои самые сокровенные тайны. Помешана на списках. Твоя лучшая подруга. Никого не напоминает? – Она покусывает мочку моего уха, и вот вся кровь вмиг устремляется прямиком к члену, и начинает кружиться голова.
И все же я играю роль пресыщенного мерзавца.
– Мои лучшие друзья – взросление без матери и комплекс бога. Попробуй еще раз.
– Не-а. – Бейли трется гладкой щекой о мою обросшую щетиной щеку. Еще секунда – и член расстегнет молнию моих рваных джинсов от Amiri и выглянет, чтобы поздороваться. – Это лучшие друзья твоего психотерапевта, они же причина тому, что она обзавелась загородным домиком в Канкуне.
У меня нет психотерапевта, хотя, пожалуй, стоит его найти при том, сколько злости мне в последнее время приходится подавлять.
– Отстань, Бейли.
– А то что? – Она ухмыляется и – кто, черт возьми, эта девушка?
Чувствуя, словно дурачусь с одной из своих фанаток, а не с лучшей подругой, я тянусь и щекочу ее под мышками. Она падает на ковер из овчины, хихикая и дрыгая ногами. На ней короткие белые шорты и розовая толстовка с логотипом Nirvana. Сдается мне, купленная по акции в «Волмарт». Ее смех возле моего уха и тело, извивающееся подо мной, дарят чувство, словно я проснулся после долгого летаргического сна. Как кто-то может считать, что Бейли с Талией хоть в чем-то похожи? Талия – маргаритка, а Бейли – роза. Талия – открытая книга, девчонка с душой нараспашку. Я раскусил ее задолго до того, как впервые к ней прикоснулся. А Бейли – тщательно упакованный подарок. Ее бархатистые лепестки плотно прижаты друг к другу, и каждый скрывает очередной ее слой.
Встав на колени, я продолжаю щекотать ее бока, чувствительные места на шее, при этом не выдав даже намека на улыбку. Она ерзает и притворно вырывается, но на самом деле только притягивает меня ближе в поисках большего контакта.
Мы делаем вид, что боремся. Снимаем накопившееся за год напряжение.
Бейли, задыхаясь от смеха, упирается ступнями в носках мне в лицо. Я бы и рад продолжать эту игру, но мой стояк вот-вот прорвется через боксеры и помчится в ее ванную, чтобы принять холодный душ. К тому же на повестке несколько животрепещущих вопросов. Я резко останавливаюсь. Мы встречаемся взглядом. Зеленые глаза пристально смотрят в голубые. Я лежу на ней, пригвоздив своим весом. Она выглядит худее, чем в нашу последнюю встречу, но все равно остается самой красивой девушкой на свете. Я опускаю голову, пока наши лица не оказываются в паре сантиметров друг от друга. Ее горячее дыхание щекочет щетину на моих щеках.
– Черт! – Бейли пытается спихнуть меня, но я сильнее, тяжелее и совершенно нетерпим к выходкам. – У тебя ресницы, как у жирафа, – стонет она. – Парни с длинными завитыми ресницами должны быть вне закона.
– Слышал, в Конгрессе пытаются протолкнуть такой законопроект. Будешь навещать меня в тюрьме? – Я облизываю губы.
Она медленно качает головой.
– Нет. Но если правильно воспользуешься обстоятельствами, буду пополнять твой iPay.
Я не могу удержаться от смеха и прижимаюсь лбом к ее лбу.
– Ты настоящая заноза в заднице, ты в курсе?
Бейли кивает, но ничего не говорит. Она уже успокоилась, и я вижу, что ей хочется спросить, почему не пришел навестить ее в больнице. Но она не станет этого делать, потому что знает. У меня на лице написано: я не пришел, потому что ненавижу ее за то, что перебрала с таблетками, и она, черт возьми, все еще под подозрением.
– Прости, – сипит она. – Все так и есть.
Я смахиваю прядь светлых волос у нее со лба.
– С тобой все хорошо, Голубка?
– Да. – Ее голос звучит хрипло. – Спасибо тебе за… ну знаешь. – Наши губы разделяет всего пара сантиметров. Бейли облизывает губы, опуская взгляд к моему рту. У нее вырывается тихий тоскливый вздох. В какое-то мгновение я задаюсь вопросом, не хочет ли она, чтобы я ее поцеловал. В прошлом случалось немало моментов, когда я думал, будто она хочет моего поцелуя. И, как и во всех подобных случаях, стройная балерина выскальзывает из-под меня и, вмиг оказавшись на ногах, отходит подальше. Идет в свою гардеробную и рассматривает бесконечные ряды летних платьев, развешанных по цветам радуги от стены до стены. – Почему ты так долго?
– Ты даже не написала, когда приехала в город, – ворчу я, вскочив на ноги.
Бейли изображает удивление. Возможно, танцовщица она отличная, но актерские способности у нее на нуле.
– Разве? Мне казалось, я ответила на твое сообщение.
– Нет, не ответила. Я могу смириться с тем, что ты напортачила, но вранье терпеть не стану.
Она собирает волосы в хвост и опускает взгляд под ноги.
– Прости. Последние несколько дней тяжело дались. Я пыталась набраться храбрости, чтобы позвонить тебе. Старалась придумать, что хочу сказать.
– И как, придумала? – спрашиваю я, подойдя ближе.
Бейли мотает головой, прикусив нижнюю губу.
– Ладно. Тогда говорить буду я. У тебя проблемы с наркотиками? – Я упираюсь локтем в дверной косяк, не давая ей выйти из гардеробной.
– Господи, Лев! – Она шлепает себя по бедру кардиганом, который держит в руке. – Почему, стоит мне начать жить и пробовать новое, так все сразу переживают?
– Ты не ответила ни «да», ни «нет». – Мой голос, словно стальное лезвие, звучит резко, холодно и колко.
– Мои проблемы с наркотиками заключается только в том, что все вокруг постоянно говорят со мной о наркотиках.
– У тебя была передозировка.
– Нет, я пробовала новые обезболивающие. Купила что-то с примесью. Прокололась. Я сделала это только для того, чтобы унять боль от травм. Но с этим покончено.
Мне хочется верить ей, потому что в противном случае я сойду с ума. Не хочу контролировать каждый ее шаг, но если ей необходима жесткость из лучших побуждений, то Бейли напрашивается на неприятности, потому что я глаз с нее не спущу и прослежу, чтобы она ничего не употребляла.
– Тогда почему было так сложно придумать, что сказать? – я смеряю ее взглядом.
– Потому что мне стыдно из-за случившегося.
– И все же в тот момент ты позвонила именно мне.
– Прикинь. – Бросает раздраженный взгляд.
– Почему? – не отстаю я.
Она с усилием сглатывает.
– Потому что.
– Дамы и господа, представляю вам президента дискуссионного клуба. – Я медленно хлопаю, глядя на нее с усмешкой.
– Потому что твой номер оказался первым, который я смогла найти! – Она топает, как ребенок. – Это ничего не значит, ясно? Не надо искать скрытый смысл.
Я разрываюсь между желанием вывести ее на чистую воду и уйти отсюда.
Бейли издает вздох.
– Слушай, я уже с ума схожу в четырех стенах. Можно мне прокатиться?
Мне правда пора перестать думать в таком ключе, когда я рядом с ней.
– Тебе теперь нужно разрешение? – Я щелкаю костяшками пальцев и присвистываю. – Как низко ты пала.
Она поджимает губы.
– Мама с папой сказали, что мне можно выходить из дома только в их сопровождении или в твоем.
Я цокаю.
– Кто бы мог подумать. Правду говорят, как начнешь, так и кончишь.
В детстве, наоборот, она обращалась со мной, как с тамагочи.
– В нашей с тобой ситуации никто кончать не будет. Я не настолько вне себя. – Она снимает розовую толстовку Nirvana, сминает ее в руках и бросает в меня.
Я ловлю ее, накидываю на лицо и, запрокинув голову, нюхаю, как извращенец.
– Тебе же хуже. А это пойдет в мою коллекцию фантазий для самоудовлетворения. – Я засовываю толстовку в задний карман джинсов – вот настолько я больше этой крохи.
Бейли, стоя в розовом спортивном лифчике, издает раздраженный рык, отчего ее пресс сокращается. Она и правда изменилась. Прежняя Бейли не рычит, не фыркает, не ухмыляется. Она только вежливо улыбается, суетится и сияет.
Я осматриваю верхнюю часть ее тела, пока взгляд не останавливается на пластыре на ее руке с фиолетовыми отметинами после капельницы. А затем замечаю следы по всему ее телу. Оно отмечено фиолетовым, черным и синим. За свою жизнь я повидал множество спортивных травм. Это другое. Хуже. Намного хуже.
Узлы в животе скручиваются все сильнее и туже, становятся больше, как резиновый шарик, и, кажется, вот-вот прорвутся через кожу. Даже если у Бейли нет зависимости от лекарств, она в зоне риска, потому что, должно быть, ужасно больно жить в ее теле. Пока она надевает голубое атласное платье, я говорю:
– Может, и хорошо, что Мэл и Джейми за тобой присматривают. Ты о себе не заботишься.
Бейли закатывает глаза. А Бейли никогда их не закатывает.
– А тебе об этом известно, потому что…
– Я не слепой. Взгляни на себя. Ты вся в синяках и ссадинах.
– Нет, это ты бредишь, – огрызается она. Ого. Ладно. Понятия не имею, кто эта девчонка и что она сделала с моей лучшей подругой.
– Что с тобой случилось? – Я хмурюсь. Да и с кем я вообще, черт возьми, говорю? – Ты была безумно успешной девчонкой. Гордостью Тодос-Сантоса.
– А ты считаешь, раз я работаю в поте лица, и это видно, значит, я уже не та? – выпаливает она. – Что ж, сообщаю: успех в элитной школе дорого обходится. Добро пожаловать в мир за пределами нашего детства, Коул. – Она наигранно разводит руками. – Успех дается кровью. А когда участвуешь в спортивных соревнованиях, случаются травмы. Тебе об этом, конечно, ничего неизвестно. Я ни разу не видела, чтобы квотербек хотя бы вспотел от напряжения. Что самое страшное, что с тобой случалось? Поцарапал коленку?
Охренеть можно. Да это прямо первоклассный нервный срыв. Как в дилетантски смонтированном, погано написанном реалити-шоу на кабельном. Я задумываюсь, не накрыло ли ее что-то вроде абстинентного синдрома.
Кем бы ни была эта девчонка, она все не унимается и смотрит на меня с насмешкой.
– Признай, Лев. Даже если я переборщила с тренировками, то не тебе читать мне нотации. Ты всю жизнь боишься сказать дорогому папочке, что ненавидишь футбол и хочешь поступить в летную школу. Ты трус. Просто хорошо это скрываешь. Кстати, когда ты ему признаешься?
Думаю, «никогда» – самое подходящее время.
Когда я не отвечаю, она морщится.
– Ты ведь скажешь ему?
Я стискиваю челюсти.
– Речь сейчас не обо мне.
Бейли запрокидывает голову и заходится невеселым смехом.
– О. Ух ты.
Для меня футбол – больная тема. Я силен в нем, но терпеть его не могу. А это все равно что быть актером с двадцатипятисантиметровым членом, который жаждет стать священником и дать обет безбрачия. То, что я могу, не значит, что должен. Но дело в том, что в Школе Всех Святых я представитель футбольной элиты во втором поколении. Мой отец играл. Старший брат Найт тоже играл. В прошлом году моя школьная спортивная куртка ушла с молотка за семь тысяч долларов. Сложно отказаться от такой любви. Признаться, я пристрастился к славе. Засудите меня, черт возьми.
– Прости, я на нервах. – Бейли устало потирает лоб.
– Ты и правда какая-то… рассеянная, – мягко замечаю я, ведь, признавшись, что совершенно ее не узнаю, мало чего добьюсь. – Тебе что-нибудь нужно?
Она мотает головой.
– Только подышать свежим воздухом. Хочешь перекусить перед уходом?
– Жареными креветками с цуккини и гарниром из твоих выходок? – Я приподнимаю бровь. – Пожалуй, откажусь.
– Я буду хорошо себя вести. – Бейли одаривает меня скромной отчаянной улыбкой. – Пожалуйста? Мне просто нужно…
– Срочно поехать в реабилитационный центр?
Она устало улыбается, и мне кажется, я вижу проблески настоящей Бейли.
– Отдохнуть.
Я со стоном провожу рукой по коротким волосам.
– Черт. Ладно.
Мы спускаемся и едим приготовленную Мэл еду. Вкусно, но лучше всех на свете готовит Бейли. Главным образом потому, что за несколько месяцев до маминой смерти она каждый день навещала ее и записывала все ее рецепты, чтобы я не остался без своих любимых блюд. Она научилась готовить все, что меня радует: вафли (с корицей и финиковым сиропом), куриный суп с лапшой (сельдереем, сушеным луком и желтком), шоколадный торт (с добавлением яиц). Все фирменные блюда Рози Коул. Бейли привозила маму на инвалидном кресле на кухню и под ее присмотром готовила мое любимое блюдо, следуя подсказкам.
Если можно устоять и не влюбиться в свою лучшую подругу, глядя, как она отчаянно спешит освоить рецепты твоих любимых домашних блюд, то не знаю, что еще может этому поспособствовать. Неудивительно, что я помешан на этой девушке. Все мое прошлое, мое становление – полностью в ее руках.
Однажды, когда Бейли уже уехала в Джульярд и формально мы перестали быть друзьями, она сорок минут проговорила со мной по фейстайму в три утра по восточному времени, пока учила готовить мамины вафли просто потому, что на меня нахлынула ностальгия и я не мог заснуть. На следующее утро у нее был важный экзамен, но ее это не остановило. В этом всегда и заключалась наша с Бейлз проблема. У нас ужасно получалось устанавливать границы в общении друг с другом.
Я смотрю через стол на девушку, которая полгода своей жизни ходила тенью за умирающей женщиной, чтобы я мог и впредь наслаждаться мамиными вафлями, и понимаю, что веду себя неразумно. За последние полгода двое ребят из команды очнулись в реанимации после слишком бурной вечеринки, и тренер ничего толком не сказал по этому поводу. Пока показывают результат – они в шоколаде. Бейли приняла ряд неправильных решений, но не могу отрицать, что жить на высоченном пьедестале, должно быть, довольно утомительно, да к тому же одиноко. Мне ли не знать – нас обоих считают «безупречными».
У нее травмы от занятий балетом. Что с того, что она немного переусердствовала с лекарствами? Кто я такой, чтобы судить?
Я протягиваю руку через стол и беру ее ладонь. Сжимаю. Она проводит большим пальцем по моим костяшкам. По спине пробегает дрожь. Вот и негласное перемирие.
Доев, мы едем в YoToGo, где я покупаю нам огромные стаканчики замороженного йогурта, после чего мы отправляемся в наше секретное место в лесу. Наверное, сейчас самое время рассказать ей о Талии, но меня что-то останавливает.
Возможно, как раз то, что и рассказывать особо нечего – Талия просто моя постоянная половая партнерша. А может, все дело в том, что я потеряю толику надежды, если окажется, что Бейли все равно.
Ладно, всю надежду.
Наконец Бейли нарушает молчание.
– Они еще там?
Она имеет в виду двух горлиц, которых мы нашли много лет назад. Я киваю.
– У них на дереве висит жестянка с кормом. Я пополняю ее примерно раз в неделю.
Бейли откидывается на спинку сиденья, покусывая нижнюю губу.
– Как думаешь, почему у них никогда не было птенцов?
– Может, они одного пола. Может, один из них бесплодный. Может, у них платонические отношения. А может, они дорожат своей независимостью и не подчиняются устаревшим общественным нормам. Да и дети к тому же ужасно дорого обходятся.
Бейли хохочет, закрыв лицо ладонями.
– Я и забыла, какой ты забавный.
Я едва заметно улыбаюсь, но не стану показывать ей, как весь свечусь от ее слов.
– Думаю, они обе самки. – Она надувает губы. – Голубки.
– Мой косяк. – Я чешу покрытый щетиной подбородок. – Видимо, я спроецировал. Ну ты поняла.
– Не думала, что ты представишь все настолько буквально.
Мы смеемся, и, возможно, лед между нами еще не растаял, но точно тронулся.
Поразительно, как мы нашли этих голубей. Да в какой день. Это знак. Послание свыше. Обычно горлицы не водятся в Северной Америке, а значит, они откуда-то сбежали. Как и мы в тот день.
Мы паркуемся, а потом идем к нашему участку в лесу. Некоторое время назад я натянул огромный кусок брезента между четырьмя дубами, привязав его к стволам, и теперь у нас с Бейлз есть огромный гамак, на котором можно проводить время. Примерно три с половиной на три с половиной метра. На нем всегда полно листьев и грязи, и это тот исключительный случай, когда Бейли не прочь утратить безупречный вид. Когда мы на природе.
Мы забираемся на брезент.
Бейли облизывает ярко-зеленую ложку.
– Что у тебя нового?
– Да все по-старому. – Я разгрызаю замороженную вишню. – Как Джульярд?
– Невероятно. – Ее глаза – словно два блестящих снежных шара. – Там так много талантов и вдохновения. Город славится своей культурой. Я каждые выходные хожу на разные выставки, а дважды в неделю занимаюсь с одиннадцатиклассником из малообеспеченной семьи в Гарлеме. А еда, Лев! – ахает она. – Нью-Йорк – настоящий рай для гурманов.
– Мама говорила, что Нью-Йорк – ее любимый город, – делюсь я. – Там они с папой начали встречаться. Думаю, они переехали сюда потому, что она хотела быть ближе к тете Эмилии.
Бейли улыбается, и впервые за день я узнаю девчонку, которая учила меня завязывать шнурки и бросать плоские камешки по поверхности реки возле нашего дома.
– Я постоянно об этом думаю, – тихо говорит она. – Помнишь, твоя мама рассказывала, как твой отец скупил для нее все розы во всех цветочных магазинах в районе?
– Да. – Кажется, от улыбки у меня вот-вот треснет лицо. Бейли краснеет, прикусывая нижнюю губу белыми зубами.
– Пару месяцев назад я ходила на ту улицу посмотреть, не закрылись ли еще цветочные магазины. Четыре из пяти работают. Я купила несколько букетов в каждом магазине и отправила маме. Она положила их на могилу Рози.
– Так это была ты? – Я удивленно вскидываю брови. – Папа подумал, что у нее был любовник. Видела бы ты его припадки.
Бейли безумно хохочет.
– Ты же шутишь, да?
– Немножко, – смеюсь я.
– Тьфу! Я думала, что сказала тебе. К девятнадцати мои умственные способности должны были достичь пика.
Бейли совершает приятные поступки, повинуясь искреннему желанию, а не потому, что хочет признания. Еще год назад я бы взорвался конфетти из красных сердечек от ее откровений. Но она уже не та девушка, что год назад.
– Спасибо, Голубка. Это был красивый жест. – Я кулаком подталкиваю ее руку.
Бейли прижимается плечом к моему плечу и крадет ложку моего замороженного йогурта.
– Не будь соплей, Леви.
– Ты хоть знаешь, что это? – Я приподнимаю бровь.
– А то. Временная проводка. Я изучала технику в углубленном курсе информатики, помнишь? – Она стучит себя по виску.
– Зубрила, – шепотом кричу я.
– Тупой качок. – Бейли показывает мне язык.
Мы оба притворно смеемся, хотя я бы предпочел зацеловать ее до потери сознания.
Словно по команде, оба наши голубка слетают с ветки и спускаются к нам. Персей и Андромеда. Имена выбирала Бейли. Как-то там связанные с великой безусловной любовью и совместным преодолением трудностей. Вот уж глупость, потому что эти гады бесплатно живут в гнезде, которое я собственноручно для них соорудил. Привилегированные поганцы.
У Андромеды, у которой, в отличие от Персея, нет синего цвета в оперении, к тому же недостает одной лапки, поэтому их легко отличить. Они садятся на край брезента, но не слишком близко. Птицы узнают и рады нас видеть.
– Я хочу слетать в Нью-Йорк перед поступлением в колледж, – говорю я, обращаясь к Бейли. – Побывать в маминых любимых местах. В ее старой квартире.
– Мы должны сделать это вместе! – Она расцветает, а мне кажется ужасно глупым строить планы с девушкой, которая мне больше не подруга и даже на саму себя уже не похожа. – Отправиться в тур де ЛеБлан. – Она виляет бровями, изображая ужасный французский акцент. – Часовня Святого Павла, Леди Свобода, места Лонг-Айлендского сражения…
Я смеюсь, не сдержавшись. Теперь она снова похожа на мою лучшую подругу. Мы всегда были самыми неприметными. Дети-невидимки. Никаких проблем. Никаких скандалов. Безупречные оценки. Сумасшедшие результаты теста на проверку академических способностей: у меня 1560, у Голубки идеальные, блистательные 1600.
– Как ты вообще вышла на наркодилера? – Похоже, я никак не могу оставить эту тему.
Услышав мой вопрос, Бейли резко поворачивается ко мне и сердито раздувает ноздри.
– Разве это важно?
– Ты сейчас серьезно? – Я медленно моргаю. – Этот ублюдок разгуливает и толкает людям обезболивающие с примесью наркотиков. Да, думаю, это важно.
Бейли заметно поеживается.
– Я не расслышала его имени, и вообще дело было не на территории школы.
– А если он продает их другим людям? А если…
–
Вот она снова ведет себя как стерва. У меня голова идет кругом, но я начинаю отличать ее новую версию. В один миг она милая и нормальная, а в следующий – настоящая чертовка. Демонстрирует поведение человека, страдающего от зависимости.
К тому же она, черт возьми, всего на год меня старше. А не какая-то тетка тридцати с лишним лет, которая познала все суровые истины во вселенной.
Я стискиваю челюсти.
– В последнее время твое настроение мотает сильнее, чем вялый член во время похода в раздевалку. – Мой взгляд устремляется к горящему кончику сигареты. – И с каких пор ты куришь?
– С таких, когда нашла у Дарьи в комнате сигарету – наверное, Пенна, – и решила немного расслабиться. Что тебя не устраивает? – Она морщится, словно от меня дурно пахнет. – Ты первый предложил мне покурить, когда мы еще учились в школе.
– Так и было. – Я смеряю ее пристальным взглядом. – До того, как ты стала чертовой наркоманкой.
Все. Я сказал это. Озвучил открыто и не стану забирать слова назад. Достаточно всего раз взглянуть на нее, чтобы понять, что она, вне всяких сомнений, совсем другой человек.
Бейли с раздражением засовывает стаканчик из-под йогурта в мусорный пакет.
– Все. Хватит с меня допросов.
– Я хочу, чтобы ты помочилась в стаканчик, – выпаливаю я.
– Что, прости? – Такое чувство, что ее брови готовы взлететь со лба и наброситься на меня.
– Какие-то трудности? – манерно тяну я. – Я делаю это каждые два месяца. Могу даже во сне. И знаю лабораторию, которая выдает результаты анализов в течение шести часов. Докажи мне, что ты не употребляешь. Успокой мой разум.
– Твой разум не моя забота. – Выражение ее лица становится непроницаемым. – Учитывая твою наследственность, может, как раз мне стоит попросить тебя помочиться в стаканчик.
– То, что ты ведешь себя как стерва, не поможет тебе пройти тест на трезвость. – Я качаю головой. Прежняя Бейли никогда не была такой колючей, такой вспыльчивой. И никогда не курила. Называла обычные сигареты «раковыми палочками», а самодельные – «дурацкими палками». Что звучало несколько эротично, но не в этом суть.
– Да и ты, будучи заносчивым засранцем, не сумеешь снова стать моим лучшим другом.
Голубка совсем выжила из ума. Так я и понимаю, что она наркоманка. Моя бывшая лучшая подруга ни за что не стала бы говорить такие гадости. Она знает, что у моего старшего брата случилась передозировка, когда умирала мама. Она стала первым человеком, которому я доверил этот секрет, когда Луна мне обо всем рассказала.
– Если у тебя нет проблем с наркотиками, – цежу я сквозь зубы, – тогда почему ты слетаешь с катушек от каждого моего слова? Почему выглядишь, как истощенная жертва болезни Викторианской эпохи? Почему у тебя зрачки размером с блюдца?
– Да потому что, когда меня выписали, мне дали…
Но я не даю ей договорить.
– У тебя два варианта: либо ты позволишь мне помочь, либо я умываю руки от этого бардака, и мы снова становимся чужими. Потому что смотреть, как ты себя разрушаешь, невозможно. Я видел, как умирает мой самый любимый человек на свете, и у нее не было выбора. Не она себя до этого довела. Я не позволю тебе убивать себя на моих глазах. Поняла?
– Прекрасная речь. – Бейли спрыгивает с брезента, и Андромеда пролетает над ее плечом. Отряхнув колени, она озирается вокруг и задирает нос. – Я готова ехать домой, рядовой Болван.
* * *
Мысли вихрем проносятся в голове. Всю обратную дорогу мы не говорим друг другу ни слова. Высадив Бейли, я иду домой.
Чувствую себя отвратительно. Если с Бейли все в порядке, то я – летчик-истребитель. Которым, к сожалению, никогда не стану, потому что папа с Найтом наседают, чтобы я пошел в профессиональный спорт, и, скажем так, остался в живых.
Избегать чего-то из страха – совсем не в ее духе. Нормальная Бейли помочилась бы даже в кувшин для молока, лишь бы доказать, что я не прав. Я открываю дверь и бросаю спортивную сумку у входа. Папа расхаживает по террасе, плечом прижав к уху телефон. За стеклянным дверями его голос звучит приглушенно.
– Лев пришел. Я тебе перезвоню, Дикс.
Раздвинув двери, он заходит с кухонным полотенцем, перекинутым через мускулистое плечо. В руке у него тарелка с горой сочных стейков. Папа – привлекательный мужчина средних лет. А еще руководитель инвестиционной компании. Он мог бы заполучить любую, кого только захочет. Однако он, судя по всему, хочет до следующего столетия держать во френдзоне биологическую мать Найта – Дикси, и жить как монах. А еще он называет ее Дикс, что звучит не слишком приятно. Я не великий романтик, но никогда не стал бы называть ту, кого хочу трахнуть, Дикс. Да и любыми другими гениталиями.
Может, я ни черта не знаю. Возможно, он поспешил повесить трубку, потому что они занимались сексом по телефону и на самом деле регулярно трахаются. Надеюсь, дело в этом. Но непохоже, что папа готов отпустить прошлое. Когда мама умерла, вместе с ней похоронили и его сердце. Теперь у него в груди огромная дыра. И похоже, единственное, что хоть как-то ее заполняет – мои занятия футболом.
– К чему такая скрытность? – Я беру маринованный огурец из салата и кидаю в рот.
– А к чему такая подозрительность? – Он ставит тарелку со стейками на обеденный стол. – Просто хотел с тобой поздороваться. Разве Талия не должна была прийти на ужин? – Папа идет на оформленную по индивидуальному проекту кухню, где на столе с хрустальной столешницей ждет салат, гавайские булочки и вода San Pellegrino.
Я провожаю его взглядом, пока мою руки в раковине.
– Я все отменил.
Ответом мне служит какой-то гортанный звук.
– Ну надо же. Ни в жизнь такого не ожидал.
– Сарказм – низшая форма остроумия, пап.
– И все же остроумие. Стараюсь одерживать победу всюду, где могу. Как прошла тренировка?
– Хорошо.
– Да? – Он сверлит взглядом мою щеку. – Странно, потому что пару часов назад я видел в супермаркете тренера Тейлора, и он сказал, что ты был не в лучшей форме. Если точнее, по его словам, от грубых футбольных жестов бывало больше толку, чем от тебя на сегодняшней тренировке.
Вот же чертов стукач. Он знает моего отца еще со времен расцвета его футбольной карьеры, поэтому вечно делится с ним лишними подробностями.
– Бейли вернулась, – ворчу я.
– Да, слышал. – Папа накладывает нам в тарелки вырезку, салат и булочки.
Я уже поел у Мэл и перекусил замороженным йогуртом, но снова умираю с голоду.
– Как она справляется? – Он поглядывает на меня через стол, когда мы садимся.
Ни для кого не стало неожиданностью, что в доме все осталось неизменным после того, как четыре года назад мама умерла от муковисцидоза. Ни одну фотографию не переставили. Ни одну стену не перекрасили. Мы даже лампочки не меняли, пока не дошло до паранормальной чепухи. Мигающего света, перебоев с электричеством, взрывов бытовых приборов. Папа не отрицает мамину смерть. Он знает, что она умерла. Просто решил с ее уходом уничтожить малейший шанс на любовь или дружеское общение. Прямо как горлица.
В ответ я мычу, уткнувшись в еду.
– А словами не сказать? – Он внимательно изучает меня взглядом.
– Не жадничай. – Мои приборы позвякивают о дорогую тарелку. – Следом начнешь просить, чтобы я строил целые предложения с запятыми и всем прочим.
Папа пригвождает меня взглядом. Я вредничаю. Переживаю из-за Бейлз и хочу, чтобы он рассказал, что происходит у них с Дикси. Если бы у него был кто-то, кроме нас с Найтом… возможно, я бы не чувствовал, что совершу предательство, если подам заявку в Военно-воздушную академию, пока еще не поздно. Часики тикают. У меня осталось мало времени. Мне не по себе от того, что все папины надежды и мечты связаны с мыслью о том, что я стану игроком НФЛ.
– С виду уставшая, но в целом нормально, – говорю я, уступив.
– Присматривай за ней.
– Как раз собираюсь.
– Наркозависимость – жесткая штука.
– Она говорит, что у нее нет зависимости. – Я жую сочный стейк, погрузившись в размышления.
– Я тоже так говорил, – вздыхает он. – И Найт.
– Спасибо, пап, за напоминание о том, что буквально все небезразличные мне люди в какой-то момент пытались себя угробить.
Видимо, мне суждено любить людей, которые играют в русскую рулетку со своей жизнью.
Я запихиваю булочку в рот и медленно жую.
– Сменим тему? – Отец приподнимает бровь.
– Хорошая мысль.
– Сегодня с почтой тебе прислали брошюру. Военно-воздушной академии. – Он закатывает глаза, будто мне предложили присоединиться к сатанинскому культу. Сердце учащенно бьется. Он ведь даже не догадывается? Вот как плохо он меня знает. – Лично я считаю возмутительным, что они до сих пор рассылают свою пропаганду каждому школьнику, который скоро окончит школу. – Он накалывает мясо на вилку и, указав им на меня, отправляет в рот. – Предпочитаю, чтобы мой ребенок был жив и невредим.
Военно-воздушная академия прислала брошюру, потому что я заполнил форму. Теперь мне придется копаться в мусоре, чтобы ее найти. Меня охватывает и ужас, и приятное волнение. Хочется ее прочесть, даже если из этого ничего не выйдет.
– Все хотят, чтобы их ребенок был цел и невредим. Тебе ли жаловаться, пап.
– Тут не поспоришь.
Наступает молчание. Такого никогда прежде не случалось. Но я соорудил на чердаке усовершенствованный пилотажный тренажер с кабиной пилота, авиапедалями и изогнутым монитором, где проводил порой по пять часов в день, и у них с Найтом стали закрадываться подозрения. А когда устроился волонтером в местном частном аэропорту и подключился к командно-диспетчерскому пункту, им окончательно сорвало крышу. Папа с братом поняли, что я всерьез хочу стать военным летчиком.
Папа не обращает внимания на витающее напряжение.
– Следующая пятница будет непростой. У команды Святого Иоанна Боско отличные результаты. Нервничаешь?
– Когда мы играли с ними в прошлый раз, их тренер наехал на квотербека и подогнал резервного игрока, когда мы еще даже напрячься не успели. – Я пожимаю плечами. Если бы папа хоть секунду подумал головой, то понял бы, что футбол не вызывает у меня интереса и не доставляет удовольствия. В последний раз я смотрел Суперкубок лет в двенадцать. – Будешь булочку? – Я указываю подбородком на его тарелку. Даже не знаю, зачем спрашиваю. Аппетит совсем пропал.
Он мотает головой.
– Ешь на здоровье.
Оставшуюся часть ужина папа раскладывает футбольную статистику и дает мне советы по предстоящей игре. Когда мы заканчиваем, я мою посуду, выуживаю из мусорного ведра брошюру, иду в свою комнату и смотрю на окно Бейли через дорогу. Свет не горит. Как не горели сегодня и ее глаза. Но все же я открываю окно и кричу ей:
– Как там сегодня небо, Голубка?
Бейли не отвечает.
Да и пошла она.
Глава 5. Лев
Четырнадцать лет
– Наверное, пора возвращаться, – наконец произношу я, когда мы с Бейли просидели в этом лесу, кажется, уже не одно столетие.
Сегодня мы похоронили маму. А потом прибежали сюда и устроили войну с природой. Мы оба поранились до крови, ужасно устали и пришли в замешательство.
Бейли закидывает мою руку себе на плечи и ведет меня обратно на нашу непроезжую улочку. Она тащит почти весь мой вес на своих хрупких плечах. Кряхтит от боли на каждом шагу, но я нисколько не облегчаю ей задачу, потому что слишком поглощен жалостью к себе.
Когда мы доходим до нашей улицы, она ведет меня к себе домой, а не ко мне. Уверен, нас все ищут. Наши телефоны так и остались выключены с тех пор, как папа пригрозил, что прикончит нас, если услышит во время церемонии мелодию звонка.
Дома Бейли приносит мне сухую одежду из шкафа своего отца и набирает теплую ванну, бросив туда кучу девчачьих бомбочек, отчего вода становится розовой и пахнет зефиром. Выйдя, я босиком спускаюсь вниз и застаю Бейли на кухне. Ее одежда все еще мокрая, а волосы похожи на солому. Из духовки доносится аппетитный аромат свежей выпечки и мясного рулета со специями. Она приготовила мое любимое блюдо по маминому рецепту. Бурек. Это пирог с мясом, и он ужасно вкусный. Я впервые попробовал его шесть лет назад во время семейной поездки в Турцию. Мама пообещала, что научится его готовить, и в итоге создала свой собственный рецепт – не только с мясом ягненка, а еще с грибами в сливках и плавленым сыром.
Бурек, приготовленный Бейли – только что из духовки, – точная его копия и по виду и по вкусу. Вплоть до кунжута, посыпанного на смазанное желтком тесто, и соуса из картофеля и шпината. Тесто хрустит на зубах. Во рту раскрываются разнообразные вкусы. Я запрокидываю голову и закрываю глаза.
– Как? – стону я. – Это поразительно.
Бейли садится напротив меня, ее лицо и платье все еще перепачканы засохшей грязью.
– Получилось только с седьмого раза. Тесто должно быть очень тонким.
– Открой мне ее секретный ингредиент.
– И утратить свое преимущество? – Она скептически приподнимает бровь. – Размечтался, Коул.
– Ты должна выполнять все мои просьбы. У меня только что мама умерла. – Я доедаю все за один укус и, облизав пальцы, с громким хлопком вынимаю их изо рта.
– Приятель, да ты даже плиту не умеешь включать. И однажды сунул в микроволновку сырую индейку в День благодарения.
– Папе вообще не стоило поручать мне это задание. – Я беру ворох бумажных полотенец и вытираю остатки масла с лица.
– Он и не поручал. А попросил тебя отнести ее Рози! – Бейли готова расхохотаться, но сдерживает смех. Мне кажется, думает, что я разозлюсь, если она однажды снова даст понять, что счастлива.
Я смотрю на часы – и черт, уже десять вечера. Как долго нас не было? Джейми и Мэл все еще у нас дома?
Словно прочтя мои мысли, Бейли прикусывает нижнюю губу.
– Нас, наверное, все ищут.
– Я пока не готов смотреть миру в глаза, – тихо признаюсь я.
– Неправда. Мне же смотришь, – замечает она.
– Ты не весь мир. – Я мотаю головой. – На планете почти восемь миллиардов человек, а ты, Бейли Фоллоуил, несомненно, мой самый любимый из всех.
– Может, я у тебя и любимая. – Бейли ведет ладонью по поверхности стола и переплетает свои пальцы с моими. – А ты для меня единственный. И это пугает, Леви. Очень.
Я как раз собираюсь спросить, что она имеет в виду, как вдруг парадная дверь ее дома распахивается и ударяется о стену. Джейми, Мэл, Дарья и Пенн заходят внутрь, всхлипывая посреди оживленного разговора.
– Бейли? Лев? – Беспокойство Мэл высасывает из комнаты весь кислород еще до того, как она сама успевает войти. – Вы там?
– Мы на кухне, мам. – Бейли вскакивает на ноги, загораживая меня ото всех.
В это мгновение я не могу даже представить, что позволю ей влюбиться в другого. Я буду всегда желать каждую частичку, каждый атом Бейли Фоллоуил. Каждую клеточку и улыбку. Каждый ее чертов вдох принадлежит мне. Меня пугает, на что я способен, чтобы ее удержать. Сомневаюсь, что у меня есть предел. Полноценная совесть. Окажись я перед выбором: она или судьба всего человечества, все равно не задумался бы ни на мгновение. К черту мир. Я выбираю ее.
–
– Ого, Дар. Отличный выбор слов. Очень чутко. Тебе бы писать речи для президентов, – ворчит Бейли, изящно вырываясь из рук сестры.
– Я улавливаю в этой комнате сильную энергетику Рыб. – Дарья хмурится, переводя взгляд между нами. – Случилось что-то плохое?
– Да, – сухо отвечаю я. – Моя мама умерла.
– Я имею в виду, помимо этого. – Дарья такая жесткая стерва, что даже не краснеет. – Рози была Рыбы по знаку зодиака?
– Кажется, да. – Черт возьми, Дарья просто чокнутая. Неужели я правда хочу, чтобы моим будущим детям достались ее гены? Черт, да, когда вопрос касается Бейли, похоже, что хочу. – А что?
Дарья, кивая, стучит по своим надутым губам, словно теперь ей все ясно.
– Она сейчас здесь, с нами. Рыбам сложно уйти в мир иной.
– Дарья. – Джейми издает вздох, а потом обращается ко мне. – Извини, Лев, таков защитный механизм ее психики – пытаться поднять настроение, когда все… – Он замолкает.
– Трагично? – заканчиваю за него я.
– Нет, я серьезно. Знаете, что общего у Ричарда Рамиреса, Усамы бен Ладена, Оттиса Тула и Джона Уэйна Гейси? – Дарья прислоняется к кухонному островку.
– Все они ужасные серийные убийцы? – Бейли содрогается.
Дарья мотает головой.
– Они все – Рыбы.
– О. – Бейли кивает с серьезным видом. – Не могу поверить, что наука не изучила этот вопрос. Может, они уже перестанут зря тратить время и деньги на поиск лекарства от рака и как можно скорее займутся этим вопросом?
И вот так просто я чувствую, как в груди зарождается смех. Искренний смех. Бейли заставляет меня смеяться в день похорон моей матери. Невероятно.
Когда все закончили объяснять нам, как безответственно мы себя повели, когда пропали, никому ничего не сказав, Джейми настаивает, чтобы Бейли проводила меня домой. Папа ждет, и, наверное, никто не верит, что я не сбегу снова.
Увидев отца, я извиняюсь и переодеваюсь в спортивные штаны. Бейли все еще у нас, и я иду на кухню за стаканом воды. Включаю свет, а вокруг царит настоящий бардак. Всюду остатки еды, которую принесли присутствовавшие на церемонии, а еще на столе стоит бутылка виски с полупустым бокалом.
С трудом сглотнув, я иду к нему. Я однажды случайно попробовал пиво, но никогда не напивался. Дело в том, что Найт постоянно тянется к выпивке, да и папа с друзьями тоже выпивают, когда им нужна ясная голова. Может, и мне стоит попробовать.
Пальцы будто сами обхватывают бокал, и я подношу его к губам.
Позади меня раздается голос:
– Не смей, Лев Коул. –
Я оборачиваюсь и смотрю на нее, не чувствуя ни стыда, ни раздражения. Одну только невыносимую усталость.
– Мне просто нужно унять боль.
– Только не так. – Она делает шаг вперед. – Не разрушая себя. Я тебе не позволю.
Бейли забирает бокал и споласкивает его в раковине, а затем берет бутылку виски за горлышко и уходит бог знает куда, чтобы спрятать ее там, где я не найду.
Потом мы оба идем наверх, и я снова чувствую себя маленьким мальчиком.
Бейли все еще дрожит. До сих пор не приняла душ. Она отворачивается, собираясь уходить. Но я слишком эгоистичен, чтобы ее отпустить. Я хватаю ее за кончики пальцев, пока не ушла, и сжимаю. Она тут же обхватывает ими мои.
– Останься? – хриплю я.
Выражение ее лица становится мягче.
– Я и не думала уходить, глупыш.
Она сидит в моей комнате, пока я не засыпаю. Без преувеличения. Притаскивает кресло-качалку с балкона в комнате родителей и наблюдает, как я поддаюсь усталости. Не только от сегодняшнего дня, а от долгих лет беспокойства и заботы о маме. От того, что каждую ночь ложился спать, молясь и торгуясь с Богом, чтобы, когда проснусь утром, она все еще была жива.
Когда я просыпаюсь на следующее утро, мамы нет, но Бейли рядом. Голова опущена на плечо, рот приоткрыт. Она спит. Меня пронзает чувство вины. Черт. Ей нужно было принять душ. Поесть. Лечь спать в своей постели. Я шевелюсь на кровати, собираясь встать и разбудить ее, но она сама открывает глаза от шороха моих простыней. Улыбается, едва мы встречаемся взглядом.
– Эй. – Ее голос звучит томно и хрипло. Она такая сексуальная, а ей всего пятнадцать. С ума сойти, у нас впереди долгие годы полового созревания. – Не утруждайся искать виски, потому что я отлично его спрятала.
Я мотаю головой.
– Больше даже пробовать не буду. Спасибо, что остановила меня.
– Всегда пожалуйста.
– Как думаешь, боль когда-нибудь пройдет? – спрашиваю я.
– Нет, – тихо отвечает она. – Я сожалею.
– Ладно. – Да что за хрень? Она должна была ответить «да», даже если так не думает. Она вообще когда-нибудь читала книгу, смотрела фильм или телешоу? Клише придуманы не просто так, черт возьми.
– Скорбь похожа на монстра. И этот монстр голоден. Он пожирает все, что у тебя внутри. Но однажды ты проснешься… и обнаружишь, что он наелся. Что он сыт.
– Что будет, когда он наестся?
– Он останется тем же монстром, но уже будет не страшным.
– Звучит ужасно. – Я морщу нос.
Бейли откидывается на спинку кресла-качалки, обдумывая мои слова.
– А по мне, это и есть жизнь. Мы неизбежно испытаем боль. Жизнь – это путешествие, а ни одна стоящая дорога не бывает гладкой и плавной. Жизнь – это заем, а не подарок, Леви. Пользуйся ее преимуществами, пока можешь.
Глава 6. Бейли
– Как все прошло? – Мама смотрит на меня сквозь огромные стекла дизайнерских очков, крепко сжимая руль. Я сажусь на пассажирское сиденье и пристегиваю ремень безопасности, опустив голову. Меньше всего мне хочется, чтобы меня увидели на выходе из реабилитационного центра.
– Отлично. Может, уже поедем домой?
– Ладно, ладно. – Она выезжает с парковки, встраиваясь в поток машин, а я сползаю в кресле, отчаянно стараясь остаться незамеченной.
Мой амбулаторный прием в реабилитационном центре был много каким: шокирующим, неутешительным, ужасающим… но никак не отличным. Сначала прошла встреча с психологом-консультантом, который задал кучу личных вопросов о моей жизни. Я снова и снова объясняла ему, что не страдаю от зависимости, ни по определению из словаря «Мириам-Вебстер», ни с клинической точки зрения, но он только кивал и делал пометки. Впервые за последние десять лет меня кто-то не воспринял всерьез, и мне это совершенно не понравилось.
Затем состоялась встреча в группе поддержки. На ней я не проронила ни слова. Нас называли «выжившими». Я чувствовала, словно очутилась в эпизоде «Одни из нас»[16]. И хотя истории некоторых людей вызвали у меня глубокую печаль, я не смогла сопоставить себя ни с кем из них. Все они были настоящими наркоманами. У одной девушки случился выкидыш во время употребления наркотиков. Другой парень сел за руль в состоянии наркотического опьянения, и его мать, которая тоже сидела в машине, в результате аварии лишилась руки. Был еще ветеран, который упился до трехдневной комы. А я? Почти неделю без лекарств, и у меня все в порядке.
То есть травмы сводят с ума, и я бы не советовала закрывать меня в одной комнате с моими врагами и острыми предметами, но в остальном все отлично.
– Давай пройдемся по магазинам! – восклицает мама. – И пока ты ничего не сказала: я нашла отличные распродажи, так что тебе не придется пользоваться моей кредиткой. Клянусь, там все по доступным ценам.
Я смотрю время на наручных часах. Лев должен выйти из школы примерно через час. Наверное, заглянет проведать меня после вчерашнего прокола, а я как раз в настроении посмотреть, как он пресмыкается передо мной за свое лицемерие.
– Спасибо, мам, но я немного устала.
– От чего? Ты весь день просидела дома.
А она что, из полиции времени?
– От учебы в этом семестре.
– Ты загоняла себя до изнеможения… – Мама поджимает губы, на лбу появляется маленькая морщинка.
– К слову об этом, есть новости из Джульярда?
Я знаю, что мама пытается оградить меня от плохих новостей. Да и вообще от любых. Но речь о моей жизни. Во всяком случае, о том, что от нее осталось.
Она поправляет очки от Gucci на изящной переносице.
– Нет, и ты в любом случае пока должна сосредоточиться на восстановлении.
– От чего? От твоей гиперопеки? – Я пытаюсь придать тону непринужденности, но мое раздражение очевидно.
– Это не гиперопека. А бдительность.
– Ты просматриваешь мои сообщения, – парирую я.
– Раз ты ведешь себя как ребенок, то и относиться к тебе будут соответственно. – Она поворачивает голову и одаривает меня неодобрительным взглядом. – Я лишь пытаюсь обеспечить тебе безопасность, хорошо?
Нет. Не хорошо. Как раз наоборот. Именно она привила мне любовь к балету. К сцене. К костюмам. К гибкости человеческого тела. Она внушила мне собственную мечту, и я отдала за нее последние душевные силы, не прочтя примечания мелким шрифтом. Мама возвела меня на пьедестал как талантливую балерину, и с тех пор каждое мгновение своей жизни я пытаюсь доказать ей, что стоила вложений.
Все было прекрасно, пока я приносила победы на конкурсах, почетные звания и медали. А теперь, когда возложенные на меня ожидания начинают сказываться на моем теле, внезапно выясняется, что мне нельзя доверить даже телефон. Какое лицемерие.
– Ты сама вынудила меня выбрать Джульярд. – Я скрещиваю руки на груди. – Буквально выбросила все прочие письма о зачислении, как только нас приняли.
И речь шла о
Мне это даже нравилось. Быть избранной. Девчонкой, которая добилась успеха.
– Что ж, мои приоритеты изменились. – Она поджимает губы.
Тревога накатывает на меня волной, пока не норовит захлестнуть с головой. Я тону в собственном страхе, судорожно глотая воздух. Жаждая облегчения.
– Похоже, твои приоритеты так же переменчивы, как и моральные принципы. А ты спала со своим учеником, так что это о многом говорит.
Я зажимаю рот ладонью, едва слова срываются с языка. Мама вздрагивает, но ничего не говорит в ответ. Черт возьми, что же я такое сказала? Меня переполняет ужас и отвращение к самой себе. Но, признаться, тревога захлестывает так сильно, что я чувствую, словно заточена в чужом теле и это тело охвачено огнем. Вроде того, как было вчера рядом со Львом.
Когда мы приезжаем домой, я спускаюсь в подвал и закрываю дверь. Он переделан под импровизированную танцевальную студию и тренажерный зал. Мама оборудовала ее, когда устраивала нам с Дарьей частные занятия балетом. Вдоль зеркальной стены тянется балетный станок. Я тренируюсь здесь, но без сильных обезболивающих испытываю мучительную боль во всем теле. Включаю классическую музыку, от которой дрожат стены, и довожу себя до предела, не обращая внимания на разум, логику и собственное тело.
Проверив телефон, замечаю три пропущенных звонка от сестры, а еще несколько сообщений.
Дарья: Привет <3
Дарья: Ответь:/
Дарья: Сучка, не делай вид, будто у тебя есть жизнь вне школы, благотворительности и поддержания своей жуткой безупречности, которая однажды рухнет.
Дарья: Слышала, не успел учебный год закончиться, а ты уже прошла путь от пай-девочки до ходячей катастрофы.
Дарья: Ой, брось, я ШУЧУ.
Дарья: ЗАЯВЛЯЮ ОФИЦИАЛЬНО: ПРЕКРАЩАЮ СЛАТЬ ТЕБЕ МИЛЫЕ ФОТОГРАФИИ СИССИ, ПОКА НЕ ОТВЕТИШЬ.
Сестра без конца названивает, а я упорно ее избегаю. Я не готова к перемене в модели наших отношений, где она становится ответственным взрослым человеком, а я – непутевой дочерью, у которой проблем больше, чем тиражей у Teen Vogue.
В половину четвертого раздается звонок в дверь. Лев не спешил, но я рада, что не написала ему первой. Он был не прав, когда допытывался вчера о произошедшем.
Только открыв входную дверь, я вспоминаю, что Лев никогда не стучит и не звонит. Просто влетает в дом, как спортивная машина, на которой он по выходным участвует в гонках.
Сердце екает. Неужели люди не знают, что невежливо продолжать жить на свете и приходить к кому-то, когда этот кто-то безнадежно влюблен в
Сперва мне кажется, что я смотрю в зеркало. Потом вспоминаю, что на мне пижамные штаны со спортивным лифчиком, а под глазами темные круги. Передо мной стоит миниатюрная, необычайно мускулистая и подтянутая блондинка в темно-синем свитере крупной вязки, белой теннисной юбке и кроссовках Nike в тон. Она – вылитая я, по крайней мере, в стиле Прежней Бейли, и кажется знакомой, но я никак не могу ее вспомнить.
– Бейли? – Она лучезарно улыбается, протягивая мне тарелку с овсяным печеньем. –
Не желая показаться грубой, я беру тарелку и улыбаюсь в ответ. Черт, почему я ее не узнаю? Мы ведь уже встречались.
– Привет. Спасибо большое. Я… была у тебя наставницей в танцевальном лагере?
Ответом на этот вопрос служит твердое «нет», потому что полное надежды выражение лица Талии рассыпается, как печенье, которое она мне только что вручила.
– Нет. Я училась в одиннадцатом классе, когда ты была выпускницей в Школе Всех Святых. И нас постоянно путали друг с другом. – Она пытается освежить мою память, хихикая с очаровательной неловкостью.
И тут до меня доходит.
– Ну конечно, Талия! Прости, пожалуйста. Проходи.
Я распахиваю дверь шире. Она входит и идет за мной на кухню. Мы никогда не были официально знакомы, но иногда обменивались ухмылками и закатывали глаза в унисон, когда нам говорили, как сильно мы похожи. Не знаю, зачем она пришла, но благодарна за это, потому что родители держат меня под домашним арестом. Честно говоря, я даже не уверена, можно ли мне принимать гостей, но если родители начнут попрекать, прикинусь дурочкой.
– Хочешь холодного кофе? – оживленно предлагаю я.
– Да я бы сейчас убила за порцию кофеина.
– Значит, тройной.
– О, Бейли. Все такой же ангел.
Я начинаю варить кофе, не обращая внимания на стойкое ощущение, что только притворяюсь нормальным, живым, настоящим человеком. Не знаю, что за дела с моей тревогой, но чувствую, будто играю роль в низкопробном шоу о переходном возрасте, а не проживаю этот момент по-настоящему.
Мама сейчас наверху, созванивается с кем-то по Zoom – она состоит в комитете, который предоставляет студентам из малообеспеченных семей стипендии в танцевальные школы, – а папа уехал по работе в Сиэтл. Дарья живет в Сан-Франциско со своим мужем – звездой команды «Форти Найнерс», так что я осталась совсем одна, как несоленый кусочек картошки фри.
– Ну, как дела в школе? – спрашиваю я, вместо того чтобы задать очевидный вопрос: что ты здесь делаешь? Раскладываю лед в форме сердечек в стеклянные баночки с ручкой и включаю кофемашину. Обычно я очень люблю дарить людям чувство комфорта и делать для них что-то приятное. Но сейчас я просто делаю все для галочки. Сварить кофе – есть. Завести праздную беседу – есть.
Талия опирается локтями на разделочный стол и осматривается, надув накрашенные блеском губы.
– Да знаешь, все как всегда. Чирлидерши все такие же злые, спортсмены – тупые, а те, кто не добился успеха в школе – хейтеры. Как ты? Как Джульярд? Мне так завидно.
Я добавляю голубую агаву и корицу в овсяное молоко и поливаю все обезжиренными взбитыми сливками. Понимаю, почему она спрашивает. Я же не идиотка. В моей прежней школе узнали о так называемой передозировке. Слышала, в Сети гуляет ролик, но вроде бы Дарья уже столько раз подала на него жалобу, что его удалили. Сердце пронзает чувство вины. Надо перезвонить сестре.
– Если честно, то просто прекрасно.
– Я и не сомневаюсь! – Талия радостно хлопает в ладоши. – Так я всем и говорила. Наркотики? Бейли? Ну уж нет. Честно говоря, в последнее время народ болтает все, что вздумается.
Я киваю, почувствовав поддержку.
– Все вышло случайно. Вот ты вроде играешь в волейбол? Знаешь, как бывает. Я приняла обезболивающее. И… видимо, в него что-то подмешали.
– Я занимаюсь гимнастикой, – поправляет она, забирая напиток, который я для нее приготовила. Мы обе пьем через розовые бумажные соломинки. Талия хлопает накладными ресницами. – И боже мой, прекрасно тебя понимаю. В прошлом году сама какое-то время пила сильные обезболивающие. Порвала связки и с большим трудом пробилась на чемпионат штата.
Я щелкаю пальцами.
– Ну вот, пожалуйста.
– А глядя на тебя сейчас, не могу согласиться, что у тебя изможденный вид. Как по мне, ты выглядишь совершенно нормально. – Люди думают, что я выгляжу изможденной? Талия взмахивает волосами. – Если честно, в конкурентной учебной среде токсичность просто зашкаливает. Надеюсь, когда они сами потерпят крах – а это непременно случится, потому что мы все его переживаем, – их тоже будут снимать десятки камер.
– Надеюсь, что нет, – говорю я, устало улыбаясь. – Люди – отстой, но это не значит, что мы должны опускаться до их уровня.
– Ты права. – Талия задумчиво покусывает нижнюю губу. – Признаться, я бы тоже очень хотела поступить в Джульярд, но мои родители ни за что не потянут такие суммы. Они не… ну знаешь, не такие, как твои.
– Можно получить полную стипендию по программе Ковнера, – ободряюще замечаю я. – Я знаю многих, кто поступил туда только благодаря своим заслугам.
Она фыркает.
– Биография у меня не слишком убедительная. Да еще и паршивые оценки.
– Всегда есть надежда.
– О, и я надеюсь. Надеюсь удачно выйти замуж. – Талия трясет плечами, и я издаю смешок. А потом она снова становится серьезной и с заговорщической улыбкой наклоняется над кухонным островком. – Слушай, я понимаю, как паршиво, должно быть, застрять здесь, не имея возможности вернуться в колледж. Если захочешь развлечься, я всегда за.
– Спасибо. – Я беру печенье и откусываю кусочек. Теряю бдительность, хотя не вполне понимаю, что собой представляет эта девчонка. – Все вокруг думают, что у меня проблемы с наркотиками.
Она притворно зевает.
– Будь осуждение видом спорта, в этом городе уже собралось бы рекордное количество олимпийских чемпионов.
– Скажи, а? – фыркаю я. Боже, как же приятно наконец-то поговорить с кем-то, кто не смотрит на меня так, словно я сбежала из актерского состава «Эйфории». – Родители душат меня опекой. Спрятали весь алкоголь и лекарства под замком в своей спальне… – Я умалчиваю о том, что в самом деле пыталась до них добраться одной особенно страшной и бессонной ночью. – И не выпускают меня из дома без сопровождения.
– Тебе уже девятнадцать. Можешь делать все, что хочешь, – замечает Талия. – И на мой взгляд, выглядишь совершенно здоровой и нормальной.
– Ты за этим пришла? – спрашиваю я. – Проверить, все ли со мной в порядке? – Обожаю девчонок, которые искренне хотят поправить друг другу корону.
Талия разламывает печенье пополам и кладет кусочек в рот, пожимая плечами.
– Меня больно задело, когда я услышала о случившемся. Я всегда равнялась на тебя в школе. Если уж ты попала в неприятности, то на что надеяться всем остальным?
– Надежды предостаточно. – Я печально улыбаюсь. – Даже самое блестящее яблоко может оказаться сплошь червивым.
Я думаю о парне, с которым у меня был секс. О таблетках. О том, как обращаюсь со своей семьей и Львом с тех пор, как вернулась. Я все пытаюсь исправиться, но чувствую, словно лишилась кожи. Сплошь розовая плоть и оголенные нервы.
– К тому же… – Талия опускает взгляд на колени. – Ты очень важна одному человеку, который очень важен мне. Я хочу, чтобы ты была здорова и процветала.
– А? – Ее слова привлекают мое внимание. Я расправляю плечи. – И кто же это?
– Лев Коул.
Я сгибаюсь, будто она ударила меня в живот.
Она могла с тем же успехом вспороть меня кухонным топориком и облить мои внутренности спиртом. Не знаю даже, почему я так расстроена от ее слов, но это так.
Неужели я ожидала, что Лев будет обходиться без друзей? Просиживать дома после учебы и тосковать по мне? То есть сама я примерно этим и занималась в Джульярде, но мы со Львом в этом не похожи. Он копия своего брата и отца. Невероятно одаренный, безумно спортивный, горячее девятого круга ада, и, честно говоря, совершенно для меня недосягаем. Он способен зажечь весь Вегас одним намеком на свою ухмылку. Девчонки подсовывают ему в шкафчик свои трусики и любовные письма. Он победил в голосовании за «Самого сексапильного спортсмена» в анонимном блоге о сплетнях Школы Всех Святых. У него есть самые настоящие фанаты, Марксом клянусь. О чем я думала? Что он будет обходить вниманием представительниц прекрасного пола до конца времен и даже дольше?
Но неужели обязательно, чтобы она была похожа на меня?
– Лев. Ну конечно. Да. – Кофе попадает не в то горло, и я закашливаюсь. – Очень рада, что вы дружите. Здорово, когда рядом такой хороший парень.
– Вот именно, подруга. А в Школе Всех Святых парни обычно противные.
– Безмерно, – со вздохом соглашаюсь я. – Убийственное сочетание избытка денег и средств для волос. – Зачем я говорю гадости? Почему так себя веду? Кто я теперь вообще такая?
– О, и мы со Львом не друзья. – Талия изображает кавычки на последнем слове.
– Он твой наставник? – с надеждой спрашиваю я.
Она мотает головой.
– Мой парень.
А что же спирт, которым она поливала мои внутренности? О да. Оказывается, это аккумуляторная кислота.
– А-а-а, Лев – твой парень! – Мой голос звучит так пронзительно, что, почти уверена, меня слышали даже на Марсе. – Ух ты. Это… Ого. Так… –
Тихий голосок в голове рычит:
– Ой-ей! Вот ты неуклюжая. Давай я подниму. – Талия соскальзывает со стула, как эротичное мифическое создание. Встает на колени – уверена, эта поза отлично знакома моему бывшему лучшему другу, – и собирает печенье. Я присоединяюсь к ней.
Она прокашливается.
– Извини, я не хотела, ну, тебя огорошить. Просто…
– Не извиняйся! – У меня вырывается визг вместо смешка. В свете этих новостей я совсем забыла, как быть человеком. Что вообще такое слова? Мои голосовые связки словно сами по себе, и я утратила над ними контроль. – Я не злюсь. Просто немного удивлена, что он о тебе не упоминал.
– О, правда? – Похоже, она вот-вот расплачется, и теперь я чувствую себя дрянью.
Мы собираем крошки печенья обратно на тарелку. Соприкасаемся головами. Волосы у нас совершенно одинакового светлого оттенка. Меня сейчас стошнит.
– Наверное, хотел сказать тебе лично, – говорит Талия. – Именно поэтому мне сейчас дико стыдно.
– Никогда не стыдись говорить правду.
– Я не хочу создавать проблем.
– Поверь, все нормально. Мы со Львом не настолько близки.
– Правда? – Как-то слишком уж она оживляется, услышав об этом. – Почему же?
– Да знаешь, ерунда. Жизнь есть жизнь, верно? – посмеиваюсь я.
В голове проносится пять миллионов мыслей. Теперь я думаю о том, что мы с Талией похожи как две капли воды, и о том, как это жутко. И
Погодите, они точно занимаются сексом?
Осознавать это почти так же мучительно, как наблюдать за тем, как Вон, мой друг детства, пытается общаться.
Я не могу допустить, чтобы Талия увидела, как мне больно. Не потому, что я слишком гордая, а потому, что бедняжка не виновата в том, что у меня остались закоренелые неразрешенные проблемы с моим бывшим лучшим другом. Не могу поверить, что он ничего мне вчера не сказал.
Я тянусь обнять ее, пока мы обе стоим на коленях. Неловко похлопываю ее по спине.
– Очень за вас рада.
– Ура! Спасибо. Знаешь, он такой идеальный!
Когда становится ясно, что в ближайшее время я ее отпускать не собираюсь (да что со мной такое?), Талия осторожно высвобождается из моих объятий и ополаскивает тарелку в раковине. Я наблюдаю со стороны, будто это ее дом, а не мой. Талия облизывает губы, вытирая тарелку полотенцем, а затем ставит ее в сушилку.
– Я правда хочу, чтобы мы подружились. Ты очень важна для Льва. И… еще кое-что.
– Что? – Маркс, пожалуйста, только не говорите, что они обручены и планируют пожениться. Я отказываюсь становиться ее подружкой невесты. Клянусь, песня The Show Must Go On группы Queen написана обо мне. Вся моя жизнь состоит из притворства, будто все хорошо. Знаете гифку с собакой, которая сидит в огне под надписью «все нормально»? Привет, это я. Приятно познакомиться.
Талия колеблется на пороге между кухней и коридором, ее лицо морщится, как бумажная салфетка.
– Я иногда за него волнуюсь. Мне кажется… кажется, он занят не тем, чем ему бы хотелось.
Меня переполняет облегчение. Фух. Свадьбы не будет. Пока.
Она права. Лев пытается угодить отцу, соглашаясь играть в футбол в колледже, хотя сам мечтает стать пилотом с тех пор, как ему исполнилось лет пять или шесть. Лев всегда искал острых ощущений.
Означает ли это, что он открылся ей? Рассказал о своих слабостях, о своих тайнах? Хуже ли это, чем то, что они спят вместе?
Я рассыпаюсь, словно карточный домик. Последние несколько лет морально готовила себя к тому, что он будет согревать своим телом другую. Но думала, что его душа принадлежит мне. По крайней мере, принадлежала. Когда он ее забрал? Как я могла не заметить?
– Я не стану делать вид, будто знаю его так, как ты, но это не значит, что не хочу ему помочь. – Талия одаривает меня печальной улыбкой. – Ничего, если я буду иногда к тебе обращаться? Знаю, что в детстве вы с ним были лучшими друзьями, и хочу быть уверена, что мы обе его поддержим.
Мне хочется отказаться. Слишком больно проводить время с девушкой Льва. Если честно, даже находиться с ней в одном штате невыносимо. Но он так ей дорог, что она приходит в гости к совершенно незнакомому человеку. Даже принесла мне печенье. А то, что ситуация поганая, не значит, что и она сама тоже. Талия открывает дверь для новой дружбы, и я не стану захлопывать ее у нее перед носом из-за жалкой ревности.
Выдавив улыбку, от которой возникает ощущение, словно на моем лице натянули резиновую ленту, я говорю:
– Конечно. Можешь обращаться ко мне в любое время.
Если честно, мне сейчас совсем не помешает еще несколько союзников.
В ответ Талия опускает руки мне на плечи и обнимает. От нее пахнет жасмином, черешней и амброй, и внезапно во мне вспыхивает ненависть ко всем цветам и красным фруктам на свете.
Мы так и стоим несколько мгновений, после чего я вырываюсь из ее объятий и иду к двери. Талия улавливает намек и уходит. Попрощавшись, я смотрю из окна гостиной, как она вышагивает к дому Льва. На сей раз боль так сильна, что я не могу дышать.
Лев открывает ей дверь. Высокий, широкоплечий, всюду точеный. Образец эстетического совершенства. Впервые за все время, что мы знакомы, до меня вдруг по-настоящему доходит. Не только само понимание, что он великолепен – я всегда знала, что он красив, – теперь я позволяю себе это осмыслить. Такое чувство, словно я всегда знала, из чего приготовлен вкусный торт, но сейчас впервые вонзаю в него зубы. В нем притягательно все. Его черные как сажа ресницы – густые, завитые и словно по ошибке доставшиеся парню. Его глаза, в которых будто бы заключены целые тропические леса. Тщательно очерченные линии челюсти и скул. Я учусь вместе с самыми талантливыми спортсменами в мире и все же пока не встречала такого же безупречно сложенного парня, как Лев Коул.
Его плечи – мускулистые, загорелые и гладкие, словно после фотошопа, красуются в спортивной майке. Под ней на ребрах виднеется татуировка. Та самая, по которой я множество раз проводила пальцем – изображение розы с шипами вместо лепестков. Напоминание о том, что все самое красивое нужно защищать.
Лев приобнимает Талию, но они не целуются. Улыбается ей, и я чувствую, словно мне дали под дых.
Талия заходит в дом.
Закрывают дверь.
Они точно будут заниматься сексом. Возможно, прямо сейчас. Прямо на первом этаже. Перед Дином. Извращенцы. Ненавижу обоих. Совсем стыд потеряли?
У Льва есть девушка, и он мне об этом не сказал. У него от меня секреты. Более того, и у меня есть секреты от него. Впервые с тех пор, как мы перестали быть лучшими друзьями, я по-настоящему осознаю последствия случившегося.
Мне нужно что-то, отчего я перестану чувствовать. Упаду в воздушные любящие объятия оцепенения и ощущу, словно парю.
Мама у себя в кабинете, а не в комнате. У меня все получится.
Я на цыпочках прокрадываюсь в главную спальню наверху, открываю дверь в ванную и достаю лекарство, спрятанное в самом дальнем углу маминого шкафчика за масками для лица, которыми она никогда не пользуется. Высыпаю на ладонь три таблетки мощного обезболивающего и глотаю, запив водой из-под крана.
* * *
На этом этапе большинство людей остановились бы и задались вопросом: почему у нас со Львом ничего не вышло.
Он хочет меня. Я хочу его. Это всегда было очевидно. У страданий, которые я причинила и продолжаю причинять нам обоим, должна быть веская причина. И она есть: Лев любит меня, но на самом деле вовсе в меня не
Выслушайте меня: Лев никогда не знал никого другого. Я держала его за руку во время самых травмирующих переживаний. Спала с ним в одной кровати на протяжении всего пубертатного периода. В детстве сражалась с его демонами, нянчила его до беспамятства и приучила зависеть от меня до такой степени, что мы буквально не могли заснуть, если не были в объятиях друг друга. У нас была вовсе не нежная дружба, как у Найта с Луной. А всепоглощающая, ревностная, властная, разрушительная созависимость.
Мне потребовалось время, чтобы осознать, какой вред я причинила нам обоим, но в конечном счете я это осознала.
Отчасти именно поэтому я и оказалась в такой ситуации. Не могу без лекарств. Я так долго хотела узнать, кто же я такая без Льва Коула в моей жизни, что даже не учла, что могу оказаться всего лишь слабовольным подростком, которому не хватает таланта стать балериной. Вернуться сейчас ко Льву – все равно что прибегнуть к другому виду наркотиков. Я буду сдерживать его, а ему сейчас и без меня хватает таких людей в жизни. К тому же я склонна без конца о нем заботиться. Одержима стремлением вызывать у него потребность во мне.
А потому, пускай я тоже больше всего на свете хочу быть с ним, все же должна отказаться от этого желания. От нас.
Лев достоин начать с чистого листа. Иметь возможность вступить в здоровые отношения. А не в неполноценные с примесью дурных привычек.
Говорят, если любишь кого-то, отпусти. Если не вернется, значит, никогда твоим и не был.
Льву хватило одного семестра и пары перемен, чтобы найти себе девушку. Казалось, он был счастлив до моего приезда.
Подтолкнув его в объятия Талии, я окажу ему услугу, а я всегда была заботливой.
Потом он поблагодарит меня, а я буду улыбаться, превозмогая боль. В конце концов, так и поступают хорошие балерины.
Глава 7. Лев
Талия: Забыла сообщить, что вчера разговаривала с Бейли и случайно сказала ей, что мы пара. Ха-ха.
Лев:?!
Лев: 1. Зачем ты говорила с Бейли? 2. Как так вышло? 3. Мы не пара.
Талия: 1. Я хотела ее проведать. Она не твоя СОБСТВЕННОСТЬ, Лев. 2. Мы говорили о ШВС. 3. Если мы не объявили об отношениях официально, это еще не значит, что их нет.
Начинается футбольная тренировка, и я, будучи капитаном, провожу разминку на растяжку и выносливость. Все собрались на поле и смотрят, как я переписываюсь со своей типа подружкой вместо того, чтобы готовиться, пока не пришел тренер и не устроил нам трепку.
– Может, будем разминать бицепс бедра, а не пальцы? – манерно тянет Мак, сидя в позе для глубокой растяжки.
– Ага. Он и так дрочит трижды в день. Его пальцам хватает тренировки. – Финн указывает большим пальцем на Мака.
– Не-а. Если только от того, что ласкаю твою мамашу.
– Эй, Болси, а когда ты трахаешь кого-то раком, и твои яйца лупят ее по киске, это считается БДСМ? – хмыкает Мак. Все смеются.
Болси бьет себя в грудь.
– Может, у меня и большие яйца, но и сердце тоже. К тому же какова альтернатива? Изюмины Финна в глазури из йогурта? – Снова смех. Интересно, в Военно-воздушной академии тоже полно идиотов, которые думают, что Эмили Дикинсон[17] – звезда фильма для взрослых? Наверное, нет. Но поскольку я отправлюсь в престижный футбольный колледж, то никогда этого не узнаю.
– Помните, как он побрил их перед тем, как переспать с той девкой из Лас-Хунтас? Выглядело так, будто его член зажало между корейскими булочками, – гогочет Болси.
– Эй-эй! – Финн вырывает пучок травы и бросает его в Болси. – Даже у Давида Микеланджело был маленький в спокойном состоянии. Мой член идеального размера.
– Разве что для хомяка.
– Ладно, засранцы. Пора привести себя в форму. – Я хлопаю в ладоши. – За мной. – И начинаю идти по полю гуськом. Все присоединяются, ворча, что я зануда. Чем меньше я смотрю этим придуркам в глаза, тем лучше могу сосредоточиться на грандиозном бардаке, который Талия уготовила специально для меня.
Лев: Она сейчас переживает серьезные перемены. Ей ни к чему быть в курсе моей сексуальной жизни.
Обратите внимание, я не сказал – личной жизни. Потому что в ней есть только один человек – Бейли.
Лев: Тем более ты знаешь, что к чему. Мы с тобой просто развлекаемся.
Я веду себя как редкостный кретин, но сейчас меня больше волнуют чувства Бейли, а не Талии. Я все прямо обозначил Талии перед тем, как мы переспали. Никогда не врал о том, что между нами.
Талия: Она отнеслась совершенно нормально. Ты зря паникуешь.
Талия: Сказала, что рада за нас.
Талия: К тому же ты говорил, что мы встречаемся только друг с другом. Какого черта??????
Словно по команде, ко мне присоединяется Грим. Можно подумать, что ходьба гуськом придаст ему нелепый вид, как всем нам. Не-а. Поганец грациозен, словно лебедь.
– Талия еще не устала быть временной затычкой? – цокает мой лучший друг.
Я снова смотрю на экран телефона, не удостоив его вниманием.
Лев: Так и есть. Но это не значит, что состоим в серьезных отношениях. Хватит пороть горячку.
Талия: Хватит монипулировать.
Лев: Хватит писать с ошибками.
Талия: ХА-ХА тебе повезло, что ты такой милый.
Добравшись до края поля, я разворачиваюсь и возвращаюсь ползком на четвереньках. Все недовольно стонут, но следуют за мной.
Лев: Мне совсем не хочется вести себя как типичный ублюдок, но я сделаю это, чтобы потом не выйти еще БОЛЬШИМ ублюдком. Я думал, мы договорились, что у нас отношения без обязательств. Остынь. Если тебя это больше не устраивает, возможно, каждому пора пойти своей дорогой.
Она отвечает через несколько минут, когда из раздевалки на поле выходит тренер вместе с помощниками.
Талия: Поверь, Лев, я не рассылаю наши свадебные приглашения, ничего такого. Мне нравится Бейли, и я хочу с ней дружить. Вот и все.
Пожалуй, Бейли не помешает компания, чтобы отвлечься. Хотя меня все же бесит, что она рада моим отношениям. Какого черта? Если бы она встречалась с другим, меня бы осчастливила разве что возможность сунуть этого недоумка головой в унитаз.
Лев: Ладно.
Талия: Люблю тебя.
У меня глаза едва не вылезают из орбит.
Талия: ШУЧУ.
Талия: Боже, ну и лицо.
Лев: Ты не видишь моего лица.
Талия: Но могу чуть позже на него сесть.:*)
Талия: Давай встретимся в раздевалке после тренировки.
Лев: Сегодня много дел.
Но мне очень нужна разрядка. Яйца скоро взорвутся от сексуального напряжения, витавшего между мной и Бейли в начале недели.
Талия: <отправлено вложение>
Во вложении ее селфи голышом. Я удаляю его, пока никто не увидел. По крайней мере, я так думаю.
– Чувак, попроси ее заняться аналом. И заткнуть ей рот кляпом. У нее ужасный голос. – Грим морщится, его голова в паре сантиметров от моего телефона.
Я с рыком бью его по руке.
– Квон, говорю, как друг: ты – ходячее бедствие.
– Оу. – Грим опускает голову мне на плечо и смотрит снизу вверх. – Я тоже тебя люблю.
– Коул! – рявкает тренер, шагая ко мне с толпой ассистентов, спешащих за ним по пятам. Ненавижу Южную Калифорнию и царящий в ней дух соперничества в среде школьного футбола. – Тебя что-то рассмешило?
– Нет, тренер.
– Уверен? А то, как по мне, состояние твоей команды смеху подобно. Команда Святого Иоанна Боско живого места от нас не оставит, если не подойдете ответственно.
– Да, тренер.
Он сходится со мной лицом к лицу, приблизившись своей почти двухметровой фигурой бывшего игрока НФЛ. И почему все плевать хотели на мое личное пространство? Я еще никогда не был так близок к тому, чтобы избить кого-то до полусмерти.
Нос тренера Тейлора касается моего.
– Ты вчера пропустил тренировку.
Я равнодушно пожимаю плечами.
– Пронесло от несварения.
– И пронесет еще больше, когда вышвырну тебя из команды. – Он отступает, осознав, что я даже не вздрагиваю. – Ясная голова необходима, чтобы ноги не подводили. Брось телефон, пока я не выбросил тебя из моей команды.
Но, что хуже всего, я хочу, чтобы он меня выгнал. Тогда у меня появится отличный предлог, чтобы подать документы в Военно-воздушную академию. Но, увы, я слишком боюсь разочаровать папу и Найта.
– Да, тренер.
Он разбивает нас на группы для тренировки на ловкость. Я отправляю Бейли сообщение: «Ладно. Твоя взяла. Пообедаем?» и бросаю телефон в сумку.
Я не стану играть в молчанку со своей бывшей лучшей подругой. Даже после катастрофы, которой обернулось наше воссоединение.
Я присоединяюсь к группе, в которую меня определил тренер. В голове такой сумбур, что я падаю плашмя, споткнувшись о собственные ноги. Быстро прихожу в себя и поднимаюсь, но ребята не слепые.
– Вот черт! – вопит Остин. – Земля не пострадала? – По полю разносится смех.
– Хочешь, чтобы мы стали посмешищем повсюду к югу от Хантингтон-Бич? – вопит тренер, топая в мою сторону. – Я уже скучаю по твоему брату. Он был редкостным балбесом и вечно злоупотреблял чем-то, но зато любил играть в мяч.
– Ну тогда можете поиграть с моими мячиками, раз так хочется, – бубню я, вскакивая и присоединяясь к остальным.
– Сделаю вид, что я этого не слышал, парень, – говорит тренер Тейлор.
К концу учебного дня от Бейли так и нет ответа.
Поначалу я мирюсь с бессовестным игнором с ее стороны. Я понимаю. Все заслуживают поблажку. И, строго говоря, она имеет полное право надо мной поиздеваться. Не из-за того, что допытывался по поводу наркотиков. Я бы сделал это снова. А вот ситуация с Талией… должно быть, ее задела. Пока дружили, мы никогда ни с кем не встречались всерьез. Однажды я даже здорово избил парня, который пригласил ее на свидание. Он тогда учился в выпускном классе, а я в девятом. Поэтому сейчас чувствую себя поганым лицемером.
После занятий я иду к Фоллоуилам и прохожу в дом. Бейли, наверное, ждет, когда я зайду за ней, чтобы мы сходили перекусить, как в прежние времена. Не ответив, она просто послала меня куда подальше за то, что назвал ее наркоманкой. Вот только когда я вхожу, Мэл сообщает, что Бейли уехала с отцом в Costco. Она предпочла супермаркет, вместо меня.
– Все нормально, – бормочу я. – Я в любом случае собирался заняться «Широном» во дворе. Перехвачу ее, когда вернется, – выпаливаю я Мэл.
Выхожу на улицу, вывожу темно-синюю хромированную «Бугатти» из гаража и делаю вид, что меняю масло.
Я до капли проглатываю все унижение, которое она мне преподносит.
Наконец, «Ровер» Джейми заезжает в гараж через дорогу, и, вытерев руки грязной тряпкой, я иду к ним. Бейли слезает с пассажирского сиденья. На ней зеленая клетчатая юбка, белые гольфы, туфли с ремешком без каблука и укороченный топ. Я засовываю перепачканную маслом тряпку в задний карман и, остановившись перед ней в гараже Фоллоуилов, смеряю ее взглядом.
– Глянь-ка. Ты все-таки жива.
– Разочарован? – Уголок ее рта приподнимается в дерзкой ухмылке.
Вижу, что сегодня мне перепадет безмерно стервозная сторона ее личности.
– Нисколько. – Я отвечаю очаровательной улыбкой, присущей мужчинам семьи Коул.
– Так, я лучше пойду, – бормочет Джейми, качая головой за коробками с едой и напитками. Бейли выставляет ногу, демонстрируя мне, что ее новая юбка сантиметров на пятнадцать короче тех, что носила Прежняя Бейли. Врать не стану: Новая Бейли – новый, до ужаса сексуальный ночной кошмар.
– Я получила твое сообщение, Леви, – мурчит она. – Извини, очень занята. Давай попробуем встретиться позже на неделе.
Я провожу рукой по бритой голове.
– Значит, так мы теперь играем?
– Ох, Леви. – Она запрокидывает голову и хохочет. – Я ни во что не играю. Но если бы играла? Ты был бы пешкой. А теперь давай, пока!
Бейли посылает мне воздушный поцелуй, а затем показывает средний палец и бросается в дом. Ее тон звучит так легко, так непринужденно, так непохоже на нее, что меня подмывает отвернуться и признать поражение. Она красивая, но в то же время просто ужасна. Ни одна девка не стоит того, чтобы ради нее терпеть такие выходки. Но потом я напоминаю себе, что где-то внутри этой идиотки – мой лучший на свете друг.
На обратном пути в гараж я заставляю себя успокоиться. Если бы я узнал, что она в тайне с кем-то встречается, головы полетели бы с плеч. Конечно, я правда в нее влюблен, но это к делу не относится.
Подойдя к «Бугатти», я пинаю ее так сильно, что на переднем бампере остается вмятина.
Тот, кто придумал любовь – редкостный садистский ублюдок.
* * *
В тот же вечер я отправляю Бейли череду психованных сообщений.
Лев: Если это все из-за Талии, то позволь напомнить, как ты УМОЛЯЛА меня оставить прошлое.
Лев: Стояла на коленях и все такое.
Лев: Кстати, я иначе представлял тебя на коленях. С тебя причитается фантазия.
Лев: Мне что-то подсказывает, что эти сообщения не справляются со своей задачей.
Бейли: И это «что-то» – единственная функционирующая клетка твоего мозга?
Лев: Господи, Бейлз. На что ты подсела? На ведьминское зелье? Ты злая во время ломки.
Бейли: Разговор окончен.
И он правда окончен, потому что через мгновение я слышу шлепок по моему окну и вижу, как по нему стекает яйцо. Она, черт возьми, швыряет яйца в мой дом! Девчонка, которая возмущалась из-за того, что дома забрасывают туалетной бумагой, ведь это опасно для экологии, и белочки могут ею задавиться.
* * *
Как истинный мазохист я прихожу к ней на следующий день. И на следующий. И днем позже тоже. Не потому, что неравнодушен к этой нездоровой ее версии, которую вижу постоянно, а потому, что хочу спасти Прежнюю Бейли от девчонки, завладевшей ее телом.
Голубка сыпет отговорками. И враньем. Один раз она тренируется в подвале, в другой – занимается онлайн с детьми, у которых трудности с математикой. В создавшейся ситуации она скорее съест торт, приготовленный из грязи из-под накладных ногтей семейки Кардашьян, чем уделит мне время.
Мне хочется схватить ее за плечи и встряхнуть. К сожалению, Мэл и Джейми всегда рядом. А еще меня останавливает то обстоятельство, что я не жестокий ублюдок.
Не думаю, что Бейли употребляет, но, по правде говоря, она сама на себя не похожа. Что-то не так. Взгляд остекленевший, кожа серая. Она словно статичный радиосигнал. Телеэкран с помехами. Если сейчас ничего не принимаешь, не значит, что у тебя нет зависимости. Бейли находится в подвешенном состоянии, и я хочу ей помочь, но уже устаю чувствовать себя жалкой собачонкой.
Если честно, я просто устал чувствовать, и точка. Бейли пробуждает во мне чувства. А последние несколько месяцев я жил в комфортном оцепенении.
Проходит игра с командой школы Святого Иоанна Боско, и мы даже одерживаем победу, пусть и благодаря чистому везению. Тренер все еще дико мной недоволен. Я постоянно пропускаю тренировки, запираюсь на чердаке со своим авиационным тренажером или занимаюсь машинами, оставив дверь гаража открытой в попытке хоть мельком увидеть свою соседку через дорогу. Грим пользуется моим отсутствием и, судя по всему, проводит тренировки и берет на себя роль капитана.
Сдается мне, крах Бейли станет и моим крахом, и меня бесит, что она не стала держать себя в руках ради нас обоих.
Спустя четыре дня после того, как Талия рассказала Бейли, что я ее трахаю, я застаю последнюю в компрометирующем положении. К сожалению, частично одетой. Замечаю в окно своей спальни, как она загорает топлес.
Поскольку у Бейли нет привычки светить грудью перед родителями, я понимаю, что ее отец на работе, а мама уехала по делам. При виде ее груди, чувствую, как член возбуждается так сильно, что приходится сжать его рукой, чтобы унять боль. Бейли сейчас одна и таким образом приглашает меня в гости. Я знаю это, потому что она играет роль сексуальной кошечки с тех пор, как вернулась домой. И я поддаюсь, хотя уже сам не уверен, люблю ее или ненавижу.
Я захожу через парадную дверь, отпираю дверь террасы и выхожу во внутренний двор. Она растянулась на шезлонге, накинув на лицо маленькое полотенце. С ума сойти, у нее просто охрененные сиськи. Грушевидной формы с крошечными розовыми сосками.
Поддавшись мстительности, – а также безжалостному сексуальному возбуждению, – я беру стоящую рядом бутылку с ледяной водой и проливаю ей на грудь.
Бейли с криком вскакивает и срывает с лица полотенце.
– О, мой Маркс! Лев, какого черта? – Она носится кругами, вся ее кожа покрывается мурашками.
– Виноват. Вид у тебя был знойный. – Я обнимаю ее одной рукой, и ее твердые, как алмазы, соски прижимаются к моей майке. – Хотя таким и остался.
– Отстань от меня! – Бейли извивается, отталкивая меня прочь.
Но мы разговариваем впервые с того фиаско с Талией, и я не дам ей сбежать. Я вторгаюсь в ее личное пространство, тесня к стене дома. Она прижимается голой спиной к широкому окну, и мы оказываемся вплотную друг к другу. Я упираюсь руками по сторонам от ее плеч. Ее грудь подпрыгивает от затрудненного дыхания, а я не могу решить, то ли хочу ее поглотить, то ли наказать за то, что творит с самой собой. Мои чувства к ней стали гораздо сложнее.
– Была занята, Бейлз? – Мои губы так близко к ее губам, что я почти ощущаю ее вкус. И я хочу. Черт, хочу. Вкусить ее новую. Ее прежнюю. Согласен на любую версию, которую она готова мне дать.
– Видимо, не так сильно, как твой член. – Она язвительно улыбается.
Будь я оптимистом, то решил бы, что она ревнует. Но поскольку я реалист, то понимаю, что Бейли злится из-за Талии потому, что хочет нянчить меня до самой смерти и знать о моей жизни все. Талия застала ее врасплох.
– Серьезно, Бейлз. Если хотела попробовать, достаточно было попросить.
Она издает сдавленный смешок.
– Нет уж, даже будь ты последним парнем на планете.
– Уверена? – Я блуждаю взглядом по верхней части ее тела, задерживаясь на груди. Розовые соски возбуждены и так и просят, чтобы их ущипнули. Ее грудь набухла, и Бейли выгибает спину, пытаясь коснуться ею моей груди. – Готов поклясться, что ты позволила бы мне взять твою грудь в рот целиком, если бы я захотел.
Она облизывает губы, опустив взгляд на свои ноги. Если вообще может их разглядеть под моей чудовищной эрекцией, что упирается ей в живот. Бейли непреклонна, но в то же время заинтересована. Проблема в том, что, мне кажется, заинтересована как раз та ее версия, которая отсосала бы мне за рецепт на антидепрессанты. И это, черт подери, разбивает мне сердце.
– Что скажешь, Бейлз? – Я провожу тыльной стороной ладони по ее грудной клетке, поднимаясь выше. У нее учащается дыхание. Бейли не смахивает мою руку. У меня пересыхает во рту. Я хочу, но знаю, что не стоит этого делать. Останавливаюсь, когда мой указательный палец почти касается округлости ее груди. Мы молча смотрим друг на друга. Вот она, прямо передо мной на серебряном подносе. Достаточно взять и утолить голод.
– Мне стоит это сделать? – шепотом спрашиваю я.
Малейший кивок. Едва уловимый. Но я вижу.
Мне требуются все силы, чтобы отстраниться, качая головой.
– Господи, Голубка.
Бейли злится и наступает мне на ногу, навалившись всем своим весом в пятьдесят два килограмма и пытаясь оттолкнуть меня прочь.
– Ох, да пошел ты!
Я не сдвигаюсь ни на сантиметр. Я огромный, а она малютка. Физика явно не на ее стороне.
– На чем ты сидишь, Голубка?
– Ни на чем, а вот ты сейчас действуешь мне на нервы, так что отстань от меня.
– Тебе нужно лечь в лечебницу. То, что ты ничего не употребляешь, не значит, что стала самой собой.
– Я это я. – Она снова меня отталкивает, ее глаза сверкают от ярости. – Просто скрывала эту свою сторону, чтобы подстраиваться под жизни окружающих. Что ж, пусть все катятся к черту.
– Будь ты в завязке, то не возражала бы против курса реабилитации. – Я прижимаюсь грудью к ее груди, теряя терпение. – Признавайся, иначе, клянусь, я переверну весь дом, но найду твою заначку.
– Фу. Говори, а не плюйся, Лев. –
– Тебя так сильно уязвила ситуация с Талией или ты просто рехнулась оттого, что постоянно вне себя? – Я отталкиваю ее, и мы оказываемся у края бассейна.
– Неправда! – Теперь она толкает меня. – Мне все равно.
– Тебе не стоит переживать из-за Талии.
Она в бешенстве, но, похоже, это привлекает ее внимание.
– Почему?
– Потому что она не ты.
Бейли качает головой и вдруг выглядит уставшей.
– Я всегда недотягивала. Вот поэтому теперь, когда далека от идеала, все так расстраиваются. И ты в том числе. Правда. Просто… уйди.
Мне тошно от того, как печально звучит ее голос. Невыносимо, что она все еще по пояс раздета и даже не осознает этого. Она утратила свою гордость. А может, что-то еще. В любом случае это делало ее самой собой.
– Слушай, не знаю, какая муха тебя укусила, но если это так важно, я расстанусь с ней, – со вздохом говорю я. – Проблема решена.
Бейли запрокидывает голову и заходится холодным смехом. У меня внутри все скручивается тугим узлом.
Когда ее фальшивый смех стихает, она пожимает плечами.
– Я не хочу, чтобы ты расставался с Талией. В сложившейся ситуации отношения с ней – твое единственное достоинство.
– И что это значит, черт возьми? – хмурюсь я.
– Она мне нравится. – Бейли надувает губы и рассматривает свои ногти, сложив руки на груди. – Она четкая.
– Вы теперь лучшие подружки?
– А что? Ее жизнь и дружеские отношения тоже подлежат твоему личному контролю? – Бейли быстро проскальзывает под моей рукой, подбирает с пола укороченный топ с логотипом MTV и надевает его.
– Нет, Талия меня не волнует. А вот ты – другое дело. – Честно говоря, прозвучит паршиво, но я не уверен, что хочу, чтобы они общались. Талия водит знакомство с сомнительными личностями.
– Ты закончил распространять токсичную мужественность, как пес, метящий мебель? – Она шагает в дом.
– Нет, еще не тронул диван и кухонный стол, – ворчу я, следуя за ней. На самом деле я и правда приближаюсь к тому, чтобы стать агрессором, и не хочу переступать эту грань. Мне нужно понять, как позаботиться о Бейли, не вторгаясь в ее личное пространство. Но сначала нужно узнать, трезва ли она, и я не смогу расслабиться, если… – Голубка, я хочу, чтобы ты помочилась в стаканчик.
Она издает вздох.
– Иди домой, Лев.
Я хватаю ее за руку, пока не успела подняться наверх, и подвески с голубками на наших браслетах соприкасаются. Раздается тихий стук, и по мне пробегает электрический разряд. Пальцы дрожат, и я переплетаю их с ее пальцами. Мы устраиваем эту игру в пальцы, которая успокаивала меня, когда мы были детьми. Бейли тихо вздыхает. Мы встречаемся взглядом. Мир рассыпается вокруг нас, словно обрушившиеся стены. На один краткий миг мы снова Бейлев.
– Ты говорила, что никогда меня не отвергнешь. Что всегда будешь мне опорой. – Я чувствую себя глупо, напоминая ей об этом. – Тогда в лесу, помнишь?
У нее дрожит нижняя губа. Она вот-вот заплачет.
– И я буду тебе опорой. Но я никогда не говорила, будто хочу, чтобы ты был опорой мне. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Сломленной. Потерянной. Утратившей надежду. Я люблю тебя, Лев Коул. Но хотела бы разлюбить. Моей душе не вынести самого твоего существования.
Ее слова пронзают кожу, мышцы, клетки и кости. Бейли останавливается посреди лестницы, держась за перила. Она похожа на королеву, которая обращается к своему смиренному подданному.
– Если я и правда твоя голубка, то ты позволишь мне улететь. Отпусти меня, Лев. У тебя есть девушка, которая похожа на меня и души в тебе не чает, а я не могу позволить себе такие переживания в жизни. Ты мое солнце. Как бы прекрасен ты ни был, я могу любоваться тобой только издалека.
Глава 8. Бейли
Если отбросить все альтруистические намерения, я справляюсь со всей этой ситуацией со Львом и Талией довольно плохо.
А вообще, честно говоря, не справляюсь совсем. Я решительно игнорирую Льва, хотя ужасно по нему скучаю. Он изменился, и я только сейчас замечаю, как сильно он непохож на ребенка, с которым я нянчилась всю свою жизнь. Лев больше не соседский мальчишка. Теперь он мужчина из особняка через дорогу.
Мужчина, который занимается винтажными машинами в лучах солнца с пятнами автомобильной смазки на взмокшем загорелом рельефном прессе, что восхитительно сокращается при каждом вдохе.
Впервые в жизни мои эмоции берут верх над разумом. Из головы никак не выходит сцена, случившаяся два дня назад у меня на заднем дворе. Почему я наговорила ему столько оскорблений? Ну да, он и правда меня провоцировал. Сказал, что я ревную к его девушке. Подначивал заняться с ним сексом. А еще, возможно, тем утром я нашла остатки обезболивающих, и, не исключено, что была немножко не в себе.
Дело в том, что у меня самый идеалистичный тип личности. Я посредник. Опекун. Я любой ценой избегаю конфликтов и, как правило, легко прощаю людей, хотя не сказать, что Лев должен извиняться передо мной за то, что с кем-то встречается. Просто эта новость задела меня на удивление сильно. Мысль о том, что Леви обнимает другую, целует другую,
Но хуже всего, что я получаю огромное удовольствие от его внимания, даже негативного. Поэтому и веду себя с ним так ужасно. А то, как он ищет со мной встречи, пока я игнорирую его, отталкиваю и наказываю… приносит нездоровое наслаждение, чем я не горжусь. Но не могу остановиться.
Внезапный звук заставляет меня подскочить на кровати, на которой я лежала, раскинув руки и ноги в стороны. Он доносится из-за окна и кажется смутно знакомым. Я мигом слезаю с кровати, открываю окно спальни и, выглянув, наклоняюсь над подоконником.
Лев. Он стоит под моим окном под проливным дождем с бумбоксом на плече. Песня When Doves Cry[18] играет на полную мощность. Я хмуро смотрю на него.
– Здесь вообще-то люди спят! – попрекаю я, не зная, смеяться мне или плакать.
Он закатывает глаза, поправляя бумбокс на огромном мускулистом плече.
– В девять вечера? Сомневаюсь. Спускайся, Голубка.
– Не могу. – Я прикусываю нижнюю губу.
Он кивает, постукивая себя по виску.
– Точно. Вспомнил. Ты единственная знакомая мне девятнадцатилетняя девушка, которую посадили под домашний арест.
Я наклоняюсь возле окна, нахожу что-то – блестящую ручку, и бросаю в него в отместку. Поступок настолько детский, что от смеха у меня перехватывает дыхание, но я никогда себе этого не позволяла. Просто дурачиться.
– Так вот как мы играем? – Он вскидывает брови, ставит бумбокс на землю и, сунув руку в карман, ищет, что бы бросить. Находит черную кредитку. – Надеюсь, ты готова порезаться, Фоллоуил! – Лев бросает ее в меня.
У него отличный бросок, что неудивительно, и карточка прилетает мне прямо в лоб. Я ахаю. Он смеется. Беру книгу, которую сейчас читаю – неприкосновенную
Лев кидает в меня батончик мюсли.
– Почему у тебя в кармане батончик мюсли? – кричу я.
– А почему нет? – Дождь так и не прекратился, и Лев весь промок. Прекрасный хаос. – У меня растущий организм, ясно? Я всегда голодный.
– Ты уже не помещаешься в некоторые дома.
– Зато для твоего тела у меня размер в самый раз. Честно-честно.
В груди становится легче. Тревога немного ослабевает.
– Слушай, я тут подумал о том, что ты сказала. – Он пинком выключает проигрыватель, потому что мы с трудом слышим друг друга из-за шума дождя и музыки. – Возможно, ты и права. Может, я солнце. Но ты небо, и я без тебя не могу. Знаешь, каким стало небо с тех пор, как ты уехала в Джульярд? – спрашивает он.
Сердце сжимается, как выброшенный листок бумаги с посредственным наброском.
Лев удерживает мой взгляд во мраке.
– Оно всегда темное.
* * *
Когда Лев поставил вопрос о том, что может расстаться с Талией, в глубине души я ждала, что это случится. Но не случилось. Потому что три дня спустя она сидит в моем подвале в укороченном топе с шортами в тон и выглядит, как светская тусовщица, достойная доски на Pinterest.
Талия собирает волосы в небрежный пучок, хватается за балетный станок и, вытянув руки, усаживается на пол.
– И как мне подстраиваться под планы Льва насчет поступления в колледж, если он до сих пор не знает, куда хочет поступать? – Она выгибает спину, демонстрируя невероятную гибкость. – Такое чувство, что он даже обсуждать это не желает.
Мои голени, спина и мышцы все еще болят и ноют. Но я упрямо танцую в студии днем и ночью. Я присоединяюсь к Талии и начинаю растяжку, не обращая внимания на боль.
– А ты с ним об этом говорила? – Я разминаю плечи.
– Пыталась. Он раздражается, когда я заикаюсь о колледже.
Потому что он не хочет идти в колледж. Он хочет поступить в Военно-воздушную академию в Колорадо и стать пилотом реактивного истребителя. Я не должна испытывать радость от того, что знаю о нем что-то, чего не знает она, но все же испытываю. Катя, моя соседка по комнате в колледже, мной бы гордилась. Я все же превратилась в мелочную подлую тварь.
– Ты должна быть честна с ним. Скажи, что беспокоишься о вашем будущем. – Я убираю руки со станка и сидя делаю складку вперед. Талия делает то же самое. Амплитуда ее движений намного лучше, чем у меня. А еще у нее более округлая задница, более мускулистые ноги и полная грудь.
Почему я себя с ней сравниваю?
– Да, наверное. – Она вздыхает, изящно опускаясь в позу голубя. – Но мне только что прислали письмо о зачислении в университет Луизианы, и для меня это прекрасная возможность.
– И ты обязательно должна ею воспользоваться, – говорю я, и не потому, что хочу их разлучить, а потому, что университет и правда отличный. Я пытаюсь сесть в позу голубя, но мышцы болят невыносимо.
– Наша любовь похожа на зависимость. Понимаешь, о чем я?
Я с усилием сглатываю, превозмогая боль.
– Не совсем.
Она пристально меня рассматривает.
– Мы никак не можем оторваться друг от друга.
Внезапно раздается громкий удар в дверь подвала, и голос моей сестры пронзает ее, словно пуля.
– Бейли, открой!
Я прижимаю палец к губам, показывая Талии, чтобы молчала. Вид у нее немного растерянный, но она не возражает. А вот Дарья настроена агрессивно.
– Мерзавка, я примчалась из Северной Калифорнии, потому что ты меня опозорила. Лучше открывай, а не то будут проблемы.
Я громко сглатываю, но не отвечаю.
– Бейли, ты же знаешь, что мне по силам с тобой справиться, – предупреждает Дарья. – Я вешу больше тебя, и у меня острые ногти. Не испытывай меня.
Мы с Талией целую минуту сидим неподвижно, даже не дыша. Я ужасно себя чувствую оттого, что так поступаю с сестрой, но тревога вынуждает меня откладывать встречу до последнего. Видеть разочарование на ее лице, когда она увидит меня… мои ушибы… мои шрамы… я не смогу этого вынести.
– Ой, да чтоб тебя, Бейлз. Серьезно! – Дарья от досады пинает дверь. – Из всего многообразия вариантов ты предпочла стать трусихой.
Я так и представляю, как Дарья взмахивает руками и плетется обратно наверх. Глаза щиплет от слез, а внутри такая тяжесть, что кажется, будто мои органы отлиты из свинца.
– Ого. Жестко. Дарья и правда так ужасна, как все говорят? – Не замечая моего внутреннего срыва, Талия делает мостик прогибом назад, и подняв ноги, встает в позу березки вплоть до безупречной стойки на руках. Она в лучшей форме, чем большинство учеников Джульярда, и я не могу отвести от нее глаз. По сравнению с ней чувствую себя беспорядочной грудой костей и клеточной ткани.
– Нет, – тихо возражаю я. – Она вовсе не плохая. Она… –
– Извини. – Талия бросает на меня взгляд, даже не напрягаясь. – В чем же дело? Я растолстела? Ох, чувствую себя ужасно неуверенно. Лев уже больше двух недель ко мне не прикасался.
Мне хочется блевануть. Нет, мне необходимо это сделать. Нельзя сказать, что я не понимала заранее, что они занимаются сексом. Они ведь вместе. Может, я должна радоваться, что он не спал с ней с тех пор, как я вернулась? В голове такой сумбур, что я уже сама не понимаю, что чувствую. Знаю только, что от этого больнее, чем от ощущений в теле.
Талия плавно садится, хмурясь.
– Бейли, взгляни на себя, ты вся позеленела. О боже мой, какая я глупая. – Она кладет ладонь мне на спину и поглаживает кругами. – Совсем забыла, что Лев тебе как брат. Наверное, мерзко слушать о том, как он спит со своей девушкой.
– Все нормально. – Я пытаюсь выдавить улыбку.
– Все равно что слушать, как твои родители занимаются сексом в соседней комнате, когда думают, что никого нет дома. Ты ведь зовешь его отца дядя Дин, да?
Я хватаюсь за живот, меня сейчас вырвет.
– Ага. Согласна. Теперь можем поговорить о чем-то другом.
– О Дарье?
Я сильнее мотаю головой.
Талия беспомощно озирается, пытаясь найти тему, за которую можно ухватиться.
– Какая огромная студия! Прошу, скажи, что ты используешь ее на полную и тренируешься, пока ноги не отвалятся, ха-ха!
Талия вскакивает, отходит к краю зала, разбегается и делает трюк Симоны Байлс на паркете. Безупречно выполненное двойное обратное сальто с тремя винтами. А я все сижу на полу, вялая и истощенная. В отчаянном стремлении не выглядеть совершенно никчемной, пытаюсь сесть на простой продольный шпагат. В пояснице раздается громкий хруст – черт, неужели косточку сломала? – и возникает чувство, будто мне туда выстрелили.
– Ах ты, – кряхчу я.
Талия озадаченно склоняет голову набок.
– Все нормально?
– Да. – Я скрещиваю ноги перед собой. – Просто… Маркс, боль все никак не проходит. Я думала, что уже станет лучше.
Талия подползает ко мне с обеспокоенным выражением лица. Опускает руку мне на плечо.
– Может, лучше прекратить. Джульярд не стоит того, чтобы ради него убиваться. Перспектива отличная, но какой ценой?
Я киваю, резко вдыхая через нос.
– Да. Ты права.
– Не все созданы для состязательных видов спорта. Вот мы со Львом даже похожи в том, что не поддаемся давлению. Для этого нужен характер. Не все им обладают.
Я безучастно смотрю на нее, разом ощущая жар, холод и головокружение. Она щелкает пальцами, и ее глаза загораются.
– А я рассказывала тебе о своей подруге Ферн, которая выбыла из балетной учебной программы Техасского христианского университета? Она стала инструктором по зумбе. Даже не описать, как она сейчас довольна и успешна!
Но я не хочу становиться инструктором по зумбе. Я хочу заниматься балетом. А в Джульярдской школе им занимаются профессионально, поэтому я не могу пропустить эту ступень. Я трудилась ради этого почти с пеленок. У меня нет другого «я». Быть балериной – единственное, что для меня важно. Я сжимаю руку Талии, как раз когда она собирается встать.
– Я не могу лишиться своего места в школе, – в отчаянии говорю я, будто она может как-то повлиять на это решение. Вид у Талии немного грустный. Она меня жалеет. Да и почему бы ей не жалеть? Ей достался и парень, и талант, и возможности. А мне ничего.
– Бейли. – Она осторожно вырывает руку. – Ты даже растяжку нормально сделать не можешь. Думаю, о тренировках сейчас не может быть и речи.
– Но я могла бы тренироваться. Если бы у меня были обезболивающие. – Я делаю резкий вдох.
Талия со вздохом отводит взгляд. Такое чувство, что она хочет сказать что-то еще.
– Что? Скажи мне. – Я впиваюсь пальцами в ее кожу. – Ты знаешь, где их можно достать?
– Бейли, брось. – Она идет за бутылкой воды, слегка покачивая бедрами. – Это ужасная затея.
Я догоняю ее, прихрамывая на поврежденную ногу.
– Ну же! – молю я. – Мне нужно вырваться отсюда. Вернуться в Джульярд… – А потом мне на ум приходит мысль. Ужасная коварная мысль, но именно она может подтолкнуть Талию в верном направлении.
– Ты же понимаешь, что Лев останется, если мне плохо? Мы всегда поддерживали друг друга. Когда у одного из нас проблемы, другой бросает все и спешит на помощь. Такие вот нездоровые отношения. Он никогда не уедет, пока я здесь.
Мои слова заставляют ее остановиться. Она закрывает глаза и делает глоток воды.
– Вы настолько близки?
– Именно! – Я взмахиваю руками. – Я была рядом, когда умерла его мать. У тебя нет ни единого шанса.
Я ненавижу себя. Ненавижу до тошноты. Я использую смерть Рози в свою пользу. Я официально стала самым гнусным человеком, каким только могла стать. Наверное. Лицо Талии перекашивает от ужаса.
– Послушай, я знаю, что ты не наркоманка. И спортивные травмы мне знакомы. Случались у меня, и не раз. Если ты правда так хочешь вернуться в Джульярд… – Она замолкает.
В груди расцветает надежда.
– Да?
Талия на мгновение поджимает губы, а потом вздыхает.
– У меня есть один знакомый, у которого можно достать лекарства. Они законные, подотчетные. Но если я узнаю, что ты злоупотребляешь, Бейли… – Она качает головой. – Я все расскажу Льву.
Наступает мимолетный момент ясности, когда я понимаю, что могу избавиться от этой привычки и отказаться от лекарств. И, возможно, мне стоит сказать ей, чтобы выбросила все из головы. Но вот Талия берет свой рюкзак, достает блокнот, вырывает из него страницу и снимает блокировку с телефона. Записывает номер на листке бумаги.
– Его зовут Сидни. С виду похож на придурка, но, поверь мне, у него внушительные связи.
Талия неспешно подходит ко мне, все ее движения легки и решительны. Какими были и мои, пока я не получила столько травм, что хватило бы на целый сезон НБА. Она складывает листок бумаги и засовывает его за резинку моих легинсов.
– Только сделай мне одолжение.
– Не рассказывать Льву? – Я борюсь с желанием закатить глаза.
Она улыбается.
– Ты же знаешь, какой он.
– Да. –
Я провожаю Талию и закрываю за ней дверь. Сестра ждет наверху, поправляя на плече сумку Hermes. Выглядывает в окно, вероятно, дожидаясь Uber.
Я опускаю руку ей на плечо, ничего толком не чувствуя, и она отшатывается, будто от незнакомца на вокзале, который пытается ее облапать. Дарья с хмурым видом закидывает сумку повыше на плечо, и я вижу в ее глазах все. Боль. Отторжение. Замешательство.
– Вот до чего ты докатилась? – фыркает она. – Я вылетела экстренным рейсом, чтобы поговорить с тобой по душам, а ты заперлась в подвале с этой змеей в белобрысом парике?
У меня отвисает челюсть.
– Талия милая.
Она запрокидывает голову и заходится невеселым смехом.
– Талия – манипулятор. Поверь, уж я-то знаю – сама такая же. И пока мы говорим, наверняка планирует, как тебя устранить.
– Откуда ты…
– Я услышала достаточно через дверь, пока окончательно не потеряла веру в тебя.
Голова идет кругом. Я заслужила ее гнев, но ужасно жалею себя, потому что никто не проявляет ко мне снисхождения.
– Ты потеряла веру в меня? – с трудом произношу я.
Как бы плохи ни были дела с Дарьей, когда она была подростком, сестра всегда меня любила. Я была уверена в этом, как в том, что солнце взойдет на востоке. Она всегда меня поддерживала.
Дарья открывает рот, как раз когда роскошный «БМВ» въезжает в наш переулок, чтобы отвезти ее в аэропорт.
– Нет, милая. Ты сама ее потеряла. Если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что нужно брать на себя ответственность за ситуации, в которых оказываешься. Сообщи, когда я смогу чем-то помочь. Потому что наблюдать воочию, как ты себя разрушаешь, я не желаю.
Глава 9. Бейли
Проходит целая жизнь, пока мы со Львом находимся в одном городе,
Я лежу на кровати лицом вниз, когда в мою комнату врывается мама. Она перестала стучать перед тем, как войти, с тех пор, как я приехала домой из больницы. Я знаю, в чем причина: она мне даже вареное яйцо не доверит, что уж говорить о безобидных домашних средствах, с помощью которых я могу попытаться улететь.
– Привет, мама. – Мой голос звучит приглушенно из-за подушки.
– Девочка моя. – А в ее голосе слышатся нотки раздражения. – Мы с твоим отцом прощаемся с ролями кровожадных деспотичных охранников и пойдем сегодня вечером в театр.
Видимо, собрались на одно из двойных свиданий, на которые ходят с Бароном и Милли, Трентом и Эди, Дином и (иногда) Дикси.
– Что будете смотреть? – Я приподнимаю голову, делая вид, будто это важно, и меня не охватили полное оцепенение и безнадега.
Мама воспринимает мой вопрос как приглашение присесть на край кровати. Моя комната, как и вся жизнь до приема лекарств, безупречна. Роскошная белая двуспальная кровать, стены пастельно-розового цвета, гирлянда с полароидными фотографиями моих друзей и членов семьи, а еще замысловатый туалетный столик и стеллаж с моими любимыми томиками поэзии – все в твердых обложках, с эксклюзивными окрашенными обрезами и в безупречном состоянии. Когда-то то же самое можно было сказать и об их владелице.
– «ОКЛАХОМА!» – отвечает мама. – Заглавными буквами и с восклицательным знаком в конце, если тебе вдруг интересно.
– Звучит… безумно, – бормочу я. – О чем это?
– Это мюзикл. И кстати, довольно известный. Могу взять тебя с собой, если хочешь. – Мама нарядилась. Я вдруг понимаю, что они с папой никуда не выбирались вместе с тех пор, как я вернулась. Обычно они каждую неделю ходили на свидание. Я уничтожила их социальную жизнь, а потом добила ее выстрелом в голову на случай, если она еще трепыхалась. Должно быть, они меня ненавидят.
– Звучит невероятно мило, но я очень устала. – Я выдавливаю улыбку. – А вы наслаждайтесь «ОКЛАХОМОЙ!» заглавными буквами с восклицательным знаком. Мне и одной нормально. Не волнуйся.
– Я и не волнуюсь, – легко отвечает она. – Лев побудет с тобой, пока нас нет, и проследит, чтобы ты ни в чем не нуждалась.
От ее слов я вскакиваю с кровати как ошпаренная и встаю перед ней, как разъяренный дикобраз, ощетинившийся и готовый кого-нибудь заколоть.
– Единственное, в чем я сейчас нуждаюсь, так это в том, чтобы не видеть его чертову физиономию.
– О. – Она пожимает плечом. – Что ж, видимо, эта конкретная потребность удовлетворена не будет.
– Скажи, ты все делаешь через одно место?
Мама медленно моргает и отвечает:
– Вообще-то тебя я произвела на свет вагинальным путем. Хотя ты пыталась подтолкнуть меня к кесареву сечению. В последнем триместре ты перевернулась головой вверх. Доктор Шульман пыталась…
– Не смешно, мам. – Я провожу рукой по волосам, дрожа всем телом. – Я не буду сидеть под присмотром Льва Коула. Бога ради, да я сама с ним нянчилась!
– Тогда ты была другой. И тогда вас можно было оставить вдвоем без присмотра в полной уверенности, что вы не спалите дом дотла и не будете принимать тяжелые наркотики, – резко отвечает она. – Только один из вас до сих пор вызывает подобное доверие. И я думала, что вы по-прежнему дружите.
Мне хочется кричать. Объявить, что Лев Коул не такой уж идеальный. Что пока я училась в выпускном классе, а он в одиннадцатом, я множество раз забирала его домой с вечеринок, потому что он напивался до такого состояния, что не мог отличить по цвету собственную машину. Что однажды он сломал Тайлеру Баррера нос за то, что тот ущипнул меня за задницу. А когда узнал, что Трэвис Тран подарил мне мой первый поцелуй, Лев, тогда еще девятиклассник, свесил бедолагу с крыши торгового центра и пригрозил, что использует его позвоночник вместо анальных бус. Хочется сказать, что у Льва проблемы с контролем гнева. Причем серьезные. Что он бы прыгнул с тарзанки без веревки, если бы ему позволили, и любит участвовать в нелегальных гонках, потому что быстрые машины дарят ему острые ощущения.
Лев не какой-то измученный герой. Он вспыльчивый, ревнивый, властный и токсичнее порции проглоченного стирального порошка. Просто он очень хорошо это скрывает, и ему намного больше может сойти с рук, потому что он парень. А что с них взять, верно?
Я указываю на маму пальцем и предупреждаю:
– Если тебе хоть немного дороги наши отношения, ты отменишь договоренность со Львом и дашь мне остаться одной.
Мама встает, разглаживая платье от Miu Miu с белым поясом и оторочкой из перьев по нижнему краю.
– Мне очень дороги наши отношения, но твое благополучие дороже всего. Лев придет с минуты на минуту. Я не знаю, что между вами происходит, но одно обстоятельство точно прошло проверку временем: Лев любит тебя гораздо больше, чем самого себя, и никогда не допустит, чтобы с тобой что-то случилось. Так что веди себя как взрослая девочка… и заодно оденься. – Она опускает взгляд на мои голые ноги. – Усмири свою гордость и начни принимать помощь, которую тебе предлагают окружающие.
Она разворачивается и выходит из моей комнаты. Я плетусь за ней. Папа поджидает меня в коридоре, преграждая путь. Заполняет все пространство, как танк. Почему все мужчины в моей жизни – либо бывшие футболисты, либо нынешние? Вокруг не люди, а промышленные холодильники. Мама спешит вниз, а я кричу ей вслед, что она разрушает мою жизнь. Все подростковые годы мне удавалось не превратиться в ходячее клише, чтобы теперь дойти до
– Пап! – рычу я, сжимая руки в кулаки. – Ну что за бред? Почему Лев будет за мной присматривать?
– Сожалею, что наше беспокойство доставляет тебе неудобства, но ты решила не ложиться в реабилитационную клинику, поэтому мы устроим ее здесь. – Он разводит руками, как ведущий телевикторины, и я так взвинчена, что мне хочется его придушить. – Поздравляю.
Я скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на него.
– Ты папаша-вертолет[19].
– Бейли, детка, да я настоящий «Боинг 777» и горжусь этим. Я уничтожу весь мир, лишь бы обеспечить моим девочкам безопасность. Лев с тебя глаз не спустит. Обычно меня это бесит. Но сейчас оно к лучшему. Я доверяю ему присмотреть за тобой. И точка.
Папа спускается по лестнице. Я, как безумная, мчусь за ним босиком в одной безразмерной толстовке, которая прикрывает нижнее белье. Добежав до лестничной площадки, я резко останавливаюсь. Лев уже здесь, стоит в серых спортивных штанах и черной майке, воплощая пятьдесят оттенков оргазма. Ну серьезно?
И майка, и серые треники?
Нужно перестать обращать внимание на его привлекательность. И цепляться к нему без причины тоже. А еще размышлять о том, каково было бы почувствовать прикосновение кончика его языка к моему клитору.
Лев смотрит в телефон, упорно не обращая на меня внимания. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он пришел ко мне с бумбоксом, и я начинаю предполагать, что причина, возможно, вовсе не в его желании дать мне больше пространства, а в том, что он откровенно ненавидит новую меня. Если это так, я не могу его винить.
Родители уходят. Папа – в гараж, чтобы завести машину, мама – за сумочкой и телефоном. Что ж, похоже, представление начинается. И раз уж я теперь понятия не имею, кто я такая, сыграть роль должно быть несложно.
– Смотрите, кого ветром принесло. – Я подхожу к нему, гордо вздернув подбородок.
Лев по-прежнему не отрывает взгляда от телефона, порхая большими пальцами по экрану.
– Уж лучше, чтобы ветром принесло, чем от наркоты унесло.
– Хмм. Сидишь в няньках у соседского ребенка в пятницу вечером. Скажи мне, что ты неудачник, не называя себя неудачником. – Я надуваю губы.
Лев улыбается, на миг отвлекшись от экрана.
– О, мне нравится эта игра. А что насчет вылетевшей из колледжа недоучки, которой нужен нянька-старшеклассник, потому что родители не верят, что она не начнет употреблять? – Он подмигивает. – Насколько это круче по шкале неудачников?
Ладно. А это было больно. Как столкновение полуприцепа с самолетом.
– Не могу поверить, что ты так сказал, – стону я. Новая Бейли явно не отличается стойкостью. – Забери свои слова назад, – велю я.
– Помочись в стаканчик. – Он зевает. – И может, заберу.
Мама выбегает из гостиной, прижимая к талии сумку Birkin.
– Желаю вам отлично провести время. Чмок! – Она целует меня в обе щеки. – Большое тебе спасибо, Лев. – Она похлопывает его по бритой голове, и меня охватывает сильное желание провести пальцами по его коротким волосам. Я тоже хочу почувствовать, каково это.
– Всегда пожалуйста, Мэл. – Он чмокает ее в щеки.
Дверь за ними закрывается, и мы остаемся одни.
– Закажу фо с доставкой. – Лев указывает на телефон.
– Надеюсь, ты им подавишься. – Я улыбаюсь, хлопая ресницами.
– Супом? Вряд ли. Возьму еще рисовые роллы с креветкой. С соусом из арахисового масла. Вот их хрен проглотишь.
– Будь добр, уйди с глаз долой, – ворчу я и плетусь к дивану. Могла бы подняться в свою комнату, но я на своей территории. Я с раздражением хватаю пульт.
На красивом лице Льва мелькает мерзкая ухмылка.
– Поверь, мне хочется находиться здесь не больше, чем тебе. Я сейчас пропускаю три вечеринки. К сожалению для нас обоих, я считаю, что обязан о тебе позаботиться. Не стоит принимать мои высокие моральные принципы за симпатию.
– Высокие моральные принципы! – негодую я, агрессивно нажимая на кнопки пульта. – Так ты это называешь, когда морочишь Талии голову и просишь своего лучшего друга помочиться в стаканчик?
– Когда это я просил Грима мочиться в стаканчик? – язвит он в ответ.
Одно ясно наверняка: Лев больше не мой поклонник.
– У тебя туго с чувством юмора, – объявляю я.
– А у тебя с одеждой. – Он пододвигается вплотную к моему лицу и выхватывает пульт у меня из рук. – Иди наверх и надень штаны. Пока не помочишься в стаканчик, ты не мой лучший друг, великая Бейли Фоллоуил.
– Тогда кто же я? – спрашиваю я, удерживая его взгляд. При мысли о том, что он назовет меня своим нынешним лучшим другом, во мне почти воскресает надежда. А может, он имеет в виду, что я могу стать его будущей девуш…
Наступает пауза. Такое чувство, словно Лев поглотил весь кислород в комнате. Его ноздри сердито раздуваются.
– Ты просто незнакомка, которая, к большому сожалению, знает все мои тайны.
* * *
Льву назло я надеваю такие короткие шорты, что он смог бы провести мне осмотр влагалища, даже их не снимая. Потом спускаюсь на первый этаж, и мы молча едим заказанную с доставкой еду. Вернее, он ест. У меня уже несколько месяцев нет аппетита. Лев включает краткий повтор футбольного матча, но я знаю, что на самом деле он не смотрит. Я палочками гоняю лапшу в бульоне.
– Так что, вы сегодня проиграли? – насмешливо спрашиваю я.
Он не отрывает взгляда от телевизора.
– Нет. Выиграли.
– Как мило. Талия надела твой спортивный бомбер?
– Никто не надевает мой бомбер.
– Ох. Эгоизм зашкаливает? – Но, конечно, в животе порхают бабочки, говоря мне, что надежда еще есть.
Лев отрывается от еды.
– Дать девушке куртку своей спортивной команды, значит, заявить на нее права. А Талия не моя.
В голове проносится мысль, что Талия проверяла меня, когда дала номер Сидни. Но я заключаю, что у меня паранойя, хотя Дарья и сказала, что она манипулятор.
– Нам не обязательно враждовать. – Я прокашливаюсь. – Возможно, я… была излишне резка с тобой.
Лев со звоном бросает ложку и палочки в тарелку и направляет на меня пристальный взгляд, словно дуло пистолета.
– Сейчас же помочись в стаканчик, и доверие будет восстановлено, Бейли. Избавь меня от страданий, и мы снова станем лучшими друзьями.
Где-то на задворках разума тихий голосок твердит, что Лев высказал очень разумную мысль, просто я пока не готова это признать.
– А знаешь что? Забудь. Думаю, наше доверие друг к другу непоправимо подорвано.
– Да? – Лев облокачивается на стол. Маркс, как он красив. Контур его губ так безупречен, будто нарисован карандашом. – И каким же образом я утратил твое доверие? Только не говори, что из-за Талии.
– Ты не сказал мне, что у тебя есть девушка.
– Да, мать твою, нет у меня никакой девушки! – Он бьет кулаком по столу, отчего все на нем подскакивает на пару сантиметров над поверхностью. – Есть просто девчонка, с которой я занимаюсь сексом и провожу время.
Я ударяю ладонями по столу и встаю.
– Она выглядит точь-в-точь, как я!
Он тоже встает. Его высокие скулы заливает румянец.
– Несусветная чушь!
– Да, выглядит! Я…
– Она. – Лев снова стучит кулаком по столу. – Вообще. –
Звучит очень похоже на признание в любви, и его слова дарят мне явное чувство наслаждения.
– Может, я хочу сыграть, – тяжело дыша, выпаливаю я с другого конца стола. – Поцелуй меня и узнаешь.
Лев качает головой с печальным и слегка разочарованным видом.
– Нет. Тогда я поцелую не свою лучшую подругу. А та, кем ты стала сейчас, безумно сексуальна, но не в моем вкусе.
Возможно, именно потому, что я знаю, что он прав, его слова пробивают дыру в моей душе.
– Ты никогда не был в меня влюблен, Лев, – выдавливаю я. – Ты просто запутался, потому что мы всегда были вместе.
Он стойко выдерживает мой взгляд.
– Я влюблен в каждую клеточку твоего тела. Признай, Бейли. Ты, черт возьми, просто все испортила. Разрушила наши отношения из-за собственных дурацких комплексов. Мы могли быть счастливы. А теперь взгляни на нас.
– Ты выглядишь счастливым, – резко произношу я.
Лев со вздохом качает головой.
Все тело охватывает злость. Я смахиваю ладонью тарелку с супом и смотрю, как брызги летят на комод. Толстая лапша сползает по дорогому дереву. Тонкий фарфор разбивается. Я мчусь наверх, словно ребенок в истерике. Слышу, как Лев спокойно доедает, сидя за столом, не утруждаясь побежать за мной, договориться, извиниться.
Парень, которого я люблю, только что сказал, что тоже меня любит, а я ощущаю одну только ярость и отчаяние. Потому что, возможно, он прав. Может быть, я сама все испортила своей неуверенностью. В глубине души я всегда знала, что не так красива, обаятельна и притягательна, как моя старшая сестра. Не так талантлива, как моя мать. Не так крута, как отец.
Я врываюсь в свою комнату и, выдвигая все ящики, выкидываю одежду, нижнее белье и безделушки, пока не нахожу, что ищу. На прошлое Рождество мне выписали сильное обезболивающее. Я так и не взяла его с собой в Нью-Йорк, решив, что попытаюсь избавиться от этой привычки в течение семестра.
А что теперь? Пора снять напряжение.
Я кладу таблетки в рот и глотаю. Начинаю мерить комнату шагами. Лев влюблен в меня. Я влюблена в него. Мы должны быть вместе. Я ведь даже не настоящая наркоманка. Бога ради, я уже несколько недель принимаю только слабые обезболивающие.
Телефон, лежащий на кровати, звенит от входящего сообщения. Я беру его, решив, что это Лев просит спуститься и поговорить.
Талия: Приве-е-е-е-ет. Че делаешь?
Она мне нравится, правда, но вместе с тем я воспринимаю ее существование как личное оскорбление.
Бейли: Схожу с ума от скуки. А ты?
Талия: Приходи на пляж. Тут вечеринка!
Бейли: Не могу. #ДомашнийАрест, помнишь?
Талия: Я думала, твои родители пошли смотреть пьесу или типа того?
Значит, Лев ей сказал. Она знает, что он за мной присматривает. Теперь я полна решимости встретиться с ней на пляже, лишь бы доказать свою правоту.
Бейли: Ага. Но твой парень не дает мне выйти из дома.
Талия: А если я отвлеку его на несколько минут, сможешь улизнуть?
Выглянув в окно спальни, я решаю, что да – наверное, смогу. Я делала это на протяжении четырех лет после того, как Лев потерял Рози, когда каждую ночь пробиралась в его спальню. Если не считать несколько поездок в летние лагеря и редкие случаи болезни, мы спали вместе все время, пока я училась в старшей школе.
Бейли: Ты уж постарайся, подруга.
Через несколько мгновений слышу, как внизу звонит телефон Льва. Он отвечает. По его отрывистому тону ясно, что он в паршивом настроении.
Приоткрыв окно, я вылезаю на крышу и спускаюсь вниз. Если я и произвожу какой-то шум, то его заглушают резкие слова Льва, сказанные Талии.
– …чокнулась, если думаешь, что я оставлю Бейли и приду к тебе на какую-то там домашнюю тусовку. Да что с тобой не так, Ти?
Талия заметает следы, чтобы Лев думал, что она где-то в другом месте, если вдруг меня поймают. Слова Дарьи настигают меня, посылая мурашки по коже.
В прошлом Дарья втаптывала других дрянных девчонок в грязь. По части коварства ей не было равных.
– …нет, я не могу взять ее с собой. У нее зависимость. Там будет алкоголь. И не только. Это все равно что отвезти игромана в Вегас, сексоголика – в публичный дом, белую пьяную девицу – в караоке-бар. Гиблое дело.
Не знаю, что Талия говорит ему на том конце провода, но Льва это успокаивает, потому что он издает вздох.
– Извини. Я просто… расстроен. Повеселись там, ладно?
Кроссовки мягко касаются пышного газона на лужайке перед домом моих родителей. Я разворачиваюсь и без оглядки убегаю со своей улицы.
Через пятнадцать минут оказываюсь на пляже. Достаю из кармана телефон, собираясь написать Талии, как вдруг вижу, что она бежит ко мне от огромного костра. Рыхлый песок под ногами сотрясается от рева басов, когда из стереосистемы раздается I Want to Start a Religion With You группы Fireworks.
На Талии крошечное белое платье из хлопка, а на ее загорелом веснушчатом лице – наклейки с золотыми звездами, и мне хочется умереть, потому что она намного, намного, намного красивее меня. И если Лев – солнце, а я – небо, то она – каждая сияющая на нем звезда, и, возможно, однажды он проснется и осознает, что звездная ночь так же прекрасна, как и ясный летний день.
– Бейли! – Она хватает меня за руки и тянет на пляж. – Я так рада, что ты смогла прийти! Ты же не сказала Льву, что я тебя пригласила?
– Что? Нет. Я не стукачка.
Тело гудит от адреналина после побега. А еще дрожит от боли после внезапной пробежки. Наверное, те две таблетки обезболивающего оказались пустышками.
На пляже выпивает и танцует группа людей, и Талия знакомит меня с несколькими из них, пока не доходит до последнего. Невысокого рыжеволосого парня с хитрыми глазами.
– А это Сидни, – воркует она, целуя его в щеку.
Это ловушка? Даже если так, я не хочу себе в этом признаваться. Не только потому, что в последнее время Талия – единственная, кто со мной общается, но еще и потому, что мне правда очень нужны обезболивающие. Не звонить ему – это одно. А теперь он стоит прямо передо мной, и наверняка у него при себе полно всего.
Я сажусь на песок возле костра и беру из рук Талии открытую бутылку пива, которую даже не собираюсь пить. Как бы ни стоял вопрос с обезболивающими, я никогда не пью алкоголь, если открывала его не сама.
– Слышала, ты учишься в Джульярде. – Одна из девушек касается моего локтя. На вид она в стельку пьяная, и во мне просыпается нечто сродни желанию защитить. Прежняя Бейли вызвала бы ей такси. – Я об этом мечтала. Должно быть, ты очень талантливая.
– Спасибо, – бормочу я.
– Она невероятная! – У Талии дергается глаз. – Я имела честь тренироваться с ней. Девчонка – улет.
Улет? Нет. На вылет? Возможно, если кто-то по дурости даст мне работу танцовщицы. Я знаю, что отстойно себя показала, когда мы в последний раз тренировались вместе, но с ее стороны очень мило пытаться меня поддержать. Большинство девушек, с которыми я общалась, слишком амбициозны.
– Я учусь в Лас-Хунтас. – Другая девушка кивает. – Но тусуюсь с Талией в надежде, что Лев заглянет и приведет своего лучшего друга, Грима, и я смогу к нему подкатить.
Грим Квон. Я помню его. Красавчик, который свободно говорит на языке сарказма.
– Уверена, однажды он заглянет, – говорю я.
Девушка кивком указывает на Талию.
– Даже Лев не приходит ради этой девчонки, так что я особо не надеюсь. –
– Я вызову тебе Uber. Пора домой.
– Не могу себе его позволить.
– Я оплачу. – Знаю, что она испортит мой безупречный пятизвездочный рейтинг, но не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось.
Я провожаю девушку до набережной и смотрю, как она садится в машину, на что у меня уходит около десяти минут, а потом возвращаюсь к Талии. Та кладет руку Сидни на плечо и зевает.
– Фух. Мне надо готовиться к тесту по истории. Придется зубрить всю ночь.
– Это я любила больше всего, – неубедительно пищу я. Мне очень нравилось учиться всю ночь напролет. Было в этом что-то романтичное и благотворное. Если бы мне не было суждено стать балериной, я бы с удовольствием изучала историю или искусство. В каком-нибудь классном и уютном местечке в Новой Англии. Носила бы огромные свитера и проводила долгие вечера в библиотеке. Существовало так много альтернативных областей знания, которые я даже не рассматривала из-за балета. А потому я должна с еще большим упорством бороться за то, чего уже достигла.
Талия с Сидни смотрят на меня так, словно я отрастила еще две головы и хвост.
Она обращается к обкуренному на вид парню:
– Есть что тонизирующее?
Сидни сует руку в передний карман и достает пакетики с десятками таблеток. У меня округляются глаза. Теперь я не сомневаюсь, что это ловушка, причем явная. Талия привела меня сюда. Окружила ребятами, которые намного младше меня. Мама назвала бы их шпаной. И, если честно, Прежняя Бейли тоже не стала бы проводить с ними время. Не знаю, зачем Талия это делает: чтобы уязвить меня или воплотить часть своего плана – показать Льву, что я и правда страдаю от зависимости (а так ли это?), но это все равно не важно, потому что я не могу сдержаться.
Оказывается, помешать мне может кое-что другое, а именно – капитализм.
– Достань мне еще три и запиши на мой счет, ладно? – Талия бросает таблетку в рот и запивает ее пивом. Возможно, возлюбленная Льва и красивее меня, но без нее в какой-то деревне явно стало одной идиоткой меньше.
– Нельзя мешать его с алкоголем. – Я забираю бутылку у нее из рук и выбрасываю в ближайшую мусорку.
– Ух ты, а ты и правда пай-девочка. – Талия смеется и сжимает мои плечи. – Расслабься, Бейли.
– А тебе я могу что-нибудь предложить? – Сидни поглядывает на меня, улыбаясь во весь рот.
– Я не взяла с собой кошелек, – коротко отвечаю я, слегка дрожа. Наверное, от холода.
Талия закатывает глаза.
– Я тебя выручу, детка. Вернешь, когда в следующий раз приду на тренировку. А это ведь должно случиться скоро? Ты говорила, что все еще хочешь вернуться в Джульярд?
– Я… мне ничего не нужно. Все нормально. – Я сглатываю. Не хочу подтверждать сплетни о том, что я наркоманка. Это не так.
Талия смотрит на меня несколько мгновений, а потом ухмыляется.
– Нет, не нормально. Ну же. Давай помогу унять боль.
Мой голос еле слышен.
– Ладно.
– Что хочешь взять? – Сидни пододвигается ближе.
– Обезболивающие помощнее, – выпаливаю я. – И… и сильный антидепрессант, если есть.
Как только он кладет таблетки на мою раскрытую ладонь, я отправляю по одной в рот и проглатываю, не запивая. Остальные засовываю в кроссовки.
– Вот так-то, милая. – Талия хлопает меня по спине, улыбаясь от уха до уха, и теперь я точно знаю, что Дарья была права. Эта девчонка подлая. – Стало лучше, да?
По очевидным причинам я не задерживаюсь слишком долго. Уверена, Лев уже понял, что я улизнула. На это ненавязчиво указывают шестьдесят пропущенных звонков и пятьсот сообщений с угрозами.
Лев: Где тебя носит?
Лев: Ты ушла из дома?
Лев: ТЫ, ЧЕРТ ПОДЕРИ, УШЛА ИЗ ДОМА.
Лев: Клянусь богом, Бейли.
Лев: Когда я тебя найду, а я ОБЯЗАТЕЛЬНО тебя найду, наркотики станут меньшей из твоих проблем.
Лев: Писать в стаканчик больше ни к чему. Я получил ответ на свой вопрос.
* * *
Наконец-то я не испытываю боли.
Действие таблеток дарит чувство, словно я шагаю по сахарной вате, пока пешком возвращаюсь домой. На лице широкая улыбка. Лев сказал, что он в ярости, и я ему верю, но понятия не имею, как добиться его прощения за этот несущественный рецидив.
Я даже не стану мучиться чувством вины из-за Талии, ведь как раз узнала, что она гадина.
Лев – чрезвычайно смышленый парень, поэтому меня нисколько не удивляет, когда его «Бугатти» мигает фарами мне в спину всего минут через шесть после того, как я ушла от костра. Он набирает скорость, а потом резко поворачивает вправо, преграждая мне путь. Останавливает машину поперек дороги. Водители сигналят и машут кулаками, высунувшись из окон и образуя длинную пробку. Лев выходит из машины, двигаясь, словно пробудившийся демон.
– Господи, да ты вся замерзла. – Вот первые его слова. Он снимает с себя спортивную куртку и накидывает на мои голые плечи. А я замерзла? Даже не замечала окружающей температуры, а это плохой знак. И где моя толстовка? Где я ее потеряла? Нельзя же раздеться, не заметив этого, верно?
Но я все равно не хочу устраивать сцен, поэтому говорю:
– На нас смотрят.
– И вот-вот увидят лучшее шоу в своей жизни, потому что я едва сдерживаюсь, чтобы тебя не выпороть. – Он подхватывает меня, как мешок с картошкой, закидывает на плечо и бросает на пассажирское сиденье. Застегивает ремень безопасности у меня на талии. Его челюсти плотно сжаты, в глазах бушует настоящая буря. Я бы испугалась, если бы от наркотиков меня не унесло выше Всемирного торгового центра (который и является самым высоким зданием Нью-Йорка, а вовсе не Эмпайр-стейт-билдинг). Зато таблетки придают мне сил.
Лев трогается с места. И тут мне кое-что приходит на ум.
– На мне твой бомбер.
Он сердито раздувает ноздри.
– И до тебя только сейчас дошло? Черт, да ты не в себе.
– Нет. – Я мотаю головой. – Ты сказал, что это знак права собственности.
Лев молчит. Справедливо. Пожалуй, сейчас не самое подходящее время, чтобы напрашиваться на комплименты. Я зарываюсь носом в куртку, и мне в ноздри бьет его неповторимый запах. Ирония состоит в том, что Лев – самый сильный наркотик. Когда мы останавливаемся на красный сигнал светофора, он поворачивается ко мне и вырывает у меня из рук телефон. Я ожидала этого и знаю, что он будет просматривать мои сообщения, но ничего не найдет, потом что я удалила переписку с Талией.
– Раз ты взял мой телефон, значит, я могу взять твой? – ухмыляюсь я.
Лев бросает мне свой телефон, не сводя глаз с дороги.
– В отличие от тебя, мне скрывать нечего.
Я, дрожа, ввожу пароль – день моего рождения – и сразу захожу в сообщения. Переписка с Талией – пятая по счету, что наполняет меня жалким чувством радости. Я открываю их чат.
Талия: Скучаю по твоему отупенному члену.
Лев: Проклятье, повторяю в последний раз: важно писать грамотно.
На Ромео и Джульетту совсем непохоже. Перед этим только сухие договоренности о том, где они должны встретиться и где сейчас находятся.
Следом я захожу в альбом с фотографиями. Если у него есть фотки члена или голой Талии, наверное, открою пассажирскую дверь на ходу и выброшусь навстречу смерти. Сердце сжимается от тревоги и подскакивает к горлу, пока я просматриваю фотографии, но в основном там скучные снимки материалов по футбольным стратегиям и…
Там полно моих фотографий. Наверное, сотни. Большинство даже выглядят незнакомо. Я не знала, что он меня фотографировал. Например, есть несколько снимков с моей прощальной вечеринки. Я очень хорошо помню тот день, но в моей голове все происходило иначе. Я разворачивала подарок Дарьи – сумку Chanel, или, как она ее назвала,
Это было после разлада в Бейлев. Я помню, как Лев копался в телефоне, а я обижалась, что он даже не смотрел на меня, когда мне дарили прощальные подарки. Вот только он смотрел. Он запечатлевал каждый момент. Каждую улыбку. Каждый смех. Фотографировал все мои реакции. Все снимки сделаны крупным планом, обрезаны и сфокусированы на моем лице.
О, Маркс. Это так жутко. И очаровательно. И снова жутко.
Есть еще несколько снимков, на которых я играю с детьми – Сисси и Деном, – и фотография, на которой стою спиной к камере, наклонившись над кухонным столом, и слизываю собранную ложкой глазурь с торта, думая, что никто не видит.
Но я ошибалась. Лев всегда за мной наблюдал. У него осталась, наверное, тысяча моих фотографий только с того дня.
– Утолила любопытство? – манерно тянет Лев, напряженно глядя на дорогу.
Сердце снова оседает в груди, и я бросаю телефон ему на колени.
– Сплошная скукотища. Как я и ожидала.
Не знаю, почему я так ужасно с ним обращаюсь, если он без преувеличения единственный человек, ради которого стоит бороться и продолжать жить на свете.
– Лучше я буду скучным, чем неудачником.
– Знаешь, я правда тебя ненавижу. – С моих губ срывается хриплый смешок.
Лев напрягает челюсти.
– Меня это не удивляет. Ненависть – всего лишь дешевый заменитель любви. – Он топит педаль газа в пол, желая поскорее приехать домой. – И мы оба знаем, почему ты сейчас не в себе и в оцепенении, Голубка. Ты всегда боялась чувствовать.
* * *
Лев паркует машину, открывает дверь и мчится в дом, не удостоив меня взглядом. Я делаю глубокий вдох и смотрю на свой дом. Все прошло не так уж плохо. Он явно просто сотрясал воздух, раз на обратном пути ограничился только легкой словесной перепалкой. Но потом я вижу, как в моей спальне на втором этаже загорается свет, и сквозь сладкий дурман понимаю, что мы достигли той части сегодняшнего вечера, когда все летит под откос.
Потому что Лев сейчас в моей комнате, и я прекрасно знаю, что он там делает.
Я выскакиваю из машины и мчусь по лестнице. Когда добегаю до своей комнаты, она уже выглядит так, словно ее обыскали ФБР. Трижды. В поисках наркотиков Лев разворотил всю мебель. Мой комод перевернут, все книги и одежда разбросаны по полу, постельное белье порвано, и одна из тумбочек сломана.
– Стой, стой, хватит! – умоляю я, пытаясь схватить его за руки, когда он берется за подушки. Перья сыплются на нас обоих, окрашивая все в белый цвет. – Клянусь, ты ничего не найдешь.
Но Лев продолжает рвать постельное белье, переворачивать ящики вверх дном и срывать со стен фотографии. Он в таком же состоянии, как тогда в лесу в день похорон Рози, только стал примерно на сорок пять килограммов тяжелее и на двадцать пять сантиметров выше.
Полностью разгромив мою комнату, Лев поворачивается ко мне, тяжело дыша.
– Раздевайся.
– Что?
– Ты меня слышала. Если у тебя при себе наркотики, я их найду.
– Да что ты? – фыркаю я. – В прямой кишке тоже проверишь, вдруг я их там припрятала?
– Именно. Наркоманы постоянно делают глупости, чтобы их не поймали. У меня дома два бывших наркомана, помнишь? И отделаться враньем не выйдет, Голубка. – Он самодовольно усаживается на край кровати, оставшейся без матраса, и устраивается поудобнее. – Играешь в глупые игры – получай такие же призы. Сначала сними кофту. Потом все остальное. Можешь станцевать, если так хочется.
Я стою, замерев на месте, и с отвращением на него смотрю.
Лев приподнимает брови.
– Нужно настроиться? – Он проводит пальцем по экрану телефона и включает Milkshake от Kelis. Песню стриптизерши. – Вот. Должно помочь.
– Иди ты в задницу! – выплевываю я.
Лев самодовольно улыбается.
– Непременно. Однажды. Когда ты будешь чиста, как стеклышко, и ни минутой раньше. – Он проверяет время на телефоне. – Часики тикают, Бейли. Ты не молодеешь, и мне бы очень не хотелось срывать с тебя одежду… нет, погоди. Вообще-то я бы сделал это с большим удовольствием.
Закипая от ярости, я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чтобы убраться от него подальше. Лев спешит за мной, топоча так, что от его шагов сотрясается весь дом.
Адреналин мчится по венам, отчего сердце колотится как бешеное. Я распахиваю двери на задний двор. У нас длинный узкий бассейн с двумя круглыми джакузи по бокам. Лев говорит, что по форме они выглядят, как член с яйцами, и в общем-то прав. Я встаю у края бассейна и, обернувшись, ехидно ухмыляюсь парню, который однажды дал мне свой любимый игрушечный бинокль, чтобы я смогла рассмотреть комету Галлея.
– Раз уж возможность увидеть меня голой станет апогеем твоего существования, то я в кои-то веки побуду в хорошем настроении. Вот, наслаждайся. – Я берусь за край кофты и, сняв ее, бросаю на шезлонг. На мне атласный розовый лифчик. Я тяну за резинку и распускаю волосы. Густые золотистые локоны каскадом спадают мне до поясницы. Следом снимаю шорты. Скидываю кроссовки, следя, чтобы не выпал пакетик с таблетками. Я остаюсь в розовом нижнем белье. Атлас такой тонкий, что через него видно контуры половых губ. И Лев смотрит. О, он не может оторвать взгляда.
– Лифчик с трусиками тоже снимать? – Я приподнимаю бровь, ощущая власть и удовольствие.
Сейчас я беру контроль в свои руки. Свожу его с ума. Даю вкусить блюдо, которое я никогда ему не готовила, но хотела, и не раз.
Лев судорожно сглатывает, но молчит, словно в трансе. Даже в сумерках я вижу, как вся его кожа покрывается мурашками. Глаза блестят от желания. Я еще никогда не чувствовала себя такой красивой внешне… и такой уродливой внутри.
Я опускаю взгляд от его точеного лица к паху и вижу, что под спортивными штанами он полностью возбужден. Такое впечатление, что он засунул себе в боксеры целую болонскую колбасу.
– Ого, Леви, да у тебя здоровенный. – Не могу поверить, что говорю это парню, которому месяцами каждую ночь вытирала слезы. Вот же мощные таблетки. – И как Талия справляется?
– Охотно, – невозмутимо отвечает он.
От мысли о ней меня снова переполняет злость, и я решаю отомстить, расстегивая лифчик и спуская трусики. Стою перед ним голая. Он никогда не видел меня такой. Полностью обнаженной. Проходит десять секунд. Потом тридцать. Мы оба молчим. Лев блуждает по мне взглядом.
– Давай, поищи у меня наркотики, – хриплю я.
Лев не сходит с места. Вид у него то ли затравленный, то ли скучающий.
– То, что у меня встал, вовсе не значит, что я хочу тебя трогать.
Я присаживаюсь на край джакузи и широко раздвигаю бедра. Он не может отвести глаз. Судя по контурам выпуклости под спортивными штанами, у парня такое внушительное достоинство, что он мог бы заполнить целый трейлер. Мне хочется подползти к нему, вытащить его член и отсосать. Это был бы мой первый опыт, но, думаю, у меня бы неплохо получилось.
– Вот. – Я раздвигаю половые губы указательным и средним пальцами, показывая ему, что между ними. Он приоткрывает рот. Глаза так потемнели, что уже не выглядят зелеными. Но он не подходит ближе. Не попадается на крючок. – Видишь? Тут никаких наркотиков.
Лев сжимает челюсти, хмурит густые брови.
– Вставь палец, согни его, а потом медленно вынимай.
– Не знала, что мой лучший друг извращенец.
– Твой лучший друг хочет убедиться, что в твоей киске сейчас так же пусто, как и в голове.
Я медленно ввожу в себя средний палец и сгибаю его. Задеваю точку G и издаю громкий стон. Я слышу, как у Льва перехватывает дыхание, когда я неспешно вынимаю палец и выставляю его вверх как неопровержимое доказательство. Он весь блестит от моей влаги.
– Доволен?
– Не то слово. – Он сердито смотрит на меня из-под полуопущенных век, его острые скулы покраснели, как и кончики ушей.
Мы оба тяжело дышим и стонем, будто всюду прикасаемся друг к другу руками, хотя на самом деле нас разделяет пара метров. Сомневаюсь, что хоть раз в жизни была так сильно возбуждена.
– Могу повторить, если ты все еще сомневаешься. – Я принимаюсь ласкать себя перед ним. Я мокрая. Настолько, что ему слышны хлюпающие звуки от движения моих пальцев. А самое приятное, что из-за охватившего меня наслаждения даже не смущаюсь. – Мне прекратить?
Лев не отвечает. Мои соски возбуждаются. Я скоро кончу, и мне особенно хорошо от того, что он наблюдает за мной.
– Оу. – Я надуваю губы. – Не такой уж ты сейчас всесильный и праведный, да, Лев? Всеобщему футбольному кумиру нравится смотреть, как кончает его безответная любовь.
Я продолжаю себя ласкать, возбуждаясь перед ним все сильнее и сильнее. Лев облизывает губы, и я вижу, что он хочет подойти ближе. Рассмотреть получше. Знаю, что пользуюсь его желанием, но ничего не могу с собой поделать.
Ввожу палец и стону. Я кончу, если не остановлюсь.
– Тут чисто, – внезапно рявкает Лев грозным голосом. – Рот полон грязи, но наркотиков нет. Теперь повернись и покажи мне свою задницу.
Маркс, мне нравится, когда он такой жестокий и властный. Полная противоположность его привычному чувствительному характеру. Наверное, когда дурман развеется, я умру от стыда, но сейчас чувствую себя голубкой, которая рассекает крыльями облака и касается края Вселенной.
– На предмет наркотиков? – фыркаю я, подловив его на вранье.
– Нет, хочу посмотреть, не спрятала ли ты там бомбардировщик, – сухо отвечает он, поправляя достоинство в штанах.
– Сарказм тебя не красит, – тихо замечаю я.
– А тебя не красит наркотическая зависимость, – парирует он.
– И как ты хочешь это сделать? – фыркаю я.
– Нагнись над джакузи и пошире раздвинь передо мной ягодицы.
Черт возьми. А он взялся всерьез. Я послушно наклоняюсь, прижимаясь грудью к холодному камню. Мои ягодицы раздвинуты, кожа вокруг тугого прохода натянута.
Слышу, как он неторопливо подходит. Я так сильно возбуждена, что между ног пульсирует, влага течет по бедрам. Мы со Львом сейчас трахнемся. Он признается мне в любви. Он сильный, но не жестокий. Сам уже много лет об этом фантазировал. Мы оба ходили вокруг да около взрывного секса с тех пор, как достигли половой зрелости.
Он бросит Талию, и мы будем вместе. Я продолжу принимать таблетки, пока мне не станет лучше. Вернусь в Джульярд. Мы будем встречаться на расстоянии, что нам и следовало сделать с самого начала. Лев всегда был единственным.
Мой голубчик. Моя судьба. Моя конечная точка.
Я уже чувствую, как тепло его тела окутывает кожу. Вокруг слышен только шум пузырьков в джакузи и стрекот сверчков. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него, но он хватает меня за шею и поворачивает лицом к воде.
– Разве я разрешал на меня смотреть?
– Ты еще не проверил, нет ли там наркотиков, – стону я.
Я даже слышу, как он сглатывает.
– Я тебе верю.
– Почему? Я ведь всего лишь наркоманка, помнишь? – Я уже откровенно умоляю его, выгибая спину, и трусь голой задницей о его стояк. Кто я вообще такая? Что я творю? Я сейчас не узнаю саму себя. – Ненадежная, как сломанный компас. Могу и соврать. Ты сам так сказал.
– А ты врешь?
– Возможно. А может, и нет. Я тайна, окутанная загадкой. Лучше проверить.
– Черт подери, Бейли, – его голос срывается, и он сам тоже вот-вот сорвется. Я чувствую.
– Давай, Леви. Осмелься. – Мы никогда не отказываемся от брошенного друг другу вызова. Черт, однажды Лев даже лизнул мяч на физкультуре, просто потому что я взяла его на слабо.
Он плюет на свои пальцы, и каждый сантиметр моей кожи покрывается мурашками. Кладет ладонь мне на поясницу, а затем нежно просовывает влажный палец между моих ягодиц, погружая на пару сантиметров. У меня вырывается стон. Клитор набух, и я опускаю руку, чтобы дотронуться до него, но Лев смахивает ее.
– У нас тут не перепихон.
– А мог бы быть.
– Нет, не мог бы. Я встречаюсь с другой девушкой и влюблен в ту версию тебя, которая, черт подери, возненавидела бы меня, если бы я переспал с этой ее версией.
Но он продолжает врать самому себе, потому что погружает палец еще на пару сантиметров. Затем еще. Мой лучший друг засунул палец мне в задницу. У меня дрожат колени. Когда его костяшки касаются ягодиц и Лев вводит его до упора, мои стоны сменяются восторженными всхлипами.
Я кончаю.
Кончаю.
Кончаю.
Он это видит, поэтому делает одолжение и не спешит убирать руку. Позволяет мне двигаться на его пальце, подаваться бедрами ему навстречу, пока меня захлестывают теплые волны оргазма.
– Наркотиков нет. – Лев вынимает его так быстро, насколько это вообще возможно. Влага стекает по моим бедрам до самых колен. Он явно замечает это, потому что сжимает мои волосы и запрокидывает мне голову, пока его губы не касаются моего уха. – Будь ты во вменяемом состоянии, я бы отымел эту маленькую узкую задницу своим толстым членом, а потом кончил тебе в рот и заставил проглотить все до последней капли. Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, Голубка.
Вторую руку он опускает мне на бедро и обхватывает за талию, чтобы я не упала.
– Момент, когда я хитростью добилась от тебя оргазма? – лукаво мурлычу я.
– Добилась хитростью? – Он мрачно посмеивается мне в ухо. – Детка, ты упустила лучший член, который тебе только подвернется, ради пальца, и все потому, что ты что-то приняла. Но это пройдет. А когда это произойдет, хочу, чтобы ты помнила, как безупречная Бейли Фоллоуил, победившая в голосовании за «Самую вероятную кандидатку на пост первой женщины-президента», предложила парню, которого якобы ненавидит, трахнуть ее в задницу без защиты. Как ты кончила, словно маленькая отчаявшаяся проститутка, когда я засунул палец в твой зад, чтобы проверить, нет ли там наркотиков. Я хочу, чтобы ты помнила, как я тебе отказал. А еще помнила ответную боль. И хочу, чтобы ты помнила, как страстно желала меня, зная, что я стану твоим – целиком и полностью, – только когда ты завяжешь. – Его голос звучит низко и хрипло. От его дыхания по коже бегут мурашки. – А сейчас, Голубка, пора охладиться.
Лев легким толчком кидает меня в глубокую часть бассейна.
Я быстро выныриваю, жадно хватая ртом воздух от низкой температуры. Сердито бью рукой по воде.
– Хочешь, чтобы я подхватила пневмонию?
Он стоит у края бассейна, выражение его лица холоднее воды.
– Не особо, но раз тебе плевать на собственное здоровье, почему я должен беспокоиться?
Меня подмывает сказать ему, что его драгоценная Талия дала мне таблетки, но я не хочу сжигать мосты на случай, если мне понадобится еще.
– Очень рада, что не переспала с тобой. – Я показываю ему язык. Потому что… мне теперь, судя по всему, пять лет?
– Очень рад, что ты придумываешь новую версию событий. – Лев тянется к небольшому холодильнику с напитками, открывает себе банку газировки и лениво припадает плечом к стволу пальмы. – Не волнуйся, Бейлз. Я намерен трахать тебя во все отверстия, пока они не примут форму и размер моего члена. Но только не так. Я хочу, чтобы это произошло с моей лучшей подругой. А не с неуравновешенной незнакомкой, которая вселяется в ее тело, когда та под чем-то.
– Перестань так говорить. Я все та же. Просто…
Ступню сводит судорогой, и я больше не могу плыть. Тело крутит, сгибая пополам, а боль так сильна, что кажется, будто в ступне сломалась кость. Я камнем иду на дно бассейна. С головой ухожу под воду. Проглатываю целый стакан хлорированной воды. Ноги, отяжелевшие от обезболивающих, касаются дна. Меня охватывает паника. Я тону и не могу подать ему знак. Затем сквозь слезы вижу резкий всплеск. Лев рассекает воду, словно стрела. Плывет ко мне, обхватывает за талию и вытаскивает на поверхность. Он опускает меня на край бассейна, выпрыгивает сам и относит меня в беседку. С него все еще капает вода, когда он заталкивает меня под горячий душ. Оказавшись под струями, я сжимаю рукой затылок и разражаюсь истерическими рыданиями. Тревога снова накрывает с лихвой. Я едва могу дышать.
Лев молча берет губку, выдавливает на нее мыло и намыливает мне спину круговыми размеренными движениями. Он массирует каждый участок тела, успокаивая, разминая, щекоча. Мои рыдания становятся громче, яростно вырываясь из груди.
– Почему ты плачешь? – тихо спрашивает он.
– Испугалась, что утону, – всхлипываю я. – И я была… ну знаешь.
– Скажи мне.
–
– Ладно, – говорит он вновь нежно. – Что ты приняла?
– Обезболивающие. Антидепрессант. – Я фыркаю. – Маркс, я такая неудачница.
– Мне жаль, Голубка. – Лев смахивает мокрые пряди волос с моих глаз. – Жаль, что я не был рядом и не мог защитить тебя, когда это случилось. Мне жаль, что тебе больно. Жаль, что ты попала в этот порочный круг. Но тебе нужна помощь. Я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Каждый раз, когда ты отравляешь себя, ты отравляешь и меня тоже. Разница лишь в том, что я не испытываю того же удовольствия. Я чувствую только падение на дно.
Я так расстроена, что не могу ничего сказать, поэтому просто позволяю ему заботиться обо мне. Закончив с душем, он насухо вытирает меня полотенцем, надевает на меня чистую пижаму и расчесывает мои волосы. Мы возвращаемся в мою комнату, вернее, в комнату человека, которым я была до того, как полностью изменилась. Укладывая матрас на место, Лев пытается отвлечь меня от событий сегодняшнего вечера.
– Помнишь, как мы устраивали театр теней, и я душил твою тень, а ты топтала мою? – Он ухмыляется.
Я отвечаю усталой улыбкой.
– В детстве все было так просто, правда?
Он кивает, помрачнев.
– Кое-что таковым и осталось.
– Да? – Я всхлипываю. – Что, например?
– Например, наши чувства друг к другу.
Уложив меня в постель, Лев массирует мою ступню, чтобы расслабить растянутую мышцу. Опустив мои ноги на свое твердое как сталь бедро, он надавливает большим пальцем на свод сведенной судорогой стопы. Я хнычу в подушку, которую прижимаю к груди, и икаю, спускаясь с олимпа наслаждения на тленные земли моей плачевной действительности. Лев был прав. Когда я прихожу в себя, то чувствую все. Унижение. Смущение. Стыд.
Вот почему я так люблю свой антидепрессант. Он отвлекает меня от мыслей, страхов, тревог. Он нужен не для погони за наслаждением. А для того, чтобы сдержать боль.
– Леви?
– Да, Голубка?
– Я правда дала тебе засунуть твой…
– До самых костяшек, – подтверждает он. – Кажется, я нащупал твою поджелудочную железу.
Сглотнув, я подумываю о том, чтобы его убить. Плюсы: он больше никогда не вспомнит о случившемся. Минусы: я вроде как к нему привязана.
– Не волнуйся, мы поможем тебе завязать. – Лев хлопает меня по коленке, как заботливый тренер по детскому бейсболу. – Завтра поищу для тебя реабилитационные клиники. Могу спросить у Найта, какие…
– А ты бы… –
– Не задумываясь. – Он надавливает подушечкой пальца на мышцу, и я чувствую, как спазм проходит. – Не будь ты в состоянии наркотического опьянения, я бы схватил тебя за бедра, а потом поочередно трахал твою задницу и киску, пока не кончил бы и туда, и туда.
Я чувствую, как краснею.
– Это было бы очень вредно для здоровья влагалища. Верный способ подхватить инфекцию мочевых путей. Ну это я так… – Я прокашливаюсь. – На будущее.
– …а потом я бы вылизал все и сосал твой клитор, пока не отключишься, – продолжает он, пропуская мое замечание мимо ушей.
Его слова шокируют и возбуждают меня так сильно, что я перестаю икать. Лев бросает на меня взгляд и посмеивается.
– Ты такая ужасно милая, что я мог бы съесть тебя целиком.
– Вижу, ты об этом думал.
– О том, чтобы тебя вылизать? Да нет. Может, раз в секунду или около того. – Лев пожимает плечами. Я таю от его прикосновений, убаюканная блаженством от его присутствия. – Я только о тебе и думаю, – признается он. – Если не считать мыслей о том, чтобы стать пилотом. И о рейсе MH370. Самолет просто исчез с радаров, Бейлз. Люди до сих пор не могут решить, то ли он попал в Южно-Китайское море, то ли в Малаккский пролив, то ли в чертов Казахстан. Знаю, что прошло уже больше десяти лет, но…
– Не могу поверить, что у тебя есть девушка. – Я переворачиваюсь на живот и зарываюсь лицом в подушку.
– Просто подружка. – Лев целует мою ступню и прячет ее под одеяло, размяв и избавив от судороги. – Да и то только потому, что, по твоим словам, у меня не было ни единого шанса, а мне надо было как-то лишиться девственности.
– Ты мог просто переспать с ней раз или два.
Он грустно улыбается мне.
– Видимо, я не из тех, кто спит со всеми подряд.
– У тебя всегда был шанс, – хнычу я. – Просто я… запуталась.
– Мы еще живы, Бейлз. – Лев целует меня в затылок, накрывая одеялом. – А я не бросил попытки сделать тебя своей.
Не знаю, почему мне так ужасно больно осознавать, что он лишился девственности с Талией. В особенности при том, что я отдала свою парню, который не заслуживал даже мою членскую карточку в супермаркете. Парню, который видел, как тяжело мне приходилось с выступлениями и травмами, и воспользовался этим.
– Ну, теперь ты знаешь, что у тебя есть шанс. – Я, надувшись, поворачиваюсь к нему спиной.
– Нет, это ты теперь знаешь, что у тебя есть шанс. – Лев садится. – Если завяжешь с наркотиками. Спокойной ночи, Голубка.
– Спокойной ночи, Предатель.
Он посмеивается и прижимается пухлыми губами к моему лбу. Поцелуи в лоб в исполнении Льва – самые лучшие. Он выключает свет и останавливается на пороге моей комнаты.
– Леви?
– Да?
– Знаешь, что мне больше всего нравится в голубях?
Пауза.
– Что? – Я слышу улыбку в его голосе.
Глаза закрываются.
– Они совсем как человеческие сердца. Как бы сильно ни заплутали, всегда найдут дорогу домой.
Глава 10. Лев
Семнадцать лет
До отъезда Бейли в Джульярдскую школу осталась неделя, и я бы наложил от страха в штаны, будь у меня хоть мало-мальский аппетит.
Фраза «сейчас или никогда» приходится как нельзя кстати, ведь если она отвергнет меня
Я сигналю перед домом Бейли и, как уж вышло, еще и перед своим, и перед домом дяди Трента. Он играет на улице в мяч со своим сыном Рейсером.
– Эй, Лев, у тебя есть ноги? – спрашивает Трент с лужайки перед своим домом, бросая футбольный мяч Рейсеру, который без труда его ловит.
Я высовываю руку из окна.
– Не такие, как в твоем вкусе. А что?
– В следующий раз воспользуйся ими, подойди к двери Бейли и постучи. – Он замолкает, глядя мне прямо в глаза. – И не надо себя принижать, малой. У тебя умопомрачительные ноги.
Из груди вырывается смешок.
– Мужик, ты менял мне подгузники.
– Уже шестнадцать лет как не менял. – Он умышленно мне подмигивает, и, кажется, у меня только что взорвалась душа.
– У меня останется травма на всю жизнь. – Я делаю вид, что меня тошнит.
Трент ухмыляется и снова бросает мяч Рейсеру.
– Не сомневаюсь. Ты сын Дина Коула. Тут без шансов.
– Привет, дядя Трент! – Бейли машет ему, выбежав из дома.
– Привет, Бейлз.
Она запрыгивает на пассажирское сиденье и целует меня в щеку накрашенными блеском губами.
– Леви! Я сделала нам слаш. Наверное, все испортила, но знаю, как ты любишь зеленый виноград, так что рискнула попробовать. – Она протягивает мне пластиковый стакан.
Я молча смотрю на нее. Хочу, чтобы она перестала готовить мой любимый слаш, мое любимое печенье, мое любимое
Неловкость ситуации усугубляет еще и то, что после «Ночи, о которой мы не говорим», Бейли от меня отдалилась. Не то чтобы стала холодна, но явно держится на расстоянии. Как будто готовится к тому, что мы перестанем быть друзьями. Отчасти вина за случившееся лежит на мне, но я никогда не думал, что, всего лишь раз поступив отвратительно по отношению к ней, спровоцирую полный крах #Бейлев.
Я молча беру у нее слаш.
– Все хорошо? – Бейли с ободряющей улыбкой гладит меня по плечу. На ней обрезанные джинсовые шорты и крошечная белая футболка с надписью «Фронт освобождения Земли: нельзя контролировать дикую природу», которая открывает ее загорелый пресс. Меня посещает мысль, что, случись ей выйти замуж за другого, я сяду в тюрьму за тяжкое убийство. Во всяком случае, в Калифорнии нет смертной казни. Черт, я терпеть не могу иглы.
Мы едем к нашему месту в лесу. Оба молчим. Мы не разговаривали с «Ночи, о которой мы не говорим», но вовсе не потому, что я не пытался. Бейли поставила крест на нашей дружбе и теперь обращается со мной, как с тепличным растением.
Мы подъезжаем к лесу. Я паркуюсь. Мы пьем слаш на нашем гамаке. Молча. Время на исходе. Мое терпение тоже. Пульс бешено стучит на шее. Бейли с гордостью рассказывает мне, что сохранила все свои тетради и шпаргалки с последнего учебного года, поэтому я смогу ими воспользоваться – мы оба посещаем уйму дополнительных курсов ради баллов, – и тут я решаюсь. Не существует правильного или неправильного способа признаться в бесконечной любви к той, кого знаешь с пеленок.
– Я должен тебе кое-что сказать.
Бейли озадаченно надувает сочные губки.
– Не о том же, что хочешь бросить социально-экономическую географию? Леви, она нужна тебе для поступления в Военно-воздушную ака…
– Я люблю тебя.
Молчание. Щебетание птиц. Плеск реки где-то вдали. Бейли расплывается в улыбке, и на какой-то миг я так счастлив, что не могу дышать. А потом она хлопает меня по плечу и говорит:
– Я тоже тебя люблю, глупыш! Прощаться всегда трудно, но я буду приезжать по праздникам. А если у тебя когда-нибудь возникнет вопрос о том, как я стираю твои…
– Так. Нет. Вторая попытка. – Я качаю головой. – Я влюблен в тебя. – А затем, чтобы убедительно донести мысль, искусно добавляю: – То есть люблю как человека, свою лучшую подругу, родственную душу. Но еще хочу с тобой сосаться. И засунуть в тебя свой член. – Пауза. – В общем и целом. – Пауза. – Само собой, когда ты будешь готова.
Ну да, не самое складное признание в любви, но оно шло от сердца. В свою защиту скажу, что мне никогда не приходилось добиваться расположения представительниц прекрасного пола красноречием. Обычно девушки сами на меня вешаются. Не проходит и недели, чтобы какая-то полуголая девица не поджидала меня в раздевалке, в классе или на вечеринке. К сожалению для всех причастных, я Бейлисексуал. А значит, не считаю других девушек привлекательными. Только Голубку. Что значительно сокращает мои варианты по части секса.
Бейли взволнованно моргает.
– Я… Лев, спасибо.
– Пожалуйста. – Я устраиваюсь на гамаке, испытывая полную безнадегу. – А теперь избавь меня от страданий и скажи, что это для нас значит?
Бейли заправляет прядь светлых волос за слегка заостренные ушки – и да, ничего прелестнее в мире нет, – и рассеяно сдирает розовый лак с ногтей на ногах. Вид у нее страдальческий.
– Я люблю тебя. Так сильно, что порой становится трудно дышать. Но… мне кажется, ты просто запутался. Ты воспринимаешь меня как маму, как сестру. Так было всегда.
Я приподнимаю бровь, решив не напоминать ей о «Ночи, о которой мы не говорим», когда она вела себя со мной совсем не как сестра. Если не судить по меркам выходцев из Западной Вирджинии.
– Ладно, ты мне не совсем чтобы брат. – Она закатывает глаза, краснея. – Но я обещала Рози, что всегда буду рядом, и вряд ли смогу сдержать слово, если уеду в колледж, а потом один из нас изменит другому, и нам придется расстаться.
Более глупой отговорки, чтобы не быть с кем-то, я в жизни не слышал.
– И это точно буду не я, так что, если ты сама не собираешься описывать пируэты в чужой кровати, не вижу никаких проблем. – Я чувствую, как раздуваются ноздри. – К тому же в последние месяцы от нашей дружбы мало что осталось, не считаешь?
Бейли трет лицо с усталым, расстроенным видом, и все идет совсем не так, как я надеялся. К этому моменту мы уже должны были заниматься петтингом. А ее сосок должен был оказаться у меня во рту, Господи прости.
– Послушай, неважно, что мы чувствуем. Наши семьи воспринимают нас как брата и сестру. Относятся к нам, будто мы близнецы или вроде того. – Она ерзает.
– Да в задницу наши семьи. – Я повышаю голос, а потом добавляю: – Не буквально. Мы вообще не родственники. Наши родители дружат, и мы соседи. Это глупо.
– Лев, я заботилась о тебе, когда ты был еще совсем маленьким. – Теперь в ее голосе слышится мольба. Я не могу заставить ее быть со мной. Она выглядит такой же разбитой, каким чувствую себя я. Вся съежилась на грязном брезенте нашей лесной крепости, и я разрываюсь между желанием добиться от нее искреннего ответа и сжалиться над ней. Бейли берет меня за руки, и мы оба ужасно замерзли, хотя сейчас лето. – Я обрабатывала твои ссадины, вытирала твои слезы, спала в твоей кровати. Если мы сойдемся и ты передумаешь… если однажды проснешься и решишь, что больше не хочешь быть со мной…
– Я не передумаю.
– Ты сейчас так думаешь. Но я сказала Рози…
– Не приплетай мою маму. Если бы она знала о моих чувствах к тебе, то захотела бы, чтобы мы были вместе.
Голубка захлопывает рот. Я чувствую, что теряю ее. Переплетаю наши пальцы и играю с ними, как с клавишами пианино, заглядывая в ее лицо.
– Забудь о наших семьях. О моей маме. О том, что думают другие. Забудь о «Ночи, о которой мы не говорим». Забудь обо всем мире. Об ожиданиях. Что ты чувствуешь ко мне?
И я чувствую, что Бейли хочет сказать мне правду. Она так и вертится на кончике ее языка. Мы сплетаем пальцы, кружа ими вокруг друг друга. Это наша фишка. Мы всегда играем друг с другом, как на пианино.
– Я… Я люблю тебя, – хрипит она.
Но она уже это говорила, и мне этого недостаточно.
– Любишь или влюблена в меня?
– Я не знаю.
НЕТ, БЕЙЛИ. ПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ: «И ТО, И ТО».
– Хочешь попробовать это выяснить? – Я в отчаянии всматриваюсь в ее лицо.
Она поднимает взгляд и мотает головой со слезами на глазах.
– Прости, – говорит она еле слышно. – Думаю, проблема во мне. Я слишком долго относилась к тебе, как к брату, чтобы теперь воспринимать как своего парня. Прости.
Я закрываю глаза и вдыхаю через нос.
Тридцать шесть куч какашек в день.
Это будет тот еще отстой.
Несколько месяцев спустя
– Ты психанешь, если я подкачу к Абела? – Грим отпивает пива, пока мы сидим на краю бассейна у Остина. Назвать эту вечеринку странной – преуменьшение века. Из стереосистемы грохочет Victim in Pain группы Agnostic Front, сотрясая землю. В последнее время Остин трахается с девицей, помешанной на анархо-панке. Он назначил ее ответственной за плейлист, так что играет только Dead Kennedys и Anti-Flag, никто не танцует, все уже напились, и поэтому он упорно пичкает нас выпивкой и наркотиками, чтобы никто не обращал внимания на музыку.
Не знаю даже, что я здесь делаю. Терпеть не могу Остина. Наверное, пришел потому, что после отъезда Бейли все стало пресным. В окружении людей я хотя бы могу притвориться, что не одинок.
Кажется, я пью уже третью бутылку, а для меня это слишком много. Вот что случается, когда твое сердце разбито, а девушка, которую любишь – не твоя девушка и уже даже не подруга.
– Прекращай это дело, – невозмутимо бурчу я в бутылку с пивом.
Грим фыркает.
– Не дождешься. Отвечай на вопрос, придурок.
– С чего мне злиться? – тяну я, допивая пиво и беру недопитую бутылку Грима.
Две недели назад Грим признался мне в своих наклонностях. Нет, неправда. Он ни в чем не признавался. Это я влез в его дела с изяществом циркового клоуна. Заехал к нему, чтобы отдать бумажник, который он забыл в моей машине. А когда зашел в его комнату, то увидел, как он пытается достать своим проколотым языком до чужих гланд.
– Я ничего не видел. – Я бросил бумажник на комод, не зная, как реагировать на происходящее.
– Потому что я еще не снял штаны. Ты же знаешь, что у меня огромный член, – рассмеялся тогда Грим посреди поцелуя. – И я ничего не скрываю.
– А. –
Наверное, формально он ничего и не скрывал, потому что всегда отпускал дерзкие комментарии. А я просто считал его… не знаю, современным? Смелым?
– Я не такой. – Грим сунул руку под рубашку партнера, и стало очевидно, что ему вообще плевать на то, что его застукали.
Я переступил с ноги на ногу.
– Я так и понял.
Он рассмеялся.
– Ага, как же. Ты пялишься. Так что будь добр, проваливай.
А теперь он спрашивает, не беспокоит ли меня, если он переспит с Абела, будто я полиция нравов.
– С того, что тебе никогда не перепадает, – поясняет Грим. – Но вовсе не потому, что все в Школе Всех Святых не пытаются.
Прошло несколько месяцев с тех пор, как Бейли резко меня отвергла, а я все такой же аскет. Никто не цепляет меня, как она, так зачем пытаться?
Я хлопаю Грима по бедру.
– Я живу опосредованно через тебя.
Грим хмуро на меня смотрит.
– Тебе надо бы с этим разобраться, Коул.
Я подношу его бутылку пива к губам и опустошаю и ее тоже.
– Я серьезно. У тебя внутренний блок. Покончи уже с ним. Трахни другую. Секс – это физическая потребность, а не предложение руки и сердца. То, что ты решишь спать с другими, не значит, что твоя конечная цель – не Бейли. – Он встает и идет к Абела.
Я наблюдаю, как они общаются, флиртуют и делают все то, чем и я сейчас должен заниматься. Достав из кармана телефон, отправляю Бейли сообщение, пока кто-то, словно по волшебству, сует мне в руку четвертое пиво. В последнее время мы почти не разговариваем. Бейли общается со мной в основном через еду и витамины, заказанные с доставкой на мой адрес. Я пишу ей каждую неделю, чтобы узнать, жива ли она. Иногда она отвечает, но чаще всего нет.
Лев: Развлекаешься сегодня вечером?
Как ни странно, она отвечает через несколько минут.
Бейли: По уши погрязла в политике Северной Америки. А ты?
Лев: А я по самые яйца – в скучной вечеринке.
Я немного пьян и порядком расстроен, поэтому делаю фотку вечеринки у бассейна и отправляю ей с припиской:
Ты там когда-нибудь ходишь на тусовки?
Бейли: Конечно. Поддержание здоровой социальной жизни важно для психологического благополучия.
Она в совершенстве говорит на языке ботаников, это так мило.
Лев: Да? Ты ходишь на вечеринки?
Бейли: Да.
Лев: И спишь с кем-нибудь?
Она печатает и стирает, печатает и стирает, печатает и стирает, и у меня сердце подскакивает к горлу и застревает между стиснутыми зубами. Мне правда не стоило задавать вопрос, ответ на который я не готов услышать. Но слишком поздно.
Бейли: Да.
Возможно, она врет, но даже в таком случае явно подталкивает меня к тому, чтобы жил дальше и перестал цепляться за глупую несбыточную надежду, что мы однажды будем вместе. Я поступаю нечестно по отношению к нам обоим. Подняв взгляд, внезапно осознаю, что все вокруг разбились по парочкам. Трахаются прямо в бассейне, обжимаются на шезлонгах, держатся за руки, целуются, трутся друг о друга. Я поглядываю на Грима. У него в руке новая бутылка пива, и он ведет холодным запотевшим стеклом по руке Абела, что-то нашептывая на ухо.
Я уже готов встать и пойти домой – слишком уж угнетает наблюдать, как наслаждаются другие, – но тут мой мозг внезапно решает превратиться в лужу мочи, потому что я вдруг вижу Бейли. Она стоит ко мне спиной, болтая с группой ребят из команды по легкой атлетике. Я тру глаза, озадаченно моргая, но она все еще здесь. Подтянутые ноги, длинные светлые волосы, крошечное розовое бикини.
У меня галлюцинации. Прекрасно.
Она медленно поворачивает голову, и сердце безрадостно ухает в груди. Это какая-то девчонка по имени Талия, которая без конца пристает ко мне с просьбой позаниматься с ней, хотя у нас даже нет общих уроков. Прозвучит гнусно, но я считаю ее своей фанаткой.
Талия ловит мой взгляд. Ее глаза вспыхивают от удивления, и она пробирается ко мне сквозь толпу. Отлично. Теперь придется общаться и все такое прочее. Она плюхается рядом со мной и вытирает невидимую грязь с моего голого плеча. Чувствовать прикосновение ее кожи к моей не так уж и мерзко, и, возможно, Грим прав. Пора выбросить Бейли из головы.
– Привет, Лев! Как дела?
– Все отлично. Талия, верно?
– Ой, как мило, что ты помнишь! – Она лучезарно улыбается.
Я опускаю взгляд на ее грудь. Больше, чем у Бейли. Но не лучше. Точно не лучше.
– Нравится вечеринка?
– Очень! Предпочитаю другую музыку, но люблю пробовать новое!
Черт подери, она ни одного предложения не может сказать без восклицания. Но она и правда чем-то похожа на Бейли. Моя лучшая подруга тоже такая же солнечная, хотя Талия скорее слепит, чем согревает.
– Ой, классный браслет. – Она дотрагивается до подвески с голубком.
Я сразу же отдергиваю руку.
– Спасибо.
– Прости! – Талия прикусывает губу с пристыженным видом. – Он… типа… дорогой?
Я поглаживаю хлипкий шнурок, размышляя, как много ей рассказывать – и стоит ли вообще, – а потом решаю, что, наверное, лучше ей узнать правду. Ничто так не отпугивает девушек, как признание в любви к другой, а я сейчас правда не в настроении болтать.
– У нас с лучшей подругой одинаковые браслеты. Мне нравится думать, что они нас связывают. Будто два человека, которые носят эти подвески, имеют быстрый доступ к сердцам друг друга. – Слушая самого себя, начинаю посмеиваться от того, как все это глупо. – Как видишь, я уже напился.
– Как много ты выпил? – Талия тоже смеется, но оттого внутри не возникает теплого и приятного чувства, я ощущаю только холод.
– Столько, что можно было бы утопить «Титаник».
– Эта подруга – Бейли Фоллоуил, да?
Я киваю. Сомневаюсь, что на свете есть хоть один человек, который не знает, как сильно я ее люблю.
– Все говорят, что я ее копия, – замечает Талия.
– Не вижу сходства.
– Может, тебе стоит присмотреться получше. – Она подмигивает.
– Я все прекрасно вижу. – Черт, я такой подонок. Обычно я тактичен, но не сейчас. Не после того, как Бейли призналась, что видится с другими. В разговоре наступает пауза, пока Талия его не возобновляет.
– Слушай! – Она вся расцветает. – Я слышала, у родителей Остина есть джакузи с водопадом.
Утонченность ей явно чужда. По сути, ее слова – синоним для «Хочешь кончить мне на лицо или в рот, когда я тебе отсосу?».
Впервые в жизни я подумываю о том, чтобы подурачиться с кем-то, кроме Бейли. Что я доказываю своим ожиданием? Бейли меня не хочет. А я что, хочу умереть девственником?
– Да? – Я медленно отпиваю пива. – Готов поспорить, там сейчас кто-нибудь трахается.
Талия мотает головой, улыбаясь от уха до уха. Затем достает небольшой ключ из верха бикини.
– Остин дал его мне.
Я хмурю брови.
– Зачем?
– Я с ним поспорила.
– Что сможешь обеспечить ему домашний арест лет до тридцати?
Талия смеется, но мне не по себе от ее смеха.
– Что смогу с тобой переспать.
А это откровенно отталкивает.
– Я пас. Уже немного пьян.
– А я совершенно трезвая, – говорит она. – Так что приму решение за нас обоих. Нам непременно нужно заглянуть в джакузи.
Я неуверенно смотрю на нее. Она надувает губы и трясет плечами.
– У меня новое колечко в соске, и хочу, чтобы ты сказал, идет оно мне или нет. Ты увидишь его первым.
Господи. У любого парня есть предел. И почему-то от того, что это так непохоже на Бейли – ну ладно, внешне Талия очень похожа на Бейли, – она внезапно становится более привлекательной.
Мы встаем и поднимаемся в спальню родителей Остина. При том, что они обременили мир человеческой версией питомца чиа, меня не слишком беспокоит, что моя сперма будет плавать в их джакузи за две тысячи долларов.
Талия отпирает стеклянную дверь, за которой оказывается джакузи с водопадом. Огромная белая штуковина, облицованная бежевой плиткой, с голубой подсветкой каскадом, от которой помещение становится похоже на громадный туалет. Талия запрыгивает в джакузи. Я залезаю следом. Подплыв ко мне, начинает целовать, и я ей позволяю. Ее волосы обрамляют наши лица, и, закрыв глаза, я легко могу представить на ее месте Бейли. Может, виной тому пиво, а может, то, что я фантазировал о своей лучшей подруге с тринадцати лет, но отчего-то мне легко притворяться.
Она обхватывает меня ногами за талию и проводит языком вдоль шеи.
– У меня нет презерватива, – ворчу я в отчаянной попытке это пресечь.
– У меня есть.
– Зачем? – Может, я и правда полиция нравов, ведь какое мне дело, если она разгуливает с огромной пачкой презервативов из супермаркета? Флаг ей в руки.
Талия продолжает покрывать поцелуями мою грудь. Я без конца напоминаю себе о том, что Бейли спит с другими. Это дурацкое «да» не выходит у меня из головы.
– Затем, что я уже два года надеюсь с тобой сойтись.
– Разве ты не хотела показать свой сосок с пирсингом?
– О, я соврала, чтобы тебя заманить.
Она отталкивает меня и спускает мои плавки. Я сажусь на край ванны и позволяю ей отсосать мне. Член мягче сердца матери Терезы. Слышу в голове неодобрительное хмыканье Бейли. «Мать Тереза была оппортунисткой, чьи центры находились в таком ужасном состоянии, что люди сравнивали их с лагерями. Ее сердце было не таким уж мягким».
Губы обхватывают мои яички, вбирая во влажный рот.
Я провожу рукой по ее золотистым волосам.
– Бейли, – хриплю я. – Вот так, Голубка. Задень их зубами.
Она замирает на мгновение. Я делаю резкий вдох. Черт, что я творю. Готов спешно извиниться и вытащить достоинство изо рта
Талия ласкает меня, пока член не доходит до полувозбужденного состояния, затем встает и тянется к своей сумочке за презервативом. Я перехватываю ее запястье, пока она не успела его надеть.
– Я не ищу отношений, – резко говорю я.
Талия поднимает голову, и чем отчетливее я вижу, что она не Бейли, тем быстрее опадает член.
– Расслабься, никто не ждет обручального кольца. – Она зубами срывает с презерватива обертку. – Я не ищу себе парня, Лев. У меня есть цели, мечты. Я обязательно вырвусь из паршивого района, в котором выросла. Ни один парень мне в этом не помешает.
– Мы можем трахаться, но никакой романтики, – добавляю я. – Лучше уж быть откровенным мерзавцем сейчас, чем оказаться сволочью потом. – Я серьезно.
Она закатывает глаза.
– Постараюсь пережить это горе, Коул.
Я кладу локти на края джакузи, готовый к тому, чтобы она меня оседлала.
– У меня есть одно условие. – Талия прижимает палец к моей груди.
Слово «нет» так и вертится на языке, но раз уж мы так далеко зашли, я спрашиваю:
– И?
– Ты будешь спать только со мной. – Она хлопает накладными ресницами. – Я хочу, чтобы все девчонки в школе знали, что ты трахаешь только Талию Малруни.
Не проблема. Я и с ней-то вряд ли стану спать во второй раз.
– Идет, – киваю я.
Она надевает презерватив и расставляет колени по обеим сторонам от моей поясницы над водой, желая сесть верхом. Но ее лицо оказывается прямо перед моим, и мне трудно представить мою лучшую подругу, когда на меня смотрят глаза, в которых не скрываются мои тайны, воспоминания и самые темные желания.
Я знаю, что Талия не девственница, потому что знаком как минимум с двумя парнями, которые с ней спали. Я не против. Но еще это значит, что мне не нужно осторожничать.
Талия наклоняется для поцелуя, но я отстраняюсь, хватаю ее и разворачиваю так, чтобы мне было видно только ее волосы. А потом врываюсь в нее одним толчком и втягиваю воздух сквозь зубы, когда вхожу по самые яйца.
– Бейли.
– Бейли.
– Бейли.
С этого момента мы впадаем в рутину.
Я притворяюсь, что она – Бейли.
А Талия делает вид, словно между нами не царит настоящий бардак все остальное время, что мы проводим вместе.
Глава 11. Лев
Настоящее
Когда Мэл и Джейми возвращаются из театра, я еду прямиком к Талии, чтобы положить конец нашим отношениям. Между нами в принципе ничего особенного не происходило, но я не изменщик и обещал Ти, что не буду встречаться с другими. И хотя я бы с радостью рассказал о случившемся родителям Бейли, все же пока не теряю глупой надежды, что мы с ней сами сможем во всем разобраться и мне не придется стать доносчиком.
Каждый раз, когда думаю о том, как засунул палец Бейли в задницу – а это случается каждую секунду с тех пор, как я вышел из ее дома, – все мое тело пробивает дрожь, а твердый, как камень, член начинает сочиться. Мне кажется, за это время я испытал семь мини-оргазмов. Я с силой дергаю за член, пытаясь унять это чувство.
Когда Бейли сказала, что у нас есть шанс быть вместе, мне хотелось ей верить. Но она была настолько не в себе, что я понимал: все дело в наркотиках. К тому же о том, чтобы вступать в отношения с зависимой, чье состояние стремительно ухудшается, не может быть и речи. Она должна поставить ясность собственного ума во главу угла, и как бы сильно мне ни хотелось быть с ней, еще больше я хочу, чтобы ей стало лучше.
Черт, любовь – отстой. Меня бесит, что люди возводят ее в культ, совсем как курицу с вафлями[20]. К слову об отстойных наблюдениях: почему умные люди так склонны к формированию зависимости? Ну типа, да, я знаю. Жизнь – отстой. Большинство людей – болваны с дихотомическим мышлением и однозначным IQ. Я это понимаю. Но серьезно. Зависимость Бейли, которая пробуждает во мне надежду, что она заинтересована в анальных играх, еще более бесчеловечна, чем жестокое обращение с животными.
Я паркую машину перед домом Талии и шагаю к крыльцу. Она живет в халупе в стиле ранчо между Энсинитас и Поуэй. Здесь отнюдь не так шикарно, как в Тодос-Сантосе, или даже в Карлсбаде. Маленький материковый городок напрочь лишен очарования и изысков. Я знаю, что ее родителей нет дома, потому что мать работает медсестрой в ночную смену, а отец – водителем грузовика и берет работу в выходные ради дополнительного заработка. Старшая сестра Талии, Тифф, в детстве перенесла рак костей, поэтому родители девушек влезли в огромные долги для оплаты успешного экспериментального лечения. Они выплачивают долг уже больше десяти лет. Сейчас Тифф уже учится на втором курсе колледжа, так что усилия явно того стоили, но я понимаю, почему для Талии вопрос денег такой болезненный. Она выросла среди богачей, когда у самой не было ни пенни.
Я стучу в дверь. Когда она открывает, у меня отвисает челюсть, потому что – черт подери.
Она выглядит точь-в-точь как Бейли.
У нее такой же макияж, какой был сегодня у Голубки (тени персикового цвета, тушь, блеск для губ). И такой же наряд (юбка Burberry, белый кардиган и большой бант в волосах). Она даже использовала тот же парфюм.
– Привет, красавчик! – Талия сжимает ворот моей майки в кулаках и тянет меня внутрь. – Думала, ты никогда не придешь.
– С чего ты вообще взяла, что я зайду?
– О, просто предчувствовала, что тебе сегодня потребуется ласка, – она подмигивает.
«Потом что ты был у Бейли, – насмехается голос Грима в моей голове. – И она решила, что ты будешь так возбужден, что непременно захочешь потрахаться».
Что ж. Талия заслуживает как минимум разговор перед расставанием. Мы выходим на задний двор ее дома, который представляет собой клочок земли с пластиковой мебелью. Талия закуривает и открывает две большие банки пива. Она и сама с виду слегка навеселе.
– Нам нужно поговорить.
Она запрокидывает голову и ведет языком вдоль моей шеи.
– Здорово. Но, может, сначала займемся сексом?
Однозначно нет.
Я ставлю нетронутое пиво между нами, словно провожу невидимую черту.
– Думаю, наше время вышло.
– Что? Почему? – Ее глаза словно два омута, полные боли. И хотя мы договорились, что у нас отношения без обязательств, я все равно чувствую себя последним негодяем. Есть такое выражение «подхватить чувства», потому что эмоции похожи на простуду. О них никто никогда не просит, и они всегда возникают в самый неподходящий момент.
– У меня сейчас все непросто, – говорю я, вместо того чтобы констатировать очевидное.
– Это из-за Бейли? – У нее дрожит нижняя губа.
– Не только из-за нее. Мне нужно понять, куда двигаться после школы, продумать план. – И это тоже правда. Талия сжимает мою майку и в отчаянии притягивает меня к себе.
– Она тебя не хочет. И находится сейчас в очень плохом положении. Все равно вы с ней не сможете встречаться, пока она в таком состоянии.
Я осторожно убираю ее руки.
–
– Это правда. – Она бросает самодельную сигарету на землю, топчет ее и смотрит на меня покрасневшими глазами. – Неужели ты не устал от того, что тебе морочат голову? Не устал попусту тратить время в погоне за девушкой, которая тебя не понимает? А вот я понимаю. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. И никогда не доставлю тебе хлопот.
А что же случилось с договоренностью быть приятелями, которые спят только друг с другом? Все это отклонилось от курса настолько, что уже даже не попадает в категорию отношений без обязательств.
– Она сегодня принимала таблетки. Мне нужно сосредоточиться на том, чтобы обеспечить ей помощь. – Я хватаю стоящее между нами пиво и от досады опустошаю всю банку.
– О-откуда ты знаешь? Тебе известно, кто ей их продал? – Талия запинается с перепуганным видом. – Боже мой, какое безумие!
Я беспомощно пожимаю плечами, оттаивая от того, что Талия тоже волнуется за Бейли. Понятия не имею, как Бейли достала таблетки в Тодос-Сантосе. Должно быть, у того, кто меня не знает, потому что всем остальным хватило бы ума меня не доводить.
– Но дело ведь не в том, что ей становится хуже. Я не понимаю, – визжит Талия с оскорбленным видом. – Я создана для тебя. А она ничто! Просто дочурка богатых родителей, которая даже не может держать себя в руках!
Я встаю, собираясь уходить. Она вцепляется в мою руку, а потом падает на колени и обхватывает за лодыжку. Мне хватает честности признать, что я сам во всем виноват, поэтому сдерживаюсь и не отвечаю ей чередой отборных слов за гадости, сказанные о Бейли.
– Послушай, дело не в тебе. Ты потрясающая. Сексуальная, уживчивая, милая. Найдешь кого-то другого. Ты и заслуживаешь кого-то другого. – Я стряхиваю ее с лодыжки, как бродячую кошку. – В тебя невозможно не влюбиться, – лгу я.
– И все же ты не влюбился. – Талия утыкается лицом в мои спортивные штаны, все так же крепко меня сжимая. – Потому что ты уже влюблен, ведь так?
Я наклоняю голову, молча в этом признаваясь.
– Тьфу! Мне невыносимо от того, что я в тебя влюбилась. – Она шмыгает носом, растирая руки. – Ведь нет смысла просить тебя, чтобы ты попытался ответить взаимностью? – Талия отползает и усаживается на террасу, восстановив самообладание.
– Мы не выбираем, в кого влюбляться. В этом вся прелесть любви, Ти. Она как подарок. Внезапность – самая приятная ее часть.
Она прикусывает губу, нетерпеливо дергая ногой и все обдумывая.
– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.
– Сейчас только беспокоюсь о своей репутации. Все это будет выглядеть подозрительно, Лев. – Талия трет подбородок, хмуря брови. – Все знают, что Бейли вернулась в город. А когда станет известно о расставании, все обернется для меня особенным унижением. Все п-предполагали, что ты бросишь меня, как только она снова покажется в Тодос-Сантосе. – Она вытирает покрасневший нос. – Не бери в голову. Это моя проблема, не твоя.
Она не ошибается. Я с ума схожу по Бейли Фоллоуил, и об этом известно всем в Южной Калифорнии.
– Я скажу всем, что это ты меня бросила, – предлагаю я. Большое эго – удел парней с маленьким членом.
Талия фыркает, качая головой.
– Можно подумать, в это кто-то поверит.
Мне на ум приходит мысль. На самом деле не так уж плохо, если Бейли и впредь будет думать, что нас с Талией что-то связывает. Так она сосредоточится на выздоровлении, а не на том, чтобы манипуляциями превращать меня, подкаблучника, в своего соучастника.
Я морщу нос.
– А если мы никому не скажем, что расстались?
– О чем ты? – Она оживляется с заинтригованным видом.
Пожав плечами, я поясняю:
– Просто на месяц-другой забудем рассказать о нашем расставании, чтобы все думали, что мы все еще вместе? Ты сможешь подготовить почву. Будешь говорить всем, какой я самовлюбленный придурок или кто там еще – что правда, – и потом бросишь меня. – Таким образом Бейли не начнет выдумывать лишнего, а у меня не возникнет соблазна принять ее непристойные предложения.
– О, Леви. – Талия встает, обнимает меня и утыкается лицом мне в плечо. – Спасибо, это очень много для меня значит. Ты такой заботливый.
Я неловко хлопаю ее по спине, гадая, не заключил ли только что сделку с дьяволом. Она отстраняется.
– Только ответь мне на один вопрос. – Талия сжимает пальцами лацканы моего бомбера, который все еще пахнет Бейли. – Если бы Бейли не существовало, как думаешь, у нас был бы шанс?
И поскольку моя жизнь – сплошная череда безобидной лжи, связанной благими намерениями, я говорю в ответ то, что она хочет услышать, но в чем нет ни капли правды.
– Да.
* * *
Я просыпаюсь со стояком от вчерашней сцены с участием Бейли и с головной болью от договоренности с Талией. Переворачиваю телефон на тумбочке и просматриваю сообщения.
Талия: Спасибо, что согласился сделать то, о чем мы говорили вчера вечером. <3
Талия: Когда хочешь встретиться?
Бейли: Я знаю, что хочу на день рождения.
Последнее сообщение от Бейлз вызывает у меня улыбку. Ее день рождения только в декабре. Я тут же снимаю телефон с зарядки и отправляю ответ:
И что же ты хочешь?
Бейли: Чтобы ты подвергся избирательному стиранию памяти и забыл вчерашний вечер.
У меня вырывается смешок.
Бейли: Выслушай до конца.
Бейли: Процедура апробирована на практике. Я рассчитала вероятность успеха, и она составляет всего 28 %. Но 28 % все же лучше, чем ничего.
Бейли: Тебе придется подвергнуться медикаментозной амнезии, во время которой, строго говоря, поджаривают твои нейроны, что может привести к непоправимому ущербу.
Бейли: Уже купился на мою затею?
Лев: Как ни странно, нет.
Бейли: Это же мое двадцатилетие! Поэтому я твердо убеждена, что ты должен особенно постараться.
Я не могу сдержать смех, потому что она снова ведет себя как Нормальная Бейли, а Нормальную Бейли я люблю больше всего на свете.
Лев: Я никогда не избавлюсь от этого мысленного образа. Он надежно спрятан с прочими фантазиями для мастурбации в двадцатидвухтонном взрывоустойчивом хранилище с вооруженными охранниками, артиллерией и камерами видеонаблюдения.
Бейли: Надеюсь, ты знаешь, что мы теперь никогда не сможем смотреть друг другу в глаза.
Бейли: До скончания времен.
Лев: Зачем мне смотреть в глаза, когда у тебя такая красивая задница?
Я флиртую с ней, потому что могу себе это позволить. Потому что Талия мне больше не подружка. И потому, что вчера стало ясно: наши с Бейли платонические отношения закончены. Навсегда.
Бейли: Если мы однажды встретимся на небесах, я сделаю вид, что не знаю тебя.
Лев: Ты была не в себе.
Бейли: Еще не поздно сказать, что у меня есть злобная сестра-близнец?
Лев: Твоя злобная сестра-близнец забавная.
Лев: Не возражаешь, если я с ней пересплю?
Бейли: Ха-ха. Да что с тобой не так?
Лев: Взросление без матери, проблемы с сепарацией и с доверием, и, мне кажется, я слишком стараюсь всем угодить. А с тобой?
Бейли: Люблю слишком сильно.
Бейли: Держись подальше от моей сестры, Коул.
Лев: Брось. Дарья не так уж плоха.
Я убираю телефон, поправляю стояк в штанах, а потом иду в ванную, чтобы почистить зубы и умыться. Здорово проголодавшись, спускаюсь на первый этаж. По утрам в доме тихо, как на кладбище, потому что мы с папой живем в нем одни, а он каждое утро уходит на пробежку в пятнадцать километров. Поэтому я очень удивляюсь, когда вижу очертания длинноволосой фигуры в облегающей юбке, стоящей на кухне и попивающей кофе.
Не поймите неправильно, меня радует мысль о том, что у отца кто-то появился. Прошло уже четыре долбаных года. Я люблю маму и каждый день по ней скучаю, но папе нужно жить дальше. Мама была одержима идеей о том, чтобы папа снова женился. Говорила, что он слишком молод и сексуален, чтобы оставаться одиноким. Не понимаю, почему он держит Дикси в секрете. Все равно они ходят в рестораны, в кино и вместе отмечают праздники. Дикси как член семьи. Жутко сексапильный член семьи.
Я уже готов войти на кухню и обозначить свое присутствие, как вдруг она смотрит на часы Cartier на запястье (подарок на день рождения от папы), делает резкий вдох и залпом допивает кофе.
Она берет пиджак со спинки стула и спешно выходит из дома, тихо закрыв за собой дверь.
Дикси провела здесь ночь.
Они рассчитывали, что я никогда об этом не узнаю, потому что по выходным просыпаюсь к заходу солнца. Но почему-то до сих пор не могу представить, чтобы папа забыл маму.
Я достаю телефон из кармана и звоню Найту. Он отвечает сонным и раздраженным голосом.
– Надеюсь, у тебя хорошие новости, иначе я оторву тебе голову.
– Вот так вспышки гнева. – Я закатываю глаза. – Ты разговариваешь со мной во время секса? Это отвратительно.
– Утренний секс – роскошь, которую родители маленьких детей не могут себе позволить. Сегодня Ден наконец-то дал нам выспаться впервые с тех пор, как появился на свет. – Ден – или Кейден – трехлетний сын Найта и Луны. Энергии в нем больше, чем в ядерном оружии. И примерно столько же разрушительной силы.
– Что ж, новость очень хорошая. А может, просто странная. Пока не знаю. – Я открываю холодильник, беру молоко и пью его прямо из коробки.
– Давай.
– Удар будет ниже пояса, так что береги яйца.
– Выкладывай уже, да мою ж мать!
– Дикси здесь ночевала.
Тишина. Молчание.
– Говоря про мать, я не имел в виду буквально. Она моя биологическая мать. Что это за шутки ты себе позволяешь, черт возьми?
– С отцом, тупица. – Я захлопываю дверь холодильника.
Найт отвечает скупым смешком.
– Да иди ты.
– Ага. – Я тяну последнюю букву и замечаю легкий отпечаток помады на кружке, которую оставила Дикси. Мне не показалось. Она правда здесь была.
– Думаешь, они трахаются? – Я слышу, как Найт почесывает щетину на щеке.
– Зачем еще ей здесь ночевать? – Я засовываю батончик мюсли целиком в рот. – Но тогда непонятно, почему папа не признается. Мы же на него не разозлимся.
– Нет, но он разозлится на самого себя. – Я слышу, как Найт полощет рот от зубной пасты под шум воды на заднем плане. – Мне неприятно это говорить, но, думаю, у ее пребывания есть безобидное объяснение.
– Ему нужно жить дальше, – бормочу я.
– Да, как и кое кому еще. –
– Думаю, ты знаешь почему, – со вздохом признаю я.
Найт издает стон.
– Обезболивающие, да? Эта хрень хуже всего. К тому же достать их легко.
Открывается дверь, и входит папа, на ходу вынимая из ушей AirPods. Он весь потный и без рубашки, в одних только шортах для бега.
– Завтрак должны привезти минут через пять. Откроешь дверь, ладно, Леви?
Он проходит мимо, намеренно задев меня потным плечом. Я хлопаю дверцей холодильника и ору:
– Пап! Мерзко.
– Забавно слышать от того, кто в буквальном смысле развился из моей спермы. – Он злобно смеется, шагая наверх.
– Позже поговорим. Мне надо проблеваться, а потом найти новую семью, – бормочу я в телефон.
– Слишком поздно! – кричит папа, топая по лестнице. – Тебе восемнадцать, и ты уже не такой хорошенький.
Найт посмеивается на том конце провода.
– Еще никогда так не радовался тому, что я приемн… – Но он не договаривает, потому что я вешаю трубку.
Десять минут спустя папа уже принял душ, и мы вместе достаем из коробок завтрак, который каждую субботу заказываем в модной пекарне на нашей улице. Там варят, без преувеличения, лучший кофе. Стол ломится от всевозможной выпечки и свежевыжатого сока киви, когда папа заводит разговор на свою любимую, не считая мамы, тему – футбол.
– Видел вчера вечером моего приятеля Джима. И знаешь что? Он говорит, что Университету Небраски отчаянно нужен отличный квотербек на следующий год. Думаю, тебе сделают предложение, как и Нотр-Дам с Мичиганом, наверное.
– Пап, я не поеду в Небраску.
– Не будь снобом. Там отличная команда.
– Она в Небраске.
Меня сводит с ума, что я один из немногих в этой стране обладаю физическими возможностями, средним баллом успеваемости и баллами по тесту на определение академических способностей, которые необходимы для поступления в Военно-воздушную академию. Само собой, папа взбесится, если я заикнусь о своем желании пойти в армию. Боже упаси, чтобы Коул выбрал «рабочую» профессию, или того хуже – рисковал пролить голубую кровь во время преждевременной кончины. И хотя Дин Коул будет наотрез это отрицать, я знаю, что на самом деле он так и думает. Никто в школе даже не подумывает подавать туда документы. Это удел людей иного рода. Тех, у кого нет трастовых фондов и долевого права на недвижимость в клубе Сент-Реджис.
Папа считает, что я могу попасть в НФЛ. У Найта почти получилось, и я – его последний шанс осуществить заветную мечту, которую не смогли воплотить два поколения мужчин семьи Коул.
– Я удивлен, что тебе еще не прислали письма о зачислении. – Папа шумно втягивает воздух, воспринимая это как личное оскорбление.
Я пожимаю плечами и откусываю кусок круассана с беконом, бри и начинкой из омлета.
– Школа Всех Святых занимает пятое место в стране. Наверное, сначала сделают предложение ребятам из Боско.
– Ты в лучшей форме, чем все они вместе взятые. Мы с ними играли, помнишь? – Папа наклоняется над столом с пылающим взглядом. – Тут и думать нечего. Тебе нет равных. Команда любого колледжа будет счастлива заполучить тебя в свои ряды.
– Именно поэтому мне стоит подать документы в Военно-воздушную академию, – выпаливаю я, не сдержавшись.
Я хочу забрать свои слова назад.
Папа поднимает взгляд от круассана. Его лицо бледнее, чем у участника бойз-бэнда из 90-х. Он напуган. И тогда я вспоминаю, что на самом деле папа беспокоится вовсе не о моей голубой крови, а о собственном печальном сердце. Он потерял жену. Конечно, он не хочет лишиться еще и сына. А должность пилота реактивного истребителя подразумевает, что я буду постоянно рисковать своей жизнью.
Однажды я уже затрагивал с ним эту тему, и он, можно сказать, отмахнулся от нее, как от детской мечты, будто я сказал, что хочу стать ковбоем-астронавтом. Он велел мне снять розовые очки, относиться к своей жизни всерьез и строить осмысленные планы, а потом сменил тему.
Он никогда не спрашивает меня о моем авиационном тренажере. О волонтерстве в аэропорту. Ни о чем, отчего у меня загораются глаза.
– Опять ты за свое, Лев. – Папа так сильно сжимает челюсти, что они едва не прорывают кожу; его изумрудные глаза темнеют. – Слушай, я понимаю, чем тебя это привлекает. Но за вычетом полетов на сверхзвуковых самолетах и того обстоятельства, что задница Коула, несомненно, будет потрясно смотреться в летном костюме, жизнь военного тяжела. Куча стресса, бесконечные переезды с места на место каждые два года, отсутствие постоянного места жительства, ненормированный график, семья вечно на чемоданах. Я уж не говорю о том, что могут отправить в зону боевых действий. Скажи, когда остановиться.
– Сейчас самое время. – Я с силой накалываю еду на вилку. – Я понял, быть пилотом реактивного истребителя – отстойно.
– К тому же, как я уже говорил, сердечный приступ сильно нарушит мой график.
– Со мной ничего не случится, – цежу я. Но разве я могу ему это обещать?
– Верно, потому что ты не пойдешь на военную службу.
– Ты не можешь мне указывать.
– Ты прав, не могу. Но могу сказать, что сведет меня в могилу. А дальше поступай, как знаешь.
Как я и сказал, все зависит от меня.
Кто-то другой на моем месте, наверное, послал бы своего отца в путешествие до седьмого круга ада Данте. В феврале мне исполнилось восемнадцать, поэтому для поступления в академию его разрешение не нужно. Но мне присуще сильное чувство ответственности. Все это пережитки роли хорошего парня. Зависимость Найта чуть не разрушила нашу семью. Мамина смерть похоронила ее под обломками удушающей депрессии. Я не стану наносить последний удар. Найт умолял меня не подавать документы. И я склонен ставить папино счастье превыше своего, даже если это невыносимо.
Найт убьет меня, а потом воскресит, чтобы убить снова, если я скажу папе, что подумываю подать документы, а тем более если правда их подам, поэтому решаю сменить тему.
– Мы с Найтом за то, чтобы ты снова начал с кем-то встречаться.
– Да что ты? – Папа резко раскрывает газету, нахмурив брови, и решает пока оставить тему военной службы. – Ну а я за то, чтобы вы не лезли в мои дела. Более того, я это запрещаю.
– Будет классно, если ты оставишь прошлое. Мама пришла бы в ярость, если бы узнала, что ты сидишь и отращиваешь девственную плеву.
– Дело не… Погоди, чему вас там учат на уроках полового воспитания? – Он хмурится.
Я закидываю в рот виноград.
– Кроме трюка с шипучими леденцами во время минета?
Папа смеется и снова берется за газету.
– Мамы нет рядом, и она не может поколотить меня за то, что отращиваю плеву, так что, если у тебя нет медиума, через которого можно связаться с ней на небесах, волноваться не о чем.
– Неужели ты не хочешь снова заниматься сексом? Ходить на свидания? Ну не знаю, жить?
Он мотает головой.
– Жизнь – это предлог, к которому прибегают безработные, чтобы оправдать свое существование.
– Давай серьезно хоть минутку, – стону я.
Папа опускает «Файнэншл Таймс» и с раздражением на меня смотрит.
– Послушай, наверное, таков ужасный жизненный урок, который необходимо преподать своим детям, но этого не произойдет, ясно? Я не смогу волшебным образом забыть Рози ЛеБлан. Я никогда ее не забуду и никогда не оставлю в прошлом. Не будет никакой второй главы, потому что в миг, когда я встретил эту женщину, мой эпилог был уже написан. Я смирился со своей судьбой и нахожу удовольствие в другом. У меня есть ты. Найт. Кейден.
– Я уеду в конце года, когда окончу школу, – напоминаю я. Сама мысль о том, чтобы пойти в какой-то колледж и надрываться на футбольном поле, вызывает желание врезать самому себе по физиономии.
– Я знаю. – Он напрягает челюсти и дотрагивается до щеки, будто мои слова стали для него пощечиной. – Переживу.
– Слушай. – Я со вздохом откидываюсь на спинку стула. – Хватит заливать. Я знаю, что Дикси здесь ночевала. Видел, как она уходила сегодня утром. Мы с Найтом рады, что ты с кем-то спишь.
Папа давится пудингом с семенами чиа, берет свой кофе (четыре порции зерен темной обжарки – по сути, смола со стевией), снимает крышку и залпом его выпивает.
– Думаешь, я сплю с Дикс?
– Зачем еще ей оставаться на ночь? – Я скрещиваю руки на груди. – И не мог бы ты, пожалуйста, больше ее так не называть? Каждый раз, когда ты это делаешь, в воображении рисуется букет из членов, втиснутый в облегающую юбку.
– Во-первых, отличный визуальный образ. – Папа вытирает рот тыльной стороной ладони. – Так и склоняет к мысли о нас с Дикси. Во-вторых, отношения не входят в мои планы.
– Значит, ты с ней просто трахаешься? – Я в удивлении смотрю на него. – Слушай, если тебя интересует секс без обязательств, может, не стоит заниматься им со своей лучшей подругой? Так поступают только кобели. Я познакомлю тебя с «Тиндером». Это…
– Уймись, мальчик. Я правил «Тиндером», когда ты еще плавал в моих яичках. – Папа сминает в руке салфетку и бросает ее в меня. – Я вдовец, а не бумер[21]. И я не трахаю Дикс…
– А самоудовлетворением занимаешься?
– Редко, – ворчит он, уткнувшись в еду.
– Приятель, у тебя нарушена циркуляция спермы. Она, наверное, ужасно застоявшаяся.
Папа, нахмурившись, склоняет голову набок.
– А вид у тебя и правда немного застарелый.
– Все, я отказываюсь от родительской опеки. – Я драматично изображаю рвотные позывы.
Он протягивает руку за моим кофе, и я бы разозлился, не будь мне так грустно за него. Четыре года без секса – это жестко.
– Дикси ночевала у нас, потому что в ее квартире перекрашивают стены. Она ее продает. Сегодня тоже переночует здесь. А завтра вернется к себе. Где ей и место.
– Разве она тебе не нравится? – не отстаю я.
– Я ее обожаю. – Папа с жадностью набивает рот едой. – А еще мне нравится пудинг с чиа, но трахать я его не хочу.
– У него неприятная температура.
Папа молчит.
Я издаю вздох.
– Скажу честно, я разочарован.
– Почему?
Я не хочу смущать его еще больше. Он имеет право жить, как пожелает, даже если выбранный им путь ведет к застою крови в яйцах, поэтому разряжаю обстановку, расслабив плечи.
– Просто я…
– Просто что? – Папа хмурится, наклоняясь ближе.
– Я…
– Выкладывай, Лев.
– Просто я правда хотел новую мамочку.
Он озадаченно смотрит на меня, пока на моем лице не расплывается улыбка.
– Ах ты гаденыш. – Он откидывается на спинку стула и пинает меня под столом. Я хохочу. – Я чуть не заработал сердечный приступ от того, что подвел тебя совсем в ином смысле. – Оттого мне становится еще смешнее.
– Ну что, ты уже бросил Талию? – Папа отправляет в рот клубнику.
– Неужели это так очевидно? – Мой смех стихает.
Он пожимает плечами.
– Как только Бейли переступила порог своего дома, это было лишь вопросом времени. Таково проклятие Коулов.
– Влюбляться в женщин, которые нас не хотят?
– Пытаться подменить желания нашего сердца суррогатом, пока не возьмем ее измором.
– Сомневаюсь, что я когда-нибудь возьму Бейли измором.
– Тогда всегда можешь натянуть на себя ее кожу. Похоже, ты так ею одержим, что вполне на такое способен. – Но заметив, что я не в настроении шутить, он опускает подбородок. – Слушай, отпуск в Джексон Хоул, в который мы все поедем на следующей неделе – отличная возможность для вашего воссоединения.
– Она меня теперь ненавидит, – резко бросаю я. – То есть Трезвой Бейли я по-прежнему нравлюсь, но та, что подсела на обезболивающие, считает меня придурком.
– Она не испытывает к тебе ненависти. Она питает ее к тому, что с ней делают наркотики. К пристрастию. К отсутствию контроля. Бейли хорошая девчонка, Лев. Она со всем разберется, но путь может оказаться долгим, и я настоятельно советую тебе не искать любви у той, кто сейчас никак не может полюбить саму себя. Оберегай ее. Не используй ситуацию, в которой она оказалась, в своих интересах, и не отпускай ее. Если кто-то и может ей помочь, то это ты.
Не знаю, могу ли, но знаю, что обязан. Бейли спасла меня, когда я больше всего в ней нуждался.
Я скорее умру, чем брошу ее в беде.
Глава 12. Бейли
Наркотическое похмелье проходит жестко.
Не стану притворяться, что хорошо справляюсь. Ни когда проходит действие таблеток, ни когда рассеивается туман, застлавший воспоминания о том, что я делала, пока за мной присматривал Лев.
Который, кстати говоря, ужасно плох в роли няньки.
От воспоминаний, заполонивших мозг, хочется исчезнуть и впасть в спячку, пока не умрут все знакомые мне люди. Не могу поверить, что мой лучший друг засунул палец мне в задницу.
Именно поэтому я отказываюсь с ним видеться, несмотря на недавнее дружеское общение. Он приходит каждый день, оставляет мой любимый замороженный йогурт возле двери студии в подвале, а еще маленькие коробочки, в которых… нет ничего. Не знаю, какой смысл кроется за этими коробками, но я их храню. У меня рука не поднимается выкинуть что-то, что мне подарил Лев. Даже если, по сути, это… ну,
–
–
–
–
–
–
–
Я так его и не впускаю. Не могу смотреть ему в глаза после «врат зада», или Зад Армагеддона.
Даже если бы захотела посмотреть ему в глаза, то все равно не смогла бы, потому что мои зрачки сейчас размером с блюдца. Я закидываю в рот антидепрессанты, как драже «Ментос». Родители ничего не замечают только потому, что я сижу под домашним арестом с припрятанными таблетками, так что, строго говоря, думают, что мне не с чего улететь, и не заглядывают вовсе.
Нет смысла отрицать то, что теперь совершенно очевидно: я наркоманка.
У меня зависимость от обезболивающих, и я позволяю ей командовать парадом. Но я в любом случае должна продолжать тренировки, если не хочу вылететь из Джульярда.
Мне просто нужно доказать профессорам, что я справлюсь. А как только обеспечу себе место на следующий год, смогу отказаться от таблеток и начать заботиться о себе по-настоящему. Я вылечусь. Буду пить много воды. Медитировать. Справляться с трудностями более рациональными способами.
А поскольку я не принимаю гостей, времени для тренировок у меня предостаточно. Я делаю растяжку, танцую, репетирую и стараюсь не отставать от учебного графика. По факту я все еще студентка Джульярдской школы. Официально меня никто не выгонял.
Мама сама не своя от беспокойства. Даже кашляет и чихает без конца. Все психосоматика, как говорит папа, когда думает, что я не слышу. Она бросает на меня осуждающие взгляды, когда я каждый день спускаюсь в подвал, и сует мне тарелки с едой, умоляя прекратить.
– Не понимаю, почему ты еще больше нагружаешь себя во время перерыва. – И это говорит женщина, которая заставляла меня заниматься в студии пять дней в неделю с тех пор, как мне исполнилось шесть лет.
– Во-первых, это важно для моего психического здоровья. – Я собираю волосы в пучок и мчусь вниз. Мама спешит следом, держа в руках тарелку с веганским блюдом с маракуйей. – А во-вторых, если я, как вы утверждаете, подсела на обезболивающие, то физические нагрузки – один из лучших способов детоксикации. Выводят наркотики и парацетамол из организма.
– А знаешь, что лучше физических нагрузок? Каждый день ходить на встречи группы поддержки. – Мама подпирает плечом дверь, которую я пытаюсь захлопнуть у нее перед носом. Мы стоим в студии друг напротив друга, как на дуэли. Ее оружие – органический завтрак, а мое – злобный взгляд.
– Трех раз в неделю более чем достаточно. – Я закатываю глаза.
– Три раза в неделю – пшик, при том, что меньше месяца назад у тебя была передозировка. А теперь ешь. – Она сует миску мне в грудь.
– Мне нужно приступать к работе. – Я скрещиваю руки, отступая на шаг. Таблетки перебивают аппетит. В течение дня обхожусь горстью орехов и высококалорийными энергетиками.
– Над чем? – Мама проходит дальше в студию. Мне кажется или она поглощает весь кислород? – Так ты только еще больше себе вредишь. Не думай, что я не слушала, когда тебе говорили в больнице о травмах голени и спины.
– Ну конечно, ты слушала. – Я мотаю головой. – Своей жизни у тебя ведь нет.
Я сейчас поступаю ужасно жестоко. Мама посвятила нам с Дарьей всю свою жизнь. Ставить ей это в упрек – отвратительно, но мной все еще управляет сильнодействующее обезболивающее. Я настолько чувствительна, что кажется, могу истечь кровью от малейшего пореза. Я разоблачена. Как высказанная и распознанная ложь. Фальшивка. Ничтожество, которое заслуживает быть в одиночестве, поэтому и отталкиваю ее.
– Тебя, наверное, вообще не примут обратно! – рявкает она.
Ее слова – будто удар под дых. Я теряю равновесие, и мама зажимает рот ладонью, с громким вздохом выронив тарелку. Та разбивается вдребезги, как и наше доверие. Я чувствую его осколки во рту. Все невысказанные слова, что витали между нами недели, месяцы, годы.
– Я не это хотела сказать. – Мама качает головой, в уголках ее светлых глаз собираются слезы. – Бейлз. Я… я…
– Что? – Я не узнаю собственный голос. Он холодный, как мурашки, которые покрывают мою бледную кожу.
– Я просто хочу вернуть свою дочь. – Слезы уже текут по ее лицу, шее, в ворот теннисного платья. Меня пронзает жгучая ярость. Да она издевается! Я делаю все это из-за нее. Из-за нее превозмогаю боль.
– Я и есть твоя дочь, – набрасываюсь я в ответ и развожу руки в стороны, выставляя себя на обозрение. Каждый сантиметр моей изуродованной кожи, боевые шрамы и синяки, полученные в результате упорного труда. Я – калейдоскоп синего и фиолетового цветов, боли и страданий. – Я всегда хотела только одного: чтобы ты гордилась мной. До сих пор хочу, мам. Как это ни плачевно, я лишь хочу, чтобы вы с папой были счастливы.
Я сжимаю в руке пуант и бросаю его в стену. Он ударяется в нескольких сантиметрах над маминой головой, но она даже не вздрагивает. Словно загипнотизирована мной.
– Я твоя маленькая балерина, помнишь? – Слезы текут по лицу. Тревога накатывает снова, пригвождая меня к месту, словно глубокие толстые корни дерева. – Которой, в отличие от Дарьи, хватит таланта, чтобы добиться успеха. Мне лишь нужно больше стараться, лучше держать осанку, быть больше похожей на тебя.
У мамы отвисает челюсть.
– Я думала, ты хотела этого. Спрашивала меня, могу ли я отдать тебя в балет, и, наверное…
– Конечно, я хотела заниматься балетом! Он в твоей крови, а ты – в моей. Просто признай, Мэлоди. Ты отдала меня на растерзание волкам. Ты оплакивала свой недолгий успех в Джульярде, собственную травму, которая положила конец твоей карьере, когда ты была студенткой. Ты так и не оправилась. Ни от перелома ноги, ни от краха мечты. Помнишь, как ты рассказывала мне, что родители никогда не поддерживали твою мечту, поэтому ты сделаешь все, чтобы я добилась успеха? – Я дышу так тяжело, словно пробежала марафон. – Что ж, из-за твоей чрезмерной поддержки я знала, что не имею права на ошибку. Сначала ты думала, что твою мечту осуществит Дарья, но она была дикой, как сорняк. Неуправляемой и совершенно незаинтересованной в том, чтобы из нее силой лепили твою идеальную дочь. А я? Я была твоим счастливым билетом. Послушная и трудолюбивая. Я стала любимой дочерью. Зеницей твоего прозорливого ока. Ты познакомила меня с этим жестоким миром. Охотно погрузила в жизнь, полную бесконечных прослушиваний, изнурительных физических нагрузок, травм, душевной боли, жертв и отвержения. А теперь тебе придется жить с последствиями собственных поступков. Даже если среди них – дочь наркоманка, чей любимый наркотик – возможность стоять на сцене, исполняя па-де-де с признанным танцором балета.
Мои слова сражают ее так сильно, что она вздрагивает и отшатывается. Колени подкашиваются, голова опущена. Я попала по больному месту. Прямо в яблочко.
– Бросай, пожалуйста, – говорит мама, тяжело дыша. – Ты права. Я слишком сильно на тебя давила. Оно того не стоит. Балет. Школа.
У меня вырывается хриплый смешок.
– Речь уже не о тебе. Такова моя натура. Неважно, хотела я этого или нет, теперь я подсела на всю жизнь.
Я поворачиваюсь, готовая умчаться из студии. И только когда моя ступня оказывается в считаных сантиметрах над осколками стекла, вспоминаю, что мама выронила тарелку. Я открываю рот, когда нога опускается. Мамины инстинкты побуждают ее действовать. Она бросается вперед и отталкивает меня, чтобы я не наступила на стекло. Осколки под ее ногами издают ужасный хруст.
Мы обе вздрагиваем и опускаем взгляд. Она босая. Кровь растекается под ее ступнями, словно бескрайнее озеро.
Ох, черт. Черт, черт, черт.
– Мам! – Я обхожу стекло и подхватываю ее, хотя она, наверное, килограммов на десять тяжелее меня. Бросаюсь наверх, дрожа, плача, крича.
– Папа, помоги! Мама поранилась!
Напрягшись всем телом, я стараюсь вытащить ее наверх. Она рыдает, уткнувшись мне в шею, обмякшая, утратившая надежду. Я поскальзываюсь на ее крови на лестнице и кричу. Травмы вспыхивают болью, напоминая, что я тоже сильно искалечена.
Я слышу топот ног по дереву, и папа бросается мне навстречу посреди лестницы в подвал. Он с пугающей легкостью подхватывает маму на руки. Красный цвет на ее ступнях напоминает следы поцелуев с помадой на губах. Мы словно оказались на месте преступления.
Мама спасла меня даже после всех гадостей, что я ей наговорила.
– Твою ж… что случилось? С ней все нормально? – Не думаю, что когда-нибудь видела папу таким бледным. Его лицо – маска ужаса.
– У нее в ногах осколки стекла. – Я мчусь за ним. – Ей нужно в неотложку. Там его извлекут.
– Что ты сделала? – рычит папа, и я еще никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном.
– Нет! Я… я… я облажалась, но она выронила тарелку. Это было… вовсе не…
Его убийственный взгляд заставляет меня замолчать. Он рассматривает меня долю секунды, а потом говорит:
– Оставайся здесь. И не смей выходить из дома, Бейли.
Я иду за ним к парадной двери. Мама все еще плачет. Не знаю, от чего больше: из-за стекла или из-за того, что произошло между нами. Мы еще никогда не ссорились.
Дверь за папой захлопывается. Я совсем одна. Сейчас половина девятого утра, и родители впервые оставили меня одну с тех пор, как я вернулась. Надо вытереть лужи крови. Мне нужно тонизирующее средство. Нужно перестать чувствовать себя неудачницей, а сейчас даже дышать – непосильная задача.
Я спускаюсь в подвал и вытаскиваю из-за зеркала пакетик с таблетками. Осталась только одна таблетка антидепрессанта. Проклятье.
Замешкавшись всего на мгновение, я достаю со дна ящика скомканную записку с номером Сидни и звоню.
– Сидни? Это Бейли. Хочешь заехать ко мне?
Конечно, он соглашается.
Нет более стабильного клиента, чем наркоман.
* * *
Через три часа родители возвращаются из отделения неотложной помощи. Мама, чья ступня плотно забинтована, потягивает сок с уставшим и несчастным видом. Я жду их на кухне, опустив голову и сложив руки на коленях. После того как Сидни заехал и продал мне еще таблеток, я прибрала в подвале и на лестнице. Приготовила обед – лосось с травами и брокколи, – сложила выстиранное белье и поставила свежие цветы в мамином кабинете наверху. Я сама не своя от чувства вины, будучи в хлам. Все тело обмякло и расслаблено, боль ушла. Мой разум ясен, словно все мысли парят среди белых пушистых облаков на небе. Как только папа сажает маму на стул за обеденным столом, я опускаюсь на колени и беру ее за руку. Даже не чувствую жесткого паркета под разбитыми коленками, а значит, таблетки прекрасно справляются со своей задачей.
– Мам, прости. Я не хотела…
– Ты ляжешь в реабилитационную клинику. – Папа перебивает меня, стоя позади мамы и опустив руку ей на плечо. Как будто я ей что-то сделаю. – Я уже оплатил первый взнос.
Я резко поднимаю голову.
– Почему? Потому что мы с мамой поссорились?
– Потому что ты ведешь себя как незнакомка, которую я не желаю видеть под своей крышей, – невозмутимо заявляет он. – А еще потому, что ты пригласила в наш дом другого незнакомца, пока мы были в больнице. А значит, я теперь отменю все встречи до конца дня, чтобы поиграть в прятки с пакетиком таблеток.
Я напрягаюсь, ухмыляюсь и поджимаю губы.
– Сидни – друг из школы.
– Мы сказали: никаких гостей в наше отсутствие, – сердито бросает папа.
Он ничего не найдет. Мне хватает ума не прятать наркотики там, где их будут искать.
Я прячу их в студии в подвале, где запираюсь. В узкой щели за зеркалом высотой во всю стену.
Мама берет мою ладонь и подносит пальцы к губам. Я наблюдаю, как ее губы касаются кончиков моих пальцев.
– Прости, что принуждала тебя стать балериной. Похоже, когда дело касается моих дочерей, я полна благих намерений и дурных решений. Я понимаю, что извинения – не волшебный ластик, который сотрет все случившееся, но сделаю все возможное, чтобы загладить свою вину перед тобой. Пожалуйста, умоляю, ляг в клинику. Ты сейчас сама на себя не похожа, а ты одна из самых дорогих мне людей. Джульярд не важен. Это…
– Я не лягу. – Я подношу ее руки к губам. Целую их. По щекам текут слезы. Я не могу лишиться Джульярда. Не могу из Идеальной Бейли превратиться в Жалкую Бейли. – Если хотите, чтобы я съехала, то с уважением отнесусь к вашим желаниям. Могу пожить у подруги. Мы обе знаем: если я сейчас лягу в клинику, то мечте о Джульярде придет конец. Я никогда не добьюсь успеха. В школе не станут меня ждать. Мне придется бросить. Скажи, что это неправда, мам. Скажи, что преувеличиваю.
Тишина холодными пальцами впивается в мою шею, перекрывая доступ кислорода. Мой самый большой страх подтвердился. Если я лягу в клинику – что, давайте признаем, мне, вероятно, и следует сделать, – то это конец. Смертельный удар по тому, чему я посвятила всю свою жизнь – балету.
Я упираюсь лбом в мамины колени и зажмуриваюсь. Я хочу поправиться. Но мне придется завязать, не ложась при этом в клинику.
– Бейли, я… – У папы звонит телефон. Он хмуро смотрит на экран. – Черт. Это Вишес. Я только что пропустил важную презентацию.
Папа чертыхнулся. Он никогда не ругается. Наша семья летит под откос, и все из-за меня.
Он выходит из комнаты, и мы остаемся одни. Только мама и я. Чудо мастерства обернулось кучей проблем.
– Значит, вот как выглядит мой ребенок, когда она под кайфом. – Мама всматривается в мое лицо. Но она не знает. Вовсе нет. Только догадывается, потому что в нашем доме был посторонний. Я заверю ее в обратном. Буду бесстыдно врать, если потребуется. – Не знала, что ты выглядишь такой… счастливой. – Она морщится, а потом ее лицо становится бесстрастным.
Я инстинктивно отворачиваюсь, щеки горят от стыда. Не свожу напряженного взгляда с двери, желая, чтобы Лев вошел и спас меня.
Но он не приходит.
Глава 13. Бейли
Сегодняшний день планомерно отвечает всем параметрам, чтобы стать самым хреновым днем на свете.
Ко мне на порог заявляется Талия. Пахнет духами Miss Dior и надела зеленое мини-платье в клетку. В волосах большой бант, а на запястье – браслет с воробьем.
– Проходи. – Я улыбаюсь, сама не понимая, как теперь к ней относиться. С одной стороны, Талия свела меня с Сидни, зная, – или подозревая, – что у меня проблемы. С другой, она наверняка чувствует себя третьей лишней, и это ужасно. Она не просила, чтобы я возвращалась в город. А я ворвалась и разрушила все, к чему она стремилась.
– Бейли, ты вся сияешь! – Талия рассматривает меня из-за оранжевых солнцезащитных очков. Лгунья. Я сейчас выгляжу не лучше, чем мешок шерсти. И, наверное, отличаюсь такой же жизнерадостностью. – Сейчас подходящее время?
Самое подходящее время – это никогда, но рано или поздно нам придется поговорить.
– Да. Может, посидим у бассейна? – предлагаю я.
– Конечно, если сможешь одолжить мне бикини.
– Идем за мной.
Мы поднимаемся на второй этаж, и я даю ей бикини с цветочным принтом и воланом по краю. Сама надеваю белую бандану вместо топа, стараясь не глазеть на тошнотворно безупречное тело Талии. Я поглаживаю пальцем браслет с голубком. Талия замечает мой жест и издает вздох.
– Я так расстроена, что не могу поехать с вами в Джексон Хоул.
Каждый год наши семьи ездят вместе кататься на лыжах. У дяди Вишеса там большой дом. Талия намекает, что Лев ее пригласил – и это приглашение в силе… Но этого не может быть. Он собирался ее бросить. Я официально дала ему добро приударить за мной. Ну, перед тем, как снова начала его игнорировать.
– А почему не поедешь? – Я сглатываю, пытаясь оправиться от удивления.
– У меня очень жесткий график занятий гимнастикой. – Она надувает губы. – К тому же мы не сможем оторваться друг от друга, а это будет ужасно неловко. – Талия хихикает.
– Хо-хо-хо, с Кринжеством, – сухо ворчу я.
Она морщит нос.
– О господи, что это за запах? Мне нечем дышать.
– Шалфей. –
– Ой. Наверное, я не большая его любительница.
Если честно, я жгу шалфей, чтобы мама не поняла по запаху, что я уже несколько дней, а может, и недель не стирала постельное белье.
– Буду иметь в виду, когда придешь в следующий раз.
Не буду. Но чертовы хорошие манеры не позволяют мне ответить иначе.
Мы спускаемся к бассейну и устраиваемся на двух шезлонгах.
– Я ужасно волновалась за тебя, когда ты в тот день ушла от костра. Ты благополучно добралась домой? – Талия наносит на ноги столько детского масла, что в нем вполне можно было бы утопить одного из детей.
Вопрос настолько двусмысленный и коварный, что я, не сдержавшись, на миг даю слово своей внутренней Дарье:
– Да. Лев искал меня по всему городу. Но довольно быстро нашел.
– Он замечательный, правда? – Талия лучезарно улыбается и хлопает меня по руке. По ощущениям похоже на укус змеи. – После этого он сразу поехал ко мне.
Моя ярость так сильна, что кажется, по венам, пузырясь, мчится лава. Лев должен был расстаться с ней. Если он якобы в меня влюблен, то почему эта Реджина Джордж[22] решила, что ее приглашали в наш семейный отпуск? Меня переполняет злость, разочарование и отчаяние, и я ничего не могу с этим поделать. Только дождаться, когда она уйдет, и принять еще таблеток.
Талия замечает, как я вздрагиваю. А затем с мечтательным стоном меня добивает:
– О, не волнуйся так, Бейли! Я сохранила наш маленький секрет. – Она подмигивает. – Скажу лишь, что нашла способ его отвлечь, если ты понимаешь, о чем я.
К горлу подступает рвота, и я заставляю себя подавить позыв. Ни за что не покажу ей, как мне больно.
– Вы с ним уже говорили о колледже? Выдержите? – спрашиваю я, отведя взгляд.
Может, Лев и спит с этой вульгарной мерзавкой, но явно не воспринимает ее всерьез.
Я это знаю, потому что он – сама доброта, а она – чистый яд. Но Талия с безмятежным видом закатывает край трусиков бикини, чтобы пах загорал равномерно.
– Пока нет. Но все налаживается. Я вижу, что он искренне обо мне заботится. Думаю, мы здорово сблизились оттого, что он потерял мать, а я едва не лишилась сестры из-за рака, понимаешь? Мы понимаем друг друга. Спасибо за совет, Бейли. Ты отличная подруга!
Мне больно. Так больно, что я не могу дышать. Больно от того, что в последнее время не могу принять ни одного верного решения. Больно от того, что у меня зависимость. Больно от травм. Больно от того, что причиняю боль другим. Кажется, что весь мой мир состоит из боли, и впервые в жизни я задаюсь вопросом, не станет ли мир лучше… без меня.
– Пожалуйста. – Я улыбаюсь.
– Школьная любовь! Представь, если мы в итоге поженимся! – визжит она.
Я накидываю на голову полотенце, давая понять, что разговор окончен. Выпроводив Талию за дверь, как только позволяют правила приличия, я мчусь в подвал и закидываю в рот несколько таблеток. И только когда настроение более-менее выравнивается, решаю приступить к операции «Заставить Льва бросить Талию».
Не самое цепляющее название, но можно смело сказать, что я сейчас не в лучшей форме.
Я делаю это исключительно из альтруистических соображений. Талия явный источник дурного влияния. Она снабдила меня таблетками, когда я пыталась избавиться от этой привычки. Лев заслуживает лучшего, даже если это лучшее – не страдающая от зависимости балерина, живущая по соседству. Если он бросит Талию, не догадавшись, что именно она обеспечила меня таблетками, то я смогу остаться при таблетках и обрести счастливый финал со своим лучшим другом.
Встав спиной к зеркалу, я достаю телефон, оттопыриваю задницу и снимаю трусики бикини. Сфотографировав себя в полуголом виде, отправляю снимок Льву.
Не знаю, какой ответ ожидаю от него получить, но точно не последовавшее молчание, поэтому решаю подтолкнуть его еще раз. Секстинг – основа цивилизации двадцать первого века, разве это так уж сложно?
Я ложусь на пол, спускаю лифчик и фотографирую себя с голой грудью, купаясь в мерцающем золоте своих волос. Соски возбуждены, рот приоткрыт, и теперь это не просто намек. А явное приглашение. Прежняя Бейли десять миллионов раз произнесла бы «Аве Мария» за то, что хотя бы помыслила отправить фото в голом виде. Но от моего нормального состояния не осталось и следа.
На этот раз я отправляю фотографию с подписью: «Все еще довольствуешься подделкой или готов к настоящему?»
Проходит минута. Затем пять. Страх просачивается в нутро, словно яд, капля за каплей. А вдруг ему надоели мои перепады настроения? Вдруг он ненавидит эту новую меня? Нормальная Бейли шлет ему сообщения с забавными фактами о балете и авиации, а не фотографии своих сосков. Сколько еще он сможет оставаться добрым и понимающим, пока наконец не сорвется?
Наверху распахивается дверь, с силой ударяясь о стену. Я подскакиваю от удивления. Доносится папино сердитое ворчание:
– Что за черт, Лев? Пришлю твоему старику счет за потолочный плинтус.
– Где она? – свирепо вопрошает Лев, пропустив папину угрозу мимо ушей. Судя по голосу, он не возбужден. Радости в нем тоже не слышно. Похоже, он… жаждет крови.
Я быстро надеваю бикини и спешно завязываю плавки на бедрах.
– Занимается внизу. – Мамин голос звучит еле слышно. – У нее был непростой день.
– Да? Что ж, это мелочи в сравнении с вечером, который я ей устрою.
Я подбегаю к зеркалу, щиплю себя за щеки, чтобы придать хотя бы полуживой вид, и замечаю, что глаза остекленевшие, пустые и будто не мои. Я не только некрасива, но еще и не похожа на себя. Пока делала селфи, фокусировала внимание на своем теле, а не на лице.
Лев врывается ко мне в спортивной форме. Его белые футбольные штаны перепачканы, как и коротко подстриженные волосы, следы пота и грязи обрамляют его божественное лицо. Он выточен до совершенства, весь загорелый, с блестящей кожей и пахнет свежескошенной травой, летними ночами и сексом.
– Тебе, мать твою, конец, Бейли Фоллоуил! – ухмыляется он, приблизившись прямо к моему лицу.
Я невольно отступаю назад и упираюсь задницей в балетный станок. Сжимаю его дрожащими пальцами. Я плохо стою на ногах из-за адреналина и желания, а не от страха. Лев никогда не причинит мне боли. Если и заставит кричать, то только от удовольствия.
– Игнорируешь меня целями днями, неделями, заставляешь сходить с ума от беспокойства о тебе, а потом присылаешь мне обнаженку. – Его вопль эхом отражается от стен. – Где наркотики? – Его горячее, пахнущее цитрусами дыхание овевает мою шею. По коже бегут мурашки, мое дыхание становится поверхностным и учащенным.
– Какие наркотики? – Я невинно хлопаю ресницами. – Я просто хочу развлечься. – Подаюсь бедрами вперед и вращаю ими по его паху. У меня вырывается тихий стон.
– Вчера, пока ты занималась с группой поддержки, я снова обыскал твою комнату, раз ты не давала мне с тобой увидеться. – Его челюсть подрагивает от ярости. Мне хочется провести по ее резким линиям языком. – Проверил все ванные и старую комнату Дарьи в придачу. Стоило догадаться, что ты постараешься. Ты умная. Чокнутая, но все же умнее всех, кого я знаю.
Черт возьми. Он обыскал мою комнату, а я даже не заметила? Насколько же я не в себе? Впервые в жизни сомневаюсь, что не утратила связь с реальностью.
Прежняя Бейли заметила бы, даже если бы кто-то сдвинул ее маркеры хоть на сантиметр.
– А может, я трезва. – Я веду ноготком по его груди.
– Прежняя Бейли никогда бы не прислала мне фотки с обнаженкой.
– Похоже, Прежняя Бейли – зануда.
– Эй. – Лев обхватывает пальцами мою шею и опускает подбородок. – Не смей говорить гадости о девушке, которую я люблю.
– Если так сильно меня любишь, так трахни меня! – Я взмахиваю руками.
Мне необходимо, чтобы он это сделал. Относился ко мне, как к объекту своих самых темных фантазий, а не какой-то непорочной монахине. Лев не изменщик. Если он позволит себе сейчас непристойные прикосновения, то расстанется с Талией. Совесть не даст ему встречаться с нами обеими.
– Я никогда не говорил, что люблю
Я бесстыдно трусь о его пах. От трения ткани купальника о твердую выпуклость в его штанах, клитор становится набухшим и чувствительным. В животе разливается жар.
Лев скалится.
– Можешь смело перестать тереться о мою защитную накладку, когда будешь готова. Я ни черта через нее не чувствую.
Его слова отрезвляют меня, словно ведро ледяной воды.
А затем он добавляет:
– А даже будь я возбужден, все равно не стал бы тебя трахать.
Я мурлычу, нацепив улыбку.
– Как жаль. Я бы вполне могла пойти навстречу, если ты доставишь мне удовольствие. Сказала бы, где хранятся все плохие таблетки.
В его зрачках вспыхивает что-то зловещее. Льву присуща толика властности, и я не понимаю, как не замечала этого раньше. Возможно, все потому, что всегда считала себя его тихой гаванью, близким человеком, родней. А теперь, когда явно не прихожусь ему ни тем, ни другим, ни третьим, мне трудно вообразить более доминирующего, подавляющего… мужчину.
– Вот, значит, как? – Свободной рукой он обхватывает меня за бедро и легким движением закидывает мою ногу себе на поясницу. Голубок на его потертом браслете касается моего бедра, и с губ срывается сдавленный стон. Лев проводит языком по своей полной нижней губе и еще больше прикрывает глаза.
– Именно так. – Я свожу лопатки, чтобы выставить вперед грудь. – Что мы делаем, Лев?
– Занимаемся прелюдией. – Он проводит рукой по моей талии и восхитительно медленно тянет за завязку, удерживающую трусики бикини.
Я вздыхаю от удовольствия.
– Мои родители могут войти в любой момент.
А может, и нет? Трудно сказать, потому что в последнее время мне ни в чем не доверяют. Но доверяют Льву. Верят, что он всегда примет правильное решение за нас обоих.
– Пусть смотрят, – отвечает он, водя губами по моим губам. Это непохоже на поцелуй, но и иначе не назовешь.
Я хочу, чтобы он жадно целовал меня в губы, пока не утрачу способность дышать. Неважно, есть на нем защитная накладка или нет, на него происходящее тоже влияет. Лев стонет мне в рот, и на мгновение весь дурман от таблеток развеивается. Я Прежняя Бейли, а он – мой Лев, и мы прильнули друг к другу губами, как дети, которые повторяют увиденное по телевизору, и дышим друг другом. Наши сердца стучат в унисон. Пальцы переплетаются. Тихо. Романтично. Всеобъемлюще. Я закрываю глаза и легко смыкаю губы на его губах, словно мы замок с ключом. Союз, заключенный волей небес.
– Лев…
– Нет, замолчи. Дай мне представить, что ты – это она. – Сердце на миг сжимается, и я не могу дышать. Она? Кто она? Талия? Но потом он отрывисто добавляет: –
Он ведет ладонью вдоль моей шеи к подбородку и, стиснув его, силой открывает мне рот. Я охотно впускаю его язык, который устремляется за моим: скользит по нему, надавливает, изучает. Лев с жадностью поглощает мои тихие довольные стоны. Развязав трусики бикини с одной стороны, он прижимает горячую ладонь мне между ног, пока не касается лобковой кости. Соски возбуждаются еще сильнее, и я содрогаюсь, беспомощно вращая бедрами в погоне за его прикосновениями.
Я хочу, чтобы он нагнул меня над балетным станком и жестко трахнул. Хочу, чтобы сказал, что все будет хорошо и мы справимся вместе. Я хочу, чтобы он кончил в меня и смотрел, как из меня сочится влага. Чтобы вылизал мои бедра и шептал нежности, которые впитаются в мою кожу.
Я развожу ноги шире, предоставляя ему доступ.
Лев хмыкает и умело скользит языком по моему языку.
– Придется сказать словами, Голубка.
– Поласкай меня пальцами, – хнычу я. – Пожалуйста.
Он отрывается от моих губ и проводит носом вдоль шеи, оставляя горячие сексуальные поцелуи всюду, где касается меня губами. Его поцелуи – наркотик, мощнее всех, что можно создать в лаборатории.
– Где наркотики? – повторяет он.
Я молча беру его руку и в отчаянии направляю себе между ног.
Этот негодяй смеется, уткнувшись мне в ключицы, безвольно опустив между нами руку и рисуя языком круги на моем плече.
– Отвечай.
– Сначала трахни меня пальцами, – стону я. – Не делай вид, будто тебе неинтересно, каково во мне.
Лев шипит мне в кожу, а на его измученном лице отражается смесь вины и боли, едва я чувствую, как его палец касается меня между ног. Я так возбуждена, что кончик пальца сразу же становится мокрым. Мы оба замираем и мгновение просто дрожим в объятиях друг друга. Опустив головы, наблюдаем, как он водит пальцем вдоль моего входа. Грудь набухла и потяжелела, живот сводит. Мы встречаемся взглядом, и Лев, закрыв глаза, прижимается лбом к моему.
– Где ты прячешь таблетки, малышка?
– Пожалуйста, подари мне наслаждение. Прошу, Лев, мне это необходимо.
– Это неправильно.
– Тогда сделай что-то неправильное, даже если тебе это не нравится. Ради меня. Хоть раз.
Он утыкается мне в плечо и глубоко вводит в меня палец. Я тут же сжимаю его мышцами, такая возбужденная, что мое тело не оказывает никакого сопротивления.
– Вот черт. Ты такая узкая. Как же крепко ты сожмешь мой член, когда я тебя трахну.
– Мне кажется, сейчас самое время. – Я вращаю бедрами, насаживаясь на его палец, словно наездница, и он добавляет еще один. Я так близка к разрядке, что почти ощущаю отголоски оргазма, который вот-вот меня охватит. Лев двигает во мне грязными, потными пальцами, которые все еще пахнут коровьей кожей и травой после футбольной тренировки. Просунув в меня уже три пальца, он водит подушечкой большого по клитору, похлопывая по нему дразнящими движениями. Колени дрожат, и я запрокидываю голову. Перед глазами все расплывается, и потолок усеивают звезды – тысячи крошечных сверхновых звезд, когда волны оргазма начинают подниматься по ногам от самых пальцев. По рукам и ногам разливается тепло. Это происходит. Я кончаю.
– Где наркотики, Бейли? – повторяет Лев, касаясь зубами моего подбородка.
– Я ничего не принимала. – Я сжимаю его пальцы.
– Лгунья. – Он продолжает скользить ими во мне, бешено, жадно, движимый желанием. Второй рукой держит меня за шею, не давая упасть. Я прижимаюсь спиной к стеклу. Он груб со мной, как я и хотела. Но мне все мало.
– А ты все равно меня любишь, – дразню я.
– Скажи, где они.
– Размечтался, Леви.
– Черт, Бейли! – Он отстраняется и проводит по голове рукой, которой меня ласкал.
Оргазм резко прекращается, и я приземляюсь задницей на пол, как только Лев меня отпускает. Я смотрю на него, сидя на паркете и сложив руки и ноги, как новорожденный олененок.
Лев мечется по студии, с досадой проводя рукой по губам. Затем останавливается.
– Последний шанс, Бейлз. Где наркотики?
– Пошел ты! Ты прервал мой оргазм. – Я опускаю руку между ног, чтобы поласкать себя. Но момент упущен, а с ним и обещание разрядки. Внутри чувствуется только холодная влага и пустота. Наступает миг прозрения, когда я вижу себя со стороны. Его глазами. Жалкое создание с длинными руками и ногами, которое пытается возродить то, чего давно нет.
Словно подтверждая мои подозрения, Лев опускается рядом со мной на колени.
– Взгляни на себя. – Он спешно завязывает на мне бикини. – Черт, Голубка. Как заставить тебя обратиться за помощью?
Я улыбаюсь, пытаясь проглотить ком, вставший в горле от слез.
– Если я перестала быть безупречной, это не значит, что перестала быть собой. Тебе когда-нибудь говорили, что ты друг до первой беды?
А потом происходит нечто ужасное. Лев перестает мне помогать. Встает. Одаривает меня ослепительной ухмылкой сердцееда из 90-х. Той самой, какую обычно бросает своим соперникам на поле перед тем, как разнести и положить конец их сезону. У Льва не кокетливый взгляд. Его взгляд так и говорит: «я нагну тебя над кухонным столом, пока твои родители сидят в соседней комнате, и оттрахаю до потери сознания». И сейчас томный, сексуальный взгляд его глаз, обрамленных длинными ресницами, словно оценивает меня. Решает, какую часть меня хочет сломить в первую очередь. И ответ, кстати говоря, ясен – мое сердце.
– Ладно. Хочешь вести себя как неудачница, Бейли? Я буду относиться к тебе как к неудачнице. Развлекайся со своими наркотиками.
Он идет к двери, и я, догнав его, хватаю за край футболки.
– И ты просто уйдешь посреди разговора?
– А о чем еще говорить?
– Расстанься со своей девушкой. Ради меня.
Я всегда считала, что, случись мне воплощать песню Арианы Гранде, то это был бы трек Dangerous Woman. Сейчас явно выдался не мой месяц.
Лев сурово на меня смотрит. Никогда не думала, что доживу до того дня, когда он будет смотреть на меня, как на букашку, которую хочет раздавить ботинком.
– Ради тебя? – Он приподнимает бровь, медленно окидывая меня снисходительным взглядом. – Нет. Дай знать, когда вернется моя лучшая подруга.
Глава 14. Лев
Я ухожу из дома Фоллоуилов, не попрощавшись. Моя рука все еще в следах возбуждения их дочери. Я мчусь домой через дорогу и распахиваю дверь. Папа и Дикси сидят в гостиной и смотрят «Парки и зоны отдыха», как самая крепкая пара на свете. Им и правда уже пора потрахаться.
– Привет, Лев. – Дикси оборачивается и улыбается мне с дивана. – Я приготовила яичные рулеты на пару, если ты…
– Ага. Спасибо. Потом. – Я мчусь наверх в свою ванную, будто проглотил бутылку слабительного.
– Повежливее! – рявкает папа. Ему плевать на вежливость, когда Дикси нет рядом.
В ванной я снимаю футбольную форму и бросаю ее на пол. Дохожу до защитной накладки. Отодвигаю и, морщась, заглядываю под нее. Ага. Я кончил в штаны, как чертов сопляк. Сперма намертво приклеила накладку к моим причиндалам.
Втягивая воздух сквозь сжатые зубы, я выбрасываю ее в мусорное ведро и сжимаю края гранитной столешницы, глядя на себя в зеркало. Я чувствовал себя мерзавцем, когда ласкал Голубку пальцами. Не потому, что мне было неприятно. Было нереально приятно. А потому, что она была под чем-то, и я искренне думал, что она расскажет, где хранит наркотики, если я доведу ее до грани оргазма, а потом обломаю.
Член снова встал – к черту все это, к черту жизнь восемнадцатилетнего. Я опускаю взгляд на руку, которая все еще покрыта влагой Бейли. Она уже стала липкой и высохла, но я все еще могу почувствовать ее запах. Попробовать на вкус, если оближу ладонь. Но я не могу. Не могу дрочить с ее следами на ладони. Это будет неправильно. Чувство вины меня прикончит.
Наклонившись, я закрываю глаза и бьюсь лбом о зеркало, уговаривая себя не впечататься в него со всей силы и не разбить вдребезги.
Я до смерти люблю Бейли Фоллоуил.
Но девушка, которой она становится…
Я ненавижу эту девицу. Страстно ненавижу.
* * *
– Спасибо, что довела меня до застоя крови в яйцах, мам. – Я сажусь возле маминой могилы, рассеянно ломая тонкие веточки. – Бейли сказала, что не хочет начинать со мной отношения, поскольку ты заставила ее пообещать, что она всегда меня поддержит. Она поняла все так, что должна до беспамятства заморозить меня во френдзоне. Теперь она в беде, и я не знаю, как ей помочь.
Как помочь тому, кто не хочет помощи? Уверен, у мамы нашелся бы мудрый ответ.
– Ладно, справедливо, – стону я. – Ты не виновата, что все так запутано. Но мне же можно пожаловаться?
Качая головой, опускаю руку в ведро с теплой водой и средством для мытья посуды, вынимаю из него губку и принимаюсь мыть надгробие. Мы с папой и Найтом приезжаем сюда каждое воскресенье, чтобы провести с ней время, по очереди моем могильный камень и украшаем его свежими цветами. Потом рассказываем ей о том, как у нас прошла неделя. Пожалуй, это единственное место, куда папа не приводит Дикси.
Сегодня моя очередь все мыть и ставить цветы. Папа с Найтом сказали, что немного опоздают.
Вытерев надгробие полотенцем, я опускаю цветы в стоящую на нем вазу. Розы для Рози. Розовые и белые. Ее любимые.
– Это тебе, мам. Выглядишь на миллион, как и всегда. – Я встаю перед надгробием и подмигиваю.
– Хватит подкатывать к маме, Лев. Она несвободна. – Слышу, как позади Найт шутливо меня попрекает, а под его ботинками хрустит гравий.
Чувствую, как он хлопает меня по спине и заключает в братские объятия, и слышу, как папина машина автоматически блокируется, когда тот присоединяется к нам. Найт целует меня в макушку, чтобы позлить, ведь из-за этого я чувствую себя ребенком.
– Хорошо выглядишь, братишка.
– Да? А чувствую себя паршиво.
– Пахнешь так же. – Найт морщит нос, но просто дразнит меня. – Бейли все подкидывает тебе проблем?
Прежде чем я успеваю ответить, папа садится на корточки перед надгробием и, нахмурившись, поправляет розы. Он очень дотошный и щепетильный во всем, что касается мамы.
Может, будет лучше, если мы с Бейли разойдемся. Нет ничего печальнее, чем каждый день переживать горе после утраты любимого человека.
– Парни, вы не могли бы прогуляться? Мне нужно поговорить с вашей мамой.
– Ага. – Найт прижимает два пальца к губам. – Кто-то сейчас огребет. Не давай ему спуску, мам!
Папа смеряет его взглядом, который так и вопрошает «ты серьезно?». Я качаю головой и тащу Найта за собой по зеленой лужайке к выбеленным гранитным скамейкам. Найт закидывает руку мне на плечи и подбородком указывает на папу.
– Как думаешь, в чем дело?
– В Дикси, наверное.
– Точно. Ну что, ты выяснил, радует ли он ее своей старой селфи-палкой?
– Господи, Найт. Чем английский тебя обидел, что ты так его коверкаешь? – Я отмахиваюсь от его прикосновения. – Как это ни досадно, папа утверждает, что они просто друзья.
– Может, он просит у мамы разрешения жить дальше? – Найт вскидывает брови, с надеждой оглядываясь через плечо на папу, который разговаривает с надгробием.
– Надеюсь, потому что папа, судя по всему, уже четыре года ни с кем не трахался.
– Уф. Забавные разговоры в последнее время ведутся в доме Коулов. – Найт поправляет авиаторы на переносице. – Что ж, это печально. – Он замолкает. – Не так печально, как твоя девственность, но тоже вроде того.
– Я не девственник. – Не знаю, почему так сержусь. Возможно, потому, что обычно выступаю зрелым, ответственным братом, хотя Найт старше.
– Точно. Талия. – Он щелкает пальцами. – Поддельная версия Бейли.
– Типа того. – Я вдыхаю сквозь сжатые зубы, вновь гадая, о чем только думал, когда затевал все это притворство. Теперь Бейли думает, что ее ласкал пальцами парень, который состоит в отношениях. Я не желаю, чтобы любая ее версия считала меня отъявленным негодяем. – Позволь задать тебе вопрос. Как бывший наркоман… – начинаю я.
Найт перебивает.
– Как наркоман. Просто наркоман. Я всегда им буду. Держать все под контролем – ежедневная борьба. Я до сих пор, знаешь ли, каждую неделю хожу на встречи.
– Как наркоман, скажи, как я могу ей помочь. Как до нее достучаться. Она не хочет признаваться, что принимает обезболивающие. Но, должно быть, ест их горстями, потому что всегда не в себе.
– Так не пойдет. – Он сжимает мое плечо. – Ты не можешь заставить другого вылечиться. Сначала она должна дойти до дна, а потом вздремнуть там пару недель. В жизни не как в кино, где вдруг наступает момент прозрения – бум, и все в порядке. Ей еще есть что терять. А каков мой совет? Пусть принимает удары. Только ты не сдавайся. Поддержи, когда она сама будет готова, но не раньше. – Найт опускает подбородок, удерживая мой взгляд. – Я бы оказался в полной заднице, если бы Луна решила, что со мной слишком много возни, и ушла.
– Я никогда не сдамся, – говорю я. По-прежнему каждый день оставляю пустую коробку у дверей ее спальни. Неизменно. Надеюсь, она понимает, что это значит. В противном случае я просто выставляю себя чудаком, которого заводит картон. – Просто не могу допустить, чтобы она всего лишилась. Она так старалась. Я не смогу сидеть сложа руки и смотреть, как рушится ее мир. – Но есть и кое-что еще – эгоистичная потребность доказать самому себе, что я могу ее спасти, как она спасла меня.
– Хорошо. Ладно. Слушай. – Найт по-братски берет меня в шейный захват. – Как футбол? Все так же задаешь жару? Я рассчитываю, что ты попросишь меня стать твоим агентом, когда займешься им профессионально.
Я уже собираюсь ответить, что не стану заниматься профессионально, но, к счастью, меня отвлекают.
– Ну что, мальчики. Готовы перекусить? – Папа подходит к нам. У него покраснели глаза, но, судя по всему, разговор прошел хорошо. Единственное, чему меня научила мамина смерть, так это тому, что люди умирают, но любовь, которую к ним испытываешь, живет. И эта любовь – самое ценное воспоминание. Ценнее фотографий, видеозаписей или любого наследства.
– Пересечемся там с Дикси? – дразнит Найт, пока мы идем к машинам.
– Нет. – Папа строит гримасу. – Это не всегда служит кульминацией нашего общения.
– Вот поэтому надо всегда начинать с прелюдии и оральных ласк, – подмигивает Найт.
Папа хлопает его по спине.
– Эта женщина тебя родила. У тебя вообще нет никаких нравственных принципов?
– Очевидно, что нет. – Найт морщится. – Но серьезно, Дикси придет?
– Нет, – стонет папа.
– О-о-о, но я хочу новую мамочку, – дуется брат.
Мы с папой дружно толкаем его вперед, отчего все втроем хохочем еще сильнее. Порой нормально быть ненормальным.
Глава 15. Лев
Я захлопываю дверцу своего шкафчика, и за ней показывается Грим, высунув голову с самодовольной ухмылкой.
– Усмири свой радостный вид. Он мне весь день портит. – Я закидываю рюкзак на плечо и плетусь к выходу. Грим идет за мной, дергая бровями.
– Да как мне не радоваться, если Талия расхаживает и говорит всем, что вы будете ужасно скучать друг по другу, когда ты уедешь в Джексон Хоул? – Он посмеивается. – А это, кстати говоря, видимо, единственная дыра[23], которой ты будешь наслаждаться в обозримом будущем, учитывая твое прошлое с мисс Фоллоуил.
Придурок. А еще с какой стати Талия так говорит? Мы же должны только делать вид, что встречаемся. Это серьезно раздражает.
– Мы расстались, – бормочу я себе под нос, выхожу из здания и шагаю на парковку. – Просто сохраняем лицо, чтобы народ не болтал.
– Удивительно. – Грим меня нагоняет.
– Помалкивай об этом, ладно?
– Погоди, сейчас отменю пресс-конференцию.
Клянусь богом, этот парень сплошь состоит из сарказма. Наверное, вместо крови из него польются остроты. Я подхожу к машине, снимаю блокировку и, бросив рюкзак на пассажирское сиденье, собираюсь сесть за руль.
Грим преграждает мне путь.
– Не спеши. Нам нужно поговорить.
В голове раздаются тревожные звоночки. Грим не любитель болтать по душам, значит, по всей видимости, дело серьезное. Я скрещиваю руки на груди и медленно обвожу взглядом его лицо.
– Давай быстрее.
– Я хочу провести еще одно голосование за капитана команды, – невозмутимо сообщает он. – Ты теряешь хватку, мыслями не в игре и постоянно пропускаешь тренировки.
– Команда уже проголосовала, – вкрадчиво отвечаю я.
– Я шел следующим с отрывом в два голоса.
– Черт, Грим. А я забыл, что правила изменились и теперь победителем считается занявший второе место.
– Ты и так президент дискуссионного клуба, посещаешь тысячу подготовительных курсов и имеешь три подработки волонтером. У тебя охрененное резюме.
– Я упорно ради этого трудился. – Я стискиваю зубы. – Потом и кровью, заметь.
– Послушай. – Грим проводит рукой по волосам. – Ты даже приходишь не на все тренировки. Думаешь не об игре. А я правда этого хочу. Родители навяжут мне жизнь, состоящую из почасовой оплаты и бесконечных споров от имени богатеев. Мне пока не прислали ни одного предложения. Я должен засветиться. Окажи мне услугу, Коул.
Я хочу. Черт, я больше всего на свете хочу бросить этот дурацкий футбол и пойти своим путем. Но вот
Сейчас я только так и получаю хоть какое-то одобрение, даже если от этого становлюсь еще более самовлюбленным.
Грим видит ответ по моему лицу. Втягивает щеки, а потом сплевывает на землю рядом со мной.
– Это моя мечта, – хрипит он, и я никогда в жизни не видел его таким серьезным. Он сердито раздувает ноздри и будто бы задерживает дыхание. – Я не прошу тебя уступать мне, приятель. Просто дай снова провести голосование.
Вот бы я мог отказаться от папиной мечты. От ожиданий Найта. Но у меня больше никого нет, а для них это важно, поэтому и я должен проникнуться важностью роли капитана. Хоть как.
– Прости, чувак, – со стоном отвечаю я и сажусь в машину.
* * *
Вернувшись домой из школы, я нахожу в почтовом ящике конверт. Такое случается крайне редко, поскольку мы оплачиваем счета онлайн, а всякий мусор из него выкидывает домработница. Я достаю письмо из ящика и переворачиваю, шагая в дом. Во рту пересыхает. Оно из Мичиганского университета.
Едва вскрыв конверт, я уже могу разобрать слова, которые не хочу видеть. «Приемная комиссия», «зачисление», «поздравления» и «выдающиеся достижения». Желчь подступает к горлу, ведь меня только что официально приняли в отменный футбольный колледж, и, если папа об этом узнает, моя мечта о Военно-воздушной академии станет так же недостижима, как ужин с Мэрилин Монро и Иисусом Христом. Я поглядываю на телефон. Папа скоро вернется домой. Он не должен это увидеть. Не должен узнать, что меня зачислили.
Качая головой, шагаю в свою комнату. В ней подхожу к единственному предмету, к которому никто никогда не притрагивается – ни уборщицы, ни домработница, ни папа – к маминому портрету на стене. Слегка сдвигаю его влево и прячу письмо о зачислении под резинку, которой перевязаны все прочие подобные письма, оставленные мной без ответа. Пока их пять. Все от ведущих колледжей.
Я возвращаю мамин портрет на прежнее место, отступаю назад и, поймав на себе ее пристальный взгляд, гадаю, что бы она подумала о моем поступке.
Наверное, что я превратился в лжеца. Обманщика. Жалкое оправдание.
Стал таким же притворщиком, что и Бейли. Прогнулся под давлением и между делом делаю несчастными всех вокруг.
Возможно, Бейли больше не безупречна.
Но и я тоже. Глава 16. Бейли
Мы все летим в Джексон Хоул, битком набившись в салон «Бомбардье Глобал». Папа вместе с друзьями владеет инвестиционной компанией «Чемпион-Бизнес Холдингс», которой и принадлежит этот самолет. Для окружающей среды это ничем не лучше, чем сожжение мусорных контейнеров в тропическом лесу, но я слишком устала, чтобы выступать сейчас с речью о спасении планеты.
Я впервые вижу всю компанию с нашей непроезжей улицы с тех пор, как вернулась домой из Нью-Йорка, и чувствую себя, мягко говоря, неуверенно. Моя кожа стала серой, глаза впали, и я прячу свое хрупкое тело в безразмерной пижаме из супермаркета. Я отнюдь не воплощение красоты и утонченности.
Все стараются вести себя как ни в чем не бывало, но я знаю, что им любопытно. Да и как же иначе? Бейли Фоллоуил – всеобщий образец для подражания, перенесла передозировку и теперь выглядит так, словно провела весь прошлый год в затяжном отпуске в аду.
Дядя Дин и Дикси сидят на двухместном диванчике и оживленно о чем-то беседуют. Дядя Вишес и тетя Эмилия едва не целуются взасос, что выглядело бы крайне неловко, не будь они по-прежнему на редкость сексуальными. Дядя Трент и тетя Эди потягивают органические соки, с интересом поглядывая в мою сторону. Рейсер, их сын, играет с Кейденом. Найт с Луной тоже не сводят с меня любопытных глаз, будто ждут, что у меня из рукава выпадет шприц, или что-то в этом роде. А еще с нами Вон, Ленни и их новорожденные близнецы – Огги и Мэгги. Ленни кормит обоих младенцев грудью, а Вон бросает на всех свирепые дьявольские взгляды, будто эта поездка служила предлогом, чтобы посмотреть на грудь его жены.
Моя сестра Дарья тоже на борту со своим мужем Пенном и их дочерью Крессидой, которой скоро исполнится два года. Мы не разговаривали с того дня, когда она порывалась увидеться со мной в присутствии Талии. Но вовсе не потому, что сестра не пыталась. И теперь, когда она прямо передо мной, чувство вины во мне так сильно, что я едва могу дышать.
Лев сейчас в кабине пилота и за все время перелета не сказал мне ни слова. Я то и дело тереблю свой браслет с голубком, пытаясь убедить себя, что мы справимся, но уже не уверена.
Дарья первой преодолевает царящее вокруг напряжение. Взмахивает рукой и закатывает васильковые глаза.
– Все так и будут делать вид, будто Бейли не отравляет сейчас наше существование? Да во имя Маркса, она все равно Селена, даже если прикинулась Хейли![24]
– Она вообще по-английски говорит? – спрашивает дядя Трент у тети Эди.
Эди вздыхает.
– Это отсылка к поп-культуре.
– Дарья, – в ужасе шепчу я. – Прости за… ну, ты знаешь.
Дарья ухмыляется.
– Извинения приняты. Пора разбить лед. Я скучала, сестренка! – Она бросается ко мне и втискивается в мое узкое кресло.
Я вся съеживаюсь, уткнувшись носом в томик стихов Рупи Каур в мягкой обложке. Ступни в носках утопают в мягкой кожаной обивке кремового цвета.
– Вот. Лед тронулся. – Дарья обнимает меня так же страстно и крепко, как таит обиду на заклятого врага. То есть сейчас меня душат до смерти.
– Больше похоже, что ты налетела на айсберг, как «Титаник». – Найт потягивает смузи из закусочной, ради которого в прямом смысле слова заставил нас сделать остановку в Юте. – Кстати, отличные буйки.
– Я сделаю из тебя киригами[25] разделочным ножом, если еще хоть раз отпустишь шутку про сиськи в адрес моей жены, – радостно объявляет Пенн. – И постараюсь, чтобы крови пролилось побольше.
– Аккуратнее, здесь бежевые ковры, – ворчит дядя Вишес.
– Слушайте, может, обратим внимание на то, что Бейли освоила ВНФ? Никогда не думала, что доживу до этого дня, – хмыкает Дарья.
– Что такое ВНФ? – хмурится мама. Все внутри переворачивается, потому что моей сестре неведомы никакие фильтры, кроме тех, что в телефоне.
– Вечно Недовольная Физиономия, – подсказывает Найт в тот же миг, когда Луна напевает: – Всемирный Независимый Фонд!
Благослови ее боже.
– Я вам не мешаю? Я вообще-то читаю. – Смеряю сестру хмурым взглядом. Бесит, что Лев в кабине пилота. Мне всегда спокойнее, когда он рядом. И это меня сейчас тоже бесит.
– Да плевать, сучка. Это поэзия. За сюжетом следить не нужно. – Дарья закатывает глаза. – А еще Сисси хочет поздороваться.
Крессида, ее не такое уж и секретное оружие, залезает ко мне на колени, разрушая мои психологические барьеры. Я обожаю свою племянницу. Копна светлых кудрей щекочет мой подбородок. Сисси карабкается по мне, маня своими толстенькими пальчиками и румяными щечками. Пухлой ручкой пытается схватить меня за нос.
–
– О нет! Теперь я не могу дышать! – Я откладываю книгу и прижимаю ее ближе к груди. Она, заливаясь смехом, делает вид, что прикручивает его обратно к лицу.
Не знаю, как такое невинное создание могло родиться у кого-то настолько коварного. Моя сестра – само олицетворение красивой злодейки. Свежее личико, длинные ноги, сексуальное тело, облаченное в розовое теннисное платье, блестящие светлые волосы, собранные в высокий гладкий хвост. Она всегда выглядит так, словно только что закончила съемку для разворота Vogue, и никогда не извиняется ни за то, какая она есть, ни за свои желания.
– Как дела, Бейлз? Ты игноришь меня, как парня из приложения для знакомств, который попросил тебя разделить счет после одного бокала. – Дарья обнимает меня за плечи изящной рукой, и я поджимаю губы, чтобы не расплакаться. По крайней мере, она не держит на меня зла за то, как обращалась с ней в последние несколько недель.
– Мне очень жаль, Дар, правда. – Я берусь заплетать непослушные локоны Сисси в косу, чтобы занять руки. – Я была очень занята.
– Чем? Расставляла свои книжки с поэзией в алфавитном порядке? – Дарья приподнимает пышную, безупречную бровь.
– Нет. – Они уже расставлены по цветам корешков, авторам и дате публикации.
И вот опять ее взгляд полон жалости и беспокойства.
Сестра качает головой.
– Не волнуйся, я здесь не для того, чтобы тебя отчитывать. Уверена, мама с папой каждый день устраивают тебе головомойку.
– Тогда для чего? – Но я не хочу этого знать. Потому что уже знаю. У нее все на лице написано. Вплетено в его изящные черты.
– Ты не хочешь ложиться в реабилитационную клинику, я это прекрасно понимаю. Не хочешь бросать Джульярд, – невозмутимо сообщает она. – Поэтому меня посетила мысль получше.
Я сажусь прямо, в груди, словно сломанный фонарик, мерцает проблеск надежды. Перспектива вылечиться, не уходя при этом в тень, кажется заманчивой.
– Какая?
– Куратор с постоянным проживанием! – Сестра разводит руки в стороны. Я заканчиваю заплетать локоны Крессиды и отправляю ее показать косу Кейдену. Дарья берет мой томик стихов и обмахивается им, лучезарно улыбаясь. – Тот, кто проследит, чтобы ты не сбивалась с верного пути, будет с тобой двадцать четыре часа семь дней в неделю. Я разговаривала со своей подругой из колледжа – она жестко употребляла; каждый день пихала в себя столько, что из этого количества можно слепить снеговика. Она сказала, что родители отказались отправлять ее в лечебницу, потому что в то время ее отец баллотировался в сенат или что-то в этом роде. – Дарья закатывает голубые глаза. – В общем, дальше я не слушала – у людей, которые не могут изложить историю своей жизни за двадцать минут, слишком большие запросы.
Я перевариваю ее слова, которые она извергает со скоростью света.
– Удовольствие не из дешевых, но мы с Пенном решили сделать тебе ранний подарок на день рождения. Или можешь считать это дополнением к прошлогоднему подарку. Та юбка от Miu Miu ничуть не украсила твои костлявые коленки, милая. – Дарья с терпеливой улыбкой хлопает меня по колену. – Не в той ли юбке она была похожа на английского школьника, который собрался сбежать из школы-интерната, чтобы поступить в академию темной магии? – Она поворачивает голову, чтобы взглянуть на мужа.
– Ага, точно, Глазастик, – соглашается Пенн. Он бы согласился, даже если бы она сказала, что я похожа на лох-несское чудовище.
– Дарья, я…
– Нет, не отказывайся. Будет весело, обещаю. Простая и легкая реабилитация. Все равно что нанять иностранную гувернантку, только для… – Она прикусывает нижнюю губу.
– Наркоманов? – Я вскидываю бровь.
Дарья фыркает, глядя на меня с раздражением.
– Людей, которым нужна помощь в борьбе с зависимостью. Так или иначе, большинство агентств нанимает персонал из-за рубежа. Можем подобрать тебе итальянского жеребца, Бейлз! Как Супер Майк. О, мой Маркс, а можем выбрать кого-то из Южной Кореи. Там самые сексуальные мужчины. – Она виляет бровями.
– Почти уверена, что спать со своим куратором не положено. – Бабочки машут хрупкими крылышками у меня в животе. Мысль и правда хорошая. Я хочу поправиться, правда, хочу. Просто хочу избежать социального клейма и срывов при лечении в реабилитационном центре. – Но почему бы и нет? Я вполне могла бы попробовать домашний вариант лечения.
Имея какое-то подобие плана, я чувствую себя легче. К тому же, если соглашусь на куратора, мне придется проглотить все таблетки, которые взяла с собой в поездку, чтобы от них избавиться. Конечно, мама с папой тщательно обыскали мой чемодан. Перевернули его вверх дном и хорошенько потрясли. И само собой, я спрятала их в маленьком внутреннем кармане, который пришила собственными руками. Я выросла слишком находчивой себе на беду.
– Правда? – В глазах сестры вспыхивает пламя, и я вижу, как родители с надеждой посматривают в нашу сторону. Да это не просто внезапная инициатива, а коллективное вмешательство. Они все это спланировали. Но я все равно киваю, стараясь сосредоточиться на чувстве благодарности, а не на ощущении, словно меня поймали в ловушку.
– Ребята, нам дали добро. – Дарья встает и показывает родителям два больших пальца. – Прошу меня простить, пойду подыщу тебе самого сексуального куратора на свете, чтобы он начал уже на следующей неделе! – Она взволнованно хлопает в ладоши.
– Не понимаю, чему ты так радуешься, потому что уж точно прослежу, чтобы ты никогда с ним не встречалась. – Пенн смеряет ее взглядом.
– Оу, кто-то растекся от ревности. – Дарья шагает к мужу и со смешком усаживается ему на колено.
– Я, может, и растекся от ревности, но сотру его в порошок, если он посмеет не так на тебя взглянуть.
– Пожалуйста, выбери женщину. – Я устало тру лицо. – Спокойную, собранную, дружелюбную на вид.
– Зануда, – дуется она. – Как скажешь, тебе же хуже.
Когда Дарья уходит, чтобы заняться поисками куратора в своем ноутбуке, я встаю и иду в туалет. Спускаю пижаму, чтобы помочиться. Закончив свои дела, встаю, и спину пронзает острая боль.
Когда я заканчиваю мыть руки, телефон издает сигнал. Смотрю на экран, и у меня перехватывает дыхание. Письмо из Джульярда.
Я открываю его так быстро, что сперва даже не могу разобрать слов. Но потом буквы снова становятся четкими, складываясь в сообщение о том, что меня официально приглашают пересдать экзамен через четыре недели.
Мне дали второй шанс.
Это судьба, правда? Знак свыше.
Я так счастлива, что зажимаю рот сгибом локтя и от радости кричу в рукав. Я добьюсь невиданного успеха на сцене. Перепишу свою историю. Я снова в игре, детка.
«И каким же образом? – спрашивает внутренний голос. – Ты же наймешь куратора, чтобы слезть с обезболивающих, помнишь?».
Но, возможно, еще не время обращаться за помощью такого рода. По большому счету, что такое четыре недели? Справлюсь. Обезболивающие не порошок. Не тяжелый наркотик. А антидепрессант, который я принимаю, считается легким лекарством, и его употребляют буквально все известные люди. Мне просто нужно восстановиться в школе. А потом я найду куратора. Честно говоря, переехать на весь следующий год из комнаты в общежитии в квартиру с постоянным куратором – отличный план. Так что я не отказываюсь от идеи Дарьи, а просто откладываю ее.
Я выхожу из уборной с широченной улыбкой и иду обратно на свое место.
– И чем ты там занималась последние двадцать минут? – Найт смотрит на меня с прищуром. О, Маркс. Он думает, что я принимала наркотики?
– Ходила по большой нужде.
– Не заливай, – смеется он.
Я пожимаю плечами.
– Спасибо, что испортила весь настрой, – бормочет Пенн, прильнув к губам моей сестры в попытке пообжиматься с ней, пока сама она сосредоточена на макбуке. Может, все собравшиеся просто найдут себе местечко, чтобы уединиться? И немного хороших манер в придачу?
Вон в отвращении морщит нос, опустив руку Леноре на плечи. Она держит на руках спящего Огги, а он обнимает полусонную Мэгги.
– Раз уж зашел разговор о сортире. Найт, как там твоя футбольная команда?
Найт тренирует футбольную команду в средней школе и работает моделью. Спойлер: они с Луной недавно купили пляжный дом на пять спален с отдельным гостевым домиком и бассейном благодаря его контрактам с Armani, а вовсе не подработке тренером.
– Вообще-то мы недавно выиграли матч, спасибо, что спросил. Ну а как ты, братан? Все так же суешь иглы в пластилин и называешь это искусством? – воркует Найт.
Похоже, мне удалось избежать публичного обсуждения моих испражнений. Я на цыпочках иду к своему креслу, молча благодаря свою счастливую звезду.
Сестра вдруг решает оторваться от губ мужа и восклицает:
– Бейлз, я нашла тебе куратора! Женщина средних лет с кучей дипломов, и, похоже, проводить с ней время так же весело, как заполнять налоговые декларации. Ты будешь от нее в восторге! – Дарья подмигивает, пытаясь придать себе беспечный вид, но дергающийся правый глаз подсказывает, что она нервничает. – Ой-ой, и знаешь что? Она готова приступить к работе уже в ближайший понедельник, как только мы вернемся домой.
Все меня поздравляют, кроме Льва, который все еще в кабине пилота. Я спешу это пресечь, чтобы не обольщались.
– Честно говоря, я, пожалуй, подожду еще несколько недель. Мне только что пришло письмо из Джульярда. Нужно сделать много заданий по учебе, чтобы все наверстать, да и обстановка у мамы с папой дома будет меня отвлекать. Слишком много народа. Куратор мне только помешает.
В самолете воцаряется тишина. Дядя Вишес бросает на меня хмурый взгляд, говорящий «кому ты пудришь мозги». Мне хочется забиться под кресло и прятаться там до конца поездки. Мама быстро хлопает глазами, и я понимаю, что она старается не расплакаться. Папа на меня даже не смотрит. Судя по взглядам, которые все бросают друг на друга, понимаю, что все это было спланированным вмешательством.
– Тебе написали из Джульярда? – спрашивает мама.
– Да, написали.
– Обычно письма шлют почтой.
Мне нечего на это ответить, поэтому я вяло пожимаю плечами, чувствуя, как мой план рушится под тяжестью их взглядов.
– Но куратор… индивидуальный… – Эди прокашливается.
– Думаю, Джейми и Мэл стоит обсудить это с Бейлз с глазу на глаз, когда приземлимся, – с сочувствием говорит тетя Эмилия. – Слишком сложно все осмыслить при посторонних.
Но я не передумаю. Не упущу этот шанс.
И вот я слышу знакомый голос за спиной. Красивый голос, который сейчас скользит по моему позвоночнику, словно лезвие.
– Она все еще на стадии осознания. –
Глава 17. Бейли
Лев не шутил.
С тех пор как мы сошли с самолета, он всюду ходит за мной, словно тень. В супермаркете. В магазине лыжного снаряжения. На склоне. В коттедже. Даже в ванной. Никому из взрослых не нравится, что он верховодит, но Лев источает ужасно свирепую энергетику, когда кто-то пытается его от меня оторвать.
Он находился рядом, пока я раскладывала вещи, а потом потащил меня в свою комнату смотреть, как располагается он сам. Затем ощупал меня сверху донизу перед тем, как я надела лыжное снаряжение, и после того, как его сняла. А еще он заставляет меня пить такое количество воды, что им можно было бы заполнить пруд. Как только я допиваю бутылку, в моей руке, словно по волшебству, появляется следующая. Мне кажется, я писала уже раз пятьдесят с тех пор, как мы приземлились. Еще одна бутылка воды – и мой мочевой пузырь потребует, чтобы Льву судом запретили ко мне приближаться.
Родители, похоже, согласны, чтобы Лев обращался со мной, как с советским арестантом, а значит, я не могу послать его куда подальше и провести романтический отпуск в компании моих таблеток.
Меня принуждают кататься на лыжах. А мало того, что я неумелая лыжница, так еще и мое тело искалечено, поэтому травмы беспокоят меня все сильнее. К концу дня я так измотана, что чувствую, словно меня переехал автогрейдер. Трижды.
– Напомни, как я должна ходить в туалет, если ты не отходишь от меня ни на шаг? – бормочу я, выходя из кабины после горячего душа, и выжимаю волосы над раковиной.
– Сразу, как природа позовет, Голубка. – Лев, сгорбившись, сидит на краю ванны с декоративными ножками и смотрит видео для взрослых в телефоне, поэтому вряд ли его стояк вызван моей частичной наготой. – Я много раз менял Кейдену подгузники. Повидал и понюхал все, тебе меня удивить нечем.
– Я не ребенок. – Я выпрямляю волосы расческой.
– Спорно. – Он не отрывается от экрана телефона.
– А когда ты сам пойдешь в душ? – Я сбрасываю полотенце и начинаю наносить лосьон для тела. Лев судорожно сглатывает и прибавляет громкость, наполняя ванную стонами и возгласами.
– С минуты на минуту. Твоя мама меня подменит, пока я помоюсь и подрочу, потом все пойдут выпить, а я продолжу работать нянькой. – Наконец он поднимает взгляд от экрана и выключает телефон.
– Спасибо. Мне непременно нужно было услышать, что ты собрался мастурбировать.
– Не делай вид, будто тебе самой этого не хотелось, пока ты принимала душ. Так уж мы влияем друг на друга.
Лев встает и неспешно подходит ко мне, пока не оказывается лицом к лицу. Я голая. А он… нет. Мы не сводим друг с друга глаз. Вид у него хищный, устрашающий и, как ни печально, изумительный. Я сейчас не под действием наркотиков, но по-прежнему так раздражена и взволнована, что хочу потрепать ему нервы.
– Давай. Взгляни. – Я ласково улыбаюсь и отступаю, чтобы ему было лучше видно. – Посмотри, что упускаешь. Что никогда не сможешь заполучить.
– Какое громкое заявление от той, кто меньше двух недель назад умоляла меня трахнуть ее в задницу пальцами.
– Я была не в себе, – фыркнув, тихо говорю я. – А сейчас в здравом уме, и прекрасно вижу все твои недостатки. И их предостаточно, Лев Коул.
Но Лев не вступает в словесную перепалку, а отстраняется и вдоволь меня рассматривает. Взгляд его изумрудных глаз медленно скользит по моему телу, задерживаясь на каждом участке. Я могу отчетливо представить, как он сжимает зубами мои возбужденные соски, проводит ими по животу. Как его язык обводит пупок и скользит ниже к священному треугольнику между моих бедер. Я вся дрожу и знаю, что он это видит. Наконец Лев открывает рот и говорит:
– Твое тело все в синяках и ссадинах.
Сердце ухает вниз. И это все, что он заметил?
Раздраженно хмыкнув, я отвечаю:
– Добро пожаловать в студенческий спорт. Такой станет и твоя реальность, если не наберешься смелости подать документы в Военно-воздушную академию.
Он ничего не говорит. Только сглатывает. И теперь мне стыдно, потому что, будучи в трезвом уме, я помню, что у Льва серьезные проблемы – его
Мы беремся за руки – мои мокрые, его – сухие и грубые, – и переплетаем пальцы, пускаясь в успокаивающую игру, как делали, когда были лучшими друзьями. Нечто среднее между борьбой большими пальцами и игрой на пианино.
– Давай же, – шепчу я, поглаживая его большой палец подушечкой своего. – Если не скажешь дяде Дину, что он переходит все границы, тогда это сделаю я. Ты рожден, чтобы стать пилотом. У тебя безупречное резюме.
Снова пристальный взгляд. Не знаю, о чем он думает, и меня это пугает, потому что я всегда знаю, о чем думает Лев. По крайней мере, знала раньше.
– Маркс, аргумент принят. У меня изможденный вид. – Я разъединяю наши руки, беру с раковины полотенце и оборачиваю вокруг своего тела. – В общем, о Военно-воздушной академии…
– Ты не выглядишь изможденной. – Его голос звучит низко и хрипло. Словно пропитан медом.
Я судорожно сглатываю.
– Нет?
Лев мотает головой.
– Тогда как я выгляжу?
– Как любовь всей моей жизни, которую я до смерти боюсь потерять.
Мое сердце. Мое проклятое израненное сердце вот-вот выскочит у меня изо рта и упадет на пол. Лев говорит, что влюблен в меня. Я открываю рот, чтобы признаться, что я тоже всегда была в него влюблена.
Сказать, что хочу поправиться. Но едва первый слог слетает с губ, в ванной раздается оглушительный стук. От силы ударов дверь дрожит на петлях.
– Бейлев! – кричит папа именно таким голосом, каким и подобает отцу, узнавшему, что его голая дочь заперлась в ванной с сексуальным капитаном футбольной команды, который половину времени своего бодрствования смотрит эротическое видео. – Тащитесь сюда сейчас же. Я думал, Мэл присматривает за Бейли.
– Нет. Она занимается Сисси, пока Пенн с Дарьей показывают нянечке дом, – кричу я в ответ.
– Ага, само собой. – Похоже, папа страшно зол. – Открывайте чертову дверь, пока я не выбил ее и не использовал как оружие против Льва.
Я впопыхах надеваю трусики, пару легинсов и толстовку. Лев поправляет свое возбужденное достоинство и открывает дверь. Его острые скулы заливает румянец, на кадыке проступают розовые пятна.
По ту сторону двери стоит папа с убийственным взглядом и сжав руки в кулаки.
– Бейлз, он вел себя непристойно? – Он обращается ко мне, но смотрит на Льва.
Я вздыхаю.
– К сожалению, нет.
Лев взглядом вопрошает: «Ты серьезно, что ли?» Я отвечаю ему ухмылкой, которую видит только он.
– Ты подсматривал? – кричит папа на Льва.
– Нет, сэр.
– Ты мне врешь? – Отец вскидывает брови.
– Да, сэр. Простите, сэр. Не виноват, что у вас привлекательные дети.
Папа со вздохом качает головой.
– С ней все нормально?
– Она здесь, – цежу я сквозь зубы. – И вполне способна сама ответить на вопрос, спасибо большое.
– Ворчит и ноет, но трезва. – Лев не обращает на меня внимания.
– Хорошо. Наслаждайся ледяным душем, Лев.
– Не благодари, Джейми.
– Да нет, это ты не благодари, – огрызается папа Льву вслед. – И кстати, с чего вдруг не
– Учитывая все, что я хочу сделать с твоей дочерью, можно смело сказать, что мы не семья. – А потом добавляет шепотом еле слышное «пока», и мне снова хочется страстно поцеловать этого парня.
Папа устремляется за Львом, явно намереваясь устроить ему трепку, но передумывает, поняв, что тогда я на несколько минут останусь без присмотра.
Я поправляю капюшон толстовки, чтобы спрятать мокрые волосы, и выхожу из ванной. Папа идет следом. Он выглядит очень элегантно в темно-синем полосатом костюме. Его седеющие светлые волосы собраны в пучок.
– Куда собираетесь? – Я бросаю одежду, которую носила сегодня, в корзину для белья, отчетливо осознавая, как близко стою к своему чемодану и к лежащим в нем наркотикам.
– Выпивать с этим паршивым ковбоем, как из «Йеллоустоуна». – Он преграждает мне путь к шкафу. Пальцы так и чешутся от желания разорвать подкладку чемодана и достать таблетки. Маркс, неужели мне нельзя ни минуты побыть одной?
– Хочешь, я останусь и составлю тебе компанию? – предлагает папа. – Можем посмотреть фильм. Расслабиться перед теликом, как в былые времена.
– Нам со Львом нужно кое о чем поговорить. – Я мотаю головой. – Но спасибо.
– Ты уверена, что он не переходит границы? – Папа напряженно изучает меня взглядом. – То, что вы выросли вместе и он желает тебе добра, не значит, что парень знает, что делает.
– Да, папа, я уверена. Если бы он вредил моему душевному состоянию, я бы тебе сказала.
– Люблю тебя, Бейлз.
– Я тебя тоже люблю, Капитан Наобум.
– Ты справишься. – Его голос звучит спокойно, серьезно. – Невозможное – это, по сути, возможное, просто с парой лишних букв.
– Хм, язык не так устроен. – А поскольку в моей голове царит бардак, и я правда чувствую себя потерянной в собственном теле, добавляю: – Просто мне кажется, так глупо, что у меня до сих пор не было никаких проблем, а теперь в девятнадцать я рискую лишиться всего, ради чего трудилась.
– Мы взрослеем не с годами, детка. А с опытом, который с ними приходит. – Папа одаривает меня обезоруживающим взглядом. – Ты развиваешься, милая. А ни один взлет не обходится без падений. Умные люди превращают эти падения в кривую обучения.
Папа рассматривает меня мгновение, а потом качает головой. Достает из кармана телефон, включает песню Be Alright Дина Льюиса, и теперь мне правда хочется плакать, потому что он помнит. Помнит, что именно под нее я танцевала свой первый медленный танец. С ним. Папа был сопровождающим на выпускном в девятом классе, где заиграла эта песня и очень мне понравилась, но ни один мальчик не захотел приглашать меня на танец в присутствии моего отца… поэтому меня пригласил он сам.
При этом папа все сделал правильно. Никаких ухищрений. Подошел. Спросил меня осторожно. Робко. Все мои подружки чуть не попадали в обморок. Он кружил меня на танцполе, наклонял, смешил и говорил, что я самая красивая девушка в зале. И я верила ему. Ведь знала, что в его глазах такой и была.
Папа протягивает мне ладонь и скромно улыбается.
– Я знаю, что ты профессиональная танцовщица, а я просто старик с душой нараспашку, но не могла бы ты оказать мне честь?
Я молча вкладываю свою ладонь в его. Он бросает телефон на кровать, и я опускаю голову ему на грудь, наслаждаясь его теплом. Закрываю глаза и двигаюсь в ритме песни, ощущая такой водоворот эмоций, такую горечь момента, что у меня перехватывает дыхание.
– Злишься, что я украл твой первый танец? – Его дыхание щекочет короткие волоски возле лба.
– Шутишь? – Я крепко его обнимаю. – Разделить первый танец с парнем, которого всегда будешь любить больше всех, – настоящая честь.
– А как же Лев? – спрашивает он через мгновение.
Я думаю, о своем первом поцелуе. О первом сексе. Все это случилось не со Львом.
– Видимо, мне суждено, чтобы Лев стал у меня во всем вторым, – вздыхаю я.
– Вторым, – произносит папа. – И, если хочешь знать мой прогноз: последним.
На мгновение – лишь на краткий миг, – нет никаких обезболивающих. Нет боли. Нет Джульярда. Нет Талии. Нет тревоги, панических атак, сокрушительных ожиданий и замешательства.
Только мы с папой.
И невысказанное обещание, что все будет хорошо.
* * *
Но все не хорошо.
Все далеко не хорошо. Напротив, это «хорошо» сейчас где-то в другой вселенной.
Я ощущаю одну только боль, во рту пересохло, а в доме сейчас градусов пятьсот. Не иначе.
– Дело во мне или здесь ужасно жарко? – Я расхаживаю по лестничной площадке особняка дяди Вишеса в Джексон Хоул. Кейден, Сисси и близнецы сейчас наверху со своими нянечками. Здесь только я и Лев, который пытается заставить меня посмотреть фильм «Все везде и сразу», но я то и дело ухожу прочь от дивана.
Вот бы он на минутку оставил меня одну, чтобы я могла принять несколько таблеток и снова дышать полной грудью. Я на грани панической атаки от невыносимых эмоций, которые внезапно обрушились на меня, когда лекарства оказались вне досягаемости.
Лев медленно встает, прислоняется бедром к стене и смотрит из-под полуопущенных век. Он выглядит невероятно мускулистым в белой футболке с треугольным воротом и черных спортивных штанах.
– Если верить термостату, шестьдесят девять градусов по Фаренгейту. – Он проводит языком по верхним зубам. – Хорошее число, согласна?
– Я вся пылаю. – Я снимаю толстовку с капюшоном и стою перед ним только в спортивном лифчике и легинсах. За окном снег оседает на белые сугробы. Создается впечатление, что мы притулились в пакете с зефиром.
Я откидываю толстовку в сторону и вытираю взмокшее лицо.
– Видимо, термостат сломался. Такое чувство, что я оказалась у марафонца в трусах.
– Да, Бейлз. Это называется отходняк, – с грустью сообщает Лев.
Закатив глаза, я иду на кухню, открываю стеклянную дверцу холодильника и со стоном засовываю голову внутрь. Я сгораю заживо.
– Вообще не помогает. – Бьюсь головой о полку.
Лев обнимает меня сзади, опустив подбородок мне на макушку.
– Идем, Голубка. Наберу тебе холодную ванну, полежишь в ней. И лимонад тебе сделаю, хорошо?
– Ммм. – Повернувшись, я обнимаю его, и Лев, прижав меня к себе, целует в лоб, как идеальный книжный бойфренд. – Хорошая мысль. Ты иди и наполни ванну, а я сделаю нам лимонад.
Его грудь сотрясается от смеха под моим ухом.
– Хорошая попытка. Но я и на долю секунды тебя не оставлю.
– Тьфу, ненавижу тебя.
– А я тебя люблю.
– Ты часто это говоришь.
– И всегда совершенно серьезно. – Он стоит неподвижно, рассматривая меня из-под густых ресниц. – Черт с ним, выключу термостат. Дети запеленованы или как это называется.
– Запелёнаты, – поправляю я. – Ага.
– Ничего, переживут, – бормочет он, а потом хмурится. – Переживут же? Убийца Деток – отличное прозвище для рэпера, но сам я такое звание заработать не хотел бы.
Я со вздохом отталкиваю его прочь.
– Их хорошо укрыли. К тому же одна из предполагаемых причин синдрома внезапной детской смерти – как раз перегрев.
– Черт. Я выключу его, но только на первом этаже. – Лев выключает устройство и начинает готовить нам лимонад, все это время не спуская с меня глаз. Он делает все тщательно, с особым усердием.
В порыве безумия я снимаю легинсы, стягиваю резинку с волос, открываю двери и бегу прямиком в сугроб. Ныряю в него. Снег тает вокруг меня, прилипая к разгоряченной коже.
Открыв рот, трусь об него лицом, руками и ногами, позволяя ему набиться в лифчик и трусики. Я стону, смеюсь, плачу и обещаю самой себе, что если однажды избавлюсь от этой привычки, то больше никогда не стану принимать обезболивающие. Даже если мне будут делать операцию. Или кесарево сечение. Или и то и другое. Одновременно.
Мускулистые руки обхватывают меня за талию. Рывком поднимают с сугроба, на котором я лежу. Талый снег течет по телу. Я стону в знак протеста, когда Лев закидывает меня на плечо, словно я вешу не больше наручных часов, и шагает обратно в дом, источая темную энергию. Его широкая спина бугрится мускулами, и я вожу пальцами по широчайшей мышце. Все оголенные участки его кожи покрываются мурашками – локти, предплечья, даже пальцы.
– Отпусти меня. Я же сказала, что пылаю.
– Об этом и говорить не нужно, – бормочет он, пинком открывая дверь с излишним шумом. – Я не слепой, и мой член с этим полностью согласен.
– Я вся горю, Лев. Мне нужен снег.
– Подхватишь пневмонию. – Он поднимается по лестнице, оставив недоделанный лимонад. Теперь мое лицо оказалось опасно близко к его заднице, и меня охватывает искушение вонзиться зубами в ягодицу.
– Вообще-то нет никаких научных доказательств связи холодной и влажной погоды с респираторными заболеваниями. Это миф, – замечаю я.
– Миф, значит? – Он сильнее впивается пальцами в мои бедра, и внутри все приятно сводит. – Тогда считай, что я эллинист.
Лев бросает меня на край кровати с балдахином. Поворачивается ко мне спиной, открывает мой шкаф и роется в вещах. Я в ужасе наблюдаю за ним. Он снова ищет наркотики? Надеюсь, не полезет в чемодан. Но всего через несколько мгновений он возвращается, держа в руках…
– Собрался отрабатывать рон де жамб? – язвлю я. Видимо, снова начинаю вести себя, как стерва. Хотя непросто придерживаться одной линии.
– Зачем ты взяла их с собой? – спрашивает Лев, безжалостно снимая с пуантов ленты.
Я громко ахаю.
– Что ты делаешь? Их так трудно перевязать…
– Ответь, – перебивает он, и, не знаю почему, но сейчас немного его побаиваюсь.
– Я думала, что смогу найти время для пары тренировок! – огрызаюсь я. – Это преступление?
Сняв ленты, он подходит ко мне с убийственным взглядом.
– Подними руки, Голубка.
– Хочешь меня связать? – Если мои глаза сейчас и правда такие огромные, какими кажутся по ощущениям, то способны занять весь штат Вайоминг, не иначе.
– Придется на пару минут оставить тебя одну, а я тебе не доверяю, – сухо замечает он.
– А если случится пожар?
– Не успеет.
– Будем открывать ящик Пандоры проблем с доверием? – Я издаю холодный смешок. – Потому что, насколько я помню, именно ты…
– Руки вверх, – снова рявкает он.
– Иди в задницу!
– Поверь, детка, планирую. Но первым делом наполню твой дерзкий ротик. Потом киску и, наконец, идеальную задницу. Не думай, что я забыл о той сцене у бассейна. Я всюду тебя трахну и скоро, но прежде ты завяжешь с наркотой, будешь готова и в здравом уме.
Схватив оба моих запястья, он поднимает их над головой и привязывает меня атласной лентой к одному из столбиков. Дядя Вишес купил винтажную кровать девятнадцатого века, столбики которой крепятся к деревянному навесу, поэтому мне ни за что не вырваться и не утянуть кровать за собой.
А еще, мне кажется или Лев потрясающе умеет связывать?
– Поэтому ты суешь член в дешевую подделку? – выплевываю я, когда Лев наклоняется и перевязывает мои запястья лентой на второй, а потом и третий узел, с раздражением напрягая челюсти.
– Я думал, тебе нравится Талия.
– Нет, не нравится.
– Почему ты изменила мнение?
– Потому что она трахает парня, которого я люблю! – Я вырываюсь и пытаюсь его пнуть.
Лев отходит, чтобы полюбоваться результатами своей работы. Выражение его лица остается бесстрастным и безмятежным, словно мое признание в любви осталось незамеченным. Поддев пальцами ленту, он слегка ослабляет ее, а потом выходит из комнаты. Несколько мгновений спустя возвращается с глубокой тарелкой, полной снега. Я сразу вспоминаю, что по-прежнему чувствую себя пережаренной индейкой в День благодарения, и хнычу от жалости к себе.
– Я пройдусь по твоему телу салфеткой со снегом, чтобы снять жар, хорошо? – Он приседает, чтобы быть на уровне моих глаз.
Я киваю. Сглатываю.
– Лев?
– Да, Голубка?
– Мне нужно отвлечься.
– Льву Толстому потребовалось шесть лет, чтобы написать «Войну и мир». – Он водит тканью по моему телу. – А мне столько же, чтобы ее прочесть.
Я стону от досады. Не могу ни на чем сосредоточиться или заставить себя посмеяться.
– Посмотрим, что еще… о! – восклицает Лев. – Авраам Линкольн, помимо всего прочего, был профессиональным рестлером. На его счету двести девяносто девять побед и только одно поражение.
– Ах-хм.
– А еще, Рейган помогал Барри Манилоу записать альбом Copacabana.
– Ты все это выдумываешь? – злюсь я.
– Нет! Погугли. – Лев поднимает два пальца в знак слова скаута. – Ладно, последнее не гугли. Но все остальное – факт.
– Развяжи меня, – велю я.
– Не-а, так проще.
– Лента впивается в запястья, – лгу я.
– Ох. – Лев, будучи самым заботливым человеком на свете, спешит развязать путы и бросает их на пол. Я опускаю руки на колени и, морщась, разминаю чувствительную кожу.
Лев берет стул возле стоящего рядом стола и садится перед кроватью, сосредоточившись на дурацкой, покрытой снегом салфетке, а затем прикладывает ее к моему животу, как акушерка из фильмов 50-х. Я лежу в одном белье и хотела бы, чтобы ко мне относились, как к неотразимой роковой женщине, а не к дамочке, которая вот-вот умрет во время родов.
– Хочешь еще забавных фактов? – предлагает он со всем присущим ему очарованием.
Я издаю гортанный звук.
– Каково это? – спрашивает он, сосредоточенно глядя мне в лицо, пока водит тканью по верхней части моего тела. Я приподнимаюсь на локтях и раздвигаю перед ним ноги.
– Как будто мы воссоздаем «Девушку из Джерси». Можешь и там пройтись снегом?
– Бейли. – Лев взглядом так и молит меня «пожалуйста, не надо так со мной». Его эрекцию видно даже с соседних планет. Он явно возбужден и хочет поступить правильно.
– Ой, да брось. Мы оба прекрасно знаем, что будем трахаться до потери сознания, раз я теперь не такая чопорная, а ты больше не мой по уши влюбленный приятель. Можем по полной использовать все проведенное вместе время, пока я не уеду в Джульярд, а ты – играть в футбол в колледже, раз тебе не хватает духу дать отцу отпор.
Ух ты. Бейли на отходняке – та еще стерва. Лев это, конечно же, замечает.
Хватает мою ступню, кладет на свое твердое бедро и, дразня меня, водит холодной тканью по внутренней стороне ноги.
– Во-первых, я никогда не был твоим по уши влюбленным приятелем. Ты хотела кого-то нянчить, найти применение своей заботливой натуре, и я пошел навстречу. – Он останавливается прямо между моих бедер возле паха, зная, что заставляет меня сходить с ума от желания. – Во-вторых, ты не в себе, если думаешь, что вернешься в эту школу. А раз мы оба знаем, что сейчас ты трезва, можно заодно признать, что пора придумать план Б.
– Что?! – визжу я. – Конечно, вернусь. У меня практический экзамен через месяц.
– Не-а.
– Да! – Я вырываюсь и пинаю его в грудь.
Лев перехватывает мою лодыжку и сжимает ее.
– Перестань ерзать.
– Нет, лучше замолчи! Зачем ты это сказал? – А поскольку я, судя по всему, оставила свои умственные способности в Калифорнии и напрочь утратила самообладание, то начинаю безудержно рыдать. Резко отстраняюсь от него, переворачиваюсь на кровати, прячу лицо в сгибе локтя и плачу. Причем нисколько не таясь. Я реву и подвываю, и уверена, что спящим в соседних комнатах детям меня слышно.
Лев подтверждает мои подозрения, когда гладит меня по спине.
– Тише, Бейлз, разбудишь Дена и Сисси. – Близнецы в другом конце коридора, но, похоже, моим легким вполне по силам разбудить и их тоже.
Как бы низко я ни пала, малыши все равно для меня важны. Поэтому я заглушаю рыдания, закусив подушку. Теперь я реву еще сильнее, но мои слезы, сопли и слюни поглощает постельное белье. Интересно, я уже достигла дна?
– Бейли. Как мне облегчить твое состояние? – в отчаянии спрашивает Лев где-то у меня над головой, водя по моей спине мокрой тканью. – Скажи, что мне сделать.
Но я слишком погрязла в собственных мыслях. В паранойе неудачи. В обжигающих мучительных объятиях отходняка. Во всех чувствах, которые пытаюсь сдерживать.
Я сжимаюсь в комок из эмоций, дрожа всем телом.
Внезапно чувствую нечто странное. Сдавленно икаю, не успев понять, в чем же дело, потому что лицом все еще прижимаюсь к подушке.
Неужели он только что…
Да. Лев сунул снег мне в трусики. Взял горсть пушистого белого снега и растер его между моих бедер. Я прекращаю всхлипывать, разок икаю. Дразнящее ощущение влаги и прохлады между ног распространяется на другие места, соски твердеют.
– Тебе это сейчас нужно, Голубка? – Его хриплый тенор посылает мурашки по спине. Пальцы уверенно скользят между моих ягодиц прямо к киске поверх мокрых трусиков. Добравшись до клитора, он отодвигает белье в сторону и прищипывает его покрытыми снегом пальцами. Я оттопыриваю задницу. – Помогает?
Моим единственным ответом служит громкий отчаянный стон.
Лев отвлекает меня. Делает то, о чем я попросила. Отвлекает от мыслей об отходняке, хотя мы оба знаем, что для него это пытка. Он не хотел мной сегодня овладевать. Хотел, чтобы у нас все вышло по-другому. Отчасти мне хочется прекратить все ради него. Дать ему шанс сделать все правильно. Но сейчас надо мной берет верх эгоизм. Необходимость.
Встав на колени спиной к нему, я подползаю ближе, давая ему доступ.
– Нет, – манерно произносит он, словно бесцеремонный король. – Скажи словами, черт возьми. Я не твой
– Хочешь услышать слова? – Я оглядываюсь через плечо и смотрю ему в глаза. В их изумрудных глубинах таится пламя. Оно сулит сжечь всех и все на его пути к овладению мной. – Ладно, я скажу. Я сейчас в трезвом уме – несчастна, но трезва, – и больше всего на свете хочу, чтобы ты попробовал меня, трахнул, использовал, кончил в меня. Ты прав. Ты никогда не был просто влюбленным приятелем. Ты был парнем, которого я до смерти боялась, потому что знала: в твоих силах разрушить все, ради чего я старалась. А потом я уехала в Джульярд… – Я колеблюсь, дыхание перехватывает. – Слишком сильно боялась, что в самом деле решу остаться, лишь бы быть рядом с тобой, поэтому разбила сердца нам обоим. Ну что, счастлив услышать правду? Устраивают тебя такие слова?
– Вполне, – отрывисто отвечает он.
В этот момент он красив, как никогда. Чувственный и сильный, с рельефными мышцами и голодным взглядом. Лев переворачивает меня на спину, подхватывает под коленями и стаскивает по матрасу. Останавливается, когда моя задница свисает с края кровати, а ноги широко разведены. Я слышу, как стул скрипит по паркету. Лев закидывает мои ноги себе на плечи. Я открыта перед ним, ему видно все – меня прикрывает только ткань нижнего белья.
Лев зачерпывает горсть снега из миски и засовывает его под чашку моего лифчика. Я запрокидываю голову и резко втягиваю воздух; от восхитительной прохлады на теплой коже по спине пробегает дрожь. Я промочила все постельное белье, и мне плевать.
– Лев, – хриплю я, спуская лифчик, чтобы обнажить соски. – Пожалуйста, я…
– Замолчи, Бейлз. Если не будешь болтать, я хотя бы смогу притвориться, что это фантазия, и в действительности я этого с тобой не делаю. – Он хватает меня за подбородок и заталкивает мне в рот целую пригоршню снега, чтобы помалкивала. Я могла бы выплюнуть его, но только стону, и зубы сводит от холода. Лев хватается за смятый спортивный лифчик и рывком тянет вперед. Обхватывает губами покрытый снегом сосок, унимая холод горячим ртом.
От этого ощущения я распадаюсь на триллион осколков. Лев берет еще снега и начинает играть с моим соском. В один миг растирает его снегом, а в следующий успокаивает прикосновением языка. Я вращаю бедрами, пока он ласкает мою грудь.
– Я ощущаю пустоту, – стону я.
Он засовывает снег в мою киску.
Я вся содрогаюсь на грани самого мощного оргазма, когда-либо зафиксированного на планете. Раздается какой-то звук, помимо нашего тяжелого дыхания, и, открыв глаза, я понимаю, что стул, на котором он сидел, теперь валяется на полу. Сам Лев забирается на кровать и накрывает меня своим внушительным телом. Неистово припадает к моим губам. Из его груди вырывается безудержное рычание.
–
–
Он хватает меня за шею и трахает языком в рот, да так, что выходит слишком уж непристойно для парня, который в детстве помогал мне разобраться, как правильно чистить брекеты. Кончик его языка холодный, но весь остальной рот горячий. И этим поцелуем он высасывает из меня сердце – целое, чистое, со всеми артериями, – и теперь во мне остается только пустота и бесполезная информация, которую нам давали на уроках химии.
– Дарья берегла себя, чтобы Пенн стал у нее во всем первым… но ты, я хочу, чтобы ты во всем стал у меня вторым. И последним. Моим всем.
– Все мое, – рычит он.
Я едва не задыхаюсь, когда Лев проталкивает язык мне в рот и двигает бедрами между моих ног, позволяя почувствовать, как я на него влияю. Его член толстый, твердый и огромный, и я с нетерпением жду, когда он трахнет меня в рот.
– Уже отвлеклась? – хрипит он посреди поцелуя и стягивает мой лифчик еще ниже. Оттого грудь приподнимается, и, оторвавшись от моих губ, Лев обводит языком оба соска. Прикусывает бледную кожу, оставляя следы своих безупречных зубов.
– Очень. – Я снимаю с него белую футболку, обхватываю его бедрами и, перевернув нас, укладываю на спину и сажусь верхом. Прижимаю ладони к его груди. Провожу пальцами по татуировке Рози на ребрах. По компасу на груди – знаку его любви к авиации, – а потом замечаю то, чего еще никогда не видела. Прямо над его сердцем.
– Что это? – Я веду указательным пальцем по чернилам. Лев резко вдыхает, будто татуировка еще не зажила, а потом отводит взгляд, краснея.
– Ты знаешь что, – ворчит он.
– Два голубка, – выдавливаю я. – Мы?
Наступает недолгое молчание, а потом он кивает.
– Мы.
– Когда ты ее сделал?
– В тот день, когда ты меня отвергла. – Мы переплетаем пальцы. – И я знал, что это все равно неважно, потому что я всегда буду твоим.
Его член все еще пульсирует и подрагивает между моих ног.
– Мне нравится. – Я наклоняюсь и соблазнительно провожу по ней языком. – Талия ее видела?
Лев сердито раздувает ноздри.
– Видела. А если бы и нет, неужели ты правда думаешь, что она сама не догадалась бы о моих чувствах к тебе?
Нет. Потому что нам со Львом суждено быть вместе. Оба слишком гордые, слишком напуганные, слишком педантичные, чтобы все испортить. Мы оба знаем, что все люди, с которыми мы дурачились, были всего лишь пешками. Косвенной пустой тратой времени.
Он опускает руку между моих ног и натягивает трусики так, что они впиваются в кожу между губ. Боль так приятна, что я сжимаю простыни пальцами ног.
– Каждую секунду, что провел в ней, я думал о тебе.
Лев отпускает мои трусики, и они со щелчком бьют по коже.
– А теперь кончи на мои пальцы и покажи, как сильно ты меня хочешь.
Он вводит в меня два пальца, и, словно по команде, я содрогаюсь, сжимая его внутренними мышцами в мертвой хватке.
– Вот, моя хорошая, по уши влюбленная приятельница, – рычит он. – Еще не устала от меня?
Нисколько.
Я опускаюсь на колени между его бедер и берусь за дело.
Глава 18. Лев
Я должен это прекратить. Знаю, что должен.
Не потому, что Бейли не понимает, что делает – понимает, она сейчас в трезвом уме, – а потому, что она в уязвимом положении, и я пойду на все, лишь бы отвлечь ее от мыслей о выходе наркотиков из организма.
Искушение создано, чтобы ему поддаваться, особенно когда речь заходит о любимой женщине. И
– Ты не должна этого делать, если тебе некомфортно. – Мой голос звучит низко, хрипло и лживо. Я хочу повести себя как джентльмен, но вместе с тем хочу, чтобы эта девушка отсосала мне так, будто от этого зависит благополучие страны.
К счастью, Бейли не дает мне времени строить из себя героя. Обхватывает мое запястье изящными пальцами и опускает мою руку себе в трусики. Она вся мокрая от возбуждения и снега, все еще пульсирует вокруг моих пальцев.
– А похоже, что я сомневаюсь?
Способность говорить на родном языке улетучивается вместе с IQ, когда она тянется спустить мои спортивные штаны. Я помогаю ей, приподнимая задницу, и мой член выскакивает из-под резинки. Он болезненно темный и твердый. Головка стала пурпурной, ствол набух. Он увеличился до размеров смарт-бутылки для воды. К черту такую жизнь, и удачи Бейли. Ведь как только она возьмет его в рот, я буду трахать его до тех пор, пока она не запомнит мой вкус на долгие годы.
Бейли протягивает руку и берет член у основания, и тут ее голубые глаза комично округляются.
– Принц Альберт?[26] – Она поднимает взгляд, в потрясении приоткрыв красивый ротик. – Вот это поворот!
Я пожимаю плечами и бормочу:
– Ты любишь блестящие штучки.
– Ты сделал это для меня?
А для кого же еще? До последнего даже не думал о других девушках. А та, что все же сумела стать временным увлечением, вскоре получила от ворот поворот.
– Ну… – Я неловко ерзаю. – Да. Помнишь, ты однажды сказала, что любишь украшения на теле?
– Мне было четырнадцать!
– У меня хорошая память.
Бейли наклоняет голову и слизывает капельку, украшающую кончик. В нем простое колечко с маленьким бриллиантом. Если честно, видел у Бейли похожие сережки – и да, я в курсе, что все это настоящее безумие.
– Так приятно? – Она водит языком назад и вперед, двигает пирсинг на головке члена из стороны в сторону. Я обхватываю ее красивое лицо грубыми ладонями.
– Малышка, ты можешь его откусить, и мне все равно будет приятно. Я весь твой.
Она улыбается, держа головку во рту, и, клянусь, это самая великолепная улыбка, какую я только видел. Если бы мог сейчас сделать фотографию и поставить ее на заставку телефона, то умер бы счастливым человеком. К сожалению, еще и молодым, едва об этом узнал бы Джейми.
– Хорошо, милая. – Я глажу ее по волосам, и мне так приятно быть сейчас здесь, с ней. Предметом всех моих желаний. – Про ствол не думай. Просто немного пососи головку, ладно?
Так она и делает. Сосет головку, хлопая ресницами и покусывая ее, как самая настоящая послушная девочка. Я не жду, что минет в ее исполнении окажется умопомрачительным. Честно говоря, мне плевать, что она делает, главное, что делает это со мной.
Но, похоже, не только мне свойственны неожиданные повороты. Сжав ствол в кулаке, она медленно погружает мой член в рот, сантиметр за сантиметром, пока я не чувствую теплую поверхность задней стенки ее горла. Яйца тут же сжимаются, и я со свистом выдыхаю. Она неторопливо обхватывает член губами, дыша размеренно, чтобы контролировать рвотный рефлекс.
Боже, ощущения такие приятные. Такие правильные. Даримые исключительно Бейли. Не знаю, это новая она или прежняя, но знаю, что она, и пока мне этого достаточно.
– Ты не обязана это делать, если не… – Я вздрагиваю, увидев, что у нее текут слезы, но замолкаю, потому что Бейли поднимает взгляд, а выражение ее ангельского лица велит мне заткнуться.
Я начинаю лениво толкаться ей в рот, будучи уже на грани оргазма. По иронии судьбы, возможно, мне стоит представить на ее месте другую, чтобы не кончить, пока она не успела даже приспособиться к размеру моего члена.
– Маркс, Лев. Чем тебя кормили? Почему он такой большой? – жалуется Бейли, начав ласкать меня рукой и ртом одновременно. – Бывает большой член, а бывает это. Из области «Королевских трубопроводов».
Я с трудом произношу ее имя, сосредоточившись на том, чтобы не кончить. У нее отлично получается. Она отсасывает мне, словно это ее любимое занятие. Плюет на ладонь и водит ей по члену, потом снова берет его в рот, позволяя войти до самого горла.
– Голубка, – стону я, запустив пальцы в ее золотистые волосы. – Чей член ты сосешь, детка?
– Твой.
– Правильно. Этот дерзкий ротик обладательницы IQ в 152 балла обхватывает
– Две.
– Используй свободную и поиграй со своими сосками.
Бейли слушается. Я могу попросить ее, о чем пожелаю, и она это сделает. Быть может, сейчас неподходяще время и место, и утром я непременно пожалею о том, как именно все это произошло, но ей нужно отвлечься, а мне, черт возьми, нужна она.
Бейли наклоняет голову, чтобы член уперся ей в щеку, а потом сосет так сильно, что я запрокидываю голову, и перед закрытыми глазами загораются звезды. Головку покалывает, и, клянусь, я взорвусь у нее во рту, не успев даже трахнуть его как следует.
– Кто тебя этому научил, малышка?
– Думаешь, ты один на свете смотришь всякие видео? – стонет она. – Я уже видела такое… в Сети.
Стоило догадаться, что она освоит секс точно так же, как и все прочие аспекты в ее жизни: изучит, испытает на практике, доведет до совершенства.
– Я сейчас кончу, так что если не хочешь, чтобы… – Я замолкаю, надеясь, что еще не поздно и я успею вытащить.
– Кончи мне в рот, – подталкивает она. Живот сводит, яйца сжимаются от оргазма, и я чувствую, как густые потоки спермы окутывают ее рот. Простыня подо мной намокла, а перед глазами одна только Бейли, которая глотает каждую каплю, как профи. Охренеть.
Она не прекращает сосать еще секунд двадцать после того, как я кончил, чтобы максимально продлить оргазм. Затем поднимает голову и улыбается мне.
– Ты все проглотила? – гортанно произношу я, нежно смахивая волосы с ее лица.
Бейли открывает рот, показывая, что в нем ничего не осталось.
– Можешь теперь меня трахнуть?
– Хотел бы я, – голос срывается. Мне невыносимо ей отказывать. Отказывать себе. Нам. – Но тогда ни за что себя не прощу. Но знаю другой способ тебя отвлечь.
Она улыбается.
– Если не забавными фактами, я за.
Глава 19. Лев
Я просыпаюсь, ощущая вкус Бейли во рту.
Прошлой ночью я узнал, что киска моей лучшей подруги – мой любимый десерт. К черту кексы «Красный бархат» – я хочу чувствовать вкус Бейли на языке на завтрак, обед и ужин.
Наше путешествие в Оргазмвилль по билету в один конец резко оборвалось, едва мы услышали, как все возвращаются в дом. В тот момент она сидела на моем лице и, пока дрочила мне, билась задницей об изголовье кровати. Мы оба успели одеться в последнюю секунду. Когда Джейми и Мэл без стука ворвались в комнату, то сразу спросили, почему ее кровать вся мокрая – к счастью, мокрой оказалась и сама Бейли, и ее волосы. Я объяснил им, как проходит отходняк, и, благо, они так сильно испугались за ее состояние, что ничего не заподозрили.
Но все же Джейми схватил меня за ухо и поволок по коридору в мою комнату, все это время не прекращая фальшиво улыбаться. Он заговорил сквозь стиснутые зубы:
– Моей дочери сейчас и так нелегко приходится, и я буду
– Ага. – Я удержался от желания вытереть пот со лба. Все слышали истории о том, что он сделал с бывшим директором Школы Всех Святых, мистером Причардом, за его непристойные отношения с Дарьей, хотя я так и не узнал никаких подробностей. – Поверь, если кто-то и разобьет кому-то сердце, так это твоя дочь – мне.
– Это меня устраивает. – Он закинул меня в комнату и отряхнул руки для пущего эффекта. Молодец Джейми. В его-то годы в нем еще полно пороха.
И вот сейчас я лежу со стояком размером с французский багет и тупой улыбкой, жаждая поскорее начать новый день.
Мэл ночевала в комнате Бейли, поэтому я точно знаю, что она ничего не употребляет уже второй день. На мгновение даже позволяю себе проникнуться осторожным оптимизмом.
Я чищу зубы, провожу щеткой по волосам и надеваю черные штаны с термозащитой и футболку цвета хаки. По пути в столовую заглядываю в комнату Бейли. Слышу, как в примыкающей ванной шумит душ, и открываю дверь, желая ее удивить. Я не просто видел ее обнаженной, а могу написать диссертацию о каждой родинке и пятнышке на ее теле.
Чего я точно не ожидаю, так это увидеть Мэл, которая стоит, прислонившись к тумбе в ванной, и пилит ногти, пока Бейли принимает душ.
– О, прошу прощения. – Мне хватает воспитания опустить взгляд и пойти закрыть дверь.
Мэл с равнодушным видом отходит от тумбы.
– Дам вам пять минут. Потратьте их с умом. Полностью одетыми.
– Мам! Не позволяй мне заменять одну зависимость другой, – восклицает Бейли, и на одно безупречное мгновение она снова Прежняя Бейли.
– У тебя не разовьется зависимость от секса, милая. В нашей семье распространены инфекции мочеполовых путей.
Мэлоди уходит, и я, вскинув брови, смотрю на свою лучшую подругу через стекло.
– Не уверен, что это предназначалось для моих ушей.
– Точно для твоих, и все ради того, чтобы меня смутить. – Она намыливает руки куском угольного мыла. – Тебя это отвращает?
– Ты бы не отвратила меня, даже если бы каждое утро купалась в рвоте.
Бейли выключает воду, открывает стеклянную дверцу душевой кабинки и оказывается в моих объятиях. Мы целуемся, вода на ее губах отдает сладостью. А вообще, Мэл оказалась недалека от истины. Я правда надеюсь, что, если доставлю Бейлз вдоволь удовольствия, она забудет о таблетках и переключится на меня.
Я хватаю ее за бедра и поцелуями спускаюсь вдоль шеи, облизываю грудь, соски, вбираю ее в рот. Блинчики и бекон пусть катятся к черту. Вот что вкуснее всего на свете.
– Хорошо спала? – Я опускаюсь, прокладывая дорожку из поцелуев вдоль ее тела, а когда встаю на колени, она закидывает ногу мне на плечо, прислоняется спиной к стене и раскрывается передо мной, едва я принимаюсь ласкать ее языком.
– Ага. – Бейли сжимает мои волосы, то тут, то там дергая за отросшие пряди, когда я начинаю лизать, сосать и двигать пальцами. – Как только перестала чувствовать, будто очутилась в печке, стало лучше.
– Я горжусь тобой, Голубка.
А потом преподношу ей подарок за трезвость, заканчивая начатое вчера вечером, и языком довожу ее до оргазма.
* * *
Двадцать минут спустя мы собираемся за столом всей компанией с нашего глухого переулка, и кажется, что все – то есть буквально
Первой подсказкой стало наше пятнадцатиминутное опоздание. Второй – наши светившиеся от оргазма лица, пока мы занимали свободные места за столом. Теперь взрослые не сводят с нас глаз, а малышня кидается друг в друга мини-вафлями.
Я знаю, что они меня осуждают, но при том, что у каждого сукина сына в этой комнате есть своя, далеко не безупречная сказка со счастливым концом, я не собираюсь переживать из-за мнения окружающих.
– Приятно провела время в душе, сестренка? – Дарья изображает поцелуи, глядя на Бейли, и отправляет в рот красную виноградину. – Выглядишь очень посвежевшей.
Бейли вилкой гоняет омлет по тарелке с невиннейшим выражением лица.
– Мне пришлось тщательно выбирать, что надеть. В последнее время я вся горю из-за… эм… отходняка.
От самодовольной улыбки Дарьи не остается и следа. Я прячу смешок за кашлем.
– Постарайся не откусить себе язык, пока городишь всякую чушь, – манерно тянет Вон. Пенн не встает на защиту жены лишь потому, что прослушал насмешку Вона, пока пытался вытащить кусочки малины из волос Сисси.
– Ну а ты, Лев? – спрашивает меня Вишес, потому что смущать других – страсть всей его жизни. – Тоже весь горишь или просто похотливый?
Все смеются, только Кейден с Сисси с любопытством поднимают головы.
– Что такое похотливый?
– Хохотливый, – поправляет Рейсер с каменным выражением лица. – Очень смешной.
– Ух ты. – Найт откусывает кусок булочки и откидывается на спинку стула. – Никакой неловкости. Продолжайте, пожалуйста.
– Значит, теперь меня отчитывают за то, что я остался и заботился о своей лучшей подруге, пока все остальные пошли тусоваться и нажрались? – Я вскидываю бровь.
– Ты еще не достаточно взрослый, чтобы нажираться, – подмечает папа.
– Рейсер тоже, но он пошел с вами, – язвлю я в ответ.
– Не могли бы вы, пожалуйста, не употреблять это слово при детях? – вздрагивает тетя Эмилия.
– Прости. – Дарья издает вздох. – Слово «взрослый» и правда вызывает болезненные ассоциации, поэтому я уже начала колоть ботокс и ювидерм. Понемногу, но разница огромная. – Она подмигивает.
У нас чокнутые семьи. Неудивительно, что в итоге здесь все обрели пару.
– Вы слышали мою жену. Следующий поганец, произнесший слово на букву «Н», вылетит пинком под зад, – объявляет Вишес.
–
– Ну, отлично решил вопрос. – Найт показывает Вишесу большой палец.
– Мама и папа идут в зад, – говорит Кейден.
–
Дядя Вишес метает стрелы светло-голубыми глазами во всех собравшихся за столом, и в детей в том числе.
– Я сейчас отправлю всех присутствующих паковать вещи. Если моей жене что-то доставляет дискомфорт, значит, этого быть не должно.
– Стоило в семнадцать лет дать самому себе такой же совет. – Джейми залпом допивает апельсиновый сок, и они с Трентом ударяются кулаками.
Дарья смеется и снимает капризничающую Сисси с детского стульчика. Трент включает телевизор и переключает на спортивный канал на том основании, что «плавная смена темы нам нужнее, чем мне – крепкая выпивка».
Начинается непринужденная беседа о драфте и студенческом футболе. Конечно же, Пенн, папа и Найт сразу поворачиваются посмотреть на меня, а Трент с Рейсером охотно присоединяются.
Вскоре разговор переключается с футбола в целом на обсуждение моей игры в футбол. Как-никак Пенн – звезда команды «Форти Найнерс», и всем собравшимся за столом не терпится узнать, появится ли в их компании еще один герой НФЛ.
– Ну что, Лев, тебе уже поступили какие-нибудь предложения? – Пенн разваливается на стуле, жуя кусочек бекона ровными белыми зубами.
– Нет, – лгу я, чувствуя, как от этого щемит в груди. Я просто оттягиваю неизбежное. Я поеду в колледж и буду играть в футбол. Так хочет папа, а я хочу, чтобы он был счастлив. – Уверен, скоро поступят.
– Странно. Я был уверен, что Мичиганский сделает тебе предложение. – Пенну на лоб падают волосы. Он даст фору Лео ДиКаприо в «Титанике». – Говорил с приятелем, который знаком с тренером. Он ждет тебя еще с девятого класса. Сказал, что вопрос решен.
– Может, нам стоит позвонить в этот университет? Узнать их мнение на этот счет. Почтовая служба в последнее время не заслуживает доверия, – оживленно замечает Дикси.
Во-первых, нечего обвинять почту в том, что на самом деле сделал я. А во-вторых, Дикси что, теперь строит из себя мамочку? Да к черту.
Папа щелкает пальцами.
– Дикси права.
– Дикси мне не мать, как бы сильно ни хотела ею быть, так что я не стану слушать ее советы, – бодро объявляю я.
Все резко поворачивают головы в мою сторону. Ошарашенные лица всматриваются в мое лицо. Я никогда ни с кем так не разговаривал, тем более с Дикси, которая вполне классная девчонка. Но я не хочу, чтобы меня подловили на лжи. Если папа узнает о предложении Мичиганского университета, мне конец. И я до сих пор не заполнил заявление в Военно-воздушную академию, хотя дедлайн уже совсем скоро. Кажется, стоит подумать об этом, и у меня падает уровень кислорода.
– Ох ты. Какая муха тебя укусила, черт подери? – хмурится папа.
– Не выражайся! – Мэл взмахивает руками.
– Мои дела – это мои дела, и я не хочу, чтобы они обсуждались за завтраком. – Я бросаю приборы на стол.
– Мы обсуждаем твои планы о поступлении в колледж, а не анальную гигиену, – замечает Пенн. – Остынь, чувак.
Бейли подталкивает меня бедром, давая понять, что сейчас самое время признаться в своих планах подать документы в Военно-воздушную академию. И я должен это сделать, правда, должен. Но не могу. Только не под пристальным взглядом Найта, который сверлит меня через весь стол. Я знаю этот взгляд. Взгляд, который говорит: «Папа очень многое пережил и едва справился. Ты не можешь так с ним поступить. Я тебе не позволю».
В целом Найт доволен жизнью. Но между нами есть один предмет разногласий: он говорит, что я вечно ищу изобретательные способы умереть, будь то быстрые машины или мечты стать пилотом, а я говорю, что это не его дело.
Надеюсь, по моему лицу ясно, каков мой ответ: «Одна из причин, почему папа в таком поганом состоянии, заключается в том, что ты кайфовал от всего, что мог столочь в порошок, пока мама была на последнем издыхании, так что не заставляй меня искупать твои грехи, приятель».
Кто-то сказал, будет весело? Если это моя стая, то я хочу быть одиноким волком.
– Нет, все нормально. Лев прав. Не буду лезть не в свое дело. – Дикси виновато улыбается и накрывает папину ладонь своей, чтобы успокоить. – Я не хотела переступать черту. Надеюсь, ты это знаешь, Лев.
– Ну нет, к черту, – фыркает Найт, вставая, и ножки его стула скрипят по полу. – Не извиняйся перед ним. Ты просто пыталась помочь.
– Следи за языком, – напевает Эди.
– Я сейчас выгоню всех, кроме моей жены. – Тон Вишеса серьезен, как сердечный приступ.
– Детей можете аккуратно положить за дверью, – предлагает Эмилия. – Они ни в чем не виноваты.
Я вскакиваю на ноги. Бейли тотчас встает рядом со мной. Я переношу вес на костяшки пальцев, которыми упираюсь в стол.
– Советую захлопнуть варежку, Найт, потому что мы сейчас ведем этот разговор именно из-за того, что ты не смог попасть в НФЛ.
– Я отказался. – Он зевает, изображая скуку.
– Ага, – фыркаю я. – Но мне того же сделать не позволишь, так? Потому что кто-то должен умилостивить дорогого папочку, и мы оба знаем, что это будешь не ты.
Найт выходит из себя.
– Дело не в футболе, тупица! Можешь пойти и получить степень в области гуманитарных наук по вязанию для феминисток и больше никогда не играть в мяч, мне плевать. Речь об опасности.
Папа хмурится, переводя взгляд с меня на Найта.
– О какой опасности?
– Лев хочет стать боевым пилотом, – дополняет Бейли, и я не должен испытывать смущение и неуверенность, но испытываю.
– Лев не может им стать, – решительно говорит Найт.
– Почему? – рычу я. – Потому что ты сам можешь только тренировать команду малой лиги и фотографироваться в стрингах?
– Во-первых, это называется «тонгини». – По лицу Найта очевидно, что он возмущен этой ошибкой. – А во-вторых, как я уже сказал, мне плевать на твою футбо…
– А мне нет, – встревает папа. – У него есть талант. Почему не применить его?
– Потому что я не хочу! – Я всплескиваю руками.
Вид у папы удивленный. Обиженный. Его пристальный взгляд направлен на меня.
– О чем ты? Я думал, ты любишь футбол.
– Просто ты так самозабвенно скорбишь по покойной жене, что не видишь того, что у тебя прямо перед носом!
Дядя Трент со вздохом попивает апельсиновый сок и смотрит на жену.
– Говорил же, что надо было лететь на Канары, только мы с тобой и дети.
– Найт, ты должен успокоиться. – Луна опускает руку на плечо моего брата, и он тут же садится, как настоящий подкаблучник. – Сейчас не время и не место.
– Прости, Лунный свет.
Папа все не сводит с меня глаз.
– Тебе есть что еще сказать?
Но я не произношу ни слова. Они застряли в той же черной дыре у меня внутри, в которой я храню все свои секреты.
Вместо того чтобы мягко их озвучить, я разворачиваюсь и убегаю прочь, как безвольный сопляк.
Глава 20. Бейли
Видя, как Льва отчитывают, как он несчастен, мне хочется взорвать весь мир. Смешать азотистоводородную кислоту с хлоратом калия и пустить мои познания в химии не на благое дело.
Но я Бейли. Добрая. Милая. Неконфликтная. Вот только в последнее время эта девушка – совершенно незнакомый мне человек. Словно я сбросила кожу, как змея, и выбросила ее перед посадкой на обратный рейс из Нью-Йорка в Сан-Диего. С тех пор как перестала принимать таблетки, я начала чувствовать. Постоянно. Печаль. Смятение. Злость. Ревность. Любовь.
Я пытаюсь сделать вид, что сосредоточена на катании на лыжах, а вовсе не на том, что Лев похож на побитого щенка, но это трудно. Он самый талантливый, одаренный, забавный, умный человек, которого я знаю. Его единственное преступление заключается в том, что он слишком сильно любит своих отца и брата. Позволяет семье контролировать его жизнь. Почти так же, как я позволяю своей семье контролировать мою.
Я знаю, что Найт и Дин хотят как лучше. Они хорошие люди, которые стараются заботиться о своих. Дин до смерти боится потерять сыновей, а Найт хочет искупить вину за годы, на протяжении которых заставлял родителей и брата пройти через настоящий ад. Они оба, не задумываясь, словили бы за него пулю. Беда в том, что сейчас, наоборот, Лев истекает ради них кровью.
После небольшой разминки на простой трассе дядя Вишес объявляет, что они с Эмилией отправятся по канатной дороге на трассы для профессионалов. Вся компания решает к ним присоединиться. В прошлое Рождество Вишес преподнес жене неординарный подарок. Среди черных трасс на горе для продвинутых лыжников он выкупил одну, которая теперь принадлежит только ей. Розовая трасса. Видимо, в дополнение к его черной.
Все, включая Льва, либо просто умелые, либо невероятно одаренные лыжники. Все те годы, что они с энтузиазмом покоряли заснеженные горы, я устраивалась с книжкой в доме и отдыхала от балетных состязаний – еще во времена до травм и передозировки. Поэтому, когда я объявляю, что не участвую, это никого не удивляет и не вызывает никаких подозрений.
– Я отвезу Бейли домой, – вызывается Лев, выступая вперед.
– Нет, я могу. – Дарья, одетая в огромный розовый костюм, поднимает горнолыжную маску. – Уверена, тебе нужно немного отдохнуть.
– От нее? – Лев с улыбкой окидывает мое тело взглядом, но глаза остаются серьезными. – Никогда. Идем, Голубка.
– Я видел, как ты посмотрел на мою дочь, – кричит папа нам в спины, когда мы поворачиваем на главную дорогу, ведущую к выезду из курорта. – Ты должен заботиться о ней, а не позволять себе вольности, черт возьми.
Лев стискивает челюсти.
– Она значит для меня гораздо больше, чем просто ее тело.
– Ты вообще не должен думать о ее теле, учитывая, что она сейчас переживает.
Мы спускаемся к выходу, возле которого нас ждет водитель дяди Вишеса в «Эскалейд».
– Спасибо, что вызвался добровольцем. – Я подталкиваю Льва локтем, инициируя контакт, чтобы он наконец-то набросился на меня и зацеловал.
– Ага, конечно, – кратко отвечает он, будто погружен в раздумья.
Я хочу помочь ему разобраться с нахлынувшими на него мыслями, поэтому говорю:
– Сперва тебе нужно уладить разногласия с Найтом, объяснить ему, что твои стремления и цели – потребность, а не прихоть, а потом сообщить новость отцу.
– Я не хочу об этом говорить. – Лев мотает головой.
Но я мастер решать проблемы. Та, кто знает ответы на все вопросы. А потому добавляю:
– Или можно миновать этап с Найтом и сразу пойти к…
– Хватит! – рявкает Лев, замедляя шаг. – Я же сказал, что не хочу об этом говорить.
– Эй, я просто…
– Ты едва ли не последний человек, к которому я обращусь за советом, вот ты кто.
Я поджимаю губы и оставшуюся часть пути до машины прохожу с опущенной головой. Легкая обида распаляется до небывалых масштабов. Как он смеет так со мной разговаривать, когда я просто пыталась помочь? Где-то в подкорке Прежняя Бейли отмечает, что Лев все еще на взводе после неприятного разговора за завтраком. Но Нынешняя Бейли – та, которая по-прежнему страдает от перепадов настроения и проявлений отходняка, – требует беспрестанного утешения. Наверное, именно поэтому с моих предательских губ внезапно срываются следующие слова:
– Лучше бы ты расстался с Талией, когда мы вернемся домой.
Не стоило этого говорить. Лев не потерпит угроз. Он снова шагает к машине, силуэт которой рисуется на фоне гор с белоснежными вершинами и деревянных зданий курорта.
– А то что? – В его голосе слышатся опасные нотки. Но не он один сейчас на грани. Если хочет ссору, я ему ее устрою.
– У тебя заготовлен хитроумный способ, как объяснить ей, почему в этой поездке ты предложил мне объездить твое лицо, как скакуна? – Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел румянец на моих щеках или слезы в глазах.
Лев презрительно усмехается.
– С чего ты взяла, что я ей расскажу?
– Если ты не расскажешь, это сделаю я, – огрызаюсь я. Если она правда значит для него так мало, как он утверждает, то почему не может с ней расстаться?
Краем глаза вижу, как Лев пожимает плечами.
– Я могу перетрахать весь квартал, и Талия все равно скажет спасибо, когда я преподнесу ей венерическую болячку на день Святого Валентина.
К горлу подступает тошнота.
– Ух ты. Да ты отвратителен.
– Это ты трахалась с несвободным мужчиной.
– Да кто ты вообще такой?
– Порождение чрезмерных ожиданий и наплевательского отношения со своей стороны, – сердито отвечает он, а потом добавляет: – Не думай, что между нами что-то началось, Бейли. Не начнется, пока ты не пройдешь серьезную программу реабилитации. Я не стану добровольно связывать свою судьбу с судьбой наркоманки.
– Я не нарко…
– Нет, она самая. Наркоманка. Лгунья. Хорошая тугая киска – тут не поспоришь, но ты не стоишь того, чтобы ради тебя рушить свою жизнь.
Ну все. Безумный поезд тронулся с платформы. Машите платочками, бросайте цветы. Перчатки сброшены, я готова прикончить его голыми руками.
– Я хотя бы последовала за своей мечтой. Боролась за то, что мне важно. А ты трус, Лев. Трус и тряпка. Ты умрешь несчастным и недовольным жизнью лишь потому, что боишься дать отпор своему папочке. Ты просто завидуешь мне, потому что я сделала то, чего ты никогда бы не смог: добилась желаемого.
Под его упругой загорелой кожей ходят желваки.
– Тебе следует сосредоточиться на выздоровлении, а не на случайных связях.
– Я и не подозревала, что все, чем мы занимались в выходные, было случайной связью. – Я издаю безрадостный смешок.
– Ну вот было.
Он ведь врет? Обычно у меня хорошо получается читать людей, особенно Льва, но я больше не доверяю собственным суждениям. Только не в тот момент, когда речь заходит о нас, а я до сих пор чувствую, будто парю на кислотном облаке.
– Может, пойдешь кататься на лыжах с остальными? Я знаю дорогу домой, – предлагаю я. Как раз вовремя, потому что мы стоим прямо перед «Эскалейд». Я ожидаю, что Лев откажется от этого варианта, выпустит своего внутреннего пещерного человека и сейчас же скажет, что никогда не оставит меня одну. Но он удивляет меня, беспечно пожав плечом и глядя на часы.
– Ага, хорошая мысль. Увидимся. А может, и нет.
Одарив меня ледяной улыбкой и сохранив безупречную выдержку, он разворачивается и уходит.
Мне требуется целых пять минут, чтобы сойти с места и сесть в машину. Я уже не то что в шоке, а в состоянии полного оцепенения. Всю поездку в машине я закипаю от ярости. Язык обволакивает невыносимый едкий вкус предательства.
Лев не станет расставаться с Талией. Может, никогда и не собирался это делать. Он обычный бабник, и я стала жертвой его игр. Он не просто посмеялся надо мной, а вдоволь поиздевался.
Когда я возвращаюсь в загородный дом, там только няни и дети. Ни те, ни другие не смогут осудить меня или помешать. И тогда меня осеняет.
Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и пулей бросаюсь в свою комнату. Дрожащими руками переворачиваю чемодан от Dior и прощупываю ткань возле горизонтальной молнии. Я пришила потайной карман с правой стороны. Ощупываю шов, желая поскорее его распороть, но обнаруживаю, что он уже распорот. Делать что-то спустя рукава – не в моей природе, но, возможно, я разучилась шить. Я просовываю туда указательный и средний пальцы и пытаюсь нащупать таблетки. Вместо них кожи касается что-то другое. Какая-то… бумажка? Медленно вытащив ее, обнаруживаю желтый листок для записей. Я разворачиваю его и округляю глаза, едва читаю, что на нем написано.
Лев нашел мои таблетки. Нашел и выкинул. Мне хочется кричать. Поправочка: я и кричу. Пинаю все вокруг и рву на части. Поднимаю сиденье унитаза, чтобы проверить, не удастся ли выловить какие-то из таблеток, ведь он наверняка спустил их в туалет. Когда он это сделал? И я разом осознаю две истины: во-первых, он прав. Реабилитационная клиника не просто по мне плачет, а ревет, завывая и выкрикивая мое имя. А во-вторых, я скорее умру, чем стану такой, как он. Чем откажусь от своей мечты, чтобы умилостивить свою семью. Джульярд – не Военно-воздушная академия. Одно другим не заменишь.
Я спускаюсь на кухню. Нахожу оставленную бутылку виски и допиваю ее до дна. Виски ужасен и совсем не похож на обезболивающие. В итоге почти весь выходит из меня с рвотой. Минуты сменяют друг друга, превращаясь в часы. Алкоголь проникает в организм. Сейчас мысль о смерти не кажется такой уж ужасной.
А потом – вот это поворот! – пока я лежу на диване, свесив кружащуюся голову, вдруг чувствую прикосновение прохладной ладони к моей взмокшей спине.
– Ох, Бейли.
Это Ленора. Она осталась. Кормит близнецов грудью.
Она думает, что я сплю, а может, понимает, что точно не хочу это обсуждать, потому что говорит лишь одно:
– Нет ничего страшного в том, чтобы таить в себе демонов. Они есть у всех. Страшно позволять им победить.
* * *
За окном темнеет, и дом наполняется теплым желтым светом. Все потихоньку возвращаются после того, как весь день катались на лыжах. Мне кое-как удается затащить себя в душ и дважды почистить зубы до их прихода, так что вряд ли они поймут, что я пила. Может, только Лев, который вмиг может заглянуть в мою душу, а меня саму прочесть как открытую книгу. К счастью (и это сказано с большой натяжкой), он не обращает на меня внимания. Проносится мимо в свою комнату, будто я пустое место.
Мы ужинаем. Ведем бессодержательные беседы. Делаем вид, что все в шоколаде. Дин, Лев и Найт пылко обсуждают фильмы, которые настолько плохи, что тем самым даже хороши, функции организма и НФЛ. Они ведут себя так, словно всего несколько часов назад вовсе не устраивали скандал за завтраком из миндальных вафель и бекона. Потом мы все расходимся по комнатам. Сегодня ночью со мной дежурит мама. Она ничего не говорит, увидев, как я разгромила комнату. Просто бормочет себе под нос что-то о том, что дядя Вишес кое-чем обязан моему отцу, так что пусть лучше не устраивает по этому поводу истерику.
Я жду, что Лев напишет или как-то свяжется со мной. Он этого не делает. Ни ночью, ни следующим утром. Ни когда Рейсер, Найт и Луна тащат меня на трассу для новичков, пытаясь научить кататься на лыжах. Ни когда я сажусь за стол перед очередным ужином.
Вечером накануне вылета домой я сдаюсь первой и нарушаю молчание. Пишу ему сообщение, спрятавшись под одеялом, когда мама засыпает.
Бейли: Поздравляю, что нашел их.
Бейли: Таблетки, а не свои яйца. Последние пропали без вести, что может подтвердить вся твоя семья.
И-и-и-и-и-и, дамы и господа, мы подошли к той части вечера, когда пора озвучить неприятную правду.
Лев: Казалось, ты прекрасно знала, где они, когда на днях как следует их сосала.
Бейли: Это случилось до того, как я узнала, что ты изменщик, подонок и нарцисс.
Лев: Ляг в реабилитационную клинику, Бейли.
Бейли: А вообще я рада, что ты не подал документы в Военно-воздушную академию. Нашей стране нужны ПО-НАСТОЯЩЕМУ храбрые люди. А не избалованные сопляки, которые хотят изображать из себя асов.
Лев: Ляг в реабилитационную клинику, Бейли.
Бейли: Больше не утруждайся со мной связаться. Все кончено.
Лев: ЛВРКБ. Спокойной ночи.
Глава 21. Бейли
Семнадцать лет
Прошло семьсот сорок шесть дней с тех пор, как умерла Рози.
Семьсот сорок шесть дней с тех пор, как мы со Львом начали спать в одной комнате. В одной кровати. В объятиях друг друга.
Семьсот сорок шесть дней с тех пор, наши запахи начали смешиваться в аромат под названием любовь.
Семьсот сорок шесть дней с тех пор, как я пообещала, что никогда не покину его, не предам и никогда не исчезну.
Люди – адаптивные существа, способные формировать себя даже в тяжелейших условиях. Можно было подумать, что мне станет легче. Но нет.
Сложностей становится все больше. Теплый манящий утренний стояк, который то и дело упирается в меня под одеялом. Мелочи, которые я начинаю замечать в нем и которые не видела раньше. Например, его скулы, в последнее время приобретшие безупречную точеную форму. Или как за минувшее лето его прямые шелковистые волосы стали жесткими и волнистыми. Каким рельефным стало его тело – бицепсы, пресс, плечи, спина. Биология здорово надо мной издевается.
Но это безумно страшно. Видеть, как твой милый, скромный лучший друг превращается в ужасно сексуального мужчину.
Я вижу, как он на меня смотрит. С беззастенчивым голодом. Я хочу, чтобы он поглотил меня всю. Хочу вкусить запретный плод вместе с семенами и всем прочим.
Но я застряла в этой дурацкой скучной роли. Я его лучшая подруга, его святая, его спасение. Я готовлю его любимую еду, обнимаю перед сном и шлю напоминания о важных матчах и домашних заданиях.
Например, сейчас я сижу на трибуне и болею за него, пока он одерживает победу в матче чемпионата штата против школы Святого Иоанна Боско, верша историю Школы Всех Святых.
Игра окончена. Толпа вскакивает на ноги и ликует. Я прыгаю выше всех, кричу громче всех. Дядя Дин хватает меня за куртку и в восторге заключает в объятия. У меня на глаза наворачиваются слезы радости, когда его брат указывает на Льва и кричит:
– Там мой брат! Настоящая легенда, черт возьми!
На смену радости приходит ощущение накопившейся сексуальной неудовлетворенности, когда мы с Дином и Найтом спускаемся с трибун, и я замечаю, как Лев снимает футболку, демонстрируя свой пресс, настолько рельефный, будто его обработали в фотошопе. Его загорелая кожа блестит и так и просит, чтобы ее облизали. Его волосы растрепались, и мне хочется пригладить их пальцами. Я останавливаюсь в метре от него и терпеливо жду, пока он выплевывает каппу и обнимает брата и отца. У меня в руках бутылка его любимого чая со льдом. А потом Лев поворачивается ко мне.
– Я так тобой горжусь! – восклицаю я, разводя руки в ожидании объятий.
– Да к черту твои любезные объятия. Мы выиграли чемпионат штата!
Он подхватывает меня за бедра, поднимает и кружит. Я смеюсь и взвизгиваю, когда он, ликуя, меня щекочет. Вполне вероятно, что я еще никогда в жизни не была так счастлива. Даже в моменты собственных побед.
– Лев! – Я визжу, когда он подбрасывает меня в воздух, как ребенка, и улыбается сквозь слезы. Я знаю, что причина этих слез не только в том, что он сумел осчастливить отца, но и в том, что его матери сейчас нет рядом.
Лев опускает меня, крепко держа за талию, упирается подбородком мне в макушку и крепко обнимает.
– Без тебя я бы не справился. Спасибо, что была землей под моими ногами… или, ну знаешь, что-то в этом роде. – Он подмигивает.
– Хочешь сказать, что я плоская? – Я морщу нос.
– Хочу сказать, что ты – гравитация.
– Звучит как имя стриптизерши.
Лев так заливисто хохочет, что его отец думает, он задыхается.
Я уговариваю его пойти праздновать с друзьями и тысячу раз заверяю, что со мной все хорошо, что я не возражаю провести время порознь и что мне в любом случае нужно делать домашнее задание.
Но пока еду домой, меня впервые в жизни посещает эгоистичная мысль. Мысль о том, что он сейчас развлекается с сексуальными девушками, которая отзывается тошнотой. А то, что меня это беспокоит, служит серьезным тревожным сигналом. Я не могу позволить себе ревновать. Ревность ведет к импульсивности. А импульсивность – к хаосу.
Я делаю домашнюю работу, прибираюсь в комнате, читаю книгу и каждые две секунды посматриваю на часы. Делаю это до двух часов ночи и в то же время проверяю телефон. От Льва нет сообщений. Он все еще развлекается. Не знаю, чего во мне больше – беспокойства или ревности.
Стараясь чем-то себя занять, я выхожу на улицу забрать почту. Достаю из ящика толстый конверт, и сердце подскакивает в груди. Неужели это оно? Как давно тут лежит? Господи, это лучшая новость на свете.
Я вскрываю конверт в кромешной темноте, подсвечивая текст фонариком телефона. Вот оно. Письмо о зачислении, которое я ждала с тех пор, как научилась ходить.
Я оказалась среди семи процентов абитуриентов, которые проходят отбор. Лицом к лицу с самыми талантливыми людьми в мире. Эмоции взрываются во мне, как пиньята. Я хочу поделиться этой новостью, но мама с папой спят, а Дарья с Пенном сейчас в Париже, проводят время, как типичная секси-парочка. Я могла бы позвонить кому-то из подруг, но мне кажется неправильным рассказывать такую важную новость кому попало.
Дрожащими пальцами набираю сообщение.
Бейли: Знаешь что?
Лев: Конь в пальто.
Лев: Видимо, после пары бокалов пива я становлюсь Бенджамином Баттоном и превращаюсь в шестилетку. Извини. Что такое, Би?
Бейли: Можно я позвоню?
Лев: Тут у Финна очень шумно. Но я собираюсь домой примерно через час, если вопрос может подождать.
Бейли: Не может.
Лев: Ой-ой. Что случилось?
Бейли: МЕНЯ ПРИНЯЛИ В ДЖУЛЬЯРД!!!!!!!!!!!!!!!!
Ответом на мое грандиозное заявление становится молчание. Проходит минута, потом четыре, потом пятнадцать. Нет ответа. Я захожу в нашу переписку, чтобы проверить, вдруг мое сообщение не доставлено. Доставлено. Смотрю на экран, пока он не гаснет. Моргаю, наконец осознав, что все еще стою возле дома посреди ночи. С моим телом сейчас происходит что-то странное. А что же пиньята, которая только что лопнула во мне? Она оказалась полна ржавых гвоздей.
Минует полтора столетия, и мне наконец-то приходит ответ.
Лев: Замечательная новость. Я горжусь тобой, Би.
Не знаю почему, но его сообщение проникает в мою кожу и распространяется, словно смертельная инъекция.
После того как я выражала ему неиссякаемую поддержку и одаривала безраздельным вниманием, будила его каждое утро, чтобы не проспал тренировку, готовила ему куриную грудку именно так, как он хотел, потому что Лев суеверно относился к ее употреблению перед важными матчами, пришло время порадоваться за меня… а он не может. Он не рад. Моя жизненно важная новость, мое торжество не стоит даже звонка по фейстайму…
Я поднимаюсь обратно в свою комнату, сворачиваюсь калачиком на кровати лицом к стене и закрываю глаза. Сегодня мне даже не хочется ждать Льва в его постели. Горячие слезы текут по щекам прямо в рот. Я засыпаю в слезах.
Какое-то время спустя чувствую, как проседает матрас под знакомой тяжестью. Мускулистое тело прижимается к моей спине. Он теплый, восхитительный и источает такой родной запах. Этот неповторимый запах Бейлев, который исходит от нас обоих, смешавшийся с ноткой алкоголя.
Лев обнимает меня, и я не могу противиться его притяжению. Проклинаю свою неспособность сопротивляться ему, когда Лев прячет лицо в изгибе моего плеча. Глаза щиплет от слез. Возможно ли любить кого-то слишком сильно? Подозреваю, что возможно. Мне кажется, он крадет мою радость. Поглощает мой свет. Быть может, я внушаю самой себе все эти гнусные выдумки, чтобы убедить себя уехать в Нью-Йорк и не оставаться здесь с ним. Но серьезно. Может, нам обоим нужно выяснить, кто мы друг без друга.
– Голубка. – Лев утыкается мне в макушку, отчего у меня по спине бегут мурашки. – Черт. Как же я без тебя? Ты нужна мне. Ты не должна уезжать. Ты должна… не знаю. Быть умницей и остаться со мной. Поставить меня на первое место.
Он пьян, у меня разбито сердце, а это очень плохое сочетание для нас обоих. А еще он думает, что я сплю, и только в такой момент правда так легко срывается у него с языка.
– Я должен радоваться, что ты поступила в Джульярд. Всегда знал, что у тебя получится. Но моя эгоистичная натура не может смириться с мыслью, что тебя больше не будет рядом.
Он громко сглатывает, и я задаюсь вопросом, неужели вселенная забыла, что мы молодые и глупые, и решила обрушить всю неистовую кару, которую нам уготовил Бог.
– Я неделями, месяцами, годами лежал без сна с тобой в объятиях и молился, чтобы ты сломала ногу. Потянула связку. Получила какую-то травму, чтобы тебе пришлось остаться. – У Льва перехватывает дыхание от этого признания, которое он произносит, уткнувшись мне в волосы. – Я ужасный человек, но я до сих пор на это надеялся. Надеялся, что тебя что-то остановит. Потому что я это сделать не смогу. Не смогу так с тобой поступить.
Во мне зарождается буря. Лев все говорит и говорит, начиная возбуждаться – я чувствую, как его член упирается между моих ягодиц, облаченных в короткие шорты. И теперь я могу признаться самой себе. Между нами уже давно не платонические отношения. Секс витает над ними на протяжении последних нескольких лет. Каждую ночь мы безмолвно чуть не доходили до петтинга. Нечаянно касались пресса друг друга, сосков и
Пришло время поджечь эту ложь между нами.
Мы лежим еще долго, пока я не уверяюсь, что Лев заснул. Сперва он замолкает. Выдав мне все секреты, рассказав обо всех случаях, когда не так уж нечаянно кончал, пока мы лежали в одной постели. О том, как он распугал всех моих потенциальных ухажеров в школе и однажды избил парня из Лас-Хунтас за то, что тот тайком шел за мной до самого дома.
Его дыхание становится размеренным. А я всю ночь прокручиваю в голове его слова.
Я знаю, что мне нужно сделать и как именно я это сделаю.
Солнце проглядывает сквозь пушистые зефирные облака. Небо окрашено розовым и голубым цветами, а месяц такой тонкий, как отпечаток ногтя на коже. Собрав все свое мужество, словно подол выпускного платья, я отворачиваюсь от стены и тянусь поцеловать Льва. Все испортить.
Я вздрагиваю, увидев, что он уже проснулся и не сводит с меня взгляда.
Судя по красной сетке сосудов в его глазах, он вообще не спал.
– Останься. – Он судорожно сглатывает и говорит: – Пожалуйста, Голубка. Просто… останься. Еще на год. Потом я окончу школу, и мы сможем вместе уехать в Нью-Йорк. Прошу, не оставляй меня.
– Лев, – обращаюсь я. – Ты же… Ты же хотел поехать учиться в Колорадо.
Но на самом деле хочу спросить:
На самом деле хочу сказать:
– Да. Знаю. Ты права. – Он облизывает губы. – Смотри, у меня кое-что есть для тебя.
Лев отворачивается и роется в джинсах, которые валяются на полу. Я слышу шорох, не сводя глаз с его подтянутой мускулистой спины. Всего через несколько мгновений я загублю наши отношения, если он сам еще этого не сделал. Лев поворачивается ко мне, кладет что-то в мою ладонь, сжимает ее в кулак и, поднеся к губам, целует его.
– Когда будешь готова, Голубка.
Я разгибаю пальцы и вижу… браслет? Нет, два браслета. С маленькими деревянными подвесками в виде голубей. Они одинаковые, оба на простом шнурке из черной кожи.
– Я сам их вырезал на вечеринке. Поэтому и задержался, – признается он, краснея. Я думала, что он развлекался с девчонками… а сам тем временем сделал это? У меня нет слов. – Так ты никогда не забудешь о нас в Нью-Йорке, когда станешь суперзвездой. – Лев подмигивает.
Я улыбаюсь, но улыбка ощущается неискренней. Я осторожно кладу браслеты на лежащую между нами подушку.
– А где ты взял дерево?
– Сейчас подходящее время для шутки про стояк?
– Нет.
– Тогда, если вкратце, один из комодов в доме Финна придется заменить.
– Спасибо, – натянуто отвечаю я. – Очень красиво.
– И все? – Он приподнимает бровь. Привык, что ему постоянно угождают и хвалят его.
– Нет, не все. – Мы так близко, что я чувствую каждый сантиметр его тела. Даже смешно, что я твердила себе, будто мы просто друзья.
– А что еще?
Я с усилием сглатываю.
– Поцелуй меня.
У Льва отвисает челюсть.
–
Я киваю и провожу ногтем вдоль его шеи. Пальцы дрожат. Я уничтожу нас как пару, чтобы спасти каждого по отдельности. Дать нам шанс добиваться успеха порознь, а не только вместе.
– Разве не этого ты всегда хотел?
– Да. – Его глаза мечутся, неистово всматриваясь в мое лицо. – Но мне что-то подсказывает, что это наказание, а не награда. Все дело в том, что я попросил тебя остаться?
– Это просто поцелуй, Леви. Не стоит додумывать лишнего. Я просто хочу получить удовольствие.
Он проводит длинными пальцами по моим волосам, приближая мое лицо к своему. Он поразительно красив, и особенно в это мгновение.
– Я рожден, чтобы тебе его дарить, Бейли Фоллоуил. – Его дыхание размеренное, сердцебиение учащенное. – Но не стану тебя целовать. Не сейчас.
– Почему? – Я с раздражением кривлю губы. Похоже, он мастер отказывать мне во всем, чего я желаю.
– Потому что не хочу, чтобы наш первый поцелуй был таким.
– Каким?
– Окрашенным моей тревогой и твоей злостью. – Лев дотрагивается кончиком своего носа до моего, сжимая мои плечи большими ладонями. – Когда я тебя поцелую, ты поверишь каждому невысказанному слову, которое выразит поцелуй. Ты поверишь и в «я люблю тебя», и во «всегда была только ты». Ты поймешь, что я хочу сказать: «мы с тобой – навсегда». Не будет никаких сомнений.
Он скользит губами к краю моей челюсти, затем спускается вдоль шеи. Последнее прикосновение посылает электрический разряд, и перед глазами все расплывается. Кажется, словно вся комната затаила дыхание – стены, мебель, потолок. Затем он ведет губами в обратном направлении и приникает к моим. Мы идеально сочетаемся, как замок и ключ. У его губ божественный вкус, но вовсе не это делает наш поцелуй событием, какое случается только раз в жизни. А то, что он символизирует полное разрушение наших прежних отношений. Отношений лучших друзей.
– Бейли? – окликает папа с той стороны двери. Я в панике вздыхаю возле губ Льва, но он лишь размыкает мои губы и, просунув язык мне в рот, медленно и чувственно его изучает.
Папа не отстает.
– Я слышал шум из твоей комнаты.
Лев посмеивается посреди поцелуя. Я пытаюсь его укусить, но он смеется еще сильнее.
– Эм… да, пап! – кричу я приглушенно. – Все нормально! – Более чем нормально, если честно.
– Все в порядке? – Маркс, вот же грубость. И почему мне не досталась невнимательная семья, которой было бы плевать, когда из-за моей двери раздаются всхлипы?
– Я… плакала?
Лев покусывает мою нижнюю губу, а потом снова целует.
– Почему ты плакала?
– Это… слезы счастья.
– Еще бы, черт возьми, – бормочет Лев возле уголка моих губ, целуя, покусывая, дразня. Пока папа бубнит о том, что от моих выходок у него иссякает терпение, я сосредотачиваюсь на волшебстве, которое происходит между мной и моим лучшим другом. На том, как он держит меня в объятиях.
– По какому поводу? – не отступает папа.
– Расскажу тебе, когда выйду. –
– Хорошо, детка.
Лев прекращает покусывать и лизать мою кожу и отстраняется, чтобы мы могли посмотреть друг другу в глаза. Он лежит на мне. Мы оба улыбаемся, как сумасшедшие. А потом я вспоминаю, что послужило этому причиной, и сердце екает.
– Мне показалось, ты сказал, что не станешь со мной целоваться?
– Это был не поцелуй. – Он качает головой. – Это прелюдия перед поцелуем. Заявление о намерениях. Когда я тебя поцелую – да, всего-навсего поцелую, – ты потом несколько недель не сможешь собраться с мыслями.
Мы оба улыбаемся, как два идиота.
– Теперь можешь бросить попытки придавить меня насмерть, – шепчу я, неуклюже хлопая его по плечу.
– Сначала ты скажешь мне, что это ничего не меняет.
– Это ничего не меняет, – лгу я.
– Почему я тебе не верю? – Его глаза – зеленые с карими крапинками вокруг зрачков – внимательно меня рассматривают.
– Потому что ты параноик? – предполагаю я с милой улыбкой.
– Я говорил не всерьез про Джульярд. Я хочу, чтобы ты поехала.
– Хорошо, потому что я поеду.
Лев неохотно слезает с меня.
Я надеваю браслет. Он повязывает свой.
– Как там небо, Голубка?
– Как на ладони.
Глава 22. Лев
Ссора с папой и Найтом, случившаяся в Джексон Хоул, что-то во мне изменила. Заставила выйти из режима жизни на автопилоте.
Пора поступить правильно по отношению к любимым людям.
Я начал с Голубки, переключив ее внимание с желания потрахаться на необходимость оправиться от воздействия таблеток. Да, мы немного напортачили, позволив себе подурачиться в постели, но она отлично справилась. Я не хочу, чтобы она меняла одну зависимость на другую, поэтому оставлю ее в покое.
И Бейли была права. Я правда завидую той страсти, с которой она подходит к любимому делу. И я правда плыву по течению. Играю в футбол и не подаю документы в Военно-воздушную академию из-за отца и Найта. Стою на месте из-за Бейли. Состою в фиктивных отношениях с Талией, поскольку не хочу, чтобы она стыдилась или чувствовала себя использованной. Пытаясь всем угодить, я в итоге не угождаю никому, так, может, решение кроется в том, что нужно поступать так, как будет правильно для меня?
Возможно, подлинно оставаясь самим собой, можно избавить всех вокруг от безграничной боли.
Далее по списку Грим Квон. Он хочет стать капитаном. А я хочу… чтобы меня оставили на хрен в покое. И это в том числе означает, что по окончании школы я больше никогда не буду играть в футбол. Это единственное решение, которое я принял ради себя. Грим прав – я не гожусь для этой роли. Никогда не годился. Страсть – и правда заслуга.
Возможно, я не смогу осуществить свою мечту стать пилотом, но точно не буду надрываться за игрой в футбол, лишь бы папе было о чем поговорить с приятелями в загородном клубе. И конечно, не стану ради этого обламывать Грима в его стремлении к своей истинной мечте.
Поэтому сейчас я стою в раздевалке после тренировки, готовый подловить тренера Тейлора и сказать ему, что оставлю пост капитана, но продолжу до конца года выполнять свои обязательства как игрок. Все еще в душевых.
– Чувак, держи дистанцию, – обращается Мак к Болси в душе, намыливая задницу. Я уже помылся, оделся и готов идти. Спортивная сумка висит на плече. Уверен, все думают, что я уже ушел. – Если я могу разглядеть каждый волосок на твоей мошонке, значит, ты слишком близко.
– Или в случае с Болси – в том же городе, – острит Финн. Наверное, надо снова пригрозить им, чтобы не вели себя по-свински по отношению к Тодду, прежде чем передам титул капитана. Я уже готов выйти из-за шкафчиков именно с этой целью, как вдруг голос Остина заставляет меня застыть на месте.
– Видел вчера Бейли Фоллоуил на пляже.
Что она делала на пляже? С кем была? Как смогла улизнуть из дома?
– Да? – спрашивает Финн. – Она все еще горячая?
– Братан, огнеопасная – и это еще мягко сказано. Знойная настолько, что, должно быть, мочится лавой. Она была в крошечном желтом бикини и выглядела так, словно сошла со страниц каталога Victoria’s Secret. Сексуальна, как никогда.
– Уверен, и так же недосягаема, – манерно тянет Грим.
Я бы сейчас же сделал его капитаном «Майами Долфинс», если бы мог.
–
Единственное, что мешает мне раскроить ему коленную чашечку моим швейцарским армейским ножом, так это желание узнать больше об их встрече.
– Серьезно? Тебе показалось, что она наркоманка? – удивляется Болси.
– Никакая она не наркоманка, – ворчит Мак. – Ее богатенькие родители вмиг бы вылечили ее в какой-нибудь пятизвездочной швейцарской клинике, если бы она употребляла что-то крепче рецептурных таблеток.
– Она точно что-то употребляет, – фыркает Остин и, выйдя из душевой, вытирается полотенцем. – Судя по всему, пару дней назад ее посадили под домашний арест или вроде того. Теперь родители проверяют ее на наркотики и разрешают выйти из дома, только если она чиста. Во всяком случае, так она мне сказала. –
Голова идет кругом. Мэл и Джейми что, издеваются? Просто заставляют ее пописать в стаканчик, а потом позволяют делать все, что пожелает?
«А почему бы и нет, придурок? Потому что тебя прельщает мысль о том, что Бейли сидит взаперти, где за ней никто не сможет приударить?» – фыркает голос в моей голове. Мне без труда удавалось притворяться, что мы с Талией все еще вместе, ведь я знал, что Бейли точно не сможет ни с кем переспать, чтобы мне отомстить. Но теперь все изменилось, а Бейли сейчас непостоянна и мстительна как никогда.
– Запомните мои слова. – Остин натягивает хлопковые брюки и рубашку от J. Crew – распространенный во всем мире наряд, означающий «Я заурядный белый человек». – К концу недели я окажусь по самые яйца в Бейл…
– Заткнись на хрен, Остин. – Мой голос так резок, что способен иссечь его лицо в клочья. – А не то я тебя изобью и доведу до конца то, что начал Грим еще в прошлом году.
Мы не говорим об этом, но в прошлом году Остин оскорбил какого-то девятиклассника за то, что тот шел рядом с парнем, и Грим так рассвирепел, что мы только втроем сумели оттащить его от Остина. Да и то сделали это лишь потому, что не хотели, чтобы Грим угодил за решетку. Бывают венерические заболевания, которые вызывают больше симпатии, чем Остин.
– И тебе хватило смелости заявиться сюда и сказать мне это в лицо? – Остин скалится со взволнованным видом. Он не знал, что я еще здесь.
– Мне казалось, так и было. Черт, странный же вид у твоей задницы.
– К слову о задницах. – Остин растягивает губы в мерзкой ухмылке. – У Бейли…
Он не успевает договорить. Я швыряю его на пол. Наваливаюсь, усевшись верхом на его поясницу, и луплю кулаками в лицо. Слышу хруст сместившихся костей, но не останавливаюсь. Повсюду кровь. Она брызжет на гладкую мокрую напольную плитку. И на мою безупречную репутацию, которую я поддерживал все двенадцать лет учебы в школе. Да и кого это волнует? Все равно я вряд ли подамся в желанном направлении. Остин кричит, пытаясь схватить меня за шею, но я больше, быстрее, сильнее, и в моих руках самое мощное оружие – злость.
Финн, Мак и Антонио пытаются меня оттащить. Хватают за руки и тянут прочь, умоляя остановиться, пока я его не убил. Болси и Грим берут Остина под руки и уволакивают в другой конец помещения. Остин все еще защищает лицо руками. Его дизайнерские шмотки стали красными от крови, и я уверен, что между делом сломал ему пару мелких костей.
Нас разводят по разным углам. Мак и Антонио прижимают мои руки к стене, чтобы я больше не врезал ему по лицу. Я тяжело дышу, волнами источая ярость.
– Тебе что, жить надоело? – Мне искренне любопытно, потому что отзываться о Бейли пренебрежительно, находясь при этом в одной округе со мной – чистой воды самоубийство.
Остин смеется, его зубы стали розовыми от крови и слюны, синяки под глазами опухли от моих ударов.
– Ты слишком много о себе возомнил, Коул. То, что тебе нравится эта девчонка, не значит, что она недоступна для остальных простых смертных.
– Да какие у тебя ко мне претензии? – требую я ответа. Остин с нашей первой встречи был как заноза в заднице. Насколько могу судить, я ничем не заслужил его бесконечного гнева. В девятом классе даже помогал ему с математикой и играл с ним в мяч перед тренировочными играми.
– Моя претензия. – Он сплевывает на пол кровь, а может, и зуб вместе с ней. – Заключается в том, что все Коулы, которых я встречал, – сволочи.
Я безучастно смотрю на него, растерявшись на мгновение.
– Нас всего трое. – Четверо, если считать Кейдена, но да ладно, малыша только-только приучили к горшку.
– На троих больше, чем должно быть, – рычит он. – А твой брат Найт между делом украл место капитана у моего брата. И увел его девушку.
– Луну? – с удивлением спрашиваю я.
Остин мотает головой.
– Поппи.
Вот же вспомнил каменный век. Поппи – старшая сестра Леноры, встречалась с моим братом всего пару секунд. Максимум. И я даже не помню, с кем Найт состязался за титул капитана команды Школы Всех Святых. А это, думаю, только подтверждает, что обида Остина носит родовой, а не личный характер. Моя семья, можно сказать, в упор не замечала его семью.
– Как зовут твоего брата? – спрашиваю я. Сам не знаю зачем.
– Элвин.
Ох черт. Его даже зовут как бурундука. Не могу не посочувствовать парню.
– Кстати, Элвин – бухгалтер в компании по продаже недвижимости. А все потому, что твой брат украл то, что принадлежало ему, – обвиняет Остин. – Он мог многого добиться.
Я двигаю челюстью из стороны в сторону.
– Слушай. Ты извини, но… к Бейли это не имеет никакого отношения. Просто не лезь, ладно?
Остин вырывается из рук ребят, одаривает меня кровавой улыбкой и отходит, качая головой.
– Если хочешь чего-то, то, черт возьми, знай: я непременно тебя обойду и добьюсь этого первым. Считай это расплатой, Коул. Вся суть умения превращать все, к чему прикоснешься, в золото… – он замолкает, остановившись в паре сантиметров от меня, – в том, что в итоге просто остаешься с кучей бездушной, безжизненной хрени.
* * *
Следующая в моем списке Талия. Я дал ей несколько недель фиктивных отношений, на протяжении которых мы почти не виделись и не общались. Думаю, пора обрубить концы. Знаю, она надеялась, что у нее будет больше времени, но я не могу так поступать с Бейли. Да и с Талией тоже. Жестоко давать ей ложную надежу, и мне кажется, что именно это сейчас и происходит, судя по триллиону сообщений, которыми она закидывала меня, пока я был в Джексон Хоул.
Талия: как там джексонхол?
Талия: скучаю.
Талия: <отправлено вложение> Обнаженка для моего малыша ха-ха.
Талия: позвони, когда будет взмжность.
Талия: Лев, где ты?
Поэтому теперь я пробираюсь сквозь толпу прыщавых лиц, возвышаясь над всеми сантиметров на тридцать, и пытаюсь найти свою фиктивную черт знает кого.
Я ищу везде. В спортзале. В ее классе. Спрашиваю у подруг. Даже захожу в туалет для девочек и устраиваю небольшой пожар (
Я теряю рассудок. И терпение. Где она, черт возьми? Еще несколько дней назад, казалось, она всюду, куда бы я ни пошел: заявлялась в столовую, в раздевалку, на футбольные тренировки. Тут явно что-то не так. Пару дней назад она правда просила меня позвонить ей. И я
– Привет, Бирди, видела Талию? – Я подкарауливаю ее лучшую подружку в коридоре. Она прислоняется спиной к шкафчикам и прижимает к груди учебники, покусывая губу. Закрывает глаза, когда я приближаюсь к ее лицу. Весьма драматично, но эти девчонки живут ради этой хрени. Ради эффекта «Ривердейла».
– Эм… Талию? – Она щурится, будто это имя ей незнакомо.
– Да. Девчонку, с которой ты, можно сказать, живешь и чья фотка у тебя на заставке телефона. – Я освежаю ей память, щелкая пальцами, чтобы она перестала пялиться на мои губы. Бирди вся покраснела, подсказывая мне, что она что-то скрывает.
– А… не знаю.
– Не знаешь? – У меня отличный датчик вранья, и сейчас он трезвонит так, что я оглохну. – Когда случалось, чтобы ты не знала, где Талия, в любой момент времени?
– П-послушай, извини. Я не знаю, что тебе сказать. Не видела ее сегодня.
Очевидно, что я не добьюсь от нее ничего, кроме головной боли, поэтому решаю уйти пораньше и заехать к Бейли. В идеале стоило бы дать ей больше времени, чтобы успокоиться. Но она должна знать, что больше не будет разгуливать в маленьких желтых бикини. По пути к машине отправляю сообщение Талии.
Лев: Пытался найти тебя в школе. Где ты?
Она отвечает через три секунды.
Талия: болею дома L
Лев: Заеду и привезу Gatorade[27]. Нам нужно поговорить.
Талия: Если речь о расставании, то не утруждайся.
Лев:?
Талия: Я не готова.
Лев: А я готов.
Талия: Что ж… если ты меня не послушаешься…
Что. За. Хрень? Очень похоже на угрозу, но чем она может мне угрожать? Я всегда вел порядочный образ жизни, не знаю уж, к лучшему или к худшему. А потом меня осеняет. Она вовсе не мне угрожает причинить вред, если прекращу этот фарс.
Лев: Ты не посмеешь.
Талия: Не понимаю, о чем речь! Бейли милая <3
Пора устроить Талии разнос. Я делаю невозможное: беру телефон и звоню ей.
Дорога домой проходит как в тумане. Я не помню, как парковал свою «Бугатти» перед нашим гаражом на восемь машин, но все же мне это удалось. Все мои мысли только о том, что жизнь, похоже, стала намного сложнее. Талия сумела втереться к Бейли в доверие, а та в последнее время не отличается особой проницательностью.
Доплетясь до порога Бейли – и почему кажется, словно она живет на другом конце континента? – я открываю дверь и чуть ли не ползком поднимаюсь в ее комнату. Обычно я не страдаю от тревожности, но от мысли о том, что с ней случится что-то плохое, что я не женюсь на ней, не создам с ней семью, не свяжу наши жизни, как корни старого дуба, у меня кружится голова.
– Прекращай уже, – кричит Джейми из домашнего кабинета. – Входишь в мой дом так, будто это ты платишь ипотеку.
Сомневаюсь, что он сможет произнести это слово по буквам, и уж тем более вряд ли до сих пор ее выплачивает. Когда я дохожу до спальни Бейли, дверь оказывается приоткрыта. Внутри никого. Я стою, как идиот, и жду, что услышу ее. Что из балетной студии зазвучит музыка. Но слышу только стук клавиш клавиатуры Джейми и воркование голубей, сидящих на ветке у Бейли за окном.
А затем замечаю на ее тумбочке записку – простой, аккуратно сложенный желтый листок бумаги, – и понимаю, что она адресована мне. Меня бесит, что Бейли ожидала, что я буду ее искать, не выдержу первым. Она мстит мне за то, что спустил ее наркотики в унитаз. Знала бы она, что я, возможно, вместе с ними заодно смыл и свою жизнь ради пары небрежных перепихонов.
Я беру записку и разворачиваю ее.
Глава 23. Лев
На этой неделе я побывал на каждой долбаной вечеринке, беспокоясь, что Талия подсунет Бейли наркотики.
Я посещаю и те, на которые приглашен, и те, на которые меня не звали, ведь ясно, что в любой обычный день я бы не удостоил этих придурков своим присутствием. А все лишь бы убедиться, что Бейли там нет. К субботнему вечеру я уже думаю, что худшее позади. Осталась всего одна вечеринка, которую устраивает парень по имени Донни. Настоящий мерзавец, который думает, что если будет вести себя как тупица, то от этого его хрен станет больше. Донни – футбольный фанат, поэтому я совершенно спокойно отношусь к тому, чтобы завалиться на его вечеринку. Или, ну знаете, при необходимости спалить там все дотла.
Однако, что меня беспокоит, когда я выхожу из машины, припарковавшись перед домом Донни, так это Талия. Она всю неделю прогуливала школу, не отвечала на мои сообщения и даже не открыла мне дверь. С ней что-то происходит, и я бы встревожился, если бы не был так зол.
Родители Донни – архитекторы, и, как следствие, в его доме шестиметровые потолки, камин ручной работы и спа-зона размером с олимпийский бассейн.
Как только я захожу в дом, все бросаются поздравить меня с очередной футбольной победой. Из стереосистемы с потолка, пола и черт знает откуда еще доносится песня Hotel группы Montell Fish. Я замечаю Остина, который делает стойку над бочонком с пивом[28] – все так же всецело привержен идее понапрасну расходовать природные ресурсы. И Грима, который стоит, прислонившись к стеклянным дверям с видом на бассейн, держит в руке красный пластиковый стаканчик и разговаривает с Маком и Антонио. Я хотел сообщить ему, что поговорил с тренером о должности капитана и скоро ее оставлю, но из-за Бейли и Талии так и не нашел на это времени.
Бирди виснет на мне, будто мы друзья, и целует накрашенными губами в щеку.
– Боже мой, Лев! Ты пришел.
– Превосходная наблюдательность, Бирди. Талия здесь?
Кто-то кивает мне и молча сует бутылку пива, когда я прохожу в глубь комнаты, полной людей, которые танцуют, общаются и целуются.
– Нет. – Она изображает печальное лицо, надув губы. – Ей правда нездоровится.
А я окажусь под домашним арестом за взлом с проникновением, если она продолжит меня избегать. Я стряхиваю с себя Бирди.
– Сообщи, если что-то узнаешь.
Я шагаю к Гриму и встреваю в его разговор с парнями.
– Видел Бейли?
Грим оборачивается и окидывает меня ледяным взглядом.
–
– Звучит как аудиоурок для изучающих английский. – Я делаю глоток пива. – Где она?
– На моем члене. – Антонио указывает рукой на свой пах на случай, если кто-то сомневается, где именно он расположен. Он посмеивается, поднеся к губам пиво. – Черт, Коул. Видел бы ты свое лицо. У кого-нибудь есть отбеливатель для задницы? Знаю тут одного ублюдка, которому не помешает подправить мрачный вид.
Протолкнувшись мимо этих придурков, я спускаюсь к бассейну. Несколько человек играет в водный волейбол, другие целуются на шезлонгах, и, не увидев Бейли в воде, я тут же испытываю облегчение.
Но оно стремительно сменяется яростью, когда я замечаю ее в углу, где она сидит на одном шезлонге с Остином, смеется, улыбается и наслаждается жизнью, демонстрируя всем свой новый сексуальный образ.
На ней прозрачное сетчатое мини-платье, надетое поверх черного бикини. Видимо, она мочится в стаканчик, и каждый раз успешно проходит проверку.
Мне претит эта неадекватная, зависимая ее версия, но не могу отрицать, что она меня заводит. Есть в ней что-то опасное, порочное и безбашенное, и, помоги мне Боже, я хочу приручить ее, чтобы она была плохой только для меня.
Остин уже не просто раздевает ее взглядом. Мне предстоит лицезреть и прелюдию, и лобзания, и последующие объятия. Все чертово представление. Остин обнимает ее, опускает ладонь ей на поясницу, а потом наклоняется и что-то кричит ей на ухо сквозь музыку. Не могу разобрать, что именно, но затем он достает что-то из кармана. Клочок салфетки, а в ней нечто, с виду похожее на таблетки.
Клянусь, едва Бейли их видит, ее глаза загораются, как табло игрового автомата в момент джекпота.
У меня зашкаливает пульс, когда она запрокидывает голову, и ее солнечные волосы свободно спадают по спине и загорелым плечам. Без тени стыда или смущения Бейли обхватывает колено Остина мускулистыми ногами и начинает соблазнительно двигаться, поднимая руки и устраивая ему приватный танец.
Поначалу я так ошарашен, что не осознаю происходящее. Мой член, восхищенный ее смелостью, твердеет в штанах, а мозг тем временем строит планы, как вспороть Остина от мошонки до паха и продать его внутренние органы тому, кто больше заплатит. Переварив происходящее, я заставляю себя оставаться на месте, прекрасно понимая, что могу в самом деле
Словно по сигналу, кто-то переключает песню на трек Freak Me от Silk. Резко обернувшись, я вижу, что Грим стоит возле телефона, подключенного по Bluetooth, и с ухмылкой показывает мне два больших пальца.
Бейли совершенно не замечает, что к ней прикованы все взгляды. Она в своем собственном маленьком мирке, в плену музыки, трется о бедро Остина и скачет на нем в такт, словно рождена для этого. Я не могу отвести взгляд. Не могу оторваться от того, как эта незнакомка танцует для Остина за наркоту. Да, она идеальная, милая, забавная и умная, как Прежняя Бейли. Но еще сексуальная, смелая, беззаботная и, честно говоря, приводит меня в ярость. Она неосторожна, и я начинаю понимать, что мне это нравится. Насколько это ненормально? Очень.
Остин берет таблетку со своей ладони и кладет между зубами, наполовину высунув изо рта. Бейли попадается на крючок и наклоняется вперед, чтобы поцеловать его и утащить таблетку. Тогда-то мое самообладание рассыпается, как засохшее печенье. Я сжимаю бутылку пива в руке так, что белеют костяшки пальцев, залпом ее опустошаю и иду к ним. Не знаю, на каком основании так себя веду, ведь я не ее парень, поэтому втемяшиваю себе в голову бредовую историю о том, что Остин обидит Бейли, хотя Голубка скорее допустит, чтобы ее сердце разбил стаканчик теплой мочи, чем это безмозглое ничтожество.
– Шоу окончено. – Я сжимаю в руках омерзительное подобие платья и, оттащив Бейли от Остина, обхватываю рукой, чтобы прикрыть интимные части ее тела. – Бери вещи, успокойся и проваливай.
Остин поворачивается ко мне – его лицо все в шрамах и лопнувших сосудах. Моя работа.
– Насладился зрелищем, Коул?
Сейчас у него во рту нет таблетки, значит, полагаю, Бейли ее уже проглотила. Она хоть знает, что это было? Ее это вообще волнует?
Не обращая внимания на этого недоумка, я поворачиваюсь к Бейли.
– Надо поговорить.
Она лучезарно мне улыбается, вырываясь из рук.
– Говорю: отвали на хрен.
Еще несколько недель назад я бы обалдел, услышав, как она ругается. Но сейчас довольствуюсь малым и радуюсь, что она не пырнула меня ножом, лишь бы доказать свою точку зрения.
Остин хлопает себя по бедру, хохоча, как гиена.
– Боже, вот это унижение, а, кэп? – Клянусь, вид у него такой счастливый, что он вот-вот кончит в штаны. – Всегда хотел увидеть, как кто-то опустит тебя хоть немного. Но сейчас тебя спустили с долбаного небоскреба.
Не сводя взгляда со своей лучшей подруги – и да, она по-прежнему моя лучшая подруга и всегда ею будет, – я подчеркнуто медленно сообщаю:
– На мой взгляд, у тебя два варианта, Голубка. Либо ты пойдешь со мной добровольно, либо я звоню твоим родителям и велю приехать и подобрать мусор, потому что пакет уже трещит по швам.
Бейли в потрясении открывает рот.
– Ты назвал меня мусором?
– Милая, ты сама относишься к себе, как к мусору. С чего мне называть тебя иначе? – фыркаю я и, оглядевшись, добавляю: – К тому же здесь полно наркотиков.
Она озадаченно озирается по сторонам.
– Вовсе нет.
Я достаю пакетик с наркотиками из кармана, который позаимствовал у одного знакомого скейтбордиста, и размахиваю им перед ней.
– Ты в этом уверена, Голубка?
Ей не одержать победу в этом споре, и она это знает. Вижу по глазам. Они горят ненавистью ко мне, и, не сдержавшись, я посасываю свою нижнюю губу, желая, чтобы это сделала она. Потому что Вспыльчивая Бейли – моя новая зависимость.
– Только на пару слов, – цедит она. – Жди здесь, Остин.
– Детка, не нужно просить дважды.
Я разворачиваюсь и иду наверх в пустую спальню. Бейли шагает за мной. В коридоре второго этажа я мельком замечаю Марию, которая вместе со мной состоит в «Силе пера» и «Модели ООН». А еще она одна из немногих девушек в школе, чья главная цель в жизни не сводится к тому, чтобы сесть на мой член.
– Мария, можешь пойти с нами? – спрашиваю я.
Она, нахмурившись, отвлекается от общения с группой своих друзей-ботаников.
– Зачем? – спрашивает она. – Я не стану заниматься сексом втроем или чем-то еще.
– Какая жалость, – невозмутимо отвечаю я. – Идем за мной.
– А мне что с этого? – злится Мария. Я чувствую, как Бейли свирепым взглядом прожигает дыру у меня в спине, гадая, к чему все это.
– Дам сотню баксов, – отвечаю я.
– Две сотни. – Мария скрещивает руки, вздернув подбородок. – В стране инфляция, Коул. О, а еще я хочу номер Тодда.
– А почему нет? – Она сникает, восприняв мою реакцию, как подколку в свой адрес. – Думаешь, он слишком крут для меня?
– Нет, я… Забудь. Не мне об этом рассказывать. Договорились. Идем.
Мы втроем заходим в одну из комнат. Судя по безликому виду, гостевую, но, если подумать, она запросто может принадлежать Донни.
Я закрываю за нами дверь. Девушки стоят передо мной с сердитым видом.
– Поменяйтесь одеждой, – велю я.
Бейли одаривает меня пустым, осоловевшим взглядом.
– Да чтоб ты провалился.
– Так оно и будет. Видимо, рухну замертво от сердечного приступа, который случится от твоего вида уличной девки, но сперва вы с Марией поменяетесь одеждой.
– Что, прости? – визжит Бейли. – На тебе белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и кольцо на большом пальце. Да ты образцовый жиголо.
– Честно говоря, мне совсем не нравится это слово, – бормочет Мария, озадаченно переводя взгляд с меня на Бейли.
– Бейли, переодевайся, черт возьми, – рычу я в нетерпении, сунув руки в передние карманы брюк. Конечно, я слишком уж вырядился для такой вечеринки, но приехал сюда прямиком из загородного клуба, где ужинал с отцом и одним из его крупных инвесторов.
Девушки переглядываются. Мария морщит нос. На ней мешковатые джинсы и клетчатая рубашка с длинными рукавами. Видно, что Бейли не хочет доставлять ей неудобств. В глубине души Голубка все так же внимательна к другим.
Бейли поворачивается ко мне.
– Нет, – решительно спорит она. – С моим нарядом все в полном порядке.
– Нет же, – возражаю я. – Он порван.
– О чем ты? Он не… – Но прежде чем она успевает договорить, я подхожу к ней вплотную, берусь за ворот дурацкого платья из сетки и срываю его с ее тела. Оно клочьями падает позади нее.
– Видишь? Все драное. В следующий раз будь аккуратнее.
– И как я должна это надеть? – визжит Мария. – Раз ты испортил ее костюм «Красотки»?
Я расстегиваю рубашку от Brunello Cucinelli и бросаю ее Марии.
– Она длиной дойдет тебе до колен и стоит пять сотен баксов. Не благодари.
– Ты ненормальный, – с досадой рычит Мария.
Бейли тихо перед ней извиняется. А потом добавляет:
– Я надену рубаш…
– Нет, не наденешь, – перебиваю ее я. – Скажи спасибо, что я не замотал тебя в простыню.
Затем отворачиваюсь, чтобы дать им немного личного пространства. Через пару минут Мария объявляет:
– Мы закончили. – Повернувшись, я вручаю ей две сотки, обещаю дать контакты Болси и отправляю восвояси вместе с вагиной, от которой скоро ничего не останется. Мы остаемся вдвоем с Бейли, которая сейчас:
Прилично одета.
Ужасно зла.
– Что ты вообще здесь делаешь? – Она собирает светлые волосы в высокий пучок. – Остин сказал, что тебе не нравится Донни.
– Забавно, если это не очевидно. – Мой голос черствостью может потягаться с женой Дэвида Дьюка. – Это ты что здесь делаешь?
– Не твое дело, – сообщает она. – Пока я в трезвом уме – а сейчас это, к сожалению, так, – могу делать, что пожелаю.
– А таблетка, которую ты съела на пару с этим уродом? – Я вскидываю бровь.
Бейли мотает головой.
– Это был мармеладный мишка.
Даже после всего, что было сказано и сделано, мое сердце все равно трепещет в груди от ее слов.
– Рад слышать, – тихо отвечаю я.
– Талия здесь? – Бейли оглядывает комнату, будто та может вылезти из-под кровати и напасть на нее. Я понимаю, в чем на самом деле заключается вопрос, и мне сильнее всего на свете хочется заверить ее, что мы с Талией больше не встречаемся. Но, возможно, сперва стоит прояснить все с самой Талией.
– Нет, насколько мне известно, – отвечаю я, надеясь, желая, молясь, чтобы Бейли прочла между строк и поняла, что ей не о чем беспокоиться. Талия ей не соперница. Никогда ею не была. Единственное, что когда-либо стояло между нами – это страх потерять друг друга.
Бейли кивает с мрачным видом.
– Я могу идти? – Она шмыгает носом. – Я правда не хочу сейчас с тобой разговаривать.
Я не могу ее винить и даже не знаю, что ей сказать, поэтому просто указываю на дверь, давая понять, что она свободна.
* * *
Час спустя я играю в пивпонг[29] в игровом зале. По пояс голый. Мы с Гримом поделили футбольную команду на две и соревнуемся друг с другом. Если это не высшая степень иронии, то я не знаю, что это такое. Моя команда выигрывает, хотя я попал в пару с Маком, от которого толку в игре не больше, чем от испускаяния газов. На протяжении всей игры я краем глаза вижу Бейли, которая попивает диетическую колу или разговаривает с подружками.
– Хотите, сделаем игру еще интереснее? – спрашивает Остин, который в команде Грима.
– Только не пивпонг на раздевание, – невозмутимо возражает Финн. – И не все хотят лицезреть яйца Болси, размером с надувные шары для игры на пляже.
– Что ж, а это досадно, – тихо замечает Мария среди толпы.
Остин не колеблется.
– Если мы выиграем, Коул отдаст Гриму значок капитана.
Все в комнате замолкают. Грим смотрит на меня с отрешенным выражением лица. Для меня все это неважно, ведь я уже сообщил тренеру, что оставлю пост капитана. Оставалось только официально назначить Грима, что я собирался сделать в понедельник. Почему бы и нет, черт возьми?
Но я не могу действовать слишком явно, поэтому спрашиваю:
– А если выиграю я?
– Не выиграешь, – тотчас отвечает Грим. – Но если вдруг тебе это все же удастся, дам полную свободу действий. Любую услугу. Все, что захочешь. В любое время. Без вопросов.
Я пожимаю плечами.
– Идет.
– Итак, – Болси хлопает и потирает ладони. – Стало гораздо интереснее.
Все собираются вокруг стола для пивпонга – на самом деле это стол для аэрохоккея, который мы, сдается мне, испортим. Одноразовые пластиковые стаканчики, полные пива, парят влево и вправо, чтобы усложнить нам задачу.
Сейчас черед Мака. Он не попадает в стаканчик, и все кричат, улюлюкают и хохочут. Краем глаза замечаю, что Бейли подходит ближе, с любопытством наблюдая за игрой.
– Моя очередь! – Остин выступает вперед. – Бейли, детка, поцелуй на удачу.
Он подставляет ей щеку, и она, с ухмылкой посмотрев мне в глаза, его чмокает. Остин с легкостью бросает мячик в парящий стаканчик. Меня трясет от злости.
Когда наступает мой черед, я попадаю.
Грим промахивается и чертыхается. Он взволнован и весь вспотел. Мне бы хотелось прямо сейчас сообщить ему новость, но, честно говоря, думаю, что ему принесет гораздо больше радости, если я одержу победу в этой игре, тихо оставлю должность в тайне от всех, и обставлю все так, будто он превзошел меня на поле и получил капитанский титул непосредственно от тренера Тейлора.
Я опережаю на три очка, но теряю запал, вызванный раздражением в адрес Грима, когда Бейли прислоняется бедром к столу для аэрохоккея. Она совсем рядом. Я не смотрю на нее, уже и так подавленный после нашей недавней словесной перебранки.
Грим забрасывает мячик для пинг-понга в стаканчик, и все вопят в исступлении. Все же он вполне может победить.
– У тебя получится, Грим, – говорит Голубка, напоминая мне о старых добрых временах, когда болела за меня на каждом матче. И домашнем, и выездном. О том, как я принимал все, что у нас было, как должное, и все же жаждал большего. Теперь она болеет за любую команду, лишь бы не за мою.
– Держись поближе, Бейли. Он сходит с ума каждый раз, когда ты дышишь в сторону другого парня, – велит Грим, забрасывая еще один мячик в стакан.
Бейли улыбается ему и присаживается на край стола спиной ко мне и лицом к Гриму.
– Как дела, Грим?
– Неплохо. Как Джульярд?
– Потрясно.
Потрясно, как же. Я прикусываю язык и глубоко дышу, бросая мячики в стаканы.
– Хорошо выглядишь, – флиртует Грим. – Даже в наряде стареющего ковбоя из поганого фильма 80-х.
– Эй! – негодует Мария с конца комнаты. – Я все слышала.
– И хорошо, – рявкает в ответ Грим. – Теперь можешь что-то предпринять по этому поводу. Всегда пожалуйста. – Он снова переключает внимание на Бейли. – Лев доставляет тебе хлопот?
– Что же еще он может доставить женщине? – фыркает она.
Маленькая лгунья. Я могу доставить ей оргазм, даже пальцем к ней не притронувшись.
– У меня заканчивается терпение, – предупреждаю я обоих.
– О, в этом ты неповторим. – Бейли, надув губы, рассматривает свои красивые ноготки. – Соображаешь не быстрее, чем бегаешь трусцой по полю.
– Зачет! – Вся футбольная команда заходится смехом. – Охренеть, Коул!
– Бейли, отойди, – рявкаю я.
– Ты мне не начальник. – У нее прекрасное настроение. Возможно, снова грянули эмоциональные перепады после отходняка. В любой другой ситуации я бы отнесся с сочувствием, но только не в тот момент, когда она меня допекает, а я уже и так на взводе.
– Может, и нет, но мы оба знаем, что ты все равно принадлежишь мне, так что слушайся.
–
– По крайней мере, я сама плачу почти за все, что имею, – дразнит она. – Напомни, сколько стоит твоя машина?
– Меньше, чем лечение в клинике, в которую ты отправишься, – огрызаюсь я.
Оскорбление попадает точно в цель, и у нее перехватывает дыхание. Щеки заливает румянец. Мгновение мы не сводим друг с друга глаз.
– Кто-то разжег костер у Донни на заднем дворе! – вопит с террасы заядлый курильщик из моего класса. – Так круто, ребята, идите посмотреть!
– Извини, лучшее представление в штате сейчас разворачивается прямо перед нами, – смеется Грим.
Я с усилием сглатываю и делаю то, чего не делал еще никогда – намеренно проигрываю. Делаю вид, что целюсь перед стаканчиком. Снова судорожно сглатываю. А потом бросаю мячик чуть правее.
Промахиваюсь как минимум сантиметров на семь.
Толпа вопит от возбуждения.
– Эй, народ, Грим – новый капитан футбольной команды!
Грим так счастлив, что подпрыгивает на месте, и хотя я изображаю недовольство, на самом деле очень рад.
– Уф. – Я надуваю щеки, вращая мячик для пинг-понга на указательном пальце, как баскетбольный мяч. – Всегда считал, что поражение заложено в твоей ДНК. Но, видимо, все же существует игра с мячом, в которой ты силен.
Грим свирепо раздувает ноздри, и я понимаю, что заслужил пинка за чушь, которую сейчас ляпнул. Но он держится с достоинством и снова расплывается в широкой улыбке, давая понять, что ему все равно.
– Видите, детишки? Вот что случается, когда проживаешь свою жизнь трусом. Боишься заполучить девушку, которую любишь, боишься сказать папочке, что не хочешь играть в футбол. – Грим делает шаг ко мне, почти дотрагиваясь носом до моего. – Однажды ты просто… – Он щелкает пальцами. –
Я разворачиваюсь, пока не сделал то, о чем пожалею, например, изобью его до потери сознания, и выхожу на улицу искать Бейли. Пора разобраться с моим личным стихийным бедствием – ураганом Бейли.
Я вспоминаю про дурацкий костер во дворе и направляюсь прямиком туда. Он возле небольшого холма, который тянется вдоль земель, принадлежащих родителям Донни. Возле него группа людей танцует под трек Boom от X Ambassadors. Среди них я замечаю Бейли. Она всегда выделяется благодаря волосам. Блестящим золотистым прядям, которые, словно лепестки подсолнуха, раскидываются по футбольной куртке.
Футбольной куртке Школы Всех Святых.
На которой не мой шестьдесят девятый номер в дань уважения Найту времен, когда он играл.
И сейчас Бейли сидит у него на коленях и хихикает над его словами. Да ни за что на свете девушка с коэффициентом интеллекта, как у Бейли, не смогла бы посмеяться не над такими парнями, как Остин, а с ними за компанию. Это тот самый идиот, который спросил на уроке, сколько лет было Леонардо ДиКаприо, когда он писал Сикстинскую капеллу. Она явно мстит мне за нашу небольшую перебранку во время игры в пивпонг. И у нее получается. Черт, Остин явно наслаждается тем, что моя любимая девушка сидит у него на руках.
Я пробираюсь сквозь толпу прямо туда, где они устроились возле костра. Хватаюсь за дурацкую куртку, поднимаю Голубку на ноги и прижимаю ее спиной к своей груди, чтобы не оступилась. Она вскрикивает от удивления.
– Разве я не говорил, что шоу, черт подери, окончено? Я отвезу тебя домой.
Бейли оборачивается и толкает меня в грудь.
– Отстань от меня, лицемерный придурок.
– Сними его куртку. – Мне так тошно видеть ее в этой хрени, что удивительно, как меня еще не вырвало. Она знает, что спортивные бомберы значат в ШВС. Я ей рассказывал.
– Мне холодно.
– Я дам тебе свою.
– На тебе даже рубашки нет, Лев.
– Тогда дам тебе облачиться в мою гребаную кожу. А теперь сними куртку, пока не случилось непоправимое.
Она надувает губы и сердито цедит:
– Если так хочешь, чтобы я ее сняла, тогда умоляй, малыш Леви.
Все охают и ахают. На несколько секунд я лишаюсь слуха, словно оказался под водой. Бейли явно сошла с ума, и я вот-вот погружу ее в настоящий фильм ужасов, и Остину крупно повезет, если он в нем выживет. У этого кретина сейчас чрезвычайно самодовольный вид.
– Да, Леви, – воркует он. – В кои-то веки встань на колени.
Поджав губы, я снова обращаюсь к Бейлз.
– Бери вещи. Мы уходим.
– Нет, правда. – Она всплескивает руками, разразившись гортанным смехом.
Клянусь, в этот миг я мог бы совершить нечто ужасно глупое и жестокое с человеком, который подсадил ее на наркотики.
– А если не стану? – спрашиваю я скучающим тоном. К нам сейчас прикованы все взгляды Южной Калифорнии.
– Если не станешь… – она облизывает губы и смотрит мне в глаза, – то я сегодня трахнусь с Остином.
Остин завывает и хохочет на заднем плане, и я понимаю, что она не врет. Бейли стопроцентно с ним переспит, и я никак не могу ей помешать. Даже если утащу ее в свою машину (что формально вполне могу сделать), она все равно найдет способ сделать это просто мне назло. Она не в себе, не может мыслить здраво. Демон внутри нее жаждет свой фунт плоти, и я готов оторвать кусок от собственного сердца и скормить ему, лишь бы он остался доволен.
А готов ли?
Я никогда никого не умолял и не собираюсь делать это сейчас. Я создаю опасный прецедент. Но заметив мою внутреннюю борьбу, чистую ненависть в моих глазах, Бейли издает вздох.
– У тебя есть презик, Остин? А вообще, я не привередливая. Сойдет любой, у кого есть с собой презерватив.
Бейли увязла в объятиях нарастающего отходняка. Я вижу это по испарине на ее коже, по пустому взгляду грустных глаз.
На самом деле здесь нет такого дурака, который согласился бы на ее предложение. Сказать ей «да» прямо у меня на глазах – верный путь к преждевременной кончине. Но я знаю: как только окажусь вне поля зрения, искушение станет для Остина слишком велико. Я не могу этого допустить. Не могу позволить Голубке быть с другим. Она моя.
Я медленно встаю на колени. У нее перехватывает дыхание. Опускаю голову, чтобы не видеть чужие лица.
А потом ползу к ней.
Знаю, это настолько дико, что слухи непременно дойдут до Талии. Знаю, что происходящее снимают на телефоны. Знаю, что за те два месяца, которые Бейли здесь провела, я нанес своей репутации больше вреда, чем за всю свою жизнь.
Колени касаются теплой от костра земли. Толпа смеется, перешептывается, и, черт, я никогда ее за это не прощу. Ни трезвую Бейли, ни в наркотическом опьянении. Все ее обличия сливаются воедино в человека, которого мне правда стоило бы разлюбить.
Когда я наконец оказываюсь возле ее ног, то поднимаю голову и смотрю ей в глаза. Вижу, что Бейли немного пришла в себя с того момента, как озвучила свою просьбу – может, она вообще не думала, что я на такое соглашусь, – потому что теперь ее вид полон раскаяния. Широко раскрытые глаза покраснели и омрачены печалью.
Не обратив внимания на ее невысказанные и, кстати говоря, ни хрена не принятые извинения, я встаю и пронзаю ее убийственным взглядом.
– Довольна?
Она сглатывает, но ничего не говорит.
– Хорошо. А теперь снимай чертову куртку.
Бейли послушно ее снимает, содрогаясь всем телом. Мне стоило бы постыдиться, но, может, Грим прав. Возможно, я иду к неминуемому взрыву. Как только Бейли ее снимает, я выхватываю куртку у нее из рук и бросаю в костер. Пламя пожирает ее прежде, чем она успевает коснуться земли.
– Что за хрень, Коул?! – причитает Остин.
Обхватив Бейли за талию, я закидываю ее на плечо и шагаю прочь из этой дыры. Донни плетется следом.
– Брось, Коул, вечеринка только начинается! Сейчас подвезут еще бочек с пивом, и я собираюсь открыть бутылку папиного «Макаллана»!
Все провожают нас взглядом, когда я выхожу через парадную дверь. Бейли, устало хохоча, выставляет два средних пальца в неопределенном направлении.
– Ага. Хорошенько посмотрите на идеальную Бейли Фоллоуил. Уже не такая идеальная, да? Не употребляйте наркотики, детишки.
– Как ты здесь оказалась? – рявкаю я.
– Мама меня подвезла, а моя подруга Эйвери поручилась, что за мной присмотрит. Мне все еще не разрешают садиться за руль.
– Удивительно. Я отвезу тебя домой.
Я заталкиваю ее в машину. И только когда двигатель с ревом оживает, а кондиционер выдувает ледяной воздух, я вспоминаю, что так и остался без рубашки. Сдав назад, я выезжаю с парковки и отправляюсь в путь. Голубка, слава богу, молчит. Я все еще осмысляю события сегодняшнего вечера. Она прилюдно меня унизила. Наверное, в каком-то смысле я поступил с ней точно так же. За все время нашей дружбы мы никогда не переходили этих границ.
Мы оба теребим свои браслеты. Я так зол, что готов сорвать свой с запястья.
– Извини за…
– Заткнись, Бейли.
– Я… эм… – Она взволнованно почесывает щеку, уставившись в пространство.
– Что? – нетерпеливо рявкаю я.
– Перед нашей поездкой в Джексон Хоул я… эм… одолжила несколько радиоуправляемых самолетов из твоей коллекции, чтобы заплатить за…
– Наркотики, – заканчиваю я за нее. Мои радиоуправляемые самолеты – моя гордость и радость. Бейли знает об этом, как никто другой. Сама купила мне несколько самых дорогих экземпляров на собственные деньги.
– Да, – тихо говорит она. – Мама следит за всеми моими вещами, потому как знает, что наркоманы воруют и продают их, чтобы купить наркотики. А как ты знаешь, я отказалась от родительских кредиток и хотела быть финансово независимой… – Она замолкает.
Я на мгновение закрываю глаза, когда мы останавливаемся на красный сигнал светофора. Надеюсь, она не продала одну из лучших моделей. Зная ее, не продала. Но все же. Какой мерзкий поступок.
– И как ты проходишь их тесты на наркотики? – требовательно спрашиваю я.
– Я… ну… – Она озирается, упорно стараясь не встречаться со мной взглядом. – На самом деле я больше ничего не принимаю. Поэтому так ужасно себя со всеми веду. Трезвость отстой.
– Ты в завязке?
Бейли кивает. А потом начинает плакать. Навзрыд.
Я прикусываю губу до крови. Что ж, по крайней мере, это объясняет ее сегодняшнее поведение.
– Лев, прости, – она икает, рыдая еще сильнее. – За все. За сегодняшний вечер. За твои самолеты…
– Прошу, пожалуйста, – рявкаю я. – Просто замолчи и дай мне спокойно вести машину, пока я не сбросил нас обоих с моста, черт подери.
Остаток пути я стараюсь успокоить нас обоих. Без конца напоминаю себе, что ей плохо. Больно. Одна нога у нее так распухла, что, кажется, кость вот-вот выскочит наружу. Надо дать ей поблажку.
Мы почти приехали в наш тупичок, когда Бейли заговаривает снова.
– Отвези меня в лес.
– Не могу. Повезу туда Остина после того, как разорву на части и заставлю его семью сыграть в «поиск предметов», чтобы собрать его тело воедино.
Она не улыбается. Просто поворачивается ко мне и смотрит с мольбой в глазах.
– Лев.
И как всегда, я не могу ей отказать.
Еду к нашему тайному месту. Я в таком замешательстве, что голова вот-вот взорвется. Но все же я всегда знал, что мы окажемся здесь. В этом моменте. Где-то на грани: не враги и не возлюбленные.
– Таблетки… – Бейли прокашливается. – Я начала принимать их из-за боли и травм. Еще в Джульярде. То есть, конечно, они сыграли свою роль. Но дело было не только в травмах.
– Нет? – переспрашиваю я. Она открывается мне. Объясняет, как превратилась из величайшей зубрилы, которую я знаю, в наркоманку.
– Нет.
Бейли опускает голову на руки, ее спина дрожит. Я инстинктивно касаюсь ее руки, пытаясь утешить.
– Наркотики – защитный механизм. Больше всего на меня давила необходимость быть идеальной. Отличницей. Одаренной балериной. Любимой дочерью. Я чувствовала, словно не имею права на ошибку. Ни в чем. Никогда. Думала, что справлюсь… но в итоге последней каплей для меня стала сущая мелочь.
Тишина встает между нами десятитонной стеной, и мне хочется пробивать ее кулаком, пока не истеку кровью.
– Я хотела забыть кое о чем, что со мной случилось. А еще о том, что не случилось, но, возможно, должно было. Просто все достигло точки кипения. Я всю жизнь была безупречной и усердно ради этого трудилась, но в Джульярде мой лучший результат оказался недостаточно хорош. Поэтому я постоянно оттачивала мастерство, работала еще усерднее, «заводилась». Мне пришлось начать прием антидепрессантов, чтобы сохранять бодрость, энергию и мотивацию. А потом начались травмы, и их стало уже недостаточно. Я стала принимать мощные обезболивающие.
– Безупречности придают излишнее значение, – хриплю я. – Она относительна, недолговечна и скучна.
Меня сейчас мучает один вопрос: что она хотела забыть?
ЧТО ОНА ХОТЕЛА ЗАБЫТЬ?
ЧТО ОНА ХОТЕЛА ЗАБЫТЬ?
Я останавливаю машину возле леса и выключаю двигатель.
– Ты сказала, что хотела о чем-то забыть? – Мой голос превратился в хрип. – О чем?
Бейли открывает рот, и слова льются рекой.
– Я уже не девственница. – Она опускает взгляд на бедра, впиваясь в них бледно-розовыми ногтями. – И лишилась невинности… не в лучших обстоятельствах. Думаю, отчасти я всегда верила, что мы лишимся девственности друг с другом, как бы жалко это ни звучало.
– Вовсе это не жалко. – Я убираю ее руки, пока не поранила себя до крови. – Я тоже в это верил. Порой только эта мысль меня и поддерживала.
– Помнишь тот вечер, когда ты спросил, хожу ли я на вечеринки? Сплю ли с другими? – Она всхлипывает.
– Да, – отвечаю я. – В тот вечер я поставил на нас крест. Вроде того. Временно.
– Значит, я добилась цели. – Бейли облизывает губы. – В тот вечер я правда училась. Но днем кое-что произошло. – Надеюсь, речь не о том, что кто-то взял ее силой, ведь никакая сумма залога не убедит судью выпустить меня на свободу после того, что я сделаю с этим человеком. Бейли все понимает по моему лицу, потому что рьяно качает головой. – Нет, ничего такого. Все случилось с моего согласия.
– Ладно. –
– Он был танцором балета. Талантливым. Забавным. Ужасно обаятельным. И все его одобряли, Лев. Он всем нравился. Ты знаешь, как я жажду одобрения. И я злилась на тебя.
– Злилась на меня? – Я вскидываю брови. – За что?
Мы отдалились друг от друга, когда она уехала в Нью-Йорк, но я так и не понял почему. Не из-за того же, что я чуть не отлизал ей в тот день, когда мы выиграли чемпионат штата. Потому что мы еще задолго до этого уже доводили друг друга до полуоргазма.
– Потому что казалось, что ты не поддерживал мое желание поступить в Джульярд. А потом, когда признался мне в любви… Я подумала, что это очередная уловка, чтобы заставить меня остаться. Лишить меня мечты. Я на тебя за это обиделась.
Я со стоном тру лицо ладонями. Она имела все основания на меня злиться. В каком-то смысле я лишил Бейли детства. Она полностью вложилась в меня эмоционально, чтобы я не вырос неудачником после случившегося с мамой. А когда пришло время отплатить ей, порадоваться за Бейли и ее достижения, я не смог. Но сейчас я ее не подведу. Я рядом и переживу сегодняшнее унижение, потому что она наконец-то мне открылась.
– В общем, этот парень. Пэйден…
– Проклятье. – Я скрежещу зубами. – У него даже имя выдуманное. Кто называет своего ребенка Пэйденом, а потом думает, что тот не вырастет настоящим придурком?
На ее губах мелькает едва заметная улыбка.
– Мы несколько раз сходили на свидания. Я хотела забыть о тебе. А он к тому же был всем известным наркодилером кампуса. Но я никогда ничего не принимала. Ну, может, только антидепрессанты время от времени. Я твердила себе, что все так делают. Что мне пора расслабиться. В тот вечер мы немного выпили в моей комнате. Он говорил правильные слова. Что я красивая. Невероятная балерина, рожденная для славы. Что он хочет настоящих чувств. Лесть и антидепрессанты – смертельное сочетание. И… я поверила.
– Он подарил тебе удовольствие, – констатирую я, чувствуя, как сжимаются челюсти. –
Бейли поджимает губы.
– Я знала, что делаю. Потом пошло-поехало и… – Она шумно выдыхает, глядя на полукруглые следы от ногтей, оставшиеся на бедрах. – А в следующий миг он вдруг оказывается на мне. Во мне. И издает не такие звуки, как ты, пахнет, не как ты, и вес его тела кажется слишком легким, непримечательным, совсем не как у Льва. А потом он входит глубже, и становится больно. Казалось, будто он пырнул меня ножом. Но от смущения я не могла попросить его остановиться. – По ее лицу текут слезы. – У меня тоже уже сформировалась репутация. Холодная. Фригидная. Слишком чопорная. Поэтому я просто лежала и терпела… Я поимела не его, а свою репутацию, если понимаешь, о чем я. И… и когда он закончил… – Она икает, плача от огорчения. – Я сказала, что у меня болит голова, потому что хотела, чтобы он ушел. И он дал мне обезболивающие.
– Он использовал тебя, – настаиваю я.
Бейли облизывает губы, снова потупив взгляд в пол.
– Разве? Ведь я возвращалась за таблетками, даже когда он снова и снова попрекал меня за ту ночь. Возможно, так я наказывала саму себя, показывая себе, как далеко я зашла. Каждый раз, когда он приносил мне наркотики – что случалось каждую неделю, – то предлагал больше. Причем открыто. Иногда непристойно ко мне прикасался. Но моя любовь к таблеткам всегда одерживала верх над ненавистью к нему. Знаю, что это не какая-то там серьезная травма, и я просто веду себя глупо…
– Вовсе не глупо. Ты отдала свою девственность тому, кто ее не заслуживал. Это же… все равно что пожертвовать деньги благотворительной организации, а потом узнать, что они топят котят… или что-то в этом роде.
Боль, пронзившая мое сердце, норовит утопить его в печали.
Бейли издает смешок при виде несвойственной мне неловкости.
– Проблема была не в нем. – Она поднимает взгляд, и мы смотрим друг другу в глаза. – Проблема в том, что это был он, а не ты.
Я протягиваю руки, обхватываю ее за талию, и она перелезает через центральную консоль. Бейли садится на меня верхом, и мы обнимаем друг друга. Я зарываюсь лицом в ее волосы и на долю секунды могу вдохнуть полной грудью и снова почувствовать себя самим собой.
Глажу ее по спине. Поцелуями стираю ее слезы.
– Может, просто… сделаем значимым все, что случится у нас во второй раз? – спрашивает она, прижимаясь дрожащими губами к моей коже. – Второй танец. Второй секс. Все.
Я запрокидываю голову, чтобы ей было меня видно.
– Второй раз важнее. Значение первого раза преувеличивают. Зачастую первый раз – всего лишь ошибка.
– Что? – Она в замешательстве вытирает глаза рукавом клетчатой рубашки.
– Талия не считалась. Пэдлок не считался. В первый раз мы развлекались. Все было не по-настоящему.
– Его зовут Пэйден.
– Все равно ненастоящее имя, – бесстрастно возражаю я. – Давай начнем сначала. Сейчас у нас все будет в первый раз. Все остальное не считается.
– Так не бывает. – Бейли печально качает головой.
– Кто это сказал? – противлюсь я, одаривая ее своей самой обезоруживающей улыбкой. – Не существует универсальных правил. Одно из преимуществ самосознания – возможность устанавливать собственные правила.
И пока вывожу ее из машины, внутри весь истекаю кровью, ведь начинаю понимать, что раны Бейли отнюдь не поверхностные. Ее ранили и предали сверстники. Использовали однокурсники. Семья и друзья оказывали на нее давление.
Ее проблемы – не временный этап. Это способ отвлечься.
И если Бейли с ними не справится… они ее погубят.
Глава 24. Бейли
Лев держит мою ладонь в своей грубой мокрой ладони, пока ведет меня к нашему огромному брезентовому гамаку, так и оставшись без рубашки. Он даже не замечает, что я здесь прибралась. Я прихожу сюда с тех пор, как родители дали мне чуть больше свободы. Кормлю наших голубей, поддерживаю порядок в нашем маленьком уголке. Но сейчас темно, и нас переполняет отчаяние. Весь мир может вспыхнуть пламенем, а мы, наверное, даже не заметим.
Стук сердца отдается в ушах. Я рада, что не рассказала ему всю историю. О том, что с Пэйденом потеряла не только невинность, но и доверие к мужчинам.
– Эй. Смотри на меня. Не забывай, где ты. – Лев вырывает меня из густого тумана страданий, сжимая мою руку. Переплетает наши пальцы и играет ими. – Давай перепишем наше прошлое, Бейли.
Он достает телефон и просматривает музыкальное приложение.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я.
– Я всегда хотел потанцевать с тобой под эту песню. – Он бросает телефон на брезент и раскрывает для меня объятия. И я устремляюсь в них, когда начинает играть It Ends Tonight группы All-American Rejects. Песня такая бескомпромиссная, такая печальная, что я стараюсь не искать скрытый смысл, но это трудно. Глаза щиплет от слез. Я не хочу, чтобы между нами все заканчивалось, но в то же время не знаю, как нас спасти.
Я опускаю голову ему на плечо, закрываю глаза и растворяюсь в строчках песни. Наши сердца бьются возле друг друга. Наши души плавно переплетаются, как кошачьи хвостики. Я рада, что сейчас трезва и могу по-настоящему находиться в моменте. Когда песня заканчивается, я выжидаю еще несколько секунд, просто стоя на месте, и Лев позволяет мне собраться с мыслями.
Наконец он нарушает молчание:
– Мы не обязаны делать что-то, чего ты не…
Я прижимаю палец к его губам и качаю головой.
– Я никогда в жизни ничего не хотела сильнее.
– Ты настоящая Бейли? – произносит он сквозь ком в горле. – Та, в которую я влюбился?
Я едва заметно киваю.
– Да, Лев. Даю слово.
Он опускает меня на влажный от росы брезент и покрывает все мое тело поцелуями. Каждый синяк. Каждое пятнышко. Каждую родинку и порез. Начинает со лба и спускается вниз. Целует грудь. Живот. Затем сдвигается еще ниже к местечку между моих ног. Он боготворит меня, и в этот миг я ему позволяю. Я отпускаю свою настойчивую потребность угождать. Перестаю давать. Начинаю принимать. Говорю ему, чего хочу, где этого хочу и в каком темпе. Сначала он целует меня в одежде, а потом неспешно раздевает, бормоча мне в кожу: «ты такая красивая», и «я не могу тобой насытиться», и «ты – та самая, Бейлз. Мое начало, середина и конец». Каждый сантиметр моей кожи покрывается мурашками. Лев опускает голову между моих бедер, разводит их в стороны и ласкает языком. Я вся дрожу, впиваясь ногтями ему в плечи. Затем он погружает в меня два пальца, и раздается звук моего желания, который невозможно спутать ни с чем, едва он начинает двигать ими внутрь и наружу, посасывая клитор.
– Лев… – Колени слабеют, и я вся дрожу, когда напряжение нарастает, а он все быстрее двигает во мне пальцами. – Я сейчас кончу.
– Кончи мне на язык, Голубка. – Он скользит во мне языком, и удовольствие накрывает меня теплыми волнами. Едва дрожь проходит, Лев поднимает голову: губы припухли и блестят, волосы растрепаны моими пальцами. – Привет. – Он улыбается.
– Привет. – Я чувствую, как лицо заливает густой румянец. Мы оба голые, и Лев поднимается вдоль моего тела, прокладывая дорожку из поцелуев. От испарины кожа липнет к коже. Я задыхаюсь от чувств, охвачена желанием. А потом он оказывается сверху, такой сильный и заботливый. Парень, который никогда меня не предаст.
– У меня нет презерватива, – тихо говорит он, водя головкой члена между моих ног. – Не рассчитывал…
– Я здорова, – выпаливаю я. – И у меня установлена внутриматочная спираль, чтобы контролировать гормоны и потенциально тяжелые месячные, так что… знаешь, думаю, все нормально. – Я не хочу, чтобы между нами были преграды. Их и так за эти годы было предостаточно.
Лев склоняет голову набок, глядя на меня сексуальным, одурманенным взглядом.
– Черт, Голубка. Твои пошлые разговорчики не имеют равных.
Я пожимаю плечами.
– Видимо, я полна сюрпризов.
Он наклоняется, захватывая мои губы в небрежном страстном поцелуе, и заключает меня в объятия, собирая все мои части воедино. Плохие и хорошие. Уродливые и прекрасные.
– Я тоже здоров.
Мы встречаемся взглядом, и я отвечаю ему едва уловимым кивком. Лев закрывает глаза, делает глубокий вдох и входит в меня сантиметр за сантиметром. А их оказывается много, очень много. Мое тело напрягается, и я задерживаю дыхание. Во мне борются удовольствие и боль.
– Скажи, если нужно остановиться. – Его голос звучит напряженно, он сам едва сдерживает собственное желание.
– Все хорошо. – И я говорю не только об этом.
Когда Лев входит полностью, меня удивляет, какую сильную боль это причиняет. Я не девственница, очень возбуждена, и он ласкал меня языком и пальцами. Так почему я чувствую, словно он засунул в меня контейнер для теннисных мячей?
– Все нормально? – Он ласково гладит меня по волосам, глядя с нежностью и беспокойством.
«Мне достался самый лучший, – думаю я. – Из всех восхитительных мужчин, которых я знаю – сплошь футболистов, миллионеров, язвительных самцов, я сумела заполучить лучшего».
– Немного больно, – признаюсь я, тяжело дыша. – Но лучше испытывать боль от тебя, чем удовольствие от кого-то другого.
– Никто не должен причинять тебе боль, Голубка. И особенно любимый человек.
Лев сплевывает на подушечку большого пальца и, просунув руку между нами, массирует клитор, не осмеливаясь двигаться во мне. Он позволяет мне привыкнуть к его размеру, переключая мое внимание на восхитительное удовольствие, разливающееся между моих бедер.
Сперва мне кажется, что клитор слишком чувствителен к прикосновениям и я не смогу кончить снова. Но он щелкает по нему, дразнит, кружит, пока меня не охватывает оргазм. Я развожу ноги, чувствуя, как растягиваюсь, и мое тело раскрывается подобно цветку, готовое его принять.
В этот миг я превращаюсь из скромного цветочка в дикий цветок.
Лев начинает двигаться. Сперва нежно. А затем, едва смотрит на меня и видит, что я задыхаюсь и стону в погоне за очередным оргазмом, его движения становятся резкими и необузданными. Мы единое целое, двигаемся в безупречной гармонии, и меня охватывает наслаждение, потому что нечто настолько приятное попросту не может быть ошибкой.
– Голубка, я больше не могу. В тебе слишком хорошо. – Капля пота падает с его лба прямо на мои губы. Я слизываю ее, сотрясаясь от мощного оргазма, и как раз в это мгновение чувствую, как внутри разливается тепло, давая понять, что он тоже кончил.
Мы цепляемся друг за друга и крепко сжимаем в объятиях, будто потрепанный брезент под нами вот-вот порвется, а под ним – бесконечная пропасть, ведущая прямиком в ад. Мы соприкасаемся взмокшими лбами. Наше затрудненное дыхание становится размеренным. Так мы и лежим несколько секунд. Затем минут. Ни он, ни я не хотим отстраняться. Разрушать чары этого мгновения.
В конце концов, я отодвигаюсь. Лев, который несколько часов проходил без рубашки и защищает меня от вечерней морозной прохлады, начинает мерзнуть надо мной.
– Нам пора, – говорю я, прильнув к его губам.
– Да, пора, – соглашается он, закрыв глаза. – Но я бы лучше сбежал вместе с тобой.
– Я устала убегать. Чему точно не учат в колледже, так это тому, что твои проблемы всегда тебя обгонят. – Я мягко отталкиваю его и целую в плечо, когда он переворачивается на спину рядом со мной. – К тому же не уверена, сможем ли мы когда-нибудь быть вместе, Леви. Ты прирожденный боевой пилот. А я порочная.
Он резко поворачивается ко мне, и по его грозному свирепому взгляду становится ясно, что Лев совершенно со мной не согласен. Взяв меня за подбородок, он поворачивает мое лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.
– Порочные ангелы – все равно ангелы. Именно изъяны делают их особенными. Неповторимыми. Бойцами. Сформированными опытом. Гордись своими шрамами, Голубка. Ведь там, где ты видишь трудности, я вижу возможности. Где ты видишь несовершенства, я вижу рост. Где ты видишь неудачу, я вижу усилия. Где ты видишь отчаяние, я вижу надежду. – Он делает резкий вдох. – Ты не просто недурна – порой кажется, что ты неправдоподобно хороша.
И в это мгновение, лежа на старом грязном брезенте посреди леса в объятиях любимого парня, я наконец понимаю, что выживу, несмотря ни на что.
И что, возможно, этого будет достаточно.
Глава 25. Лев
Я сижу, уставившись на экран ноутбука и чувствуя, словно под кожей ползают змеи. Я весь дрожу, хотя на это нет причин. На мне толстовка, за окном градусов пятьсот, а во мне восемьдесят восемь килограммов чистой мускулатуры. И все же меня выворачивает наизнанку. Потому что я не могу заставить себя нажать на эту маленькую синюю кнопку. Ту самую, которая отправит мою заявку в Военно-воздушную академию.
Сегодня крайний срок подачи. Мой последний шанс. Я все внимательно заполнил, загрузил всю нужную ерунду: результаты стандартизированного теста для поступления, свои оценки, резюме – осталось только нажать кнопку отправки. Так почему же я не могу?
Именно вчерашняя ночь с Бейли придала мне сил, чтобы хотя бы
– Ты должен это сделать, – поощряет женский голос у меня за спиной, и я едва не подпрыгиваю до потолка. Я сижу на кухне. Папа у дяди Вишеса, поэтому я решил, что смогу несколько часов побыть один. Конечно, Дикси здесь. Она всегда здесь, на блюдечке с голубой каемочкой, на случай, если папа передумает и захочет, чтобы ему отсосали.
Ну ладно. Это несправедливо. Дикси хороший человек. Просто хочу, чтобы она положила конец недавно наметившейся тенденции совать нос в мои дела.
Я сворачиваю окно браузера и бросаю на нее косой взгляд.
– Понятия не имею, о чем ты.
– О крайнем сроке подачи. – Она достает из сумочки бальзам для губ в форме яйца и проводит им по губам. – Он ведь скоро?
– Сегодня, – ворчу я. Думаю, она уже видела сайт. Нечего теперь увиливать.
– Ты упустишь возможность, если не подашь сейчас. – Капитан Очевидность несется от двери к кухонному столу, и тут я замечаю, что у нее в руке держатель с двумя стаканами кофе из той невероятной пекарни неподалеку. Она пододвигает один ко мне через стол. – Ристретто, два кубика сахара, молока и сливок пополам. Я все правильно запомнила?
– Да. – Я подношу стакан к губам и отпиваю, с подозрением на нее глядя. Откуда она знает, какой кофе я предпочитаю?
– У тебя в кабинете есть жуткая стена с отпечатками моих пальцев, образцами слюны и записями с камер видеонаблюдения за мной? – Я прищуриваюсь.
Дикси мотает головой.
– Нет, нет. – А затем добавляет: – Я все храню дома. Я же не дилетант.
Я выдавливаю смешок.
– Ты брат Найта, а тот, кто важен для него, важен и для меня, – объясняет она.
– Вижу, мы подошли к слащавой части твоего визита. – Я откидываюсь на спинку стула. Мне правда пора прекращать вести себя с ней как придурок. Не ее проблема, что беспокойство за лучшую подругу пробудило во мне комплексы, вызванные тем, что я остался без матери.
– Я быстро. – Дикси с лучезарной улыбкой барабанит бордовыми ногтями по столу. – Как я уже сказала, ты должен подать документы. Твой отец поймет.
– Да черта с два, – фыркаю я. – Ты сама его слышала. Он сказал…
– Кого волнует, что он сказал? – перебивает она, удивляя меня до чертиков.
– Хм… тебя? – ухмыляюсь я.
– Это твоя жизнь, а не его. Тебе потом жить с последствиями. Уж поверь мне, бремя твоих решений всегда будет ложиться на твои плечи и больше ни на чьи. Я отказалась от сына, и теперь меня каждый день преследует боль от упущенных совместных мгновений.
– В последнее время дело не только в папе и Найте. – Я облизываю губы. Как же приятно с кем-то об этом поговорить. Дикси изучает меня взглядом, опустив подбородок. Она источает сдержанную сексуальность. Правда не понимаю, что с папой не так.
– Скажи мне, в чем, – просит она.
– Во-первых, в Бейли. Я должен за ней приглядывать. Пока она не ляжет в реабилитационную клинику, я не могу просто взять и уехать, зная, что она все еще принимает наркотики.
– Помощь другому человеку – даже тому, кого любишь сильнее всех на свете, – никогда не должна обходиться ценой собственной жизни, – просто говорит она. – Если ты подумываешь разрушить собственные мечты, лишь бы она смогла осуществить свою, значит, ты движешься в неверном для вас обоих направлении. Если бы Бейли правда была готова принять помощь, я знаю, что ей бы ее оказали.
Все, что она говорит, вполне логично, но Дикси не знает всей картины. Бейли пошла на такие же жертвы ради меня, когда я нуждался в ней больше всего.
– Я беспокоюсь, что кто-то сорвет все ее усилия. Кто-то вроде… – Я делаю щедрый глоток кофе. – Талии.
– Зачем ей это делать? – Дикси корчит гримасу.
– Она вроде как пригрозила, что сделает это, если я с ней расстанусь. Не уверен, какова тут конечная цель.
Воцаряется тишина. Слышно только биение моего сердца, пока эта хреновина пытается прорваться сквозь грудную клетку и кожу, чтобы сбежать в страну, в которой не действует экстрадиция, и там создать себе новую личность.
Дикси неторопливо кивает.
– Я прекрасно понимаю, почему Талия не хочет с тобой расставаться. Ты слишком выгодная партия, которую нельзя упускать. Но вернемся к первоначальной теме. – Она наклоняется над столом, постукивая пальцем по краю экрана ноутбука. – Ты назвал только возможные проблемы. Не реальные препятствия. Сейчас или никогда. Прими решение сейчас или сожалей об этом вечно.
Я безучастно смотрю на нее.
– Прекращай говорить цитатами из какого-то поганого фильма Hallmark.
– Ничего не могу с собой поделать. Их фильмы – настоящее спасение. Особенно праздничные. – Ее смех окутывает комнату, словно теплый луч солнца. Дикси встает. – Если нужно будет поговорить, ты знаешь, где меня найти. Пойду за ключами от отцовской «Феррари» 1964 года.
– Что-что? – ворчу я.
Я пытался подобраться к этой малышке с тех пор, как получил водительские права.
Дикси пожимает плечами.
– Он сказал, что я могу одолжить ее для открытого показа дома, который выставлен за тридцать миллионов долларов. Там гараж на крыше. Будет очень эффектно смотреться.
– Он разрешил тебе одолжить
– Не знал, что он такой подкаблучник. – Я смеюсь себе под нос.
– Все вовсе не так. – Дикси становится красная, как свекла. Даже дотрагивается до пылающей щеки, подавляя улыбку.
– Иначе и быть не может. Он не разрешает мне даже вытереть пыль в салоне. Фифи для него священна.
– Он просто хочет, чтобы я продала дом и получила комиссионные. Я уже присмотрела себе жилье и могла бы использовать бонус для первоначального взноса.
– Почему не попросишь у него взаймы? – хмурюсь я.
Ее лицо мрачнеет.
– Я ни за что этого не сделаю. Хватит и того, что я провожу с вами отпуска, летаю на частных самолетах и бываю в шикарных особняках.
Она слишком скромная себе на беду. Дикси делает кучу всего ради этой семьи. Она не какая-то иждивенка.
Я встаю и беру ключи от машины.
– Ладно. Я съезжу к Талии. Может, если застану ее врасплох, то смогу донести до нее, что меня нельзя шантажировать.
– Как романтично, – воркует Дикси. – Эй, ты так и не нажал на кнопку для подачи заявки!
Я делаю вид, что не слышу ее, и выхожу из дома.
Мое будущее может подождать. Я должен быть в настоящем ради Бейли.
* * *
– Просыпайся, соня. Ты сегодня долго спал. – Папа ставит поднос с завтраком на мою тумбочку. Я тру глаза кулаками. – Мне показалось, у тебя вчера был нездоровый вид, поэтому я не стал тебя будить, хотя сегодня утром была тренировка.
– Спасибо, – хрипло отвечаю я.
Папа топчется возле двери, поглядывая на меня через плечо, будто хочет что-то сказать.
– Пап, я голый. – Я указываю на одеяло, вскинув бровь.
– И что? – Он тоже приподнимает бровь. – Чего я там не видел?
– Ничего с тех пор, как у меня выросли лобковые волосы. Будь добр, покинь мое личное пространство.
– Ни о чем не хочешь поговорить? – настаивает он.
– Например? – отвечаю я, бесстрастно на него глядя.
– О футболе? О колледже? – взволнованно спрашивает папа. Но ему не о чем волноваться. Я уже профукал свой единственный шанс на счастье. – Может, хочешь показать мне этот твой авиастимулятор наверху?
– Симулятор, – поправляю я. – И нет, не хочу. – И только когда он уходит, я позволяю себе прижать подушку к лицу и закричать.
Я пропустил дедлайн.
Конец мечте. С Военно-воздушной академией полный пролет. Я никогда в жизни не ощущал такой пустоты и начинаю понимать, почему Бейли пошла на крайние меры в погоне за своей мечтой.
Восемнадцать лет любви, приверженности, сосредоточенности и увлечения радиоуправляемыми самолетами, на которое я тратил все карманные деньги с трехлетнего возраста – все пошло коту под хвост.
Когда мне было пять, к нам в гости приехал папин друг времен колледжа. Он летал на реактивном истребителе, и у него в телефоне хранилось полно видеозаписей с потрясающими трюками и маневрами. Он был невероятно крут, спокоен и… не знаю, доволен. К концу его пребывания в гостях, длившегося четыре дня, в каждый из которых я засыпал его тысячей вопросов, он попросил моего отца подписать меня на каналы на YouTube, где я смог бы узнать больше об авиации. А еще оставил мне свои летные очки. С тех пор я стал зависим.
Я так подавлен, что даже не злюсь на Талию за то, что не открыла мне вчера дверь, когда я к ней приехал. Она была дома. Я видел в окно, как она пригнулась и поспешила скрыться внутри. Выглядела она ужасно, и я начинаю подозревать, что у ее странного поведения есть причины, о которых она умалчивает.
Я плетусь в школу. Единственное, что помогает держаться на ногах, это воспоминания о субботней ночи. Прихожу уже под конец тренировки, когда тренер Тейлор собирает всех в круг.
Сдвигает бейсболку пониже на глаза.
– У меня для вас важное объявление.
– Болси сделают операцию по уменьшению яиц? – вопит Финн. – Оставшееся пожертвует «Ассоциации отращивающих яички»?
– Это патология! – Тодд пинает траву, сжав руки в кулаки.
Грим замечает меня краем глаза и кивает в мою сторону.
– Глядите-ка. Спящая красавица проснулась.
Тренер оборачивается и, смерив меня ледяным взглядом, снова смотрит в планшет.
– Как я уже сказал, у меня объявление. Мы давно ждали этот кульминационный момент.
К счастью, никто не отпускает шуток про оргазм. Я встаю рядом с Гримом. Он не обращает на меня внимания. Но скоро пустится в победный танец. Я это знаю, ведь пусть сам и не присутствовал при подсчете голосов, когда перевыбирали капитана, уверен, что он точно меня обошел.
– За последние несколько недель мы продемонстрировали стойкость, превосходство и живучесть как команда. Наша игра на высоте, но моральный дух слаб. В стремлении сделать нашу команду непобедимой, я решил, что демократия – все же не лучшее решение.
Все смотрят на меня, неловко переминаясь с ноги на ногу. Тренер продолжает.
– Лев Коул превзошел всех на поле как игрок. Однако на позиции капитана не проявил никакого энтузиазма и набрал минус десять очков за самоотдачу.
Если это должно было меня обидеть, то он промахнулся мимо цели на пару штатов.
– Мы с ним сошлись во мнении о том, что нам нужен тот, кто всегда наготове, будет приходить на каждую тренировку на десять минут раньше и задерживаться после нее. Тот, кто найдет время лично поговорить с каждым игроком, поддержать его и направить. Тот, чьи игроки не будут выглядеть так, будто под его руководством ввязались в драку с экскаватором. – Тейлор бросает взгляд на Остина, который все еще похож на отшлепанную задницу в парике.
– Экскаватор уже почти вырубился, – бормочет Остин. – Но кое-кто устроил истерику. Никаких имен не называю, ничего такого.
– Он заслужил получить под зад, – цежу я, скрещивая руки на груди.
– Беда в том, что ты расквасил ему лицо. – Тренер Тейлор издает вздох.
– Виноват. С виду одно от другого не отличишь.
Тренер делает вид, что не услышал, и хлопает своего ассистента планшетом по груди.
– В общем, мы переизбрали капитана, и вы выбрали Грима Квона. Он набрал большинство голосов, так что, надеюсь, вы обрадуетесь такому решению. Мои поздравления, приятель, ты был вне конкуренции.
Грим напрягается. Судорожно сглатывает, а потом расплывается в нерешительной улыбке. Впервые вижу, чтобы он улыбался во весь рот. Или выражал эмоции. До этого дня я вообще сомневался, что он способен их испытывать.
– Обалдеть, тренер. Вы серьезно? – У него краснеют уши.
– Нет, шучу. Так выглядит мое лицо, когда мне смешно, – невозмутимо отвечает тренер Тейлор.
Все смотрят на меня, как будто спрашивают разрешения отпраздновать. Поэтому я притягиваю Грима в объятия и взъерошиваю ему волосы.
– Иди сюда, придурок. Поздравляю.
– Отвали от меня на хрен, – цедит он мне на ухо, отталкивая прочь. – Уже не в тему. Ты годами удерживал мою мечту, не давая мне ее воплотить, лишь потому что тебе не хватило смелости осуществить свою. Если так ты относишься к своему лучшему другу, то я даже не хочу знать, как обходишься со своими врагами.
Он проходит мимо, задевая меня плечом. Команда собирается вокруг Грима, хлопает его по плечу и рукоплещет. Я уже готов напомнить ему, что футбол не состязание в доброте и меня выбрали, потому что я был лучше, но потом краем глаза замечаю ее. Гибкую фигуру в куртке команды по гимнастике, спешащую с парковки к спортивному залу.
Я никогда в жизни не бегал так быстро. Едва не парю над землей, пока не подбегаю к ней. Талия замечает мое приближение. На ее лице отражается паника.
Я хватаю ее за край куртки, тяну назад и прижимаю к стене. Она оказывается в ловушке моих рук, выглядя, словно загнанный в угол зверь.
Наклоняюсь вперед и, оскалившись, смотрю на нее.
– Прости, милая, если сбрасываешь бомбу, знай, что не обойдется без жертв. Ты задолжала мне немало ответов. И сейчас я их получу.
* * *
– Я правда собиралась позвонить. – Талия липнет ко мне, как мерзкая сыпь после сомнительного перепихона. Опускает руки мне на грудь и вытягивает губы в ожидании поцелуя, которому не бывать. Такое впечатление, что она переобулась в полете, стоило мне с ней встретиться.
Я мог бы открыто упрекнуть ее во вранье, но мне нужно решить более насущные проблемы, поэтому в некоторой степени ценю ее сговорчивость.
– В чем дело? – требовательно спрашиваю я, убирая ее ладонь от моей щеки.
– О чем ты, Леви, малыш? – Она смотрит на меня, невинно хлопая глазами.
– О твоих угрозах в адрес Бейли, – рявкаю я, а потом добавляю: – О намеках на то, что моя лучшая подруга пострадает от твоих рук, если мы расстанемся официально. Я плохо отношусь к угрозам. Более того, стираю тех, кто ими сыпет, в порошок.
– Ой, опять эта твоя драгоценная Бейли, – злобно выпаливает Талия в ответ, и вот она. Боль, которую я, по ее же словам, не способен ей причинить. Она видна всюду на ее лице, словно шрамы.
– Скажи мне, что происходит. – Я непреклонен. – Да к чему все это? Почему ты не хочешь расставаться?
Она захлопывает рот. Смотрит в пол.
– Вот же ты болван! – Талия возводит полные слез глаза к небу, качая головой. – Я никогда не хотела с тобой расставаться. Всегда была настроена на долгие серьезные отношения и ждала, когда ты очнешься и поймешь, как нам хорошо вместе.
Я стискиваю челюсти, а она продолжает, запрокинув голову.
– Помнишь, я рассказывала тебе про стипендию? Единственную, которую мне предложили?
– Ну и? – спрашиваю я.
Она качает головой.
– Все, нет ее. Ей не бывать. Предложение отозвали. Нарушение правил поведения в академической среде. – Она опускает голову, пряча лицо, и что-то сразу побуждает меня подойти к ней и опустить руку ей на плечо.
– Черт, Ти. Сожалею.
Плечо под моей ладонью дрожит, но Талия продолжает:
– Нашли несоответствие между оценками, которые предоставила я, и теми, которые прислала Школа Всех Святых. Все. Я не поступлю ни в один колледж. И… и… мне был нужен план Б. Наверное, им был ты.
И хотя я по-прежнему злюсь на нее, не могу ее не понять. У Талии нет средств, чтобы обеспечить себе желаемое будущее. Я прижимаюсь лбом к ее лбу и качаю головой.
– Надо было сказать мне. Я мог бы тебе помочь. Мы смогли бы решить проблему с поступлением. Ты могла бы подать докум…
Я замечаю, как ее взгляд, внезапно ставший радостным, устремляется куда-то мне за плечо, и оборачиваюсь посмотреть, что же привлекло ее внимание.
И замечаю Бейли, которая стоит на другой стороне улицы возле своей побитой машины. Она не сводит с нас глаз, и я понимаю, как все это выглядит со стороны.
А теперь я в самом деле понимаю, что к чему.
Возможно, Талия и лишилась стипендии, но вместе с ней потеряла связь с реальностью. Это ловушка, задуманная для того, чтобы показать Бейли, что мы все еще вместе. Талия позвала ее сюда. Ждала ее появления. Она приехала ровно к окончанию футбольной тренировки. У нее самой сейчас даже нет занятий. Зал уже закрыт. А со стороны мы смотримся душевно, стоим близко, прикасаемся друг к другу и ведем эмоциональную беседу.
Я снова поворачиваюсь к Талии, потому что мне нужно покончить с этим бардаком, прежде чем разбираться с проблемой, которую она устроила с Бейли.
– Господи боже, какая же ты дрянь.
Я улавливаю момент, когда она раздумывает, то ли отрицать очевидное, то ли попытаться найти себе оправдание. Выбирает последнее.
– Она тебе не подходит, Лев. Ты заслуживаешь гораздо лучшего. Она же балласт! – Талия хватает меня за лацканы футбольной куртки и цепляется за меня, как за спасательный круг. Я стряхиваю ее. – Ты просто запутался, потому что вы росли вместе. Ты и я… мы оба спортсмены.
– И какое это имеет значение?
– Мы хотим одного и того же.
– Нет. Я хочу
– Она наркоманка! – рявкает Талия, и тут я окончательно теряю терпение.
– Лучше быть наркоманкой, чем неудачницей. Можно подумать, у тебя в жизни полный порядок. Бейли – хороший человек, оказавшийся в плохой ситуации. А вот ты, напротив, угроза для общества, понапрасну расходующая кислород. Удивительно, как правительство еще не обвинило тебя в глобальном потеплении, – выпаливаю я, выйдя из себя. – Даже не пытайся сравнивать себя с ней. Ты всегда будешь недотягивать.
Талия заставляет себя улыбнуться, хотя, наверное, больше всего хотела бы отвесить мне пощечину.
– Тебе никогда не понять человека, который пытается выжить – борется за существование. У тебя слишком притупились инстинкты, Лев Коул. – Она облизывает губы, приковав пустой взгляд непримечательных голубых глаз к моему лицу. Как я вообще мог когда-то сравнивать их с холодными голубыми глазами Голубки, источающими спокойствие и одиночество? – Может, у тебя и рельефный пресс, но ты просто увалень. Удовлетворенный, довольный, избалованный. – Просто поразительно, как плохо она меня знает. Мой жизненный путь. Мои тяготы. Но, возможно, это не ее вина. Я никогда ее к себе не подпускал. Талия соблазнительно надувает губы, проводя наманикюренным пальчиком по моей груди. – Но я все равно дам тебе шанс передумать, потому что все в твоих руках, и я думаю, наши отношения еще можно спасти. Предложение все еще в силе, но ненадолго, Лев. Позвони мне, когда все поймешь. – Она перекидывает волосы через плечо.
Отвернувшись от нее, я собираюсь плестись к Бейли, чтобы все ей объяснить, но ее нет. Ее машины нет. Она уехала, не успев увидеть эту ссору.
Наверное, думает, что мы с Талией вместе, а для зависимой, которая старается не сходить с верного пути, это серьезная проблема.
* * *
Вопрос не в том, прогуляю ли я учебу, а в том, как быстро смогу добежать до своей машины.
Я доезжаю до дома за десять минут – на пять минут быстрее, чем обычно, когда не плюю на все существующие правила дорожного движения, – и врываюсь в ее дом, тяжело дыша. Мчусь в ее комнату, но там никого. Ищу ее по всему дому, а потом замечаю, как во дворе ритмично покачивается кресло-качалка.
Распахивая двери террасы, я выпаливаю:
– Бейлз, я могу объяснить…
– Вот не надо, – лаконично отвечает Джейми, едва я обхожу кресло, стоящее лицом к бассейну, и понимаю, что там сидит именно он. В руках у него газированный розовый лимонад и номер журнала «Экономист», на носу – очки-авиаторы. – Мои дни подростковых трагедий давно в прошлом – пусть там и остаются.
Расправив плечи и пытаясь походить на того, кого он мог бы однажды назвать своим зятем, я говорю:
– Привет, мистер Фи. Видел Бейли?
– Видел, и не раз. Только не в последнюю пару часов. Она повезла свою старую одежду в благотворительный фонд Goodwill. Можешь подождать ее здесь.
– Вернусь через час, – тихо говорю я.
Джейми с улыбкой отрывает взгляд от журнала.
– Ну раз ты так говоришь.
Ну и что это должно значить, черт возьми?
– Говорю.
– Следи за языком, малыш Леви.
– Да в чем дело?
– В том, что есть слова, а есть поступки. Если ты, к примеру, говоришь всем близким, как сильно хочешь поступить в Военно-воздушную академию, а на деле продолжаешь играть в футбол, лишь бы умилостивить отца, хотя ему стало бы невыносимо от мысли, что он тем самым подрезал твои крылья, то твое слово мало чего стоит. Понимаешь, о чем я?
Джейми всегда был мне как второй отец, что само собой разумеется при том, что я так близок с Бейлз, поэтому его слова глубоко ранят.
– Папа не…
– Ох, он знает. Бейли с ним поговорила, – сообщает Джейми.
А еще Бейли за меня вступилась? Крутая. Неудивительно, что я хочу во всем стать у нее вторым.
– Он был категорически против, – говорю я еле слышно.
– Да, но у моей девочки талант убеждать других.
Это правда. Бейли лучше всех. Она смогла урезонить папу. Но как?
– Наш квартал слишком маленький и полон любителей совать нос в чужие дела, – бормочу я, шагая к дому.
Его смех без конца звенит у меня в ушах до самой двери моего дома.
– Молодость молодым не впрок, приятель.
Глава 26. Лев
Глянув время в телефоне, я решаю поехать в Goodwill. Возможно, еще успею застать Бейли. Но когда приезжаю, ее там нет. Я захожу в каждый благотворительный магазин в центре города, пишу ей сообщения, когда не за рулем, и так до самого вечера. Лучше поехать домой, принять душ, привести себя в порядок и продолжить падать ей в ноги уже позже.
Когда я открываю дверь своего дома, с кухни доносится смех. Едва захожу внутрь, передо мной возникает отец, похожий на привидение. Глаза широко распахнуты, сам весь в смятении.
– Привет, приятель. Я уже ухожу. Позвони, если что-то понадобится. – Он проносится мимо и второпях садится в свою машину, как грабитель посреди налета.
Папа никогда не уходит, не задержавшись на пару минут для разговора (то есть для расспросов о футболе и о том, как прошел мой день). Едва оправившись от потрясения, я прохожу в дом и вижу нечто еще более тревожное: Дикси сидит за обеденным столом спиной ко мне и спрятав лицо в ладонях.
Она не смеется, как я подумал, когда только вошел. Она рыдает.
Сцена разворачивается прямо у меня на глазах, и я понимаю, что именно только что застал. Весь стол заставлен домашней едой. И поскольку это не подгоревший омлет и не блюда в контейнерах из ресторана, почти уверен, что приготовила ее Дикси. В центре стола горят свечи. На заднем плане тихо играет старомодная музыка. Идеальный вариант для скучного секса в миссионерской позе. На Дикси облегающее красное платье, а прическа похожа на какой-то изысканный десерт. Черт, это было свидание за ужином для соблазнения.
Или должно было им стать, пока папа не сбежал, как Джулия Робертс в… ну, в любом фильме 90-х, какой приходит на ум.
С ума сойти. Дикси решила рискнуть, а папа в ответ разбил ей сердце.
А я стал свидетелем этого бардака. Честно говоря, мне сегодня впору потребовать запретительный ордер против собственной удачливости.
Я уже готов войти и попробовать как-то ее утешить, но тут она вдруг заговаривает.
– Я пыталась, Брук.
Если мне не изменяет память, меня зовут не Брук, так что она, видимо, говорит по телефону. Я наклоняю голову и замечаю, что Дикси прижимает к уху ладонь, в которой держит трубку.
– Сделала все, что могла. Все. Ужин. Сексуальное платье. Речь.
Теперь я не знаю, что делать: убраться отсюда на цыпочках, обозначить свое присутствие или и дальше наблюдать, как этот поезд не просто сходит с рельс, а бросается с обрыва.
– Сказала ему, что люблю его. Он ответил, что воспринимает меня только как друга. Я так больше не могу. Нужно жить дальше. Если я хочу ребенка – и боже, я больше всего на свете хочу ребенка, – придется все бросать. Я и так тянула до последнего. Если хочу забеременеть, нужно сделать все в этом году.
Дикси хочет, чтобы папа стал отцом ее ребенка. Значит, у папы будет сын, который младше его внука. А у меня появится еще один брат. Хотя, судя по ужасу, который я заметил на его лице, когда приехал, рассылать приглашения на вечеринку в преддверии рождения ребенка пока не стоит. Ну да, это еще мягко сказано.
Мне на телефон приходит сообщение, разоблачая мое прикрытие. Дикси оборачивается, открыв рот от удивления.
– Эм, Брук, я тебе перезвоню. – Она вешает трубку и спешно встает. Я проверяю сообщения на случай, если мне написала Бейли. Хотя знаю, что сегодня слишком паршивый день для хороших новостей.
Талия: Уже все уладил со своей подружкой?
Я снова смотрю на Дикси и поднимаю руку.
– Все нормально. Я… – Ничего не слышал? Бред. Она знает, что я находился здесь на протяжении всего разговора. Поэтому я говорю: – Я знаю, каково это. Я президент Клуба безответной любви, помнишь?
Дикси громко всхлипывает и принимается собирать тарелки с едой.
– Извини! Я сейчас все уберу и не буду тебе мешать.
– Нет. Можешь остаться и поесть. – Да что я такое несу? С чего она захочет сидеть здесь и томиться от разочарования и сердечной боли в доме мужчины, который ее только что отверг?
Она делает вдох.
– Я знаю, что не нравлюсь тебе…
Погодите-ка… что?
– Эй, это неправда. – Я хмурюсь. – Ты мне очень нравишься.
– Я тебя не виню. Знаю, что могу порой раздражать и вмешиваюсь в твои дела…
– Да, вмешиваешься. И папа тоже. И Бейли. Найт. Джейми. Вон. Грим. Почти все, кому на меня не плевать. Я все равно их люблю. Слушай, какая разница, что я говорю? Я угрюмый подросток. Мы ни черта не знаем. Ваша задача – нас воспитывать.
Дикси шмыгает носом, смеется и плачет одновременно. На ее лице отражается водоворот эмоций.
– Что ж… если хочешь есть…
– Я всегда хочу есть. Давай я позвоню Найту. Уверен, он тоже проголодался.
На ее лице мелькает выражение неподдельного ужаса. Одно дело, я в курсе, что она имеет виды на папу, но Дикси не знает наверняка, как это воспримет Найт. Я подхожу к ней и дотрагиваюсь до ее локтя.
– Найт знает, что ты влюблена в папу.
– Откуда? – В ее покрасневших глазах вспыхивает тревога. – Ты ему рассказал?
– Эм, нет. – Я многозначительно на нее смотрю. – Ты не слишком-то это скрываешь. Смотришь на него таким взглядом, будто он нашел лекарство от сучизма.
– Думаю, он смог бы. Ради твоей мамы. – В ее голосе слышится разочарование.
Я печально улыбаюсь.
– Наверное. Но поскольку ее больше нет…
Она поднимает взгляд с несчастным, но в то же время полным надежды видом.
Я улыбаюсь.
– Пора придумать план Д.
* * *
Два часа спустя Дикси уже и след простыл. Мы с Найтом обняли ее, утешили и сказали, что она красивая. Теперь мы с братом сидим во второй гостиной, попивая пиво (Найт – безалкогольное), и спорим о том, кто сексуальнее – Ясмит Блит или Тиффани Тиссен (вы удивитесь, узнав, что на самом деле это две разные телки). Хлопает парадная дверь, и в комнату входит папа с таким видом, будто пробежал чертов марафон в своем костюме-тройке от Armani. В общем и целом, как видите, я живу в совершенно нормальной семье.
– Ты ходил на пробежку в рабочем костюме? – Найт фыркает в бутылку с пивом.
– Да, – невозмутимо отвечает папа, опускаясь в кресло и убирая влажные волосы со лба. – Именно.
– Супер! – радостно восклицает Найт. – Ничуть не странно.
– Нам нужно поговорить. – Я ставлю бутылку на стол.
Папа переводит хмурый взгляд с меня на брата.
– Почему у меня такое чувство, что я сейчас огребу от двух людей, чьи кредитки погашаю?
– Потому что так и есть, – говорю я в тот же миг, когда Найт выставляет палец:
– Ну это вранье, па. Я финансово независим.
– Только потому, что на Таймс-сквер висит рекламный щит, на котором ты красуешься в стрингах с эрекцией в высоком разрешении, – напоминаю я старшему брату.
– Брось. – Найт запрокидывает голову и заходится хриплым смехом. – Он встал на половину, не больше.
Папа обращается к Найту.
– Уже закончил лизать себе яйца?
Найт мечтательно вздыхает.
– Если бы. Сколько бы занятий йогой я ни посещал с Луной, мне это никак не удается. Но можешь представить, какую бы это дало свободу? Бесконечные возможности. И Луна смогла бы выспаться.
Как видите, сыпать ненужной информацией направо и налево – у нас семейное.
Папа щелкает пальцами уже перед нами обоими, раздражаясь все сильнее.
– Соберитесь. Кто-нибудь объяснит мне, почему происходящее походит на посягательство на мою личную жизнь?
Я смотрю на Найта. Возможно, именно ему стоит начать, раз Дикси ему ближе.
– Ты отвратительно обращаешься с моей матерью. – Найт бросает на него невозмутимый, убийственно серьезный взгляд.
– Следи за языком, сынок. – Папино лицо приобретает сердитое выражение. Теперь он не озадачен, он в ярости. – Я дал твоей матери все. Пожертв…
Найт перебивает его:
– Не с мамой, которая мама. А с моей родной матерью.
Папа смотрит на него, как на сумасшедшего.
– Чего?
– Когда ты убежал, я подслушал, как Дикси говорила по телефону. – Я подаюсь вперед.
– Я не убе…
– Даже не начинай, пап. – Найт поднимает ладони, качая головой. – Ты выглядишь, как тот до смешного фотогеничный марафонец из мема. Разве что не источаешь внутренний свет. С тех пор как умерла мама, от тебя исходит аура сухого цемента.
– Ну спасибо. – Папа с прищуром на него смотрит.
– Слушай. – Я издаю вздох. – Она влюблена в тебя. Не нужно быть гением, чтобы это понять. Она хочет ребенка, и ей… сколько? Сорок два? Сорок четыре?
– Тридцать восемь. – Папа ерзает в кресле, как школьник, который вляпался в неприятности. – У нее еще есть время.
– Да, но, похоже, ты мастерски побуждаешь ее понапрасну тратить его на тебя. – Найт встает и подходит к отцу. Папа вскакивает на ноги. Теперь они стоят почти лицом к лицу. Выглядит это слишком уж агрессивно, и я понимаю, что Найту правда очень нравится Дикси. Возможно, он даже ее любит. Да и папа тоже. В своей неромантичной манере.
Найт поднимает руку. Отец даже не вздрагивает. Я делаю резкий вдох, но брат просто смахивает ворсинку с папиного пиджака.
– Пап, не поступай, как придурок, – говорит он спокойным, тихим голосом. – Она хочет, чтобы вы жили долго и счастливо, а ты даже не уверен, способен ли быть с кем-то после мамы. Либо наберись мужества и дай ей то, чего она хочет, либо отпусти. Скажи ей прямо, что у нее нет шансов. Между вами никогда ничего не будет. Ты когда-нибудь ей это говорил?
Судя по тому, как у папы дергается мускул на челюсти, вижу, что ответ отрицательный. Он никогда не отвергал Дикси прямо. Просто держал на расстоянии вытянутой руки. Найт продолжает.
– Не давай ей ложную надежду только потому, что тебе приятно, когда есть с кем пойти на благотворительные мероприятия и ужины. Или решайся нырнуть, или уходи из бассейна. Изредка плещась на мелководье, ты вредишь вам обоим. Перестань тратить ее время. Она и так за свою жизнь многое упустила.
Я еще никогда не видел, чтобы Найт так вступался за Дикси. Это даже трогательно. Внезапно меня переполняет безумная ревность, потому что у него осталась хотя бы какая-то мать.
Папа потирает подбородок, потупившись в пол.
– Не буду я ни на что решаться.
Теперь мой черед вскочить с места.
– Мама взяла с тебя обещание, что ты будешь жить дальше.
– Но вот никто не дотягивает, – рявкает папа, бешено переводя взгляд с меня на Найта, будто мы устроили ему засаду.
И тут до меня доходит. Ему одиноко. Одиноко среди людей. На работе, на вечеринках, в отпусках. Его родственной души больше нет. Для него единственный проблеск нормальной жизни – моя игра в футбол. Все то, что связывает его с их с мамой прошлым. Со старыми добрыми временами. Вместо привычной злости я чувствую, что мне за него грустно. Он вовсе не хотел душить меня ожиданиями.
– К тому же тебе-то что? – Папа прищуривается. – Ты должен радоваться, что я так сильно люблю твою мать, что не спешу снова окунаться в бассейн любовных связей, собирая все плавающие в нем венерические болячки. – Нам правда пора завязывать с аналогиями с бассейном.
– Любил, – тихо поправляю я. – Любил, пап. Мамы больше нет.
– Прошло четыре года. – Глаза Найта блестят от слез. – Мы ужасно по ней скучаем, пап. Правда. Но целью ее жизни было сделать нас счастливыми. Состоявшимися. Выбрав жизнь вместо скорби, ты не предашь ее, а отдашь дань уважения.
– И твоя любовь к маме никогда не подвергалась сомнению, – добавляю я. – Ты исполнил свой долг. Мы хотим видеть тебя счастливым. И вообще…
Сейчас самое время рассказать ему о моих надеждах и мечтах. О том, что он им препятствует. В этом году мне не светит поступить в Военно-воздушную академию, но кто знает? Может, получится в следующем.
Найт с отцом склоняют головы набок и пристально на меня смотрят.
– Что? – хором спрашивают они. Найт взглядом так и говорит мне: не смей, черт возьми.
Но я устал жить ради других.
– Пап, допуская, чтобы твое счастье зависело только от чего-то одного, ты тем самым здорово на нас давишь. Ну, на меня. Я… ненавижу футбол.
Он не сводит с меня глаз, но ничего не говорит. Думаю, он знает. Возможно, и правда обращал внимание в последние дни.
– Терпеть не могу. Как игру. Как само понятие. Как чертово увлечение. И вообще… – Я потираю затылок. – Британцы правы. Сокер – вот это футбол. А наш футбол это… гандбол, видимо?
– Очень захватывающе, – бубнит Найт.
Папа смотрит на меня так, словно я объявил, что влюблен в кухонную раковину, и мы с ней хотим тайно сбежать в Вегас.
– Он мне никогда не нравился, – продолжаю я. – Ну да, в начальной и средней школе было неплохо, и футбол сплачивал нашу семью, поэтому я не возражал. Но когда пошла речь о серьезной игре… ну, я продолжал, потому как знал, что тебя это радовало. Что ты любил приходить на матчи и мечтал, что однажды меня отберут в профессиональную команду.
От выражения его лица становится дурно. Он убит горем. В ужасе.
– Слушай. – Найт встает между нами, пытаясь разрядить обстановку смешком. – Ведь не велика беда, правда. Лев просто говорит…
– Чушь. – Папа вырывается из рук Найта и шагает ко мне. Он словно в трансе. – Ты это серьезно, Лев? Ты правда играл в футбол из-за меня? А то на днях Бейли сказала мне, что я подрезаю тебе крылья, но я решил, что она просто… – Он облизывает губы. – Преувеличивает.
Она не преувеличивала. Она попала в яблочко. Папа верил, во что хотел верить.
Я беспомощно пожимаю плечами, разглядывая свои носки.
– Я люблю тебя. Я хотел, чтобы ты был счастлив. Футбол приносил тебе счастье.
– Черт, и как далеко ты собирался зайти? – Он запускает пальцы в волосы.
Я задумываюсь об этом на мгновение, а потом иду в свою спальню. Когда возвращаюсь в гостиную, папа и Найт так и стоят на тех же местах. Я протягиваю отцу письма о зачислении, перевязанные резинкой. Он снимает ее и просматривает все.
– Техасский христианский университет. Мичиганский. Университет штата Огайо. Южной Каролины. Охренеть…
Найт поворачивает голову и в ужасе смотрит на меня. Я чувствую себя обманщиком. И редкостным дураком. О чем Бог только думал, даруя мне этот талант? Лучше бы отдал его Митчеллу Шварцу.
Папа сминает письма в кулаке. В его глазах стоят слезы.
– Будь Рози здесь, она бы меня убила. Что же я наделал?
– Мамы здесь нет, так что я сохраню твой секрет. – Я шагаю к нему. Не стану делать вид, что все прекрасно, но и вести себя по-свински тоже ни к чему. – Но насчет Найта не уверен. У него длинный язык, может разболтать новости. – Я киваю на брата. Мы все посмеиваемся. – Самое главное, что я перестал преследовать чужие мечты. Пора воплощать свои. Я стану военным летчиком.
Папа молча заключает меня в объятия. В те самые, к которым подключает все свои мышцы, в том числе ту, что бьется в груди. Ту, что говорит: «прости меня» и «я люблю тебя», и «я все исправлю, вот увидишь». Я этого не жду, но чувствую, словно с моей спины свалилось шесть тонн мертвого груза. Папа обнимает меня так крепко, что плечом едва не перекрывает доступ кислорода.
– Даю тебе свое благословение, сынок.
Когда мы отстраняемся, он пальцем смахивает с моей щеки одинокую слезу. Мне даже не стыдно. Мальчики не плачут, а мужчины плачут. По крайней мере, хорошие.
– Тренер в курсе? – Папа пальцами приглаживает мои волосы. От старых привычек трудно избавиться.
Я киваю.
– Я оставил пост капитана.
– И что чувствуешь по этому поводу?
Его вопрос заставляет меня задуматься, ведь я не привык, чтобы меня спрашивали о моих чувствах в отношении футбола. Только просили стараться изо всех сил и пробиваться вперед.
– Чувствую… что все сделал правильно.
Папа делает глубокий вдох.
– Настал конец целой эпохи.
– Скорее уж ошибки, – тихо говорю я. Мы улыбаемся друг другу.
Он закатывает глаза. При всей его поддержке еще слишком рано шутить на тему Единственного Настоящего Спорта. Но даже самый сердитый взгляд не может скрыть гордость, затаившуюся в его легкой улыбке. Пускай я не осуществлю его мечту, зато, по крайней мере, наконец-то показал, что способен отстоять то, во что верю. Возможно, именно этого он и хотел.
– Простите, что прерываю это достойное Оскара выступление, – манерно тянет Найт, переводя взгляд с одного на другого. Я бы разозлился, если бы не увидел облегчение на его лице. – Но, может, вернемся к первоначальной теме?
– О твоей рекламе эрекции? – подмигиваю я.
–
Папа хлопает его по спине.
– Ничего страшного, что ты слегка возбудился, сынок.
– Что ты намерен делать в отношении Дикси? – рычит Найт.
Папа сникает.
– Еще не решил.
– Ну тогда реши до следующей недели, иначе сам велю ей прекратить с тобой общение, – предостерегает Найт. Я ему верю. Если кто и может продемонстрировать преданность Дикси, так это он. – У тебя одна неделя, пап. Не больше.
Он кивает с серьезным видом. Папа берет письма о зачислении.
– Может, сожжем их на заднем дворе?
– КАК ТЫ ДОГАДАЛСЯ?! – смеюсь я, потому что сам хотел сделать это каждый раз, когда их присылали по почте.
Папа заключает мою голову в захват рукой и взъерошивает мне волосы по пути на улицу.
– В нашем переулке сжигание всякого хлама считается активным отдыхом. Спроси дядю Вишеса.
* * *
В тот же вечер я заявляюсь к Гриму на порог, чувствуя, как в горле встал ком от нервов. Он живет в особняке в испанском колониальном стиле с пальмами, овальным изогнутым бассейном и всем таким прочим. Стучу в дверь. Через несколько секунд открывает его мама в костюме от Hermes и со слегка недовольным видом. Она выглядит предельно серьезной, и я в очередной раз вспоминаю, как сильно семья давит на Грима, принуждая возглавить семейный бизнес.
– Миссис Квон. – Я улыбаюсь и киваю ей. – Грим дома?
Она быстро окидывает меня взглядом с ног до головы.
– А что, он тебя не ждет?
– Нет, – признаюсь я. – Честно говоря, сомневаюсь, что он вообще хочет меня видеть. Именно поэтому я и пришел.
– Странная логика. Давай я спрошу, принимает ли он гостей. – Она захлопывает дверь у меня перед носом, и я, не сдержавшись, издаю смешок. Неудивительно, что он такой жесткий. У него это в генах.
Почему-то я знаю, что он согласится со мной увидеться. Грим не склонен увиливать и, даже если у нас бывают разногласия, всегда открыто встречает вызов. Именно поэтому он полноправный обладатель титула капитана. Дверь открывается. На этот раз передо мной стоит Грим в толстовке от No Fear и в спортивных штанах с цветными разводами, будто на дворе 90-е. Он хмуро на меня смотрит.
– Мне казалось, я уже вынес мусор.
– Приятель, – я примирительно выставляю ладони. – Можно на пару слов?
– Если честно, я хочу услышать только одно. – Он скрещивает руки на груди. – И ты знаешь какое.
– Прости. – Слово легко слетает с языка. Я всегда понимаю, если облажался, а с Гримом точно все испортил. – Я поставил свое эго превыше твоего счастья, а это очень паршиво по отношению к лучшему другу. Я так стремился быть лучшим, что от моих принципов ничего не осталось. Я знал, как сильно тебе была нужна эта победа, чтобы вырваться из власти семьи, но все равно поступил неправильно.
– Тогда зачем ты это сделал? – Грим прищуривается. Он не спустит мне все с рук. Не сейчас. Черт, он даже не предложил мне войти. – Почему подверг меня всей этой хрени?
Я шумно выдыхаю.
– Потому что хотел осчастливить отца и брата. Их одобрение было для меня важнее собственных мечтаний. Занимать пост капитана футбольной команды Школы Всех Святых – наша семейная традиция, и я не хотел ее нарушать. Но, как оказалось, из-за нее сам пошел на дно, – провожу рукой по голове, глядя под ноги. – Я сделал это, чтобы угодить другим, а в итоге принес одни несчастья. Нам с тобой в том числе.
Грим втягивает воздух сквозь зубы, обдумывая мои слова.
– Что ж, тебе придется это компенсировать.
Я смотрю на него, нахмурив брови.
– Как?
– Для начала не облажайся в ситуации с Бейли. Ты знаешь, что должен все исправить.
– Уже этим занимаюсь, – киваю я.
Грим закатывает глаза.
– Хочешь зайти?
– Не могу, – говорю я. – Нужно решать неотложные проблемы.
– Ну, – ухмыляется Грим, – считай, что мою решил.
Глава 27. Бейли
Я вырезаю на коже голубка разделочным ножом, который стащила на кухне.
Если мама когда-нибудь об этом узнает, то слетит с катушек. Но ее здесь нет, и она не может меня отругать. Я сейчас в убежище своей студии. Наедине с моими демонами.
Из свежего шрама на коже сочится кровь. Я решила сделать эту самодельную татуировку именно на бедре, чтобы спрятать ее от посторонних глаз. Я наношу себе повреждения не только потому, что застукала Льва, когда он обнимал Талию, словно драгоценное редкое создание. Но и потому, что травмы причиняют такую боль, что на глаза наворачиваются слезы. Эндорфины помогают притупить боль от травм. К тому же в последнее время жизнь – сплошная череда маленьких прорывов со Львом, грубо сшитых вместе разочарованием.
Мне бы сейчас не помешали какие-нибудь обезболивающие или антидепрессант, чтобы притупить боль. Удушающую тревогу. Но Лев смыл их все в унитаз.
Оставшись довольной своей работой – голубок получился маленьким, совсем крохотным и красным, – я бросаю окровавленный нож на пол. Беру телефон и просматриваю вчерашние сообщения Льва.
Лев: Все не так, как ты думаешь. Между мной и Талией.
Лев: Я могу объяснить.
Лев: Сейчас же еду к тебе.
Лев: Твой отец сказал, что ты поехала в фонд Goodwill. Я искал тебя там, но не смог найти.
Лев: Прости. Погряз в домашнем эпизоде шоу доктора Фила[30]. Я под твоим окном. Бросаю камешки.
Лев: ЛАДНО. БРОСАЮ БУЛЫЖНИКИ. Не говори, что не слышишь.
Лев: Хорошо. Завтра попробую еще раз. Просто хочу прояснить одно: я НЕ с Талией. Ты моя единственная. Моя любимая. Навсегда.
Лев: <3
Лев: (Это было мое сердце, а не член. Хотя и то и другое в твоем распоряжении.)
Лев: Для сравнения, вот мой член: <<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<3
Но завтра уже настало, а от Льва никаких вестей. Я пришла сюда несколько часов назад, чтобы позаниматься, но мне уже почти плевать на все. На Джульярд. На отношения со Львом. Жажда успеха прошла. Ей на смену пришла пустота.
Раздается звонок в дверь. Я остаюсь лежать на полу, раскинув руки и ноги в стороны и уставившись в потолок. Лев не стал бы даже стучать. Он любитель врываться без предупреждения – мое сердце может это подтвердить.
Я закрываю глаза. Слеза стекает по щеке прямо в ухо. Я могу втайне признаться себе, что у меня все плохо. Лучше мне не становится. Я отнюдь не на высоте. У меня нет плана. Возможно, я наконец достигла самого дна. Потому что сейчас чувствую, словно меня припечатали к твердой неровной поверхности.
В мое убежище проникает веселый пронзительный голос.
– Здравствуйте, миссис Фоллоуил! А Бейли дома? Я решила ее проведать!
Я вскакиваю на ноги и мчусь по лестнице в гостиную. Ей нельзя сюда спускаться. Не знаю точно, что происходит между ней и Львом, но уверена, что ее версия событий не пойдет на пользу ни моему психическому состоянию, ни способности воздерживаться от наркотиков. К тому же именно она вчера позвонила мне и велела приехать в Школу Всех Святых под тем предлогом, что мы якобы будем тренироваться в школьном спортзале. Стоило догадаться, что это ловушка. Задним умом все крепки.
Я уже на середине лестницы, когда вдруг слышу, как две пары ног топают по дереву. Передо мной показывается Талия, мама стоит прямо за ней. Талия улыбается, как кошка, слопавшая канарейку. Или, в моем случае, горлицу. Впервые за долгое время она не выглядит, как точная моя копия. Вид у нее бледный, под глазами темные круги.
– Боже мой, Бейлз! Где ты вчера была? Я думала, мы позанимаемся вместе! – Она хлопает меня по плечу, причмокивая губами в поцелуе возле щек. Мама пристально за нами наблюдает. Ее датчик вранья, наверное, сигналит так громко, что она скоро оглохнет.
– Милая, ты принимаешь гостей? Талия очень решительно настаивала, что ты ее ждешь. – У мамы такой вид, словно она готова кого-нибудь прирезать. К слову, о порезах: ей ни в коем случае нельзя заходить в мою студию, иначе увидит, что та похожа на место преступления.
– Сейчас неподходящее время. – Я выдавливаю улыбку. – Я тебе потом перезвоню, хорошо?
– Может, проводишь Талию наверх? – предлагает мама. – А я пока пойду в студию и уберу пустые бутылки из-под воды…
– Нет! – взвизгиваю я. – Тебе туда нельзя.
Мамино лицо напрягается.
– Почему?
– Я сама выброшу их сегодня в контейнер для переработки. Неправильно, что ты должна этим заниматься.
– Не глупи. – Мама сжимает мою руку. – Мне совсем не трудно. Ты вчера убрала весь дом.
Она проскальзывает мимо меня, но лучше уж пусть это увидит Талия, а не мама. Мне нужно ей помешать, а потому я внезапно выпаливаю:
– Нам с Талией сейчас нужно тренироваться.
Мама поворачивает голову и рассматривает наряд Талии: туфли на пятисантиметровых каблуках, юбка, едва прикрывающая интимные места, и кофта, которую папа любит называть «топчик»: топ-лифчик. Мама готова возразить, но тут Талия скидывает с плеч рюкзак и показывает его.
– Одежда для тренировки у меня в рюкзаке.
– Сначала я должна проверить, нет ли там наркотиков, – невозмутимо говорит мама. Я сейчас умру от унижения.
Талия бросает рюкзак маме в руки с совершенно беззаботным видом.
– Прошу, миссис Фоллоуил.
Мама переворачивает рюкзак вверх дном и тщательно просматривает каждый предмет. Перебирает учебники, упаковку тампонов и целый ворох фруктовых бальзамов для губ. Наконец, мама делает глубокий вдох и кивает. Уходит обратно наверх, и я неохотно веду Талию в балетную студию.
Закрыв дверь, Талия прислоняется к ней спиной с коварным блеском в глазах. Я не думаю, что она правда злая. Очень немногие люди таковы по своей природе. Обычно они не заходятся злобным смехом, покручивая тонкие усики, при виде чужих страданий. Но некоторые люди не имеют границ и почти не способны к здравым суждениям, и мне кажется, что Талия как раз из такой категории.
– Чего ты хочешь? – Я поднимаю окровавленный нож и начисто вытираю его краем рубашки.
Талия озирается.
– Во-первых, что здесь, черт возьми, произошло? Почему на полу кровь?
– Критические дни нагрянули, – бормочу я, взяв рулон бумажных полотенец, который держу здесь, чтобы вытирать пот с пола, и отмываю его. – Повторю вопрос: зачем ты пришла?
Талия отталкивается от двери.
– Мы же вчера не потренировались, как планировали, глупышка! Почему ты так резко ушла?
– Ты знаешь почему. – Я бросаю грязные бумажные полотенца в мусорное ведро. Металлический запах крови витает в воздухе, покалывая на языке.
– Не все такие мозговитые, куколка. Выкладывай.
– Ты хотела, чтобы я застукала тебя со Львом.
– Как ты можешь
– Вы все еще вместе? – с трудом произношу я. Она встает в паре метров от меня, оглядывая с ног до головы. Я знаю, что выгляжу ужасно.
И вдруг жалею, что вообще спросила.
Невинное выражение ее лица сменяется восторженной, потрясенной улыбкой, и мое сердце ухает еще ниже.
– Он не поговорил с тобой? Ох. Конечно, мы вместе. – Она стремительно подходит ко мне и обнимает. – И все благодаря тебе. Твоя дружба и советы очень мне помогли.
Я напрягаюсь в ее объятиях. Сердце колотится, как безумное. Я хочу положить этому конец.
Правда хлещет из моего рта, словно кровь из раны.
– Мы с ним переспали в субботу.
Теперь черед Талии застыть как соляной столб.
– Что? – спрашивает она еле слышно.
Я киваю, уткнувшись в ее волосы.
– Я говорю это не для того, чтобы тебя ранить, клянусь. Но либо ты лжешь о том, что вы все еще вместе, либо он тебе изменяет. В любом случае ты заслуживаешь знать правду.
Талия отстраняется от меня, словно обжегшись.
– Конечно, между нами не все идеально, но мы над этим работаем. Особенно сейчас, после случившегося.
– А что случилось? – В горле пересыхает. Ее духи –
– Он не сообщил тебе хорошую новость? – Талия хлопает ресницами. – Я не пойду в колледж. Поеду за ним, куда бы он ни отправился. Мне кажется, он сделает мне предложение.
Весь мир опрокидывается, словно чаша с горячим маслом. Обжигает все мои внутренние органы, превращая их в пепел. Я отшатываюсь. Упираюсь спиной в зеркало. Я оглядываюсь через плечо. Вижу свое лицо в отражении. Обретаю силу. И вспоминаю, кто я такая.
Слова слетают с моих губ, словно по собственной воле:
– Ты врешь.
Ее безмятежная улыбка становится шире. Мне дурно.
– Ой, понимаю, новость шокирующая. Так неожиданно! Но в ваших семьях ведь все рано вступают в брак?
Да. С теми, кого любят. А Лев не влюблен в Талию.
Отвернувшись, я поднимаю свой телефон с пола и ищу его имя в списке контактов.
– Что ты делаешь? – В ее голосе слышится паника.
– Пишу ему, чтобы спросить, правда ли вы все еще вместе.
– П-положи телефон, психичка.
Вместо этого я нажимаю кнопку отправки. Пошла она. До сих пор мной было легко манипулировать, потому что у меня в голове бардак, но мне ясно одно: все это время Талия вела свою игру.
Она набрасывается на меня, выхватывая телефон у меня из рук, и кидает его через весь зал. Тот попадает в зеркало, которое разбивается с громким треском. Большой кусок стекла падает на пол прямо на мой телефон. Талия хватает меня за плечо и толкает на гору битого стекла. Она порывается меня покалечить. Инстинкт выживания срабатывает в полную силу, и, подняв руки, я отталкиваю ее прочь. Она пытается схватить меня за кофту, но я уклоняюсь и бегу к двери. Однако она оказывается быстрее. Добегает первой, преграждая мне путь.
Я готова позвать родителей, но она зажимает мне рот рукой, глядя безумным взглядом.
– Если хочешь выбраться отсюда живой, лучше не кричи, Бейли. – Она медленно убирает ладонь от моего рта.
Я в ужасе смотрю на нее. Ее глаза полны слез. Она вся дрожит в своем откровенном наряде.
– Отпусти его.
– Что? – фыркаю я. – Это не я в него вцепилась, Талия. Он не моя собственность.
– Хватит быть такой жадной. – Она срывается на визг. – Вокруг тебя полно богатых красивых парней. Все они могут сделать тебя счастливой. Я знаю только одного. У меня есть шанс только с одним. Ты мне все портишь.
Так вот в чем дело? Она хочет обеспечить себе безбедное будущее? Я не обесцениваю бедность и тяготы, но Лев – не просто какой-то источник денег. Он весь мой мир.
Я качаю головой.
– Не могу, Талия. Я буду бороться за него изо всех сил.
– Как мне повезло, что сил у тебя не так много, – злобно цедит она.
Талия с рычанием хватается за мой браслет с голубком и срывает его с запястья. Порванный потертый шнурок валяется между нами на полу, она нанесла смертельный удар одним выстрелом. Я со вздохом падаю на колени, выискивая подвеску среди осколков. Сердце громко стучит в ушах. Где она?
– Ты избалованная принцесса, – упрекает Талия, стоя надо мной. Стекло хрустит под ее ногами, пока я пытаюсь найти невысказанное признание в любви, подаренное мне Львом. – Неудивительно, что ты вечно была идеальной. Нетрудно такой быть, когда весь мир у твоих ног. А как только столкнулась с реальной жизнью, так сразу расклеилась. Взгляни на себя. – У нее вырывается холодный смешок. – Тощее, покрытое синяками нечто. То, что Лев запутался, не значит, что он не поймет, что совершил ошибку. Мы снова будем вместе.
– Господи. – Я издаю тяжелый вздох. – Да ты не в себе, если правда в это веришь. Лев бы никогда в тебя не влюбился, и неважно, присутствую я в его жизни или нет. Он добрый. Умный и не ограниченный. Ваши души – как масло и вода. Сколько ни смешивай, все равно ничего не выйдет.
Талия стоит надо мной, глядя с презрением.
– Посмотри на меня, Бейли.
Я смотрю. И тогда замечаю подвеску, болтающуюся между ее пальцев.
– Нашим душам и не нужно сочетаться. Любовь – это сказка, которую впаривают привилегированным идиотам, а вы лопаете и просите добавки. Единственное, что должно сочетаться, так это его член с дыркой у меня между ног, и у нас нет проблем по этой части. – Она заходится маниакальным смехом.
Я встаю, пока она не успела меня ударить, хотя, по сути, именно это Талия и делает: бьет лежачего.
– К тому же, раз теперь у меня есть вот это, возможно, я смогу убедить Льва, что я – его настоящая любовь. – Она с ухмылкой прижимает подвеску к груди. – Совсем как туфелька Золушки…
– Ты чокнутая, – шепотом произношу я.
– Нет, просто ты медленно улавливаешь сюжет. Наверное, в каждой хорошей истории нужен злодей. – Талия кривит губы в неприглядной улыбке. – И я злодейка в твоей.
– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, хотя сама знаю ответ. Почему мы делаем то, что не должны? От боли. От отчаяния. От злости.
Похоже, мой вопрос приводит Талию в чувство, и она отвечает со всей серьезностью:
– Я тоже хотела сказку, и когда ты уехала на Восточное побережье, подумала, что смогу ее обрести. Я хотела романтики. Признаний в любви и поцелуев в шею. Хотела гламурной жизни, дорогих машин и отпусков круглый год. Я наблюдала со стороны, замечая, что Коулы, Фоллоуилы, Рексроты и Спенсеры – все вступили в брак в юном возрасте. Причем удачно. Вы все кажетесь такими счастливыми, такими везучими. Я тоже так хотела. Сотворить собственную судьбу. Лев необыкновенный. А ты? На редкость заурядна.
– Заурядный и необыкновенный не антонимы, Талия, – печально возражаю я. – Они прекрасно сосуществуют. Не бывает красоты без уродства. Любви без ненависти. Радуги без дождя. В том, чтобы быть особенным, нет ничего особенного. Наше величие складывается из того, что нам подвластно. Из выбора, который мы делаем. А ты? – Я качаю головой. – Ты плохой человек. Лев никогда бы тебя не полюбил.
Талия смотрит по сторонам, словно ищет скрытые камеры. Кожа покрывается мурашками от ужасного предчувствия. Она замыслила что-то плохое.
Талия сует руку себе в лифчик. Достает что-то и кидает мне в руки. Я инстинктивно ловлю и сжимаю в кулаке. Чувствую, что это, даже не раскрывая ладони.
Таблетки.
Спокойствие.
Все это в маленьком прозрачном квадратном пакетике.
Я сую их обратно ей в грудь.
– Нет. Я завязала.
– Тебе это необходимо, – настаивает она.
Кто-то громко колотит в дверь подвала. Сквозь щель доносится мамин голос.
– Я слышала грохот. Все хорошо?
Мы с Талией сходимся в поединке взглядов, но она больше не кажется мне такой уж опасной. Я бросаю пакетик с таблетками на пол. Он лежит возле наших ног. Мое тело каждой клеточкой хочет наклониться и поднять его. Но я не могу. Я хочу исправиться. Вылечиться. Поэтому напоминаю себе обо всех людях, которых не могу разочаровать. Родителей. Дарью. Льва.
– Бейли? Бейли, ответь мне! – Мама стучит громче.
– Возьми их, – цедит Талия, злобно прищурившись. – У тебя не будет другой возможности. Завтра Сидни уезжает из города. Давай.
– Мам! – Мне требуются все силы, чтобы отвернуться и распахнуть дверь. Я падаю в мамины объятия и плачу, плачу, плачу. Я вся в осколках стекла, крови и демонах.
– Тебе лучше уйти, – резко бросает она Талии, обхватывая мою голову ладонями. Я сейчас чувствую себя самым хрупким созданием в мире. Разорванной в клочья шелковой бумагой.
Талия подбирает свои вещи и спешно уходит. Мама не спрашивает меня о зеркале.
О крови.
О моем состоянии.
Просто целует меня в макушку и повторяет:
– Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
И в этот миг, в объятиях матери, которая любит меня беззаветно, я понимаю, что такое истинное богатство.
* * *
Мама отправляет меня принять душ. Возможно потому, что я выгляжу, как в сцене из фильма «Кэрри» после эпизода с ведром[31]. В кои-то веки я не спорю. Сижу, свернувшись калачиком, под душем, позволяя струям воды хлестать по тонкой коже. Услышав, как внизу открывается дверь, и Лев дает о себе знать, я издаю горький смешок. Конечно, он пришел, когда я занята. Но на сей раз он говорит, что подождет. Я закрываю кран, дрожа, сижу голая в душевой кабинке и слушаю обрывки его разговора с моими родителями.
– …никуда не поедет. Прижать вашу дочь труднее, чем президента.
– А когда это ты пытался прижать президента? – непринужденно интересуется папа. – Ты в курсе, что его адрес – общедоступная информация?
– Она сегодня не в лучшем состоянии, – тихо сообщает мама.
– Стала бы, если бы легла в реабилитационную клинику, – перебивает папа. – Ребенок весит килограммов сорок пять. Она бомба замедленного действия.
Нет, неправда. Я хмурюсь и подхожу к зеркалу, чтобы хорошенько себя рассмотреть. И тогда вижу, что, возможно, и правда вешу меньше сорока пяти килограммов. Щеки впали, кожа бледная, и под ней отчетливо проступает каждая косточка.
– И что ты предлагаешь? Выгнать ее из дома? – рявкает мама. Они с папой никогда не ссорятся, поэтому, конечно же, меня вновь охватывает чувство вины. С тех пор как вернулась из Джульярда, я приношу одни проблемы и страдания. Я сделала родителей несчастными. Разрушила жизнь Льва. Причинила Дарье боль и огорчения.
– Да, если ее трезвость под угрозой, – выпаливает Лев. Не знаю, на кого злюсь, но я закипаю от ярости. Может, на него за то, что выдал меня, или на саму себя за такое грандиозное грехопадение. Или на весь мир, который на протяжении восемнадцати лет заставлял меня верить, что все будет хорошо, чтобы потом я меньше чем за год потерпела крах вне безопасных стен родительского дома.
Ну все. Сейчас спущусь и выскажу им прямо в лицо, что отказалась сегодня от наркотиков, когда Талия пыталась мне их всучить.
Я выхожу из душа и накидываю халат. Кожа стала ледяной, и я вся дрожу. Споры внизу не стихают, а мой взгляд вдруг задерживается на бедренной кости. Вырезанный на ней голубок немного зажил, поврежденная кожа бугрится. Я провожу по ней пальцем и содрогаюсь. Налетает порыв ветра. Будто окно открылось, но оно закрыто. Это настоящее безумие, но я чувствую, будто что-то происходит. Как будто Рози здесь.
– Откуда сквозняк? – спрашивает Лев внизу.
Я поджимаю губы, борясь со слезами.
–
Вот он, проблеск надежды в бескрайней тьме, в которой я тону. Капля надежды на то, что Рози наблюдает за нами, и, возможно, придумала отличный план, как нас всех спасти.
– Какой сквозняк? – спрашивает папа. Я одеваюсь, выхожу из ванной в свою комнату и слушаю их разговор. – В общем, мне не комфортно отправлять ее обратно в Джульярд, пока она не пройдет какую-нибудь реабилитационную программу. Она стала пропускать встречи группы поддержки.
– Что ж, к счастью или нет, о Джульярде можно больше не беспокоиться, – решительно сообщает мама.
Мое сердце разбивается вдребезги. Я не могу пошевелиться.
– О чем ты? – Лев озвучивает мои мысли. Наступает тишина, долгая, всеобъемлющая. Маркс, скажите что-нибудь.
– Вчера пришло письмо, – наконец вздыхает мама. – Я спрятала его от Бейли. Знаю, это ужасно, ведь оно адресовано ей. Но я не могла рисковать, что она узнает…
– Что в письме, Мэл? – настойчиво спрашивает папа.
– Она не вернется. – Мамин голос срывается на полуслове. – В Джульярде очень строгая политика в отношении наркотиков. Они очень щепетильны в этом вопросе. Случившееся с Бейли ни для кого не секрет и выглядело ужасно в глазах общественности. К тому же в школе хотят, чтобы она поправилась. Не готовы рисковать из-за нее, и, честно говоря, я их не виню. – Наступает пауза, после которой она констатирует неизбежное: – Бейли не вернется в Джульярд. Решение приняли за нее. И оно окончательное.
Я падаю на колени, и с губ срывается дикий крик. В горле пересохло, уши заложило от белого шума.
Какая-то бессмыслица. Мне ведь прислали письмо по электронной почте с предложением пересдать экзамен. Почему передумали? Но потом я вспоминаю, что сказала мама в самолете по пути в Джексон Хоул. Джульярдская школа обычно не сообщает о таком по электронной почте.
Она права – они шлют письма обычной почтой. Но кто-то ведь отправил мне электронное письмо. Просто поддельное. Кто мог побудить меня еще усерднее стремиться к прежней мечте, принимать таблетки?
Я беру телефон и снова захожу в почтовое приложение. Конечно же, адрес отправителя выглядит подозрительно. thejulliardschooladmin@yahoo.com. Как же я не обратила внимания? Адрес гребаного Yahoo. И название школы написано с ошибкой.
Это все невнимательность? Я должна была сразу заметить.
Но конечно, это от меня ускользнуло. Я наглоталась таблеток, страдала от боли и так извелась, что не обратила внимания на детали.
Я не заслуживаю места в Джульярде. И Льва тоже не заслуживаю. Я только торможу его. Ему суждено прославиться, а я? Я посредственность. Краем глаза замечаю что-то на своей тумбочке. Таблетки, которые Талия сегодня принесла. Должно быть, пока мама меня успокаивала, она положила их сюда, а потом незаметно выбралась из дома. Они лежат прямо на виду и ждут, когда их примут. Как я могла их не заметить?
Точно так же, как не замечала очень многое в последнюю пару месяцев.
У меня нет Джульярда. Нет будущего. И… давайте признаем, после того, как Талия забрала мою подвеску, возможно, Льва у меня тоже нет. Этот браслет служил нам единственным спасением. Ниточкой, которая связывала нас вместе, даже когда мы были в разлуке и жили каждый своей жизнью на разных побережьях.
А что же эти штуковины на моей тумбочке? Они позволили бы мне отключиться и забыть о том, кто я.
Я даже не иду, а ползу к своей тумбочке. Встаю на колени. Засовываю в рот три таблетки и проглатываю, не запивая. Затем принимаю все оставшиеся. Даже не знаю, что это за таблетки – просто запихиваю их в глотку. Я прислоняюсь к кроватной раме, стыдливо опустив голову, и смотрю в окно.
На голубей, сидящих на дереве.
На солнце, сияющее в небе.
На день, который вполне может стать последним в моей жизни.
Глава 28. Лев
– Не сочтите за грубость, но Бейлз, часом, не утонула в душе? – обращаюсь я к Джейми и Мэл. Мы уже сорок минут сидим у них в гостиной и ждем, когда спустится Бейли. Я понимаю, что она девушка, и по негласному общемировому соглашению женщинам позволено принимать душ втрое дольше, чем мужчинам. Но сорок минут – это уже слишком. За это время она могла вымыть голову, сделать модную маску для лица, дважды помастурбировать, вытереться, высушить волосы феном и примерить три разных наряда.
Джейми смотрит в бокал с виски, и я вижу, что он хочет бросить его в стену.
– Мэл?
Мэлоди мотает головой.
– Не хочу, чтобы она думала, что мы ей не доверяем.
– Почему? – спрашивает он. – Так и есть.
– Пойду проведаю ее, – я встаю.
– Конечно, в той же фантазии, где вы оба отправляетесь на вечеринку в особняке Playboy и ныряете с аквалангом вместе с единорогами. – Джейми вскакивает и, опустив руку мне на плечо, толкает обратно на диван.
Я закатываю глаза и беру бутылку воды.
– Я уже видел ее голой.
Он бросает на меня косой взгляд, а потом поднимается по лестнице.
Мэл с улыбкой обращается ко мне.
– А знаешь, сегодня заходила ее подруга Талия. Кажется, они сильно повздорили. Как думаешь, может, она сильно расстроена?
Моя челюсть едва не падает на пол, как вдруг сверху доносится сдавленный вопль Джейми:
– Мэл, иди сюда сейчас же! Вызови скорую! ГОСПОДИ. ТВОЮ МАТЬ!
* * *
Я только притворяюсь живым.
Уверен, мой сердечный ритм сейчас ровный, как пластиковая соломинка. Я не могу трезво мыслить.
Не могу ясно видеть.
Не могу…
– Ты нас всех угробишь, если не будешь следить за дорогой! – орет папа с пассажирского кресла и хлопает меня по груди, заставляя сосредоточиться.
– Черт. Простите. – Я тру глаза.
– Дай я поведу, – велит Найт с заднего сиденья.
– Нет, я справлюсь.
– Ты нарушил все существующие правила дорожного движения и еще несколько, пока не введенных, – замечает папа.
Но нам нужно добраться до больницы.
– Черт подери, ты должен успокоиться! – кричит Найт с заднего сиденья моей стремительно мчащейся «Теслы». Ведь от этого всегда есть толк.
Не обращая на него внимания, я поворачиваюсь к папе:
– Можешь позвонить Мэл и спросить, есть ли новости?
Отчасти боюсь, что есть плохие новости, которыми со мной не хотят делиться.
Я пытаюсь напомнить себе, что речь сейчас не обо мне, но чувствую, будто происходящее всецело касается моей бестолковый персоны. Несправедливо, что я должен похоронить свою мать и любовь всей моей жизни с разницей в четыре года. И кажется особенно несправедливым, что упомянутая любовь моей жизни сама в этом виновата.
Папа ставит телефон на громкую связь и бросает на меня взгляд.
– Смотри на дорогу, Леви.
Я обгоняю машины на правой полосе, сигналю, проношусь на красный свет.
Мэл берет трубку, тяжело дыша.
– Дин.
– Есть новости? – Его голос звучит виновато. – Прости за назойливость, но Лев… – Ему не нужно заканчивать фразу.
– Она в реанимации. Ее вводят в медикаментозную кому. Дин, я не могу… Не знаю, смогу ли это пережить. Дважды за два месяца. Я не настолько сильная. Нет.
– Мэл… – У папы срывается голос.
На заднем плане слышно, как Джейми кричит кому-то:
– Это моя дочь, и я хочу, чтобы мне ответили на вопросы, черт подери!
Каким-то чудом мы добираемся до больничной парковки. Я с трудом тащусь по коридорам реанимационного отделения. Папа с Найтом держат меня под руки. Ожидают, что я в любой момент могу упасть в обморок.
Дойдя до конца коридора, где возле закрытой двери стоит пара пластиковых синих стульев, я замечаю на полу Джейми: он спрятал лицо в ладонях, его спина сотрясается.
– Нет! – Я вырываюсь из рук папы и Найта и мчусь к нему. Бросаюсь на пол, хватаю Джейми за плечи, рывком поднимаю и неистово трясу. – Нет, Джейми. Скажи, что это не правда!
Он молчит.
Я все это уже проходил. Трагедии случаются. Каждый день. И, как хозяева моей жизни, они уже убили маму. Так с чего же останавливаться, если можно подкинуть еще один неприятный сюрприз?
– Джейми, нет.
– Лев, дай ему прийти в себя, – говорит папа.
– НЕТ. К черту.
– Отцепись от него, Леви. – Я чувствую, как Найт дотрагивается до моей спины. Отмахиваюсь. И выхожу из себя. Пинаюсь. Машу руками. Кричу. Я чувствую чьи-то руки. И ладони. И слезы, которые льются на меня дождем. Люди уводят меня от двери.
Но я не сдаюсь.
Я остаюсь. Глава 29. Дикси
Последний день приема документов в Военно-воздушную академию
Лев уходит, оставив за собой шлейф дорого лосьона после бритья. Я слышу, как за ним закрывается дверь, и задерживаюсь на кухне еще на несколько мгновений. Знаю, он велел мне не лезть в его дела. Причем не раз. Я слышала его четко и ясно. Но не могу стоять в стороне и смотреть, как этот яркий, прекрасный, раздираемый эмоциями парень совершает величайшую ошибку в своей жизни.
Уж поверьте, возможности обычно не стучатся в дверь дважды.
Я знаю, что Дин не хочет, чтобы Лев пошел в армию, стал пилотом, рисковал своей жизнью. Но, похоже, причиной тому неспособность Дина отпустить прошлое. Встречать риски, новые возможности и перемены. Если Дин решил навсегда застыть на месте, это его дело.
Суть в том, что Лев ни в чем не виноват. Он заслуживает шанс на счастье. Жадно поглощать мир, впиваясь в него зубами, как в сочный фрукт, а не жевать то, что даже пробовать не желал, и все лишь бы поддерживать жизненный тонус другого человека. Он упорно к этому стремился. Но никогда не пойдет против воли отца.
Отодвинув нерешительность и сомнения на задворки сознания, я быстро подхожу к стоящему на столе ноутбуку. Сажусь на стул, который освободил Лев, и разворачиваю окно браузера. Передо мной открывается сайт Военно-воздушной академии. Осталось всего несколько секунд до того, как браузер автоматически обновится, и все, что Лев заполнил, исчезнет. Сейчас или никогда. А никогда – это ужасно долгий промежуток времени.
Возможно, на этот раз я готова к материнству. Потому что думаю не о мужчине, в которого влюблена, а о его сыне, которого мне невыносимо видеть грустным. И о его покойной жене, которая пригласила меня сюда, чтобы я заботилась о ее семье. О Льве в том числе.
Я зажмуриваюсь, отворачиваюсь от монитора и нажимаю на кнопку отправки.
Когда все сделано, я даже не жалею о том, что пересекла эту отчетливую, мигающую границу. Напряжение покидает мои плечи. В комнате становится теплее и светлее. Наступает новый рассвет. По крайней мере, для одного члена семьи Коул.
Когда Рози умерла, сердце Дина умерло вместе с ней.
Но Лев? Лев все еще может жить.
Настоящее
Я застаю Льва на заднем дворе, где он запускает один из своих многочисленных радиоуправляемых самолетов. Он описывает впечатляющие петли, пикирует, а затем снова поднимает его в нескольких сантиметрах от земли. У парня серьезные навыки, и я злюсь на Дина за то, что не замечал их все эти годы.
Я больше не разговаривала с Дином с тех пор, как он бросил меня за ужином. Честно говоря, мне нечего ему сказать. Я пришла ради Льва.
Открыв дверь во внутренний двор дома Коулов, я тихо закрываю ее за собой и жду, когда Лев заметит мое присутствие.
– Как ты вошла, Дикси? – спрашивает он, стоя ко мне спиной.
– Твой отец дал мне ключ, когда в моей квартире перекрашивали стены. – Щеки заливает румянец. Я могла отложить покраску. Но хотела найти предлог, чтобы временно поселиться здесь в надежде, что так смогу сблизиться с Дином. Однако в действительности мы отдалились еще больше. Его сверхъестественная способность видеть меня насквозь, словно я состою из воздуха, несказанно меня ранила.
Я начинаю смиряться со словами, которые сказал мне Дин три года назад, когда я впервые чуть не поцеловала его по пьяни, спустя год после смерти Рози.
Зря я осталась рядом с ним. Думала, что он передумает. Поймет, что у нас в любом случае неизбежно сложатся какие-то отношения из-за Найта.
А сейчас, в настоящем, Лев с помощью пульта поднимает радиоуправляемый самолет в небо, а потом трижды описывает им идеальный круг. Его взгляд сосредоточен на самолете, а не на мне.
– Понятно. Папы здесь нет.
– Я пришла не к твоему отцу.
Он молчит.
– Как Бейли?
Лев пожимает плечами.
– Чуть жива.
– Лев.
Он аккуратно сажает маленький самолет на ухоженную лужайку, кладет пульт и поворачивается ко мне.
– Ее погрузили в искусственную кому. Точно не знают, когда смогут ее вывести. И не могут сказать наверняка, в каком состоянии она очнется. То есть неизвестно, пострадала ли нервная система и мозг. О, и, судя по всему, ее ноге каюк. – Он замолкает. – И хорошо, что она в коме, потому что мне нечего ей сказать.
Я никогда не видела, чтобы он так себя вел. С апатией и в то же время со злостью.
– Ты сутками находишься в больнице, – замечаю я. – Даже в школу не ходишь.
– Я не хочу, чтобы она умерла, но… я ужасно злюсь.
– Почему? – спрашиваю я.
– Потому что так и застрял где-то между «я ужасно рад, что ты жива, и, кстати, безумно тебя люблю» и «ненавижу тебя за то, чему всех подвергаешь». Понимаешь?
Понимаю. Он даже не представляет, как хорошо я понимаю. Я сажусь на край белых деревянных качелей, некогда принадлежавших Рози. Ее любимое место для чтения. Непривычно так хорошо знать о вещах женщины, которой больше нет с нами, но, как ни странно, я каждый день по ней скучаю. Я очень благодарна ей за то, что она дала Найту жизнь, которую я тогда обеспечить не могла. Хотя ей самой приходилось непросто.
Именно она позвала меня в Тодос-Сантос. Как будто заранее старалась заполнить пустоту в жизни своих близких. И знаете что? Я полюбила весь ее мир. Дина. Найта. И… да, Льва тоже.
Видимо, Рози ЛеБлан обладала особым даром, благодаря которому дорогих ее сердцу мужчин чрезвычайно легко полюбить.
Лев смотрит, как я сижу на любимом месте его матери. На миг мне кажется, что он рявкнет, чтобы я встала и ушла. Но он делает глубоких вдох и садится рядом. Мои плечи опускаются от облегчения.
– Как ты чувствуешь себя в связи с тем, что пропустил срок подачи документов в Военно-воздушную академию? – нерешительно спрашиваю я.
Он покусывает нижнюю губу, хмуро глядя на лужайку.
– Да это ведь не важно? У меня есть дела поважнее.
– Например?
– Бейли, – отвечает он. – Знаю, отец сказал, что не против, если я туда пойду (отчего мне мало толку, раз я пропустил срок подачи заявок), но если она… когда она очнется, мне все равно придется о ней заботиться.
– Ты не должен этого делать, – выпаливаю я.
Лев резко поднимает голову.
– Что ты сказала?
– Я сказала, что ты не должен. – Я пожимаю плечами. – Заботиться о ней.
В его глазах зарождается буря.
– Да что ты понимаешь? Она очень много для меня сделала. Когда мама умерла…
– Это было не в твой власти, – перебиваю я. – Ты не выбирал остаться без матери. А у Бейли был… теперь будет выбор.
Лев смотрит на меня бесстрастно, не моргая. Я чувствую, словно он видит меня насквозь. Читает все мои мысли.
– Говоришь по личному опыту, – спокойно замечает он, упираясь ногами в землю, чтобы оттолкнуться. Послеполуденный ветерок ласкает лицо. Я закрываю глаза, ощущая слабый запах океана. Не знаю, как я жила столько лет в Техасе. Жить на побережье океана поистине волшебно.
– По личному. – Я пытаюсь проглотить ком в горле. – Да.
– И все же не отпускаешь папу.
Я разглаживаю невидимую складку на юбке и говорю:
– Вообще-то отпускаю. Сегодня утром я зарегистрировалась на сайте банка спермы. А еще решила продлить аренду своей квартиры, так что не стану покупать дом по соседству с вами. Сойдет как пример, когда дела не расходятся со словами?
Мне так неловко от сочувствия в его глазах, что приходится отвести взгляд.
– Это… печально. – Он прокашливается. – Мне жаль, что у вас ничего не вышло.
– Да. – Я улыбаюсь. – Мне тоже.
Мы оба смотрим вперед, на оранжевые вершины гор, окружающих город. Я снова первой нарушаю молчание.
– И как ты сейчас ко мне относишься? По шкале от одного до десяти. Где «один» – «видеть тебя не могу», а «десять» – «люблю, как родную мать»?
Лев хмурится.
– Где-то от семи с половиной до восьми.
Неужели я краснею? Похоже на то. Я настраивала себя на среднюю пятерку.
– Ура! Ну что ж, готовься. Сейчас собью результат до минус тринадцати.
Выражение его лица становится напряженным.
– Дикси, – он уже меня попрекает. – Ты опять перешла границы?
Я морщусь.
Лев снова отталкивается, чтобы разогнать качели.
– Что ты сделала?
– Думаю, прежде чем я тебе скажу, мне лучше встать и отойти чуть подальше.
– Вот черт. – Он опускает взгляд. – Ты в кроссовках. Ты никогда не носишь кроссовки. Ты же знаешь, что я смогу тебя поймать, если придется?
Неловко посмеиваясь, я опускаю ноги на землю, встаю и иду ближе к дверям террасы. Лев смотрит на меня с качелей, как на сумасшедшую. Наверное, я и есть сумасшедшая. Кто записывает чужого ребенка в военное училище? Против воли его отца? Вот эта идиотка. Приятно познакомиться.
– Я не сдержалась. – Я примирительно выставляю ладони.
– Что ты сделала? – Он слезает с качели. Встает прямо передо мной.
– Я…
– Выкладывай. – Еще несколько шагов в мою сторону. Я вся взмокла. Он ведь меня не убьет? Коулы – как плюшевые мишки. Большие снаружи, но мягкие внутри.
– Я подала заявку в Военно-воздушную академию. От твоего имени. Само собой.
Лев замирает с открытым ртом.
– Что?
Я зажмуриваюсь, готовясь к удару.
– Ты ушел. Ноутбук стоял на столе. А в нем все заполнено. Вышла ошибка.
Тишина. Шок. Паника. Нехватка кислорода. Я продолжаю объясняться.
– Прости. Я не подумала. Я… я просто… Ты заслуживаешь эту победу. Она твоя по праву.
– Дикси. – Лев озадаченно моргает. – Там даже не… Все документы… – Хорошая новость в том, что он, похоже, скорее лишился дара речи, а не впал в ярость. Маленькие победы. – Я даже прикрепил не все… то есть я даже не знаю, примут ли меня.
А потом происходит нечто прекрасное. Вернее, прекрасное и немного пугающее. Лев запрокидывает голову, и его плечи дрожат от радости. Я понимаю, что он смеется от облегчения. Потому что не все потеряно. Потому что он наверняка жалел, что не подал заявку, с той секунды, как отошел от ноутбука.
Он подхватывает меня на руки и кружит с радостным блеском в глазах. Я впервые вижу его счастливым с тех пор, как вернулась Бейли. Я улыбаюсь ему в ответ. Но его улыбка меркнет, как только мы оба вспоминаем, почему здесь оказались.
Бейли. Дин. Душевные страдания.
Лев медленно опускает меня на террасу.
– Спасибо, – произносит он еле слышно.
– Пожалуйста, милый. – Я прижимаю ладони к его щекам и стискиваю их, как малышу.
Из дома доносится шум, будто что-то бросили на стол. Я резко оборачиваюсь и вижу, как Дин неторопливо шагает к нам с видом дикого хищника.
Я инстинктивно отступаю назад. Лев не сходит с места.
– Что здесь происходит? – Дин переводит взгляд между нами.
– Просто подкатываю к Дикси, вот и все. – Лев расплывается в довольной улыбке и в этот момент выглядит, как точная копия своего отца.
Дин бросается к нам. Я никогда не видела его таким. Встревоженным.
– Он шутит! – Я прищуриваюсь. – Ты правда думаешь, что я стану заигрывать с твоим сыном?
– Я не думаю, что ты станешь с ним заигрывать, но не удивлюсь, если он станет заигрывать с тобой, лишь бы доказать свою точку зрения.
– И что же это за точка зрения? – Лев с довольным видом скрещивает свои внушительные руки на груди.
– Что мы с Дикси должны быть вместе, – выпаливает Дин.
– Да, каюсь. Вот уж ни разу не детское проявление ревности. – У Льва из груди вырывается смех.
Дин хмурит брови.
– Дикси, можно тебя на секунду?
Я поглядываю на часы на запястье и хмурюсь. У меня показ дома через полчаса. Я правда не думала, что разговор со Львом растянется почти на час.
– Если честно, сейчас не самое подходящее время.
У Дина такой вид, будто я ударила его по лицу. Не знаю, смеяться мне или плакать. Я еще никогда и ни в чем ему не отказывала. Но честно говоря… сейчас правда не лучшее время. Возможно, мне стоит послушать собственный совет. Тот, что я только что дала Льву: не позволять любимым людям тебя губить.
– Хорошо… – медленно произносит он. – Тогда вечером?
– О боже. – Лев, посмеиваясь, прижимает кулак ко рту. – Смотреть больно.
– Заткнись. – Дин с прищуром на него смотрит.
– Вечером тоже не получится. – Я качаю головой, краснея. – Я снимаюсь в шоу о риелторах в Лос-Анджелесе, помнишь? Наш офис примет участие в одном из мероприятий. Сказали, хороший пиар.
– Да. Ага. – Дин водит языком по внутренней стороне щеки. – Наверное, тогда позвоню и назначу встречу через твоего ассистента, раз ты вдруг стала такой занятой.
– Отлично. – Я пропускаю его сарказм мимо ушей, изображая жизнерадостность. – У Джессики есть мое расписание. И пока ты так лояльно настроен, должна тебя предупредить, что отправила заявку в Военно-воздушную академию от имени твоего сына. – Я сообщаю новость невозмутимо, сокрушительно. Дин смотрит на меня с каким-то странным выражением лица. Таким, какого я не видела прежде. С чем-то между удивлением и благоговением. Кажется, толику ненависти я тоже вижу. Но мне удается сдержаться и не поежиться.
Не удостоив его вниманием, я встаю на цыпочки и целую Льва в щеку.
– Думаю, его примут. Он точно соответствует всем требованиям.
Я впервые ухожу из дома Коулов, не чувствуя при этом, будто меня выставили вон, пристыдив за попытки украсть чужое.
Возможно, сердце Дина Коула пока не забилось вновь…
Но, мне кажется, мы все слышали слабый пульс.
Лев
– Пап, ты опять не вынес мусор, – кричит Найт, носком ботинка переворачивая меня на лужайке заднего двора. В руке у меня бутылка пива, но я не пьян. Ни капли. На самом деле, большая часть выпивки пролилась на землю, когда я открыл бутылку. Потому что я, судя по всему, сейчас настолько подавлен, что даже не могу сделать глоток. Класс.
– Очень смешно. И его нет дома, – безучастно сообщаю я, с прищуром глядя на солнце, словно мы играем в гляделки. Как будто я могу победить.
– Уже пробил дно? – Найт садится на корточки, опустив ладони на колени, и смотрит на меня.
– Похоже на то, – бубню я в бутылку и делаю глоток. Шезлонг стоит всего в паре метров. Не помню, почему я не сел на него, когда вышел на террасу.
– Отлично! – Найт лучезарно улыбается. – Значит, готов услышать суровую правду. Я устроюсь поудобнее.
Он садится на шезлонг возле бассейна, хватает меня за рубашку и затаскивает на соседний лежак. Порой забываю, что я не единственный засранец в этом доме, который способен одним дыханием сдвинуть с места трактор. Найт просто зверь.
– Ты должен разбить ей сердце, – объявляет брат.
– Я знаю, – говорю я, потому что это так. Потому что мое уже разбито, но зато я хотя бы знаю, что теперь должен делать. Склеить его обратно во что-то функционирующее.
– Знаешь? – Найт наклоняется вперед, искоса на меня глядя. Его очки сползают на кончик носа.
– Да. Она должна опуститься на самое дно. Дикси мне сказала.
– Что ж, Дикси правда умна. Но дело не только в этом. – Он проводит языком по нижней губе. – Ты должен сделать это, чтобы снова стать самим собой.
– И кто же я? – Я приподнимаю бровь, ставя бутылку с пивом на край бассейна.
– Точно не придурок.
– А сейчас я придурок? – спрашиваю я, но уже знаю правду. Все это время я вел себя как настоящий болван. Если бы еще полгода назад кто-то сказал мне, что я буду ласкать пальцами, трахать и сексуально эксплуатировать ту, кто находится под воздействием наркотиков, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. И все же я осмелился на это. Перешел все границы. Ласкал ее киску, зная, что не имею права делать подобное. Целовал ее губы, зная, что не имею права их целовать. Я придумывал себе множество оправданий. Охотно верил в ее ложь, чтобы убедить себя, что она в трезвом уме. Что я получил полное ее согласие. Но я знал правду.
И все же я вру брату, потому что признать истину мне сейчас, видимо, не по силам.
– Если ты о том, что я переспал с Бейлз, пока она принимала наркотики, то она сама ко мне приставала.
– А еще была не в себе, и ты это знаешь. – Найт взглядом говорит мне: «Хорошая попытка». – Ты не получил от нее полного согласия, братан.
Я утыкаюсь лицом в ладони и качаю головой. Не получил. И мне придется жить с этим всю оставшуюся жизнь.
– Я знаю. И мне от этого невыносимо.
– Эй. – Найт опускает ладонь мне на плечо и щелкает пальцами свободной руки. – Но это не значит, что Прежняя Бейли сделала бы иной выбор, ясно? Факты – отстой, потому что они не подчиняются нашей воле, но иногда полезно посмотреть им в лицо.
Чувство вины снедает меня изнутри, разлагая внутренние органы. Мы с Бейли неправильно начали. Наша сказка превратилась в чертов кошмар. И теперь мне придется с этим жить.
– С каких пор ты такой умный? – Я поднимаю голову и подталкиваю Найта плечом.
– Луна заставляет меня читать книжки и все такое, – вздыхает Найт. – И в них нет картинок. Можешь в это поверить?
– Она хорошо на тебя влияет, – замечаю я.
– Только под таким влиянием я и согласен находиться. – Он подмигивает мне и ухмыляется. – Эй. – Брат обхватывает меня за затылок и притягивает к себе. Мы соприкасаемся лбами. Найт смотрит мне прямо в глаза, и это немного жутко, но, думаю, он просто хочет, чтобы я внимательно послушал, что он собирается сказать. – Все наладится, братец.
– Откуда ты знаешь?
– Я пережил все, что сейчас переживает Бейли.
– И?
– То, что тебя не убивает, порой помогает прийти в себя. Глава 30. Бейли
Первое, что я слышу – размеренный ритм аппарата ЭКГ.
Спокойный и умиротворяющий звук убаюкивает меня, то погружая в бессознательное состояние, то вырывая из него. Мне холодно. Во рту пересохло. Я медленно прихожу в себя и по невыносимому количеству ощущений, которые захлестывают меня вновь, понимаю, что, вероятно, находилась в медикаментозной коме. Я знаю, зачем врачи вырубают и погружают в режим голубого экрана. Я посещала медицинские курсы перед поступлением в Джульярд. Не знаю, что со мной делали, но я бы точно не смогла это вынести, будучи в сознании.
Я мало что помню. А вообще… не помню совсем ничего. Но чутье подсказывает, что случилось что-то плохое.
Я была не просто на волоске от смерти. Я поцеловала ее холодные синие губы и оказалась в шаге от того, чтобы она полностью меня поглотила.
Открываю глаза, гадая, как долго пробыла без сознания, и первое, что вижу – свою сестру, которая дремлет в кресле напротив. Позади нее голубая больничная стена. На груди лежит моя толстовка, и, похоже, сестра нюхала ее, чтобы успокоиться.
Я кошу глаза вправо. Мама сидя спит рядом со мной. Перевожу взгляд влево – там кромешная темнота и стрекот сверчков.
Я пытаюсь сглотнуть. Не выходит.
Сколько времени прошло?
Что я, черт возьми, наделала?
Воспоминания о Талии и письме из Джульярда наводняют мой разум подобно цунами. Я ограждаюсь от них, как могу. Я не готова. Еще нет.
Осторожно пытаюсь издать какой-нибудь звук. Открываю рот и выдыхаю. Получается издать хрип. Я благодарна за это маленькое чудо. За простую радость не лишиться голоса.
Закрываю глаза и делаю жадный вдох. Это простое непроизвольное действие наполняет меня надеждой.
Я могу дышать.
Я все еще могу дышать.
После всех испытаний, которым подвергла свое тело. После безжалостных наказаний. Я все еще жива.
– Бейлз? – хрипит Дарья.
Мои глаза закрыты, а значит, она догадалась, что я пришла в себя, по слезам, которые текут по моим щекам. Больничный халат намок, и мне хочется вытереть лицо, но я подключена к такому количеству приборов, что больно пошевелить руками.
Дарья встает и шагает ко мне в носках. Ложится рядом на больничную койку и обхватывает меня длинными гибкими руками, нежно вытирая мои слезы. Целует меня в щеку. От нее пахнет нашим детством – пышными подушками, какао и солнечным светом. Ее светлые волосы путаются с моими, и она осторожно обнимает меня, будто я сломана. Ведь так и есть.
– Я так рада, что ты с нами. – Голос Дарьи звучит хрипло от слез. Я плачу все сильнее, сотрясаясь всем телом. Наверняка это вредно для моего здоровья. Весь этот потоп эмоций, который захлестывает меня целиком.
– Тише. – Дарья, успокаивая, гладит меня по голове. – Маму разбудишь, а она не спала почти трое суток. Что очевидно по состоянию ее кожи.
– Как долго я была без сознания? – шепотом спрашиваю я.
– Два дня.
Я делаю резкий вдох. Закрываю глаза. О, Маркс.
– Мне так жаль, – говорю я.
– Мне тоже.
О чем же ей сожалеть? Она ничего не сделала. Разве что… она сожалеет не о чьих-то поступках. А о ситуации. Должно быть, осознание написано прямо у меня на лице, потому что Дарья делает резкий вдох.
– Бейли… – Сестра колеблется. – Ты не смотри вниз, но…
Я инстинктивно опускаю взгляд. Потому что именно так и поступают люди, когда им велят этого не делать. К тому же у меня ужасно болит нога, несмотря на безумное количество обезболивающих, которые мне, несомненно, ввели. Едва я вижу огромную выпуклость под тонким больничным одеялом, у меня округляются глаза.
– Что это?
– Врачам пришлось поставить штифт в твою большеберцовую кость. Ты сильно покалечилась, пока тренировалась, превозмогая боль. Видимо, обезболивающие помогали тебе продолжать тренировки, но чрезмерными нагрузками ты буквально сломала себе кость.
У меня дрожит подбородок. Вместо того чтобы злиться на себя или Джульярд, или Талию, или на весь мир, я переполнена благодарностью. Я подвергла себя стольким испытаниям, но все равно жива. Даже не верится.
– Балет… – начинает Дарья.
Я неистово мотаю головой.
– Я не могу. Не сейчас.
– Хорошо. – Она садится и укладывает меня под мышкой. – Ты права.
– Мама с папой на меня злятся? – Я прикусываю нижнюю губу, внезапно почувствовав себя маленьким ребенком.
Дарья закатывает полные слез глаза, стараясь храбриться.
– Злость не войдет в число первых пятидесяти эмоций, которые они испытают, когда узнают, что ты очнулась. Но Бейли…
Я знаю. Родные хотят, чтобы я легла в реабилитационную клинику. Серьезно отнеслась к выздоровлению. Как бы глупо – и, возможно, невообразимо, – это ни было, я сейчас даже помыслить о таком не могу. О том, чтобы быть вдали от семьи. Я хочу забраться к маме с папой в кровать и никогда не отходить от них ни на шаг.
– Давай об этом пока тоже не будем?
На сей раз Дарья ничего не отвечает. Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, а потом сестра спрашивает:
– Я могу тебе кое-что показать?
Я медленно киваю.
Она достает из кармана телефон. На заставке Пенн и Крессида кривляются перед камерой, а у Сисси пальцы испачканы красной краской. Они делали Дарье открытку на День матери.
Дарья снимает блокировку с телефона и открывает галерею с видеозаписями. Долго листает в поисках чего-то.
– У меня выдалось немного свободного времени, пока летела из Сан-Франциско в Тодос-Сантос, и я пересматривала видео из нашего детства. Помнишь, которые мама показывала нам на прошлое Рождество?
– Да, – хриплю я. – Я помню те видео.
– А. Вот оно! – Дарья ставит громкость на максимум и вставляет свои AirPods мне в уши.
Я не узнаю само видео, но знаю, где его сняли. На нем я в возрасте четырех или пяти лет в балетном классе. Я совсем крошечная и одета в трико с неоново-зеленой пачкой среди светло-розовых и белых нарядов других девочек.
– Встань в ряд, Бейли. – Я слышу голос учителя на заднем плане и даже не могу вспомнить ее имени. Но камера следует за мной, когда я запрыгиваю на балетный станок и, зацепившись ногами, свешиваюсь вниз головой, вытягиваю руки и хихикаю.
Мама смеется за кадром. Настоящим звучным смехом, который отдается в моих легких, будто этот звук издаю я. Меня наполняет тепло.
– Что ты делаешь, Бейлз? – воркует мама.
– Готовлюсь к своему грандиозному выступлению! – Я направляю на камеру воображаемые пистолеты, как супергерой. У меня не хватает двух верхних зубов, и выгляжу я нелепо, но все же уверенной, счастливой и беззаботной.
– О, мне не терпится его увидеть. – Я слышу улыбку в мамином голосе. – Под какую песню хочешь станцевать?
– «Smooth Criminal»!
– Она не подходит для балета, – замечает мама.
– Кто сказал? – с вызовом спрашиваю я. – Любая песня подходит, если ты хороша в своем деле.
– Бейли, ты идешь? – На заднем плане подходит учитель.
– Да, мисс Макфадден! – Я спрыгиваю и бросаю дерзкую улыбку через плечо. – Мам, оцени мои танцевальные движения!
А потом… потом я пускаюсь в лисий танец[32]. Я не шучу. С зажигательной улыбкой и нелепыми движениями. Мама посмеивается, следуя за мной с камерой. Видео длится еще несколько секунд. Я встаю в ряд с остальными девочками, выделяясь среди них нарядом и неровно завязанными хвостиками, и танцую вместе с ними. Я не лучшая в классе. Честно говоря, даже не третья среди лучших. Но все время танца я выгляжу… увлеченной. Наполненной радостью. Улыбка не сходит с моего лица ни на секунду, даже когда мисс Макфадден снова и снова меня поправляет.
Видео заканчивается, и мне сразу же хочется посмотреть его снова и в то же время не видеть больше никогда. Как же радостно и горько видеть, с чего все начиналось – вовсе не с давления маминой мечты. А с искренней непосредственности девочки, которая просто любила танцевать.
Вынув наушники из ушей, я кладу их на раскрытую ладонь Дарьи.
– Ты всегда наслаждалась процессом и почти не думала о конечной цели, – тихо говорит Дарья. – Помнишь, когда мы ездили отдыхать на курорты, там устраивали дурацкие танцевальные вечеринки для детей? Ты всегда на них танцевала. Все остальные считали себя слишком крутыми. Но не ты. Ты танцевала «Макарену», как никто другой.
– Танцевала, – хриплю я. – Такая приставучая песня.
Мы с Дарьей обе смеемся сквозь слезы.
– Что же случилось? – хрипло спрашивает она.
Мой взгляд устремляется туда, где спит мама. Вот только она уже не спит. Судя по слезам на глазах, она слышала весь наш разговор. Смотрит на нас, прижав к носу салфетку.
– Я. – Мама наклоняется, опираясь на локти, и берет меня за руку. – Я сделала это с тобой. Точно так же, как и с Дарьей. Я слишком на вас давила. Как только поняла, какие вы талантливые, то захотела, чтобы вы обрели все то, чего не смогла добиться я. Правда, Дарья была более настойчивой. Стояла на своем, когда я пыталась подтолкнуть ее к занятиям балетом. Но ты, Бейли… – Мама опускает взгляд с разбитым видом. – Ты всегда старалась угодить. С тобой мне следовало быть намного осторожнее. А я давила и давила. И смотри, что произошло. В итоге ты тоже сломала ногу. Только со мной приключился несчастный случай. А ты сама себя до этого довела. Тебе в кость установили штифт, Бейли. – Ух ты. Они обе вообще не умеют подбодрить. – И все из-за меня. Я…
– Не из-за тебя, – перебиваю я. – Я сама виновата. Я должна взять на себя ответственность за случившееся. Да, ты подталкивала меня к успеху. К поступлению в Джульярд. Но я могла в любой момент тебя остановить. Ты бы не стала особо возражать.
– Да, и все подростковые годы чувствовала бы себя полной неудачницей, – говорит мама, не готовая снять с себя ответственность. – Я была ужасной матерью вам обеим.
Дарья запрокидывает голову и смеется.
– О, Маркс, мам. Не драматизируй.
– Одна моя дочь подверглась насилию со стороны директора школы, а вторая стала наркоманкой, – напоминает она нам.
– Мы семья победителей. – Дарья вскидывает вверх кулак.
Я тоже не могу не улыбнуться. Ведь если она считает это забавным, то, возможно, я тоже однажды смогу. Похоже, Дарья вполне довольна жизнью, а когда-то казалось, что у нее не осталось надежды.
Для меня наступает момент прозрения.
Судя по всему, мотивация появляется не в тот момент, когда доходишь до самого дна. А от понимания, что я потеряю, если не изменю свою жизнь. Семью. Свою страсть – да, танцы по-прежнему остаются моей страстью, даже если с Джульярдом ничего не вышло.
Я хочу снова стать той девочкой с видео. Болтаться вниз головой, устраивать глупые танцы и носить платья-пачки неонового цвета. Я хочу быть счастливой. Даже если это означает, что не буду самой успешной. Даже если в моей сказке со счастливым концом больше не будет большой сцены, полки, полной трофеев, и всемирного признания.
Дверь открывается, и входит папа. Как я и подозревала, в руках у него держатель со стаканами свежего кофе для него, мамы и Дарьи. Увидев, что я очнулась и мы втроем плачем, он вскидывает брови.
– Она очнулась. – Отец роняет кофе на пол. Все три стаканчика лопаются, повсюду разбрызгивая напиток. Никто даже бровью не ведет.
Я кое-как нахожу в себе силы улыбнуться.
– Я здесь, пап, и больше никогда так с вами не поступлю.
Он бросается ко мне, падает на колени возле больничной койки и целует тыльную сторону моей ладони поверх торчащих из нее иголок.
Папа плачет. Великий Джейми Фоллоуил. Нарушитель правил. Мужчина, который плевал на традиции и ожидания и женился на своей школьной учительнице. Человек, который построил империю. Который вырастил двух взрывных девчонок. И женат на такой же.
Плачет. Как ребенок.
Мы все дружно обнимаемся. А когда отстраняемся, я прокашливаюсь.
– Джульярд… – начинаю я.
Мама сразу встревает.
– Прости, что вскрыла твое письмо. Я не хотела переходить границы. Просто так волно…
– Мам, дай договорить. – Я дотрагиваюсь до ее запястья.
Она показывает, что закрывает рот на замок. Ее трясет. Меня тоже. Я так больше не могу. Не могу рушить жизни всех вокруг только потому, что моя сложилась не так, как мне хотелось.
– Джульярд мне не подходил. Я хотела добиться успеха, но не получала от этого ни капли удовлетворения. Я ненавидела Нью-Йорк. Терпеть не могла холод. И дух соперничества. Мне легко удавалось добиться превосходных успехов: всегда нравилось учиться, и танцы давались проще простого…
– Ладно, ладно, мисс Хвастожалоба, мы поняли, – ворчит Дарья. Мы все смеемся.
Я продолжаю:
– Поэтому, когда у меня что-то стало плохо получаться, я не признавала поражение. Продолжала упорно добиваться своего. В итоге подружилась не с теми людьми. – Я думаю о Пэйдене. – Я готова пройти реабилитацию. Мне нужно все сделать правильно. Я должна. Я навсегда останусь зависимой. Нельзя повернуть время вспять. Но я хочу завязать и быть человеком, с которым безопасно находиться рядом. Я обязана сделать это не только ради себя, но и ради людей, которых люблю.
Меня обнимают со всех сторон. Обрушивается шквал слез и поцелуев. И в этот миг, в окружении любимых людей, которых, наверное, еще долго не увижу, я понимаю, что со мной, так или иначе, все будет хорошо.
Потому что в этом особенность порочных ангелов.
Они все те же ангелы. Просто их нужно направить на путь истинный.
Глава 31. Бейли
Меня оставляют в больнице еще на десять дней.
Лев ни разу не приходит меня навестить.
А вообще, это не правда. Он приезжает каждый день, но не заходит в палату. Я постоянно слышу, как он разговаривает в коридоре с папой, Пенном, мамой и Дарьей. Спрашивает о моем состоянии. Мне хочется накричать на него. Сказать, что буду с радостью каждое утро отправлять ему свою больничную карту по электронной почте, чтобы он сэкономил время и не стоял в пробках, раз все равно приезжает не для того, чтобы меня проведать. Но я понимаю, что не имею права дерзить.
Почему он не заходит? Кажется, я знаю почему, и меня это пугает.
Радует, что мне официально разрешено принимать посетителей.
Приезжают Найт и Луна с Кейденом и стопкой книг, которую Луна купила специально для меня.
Вон с Ленорой заезжают без близнецов и остаются на обед, заказанный в службе доставки и на двухчасовую беседу об искусстве.
Мы с Дарьей каждый вечер смотрим фильмы и говорим о прошлом – всегда только о прошлом и никогда о будущем. Будущее слишком велико, необъятно и слишком страшно. Мы его не затрагиваем.
Домой я возвращаюсь в инвалидном кресле. Нога загипсована, и теоретически я могу пользоваться костылями, но родителям сказали, чтобы я не перенапрягалась. Очень унизительно сидеть на заднем дворе и вязать шапочки для новорожденных из отделения интенсивной терапии, не имея возможности вскочить на ноги и пуститься в пляс всякий раз, когда на радио звучит одна из любимых песен.
Сама не знаю, почему не иду на контакт со Львом. Дело не в гордости – я никогда ею не отличалась. Наверное, отчасти я и сама понимаю, почему он отдалился. Почему махнул на меня рукой. Я ужасно с ним обращалась и заставила пройти через ад. А потом в довершение ко всему снова наглоталась таблеток, несмотря на все его обоснованные и здравые просьбы. Мама всегда говорит, что любовь – это тренировка на выносливость, но, думаю, она имеет в виду обычные трудности, которые подкидывает жизнь. А не те случаи, когда один из вас решает стать мучителем.
Но все же я знаю, что мы поговорим, прежде чем Лев уедет в колледж, когда бы это ни случилось.
Прежде чем я начну курс реабилитации. Когда бы ни случилось и это.
«Как там небо, Голубка?» – спрашивает его голос в голове.
«Оно упало и размозжило меня. Но я все равно выжила».
* * *
В итоге я выбираю реабилитационный центр точно так же, как в детстве выбирала мороженое. Крепко зажмуриваюсь, веду пальцем по списку с отобранными вариантами и останавливаюсь в случайном месте.
Мама, папа и Дарья с Пенном сидят рядом. Моя неотъемлемая группа поддержки.
– Не подсматривай! – воркует мама, стараясь, чтобы это непростое испытание прошло весело, а не вселяло ужас. Я сдерживаю улыбку. Веду пальцем по написанному от руки списку и останавливаюсь.
Тишина. Стук сердца слышен в ушах.
– Все хорошо? Или плохо? – спрашиваю я, не открывая глаз. – Вы вообще можете разобрать? У Дарьи ужасный почерк.
– Эй! – смеется Дарья.
– О-о! Этот, похоже, отличный. Нам понравились фотографии, – наконец говорит мама. – Теперь открывай глаза, Бейли. Это начало твоей новой жизни.
* * *
Реабилитационный центр расположен в Пенсильвании. Мое решение уехать из штата продиктовано необходимостью оборвать невидимую нить, связывающую меня с родителями и Львом. Я хотела сосредоточиться на выздоровлении, а не на ожидании визитов родных по выходным. Порой приходится жить без близких, чтобы вспомнить, насколько они важны в твоей жизни.
Хотя, думаю, Льва можно вычеркнуть из списка возможных посетителей. Он не навещает меня, даже живя через дорогу.
Спустя три дня после того, как выбрала программу реабилитации, я сижу на крыльце своего дома среди чемоданов и спортивных сумок.
– Лучше бы тебе вернуться излечившейся, счастливой и спокойной, как удав, – предупреждает Дарья где-то у меня над головой и, засунув мои розовые наушники и любимые блестящие носки в ручную кладь, пытается застегнуть молнию. – Все это обошлось маме с папой в шестьдесят тысяч. Там в конце выдают диплом бакалавра?
– Ага, вовсю играешь на чувстве вины? – Я поднимаю голову и сердито на нее смотрю. Но я не злюсь, вовсе нет. Она права. К тому же с тех пор, как у меня случилась передозировка, сестра бросила все, чтобы находиться рядом.
– Вовсю. – Она перекидывает через плечо свои волосы, как у Рапунцель. – И ты заслуживаешь испытывать чувство вины, а не стыда. Мне пришлось отпроситься с работы. А еще прервать детокс соками.
– Уверена, вы с Пенном все равно в состоянии платить по счетам. – Ее муж получает немыслимое количество денег за каждый сезон в «Форти Найнерс».
– Дело не в деньгах. А в ответственности. В стремлениях. В моей
– Ты сейчас говоришь о работе или о детоксе соками? – хмурюсь я.
– И о том, и о другом. – Она смеется. – Мой распорядок дня сексуальной штучки доведен до совершенства, и я ужа-а-а-асно скучаю по ученикам.
Неужели она правда так влюблена в свое дело? Я этого даже не осознавала. Возможно, потому, что всегда втайне верила, что Дарья взялась за это по необходимости, чтобы чем-то себя занять в жизни.
– Ты правда так любишь то, чем занимаешься? – Могу только представить, какие вдохновляющие речи моя сестра произносит перед американской молодежью. Есть такое понятие как «жестокость из лучших побуждений», а есть то, что дает другим Дарья Скалли. Больше похоже на любовь в стиле БДСМ.
– Просто обожаю. – Ее губ касается нежная улыбка, а взгляд становится мягче. – Знаешь, Бейлз, после блеска и гламура профессионального балета и чирлидинга есть жизнь. Приятно заниматься чем-то спокойным и приносящим удовлетворение. Тренироваться, потому что сама хочешь, потому что это здорово, а не потому, что это твоя работа. – В это я могу поверить. – Я приношу больше пользы, работая школьным консультантом, чем в прошлом приносила как капитан группы поддержки. Я помогаю людям, когда они в этом действительно нуждаются. Не воспринимай случившееся как неудачу. – Она качает головой. – Мы все падаем. Те, кто поднимается снова, – вот истинные победители. А когда случаются падения, ты учишься еще больше ценить взлеты.
Ее взгляд устремляется от меня к особняку через дорогу. Она приподнимает бровь и отворачивается к входной двери.
– А вот и знак, что мне пора сваливать. Папа будет заводить машину минут через десять, так что у тебя ровно столько времени, чтобы попрощаться со своим красавчиком.
Дарья скрывается в доме. Я смотрю вперед и вижу, как Лев переходит нашу улочку от своего дома к моему. На нем черная толстовка с капюшоном и серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Едва он видит меня среди чемоданов и сумок, на его точеной челюсти дергается мускул. Он не улыбается, когда его травянисто-зеленые глаза смотрят в мои цвета морской волны.
Сердце подскакивает к горлу. Я знаю, что пора прощаться, по крайней мере, пока. Но вдруг мы прощаемся навсегда? Что, если произошло слишком многое и мы не сможем оставить это в прошлом?
Лев бегом поднимается по мраморным ступеням цвета слоновой кости, которые ведут к моей двери, и встает передо мной.
– Сейчас подходящее время для разговора? – Невзирая ни на что, его голос звучит приятно и знакомо.
– Самое подходящее, потому что я уезжаю в реабилитационную клинику через… – Смотрю на телефон. – Девять минут и двадцать три секунды.
Я не могу скрыть горечь в голосе. После всего, что заставила его пережить, не могу винить его за то, что он хочет от меня отделаться. Но все равно это разрывает меня на части. Мы оба совершили много ошибок с тех пор, как я вернулась, и я не знаю, как отпустить все плохие воспоминания, которые омрачают хорошие.
Лев садится рядом со мной. Я не осмеливаюсь на него взглянуть. На его острый прямой нос или восхитительно симметричные губы.
Между нами гора невысказанных слов.
Лев закрывает глаза, сглатывает и выпускает их, словно груду щебня.
– С тех пор как у тебя случилась передозировка, я все время пытался найти правильные слова, которые скажу, когда ты очнешься. Мне потребовались все эти дни, чтобы осознать: в нашем случае не существует правильных слов, поэтому вместо них я лучше скажу
Правда всегда наносит внезапный удар. Я задерживаю дыхание.
– Для начала я хочу извиниться. Уже давно стоило это сделать. Когда мама умерла, я искал кого-то, кто мог бы заместить ее энергию. Проще всего было выбрать тебя. Я взвалил на тебя несправедливое бремя. Ожидания, которые не должен испытывать на себе ни один ребенок. Ты была для меня всем: матерью, сестрой, наставницей, лучшей подругой, потенциальной возлюбленной. Ты была и падшей и святой. И болезнью и лекарством. Ты готовила мою любимую еду, спала в моей кровати, собирала мой рюкзак вечером перед школой, а еще играла главную роль во всех моих фантазиях. В тебе есть что-то особенное, Голубка. Ты надежная. Поэтому все без конца нагружают тебя всякой хренью, думая, что ты справишься.
Я в ужасе смотрю на него. Сдается мне, я знаю, к чему он ведет.
Лев продолжает:
– Когда взваливаешь на чьи-то плечи целый мир, не удивляйся, когда этот кто-то сломает спину. И когда ты шла на дно, Бейли, моя любовь к тебе начала превращаться в ненависть. Я не хочу тебя ненавидеть. Я не хочу бояться каждого мгновения, которое провожу с тобой. Но я боюсь. Рядом с тобой у меня срывает крышу, и я не желаю держать себя в руках. Я нарушаю собственные правила. Я… – Он проводит пальцами по волосам, которые порядочно отросли. – Делаю с тобой то, что никогда бы не сделал с кем-то, кто находится под действием наркотиков. Нет никаких границ. Никаких норм. Я всю жизнь стараюсь не впасть в зависимость от острых ощущений, с которой боролись мои отец и брат. Я не хочу потерять себя, даже если в результате обрету тебя.
Я прекрасно понимаю, о чем он, хотя не хочу этого понимать. Типичный Лев скорее умер бы, чем воспользовался пьяной или накачанной наркотиками девушкой. Из-за меня он сам себя возненавидел.
– Мы все делали вместе с самого рождения. Думаю, нам пора жить самостоятельно.
– Я… Прости за все, что я заставила тебя пережить…
– Все нормально.
– Нет, не нормально, – настаиваю я.
– Это неважно, – решительно возражает он.
Я упрямо рассматриваю свои кроссовки. Чувствую, как он ускользает от меня. От
– Что было в коробках, которые ты мне оставлял? – выпаливаю я. Давно хотела спросить, но не было подходящего времени. – То есть понятно, что они были пустые, но, наверное, я упустила какой-то важный жест.
– Кусочек неба. – Его улыбка согревает мою кожу, словно луч солнца. – Я каждый день поднимался на крышу своего дома и отрезал тебе по кусочку. Хотел, чтобы ты помнила, что у тебя неограниченный выбор. Бесконечные возможности. Голуби хорошо умеют находить направление. Балет – не начало и не конец твоей жизни. И ты – моя голубка, поэтому я знаю, что ты найдешь свой путь. Небо принадлежит тебе, Бейли. – Его голос звучит так печально, так глубоко, что я не могу дышать. – Оно твое, чтобы ты снова смогла найти свой путь. Поэтому… просто забудь на секунду о Джульярде, балете и состязании и подумай о
От чувств встает ком в горле, и все вокруг становится прекрасным и уродливым одновременно.
– Мне нужно, чтобы ты оказал мне услугу, пока я буду в клинике, – неожиданно говорю я.
– Конечно, – отвечает он. – Что угодно.
– Пэйден. – Я поворачиваюсь посмотреть на него и обхватываю руками колени.
Выражение лица Льва мрачнеет.
– Я не стану ничем заниматься с Пэйденом, как бы тебя ни любил.
Попытавшись выдавить улыбку, я объясняю:
– Пэйден был моим дилером. Предполагаю, что он с этим завязал, но… не могу быть уверена.
– Вот черт. Возможно, он до сих пор этим занимается, – отвечает Лев вполголоса.
– Я месяцами жила с этой дырой в груди оттого, что позволяю ему уйти от ответа за содеянное. Каждую ночь перед сном я думаю, не убил ли он кого-нибудь? Поэтому я кое-что сделала. – Я облизываю губу, тянусь к стоящей рядом спортивной сумке и достаю оттуда стопку бумаг. – Я распечатала все свои показания, чтобы ты передал их в полицию вместе с моим контактным номером в реабилитационном центре. Все его данные тоже там. Я буду доступна для связи.
Лев забирает бумаги и сует их под мышку.
– Считай, что все сделано.
– Спасибо. – Я снова пытаюсь улыбнуться. И у меня снова ничего не выходит. – Я очень признательна.
Наступает неловкое молчание. Это ужасно. У нас со Львом еще никогда не возникало неловкого молчания. Может, только когда мы еще не научились говорить.
– Я рад, что ты ложишься в клинику, – признается он.
– Я тоже. – Я фыркаю и с горечью добавляю: – Хорошо, что мой график полностью свободен, раз меня выгнали из Джульярда, а родители не позволяют оставаться в их доме, пока не пройду курс реабилитации.
Лев даже не улыбается.
– Ты должна отправиться туда, зная, что потеряла все. Чтобы бороться за это, понимаешь?
– Не все. – Я с тревогой всматриваюсь в его лицо. – У меня ведь все еще есть ты?
Именно в это мгновение я правда теряю все. В миг, когда Лев дотрагивается до своего браслета с голубком, а потом медленно снимает его с запястья. Мы оба смотрим, как завороженные. Такое ощущение, будто он отрезает конечность. Не думаю, что хоть раз видела его без браслета с тех пор, как он подарил мне мой. Я спешу дотронуться до своего, но потом вспоминаю, что Талия его украла. Голубков больше нет.
Когда мы смотрим друг на друга, у обоих в глазах стоят слезы. У него покраснел нос. Настолько он близок к тому, чтобы расплакаться. Если Лев и понял, что у меня больше нет браслета, то ничего не сказал. Может, оно и к лучшему. Может, я и не хочу знать, что он скажет о том, что я его потеряла.
– Прости, Голубка. У нас всегда будет прошлое, но твое настоящее должно быть только твоим, и я не могу отдать тебе свое будущее.
– Лев…
Он встает. Я тоже. На сей раз я ощущаю боль в голени во всей красе, даже несмотря на гипс. И хотя на глаза наворачиваются слезы, мне странным образом приятно чувствовать боль. Очень долгое время таблетки лишали меня способности ощущать реальность.
– Я люблю тебя, и чтобы не утратить эту любовь, должен тебя отпустить. И ты должна сделать то же самое.
– Но Рози взяла с меня обещ…
Лев обхватывает мои щеки ладонями и притягивает мое лицо к своему. Мы соприкасаемся носами. Его дыхание овевает мое лицо, и я дрожу, как наркоман, урвавший дозу.
– Я знаю, о чем попросила мама. И прошу забыть об этом обещании. Если я что и усвоил в последнее время, так это то, что нужно учиться заново строить наши жизни вокруг дыры, которая осталась после маминой смерти. Я должен жить дальше. Отпусти меня.
Я впиваюсь ногтями в его руки и не отпускаю его, а наоборот, рыдаю, уткнувшись ему в грудь. Он тяжело дышит, и я чувствую, как колотится сердце в его груди, норовя прорвать грудную клетку.
– Я ненавижу тебя, – хриплю я, сжимая руки в кулаки и отталкивая его прочь. Открывается дверь гаража. Папа выйдет уже с минуты на минуту и начнет загружать мои вещи в багажник. – Как же я тебя ненавижу.
Но я не испытываю к нему ненависти. Я люблю его. Просто злюсь, что потеряла его.
Лев обнимает меня и терпит мои удары. Даже сейчас, когда до прощания осталось всего несколько секунд, я причиняю ему боль, а он ее принимает.
– Я ненавижу себя. – Я передумываю и наконец говорю правду. – Как же я себя ненавижу.
Лев наклоняет мою голову и целует в макушку.
– Я люблю тебя.
– Талия украла мой браслет с голубкой, – внезапно дуюсь я. Черт, я как большой ребенок. – Я бы никогда его не сняла!
Он отпускает меня и отступает к своему дому. Прежде чем отвернуться, он снова дотрагивается пальцами до своих губ.
– Быть может, он тебе больше не нужен.
Глава 32. Лев
Когда я перехожу дорогу обратно к своему дому, Дикси уже меня ждет. Я вижу сквозь пелену непролитых слез, как она выглядывает в кухонное окно, как какой-то извращенец-дилетант. Она всегда мне нравилась, но в последнее время я проникся к ней особенной симпатией. За то, что сделала с заявлением в Военно-воздушную академию, она должна получить награду в номинации «Пробивная стерва», хотя я беспрестанно беспокоюсь, что не пройду отбор. Честно говоря, мне кажется, мои шансы невелики. Стоило основательно поработать над резюме. Отправить больше рекомендательных писем.
Открыв дверь, слышу, как папа говорит ей:
– …не могу поверить, что ты фильтруешь мои звонки, находясь при этом в моем доме, черт возьми. Это какая-то хрень совершенно нового уровня, Дикс.
Эх. Опять он ее так называет.
– Я здесь ради Льва, а не ради тебя. К тому же ты так и не договорился с Джессикой о встрече, – с ухмылкой поясняет Дикси, шагая от окна во внутренний двор вслед за мной.
– Ну сейчас ты здесь, так что…
– Ненадолго. Через десять минут Найт заедет за мной и Львом и отвезет на ужин. У Льва выдался непростой день, знаешь ли. Бейли, между прочим, уезжает в реабилитационную клинику.
– Ты просто невозможна. – Папа бросает на нее сердитый взгляд. – Конечно, я знаю! Он мой сын! Это я должен вести его на ужин, а не ты.
– Чувак, без обид. – Я выпиваю энергетик и сминаю пустую бутылку в кулаке. – Но из тебя сейчас не лучшая компания, а мне нужно зализать раны.
Дикси поворачивается к папе с безмятежной улыбкой.
– Похоже, ты злишься. Хочешь, верну тебе ключи?
– Нет, – едко огрызается он. – Оставь. Все равно лишь вопрос времени, когда в твоей захудалой квартире понадобится что-то ремонтировать, и тебе придется снова сюда переехать.
– Так уж вышло, что мне очень нравится моя «захудалая квартира». – Дикси изображает кавычки на его неудачном выборе слов. – Каждый пенни, который я потратила на ее покупку, заработан тяжелым трудом и символизирует мою финансовую независимость.
Папа краснеет. Реально. Черт возьми.
– Неудачно выразился. Это… я не это имел в виду.
Интересно, он знает, каким несчастным выглядит, с тех пор как утратил ее безраздельное обожание? Я уже вижу: если они когда-нибудь все же сойдутся, то их отношения будут совсем не такими, как были у него с мамой. Это будет не такая большая, всепоглощающая любовь, а скорее… союз двух людей, которые не дают друг другу провалиться в пропасть, что вечно разверзнута прямо у них под ногами. Но это не так уж плохо. Иметь рядом подушку безопасности, за которую можно ухватиться. Мне бы такая сейчас совсем не помешала.
На террасе Дикси протягивает мне чашку того крышесносного кофе из пекарни. Мой привычный заказ. Я беру его и делаю глоток.
– Я все сделал. – Я достаю свой браслет с голубкой из кармана спортивных штанов. – Бейли говорит, что Талия украла ее браслет.
Дикси одаривает меня сочувственным взглядом.
– Я горжусь тобой. Знаю, что было нелегко, но ей нужно знать: она должна бороться за все, что когда-то считала само собой разумеющимся. Чем больше поставлено на кон, тем упорнее сражаешься.
Я верю ей на слово, потому что она тоже начинала со дна. Порой нужен боец, чтобы создать бойца. Бейли должна зубами и когтями вырываться из этой зависимости. Разбив ей сердце, я совершил самый трудный поступок в своей жизни, но все же сделал это, потому что тем самым помогу ей наладить свою жизнь.
Папа с угрюмым видом присоединяется к нам на террасе. Сует руки в передние карманы и спрашивает:
– Как прошло прощание с Бейли?
– Потрясно. Подумываю внести это в ежедневную практику.
– Джейми сказал, что она записалась на трехмесячную программу. – Он водит носком ботинка по земле, отказываясь смотреть на Дикси, как дошколенок. – И клиника, похоже, признанная. Ты должен радоваться.
Радоваться? Не в этой жизни. Однако чувствовать надежду, печаль, страшную усталость и облегчение? Да. Честно говоря, в голове сейчас сумбур. Я не смогу толком сказать, что происходит, пока все это не закончится и Бейли не выйдет из реабилитационной клиники.
Плотно поджимаю губы, а затем признаюсь:
– Очень отстойно быть влюбленным в девушку и не знать, переживет ли она ночь.
– Знаю, – резко произносит папа. – Я это проходил. Но нет ничего лучше, чем проснуться и увидеть, что она все еще рядом, дышит.
Я почти слышу, как Дикси с трудом сглатывает, переводя взгляд с меня на папу и обратно.
– Я оставлю вас наедине. – Она уходит обратно в дом. Я смотрю на отца, он смотрит на меня, и на миг мне кажется, что он пойдет за ней.
Но вместо этого он прокашливается.
– Значит, Военно-воздушная академия? Надеюсь, тебя примут. Не представляю более одаренного кандидата. Найт… Я всегда знал, что ему от меня нужно. Отцовская фигура. Наставник. А вот с тобой я всегда чувствовал, что скорее ты мог быть для меня авторитетом, а не наоборот. И меня это пугало. Поэтому иногда… – Он издает вздох. – Чаще всего я предоставлял тебя самому себе, веря, что ты поступишь правильно. Прости, что не проявлял большего участия. Не был более внимателен к твоим потребностям и желаниям.
– Это не только твоя вина, – говорю я, покусывая нижнюю губу. – Я увидел возможность тебя осчастливить, да еще у меня этот ужасный комплекс спасителя из-за того, что я не смог спасти маму. А ты хотел, чтобы тебя спасли. – Я пожимаю плечами. – Порой я скучаю по маминым семейным посиделкам в вашей кровати. Мы сидели и часами говорили о своих чувствах. Правда, с тремя чуваками ростом за метр девяносто это не особо прокатывает.
Папа смеется.
– Нет, не особо. Понадобятся две огромные двуспальные кровати, чтобы мы втроем поместились. Но ты всегда можешь со мной поговорить.
– Знаю. – Я кривлю губы. – То есть теперь знаю.
– А я со своей стороны обещаю, что не буду возлагать на вас с Найтом все свои надежды и мечты. Правда, у меня есть несколько идей.
Я перевожу взгляд на стеклянную дверь и приподнимаю бровь. Папа качает головой.
– Это не то, что ты подумал, но да. Полагаю, Дикси – тоже часть этого плана. Просто придется найти… нетрадиционный подход. Обнимемся? – предлагает папа.
Мама всегда требовала, чтобы мы примирительно обнимались перед расставанием. Ей не нравилось, когда мы расходились на плохой ноте. Она говорила, что это свойственно людям, которые принимают жизнь как должное, ведь никогда не знаешь, увидишь ли человека снова. Можешь только предполагать. Она даже доходила до того, что говорила, будто у нас комплекс бога, когда мы с Найтом спорили из-за всякой ерунды, например, кто съел последний шоколадный батончик (всегда Найт. Кстати, на заметку: я никогда не чувствовал себя таким обманутым, как в тот раз, когда мне было четырнадцать, и Найт предложил мне батончик Nakd Bar[33], а я подумал, что он впервые поведет меня в заведение, где показывают сиськи).
А сейчас папа подходит ко мне вплотную, заключает в объятия и стискивает так сильно, что у меня трещат кости.
Я смеюсь, уткнувшись в его плечо.
– Завязывай, псих.
– Что ты будешь делать, если… – Он не заканчивает вопрос. Если я не поступлю в Военно-воздушную академию.
– Пойду в армию. Проявлю себя во время службы. Потом снова подам заявку.
Он напрягается всем телом, но не возражает.
– Я люблю тебя, Леви.
– Я тоже тебя люблю, пап.
– С ней все будет хорошо, – говорит он, и я прекрасно знаю, о ком он.
Я упираюсь лбом в его шею и делаю глубокий вдох.
– Я знаю.
Глава 33. Лев
На следующий день после отъезда Бейли в реабилитационную клинику я возвращаюсь в школу.
Я не ходил туда больше двух недель. Все это время слонялся возле ее больничной палаты. А потом, когда ее выписали, был так разбит, что не мог даже притворяться, будто мне не плевать на оценки. И я такой не один. Почти все мои знакомые, которые уже поступили в колледжи или подали документы, ни на чем не могут сосредоточиться.
Но сегодня мне нужно быть здесь. В школе. Осталось разобраться с одним незаконченным делом.
Пока Бейли находилась в коме, а мы с Мэл сидели возле ее палаты, наслаждаясь чуть теплым больничным кофе и тревожными разговорами, я вспомнил момент перед тем, как Джейми позвал нас, когда обнаружил Бейли без сознания. Мэл тогда упомянула, что Талия навещала Бейли за несколько часов до передозировки, и отметила, что незадолго до этого они с Джейми тщательно обыскали дом. Я сложил два и два. Талия была единственным человеком, с которым Бейли общалась продолжительный период времени, кроме меня. А я уж точно не давал ей наркотики. В связи с чем остается только один вариант…
Человек, который в самом деле угрожал, что даст ей наркотики. Обычно не бывает дыма без огня. И от Талии сейчас прямо-таки разит гарью.
Я застаю ее возле шкафчика, к которому она прислоняется, прижав к груди учебники, а рядом с ней мнется и флиртует Остин. Увидев, что я иду к ним, она расплывается в дразнящей улыбке. Думает, что грядет сцена ревности. Наблюдательностью эта девчонка отличается не больше, чем пара грязных трусов.
Небрежно оттолкнув Остина в сторону, отчего тот спотыкается и падает на задницу, собрав пару смешков, я подхожу вплотную к своей бывшей типа подружке.
– Пойдем, прогуляемся.
Талия дует губы, демонстрируя мне свой красивый профиль.
– Ну не знаю, Коул. С таким тоном предложение кажется мне не слишком заманчивым.
Соблазнительно улыбнувшись, я наклоняюсь и касаюсь губами ее уха.
– Если сейчас же не пойдешь со мной, я заявлю на тебя в полицию за подстрекательство и покупку наркотиков, и тогда все оставшиеся у тебя варианты поступления в колледж пойдут прахом, как и твоя репутация. Как тебе такое, милая?
Она резко отстраняется и в ужасе смотрит на меня.
– Веди. – Талия отворачивается, убирает учебники в шкафчик и захлопывает дверцу.
Я уже жду в другом конце коридора. Она спешит за мной. Я всеми силами стараюсь сохранять спокойствие, но это сложно, ведь эта идиотка едва не убила человека, которого я люблю сильнее всего на свете. Я прокрадываюсь в лабораторию, и она заходит следом. Запираю за нами дверь и упираюсь рукой в стену у Талии над головой. Ее глаза округляются от страха. Сказать честно? Ей и должно быть страшно.
– Не знаю, что Бейли тебе наговорила, – начинает Талия, выставив между нами палец. – Я бы не стала ей верить. В конце концов, она нарко…
Я прижимаю палец к ее губам, и эта идиотка тотчас льнет к моему прикосновению.
– Давай сразу проясним: если еще раз назовешь Бейли наркоманкой или любым другим сомнительным словом, я отправлю твое фото с обнаженкой в общий чат нашего класса. Я способен на все. Не позволяй моим ямочкам на щеках и хорошим оценкам тебя одурачить, мы оба знаем, что я настоящий ублюдок, когда действительно хочу им быть.
Талия судорожно сглатывает и облизывает губы. Я убираю руку от ее лица. Она кивает, давая понять, что уловила намек.
– А теперь давай кое-что обозначим. – Я обхватываю ее за шею. – Я знаю, что ты продавала Бейли наркотики или побудила ее их принимать. Знаю, что в тот день, когда у Бейли случилась передозировка, ты тоже давала ей наркотики. А сделала это потому, что, сколько бы я ни объяснял тебе простым английским языком, что ты для меня всегда была всего лишь теплой дыркой, ты думала, что у тебя есть шанс на что-то большее. Поправь меня, если я в чем-то ошибся.
Ее глаза застилают слезы, но она молчит. Мне ненавистны слова, которые срываются с моих губ, но еще большую ненависть вызывает она сама за то, что сделала. К тому же, возможно, если бы она не побудила Бейли снова принять наркотики, Голубке не пришлось бы ложиться в клинику и она смогла бы остаться со мной. Это нездоровая мысль. Хорошо, что Бейли пройдет реабилитацию. Но мои чувства к лучшей подруге могут навсегда остаться на грани между любовью и одержимостью. Не хватало еще, чтобы кто-то вроде Талии намеренно вредил Бейли.
– Плевать, пусть так. – Голос Талии звучит хрипло, будто она уже несколько месяцев заходится во внутреннем крике. Может, так и есть. Не сомневаюсь, что не слышал ее криков. Слишком настроился на одну-единственную девушку. – Да, все довольно точно. И что дальше? В отместку испортишь мне жизнь? – огрызается она. – Получишь удовольствие, разрушая жизнь бедной девушки?
– Твое финансовое положение не имеет к этому никакого отношения. А то обстоятельство, что ты едва не убила мою лучшую подругу, имеет. – Я хлопаю раскрытой ладонью прямо у нее над головой, и она с визгом подскакивает на месте. Звук эхом разносится по кабинету. Нужно сдерживаться, а не то выйду из себя.
– Бейли могла отказаться. – Талия пытается оттолкнуть меня, отчаянно желая спастись бегством. – Но не отказалась. Наркотики были для нее важнее тебя. Можешь тыкать пальцем в кого угодно, но правда в том, что Бейли хотела стать испорченной, и только я осмелилась тебе это показать.
– Черт подери, ты просто ничтожество, – выпаливаю я, отодвигаясь от нее. Она мне противна.
– Ну да, – фыркает Талия, опускается на одно колено и что-то ищет в рюкзаке. – И что ты намерен делать? Просто скажи уже, какое меня ждет наказание, ведь я точно знаю, что ты что-то придумал.
– Откуда ты знаешь? – удивленно спрашиваю я. Как по мне, Талия умом не блещет.
Она закатывает глаза, находит резинку для волос и собирает их в высокий пучок.
– Если бы ты хотел сдать меня полиции, то сделал бы это и без выяснения отношений. Ты никогда особо не хотел со мной разговаривать. Тебя всегда больше интересовала моя киска.
– Ты дашь мне данные своего дилера, чтобы я мог сколотить для этого сукина сына гроб и надолго отправить его за решетку, – начинаю я.
Талия кивает. Ей несложно пойти на такую жертву.
– Что еще?
– Ты напишешь Бейли искреннее, проникновенное письмо, полное сожалений и извинений за все, что ты ей сделала, – продолжаю я. – А потом отдашь его мне, чтобы я передал ей, когда она вернется из реабилитационного центра.
– Она легла в клинику? – Ее глаза загораются. – Если честно, я рада это слышать. Я… не знаю, волновалась, когда услышала, что она попала в больницу, – тихо говорит Талия, опустив взгляд. Удивительно, но я ей верю. Не думаю, что Талия ужасный человек. Думаю, она просто сбилась с пути и слегка поехала умом, но она тоже потеряла саму себя.
– А потом ты навсегда исчезнешь из нашей жизни, – заканчиваю я. – То есть я хочу, чтобы ты больше никогда не приближалась к Бейли.
– Мы живем в одном регионе, – возражает Талия.
– Уезжай в Карлсбад, – манерно тяну я. – Идиотка, ты дала ей таблетки, из-за которых она впала в кому. Либо держись подальше, либо отправишься в тюрьму. Через восемьдесят девять дней, когда Бейли выйдет из клиники, Тодос-Сантос будет для тебя закрыт.
Если выйдет. Может, решит остаться подольше. Может, сразу после выхода у нее случится рецидив. Может, она вообще не станет завершать программу. А если решит не возвращаться сюда? Если ей нужно будет начать с чистого листа где-то в другом месте? Надо перестать об этом думать, пока не взорвалась голова.
Талия делает глубокий вдох.
– И если я все это сделаю, ты никому не расскажешь о случившемся?
Я медленно мотаю головой.
– О, и еще кое-что.
Она выжидательно смотрит на меня, когда я протягиваю раскрытую ладонь.
– Отдай подвеску Бейли с голубком. Сейчас же.
Талия морщит нос и оглядывается по сторонам. С раздражением сует руку в карман и отдает ее мне. Не могу поверить, что она так бесстыдно носит ее с собой, будто получила в подарок, а не украла. На память. Я прячу ее в карман и сразу же ощущаю облегчение от того, что у меня есть что-то, принадлежащее Бейли.
Не таким я представлял себе прощание с девушкой, с которой у меня был первый секс.
Впрочем, за последние несколько месяцев многое пошло наперекосяк.
– Знаешь, – сдавленно произносит Талия. – Я знала, что ты ненавидишь футбол. И знала, что ты ко мне равнодушен. Но всегда думала, что ты сдашься. – Она всхлипывает. – Примешь то, что тебе предлагает жизнь. Это была вполне удачная, можно сказать, сладкая сделка.
Я прислоняюсь к учительскому столу, скрещивая ноги в лодыжках.
– Да, – соглашаюсь я. – Но я никогда не был падок на сладкое.
* * *
Проходит три дня, затем четыре. Я каждый день прихожу в гости к Мэл и Джейми и спрашиваю о Бейли. Они и сами мало что знают. Обо всем узнают от ее куратора.
Бейли пока не разрешено пользоваться телефоном. Но, по словам куратора, у нее наметился прогресс. Она отлично умеет следовать правилам и любит помогать другим. Не знаю, что это, если не самое характерное для Бейли поведение.
В отсутствие Бейли и в преддверии выпускного мне особо нечем себя занять. Я навещаю наших голубков. Нахожу книгу рецептов, которую оставила мама, и решаю выучить ее наизусть. Научиться готовить все ее фирменные блюда. Перестать зависеть от Бейли.
Поэтому готовлю мамины ригатони[34], куриный суп с лапшой и вафли с корицей и финиковым сиропом. Папа сетует, что из-за меня страдает его пресс, и грозится выгнать меня из дома. Найт с Луной очень кстати каждый день привозят Кейдена, чтобы я покормил его обедом.
Единственный человек, с которым я редко вижусь, это Дикси. Я хочу спросить у папы, что между ними происходит, но в то же время не хочу показаться навязчивым. Не в этом ли изначально крылась причина нашего с ним негласного конфликта? Каждому свое.
Одним непримечательным пятничным вечером Гриму все же удается вытащить меня из дома. Но только потому, что в городе ярмарка, а я тащусь от голубой сахарной ваты. Когда Грим стал капитаном, мы быстро наладили отношения, хотя сперва мне пришлось немного перед ним полебезить. Перед уходом я предупреждаю папу, что вернусь не раньше полуночи. Мы с Гримом любим пропустить по паре бокалов пива в завершение вечера, и обычно я еду домой на Uber. Но на этот раз прихожу домой в половину одиннадцатого. Все Грим виноват. У него талант завести с кем-нибудь знакомство и бросить меня посреди вечера.
Я открываю дверь в дом и слышу голоса, доносящие сверху.
Обалдеть. Я так потрясен и взволнован, что даже не допускаю мысли о том, чтобы не подслушивать. Нет. Я на цыпочках крадусь к лестнице, как грабитель из мультфильма, и напрягаю слух.
– …уверена, что хочешь это сделать? – спрашивает папа, и я рад, что застал, пока они не начали заниматься грязными делишками. Непременно отчалю до начала представления.
– Да. – Голос Дикси звучит решительно, но немного дрожит. – Уверена. А ты?
Фу. Они похожи на шестнадцатилетних девственников. И это по-своему очаровательно при том, что папа переспал примерно с четырьмя тысячами женщин, пока они с мамой не начали встречаться.
– Я хочу этого, – признается папа, прокашлявшись. – Если честно… мне это даже нужно. Лев уйдет в армию, мне надо будет чем-то себя занять. И уж явно не тем, чтобы вмешиваться в жизнь своих взрослых детей, понимаешь?
– Какой ты красноречивый, – хвалит Дикси. Папа посмеивается. Я тоже.
Но вместо шороха одежды и звука влажных поцелуев, которые оставили бы мне шрам на всю жизнь, я слышу, как Дикси говорит:
– Ладно. Отлично. Мы это сделаем. Как друзья.
– Лучшие друзья, – поправляет он. – Да.
– Значит, я сейчас же отправлю заявку. Незачем ждать до понедельника. В воскресенье будут снова показывать дом, и я боюсь, что кто-то предложит наличку и перехватит его.
Речь о том, что Дикси покупает дом на нашей треклятой улице? Какое разочарование. Я думал, они собрались заняться сексом.
– В чем проблема? Ты заплатишь наличными, – говорит папа.
Она смеется.
– Чьими?
– Моими.
– Дин, я…
– Нет, послушай. Чтобы все получилось, ты должна жить поблизости. – Чтобы что получилось? Что происходит? – У меня возможности. У тебя желание.
– Мне… мне правда как-то некомфортно, – говорит она, запинаясь.
– Вот и отличная практика, потому что ты будешь испытывать массу дискомфорта, пока вынашиваешь моего ребенка. Лев весил больше трех с половиной килограммов. Это был тот еще кошмар. Мы, Коулы, огромные ребята.
– Тебя устраивает сам… процесс? – Она прокашливается.
– Шутишь? С тех пор как умерла Рози, мастурбация стала моей специальностью.
Ага. Ясно. Чувак безнадежен.
Я слышу стук каблуков Дикси, когда она шагает по второму этажу и, прежде чем успеваю скрыться, показывается на верхней лестничной площадке. Мы встречаемся взглядом. Меня поймали с поличным. Но почему-то во мне больше радостного волнения, чем стыда от того, что я услышал. Я показываю ей большой палец вверх.
Дикси улыбается, подмигивая мне.
Я подмигиваю в ответ.
«Спасибо», – произносит она одними губами. Я киваю.
Я доверяю ей папино сердце. А это дорогого стоит.
Глава 34. Лев
Я постоянно проверяю почтовый ящик, поскольку Мэл сказал мне, что в реабилитационном центре, в котором находится Бейли, пациентов поощряют писать письма родным.
Я письма так и не получаю, и меня каждый раз это удивляет, хотя и не должно. Я же снял наш чертов браслет дружбы. А потом сказал ей, что между нами все кончено. Ждать теперь письма – откровенный бред. Надо радоваться, что она не подожгла мой дом.
Мое внимание привлекает письмо с логотипом правительства Калифорнии. Адресованное вашему покорному слуге. Понятия не имею, чем я мог разозлить весь штат Калифорния. Я один из немногих граждан в этом проклятом месте, которые умеют правильно распределять отходы по цветным контейнерам.
Может, меня хотят с этим поздравить. Мне кажется хорошей мыслью назвать в мою честь улицу. Может, включить в суд присяжных?
Я вынимаю письмо из почтового ящика и иду в дом. Прислонившись бедром к обеденному столу, вскрываю конверт. А едва вижу содержимое, у меня отпадает челюсть и пересыхает во рту.
Это копия рекомендательного письма от мэра Тодос-Сантоса – Грэма Бермудеса. Я бешено пробегаю по тексту взглядом.
Офигеть.
На протяжении многих лет Бейли поощряла меня работать волонтером: убирать мусор с пляжа и раздавать листовки в предвыборные месяцы. Я делал это главным образом для того, чтобы проводить с ней время, потому что она сама этим занималась, а вовсе не потому, что рассчитывал в итоге получить рекомендацию. Но Бейли, должно быть, запомнила. Потому что я уж точно забыл. Рекомендательное письмо внушительное. Но… как Бейли узнала, что я подал документы в Академию ВВС США? Какая-то бессмыслица.
Я звоню Дикси. Она отвечает после первого гудка.
– Ответ утвердительный. – Дикси издает вздох. – Мне пришлось попросить Бейли о помощи. Я знала, что тебе понадобятся все недостающие бумаги, которые ты не приложил к заявке, а Бейли знакома с твоей жизнью лучше, чем я. Кстати, ты знал, что у нее есть целая папка с твоими резюме и со всеми организациями, в которых можно получить для тебя рекомендации? Придет еще порядка десяти таких писем.
Рискуя потерять самообладание, я хватаюсь за обеденный стол так, что белеют костяшки пальцев. Бейли сделала это. Даже когда боролась с собственными демонами, она собрала рекомендательные письма и все прочее, чтобы дополнить мою заявку. Она помогла мне осуществить мою мечту, пока ее мечта угасала прямо у нее на глазах.
А я в ответ сказал, что она меня потеряла. Скотский поступок. Откровенно скотский поступок. Добрыми намерениями выстлана дорога в ад и все такое прочее.
– Откуда ты знаешь, что я звоню по этому поводу? – в потрясении спрашиваю я Дикси.
– Знала, что со дня на день тебе должен прийти ответ, поэтому решила, что у тебя нервы на пределе.
– Что конкретно сделала Бейли?
– Из того, что мне известно? – спрашивает Дикси. – Запросила для тебя десять рекомендательных писем, в том числе от мэра и директора музея авиации, в котором ты работал волонтером. Еще она составила список твоих факультативных занятий – уверена, слегка преувеличив, – и связалась с твоими учителями, чтобы получить и их отклик. По сути, она собрала все, чего не хватало в твоей заявке.
– Но, должно быть, сделала все это, когда уже вышел срок подачи документов.
На том конце провода воцаряется молчание. Мое сердце колотится так сильно, что удивительно, как оно еще не ускакало прямо в Пенсильванию.
Наконец Дикси отвечает.
– Она позвонила и объяснила твои… эм, обстоятельства. Ей дали двадцать четыре часа, чтобы дополнить заявку. Не спрашивай меня как, но она это сделала. Одно можно сказать наверняка: если эта девчонка чего-то хочет, она своего добивается.
Я закрываю глаза и дышу через нос. Чувствую, будто рассыпаюсь на части. Бейли совершила невозможное. Она свернула ради меня горы.
Если она сумеет преодолеть собственные трудности, для нас не будет ничего невозможного.
Должно быть, Дикси знает, о чем я думаю.
– Ты поступил правильно, Лев. Ты дал ей шанс вернуть свою жизнь. Для вас еще не все потеряно.
– Откуда ты знаешь?
– Я видела, как вы смотрите друг на друга, – отвечает она твердо и решительно.
– И?
– И пламя, которое вы разжигаете вместе, одолевает все окутавшие вас тени. Глава 35. Бейли
– Молодец, Бейли. Ты делаешь большие успехи. – Куратор подходит к моему столу во время обеда. Я улыбаюсь, оторвавшись от мюсли с йогуртом. Рядом стоит тарелка свежих овощей и соевый пудинг на десерт. Не помню, когда в последний раз так хорошо ела. Черт, я вообще не помню, когда ела в последний раз. В минувшие несколько месяцев у меня совсем не ладилось с аппетитом.
– Спасибо. – Я пожимаю мисс Холл руку, улыбаюсь, и в кои-то веки по-настоящему ощущаю на своем лице улыбку. – Энергии тоже прибавилось, – признаюсь я.
В моей жизни все не так уж прекрасно. Теперь я понимаю, почему родители и Лев настаивали, чтобы я прошла стационарную программу реабилитации. У меня очень изнуряющий график. Очищение организма – не шутка, и нас заставляют проходить интенсивную терапию, и всерьез разбираться в проблемах, которые стали причиной нашего состояния. Я плакала здесь столько, сколько не плакала за все подростковые годы.
Я подавлена, одинока и испытываю жажду, которую не могут утолить ни пудинг, ни таблетки. Но сейчас я ощущаю весь спектр эмоций, поэтому буду считать это победой.
– Придешь вечером играть в пиклбол?[35] – интересуется мисс Холл.
Я мотаю головой.
– Надо дать ноге отдых.
С тех пор как бросила принимать таблетки, я стала лучше заботиться о своем теле, и это заметно.
Мисс Холл улыбается, явно довольная ответом, и убирает руку.
– Это я и хотела услышать. Приятного вечернего чтения.
Мисс Холл думает, что по вечерам я читаю в своей комнате книги, судя по впечатляющей стопке на моей тумбочке. Но на самом деле я читаю кое-что другое.
Видимо, пока я лежала в больнице в Нью-Йорке, мама забрала домой мой дневник, который купила мне перед поступлением в Джульярд и в котором я сделала тайник. Должно быть, все так, потому что я нашла его в одном из чемоданов, когда заселилась в реабилитационный центр. Только теперь в нем лежат не таблетки. Выемка полна записок, которые она мне написала. Девяносто одна записка, если точно. «По одной на каждый день и еще одна в придачу, просто потому что я тебя люблю». Найдя его в сумке, я чуть не задохнулась от рыданий.
Я заканчиваю ужин, убираю за собой, справляюсь, как дела у нескольких людей, с которыми успела здесь подружиться, и иду в свою комнату. У меня очень хорошая комната, отчего я чувствую вину за то, что вынуждаю родителей тратить на меня так много денег. Бросившись на свою двуспальную кровать, я вздыхаю и смотрю на подаренный мамой дневник, который будто всюду меня преследует. Я достаю очередную записку и разворачиваю ее. Вижу мамин почерк, аккуратный и витиеватый, как шрифт на свадебных приглашениях.
Я улыбаюсь и вытираю слезы.
Поднимаю взгляд и смотрю в окно. Последние лучи света проникают сквозь стекло, отбрасывая желтые и розовые блики. Будто из ниоткуда прилетает голубь и садится на карниз. Нетерпеливо стучит лапками, словно ищет гнездо. Он что-то держит в клюве. Палочка… нет, не палочка. Ветка. Оливковая ветвь? Невозможно. Я в Пенсильвании. Оливковое дерево должно расти в теплице, чтобы не погибнуть.
Но оно здесь. И я тоже. Знак, посланный Ноеву ковчегу, когда казалось, что надежды больше нет.
Символ суши. Надежды. Опоры.
За время учебы в Джульярде я усвоила один ценный урок, и преподали мне его не профессора: самоуважение – слишком высокая цена за успех.
Более того, это главное достояние.
Не существует валюты, выражающей твою ценность.
Пора построить свою жизнь заново и начать с чистого листа.
Глава 36. Бейли
Семь месяцев спустя
В итоге я осталась в реабилитационном центре на дополнительные четыре месяца. Когда пришло время прощаться, почувствовала, что еще не готова. Если честно, мне показалось правильным дать моим травмам заслуженный отдых. Тело ответило мне взаимностью. Я уже не чувствую слабости, головокружения и тошноты.
Сейчас я стою среди своих пожитков и с легкой тревогой жду, когда родители заберут меня из аэропорта Сан-Диего. На мне укороченный розовый свитер с ромбовидным узором, белая теннисная юбка и гольфы с черными туфлями «мери-джейн». Беспрестанно моросящий дождь норовит испортить мой хвостик, безупречно повязанный бантом.
Мы со Львом не разговаривали семь месяцев, и судя по тому, как расстались, больше обсуждать было нечего.
Единственное, что я узнала о нем от мамы: его приняли в Военно-воздушную академию. Не скажу, что удивлена, учитывая наши с Дикси усилия и, конечно, его собственные неоспоримые заслуги.
Следовательно я не уверена, что Лев все еще в Тодос-Сантосе, но во мне теплится крохотная надежда, что он приедет за мной в аэропорт вместе с моими родителями.
Поэтому я оделась, как надувная кукла, готовая перевернуть мир какого-нибудь одинокого девственника.
Прямо передо мной к обочине подъезжает «Порше Панамера». Не скажу, что стать жертвой похищения каким-нибудь богатеньким мужиком с кризисом среднего возраста – мечта всей моей жизни, но это все равно лучше, чем жизнь без Льва.
Открывается пассажирская дверь, и я инстинктивно отступаю назад, ожидая увидеть незнакомца, но оказываюсь лицом к лицу с мамой. Папа слезает с водительского кресла. Сердце ухает прямо в живот, затем раскалывает пополам и сползает в ноги.
– У вас новая машина! – Я натягиваю фальшивую улыбку (где Лев?). – Поздравляю! Она такая… –
– Ох, милая, не нужно притворяться. – Мама обнимает меня так крепко, словно не верит, что я настоящая. – Мы обе знаем, что она слишком уж зеленая. Все папин возраст сказывается.
– Уж лучше неоновый «Порше», чем секретарша двадцати с небольшим лет с комплексами брошенной дочурки.
Мама нежно улыбается ему, разглаживая ладонью свой кардиган.
– Ох, но милый, она бы отлично смотрелась рядом с документами на развод без брачного договора!
– Ух ты. Двести часов интенсивной терапии вылетели в трубу всего за две минуты. Вы лучшие. – Я выставляю два больших пальца. Они ухмыляются друг другу, а потом начинают хохотать. Видимо, таков их способ растопить лед.
(ГДЕ ЛЕВ?)
– Бейлз! Боже мой, как же мы по тебе скучали! – Мама снова прижимает меня к груди. Папа обнимает сзади. В конце концов, я все же выпутываюсь из их цепких объятий.
Папа закидывает мои сумки в багажник «Порше», пока мама заталкивает меня на заднее сиденье, будто я могу сбежать. Я словно в тумане. Его нет. По глупости я отчасти была уверена, что Лев приедет. Что за месяцы моего отсутствия он передумал и осознал, что все же хочет, чтобы я была частью его жизни, невзирая ни на что.
Во мне вскрывается зияющая неутолимая дыра. Такое чувство, словно мои эмоции пожирают внутренние органы. И в этом… нет ничего хорошего. Но я только что вышла из реабилитационной клиники, вооружившись приемами и инструментами психологической адаптации. Поэтому делаю десять успокаивающих вдохов, перенаправляю свои мысли и… да, жизнь все такой же отстой.
Но зато моей трезвости ничто не угрожает. Я могу грустить, но при этом не принимать наркотики.
– Умираю с голоду, – объявляю я, пристегивая ремень безопасности. Папа садится за руль. Они с мамой снова обмениваются понимающими ухмылками.
Я хмурюсь.
– Что смешного?
– Ничего, – отвечает папа в тот же момент, когда мама объясняет: – Ты несколько месяцев совсем не хотела есть, пока не легла в клинику. Мне приходилось бегать за тобой и запихивать тебе в рот энергетические батончики. Ты потрясно выглядишь, Бейли. Выглядишь… ну, самой собой.
– Я это я и ужасно хочу перекусить, но точно не энергетическими батончиками, – я шмыгаю носом. – Можем заехать в пиццерию по дороге домой?
– А дети восьмидесятых могут без стеснения разгуливать с поясной сумкой? – Капитан Наобум, он же мой папа, выкидывает вверх кулак. – Я уж думал, ты никогда не спросишь.
Мы снова вливаемся в поток машин и выезжаем с территории аэропорта Сан-Диего. Проходит десять минут пути, когда я не выдерживаю и выпаливаю:
– А Лев сейчас в Колорадо или…
Я чувствую себя жалкой от того, что спрашиваю, учитывая, что по всем признакам он уже обо мне забыл. Поэтому спешно добавляю:
– Я написала ему письмо с извинениями в рамках семиэтапной программы восстановления, но пока не отправила. Мне бросить его в почтовый ящик или… отправить в его учебное заведение?
На самом деле это правда. С тех пор как я завязала, ложь осталась в прошлом.
– Он в Колорадо, – с сожалением говорит папа, и вся моя душа сникает от разочарования. Папа покусывает нижнюю губу. – Если тебе от этого станет легче, то, по словам Дина, его там пережевали и выплюнули, как резиновую игрушку. Каждый день сдирают с него десять шкур. Судя по всему, быть почти профессиональным спортсменом там недостаточно. Его каждый день рвет от одного только физического напряжения. Большинство его товарищей – морские курсанты, молодые морпехи или уже служили в армии, поэтому привыкли ко многому, к чему он сейчас только приспосабливается.
– Меня это… нисколько не утешает. – Я вздрагиваю, заработав после Джульярда серьезный посттравматический стресс.
– А меня утешает. – Папа постукивает по рулю. – Учитывая, что он расстраивает мою дочь.
Сейчас не время признаваться, что их драгоценная дочурка заставила Льва в прямом смысле слова ползти к ее ногам на глазах у всего класса, чтобы она не переспала с его врагом.
– Я отправлю ему письмо в академию, – решительно говорю я.
Я хочу спросить, не казалось ли, что он по мне скучал. Спрашивал ли вообще обо мне. Но правда – мощное оружие, и мне не особо хочется, чтобы оно сейчас подорвало мое хрупкое эго.
– Ой! – Мама щелкает пальцами, вновь изображая радостное волнение. – Дарья сказала, что в выходные приедет в гости со своей семьей. Сисси научилась произносить по буквам Yves Saint Laurent.
– Это… – Я пытаюсь подобрать подходящее слово, – пугает.
– А Луна купила тебе билеты на выступление Али Вонг.
– А вот это здорово. Спасибо, что сказала, мам.
– Не за что! – взвизгивает мама. – Еще она упомянула, что завалена административной работой. Пишет новую книгу, между прочим. Спросила, нельзя ли ей воспользоваться твоими первоклассными организационными навыками и умением все систематизировать. За щедрую оплату, конечно же.
Это лучшее продиктованное жалостью предложение работы, какое только делали выздоравливающему наркоману, поэтому я, конечно же, не могу не ответить:
– Я не возьму с нее ни пенни. И с радостью этим займусь. Буду при деле.
– Отлично!
– Класс.
Вот черт. Возможно, Лев и полагался на меня, но и я привыкла к его вниманию. Кто же я теперь без него?
В машине сейчас не только мы втроем. А еще вопрос на миллион долларов, притулившийся где-то между мной и ворохом моих сумок.
О профессиональном балете не может быть и речи. Черт, он теперь вообще где-то в другой вселенной. Даже если не брать во внимание, что Джульярд дал мне пинка, боевые шрамы на моем теле напоминают, что однажды я едва выжила – лучше не искушать судьбу.
Если честно, я даже не думаю, что хочу получить второй шанс стать балериной. Последнюю пару лет я была несчастна. Измотана, в постоянном стрессе и недооценивала свое везение.
Я не уверена на все сто, чем именно хочу заниматься, но точно знаю, чего не хочу: гнаться за мечтой, которая наказывает за надежду.
Мы заезжаем в пиццерию, и я заказываю себе три жирных куска с грибами и ананасом (давайте без нападок), а еще молочный коктейль. Съедаю все, пока машина еще не успевает заехать в гараж, то есть меньше, чем за десять минут. Но это нисколько не помогает заполнить внутреннюю пустоту.
Когда мы приезжаем домой, я не спешу раскладывать вещи. Подхожу к окну своей спальни и смотрю на дом Льва. Поразительно, каким безжизненным он кажется, когда я знаю, что Лев в нем больше не живет. Теперь понимаю, что прежде, когда он всегда был на расстоянии одного вздоха, текстового сообщения, брошенного в окно камешка, его дом воспринимался как личность. Тело. Как друг.
Глядя на улицу, я приподнимаю край свитера и дотрагиваюсь пальцем до шрама в форме голубя на бедре. Наши голубки сидят на ветке перед его окном, ожидая, когда он выйдет их покормить.
Я одергиваю свитер и иду искать им корм.
Я снова дома. Вернулась на берег.
Очень скоро решаю, что не хочу жить с родителями. Дом, который прежде хранил мои любимые детские воспоминания, теперь наполнен флешбэками о разбитом стекле, спрятанных наркотиках и ужасных ссорах.
Я снимаю небольшую квартиру в районе Ла-Холья, примерно в двадцати минутах езды от дома родителей. Вполне близко, чтобы они смогли приехать, если мне что-то понадобится, – Маркс упаси, – но довольно далеко, чтобы я не чувствовала, словно не могу вздохнуть от их обеспокоенных взглядов.
Моя квартира крошечная, простая и чистая. Из нее открывается вид на пляж, и я просыпаюсь под крики морских котиков, которые требуют, чтобы туристы оставили их в покое. Каждый день – это возможность. Каждое утро – благословение. И я стараюсь наполнить эти дни всем, что поможет мне скорее восстановиться. Не стать вновь той, кем я была раньше – та девушка больше никогда не вернется. А девушкой, которую Прежняя Бейли и Зависимая Бейли создали вместе. Она сильнее их обеих. И да, она до сих пор испытывает тягу к наркотикам, но в такие моменты всегда спешит поговорить с сестрой по телефону. Или отправляется по магазинам вместе с мамой. Или читает отличную книгу.
Мама с папой оплатили мое пребывание в реабилитационной клинике, и я полна решимости вернуть им все до последнего цента. Именно поэтому, когда принимаю предложение Луны стать ее организационным экспертом и понимаю, что ей в самом деле нужен сотрудник на полный рабочий день, то соглашаюсь брать с нее оплату.
Я каждый день приезжаю к ней домой и работаю по пять-шесть часов, заполняя данные, отвечая на электронные письма, обрабатывая заказы книг и управляя ее социальными сетями.
– Ты точно послала мне богом. – Луна кладет голову мне на плечо каждый раз, когда заходит в игровую комнату, которую переоборудовала в мой импровизированный офис. Она безумно много работает, пытаясь написать свою следующую мотивационную книгу, а Кейден ходит в детский сад всего три раза в неделю.
– Марксом, – поправляю я, подмигивая.
Чтобы увеличить доходы, после полудня я даю частные уроки школьникам. Наконец-то мне пригодились сто тысяч факультативных занятий, которые я посещала в школе. Математика – мой язык любви, а статистика – игра на обольщение. Дарья говорит, что я в своем ботанском раю. А еще, по ее словам, с тех пор как прошла реабилитацию, «я аппетитнее помидорки в сырном сэндвиче на гриле».
А это, давайте признаем, настоящий комплимент.
Я дважды в неделю хожу на встречи группы психологической поддержки, а еще у меня есть куратор, с которым переписываюсь каждый день. Во время встреч уже не ощущаю отчужденности и желания защититься, будто мне там не место. Мне там самое место.
Мой куратор Уилл твердит, что я и так уже знаю: я должна отправить Льву письмо с извинениями. И что это не имеет никакого отношения к моим сложным чувствам в его адрес. Речь о том, чтобы жить дальше и ответить за прошлые ошибки. О том, чтобы отделить поступки от человека. Я знаю, что он прав, но не могу избавиться от чувства, что тем самым буду докучать Льву. Очевидно, он оставил прошлое в прошлом, и ему ни к чему лишние сложности, когда он сосредоточен на успешной учебе. Тем более когда кажется, что без меня его жизнь наконец-то наладилась.
Однажды, выйдя со встречи группы психологической поддержки и шагая к своей машине, я останавливаюсь возле витрины. Pointe Made. Я уже бывала там тысячу раз. Мама любит делать покупки в небольших магазинчиках, поэтому мы всегда все покупали здесь, а не онлайн.
За блестящим стеклом красуется шестислойная юбка-пачка. Неоново-зеленого цвета с широкой атласной лентой по краю. Она сразу же привлекает мой взгляд, и сердце начинает сбивчиво колотиться в груди.
Но я не могу сойти с места. Не могу отвести взгляда.
«Ты же знаешь, что хочешь почувствовать меня на своем теле, – говорит забавная зеленая пачка. – Знаешь, как приятно будет, когда я тебя окутаю».
На заметку: эти слова одинаково правдивы и от пачки, и из уст Педро Паскаля.
Вот бы был способ вернуться в мир балета, не участвуя при этом в конкурсах… не рискуя своим сердцем…
Чувствуя, что опасно близка к критической точке, я достаю из рюкзака телефон и звоню Уиллу. Он отвечает еще до окончания первого гудка.
– Все нормально? – В его голосе слышится беспокойство. Я очень рада, что он у меня есть.
– Да! Не волнуйся. Просто… у меня возникло странное импульсивное желание сделать то, чего я делать не должна.
– Давай вместе обо всем поговорим. – Я слышу, как он садится. – Я здесь. Я рядом. С тобой.
Уилл был звездой бейсбола в престижной частной школе Северной Калифорнии. Из-за наркотической зависимости он лишился не только заманчивого места в университете Лиги плюща, но и бейсбольной карьеры, девушки и, в конечном счете, своих родителей, которых неоднократно обворовывал. У него ушло шесть лет, чтобы стать тем, кем он стал сегодня. И все же ему удалось восстановить не все отношения. К тому же он не стал профессиональным бейсболистом, а курирует других наркоманов в завязке и работает с девяти до пяти, продавая солнечные панели. В этом нет ничего плохого. Просто он хотел совсем другого.
Прокашлявшись, я признаюсь:
– Я просто девчонка, которая стоит перед балетной пачкой в витрине магазина и просит себя не заходить и не покупать ее[36].
Уилл не улавливает культурную отсылку, потому что он не Лев и не смотрел вместе со мной «Ноттинг Хилл», массируя мне ступки, когда я выиграла в балетном конкурсе в восьмом классе.
– Напомни, почему тебе не стоит носить юбку-пачку?
Я раздраженно озвучиваю очевидный ответ:
– Потому что танцы довели меня до употребления наркотиков.
– Нет, – серьезно возражает Уилл. – Ты себя до этого довела. Не балет. Балет – невинный наблюдатель. Балет не заставлял тебя заниматься им профессионально. Балет не принуждал тебя доводить себя до предела.
– А я. – Колени подкашиваются, и я опускаю голову. – Я все это сделала и теперь буду вечно связывать балет со своим провалом.
– Тогда раздели эти два понятия. Заниматься любимым делом – это хорошо, Бейли. Я тренирую бейсбольную команду младшей лиги в начальной школе возле моего дома. А у меня даже нет детей! – горестно посмеивается он. – Что, если задуматься, немного жутко. Порой твой провал – и не провал вовсе. А просто что-то, происходившее на заднем плане, пока ты находилась в очень тяжелом положении.
Я замолкаю на мгновение. Не могу отвести глаз от балетной юбки.
– Слушай! – в отчаянии восклицает Уилл. – Помнишь, ты сказала мне в нашу первую встречу, что одна из причин, почему тебе так нравилось в реабилитационном центре, заключалась в том, что тебе разрешали устраивать танцевальные мастер-классы для других пациентов по часу в день пять раз в неделю? У тебя глаза сияли, когда ты об этом рассказывала. Возможно, пришло время переосмыслить свою страсть, понимаешь?
Говорят, кто сам не умеет, тот учит, и, возможно, так и есть. Но верно и то, что некоторые люди могут выступать, но находят больше удовлетворения в том, чтобы отдавать другим. Не все хотят быть цветком. Некоторые расцветают, становясь садовником.
Я как раз такой человек. Заботливый. Отдающий. Наблюдая, как тридцатипятилетняя женщина, пережившая алкоголизм, исполняет свой первый арабеск, я испытала больше удовлетворения, чем когда сама выходила на сцену, участвуя в национальном конкурсе.
Учить людей радости танца, красоте языка тела – непростая задача. И если я смогу показать одной или двум Бейли этого мира, что вполне можно любить что-то, не принося себя в жертву, тогда я свое дело сделала.
– Преподавать, – выпаливаю я вполголоса. – Я должна преподавать.
– Вот так-то. – Я слышу, что Уилл улыбается. – Ты ведь уже преподаешь? Даешь уроки. Помогаешь, где можешь. Вот твое призвание, Бейли. Не избегай его. Откликнись.
Преисполнившись решимости, я захожу в магазин, покупаю пачку, а с ней и пару новых пуантов. Старик Гастон, владелец магазина, говорит, что скучал по мне. А еще рад, что я вылетела из Джульярда. Балет – это страсть, а страсти научить нельзя.
Вернувшись в квартиру, я прижимаюсь спиной к двери, сползаю на пол и, поднеся пуанты к носу, вдыхаю. В ноздри ударяет запах клея, кожи и надежды, и я мычу от удовольствия. Атлас блестит, нетронутая стелька полна обещаний.
Впервые за долгое время я знаю, что делать.
Я надеваю пуанты. Натягиваю пачку поверх повседневной одежды.
Я воздух. Я мимолетна. Я повсюду. Я непобедима.
И я начинаю двигаться ради единственного человека, под чью дудку буду плясать отныне.
Глава 37. Бейли
Моя жизнь без Льва (читай: без сердца) вполне терпима. Как терпима неслащеная овсянка на воде. Я постоянно ощущаю отсутствие вкуса.
Проходит еще три недели с тех пор, как я купила себе новые пуанты, когда наконец набираюсь смелости опустить адресованное Льву письмо с извинениями в почтовый ящик. У меня закончились отговорки, и, честно говоря, мне уже все равно. Да, я ужасно себя вела. Да, совершала чудовищные поступки. Да, я готова сполна за них покаяться. Но я не могу повернуть время вспять. И нам обоим необходимо расставить точки над «i», даже если впоследствии придется отказаться от дружбы – от всего. Я устала находиться в неведении.
Узнав его адрес у Дина, я отправляю ему письмо и заставляю себя забыть об этом. Почти как в ситуации с прослушиванием.
К слову об этом: для меня огромное облегчение, что больше не приходится их проходить. Подвергаться постоянной оценке по одному-двум мгновениям высокого мастерства. Сейчас я подаю документы в колледжи. Хочу изучать педагогику. И хочу учиться в каком-нибудь приятном месте. Где много солнца. Красиво. Там, где я расцвету. Именно поэтому я отправляю заявки в Калифорнийский университет, Стэнфорд и Флоридский атлантический университет.
Не знаю, чего ожидаю после того, как отправила Льву письмо. Телефонный звонок? Сообщение? Ответное письмо?
Я стараюсь понизить ожидания. Объясняю себе, что он очень занят. Но это все равно ранит. Молчание тянется день за днем, будто он счастлив забыть обо мне. Да, между нами произошло нечто ужасное.
Но когда-то мы были лучшими друзьями.
Сказать по правде, мы во всем были друг для друга лучшими.
От такого не отказываются, когда становится нелегко.
Разве что… разве что стараниями лучшего друга ты почувствовал себя как никогда плохо.
* * *
На шестой день после отправки письма Льву я наконец смиряюсь с мыслью о том, что он может никогда не ответить. Что однажды, быть может, через месяц или два, мы встретимся на общем семейном торжестве и обменяемся улыбками, любезностями и малодушными извинениями. Оба сделаем вид, что письмо не дошло, чтобы не смущать друг друга. Мы будем чужими. Приветливы. Вежливы. Холодны.
– Тебе еще что-нибудь от меня нужно? – спрашиваю я у Луны перед тем, как выйти из ее дома, закинув рюкзак на плечи. Я уже надела черное трико, серебристый трикотажный топ и белые легинсы. Сегодня на общественных началах проведу первое танцевальное занятие в местном интернате для престарелых. Если бы слухи об этом дошли до Кати, моей соседки в Джульярде, я бы, как и Лорен, стала объектом очередной байки. Печальной истории о девушке, у которой ничего не получилось. Вот только у меня получилось, я выжила и обрела собственную мечту.
Луна поднимает взгляд от вороха страниц с первым черновиком, явно погруженная в свои мысли.
– Что? О нет! Все готово. Огромное спасибо, Бейли. Ты настоящая спасительница.
Я подмигиваю ей с улыбкой.
– Слушай. – Ее голос заставляет меня остановиться на пути к двери, но я не поворачиваюсь к ней лицом. – Он занят, понимаешь? Найт говорит, что у него едва хватает времени поговорить с ним по телефону. Раз в неделю. – Она пытается успокоить меня в связи с тем, что Лев не выходит на связь.
Я киваю и сдавленно произношу:
– Я знаю. – Я не знаю. Поэтому как-то справляюсь. Дышу глубоко. И даю себе слово, что позвоню Дарье, как только отсюда выйду.
Сев в машину, я еду в закрытый комплекс, в который меня пригласили. Мама нашла мне эту подработку, как только я сказала родителям о своем желании стать волонтером. Когда я приезжаю в спортивный зал, который также служит актовым залом, на парковке остается всего пара машин. Мама сказала, что приедет меня поддержать, так что, видимо, она опаздывает.
Я выключаю двигатель, делаю глубокий вдох, напоминаю себе, что все хорошо, и выхожу из машины. В студии всего несколько пожилых женщин. Все оживленно болтают друг с другом.
Вздохнув, я представляюсь.
– Привет. Я Бейли и сегодня буду вашим учителем танцев. – Я слегка машу им рукой и улыбаюсь, замечая, что впервые за очень долгое время улыбка выходит не вымученной. Все трое поворачиваются на меня посмотреть. Их улыбки тоже выглядят искренними.
– О, мы вас ждали. Очень рады, но все же боимся сломать бедро! – посмеивается одна из них.
Я тоже смеюсь.
– Не волнуйтесь. Я здесь не для того, чтобы готовить вас к Олимпиаде. А для того, чтобы осчастливить. Прославлять ваши тела и веселиться.
– Я не прославляла свое тело с тех пор, как мне исполнилось восемьдесят, а это было три года назад, – смеется еще одна. – Теперь оно приносит одни только разочарования.
Я расплываюсь в улыбке.
– Я люблю сложные задачи.
– Тогда вам очень понравится со мной работать.
Они представляются как Альма, Рут и Мариам.
Я подключаю телефон к стереосистеме и начинаю с легкой разминки. Пытаюсь не думать о том, что пришло только три человека, и вращаю плечами. Вдыхаю позитив. Выдыхаю негатив. И кстати, а где мама?
Сейчас должен был состояться момент просветления. Пролиться луч света, который я искала. Будь у меня мой браслет с голубком, я бы сжала его в руке и успешно со всем справилась. Но здесь это вообще никому не нужно. Кроме этих трех дам.
«Которые важны, – напоминаю я себе. – Очень».
Я свожу лопатки, и женщины повторяют движение. Тихая музыка наполняет кондиционируемое помещение. Я так погрузилась в собственные мысли, что не слышу, как открывается дверь, но в какой-то момент замечаю стоящую возле нее фигуру. Наконец-то мама пришла. Лучше опоздать на десять минут, чем не прийти вовсе.
– А теперь давайте подойдем к станку, и я покажу вам несколько… эм, простых движений. Необязательно вставать на цыпочки, но хорошая осанка поможет укрепить вашу спину и… эм, мышцы-стабилизаторы.
Маркс, мне нужно взять себя в руки. Моя неуверенность становится заметна. У меня правда неважно получается, и это невыносимо, ведь таков был мой план Б.
Подойдя к каждой из трех женщин, я поправляю их позу, заставляя взяться за балетный станок. Мы проходим все пять позиций. Они хихикают, как школьницы, запинаются и сбиваются с ритма. Я заранее раздала листовки и рекламировала свои занятия везде, где могла. Это должно было стать моим искуплением. Не хочу, чтобы все обернулось провалом.
– С вами все хорошо, юная леди? – спрашивает Мариам.
– Не расстраивайтесь из-за плохой посещаемости. Люди нашего возраста не любят пробовать новое, – добавляет Альма.
– Я не расстраиваюсь! Правда! – бодро отвечаю я. – Все прекрасно. Просто замечательно.
– Есть местечко для еще одного ученика? – Я слышу, как стоящая у входа фигура отталкивается от стены и идет к нам. Вот только у нее вовсе не мамин голос.
Я поднимаю голову и вижу…
Безумно загорелого и красивого. Настолько, что щемит сердце. Лев во всем своем совершенстве.
Он все еще в форме – в синих брюках и рубашке. Его волосы недавно подстрижены под машинку, и у меня перехватывает дыхание от того, как же восхитительно он выглядит. Его глаза игриво блестят, и мое сердце тает в груди, когда он встает возле балетного станка и смотрит на меня совершенно серьезно, несмотря на всю комичность происходящего.
– Кажется, вы не подходите в нашу возрастную группу, молодой человек, – лебезит перед ним Рут. Хотя на самом деле все смотрят на него с явным обожанием.
Лев оглядывается через плечо и подмигивает ей.
– Уж поверьте, скорее я сам буду вас тормозить.
У меня в голове крутится масса вопросов. Что он здесь делает? Когда приехал? Разве у него сейчас нет занятий? Он же не может просто взять и уехать посреди года. Я открываю рот, готовая засыпать его вопросами, но он говорит шепотом:
– Голубка, мы ждем.
Тряхнув головой, чтобы освободиться от волшебной пыли, которую он рассыпал всюду, когда вошел в зал, я снова встаю перед ними. К моему удивлению, Лев проходит все занятие, оказывая мне моральную поддержку. Стонет, когда переходит из четвертой позиции в пятую, поднимает обе руки над головой и кружится с нелепым и очаровательным видом. Он то и дело подмигивает мне, безмолвно уверяя, что я прекрасно справляюсь. А дамы, похоже, не просто веселятся, они на седьмом небе от счастья, стоит Льву хотя бы сделать вдох.
– Девочки, – серьезно говорю я, хлопнув в ладоши, когда Лев приседает в деми-плие, выпятив круглую, мускулистую задницу. – Вы должны смотреть на меня, а не на мистера Коула.
– Ох, но вы будете здесь и на следующей неделе. А в случае с мистером Коулом этого гарантировать нельзя! – хихикает Мариам.
Когда час истекает, все трое без конца благодарят нас не только за занятие, но и за развлечение. Они выходят из зала, и остаемся только мы со Львом, стоя друг перед другом. Мы оба тяжело дышим после занятия. Веселое выражение его лица тотчас становится серьезным.
– Лев, я… – начинаю я, не зная толком, какие именно слова сорвутся с губ, но больше не могу выносить молчание.
Он перебивает, достав из переднего кармана мое письмо, и разворачивает его передо мной.
– Возьми. Я не хочу твоих извинений. – Он прижимает его к моей груди.
Сердце екает. Не этого я ожидала, когда его здесь увидела.
– Не… не хочешь?
– Нет. – Он мотает головой. – Я хочу разделить с тобой вечность.
Очень может быть, что у меня сейчас случится сердечный приступ. Вероятность двенадцать из десяти.
– Но ты сказал…
– Нам нужно поговорить где-то в другом месте. – Лев за руку уводит меня из зала. Кажется, я забыла свою спортивную сумку, но мне все равно. Мы выходим к моей машине. Видимо, он приехал сюда на такси.
– Как ты узнал, что я здесь?
– Я поехал к твоим родителям, как только получил письмо. Письмо, которое, кстати говоря, ждал несколько недель. Хоть какие-то признаки жизни с твоей стороны. Что-то, что дало бы мне повод снова тебя отыскать. Твоя мама сказала, что ты здесь. Ты ведь не злишься, что я приехал вместо нее?
Я с трудом мотаю головой. Когда мы подходим к моей машине, он садится за руль и трогается с места. Похоже, знает, куда едет. Честно говоря, я тоже знаю. Вселенная стремительно восстанавливается, все встает на свои места, стирая последнюю пару лет, за которую мы отдалились друг от друга.
Вскоре мы подъезжаем к лесу. Лев вырубает двигатель, и, когда оба выходим из машины, я иду за ним.
К нашему гамаку. К нашему миру. К нашим голубям.
Именно здесь, в нашем маленьком снежном шаре, он оборачивается и смотрит на меня со слезами на глазах. Мы стоим друг перед другом. Словно по сигналу, Персей спускается с верхушки дерева и садится Льву на плечо.
Андромеда летит следом и приземляется на мое. Мы улыбаемся друг другу. Как я вообще могла сомневаться, что нам суждено быть вместе? Что мы – финал?
– Прости, что сказал, что ты меня потеряла. – Его голос срывается. – Я не хотел, чтобы ты торопилась с лечением. Отвлекалась от выздоровления. Я должен был отпустить тебя по-настоящему, чтобы ты смогла снова найти путь к самой себе. Мне пришлось.
Лев падает передо мной на колени и прижимается головой к животу. Я инстинктивно обхватываю его голову руками. На ощупь его короткие волосы кажутся другими. Не сдержавшись, я снова и снова провожу по ним ладонью, пока ощущение не становится знакомым.
– Я знаю. – По моим щекам текут слезы. – Знаю, что тебе пришлось это сделать, и хочу, чтобы ты знал: я это ценю. Я не злюсь. Просто мне стыдно за все, что я заставила тебя пережить. И не только тебя, а всех вокруг.
Он поднимает взгляд, его зеленые глаза блестят от слез. Лев крепко обнимает меня за талию.
– Можно я попробую еще раз? – спрашивает он. – Признаться в любви? Та же обстановка. Та же девушка. Другой год?
Я нежно глажу его по щеке.
– Я уже не та девушка, – хрипло произношу я. – И больше никогда ею не буду.
Он прижимается щекой к моей ладони, закрывая глаза.
– Ты права. Ты еще привлекательнее. Со шрамами, которые доказывают, что ты прошла через нелегкую битву.
Я делаю глубокий вдох и киваю.
– Давай попробуем еще раз.
– Бейли Фоллоуил, я влюблен в тебя. Не помню, когда было иначе. И я не представляю своей жизни без тебя. Ты была той самой еще до моего рождения. И будешь ею еще долго после моей смерти. Ты мое начало, середина и… ну, видимо, моя смерть. – Мы оба смеемся. – Поэтому пожалуйста, пожалуйста. – Он складывает ладони вместе. – Прошу, помоги мне написать нашу сказку со счастливым концом. Черт возьми, ты гораздо красноречивее, чем я.
Лев тянется в задний карман. Я знаю, что он достанет не обручальное кольцо. Всему свое время и место, и нам еще очень многое предстоит испытать, прежде чем мы будем готовы. Я хочу ходить на свидания. Целоваться, пока не опухнут губы. Хочу пережить дни, когда мы будем вместе смеяться и плакать, а еще дни, когда просто будем вместе, прижимаясь друг к другу и занимаясь любовью.
При виде того, что он достает из кармана, у меня замирает сердце.
Я громко ахаю.
– Ты починил браслеты. Шнурки совсем новые.
– Но голубки те же. Неизменны. Совсем как мы.
– Но Талия…
– Исчезла из нашей жизни. Навсегда.
Персей и Андромеда улетают. Мы видели их в последний раз, и почему-то – не спрашивайте почему, – я почувствовала нутром, что они с нами попрощались.
Рози прислала их, чтобы указать нам обратный путь друг к другу.
Теперь они больше не нужны.
Эпилог. Лев
Семь месяцев спустя
– Ты так рано поедешь домой, дружище? – Брайан, мой сослуживец, смотрит на меня, вскинув брови, будто сейчас вовсе не половина девятого вечера, а я не пробыл на ногах с пяти утра.
Хмуро глянув на часы, я закидываю сумку на плечо.
– Нужно успеть на рейс до Флориды.
У курсантов на первом году обучения почти нет свободного времени, и мы с Бейли поддерживаем отношения на расстоянии с тех пор, как примирились после ее возвращения из реабилитационной клиники, поэтому я, мягко говоря, очень тороплюсь. Я смогу провести с ней всего пару недель, и первую половину этого времени придется делать вид, что мне нравится ее соседка по комнате, Сиенна, которая так же скучна, как простой тост с тонким слоем пресного масла.
Вторую неделю мы проведем в Джексон Хоул с нашими семьями. И, слава богу, без лекарств.
Брайан закатывает глаза.
– Как тебе хватает времени на девушку?
На самом деле не хватает. Но я точно усвоил в жизни одно: в ней всегда найдется место для того, что тебе по-настоящему важно. Сон – для слабаков.
– Она того стоит. Ладно, увидимся через две недели. – Мы с Брайаном ударяемся кулаками, и я стрелой мчусь к свободе. К гражданке. Беру такси до аэропорта, где меня ждет Грим, отдохнувший и самодовольный, как не знаю что. Он играет в «Боулдер». Это сильная футбольная команда, и он в ней блистает, хотя ведет себя как полный придурок, когда ему вздумается.
– Ух ты, Лев. Я бы сказал, что вид у тебя отстойный, но видал отбросы, которые выглядели свежее тебя.
Я ему верю. У курсантов есть поговорка, что Военно-воздушная академия – образование стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов, которое засовывают тебе в задницу по пенни зараз.
Похлопав Грима по спине в дружеском объятии, я отпускаю его и, посмеиваясь, отступаю назад.
– Ты выглядишь счастливым.
– И я счастлив, – всерьез признается он. – Спасибо, что вовремя начал думать головой, а не задницей.
– Может, уже хватит метафор про зад? – ворчу я.
Он сует мне в грудь коричневый бумажный пакет с бейглом и протягивает кофе.
– Это можно, но я еще не закончил действовать тебе на нервы.
Мы идем к нашему выходу на посадку. Я подталкиваю его плечом.
– Все еще обманываешь себя, будто встреча с гонщиком Гран-при Майами – ничего не значит?
Именно поэтому Грим сейчас летит во Флориду, вместо того чтобы провести отпуск с семьей в Тодос-Сантосе. Я, по крайней мере, увижусь с любовью всей своей жизни. А он познакомился с этим чуваком буквально пять секунд назад, и уже ищет способ, как перевестись ради него в Майами.
– Ничего не значит, – настаивает он. – И повторяю в миллионный раз: не из Гран-при Майами. А из автопарка Ки-Бискейн. Он престижнее Формулы-1.
– Я услышал только, что у него игровая гоночная полоса на заднем дворе. – Я ухмыляюсь.
Перелет в Форт-Лодердейл проходит мучительно медленно. Все это время я переписываюсь с Голубкой.
Лев: Что на тебе?
Бейли: Черные легинсы Lululemon, твоя толстовка Moschino и пушистые носки. Сиенна ставит кондиционер на двадцать один градус! Это не экологично, и я все время мерзну.
Лев: Хорошо. Перефразирую: что ты надела ради моих извращенных фантазий?
Бейли: Ничего, кроме пары туфель от Jimmy Choo и съедобных стрингов.
Бейли: Конечно же, со вкусом бекона.
Лев: Я ТАК СИЛЬНО ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ЧТО ЗАЖЕНЮСЬ НА ТЕБЕ ДО ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ.
Бейли: А я так сильно тебя люблю, что нарожаю от тебя детей. Буквально штук пятьсот. Когда закончу, мой живот будет похож на тесто для печенья.
Лев: Я люблю тесто для печенья. И как тебе всегда удается стать еще идеальнее?
Бейли: А что на тебе?
Лев: Душа нараспашку, конечно. Ты лишила меня хладнокровия.
Бейли: Когда ты приземлишься?
Лев: Через сорок минут, малышка.
Бейли: Хорошо. Посмотрим, смогу ли я к этому времени найти съедобные стринги со вкусом бекона.
* * *
Когда мы приземляемся, солнце уже почти взошло.
Бейли ждет меня в аэропорту в клетчатой юбке, кроссовках и белом свитере крупной вязки. Ее золотистые волосы повязаны большим атласным бантом черного цвета, и она выглядит в точности как девчонка, на которую я тайком поглядывал за ужином и во время школьных мероприятий и щипал себя, напоминая, что мне нельзя с ней разговаривать открыто.
Она прыгает на меня, обхватывая ногами за талию, и я, впившись пальцами в ее бедра, набрасываюсь на нее в жадном, влажном, небрежном поцелуе.
– Надеюсь, под этой одеждой скрываются съедобные стринги со вкусом бекона, Голубка, – рычу я ей в губы.
Она хихикает, прильнув к моим.
– Есть только один способ это выяснить.
– Снимите комнату, – стонет Грим у меня за спиной. – А вообще лучше целый бункер.
Бейли все не выпускает меня из объятий и покрывает поцелуями мое лицо, не обращая внимания на взгляды, которые на нас бросают. А я поворачиваюсь к Гриму спиной, показываю ему средний палец и иду к месту, где Бейли припарковала свою машину.
– Увидимся через две недели, придурок.
– Еще чего, – бубнит Грим.
Как только мы приезжаем в квартиру Бейли, Сиенна принимает ответственное решение не быть полной бестолочью и объявляет:
– Я в магазин за мылом! Скоро вернусь.
Ага. В магазин за мылом. Как я и сказал: примитивнее некуда. Хотя я не жалуюсь. Так у нас с Бейли появляется возможность сорвать друг с друга одежду прямо посреди гостиной. Мы занимаемся сексом два раза подряд, прежде чем она предлагает мне что-нибудь выпить, а потом еще три раза, после чего неохотно прерываемся, чтобы заказать с доставкой первые блюда, какие появляются на экране телефона. Слава богу, кубинская кухня. Было бы отстойно, выпади салат. И наконец, после восьмого раза, когда наступает вечер и Сиенна возвращается с пакетом ароматного мыла и уймой неинтересной, обрывчатой информации о том, как прошел ее день, мы с Бейли устраиваемся в постели и разговариваем. В будние дни мы только и делаем, что разговариваем. И все же это воспринимается иначе, когда ее теплое тело прижимается к моему.
– Как учеба, Голубка? – Я глажу ее по волосам цвета нарциссов, вдыхая ее тепло.
– Здорово. – Она проводит ноготками по моей груди, и у меня бегут мурашки. – А у тебя?
– Отвратительно. Но говорят, с годами становится не так ужасно.
Нам с Бейли еще долго предстоит поддерживать отношения на расстоянии. По крайней мере, пока она не закончит учебу. Будет трудно, но оно того стоит. Мы заслужили свою вечность тяжким трудом. О неудаче не может быть и речи. Именно поэтому я должен сделать то, что собираюсь.
– Слушай, Голубка?
– Ммм?
– Что думаешь о том, чтобы съездить в Калифорнию перед тем, как отправимся в Джексон Хоул?
– Я думаю… – Она озадаченно хмурит брови. – Что, наверное, устану от долгого перелета. А что?
Я достаю два билета, которые купил для нас, из своей сумки, стоящей у нее под кроватью.
Бейли округляет глаза.
– Лев, здесь написано, что наш самолет вылетает через четыре часа. Из Майями.
Я невинно хлопаю глазами.
– Ты умеешь быстро собираться.
* * *
Когда мы приземляемся в Калифорнии, я даже не утруждаюсь заезжать домой. Еще успею. Как я и просил, папа оставил «Теслу» на парковке аэропорта вместе с ключом. Бейли всю дорогу смотрит на меня с подозрением и волнением.
– Это не та дорога, что ведет к нашим домам, – говорит она, когда я проезжаю оба поворота в закрытый жилой массив Эль-Дорадо.
– Очень проницательно. – Я легонько хлопаю ее по бедру, отчего у меня сразу слегка встает. К черту армейскую жизнь. – Ты всегда была невероятно умна.
– Ты увиливаешь, – Бейли прищуривается.
– Видишь? Проницательная, а еще сообразительная.
– Лев.
– Да, это я.
– Твой самый важный орган окажется на полу машины, если не скажешь, куда ты меня везешь.
Мы проезжаем центр города. Еще несколько закрытых жилых массивов. Библиотеку.
– Ты правда думаешь, что сердце – самый важный орган человеческого тела? Не пойми меня неправильно, так и есть, но без легких и печени тоже жить нельзя. Но им не достается и половины той славы…
– Лев! – с досадой кричит Бейли сквозь смех. – Куда мы едем?
– Это сюрприз.
– Я ненавижу сюрпризы.
Это правда. Бейли обожает все контролировать. Но ей придется разок пойти мне на уступку.
– Ну, меня-то ты любишь, так что не ной.
Через десять минут мы оказываемся на нашем месте в лесу. А эта часть потребовала некоторой подготовки. Папе с Найтом пришлось подключить связи. Кое-что сделать. Они очистили брезент, повесили между деревьями гирлянды и принесли генератор, чтобы место выглядело как в сказке. Сочетание сумерек и огней гирлянд и правда подчеркивает волшебство нашего секретного места. А может, я сам втемяшиваю в свою голову всякую чушь, чтобы убедить самого себя, что она согласится.
Я веду ее за руку и смотрю, как озаряется ее лицо при виде нашего места.
– Лев! – Она поворачивается меня обнять. – Это удивительно.
– Это ты удивительна, – сухо отвечаю я. Угрюмо. Я немного нервничаю, ясно?
– Кто все это сделал? – Бейли осматривается.
– Папа с Найтом. За ними был должок.
– За что? – спрашивает она с улыбкой, оглядывая красивую обстановку. Она что, из ЦРУ?
– Не знаю, за то, что я есть. – Я озираюсь по сторонам. – Хм, ты отходишь от меня. Вернись сюда.
Я ведь правда справляюсь? Но ужасно нервничаю. И полон надежды. Черт, сейчас вся моя жизнь на кону.
Бейли оборачивается с обеспокоенным и слегка изумленным видом. Она неспешно подходит ко мне и с улыбкой опускает руку мне на плечо.
– Я здесь.
– Хорошо. Тут и оставайся. Никуда не уходи.
– Ты почему весь взмок, малыш? – улыбается она.
Я беру ее лицо в ладони, словно драгоценный бриллиант, и провожу кончиком носа по ее носу. Я не встаю на одно колено. Она уже знает, что я готов ползти к ней на карачках.
– Бейли. Ты моя единственная. Ты мое все. Я ненадолго вкусил жизнь без тебя, и это был худший ее период. Если мама чему-то и научила меня перед смертью, так это тому, что время слишком ценно, чтобы проводить его вдали от любимого человека. Наши голубки улетели – и не случайно. Они нам больше не нужны. Теперь кое-что другое напоминает нам о том, что мы вместе навсегда – это мы сами. Так сделай меня самым счастливым ублюдком на свете и скажи «да».
Достав из кармана мамино обручальное кольцо, я держу его между нами, глядя Бейли в глаза. Сначала папа отказывался отдавать принадлежавшие маме вещи – особенно кольцо, которое он ей преподнес, – но я напомнил, какой ад он заставил меня пережить. А потом добавил: если Бейли будет носить это кольцо, то оно всегда будет у него перед глазами, напоминая о маме и об их любви. Думаю, его убедил именно последний аргумент.
Но Бейли пока не сказала «да». Она смотрит на меня с таким выражением лица, какого я не видел никогда прежде. А потом делает нечто неожиданное.
Бьет меня в грудь.
– Лев!
– Что?
– Я думала, ты никогда не попросишь!
Я озадаченно хлопаю глазами.
– Так… это значит «да»?
– Да, черт возьми! – Она вырывает кольцо у меня из рук и надевает на палец. Даже не смотрит на него. Ее вообще не интересует бриллиант. Боже, как я люблю эту девчонку. – Я люблю тебя!
– Я тоже тебя люблю. А сейчас, Голубка…
– Что?
– Замри и поцелуй меня.
Бейли
– О, мой Маркс, Бейли. Вот это кольцо! Такое огромное. Такое броское. Мне нравится. – Дарья сжимает мою ладонь мертвой хваткой и рассыпается в восторгах от моего обручального кольца. Мы собрались за ужином после долгого дня катания на лыжах. Когда я ездила в Джексон Хоул в последний раз, то была на пике своей зависимости. Это место до сих пор вызывает у меня болезненные ассоциации, но не такие сильные, как считает Лев, судя по щенячьим взглядам, которые он то и дело на меня бросает, чтобы убедиться, что со мной все хорошо.
Лев, сидящий рядом со мной, сжимает мою руку – ту, которую не держат в заложниках женщины, живущие с нами под одной крышей, – и небрежно целует меня в плечо.
– Шутки в сторону. – Ленора округляет глаза, рассматривая кольцо. – Я бы могла изваять из этой штуковины младенца в натуральную величину.
– Хватит уже детей, – бормочет Вон.
– Само воплощение богатства, – соглашается Луна.
– Само воплощение Рози, – поправляет Дин с другого конца стола, накалывая вилкой брюссельскую капусту и отправляя ее в рот. Обычно в такой момент он попрекает нас и называет Рози своей женой – в настоящем времени, – но когда мы все смотрим на него, он лишь пожимает плечами и продолжает есть.
Все присутствующие неосознанно выдыхают с облегчением.
Дикси опускает ладонь на плечо Дина и улыбается мне.
– Ты замечательно выглядишь, Бейли. Здоровой и счастливой. И кольцо тебе очень идет. Как чудесно, что у вас с Рози одинаковый размер.
– Спасибо, Дикси. – Я улыбаюсь в ответ. – Ты вся сияешь. Я… – Я спохватываюсь, отчаянно желая сказать правильные слова. – Ты прекрасно вписалась в семью.
От эмоций в уголках глаз Дикси блестят слезы.
– Прошу прощения. – Она порывается встать за салфеткой, но Дин достает носовой платок из кармана пиджака и протягивает ей. Дикси, посмеиваясь, вытирает глаза. – Простите, в последнее время я очень эмоциональна. И как только увидела, что Лев и Бейли такие счастливые… – Она замолкает.
– Да, – манерно тянет дядя Вишес, глядя на дно винного бокала и опустив руку на плечи тети Эмилии. – Уверен, что ты расчувствовалась именно поэтому, а не потому, что уже седьмой месяц беременна отродьем дьявола.
Дин одаривает его жгучим взглядом.
– Следи за своим языком.
– Это физически невозможно, – язвит Вишес.
– Так вы расскажете нам, как дело дошло до беременности? С помощью кухонной спринцовки или… – Найт указывает вилкой то на Дина, то на Дикси.
Дикси краснеет, как помидор, и встает. Ее большой живот обтянут черным вечерним платьем, и она покровительственно поглаживает его рукой.
– Самое время сказать, что меня одолела изжога, и пойти поискать таблетки. Спасибо за ужин, Милли.
Дин оглядывается на нее через плечо.
– Сейчас приду, Леди Ди.
Уж лучше Леди Ди, чем Дикс. Уверена, что она это ценит. Знаю, что Лев так точно.
Дин поворачивается и смотрит на Найта, сердито раздувая ноздри.
– Да что с тобой не так?
Найт со вздохом откидывается на спинку стула.
– Ох господи. Список длинный. Устраивайся поудобнее, пап.
– Кто задает такие вопросы? – вмешивается мама, недовольная таким поворотом разговора. – Это личное дело Дина и Дикси. Где твои манеры?
– Я бы сказал где, да тебе это не понравится, – ворчит Вон.
– Но они даже не вместе, – канючит Найт.
– Но папа купил ей дом, – задумчиво добавляет Лев. – И не взаймы. Он взял и заплатил наличкой, чтобы она смогла поселиться по соседству – так близко, что он сможет постоянно видеться с ней и ребенком. – Лев замолкает.
Правда, которую Найт и Лев, похоже, никак не могут принять, заключается в том, что Дин и Дикси зачали своего нерожденного ребенка вовсе не в библейском смысле. Дин к этому не готов. Не готов оставить Рози в прошлом. Возможно, однажды этот день настанет, но точно не в ближайшие несколько лет. Но он готов полюбить снова. Еще одного ребенка. Нового члена своей семьи.
У Дина и Дикси совершенно уникальные отношения. Они балансируют на хрупкой грани между друзьями и любовниками, и так будет всегда. Я верю, что они станут замечательными родителями для своего ребенка, но дыра, оставшаяся в сердце Дина после Рози, не затянется никогда. И это нормально. Он выглядит довольным. Состоявшимся. С нетерпением ждет рождения малыша.
– Вы уже знаете пол ребенка? – пищу я, пытаясь сменить тему. Краем глаза вижу, как жених взглядом говорит мне «я вижу, что ты пытаешься сделать».
Дин расплывается в улыбке и впервые за пять лет выглядит не просто довольным, а по-настоящему счастливым.
– Будет девочка, – говорит он, краснея, и тут же добавляет: – Мы назовем ее Рози. Благодарности
Я всегда утверждала, что Лев и Бейли обретут свою историю, только если меня посетит отличная идея. При том, как завершилась серия «Школа Всех Святых», Лев и Бейли казались неконфликтной парой. Оба были тошнотворно безупречны. Я любила их, но не увлеклась их историей. Совершенство – это скучно. За людей стоит бороться именно из-за их недостатков.
Злоупотребление лекарственными препаратами, от которого страдала Бейли, знакомо мне благодаря ужасному опыту, через который прошла моя подруга в реальной жизни. Ее муж – идеальный, успешный, романтичный мужчина, за которого она вышла, – стал зависимым. И она любила его. Но своих детей и их будущее любила еще больше.
Это заставило меня задуматься о том, насколько мы все уязвимы. Зависимость находит нас в моменты наибольшей слабости. Нужно всегда оставаться начеку. Эта подруга – первый человек, которого я хочу поблагодарить за то, что поделилась со мной своей историей, своей травмой, своими слезами и надеждами. Твой вклад в эту историю бесценен. Спасибо.
Особая благодарность моему невероятному дизайнеру Летиции Хассер, которая всегда старается на славу, как и Стейси Райан Блейк, мой верстальщик.
Огромное спасибо моим бета-ридерам Тихуане Тернер и Ванессе Вильегас, а еще моим бета/альфа-редакторам и корректорам: Саре Плочер, Лесли Весселс и Кейт Хоган.
Огромная благодарность Кимберли Брауэр и издательству Bloom за то, что взяли эту серию. Спасибо Дому, Кристе, Летти, Памеле, Мэдисон, Гретхен и Кайли.
Я также хотела бы поблагодарить инфлюенсеров на ЖЖ, группу поддержки Sassy Sparrows и всех, кто поддерживал эту серию сейчас или в прошлом – читателей, блогеров, буктокеров.
Большое спасибо, что прочли мою книгу.
Сноски
1
Род птиц семейства голубиных.
Вернуться
2
Одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположено в нью-йоркском Линкольн-центре.
Вернуться
3
Замороженный продукт, состоящий из запанированных на один укус кармашков для пиццы, внутри которых томатный соус, имитация сыра и различные начинки для пиццы.
Вернуться
4
Американский правовед, именной профессор права юридического факультета Йельского университета, где преподает с 2001 года.
Вернуться
5
Девушка из долины – социально-экономический, лингвистический и молодежный субкультурный стереотип и типичный персонаж, возникший в 1980-х годах. В последующие годы этот термин более широко применялся к любой женщине в Соединенных Штатах, которая воплощала легкомысленность или больший интерес к демонстративному потреблению, чем к интеллектуальным или личным достижениям.
Вернуться
6
Стрессовые (усталостные) переломы – это мелкие частичные переломы костей, вызванные повторяющейся нагрузкой, а не конкретной травмой.
Вернуться
7
Упражнения, помогающие правильно управлять собственным телом и гармонично задействовать мышцы.
Вернуться
8
Известная прима-балерина XX века.
Вернуться
9
Американская корпорация, которая публикует онлайн-новости и информацию о здоровье и благополучии человека. Этот веб-сайт WebMD также является важным информационным сайтом в области здравоохранения.
Вернуться
10
Индийское и непальское приветствие, произошло от слов «намах» – поклон, «те» – тебе.
Вернуться
11
Японская мраморная говядина.
Вернуться
12
Овощной салат, основным ингредиентом которого является капуста. Помимо капусты, в салат могут входить сладкий перец, тертая морковь, репчатый лук, тертый сыр, ананас, яблоко, которые смешивают с салатной заправкой на майонезе или сливках.
Вернуться
13
В американской системе школьного образования 12 классов.
Вернуться
14
Имя Грим (Grim) созвучно со словом
Вернуться
15
Традиционная для китайской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскаленном масле в глубокой сковороде с покатыми стенками при постоянном помешивании.
Вернуться
16
Американский постапокалиптический сериал, основанный на одноименной компьютерной игре.
Вернуться
17
Американская поэтесса XIX века.
Вернуться
18
В переводе: когда голуби плачут.
Вернуться
19
Родитель, чрезмерно трясущийся над благосостоянием своего чада, «зависший» над ребенком за круглосуточным наблюдением за ним.
Вернуться
20
Популярное американское блюдо – куски обжаренной в панировке курицы на венских вафлях.
Вернуться
21
Бумеры – это ироничное название старшего поколения людей, родившихся в 40–60-х годах. Они родились до компьютерной революции, и считается, что не умеют и не хотят пользоваться интернетом, не особо ладят с современной техникой и достаточно консервативны в своих взглядах.
Вернуться
22
Главная антагонистка в фильме 2004 года «Дрянные девчонки».
Вернуться
23
Название Джексон Хоул частично созвучно со словом
Вернуться
24
Имеется в виду сравнение Селены Гомес и Хейли Бибер – возлюбленных Джастина Бибера, между которыми был громкий конфликт.
Вернуться
25
Искусство изготовления фигурок и открыток из бумаги с помощью ножниц.
Вернуться
26
Один из наиболее распространенных видов мужского генитального пирсинга.
Вернуться
27
Спортивный тонизирующий напиток с витаминами.
Вернуться
28
Игра, в которой участник делает стойку на руках над бочонком с пивом и пытается выпить как можно больше.
Вернуться
29
Алкогольная игра, в которой игроки бросают мяч для настольного тенниса (пинг-понга) через стол, стремясь попасть им в кружку или стакан с пивом, стоящий на другом конце этого стола.
Вернуться
30
Шоу клинического и судебного психолога, в котором принимают участие самые обычные люди и делятся своими проблемами.
Вернуться
31
Имеется в виду финальная сцена фильм ужасов «Кэрри» по роману Стивена Кинга, где на главную героиню на выпускном выливают ведро свиной крови.
Вернуться
32
Несколько лет назад был тренд на танец, как в вирусном клипе на песню What Does the Fox Say.
Вернуться
33
Название созвучно со словом
Вернуться
34
Популярный вид итальянской трубчатой пасты с ребристой поверхностью.
Вернуться
35
Вид спорта, сочетающий в себе элементы бадминтона, большого тенниса и настольного тенниса.
Вернуться
36
Переделанная реплика героини фильма «Ноттинг Хилл»: «Я всего лишь девочка, которая стоит перед парнем и просит его полюбить ее».
Вернуться