*Трасса М-11 «Нева», сто сорок седьмой километр. 23 декабря 2026 года, 23:47.*

Снег валил сплошной стеной, и «дворники» моего «Гелендвагена» не справлялись — через пять секунд после любого взмаха щеток лобовое стекло снова залепляло белой кашей. Я, Михаил Сергеевич Соколов, сорокалетний мужик с биографией, достойной пары сезонов остросюжетного сериала, ехал в пустоту. В прямом смысле — в однокомнатную квартиру в Химках, где меня ждали только невыключенный свет в коридоре и засохший фикус по имени Федя.

В салоне пахло табаком — я всегда курил в машине, плевать на кожаную обивку. Мандарины лежали в целлофановом пакете на пассажирском сиденье. Купил на заправке «Лукойл» час назад, машинально, потому что Новый год через восемь дней, а какой русский Новый год без мандаринов? Хотя праздновать мне было решительно не с кем и негде. Разве что с Федей, но он, зараза, даже «С лёгким паром!» не скажет — листья сбросил ещё в октябре.

Магнитола играла «Кино». Я специально воткнул флешку со старыми записями, которые перегнал ещё с кассет, — «Группа крови», «Звезда по имени Солнце», «Пачка сигарет». Виктор Робертович орал про то, что «мы хотели пить, но не было воды», а я думал, что моя жизнь — это анекдот, рассказанный пьяным дембелем в курилке. Смешной, если не вдумываться.

Боксёр, чемпион России в тяжёлом весе, мастер спорта международного класса. Бронзовую медаль на чемпионате Европы я завоевал, но судьи отдали её поляку, как это часто бывает. Я участвовал в Олимпийских играх, хотя и остался без медали, но само участие в Лондоне-2012 придало мне уверенности.

По образованию я инженер-механик, но после армии не стал работать по специальности. Диплом Южно-Уральского государственного университета так и лежит в ящике стола. Я ветеран сирийской кампании. Водил танки под Пальмирой и видел, как плавится асфальт от попадания противотанковой ракеты. А ещё я видел, как горит человек, выбравшийся из подбитой машины. Три года назад я развёлся. Супруга нашла себе «более перспективного» менеджера по продажам. Он не пропадает в зале, как я, и не вздрагивает от громких звуков. Детей у меня нет. Моя квартира была куплена в ипотеку. Я закрыл её, продав родительскую двухкомнатную квартиру в Челябинске, которая досталась мне после смерти матери. У меня есть «Гелендваген» 2021 года. Я купил его на гонорары от рекламы спортивного питания и подработки тренером в элитной частной школе «Перспектива».

И вот я еду по трассе в снегопад, слушаю Цоя и понимаю: мне сорок, я один, и единственное, что у меня есть, — вот эта машина, вот эти мандарины и воспоминания о том, как я был чемпионом.

Затянулся сигаретой, выпустил дым в приоткрытое окно. В зеркале заднего вида мелькнули чьи-то фары — далеко, метрах в трёхстах. Я не придал значения. Навигатор пискнул женским голосом: «Через пятьсот метров поверните направо». Куда поворачивать? Я ехал прямо. Прямо в пустоту.

В голове крутились обрывки прошлого. Вот я, двадцатитрёхлетний лейтенант, только что закончивший военную кафедру, в отделений танка Т-72 под Пальмирой. Жара такая, что яйца привариваются к сиденью. В наушниках — мат командира и грохот. Мы идём в колонне, и вдруг — вспышка справа. БТР впереди подорвался на фугасе. Огненный шар, крики, запах горелой резины и человеческого мяса. Я успел вывернуть танк, прикрыть корпусом пехоту, которая рассыпалась по обочине. Механик-водитель — это не просто «крути баранку». Это «думай быстрее, чем летит снаряд». Тогда я спас экипаж и десяток парней. Получил медаль «За боевые отличия». А потом вернулся домой, в мир, где главный враг — не боевики с гранатомётами, а собственные внутренние демоны.

Посттравматическое стрессовое расстройство, лёгкая форма, как сказал военный психолог. По ночам просыпаюсь от каждого громкого звука. На салюты реагирую как на артобстрел — падаю на землю, прикрываю голову, ищу укрытие. Смешно? Мне — нет. Бывшая жена не понимала, крутила пальцем у виска, когда я в Новый год залез под стол при первых залпах. Может, поэтому и ушла.

Я докурил, выбросил окурок в окно машины и закрыл стекло. Взглянул на часы на приборной панели: 23:48. До дома ещё час езды по такой погоде. Спать хотелось неимоверно. Может, остановиться на обочине, вздремнуть? Нет, нельзя — заметёт снегом, замёрзну к чертям, и найдут меня только весной, как подснежник.

— Ладно, прорвёмся, — сказал я вслух и прибавил громкость. Цой заорал: «Перемен требуют наши сердца!»

И тут я увидел свет.

Нет, не тот свет, про который пишут в книгах об околосмертном опыте — туннель, покой, умиротворение. Это был свет фар. Очень яркий. Очень близкий. Фура шла по встречной полосе. Она вылетела на обгон, не заметив меня в метели. Или водитель уснул. Или ему было плевать — бывает, дальнобойщики под кайфом гоняют. Какая разница?

Время замедлилось. Словно кто-то нажал на паузу и дал мне последние две секунды, чтобы подумать.

Я увидел лицо водителя фуры. Белое, испуганное, с открытым ртом. Он что-то кричал, но я не чего слышал — только грохот собственного сердца. Увидел снежинки, застывшие в свете фар, — миллионы белых точек, каждая уникальная, и все они сейчас станут свидетелями моей смерти. Заметил своё отражение в лобовом стекле — сорокалетний мужик с сединой в висках и трёхдневной щетиной, с усталыми глазами.

И тут, пока секунды растягивались как жвачка, в голову закралась совершенно неуместная мысль. Я читал когда-то про дурацкие аниме, где главный герой, чтобы переродиться в другом мире, должен быть сбит грузовиком. Обязательно грузовиком. Не автобусом, не легковушкой, а именно ёбаной фурой. «Да ладно, — мелькнула мысль, глядя на летящую на меня махину. — Это что, тот самый грузовик-кун? Боже, какой же ты клишированный сукин сын... Хотя бы номер был бы красивый...»

Успел подумать о матери. Она умерла два года назад от рака, и я не успел попрощаться — был на сборах, прилетел за день до похорон. Стоял у гроба и молчал, потому что слов не было. Только комок в горле и чувство вины, которое не проходит до сих пор.

Успел подумать о бывшей жене. Сука, но красивая. Вспомнил, как застал её с тем менеджером в нашей спальне. Она лежала на животе, а он... Ладно, неважно. Я тогда ничего не сказал — просто развернулся и ушёл. А через неделю подал на развод.

Успел подумать о борще, который остался в холодильнике. Настоящий, на мозговой косточке, с чесноком и сметаной. Я его вчера варил, три часа парился. Так и не поем. Обидно.

И последняя мысль, самая идиотская, от которой я чуть не засмеялся: «Хоть бы не больно».

Удар.

Металл смялся, как консервная банка под ногой великана. Подушка безопасности выстрелила мне в лицо, но было поздно — грудную клетку пронзила острая боль, рёбра хрустнули, что-то хрустнуло в районе поясницы, видимо позвоночник вышел из чата. Я даже не успел закричать — воздух выбило из лёгких, и я захлебнулся собственной немотой.

Темнота.

И тишина.

А потом — ничего.

*Лос-Анджелес, Калифорния. Район Уоттс, 103-я улица. Подвал баптистской церкви «Новая Надежда». 2 сентября 2010 года, 16:30.*

Первое, что я почувствовал, — запах. Резкий, кислый, многослойный. Пот — старый, въевшийся в маты и деревянный пол. Запах старой резины — от боксёрских груш и покрышек, на которых, видимо, отрабатывали удары. Дешёвый дезинфектор — хлорка с лимонным ароматизатором, от которого першило в горле. И ещё что-то неуловимое, похожее на жареный лук и кукурузный хлеб, — запах доносился откуда-то сверху, из церковной кухни.

Запах был настолько реальным, настолько земным, что я сморщился и попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Я с трудом разлепил их и увидел потолок. Бетонный, с трещинами, покрашенный в блёкло-зелёный цвет. Лампы дневного света — две штуки, одна мигала с мерзким жужжанием, как в дешёвом сортире на вокзале.

Где я? Что за чертовщина?

Я попытался пошевелиться. Тело слушалось, но ощущалось чужим. Слишком большим, слишком тяжёлым, с другим центром тяжести. Поднёс руку к лицу — и замер.

Рука была чёрной. Не загорелой, не грязной, а именно чёрной — с тёмно-коричневой, почти шоколадной кожей. Широкая ладонь, длинные пальцы с коротко остриженными ногтями, на костяшках — свежие ссадины и запёкшаяся кровь. Я смотрел на эту руку и не узнавал её. Она двигалась по моей команде, но была чужой.

— Твою мать, — прошептал я.

Голос тоже был чужим. Низкий, с хрипотцой, совершенно не похожий на мой привычный баритон с лёгким уральским «оканьем». Я говорил по-русски, но звучало это так, будто слова произносит кто-то другой.

Сел. Движение далось легко — тело было молодым, сильным, мышцы перекатывались под кожей, как у породистого пса. Никакой боли в спине, никакой одышки. Я, сорокалетний мужик с больной поясницей и начинающейся гипертонией, чувствовал себя так, будто мне снова восемнадцать.

Огляделся.

Подвал. Небольшое помещение, метров двадцать пять. По стенам — плакаты боксёров: Майк Тайсон в своей знаменитой стойке, с оскалом, от которого кровь стынет в жилах; Эвандер Холифилд с перемотанными руками, серьёзный и сосредоточенный; Рой Джонс-младший в прыжке, с поднятой перчаткой — король ринга. Плакаты старые, выцветшие, порванные по краям, приклеенные скотчем. Кто-то явно дорожил ими, раз не выбросил.

В углу — ринг, сколоченный из досок, с провисшими канатами. На досках — тёмные пятна, похожие на засохшую кровь. Рядом — боксёрский мешок, весь в заплатках из серебристого скотча, висит на ржавой цепи. Штанга с парой блинов, скамья для жима с облупившейся краской. На полу — пустая бутылка из-под спортивного напитка «Гаторейд», синяя, со вкусом лимона и лайма, и обёртка от протеинового батончика. На стене, рядом с плакатами, — самодельная полка с кассетным магнитофоном «Сони» и стопкой аудиокассет. На корешках — надписи от руки: «Тупак — Все взгляды на меня», «Доктор Дре — 2001», «Нэс — Иллюзия».

Я встал. Ноги держали уверенно, хотя меня слегка шатало — не от слабости, а от дезориентации. Сделал шаг к мутному зеркалу, висевшему на стене рядом с пожарным выходом. Зеркало было старым, в потёках, но достаточно большим, чтобы увидеть себя в полный рост.

В зеркале отразился... не я.

Молодой чернокожий парень. Лет восемнадцать, может, чуть больше. Рост — под метр девяносто пять, не меньше. Вес — явно за сотню килограммов, но не жир, а мышцы, обтянутые тёмной кожей. Плечи широкие, как у борца, шея мощная, грудь — колесом, с редкими курчавыми волосами. Пресс — не кубики с обложки журнала, а мощная плита мышц с лёгкой прослойкой жира, которая смягчает удары. Руки — бицепсы как небольшие дыни, предплечья в мелких шрамах.

Лицо — широкие скулы, полные губы, нос чуть приплюснутый, но не сломанный, скорее от природы такой. Короткая стрижка, почти под ноль. Тёмно-карие глаза смотрели на меня с немым укором, как будто прежний хозяин тела спрашивал: «Ты кто такой и что здесь делаешь?»

Я смотрел на чёрного парня в зеркале, и в голове сама собой всплыла картинка: «Джанго освобождённый». Только вместо вестерна — гетто, вместо плантации — подвал церкви, а вместо Брумхильды — собственная задница в отражении. «Свободен, — хмыкнул я. — Только оковы обязанностей на работе сменились на студенческое рабство. Зато член — как у коня, и это, сука, единственное, что меня сейчас реально радует».

— Ну здравствуй, братан, — сказал я отражению. — Меня зовут Миша. Будем знакомы.

Отражение молчало. Воспринял это как знак согласие.

Начал исследовать тело. Провёл ладонями по груди, по животу, по бёдрам. Кожа была гладкой, тёплой, упругой. Мышцы под ней — твёрдые, но живые, готовые к работе. Я сжал кулак — бицепс вздулся, как футбольный мяч. Разжал — расслабился. Отличная мускулатура, явно натренированная годами бокса и уличных драк.

Заметил, что ссадины на костяшках затягиваются прямо на глазах. Буквально минуту назад там была запёкшаяся кровь и рваные края кожи, а сейчас — только розовые пятнышки, которые бледнели и исчезали. Смотрел, как края ранки смыкаются, как исчезает воспаление, как кожа становится гладкой и чистой.

— Регенерация, — прошептал я. — Как у Росомахи. Только без когтей.

Я вспомнил всё, что знал о вселенной Марвел. В прошлой жизни я не был фанатом комиксов — в моём детстве их не продавали, а потом стало не до того. Но фильмы смотрел, как все. Росомаха, Дэдпул, Люди Икс. Мутанты. Те, у кого есть особый ген, дающий сверхспособности. И вот я, русский мужик из Челябинска, стою в подвале баптистской церкви в Лос-Анджелесе, в теле чернокожего пацана с регенерацией.

Я засмеялся. Смех получился нервным, с истерическими нотками, но быстро перешёл в спокойный, почти радостный.

— Господи, если Ты есть, — сказал я в потолок, — спасибо, что дал второй шанс. Но какого чёрта Ты выбрал именно это тело? Мог бы вселить меня в какого-нибудь белого мажора с яхтой и счётом в швейцарском банке. А тут — подвал, воняет потом, вокруг гетто. Хотя...

Снова глянул в зеркало, оценил мускулатуру.

— Мышцы что надо. Молодое, здоровое тело. И, судя по ощущениям в паху, член тут тоже не подкачал.

Решил проверить. Расстегнул мешковатые джинсы — судя по лейблу, «Фубу», — и заглянул внутрь.

И замер.

В трусах лежало орудие, достойное отдельного описания. В спокойном состоянии — сантиметров двадцать два, не меньше, толстое, с выраженной головкой, тёмно-коричневое, с едва заметной сеткой вен. Яйца — крупные, тяжёлые, как два перепелиных яйца, только больше. Я осторожно взял член в руку — он был тёплым, живым, и от прикосновения начал медленно наливаться кровью.

— Ёбаный в рот, — прошептал я с благоговением. — Да это же оглобля. Сантиметров двадцать два в спокойном. А если встанет? Мама дорогая. С таким прибором не то что гарем собрать, но и случайно попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Интересно, прежний хозяин им пользовался или берёг для особого случая? Судя по тому, что я в гетто, пользовался. И часто.

Аккуратно застегнул джинсы, чувствуя, как член продолжает набухать от одной мысли о женщинах. В моей прошлой жизни у меня было достоинство средних размеров — сантиметров шестнадцать, вполне рабочее. Но это... это был подарок судьбы. Или проклятие, если не уметь им пользоваться.

Ещё раз глянул на себя в зеркало — двухметровый чёрный качок с прибором, который вгонял в дрожь даже моего внутреннего поручика Ржевского. «Ну всё, Миша, — сказал я отражению. — Из бывшего чемпиона России по боксу ты превратился в ходячее порно с прилавка. Осталось только выучить пару фраз на эбониксе и купить безразмерные трусы».

— Ладно, братан, — сказал я отражению. — Ты, наверное, был хорошим парнем. Но теперь я тут буду жить. Надеюсь, ты не против. Если что — извини. Я постараюсь не опозорить твоё тело и использовать его по полной. Особенно вот это.

Похлопал себя по ширинке. Отражение молчало. Я воспринял это как согласие.

Продолжил исследование. В углу на старом деревянном стуле лежала спортивная сумка «Найк». Я открыл её. Внутри — сменная одежда: толстовка с капюшоном, шорты, чистые носки. Бутылка воды. Пара боксёрских перчаток, потёртых, но добротных. И телефон.

Я быстро схватил бутылку воды и сделал большой и жадный глоток. В помещении было жарко, как в бане, и мне срочно нужно было увлажнить пересохшее горло. Бутылка полетела на пол, я скривился в отвращении, вода была противно теплой и неприятной. Перевел взгляд на мобильный аппарат.

Кнопочный. «Моторола Разр» — культовая раскладушка середины нулевых. Я такие видел в фильмах про то время. Тонкий, серебристый, с маленьким экранчиком и клавиатурой, которая светилась голубым. Нажал кнопку включения. Телефон ожил, показал заставку оператора — «Ти-Мобайл». На экране высветилась дата: 2 сентября 2010 года, 16:47.

Две тысячи десятый.

Рухнул на стул, потому что ноги внезапно стали ватными.

Две тысячи десятый год. Я попал в прошлое на шестнадцать лет назад. В Америку. В тело чернокожего подростка. В разгар экономического кризиса, когда безработица в Калифорнии под двенадцать процентов, а президент — Барак Обама, первый чернокожий в Белом доме, и его либо боготворят, либо ненавидят.

В моей голове пронеслась куча мыслей одновременно. Биткоин. Я точно помнил, что в две тысячи десятом году эта криптовалюта стоила копейки — буквально центы за монету. Акции «Эппл» — по восемь долларов за штуку. «Тесла» только вышла на биржу. «Амазон» ещё не взлетел до небес. «Нетфликс» торгуется по семь долларов. Если у меня получится купить хоть немного, через несколько лет я стану миллионером. Может, даже миллиардером.

Если, конечно, не сдохну в этом гетто от шальной пули или не попаду в лабораторию, где меня будут препарировать как мутанта.

Глубоко вздохнул. Паника — плохой советчик. Я ветеран боевых действий, профессиональный боксёр, имею корочки инженера. Я решал проблемы посложнее, чем «попадание в чужое тело в прошлом». Разберёмся.

Сначала — понять, кто я такой. В телефоне нашлась адресная книга. Контакты: «Мама», «Папа», «Шанель» (сестра?), «Терри», «Дизель», «Тиффани» с сердечком (девушка?), «Тренер Джо». Нажал на последний — номер не отвечал, гудки шли, но никто не брал трубку. Может, умер. В памяти всплыло смутное ощущение потери, комок в горле. Да, точно, умер. Старый тренер, который был словно отец.

Открыл входящие сообщения. Последнее: «Йоу, Джей, ты где? Тренька в пять, не опаздывай, старик будет орать».

Джей. Меня зовут Джей. Скорее всего, сокращение от Джеймс или Джеймон. Ладно, Джей так Джей. Привыкну.

Я начал вспоминать. Не просто факты, а яркие флешбеки, которые прорывались в сознание, как помехи на старом телевизоре.

Вспышка: я дерусь на улице с двумя парнями в красных банданах. Один бьёт меня в скулу — больно, искры из глаз, но через минуту боль уходит, и я продолжаю драться, пока они не убегают. Регенерация работала уже тогда.

Вспышка: я рисую баллончиком на бетонной стене. Стилизованная буква «J» в круге с короной. Краска пахнет ацетоном, руки в перчатках, чтобы не оставлять отпечатков. Тег «J-Watts». Я — уличный художник. Граффити.

Вспышка: я в машине с девушкой. Она высокая, стройная, с огромной задницей, обтянутой джинсами. Волосы заплетены в косички с цветными прядями. Она смеётся, кладёт руку мне на бедро, наклоняется и целует в шею. Тиффани. Моя девушка. Или бывшая — непонятно.

Вспышка: я стою в церкви, пою в хоре. Мать смотрит на меня с гордостью, у неё на глазах слёзы. Пастор Джонсон читает проповедь о надежде и спасении. Я не очень верю, но мне нравится петь.

Эти вспышки были хаотичными, вызывали дискомфорт и одновременно давали информацию. Чувствовал себя взломщиком, который забрался в чужой дом и роется в ящиках стола. Неприятно, но необходимо.

Встал, потянулся. Тело слушалось идеально — молодое, гибкое, полное сил. Видимо регенерация давала о себе знать: мышцы не болели, хотя, судя по мозолям на руках и состоянию перчаток, вчера была тяжёлая тренировка. Я сделал пару разминочных движений — приседания, повороты корпуса, наклоны. Чувствовалось, что тело привыкло к нагрузкам. Встала в боксёрскую стойку — ноги на ширине плеч, левая впереди, руки у подбородка, подбородок опущен.

Провёл серию ударов в воздухе. Движения были резкими, мощными, но немного корявыми — чувствовалась уличная школа, а не профессиональная. Удары шли от плеча, не хватало работы корпуса, ноги стояли слишком широко. Ничего, я это исправлю. Поставлю технику этому телу так, что оно будет порхать как бабочка и жалить как пчела. В конце концов, это теперь моё тело.

Подошёл к зеркалу ещё раз. Посмотрел в глаза своему отражению.

— Ну что, Джей, — сказал я. — Начнём новую жизнь. Ты не против, если я немного поживу в твоей шкуре? Обещаю, тебе понравится. Я сделаю нас чемпионами, богатыми и очень счастливыми.

Отражение молчало. Я улыбнулся, взял сумку, закинул на плечо и направился к выходу. Пора было выяснить, куда я попал и что мне делать дальше.

Толкнул тяжёлую металлическую дверь и вышел на улицу. И тут же пожалел, что не взял с собой бутылку воды.

Жара. Влажная, липкая, удушающая. Градусов тридцать два, не меньше, хотя солнце уже клонилось к закату. Воздух был густым, насыщенным запахами, которые в России я ощущал только в южных городах вроде Сочи или Краснодара, но здесь они были сконцентрированы, как в парфюмерной лавке, где смешали все ароматы сразу. Жареный цыплёнок — где-то рядом закусочная «Чёрчс Чикен», запах доносился за два квартала. Выхлопные газы — старые машины чадили нещадно. Марихуана — сладковатый дымок тянулся из-за угла, где на лавочке сидели трое подростков и передавали друг другу косяк. Мочой — из подворотни пахло так, будто там общественный туалет. Дешёвый стиральный порошок — из открытого окна ближайшего дома.

Я стоял на узкой улочке, зажатой между облезлыми одноэтажными домами. Фасады — выцветшая краска, некогда яркая, а теперь грязно-жёлтая, бледно-голубая, местами розовая. Решётки на окнах — толстые, сваренные из арматуры, с острыми пиками наверху. Граффити на стенах — буквы, символы, рисунки, некоторые очень талантливые, другие — просто мазня. Одно граффити привлекло моё внимание — стилизованная буква «J» в круге с короной, подпись «J-Watts». Вспомнил, что это тег Джея. Он его нарисовал. Уличный художник, мать его.

Не успел сделать и двух шагов, как мой взгляд наткнулся на картину, от которой я чуть не поперхнулся раскалённым воздухом. По тротуару навстречу мне шёл высокий чернокожий парень. В полном облачении байкера-садомазохиста: чёрное кожаное пальто до пят, под ним — кожаный жилет на голое тело, штаны из той же оперы, начищенные до зеркального блеска сапоги. При этом температура за тридцать, влажность как в бане, и он не просто шёл, а вышагивал с лицом человека, который только что заключил сделку с дьяволом и очень собой доволен. Я замер. «Это что за косплей на Блэйда, который заказали на "Алиэкспрессе"? — подумал я, вытирая пот со лба. — У мужика, видимо, с детства мечта: сдохнуть от теплового удара, но выглядеть при этом как гангстер из клипа 90-х. Уважаю, но боюсь». Он прошёл мимо, даже не взглянув на меня, и я понял: Уоттс — это место, где каждый сам себе режиссёр, костюмер и психиатр в одном флаконе.

Через дорогу — магазин «Уоттс Маркет». Вывеска мигала неоном: «Лотто — Пиво — Сигареты». Окна закрыты бронированным стеклом с решёткой, у входа — камера наблюдения, мигающая красным огоньком. На витрине — плакаты с ценами: пачка сигарет «Мальборо» — пять долларов девяносто девять центов, банка пива «Бадвайзер» — два доллара сорок девять центов, лотерейный билет «Мега Миллионы» — один доллар. Я пересчитал в уме на рубли по курсу этого времени — получалось недёшево. Для местных, живущих на пособие или низкооплачиваемую работу, каждая покупка — удар по бюджету.

Рядом с магазином — газетный стенд. За стеклом — заголовки: «Безработица в Калифорнии достигла 12,4% — новый рекорд», «Обама обещает реформу здравоохранения к концу года», «Лейкерс выиграли чемпионат НБА! Коби Брайант — лучший игрок финала». Я задержал взгляд на заголовке про безработицу. Двенадцать процентов — это катастрофа. В России в девяностые было хуже, но здесь, в богатейшей стране мира, люди теряли работу и жильё. Кризис две тысячи восьмого года ещё давал о себе знать.

Рядом с газетным стендом, опершись на почтовый ящик, стоял пацан лет пятнадцати. Его джинсы висели так низко, что я видел не только резинку трусов «Кельвин Кляйн», но и, прости господи, кусочек верхней части ягодиц. Он заметил мой взгляд, поправил штаны, которые тут же снова сползли до середины задницы, и гордо заявил: «Йоу, ниггер, это стиль! Не грози южному централу, понял?». Я вспомнил тот самый пародийный фильм, где герой ходил в штанах, натянутых до груди, лишь бы не быть как все. Похоже, в реальном гетто никто этот урок не выучил.

Чуть дальше по улице, у обочины, стоял старый фургон «Форд Эконолайн», разукрашенный вручную в выцветшие цвета радуги. На крыше скотчем была примотана спутниковая тарелка, из открытой задней двери свисала верёвка с сохнущим бельём, а на асфальте рядом сидел мужик в драной майке и с таким потерянным видом чесал затылок, будто только что осознал тщетность бытия. Я замедлил шаг, разглядывая это чудо инженерной мысли, и в голове сама собой сложилась картина: если бы местные угонщики решили вскрыть этот фургон, они бы не просто вернули его обратно, а оставили бы владельцу записку: «Извини, братан, мы тут не грабим бедных. Держи пять баксов на бензин и больше так не позорься».

У магазина стояла группа подростков: трое чернокожих, двое латиносов. Одеты в мешковатые джинсы, толстовки с капюшонами, кроссовки «Найк Эйр Форс Уан» — грязные и заношенные. У одного на голове — бандана синего цвета, повязанная на манер бандитской косынки. Я напрягся. Синий — цвет банды «Крипс», одной из самых крупных и жестоких в Лос-Анджелесе. В памяти Джея всплыло: он держал нейтралитет, но знал многих из них. Уважали за кулаки и за то, что ни к кому не примыкал.

Тот, что с синей банданой, заметил мой взгляд на его штаны (которые тоже были на уровне колен) и демонстративно засунул руку под футболку, поглаживая что-то за поясом. «Вот и стереотип номер два, — пронеслось в голове. — У каждого уважающего себя гангстера должна быть пушка. Даже если это ржавый "Смит-энд-Вессон" дедушки, главное — чтобы был. Интересно, он в туалете её тоже с собой носит? Или оставляет у двери, как зонтик?»

Подростки заметили меня, переглянулись. Один — высокий, худой, с короткими дредами и золотой фиксой на переднем зубе — отделился от группы и направился ко мне, широко улыбаясь.

— Йоу, Джей! — крикнул он, хлопая меня по плечу. — Ты чё, привидение увидел? Стоишь как белый в Комптоне!

Я узнал его. Террелл Джексон, для друзей просто Терри. Друг детства. В памяти Джея он был весёлым, безбашенным, работал на автомойке, мечтал открыть свой бизнес по чистке салонов. Хороший парень, не бандит, хотя и жил в этом аду.

— Терри, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Жарко просто. Непривычно.

— Непривычно? — Терри заржал. — Ниггер, да ты вчера спал под открытым небом в этой жаре, а сегодня тебе непривычно! Ты чё, яйца отморозил в своём колледже для белых? У нас тут, если яйца не потеют — значит, ты сдох. А у тебя они, кстати, как? Всё такие же здоровые, что твоя бабушка крестится, когда видит? Я слышал, у белых девок челюсть сводит, когда они такое видят.

Я улыбнулся, вспомнив своё недавнее открытие в подвале.

— Скажем так, Терри, жалоб не поступало, — ответил я с каменным лицом.

Терри расхохотался, сверкнув фиксой.

— О, я смотрю, ты зазнался! Ладно, пойдём, у меня новость есть.

Он развернулся и пошёл вдоль улицы, я — за ним. Мы миновали группу подростков, которые проводили нас взглядами, но ничего не сказали. Терри шёл вразвалочку, жуя жвачку и насвистывая какой-то мотив. Я узнал мелодию — «Стилл Д.Р.Е.» Доктора Дре, гимн Западного побережья.

Терри, не сбавляя шага, развернулся ко мне лицом и пошёл спиной вперёд, раскинув руки как заправский гид. «Смотри, Джей, запоминай маршрут! Видишь вон тот облезлый "Кадиллак" на кирпичах? Это наш общественный транспорт. Когда у старого Дженкинса заводятся деньги на бензин, он может отвезти тебя аж до самого "Макдоналдса" за пять баксов и историю про то, как он воевал во Вьетнаме. А вон там, — он ткнул пальцем в сторону парикмахерской с заколоченным окном, — место, где тебя могут побрить так, что родная мать в морге не опознает. Говорят, там мастер учился стричь по каталогам "ФБР: разыскиваются"».

— Слышал, ты теперь в Шерман-Оукс будешь жить? — Терри говорил, не останавливаясь, словно пулемет. — О, белые девочки, да? Ты только не пугай их своим ниггерским лицом!

— Я буду пугать их своим ниггерским... интеллектом, — ответил я с каменным лицом.

Терри аж остановился и уставился на меня, а потом заржал так, что эхо разнеслось по улице.

— Интеллектом? Ты чё, словарь съел? С каких пор ты такими словами кидаешься?

— Повзрослел, — сказал я, пожимая плечами.

Терри покачал головой и перешёл на доверительный шёпот, хотя вокруг никого не было: «Короче, есть тема. У моего кузена в автосервисе место мойщика освободилось. Десять баксов в час, наличкой. Работа грязная, но зато там начальник — мексиканец, который орёт на тебя по-испански, и ты даже не понимаешь, послал он тебя нахер или похвалил. Стресса ноль».

Я задумался. Десять долларов в час — это копейки. В месяц выходило около тысячи шестисот, если работать полный день. Но у меня грант, стипендия, дом оплачен. Может, не стоит тратить время на мойку машин, когда можно тренировать мажоров за двести долларов в час?

— Подумаю, — ответил я. — Сначала надо с колледжем разобраться. Учёба, тренировки.

— О, точно, колледж! — Терри хлопнул себя по лбу. — Ты ж теперь у нас большой человек. Учишься с белыми мажорами. Смотри, не зазнайся, Джей. Мы тебя тут помним. И мама твоя волнуется.

Я остановился.

— Мама? Она в порядке?

— Да вроде да. Вчера видел её в церкви. Говорила, что ты обещал зайти, но не зашёл. Ты чё, Джей, забыл про родную мать?

В груди кольнуло. Это было не моё чувство — это тело Джея помнило мать. Я не знал эту женщину, но где-то глубоко внутри ощущал тепло и вину. Словно эхо чужой любви.

— Зайду сегодня, — сказал я твёрдо. — Прямо сейчас.

Терри кивнул, одобрительно улыбнулся.

— Вот это по-нашему. Ладно, бывай. Если что — я на автомойке «Сияние» на Сентрал-авеню. Заходи, поболтаем, расскажешь про белых тёлок.

Он подмигнул и добавил, понизив голос:

— Слушай, а правда, что белые девки громче стонут? Мне один парень рассказывал, что у них там всё... ну, ты понял. И акцент смешной: «О, да-а-а, трахни меня сильнее-е-е!»

Я усмехнулся. «Откуда я знаю? Я в этом теле ещё даже до туалета не дошёл, не то что до женской спальни. Но если судить по фильмам для взрослых, то да, громче. И акцент действительно забавный».

— Узнаю — расскажу, — пообещал я. — В подробностях. Даже шкалу громкости разработаю. Буду ставить оценки в блокнотик, как спортивный судья: «Мелисса, район Шерман-Оукс, за технику — девять и пять, за артистизм — десять».

Терри вытаращил глаза, потом медленно, с чувством глубокого уважения произнёс:

— Ниггер... Да ты же извращенец с образованием! Я всегда это знал. Ладно, удачи, профессор оргазмов.

Терри снова заржал, хлопнул меня по плечу и ушёл обратно к магазину, где его ждали друзья. Я остался стоять посреди тротуара, глядя ему вслед.

Уже на полпути Терри обернулся и крикнул через всю улицу: «И это, Джей! Не вздумай купить себе там розовые поло! А то приедешь в гости, и мы тебя не пустим, пока не докажешь, что ты ещё умеешь делать рожу кирпичом!» — и скрылся за углом, оставив меня в лёгком недоумении от местных критериев крутости.

Итак, у меня есть друг. Это хорошо. У меня есть мать, отец и сестра. Это... сложно, но я справлюсь. У меня есть дом в богатом районе, стипендия в элитном колледже и тело с регенерацией и членом, которому позавидует порноактёр. И я в две тысячи десятом году, когда биткоин стоит семь центов, а акции «Эппл» — восемь долларов.

— Миша, — сказал я себе под нос, — ты в раю. Только рай этот пахнет жареным цыплёнком и марихуаной, а вместо ангелов — бандиты с синими банданами. Но ничего. Прорвёмся.

Я достал телефон, нашёл в контактах «Мама» и нажал вызов. После трёх гудков ответил усталый, но тёплый женский голос:

— Джей? Сынок, ты где? Я уже волноваться начала!

— Мам, — сказал я, и слово это далось мне неожиданно легко. — Я скоро буду. Есть хочешь? Я куплю что-нибудь по дороге.

— Не надо ничего покупать! У нас есть кукурузный хлеб и бобы. Тётя Клара приготовила. Ты главное приходи. И Шанель тебя ждёт, она нарисовала рисунок, хочет показать.

— Скоро буду, — повторил я и нажал отбой.

Я стоял на углу 103-й улицы и Комптон-авеню, смотрел на закат, окрасивший небо в оранжево-розовые тона — смог делал закаты особенно красивыми, — и думал о том, что моя жизнь только что сделала крутой поворот. Я умер под снегом в России и воскрес под пальмами в Калифорнии. Я был белым ветераном с посттравматическим расстройством, а стал чернокожим подростком с регенерацией. Я был чемпионом по боксу — и остался им, только теперь в теле, которое может восстанавливаться после любого удара.

— Ну, за вторую жизнь, — сказал я сам себе и зашагал в сторону дома, который помнило моё новое тело.

Я шёл по улице, и каждый шаг отдавался в голове новыми воспоминаниями. Память Джея работала как старый жёсткий диск — фрагментарно, с задержками, но нужная информация всплывала. Я знал, где купить дешёвые сигареты (в магазине мистера Кима, корейца, который держал биту под прилавком и не любил, когда платят мелочью). Знал, что на углу Комптон-авеню лучше не стоять после девяти вечера — там тусуются «Роллин Сикстис Крипс», и они не любят чужаков. Знал, что в церкви «Новая Надежда» по воскресеньям поёт хор, и мать Джея, Мэри, всегда плачет, когда исполняют «Удивительную благодать».

Проходя мимо очередной облупленной стены, я заметил свежую надпись, выведенную дрожащей рукой баллончиком: «ЗДЕСЬ БЫЛ БИГ ДИГ. И У НЕГО РЕАЛЬНО БИГ ДИГ». Ниже кто-то приписал маркером: «СПРОСИ У СВОЕЙ МАМКИ, У МЕНЯ БОЛЬШЕ». Чуть ниже: «МОЯ МАМКА СВЯТАЯ!». И финальный шедевр уличной каллиграфии: «ПОСОСИ МОЙ ХУЙ!». А под всем этим ещё одна приписка, уже другим почерком: «ЗАЧЕМ ВЫ ПИШЕТЕ ПРО ЧЛЕНЫ НА СТЕНЕ? ЗДЕСЬ ДЕТИ ХОДЯТ!». И ответ: «ДЕТИ ТОЖЕ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ ПРАВДУ». Я усмехнулся. Похоже, проблема измерения мужского достоинства была здесь не просто культурным кодом, а чем-то вроде национальной Олимпиады, где каждый считает своим долгом оставить комментарий.

Когда я проходил мимо старого баскетбольного кольца на пустыре, ноги сами замедлили шаг. Здесь Джей играл в детстве. Здесь он впервые подрался с белым парнем из соседнего района — и победил, потому что уже тогда регенерация помогала залечивать синяки. Здесь он поцеловал Тиффани — ту самую, чей номер был в телефоне с сердечком. Вспышка памяти: её мягкие губы, пахнущие клубничным блеском, её рука на его затылке, её смех после поцелуя: «Ты мой ниггер, Джей. Только попробуй меня бросить — я тебе яйца отрежу».

Я поёжился. Похоже, у Джея были сложные отношения. Надо будет разобраться, но не сейчас. Сейчас — к матери.

Свернул на Комптон-авеню и увидел дом. Маленькое бунгало в стиле сороковых годов, краска выцвела до грязно-жёлтого, местами облупилась, обнажая серые доски. На крыльце — продавленный диван с пятнами неизвестного происхождения, на котором сидел пожилой чернокожий мужчина с бутылкой пива. Отец Джея, Карл Уильямс. В памяти всплыло: ему пятьдесят, у него больная спина — травма, которую он заработал, участвуя в военном конфликте, что Соединенные Штаты Америки развязывают на постоянной основе, но любит детей по-своему. Рядом с ним на ступеньках сидела девушка-подросток в очках с толстыми линзами, с книгой в руках. Шанель, сестра. Четырнадцать лет, умница, мечтает стать врачом. В школе её дразнят «зубрилой», но ей плевать — она хочет вырваться из гетто.

Завидев меня, Карл отхлебнул пива, смерил меня долгим взглядом и покачал головой: «Смотри, сынок, не начни там в своём белом колледже воротничок поднимать, как те хлюпики из телевизора. А то я тебе его вместе с головой опущу. И штаны подтяни, пока мать не увидела, что ты тут моду взял с голой задницей ходить». Я машинально дёрнул джинсы вверх, и Шанель прыснула в кулак. Карл удовлетворённо хмыкнул — воспитательный момент удался.

— Джей пришёл! — крикнула Шанель, и бросилась мне навстречу. — Мам, Джей пришёл!

Она обняла меня — крепко, по-детски искренне, прижавшись всем телом. Я осторожно похлопал её по спине, чувствуя, как под тонкой тканью футболки проступают лопатки. Моя новая сестра была худой и жилистой.

— Привет, мелкая. Как учёба?

— Хорошо! Я получила «отлично» по биологии! — она отстранилась и посмотрела на меня с подозрением. — Джей, ты какой-то странный. Ты что, заболел? Говоришь как белый. И двигаешься по-другому.

Я нервно усмехнулся. Быстро она заметила.

— Просто устал, — пожал я плечами. — Тренировка была та ещё. Да и в колледже от новых рож голова кругом. Привыкаю к белым стенам и белым лицам.

Шанель не купилась. Она прищурилась, подошла вплотную и громко, демонстративно втянула носом воздух у моей груди.

— Хм. Пахнешь мылом. И не нашим, едким, от которого кожа потом чешется, а каким-то… цветочным, как у белых сучек, когда они приходят жертвовать на бедность. Ты что, сам, добровольно, в душ залез? В среду?! Джей, с тобой точно что-то не так. Может, тебя похитили и промыли мозги? Вживили чип? Ты теперь голосуешь за республиканцев и мечтаешь о своём ранчо в Техасе?

Я рассмеялся — на этот раз искренне, от души, — и потрепал её по жёстким косичкам, заплетённым заботливой материнской рукой.

— Если бы белые промывали мне мозги, я бы сейчас слушал кантри, мечтал о пикапе «Форд» цвета хаки и умилялся салату «Цезарь». А я по-прежнему обожаю черный рэп и мечтаю о новеньком «Мустанге». Дабы рассекать на нём по улицам и возить визжащих сучек на заднем сиденье. Так что расслабься, агент Шанель. Твоя миссия по разоблачению провалена.

Она фыркнула, но взгляд остался внимательным, изучающим. Было видно — не поверила ни на грош, но решила отложить допрос с пристрастием до лучших времён.

Из дома вышла Мэри Уильямс. Женщина лет сорока восьми, худая, с усталым лицом, но с тёплыми карими глазами, в которых светилась любовь. В руках — кухонное полотенце, на голове — платок, скрывающий седеющие волосы. Увидев меня, она расплылась в улыбке, и морщинки вокруг глаз стали глубже.

— Джей! Сынок! Я уж думала, ты не придёшь. Заходи, ужин почти готов.

Она обняла меня, и я снова почувствовал тот самый укол в груди — чужое, но такое сильное чувство. Запах детской присыпки и стирального порошка. Тепло материнских рук. Комок в горле.

— Привет, мам, — сказал я, и голос чуть дрогнул.

— Ты какой-то бледный, — сказала Мэри, вглядываясь в моё лицо. — То есть... ну, ты понимаешь. Выглядишь уставшим. Проходи, поешь. Тётя Клара сегодня расстаралась — кукурузный хлеб с бобами и жареным луком.

Из недр кухни раздался властный женский голос: «Мэри, скажи этому мальчишке, чтоб мыл руки! И пусть не думает, что раз он теперь живёт с белыми, то микробы его не берут. Микробам плевать на цвет кожи!» Тётя Клара. Я её ещё не видел, но уже чувствовал, что это женщина, которая может отчитать даже Господа Бога за некачественный урожай кукурузы. «Наша локальная версия Опры, только с чугунной сковородкой вместо микрофона и с таким запасом жизненной мудрости и солёных анекдотов, от которых покраснел бы сам Редд Фокс на пике карьеры».

Вошёл в дом. Внутри было тесно, но чисто. Старый телевизор «Сильвания» показывал местные новости Лос-Анджелеса. На экране — репортаж о стрельбе в Инглвуде: двое убитых, подозреваемые скрылись. Ведущая с серьёзным лицом говорила о «росте преступности в южных районах». На стенах — фотографии в рамках. Джей в боксёрских перчатках, лет двенадцать, с гордой улыбкой. Шанель на выпускном в начальной школе, в белом платье. Мэри в молодости, с букетом цветов, красивая и полная надежд. Карл в армейской форме — он служил в морской пехоте.

За столом уже сидел Карл, ковыряясь в тарелке с бобами. Он поднял на меня глаза, кивнул и снова уткнулся в еду.

— Явился, — буркнул он, не поднимая головы. — Думал, ты уже забыл, как мы выглядим. Раз теперь в белом раю обитаешь, где улицы моют с шампунем.

Я снял куртку, повесил на спинку стула и сел напротив него, чувствуя, как старый деревянный пол поскрипывает под ногами.

— Не забыл, — ответил я ровно, глядя ему в глаза. — Просто дел по горло. Колледж, тренировки, бумажная волокита с грантом.

Карл хмыкнул и ткнул вилкой в мою сторону, словно обвинителем в суде.

— Бумаги у него. Смотри, сынок, от этих бумаг у людей геморрой случается в самых неожиданных местах. А у тебя и так задница — сплошной геморрой, если верить полицейским сводкам с твоим участием. Лучше бы ты, как я, машины чинил. Под капот залез — гайку закрутил — всё понятно, всё по-честному. А в твоих бумагах сам сатана ногу сломит и заплачет горючими слезами.

«Ага, — подумал я, — интернациональная мудрость отцов: "Зачем тебе универ, иди на завод, там коллектив и стабильность". Хоть в Уоттсе, хоть в России — одна и та же заезженная пластинка».

— Пап! — вмешалась Шанель, плюхаясь на стул рядом со мной и сверкая глазами из-под очков. — Джей на стипендии. Он учится! Это важно! Он станет чемпионом и заработает кучу денег. И тогда мы купим новую машину, а ты перестанешь ворчать хотя бы на полчаса в день!

— Важно, — передразнил Карл, но уже беззлобно, скорее по привычке. Он махнул рукой. — Ладно, ешь давай. Тётя Клара старалась, не обижай женщину. Она и так на нас смотрит, как на стадо бездельников.

Мэри поставила передо мной тарелку. Бобы выглядели внушительно — как маленькие чёрные ядра в густом, ароматном соусе, источающем пар. Я поднёс ложку ко рту, на мгновение задержав дыхание. «Джей, — сказал я себе мысленно, — если ты съешь это, то завтра твой кишечник устроит симфонию, достойную перестрелки в Комптоне в пятницу вечером. Зато соседи в Шерман-Оукс точно поймут, что ты приехал не на экскурсию в зоопарк, а с гастрономическим заявлением и культурным багажом».

Мужественно проглотил первую порцию. Вкусно, чертовка. Видимо, тётя Клара знала какой-то секретный ингредиент, передающийся из поколения в поколение. Возможно, любовь. Или просто много свиного жира и фильтрованной воды из под крана.

Поблагодарил и приступил к еде. Блюда были простыми, но вкусными. Чувствовалась забота тёти Клары. Из кухни доносился аромат свежей выпечки — она, вероятно, готовила завтрак. Я ел, прислушиваясь к разговору семьи. Они обсуждали последние новости.

— Слышали? Обама опять про медицину речь толкал, — сказала Мэри, кивая на экран, где как раз показывали фрагмент выступления президента. — Обещает, что бедные смогут лечиться бесплатно. Дай-то бог. А то моя страховка вот-вот кончится, а зуб ноет так, будто там черти горох молотят и дьявол на скрипке играет.

— Обама, — фыркнул Карл, отрываясь от еды и вытирая губы рукавом. — Говорили: чёрный президент всё перевернёт. А воз и ныне там. Безработных — тьма. Цены растут как на дрожжах. Бензин по три бакса за галлон. Скоро пешком на работу ходить будем. Если она ещё есть, эта работа, а не мираж.

— Зато теперь белые в очереди к врачу косятся на нас и думают: «Может, у этих чёрных есть секретный африканский рецепт от простуды?» — улыбнулась Мэри, пытаясь разрядить обстановку, но в её улыбке сквозила горечь. — А мы им: «Нет, у нас только секретный рецепт, как прожить на талоны и не сдохнуть».

Карл хмыкнул: — Ага. А рецепт этот — не высовываться и надеяться, что завтра не станет хуже, чем вчера. Сто лет работает. И ещё сто проработает, если мы не сдохнем раньше.

Я слушал их и думал о том, что политика — это универсальный театр абсурда, лишь декорации меняются. В России обещали поднять пенсии и зарплаты, а в итоге — галопирующая инфляция и рост цен. В Америке — та же опера, только на английском и с госпел-хором на подпевках. Но Обама хотя бы символ. Для чёрных это не пустой звук, а глоток надежды. «Хотя, — мелькнула мысль, — если бы в России президентом вдруг стал необразованный негр из Африки, половина страны бы удавилась от тоски по «стабильности», а вторая срочно рванула в Белоруссию. А тут — ничего, живут, даже гордятся. Менталитет, мать его».

Шанель тем временем достала альбом и показала мне свои рисунки. Она рисовала портреты — удивительно хорошо для четырнадцати лет. Я узнал Мэри, Карла, даже Джея в боксёрской стойке, с серьёзным лицом. Похвалил её, и она засияла.

Потом, когда взрослые отвлеклись на телевизор, она наклонилась ко мне и тихо спросила, почти шёпотом, чтобы не услышали родители:

— Джей… а ты правда будешь присылать деньги?

Посмотрел на неё. В её глазах была смесь надежды и страха — страха, что брат забудет о них, как только погрузится в новую жизнь.

— Мама нуждается в помощи, — продолжила она, косясь в сторону кухни, откуда доносился звон посуды. — Стиральная машина сдохла месяц назад. Она теперь стирает вручную в ванной, и от этого у неё спина болит ещё сильнее, чем обычно. Она не жалуется, ты же знаешь, она никогда не жалуется. Но я вижу, как она по ночам ворочается и глотает таблетки. Она думает, что я сплю.

Я сжал кулаки под столом. В прошлой жизни я зарабатывал достаточно, чтобы купить десяток стиральных машин, не глядя на ценник. А тут — семья, которая экономит каждый цент, чтобы не умереть с голоду, и стирает бельё в тазике, как в девятнадцатом веке. «Вот она, американская мечта во всей красе: вкалываешь как проклятый, а в итоге — руки в мыльной воде и больная спина».

— Пришлю, — сказал я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — И не только на стиральную машину. Ты, главное, учись хорошо. Станешь врачом — купишь маме дом.

Шанель просияла и заговорщицки прошептала: — И тогда я куплю ей такую машину, что миссис Дженкинс, которая вечно хвастается своим "Бьюиком", выпадет в осадок. А тебе, Джей, я куплю новый спортивный костюм. Такой, чтобы штаны не падали, когда ты идёшь. Будешь самый стильный боксёр в округе. Без трусов наружу.

Она улыбнулась и снова обняла меня — крепко, с той отчаянной надеждой, какая бывает только у детей, рано повзрослевших в бедности.

— Спасибо, Джей. Ты лучший брат на свете.

Погладил её по голове, чувствуя, как в груди разливается тепло. Это была не моя сестра. Но, чёрт возьми, я готов был стать для неё братом.

После ужина я помог убрать со стола, потом вышел на крыльцо, где Карл всё так же сидел с пивом. Он молчал, глядя на улицу, где сгущались сумерки.

— Отец, — сказал я, садясь рядом на диван. — Я знаю, ты не веришь в мой бокс. Но я стану чемпионом. И куплю тебе новую машину. Такую, какую ты всегда хотел. «Бьюик» или «Кадиллак».

Карл поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то похожее на гордость, но он быстро спрятал это за ворчанием.

— Чемпион, — хмыкнул он. — Ну-ну. Посмотрим. Только смотри, сынок… Не лезь к белым бабам. У них там свои законы, писаные и неписаные. Попадёшь в историю — никто не спасёт. Даже твой бокс. Особенно твой бокс. Для них ты всегда будешь просто… чёрным парнем с большим и длинным хером, которого можно использовать и выбросить, как одноразовый шприц. Я таких историй насмотрелся.

Я усмехнулся про себя. «Поздно нотаций читать, папаша. Мальчик уже вырос.».

— Не волнуйся, отец. Я буду осторожен.

Карл тяжело вздохнул и, глядя на проезжающий мимо полицейский патруль, добавил: «И вот ещё что... Если тебя остановят копы, не умничай. Не говори им про свои права и поправки. Просто стой и молчи, как мебель. Пусть думают, что ты тупой. В этой стране для чёрного нет лучшей защиты, чем притвориться, что ты не умеешь читать. Я серьёзно, сынок. Работает безотказно. Проверено поколениями. Нашими спинами и на нашем опыте».

Я попрощался, обнял Мэри, чмокнул в щёку Шанель и вышел на улицу. Солнце уже село, на город опускались сумерки. Достал телефон, посмотрел на карту — примитивная версия навигатора, загруженная через медленный мобильный интернет. Мой новый дом находился в Шерман-Оукс, в часе езды на автобусе. У Джея была машина — старенькая «Хонда Цивик» 1996 года, припаркованная у церкви.

Вернулся к церкви, нашёл машину. Бежевая, с битым крылом, на спидометре — двести тысяч миль. Салон пропах табаком и дешёвым освежителем воздуха «сосновый лес». Сел за руль, вставил ключ. Двигатель затарахтел, как трактор, но завёлся.

— Ну, Миша, — сказал я себе, — добро пожаловать в американскую мечту. Из «Гелендвагена» в ведро с гайками. Зато своё.

Я осмотрел салон. На пассажирском сиденье валялся надкусанный пончик недельной давности, который уже приобрёл консистенцию хоккейной шайбы. На заднем — пара боксёрских перчаток и, о чудо, книжка «Как стать миллионером за 10 шагов». Похоже, прошлый хозяин тела искал лёгкие пути. «Джей, братан, — подумал я, — шаг номер один: выброси этот пончик. Шаг номер два: слушай дядю Мишу, он знает, что такое биткоин».

Вырулил на дорогу и поехал в сторону Шерман-Оукс. По пути я думал о том, что видел сегодня. Бедность, грязь, банды, но при этом — семья, друзья, тепло. И контраст с тем, что меня ждёт в белом районе, будет колоссальным.

Включил радио. Играла песня Доктора Дре — «Всё ещё Д.Р.Е.». Я усмехнулся. Две тысячи десятый год. В России в это время слушали совсем другую музыку. А я, русский мужик, качу по Лос-Анджелесу на раздолбанной «Хонде» и подпеваю рэпу про «дым и деньги». Жизнь — удивительная штука.

Я ехал по бульвару Вентура, и пейзаж за окном менялся, как в кино. Грязные улицы с облезлыми домами и граффити сменялись чистыми тротуарами, ухоженными пальмами и аккуратными газонами. Машины вокруг становились дороже: вместо ржавых «Шевроле» и «Хонд» — «БМВ», «Мерседесы», «Лексусы». Проехал мимо торгового центра «Шерман-Оукс Галлерия» — огромное здание с бутиками и ресторанами, на парковке которого стояли сплошь новые иномарки. «Из одного мира в другой за сорок минут. Как на машине времени. Только вместо рычага — руль, а вместо энергии — бензин по три доллара за галлон».

Свернул на Магнолия-бульвар и через пару минут остановился у небольшого одноэтажного дома. Дом 1950-х годов, белая краска местами облупилась, но в целом выглядело прилично. Лужайка перед домом — чахлая, но зелёная, с кустом роз, который явно не поливали. Рядом — почтовый ящик с номером 12428. Дом слева — двухэтажный, в испанском стиле, с красной черепичной крышей и бассейном во дворе (я увидел угол голубой воды через забор). Дом справа — скромный, одноэтажный, но ухоженный, с новым «Лексусом» в гараже. Дом напротив — большой, колониального стиля, с флагом США на крыльце.

Вышел из машины, потянулся. Воздух здесь был другим — чище, пахло жасмином и свежескошенной травой. Тишина. Только цикады стрекочут. Никаких сирен, никаких выстрелов. Рай.

Достал ключи (нашёл в сумке), открыл дверь. Внутри — скромно, но уютно. Гостиная с диваном-кроватью из «ИКЕА», стол, два стула. Кухня — холодильник «Вихрь», плита, микроволновка. Спальня — двуспальная кровать с тонким матрасом, шкаф-купе. Ванная — чистая, с душевой кабиной. Гараж — пустой, только боксёрский мешок и штанга, которые, видимо, привёз Джей.

Прошёлся по дому, включил свет, проверил воду. Всё работало. На столе лежал конверт с логотипом колледжа «Уэстбрук Элит» — приветственное письмо, расписание занятий, карточка на питание. Я просмотрел бумаги. Стипендия покрывала обучение, аренду дома, питание и даже транспортные расходы — двести долларов в месяц на бензин. Неплохо для парня из гетто.

Сел на диван и выдохнул. Первый день в новой жизни подошёл к концу. Я жив. Я здоров. У меня есть дом, семья, друзья и план. Достал из сумки ноутбук — старенький «Делл», но он работал и это главное, — подключился к вай-фаю (роутер уже стоял, спасибо колледжу). Открыл браузер. Набрал в поиске «биткоин цена 2010». Выскочила ссылка на форум «Биткоинток». Зарегистрировался, начал читать. Люди обсуждали новую цифровую валюту, многие скептически. Цена — семь центов за монету. Я прикинул: если купить на пятьсот долларов, получится около семи тысяч монет. Через несколько лет они будут стоить тысячи долларов каждая. Миллионы.

Потёр руки. Бизнес-план на ближайшие дни: найти способ купить биткоины анонимно, начать платные тренировки для мажоров, наладить контакты в колледже. И, конечно, разобраться с женщинами. В моём новом теле бурлил тестостерон. Я чувствовал, как при одной мысли о женском теле кровь приливает к паху. Член, даже в спокойном состоянии, ощущался тяжёлым и горячим. Я вспомнил свои мысли о сексе. С этим телом я могу воплотить любые фантазии. И, судя по тому, что я видел в памяти Джея, недостатка в желающих не будет.

Встал, подошёл к окну. В доме слева горел свет. Я увидел женский силуэт в чужом окне — высокая, с пышными формами. Она ходила по комнате в коротком шёлковом халате, и когда нагибалась, чтобы что-то поднять с пола, халат задирался, открывая кружевные чёрные трусики и верхнюю часть ягодиц. Огромных, круглых, как два арбуза. Светлые волосы до плеч, покачивающиеся при ходьбе. Она обернулась, и я увидел её лицо — миловидное, с пухлыми губами и зелёными глазами.

Я сглотнул. «Рост под метр восемьдесят, вес — явно за семьдесят, но всё при ней. Грудь — как две спелые дыни, которые вот-вот вывалятся из халата. Жопа — два огромных арбуза, обтянутых тонкой тканью. Она наклонилась, и я увидел, как ткань натянулась до предела, обрисовывая каждую ягодицу. Я чуть не поперхнулся слюной. Мама дорогая, спасибо, что поселила меня рядом с таким чудом».

Глядя на это великолепие, я вспомнил шутку Терри про то, что белые девки громче стонут. Глядя на её задницу, я подумал: «Даже если она будет стучать зубами от холода, с такой жопой это будет звучать как симфония. Надо будет проверить гипотезу. В научных целях».

Я решил выйти на улицу, сделать вид, что проверяю почтовый ящик. Как только я вышел, она тоже появилась на своём крыльце — типа «случайно». На ней был тот самый короткий халат, под которым явно ничего не было, кроме кружевных трусиков. Она держала в руках лейку и делала вид, что поливает цветы.

— Ой, здравствуйте! — сказала она с притворством...

*Лос-Анджелес, Калифорния. Шерман-Оукс, Магнолия-бульвар, 12428. 3–5 сентября 2010 года.*

Калифорнийское солнце не имеет ничего общего с робким утренним светом в России. Оно не ласкает, а врывается в комнату сквозь жалюзи с бесцеремонностью вышибалы, пришедшего за просроченным платежом. Разлепив веки, я уставился в безупречно белый, если не считать паутины трещин от люстры к окну, потолок. В ушах стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь стрекотом далеких цикад и низким гудением газонокосилки за пару кварталов отсюда.

Тело ощущалось молодым, мощным, чужим и почти уже родным одновременно. Я потянулся — мышцы откликнулись приятной, тягучей истомой, без малейшего намека на утреннюю скованность. Спасибо регенерации, эта опция работала безупречно. А затем мой взгляд скользнул ниже линии пояса. Одеяло топорщилось, подобно цирковому шатру на сквозняке.

— Доброе утро, боец, — хмыкнул я, обращаясь к внушительному рельефу под тканью. — Вижу, ты уже заступил на вахту. Похвальное рвение. В армии за такую стойку вне очереди на кухню отправляли, а здесь — всего лишь издержки биологии. Сосед из дома напротив, кстати, уже нервно задернул портьеры. Решил, должно быть, что я творю утреннюю молитву своему стояку. Не стану его переубеждать.

Я поднялся и совершил инспекционный обход жилища. Гостиная — продавленный диван-трансформер, стол и пара стульев. Всё родом из «Икеи»: бюджетно и агрессивно-уныло. Кухня радовала холодильником «Вихрь», гудящим, словно тяговая подстанция, плитой с застарелым черным нагаром на конфорках и микроволновкой, хранившей запахи сотен чужих разогретых ужинов. В холодильнике осиротело скучали пластиковая бутылка с водой и коробка яиц. Сунув нос внутрь упаковки, я уловил душок, какой бывает в помещении, где кто-то тихо скончался и не слишком торопится на собственные похороны.

— Завтрак чемпиона, — философски заметил я и отправил яйца в мусорное ведро. — Видимо, чемпиона по голодовке.

Я приблизился к окну. Бульвар предстал передо мной во всей своей стерильной красе: широкая проезжая часть, пальмы, подстриженные с точностью нейрохирурга газоны. Дом по левую руку — двухэтажный особняк в псевдоиспанском стиле, с терракотовой черепицей и манящей голубизной бассейна за кованой оградой. На крыльце возник женский силуэт в коротком халате цвета слоновой кости. Она наклонилась за утренней газетой, и ткань предательски задралась, демонстрируя мне и, вероятно, всей улице черные кружевные трусики с кокетливым алым бантиком и верхнюю часть того, что без преувеличения можно было назвать двумя совершенными, будто живущими своей жизнью, полушариями.

«Актриса погорелого театра, — подумал я, не отводя взгляда. — Наклоняется с таким надрывом, точно это последний экземпляр Камасутры на Земле. И задирает подол так, словно завтра метеорит уничтожит человечество и надо успеть блеснуть бельем».

Женщина распрямилась и невзначай поправила халат таким движением, что он распахнулся еще шире. Теперь я сумел разглядеть лицо: миловидное, с пухлым ртом, яркими зелеными глазами и тонкой сеточкой морщин вокруг них — свидетельством возраста и эмоций. Лет тридцать восемь, возможно, сорок. Волосы каштановые, до плеч, чуть влажные после душа. Заметив меня за стеклом, она улыбнулась — лениво и чуть хищно, как сытая кошка, заметившая мышь, но решившая пока просто поиграть.

Я проводил ее взглядом, привычно включая внутренний режим анализа. «Белая самка, возрастная группа 38–42. Дом дорогой, ухожен, но никаких признаков присутствия самца: вторая машина в гараже отсутствует, ботинок на веранде нет. Безымянный палец девственно чист. Через стекло видны детские фото, но ни одного мужского портрета в интерьере. Либо вдова, либо свежеиспеченная разведенка с алиментами и глубочайшим экзистенциальным вакуумом. И, судя по тому, как грациозно она складывалась пополам, этот вакуум требует срочного и плотного заполнения».

Перевел взгляд на дом напротив. В обрамлении гардин, как портрет в раме, застыл пожилой мужчина с армейской выправкой. Смотрел он на меня с таким отвращением, будто я лично и прямо сейчас осквернил его розарий. Обнаружив, что я его заметил, он резко дернул за шнурок, и шторы сомкнулись с тихим шорохом.

— И вам не хворать, сэр, — негромко сказал я пустоте. — Я ваш новый фактор раздражения на этой улице. Советую привыкнуть. А если процесс адаптации затянется — могу продемонстрировать фокус с внезапным исчезновением ваших гардин.

Я влез в боксерские шорты, напялил вытянутую майку и выскользнул на утреннюю пробежку.

Парк Ван-Найс приветствовал меня стерильными дорожками, пальмами и эвкалиптовым ароматом. Ранние бегуны — сплошь белые, упакованные в высокотехнологичную экипировку, которую в своей прошлой жизни я лицезрел исключительно в рекламных буклетах. Дамы в утягивающих лосинах, джентльмены в поло. На баскетбольном корте разминались подростки. Завидев мою тушу, они замерли. Один из них, с прической, отсылающей к клипам MTV, громко объявил:

— Смотрите, Шак вернулся в игру!

Компания неуверенно загоготала. Я не замедлил бега. Проносясь мимо, бросил через плечо: «Шак теперь читает рэп, постарел для беготни. А я бегаю по утрам, пока ваши мамки ставят вам Моцарта, чтобы выветрить из ваших голов тот шлак, что вы слушаете.» Вряд ли они уловили суть.

Они замолчали, явно не врубаясь, при чём тут Моцарт и их мамы. Один даже нахмурился и что-то зашептал другу на ухо — видимо, переспрашивал, кто такой этот Моцарт. Я ускорился и оставил их переваривать.

На турниках я выполнил выход силой с такой легкостью, будто весил не сто десять кило, а втрое меньше. Хохот на площадке стих. «Пусть думают, что я сейчас достану ствол и начну толкать наркоту. А мне просто хочется пить. И, желательно, найти кого-нибудь, кто объяснит, почему эти дети одеваются, как статисты из забытого клипа девяностых».

В этот момент я и заметил ее.

Женщина, лет сорока пяти, платиновая стрижка «под мальчика» и яркий, даже для похода в супермаркет, макияж. Спортивный топ героически сдерживал напор ее груди, которая колыхалась в такт бегу, подобно двум наливным пудингам. Лосины обтягивали ягодицы такого объема, что ткань, казалось, молила о пощаде и вот-вот лопнет по шву. Бежала она медленно, явно не ради кардио, и, встретившись со мной взглядом, запнулась почти демонстративно. Она поправила топ, вильнула бедром и протрусила мимо, окатив меня волной мускусно-ванильного парфюма.

Я провожал ее взглядом. «Блондинка за сорок пять. След загара на пальце светлее — кольцо снято относительно недавно. Бегает одна, в статусной форме, но без компаньонки. Классический типаж "ищущий самца помоложе и погорячее". Что ею движет? Жажда мести экс-супругу? Гормональный шторм? Или просто попытка доказать себе и подругам из книжного клуба, что она еще "ого-го"?»

Она пробежала мимо снова. И еще раз. На четвертом круге я решил прекратить этот цирк.

— Доброе утро, мэм. Отличная погода для марафона. Хотя, глядя на ваше усердие, я бы предположил, что вы готовитесь к соревнованиям по спортивному соблазнению соседей.

Она замерла, имитируя одышку и поправляя волосы, и улыбнулась белозубой, но какой-то слишком старательной улыбкой.

— О, вы у нас новенький? Я Шерил. Шерил Вандербильт. Обычно я знаю в округе каждого, кто способен передвигать ногами в такт, но вас вижу впервые. Видимо, совсем недавно переехали?

— Допустим, мэм. Джей. Рад встрече.

— Пожалуйста, просто Шерил. «Миссис Вандербильт» — это так чопорно, а я, знаете ли, терпеть не могу официоз. — Она сделала шаг навстречу, и запах ванили стал гуще. Взгляд ее ощупывал мои бицепсы, скользнул по торсу и задержался на уровне пояса, после чего она почти машинально прикусила нижнюю губу, будто совершая запретный ритуал. — Вы, верно, спортсмен? Такая конституция... внушает уважение. Прямо как с обложки журнала, только живая, а не фотошоп.

— Боксирую, — коротко обронил я.

— О, это объясняет... многое. — Она обмахнулась ладонью, хотя воздух был еще прохладен. — Знаете, в нашем районе такая тоска. Иногда хочется просто... поговорить с кем-то, у кого в голове не только гольф и портфель акций. Вы позволите записать ваш номер? Вдруг понадобится дельный совет по фитнесу. Или просто... компания для кофе.

В ее словах сквозила смесь откровенного вызова и какой-то щемящей, почти детской надежды. Я выдрал клочок из потрепанного блокнота (армейская привычка таскать его в кармане шорт), накорябал цифры и протянул листок. «Еще одна жертва фитнес-образования, — усмехнулся я про себя. — Ладно, номер у нее есть. Пусть теперь мучается неизвестностью. А я пока понаблюдаю за развитием драмы под названием "Отчаянная домохозяйка на пробежке"».

— Если решитесь — звоните, — сказал я вслух. — Только сразу дисклеймер: я не мастер великосветских бесед. Могу либо анекдот про Вовочку, либо краткий курс теории относительности. Второе, скорее всего, вы не осилите.

Она приняла бумажку, нарочито долго коснувшись моих пальцев своими, с легким, многозначительным поглаживанием.

— О, непременно наберу, — проворковала она. — Возможно, даже сегодня.

И удалилась, покачивая своими выдающимися объемами. Сзади ее лосины натянулись так, что я видел каждую деталь — два огромных полушария, перекатывающихся подобно спелым арбузам в авоське.

«Задница — огонь, — резюмировал я. — Интересно, чего ей на самом деле надо: совет, как подтянуть ягодицы, или чтобы их немедленно "подтянули" самым непосредственным образом? Ладно, пусть пока побегает, подумает о своем поведении. Может, за это время пробеж ит пару лишних марафонов вокруг квартала».

На обратном пути мне попалась еще одна бегунья — лет тридцати, короткие темные волосы, ноль косметики на лице и полное отсутствие интереса к пейзажу. Бежала сосредоточенно, сканируя пространство жестким взглядом, не свойственным обычной домохозяйке. «Коп или военная. Интересно, какого черта она делает в этом кукольном домике? Выгуливает служебную паранойю или ищет потерянный взвод?» Она даже не удостоила меня взглядом. Я это оценил.

После душа я загрузился в машину. Навигатора не было — только помятая карта, распечатанная в библиотеке, и обрывочная память тела, услужливо подсказывающая повороты.

Кампус Вестбрук Элит Колледж Преп — белоснежные корпуса, красная черепица крыш, пальмы, газоны, по которым хочется пройтись босиком. Испанский колониальный стиль в его самой приторной ипостаси — не учебное заведение, а декорация для сериала про богатых и бессмертных. Студенты: белые в наглаженных рубашках с воротничками, азиаты в лаконичном и очень дорогом повседневном прикиде, немногочисленные латиносы и черные в одежде попроще. Я в своей бесформенной толстовке с чужого плеча смотрелся здесь как бегемот в сувенирной лавке.

Кабинет академического куратора. Табличка: «Mrs. Harris — Academic Advising». Стук, шаг внутрь. За столом восседала сухопарая белая женщина лет пятидесяти с прической, достойной члена британского кабинета министров, и очками на цепочке, готовыми в любой момент сорваться в полет. Увидев меня, она поджала тонкие губы, словно я принес на подошвах не только пыль, но и все грехи Южного Централа.

— Мистер Уильямс. Присаживайтесь.

Я опустился на жесткий стул.

— Ваше зачисление — результат действия программы «Надежда и Возможность». Вы отдаете себе отчет в том, что это означает?

— Означает, что мне дали шанс, мэм. Примерно как в лотерее, только без крутящихся шаров и с кучей пунктов мелким шрифтом.

— Именно. И шанс этот крайне хрупок. Средний балл ниже «тройки» — грант аннулируется. Пропуск тренировок без документального подтверждения смерти родственника — то же самое. Мы вкладываемся в вас и ждем адекватной отдачи.

— Я вас не подведу, мэм. Обещаю не взрывать лабораторию и не устраивать джазовые импровизации в читальном зале.

— Поживем — увидим. — Она швырнула по столу лист с расписанием. — Английский у доктора Стерлинг. Особа строгая. Психология у профессора Хендерсона. Основы бизнеса — мистер Кларк. Анатомия — доктор Рид. Физическая культура — тренер Джонсон. И электив... «Судебное право». Необычный выбор для молодого человека с боксерскими амбициями.

— Хочу понимать, как устроена юриспруденция изнутри. Или хотя бы научиться грамотно заполнять полицейские протоколы на случай, если меня снова повяжут за то, что я слишком большой и черный в неподобающем районе.

Она посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом поверх очков.

— Будьте аккуратнее с этим знанием, мистер Уильямс. Понимание законов не освобождает от ответственности за их нарушение.

Я кивнул, подхватил расписание и вышел. «В России меня бы просто отправили в свободное плавание и дали шанс выплыть самому. А тут целая государственная программа спасения утопающих. Силами самих же утопающих, но за казенный счет. Прямо как в старом анекдоте про пессимиста и оптимиста в дерьме».

Я выбрался во внутренний дворик с журчащим фонтаном и коваными скамейками. Студенты щебетали, пили латте из бумажных стаканов, смеялись над чем-то своим. Я шел, разглядывая архитектурные излишества, когда путь мне преградила троица.

В центре — здоровенный белый детина, почти с меня ростом, весом явно за центнер, с бычьим загривком и лицом, просящим кирпича. Брок Хардинг — действующий чемпион колледжа по боксу в тяжелом весе, местная прима и главный поставщик унижений для новичков. В памяти прежнего хозяина тела он отпечатался как объект страха и ненависти в равных пропорциях.

— О, гляньте-ка, кто выполз! — взревел Брок на весь двор. — Стипендиат из гетто. Ты дверью не ошибся, парень? Тут тебе не баскетбольная площадка, тут извилинами шевелить надо. Хотя... сильно сомневаюсь, что у тебя есть чем шевелить.

Свита заржала. Я замер и посмотрел на него с тем невозмутимым спокойствием, с каким смотрят на тявкающую шавку — знаешь, что укусит, но у тебя припасен хороший пинок.

— Шевелить извилинами я умею, — сказал я негромко. — Бить, кстати, тоже. Но тебе, кабанчик, лучше не проверять. Вдруг у тебя сотрясение случится, а у меня из-за этого проблемы с грантом? Неравноценный обмен. Давай-ка лучше обсудим, отчего при такой внушительной туше у тебя такая непропорционально маленькая голова. Это генетический сбой или банальная экономия на размере шапок? Только условие: если проспоришь — оформишь мне черный пояс по лицемерию. Судя по твоим взглядам исподлобья, у тебя уже второй дан.

Брок побагровел так, что я испугался за целостность его сосудов.

— Ты... ты у меня на ринге захлебнешься собственной кровью, щенок! Я тебя в порошок сотру!

— Всенепременно. Занесу это событие в свой ежедневник. Где-то между ланчем и разминкой. А пока — освободи проход, мне на занятия пора. И дыши носом, умоляю, а то у тебя лицо, как переспелый томат на курсе гормональной терапии.

Я обогнул его, даже не задев плечом, и зашагал дальше. За спиной Брок орал что-то нечленораздельное, но друзья уже успокаивали разбушевавшегося чемпиона.

У фонтана стоял коренастый латинос в футбольной форме и широко улыбался.

— Чувак, ты легенда. Только что прилюдно отправил Брока в глубокий нокаут. Я Хуанито, лайнбекер. Будем знакомы.

— Джей. — Я сжал его крепкую ладонь.

— Если что, я на твоей стороне. Этот увалень достал уже всех своим снобизмом. А ты мне нравишься. Шутишь, как апперкотом бьешь — неожиданно и в точку.

— Спасибо, взаимно. Как-нибудь расскажу анекдот про футболистов и лошадь.

В кафетерии стоял гомон и витал запах пережаренного масла. Я набрал еды по талонам — благо, грант покрывал базовое питание — и огляделся в поисках свободного места. Хуанито уже махал мне из дальнего угла. Я приземлился рядом.

— Ну, каково оно, первое утро в раю для белых? — спросил он, вгрызаясь в бургер.

— Ощущение, будто я новый экспонат в зоопарке. Только таблички «Руками не трогать» не хватает.

— Привыкай. Тут все на тебя пялятся. Особенно если ты выбиваешься из их пастельной гаммы. Я сам из Восточного Лос-Анджелеса, так что эту кухню знаю от и до.

— И как справляешься?

— Забиваю тачдауны и делаю вид, что мне плевать. А на деле — пашу как проклятый. Доказываю действием.

— Грамотный подход. Я, видимо, буду делать вид, что я агент под глубоким прикрытием. Или потерявшийся турист из Африки.

— Сойдет. Кстати, если нужен будет гид по злачным местам — я тот самый парень. Только матери моей не проговорись, она свято верит, что по ночам я штудирую учебники.

Я усмехнулся. И в этот самый момент мимо нашего стола прошествовала девушка. Смуглая кожа, тяжелая грива черных как смоль волос до пояса, огромные карие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Простая футболка обтягивала высокую грудь, а джинсы подчеркивали округлые, крепкие бедра. Она несла поднос с салатом и водой и, проходя мимо, на кратчайшее мгновение поймала мой взгляд. Наши глаза встретились, и она тут же нырнула взглядом в свой поднос, а на смуглых скулах проступил едва заметный румянец.

— Кармен Родригес, — негромко прокомментировал Хуанито, заметив вектор моего интереса. — Учится на медсестру. Тут же подрабатывает в медпункте. Девчонка что надо. И, по-моему, ты произвел впечатление.

— С чего такие выводы?

— Она на тебя посмотрела. Кармен вообще редко удостаивает кого-то взглядом. Обычно все вокруг для нее — предметы интерьера.

Я сохранил эту информацию в отдельную ячейку памяти. «Медсестры — самый опасный тип женщин, — размышлял я. — Улыбаются ласково, шепчут "не бойтесь", а потом втыкают иглу по самую гарду. Кармен почти не улыбается. Это означает либо то, что она плохая медсестра, либо то, что уколы в ее планы пока не входят. И это тревожит сильнее».

После обеда я направился в спорткомплекс — монументальное сооружение с бассейном, тренажерным залом и профессиональным боксерским рингом. Отыскал кабинет тренера Марвина Джонсона.

Марвин — чернокожий мужчина около пятидесяти пяти, с благородной сединой на висках и руками, познавшими не один десяток тяжелых боев. Бывший профессионал. Он сидел за столом и просматривал записи спаррингов на ноутбуке, даже не подняв головы на звук открывшейся двери.

— Мистер Уильямс, — произнес он скрипуче. — Наслышан. Тренировался у покойного Джо, царствие ему небесное. Выступал за школу, засветился в уличных боях в Уоттсе, пять досрочных побед. Но уличная драка — это не бокс, сынок. Покажи, что ты умеешь.

Я переоделся и поднялся на ринг. Марвин надел рабочие лапы.

— Давай, покажи мне свой джеб.

Я начал работать. Не вкладываясь на полную мощность, но с той техникой, что была вбита в меня годами советской школы бокса. Джеб, кросс, хук, апперкот. Ноги пружинили, корпус доворачивался, защита оставалась плотной и непробиваемой.

Марвин резко остановил меня.

— Где ты этому научился? Это не уличный размахай. Это... либо кубинцы, либо русская школа.

Я пожал плечами, импровизируя на ходу:

— В Уоттсе жил один старик. Эмигрант из Союза. Говорил, в молодости подавал надежды. Он меня и натаскал. Бесплатно. Сказал, что если я не научусь боксировать по науке, то его земляки из Челябинска меня при встрече засмеют.

— Тебе повезло, парень. Старик знал свое дело. Ладно, Джей. Потенциал имеется. Будешь впахивать — может, и до чемпионства дотянешь. Но учти: в этой команде верховодит Брок Хардинг. Он сын спонсора программы. С ним лучше не конфликтовать открыто.

— Я не конфликтую, тренер. Я просто боксирую. И изредка травлю анекдоты.

Марвин крякнул, не то одобрительно, не то скептически.

— Ну-ну. Поглядим.

В углу зала, опершись бедром о шведскую стенку, стояла женщина — латиноамериканка лет тридцати восьми, подтянутая, мускулистая, но с очень аппетитными, пышными формами. Она внимательно наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц. Поймав мой ответный взгляд, она едва заметно улыбнулась уголками губ и отвернулась к своим бумагам, делая вид, что поглощена отчетами.

«Спортивный куратор? — предположил я. — Или просто любопытная кошка, пришедшая посмотреть на новую игрушку? В любом случае, интересно. Латиноамериканки — огонь, но с ними всегда куча родственников и католической вины в комплекте».

После колледжа я отправился в «Гелсонс» — супермаркет для тех, кто не привык экономить на качестве продуктов и безопасности. В Уоттсе я бы закупился в местной лавке за полцены, но там к покупкам мог прилагаться бесплатный нож в бок. Здесь было спокойно, но ценники вызывали нервный тик. Буханка хлеба — четыре бакса. «У них тут мука из золотой пыльцы, что ли? Или аренда помещения включает в себя зарплату личного психолога каждому покупателю?»

В очереди к кассе я нос к носу столкнулся с тем самым пожилым соседом-полковником. Он стоял с корзинкой, в которой сиротливо позвякивали консервы и бутылка бурбона, и смотрел на меня, как энтомолог на новый, неприятный вид насекомого в своей коллекции.

— Молодой человек, — процедил он ледяным тоном. — Надеюсь, вы в курсе, что в нашем сообществе существуют неписаные стандарты поведения. Никакого шума после десяти вечера, никаких подозрительных визитеров, никаких... эксцессов.

— Я тише воды, сэр. Прямо как мышка. Только крупная и темнокожая.

— Мышки не разъезжают на раздолбанных «Хондах» и не включают на полную громкость эту вашу... музыку.

— Я не слушаю «эту» музыку, сэр. Я предпочитаю классику. Моцарта, Баха. Иногда саундтреки из «Звездных войн». Это не считается нарушением конвенции?

Он лишь презрительно фыркнул и отвернулся всем корпусом.

С другой стороны ко мне неслышно подошла миниатюрная кореянка с мягкой, располагающей улыбкой. Она протянула пластиковый контейнер, от которого исходил резкий, пряный запах кимчи.

— Новый сосед, да? Я миссис Ким. Живу справа. Угощайся, домашнее кимчи, сама делала.

— Премного благодарен, мэм.

— Ты хороший мальчик, я вижу. Не обращай внимания на мистера Харрисона. Он старый ворчун, но не кусается. Мой муж держит химчистку на Вентура-бульвар. Заходи, если что, почистим твои вещи с хорошей скидкой.

Я поблагодарил и направился к кассе. Хоть одна живая душа здесь была мне искренне рада. И кимчи, судя по запаху, обещало быть термоядерным.

Вернувшись домой и разгрузив покупки, я вышел проверить почтовый ящик. И, разумеется, «совершенно случайно» столкнулся с соседкой слева. Она стояла на своем крыльце с лейкой в руках и с упоением поливала и без того залитые водой петуньи. Халат на ней был еще короче утреннего и при каждом движении норовил распахнуться, являя миру все новые участки кружевного белья.

— О, вы, должно быть, Джей! — Ее улыбка была соткана из меда и солнечного света, но глаза при этом оставались цепкими и оценивающими. — Я Мелисса. Мелисса Хейз. Добро пожаловать в наш тихий уголок. Как вам район?

— Взаимно, мэм. Район... оглушительно тихий. Непривычно после Уоттса. Там тишина наступает, только когда все спят. Или когда пальба стихает.

— О, я вас так понимаю, — она изобразила на лице глубокое сочувствие. — Вы, наверное, утомились с дороги и всей этой суетой с переездом. Знаете что? Приходите завтра утром на завтрак. Я пеку изумительные круассаны. И кофе у меня не из банки, а свежемолотый, колумбийский.

— Не хотелось бы вас утруждать, мэм...

— Какие пустяки! — Она всплеснула свободной рукой, и халат снова предательски поехал в сторону. — Мне будет только в радость. Честное слово.

— Хорошо, мэм. Во сколько?

— В восемь утра. И, прошу вас, зовите меня просто Мелисса. Или даже Мисси.

— Договорились... Мисси.

Она чуть порозовела, кивнула и скрылась в недрах дома, покачивая бедрами с амплитудой, достойной маятника Фуко. «Она меня сожрет, — мелькнула мысль. — Но перед этим накормит круассанами. Я, пожалуй, не против. Хотя есть ненулевая вероятность, что в начинке будут угрызения совести — ее или мои собственные».

Я уселся на продавленный диван и уставился в пустую стену. Деньги. Без них в этой стране ты — пустое место. Даже с даром мгновенной регенерации и членом, вызывающим профессиональную зависть у порноактеров.

«Итак, что мы имеем в сухом остатке? Стипендия на жратву — шесть сотен в месяц. Еще две сотни капает на бензин. Уже лучше, чем у среднего студента в России, но для Лос-Анджелеса — это уровень бедности. Нужен свой гешефт. Тренировки. Если наскрести хотя бы пять лохов по двести баксов за час, четыре раза в месяц... это выходит четыре штуки. Минус аренда церковного подвала — сотня. Минус топливо — еще сотня. Минус еда — две сотни. Чистыми — три с половиной куска. В месяц. Это больше, чем мать прежнего Джея зар абатывает за полгода, вкалывая сиделкой у капризных старух».

«Теперь по инвестициям. Биткоин. Пятьсот баксов сейчас — практически весь мой наличный резерв. Если старый кореш Джей Ти не накосячит, завтра у меня на кошельке осядет семь тысяч монет. А через несколько лет — состояние. Если, конечно, меня раньше не прист релят в Уоттсе или не заездит до смерти какая-нибудь голодная милфа. Второй вариант, если честно, выглядит более предпочтительным. По крайней мере, будет весело».

Я вытащил древнюю «раскладушку» «Моторола» и пролистал контакты. «Джей Ти (комп)». Нажал кнопку вызова.

— Йо, Дже-ей! — Голос в трубке звучал изумленно. — Ты чё, реально набрал? А я уж думал, ты зазнался после переезда в белые хоромы.

— Не дождешься. Слушай сюда. Ты в компах еще шаришь?

— Ну, шарить-то шарю... А чё конкретно интересует?

— Слыхал про биткоин?

Пауза. Потом Джей Ти заметно оживился:

— О-о, братан, ты туда же?! Я уже месяц форумы по крипте штудирую! Это же вещь! Цифровое золото, чувак! Хочешь взять?

— Хочу. Поможешь с оформлением?

— Без базара! Завтра в библиотеке колледжа пересечемся? У меня аккурат после обеда окно.

— Идет. И, Джей Ти... никому ни слова.

— Само собой. Крипта, она тишину любит. Как сварливая жена после скандала.

Я сбросил звонок. Первый шаг в светлое будущее сделан. «Цифровое золото, — мысленно усмехнулся я. — Звучит как название альбома рэпера, который никогда не выходил в офлайн».

Следующий номер в списке: «Мама». После трех длинных гудков трубку сняли, и я услышал усталый, но родной и теплый голос:

— Джей? Сыночек, как ты там устроился? Все хорошо? Никто не цепляется?

— Норм, мам. Обживаюсь потихоньку. Соседи тут... колоритные. Есть адекватные, есть экземпляры с тараканами в голове. Один дед на меня смотрит, будто я реклама средства от насекомых в его любимой церкви.

— Ты там поаккуратнее. Белые — они... ну, ты сам понимаешь.

— Мам, не все белые — исчадия ада. Мистер Дэвис был белым, а он мне помог.

— Мистер Дэвис — исключение из правил. А ты себя береги. И питайся нормально, не сиди на одних консервах.

— Я питаюсь, мам. В колледже кормят. Иногда даже съедобно.

— Вот и славно. И про Бога не забывай. Пастор Джонсон про тебя спрашивал. Велел передать, что ждет в воскресенье, если вырвешься.

— Приеду, мам. Обещаю.

— Люблю тебя, сынок.

— И я тебя, мам.

Я нажал отбой. «Любовь — это когда тебе звонят не затем, чтобы спросить, сколько ты заработал, а затем, чтобы узнать, поел ли ты. В Лос-Анджелесе о таком не спрашивают. Тут важно, во что ты одет и на чем ездишь. А поел ты или нет — никому не интересно».

Ровно в восемь я постучался в дверь дома слева. Мелисса открыла почти мгновенно, словно караулила у входа. На ней был струящийся шелковый халат оттенка выдержанного шампанского, под которым, судя по отсутствию линий белья, не было ровным счетом ничего. Волосы рассыпаны по плечам, на губах — мерцающий блеск. В воздухе витал коктейль из ароматов ванили, свежесваренного кофе и... едва уловимого запаха неуверенности.

— Джей! Милости прошу. Круассаны как раз подоспели.

Мы расположились на ее кухне — огромном пространстве с мраморными столешницами и барной стойкой, сверкающей хромом. Она наливала кофе, грациозно наклонялась за сахарницей, тянулась к салфеткам — каждое ее движение было мини-спектаклем, призванным заставить халат распахнуться и явить мне то ложбинку груди, то гладкий изгиб бедра.

Но я смотрел не только на тело. Я смотрел в ее глаза, когда она думала, что я отвлекся на круассан. В них плескалась не только похоть, но и липкий, въевшийся страх. Пальцы, сжимавшие чашку, чуть заметно дрожали. Она поправляла и без того идеально разложенные салфетки с нервной одержимостью.

— Мисси, — сказал я, отхлебывая отличный, надо признать, кофе, — у вас потрясающий дом. И круассаны просто тают во рту.

— Благодарю. Только дом великоват для одной. Дети живут с бывшим мужем, а я... предоставлена самой себе.

— Отчего же одна? Такая интересная женщина.

Она покраснела и поставила чашку на блюдце с тихим, но решительным стуком. На мгновение отвела взгляд в сторону, словно собираясь с духом, а потом заговорила — быстро, сбивчиво, будто прорвало плотину:

— Знаешь, Джей... мой супруг, бывший супруг, никогда не смотрел на меня так, как сейчас смотришь ты. Для него я была... элементом декора. Дорогой мебелью, которую задвинули в угол и забыли протирать пыль. Его интересовали исключительно молоденькие аспирантки с факультета, где он преподавал. А когда я пыталась его соблазнить, одеться покрасивее, он морщился и говорил, что я «уже не в том возрасте, чтобы выставлять напоказ свои прелести». И знаешь, что самое страшное? Я поверила. Два долгих года я жила с убеждением, что я — никому не нужная, отслужившая свой срок самка. Что мое тело — всего лишь оболочка для походов в супермаркет и подписания чеков на школьные обеды. Я стояла перед зеркалом и видела только изъяны: морщинки у глаз, намек на целлюлит, грудь, которая уже не смотрит в зенит, как раньше.

Она опустилась на диван, подобрав ноги. Потом посмотрела на меня — уже без кокетства, серьёзно и немного устало.

— У меня двое сыновей, Джей. Дилану десять, Коулу восемь. Они живут с отцом в Бель-Эйр, в доме с бассейном и теннисным кортом. Судья по семейным делам округа Лос-Анджелес решил, что «в интересах детей» остаться в привычной среде. Частная школа «Брентвуд», тренер по плаванию, логопед. Ричард нанял адвокатскую фирму «Митчелл, Силберберг и Кнупп» — это такие акулы, которые специализируются на разводах богатых. А я пришла с бесплатным юристом из женского кризисного центра. Угадай, кто выиграл опеку?

Она горько усмехнулась и сжала пальцах.

— Ричард никогда меня не бил. Он вообще редко бывал дома — вечно на сделках, в командировках, на благотворительных ужинах, где списывал налоги. Но он умел уничтожать по-другому. Годами повторял: «Ты просто домохозяйка, Мелисса. Твой диплом по истории искусств никому не нужен. Без меня ты никто». И я поверила. Я сидела в этом доме, водила детей в школу, нанимала садовника, заказывала продукты через «Инстакарт», и думала, что это и есть жизнь.

— Ты подала на развод? — спросил я.

— Да, потому что однажды Дилан спросил: «Мам, а почему ты никогда не смеёшься?» И я поняла, что не помню, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме усталости и пустоты. Я подала на развод не из-за измен — хотя, думаю, они были, просто Ричард умеет заметать следы. Я подала, потому что испугалась: пройдёт ещё десять лет, дети вырастут и уедут в колледжи, а я останусь одна в этом склепе с ипотекой и коробкой «Прозака».

— Сейчас я вижу мальчиков раз в две недели, с пятницы по воскресенье. Если Ричард не придумывает очередную причину «задержать их» — то у Коула аллергия, то у Дилана важный матч по лакроссу. Я сижу у окна с приготовленным ужином и жду, пока его водитель привезёт их к моему дому. А в будни — тишина. Этот дом стал моей тюрьмой. Я перестала понимать, кто я. Просто женщина тридцати восьми лет с просроченным абонементом в йога-студию и пустым холодильником.

Она подняла на меня глаза, и в них читалась не жалость к себе, а холодная, отчаянная решимость.

— А потом я увидела тебя. Огромного, молодого, чёрного, из Уоттса. Ты вышел из своей ржавой «Хонды» и потянулся, как зверь. И что-то внутри меня щёлкнуло. Я вдруг поняла: я хочу, чтобы меня хотели. Не как мать его детей, не как бывшую жену Ричарда Хейза, не как «ту женщину из Шерман-Оукс с неудачным разводом». А просто как женщину. Хочу, чтобы моё тело снова что-то чувствовало, кроме усталости. Хочу, чтобы меня трахали так, чтобы я забыла, какой сегодня день недели.

Она замолчала, переводя дыхание, и её пальцы нервно теребили пояс халата.

— Я не ищу спасителя, Джей. Я не прошу тебя жениться на мне или решать мои проблемы. Я просто хочу чувствовать себя живой.

Она резко встала, подошла к кофемашине и «совершенно случайно» опрокинула на свой халат чашку с остатками кофе. Это была плохая актерская игра, достойная дешевой мыльной оперы, но сейчас, видя ее дрожащие руки и отчаянную мольбу во взгляде, я понимал: за этим неуклюжим жестом стоит не просто похоть, а истеричная, выстраданная попытка доказать самой себе, что она еще способна вызывать желание. Что она не прозрачная.

— О, я такая растяпа! — Она стянула халат, оставшись в одном комплекте черного кружевного белья. Грудь вздымалась часто и высоко, соски отвердели, проступая сквозь тонкую ткань. — Джей, прости, мне срочно нужно переодеться...

Но она не двигалась с места. Стояла напротив и смотрела на меня с этой дикой смесью надежды и панического страха быть отвергнутой. В ее взгляде читалась безмолвная мольба: «Пожалуйста, только не отворачивайся. Скажи, что я все еще могу быть желанной. Или хотя бы сделай вид, что я существую».

Я медленно поднялся, сократил расстояние и, взяв ее за подбородок, заставил запрокинуть голову и встретиться со мной глазами.

— Мисси. Послушай меня внимательно. Ты красивая женщина. И ты не старая. Ты зрелая, как хорошее, выдержанное вино. И да, я тебя хочу. Но не прямо сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты сама в это поверила. Потому что если ты не поверишь в собственную привлекательность, то даже самый умопомрачительный секс будет просто набором механических фрикций. А вечером... вечером я приду и докажу тебе это на деле. Так, что у тебя не останется ни единого сомнения. В любви, как и в боксе, детка: сначала пропускаешь удар, потом падаешь на настил, а потом — встаешь и идешь дальше. Главное — не залеживаться. Иначе рефери отсчитает до десяти, и бой будет окончен.

Она всхлипнула и уткнулась лицом в мою грудь. Я гладил ее по шелковистым волосам, чувствуя, как по ее телу волнами пробегает дрожь — не от холода, а от прорвавшихся наружу эмоций. Она что-то шептала, то ли слова благодарности, то ли проклятия в адрес бывшего мужа-импотента.

— Ты... ты исчадие ада, — выдохнула она наконец.

— Нет. Я просто умею ждать. И тебя научу. Это как с хорошей выпечкой, Мисси: тесту нужно время, чтобы подняться, прежде чем отправлять его в печь.

Я поцеловал ее в лоб, развернулся и вышел, оставив ее стоять посреди роскошной кухни в одном белье и с бешено колотящимся сердцем. «Я только что добровольно отказался от секса с женщиной, которая была готова отдаться мне прямо на этом мраморном островке. Кто я после этого — святой или клинический идиот? Впрочем, вечером я исправлю это досадное недоразумение. И, кажется, процесс ее реабилитации уже пошел — по крайней мере, она перестала извиняться за каждый свой вдох».

Я отправился в Уоттс, к церкви «Новая Надежда». В подвале, где я пришел в себя два дня назад, все так же пахло застарелым потом, резиной ринга и сырым деревом. Стены украшали выцветшие постеры великих боксеров прошлого — Тайсон, Холифилд, Рой Джонс. Я нашел пастора Джонсона — чернокожего мужчину под шестьдесят, с усталыми, но по-прежнему добрыми глазами.

— Джей! — Он крепко обнял меня. — Рад тебя видеть в здравии, сынок. Как проходит твоя новая жизнь среди белых?

— Тихо, пастор. Слушайте, у меня к вам деловое предложение. Я хочу арендовать этот подвал под секцию. Платные тренировки по боксу. Смогу отстегивать общине сотню долларов в месяц.

Пастор задумчиво оглядел старые груши, потертый ринг и гору пыльных матов.

— Знаешь, Джей, когда старина Джо покинул этот бренный мир, я был уверен, что его подвалу уготована судьба склада забытых вещей. Пыль, паутина, мыши. А тут приходишь ты и хочешь вдохнуть в него новую жизнь. Джо, упокой Господь его душу, был бы счастлив. Он, наверное, сейчас на небесах заключает пари с апостолом Петром, что его парень станет чемпионом.

— Я не Джо, пастор. Я буду берать за тренировки деньги.

— И правильно делаешь. Всякий труд должен быть вознагражден. — Он помолчал, поскреб седой подбородок. — Сто долларов в месяц. Но с одним маленьким условием.

— Слушаю.

— Заходи иногда на воскресную службу. Не ради меня — ради матери. Она очень переживает, что в твоем новом белом раю ты забудешь дорогу к Господу.

— Я не забуду, пастор, и обязательно приду. Даю слово.

Он улыбнулся и протянул мне связку ключей.

— Тогда с Богом, сынок. И да пребудет с тобой Его благословение. Даже если ты в Него не особо-то и веришь. Подвал церкви — место намоленное. Где еще учить белых парней драться? Это и богоугодно, и забавно.

Я набрал Терри.

— Терри, есть дело. Нужна грубая мужская сила. Поехали забирать маты и грушу.

— Куда намылился?

— На сайте частных объявлений нашел бэушное оборудование за сто пятьдесят баксов. Поможешь дотащить?

— Только если после этого ты проставишься пивом. И, может, расскажешь, как у тебя выходит находить такие выгодные варианты. У тебя талант к экономии, прям как у моей бабули.

— Заметано.

Мы встретились у спортивного магазина. Терри подкатил на своем видавшем виды «Шевроле». Мы загрузили маты, тяжеленную грушу и тренировочные лапы. Терри пыхтел и кряхтел, но дело свое знал.

— Слышь, Джей, а ты вообще рамсы попутал? Тренировать белых мажоров за двести баксов в час. Раньше бы ты им морды бил просто так, из спортивного интереса, а теперь бабки за это снимаешь.

— Времена меняются, Терри. И я меняюсь вместе с ними. А ты?

— Я? — Он задумался на мгновение. — Я, наверное, тоже однажды изменюсь. Но пока что мне нравится намывать чужие тачки и угорать над твоими приключениями. Это как бесплатное развлечение в пакете с платной мойкой.

— Ну, хоть в этом стабильность.

В два часа дня я уже сидел в библиотеке колледжа. Джей Ти поджидал меня за одним из компьютеров в дальнем углу. Рядом с ним примостилась миниатюрная азиатка с ноутбуком и серьезным лицом — Эмили Чен, как он ее представил.

— Джей, это Эмили. Она натуральный гений в математике и кодинге. Поможет нам не влететь в какую-нибудь финансовую пирамиду. Я ее привлек, потому что сам до ужаса боюсь нажать не туда и случайно купить биткоины у нигерийского принца.

Эмили поправила очки в тонкой оправе и уставилась на меня с холодным скептицизмом.

— Я провела предварительный анализ. С учетом текущей сложности майнинга и запланированного ограничения эмиссии, если биткоин сможет занять хотя бы узкую нишу средства обмена, его курсовая стоимость имеет потенциал для роста в сотни раз. Но это очень большое «если». Примерно такое же, как если бы мой кот научился играть в шахматы.

— Я в это верю, — отрезал я.

— На каком основании? — она прищурилась.

— На том простом основании, что мир не стоит на месте. Люди устали от диктата банков, от бесконечных кризисов. Им нужен альтернативный путь.

— Это эмоциональный аргумент, а не научный расчет.

— Это жизненный опыт, Эмили. А он иногда весит больше любых формул. Как, например, опыт, подтверждающий, что упавший бутерброд всегда приземляется маслом вниз.

Она лишь пожала плечами, но спорить перестала.

Джей Ти запустил с флешки программу для анонимного доступа, вышел на форум криптоэнтузиастов и нашел объявление от продавца с ником «BitcoinFX»: «Продам 7000 BTC по 7 центов за монету. Оплата через электронную платежную систему или ВебМани».

— Вкидываем пять сотен баксов, — скомандовал я.

Джей Ти списался с продавцом, тот в ответ скинул адрес кошелька. Я залогинился в свой аккаунт в платежной системе, привязанный к стипендиальной карте. Пятьсот долларов — практически весь мой свободный кэш. Я нажал «Отправить».

Транзакция зависла на несколько томительных секунд. Мы все трое, не дыша, пялились в монитор. Эмили нервно барабанила пальцами по столу. Джей Ти кусал губы.

— Подтверждено, — выдохнул он, когда статус сменился.

Баланс моего кошелька обновился: 7142.857 BTC.

— Ну вот, — констатировал я. — Теперь я либо гений, опередивший время, либо самый большой дурак в этой комнате. Покажет время.

— Я бы поставила на дурака, — не удержалась Эмили, но уголки ее губ дрогнули в полуулыбке. — Однако... статистически ненулевой шанс на успех у тебя имеется. Примерно такой же, как выиграть в лотерею, предварительно скупив все билеты.

— Спасибо за поддержку, Эмили. Ты настоящий друг.

— Я тебе не друг, а приглашенный консультант. — Она снова поправила очки. — Но если твоя безумная авантюра выгорит, можешь купить мне новый ноутбук в знак признательности.

— По рукам.

Джей Ти радостно хлопнул меня по плечу.

— Слышь, Джей... Спасибо, что вписал меня в эту тему. Я там сидел в своей каморке, кодил на разваливающемся старье и чувствовал себя никому не нужным лузером. А тут появляешься ты и говоришь: «Помоги». Это, блин, очень много для меня значит. И еще... — Он замялся, отведя взгляд. — Ты помнишь, как в старшей школе ты сломал нос тому ублюдку, который отжал у меня деньги на обед?

— Смутно припоминаю, — соврал я. Память Джея услужливо подкинула картинку: щуплый Джей Ти в очках с толстыми линзами, трое отморозков и Джей, влетающий в гущу драки, словно разъяренный носорог.

— А я вот не забыл. Ты тогда сказал: «Мы выкарабкаемся вместе, брат». И я хочу выкарабкаться вместе с тобой сейчас. Если эта биткоин-тема реально взлетит — давай станем партнерами. Идет?

— Идет. — Я пожал его влажную от волнения ладонь.

Мы с Терри снова спустились в подвал церкви. Расстелили маты, водрузили на крюк тяжелую грушу, прикрутили к стене лапы. Я достал маркер и на обрывке картона вывел: «J-WATTS BOXING. $200/ЧАС. БЕЗ ПОНТОВ». Пришпандорил табличку к стене.

— Стильно, — оценил Терри. — Теперь ты прям официальный бизнесмен. Осталось дело за малым — найти клиентов. Может, дадим рекламу в церковной воскресной газетенке? «Бокс с божьего благословения».

В шесть часов вечера заверещал мобильник. Номер незнакомый.

— Алло?

— Джей? Это Шерил Вандербильт. Мы познакомились сегодня утром на пробежке.

— Помню, мэм. Вы еще коллекцию леггинсов демонстрировали.

На том конце провода повисла секундная пауза, а потом она заговорила — уже совсем другим, лишенным кокетства тоном:

— Мой сын, Кайл, учится с вами в колледже. Он... он очень хочет заниматься боксом, но дико стесняется. Мой бывший муж вечно унижал его, называл слабаком и жирным увальнем. Кайл увидел вас сегодня в спортзале и сказал мне: «Мам, вот этот парень — настоящий боец. Я хочу быть похожим на него». Я редко слышу от него такие слова. Обычно он молча сидит в своей берлоге и режется в свои бесконечные игры.

— Я понимаю, о чем вы, мэм.

— Я знаю, это дико выглядит — звонить незнакомому человеку и просить о таком. Но я заплачу. Я готова заплатить любые деньги. Я... я прошу вас, Джей. Помогите моему сыну снова поверить в себя. Умоляю вас.

В ее голосе прорвалась такая неприкрытая, искренняя материнская боль, что я просто не мог отказать.

— Хорошо, миссис Вандербильт. Пусть подъезжает сегодня к 18:30. Адрес я сейчас скину в смс.

— Огромное спасибо! — В трубке послышался вздох неподдельного облегчения, а затем ее голос снова приобрел знакомые бархатные нотки. — И, Джей... может быть, после тренировки мы могли бы выпить по чашечке кофе? Обсудили бы прогресс Кайла, так сказать...

«Ага, вот теперь я слышу ту самую Шерил с пробежки, — усмехнулся я про себя. — Похоже, она решила убить двух зайцев одним выстрелом: сына научит бить морды, а сама, возможно, получит пару-тройку уроков анатомии».

— Поглядим, мэм. Как карта ляжет.

Ровно в половине седьмого к церкви подкатил серебристый седан БМВ. Из него выбрался Кайл — высокий, рыхловатый парень в дорогом, но сидящем на нем как-то нелепо спортивном костюме. Он нервно озирался по сторонам, прежде чем спуститься в подвал.

— Йоу, Джей! Я готов к хардкору, бро!

Я смерил его ледяным взглядом.

— Во-первых, не «йоу». Во-вторых, не «бро». В-третьих, хардкор — это когда в тебя палят из автоматического оружия. А то, чем мы тут будем заниматься, называется физическая культура. Начинаем с разминки.

Кайл сразу сдулся, но послушно встал рядом. Я гонял его битых полчаса: прыжки, отжимания от пола, приседания с выпрыгиванием. Он быстро выдохся, побагровел и взмок.

— Чувак, ты вообще человек? — просипел он, хватая ртом воздух. — Ты прям как этот... Терминатор!

— Я — продукт систематического труда. И ты сможешь стать таким же, если перестанешь ныть. Нытье, Кайл, сжигает калории исключительно в воспаленном воображении.

Потом мы перешли к работе на лапах. Кайл махал руками, словно отбивался от роя пчел. Я корректировал его стойку, показывал, как правильно выбрасывать прямой удар, как вкладывать в него вес тела, доворачивая корпус.

Через час он уже едва держался на подкашивающихся ногах, но в его глазах горел яростный, почти фанатичный огонь.

— Зачем тебе все это, Кайл? — спросил я, когда мы уселись передохнуть на старые маты. — Зачем тебе бокс?

— Отец... он всегда считал меня ни на что не годным. Толстый, ленивый, безвольный. Хочу доказать ему, что это чушь.

— Бокс — это не про то, чтобы кому-то что-то доказывать. Это про преодоление самого себя. Если выйдешь на ринг с мыслью «сейчас я покажу папочке» — проиграешь в первом же раунде. Боксируй для себя. Ради того, чтобы стать лучшей версией себя самого.

Он задумался, переваривая услышанное.

— Ты прав. Спасибо, Джей.

Он вытащил из бумажника две хрустящие стодолларовые купюры и протянул мне. Я взял, аккуратно сложил и убрал в конверт.

— Следующая тренировка через два дня. Перед занятием никакой жирной жратвы — вывернет наизнанку.

— Понял! — Он ушел окрыленный, чуть ли не пританцовывая, несмотря на усталость.

Терри, наблюдавший за всем этим действом из темного угла, заржал:

— Белый хлебушек. Но пацан, похоже, неплохой. Я-то думал, он сломается на втором отжимании.

— Нормальный пацан. Просто ему никто никогда не объяснял, что значит быть мужиком.

Я вернулся домой, приготовил незамысловатый ужин из куриной грудки с рисом, поел и плюхнулся на диван. Врубил старенький телевизор. В новостях крутили стандартный набор: безработица в Калифорнии бьет рекорды, президент сулит золотые горы в виде реформы здравоохранения, а эксцентричный миллиардер Тони Старк анонсирует очередной технологический прорыв в области чистой энергетики. На экране мелькнул его снимок — холеное лицо с бородкой, костюм за десятки тысяч долларов.

«Значит, Железный Человек существует в этой реальности, — отметил я про себя. — Что ж, это означает, что и прочие персонажи комиксов где-то рядом. Надо быть аккуратнее с демонстрацией своей регенерации. А то еще примут за мутанта, посадят в клетку и начнут тыкать иголками. Хотя, может, возьмут в Мстители по блату? Но туда, поди, резюме по почте отсылать надо».

Я бросил взгляд на часы: половина девятого вечера. Пора навестить Мелиссу.

Я уже натягивал чистую футболку, когда в дверь коротко, но настойчиво постучали. Стук был тихим, словно стучавший боялся потревожить бдительного полковника Харрисона, но при этом в нем чувствовалась лихорадочная спешка. Я открыл.

На пороге, кутаясь в уже знакомый шелковый халат цвета шампанского, стояла Мелисса. В одной руке она держала бутылку красного вина, в другой — два бокала на длинных ножках. Ее глаза лихорадочно блестели в полумраке — то ли от пары глотков, принятых для храбрости, то ли от невыплаканных слез, то ли от нервного возбуждения, граничащего с истерикой. Дышала она часто и неглубоко, грудь ходила ходуном, и под тонким шелком отчетливо проступили набухшие соски. От нее исходил густой, пьянящий коктейль ароматов: ванильные духи, мускусный запах разгоряченного женского тела и... легкий, сладковатый химический оттенок силиконовой смазки.

— Я больше не могла, — выпалила она, перешагивая порог. — Весь этот бесконечный день я только и делала, что думала о тебе. Не могла ни есть, ни уснуть, ни даже смотреть этот дурацкий телевизор. Сидела у окна и караулила, когда ты вернешься. И... кое-что для тебя приготовила.

Она выпустила из пальцев пояс халата, и шелк мягко стек к ее ногам, обнажая комплект черного кружевного белья — бюстгальтер с открытыми сосками и крохотные трусики-стринги с алым бантиком. Но мой взгляд тут же прикипел к детали сзади. Мелисса повернулась, и я увидел: между ее округлых ягодиц, плотно охваченное колечком ануса, торчало основание анальной пробки из матового черного силикона, увенчанное красным стразиком. Пробка была внушительных размеров — сантиметров двенадцать в длину и толщиной в три пальца у основания.

— Я вставила ее сразу после того, как ты ушел утром, — прошептала она, и ее щеки залил густой румянец, в котором смешались стыд и возбуждение. — Ходила с ней целый день. В супермаркет за продуктами, по дому, даже когда ждала тебя у окна. Каждое чертово движение, каждый шаг, каждое прикосновение к стулу — она была внутри, распирала меня изнутри, и я думала только об одном: как бы я хотела, чтобы на ее месте был твой член. Ты не представляешь, что это за пытка — ходить с туго набитой задницей, истекать соком и знать, что ты еще не вернулся. Я трижды меняла трусики, потому что они становились насквозь мокрыми просто от мысли о тебе.

Я рванул ее на себя и впился в губы жадным, требовательным поцелуем. Ее язык скользнул мне в рот — горячий, податливый, с отчетливым привкусом терпкого красного вина. Я подхватил ее на руки, внес в гостиную и опустил на диван. Провел ладонью по ее ягодицам, нащупал основание пробки и легонько надавил. Она застонала, прогибаясь в пояснице. Я чувствовал, как игрушка слегка смещается внутри нее, как сфинктер конвульсивно сжимается вокруг гладкого силикона.

— Снимай белье, — приказал я хрипло. — Но пробку оставь. Пока что.

Она послушно скинула лифчик, стянула промокшие насквозь трусики. Ее грудь качнулась — тяжелая, упругая, с крупными темно-розовыми сосками, сейчас затвердевшими до состояния маленьких камешков. Живот плоский, но по-женски мягкий, с едва заметной складочкой, когда она наклонялась. Внизу, в аккуратно подстриженном сердечке, блестела обильная, вязкая влага, уже проложившая дорожки по внутренней стороне бедер. Я опустился перед ней на колени, развел ее ноги шире и втянул носом ее запах — терпкий, мускусный, с отчетливыми нотами той самой клубничной смазки. Провел языком вдоль набухших половых губ, собирая ее соки, и она вскрикнула, вцепляясь пальцами в мои волосы.

— Ты уже течешь, как сука во время течки, — прорычал я, отрываясь от нее. — Хочешь, чтобы я вытащил эту затычку и выебал тебя по-настоящему?

— Да... умоляю... вытащи ее и засади мне свой хер! — простонала она, теряя остатки самообладания.

Я взялся за основание пробки и медленно, с оттяжкой, потянул. Ее анус растянулся, выпуская толстый силиконовый снаряд с непристойным влажным хлюпаньем. Пробка вышла, и я увидел, как ее дырочка зияет, не спеша закрываться — хорошо подготовленная, щедро смазанная, готовая принять меня. С пробки свисала тягучая нить прозрачной смазки, смешанной с ее собственной секрецией. Я отбросил игрушку в сторону и поднялся на ноги.

— А теперь иди ко мне.

Я спустил джинсы, и член, словно освобожденный из заточения зверь, вырвался на свободу — двадцать пять сантиметров плотной, как дуб, темно-коричневой плоти с выступающими венами. Головка лоснилась от предэякулята, набухшая, пурпурная, словно готовая взорваться. Мелисса смотрела на него с каким-то первобытным благоговением, ее рот приоткрылся сам собой.

— Это не член, это стенобитное орудие, — выдохнула она. — Ты меня порвешь этим бревном.

— Не порву, — усмехнулся я. — Ты сама скоро будешь умолять войти еще глубже.

Я поставил ее на четвереньки на диване. Она уперлась ладонями в спинку, выгнула поясницу, и ее ягодицы — два огромных, спелых полушария — вознеслись передо мной. Я развел их в стороны и приставил пульсирующую головку к ее мокрому, истекающему соком входу. Она была такой скользкой, что я вошел на всю длину одним мощным, беспрепятственным толчком. Член погрузился в нее, как поршень в идеально смазанный цилиндр, раздвигая тугие стенки и упираясь прямо в шейку матки. Я почувствовал, как головка коснулась плотного кольца — самого входа в матку, и Мелисса издала пронзительный, гортанный крик.

— О да-а-а! Ты проткнул меня насквозь! Твой хер у меня в матке! Я чувствую, как он распирает меня изнутри!

Я начал двигаться. Медленно, но с чудовищной силой, так, что каждый толчок завершался громким шлепком моих бедер о ее ягодицы. Я занес руку и с размаху опустил ладонь на ее левую ягодицу. Звук разнесся по комнате, словно пистолетный выстрел. На белоснежной коже тут же расцвел алый отпечаток, и она взвизгнула, подавшись вперед.

— Тебе нравится, когда тебя шлепают, грязная ты шлюха? — прорычал я, нанося новый удар по правой ягодице.

— Да! Шлепай меня! Сделай мою задницу красной, как флаг! Трахай меня, как дикое животное! Я твоя грязная белая сучка, и я хочу, чтобы ты выебал меня до потери сознания!

Я ускорил темп, входя в нее снова и снова. Член ходил, как паровой молот, а мои яйца ритмично шлепались о ее мокрую, истекающую соками промежность. Ее стоны переросли в непрерывный, срывающийся крик. Я чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг моего ствола, а головка при каждом толчке упирается в шейку, словно стремясь пробить ее насквозь. Мелисса кричала, уткнувшись лицом в спинку дивана, и ее голос срывался на сиплый хрип.

— Я сейчас кончу! Залей меня! Залей мою матку своей спермой, прошу!

Я резко вышел из нее, и она застонала от внезапной опустошенности. Развернул ее лицом к себе, уложил на диван, закинул ее длинные ноги себе на плечи и вошел снова, теперь глядя прямо в ее обезумевшие глаза. Ее лицо было мокрым от слез и пота, макияж превратился в размазанную абстракцию, но она была в этот момент невероятно прекрасна — раскрасневшаяся, с припухшими искусанными губами и взглядом, полным дикой, необузданной похоти.

— Давай же, кончи в меня! Заполни меня до самого горла! — кричала она, уже не контролируя громкость.

Я взорвался. Мощные, тугие струи спермы ударили в глубину ее лона, заливая матку, переполняя ее и вытекая наружу по моему все еще пульсирующему стволу. Я чувствовал, как мой член сокращается, словно пожарный брандспойт, закачивая в нее горячую, густую жидкость. Она тоже забилась в волнах оргазма, впиваясь ногтями в мою спину, ее тело содрогалось в конвульсиях, и она кричала до тех пор, пока голос окончательно не сел.

Я вышел из нее. Из растянутого, зияющего входа тут же потекла густая белая струйка, смешанная с ее прозрачными соками. Она лежала, безвольно раскинув ноги, и тяжело, прерывисто дышала.

Но я еще не закончил. Благодаря феноменальной регенерации мой член уже снова наливался кровью и тяжестью. Я подхватил ее под ягодицы и легко поднял в воздух. Она инстинктивно обвила ногами мою талию, а руками вцепилась в мою шею. Я прижал ее спиной к прохладной стене гостиной и вошел в нее снова, теперь стоя. Весь ее вес покоился на моих руках, и каждый мощный толчок приподнимал ее вверх по стене.

— О боже! Да! Трахай меня стоя! Пусть все соседи слышат, как ты меня дерешь! — закричала она с новой силой.

Я вбивал ее в стену, чувствуя, как ее ягодицы хлопают о мои бедра при каждом погружении. Ее грудь колыхалась прямо перед моим лицом, соски терлись о мою грудь. Я наклонился и втянул один сосок в рот, прикусывая его зубами, и она застонала еще громче, почти на ультразвуке.

— Кусай! Сильнее! Я твоя шлюха, делай со мной что захочешь!

Я кончил во второй раз, теперь стоя, и горячая сперма снова потекла по ее дрожащим ногам. Я аккуратно опустил ее на пол, она едва стояла, ноги подкашивались, все тело била крупная дрожь.

— Теперь анал, — объявил я, доставая из ящика тюбик с силиконовой смазкой. — Ложись на живот.

Она послушно перевернулась, подложив диванную подушку под бедра, чтобы приподнять ягодицы. Я выдавил холодный гель на ее сжатый анус, растер пальцем, медленно проникая внутрь. Смазка пахла клубникой — сладкий, химический аромат смешивался с тяжелым запахом пота и секса. Я ввел один палец, затем второй, осторожно растягивая ее. Она стонала и извивалась под моими руками.

Я щедро смазал свой каменно-твердый член и приставил головку к подготовленной дырочке. Медленно, миллиметр за миллиметром, начал входить. Анус послушно растянулся, принимая меня. Я чувствовал, как ее тугая кишка плотно обхватывает ствол, словно сжатая в кулак перчатка. Когда я погрузился до самого основания — все двадцать пять сантиметров, — она выдохнула с каким-то почти мистическим ужасом:

— Твой хер в моей заднице... я чувствую его животом... Кажется, он достает мне до самых легких!

Я начал двигаться. С каждым толчком раздавался влажный, чавкающий звук — смазка делала свое дело. Я хлестал ее по ягодицам, оставляя на коже все новые и новые алые отпечатки, и она кричала от наслаждения, смешанного с болью. Ее кожа горела, каждое прикосновение отдавалось новой волной экстатической муки.

— Трахай мою грязную задницу! Залей ее своей спермой! Я хочу завтра на работе чувствовать, как она из меня вытекает! — умоляла она.

Я ускорился, вбиваясь в нее все глубже и жестче, и снова кончил — на этот раз глубоко в ее кишку, чувствуя, как горячая, густая сперма заполняет ее изнутри. Она содрогнулась в еще одном, последнем на сегодня оргазме и обмякла, уронив голову на подушку.

Я вышел из нее. Анус зиял, и из него медленно вытекала белая, смешанная с клубничной смазкой жидкость. Мелисса лежала совершенно без сил, но с блаженной, отсутствующей улыбкой на губах.

— Ты... ты чудовище, — прошептала она, едва ворочая языком. — Я теперь ходить не смогу.

— Зато сидеть будет мягко, — усмехнулся я, бросив взгляд на валяющуюся на полу пробку. — Завтра вставишь снова. Привыкай. И смазку купи со вкусом ванили — от клубники уже тошнит.

Она слабо рассмеялась и притянула меня к себе. Мы лежали, пропитанные запахами секса, пота и сладкой смазки, и она шептала, как в бреду:

— Я твоя, Джей. Полностью и без остатка. Делай со мной все, что захочешь.

Я перекатился на спину и уставился в потолок, всё ещё ощущая, как по моему стволу стекает тёплая влага. «Я сегодня выгрузил в эту женщину столько генетического материала, что если она не на таблетках, то через девять месяцев мне придётся регистрировать нового пузожителя. Маленького, крикливого, с моим аппетитом и её умением манипулировать. Представляю: звонок в дверь, открываю, а там курьер с младенцем и счётом за доставку. "Распишитесь, мистер Уильямс. Ваш пузожитель оформил подписку на вашу жизнь на ближайшие восемнадцать лет. Оплата ежемесячная, проценты за просрочку — визиты социальной службы"».

Я повернул голову и посмотрел на Мелиссу, чьи веки уже смыкались.

— Мисси, — позвал я. — А ты, часом, не забываешь пить свои маленькие круглые подружки по утрам? А то я тут подсчитал, что за ночь мы с тобой могли ненароком запустить демографический кризис в рамках отдельно взятой матки.

Она приоткрыла один глаз и лениво усмехнулась:

— Не переживай, Джей. Я на «Ясмине» уже три года. У меня там всё под контролем, как в банковском хранилище. Так что твои головастики, скорее всего, уже пакуют чемоданы и выселяются. Можешь спать спокойно.

— Ну, слава богу, — выдохнул я. — А то я уже начал прикидывать, сколько стоят подгузники в «Гелсонсе» и как объяснять твоему бывшему, что его дом теперь — филиал детского сада.

Она тихо рассмеялась и уткнулась носом в моё плечо.

— Так и будет, Мисси, — ответил я на ее предыдущий вопрос, поглаживая ее по спутанным волосам. — Так и будет. Секс в Америке — это как кредитная карта: сначала ты радуешься одобренному лимиту, а потом всю оставшуюся жизнь платишь по счетам. Сегодня я свой лимит выбрал подчистую. Проценты еще не начислили.

Солнце уже вовсю пробивалось сквозь неплотно задернутые занавески. Мелисса не спала — лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня изучающим, почти нежным взглядом.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе, Мисси. Как самочувствие?

— Честно? Болит абсолютно все. Но это какая-то... правильная боль. — Она улыбнулась мягко и устало. — И я... я чувствую себя живой. По-настоящему живой. Впервые за черт знает сколько лет.

— Вот и отлично. — Я легко поцеловал ее в губы. — Мне пора. Колледж, тренировка, дела.

— Вечером зайдешь?

— Зайду.

Я оделся и вышел на крыльцо. На лужайке перед своим домом полковник Харрисон как раз выносил мусорный бак. Увидев меня, выходящего из дома в столь ранний час, он замер, словно громом пораженный. Его лицо побагровело, на скулах заходили желваки, но он не проронил ни слова — лишь поджал тонкие губы и демонстративно отвернулся.

«Ну вот, теперь в моей коллекции есть персональный враг среди соседей, — хмыкнул я про себя, направляясь к своей двери. — Экспонатов становится больше. Может, подарить ему качественные беруши? Или наушники с записью органной мессы? Вчера ночью он, судя по мешкам под глазами, глаз не сомкнул. Я подарил ему богатую пищу для размышлений о том, как резонансные колебания влияют на несущие стены».

В девять утра я сидел в светлой аудитории на лекции по английской литературе. Тема дня: «Великий Гэтсби и природа американской мечты».

Доктор Виктория Стерлинг — высокая, статная женщина сорока двух лет, облаченная в строгое черное платье, которое, впрочем, лишь подчеркивало ее пышные, зрелые формы. Рыжие волосы убраны в тугой узел на затылке, очки на тонкой цепочке. Она читала лекцию хорошо поставленным голосом, но студенты откровенно скучали, уткнувшись в телефоны. Я слушал с интересом.

— Мистер Уильямс, — внезапно обратилась она ко мне, прервав свой монолог. — Что вы думаете о Джее Гэтсби? Достиг ли он вожделенной американской мечты или пал ее жертвой?

Я медленно поднялся.

— Гэтсби — трагический идиот. Он наивно полагал, что груда денег способна вернуть ему расположение женщины. Но женщины любят не деньги как таковые, а ту уверенность и статус, которые они дают. Гэтсби был баснословно богат, но внутри так и остался нищим мальчишкой с фермы. В этом его беда. И в этом беда многих присутствующих, кто уверен, что новый айфон решит все их экзистенциальные проблемы.

Аудитория затихла, напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Виктория Стерлинг смотрела на меня поверх очков, и на ее аристократичных скулах проступил легкий румянец.

— Довольно... циничное суждение, мистер Уильямс. И, пожалуй, не вполне политкорректное для стен этого заведения.

— Я родом из Уоттса, профессор. Там у людей нет ни времени, ни желания на политкорректность. У нас есть время только на правду, какой бы неприглядной она ни была.

Я заметил, как под столом ее бедра чуть сжались. «Интересно, это Фицджеральд ее так взбудоражил или мой ответ за живое задел?»

— Что ж, мистер Уильямс. В таком случае, я жду вас у себя в кабинете для индивидуальной консультации. Обсудим ваше эссе более... предметно.

— Почту за честь, профессор.

Ровно в три часа я постучался в дверь кабинета 312. Виктория сидела за массивным дубовым столом. При моем появлении она сняла очки, позволив им повиснуть на цепочке, и распустила волосы, которые тяжелой волной упали ей на плечи. Ее движения были нервными, суетливыми — она то брала в руки ручку, то клала ее обратно, то поправляла и без того идеально лежащую стопку бумаг.

— Присаживайтесь, Джей. Ваше эссе, надо признать, написано весьма сыро, но мысль, которую вы пытаетесь донести, любопытна. Вы в самом деле считаете, что американская мечта — не более чем коллективная иллюзия?

— Именно так, профессор. Такая же иллюзия, как это ваше безупречное черное платье, за которым вы прячете свои истинные желания.

Она вздрогнула, словно от пощечины. Пальцы, сжимавшие ручку, побелели, а потом медленно разжались.

— Вы дерзкий молодой человек, Джей.

— Я честный, профессор. А вы смертельно устали носить маску «доктора Стерлинг». Я вижу это по вашим глазам. И по тому, как вы непроизвольно сжимаете бедра каждый раз, когда я позволяю себе высказывание, выходящее за рамки академического протокола.

Она резко встала, отошла к окну и уставилась на залитый солнцем кампус, но было очевидно, что она ничего перед собой не видит.

— Вы правы, — произнесла она глухо, не оборачиваясь. — Я устала. Муж, оказавшийся импотентом во всех смыслах, унизительные измены. Эта академическая среда, где каждый второй носит маску благопристойности, а сам гниет изнутри от зависти и похоти. Я хочу... чего-то настоящего. Но я боюсь. Мне сорок два года, я преподаватель с именем, а вы — мой студент. Это неправильно со всех точек зрения. Это может в одночасье разрушить всю мою карьеру, все, что я строила годами. Меня уволят с позором, и что тогда? Одиночество, кошка и неподъемная ипотека?

Она резко обернулась, и я увидел, что в ее глазах стоят непролитые слезы.

— Я сама не знаю, зачем я вам все это рассказываю. Наверное, потому, что вы — первый человек за долгое время, который посмотрел на меня не как на функцию, не как на «доктора Стерлинг», а как на женщину. И я испугалась. До чертиков испугалась, что если сейчас позволю себе эту слабость, эту минутную откровенность, то потом уже не смогу собрать себя обратно по кусочкам.

Я медленно подошел к ней.

— Я могу дать вам то, чего вы ищете, Виктория. Настоящее, без фальши и масок. Но не сегодня. Сегодня я хочу, чтобы вы просто думали обо мне. И о том, чего вы на самом деле хотите. Не как уважаемый профессор литературы, а как женщина, которая имеет полное право на нечто большее, чем вечное притворство. А завтра... завтра мы продолжим этот разговор.

Она посмотрела на меня с вызовом, в ее взгляде промелькнула искра.

— Вы играете со мной, Джей.

— Я не играю. Я даю вам время на размышление. На то, чтобы хорошенько взвесить все «за» и «против». Готовы ли вы к тому, что я могу вам предложить. И к тому, чем вы рискуете. Потому что я не обещаю, что будет легко и просто. Но я обещаю, что это будет по-настоящему.

Я взял ее руку, поднес к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Она вздрогнула от этого прикосновения, словно от удара током. Затем я развернулся и вышел в коридор. Закрывая дверь, я услышал, как она тихо, сдавленно всхлипнула.

«Ну вот, теперь на моей совести еще и рыдающий профессор английского, — подумал я, шагая по пустому коридору. — Но, кажется, процесс снятия доспехов уже запущен. Медленно, как краб на суше, но все же».

В кафетерии я снова заметил Кармен. Она сидела за столиком одна, ковыряя вилкой овощной салат. Я, не спрашивая разрешения, поставил свой поднос напротив.

— Не помешаю?

— Садись, конечно.

Некоторое время мы ели в тишине. Потом она отложила вилку и посмотрела на меня изучающе.

— Ты странный, Джей. Говоришь, как профессор философии, а выглядишь, как гангстер из неблагополучного квартала.

— Внешность часто обманчива, Кармен. Как и твоя. Ты стараешься казаться скромной и незаметной, а на самом деле внутри тебя скрывается будущий блестящий врач. И, судя по этому хитрому блеску в твоих глазах, ты могла бы сделать укол так филигранно, что пациент ничего не почувствует. Или почувствует, но еще и спасибо скажет.

Она покраснела, но улыбнулась.

— Откуда ты знаешь, что я на медсестру учусь?

— Хуанито просветил. Но я и сам вижу. У тебя взгляд человека, который пережил много трудностей, но не сломался под их гнетом.

— Ты тоже такой, Джей.

— Значит, мы с тобой похожи, Кармен Родригес.

После обеда мы вышли во внутренний дворик и присели на скамейку у фонтана. Она рассказывала о своей семье, о матери, которая работает на двух работах, чтобы оплатить ее учебу, о своей мечте стать хорошей медсестрой и купить им собственный маленький дом подальше от шумных улиц.

— А ты, Джей? Какая у тебя мечта? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

— Стать чемпионом. Заработать достаточно денег, чтобы вытащить семью из той дыры, где мы живем. И, может быть, найти кого-то, кто будет рядом со мной не из-за денег или мимолетной славы, а просто так.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и я вдруг увидел в ее глазах что-то, чего не замечал раньше — смесь осторожности и надежды, страха ошибиться и желания поверить.

— Думаю, у тебя получится, — тихо сказала она.

А потом она сделала то, чего я не ожидал. Она не просто положила голову мне на плечо — она сначала на мгновение замерла, словно раздумывая, а затем осторожно, почти робко придвинулась ближе. Я обнял ее за плечи. Она не отстранилась.

«Наверное, это и есть то, что люди называют любовью, — подумал я. — Или просто я не хочу ее спугнуть. В Уоттсе любовь — это когда тебя не режут за косой взгляд. А здесь… поживем — увидим».

В спорткомплексе Марвин гонял меня в хвост и в гриву. В углу зала, у шведской стенки, стояла та самая латиноамериканка — Глория Мартинес, спортивный куратор колледжа. Когда я закончил серию упражнений на взрывную силу, она подошла ближе. В ее движениях чувствовалась профессиональная повадка — она не просто смотрела, она оценивала каждый мой мускул с точки зрения биомеханики.

— У тебя хорошие исходные данные, Джей, — произнесла она, скрестив руки на груди. — И что еще важнее — видна школа. Если продолжишь в том же духе, через месяц можно будет выставлять тебя на отборочные бои за чемпионский пояс колледжа.

— Я готов работать, мэм.

Она усмехнулась, но в ее глазах мелькнула какая-то затаенная мысль.

— Это хорошо. Я, знаешь ли, видела многих талантливых ребят, которые сгорали, так и не дойдя до вершины. Не хотелось бы, чтобы ты пополнил их ряды.

«А вот и ее тараканы, — отметил я про себя. — Она не просто куратор, она из тех, кто вкладывает в студентов душу, а потом мучается, когда они оступаются. Интересно, сколько раз она обжигалась?»

В этот момент в зал ввалился Брок в сопровождении своей неизменной свиты. Увидев меня, он скривился так, будто разжевал лимон вместе с цедрой.

— О, смотрите-ка, стипендиат тренируется. Надеюсь, ты не возомнил, что у тебя есть хоть призрачный шанс выстоять против меня на ринге?

— Увидим в спаренге, — спокойно отозвался я, даже не сбив дыхания. — Или, может, прямо сейчас устроим конкурс анекдотов? Ты, кажется, уже проигрываешь всухую.

— Ты даже не доползешь до ринга, щенок! Я тебя морально и физически сломаю еще до боя!

— Попробуй. Только капу не забудь надеть, а то слюной собственной захлебнешься от злости.

Он плюнул на пол и удалился в раздевалку, громыхая дверью. Марвин покачал седой головой.

— Будь начеку, Джей. Этот парень — скользкий тип и на многое способен, особенно когда чувствует, что почва уходит из-под ног.

— Я из Уоттса, тренер. Меня такими вещами не испугать.

Я уже ехал домой, когда зазвонил телефон. Номер определился как скрытый.

— Алло.

— Джей, дорогой. — Голос Маркуса в трубке звучал приторно-ласково, как патока с примесью крысиного яда. — Как поживает наш выдвиженец в белом раю?

— Нормально поживаю. Чего хотел?

— Ты прекрасно знаешь, чего. Ты теперь у нас бизнесмен, тренируешь богатеньких деток за хорошие бабки. А скажи-ка мне, кто тебя прикрывал в районе, когда ты был еще никем и звали тебя никак? Кто следил, чтобы наши друзья из конкурирующих банд не прокололи тебе шины или, упаси боже, не подрезали по-серьезному? Я, Джей. И не только я — уважаемые люди из «Роллин Сикстис». Мы тебя не трогали, потому что считали «своим». А теперь ты свалил в дамки и думаешь, что стал свободен и никому ничего не должен? Ошибаешься. Руки у нас длинные, сам знаешь.

— Ближе к телу, Маркус. Сколько?

— Двадцать процентов с твоего скромного бизнеса. Это стандартная такса, даже не торгуюсь. Все, кто выбивается из грязи в князи и начинает свое дело, платят долю за спокойствие. Иначе... ну, ты у нас парень неглупый. У тебя там мама в Уоттсе осталась, сестренка младшая. Я бы не хотел, чтобы с ними, не дай бог, что-то приключилось. Но старшие товарищи... они сантиментами не страдают.

Я сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. «Вот же гнида. Это не просто банальное вымогательство — это системная крыша. Заплачу один раз — стану вечным данником. Откажусь — ударят по самому больному. Надо крепко думать».

— У тебя есть два дня на размышление, Джей, — прошелестел Маркус и отключился.

Я пролистал контакты в телефоне до буквы «Д». Дизель. Настоящее имя — Дешон Уилкинс, но в Уоттсе его так никто не звал. Дизель — потому что в старшей школе он весил двести пятьдесят фунтов при росте шесть футов и играл линейным защиты так, что соперники разлетались, как кегли. После выпуска он не пошёл в колледж — травма колена поставила крест на футбольной стипендии, а денег на платное обучение у его матери-одиночки не было.

С тех пор Дизель крутился в районе: работал вышибалой в баре на Сентрал-авеню, подрабатывал грузчиком, иногда «решал вопросы» для местных. Но главное его качество — он знал всех. У Дизеля была феноменальная память на лица, номера машин, адреса и сплетни. Если в радиусе пяти миль кто-то кому-то перешёл дорогу, Дизель узнавал об этом раньше, чем пострадавший успевал наложить лёд на синяки.

Джей с ним познакомился ещё в средней школе, когда вступился за него в драке с тремя «Крипсами», которые хотели отжать его новые кроссовки. С тех пор он считал себя моим должником, хотя Джей никогда не напоминал. Дизель не был бандитом в классическом смысле — он не носил ствол и не торговал дурью. Он был... информационным узлом. И сейчас мне нужна была его сеть.

Я нажал вызов. После трёх гудков ответил знакомый низкий голос, в котором всегда слышалась лёгкая одышка — последствие той самой травмы колена и лишнего веса.

— Йо, Джей. Слышал, ты теперь большой человек. Белые кварталы, колледж, телки с деньгами. Чё надо?

— Дизель, нужна инфа по Маркусу. Вся подноготная: где живёт, с кем трётся, где хранит товар, на чём его можно подловить.

В трубке повисла пауза. Потом Дизель хмыкнул.

— Маркус — крыса из «Роллин Сикстис». Он тебя достаёт?

— Пытается «крышевать» мой бизнес. Я ему предложил партнёрство, но хочу знать, с кем имею дело. Вдруг у него хвост из федералов или он кому-то крупно задолжал.

— Понял. Смогу нарыть. Но это будет стоить денег, сам понимаешь. Моя сеть не из благотворительности работает.

— Сколько?

— Сотня баксов и ящик нормального пива, а не той мочи, что в ларьке у Лопеса продают.

— Договорились. Жду от тебя вестей завтра.

— Будет сделано. И, Джей... будь осторожен с Маркусом. У него брат сидит в Калипатрии за вооружённое ограбление, а сам он должен денег какому-то мексиканцу из Восточного Лос-Анджелеса. Если начнёшь копать — можешь вляпаться глубже, чем думаешь.

— Спасибо за предупреждение. Держи меня в курсе.

Я нажал отбой и усмехнулся. «Ну вот, Миша. Теперь у тебя есть личный информатор с лишним весом и одышкой. Прямо как в шпионских романах, только вместо мартини — дешёвое пиво, а вместо смокинга — растянутая майка с надписью "Лейкерс"».

Вечером я снова встретил Кармен у фонтана. Мы гуляли по аллеям кампуса, ели мороженое из автомата. Она рассказывала о своей подработке в медпункте, о том, как устает к концу дня, но не может позволить себе бросить учебу.

— Иногда мне хочется все послать к чертям, — призналась она, глядя под ноги. — Но я не могу. Мама в меня верит. Я не имею права ее подвести.

— Ты сильная, Кармен. Гораздо сильнее, чем сама думаешь.

Она остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Почему ты со мной возишься, Джей? Я не дочь богатых родителей, не популярная чирлидерша. Обычная девчонка с кучей проблем.

— Потому что ты настоящая. И у тебя очень красивые глаза.

Я взял ее за руку. Она вздрогнула, но ладонь не отдернула. Я наклонился и поцеловал ее — осторожно, нежно, почти невесомо.

— Это было... хорошо, — прошептала она, когда я отстранился.

— Будет еще лучше. Но всему свое время, Кармен.

Мы сидели на скамейке, обнявшись, пока над кампусом не сгустились южные сумерки.

Я вернулся домой. Сел на диван, вытащил из кармана флешку с кошельком биткоинов. Покрутил ее в пальцах.

«Три дня. Я нахожусь в этом теле и в этой реальности всего три дня, а по ощущениям — прожил уже целую вечность. У меня есть крыша над головой, зарождающийся бизнес, враги, новые друзья и женщины, каждая из которых со своим скелетом в шкафу. И семь тысяч биткоинов, купленных за смешные пятьсот баксов. Если эта авантюра выгорит — куплю себе остров. Или хотя бы новую боксерскую грушу».

Я бросил взгляд в окно. Ночной Лос-Анджелес переливался миллионами огней, словно огромный, дышащий организм. Где-то вдалеке играла музыка, где-то надрывались сирены полицейских машин.

«Второй раунд обещает быть гораздо жестче, — подумал я, откидываясь на подушку. — Но я готов. Потому что я — русский. А русские не сдаются. Даже когда внезапно становятся черными».

Я закрыл глаза, проваливаясь в сон. Завтра будет новый день. И новые заботы.

*Лос-Анджелес, Калифорния. Шерман-Оукс, Магнолия-бульвар, 12428. 6 сентября 2010 года, 07:00.*

Проснулся я от того, что мой член упирался в матрас, как пожарный гидрант в асфальт. Утренний стояк в этом теле был событием геологического масштаба — казалось, ещё немного, и он пробурит скважину до Китая. Я перевернулся на спину и уставился в потолок с трещиной, которая напоминала карту Челябинской области. Родина, мать её.

На телефоне раскладушке горело уведомление. Мелисса: «Скучаю по твоим рукам. Зайди на кофе?» Отправлено в шесть тридцать. Я усмехнулся.

Пятый день в Америке. В России я бы сейчас стоял в пробке на работу, матеря правительство и погоду. А тут — милфа зовёт на кофе, солнце светит, пальмы. Но есть нюанс: я чёрный, у меня враги, и мой член — национальное достояние Калифорнии. Ладно, кофе так к офе.

Я натянул джинсы и футболку, вышел через заднюю дверь. Полковник Харрисон, мой сосед-расист напротив, и так смотрит на меня как на рекламу средства от тараканов. Не хватало, чтобы он увидел, как я вхожу в дома белой вдовы в семь утра. У старика случился бы инфаркт, а мне потом отвечай перед его призраком.

Мелисса встретила меня в своём фирменном шёлковом халате, который держался на честном слове и, кажется, на её энтузиазме. На столе — круассаны, кофе, фрукты. Она явно нервничала, теребила пояс.

— Я подумала, тебе нужно хорошо питаться, — сказала она, наливая кофе. — В колледже кормят всякой дрянью. Американская еда, знаешь ли, расширяет бока.

— Заметил, — я окинул взглядом её фигуру. — Твои бока, Мисси, в полном порядке. Расширяться там некуда — и так идеал.

Она покраснела, но улыбнулась. Ей нравились мои комплименты — простые, грубоватые, но искренние. Я не умею красиво говорить, я умею говорить правду. А правда была такова: у Мелиссы Хейз была задница, за которую можно продать душу дьяволу, и грудь, вызывающая желание немедленно забыть обо всех делах.

Она наклонилась через стол, чтобы дотянуться до сахарницы, и халат предательски распахнулся. Под ним — только чёрные кружевные трусики. Больше ничего. Её грудь качнулась, соски, розовые и уже затвердевшие, призывно смотрели на меня.

— Что, нравится вид? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Очень. Но кофе остынет.

— Кофе подождёт.

Она обошла стол и села ко мне на колени. Её рука легла на мой затылок, губы приблизились к моим.

— Джей… я боюсь, — прошептала она. — Того, что чувствую. Я одинока, мне тридцать восемь, у меня двое детей, которые живут с бывшим мужем. А ты — молодой, красивый, у тебя вся жизнь впереди. Зачем тебе такая, как я?

Я посмотрел ей в глаза. В них плескалась смесь надежды и ужаса — ужаса быть отвергнутой.

— Мисси, послушай. Ты спрашиваешь, зачем мне такая, как ты? А я спрошу: зачем тебе такой, как я? Чёрный пацан из Уоттса, который говорит с акцентом, ездит на ржавой тачке и, кажется, никогда не вылезет из дерьма?

Она молчала, и я продолжил:

— Твой бывший муж был идиотом. Он унижал тебя, называл фригидной, трахал ассистенток и ушел от тебя с чувством вины и пустым домом. И знаешь что? Он врал. Ты не старая, не фригидная, не бесполезная. Ты — женщина, которая расцветает, когда её трахают как следует. Ты — огонь, который он пытался залить своим дерьмом, но огонь не гаснет. Он просто ждал, пока кто-то поднесёт спичку. Я поднёс.

Её глаза наполнились слезами. Она уткнулась лицом в моё плечо и всхлипнула.

— Ты не понимаешь… он говорил, что я отвратительна. Что моё тело — это мешок с костями и жиром. Что ни один нормальный мужчина не захочет меня. Я поверила. Два года я жила с этим. Пряталась в этом доме. Пила вино. Смотрела порнуху и дурацкие шоу. Ждала, когда всё закончится. А потом появился ты. Молодой, огромный, чёрный и опасный. И ты смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Как на женщину. Не на функцию, не на предмет интерьера, не на мать двоих детей. На женщину, которую хочется трахнуть.

Она подняла голову, её глаза горели.

— И я поняла: я хочу, чтобы меня трахали. Хочу, чтобы меня хотели. Хочу быть грязной шлюхой, если это делает меня живой. Ты дал мне это, Джей. Ты вернул меня к жизни.

Я взял её за подбородок.

— Тогда перестань спрашивать «зачем тебе такая». Ты мне нужна, потому что ты настоящая. Твои морщинки, твои страхи, твоя лазанья, твоя пробка в заднице — всё это настоящее. А я видел столько фальши, что меня тошнит от неё. Ты — мой глоток свежего воздуха. И мой грязный секрет. И я не собираюсь от тебя отказываться.

Она поцеловала меня — жадно, с солёным привкусом слёз. Её руки заскользили по моей груди, спустились к поясу джинсов.

— Знаешь, в Уоттсе говорят: утро начинается не с кофе, — сказал я, когда она расстегнула молнию.

— А с чего? — её дыхание сбилось.

— С отсоса. Но у тебя, Мисси, получается совмещать.

Она прыснула, но глаза её горели. Она сползла с моих колен на пол, устраиваясь между моих ног. Член уже стоял — двадцать пять сантиметра тёмной, возбуждённой плоти, испещрённой венами. Она взяла его в руку, провела языком по головке, собирая каплю смазки.

— Солёный, — промурлыкала она.

— Как карамель, только лучше.

Она взяла в рот, стараясь заглотить глубже. Я положил руку ей на затылок, направляя. Она давилась, из глаз текли слёзы, но она продолжала, с каждым движением заглатывая всё больше. Слюна текла по стволу, смешиваясь с моей смазкой, капала на её грудь.

Вот это вакуумный отсос. Пылесосу Dyson такое и не снилось. Если бы производители пылесосов знали, какие технологии тут применяются, они бы её наняли в отдел разработки. И рекламный слоган: «Мелисса Хейз — отсосёт так, что ваши соседи вызовут полицию нраво в».

— Глотай, шлюха, — прошептал я, надавливая на затылок. — Покажи, как ты любишь мой хуй.

Она замычала, её горло сжалось вокруг головки, и я почувствовал, как вибрация её стонов проходит по стволу. Я кончил ей в рот с глухим стоном. Она сглотнула всё до капли, облизала губы и посмотрела на меня снизу вверх.

— Твоя сперма — единственный завтрак, который мне нужен, — сказала она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.

— Ты поэтесса, Мисси. Твой бывший муж был не просто импотентом, а клиническим идиотом. Променять такую женщину на ассистентку — это как продать «Феррари» и купить «Запорожец». Я, конечно, не психолог, но твоя тяга к анальным пробкам явно из-за его эмоциональной холодности. Фрейд бы заплакал от счастья.

Она засмеялась и снова забралась ко мне на колени. Мы пили уже остывший кофе, глядя друг на друга.

— Кстати, о еде, — сказал я. — Мне нужно закупиться продуктами. Тут рядом есть большой магазин?

— Есть, в десяти минутах огромный Walmart, всё в одном месте. Хочешь, съездим вместе?

— Отличная идея. Заодно покажешь мне, чем вы, американцы, травите свои организмы.

— Тогда в пять. У меня дела днём, но к пяти освобожусь.

— Договорились. И, Мисси… надень пробку. Ту, чёрную, с красным стразиком. Хочу знать, что ты ходишь и думаешь обо мне.

Она покраснела, но кивнула. Я поцеловал её на прощание и ушёл через заднюю дверь.

Я уже взялся за ручку двери своего дома, когда в кармане завибрировала раскладушка. Номер высветился незнакомый, но интуиция, заорала дурным голосом: «Это он. Тот самый гондон, который испортил тебе вечер».

— Алло, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал скучающе.

— Йоу, Джей, — раздался в трубке голос Маркуса, скрипучий, как несмазанная телега. — Время пролетело быстрее, чем моя бабка съедает тарелку бобов. Я надеюсь, ты не потратил их на молитвы в своей церкви, а подумал о нашем с тобой гешефте.

— Подумал, Маркус. Думать — это вообще моё новое хобби. С тех пор как я перестал махать кулаками на каждый косой взгляд, у меня освободилось много времени для размышлений о смысле жизни и о том, почему такие крысы, как ты, до сих пор не вымерли от жадности.

В трубке раздался короткий, лающий смешок.

— Острый язык у тебя стал, Джей. В колледже научили? Или белые сучки своими соками смазали? Ладно, ближе к делу. Двадцать процентов, и завтра же твоя мама получит букет роз от анонимного поклонника, а не кирпич в окно от анонимного доброжелателя. Условия прежние.

Я прошёл вглубь дома, сел на продавленный диван и закурил (да, я нашёл в заначке Джея пачку «Ньюпорта», пахло мятой и химией, но курить хотелось).

— Двадцать процентов, Маркус, — это грабёж. Даже в девяностые в Челя... в общем, в местах, где я вырос, за «крышу» брали максимум десять. И то, если реально прикрывали от ментов и конкурентов. А что можешь предложить ты? Кроме угроз моей семье, за которые я тебе лично яйца на уши натяну, если хоть волос с их головы упадёт.

— Я могу предложить тебе спокойную работу, Джей. Никто не подрежет шины твоим мажорам, когда они приедут в наш район. Никто не расскажет их папочкам, что тренер по боксу — бывший уголовник и член банды. Никто не нарисует на твоей церкви слово «Ниггер» розовой краской. Это стоит денег.

Я затянулся, выпустил дым в потолок.

— Слушай сюда, бизнесмен хренов. У меня встречное предложение. Не двадцать, не десять, а пять процентов. И не просто так, а за реальную работу. Ты находишь мне клиентов среди своих знакомых, чьи сынки хотят научиться махать кулаками, но боятся выходить из своего гетто. Ты предупреждаешь меня, если какие-то отморозки решат наехать на мой подвал. Ты становишься моим... партнёром по безопасности. За это получаешь свои пять процентов с каждого платежа. Идёт?

В трубке повисла тишина. Я слышал, как на заднем плане у Маркуса играет Тупак и плачет ребёнок.

— Ты охренел, Джей? Пять процентов? Я тебе не мальчик на побегушках! Я — уважаемый человек! Меня знают в «Роллин Сикстис»!

— Тебя знают, Маркус, как человека, который выбивает долги у старух и торгует травкой в школьных дворах. Я же предлагаю тебе легальный бизнес. Ну, почти легальный. Ты перестанешь быть просто вышибалой и станешь... менеджером по связям с общественностью. Звучит солиднее, чем «сутенёр при боксёрском клубе». Подумай, как на тебя посмотрит твоя сестра, если ты будешь не просто бандитом, а бизнесменом. С визиткой. И с процентом от реального дела.

Снова пауза. Потом Маркус хмыкнул.

— Визитку, говоришь... Ладно, допустим, ты меня заинтересовал. Но пять процентов — это смешно. Семь, и я согласен попробовать.

— Пять, и я сам напечатаю тебе визитки. С золотым тиснением. Будет написано: «Маркус Джонсон. Консультант по урегулированию конфликтов». А на обратной стороне — цитата из Библии про любовь к ближнему. Для солидности.

Маркус фыркнул, но я услышал в его голосе нотки улыбки.

— Ты реально псих, Джей. Ладно, пять процентов, и визитки за твой счёт. И я приеду сегодня в подвал, посмотрю на твоих белых цыплят. Заодно обсудим детали.

— Договорились. В шесть вечера. Подвал церкви «Новая Надежда». Приходи один, без ствола, и захвати с собой мозги. Они тебе пригодятся для новой работы.

— Идёт. И, Джей... Тиффани плачет. Скажи ей хоть пару слов. Она думает, что ты её бросил из-за какой-то белой шлюхи.

— Я обсужу это с ней. Маркус. Но не сейчас. И передай ей, что я не бросил. Я просто... переосмысливаю отношения.

— Переосмысливаешь... Ты точно в колледже нахватался. Ладно, бывай, философ хренов.

Я нажал отбой и усмехнулся.

«Ну вот, Миша, теперь ты не просто тренер по боксу, а партнёр местной ОПГ. Поздравляю. Следующий шаг — открыть свой банк. Или легализоваться окончательно и забыть этот Уоттс, как страшный сон. Но пока — играем по их правилам. Главное, чтобы мама была в безопасности. Остальное приложится».

В моей развалюхе — старой японской малолитражке девяносто шестого года, которую я ласково называл «Ведро с гайками», — пахло бензином и старым освежителем «сосновый лес». Я повернул ключ — двигатель затарахтел, как трактор после пьянки. В прошлой жизни я ездил на «Гелендвагене», а тут — вот это. Но ничего, потерпим. Главное — колёса есть.

По радио передавали новости. Бодрый голос ведущей: «В Калифорнии снова пожары в горах Сан-Габриэль. Эвакуировано более пятисот человек. Индекс качества воздуха сегодня — сто пятьдесят, не рекомендуется для чувствительных групп».

В Челябинске воздух был такой, что его можно было резать ножом и продавать как кирпичи. А тут — «нездоровый для чувствительных групп». Чувствительные группы — это, видимо, все, у кого есть лёгкие. Ну, у меня организм крепкий, так что я, наверное, бессмертн ый фильтр. Буду дышать, как в девяностые на Урале — полной грудью и с матом.

Пожары в Калифорнии — это как зима в России: каждый год, все жалуются, но никто не уезжает. Потому что океан и пальмы. И милфы с огромными задницами. В Челябинске тоже есть заводы и дым, но нет океана. И милфы там другие — в телогрейках и с авоськами. Тоже по-своему прекрасны, но не то.

Я вспомнил, что вчера видел в центре вывеску «Берёзка» — магазин для выходцев из бывшего Союза. Надо заехать после колледжа, купить диски с нормальной музыкой. Цой, «Король и Шут», может, «Сектор Газа». А то от местного рэпа у меня скоро мозг свернётся в трубочку. Хотя Дре ничего, уважаю.

Надо будет заехать. Куплю Цоя, буду пугать белых соседей песнями про кровь и смерть. Пусть думают, что я сатанист. Это даже лучше, чем просто чёрный — сатанистам скидки в магазинах не дают, но зато уважают. И полиция лишний раз не остановит. Кт о захочет связываться с чёрным сатанистом? Только другой сатанист. А их в нашем районе, кажется, нет. Только баптисты и лицемеры.

Кампус колледжа встретил меня белоснежными стенами, красной черепицей и пальмами. Студенты — белые в рубашках с воротничками, азиаты в строгой простой одежде, редкие латиносы и я — единственный чёрный в радиусе ста метров.

Первой парой была английская литература у доктора Виктории Стерлинг. Аудитория, запах мела и кофе. Виктория вошла в строгом сером костюме, но я сразу заметил — под пиджаком кружевной топ, а юбка обтягивает её выдающуюся задницу так, что я видел очертания чулок.

— Сегодня мы поговорим об одержимости в американской литературе, — начала она, поправляя очки на цепочке. — Капитан Ахав в «Моби Дике» — архетип человека, поглощённого своей целью. Он готов пожертвовать всем — кораблём, командой, собственной жизнью — ради убийства белого кита. Что движет им? Месть? Безумие? Или что-то более глубокое?

Она обвела аудиторию взглядом и остановилась на мне.

— Мистер Уильямс, вы упоминали, что знакомы с русской классикой. Есть ли в русской литературе схожий тип одержимого героя?

Я медленно поднялся. Твою мать, Миша, вспоминай школьную программу. Достоевский, Толстой, кто там ещё?

— Раскольников, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — В «Преступлении и наказании». Он одержим идеей, что может переступить через мораль ради высшей цели. Убивает старуху-процентщицу, а потом сходит с ума от чувства вины. Капитан Ахав хотя бы кита хотел убить, а не беззащитную бабку. Хотя итог тот же — разрушение души.

В аудитории повисла тишина. Виктория смотрела на меня поверх очков, и на её скулах проступил лёгкий румянец.

— Довольно… глубокое наблюдение, мистер Уильямс. А как насчёт одержимости в более… приземлённом смысле? Например, одержимость другим человеком?

Я почувствовал подвох. Она играла со мной.

— Одержимость человеком, профессор, — это когда ты не можешь перестать думать о нём. Когда каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд в твою сторону вызывает бурю эмоций. Когда ты готов рискнуть всем — карьерой, репутацией, браком — ради одной ночи. Или не одной. Это как капитан Ахав, только вместо кита — член. В переносном смысле.

Аудитория захихикала. Виктория покраснела, но сдержала улыбку.

— Очень… образно, мистер Уильямс. Останьтесь после лекции, обсудим вашу интерпретацию подробнее.

Она хочет обсудить не литературу. Она хочет обсудить, во сколько я приду к ней вечером и в каком белье её трахну. Я уже выучил этот код. Женщины — удивительные создания. Даже профессора литературы.

После лекции я подошёл к её столу. Она собирала бумаги, делая вид, что очень занята.

— Джей, сегодня в семь. У меня дома. Не опаздывай. И… я приготовила кое-что особенное.

— Я буду точен, как швейцарские часы, профессор. А что за особенное?

Она понизила голос:

— Увидишь. Надень что-нибудь удобное. Мы будем не только разговаривать.

— Я понял. Удобное — значит, то, что легко снять.

Она поправила блузку, её пальцы дрожали. Я заметил, что под юбкой у неё чулки с поясом — она наклонилась за упавшей ручкой, и я увидел кружевную резинку.

Подготовилась. Чёрные, кружевные. Она ждёт этого вечера больше, чем я. Интересно, что за «особенное»? Наверное, наручники. Или вибратор. Или и то, и другое. Жду с нетерпением.

— Ты невыносим, Джей. Иди уже.

Я улыбнулся и вышел в коридор, где меня уже ждали.

Брок Хардинг, местный чемпион-тяжеловес и главный поставщик унижений для новичков, стоял с двумя дружками, перегородив проход. Ростом он был почти с меня, весом — явно за центнер, лицо бульдожье, нос сломан.

— Слышал, ты теперь тренер? — процедил он. — Белых мажоров учишь драться? Может, и меня научишь, ниггер? Только я платить не буду. Я натурой возьму.

— Натурой? — я приподнял бровь. — У тебя есть что предложить, кроме жира и дурного характера?

Его дружки заржали. Брок побагровел.

— Ты, чёртов ублюдок…

В этот момент мимо проходил другой чернокожий студент — высокий, с дредами, явно статист из массовки. Я поймал его взгляд и громко сказал:

— Брат, видишь? Белый парень хочет меня побить. Где чёрная солидарность?

Тот пожал плечами:

— Чувак, я с Ямайки. У нас нет солидарности с американцами. У нас есть регги и марихуана. И Боб Марли. Он бы сказал: «Не волнуйся, будь счастлив». А драться — это не по-растамански.

И ушёл, не оборачиваясь. Я повернулся к Броку:

— Вот видишь, даже ямайцы меня не поддерживают. Я один против всех. Тебе должно быть стыдно нападать на сироту. Чёрную сироту. С трудной судьбой. Я, может, плакал в детстве, когда меня дразнили за цвет кожи. А ты меня сейчас добиваешь. Где твоя христианская мораль, Брок? Где твой сострадательный дух?

Брок заскрипел зубами, но его друг схватил его за плечо:

— Бро, не здесь. Камеры.

— Мы встретимся на ринге, — прошипел Брок. — И там тебя никто не спасёт. Ни твоя чёрная солидарность, ни твой таинственный тренер из подвала.

— На ринге — с удовольствием. А пока — подвинься, кабанчик. Мне ещё учиться надо. В отличие от тебя, я за знаниями пришёл, а не за дракой.

Они расступились, и я прошёл, чувствуя спиной его злобный взгляд. Ничего, пусть злится. Злость — плохой советчик на ринге. Он будет ошибаться, а я — побеждать!

В библиотеке меня ждало новое знакомство. Я искал статьи для эссе по английскому, когда ко мне подошла миниатюрная блондинка в очках с толстыми линзами. Очки, джинсы, свитер — всё скромное, почти монашеское. Но фигура… даже под бесформенной одеждой угадывалась грудь третьего-четвёртого размера и округлые бёдра. На шее — тонкая золотая цепочка с крестиком.

— Мистер Уильямс? Я Хлоя Беннет, ассистент профессора Стерлинг. Профессор попросила меня помочь вам с английской литературой. У меня есть окно завтра в три. Вам удобно?

Она не смотрела в глаза, теребила ручку. Нервничала. Я заметил, как она машинально коснулась крестика, словно ища защиты.

— Да, спасибо, мисс Беннет. Завтра в три — отлично. Где встретимся?

— Здесь, в библиотеке, в кабинке семь. Там тихо.

Она случайно уронила книги, я наклонился помочь. Наши руки соприкоснулись, она вздрогнула как от удара током и отшатнулась.

— Извините, я такая неуклюжая.

— Ничего. Я тоже иногда роняю людей. Просто их падения обычно громче.

Она слабо улыбнулась, всё ещё избегая прямого взгляда. Я заметил, что она покраснела до корней волос. Одна из упавших книг называлась «История религиозных движений в Америке». Хлоя поспешно подняла её и прижала к груди.

— Это для диссертации, — пробормотала она.

— Понимаю. У меня у самого мать верующая. Так что я в теме.

Она удивлённо посмотрела на меня, видимо, не ожидая, что чёрный парень из гетто может разбираться в религии.

— Правда? А вы… вы тоже ходите в церковь?

— Иногда. Для матери. Но сам я больше верю в силу гравитации и законы Ньютона. Хотя, — я понизил голос, — когда в меня стреляли в Уоттсе, я, кажется, молился. Всем богам сразу. На всякий случай.

Её глаза расширились.

— В вас стреляли?!

— Да, было дело. Но я быстрый. Удачливый. Как и вы, мисс Беннет. Вы ведь тоже удачливая, раз всё ещё храните нивин… ой... ну, вы понимаете, в таком возрасте, в этом безумном городе.

Она замерла, и её лицо стало пунцовым. Я понял, что перегнул, но было поздно.

— Откуда вы… — прошептала она.

— Простите. Я не хотел вас смутить. Просто… у вас на шее крестик, вы краснеете от любого прикосновения, избегаете взгляда, и на вашем лице написано, что вы боитесь мужчин. Я не экстрасенс. Просто много видел. И я не осуждаю. Вера — это личное. И невинность — тоже.

Она смотрела на меня, как кролик на удава, но во взгляде мелькнуло что-то ещё — благодарность? Любопытство?

— Вы странный, мистер Уильямс, — наконец выдохнула она. — Я… я приду завтра. На репетиторство. И… спасибо, что не смеётесь.

— Я никогда не смеюсь над теми, кто чего-то боится. Я смеюсь только над собой. И над американской политкорректностью. А это, поверьте, неисчерпаемый источник.

Она слабо улыбнулась и ушла, на этот раз не споткнувшись. Я смотрел ей вслед.

«Она как нераспустившийся бутон. Если надавить — сломается. Если полить и дать солнца — расцветёт. Ладно, Миша, будешь солнцем. Только без фанатизма. У тебя и так гарем трещит по швам».

В столовой меня ждала Кармен. Она сидела за столиком у окна, перед ней — поднос с салатом и курицей. Второй поднос, с тем же набором, стоял напротив — для меня. Она помнила, что я ем. Её глаза были красными — то ли недосып, то ли слёзы.

— Привет, — сказала она, когда я сел. — Как прошла лекция? Ты опять спорил с профессором?

— Немного. Она любит, когда ей возражают. Это её заводит.

Кармен не поняла двойного смысла, но я и не настаивал. Она ковыряла салат вилкой, явно собираясь с мыслями.

— Джей, вчера я прогуливалась с матерью, и я видела тебя.

Я замер.

— Ты был с женщиной. Белой, красивой, в дорогой одежде. Вы смеялись, она трогала тебя за руку. Кто она?

Вот чёрт. Попался.

— Это Мелисса. Моя соседка.

— Соседка? — её голос дрожал. — Просто соседка?

Я вздохнул. Врать ей не хотелось.

— Нет, не просто. Мы спим вместе.

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза.

— Я так и знала. Я дура. Думала, что особенная для тебя. А ты… ты просто коллекционируешь женщин. Чёрная из Уоттса для души, белая милфа для секса, профессор для статуса. Кто следующая? Азиатка? Латинка у тебя уже есть — я.

— Кармен, послушай…

— Что ты можешь сказать? Что я особенная? Что ты меня любишь? Что я не такая, как все? Я слышала это от своего отца, когда он изменял маме. Те же слова. «Ты особенная, но я не могу без неё». Знаешь, чем это кончилось? Мама плакала ночами, а он ушёл к той женщине. И мы остались одни, без денег, без поддержки. Я не хочу так, Джей. Я не хочу быть второй. Или третьей. Или четвёртой.

Она плакала, не скрываясь. Я взял её за руку, она попыталась вырвать, но я держал крепко.

— Кармен, я не твой отец. И я не вру тебе. Да, у меня есть другие женщины. Мелисса даёт мне страсть. Она одинокая женщина, которая два года не жила, и я вернул её к жизни. Виктория — профессор, она рискует карьерой ради одной ночи со мной, потому что её муж-импотент годами унижал её. Они обе — сломленные, и я помогаю им. Это не просто секс. Это… терапия. Грёбаная, извращённая, но терапия.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— А я? Какая у меня роль в твоём гареме?

— Ты — будущее. Ты — та, с кем я хочу построить что-то настоящее. Не просто трахаться и разбегаться. Ты умная, сильная, целеустремлённая. Ты станешь медсестрой, будешь спасать жизни. Я хочу быть рядом, когда это случится. Хочу помогать тебе, поддерживать, видеть, как ты растёшь. Мелисса и Виктория — это сейчас. А ты — это завтра. И послезавтра. И через десять лет.

— Знаешь, Джей, в чём разница между мной и твоими белыми милфами? У них есть деньги, дома, страховка, возможность ошибаться. У меня — ничего. Моя мать вкалывает на двух работах без страховки — уборщица в офисе и кассирша в «Севен-Элевен». Когда у неё разболелся зуб, мы не пошли к дантисту — у нас нет стоматологической страховки. Она просто глотала таблетки и терпела. Мой отчим спит по четыре часа: днём стрижёт газоны в Бель-Эйр за наличные, ночью охраняет парковку за минималку. А я учусь на медсестру не потому, что это моя мечта, а потому что это единственная специальность, где после двух лет колледжа можно получить работу с медицинской страховкой и хоть какой-то стабильностью.

Она замолчала, глядя в стол, потом продолжила глухо:

— Я не могу позволить себе быть «одной из». Я должна быть единственной. Потому что если я вложусь в тебя, а ты уйдёшь — я потеряю не просто парня. Я потеряю шанс вылезти из этого дерьма. Моя мать осталась одна с двумя детьми не потому, что отец был монстром, а просто потому, что он испугался ответственности и однажды не вернулся с работы. Я не хочу, чтобы мой будущий ребёнок ждал отца, который не придёт.

Она замолчала, глядя в стол. Я сжал её руку.

— Кармен, я вырос в Уоттсе. Я видел, как люди теряют всё из-за одной ошибки. Мой отец сидел в тюрьме. Мать работала сиделкой за копейки. Я знаю, что такое бедность. И я знаю, что такое страх. Но я не твой отец. Я не брошу тебя. Да, у меня есть другие женщины. Но ты — единственная, с кем я хочу построить будущее. Не потому что ты бедная и мне тебя жалко. А потому что ты сильная. Ты тащишь на себе семью, учёбу, работу. Ты не сломалась. И я хочу быть рядом, когда ты станешь медсестрой, купишь дом и будешь лечить людей. Я хочу видеть, как ты растёшь. Остальные — это сейчас. А ты — это навсегда.

Она долго смотрела на меня, потом тихо сказала:

— Ты говоришь красиво, Джей. Но слова — это просто слова. Я дам тебе время. Но если ты меня обманешь… я не буду докладывать на профессора. Я просто уйду. И ты никогда меня не найдёшь.

— Справедливо. А теперь давай есть салат. Он остывает.

— Салат не может остыть, он и так холодный.

— Вот видишь, ты уже шутишь. Прогресс.

Она слабо улыбнулась, и мы продолжили обед в тишине, которая была тяжелее любых слов.

После обеда я отправился в спортзал. Тренер Марвин, седой чернокожий мужик с руками, познавшими не один десяток тяжёлых боёв, гонял меня до седьмого пота. Спарринги, работа на лапах, скакалка, общая физподготовка.

В конце он остановил меня и сказал:

— У тебя странная техника, парень. Но эффективная. Готовься к отборочным. Через две недели бой с Броком за место в сборной колледжа. Это твой шанс.

— Я готов, тренер.

— Не расслабляйся. Брок будет грязно драться. Он не привык проигрывать.

В углу зала, у шведской стенки, стояла Глория Мартинес — спортивный куратор. Она была одета в обтягивающий спортивный костюм, подчёркивающий каждый изгиб. Грудь — как две спелые дыни, зад — как орех пекан, только огромный. От неё пахло жасмином и потом — странное, но возбуждающее сочетание.

После тренировки она подошла ко мне, и я заметил, как она поправила волосы, собранные в тугой хвост. Её пальцы скользнули по моему потному плечу и задержались.

— Джей, у тебя отличные данные. Если выиграешь у Брока, я лично займусь твоим продвижением. Во всех смыслах. — Пауза. — Я имею в виду, спортивным.

— Я понял, мисс Мартинес. Во всех смыслах.

Её пальцы всё ещё лежали на моём плече. Она провела ими вниз, к бицепсу, и я почувствовал, как её дыхание чуть участилось.

— У тебя кожа как шёлк. Неожиданно для боксёра. Обычно у них всё в шрамах и мозолях.

— Это гены, мэм. И хорошее питание. От отца, видимо, досталось.

Она усмехнулась.

— Отца? Интересно. Ладно, удачи на отборочных. Я буду болеть за тебя.

Она ушла, покачивая бёдрами, и я смотрел ей вслед.

Ещё одна в копилку. Но с этой надо быть осторожнее. Она чует подвох. Надо лучше шифроваться.

После колледжа я поехал в Голливуд, в магазин «Берёзка». Узкие проходы, полки с гречкой, пельменями, водкой, книгами на русском, дисками. Запах — колбаса, соленья, лавровый лист. Я вдохнул полной грудью и чуть не прослезился.

Господи, запах как в гастрономе моего детства. Только ценники в долларах, и вместо тёти Зины с бигудями — мужик с татуировкой «За ВДВ». Глобализация, мать её.

Я подошёл к отделу с дисками. «Кино» — «Группа крови» и «Звезда по имени Солнце». «Король и Шут» — «Акустический альбом». «Сектор Газа» — «Колхозный панк». Взял всё, что было. На кассе меня встретил продавец — русский мужик лет пятидесяти, с седым ёжиком, наколками на предплечьях и усталым взглядом человека, который видел всё.

— Слушай, парень, — сказал он с сильным акцентом, сканируя диски. — А ты откуда русский знаешь? И зачем тебе Цой? Ты ж вроде… ну, не русский.

Я ожидал этого вопроса. Ещё когда планировал поездку, придумал легенду.

— Долгая история. Моя мать была русской. Сбежала из Союза в восьмидесятых, приплыла в Нью-Йорк на грузовом корабле в бочке из-под солёных огурцов. Её чуть не съели крысы, но она выжила, потому что пела «Катюшу». Крысы плакали и рыдали, но не тронули.

Продавец уставился на меня, забыв про сканер.

— В бочке? Из-под огурцов?

— Да. Семейная легенда. Потом она встретила моего отца — чернокожего джазового музыканта из Нового Орлеана. Он играл на саксофоне, она пела русские романсы. Так и появился я. Мать учила меня русскому с детства. Говорила: «Сынок, если не будешь знать язык, как ты поймёшь Цоя?» И я учил. По словарю Даля. И по магнитофонным записям.

Продавец медленно кивнул, всё ещё ошарашенный.

— А Челябинск тут при чём? Ты вроде упоминал Челябинск.

— Мать была из Челябинска. Говорила, что это самый суровый город на Земле. Там медведи по улицам ходят, а люди едят гвозди на завтрак. Я вырос на этих историях. Поэтому, когда я злюсь, у меня просыпается челябинская ярость. Хотя я никогда там не был.

Продавец хмыкнул и, кажется, решил не углубляться.

— Ну, земляк, значит. Челябинск — это сила. Держи диски. И вот, возьми ещё «Арию». «Герой асфальта». Хороший альбом. Для души.

Я взял диск и положил на прилавок ещё и банку тушёнки, пачку гречки и бутылку водки. Продавец одобрительно кивнул.

— Правильный выбор. Водка, гречка, тушёнка — набор выживальщика. Сразу видно, мать правильно воспитала.

— Она говорила: «Сынок, в жизни главное — запас гречки и чувство юмора. Остальное приложится».

— Мудрая женщина. Передай ей привет от дяди Бори.

— Обязательно. Если встречу. Она сейчас живёт на Аляске, разводит ездовых медведей.

Продавец снова завис, потом махнул рукой и вдруг полез под прилавок.

— На, держи. Подарок земляку.

Он протянул мне маленькую баночку с чем-то тёмным.

— Это что? — спросил я, хотя по запаху уже догадался.

— Чесночная паста. По-челябински. Сам делаю. Мажешь на чёрный хлеб, сверху сало — и никакой хрен тебе не страшен. Даже американский фастфуд.

Я взял банку, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не от чеснока — от ностальгии.

— Спасибо, дядь Борис. Пригодится. Буду своих американских подруг нашей кухней удивлять. Они и так будут в шоке от гречки. А после чесночной пасты, наверное, вызовут экзорциста.

— Это правильно. Женщина должна пахнуть чесноком и характером. А не этими их ванильными духами. Ладно, бывай, земляк. Заходи, если что.

Я вышел из магазина с пакетом, полным не только дисков, но и банкой чесночной пасты, бутылкой водки и странным чувством, будто я только что поговорил с призраком своей прошлой жизни.

«Надо будет Мелиссу угостить. Если выживет после чесночной пасты — значит, точно моя женщина».

Я сел в машину и вставил «Кино». Зазвучала «Группа крови». Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Вот теперь я дома. Пусть даже дом этот — ржавая развалюха в Лос-Анджелесе. Интересно, что подумает Мелисса, когда услышит «Группу крови» из моих колонок? Решит, что я вызываю демонов? Или что это новый жанр рэпа? Ладно, пусть привыкает. Хочет быть со мной — пусть учит матчасть. И терпит мои шутки про Челябинск. Я не виноват, что это единственный город, который я помню. Ну, кроме Москвы, но Москва — это не смешно. Москва — это пробки и понты. А Челябинск — это суровость и гвозди на завтрак.

В библиотеке колледжа меня уже ждал Джей Ти. Он сидел за компьютером в углу, нервно оглядываясь, как шпион из дешёвого фильма. На экране — график цены биткоина, зелёная линия ползла вверх.

— Чувак, ты видел? — зашептал он, когда я сел рядом. — Цена подскочила до восьми центов! Твои монеты уже плюс сто баксов!

— Спокойно, Джей Ти. Не дёргайся. Мы не продаём.

— А что делаем? Проверяем курс?

— Именно. Заходим на биржу, смотрим, всё ли на месте. И читаем новости. Если цена растёт — сидим и ждём. Если падает — всё равно сидим и ждём. Я в это верю.

Джей Ти хмыкнул и открыл страницу кошелька. Цифры были на месте. Он выдохнул.

— Слушай, а если рухнет? Это ж все твои сбережения.

— Не рухнет. А если рухнет — пойду работать на автомойку к Терри. У него всегда есть вакансии.

В этот момент мимо проходила Эмили Чен — миниатюрная азиатка с ноутбуком и скептическим выражением лица. Она остановилась, глядя на экран.

— Вы всё ещё играете в эту пирамиду? Биткоин — это финансовая авантюра. Он рухнет, как карточный домик.

— Эмили, рад тебя видеть. Твоя вера в человечество и финансовые институты вдохновляет. Но я вырос в Уоттсе. Мы любим рисковать. У нас вся жизнь — одна большая авантюра. Привыкли.

Она закатила глаза, но уголки её губ дрогнули.

— Ладно. Если биткоин рухнет, я скажу «я же говорила». Если взлетит — купишь мне что-нибудь, ну, кроме нового ноутбука, о котором мы уже сговорились?

— Договорились. Маленький остров с пальмой тоже подойдёт?

— Остров? За твои монеты? Если цена вырастет до доллара, это всего несколько тысяч. На остров не хватит. Разве что на надувной.

— Подожди лет десять. Тогда поговорим.

Она покачала головой и ушла. Джей Ти закрыл браузер и повернулся ко мне.

— Ну что, босс, план прежний? Держим?

— Держим. И никому ни слова. Особенно про флешку. Она лежит в надёжном месте. Если что — я скажу, что это порно.

— Много порно?

— Очень специфического. С клоунами. Никто не захочет проверять.

Он заржал, и я хлопнул его по плечу.

Я сел в машину и набрал номер матери. После трёх гудков ответил усталый, но тёплый голос Мэри.

— Джей? Сынок, ты обещал зайти. Шанель скучает. И отец хочет поговорить.

— Прости, мам. Было много дел. Завтра заеду обязательно. Как там новая стиральная машина? Работает?

— Работает! Ох, Джей, спасибо тебе. Ты так изменился… стал ответственным. Я горжусь тобой.

У меня сжалось в груди. Она не моя мать. Но я отвечаю за неё. Странное чувство. В прошлой жизни у меня были сложные отношения с матерью. Она пилила меня за развод, за то, что не звоню, за то, что не привожу внуков. А эта женщина просто рада, что я жив и помогаю. Может, это и есть настоящая семья? Не по крови, а по поступкам.

— Мам, передай отцу, что я куплю дробовик. Если он спросит зачем — скажи, для защиты от белок. Очень агрессивные белки в нашем районе. Они нападают на мусорные баки и пугают соседских кошек. Приходится обороняться.

— Джей! Ты шутишь? Зачем тебе дробовик?

— Для самообороны, мам. В Уоттсе неспокойно. И бизнес надо защищать. Не волнуйся, я умею обращаться с оружием. Нас учили… ну, в общем, я умею.

Она вздохнула.

— Ладно, сынок. Только будь осторожен. И приезжай завтра. Я приготовлю твой любимый кукурузный хлеб.

— Договорились. Люблю тебя, мам.

— И я тебя, Джей.

Я нажал отбой и посидел минуту в тишине. Люблю тебя, мам. Странно это говорить женщине, которую знаю пять дней. Но она заслуживает.

Ровно в пять я заехал за Мелиссой. Она вышла из дома в обтягивающих чёрных легинсах, сквозь которые просвечивало кружево трусиков, и белом топе без лифчика. Соски отчётливо проступали под тонкой тканью. Я знал, что под легинсами, глубоко в её заднице, сидит чёрная силиконовая пробка с красным стразиком. Она носила её весь день, как я и просил.

— Ты сегодня особенно… аппетитная, Мисси, — сказал я, когда она села в машину.

— Стараюсь для тебя. Весь день хожу с этой штукой внутри. Каждое движение — как будто ты уже там.

Я положил руку на её бедро. Легинсы были тонкими, я чувствовал тепло её кожи и лёгкую вибрацию — она сжимала пробку внутри.

— Твоя музыка странная, но заводит, — сказала она, когда из колонок зазвучал «Король и Шут». — Это что, ритуальные песнопения?

— Это фольклор. Про любовь, смерть и упырей. Очень романтично. В одной далёкой стране под такое танцуют на свадьбах.

— У вас странные свадьбы в Уоттс.

— У нас всё странное. Привыкай.

В огромном магазине я сразу начал комментировать всё подряд.

— Это что, ведро майонеза? Кто это жрёт? Вы, американцы, реально хотите умереть от ожирения? У вас даже воздух, кажется, калорийный.

— Это для семейных пикников, — защищалась Мелисса.

— Семейный пикник с ведром майонеза. В Уоттсе семейный пикник — это жареные крылышки, дешёвое пиво и драка. Майонез мы едим ложками, но дома. Не на людях. У нас есть стыд.

В отделе с оружием я остановился.

— Смотри, Мисси. Винтовки рядом с игрушками. Чтобы ребёнок мог выбрать: куклу Барби или автомат. Свобода выбора! Американская мечта!

— Джей, это просто отдел спортивных товаров…

— Спортивных? Винтовка — это спорт? Тогда я — олимпийский чемпион по стрельбе. И по сексу. Две медали. Золото.

Она засмеялась и пихнула меня локтем.

В отделе фруктов она наклонилась за авокадо, и я не выдержал. Подошёл сзади, делая вид, что выбираю яблоки, и прижался пахом к её ягодицам.

— Мягкие и упругие. Как я люблю.

— Джей, тут люди…

— Люди смотрят на ценники. А я на твою задницу. У меня приоритеты.

Я положил руку на её поясницу, повёл вниз, сжал ягодицу через легинсы. Она вздрогнула. Я нащупал основание пробки и легонько надавил.

— Она всё ещё там. Ты послушная шлюха, Мисси.

— Да… — выдохнула она. — Не дави сильно, а то я закричу.

— Не кричи. Просто представляй, что это мой член.

— Я хочу, чтобы ты засунул в меня свой член. Прямо здесь. Среди этих чёртовых авокадо.

— Потерпи. Сначала купим продукты.

Мы двинулись дальше. В отделе заморозки она «случайно» задела мой пах рукой, делая вид, что тянется за упаковкой. Я перехватил её руку и положил себе на ширинку.

— Чувствуешь? Уже каменный. Из-за тебя.

Она сжала член через джинсы, провела пальцами по всей длине.

— Огромный. Я хочу его в рот.

— Скоро. А пока дрочи.

Она расстегнула мою ширинку, прикрываясь тележкой, и запустила руку внутрь. Её пальцы обхватили горячую плоть, начали медленно двигаться. Я чувствовал, как её ладонь скользит по стволу, собирая смазку.

— Ты течёшь. Я чувствую влагу.

— Это твоя вина. Дрочи быстрее, шлюха. Я хочу кончить тебе в руку, но боюсь, что твои стоны разморозят всю рыбу в этом отделе.

Она ускорила темп, её дыхание стало частым. Я чувствовал, как напряжение нарастает, но сдержался.

— Хватит. Идём в туалет. Там я трахну тебя как следует.

В отделе с подушками я затащил её в узкий проход, прижал к полке, поцеловал жадно, кусая губу. Моя рука задрала топ, сжала грудь — соски были твёрдые, как камешки.

— Без лифчика. Ты планировала это с самого начала, шлюха.

— Да. Я хотела, чтобы ты меня трахнул в этом чёртовом магазине. Чтобы все видели, какая я грязная.

Я развернул её спиной, прижал к себе, рука скользнула в легинсы сзади, нащупала основание пробки.

— Она глубоко?

— По самое основание. Вытащи.

— Нет. Пусть пока остаётся. Будет напоминать, для чего твоя задница создана.

Я надавил на пробку, она застонала, прикусывая губу.

— Ещё… пожалуйста…

— В туалете. Идём.

Кабинка для инвалидов в дальнем конце туалета была просторной, с поручнями и собственным зеркалом. Я запер дверь на щеколду, прижал Мелиссу к холодной кафельной стене.

— Снимай легинсы. И топ. Быстро.

Она стянула легинсы вместе с трусиками — они были мокрыми насквозь. Топ полетел на пол. Она стояла передо мной обнажённая, если не считать пробки в заднице и босоножек. Её грудь вздымалась, соски торчали, как маленькие пули. Киска блестела от соков, густые капли стекали по внутренней стороне бёдер.

— Посмотри на себя. Голая, в туалете магазина, с пробкой в жопе. Ты грязная шлюха, Мисси?

— Да… твоя грязная шлюха. Делай со мной что хочешь.

Я развернул её к зеркалу.

— Смотри. Смотри, какая ты развратная. Ты хочешь, чтобы тебя трахали в сортире, как дешёвую потаскуху?

— Да! Трахай меня!

Я поставил её на четвереньки, чтобы она упиралась в поручень руками. Её зад — эти два гигантских, бледных полушария — предстал передо мной во всей красе. Между ягодиц, плотно охваченное колечком ануса, торчало основание чёрной силиконовой пробки с красным стразиком.

— Ты ходила с этим весь день? — я провёл пальцем по ободку пробки.

— Да-а… — простонала она. — Каждое движение… я чувствовала, как она распирает меня изнутри… Я думала только о твоём члене…

Я надавил на пробку, и она вошла глубже на сантиметр. Мелисса вскрикнула, её анус сжался вокруг силикона.

— Хочешь, чтобы я вытащил её и засадил тебе свой хуй?

— Да! Умоляю! Вытащи её! Трахни меня в зад!

Я ухватился за основание пробки и медленно потянул. Её анус растягивался, нехотя выпуская толстый снаряд. Раздался влажный, непристойный хлюпающий звук — чмок! — и пробка вышла, оставляя после себя зияющее, подрагивающее отверстие, из которого потянулась ниточка прозрачной смазки, смешанной с её собственными соками.

— Смотри, какая ты грязная, — я поднёс пробку к её лицу. — Понюхай. Это твой запах. Запах шлюхи, которая хочет, чтобы её трахали в сортире.

Она втянула носом воздух и застонала.

— Да… Я грязная шлюха… Твоя грязная белая шлюха…

— Оближи.

Она послушно провела языком по силикону, слизывая собственную смазку.

— Хорошая девочка. А теперь смотри в зеркало. Я хочу, чтобы ты видела, как я тебя трахаю.

Я отбросил пробку в сторону и расстегнул джинсы. Мой член вырвался на свободу — двадцать пять сантиметров тёмно-коричневой, твёрдой, как дубина, плоти, испещрённой вздувшимися венами. Головка, пурпурная и лоснящаяся от смазки, напоминала наконечник пожарного шланга. Я приставил её к её растянутому анусу.

— Скажи, чего ты хочешь. Громко.

— Выеби меня в зад! Засади свой огромный чёрный хуй в мою белую жопу! Разорви мой анал!

Я начал входить. Медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как её тугое кольцо сопротивляется, а затем поддаётся, обхватывая головку, словно горячая, влажная перчатка. Она застонала, впиваясь ногтями в поручень. Я продвигался глубже, и её кишка сжималась вокруг моего ствола, массируя каждую вену.

— Боже… ты такой огромный… я чувствую тебя в животе… — выдохнула она.

Я вошёл до конца — до самого основания. Мои яйца шлёпнулись о её мокрую промежность. Она вскрикнула и подалась назад, насаживаясь ещё глубже.

— О да-а-а! Ты проткнул меня насквозь! Твой хуй у меня в кишках! Трахай меня, трахай эту грязную дыру!

Я начал двигаться. Сначала медленно, почти выходя и снова погружаясь, с каждым толчком ускоряя темп. Звуки были непристойные: влажное чавканье смазки, шлепки моих бёдер о её ягодицы, её стоны, переходящие в вой. Я шлёпал её по заднице, оставляя на бледной коже алые отпечатки ладоней.

— Да! Шлёпай меня! Сделай мою жопу красной! Я твоя сука! Твоя грязная подстилка!

Я схватил её за волосы и потянул назад, заставляя выгнуться. Теперь каждый толчок приходился прямо в глубину, и я чувствовал, как головка упирается во что-то твёрдое — сигмовидную кишку.

— Я трахаю тебя в самую глубину, шлюха. Ты чувствуешь мой хуй в своём дерьме?

— Да-а-а! Трахай моё дерьмо! Заполни меня своей спермой!

Я ускорился до бешеного темпа. Кабинка ходила ходуном, поручень скрипел, она кричала в голос, уже не заботясь о том, что нас могут услышать. Её киска истекала соками, которые текли по бёдрам и капали на пол, смешиваясь с вытекающей из ануса смазкой.

Я почувствовал, как её анус начал ритмично сжиматься — она кончала. Её крик перешёл в ультразвук, тело забилось в конвульсиях. И в этот момент я сам взорвался. Мощные струи спермы ударили глубоко в её кишки, заполняя их горячей, густой жидкостью. Я кончал и кончал, чувствуя, как мой член пульсирует, выстреливая новые порции.

Наконец я остановился, тяжело дыша. Медленно вышел из неё — и её анус зиял, не закрываясь, а из него потекла белая, густая сперма, словно крем из кондитерского мешка, пачкая её ягодицы и бёдра.

Я развернул её к себе. Её лицо было мокрым от слёз и пота, макияж размазан, но глаза сияли. Я усадил её на унитаз, она откинулась на спинку и раздвинула ноги, показывая мне свою развратную щель. Из ануса всё ещё сочилась сперма, а киска блестела от её собственных соков.

— Смотри, какая ты грязная, — сказал я, проводя пальцем по её промежности, собирая смесь спермы и смазки. — Ты хочешь ещё?

— Да… Трахни меня в киску… Я хочу, чтобы ты заполнил и её…

Я вошёл в неё спереди. На этот раз медленно, глубоко, глядя ей в глаза. Её ноги обхватили мою талию, руки вцепились в плечи. Я чувствовал, как головка упирается в шейку матки — плотное кольцо мышц.

— Я хочу войти в твою матку, — прошептал я. — Хочу заполнить её спермой.

— Да… войди… проломи мою шейку…

Я надавил сильнее, и головка проскользнула в матку. Она вскрикнула — от боли и наслаждения одновременно. Я начал двигаться, короткими, мощными толчками, буквально трахая её матку. Она стонала, её глаза закатились.

— О боже… ты в моей матке… ты заполняешь меня изнутри…

Я кончил снова — на этот раз прямо в матку, чувствуя, как горячая сперма заливает её самое сокровенное место. Она содрогнулась в ещё одном оргазме и обмякла.

Я поднял с пола пробку — чёрную, скользкую от смазки, с красным стразиком, который поблёскивал в неоновом свете. Мелисса смотрела на меня мутным от оргазмов взглядом.

— Знаешь, Мисси, у моего народа есть традиция: когда забиваешь погреб соленьями, нужно плотно закрыть крышку, чтобы не попал воздух. Иначе огурцы испортятся.

Она непонимающе моргнула.

— К чему ты это?

Я развернул её спиной, наклонил вперёд и приставил пробку к всё ещё зияющему анусу, из которого сочилась белая густая сперма.

— К тому, что я сейчас законсервирую свой урожай. Не хочу, чтобы добро пропадало. Будешь ходить с моим «компотом» внутри до самого дома. Как матрёшка — только вместо куколки внутри сперма.

Она ахнула, когда я одним движением загнал пробку обратно. Раздался влажный хлюпающий звук, и её анус сжался вокруг силикона, запирая всё внутри.

— О боже… Джей… я теперь чувствую, как она булькает внутри… — простонала она, и в её голосе смешались ужас и восторг.

— Вот и отлично. Будешь ходить по магазину и представлять, что у тебя в заднице — банк спермы. Персональный. С моим ДНК. Если кто-то спросит, почему ты так странно улыбаешься, скажи, что у тебя «соленья» внутри.

Она рассмеялась, но смех перешёл в стон, когда она встала и сделала первый шаг.

— Я чувствую каждый миллилитр… Оно там переливается…

— Так и должно быть. Это называется «депозит». Положено до востребования. Когда вернёмся домой, я его «обналичу». А пока — терпи. Женщины в Уоттсе веками терпели. И ты сможешь.

— Ты чудовище, Джей, — прошептала она, но её глаза горели.

— Я чудовище из гетто. С сертификатом качества.

Я протянул ей влажную салфетку, и она начала приводить себя в порядок. Я застегнул джинсы.

— Знаешь, почему я люблю этот магазин? Здесь можно купить всё: еду, оружие, игрушки и место для секса. Полный спектр американской мечты. Только бани не хватает. Но я построю свою. В гараже. Буду париться и петь. Соседи офигеют.

— Ты сумасшедший, Джей.

— Я из Уоттса. Это одно и то же.

В машине по дороге домой Мелисса ёрзала на сиденье, сжимая бёдра. На каждой кочке она издавала сдавленный стон.

— Джей… я больше не могу… твои «соленья»… они там бурлят… как лава в вулкане…

— Терпи, Мисси. Моя мать, например, таскала вёдра с водой три квартала, когда отключали воду, и не жаловалась. А у тебя там всего лишь пол-литра моего драгоценного семени. Это не груз, это инвестиция.

— Я тебя убью… когда мы приедем…

— Убьёшь после того, как я «обналичу депозит». А пока — дыши глубже. И сжимай ягодицы. Представь, что ты — банк, а внутри — золотой запас. Только не золотой, а белый. И липкий. И пахнет… ну, ты знаешь чем.

Она застонала и закрыла лицо руками.

— Я ненавижу тебя, Джей Уильямс.

— Нет, Мисси. Ты меня обожаешь. Как дети обожают сладкую вату. С первого раза непонятно, а потом не можешь остановиться.

Она рассмеялась сквозь стон, и я понял: эта женщина — моя.

После Волмарта мы заехали в оружейный магазин. Мелисса всё ещё шла чуть неуверенной походкой — последствия анального секса и «депозита» давали о себе знать.

В магазине меня встретил продавец — пожилой белый мужчина с военной выправкой, седыми усами и взглядом, который говорил: «Я видел дерьмо, которое тебе и не снилось».

— Зачем тебе дробовик, сынок? — спросил он, когда я положил на прилавок оружие.

— Белки. Очень агрессивные. Нападают на мусорные баки, пугают соседских кошек. Приходится обороняться. Ну, и бандиты. Но в основном белки.

Продавец хмыкнул.

— Белки, значит. А ты, случаем, не собираешься кричать «Аллах акбар» в торговом центре?

— Сэр, я атеист. Максимум, что я могу крикнуть — «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» Но это вряд ли кого-то напугает. Разве что профессоров истории.

Он крякнул от неожиданности, но, кажется, оценил.

— Ладно, парень, ты весёлый. Но с оружием не шутят. Документы в порядке, проходи проверку.

После оформления мы пошли в тир. Мелисса встала в стойку, я поправил её, прижимаясь сзади. Она напряглась, чувствуя мой пах.

— У тебя там, кажется, музыкальный инструмент, — прошептала она. — Кожаная флейта?

— Именно. И она играет только для тебя. Мелодию закажешь по телефону, детка.

— Ты ужасен.

— Я знаю. Поэтому ты меня и хочешь.

Она выстрелила и попала в мишень. Я поцеловал её в шею.

— Ты научишь меня стрелять. И я стану опасной.

— Ты всегда была опасна. Для моего сердца и члена.

В подвале церкви меня уже ждали Кайл и Тревор. Кайл приехал на своей дорогой машине, Тревор — на такой же, только другой марки. Оба в дорогой спортивной форме. Тревор был новеньким учеником, который привел Кайл, с синяком под глазом и нервным взглядом.

— Меня ограбили на прошлой неделе, — объяснил он. — Я даже не смог дать сдачи. Отец сказал — либо учись драться, либо сиди дома. А я хочу защищать свою девушку. Она… она беременна. Я скоро стану отцом.

— Поздравляю, — сказал я. — Теперь у тебя двойная мотивация. Не подведи её.

Кайл отвёл меня в сторону.

— Джей, я должен тебе кое-что сказать. Я… я гей. Мой отец не знает. Он гомофоб, и если узнает — выгонит меня. Я занимаюсь боксом, чтобы стать сильнее и, может быть, когда-нибудь дать ему в морду. Не в прямом смысле. Ну, или в прямом. Не знаю.

Я положил руку ему на плечо.

— Кайл, твой отец — мудак. Это не лечится. Но ты можешь стать сильным и независимым. Бокс — это не про ориентацию, это про характер. Ты можешь трахать кого хочешь, главное — чтобы ты мог защитить себя и своих близких. А если отец выгонит тебя — приходи ко мне. Будешь жить в гараже. У меня там как раз место освободилось после того, как я выкинул старый матрас

Он улыбнулся, и в его глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, Джей. Ты настоящий друг.

— Не за что. А теперь иди работай. Жирок сам себя не сгонит.

В разгар тренировки в подвал спустился Маркус. Кайл и Тревор напряглись. Я спокойно сказал:

— Продолжайте разминку. Я сейчас.

Отвёл Маркуса в угол.

— Я подумал над твоим предложением, Джей, — начал он. — Пять процентов — мало. Десять, и я гарантирую, что твою семью не тронут. И даже помогу с клиентами — у меня есть знакомые, чьи сынки тоже хотят научиться махать кулаками.

— Семь процентов. И ты не просто «крышуешь», а реально помогаешь — находишь клиентов, предупреждаешь о проблемах. Идёт?

Он поколебался, потом кивнул:

— Идёт. Но если ты меня кинешь, Джей…

— Я не кидаю. Я строю. Ты тоже можешь строить, если захочешь. А не просто бегать с пушкой. Кстати, как Тиффани?

— Плачет. Думает, что ты её бросил. Я ей сказал, что ты изменился. Что ты теперь другой. Она не верит.

— Я поговорю с ней. Но не сейчас. Сейчас у меня другие приоритеты.

Маркус кивнул и ушёл. Терри, наблюдавший из угла, присвистнул:

— Ты ему мозги запудрил, как боксёрскую грушу. Я аж заслушался. Семь процентов — это грабёж. Но для него — победа. Ты дипломат, Джей.

— Я просто знаю, что людям нужно дать сохранить лицо. Даже таким, как Маркус.

Кайл и Тревор заплатили по двести долларов. Тревор спросил, можно ли прийти завтра. Я кивнул.

— Завтра в шесть. Не опаздывайте. И Кайл — не забудь форму. В прошлый раз ты был в розовых носках. Это не круто. Даже для гея.

Он рассмеялся и показал мне средний палец.

Вечером я приехал к Виктории. Она жила в хорошем районе, в двухэтажном доме колониального стиля. Внутри — дорогая мебель, книги, фото мужа на тумбочке в спальне.

Она встретила меня в шёлковом халате, под которым было чёрное кружевное бельё. На столе — ужин: салат, вино, свечи.

— Ты опоздал, — сказала она с лёгким упрёком. — Я уже начала волноваться.

— Прости, дела. Но я здесь. И готов к занятиям, профессор.

Мы сели ужинать. Она нервничала, крутила бокал в руках. Откинулась на спинку стула, сняла очки и потёрла переносицу.

— Джей, я должна тебе кое-что рассказать. Мой муж, Говард Стерлинг, был профессором английской литературы на моей же кафедре. На пятнадцать лет старше, с постоянным контрактом, это у нас как пожизненная броня. Я вышла за него, будучи аспиранткой, и думала, что мы будем равными партнёрами в науке. Он писал о Мелвилле, я — о модернистках: Вулф, Барнс, Ричардсон. Мы даже планировали совместный курс.

Она горько усмехнулась и отпила вина.

— А оказалось, я стала его тенью. Все мои статьи он «помогал» править — так, что моё имя оставалось только вторым после его. Мои идеи о феминистском прочтении «Миссис Дэллоуэй» он презентовал на конференции в MLA как свои. Когда я пыталась опубликоваться самостоятельно, он звонил редакторам «PMLA» и «Американского литературного обозрения» и говорил: «Виктория ещё не готова, дайте ей время». В академическом мире связи решают всё. А у Говарда были связи — он входил в редколлегии, рецензировал гранты, сидел в диссертационных советах. У меня был только энтузиазм и гора черновиков.

— Почему ты не ушла раньше? — спросил я.

— Пыталась. Подала на развод, и тогда он устроил мне травлю. Шептался с деканом, что я «эмоционально нестабильна», что мои исследования «вторичны». Меня чуть не уволили из колледжа, где я проработала десять лет. В американской академии, Джей, женщина без постоянного контракта преподавателя — это пыль на ветру. Особенно если её бывший муж — уважаемый профессор с публикациями в ведущих журналах. Я ходила на кафедру и чувствовала себя прокажённой. Студенты шептались за спиной, коллеги отводили глаза.

Она сделала паузу, глядя в темноту за окном.

— А потом Говард умер. Банальный инфаркт в пятьдесят семь лет. Никаких наркотиков, никакой драмы — просто сердце не выдержало его собственного эго. Я сидела на поминках в факультетском клубе, слушала речи коллег о «великом учёном» и думала только об одном: «Теперь я наконец допишу свою монографию». И знаешь, что? Я её дописала. «Телесность и травма в женском модернизме». Её даже похвалили в «Нью-Йорк Таймс Бук Ревью». Но радости не было. Потому что я так долго жила в тени, что разучилась радоваться свету.

Она повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым.

— А потом появился ты. Огромный, чёрный, из Уоттса, с этим твоим акцентом и шутками. Ты смотрел на меня не как на «доктора Стерлинг, автора монографии о травме», а как на женщину. Тебе было плевать на мой индекс цитирования. Ты просто хотел меня трахнуть. И я вдруг поняла: проблема была не во мне. Проблема была в том, что я позволила Говарду украсть мою жизнь, мою карьеру, моё право на удовольствие. И я хочу это вернуть.

Она встала, подошла ко мне вплотную и положила руки мне на плечи.

— Я хочу чувствовать себя автором — не только статей, но и собственного тела. Хочу, чтобы меня трахали так, чтобы я кричала, и чтобы соседи вызывали полицию. Хочу проснуться завтра с болью между ног и улыбнуться, потому что эта боль будет моей. Не его. Моей. Ты дашь мне это, Джей?

Она встала и достала из шкафа коробку. Открыла — внутри были наручники, вибратор, смазка, страпон.

— Я купила это после его смерти. Думала, буду использовать одна. Но теперь хочу попробовать с тобой. Сегодня я главная, Джей. Ты мой студент, и ты будешь делать, что я скажу. Согласен?

Я посмотрел на неё и усмехнулся.

— Да, профессор. Я весь ваш.

Она надела на меня наручники и толкнула на кровать.

— Сегодня я трахаю тебя. А ты лежишь и наслаждаешься. Или страдаешь. Зависит от твоего поведения.

Она села сверху, направила мой член в себя и начала двигаться. Медленно, контролируя каждый толчок. Её грудь колыхалась перед моим лицом, я поймал сосок губами и втянул. Она застонала.

— Хороший мальчик. А теперь смотри, что я умею.

Она взяла вибратор, приставила к клитору и включила. Её стоны стали громче, движения — быстрее. Я чувствовал, как её киска сжимает меня в такт вибрации.

— О да-а-а… я кончаю… кончаю на твоём хуе…

Она содрогнулась и обмякла на мне. Потом слезла, сняла наручники и протянула мне страпон.

— Теперь твоя очередь. Надень это и трахни меня в зад. Я хочу почувствовать, каково это — быть тобой. Иметь огромный член и входить в женщину так глубоко, что она теряет сознание.

Я надел страпон — чёрный, двадцать сантиметров, с ремешками. Посмотрел на себя в зеркало. Зрелище было сюрреалистичное: огромный чёрный парень с резиновым членом на поясе, готовый трахать профессора литературы в её собственной спальне.

— Ну как? — спросил я, поворачиваясь к Виктории. — Похож на греческого бога?

Она засмеялась, но в глазах горел огонь.

— На греческого бога с резиновым фаллосом. Таких в мифах не было. Но мне нравится.

— Тогда вставай раком. И смотри в зеркало. Я хочу, чтобы ты видела, как я тебя трахаю. Только на этот раз — искусственным членом. Как в дешёвом порно.

Она встала на четвереньки, и я приставил головку страпона к её анусу. Медленно вошёл. Она застонала.

— О да-а-а… Ты такой холодный… но это приятно…

— Холодный, потому что неживой. Но ты представь, что это мой настоящий член. И он хочет заполнить твою грязную задницу спермой. Только её не будет. Потому что я экономлю для твоей киски.

— Ты извращенец, Джей…

— Я из Уоттса. Это диагноз.

Я начал двигаться, и она закричала в голос, забыв о соседях. Я шлёпал её по ягодицам, оставляя красные следы, и с каждым толчком она стонала всё громче.

— Да! Трахай меня! Трахай свою профессоршу! Я твоя грязная шлюха с докторской степенью!

— Скажи, кто твой хозяин?

— Ты! Джей Уильямс! Чёрный парень из Уоттса!

— Правильно. А теперь кончай. Я хочу видеть, как ты бьёшься в оргазме от резинового члена.

Она закричала и содрогнулась, её тело выгнулось дугой. Я вышел из неё, снял страпон и вошёл по-настоящему — в киску. Она застонала снова.

— А теперь я заполню тебя живой спермой. Горячей. Как уличная еда в Уоттсе.

— Да-а-а… залей меня… сделай меня своей…

Я кончил с глухим рычанием, чувствуя, как моя сперма смешивается с её соками. Мы упали на кровать, тяжело дыша.

— Знаешь, — прошептала она, — я никогда не думала, что буду трахаться со страпоном и кричать от удовольствия. Ты меня испортил.

— Я тебя раскрыл. Как банку с соленьями. Теперь ты знаешь свой истинный вкус.

Она засмеялась и поцеловала меня.

— Убери страпон. И фото мужа. Я хочу, чтобы в этой спальне остались только мы.

— Договорились. Но страпон оставлю. Вдруг пригодится.

— Завтра же уберу фото. В гараж. К паукам.

Я вернулся домой за полночь. Принял душ, вышел на задний дворик, сел в шезлонг и открыл банку пива. Смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь смог, и прокручивал в голове прошедший день.

Шестой день. Что я имею? Бабу-соседку, которую трахнул в сортире и закупорил пробкой, как банку с компотом. Профессоршу, с которой устроил БДСМ-вечеринку со страпоном. Двух учеников-мажоров, один из которых гей, а второй — будущий папаша. Бандита, с которым договорился о семи процентах. Дробовик для защиты от белок и копов. И биткоины, которые потихоньку растут.

Неплохо для парня из Уоттса, который неделю назад был сорокалетним русским мужиком в теле негра. Кстати, о русском — надо быть осторожнее. Сболтнул лишнего, чуть не спалился. Хорошо, что легенда о матери-эмигрантке работает. Но больше никому. Даже Мелиссе. Даже Кармен. Это мой секрет. Как и регенерация.

Я допил пиво и смял банку. Завтра нужно сделать три вещи: позаниматься с Хлоей английским, сходить на ужин к Шерил (матери того самого Кайла, интересно, чего она хочет) и обязательно заехать к матери — отдать денег, повидать сестру, успокоить отца.

Ещё этот бой с Броком через две недели. Надо усилить тренировки.

Я уже собирался идти спать, когда в дверь забарабанили. Громко. Бесцеремонно.

— Мистер Уильямс! Откройте! Полиция Лос-Анджелеса! У нас ордер на обыск!

Я посмотрел на дробовик в углу, на флешку в сейфе, на банку чесночной пасты от дяди Бориса.

Ну вот. Только жизнь наладилась. Ладно, Миша, вспоминай Сирию. Смекалку не забудь. Прорвёмся.

Я сунул флешку в трусы (самое надёжное место), взял банку с пастой (на случай, если придётся отбиваться запахом) и пошёл открывать.

*Лос-Анджелес, Шерман-Оукс, Магнолия-бульвар, 12428. Ночь с 6 на 7 сентября 2010 года, 00:05.*

Стук в дверь разорвал тишину, как выстрел из дробовика в церковном хоре. Три коротких, два длинных. Копы. Я сразу узнал эту манеру – так стучат только те, кто уверен, что за дверью прячется либо наркобарон, либо беглый каторжник. А я, чёрный парень в белом районе, для них был и тем, и другим одновременно.

Я уже был на ногах. Флешка с биткоинами, которую я в панике сунул в трусы, теперь холодила мошонку, словно кусочек льда в стакане виски. Пластик больно впивался в яйца при каждом шаге. «Блин, не дай бог заставят раздеться. Придётся объяснять, что это – новый вид мужской контрацепции. Цифровой презерватив. Защищает от финансового кризиса».

Банка чесночной пасты от дяди Бориса стояла на кухонном столе как памятник русской душе. Я машинально схватил её левой рукой – не как оружие, а как талисман. В правой руке уже был телефон. На экране – номер, который дала Кармен. Её дядя, Эктор Родригес, адвокат из Восточного Лос-Анджелеса, специализировался на делах, где латиносов и черных «прессовали» копы. «Негры и латиносы должны держаться вместе против системы», – сказала она тогда. Чёрт, как же она была права.

В углу гостиной, прислонённый к стене, стоял дробовик «Моссберг 500». Я специально не прятал его. Пусть видят. В этой стране вторая поправка – священная корова. Но для чёрного парня в белом районе… сейчас проверим, работает ли она для всех, или только для тех, у кого кожа цвета сметаны.

Я распахнул дверь. На пороге стояли трое. Я сразу прошелся глазами по их бейджекам и лицам – навык, въевшийся ещё в Сирии, где умение оценить противника за секунду спасало жизнь.

Первый – детектив Майкл Дженнингс, белый, под пятьдесят, с брюшком, которое он нёс перед собой как мешок с проблемами. Красное лицо с капиллярной сеткой – пьёт, причём давно и с удовольствием. Глаза маленькие, злые, смотрят так, будто я уже ограбил его дом, изнасиловал жену и убил собаку. Ну, или просто посмел жить в этом районе, не будучи звездой НБА или рэпером. На поясе – кобура с «Глоком», расстёгнутая. Ждёт повода.

Второй – офицер Дженнифер Картер. Та самая блондинка с пробежки, которую я видел в парке. Теперь в бронежилете, который обтягивал её грудь так, что она казалась ещё больше, чем в спортивном топе. Броник сидел на ней как вторая кожа, подчёркивая талию и бёдра. В руке – планшет с ордером. На лице – профессиональная маска, но в глазах… любопытство? Или что-то ещё? Она смотрела на меня не как на угрозу, а как на загадку.

Третий – офицер Рамирес, латинос лет сорока, с усталыми глазами и мешками под ними. Видно, что он видел столько дерьма, что его уже ничем не удивить. Стоял чуть позади, положив руку на кобуру – на всякий случай, но без энтузиазма. Его взгляд говорил: «Я здесь ради зарплаты, а не ради твоих проблем, амиго».

– Ордер на обыск, – Дженнингс помахал бумагой, даже не глядя на меня. – Анонимный звонок. Наркотики.

– Проходите, офицеры, – я отступил на шаг, держа руки на виду. Флешка больно впилась в мошонку, и я невольно скривился. – У меня нет наркотиков. Только гречка, чесночная паста и… личные вещи. – Я демонстративно поправил трусы, и под тканью отчётливо проступили очертания моего хозяйства. Картер чуть заметно приподняла бровь. Дженнингс, казалось, поперхнулся воздухом. – Но они не продаются. Даже за хорошую цену. Даже если вы предложите мне полную амнистию и пожизненный запас патронов. Это, знаете ли, национальное достояние. Афроамериканского народа.

Дженнингс шагнул внутрь и сразу упёрся взглядом в дробовик. Его лицо вытянулось, как у бульдога, который увидел кота верхом на роботе-пылесосе — а кот ещё врубил на полную громкость «Highway to Hell» и показывает средний палец. Он замер. Картер и Рамирес тоже заметили.

– Это что, мать твою, такое? – прошипел Дженнингс, указывая пальцем на «Моссберг».

– Дробовик, детектив. «Моссберг 500». Двенадцатый калибр. Куплен легально вчера в магазине «Turners Outdoorsman» на Вентура-бульваре. Чек и разрешение в сейфе. На прикладе, если присмотритесь, наклейка «Made in USA» и портрет Джона Уэйна. Я патриот, как видите. Только чёрный. И с большим членом. Вас что-то смущает?

– Ты… – он шагнул к дробовику, но не прикоснулся. – Ты хоть понимаешь, что таким, как ты, не положено иметь ствол в приличном районе?

– Таким, как я? – я приподнял бровь. – Афроамериканцам? Парням с членом длиннее вашей дубинки? Или просто людям, которые могут поддержать беседу о Второй поправке, не переходя на крик? Уточните, детектив. Я составляю список для жалобы в ACLU и заодно в «Шоу Опры». Она любит такие истории: «Чёрный парень с дробовиком и большим сердцем против расиста-полицейского». Рейтинги взлетят.

Картер больше не сдерживалась — она прикусила губу, но её глаза сияли от смеха. Рамирес сделал вид, что изучает трещину на потолке, но его плечи ходили ходуном. Дженнингс побагровел так, что я испугался за его сосуды — казалось, ещё мгновение, и он начнёт дымиться, как перегревшийся двигатель «Форда».

– Ты… ты до умничаешь, ниггер… – он осёкся, бросил взгляд на Картер, которая смотрела на него в упор, как директриса школы на ученика, пойманного с сигаретой в туалете. – Документы на оружие. Живо.Я прошёл в спальню, достал из дешёвого огнеупорного сейфа папку, вернулся и протянул. Дженнингс изучал бумаги так, будто надеялся найти подделку, секретный шифр или хотя бы грамматическую ошибку. Картер заглянула через плечо.

– Всё чисто, детектив, – сказала она ровным голосом. – Мистер Уильямс приобрёл оружие легально, прошёл проверку. Имеет полное право хранить его дома. Согласно калифорнийскому закону, оружие должно храниться в запертом контейнере или с блокиратором спускового крючка. Здесь – открыто. Но поскольку он не обязан иметь сейф для длинноствольного, формально нарушений нет.

– Заткнись, Картер, – огрызнулся Дженнингс. – Я знаю закон.

– Тогда вы знаете, что я права, сэр.

Офицерша мне нравилась всё больше. «Интересно, она всегда такая, или это из-за меня? Если второе – надо будет пригласить её в тир. Посмотрим, как она стреляет. И как стонет».

Дженнингс швырнул папку на стол. – Ладно. Но я всё равно проверю. И если найду хоть одну зацепку…

– Конечно, офицер. – Я кивнул с преувеличенной вежливостью. – Могу я предложить вам кофе? Или, может, чесночной пасты? Очень полезно для иммунитета. И для характера. Судя по вашему цвету лица, вам не помешало бы. А ещё она отпугивает вампиров и, судя по всему, некоторых детективов.

Рамирес фыркнул. Картер сжала губы, но глаза смеялись.

В этот момент с улицы донёсся вопль, полный праведного гнева и старческого дребезжания:

– Офицер! Офицер! Я требую внимания!

В дверях, запахивая клетчатый халат, стоял полковник Харрисон – мой сосед напротив. Лысина блестела в свете уличного фонаря, лицо красное, в руке – пустая кошачья переноска. Он выглядел как персонаж из скетча «Субботним вечером в прямом эфире», пародирующий консервативного расиста.

— Этот… субъект украл моего кота! Трампа! Боевого товарища! – он ткнул в меня пальцем, дрожа от ярости, – …этот чернокожий бандит похитил моего любимца! Наверняка хочет использовать его в своих сатанинских ритуалах или скормить своим дружкам из гетто!

Я посмотрел на недавно приблудившегося ко мне кота. Ры жий, почти оранжевый, с пушистой гривой и выражением морды, которое говорило: «Я здесь главный, и ты, человек, будешь мне прислуживать». Он величественно спрыгнул с подоконника, подошёл к полковнику, посмотрел ему в глаза и демонстра тивно пукнул. Запах был такой, что даже Дженнингс поморщился.

– Вот видите! – завопил полковник. – Он протестует! Он выпускает газы в знак протеста!

– Сэр, – я старался сохранить серьёзное лицо, хотя внутренне умирал со смеху, – ваш кот только что сделал политическое заявление. И, судя по аромату, его платформа – «меньше волокон, больше лосося». Он проголосовал лапой и… другим местом. Я не похищал его. Я предоставил ему политическое убежище от вашей тирании и дешёвого корма. И, кажется, он намерен остаться. Как настоящий лидер, он выбрал лучшие условия.

Кот, довольный произведённым эффектом, запрыгнул под диван, свернулся поджав лапы и начал громко мурлыкать, поглядывая на полковника с выражением: «Ты уволен».

– Вы слышите?! Это сатанинское мурлыканье! – прошипел полковник.

– Это не сатанинское, полковник. Это мурлыканье удовлетворённого избирателя. А теперь, если вы не возражаете, у нас с мистером Трампом запланирован брифинг по вопросам наполнения миски и чесания пуза. Всего доброго.

Дженнингс замер. Картер подняла бровь. Рамирес устало вздохнул и пробормотал по-испански что-то вроде «Боже мой, какой клоун».

– Сэр, – медленно произнесла Картер, – вы вызвали полицию с сообщением о наркотиках, а теперь заявляете о краже кота?

— Это был предлог! – завопил полковник, брызгая слюной и размахивая пустой переноской. – Я знал, что на наркотики вы приедете быстрее, чем на пропажу кота! У нас в стране приоритеты, знаете ли! Война с наркотиками – это святое! А война с похитителями котов, особенно если похититель – чернокожий, никого не волнует! Я трижды звонил! Первый раз сказал, что пропал Трамп – ваша диспетчерша, эта… латиноамериканка с акцентом, сказала: «Сэр, это не экстренный случай, позвоните в приют для животных», и повесила трубку! Второй раз сказал, что чёрный парень с дробовиком угрожает району – они спросили, не мексиканец ли он, и когда я ответил «нет», потеряли интерес! Третий раз я сказал, что он, возможно, выращивает марихуану в подвале и продаёт её школьникам, и только тогда вы приехали! А мой Трамп… – он всхлипнул, – …он не просто кот! Он – символ! Символ того, что Америка ещё может стать великой! Он умеет сидеть по команде «Строить стену!» и ненавидит аборты! И этот… этот субъект… – он ткнул в меня пальцем, дрожа от ярости, – …украл мой символ! И гладил его на крыльце! Своими чёрными руками! И кот мурлыкал! Мурлыкал, я вам говорю! Это противоестественно! И ещё у него дробовик! Вы видели?! Чёрный парень с дробовиком в нашем районе! Это же очевидная угроза национальной безопасности! Он наверняка собирается грабить банк, или, того хуже, соблазнять наших женщин! Я слышал стоны из его дома по ночам! Это не стоны удовольствия, это стоны порабощённых белых женщин, которых он держит в сексуальном рабстве! И кормит их… чесночной пастой! Я чувствовал запах! Чеснок! Это дьявольская еда! Он наверняка сатанист!

– Полковник, – я сделал голос максимально мягким, как у ведущего программы «Спокойной ночи, малыши», – у меня есть разрешение на дробовик. А женщин я соблазняю исключительно своим обаянием и харизмой. Оружие тут ни при чём. И вашего кота я не крал. Может, он сам ушёл к более адекватному хозяину? Животные, знаете ли, чувствуют флюиды. И судя по тому, что Трамп предпочёл мой дом, у вас с флюидами проблемы.

Харрисон побагровел так, что я испугался за его сосуды. В этот момент из-под дивана, обратно на свет величественно выплыл кот. Он посмотрел на Харрисона (взгляд: «Ты мне должен лосося за этот цирк»), потом на меня (взгляд: «Ну, давай, выкручивайся, черныш»), потом на Дженнингса (взгляд: «Ты кто вообще?») – и начал тереться о ногу детектива, оставляя рыжую шерсть на форменных брюках.

– Вот он! – закричал Харрисон. – Арестуйте его! То есть… верните мне кота!

Кот посмотрел на полковника, зевнул, демонстрируя розовую пасть, и демонстративно лёг на спину, требуя почесать живот. Живот был белый, пушистый и явно не знал, что такое диета.

Я медленно поднял с пола папку с документами и помахал ею в воздухе.

– Полковник, у меня всё законно. Вторая поправка, знаете ли. Для всех. Даже для чёрных. Удивительно, правда? Америка – страна возможностей. Можно родиться в Уоттсе, а потом купить дробовик в Шерман-Оукс и стрелять по белкам. И по стереотипам.

– Ладно, – рявкнул Дженнингс, – обыск окончен. Наркотиков нет. Оружие легальное. Кот нашёлся. Все свободны. Уильямс, завтра жди повестку – я всё равно проверю каждую запятую в твоих документах.

– Буду ждать с нетерпением, детектив, – я улыбнулся. – И передавайте привет вашей супруге. Если она захочет научиться стрелять – у меня есть скидки для жён полицейских. Особенно для тех, чьи мужья страдают от хронической неудовлетворённости жизнью.

Дженнингс плюнул на пол (варвар!), развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Картер задержалась на секунду. Она посмотрела на меня, потом на кота, который уже начал вылизывать лапу, и протянула визитку.

– Мистер Уильямс, – она чуть понизила голос, – если сосед продолжит… проявлять инициативу, это можно оформить как преследование. Обращайтесь. И, кстати, насчёт дробовика – у вас отличный вкус. «Моссберг» – надёжная вещь. Мой отец служил в морской пехоте, он такой же держит. Говорил, что с ним даже медведь не страшен.

– Спасибо, офицер, – я взял визитку. – Может, как-нибудь сходим в тир? Я угощаю. Вы сможете оценить, как я стреляю по белкам. В прямом и переносном смысле.

Она чуть заметно улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, что мне очень понравилось.

– Может быть. Но сначала разберитесь с двуногими белками. Их в вашем районе больше, чем хотелось бы.

И ушла, покачивая бёдрами, обтянутыми форменными брюками. Я проводил её взглядом. «Надо будет принять её предложение. В тире. Обязательно. Интересно, она так же хороша в горизонтальном положении, как в вертикальном? Впрочем, с её бронежилетом горизонтальное положение может быть затруднительным. Но я готов попробовать».

Я закрыл дверь, достал флешку из трусов, повертел в пальцах. Пластик был тёплым от моего тела. «Надо прятать надёжнее. В следующий раз копы могут не ограничиться обыском. А если они найдут порно с клоунами, будет совсем неловко». Я сунул флешку в пульт от телевизора, вынув батарейки. Кто будет проверять пульт? Только очень дотошный коп. Или очень любопытный кот.

Кот Трамп оставшийся в доме (Харрисон ушёл в ярости, забыв переноску, и это было лучшее, что случилось с котом за последние годы), запрыгнул на диван, свернулся клубком и замурлыкал.

– Хочешь остаться? – спросил я. – Ладно, живи. Будешь моим агентом в стане врага. Шпионить за полковником. А за это – бекон по утрам и пожизненный иммунитет от выселения.

Кот мурлыкнул громче, и в этом урчании мне послышалась целая симфония: от победного марша до шифровки для резидентуры. Я протянул ему кусочек бекона, который приберёг с завтрака. Он взял его лапой, обнюхал и съел с таким видом, будто принимал секретный пакет от связного.

Сделка была заключена. Я назвал его Трамп-двойной-агент. В миру — просто кот, но для меня — ценный информатор, работающий под глубоким прикрытием в стане врага. Его позывной — «Рыжий Лис». Легенда: сбежал от жестокого хозяина-расиста и теперь тихо саботирует его жизнь изнутри. Цели: топтаться по свежей газете, пока полковник не прочитал колонку про иммигрантов; сбрасывать на пол пульт от телевизора в самые драматичные моменты футбольного матча; и, разумеется, мяукать под дверью спальни ровно в три часа ночи — имитируя сигнал тревоги на подводной лодке.

И да, у него уже есть предвыборный лозунг: «Сделаем Кошачью Америку Снова Великой!» Я бы проголосовал. По крайней мере, он обещает бесплатный бекон каждому гражданину. А это уже лучше, чем большинство кандидатов.

Проснулся я от того, что кто-то тихо возился на кухне. Приоткрыл глаз – Мелисса. В моей футболке, которая едва доходила ей до середины бедра и открывала вид на её задницу, способную вызвать религиозный экстаз у монаха. Она заметила, что я смотрю, подошла, села на край кровати, и матрас жалобно скрипнул, словно говоря: «Ну, началось».

– Доброе утро, – сказала она. – Я видела полицейские машины ночью. Что случилось? Тебя наконец-то арестовали за то, что ты слишком горячий для этого района?

– Обыск, – зевнул я. – Анонимный звонок про наркотики. Копы искали марихуану, нашли чесночную пасту, кота полковника и моё нежелание с ними сотрудничать. Обычная ночь в Шерман-Оукс. Детектив чуть не лопнул от злости, когда увидел дробовик. А кота я завербовал. Теперь он двойной агент. Позывной «Рыжий Лис».

Она улыбнулась и погладила меня по груди, её пальцы скользнули ниже, к животу.

– Ты сумасшедший. Я хотела приготоветь еды. Думала, ты заслужил нормальный завтрак после такого.

– Ты права. Но сначала – кое-что другое. Видишь ли, Мисси, после ночного визита копов у меня осталось одно незавершённое дело.

Она опустилась ниже, стянула с меня одеяло, и мой член, уже каменный, упёрся ей в подбородок. Она посмотрела на него с выражением, которое я бы описал как «смесь страха, восхищения и голода», и прошептала: «Чёрт, Джей, он с каждым днём всё больше. Ты его что, подкармливаешь?»

– Только твоим энтузиазмом, – ответил я, опершись на спинку кровати и приглашая её в кровать. Она не заставила себя ждать – скользнула на матрас, устраиваясь между моих ног с грацией сытой кошки.

Мелисса лежала между моих ног, упёршись локтями на мои коллени, и сосала. Не просто сосала – она служила моему члену, как священнодействовала. Её губы обхватывали головку, втягивали её, потом отпускали, и она проводила языком по всей длине, от уздечки до основания, где её нос упирался в мои яйца.

Её голова двигалась вверх-вниз с ритмом метронома. Каштановые волосы разметались по подушке, спадали на лицо, закрывая глаза, но я знал, что они открыты и смотрят на меня снизу вверх – с обожанием и похотью одновременно. Её щёки втягивались при каждом движении, создавая вакуум, от которого по члену пробегали волны удовольствия. Слюна смешивалась с предэякулятом и стекала по подбородку, капая на простыню.

А её жопа… О боже, её жопа.

Она лежала на животе, но её задница была приподнята так, что я видел всё. Два огромных белых полушария, колыхавшихся в такт её движениям, как два наливных студня. Между ними – кружево чёрных трусиков, которые она, видимо, надела на ночь и теперь они намокли от её соков. Когда она опускалась на член, её ягодицы разъезжались в стороны, показывая влажную ткань. Когда поднималась – сжимались, обнажая полоску кружева, впившегося в щель.

Я не выдержал. Я зарычал и шлёпнул её по ляжке. Громко. Звук разнёсся по спальне, как удар по мясу. Она замычала от удовольствия, и вибрация прошла по моему стволу.

– Хорошая девочка, – прошептал я. – Не останавливайся.

Она не остановилась. Наоборот, ускорилась. Её голова ходила ходуном, волосы летали, слюна летела во все стороны. Я чувствовал, как её горло сжимается вокруг головки – она пыталась взять глубже, но даже с её отсутствием рвотного рефлекса мой член был слишком длинным.

– Смотри на меня, – приказал я.

Она подняла глаза. Зелёные, влажные, с размазанной тушью – она не смыла макияж вчера. И в них читалось такое желание, такая готовность подчиняться, что я кончил бы прямо сейчас, если бы не контроль.

– Ты любишь это, да? Любишь сосать чёрный хуй по утрам вместо кофе?

Она вынула член изо рта, облизала губы и прошептала хрипло:

– Твоя сперма бодрит лучше любого эспрессо. И калорий меньше.

– Тогда глотай.

Я взял её за затылок и направил вниз. Она послушно раскрыла рот шире, и я вошёл до самого горла. Её глаза закатились, но она не сопротивлялась. Я кончил – мощными, горячими толчками, чувствуя, как сперма заливает её горло, как она глотает, давится, но продолжает глотать, пока капли не стекают по подбородку на грудь.

Она откинулась назад, вытирая рот тыльной стороной ладони. Я встал, потянулся ещё раз, и Мелисса уставилась на мой член, который уже снова наливался кровью.

– У тебя эрекция каждые пять минут? – спросила она с восхищением.

– Каждые три. Но ты не думай, что я такой простой. Ты меня разбудила, я кончил – теперь моя очередь.

Я перевернул её на живот и стянул трусики. Её жопа предстала передо мной – два огромных, бледных холма, между которыми уютно устроилось маленькое розовое колечко. Я провёл ладонями по ягодицам, наслаждаясь их мягкостью и упругостью. Кожа была тёплой, чуть влажной после душа, и пахла её гелем.

– Знаешь, Мисси, твоя задница достойна отдельного стихотворения. «Ода ягодицам». Я напишу его, когда научусь рифмовать.

– Лучше напиши его своим членом, – простонала она.

– Успеется. Сначала – прелюдия. Твоя попка ещё не готова к серьёзным переговорам.

Я наклонился и провёл языком по её позвоночнику – от шеи до копчика. Она выгнулась, и её ягодицы раздвинулись, приглашая меня. Я поцеловал каждую по очереди, оставляя влажные следы, а затем раздвинул их руками и уставился на анус. Он был идеальным – маленьким, розовым, с лёгкой пигментацией по краям, подрагивающим в такт её дыханию.

– Смотри, какой красивый. Как бутон розы. Только пахнет не розами, а… тобой. И это ещё прекраснее. Хотя, если честно, оттуда иногда пахнет не только розами. Но я готов мириться с побочными эффектами пищеварения. В конце концов, я из Уоттса – там и не такое нюхали.

Она хихикнула и сжала ягодицы.

– Заткнись, Джей.

– Не могу. Мой внутренний стендапер не умеет молчать, когда видит такую аудиторию.

Я набрал слюны – густой, вязкой – и медленно выпустил её прямо на колечко. Слюна растеклась, заполняя складки, стекая вниз, к промежности. Я растёр её большим пальцем, массируя анус кругами. Колечко сжималось в ответ, словно целовало мой палец.

– Твоя попка очень вежливая. Она здоровается. И, кажется, говорит: «Джей, не бойся, я сегодня пустая. Генеральная уборка проведена. Можешь заходить без стука».

– О боже, – простонала Мелисса, уткнувшись лицом в подушку. – Ты ужасен.

– Я реалист. В анальном сексе, детка, главное – доверие и предварительная подготовка. Я ценю, что ты позаботилась о чистоте. Это как прийти в гости, а там уже накрыт стол. Очень культурно и уютно.

Я ввёл указательный палец – медленно, по первую фалангу, и замер. Внутри было горячо, тесно, и я чувствовал, как её мышцы обхватывают мой палец, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли затянуть глубже. Я начал двигать им – вперёд-назад, едва на сантиметр. Она застонала и подалась назад, насаживаясь глубже.

– Нетерпеливая. Боишься, что я найду там забытые сокровища? Расслабься, я не геолог. И не археолог. Меня не интересуют ископаемые. Только живая плоть.

– Джей! – она почти кричала, но в голосе слышался смех.

– Ладно, ладно, молчу.

Я добавил средний палец. Теперь два пальца скользили внутри неё, растягивая тугое кольцо. Я разводил их в стороны, словно открывая ножницы, вращал, сгибал крючком. Её анус поддавался, становился эластичнее. Я чувствовал, как её кишка пульсирует вокруг моих пальцев.

– Ты готова к третьему?

– Да… давай…

Третий палец вошёл с трудом. Я смочил его слюной, добавил ещё и медленно, с нажимом, протолкнул внутрь. Она вскрикнула, но не от боли – от переполненности. Теперь три моих пальца двигались внутри неё, растягивая, подготавливая к главному.

– Знаешь, что я сейчас чувствую? Твою кишку. Она горячая, влажная, и она сжимает мои пальцы так, будто хочет их раздавить. Но я крепкий орешек. И, кстати, там внутри очень чисто. Прямо как в операционной. Ты молодец. Пять баллов за гигиену.

Она засмеялась сквозь стон.

– Заткнись и засунь уже свой кулак!

– Слушаюсь, мэм.

Я вытащил пальцы и посмотрел на них – они блестели от её соков и моей слюны.

– Теперь главное блюдо. И, Мисси, если вдруг что-то пойдёт не по плану… ну, ты понимаешь, природа иногда берёт своё… Я не расстроюсь. Я просто приму это как часть жизненного опыта. В Уоттсе мы называем это «сюрприз из коробки». Но ты у меня чистюля, я знаю.

Она простонала в подушку что-то нечленораздельное.

Я обильно смочил всю ладонь слюной, приставил её лодочкой к её растянутому анусу и начал давить. Колечко сопротивлялось, сжималось, не желая впускать меня. Я надавил сильнее, и оно начало медленно поддаваться.

– Дыши, Мисси. Глубокий вдох. Представь, что ты рожаешь. Только наоборот. И вместо ребёнка – мой кулак.

Она вдохнула, и в этот момент моя ладонь скользнула внутрь. Я медленно продвигал руку, чувствуя, как её кишка обхватывает моё запястье, как сжимается вокруг него. Когда моё запястье упёрлось в её ягодицы, я остановился. Вся моя рука по локоть была внутри неё.

– Чувствуешь? Это мой кулак. Я сейчас сожму его, и ты кончишь. И, кстати, никаких посторонних предметов. Я проверил. Можешь не переживать – твоя репутация чистюли подтверждена.

Я сжал пальцы в кулак, и она забилась в конвульсиях, закричала так, что, наверное, полковник Харрисон выронил слуховой аппарат. Её киска брызнула соками на простыню, и я почувствовал, как её кишка пульсирует вокруг моей руки, сжимаясь в оргазме.

Я медленно вытащил руку. Её анус зиял – тёмное, пульсирующее отверстие, из которого вытекала смесь смазки и её соков.

– Ну вот. Теперь ты официально можешь сказать, что у тебя в жопе побывала рука негра из гетто. И обошлось без бурения скважины до нефтяных залежей. Занеси в резюме. В графу «Особые навыки».

Я облизал пальцы – солёные, с привкусом её. Она ещё минуту лежала, потом встала и, покачиваясь, пошла в душ. Я слышал, как зажурчала вода, как она взвизгнула, когда горячая вода попала на растянутый анус.

«Чёрт, – подумал я. – Она ненормальная. Но мне это нравится. Интересно, что бы сказал её бывший муж, если бы узнал, что его „фригидная“ жена теперь кончает от кулака в заднице? Наверное, подавился бы своим латте».

Пока Мелисса мылась — судя по доносившимся из ванной вздохам, горячая вода щедро поливала её растянутый анус, и она шипела, как рассерженная кошка, — я принялся за завтрак. Включил маленький телевизор «Сильвания», водружённый на кухонную столешницу. Экран мигнул, и появилась ведущая Channel 7 с идеальной укладкой, застывшей на голове, словно бетонный шлем. Она вещала с той особой интонацией, которой в Америке сообщают о конце света — бодро и с улыбкой:

«…безработица в Калифорнии достигла двенадцати и четырёх десятых процента — это самый высокий показатель с две тысячи восьмого года. Губернатор Шварценеггер призвал Конгресс к немедленным мерам по стимулированию экономики…»

— Арни, — хмыкнул я, взбивая яйца венчиком так, что миска жалобно дребезжала. — Культурист, актёр, губернатор. Скоро президент? Ах да, не может — родился не в США. Зато может играть президента в кино. И, судя по новостям, играет лучше, чем управляет штатом. В его следующем фильме, наверное, будет сцена, где он говорит экономике: «I'll be back», а та отвечает: «Не надо, оставайся там, где был».

На сковороде весело шипел бекон, распространяя запах, способный поднять из могилы даже самого ленивого зомби. Я добавил щедрую горсть тёртого сыра, рубленую зелень, щепотку чёрного перца и каплю чесночной пасты от дяди Бориса — для души и для характера. Омлет получился пышным, золотистым, с румяной корочкой по краям. Я переложил его на тарелку и уже собирался нарезать хлеб, когда из ванной выплыла Мелисса.

Она была завёрнута в моё полотенце, которое едва прикрывало её стратегические места. Мокрые каштановые волосы облепили плечи, с кончиков капала вода, оставляя тёмные дорожки на коже. Лицо раскраснелось от горячей воды и недавних переживаний. Она прошлёпала босыми ногами к столу, села на стул, поджав ноги, и уставилась на тарелку с таким видом, будто перед ней лежал Святой Грааль.

— Это мне? — спросила она голосом, в котором смешались надежда и голод.

— Тебе, — подтвердил я. — Ешь. Потом у тебя будет ещё один повод облизывать пальчики. Хотя, судя по тому, как ты облизывала кое-что другое полчаса назад, пальцы — это скромное начало.

Она закатила глаза, но улыбнулась. Взяла вилку, отрезала кусочек омлета, отправила в рот и застонала — так, как стонут только от оргазма или от действительно хорошей еды.

— Чёрт, Джей, — сказала она с набитым ртом, — ты реально умеешь готовить. Это… это лучше, чем в любом ресторане. И лучше, чем секс с моим бывшим. Впрочем, это не сложно.

— Я афроамериканец из гетто, — пожал я плечами, наливая себе кофе. — Мы умеем две вещи: готовить и выживать. Всё остальное — опционально. Ну, ещё трахаться так, чтобы у женщины отказывали ноги. Но это уже бонус-трек.

По телевизору тем временем продолжали:

«…в Нью-Йорке снова заметили таинственного „Человека-паука“. Очевидцы утверждают, что он ловит преступников и спасает кошек с деревьев…»

— Кошек, — повторил я, отхлебнув кофе. — У меня тут вчера кот одного полковника спасся от хозяина-расиста. Может, это я Человек-паук? Только чёрный. И без паутины. Но с дробовиком. И с членом, который может служить запасным тросом для раскачивания над городом.

Мелисса прыснула, чуть не подавившись омлетом.

«…кандидат в губернаторы Джерри Браун обещает реформу образования и увеличение финансирования школ…»

— Реформа образования, — прокомментировал я. — Это когда белые дети в частных школах будут учиться по ещё более дорогим учебникам, а чёрные дети в Уоттсе — по тем же рваным, что и двадцать лет назад. Но зато с гордостью за разнообразие. Прогресс.

Я выключил телевизор, чтобы не портить аппетит окончательно.

Мелисса отодвинула пустую тарелку и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Слушай, Джей, — начала она, облизывая губы (на этот раз от омлета, а не от спермы), — а что у тебя за наклонности? Ты вчера говорил, что я должна признаться, какие у меня фетиши. А сам? Что тебя заводит по-настоящему? Кроме анала и моей покорности.

Я откинулся на спинку стула, сделал глоток кофе и задумался.

— Меня заводит, когда женщина знает, чего она хочет, и не стесняется этого. Мне не нужны скромницы, которые потом в постели лежат бревном и думают о списке покупок в «Гелсонсе». Мне нужны те, кто кричит, царапается, кусается и просит ещё. Как ты. Ещё меня заводит, когда женщина пахнет. Не духами, а собой. Потом, возбуждением, сексом. Это первобытно. И честно.

— А анал? Почему ты так любишь анал? — она подалась вперёд, явно заинтересованная.

— Потому что это запретно. Потому что это больно и приятно одновременно. Потому что это доверие. Женщина, которая позволяет войти в свою задницу, доверяет мужчине больше, чем та, кто просто раздвигает ноги. Это как дать ключи от сейфа, где хранятся самые грязные секреты. И ещё, — я понизил голос, — потому что там теснее. И я чувствую каждый миллиметр. Это интимно. Это… как последняя граница. Как в «Звёздном пути»: смело идти туда, где не ступала нога человека. Только в моём случае — член.

Она рассмеялась и покачала головой.

— Ты поэт, Джей. И психолог.

— И чёрный ниггер с членом-оглоблей, — добавил я. — Не забывай самое главное. Без этого я был бы просто поэтом и психологом. А так — поэт, психолог и ходячее порно.

Она встала, обошла стол и села ко мне на колени. Полотенце распахнулось, явив миру её влажное тело.

— Знаешь, что меня заводит? — прошептала она, прижимаясь губами к моему уху. — Когда ты говоришь такие вещи. И когда ты готовишь. И когда ты держишь меня за волосы. И когда ты называешь меня своей шлюхой. В общем, всё, что ты делаешь.

— Тогда у нас полная совместимость, — я сжал её ягодицы, чувствуя, как член снова наливается кровью. — Кроме одного: я не умею мыть посуду. Но это уже детали.

Её руки скользнули по моим плечам, спустились на грудь, и я почувствовал, как её пальцы легонько сжимают мои соски. Тёплое дыхание коснулось моего уха.

– Мне пора, – прошептала она. – Смена в стоматологической клинике. Если хочешь, могу записать тебя на чистку зубов. Бесплатно. В порядке исключения. Для особо одарённых пациентов.

– Я чищу зубы каждый день, Мисси, – ответил я, не оборачиваясь. – И ни разу не жаловался. Даже когда в Уоттсе вместо пасты использовали соду и золу.

– Это не гигиена, Джей. Это… знакомство с моим миром. Хочу, чтобы ты увидел меня в халате, с инструментами в руках. Чтобы понял, что я не только твоя шлюха, но и профессионал. Договорились?

– Договорились. Только без бормашины. У меня с детства травма: в Уоттсе дантистом работал мясник по совместительству. Он лечил зубы молотком и стамеской. И анестезией служил глоток виски, который он сам же и выпивал.

Она засмеялась, и её смех прозвучал колокольчиком над моим ухом. Потом развернула меня к себе и поцеловала – долго, с языком, с лёгкими прикусами нижней губы. Я почувствовал привкус омлета и кофе, смешанный с её собственным вкусом.

– Ты невозможен, – выдохнула она, отстраняясь.

– Я знаю. Именно поэтому ты меня и хочешь.

Она оделась при мне – медленно, явно рисуясь: сначала натянула чёрные кружевные трусики (те самые, что я с неё снимал), потом легинсы, которые обтянули её задницу, как вторая кожа, затем топ, под которым отчётливо проступили соски. Напоследок она надела туфли на невысоком каблуке, поправила волосы и, послав мне воздушный поцелуй, вышла, покачивая бёдрами с амплитудой, достойной маятника Фуко.

Я подошёл к окну, чтобы проводить её взглядом. Мелисса села в свой серебристый БМВ X3, завела двигатель и плавно выехала со стоянки. В этот самый момент из своего дома, пошатываясь под тяжестью мусорного пакета, выполз полковник Харрисон. Он замер, увидев, откуда именно вышла его соседка. Его взгляд метнулся к моему окну, где я стоял с голым торсом и довольной улыбкой. Лицо полковника скривилось так, будто он проглотил лимон с кожурой, запил уксусом и закусил наждачной бумагой.

Я помахал ему рукой. Широко, дружелюбно, как старому приятелю. Он демонстративно отвернулся, да так резко, что мусорный пакет выскользнул из рук и лопнул о бетон, разметав по лужайке кофейную гущу и яичную скорлупу.

– С добрым утром, полковник! – сказал я сам себе, не отрываясь от окна. – Ваш кот теперь мой шпион. А ваша соседка – моя личная банка для спермы. Как вам такое для ваших консервативных ценностей? Кстати, Трамп передаёт вам привет. И просит больше не покупать дешёвый корм – у него от него изжога и экзистенциальный кризис.

С подоконника донёсся ленивый зевок. Кот Трамп, развалившийся на солнышке, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «ты опять за своё, человек?», махнул хвостом и снова погрузился в дрёму.

Я хмыкнул и пошёл приводить себя в порядок. Душ – быстро, по-солдатски, смыть пот и запах секса. Чистая футболка, джинсы, кроссовки. Я проверил тайник: флешка с биткоинами мирно покоилась в пульте от телевизора, зажатая между отсеками для батареек. Никто, кроме очень дотошного копа или кота с садистскими наклонностями, её бы не нашёл.

Достал телефон-раскладушку и набрал Джей Ти.

После трёх гудков в трубке раздался сонный, простуженный голос:

– Йо, братан… Ты чё в такую рань? Солнце ещё даже кофе не выпило. И я, если честно, тоже.

– Солнце уже высоко, программист хренов, – сказал я, выглядывая в окно. – Встречаемся в библиотеке днем. И ещё кое-что. Прихвати Эмили, если сможешь. Мне нужен её умный взгляд на эти ваши блокчейны. И её скептическое лицо, когда она будет говорить, что биткоин – пирамида. Это меня мотивирует.

В трубке послышался шорох, а затем сдавленный зевок.

– Она согласится. Она на тебя запала. Я видел, как она смотрит на твои бицепсы. Как на график растущего индекса.

– Не говори ерунды. Просто помоги.

– Ладно, босс. В два так в два. Кстати, я вчера видел сон, что биткоин упал до нуля, а ты гонялся за мной по Уоттсу с дробовиком и кричал: «Где мои семь центов?!» Это нормально?

– Это значит, что ты слишком много работаешь. Или слишком много куришь. Или и то, и другое.

Я нажал отбой, сунул телефон в карман и вышел на улицу.

Утро в Шерман-Оукс пахло жасмином и деньгами. Причём жасмин был явно импортный, выращенный где-нибудь в Эквадоре и доставленный сюда частным самолётом, а деньги пахли свежей типографской краской и лёгким налётом лицемерия. Я вдохнул полной грудью и чихнул — организм, привыкший к ароматам Уоттса (выхлопные газы, марихуана и жареные крылышки), протестовал против такой концентрации благополучия.

Я сел в свою старенькую «Хонду Цивик» 1996 года. Она встретила меня запахом бензина, старого освежителя «сосновый лес» и лёгким отчаянием. Ключ повернулся в замке зажигания, двигатель затарахтел, как трактор «Беларусь» после пьянки механизатора, но — хвала японским инженерам — завёлся. Я погладил приборную панель.

— Потерпи, старушка. В прошлой жизни я ездил на «Гелендвагене», а ты — моё наказание за грехи. Но ничего, вместе выкарабкаемся. Обещаю: когда разбогатею, поставлю тебя в гараж как памятник эпохе нищеты. Буду внукам показывать: «Вот на этом ведре ваш дед покорял Америку».

Выехал с Магнолия-бульвара и свернул на Вентура, чтобы доехать до заправки на границе с Ван-Найсом. Бензин был на исходе — стрелка указателя лежала на нуле, как моральный дух российской интеллигенции. Да и нужно было снять наличные в банкомате: стипендия капала на карту, а наличка требовалась для мелких расходов и, возможно, взятки местным бандитам. Шучу. Или нет.

Солнце только вставало, окрашивая пальмы в золотисто-розовый цвет, как на открытке из девяностых «Привет из Калифорнии!». Воздух был ещё прохладным — градусов двадцать, не больше, — но уже чувствовалось, что к полудню он превратится в липкий, влажный суп. По тротуарам бежали люди. В основном белые, в дорогой спортивной форме «Лулулемон» и «Найк», с наушниками в ушах и лицами, сосредоточенными на своих пульсах и калориях. Они бежали, но при этом выглядели так, будто опаздывают на собственную смерть и пытаются её обогнать.

Я смотрел на них и думал: «Вот они, жители американской мечты. Бегут от инфаркта, который им обеспечат стейки, бургеры и литры „Маунтин Дью“. В России в это время люди бегут от инфаркта по другим причинам — от цен на гречку, новостей по телевизору и внезапного осознания, что зарплата кончилась, а до получки ещё две недели. А ещё в России бегают разве что за автобусом или от полиции. В парках — только бабушки со скандинавскими палками, похожие на лыжников-пенсионеров».

Особенно меня заинтересовала одна блондинка в розовых легинсах. Её задница была такой огромной и круглой, что ткань, казалось, молила о пощаде. Она бежала трусцой, и эти два полушария колыхались в такт, как два наливных арбуза на ветру, готовые в любой момент вырваться из плена синтетики и обрести свободу. Я притормозил на светофоре, делая вид, что сверяюсь с картой, а сам откровенно пялился.

— Вот это спорт, — сказал я вслух. — В России бабы в тренажёрный зал ходят, чтобы такие жопы накачать. Пашут с железом, приседают до потери пульса, жрут протеин ложками. А тут они просто бегают, и природа делает своё дело. Американская мечта, мать её. Или это ГМО? Или специальная диета из кукурузного сиропа и гормонов роста? В любом случае, я за. Всеми руками и членом.

Светофор загорелся зелёным, но я не торопился — сзади никто не сигналил. Я проводил блондинку взглядом, пока она не скрылась за поворотом, оставив после себя лишь воспоминание о колышущихся полушариях и лёгкий шлейф ванильного парфюма.

На следующем перекрёстке я увидел ещё одну бегунью — латиноамериканку с грудью, которая колыхалась, как два огромных колокола. При каждом шаге они подпрыгивали и, казалось, вот-вот вырвутся из спортивного топа, словно два пленника, мечтающих о побеге. Я вспомнил, что в Уоттсе такие формы были у тёти Клары, и она носила их с гордостью, не пряча в спортивные топы, а выставляя напоказ в декольте, от которого пастор Джонсон крестился и отводил глаза.

— Осторожно, сеньорита, — пробормотал я, провожая её взглядом. — Вы кого-нибудь травмируете. Или ослепите. Или спровоцируете дорожную аварию. Я, например, уже еле держу руль. И, кажется, у меня поднимается не только настроение, но и кое-что ещё. Придётся ехать на заправку с переключением передач в стиле «только левой рукой, правая занята».

Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и всё-таки поехал дальше. Впереди маячила заправка «Шеврон», и мой внутренний голос (который звучал как смесь Виктора Цоя и тренера по боксу) напомнил: «Миша, соберись. Ты в Америке не для того, чтобы пялиться на задницы. Хотя… это приятный бонус».

Я усмехнулся и нажал на газ. «Хонда» чихнула, но послушно ускорилась.

Потом я увидел его. Или её. Или «их»? Чёрт ногу сломит в этих гендерных дебрях. В моей прошлой жизни, в России, таких называли просто «чудиками» и обходили стороной, а тут — целая наука с местоимениями и скандалами в твиттере.

На скамейке у парка, вальяжно раскинувшись, сидел человек в ярко-розовом парике, мини-юбке, едва прикрывающей стратегические места, в сетчатых чулках и с аккуратной бородкой а-ля Харрисон Форд в роли Индианы Джонса. Он пил какой-то разноцветный сок через трубочку из стакана с бумажным зонтиком и сосредоточенно красил ногти лаком в тон парику. Рядом лежала сумочка с надписью «Fabulous» и брелком в виде единорога.

Я сбросил скорость. «Хонда», кажется, тоже заинтересовалась — мотор чихнул особенно задумчиво.

— Вот это свобода, — сказал я вслух, останавливаясь на красный. — В России за такой образ можно получить по лицу в подворотне от первого же гопника. Или в лучшем случае стать звездой «Дома-2» и плакать в эфире, что тебя не понимают. А тут — сидит на виду у всех, и никто даже не оборачивается. Политкорректность, мать её. Скоро, блин, будет сто пятьдесят гендеров, и каждый будет требовать свою туалетную комнату, своего психотерапевта и личного местоимения. А я — чёрный русский боксёр с членом-оглоблей — где я буду срать? В отдельной кабинке для особо одарённых? Или мне выдадут пропуск в любую, потому что я «угнетённое меньшинство в квадрате»?

Я представил, как захожу в туалет, а там на двери табличка: «Только для чернокожих русских ветеранов с ПТСР и аномально большим пенисом». И внутри — очередь из одного меня. Зато с кондиционером.

Светофор загорелся зелёным. Я поехал дальше, бросив последний взгляд в зеркало заднего вида. Человек в розовом парике подмигнул мне и помахал рукой с накрашенными ногтями. Я помахал в ответ. Америка, чёрт возьми.

Заправка «Шеврон» на углу Вентура и Ван-Найс была типичной для этого пограничного района: четыре колонки, замызганный магазинчик с сигаретами и энергетиками, банкомат у входа, обклеенный объявлениями о продаже подержанных машин и уроках испанского. Пахло бензином, разогретым асфальтом и лёгким отчаянием.

У одной из колонок стоял здоровенный белый мужик в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и бейсболке с надписью «USA №1», под которой красовалось выцветшее пятно от пота. Он заправлял свой огромный пикап Ford F-350 — машину, которая, судя по размеру, потребляла бензин быстрее, чем её хозяин поглощал пиво и переваривал новости от Fox News. Пикап был чистым, блестящим, явно предметом гордости, а его кузов украшала наклейка: «Эту машину построили американские рабочие, а не какие-то там мексиканцы».

Рядом с ним, у другой колонки, маячил латинос в рабочей одежде — видимо, садовник или строитель. Он заливал бензин в старенькую Toyota Corolla, на заднем сиденье которой сидели двое детей в автокреслах. Дети махали руками и что-то кричали отцу по-испански, а он улыбался и отвечал им, не обращая внимания на косые взгляды реднека.

Я подъехал к свободной колонке, вставил пистолет в бак и пошёл в магазин — сначала снять наличные в банкомате, потом заплатить за бензин. Банкомат, как назло, завис на минуту, переваривая мою карту, словно раздумывая, выдавать ли деньги «этому парню». Наконец он выплюнул четыре двадцатки и чек с комиссией в два доллара. Капитализм, мать его.

В очереди у кассы стоял тот самый мужик с пикапом. Он уже купил пачку «Мальборо», банку дип-табака «Копенгаген» и литровую бутылку «Маунтин Дью» — классический набор для поддержания формы истинного американца. Увидев меня, он окинул взглядом мою старенькую «Хонду» (которая на фоне его монструозного пикапа выглядела как той-терьер рядом с ротвейлером), мою чёрную кожу, мою толстовку с капюшоном — и скривился, как будто я был ходячей рекламой всего, что он ненавидит: Обамы, иммигрантов, государственных программ помощи и, возможно, брокколи.

— Ты, парень, не ошибся заправкой? — спросил он громко, чтобы слышали все, включая латиноса, кассира и, кажется, даже его детей через стеклянную дверь. — Тут район для белых людей. Приличный район. А не для… ну, ты понял.

Он многозначительно покосился на мою кожу, словно это был не пигмент, а заразная болезнь.

Я посмотрел на него спокойно, как смотрят на лающую собаку, которая сидит на цепи и не может укусить. Красное лицо с капиллярной сеткой — пьёт, причём давно и с энтузиазмом. Жирные руки, покрытые веснушками и старыми шрамами — то ли от работы, то ли от драк. Глаза маленькие, злые, с застарелой обидой на весь мир, которая копилась годами и теперь искала выход. На безымянном пальце — обручальное кольцо, врезавшееся в плоть так глубоко, что кожа вокруг него побелела. Жена, наверное, уже и не помнит, зачем выходила замуж, а он сам не помнит, когда в последний раз видел своё отражение без этой гримасы.

— Сэр, я просто хочу заплатить за бензин, — сказал я. — Как и вы. Если вас смущает мой цвет кожи, могу порекомендовать хорошего окулиста. Принимает по страховке. Или могу дать телефон своего дантиста — вам, судя по цвету дёсен и запаху изо рта, не помешало бы. А заодно и диетолога. И психотерапевта. И, возможно, священника.

Мужик побагровел так, что я испугался за целостность его капилляров. Латинос, подошедший к кассе, замер с кошельком в руке. Кассир-сикх в тюрбане, с седой бородой и усталыми глазами человека, который видел такое тысячу раз, вздохнул и положил руку под прилавок — не на биту, как я сначала подумал, а на кнопку вызова охраны. Прогресс.

— Ты, щенок, указывать мне будешь? — заорал реднек, брызгая слюной. — Я воевал за эту страну, пока твои предки…

— Мои предки? — перебил я. — Мой отец служил в морской пехоте США. Участвовал в «Буре в пустыне». Вернулся домой с медалями и травмой спины, которую «благодарное отечество» лечило таблетками и очередями в госпитале. А ваш дед, судя по бейсболке, воевал за право носить клетчатую рубашку и пить дешёвое пиво на диване перед телевизором. Не надо мне тут про «воевал».

— Ах ты чёрный…

— Я афроамериканец, сэр. Или, как говорят в приличных домах, «человек с меланином». Или, если угодно, «мистер Уильямс». И я имею такое же право заправлять свой автомобиль на этой заправке, как и вы. Потому что это Америка. Страна равных возможностей. По крайней мере, по документам. А то, что происходит на самом деле, мы оба знаем, но предпочитаем делать вид, что не замечаем. Как в том анекдоте про слона в посудной лавке — все видят, но никто не говорит, боясь, что слон обидится и растопчет весь сервиз.

Мужик сжал кулаки, и я услышал, как хрустнули его суставы. Я стоял спокойно, опустив руки вдоль тела, но мышцы уже напряглись, готовые к любому развитию событий. Я знал: если он ударит, я уложу его одним апперкотом. Но тогда приедет полиция, и кто, по-вашему, окажется виноват? Правильно, чёрный парень с дробовиком дома. А белый реднек будет изображать жертву «агрессивного ниггера». Сценарий старый, как сама Америка.

— Ты… ты просто не знаешь, каково это, — он вдруг сдулся, как проколотый мяч, и плечи его опустились. — Когда приезжают такие, как ты… забирают наши рабочие места… получают пособия… а мы, белые, должны платить за всё это. Мой отец работал на заводе тридцать лет, а потом завод закрыли и перевезли в Мексику. А теперь я вожу грузы за копейки, и то — когда есть заказы.

Я смотрел на него и вдруг увидел не просто расиста, а уставшего, разочарованного мужика, которого система обманула так же, как и многих в Уоттсе. Только ему сказали, что виноваты чёрные и мексиканцы, а он поверил. Потому что так проще, чем признать, что твоя собственная страна тебя предала.

— Сэр, — я вздохнул, — у меня нет пособия. У меня есть спортивная стипендия и подработка тренером. Я учусь в колледже, чтобы стать кем-то, а не сидеть на шее у государства. Я плачу налоги. И я не забирал вашу работу — её забрали корпорации, которые решили, что дешёвый труд в Китае выгоднее, чем американские рабочие. Но на них орать страшно — у них адвокаты, охрана и счета на Каймановых островах. А на меня — легко. Потому что я один, а вас — много. И я не могу вызвать охрану.

Он молчал, глядя в пол. Латинос за моей спиной тихо кашлянул. Кассир-сикх убрал руку с кнопки и поправил тюрбан.

— Тридцать пять долларов, колонка номер два, — сказал я, поворачиваясь к кассиру. — Оплата наличными.

Кассир-сикх кивнул с видом человека, который за свою смену повидал столько дерьма, что ещё одна перепалка между чёрным парнем и белым реднеком его уже не трогала. Он пробил чек, и кассовый аппарат выплюнул длинную белую ленту, похожую на язык уставшего дракона. Я взял чек и уже повернулся к выходу, когда латинос за моей спиной тихо засмеялся — смех был хриплый, прокуренный, но искренний.

— Bien dicho, hermano, — сказал он, сверкнув золотым зубом. — Хорошо сказал, брат. Ты ему прямо в печень. Я бы так не смог — у меня английский хромает, а мат на испанском он бы не понял.

— Спасибо, — кивнул я. — Иногда главное — не что сказать, а как. И желательно с улыбкой. Улыбка обезоруживает лучше любого оружия.

Он хмыкнул и подмигнул мне, а затем повернулся к кассиру, чтобы заплатить за свой бензин и пачку «Мальборо». Я толкнул стеклянную дверь и вышел на раскалённый утренний воздух.

В машине было душно, как в бане. Я опустил окно, вставил ключ, и «Хонда» завелась с третьей попытки, издав звук, похожий на кашель курильщика со стажем. Я погладил приборную панель.

— Умница. Завтра куплю тебе новое масло. И, может быть, освежитель не с запахом «сосновый лес», а что-нибудь поприличнее. «Чёрная кожа» или «Новая машина». Будешь пахнуть так, будто только что с конвейера, а не с помойки.

Я включил магнитолу. Из динамиков, прорвавшись сквозь шипение и треск, зазвучала «Группа крови». Виктор Робертович заорал про то, что «мы хотели пить, но не было воды», и я откинулся на продавленное сиденье, прикрыв глаза на секунду.

— Вот так, Виктор Робертович, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — В России я был белым, но всё равно не своим — потому что смотрел на мир не так, как «положено», и думал, что сыт по горло всей этой… патриотической риторикой. А тут я чёрный, и тем более не свой. Но знаешь, что? Мне уже всё равно. Я как тот самый слон в посудной лавке — всем мешаю, но сдвинуть меня не могут. Потому что я тяжёлый, громкий и, если надо, могу растоптать весь сервиз. А могу просто стоять и улыбаться, пока все вокруг бегают и орут. Улыбка — мой второе оружие.

Я выехал с заправки и направился в сторону колледжа. Навигатора в машине не было, только помятая карта, засунутая в бардачок, и моя память, которая услужливо подсказывала повороты. Но на Вентура-бульваре, как обычно в это время, образовалась пробка — вереница дорогих машин, ползущих со скоростью беременной черепахи. Я вздохнул и свернул на второстепенную улицу, чтобы объехать затор.

Здесь, между Шерман-Оукс и Ван-Найсом, была ничейная полоса — ни богатые белые с их ухоженными газонами, ни бедные чёрные с их облезлыми бунгало, а какая-то серая зона, где ютились авторемонтные мастерские с вывесками «Починим всё, что ездит», склады с ржавыми воротами и закусочные с корейскими иероглифами на витринах. Пахло бензином, жареным луком, старой резиной и лёгкой безнадёгой — тем особым запахом, который бывает в местах, где люди работают не ради удовольствия, а чтобы выжить.

На светофоре рядом со мной остановился старый «Додж» с проржавевшим крылом, заклеенным серебристым скотчем. В кузове лежали мешки с цементом, присыпанные пылью. За рулём сидел латинос лет пятидесяти — морщинистое лицо, усталые глаза, натруженные руки, сжимающие руль так, будто он держался за саму жизнь. Он посмотрел на меня, я на него. Никто не улыбнулся. Мы оба знали, что мы здесь временные. Белые хотят, чтобы мы работали — чинили их машины, стригли их газоны, нянчили их детей, — но не жили рядом. Чёрные хотят, чтобы мы помнили свои корни, не «продавались белым» и не забывали, откуда мы. А мы просто хотим, чтобы бензин не подорожал, чтобы дети не сдохли от передоза или шальной пули, и чтобы в конце месяца оставалось хоть немного денег на пиво и лотерейный билет.

Я чуть приподнял руку с руля — не махая, просто обозначая: «Я тебя вижу, брат». Он едва заметно кивнул в ответ. Этого было достаточно. В Уоттсе и на таких вот ничейных полосах не нужны долгие разговоры. Иногда взгляд говорит больше, чем сотня слов.

Загорелся зелёный. Он поехал прямо, в сторону стройки, где его ждали мешки с цементом и, возможно, бригадир, который будет орать на него по-английски с акцентом. Я повернул налево, в сторону колледжа.

Цой пел про «свою очередь».

«Слышишь, Виктор Робертович, — подумал я, глядя на проплывающие мимо мастерские и склады. — Ты писал про войну в Афгане, про молодых парней, которые гибли непонятно за что. А я сейчас в какой войне? С кем воюю? С копами, которые видят во мне угрозу только потому, что я чёрный и у меня есть дробовик? С расистами, которые смотрят на меня как на грязь под ногами? С самим собой — с той частью меня, которая до сих пор помнит, каково это — быть белым русским мужиком, и не может до конца принять эту новую чёрную ш куру? Или с этой страной, которая кормит меня стипендией, даёт крышу над головой, но не даёт права называть её домом?»

Машина чихнула на повороте, и я погладил приборную панель.

— Потерпи, старуха. Ещё пару месяцев, и я куплю новую тачку. Или хотя бы такую, в которой радио не ловит только помехи, а кондиционер работает, а не делает вид. И пахнуть она будет не бензином и старыми носками, а кожей и победой.

Я усмехнулся собственным мыслям. Победа. Какое громкое слово для парня, который неделю назад был сорокалетним русским ветераном с ПТСР, а теперь — девятнадцатилетний чёрный боксёр с членом-оглоблей и флешкой биткоинов в пульте от телевизора. Но, чёрт возьми, я чувствовал, что победа возможна. Надо только не сдохнуть по дороге.

Впереди показались белоснежные стены колледжа. Я сбросил скорость, выключил Цоя (пусть отдохнёт, заслужил) и приготовился к очередному раунду в этом безумном американском цирке.

*Лос-Анджелес, Калифорния. Вестбрук Элит Колледж Преп, кампус. 7 сентября 2010 года, 08:30.*

Кампус Вестбрук Элит Колледж Преп встретил меня белоснежными стенами, которые сияли так, будто их каждое утро натирали зубной пастой, красной черепицей, напоминавшей о колониальном прошлом (том самом, где моих новых черных предков продавали на аукционах, но об этом тут предпочитают не вспоминать), и пальмами — ухоженными, подстриженными, словно пудели на выставке. Всё это великолепие кричало: «Добро пожаловать в мир привилегий! Если ты не из этого мира — притворись, что ты здесь случайно».

Я припарковался на дальней стоянке — не из скромности, а из прагматизма. Моя «Хонда» с битым крылом и запахом бензина смотрелась среди «БМВ», «Мерседесов» и «Лексусов» как бездомный на благотворительном ужине. Я вышел, хлопнул дверью (она закрылась с третьей попытки), и направился к главному зданию, чувствуя, как подошвы кроссовок прилипают к идеально ровному асфальту.

«Смотрю я на этих студентов, — думал я, огибая группу девиц в одинаковых легинсах и с одинаковыми стаканчиками латте. — Они все в поло Ральф Лорен , которое стоит как моя месячная стипендия на еду. Обсуждают постколониальную теорию, феминизм третьей волны и то, как трудно быть белым гетеросе ксуальным мужчиной в современном мире. Через два года они пойдут работать в папочкины банки, в консалтинг или в тех-стартапы, и будут нанимать таких же, как они — белых, богатых, с правильным акцентом и дипломом престиж ного колледжа. А я, чёрный парень из Уоттса с русской душой, боевым прошлым и дробовиком в прихожей, буду для них „диверсити-хир“. Скажут на собрании: „Посмотрите, у нас работает афроамериканец! Мы такие толерантные! У нас даже есть латинос в отделе логист ики и женщина-азиатка в маркетинге!“ И заплатят мне на двадцать процентов меньше, чем белому парню с таким же дипломом, потому что „рынок так устроен“. Рынок, блядь. Рабовладельческий. Только цепи заменили на кредитки, а надсмотрщиков — на HR-менеджеров с улыбками и корпоративными ценностями».

Внутренний дворик с фонтаном уже гудел, как улей. Вода в фонтане журчала, и на её поверхности плавали лепестки роз, упавшие с ближайшей клумбы. Кто-то пил кофе из бумажных стаканчиков с логотипом «Старбакс» (рука невольно дёрнулась — в Уоттсе «Старбакс» был таким же мифическим существом, как единорог), кто-то зубрил конспекты, обложившись учебниками, кто-то целовался в тени пальм, не обращая внимания на окружающих. Я прошёл мимо, чувствуя на себе взгляды. Некоторые — любопытные: «О, смотрите, тот самый чёрный боксёр! Интересно, он правда из гетто?» Некоторые — враждебные: «Что этот тут забыл? Не мог выбрать колледж попроще?» И лишь пара человек смотрели с безразличием, что в этом месте было высшей степенью принятия.

Я кивнул одному парню в очках, который, кажется, был из «ботаников», и он ответил мне робким кивком. Прогресс.

Главное здание колледжа, выстроенное в испанском колониальном стиле — белая штукатурка, кованые решётки на окнах, арки, — встретило меня привычным гулом. Внутри пахло кофе, книгами и лёгким флёром элитарности. Я двинулся по коридору, лавируя между группами студентов. Одна группа обсуждала вчерашнюю вечеринку, другая — дедлайн по курсовой, третья — то, что «профессор Стерлинг сегодня какая-то странная, будто всю ночь не спала».

Я усмехнулся про себя. «Если бы вы знали, почему она не спала, — подумал я, — ваши постколониальные теории показались бы вам детским лепетом».

Впереди, у доски объявлений, толпились первокурсники, разглядывая расписание и клубы по интересам. «Клуб дебатов», «Клуб любителей Шекспира», «Клуб азиатской культуры», «Клуб веганов»… И ни одного клуба «Как выжить в гетто и не сойти с ума». Зря. Я бы вступил.

Я свернул в боковой коридор, где находилась моя первая аудитория, и нос к носу столкнулся с Хуанито, который, судя по довольной ухмылке, уже успел совершить что-то, за что его мать будет молиться особенно усердно.

– Слышь, Уильямс! – раздался знакомый голос, перекрывающий гул коридора.

Хуанито Мендоса, коренастый латинос в футбольной форме «Вестбрук Рэнглерс» — красно-белая майка, обтягивающая мощные плечи, и шорты, открывающие крепкие, как стволы деревьев, ноги, — догнал меня и хлопнул по плечу с энтузиазмом, от которого я чуть не выронил воображаемый поднос с едой. Его карие глаза сияли, как у ребёнка, которому пообещали щенка, а в руке он машинально крутил чётки — потёртые, деревянные, с маленьким крестиком. Его мать, женщина набожная и суеверная, заставляла носить их «для защиты от дурного глаза», а Хуанито использовал их как антистресс-игрушку во время скучных лекций.

– О, Хуанито, – я окинул его взглядом. – Выглядишь так, будто тебя уже помазали на царство. Или хотя бы дали потискать черлидершу без свидетелей.

– Чувак, почти угадал! – он перешёл на заговорщицкий шёпот, придвинувшись так близко, что я почувствовал запах его жевательной резинки (арбуз, кажется). – Видел, кто мимо прошёл? Вон та брюнетка с ногами от ушей и задницей, которая не помещается в юбку. Джессика Альба местного разлива, только горячее, потому что настоящая, а не с обложки. Мы с ней… ну, ты понял. После субботнего матча. Я забил решающий тачдаун, и она сама подошла поздравить.

– Да ладно? – я изобразил удивление, хотя уже знал, что Хуанито способен преувеличить свои подвиги. – И как прошло? Она не уснула от твоих рассказов про то, какой ты лайнбекер и как круто ты кого-то там уложил на лопатки?

– Ха-ха, очень смешно, нигга, – Хуанито ничуть не обиделся, его улыбка стала ещё шире. – Рассказывал я ей не про лопатки, а про то, как наш квотербек, Трент, на прошлой игре так засмотрелся на задницу её подружки, что забыл, зачем вышел на поле, и нам занесли лёгкий тачдаун. Она смеялась так, что чуть не подавилась своим коктейлем. А потом мы пошли ко мне в общагу. И вот тут, амиго, началось самое интересное…

Он начал в красках расписывать свои подвиги, активно жестикулируя, так что чётки едва не вылетели у него из рук. Я слушал вполуха, разглядывая толпу. В этот момент мимо нас, цокая каблуками по плитке и источая аромат ванили, лака для волос и лёгкого налёта самодовольства, прошествовала группа поддержки «Wranglers». Они двигались слаженно, как эскадрилья истребителей, только вместо бомб — помпоны.

Возглавляла процессию та самая брюнетка, Мирабель. У неё была осиная талия, которую, казалось, можно обхватить двумя ладонями, и огромная, просто инопланетная задница, обтянутая короткой плиссированной юбкой, которая при каждом шаге подпрыгивала, словно хотела сбежать от хозяйки. Её волосы, чёрные и блестящие, как вороново крыло, развевались, хотя ветра в коридоре не было — видимо, она создавала его сама силой своей уверенности. За ней следовали две блондинки-близняшки с одинаковыми улыбками (отрепетированными перед зеркалом), одинаковыми силиконовыми бюстами (третьего размера, не меньше) и одинаковыми пустыми взглядами, которые говорили: «Мы здесь для красоты, не нагружайте нас вопросами». Замыкала шествие рыжая девушка с конопушками, которая, судя по её прыгучей походке и тому, как она постоянно подпрыгивала на месте, была главным акробатическим элементом команды. Её задорный вид кричал: «Я могу сделать сальто прямо сейчас, хотите?»

– О, смотри, смотри, – зашептал Хуанито, больно пихая меня локтем в бок. – Вот она, моя Мирабель. Идёт, как королева эльфов из «Властелина колец», только вместо кольца у неё моё сердце. А вон там, – он кивнул на группу здоровенных парней в такой же красно-белой форме, выходящих из-за угла, – мои партнёры по несчастью. Биг Дик Тревор, у которого член, возможно, и большой (я лично не проверял), а вот мозг — с горошину, да и ту он, кажется, потерял в раздевалке. И Толстяк Пит, наш линейный, он думает только о бургерах, пиве и о том, как бы кого-нибудь приложить в укромном месте так, чтобы тренер не заметил.

Футболисты прошли мимо, гогоча и толкаясь, словно стадо молодых быков. Один из них, Тревор — тот самый, с претенциозным прозвищем, — заметив Хуанито, заорал на весь коридор, брызгая слюной:

– Мендоса! Ты опять с этим чёрным боксёром трёшься? Смотри, заразят тебя эти чёрные, будешь по ночам баскетбол смотреть и слушать рэп про угнетение! А потом и вовсе в колледж для черных переведёшься!

Хуанито отмахнулся с таким видом, будто отгонял назойливую муху, и крикнул в ответ, не сбавляя шага:

– Лучше быть чёрным, чем тупым, как пробка, Тревор! Ты вчера на тренировке мяч от шлема отличить не мог, а сегодня хвастаешься, что у тебя член большой! Может, тебе его вместо мозгов вставили?! А я, между прочим, не просто с чёрным тёрся, а с будущим чемпионом! Так что завидуй молча!

Тревор побагровел, но его дружки загоготали уже над ним, и он, буркнув что-то нечленораздельное, поспешил скрыться за поворотом. Я усмехнулся.

«Интересно, в российском институте физкультуры такие же разговоры? — подумал я. — Только вместо „нигга“ — „братан“ или „чурка“, вместо черлидерш — гимнастки, а вместо футболистов — борцы. Те же яйца, только в профиль. И те же шутки про размер члена, отсутс твие мозгов и национальную принадлежность. Человечество удивительно однообразно в своей глупости. И в своём желании самоутвердиться за счёт других».

– Ладно, амиго, мне пора на анатомию, – сказал Хуанито, поправляя лямку рюкзака. – Буду изучать, как работает сердце. Моё-то уже украдено прекрасной Мирабель, так что нужно понять, что там внутри сломалось и как это починить. Может, ей нужен донор? Я готов пожертвовать чем угодно, кроме футбольной карьеры.

– Увидимся в кафетерии, – бросил я.

Он убежал, оставив меня одного. Я проводил взглядом его коренастую фигуру, исчезающую в толпе. «Хороший парень. Простой, как пять копеек. Или как пять центов, если по-местному. Мечтает о черлидерше, футболе и, наверное, о том, чтобы его мать наконец перестала заставлять его носить чётки. Типичный американский студент из латиноамериканской семьи. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что во мне сидит сорокалетний русский мужик? Наверное, решил бы, что я перегрелся на калифорнийском солнце, обкурился или и то, и другое вместе. Или начал бы просить рассказать про русских шпионов, медведей и водку. А я бы ему ответил, что медведи у нас действительно ходят по улицам, но только в Челябинске, и то по праздникам».

Я усмехнулся своим мыслям и направился в аудиторию.

Первой парой была английская литература. Я направился в аудиторию, предвкушая очередной раунд интеллектуального флирта с профессором Стерлинг. В прошлой жизни я терпеть не мог литературу — в Челябинске нам преподавала её сухая старуха с пучком на голове, которая заставляла заучивать стихи Пушкина наизусть и ненавидеть каждую минуту этого процесса. А тут я шёл на пару с предвкушением, сравнимым разве что с ожиданием хорошего секса.

В аудитории уже сидели человек двадцать. Я снова занял своё место на «галёрке» — последний ряд, у окна, откуда открывался вид на пальмы и парковку (можно было наблюдать, как чья-нибудь мажорная тачка занимает моё место, и тихо злорадствовать). Студенты здесь делились на два чётко выраженных типа, как в дешёвом ситкоме про колледж.

Первый тип: «мажоры-завсегдатаи». Они оккупировали первые ряды, сидели с идеальной осанкой, держали в руках дорогие ручки и активно кивали на каждое слово профессора, словно болванчики на приборной панели «Кадиллака». У них были блейзеры, начищенные лоферы и выражение лиц, говорящее: «Я здесь, потому что мой папа платит за это, и однажды я унаследую его бизнес». Они записывали каждую мысль профессора, даже если она была очевидна, как то, что вода мокрая.

Второй тип: «тусовщики-заднескамеечники». Мы, включая меня, прятались в конце, уткнувшись в телефоны (в основном BlackBerry у деловых и первые Айфоны у позёров) или перешёптываясь о планах на вечер. Мы были здесь, потому что так надо, и наша главная цель — не уснуть и не быть вызванными к доске. Я заметил Кайла — он вяло листал конспект, выглядел так, будто его всю ночь пытали учебником грамматики, а под глазами залегли синие круги. Рядом с ним сидел его друг, Тревор — тот самый белый мажор, который стал моим учеником и неожиданно будущим отцом. Он нервно крутил в руках карандаш с такой силой, что я боялся, как бы он его не сломал. Видимо, мысли о предстоящем отцовстве и о том, что его подружка вчера сказала ему «нам надо поговорить», не давали ему покоя. Я мысленно пожелал ему удачи — она ему понадобится.

Впереди, на первом ряду, чинно восседала Хлоя Беннет. Она словно сошла с иллюстрации к слову «прилежание» в словаре: бежевый кардиган, застёгнутый на все пуговицы, аккуратно уложенные пепельные волосы, ни одной выбившейся пряди, и прямая спина, как у балерины. Рядом с ней лежал толстый блокнот в кожаном переплёте и три разноцветные ручки, разложенные по линейке. Она не оборачивалась, но я заметил, как её плечи напряглись, когда я вошёл — словно струны, которые кто-то тронул. «Чувствует, — подумал я. — Мой личный радар девственности зашкаливает. Бедная девочка. Она даже не представляет, какие мысли крутятся в моей голове. И, кажется, в её тоже, судя по тому, как она покраснела, когда наши взгляды встретились вчера в библиотеке. Интересно, что ей снится по ночам? Наверное, ангелы, распевающие псалмы, и демоны с моим лицом, нашёптывающие непристойности».

Ровно в девять дверь распахнулась, и в аудиторию вплыла доктор Виктория Стерлинг. Если бы существовал конкурс «Самый эффектный вход профессора», она бы взяла золото. Сегодня на ней было строгое тёмно-синее платье-футляр, которое обтягивало её роскошные бёдра с точностью хирургического скальпеля и подчёркивало высокую, тяжёлую грудь, которая при каждом шаге слегка колыхалась, приковывая взгляды всех мужчин в аудитории (и, подозреваю, некоторых женщин). Волосы цвета тёмной меди были собраны в тугой узел, но несколько прядей выбились, словно она только что поправляла причёску после… ну, неважно. На цепочке, как всегда, покачивались очки в тонкой оправе — её фирменный аксессуар, который она снимала, только когда хотела выглядеть более… доступной. Она источала ауру властной, неприступной женщины, эдакой Снежной королевы из академического мира. Но я-то знал, что скрывается за этим фасадом. Знал, что на её столе, который я видел через приоткрытую дверь кабинета, фотография бывшего мужа лежала лицом вниз. Символ. А в ящике стола, как я подозревал, лежали наручники, вибратор и смазка. Снежная королева в постели превращалась в вулкан.

— Доброе утро, класс, — произнесла она хорошо поставленным голосом, и гул в аудитории стих, как по волшебству. — Сегодня мы продолжаем наше погружение в тему «Одержимость в литературе». Но прежде чем мы перейдём к американским авторам, я хочу, чтобы мы расширили наш кругозор и обратились к Старому Свету. Кто мне скажет, какой европейский писатель XIX века создал, пожалуй, самый яркий и трагический образ одержимости в русской литературе?

В аудитории повисла тишина, какая бывает только в библиотеке или на похоронах. Мажоры впереди недоумённо переглядывались, словно их спросили о квантовой физике. Один даже начал лихорадочно гуглить на своём BlackBerry, но не успел. Хлоя подняла руку — изящно, как балерина. Она ассистировала преподавателю на этой курсе.

— Да, мисс Беннет?

— Возможно, вы имеете в виду Достоевского? «Игрок»? Или «Идиот»? Князь Мышкин и Настасья Филипповна?

— Близко, мисс Беннет, очень близко, — Виктория чуть нахмурилась, но в её глазах мелькнуло одобрение. — Но я говорю о другом произведении, менее известном широкой публике, но не менее глубоком. Мистер Уильямс? — её взгляд, острый как скальпель, нашёл меня на заднем ряду. В её глазах мелькнул вызов, смешанный с предвкушением. — Вы, как человек, знакомый с русской культурой (по крайней мере, так вы утверждаете), возможно, поможете нам?

Я усмехнулся про себя. «Ну, началось. Наш маленький интеллектуальный стриптиз. Сейчас она снимет с меня не только одежду, но и мозг. И ей это нравится. И мне, чёрт возьми, тоже».

Я медленно поднялся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Даже «тусовщики» оторвались от телефонов.

— Вы, вероятно, говорите о повести Николая Васильевича Гоголя «Вий», профессор. Семинарист Хома Брут, который был одержим не просто женщиной, а самой нечистой силой в её обличье — панночкой-ведьмой. Его влечение и ужас перед ней, которая в итоге его и погубила, — вот это, я считаю, настоящая одержимость, замешанная на первобытном страхе и запретном желании. Как у меня перед вами, профессор. Только вы, надеюсь, не ведьма. Или ведьма? Я пока не разобрался. Но если вы ведьма, то я готов стать вашим Хомой. Только, пожалуйста, без смертельного исхода.

По аудитории прокатился смешок — сначала робкий, потом громче. Даже «мажоры» заулыбались. Виктория чуть заметно улыбнулась уголками губ, и её щёки слегка порозовели. Ей нравилась эта игра.

— Браво, мистер Уильямс. «Вий». Действительно, прекрасный пример. Страсть, граничащая с ужасом, влечение к смерти. И, как вы верно заметили, элемент запретного. А как насчёт французской литературы? Кто может назвать нам героя, одержимого идеей социального реванша и обладания женщиной как трофеем?

Я снова подал голос, не дожидаясь, пока кто-то ещё поднимет руку. Хлоя, кажется, тоже хотела ответить, но я её опередил.

— Жорж Дюруа из «Милого друга» Мопассана. Он одержим не столько женщинами, сколько тем, что они могут ему дать — статус, деньги, положение в обществе. Он использует их как ступеньки к своей цели, коллекционирует, как дорогие безделушки. Очень по-американски, не находите? Особенно в этом колледже, где половина студентов уже планирует, на ком жениться, чтобы продвинуться по карьерной лестнице.

По аудитории прокатился уже откровенный смех, смешанный с нервными смешками. Виктория поправила очки, пряча улыбку, но я видел, что она едва сдерживается.

— Довольно циничное, но меткое наблюдение, мистер Уильямс. Одержимость властью через обладание. Именно об этом мы и поговорим, когда перейдём к «Великому Гэтсби». А пока — продолжим.

Весь оставшийся час лекции прошёл в том же ключе. Она задавала вопросы, я давал ответы, каждый раз чуть глубже, чуть провокационнее, чем требовалось по программе. Мы обсуждали одержимость Фауста знанием (и я заметил, что при слове «знание» она посмотрела на меня особенно выразительно), одержимость капитана Ахава белым китом (тут я не удержался и сравнил кита с её бывшим мужем — она чуть не прыснула), и всё это время между нами висело невысказанное электричество, как перед грозой. Она говорила о страсти, а смотрела на меня. Я слушал о саморазрушении, а думал о том, как расстегну её строгое платье и увижу то самое чёрное кружево. Хлоя несколько раз оборачивалась, бросая на нас странные взгляды — смесь ревности, любопытства и ужаса. Она чувствовала, что между преподавателем и чёрным студентом происходит что-то, выходящее далеко за рамки академической дискуссии. И, кажется, её это одновременно пугало и завораживало.

В конце лекции Виктория, как бы невзначай, уронила ручку. Этот жест был настолько отрепетированным, что я чуть не рассмеялся. Она наклонилась, чтобы поднять её, и в вырезе платья я увидел край чёрного кружевного бюстгальтера. Её грудь на мгновение предстала передо мной во всей красе — два огромных, налитых полушария, которые, казалось, вот-вот вырвутся на свободу, как два пленника из темницы. Я заметил, как блеснула капелька пота в ложбинке. Она выпрямилась и, встретившись со мной взглядом, чуть покраснела — на этот раз по-настоящему.

— Мистер Уильямс, — произнесла она громко, для всех, но её голос чуть дрогнул. — Ваше последнее эссе было… неоднозначным. Оно требует отдельного, более… тщательного разбора. Я жду вас у себя на кафедре после занятий, чтобы обсудить некоторые… спорные моменты. И, возможно, вашу интерпретацию «Вия».

— Всенепременно, профессор, — ответил я, и наши взгляды встретились. В её глазах плескался огонь, который не мог скрыть даже строгий тон. «Обсудим, Вики. Обсудим так, что у тебя голос сорвётся. И, возможно, не только голос. Я тебе покажу такого „Вия“, что Гоголь в гробу перевернётся от зависти».

Я собрал свои вещи и вышел из аудитории, чувствуя на себе взгляд Хлои, который сверлил мне спину. Кажется, мой «радар девственности» сегодня работал на полную мощность.

Следующей парой была анатомия у доктора Гарольда Рида. Я шёл туда с чувством, близким к умиротворению: после интеллектуальных баталий с Викторией хотелось просто послушать про кости и мышцы, не вступая в словесные дуэли. Аудитория находилась в полуподвальном этаже и больше походила на маленький лекционный зал медицинского факультета из дешёвого сериала про врачей. Стены были увешаны пожелтевшими плакатами: скелет с подписью «Знай свои кости!» (словно кто-то мог их не знать), мышечная система, похожая на разделанную тушу в супермаркете, и схема внутренних органов, от вида которой у меня в Уоттсе обычно начиналась изжога — слишком много напоминаний о том, как хрупко человеческое тело. Пахло формалином, старой бумагой и чем-то неуловимо химическим — кажется, дешёвым дезинфектором для рук.

Студенты здесь были другие — не те павлины из английской литературы. В основном тихие, усердные «ботаники», мечтающие о медицинской школе. Никаких кричащих нарядов, только практичные джинсы, свитера с высоким горлом и сосредоточенные лица, словно они прямо сейчас решали судьбу человечества, а не просто готовились к зачёту. Я уважал таких — они, как и я, пришли сюда не понтоваться, а выживать.

Я сел рядом с Кайлом, который выглядел так, будто его сейчас стошнит от одного вида плаката с пищеварительной системой. Он был бледен, под глазами залегли тени, а пальцы нервно теребили край конспекта. Я наклонился к нему и прошептал:

— Кайл, расслабься. Это просто картинки. Они не кусаются. В отличие от твоей будущей жены, когда у неё начнутся схватки.

Он дёрнулся и посмотрел на меня с ужасом.

— Откуда ты знаешь про… О, чёрт, ты про Тревора, да?

— Просто догадался, — усмехнулся я. — По тебе видно, что ты переживаешь чужую драму. Держись, брат. В Уоттсе говорят: «Если не можешь помочь советом, помоги пивом». Но здесь пива нет, так что просто дыши глубже.

Он слабо улыбнулся и кивнул.

Доктор Гарольд Рид, сухопарый мужчина за шестьдесят, вошёл в аудиторию с вязаным чехлом для пробирок в руках — его, видимо, связала жена или любовница в далёкой молодости, и с тех пор он не расставался с этой реликвией. Его седые усы топорщились, как у моржа, а на носу сидели очки в толстой роговой оправе. Он был облачён в неизменный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — классический образ профессора, который выглядит так, будто его только что вытащили из библиотеки XIX века. От него пахло табаком и старыми книгами.

Его голос, монотонный и усыпляющий, начал рассказ о сердечно-сосудистой системе. Он показывал слайды на старомодном проекторе — не цифровом, а с плёнками, которые надо было вставлять вручную, и каждый слайд сопровождался характерным щелчком. Артерии, вены, капилляры — всё это мелькало на экране, а он бубнил о систолическом и диастолическом давлении, о работе клапанов, о том, как сердце гонит кровь по телу.

— Итак, студенты, запомните, — вещал он, не глядя на аудиторию, — сердце — это, по сути, насос. Четыре камеры, ритмичные сокращения… Вся романтика любви, о которой вы читаете в своих книжках, — это всего лишь выброс адреналина и норадреналина в кровь, учащение пульса и приток крови к определённым органам. Никакой магии. Чистая физиология.

Я усмехнулся про себя. «Ну да, ну да. „Приток крови к определённым органам“. Интересно, доктор Рид когда-нибудь испытывал этот самый приток, от которого у женщины закатываются глаза, и она кричит так, что срабатывает сигнализация у соседской машины? Или его „определённый орган“ давно ушёл на покой вместе с его чувством юмора и верой в человечество? Судя по его галстуку, который был моден ещё при Никсоне, и по тому, как он смотрит на студенток, словно на лабораторных мышей, второе более вероятно».

Кайл рядом со мной клевал носом, его голова то и дело падала на грудь, и он резко вскидывал её, испуганно озираясь. Я пихнул его локтем.

— Не спи, замёрзнешь, — прошептал я. — Или, что хуже, Рид заметит и начнёт тебя спрашивать про фазы сердечного цикла.

Кайл встрепенулся и сделал вид, что усердно записывает. Через проход сидел Тревор — тот самый белый мажор, будущий отец. Он нервно грыз ручку, и на парте уже образовалась горка пластиковых крошек. Видимо, «приток крови к определённым органам» в его случае уже привёл к необратимым последствиям, и теперь он считал дни до рождения ребёнка, прикидывая, как сообщить об этом своим родителям, не получив по лицу. Я мысленно пожелал ему удачи — она ему понадобится больше, чем знание анатомии.

Я же, напротив, слушал с интересом. Моя регенерация давала о себе знать — я чувствовал, как моё собственное сердце бьётся ровно и мощно, словно хорошо смазанный механизм. И понимал, что все эти лекции помогут мне лучше контролировать своё тело. В конце концов, если ты знаешь, как устроен насос, ты можешь заставить его работать эффективнее. А ещё, если меня когда-нибудь ранят (что в Уоттсе не редкость), я смогу хотя бы примерно понимать, что именно повреждено и как быстро моя регенерация это исправит.

Доктор Рид между тем перешёл к демонстрации на муляже сердца. Он достал из шкафа большую резиновую модель, раскрашенную в красный и синий цвета, и начал показывать камеры.

— Вот это правое предсердие, вот это левый желудочек… — он ткнул пальцем, и муляж издал неприличный скрип.

Кто-то на заднем ряду хихикнул. Рид поднял голову и обвёл аудиторию строгим взглядом поверх очков.

— Смеётесь? А зря. Этот «насос», — он постучал по муляжу, — работает без перерыва всю вашу жизнь. И если он остановится, никакая романтика вам уже не поможет. Так что цените его, пока он стучит.

Я подумал о том, что моё сердце в этом теле пережило уже несколько серьёзных передряг — уличные драки, полицейские облавы, стресс от переезда в белый район. И до сих пор стучит как часы. Спасибо регенерации. «Интересно, — мелькнула мысль, — если я когда-нибудь попаду в серьёзную переделку и моё сердце остановится, регенерация запустит его снова? Или мне придётся искать дефибриллятор? Надо будет проверить при случае. Но не сейчас».

Лекция подошла к концу, и я с облегчением потянулся. Кайл рядом со мной уже почти спал с открытыми глазами. Тревор сгрыз вторую ручку. Я хлопнул Кайла по плечу.

— Пошли, герой. Следующая пара — бизнес. Там хоть можно будет помечтать о деньгах, а не о кишках.

Он вяло кивнул и поплёлся за мной. Я оглянулся на доктора Рида, который аккуратно упаковывал свой муляж сердца обратно в шкаф, и подумал, что, возможно, когда-нибудь этот старик спасёт мне жизнь — хотя бы своими лекциями.

Третьей парой был бизнес. Я шёл туда с лёгким чувством превосходства — всё-таки в прошлой жизни я был инженером-механиком, разбирался в экономике не понаслышке (особенно в её российской версии, где рубль падает, а цены растут), и теперь мог блеснуть знаниями. Аудитория разительно отличалась от той, где мы только что изучали анатомию. Здесь всё кричало о деньгах и амбициях: современные кресла с мягкой обивкой, большой экран для презентаций, кондиционер, который работал, а не делал вид, и даже запах был другой — смесь дорогого парфюма, кофе из «Старбакса» и лёгкого налёта карьеризма.

Контингент тоже был иным. Будущие воротилы Уолл-стрит, наследники семейных бизнесов, амбициозные стартаперы, мечтающие запустить «новый Facebook». Все в дорогих, но неброских костюмах (никаких кричащих лейблов, только качественный крой), с ноутбуками последних моделей, которые они раскрывали с таким видом, будто прямо сейчас заключали многомиллионные сделки. Я чувствовал себя среди них как волк среди овец — только овцы были в костюмах за пять тысяч долларов, а я в толстовке с капюшоном и джинсах из «Гэпа». «Ничего, — подумал я, усаживаясь на своё место, — когда-нибудь я куплю весь этот колледж и устрою в нём чемпионат по боксу. Или бордель. Или и то, и другое».

Профессор Кларк, энергичный мужчина лет сорока, в очках без оправы и с идеальной стрижкой, которую, казалось, делали каждое утро в салоне для голливудских звёзд, начал лекцию с новостей. Он стоял у кафедры, держа в руке лазерную указку, и излучал уверенность человека, который знает, что его предмет — самый важный в мире.

— Итак, дамы и господа, все вы слышали о новой «цифровой валюте», биткоине, — произнёс он, и на экране появился слайд с логотипом Bitcoin. — Кто мне скажет, в чём заключается его главный экономический риск с точки зрения теории денег?

Руку поднял какой-то щуплый парень в пиджаке, который был ему великоват — видимо, донашивал за старшим братом или купил в секонд-хенде, но старался выглядеть солидно. Его звали Голдштейн, и он явно был из тех, кто зубрит учебники ночами.

— Отсутствие централизованного эмитента и обеспечения реальными активами, сэр. Это классическая пирамида, основанная на вере. Рано или поздно она рухнет, как тюльпаномания в семнадцатом веке.

— Верно, мистер Голдштейн, — профессор Кларк кивнул, но в его голосе прозвучала нотка снисходительности. — Однако не спешите с выводами. Вера — это основа любой валюты. Мы верим, что завтра за доллар можно будет купить буханку хлеба. Так в чём же разница?

Я поднял руку, и профессор Кларк, казалось, удивился — он не ожидал, что «чёрный боксёр» будет участвовать в дискуссии о финансах.

— Да, мистер… Уильямс?

— Разница в том, сэр, что в случае с долларом эта вера подкреплена всей мощью американского государства, его армией и налоговой системой. Если вы откажетесь принимать доллары, к вам придут люди с оружием и объяснят, что вы не правы. А в случае с биткоином вера подкреплена только математикой и криптографией. Что из них надёжнее в долгосрочной перспективе — вопрос дискуссионный. Государства приходят и уходят, империи рушатся, а математика вечна. Как и человеческая жадность.

По аудитории прокатился лёгкий гул. Кто-то одобрительно закивал, кто-то скептически хмыкнул. Профессор Кларк посмотрел на меня с интересом, и в его глазах мелькнуло уважение.

— Оригинальная точка зрения, мистер Уильямс. Вы, похоже, не только боксёр, но и немного философ. И, возможно, будущий инвестор.

— Жизнь заставит, сэр, ещё и не таким философом станешь, — ответил я. — Особенно когда растёшь в Уоттсе и каждый день видишь, как рушатся империи — пусть даже это империя местного наркодилера, который не смог вовремя заплатить за «крышу».

В аудитории раздались смешки. Кларк улыбнулся и продолжил лекцию, но теперь он время от времени поглядывал на меня, словно проверяя, не скажу ли я ещё что-нибудь интересное.

И тут дверь аудитории открылась. Без стука, без извинений — просто распахнулась, как в салуне на Диком Западе, и вошёл он. Высокий, холёный мужчина лет пятидесяти, с седыми висками, которые придавали ему «благородный» вид, и надменным выражением лица, которое кричало: «Я здесь главный, даже если это не моя аудитория». На нём был дорогой костюм — я узнал покрой Бриони, потому что в прошлой жизни видел такие на олигархах, — а на пальце поблёскивал массивный золотой перстень с печаткой. Ричард Хейз. Бывший муж Мелиссы. Собственной персоной.

Я сразу узнал его по фотографии, которую видел у Мелиссы. На том снимке он стоял рядом с ней, обнимая за плечи, и улыбался — фальшиво, как политик на предвыборном плакате. В реальности он выглядел ещё более отталкивающе: тонкие губы, сжатые в линию, холодные голубые глаза, которые скользили по аудитории, ни на ком не задерживаясь, и осанка, словно он проглотил аршин.

— Прошу прощения, что прерываю, Дэвид, — бросил он профессору Кларку, даже не глядя на студентов. — Мне нужно забрать свои бумаги. Я оставил их здесь после вчерашнего семинара по корпоративным финансам. Вы же знаете, у меня всё по расписанию.

Он прошёл к шкафу в углу аудитории, и его дорогие туфли стучали по полу, как копыта. Роясь в папках, он вдруг бросил на меня мимолётный взгляд — и замер на долю секунды. В его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с презрением и чем-то ещё… ревностью? Да, точно, ревностью. Он, конечно же, знал, кто я такой. Его бывшая жена, с которой он развёлся два года назад, пустила в свой дом и, что более важно, в свою постель, молодого чёрного парня. Для такого, как он, человека старой закалки, выросшего с убеждением, что «чёрные должны знать своё место», это было публичным унижением. Хуже того — он, возможно, слышалв своем вооброжений стоны Мелиссы по ночам. И знал, что она стонет не от его ласк.

Он ничего не сказал, но его тонкие губы сжались ещё сильнее, а костяшки пальцев, сжимавших папку, побелели. Я заметил, как на его виске запульсировала жилка.

«Ну, здравствуй, папаша, — подумал я, глядя на него с невозмутимым спокойствием. — Твоя „отслужившая свой срок самка“, как ты её называл, теперь стонет подо мной так, как тебе и не снилось. Она кончает от моего кулака в заднице и просит ещё. И знаешь, что? Мне это нравится. А тебе, судя по твоему лицу, — нет. Что ж, добро пожаловать в клуб „бывших мужей, чьи жёны открыли для себя анальный секс с чёрным парнем“. Членские взносы — твоя гордость. И, кажется, ты уже заплатил сполна».

Когда он, наконец, нашёл свою папку и направился к выходу, я специально встретился с ним взглядом и едва заметно улыбнулся — так, как улыбается победитель побеждённому. Он дёрнулся, как от удара током, его лицо исказилось на мгновение, а затем он быстро вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало.

Профессор Кларк вздохнул, поправил очки и сказал:

— Прошу прощения за эту… интермедию. Профессор Хейз иногда бывает… экспрессивным. Итак, продолжим.

Я откинулся на спинку кресла и позволил себе мысленно насладиться моментом. «Один — ноль в мою пользу, Ричард. И это только начало».

После обеда, который я проглотил, почти не жуя (кафетерий кормил так, что хотелось плакать и вспоминать борщ), я зашёл в медпункт. Это было небольшое помещение в полуподвальном этаже, выкрашенное в унылый светло-зелёный цвет — такой обычно используют в психиатрических лечебницах, чтобы успокаивать пациентов. На меня он действовал угнетающе. Пахло спиртом, бинтами, дешёвым дезинфицирующим средством для рук (тем самым, что пахнет как просроченная текила) и лёгким ароматом чьих-то духов. На стенах висели плакаты: «Правила оказания первой помощи при удушье» (с картинкой, где человек держится за горло, как будто его душит призрак) и «Профилактика ЗППП: знай своего партнёра» (с изображением презерватива, натянутого на банан). Вдоль стены стояли две застеленные белыми простынями кушетки, на одной из которых сейчас лежал первокурсник с несчастным видом. У окна — стол старшей медсестры, заваленный бумагами, баночками с лекарствами и кружкой с надписью «Лучшей медсестре».

Кармен, в белом халате поверх своей скромной блузки и джинсов, обрабатывала ссадину на локте у того самого парня. Её движения были точными и аккуратными, как у хирурга. Она что-то тихо говорила ему по-испански — судя по интонации, успокаивала и, возможно, шутила, потому что парень вдруг слабо улыбнулся.

— Потерпи, сейчас будет немного щипать, — сказала она уже по-английски, протирая ранку антисептиком. — Ты молодец, держишься. Через минуту всё пройдёт. И в следующий раз смотри под ноги, а не на чирлидерш.

Парень покраснел и пробормотал что-то вроде «я не смотрел». Кармен усмехнулась и закончила обработку, наклеила пластырь с изображением Человека-паука.

Старшая медсестра, миссис Гомес, полная латиноамериканка с усталыми, но добрыми глазами и пышной грудью, которая покоилась на столе, как два воздушных шара, заполняла какие-то бумаги и, заметив меня, кивнула. Её лицо осветила тёплая улыбка.

— А, мистер Уильямс! Пришли проведать нашу лучшую медсестру? Она у нас просто золото. И руки лёгкие, и сердце доброе. Вчера одному парню давление мерила, так он чуть не женился на ней прямо в кабинете. Я уже думала звать священника.

— Я это знаю, мэм, — ответил я, улыбаясь. — Поэтому и пришёл. Чтобы она и моё сердце полечила. Оно болит.

— От любви, что ли? — усмехнулась миссис Гомес, отрываясь от бумаг. — От этой болезни, милок, лекарств нет. Только время и терпение. И, может быть, хороший секс. Но это не точно. Я своему мужу говорю: «Хосе, если ты не прекратишь храпеть, я тебя вылечу не временем, а сковородкой». Он смеётся, но храпеть перестал.

Я рассмеялся. Миссис Гомес была из тех женщин, которые говорят то, что думают, и не парятся о политкорректности. Я таких уважал.

Кармен закончила с пациентом, вымыла руки, тщательно намыливая каждый палец, и подошла ко мне. Она выглядела уставшей: под глазами залегли тени, волосы, обычно блестящие, были собраны в небрежный пучок. Но даже уставшая, она была прекрасна — в ней чувствовалась какая-то особая, земная красота, не нуждающаяся в косметике.

— Ну что, «сердечный больной», иди сюда, я тебе давление померяю. Заодно посмотрю, не врёшь ли ты. В прошлый раз ты говорил, что сердце болит, а сам, небось, только что с тренировки.

Она надела мне на руку манжету тонометра и стала накачивать воздух. Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она слегка хмурит брови, как её губы чуть шевелятся, когда она считает про себя. От неё пахло мылом и спиртом, но под этим медицинским запахом угадывался её собственный — тёплый, чуть пряный, как корица. В этот момент она была не просто моей девушкой, а настоящим профессионалом, и это заводило меня ещё сильнее. «Женщина, которая умеет спасать жизни, — подумал я, — это чертовски сексуально. Особенно когда она делает это в белом халате».

— Сто двадцать на восемьдесят. Как у космонавта, — констатировала она, снимая манжету и глядя на меня с подозрением. — Врёшь ты всё, Джей Уильямс. Сердце у тебя здоровое, как у быка. Или как у двух быков.

— Это потому что ты рядом, — сказал я и, воспользовавшись тем, что миссис Гомес отвернулась к своему столу, быстро поцеловал её в щёку — туда, где кожа была мягкой и пахла мылом. Она покраснела и легонько шлёпнула меня по плечу.

— Прекрати, здесь же работают люди! А если бы вошёл декан?

— Вот именно, — ответил я, ухмыляясь. — Пусть завидуют. Декан, наверное, вообще забыл, когда его в последний раз целовали. У него лицо такое, будто он лимон по ошибке съел и теперь не может разжать челюсти.

Кармен прыснула, но быстро взяла себя в руки. Она вздохнула, оглянулась на миссис Гомес и, понизив голос, сказала:

— Джей, мне нужно тебе кое-что рассказать. Это серьёзно.

Я сразу посерьёзнел.

— Что случилось?

— Сегодня утром мама опять плакала. У неё зуб разболелся — вот здесь, — она показала на свою челюсть, — и страховки нет. Наша страховка не покрывает стоматологию, а денег на частного врача нет. Я отдала ей свои последние двадцать долларов на обезболивающее, но это помогает на пару часов. Она не может есть, не может спать. Ходит по дому и стонет. А я… — её голос дрогнул. — Я ничего не могу сделать, Джей. Я учусь на медсестру, а своей матери помочь не могу. Это сводит меня с ума.

Я взял её за руку. Её пальцы были холодными, несмотря на тёплую комнату.

— Кармен, почему ты не сказала раньше? Я же говорил: у меня есть знакомая в стоматологии. Мелисса, моя соседка. Она ассистент дантиста в хорошей клинике. Могу попросить её устроить твою маму на приём по блату. Бесплатно или за символическую плату. Дантист там, говорят, с руками из золота и сердцем из камня, но Мелисса его уломает.

Она отдёрнула руку, и в её глазах вспыхнула гордость.

— Я не хочу быть обязанной! Ты и так… у тебя свои проблемы. И я не твоя… не твоя содержанка. Я не хочу, чтобы ты думал, что я с тобой из-за денег или связей. Что я использую тебя.

— А я и не предлагаю содержать тебя, Кармен, — я снова взял её за руку, на этот раз крепче, не давая вырваться. — Я предлагаю помочь, потому что ты моя девушка. Или кем ты себя считаешь? Просто знакомой, с которой приятно проводить время? — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Слушай, я вырос в Уоттсе. Мы там держимся друг за друга, иначе сдохнем. Принять помощь — не слабость. Слабость — это когда гордость мешает выжить. И когда твоя мать мучается от боли, а ты отказываешься от помощи из-за гордости — это не сила, это глупость. И ты это знаешь.

Она сглотнула слёзы, которые уже стояли в глазах.

— Ты говоришь, как мой дед. Он был из Пуэрто-Рико, всегда твердил: «Семья — это всё». Даже когда у нас не было денег на еду, он говорил: «Пока мы вместе, мы богаты». И он никогда не стеснялся просить помощи у соседей, если это было нужно для семьи. Но я… я не такая, как он. Я боюсь быть в долгу.

— Значит, у тебя есть я, — твёрдо сказал я. — И твоя семья — теперь и моя семья. В Уоттсе мы говорим: «Кровь не вода, а семья не только по крови». Так что завтра я отведу твою маму к дантисту. И даже подержу её за руку, если она боится уколов. Обещаю не шутить про то, что у меня член больше, чем бормашина. Хотя это чистая правда.

Она прыснула сквозь слёзы и улыбнулась — сначала робко, потом шире. Её лицо осветилось, и я увидел ту Кармен, в которую влюблялся всё больше.

— Ты невыносим, Джей Уильямс, — прошептала она и, быстро оглянувшись на миссис Гомес (которая делала вид, что очень занята бумагами), поцеловала меня в щёку. — Спасибо. Я… я поговорю с мамой. Она будет ругаться, но я её уговорю.

— Вот и отлично. А теперь давай ты мне расскажешь, как прошла твоя смена. Какие ещё пациенты пытались на тебе жениться? Может, мне пора заказывать кольца оптом?

Она засмеялась и начала рассказывать про старика профессора с деменцией, который принял её за свою внучку и всё порывался подарить ей фамильное колье, и про мальчика его внука лет семи, который нарисовал ей открытку с надписью «Самая красивая медсестра» и сердечком. Я слушал, кивал и думал: «Боже, я превращаюсь в благотворительный фонд для латиноамериканских семей. Скоро буду раздавать купоны на бесплатный борщ и чесночную пасту. Кстати, надо бы сварить. Мелисса оценит — она уже привыкла к моим кулинарным экспериментам. А Кармен, наверное, решит, что это какое-то русское колдовство. И будет права. В борще магия не хуже, чем в биткоинах».

Я попрощался с Кармен, пообещал зайти вечером и направился к выходу из медпункта. В коридоре меня догнала миссис Гомес.

— Мистер Уильямс, — сказала она вполголоса, — вы хороший парень. Я это вижу. Не обижайте её. Она много страдала. И ей нужен кто-то, на кого можно положиться. Не такой, как её отец.

— Я не её отец, мэм, — ответил я серьёзно. — И я не собираюсь её бросать.

Она кивнула, похлопала меня по плечу и вернулась в медпункт. Я пошёл дальше, размышляя о том, как быстро я обрастаю обязательствами в этой новой жизни. Но, чёрт возьми, это было приятное бремя.

Ровно в три я сидел в кабинке номер семь в библиотеке. Это была крошечная комната, которую, казалось, спроектировали специально для того, чтобы студенты чувствовали себя либо в исповедальне, либо в допросной. Стеклянная дверь, стол, два жёстких стула и лампа, которая мигала с таким упорством, будто намекала на тщетность бытия. За дверью шуршали страницами и перешёптывались другие студенты, но здесь, внутри, царила особая, герметичная тишина.

Хлоя Беннет уже ждала меня, разложив на столе книги, тетради и три разноцветные ручки (синяя, чёрная и красная — для разных типов пометок, как я подозревал). Сегодня на ней был простой серый свитер, который скрывал её фигуру, но не мог скрыть того, что под ним угадывалась грудь, достойная внимания, и джинсы, обтягивающие округлые бёдра. Её пепельные волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами, а на шее, как всегда, поблёскивал тонкий золотой крестик. Она выглядела взволнованной — её пальцы постоянно теребили край свитера, а взгляд метался между книгами и моим лицом, ни на чём не задерживаясь надолго. Когда я вошёл, она вздрогнула и машинально поправила крестик, словно он был не украшением, а кнопкой экстренного вызова ангела-хранителя.

— Мистер Уильямс, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал строго и по-деловому. Получалось плохо: её голос дрожал, как струна, которую тронули неумелой рукой. — Профессор Стерлинг попросила меня помочь вам с анализом «Великого Гэтсби». Вы должны написать эссе на тему «Зелёный огонёк как символ недостижимой американской мечты». Это важная работа, и я надеюсь, вы отнесётесь к ней серьёзно.

— Зелёный огонёк, — задумчиво повторил я, откидываясь на спинку стула так, что тот жалобно скрипнул. — Знаете, Хлоя, мне кажется, Фицджеральд был неправ. Или, по крайней мере, его все неправильно понимают. Дело не в том, что мечта недостижима. Дело в том, что Гэтсби выбрал не ту мечту. Он гнался за призраком, за женщиной, которая не стоила и мизинца его любви. Дейзи — пустышка, красивая обёртка без содержимого. А он был одержим не ею самой, а идеей Дейзи, которую сам себе придумал ещё в молодости. Он влюбился в фантом.

Она удивлённо посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с испугом.

— Это очень… глубокое замечание. И довольно неожиданное. Обычно студенты пишут, что Гэтсби — романтический герой, жертва общества. А вы… вы видите в нём трагического глупца. Но если он ошибся в выборе мечты, то какую мечту выбрали бы вы, мистер Уильямс? Какова ваша зелёная искра?

Я усмехнулся. «Она задаёт опасные вопросы. Но я не Гэтсби, чтобы врать».

— Я бы выбрал не женщину, Хлоя. И не деньги, как это ни странно. Я бы выбрал свободу. Свободу от обстоятельств, от бедности, от предрассудков, от необходимости каждый день доказывать, что ты не верблюд только потому, что у тебя кожа другого цвета. Женщины… они приходят и уходят. — Я позволил себе лёгкую улыбку. — Хотя некоторые задерживаются и делают жизнь интереснее. Но свобода — это то, что у тебя никто не может отнять, если ты сам её не отдашь. Ну, кроме налоговой и копов. Но с ними, при должной сноровке, тоже можно договориться.

— Звучит очень… цинично, — прошептала она, но в её голосе не было осуждения. Скорее, задумчивость.

— Это реализм, Хлоя. Жизнь в Уоттсе быстро учит отличать настоящие бриллианты от стекляшек. Гэтсби этого не умел. Он был романтиком, который играл по правилам мира богатых, не понимая, что для них он навсегда останется чужаком. Выскочкой. «Новым деньгам». Так же, как и я для студентов этого колледжа. Я для них — экзотика, квота, «афроамериканец из неблагополучного района». Им интересно посмотреть на меня, как на зверя в зоопарке, но пригласить на свою вечеринку в Бель-Эйр? Нет уж, увольте. Я никогда не стану для них «своим», сколько бы книг ни прочитал, сколько бы эссе ни написал. И сколько бы белых женщин ни трахнул.

Последние слова я произнёс нарочито небрежно, глядя ей прямо в глаза. Эффект был мгновенным: Хлоя покраснела так, что её щёки стали цвета спелой вишни. Она схватилась за крестик, как за спасательный круг, и её пальцы побелели от напряжения.

— Мистер Уильямс! Вы… вы не должны так говорить! Это… это неприлично! И грешно!

— Почему? — я наклонился чуть ближе, сокращая расстояние между нами до минимума. — Потому что это правда? Или потому что вам неловко слышать о сексе? Вы, кажется, изучаете литературу, Хлоя. Там сплошной секс, измены и кровосмешение. Библия, которую вы, вероятно, читаете, тоже не отличается ханжеством — там и блудницы, и многожёнство. Так почему же слово «трахнул» вас так шокирует? Может, дело не в слове, а в том, кто его произносит? И в том, какие мысли оно у вас вызывает?

Она смотрела на меня, не отрываясь. Её дыхание участилось, грудь под свитером вздымалась чаще. Я видел, как бьётся жилка на её шее, прямо над крестиком.

— Знаете, Хлоя, ваш крестик, — я кивнул на её украшение, — он как зелёный огонёк наоборот. Тот манил Гэтсби, обещал счастье, но в итоге привёл к гибели. А ваш крестик не манит. Он предупреждает: «Не приближайся, сгорит душа». Он как знак радиационной опасности. Но я, знаете ли, люблю играть с огнём. Я из Уоттса. Там, если не играешь с огнём, замерзаешь насмерть. Или тебя сожрут.

— Моя бабушка говорила, — прошептала она, и её голос был едва слышен, — что дьявол приходит в обличье того, чего ты больше всего желаешь. И он говорит именно то, что ты хочешь услышать.

— Значит, я — дьявол? — я усмехнулся, но в усмешке не было злости. — Что ж, тогда у дьявола отличный вкус на литературу, он умеет готовить борщ и у него очень большой… хвост. Но я не кусаюсь. По крайней мере, без разрешения. И без предварительного договора. А вы, Хлоя? Вы боитесь своих желаний? Или боитесь того, что ваши желания окажутся… не такими уж невинными?

Она вздрогнула и отвела взгляд, снова коснувшись крестика. Но на этот раз её пальцы не сжали его судорожно, а лишь скользнули по металлу, словно проверяя, на месте ли он.

— Я… я не понимаю, о чём вы, — сказала она, но это прозвучало неубедительно даже для неё самой.

— Понимаете, Хлоя. Просто боитесь себе в этом признаться. Ничего. Я умею ждать. В Уоттсе ждать — это вообще главный навык. Ждать автобуса, который может не приехать. Ждать зарплаты, которую могут задержать. Ждать, пока копы уедут из-под твоих окон. Ждать, пока девушка созреет для того, чтобы хотя бы посмотреть на тебя без страха.

Она подняла на меня глаза, и в них я увидел не только страх, но и любопытство. Опасное, жгучее любопытство, которое она пыталась подавить молитвами и крестиком.

Оставшаяся часть занятия прошла в работе над эссе. Она поправляла мою грамматику и стиль, указывала на логические ошибки, и делала это с педантичностью, достойной лучшего редактора. Но я замечал, как её пальцы дрожали, когда она брала ручку, как она то и дело поправляла волосы, заправляя прядь за ухо, а та снова выбивалась. Я ловил каждый её взгляд, каждое случайное прикосновение. Когда она наклонялась, чтобы указать на ошибку в тексте, её волосы касались моей руки, и я чувствовал запах её шампуня — что-то цветочное, невинное, с лёгкой ноткой лаванды. Запах, который кричал: «Я чиста, я невинна, я боюсь». И в то же время её дыхание, когда она склонялась ближе, было тёплым и чуть учащённым.

«Она как нераспустившийся бутон, — думал я, делая вид, что сосредоточен на эссе. — Если дунуть — закроется навсегда. Если полить тёплой водой и поставить на солнце — расцветёт, но этот процесс долгий и требует терпения. А я, чёрт возьми, не садовник. Я бок сёр. Мне бы по бабам, а не по клумбам. Но, с другой стороны, самые красивые цветы растут в самых труднодоступных местах. И, кажется, этот бутон уже начинает приоткрываться — вон как она покраснела, когда я сказал „трахнул“. Интересно, что будет, если я всё -таки полью? Не водой, конечно, а… харизмой».

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и быстро придал лицу серьёзное выражение. Хлоя, заметив мою улыбку, нахмурилась, но ничего не сказала. Только её щёки снова порозовели.

Когда занятие закончилось, я собрал свои вещи и уже у двери обернулся.

— Спасибо, Хлоя. Вы отличный репетитор. И… не бойтесь своих желаний. Иногда они ведут не к гибели, а к освобождению. Как у Гэтсби, только с лучшим финалом.

Она ничего не ответила, только сжала крестик и опустила глаза. Я вышел, и стеклянная дверь тихо закрылась за мной.

В коридоре я прислонился к стене и выдохнул. «Чёрт, — подумал я. — Кажется, я только что влюбился в девственницу, которая боится собственной тени. Или это она в меня влюбилась, а я просто поддался? В любом случае, это усложняет мой и без того запутанный гарем. Но, как говорил мой тренер в прошлой жизни: „Сложности закаляют характер“. Посмотрим, чей характер окажется твёрже — мой или её вера».

Я оттолкнулся от стены и направился на третий этаж, к кабинету профессора Стерлинг. Впереди меня ждал другой разговор — с женщиной, которая не боялась своих желаний. По крайней мере, когда рядом был я. «Интересно, — думал я, поднимаясь по лестнице, — кто из нас больше зависим от этой игры? Она, которая рискует карьерой ради члена студента, или я, который рискует всем ради острых ощущений? Впрочем, в Уоттсе мы привыкли рисковать. Там каждый день — лотерея. А тут — элитный колледж, и лотерея та же, только ставки выше и призы слаще».

Кафедра встретила меня тишиной и запахом старой бумаги. Длинный коридор с дверями, на каждой — табличка с именем. Я нашёл нужную, глубоко вздохнул и постучал. Три коротких удара — не как коп, но достаточно уверенно.

— Войдите, — раздался её голос, и в нём я уловил нотки нетерпения, смешанные с волнением.

Я открыл дверь. Виктория сидела за своим массивным дубовым столом, который, казалось, весил больше, чем моя «Хонда». Стол был завален книгами, бумагами, рукописями — творческий беспорядок, который она, вероятно, называла «организованным хаосом». Очки с цепочки уже были сняты и лежали рядом с клавиатурой ноутбука. А на краю стола, лицом вниз, покоилась фотография в серебряной рамке. Та самая, с её бывшим мужем. Я заметил её ещё в прошлый раз. Символ. Ритуал. «Я тебя свергла, но напоминание о тебе всё ещё здесь, как трофей».

Увидев меня, она медленно встала. Движения были плавными, кошачьими. Она подошла к двери и закрыла её на замок. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мы оба знали, что сейчас начнётся.

— Я ждала вас, мистер Уильямс, — произнесла она, и её голос был обволакивающим, как дорогой ликёр. — Ваше последнее эссе… оно было написано с такой страстью, что я просто обязана была обсудить его лично. Вы затронули темы, которые… резонируют.

Она стояла совсем близко. Я чувствовал запах её духов — что-то тяжёлое, с нотками жасмина, мускуса и лёгкой горчинкой, как у дорогого коньяка. Запах, который кричал: «Я зрелая, я опасная, я знаю, чего хочу».

— И что же именно вас так взволновало, профессор? — спросил я, глядя ей прямо в глаза и не отводя взгляда. — Неужели мои рассуждения о природе зла у Гоголя?

— Ваша интерпретация одержимости, — она сделала шаг ближе, и теперь нас разделяло не больше фута. — Вы пишете о ней так, будто сами не раз испытывали это чувство. Это чувство, когда разум кричит «нет», а тело шепчет «да». Когда ты знаешь, что это неправильно, опасно, разрушительно, но всё равно идёшь на это. Как мотылёк на огонь. Как Хома Брут, который знал, что ведьма его погубит, но всё равно не мог отвести взгляд.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила. Её грудь, обтянутая тёмно-синей тканью платья, почти касалась моей груди.

— Я испытываю его прямо сейчас, профессор, — сказал я, понижая голос до шёпота. — Мой разум говорит мне, что вы — мой преподаватель, что это нарушение всех возможных этических кодексов, что нас могут увидеть, что вы потеряете работу. А моё тело… оно хочет разорвать на вас это строгое платье и увидеть, что под ним. И, судя по вашему дыханию и по тому, как вы смотрите на мои губы, ваше тело хочет того же самого. Даже сильнее.

Её дыхание сбилось. Она облизнула губы, и этот жест был полон неприкрытого желания.

— Это было бы… крайне непедагогично, мистер Уильямс, — прошептала она, но её голос дрожал, и в нём не было ни капли убеждённости.

— К чёрту педагогику, Вики, — я впервые назвал её так без приставки «профессор». — В Уоттсе педагогика — это когда тебя бьют, а ты учишься уворачиваться. Здесь, в вашем мире, педагогика — это лицемерие. А я не умею лицемерить. Я умею только действовать. И сейчас я хочу трахнуть профессора английской литературы на её же кафедре. А она, судя по тому, как напряглись её соски под платьем, хочет, чтобы её трахнул студент. По-моему, это идеальный академический симбиоз. Мы дополняем друг друга.

Я притянул её к себе и впился в её губы жадным, требовательным поцелуем. Она ответила мгновенно, со стоном, который, казалось, копился в ней с самого утра, с того момента, как она вошла в аудиторию и увидела меня. Её руки обвили мою шею, притягивая ближе, а мои ладони легли на её упругие ягодицы, сжимая их через плотную ткань платья. Я чувствовал, как её тело дрожит, словно натянутая струна.

— Боже, Джей, — прошептала она, отрываясь от моих губ и тяжело дыша. — Мы не должны… здесь могут услышать… Маргарет из соседнего кабинета вечно подслушивает…

— Пусть слышат, — прорычал я, покрывая поцелуями её шею. — Пусть весь колледж знает, как стонет доктор Стерлинг, когда её трахает чёрный парень из Уоттса. Пусть знают, что под этим строгим платьем, под этой маской академической неприступности скрывается женщина, которая хочет, чтобы её имели так, как не имели никогда в жизни. Которая кончает от одной мысли о моём члене.

Я снова поцеловал её, одновременно подталкивая к столу. Мои руки скользнули вверх по её бёдрам, задирая подол тёмно-синего платья. Под ним оказались те самые чёрные кружевные трусики и пояс с чулками — она надела их для меня, зная, что я приду. Её кожа была горячей, а бёдра — невероятно мягкими и податливыми.

— Какая же ты красивая, Вики, — прошептал я, проводя губами по её шее, за ухом, чувствуя, как по её телу пробегает дрожь. — Ты сводишь меня с ума весь день. В этом своём строгом платье, с этими очками на цепочке, с этой манерой говорить о литературе так, будто речь идёт о жизни и смерти… Я думал только о том, как раздвину твои ноги прямо на кафедре, пока ты читала про «Вий». Как войду в тебя, и ты забудешь обо всех своих статьях, индексах цитирования, о своём бывшем муже, который лежит на столе лицом вниз, как покойник.

— Я тоже думала… о тебе, — выдохнула она, запуская пальцы в мои волосы и сжимая их. — Весь семинар. Ты и твой «Вий». Ты говорил о ведьме, а я представляла, как ты… как твой…

— Мой что? — я прикусил мочку её уха, заставив её ахнуть. — Скажи это, Вики. Скажи, чего ты хочешь. Я хочу услышать это из твоих уст. Без эвфемизмов. Без академического жаргона. Скажи, как женщина, которая хочет, чтобы её трахнули.

— Твой член… — прошептала она, краснея так, что румянец спустился на шею. — Я хочу почувствовать его. Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я забыла своё имя. Чтобы я забыла, что я профессор, что у меня есть диссертация, что за стеной сидит Маргарет и считает минуты до совещания. Я хочу быть просто женщиной. Твоей женщиной. Твоей шлюхой, если хочешь. Только не останавливайся.

— Ещё успеешь, — усмехнулся я. — Всему своё время. Сначала я хочу попробовать тебя на вкус. Узнать, такая ли ты сладкая, как твои речи о литературе.

Я опустился перед ней на колени и стянул с неё кружевные трусики. Они были уже влажными — я почувствовал это, когда коснулся ткани. Её киска предстала передо мной во всей красе: аккуратно подстриженная, с набухшими тёмно-розовыми половыми губами, которые блестели от обильной влаги, словно спелый фрукт. Я раздвинул их пальцами и провёл языком по всей длине, от входа до клитора. Она вскрикнула и вцепилась в край стола, так что побелели костяшки.

— О, боже… Джей… — её голос сорвался на стон.

Я сосал и лизал её клитор, проникая языком внутрь, наслаждаясь её терпким, мускусным вкусом с лёгкой кислинкой. Она стонала и извивалась, её бёдра сжимали мою голову, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Её соки текли по моему подбородку, и я чувствовал себя варваром, пьющим из священного источника. Я чувствовал, как её тело напрягается, приближаясь к оргазму — мышцы живота дрожали, дыхание стало прерывистым.

— Я сейчас кончу… — прохрипела она, и её голос был полон отчаяния и мольбы.

Но я остановился. Резко. Я хотел большего. Я хотел, чтобы она кончила на моём члене, а не от моего языка. Я встал и расстегнул джинсы. Мой член, огромный, тёмно-коричневый, с пульсирующими венами, вырвался на свободу, словно зверь из клетки. Головка лоснилась от предэякулята, и в тусклом свете кабинета она казалась почти пурпурной. Виктория смотрела на него с первобытным благоговением, как древняя жрица на изваяние бога плодородия.

— О, мой бог… он ещё больше, чем вчера… Как это возможно? Ты что, растёшь? Или это магия Уоттса?

— Это твоя заслуга, Вики, — ответил я. — Ты меня заводишь так, что мой член сам не знает, куда деваться от восторга. А теперь возьми его. Я хочу, чтобы ты попробовала его на вкус. И сравнила с литературой.

Она послушно опустилась на колени, и я заметил, как её руки дрожали. Она взяла мой член в рот, и её губы обхватили головку с такой нежностью, словно это была редкая рукопись. Её язык начал скользить по уздечке, посылая волны удовольствия по всему моему телу. Она сосала медленно, с чувством, заглатывая его всё глубже и глубже, и я чувствовал, как её горло сжимается вокруг ствола. Когда она остановилась, не в силах вместить его целиком, она достала его изо рта и, тяжело дыша, сравнила со своей рукой. Она приложила свои пальцы к основанию, а затем проследила взглядом до самого локтя.

— Смотри, Джей, — прошептала она хриплым от возбуждения голосом. — Он длиннее моей руки от локтя до кисти. Ты… ты просто монстр. Ходячее порно с литературным уклоном. И я обожаю это. Я обожаю тебя. Я обожаю то, что ты со мной делаешь.

Я зарычал от этой картины и от её слов. «Чёрт, — мелькнула мысль, — если бы мои однополчане увидели это, они бы решили, что я продал душу дьяволу. И были бы правы». Я схватил её за волосы и снова направил член в её жадный рот. Она начала сосать с удвоенной силой, помогая себе рукой у основания. Я чувствовал, как мой оргазм приближается, как напряжение в паху становится невыносимым.

— Я сейчас кончу, — прорычал я. — И я хочу кончить на тебя и твои трусики. Задери платье. Выше. Я хочу видеть твою грудь и твой живот.

Она, не переставая ласкать мой член языком, послушно задрала подол своего платья до самой талии, открывая мокрую киску, кружевной пояс и живот, который вздымался от частого дыхания.

Я резко вышел из её рта. Первая, самая мощная струя спермы ударила прямо в кружево её трусиков, которые она держала в руке. Горячая, густая, белая жидкость растеклась по чёрной ткани и попала на её аккуратно подстриженный лобок. Вторая струя попала на низ живота, третья — на бедро. Я смотрел, как моя сперма растекается по её коже, и чувствовал себя художником, завершающим шедевр.

— Повернись, — прохрипел я.

Она послушно поднялась и развернулась, опираясь руками о стол и прогибаясь в пояснице. Её огромная, круглая, белая задница предстала передо мной во всей своей красе — два полушария, между которыми пряталось маленькое розовое колечко. Я приставил всё ещё пульсирующую головку к её мокрой промежности и провёл ею по всей длине, от клитора до ануса, оставляя влажный, липкий след. Её колечко сжалось от прикосновения, словно испуганный зверёк.

— О, да… — простонала она, и её голос был полон предвкушения.

Я направил член на её ягодицы и выпустил оставшуюся сперму. Густые белые капли растеклись по её упругим полушариям, скатываясь в ложбинку между ними, словно глазурь на пирожном. Я хлопнул членом по её левой ягодице, и звук получился громкий, влажный, как удар по мокрой тряпке. Она вздрогнула и застонала. Ещё один хлопок по правой — ещё громче.

— Ходи так весь день, — приказал я — Не смывай. Не переодевайся. Пусть мой запах будет на тебе. Пусть каждый, кто подойдёт к тебе сегодня на совещании, чувствует его и гадает, почему от уважаемого профессора Стерлинг пахнет сексом и спермой. Пусть твои коллеги думают, что у тебя новые духи. «О-де-сперма от Джей Уильямс». Эксклюзивный аромат. Лимитированная серия.

— Да, Джей, — прошептала она, всё ещё не в силах пошевелиться. — Как скажешь. Я твоя. Делай со мной что хочешь.

Она медленно выпрямилась и снова опустилась на колени. Взяла мой уже начавший опадать, но всё ещё внушительный член в рот и тщательно, с каким-то религиозным трепетом, облизала его, собирая остатки нашей смеси. Она посасывала головку, проводила языком по стволу, очищая каждый сантиметр, словно это был священный артефакт.

В этот момент в дверь настойчиво постучали. Стук был требовательный, как у сборщика налогов.

— Виктория! Ты здесь? — раздался женский голос из коридора, принадлежавший, судя по интонации, Маргарет. — У нас совещание кафедры через пятнадцать минут, ты идёшь? Декан будет недоволен, если ты опоздаешь! Ты же знаешь, как он относится к пунктуальности!

Виктория замерла, с ужасом глядя на меня широко раскрытыми глазами. Её лицо, покрытое испариной и размазанной тушью, выражало панику. Я приложил палец к губам и едва слышно прошептал: «Продолжай. Не останавливайся». Она сглотнула, и я увидел, как её горло дёрнулось. Её голова снова опустилась к моему паху, и она продолжила вылизывать мой член, уже мягкий, но всё ещё чувствительный.

— Да, Маргарет, я здесь! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя я чувствовал, как дрожат её губы на моей коже. — Я немного… задержусь. Идите без меня, я догоню! У меня тут… студент с вопросом по эссе. Очень сложный вопрос. Требует детального разбора.

— Хорошо, но не задерживайся! Декан будет недоволен! И приведи себя в порядок, ты выглядела утром немного… взволнованной!

Звук удаляющихся шагов. Виктория выдохнула с облегчением, но сосать не перестала. Она смотрела на меня снизу вверх своими огромными, полными обожания и животного страха глазами. Я погладил её по щеке, чувствуя, как по моей ладони размазывается её пот и моя слюна.

— Умница, Вики. Ты отлично справилась. А теперь марш на совещание. И помни, что у тебя под платьем. Пусть это будет нашим маленьким секретом. Пусть декан гадает, почему от тебя так странно пахнет, и почему ты улыбаешься, как кошка, объевшаяся сметаны.

Я помог ей подняться. Её ноги дрожали, и она опёрлась на стол. Я поцеловал её в лоб, чувствуя солёный вкус пота, и вышел из кабинета, оставив её приводить себя в порядок перед зеркалом, которое висело на внутренней стороне дверцы шкафа.

В коридоре я столкнулся с Маргарет — пожилой дамой в очках с толстыми линзами и с пучком седых волос на затылке. Она подозрительно посмотрела на меня, потом на дверь кабинета Виктории, из которой я только что вышел, и её ноздри раздулись, словно она принюхивалась. Но она ничего не сказала. Только фыркнула, как рассерженная кошка, и пошла дальше, стуча каблуками.

«Интересно, она поняла? — подумал я, провожая её взглядом. — Наверное, да. У старых дев чутьё на такие вещи. Особенно у тех, кто сам давно не испытывал ничего подобного. Ну и пусть. Пусть сплетничают в преподавательской. Мне-то что? Я — чёрный парень из Уо ттса. Я привык, что обо мне судачат. Более того, я этого жду. Пусть знают: доктор Виктория Стерлинг, светило американской филологии, предпочитает чёрные члены и не стесняется этого. По крайней мере, в моём присутствии».

Я спустился по лестнице, вышел во внутренний дворик и сел на скамейку у фонтана. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая белые стены колледжа в розовато-оранжевые тона. Я достал телефон-раскладушку и набрал номер матери. После трёх гудков ответил усталый, но тёплый голос Мэри.

— Джей? Сынок, ты обещал заехать сегодня. Шанель скучает. Она нарисовала ещё один твой портрет, теперь в боксёрских перчатках. И отец хочет поговорить. Он ворчит, что ты забыл дорогу домой, и что твоя машина, наверное, уже развалилась по дороге.

— Прости, мам, — сказал я, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Было много дел. Колледж, тренировка, бумажная волокита. Сегодня заеду обязательно. Как там стиралка? Работает? Не сломалась от нашей жёсткой воды?

— Работает! — в её голосе послышалась гордость. — Соседка, миссис Дженкинс, вчера заходила и хвасталась, что её сын купил ей новый телевизор с плоским экраном. А я сказала: «А мой сын купил мне стиральную машину!» И она замолчала. Потому что стиральная машина полезнее телевизора. С ней меньше времени на сплетни, больше на чистую одежду.

Я улыбнулся. «Вот она, женская мудрость. Не в деньгах счастье, а в чистом белье и работающей технике».

— Ладно, сынок, приезжай сегодня. Тётя Клара обещала испечь пирог с персиками. Она говорит, что ты слишком худой для боксёра, и что тебе нужно есть больше, а то «ветром сдует».

— Договорились, мам. Люблю тебя.

— И я тебя, Джей. Жду.

Я нажал отбой и убрал телефон в карман. Посмотрел на фонтан, на плавающие в нём лепестки, на студентов, которые спешили по своим делам. «Странная штука жизнь, — подумал я. — Полчаса назад я трахал профессора английской литературы на её же кафедре, рискуя её карьерой и моей стипендией. А теперь я говорю с матерью о стиральной машине и пироге с персиками. И оба этих момента кажутся одинаково реальными и важными. Может, в этом и есть секрет счастья? Уметь быть и любовником, и сыном, и боксёром, и философом. И не терять себя во всех этих ролях».

Я встал со скамейки и направился к стоянке за вещами для тренировки у тренера Марвина. Впереди еще был вечер, мой маленький бизнес в подвале церкви, и, возможно, ещё один раунд с Мелиссой, ну а перед эти нужно заехать к матери, навестить семью. Жизнь продолжалась.

*Лос-Анджелес, Калифорния. Вестбрук Элит Колледж Преп, библиотека. 7 сентября 2010 года, 14:15.*

Библиотека колледжа встретила меня запахом старой бумаги, пыли, скопившейся в корешках энциклопедий, которые никто не открывал со времён изобретения «Википедии», и лёгким, едва уловимым ароматом чьих-то духов — видимо, какая-то студентка решила, что читальный зал идеально подходит для романтических свиданий. Я прошёл мимо стойки регистратуры, где восседала миссис Гринберг — пожилая библиотекарша с причёской, напоминавшей застывший взрыв на макаронной фабрике. Она подняла на меня глаза поверх очков в толстой роговой оправе, и в её взгляде читалась целая гамма эмоций, достойная пера Достоевского, если бы тот писал ситкомы про расовые предрассудки.

«Чёрный парень в библиотеке? — читалось в её глазах. — О боже, что мне делать? Если я попрошу его не шуметь, меня обвинят в расовом профилировании и напишут жалобу. Если я предложу ему книгу про Анджелу Дэвис, это будет микроагрессия, потому что я п редположила, что он интересуется только чернокожими авторами. А если он действительно украдёт какие нибудь карандаши… Господи, дай мне сил. Я ведь просто хотела на пенсию в Санта-Барбару и тихо выращивать розы, а не решать судьбы угнетённых меньшинств в читальном зале» .

— Доброе утро, мэм, — сказал я с максимально обезоруживающей улыбкой, от которой у белых женщин её возраста обычно либо тает сердце, либо случается приступ гипертонии. — Мне нужен компьютер с выходом в интернет. И, пожалуйста, без порнофильтров. Я буду читать очень скучные финансовые отчёты. Обещаю не шокировать ваших почтенных посетителей картинками обнажённой природы. Хотя, если честно, природа в Уоттсе была куда более обнажённой, чем в любом порножурнале, — там люди просто ходили без трусов, потому что на них не было денег.

Она моргнула, переваривая услышанное, и молча указала подбородком в дальний угол, где за стеллажами с юридической литературой прятались четыре старых компьютера «Делл». Мониторы с ЭЛТ-трубкой, гудящие системные блоки, клавиатуры, заляпанные следами чьих-то перекусов — типичный «уголок для нищебродов», пока мажоры сидят со своими новенькими «Макбуками» в зоне вай-фая, попивая латте за пять баксов и делая вид, что учатся. «Интересно, — подумал я, — если я сейчас громко скажу слово „социализм“, кто из них упадёт в обморок первым? Блондинка в розовом или тот парень с причёской, как у Джастина Бибера? Потом они очнутся и побегут жаловаться декану, что чернокожий студент запугивает их политической повесткой. Искусство троллинга, первый урок».

Я углубился в лабиринт стеллажей. Здесь пахло иначе — старой кожей переплётов и лёгким запахом плесени, который, казалось, пропитал сами стены. В этом углу царил полумрак; единственная лампа дневного света мерцала с таким звуком, будто в неё вселился призрак старого электрика, который и после смерти не может оставить свой пост. За одним из компьютеров уже сидел Джей Ти — мой старый знакомый из Уоттса, а ныне студент-программист и, по совместительству, мой личный поводырь в мире цифровых денег.

Джей Ти был из тех чернокожих парней, которые ломали стереотипы одним своим существованием. Худой, сутулый, в очках с толстыми линзами, которые он постоянно поправлял на переносице, будто они только и ждали момента, чтобы сбежать. Одет в мешковатую толстовку с логотипом «Wu-Tang Clan», под которой виднелась футболка с надписью «Нет такого места, как 127.0.0.1» — шутка для тех, кто понимает. Он собирал компьютеры из деталей, найденных на помойке, и мог бы взломать сайт Пентагона, если бы ему стало скучно.Его главная мотивация в нашем бизнесе — мать.У неё диабет, инсулин стоит бешеных денег, а страховка не покрывает и половины. Он видел во мне не просто друга детства, а лидера, который может воплотить их общие идеи в жизнь. И он был готов идти за мной, даже если мои планы звучали как бред сумасшедшего. «И правильно делал, — думал я. — Потому что мой план действительно был бредом сумасшедшего. Просто я знал будущее, а он — нет».

Рядом с ним, на соседнем стуле, примостилась Эмили Чен. Миниатюрная китаянка с длинными чёрными волосами, забранными в строгий хвост, и лицом, которое выражало вечный скепсис — казалось, она родилась с поднятой бровью и фразой «Я же говорила» на губах. Она была одета в простую белую блузку и серые брюки — никакой косметики, никаких украшений, кроме маленьких серёжек-гвоздиков. Эмили училась на биохимика и обладала аналитическим складом ума, который заставлял её сомневаться во всём, включая законы гравитации. На коленях у неё лежал ноутбук — старенький «Тинкпад», обклеенный стикерами с аниме-персонажами. Это был её тайный порок, который она тщательно скрывала от всех, потому что «серьёзные учёные не смотрят мультики про школьниц с магическими жезлами». Эмили страдала социальной тревожностью — она боялась больших компаний, громких звуков и случайных прикосновений. Поэтому она сидела в библиотеке, а не в кафетерии. Она помогала нам с цифровыми деньгами не из альтруизма — ей было интересно наблюдать за нашим безумием с безопасного расстояния, как энтомолог за жуками. И, возможно, она была слегка влюблена в меня, хотя сама себе в этом не признавалась. Её привлекал мой ум — неожиданный для «парня из гетто», — и моя уверенность. Но она боялась эмоций, предпочитая цифры и формулы.

— Йоу, Джей, — прошептал Джей Ти, не отрывая взгляда от монитора. — Смотри, что я нашёл. Я тут сидел всю ночь дома, как упырь, мониторил форумы. Мать думала, что я смотрю порнуху, и грозилась выкинуть мой комп в окно. Я ей сказал: «Мам, это не порнуха, это финансовое будущее!» Она ответила: «Сынок, в нашем районе финансовое будущее — это когда ты можешь купить целую порцию куриных крылышек, а не половину». Вот такой у меня дома экономический анализ.

Я сел рядом и уставился на экран. Там был открыт форум «БиткоинТолк» — примитивный сайт с серым фоном и синими ссылками, выглядевший так, будто его сделал подросток в подвале на коленке. Но именно здесь, в этих ветках обсуждений, рождалась финансовая революция, о которой мир узнает только через несколько лет.

— Вот, гляди, — Джей Ти ткнул пальцем в монитор, оставляя жирный след. — Курс на «Маунт Гокс» сегодня: девять центов за монету. Вчера было восемь, позавчера — семь. Растёт, зараза. Если так дальше пойдёт, к Рождеству будет десять центов. Мы с тобой и Эмили в общем пуле имеем 16142.857 монеты. Я намайнил 2000 за месяц на двух видеокартах — спасибо соседу, он не платит за электричество, потому что скрутил счётчик. Эмили вложила пятьсот баксов из стипендии и купила 7000. А ты добавил свои 7142.857. Если вложить сейчас ещё шесть-семь сотен, можно докупить больше восьми тысяч монет. А через год, если цена дойдёт хотя бы до доллара, это уже семь кусков. — Он поправил очки и понизил голос до заговорщицкого шёпота: — Ты только не смейся, Джей, но я тут схему в «Экселе» набросал. С графиками. Если всё пойдёт, как ты говоришь, мы не просто из Уоттса вылезем. Мы этот Уоттс купим и перекрасим в розовый. Назло всем.

Эмили фыркнула, не отрываясь от своего ноутбука.

— «Растёт». Девять центов — это не рост, это статистическая погрешность. Твой биткоин — это финансовая пирамида, замаскированная под технологический прорыв. Люди покупают циферки, потому что надеются продать их дороже другим идиотам. Классическая схема Понци, только вместо обещаний золотых гор — криптографические хеши. Знаешь, что сказал бы мой профессор по статистике? «Если что-то растёт без фундаментальных причин, это пузырь. И он лопнет, как только кончатся дураки».

— Ой, да ладно тебе, Эм, — отмахнулся Джей Ти. — Ты просто завидуешь, что не купила по пять центов.

— Я не завидую. Я анализирую. — Она поправила очки. — Биткоин не имеет внутренней ценности. Он не обеспечен ни золотом, ни обязательствами государства, ни даже обещанием бесплатной пиццы. Это просто строчка кода. Единственное, что держит его на плаву, — это вера энтузиастов и желание спекулянтов быстро разбогатеть. Как только вера пошатнётся — курс рухнет.

— А доллар чем обеспечен? — встрял я. — В девяностые в одной стране, люди верили в свою валюту, и чем это кончилось? Пенсию выдавали мешком сахара. Или гречкой. Так что вера — это единственное, что вообще держит любую экономику. Просто в случае с биткоином эта вера основана на математике, а не на обещаниях политиков, которые врут чаще, чем дышат. — Я посмотрел на Эмили и добавил: — В отличие от лекции по бизнесу, где профессор Кларк несёт чушь про «невидимую руку рынка», здесь хотя бы всё прозрачно — блокчейн не врёт.

Эмили посмотрела на меня с интересом, и её щёки чуть порозовели. Она отвела взгляд и пробормотала:

— Ты говоришь как экономист, Джей. Где ты этого нахватался? В Уоттсе что, преподают макроэкономику наряду с искусством выживания?

— В Уоттсе, Эмили, жизнь — лучший учебник. Когда ты каждый день видишь, как люди теряют всё из-за того, что кто-то в Вашингтоне решил напечатать ещё пару триллионов долларов, ты быстро начинаешь разбираться в природе денег.

Я заметил, как она снова поправила очки и покосилась на меня. «Ага, краснеет. Значит, моя теория о её тайной влюблённости верна. Бедная девочка. Она даже не представляет, что в моём гареме уже есть место для „умной азиатки со скепсисом“. Но это потом. Сначала — биткоины».

Джей Ти прокрутил страницу вниз, и мы погрузились в чтение. Форумы были дикой смесью гениальных идей и полного безумия. Люди спорили о будущем цифровых валют, о том, заменит ли биткоин доллар, о том, как правильно «майнить» и где хранить ключи. Кто-то писал длинные посты о шифровании и децентрализации, кто-то — короткие сообщения в духе «биткоин — это лохотрон, я продал все свои монеты по шесть центов и купил пива».

— Смотри сюда, — Джей Ти открыл ветку с заголовком: «Куплю 2 большие пиццы за 5,000 BTC. Шерман-Оукс, Калифорния. Доставка в общежитие Вестбрук Элит Колледж Преп».

Я замер. Вестбрук Элит Колледж Преп. Это же наш колледж. Кто-то из студентов хочет купить пиццу за биткоины. «Вот оно, — подумал я. — Момент, который войдёт в историю. Как покупка Аляски, только вместо снега и нефти — пепперони и сыр. И я, русский мутант в теле негра, стану частью этой легенды».

Автор топика, некто под ником «CryptoFreshman», писал:

«Привет, народ. Я первокурсник в WECP, живу в общаге. У меня есть 5,000 BTC, которые я купил в январе по полцента у одного энтузиаста с форума. Теперь хочу пиццу. Пепперони и сыр. И колу. Кто согласится заказать мне доставку за биткоины? Я переведу монеты сразу после подтверждения заказа. Серьёзно. Просто хочу жрать и доказать, что биткоин работает. И лень идти в кафетерий. P.S. Только не шутите про наркотики, я не дилер, я просто гик с лишними циферками».

Ниже шли комментарии.

Первый, от пользователя с ником «SatoshiFanBoy»: «Чувак, ты легенда! 5,000 BTC за две пиццы — это историческая сделка! Кто-нибудь, купите ему пиццу! Войдите в историю!»

Второй, от «Realist2010»: «5,000 BTC по текущему курсу — это 350 баксов. За две пиццы и колу. Ты либо гений, либо идиот. Я склоняюсь ко второму. Но если серьёзно, твоя сделка войдёт в учебники по финансам. В раздел „Как просрать состояние за два куска теста“».

Третий, от «CaliSurfer»: «Я бы купил, но я в Сан-Диего. Доставка в Шерман-Оукс будет стоить дороже, чем пицца. Извини, бро».

Я смотрел на этот тред и чувствовал, как в голове закрутились шестерёнки. Пять тысяч биткоинов. Сейчас они стоят триста пятьдесят баксов. Но через несколько лет, когда биткоин взлетит до небес, это будет целое состояние. И этот студент сидит где-то в общежитии, буквально в пяти минутах ходьбы от моего дома, и хочет обменять своё будущее богатство на две коробки с пережаренным тестом и расплавленным сыром.

— Джей Ти, — сказал я медленно, — этот парень учится в нашем колледже. Я могу купить ему пиццу.

Джей Ти и Эмили уставились на меня.

— Ты чего? — спросил Джей Ти. — Хочешь отдать двадцать баксов? А если он кинет?

— Я не переведу ему деньги, — ответил я. — Я куплю пиццу за свои деньги, привезу ему, а он при мне переведёт монеты на наш кошелёк. Живой обмен. Никакого риска, кроме того, что я потрачу двадцать баксов и полчаса времени.

— А если биткоин рухнет? — спросила Эмили. — Ты потеряешь двадцать баксов. Это не критично. Но сама идея… — она замолчала, обдумывая. — Знаешь, с точки зрения вероятностного анализа, если биткоин действительно выживет и займёт хотя бы микроскопическую нишу, его цена вырастет на порядки. Риск оправдан. Но только если ты готов потерять эти деньги. И если ты понимаешь, что биткоин сейчас — это спекулятивный актив для энтузиастов. Серьёзные игроки, банки, фонды — они только присматриваются. Никто не хочет связываться с «деньгами для наркоторговцев», как пишут в газетах. Но если ты веришь в технологию…

— Я верю, — перебил я. — Не в биткоин как валюту, а в идею децентрализации. Люди устали от банков, от кризисов, от того, что их сбережения тают из-за решений каких-то дядек в Вашингтоне. Биткоин — это альтернатива. Может, он не заменит доллар, но свою нишу займёт. А раз займёт — цена вырастет. Это простая логика.

Эмили вздохнула и покачала головой.

— Ты сумасшедший, Джей Уильямс. Но в твоём безумии есть зерно здравого смысла. Ладно. Пока ты занимаешься своей пицце-доставкой, я расскажу тебе о «майнинге». Чтобы ты понимал, во что ввязываешься.

Она развернула свой ноутбук экраном к нам и открыла программу с графиками.

— «Майнинг» — это процесс подтверждения переводов в сети биткоина и добавления их в цепочку блоков. Твой компьютер решает сложные математические задачи, и если он находит решение первым, ты получаешь вознаграждение — сейчас 50 BTC за блок. Но сложность растёт с каждым днём, потому что всё больше людей подключают свои компьютеры.

— То есть я могу просто включить свой ноутбук, запустить программу и получать биткоины? — спросил я.

— В теории — да. На практике — твой старенький «Делл» будет «майнить» со скоростью двадцать мегахэшей в секунду. Этого хватит, чтобы заработать пару центов в день, если повезёт. Но электричество ты потратишь на доллар. Так что будешь в минусе. А твой ноутбук будет греться так, что на нём можно будет жарить яичницу. Или греть руки зимой. Если ты, конечно, переживёшь зиму в Лос-Анджелесе, где «холод» — это плюс пятнадцать. А вот если купить хорошую видеокарту — «Радеон ЭйчДи 5970», например, — она выдаст около пятисот мегахэшей. Тогда уже можно говорить о прибыли. Но видеокарта стоит как подержанная «Хонда» и греет комнату лучше батареи — в Уоттсе это будет конкурентное преимущество зимой.

— Понял, — сказал я. — То есть «майнинг» на моём ноутбуке — это лотерея.

— Именно, — кивнула Эмили. — Но если хочешь попробовать ради интереса — я помогу настроить. Программа будет работать в фоне. Вдруг повезёт найти блок? Это почти невозможно, но вера в чудо — тоже часть человеческой природы. А заодно поддержишь сеть.

— Давай, — сказал я. — Настрой. Пусть молотит. А я пока свяжусь с этим «CryptoFreshman» и куплю ему пиццу.

Джей Ти уже строчил сообщение в личку.

— Я договорюсь о встрече. Скажу, что ты из того же колледжа и готов привезти пиццу сегодня вечером. Пусть только адрес скинет.

— Отлично, — я встал и потянулся. — А я пока схожу на тренировку. Надо мышцы размять.

Эмили посмотрела на меня поверх очков.

— Будь осторожен, Джей. Не только с биткоином, но и с этим студентом. Вдруг он не тот, за кого себя выдаёт.

— Эмили, — я улыбнулся, — я вешу сто десять килограммов, боксирую с детства и вырос в Уоттсе. Если кто-то попытается меня ограбить из-за пиццы, это будет самый глупый грабитель в истории Калифорнии.

Она фыркнула и отвернулась к своему ноутбуку, но я заметил, как уголки её губ дрогнули в улыбке. И как она слегка покраснела.

Спорткомплекс встретил меня знакомым запахом хлорки, пота и кожи. Я прошёл мимо бассейна, где студентки в откровенных купальниках плавали на дорожках, демонстрируя подтянутые тела. Одна из них — высокая блондинка с грудью, готовой вырваться из лифчика, — заметила мой взгляд и улыбнулась, медленно проведя рукой по мокрым волосам. Я вежливо кивнул и пошёл дальше. «У меня и так в личной жизни все хорошо, — подумал я. — Не хватало ещё гарем пополнить пловчихами. Хотя, если честно, плавание — полезный навык. Может, пригодится, когда буду тонуть в деньгах и женщинах».

Я поднялся на второй этаж, в боксёрский зал. Просторное помещение с высокими потолками, ринг с красными канатами, груши всех видов, плакаты великих боксёров на стенах. В зале уже были люди. Брок Хардинг, мой личный «фанат», стоял у ринга, скрестив руки, и смотрел на меня с выражением «я тебя ненавижу, но боюсь подойти, потому что в прошлый раз ты меня унизил при всех». Я помахал ему рукой и улыбнулся. Он скрипнул зубами и отвернулся. «Бедный Брок. Его отец-спонсор, наверное, каждый вечер орёт на него за ужином: „Почему ты не можешь побить какого-то ниггера из гетто?“ А Брок молча жуёт свой стейк и мечтает о том дне, когда я уеду обратно в Уоттс. Не дождёшься».

В правом углу зала виднелась дверь, ведущая в маленькую комнату. Внутри сидела спортивный куратор Глория Мартинес. Она встала и выглянула. Её фигуру обтягивал спортивный костюм который подчёркивал каждый изгиб её роскошного тела. По моим данным ей было тридцать восемь, она прошла через травму позвоночника, которая закончила её карьеру в лёгкой атлетике. Теперь она строила карьеру в мужском мире, и каждый день напоминал ей о том, что она уже не та юная спортсменка. Она заметила мой взгляд, чуть облизала губы, но тут же одёрнула себя и приняла строгий вид. «Интересно, — подумал я, — что она чувствует? Она вроде как одинока. Тут появляюсь я — молодой, наглый, с техникой, которая её восхищает, и телом, которое вызывает у неё дрожь. Она боится это показывать, маскирует влечение под деловое сотрудничество».

Я подошёл к тренеру Марвину Джонсону.

— Уильямс, переодевайся и на разминку. Сегодня будем работать над твоей защитой. Ты бьёшь как паровой молот, но пропускаешь слишком много. В реальном бою тебя разберут за пару раундов, если не исправишь.

— Понял, тренер, — сказал я и направился в раздевалку.

Через десять минут я вернулся в зал, размялся, попрыгал на скакалке, поработал на груше. Тело слушалось идеально — мышцы работали как хорошо смазанный механизм. Марвин подозвал меня к рингу и надел лапы.

— Давай, покажи мне свой джеб. Не спеши, работай на технику.

Я встал в стойку и начал работать. Джеб, кросс, хук, апперкот. Марвин кряхтел, принимая удары, и корректировал мою стойку.

— Не опускай левую руку после джеба! Не заваливайся вперёд на кроссе! Бей из ног, а не из плеч!

После десяти минут работы Марвин остановил меня и указал на ринг.

— Сейчас будет спарринг с Рамиресом. Это твой шанс показать, чему ты научился.

Я запрыгнул на ринг. Мой спарринг-партнёр, Мигель Рамирес, уже ждал меня. Это был коренастый латинос с быстрыми глазами и татуировкой «Familia» на шее. Он вроде как был из восточного Лос-Анджелеса, сын мексиканских иммигрантов, и боксировал с восьми лет, чтобы защищаться от уличных хулиганов. В отличие от многих, он не выпендривался, а просто работал. Мы уважали друг друга без лишних слов.

— Готов, Джей? — спросил он, надевая капу.

— Всегда готов, — ответил я.

Рефери дал сигнал, и мы начали. Рамирес был быстр и техничен — он двигался по рингу, как заведённый, выбрасывая джебы и тут же уходя в сторону. Я не торопился, ждал момента. Читал его по мельчайшим деталям: напряжение плеча, смещение веса. Когда он бросился в атаку, я ушёл в защиту, принял его удары на перчатки, а потом контратаковал — апперкот снизу вверх, точно в подбородок. Он ушёл, но удар задел его, и он отшатнулся.

— Хорош! — крикнул Марвин. — Продолжайте!

Мы снова сошлись. Теперь я давил, заставляя его отступать. Мои удары были мощными и точными. Через три раунда Марвин остановил спарринг. Рамирес тяжело дышал, но улыбался и протянул мне перчатку.

— Чёрт, Джей, ты стал ещё быстрее. Что ты жрёшь на завтрак?

— Гречку и чесночную пасту, — ответил я. — Русская кухня. Попробуй как-нибудь. Будешь боксировать как медведь после спячки.

Он рассмеялся и покачал головой. Я спрыгнул с ринга и подошёл к Марвину.

— Неплохо, Уильямс. Защита стала лучше, но всё ещё есть над чем работать. Брок будет использовать твою агрессию против тебя. Не давай ему этого шанса. Работай умнее.

— Понял, тренер.

Я отошёл к скамейке, и тут ко мне подошла Глория.

— Отличный спарринг, Джей. Ты прогрессируешь с каждым днём. У тебя настоящий талант. И не только к боксу.

— Спасибо, мисс Мартинес. Стараюсь.

— Не надо «мисс». Для тебя я просто Глория. — Она понизила голос и, оглянувшись по сторонам, добавила: — Я хотела бы обсудить твою дальнейшую карьеру. У тебя большой потенциал, и я, как спортивный куратор, могу помочь с продвижением. Контракты, спонсоры, связи в федерациях. В неформальной обстановке. Может, за ужином? Завтра в семь. Я заеду за тобой.

Она снова облизала губы и поправила волосы, собранные в тугой хвост. Её пальцы дрожали.

— И, Джей… Мы ведь не только будем говорить о спорте. Но и о спорте тоже. В основном о спорте.

Я усмехнулся про себя. «Ещё одна милфа хочет обсудить со мной „карьеру“. Но хотя бы пытается сохранить лицо и прикрыться деловым интересом. Уважаю. В отличие от Мелиссы, которая сразу полезла в трусы, или Виктории, которая раздвинула ноги на рабочем столе, Глория действует осторожно. Она боится. И это делает её ещё более желанной».

— Звучит заманчиво, Глория. Завтра в семь. Договорились.

Она кивнула, развернулась и ушла, покачивая бёдрами. Я проводил её взглядом и подумал: «Надо купить ежедневник и вести расписание. Понедельник — Мелисса, вторник — Виктория, среда — Кармен, четверг — Глория… Чёрт, а когда отдыхать? Ладно, регенерация вывезет. И, возможно, чесночная паста».

После тренировки я отправился в раздевалку. Пустое помещение с кафельными стенами, запахом хлорки и пота. Я разделся, встал под горячий душ, смывая усталость. Потом вытерся казённым полотенцем, обернул его вокруг бёдер и подошёл к старому зеркалу с трещиной в углу.

Я смотрел на чёрного парня в отражении и думал о том, как сильно изменилась моя жизнь.

«Сорок лет был белым русским мужиком с больной спиной. Теперь — восемнадцатилетний негр с членом-оглоблей, регенерацией и гаремом милф, которые стонут так, что соседи-расисты пишут жа лобы в ассоциацию домовладельцев. Если бы мне такое рассказали в прошлой жизни, я бы покрутил пальцем у виска и предложил бы рассказчику обратиться к психиатру. А теперь живу в этом безумном сне и не хочу просыпаться. Как говорил Виктор Робертович, „переме н требуют наши сердца“. Ну, моё сердце перемены получило. Вместе с новым телом, новым цветом кожи и новой жизнью».

Я посмотрел в свои глаза. Тёмно-карие, почти чёрные. И вдруг вспомнил. Однажды, когда Джей был подростком, он смотрелся в зеркало и заметил, что глаза на секунду стали светлее. Списа́л на освещение. А в другой раз, после драки, синяк прошёл за час, но остался маленький шрам на веке и он ходил с ним весь день по школе. К вечеру шрам исчез. Джей подумал, что регенерация заживила и его. А на самом деле… тело умело не только заживлять, но и скрывать следы. И глаза иногда меняли цвет, когда он был сильно возбуждён или напуган.

Я сосредоточился. Вспомнил лицо Мелиссы, её стоны. Вспомнил Викторию и наше игры с ней. Сердце забилось быстрее. Кровь прилила к паху.

И тут я увидел это. Мои зрачки начали светлеть. Сначала стали ореховыми, потом светло-карими, потом янтарными, почти жёлтыми, как у хищника.

— Твою мать, — прошептал я.

Я моргнул, и цвет вернулся. Попробовал ещё раз — глаза снова посветлели, быстрее, будто тело вспоминало, как это делать. Я смотрел в зеркало и видел, как цвет меняется от тёмного к светлому и обратно. Как переключение каналов в старом телевизоре.

«Вот, значит, как. Это не просто регенерация. Это грёбаный метаморфизм. Ограниченный, но всё же. Джей знал об этом. Вернее, его тело знало. Он просто не придавал значения, списывал на освещение, на усталость. А на самом деле мог менять цвет глаз и маскировать регенерацию».

В детстве Джей сильно порезал руку. Рана зажила всего за час, но остался шрам. Он не исчез даже к вечеру. Тело подсознательно скрывало мутанские способности, шрам был заметен еще целый месяц. Бессознательный метаморфизм, маскирующий следы травм. И когда Джей получал синяки на людях, регенерация замедлялась, чтобы не вызывать подозрений. Инстинктивный контроль — тело скрывало свою природу.

«Интересно, что ещё я могу менять? Глаза — уже неплохо. Можно использовать для маскировки. Если копы начнут искать чернокожего парня с карими глазами, а у меня будут светлые — это собьёт их с толку. Или если нужно произвести впечатление на женщину… Хотя за чем? Они и так текут. Ладно, буду экспериментировать постепенно. Главное — не спалиться. Представляю реакцию Мелиссы, если во время секса мои глаза начнут менять цвет, как светофор. Решит, что в неё вселился демон, и вызовет экзорциста. Или, что хуже, Опру ».

Я усмехнулся и ещё раз проверил глаза — тёмно-карие. Заставил посветлеть, затем затемнить. Требовало концентрации, но не слишком много усилий. Тело Джея давно научилось, просто он не осознавал. А я благодаря своему опыту и знаниям о мутантах из фильмов, которые изредка смотрел, сразу понял, что это такое.

«Добро пожаловать в клуб мутантов, Миша. У тебя регенерация, зачатки метаморфизма и член, которому позавидует Логан. Осталось научиться выпускать когти, и можно открывать школу для одарённых. Правда, Профессор Икс вряд ли одобрит мою программу — „Как трахн уть всё, что движется, и не умереть. Пособие для начинающих мутантов с русской душой и американским членом“».

В этот момент дверь раздевалки распахнулась, и внутрь ввалился Хуанито — мой друг-латинос из футбольной команды, весь в поту после тренировки.

— Эй, Джей! Ты чего тут торчишь? Любуешься собой? Кстати, у тебя глаза какие-то странные. Сейчас были светлые, а стали тёмные. Или показалось?

Я вздрогнул. «Чёрт, он заметил. Быстро же он. Хотя с его сотрясениями от футбола удивительно, что он вообще что-то замечает, кроме мяча и задниц чирлидерш».

— Тебе показалось, — сказал я спокойно. — Лампы старые, всё искажают. Иди в душ, Хуанито, от тебя несёт, как от скунса, который перепутал дезодорант с перцовым баллончиком.

— Ага, ладно, — он пожал плечами и направился к душевым. — Но если научился менять цвет глаз, скажи мне. Я тоже хочу. Буду пугать девчонок. Смотрю на Мирабель, а у меня глаза красные, как у демона. Она визжит, падает в обморок, а я её ловлю. Романтика!

— Это не романтика, Хуанито, а дешёвый фильм ужасов. Но идея неплохая. Работай над ней.

Он скрылся за занавеской. Я снова посмотрел в зеркало. Глаза тёмно-карие. Заставил посветлеть — янтарные, почти жёлтые. Вернул обратно.

«Надо будет потренироваться контролировать это в стрессовых ситуациях. И узнать, что ещё я могу менять. Но это позже. Сейчас у меня дела поважнее. Купить пиццу гику и получить пять тысяч биткоинов ».

Я вышел из раздевалки, всё ещё ощущая лёгкую пульсацию в висках — последствия эксперимента с цветом глаз. Тело слушалось, мышцы приятно гудели после спарринга, а в кармане завибрировала старая добрая «раскладушка». Сообщение от Джей Ти:

«Бро, я списался с этим CryptoFreshman. Он реально живёт в общаге WECP, комната 204. Сказал, что ждёт пиццу сегодня вечером. Только адрес скинул какой-то странный — не общага, а частный дом на Малхолланд-драйв. Говорит, это дом его тёти, он там на чьем-то дне рождении торчит. Короче, жди ещё сообщение с точным адресом и инструкцией. И да, он обещал перевести 5000 BTC сразу после получения пиццы. Держи меня в курсе, я буду мониторить кошелёк».

Я усмехнулся. День рождения племянника. Частный дом на Малхолланд-драйв. Это уже интереснее, чем студенческая общага с запахом носков и дешёвой пиццы. Малхолланд-драйв — район «почти богатых», тех, кто тянет ипотеку на дом с лужайкой, но всё ещё считает себя элитой. Идеальное место для наблюдения за американской мечтой в её натуральной среде обитания.

Я сел в свою верную тачку, которая встретила меня запахом бензина и старого освежителя «сосновый лес». Ключ повернулся, двигатель чихнул, затарахтел, как трактор «Беларусь» после недельного запоя, но — хвала японским инженерам — завёлся. Я погладил руль:

— Потерпи, старушка. Сегодня мы едем делать историю.

Из колонок, прорвавшись сквозь шипение, зазвучал «Король и Шут» — «Прыгну со скалы». Я прибавил громкости и вырулил с парковки колледжа. Впереди маячила пиццерия «Папа Джонс» на бульваре Вентура. Место, где тесто замешивают с такой же любовью, с какой американские политики врут избирателям — то есть никакой, но зато быстро и дёшево.

В пиццерии пахло дрожжами, расплавленным сыром и лёгким отчаянием. За кассой стоял прыщавый подросток с бейджиком «Кевин», который смотрел на меня так, будто я пришёл грабить кассу, а не покупать две пепперони с двойным сыром. Я сделал заказ, расплатился наличными (стипендия, прощай, ты была прекрасна) и через десять минут вышел с двумя горячими картонными коробками.

Запах был божественный. Даже мой член, уставший после утренних приключений с Мелиссой и перспективы вечернего визита к Виктории, заинтересованно шевельнулся в штанах. «Спокойно, боец, — мысленно сказал я ему. — Сегодня у нас деловая поездка. Но если повезёт, будет и внеплановая остановка».

Я сел в машину, поставил коробки на пассажирское сиденье и нашел на бумажной карте адрес который мне скинул в SMS Джей Ти. Поехали.

Дом 1420 по Малхолланд-драйв оказался типичным представителем архитектурного стиля «американская мечта в кредит». Двухэтажный, с бежевой штукатуркой, аккуратной лужайкой и надувным Дартом Вейдером в человеческий рост у входной двери. Вейдер держал табличку «С Днём Рождения, Тимми!» и покачивался на ветру с таким видом, будто вот-вот скажет: «Я нахожу недостаток веры в этой вечеринке тревожным». Из открытого окна доносился саундтрек из «Звёздных войн» и пронзительный детский визг — звуки, от которых любой нормальный мужчина мечтает сбежать в гараж или на войну.

Я припарковался у обочины, взял коробки с пиццей и направился к двери. Нажал кнопку звонка три раза — ровно столько, сколько просили в инструкции от «CryptoFreshman». Дверь открылась почти сразу.

На пороге неожиданно стояла женщина.

Лет тридцать пять. Шатенка с волосами до плеч, уложенными мягкими волнами — причёска, на которую она, видимо, потратила час, хотя сегодня просто детский праздник. Лицо миловидное, но уставшее — такие лица бывают у женщин, которых когда-то называли красивыми, а потом жизнь, муж и двое детей выпили из них все соки, оставив только оболочку и тихое отчаяние. Зелёные глаза, обрамлённые лёгкими морщинками, пухлые губы с розовым блеском. Чёрное обтягивающее платье-футляр сидело на ней как вторая кожа, подчёркивая всё: аккуратную грудь третьего размера, узкую талию, округлые бёдра и задницу, которая в этом платье выглядела как два спелых персика, упакованных в латекс. На ногах — чёрные лакированные шпильки. Дома. На детском дне рождения. Она явно наряжалась не для гостей — скорее, для себя, чтобы хоть как-то почувствовать себя женщиной, а не просто мамой и женой.

В одной руке она держала бокал с белым вином (уже третий, судя по лёгкому румянцу на щеках), в другой — скомканную салфетку. За её спиной, в гостиной, мелькали дети в костюмах джедаев и штурмовиков, а какой-то мужской голос фальшиво напевал «Happy Birthday» под аккомпанемент смеха.

— О! Пицца! — её голос был чуть выше, чем нужно, с нервными нотками. — Вы от… Майка? Мой плименник и муж сговорились и заказали ее через интернет. Потратив эти… биткойны, да? Муж сказал, это деньги будущего. А я думаю, это просто повод не ходить в банк и не общаться с живыми людьми. Вы знаете, он три года не может найти нормальную работу, играет на бирже этими… акциями… и коллекционирует фигурки. Я уже забыла, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме вибрации его игровой приставки по ночам. Он говорит, это «инвестиции в будущее». А по-моему, это просто способ не замечать, что его жена спит одна в холодной постели и мечтает о том, чтобы её трахнул кто-то, у кого в руках не джойстик.

Она говорила быстро, словно я был не разносчиком пиццы, а психотерапевтом из дорогой клиники, на которую у неё не было денег. Её зелёные глаза бегали по моему лицу, плечам, задержались на ширинке. Она облизнула губы — жест был не пошлый, а какой-то голодный, отчаянный.

— Вы… спортсмен? — спросила она тише, и в её голосе прорезались нотки, которых не было секунду назад. Нотки интереса. Живого, животного интереса.

— Боксёр, мэм. Тяжёлый вес.

Она прикусила губу. Я заметил, как её соски под тонкой тканью платья напряглись — маленькие, твёрдые горошины, проступившие сквозь чёрный латекс. Она переступила с ноги на ногу, и её бёдра потёрлись друг о друга — движение, которое она явно не контролировала.

— Вы… не могли бы занести пиццу на кухню? — спросила она. — Майк в гостиной с гостями. Ему сейчас не до того.

Она отступила вглубь прихожей, и я шагнул за ней, закрывая дверь ногой. Запах её духов — что-то цветочное, дешёвое, но возбуждающее — смешался с ароматом пиццы. Я поставил коробки на столик в прихожей и, делая вид, что поправляю ремень, развернулся так, чтобы свет из окна упал прямо на мою ширинку. Джинсы были достаточно обтягивающими, и очертания члена — даже в спокойном состоянии — проступали отчётливо. Её взгляд упал туда, задержался на секунду дольше приличного, и она сглотнула.

— У вас очень красивый дом, мэм, — сказал я, понизив голос до интимного шёпота. — И очень красивое платье. Но мне кажется, вы в нём… несчастны.

Она вздрогнула, словно я ударил её.

— Что вы имеете в виду?

— Я много таких видел. Женщины в дорогих платьях, в красивых домах, с мужьями, которые их не замечают. Они надевают каблуки на детский праздник, потому что хотят, чтобы хоть кто-то посмотрел на них как на женщину. Не как на мать, не как на жену, не как на домохозяйку. Как на женщину, которую хочется трахнуть. — Я шагнул ближе, почти вплотную. — Я смотрю, мэм. И я вижу.

Она дышала часто, её грудь вздымалась. Она не пыталась отодвинуться. Наоборот, её тело подалось вперёд, ища контакта.

— Я… я не могу… — прошептала она. — У меня муж, дети… там, в гостиной… они увидят…

— Ваш муж сейчас показывает гостям фигурку Бобы Фетта с отслаивающейся краской. Он не заметит, если вы исчезнете на десять минут. А дети смотрят мультики и объедаются тортом. — Я положил руку ей на талию, и она вздрогнула, но не отстранилась. Её кожа под тканью была горячей. — Я не прошу многого. Просто… позвольте себе почувствовать себя живой. Один раз. Никто не узнает.

Она смотрела на меня расширенными глазами, в которых боролись страх и желание. Страх быть пойманной, страх перед общественным мнением, страх перед самой собой. И желание — дикое, первобытное, которое она подавляла годами. Её губы дрогнули. Она медленно, словно во сне, опустилась на колени прямо на коврик с надписью «Welcome». Платье натянулось на бёдрах, задралось, открывая чёрные кружевные трусики с крошечным бантиком спереди. Они были мокрыми насквозь — ткань потемнела от влаги, и сквозь кружево проступали очертания набухших половых губ.

— Я даже не знаю вашего имени… — прошептала она, глядя на меня снизу вверх.

— Это не важно. Важно то, что вы хотите. — Я взял её руку и положил на свою ширинку. Сквозь джинсы она почувствовала твёрдость — каменную, горячую, пульсирующую. — Вот. Это то, чего вам не хватает.

Она судорожно выдохнула, и её пальцы сжались вокруг моего члена через ткань.

— Господи… это… огромно…

— Огромно. И оно хочет оказаться в вашем рту. Прямо сейчас. Здесь. На этом коврике.

Я расстегнул ширинку и спустил джинсы с трусами ровно настолько, чтобы освободить член. Он вырвался наружу — испещрённой вздувшимися венами, с пурпурной головкой, уже блестящей от предэякулята. Она смотрела на него с ужасом и благоговением.

— Открой рот.

Она послушно открыла. Я положил головку на её нижнюю губу, и она инстинктивно лизнула — солоноватый, мускусный вкус. Её глаза расширились от удивления и удовольствия.

— Вкусный? — спросил я.

— Да… — прошептала она, облизывая губы.

— Тогда бери глубже. Медленно. Дыши носом.

Она взяла член в рот — сначала только головку, потом, следуя моим указаниям, глубже. Она давилась, слюна текла по подбородку, смешиваясь с розовым блеском, но она продолжала, и я чувствовал, как её язык неумело, но жадно облизывает ствол, пытаясь охватить его целиком.

— Вот так, — сказал я, кладя руку ей на затылок. — Ты создана для этого. Забудь про мужа. Забудь про его игрушки. Сейчас ты — просто женщина, которая сосёт член в своей прихожей, пока дети празднуют день рождения. Тебе нравится?

Она замычала в знак согласия. Я начал двигать бёдрами — медленно, но с каждым толчком всё увереннее. Она давилась, слёзы текли по щекам, размазывая тушь, но не останавливалась. Её рука скользнула под платье, отодвинула мокрые трусики, и она начала яростно тереть клитор. Ткань платья в паху намокала от её соков, которые текли по внутренней стороне бёдер.

Я вышел из её рта, и она застонала от потери, её рот остался открытым, язык высунут.

— Сожми груди, — приказал я. — Я хочу трахнуть твои сиськи. Хочу, чтобы ты смотрела, как мой член скользит между ними.

Она послушно стянула платье с плеч, обнажая грудь в чёрном кружевном бюстгальтере. Расстегнула его дрожащими пальцами, и её грудь — третьего размера, упругая, с розовыми сосками, затвердевшими от возбуждения, — освободилась. Она сжала груди руками, создавая глубокую ложбинку. Я приставил свой мокрый от её слюны член к этой ложбинке и начал двигаться. Головка то появлялась, то исчезала между её сисек, а она смотрела на меня голодными глазами.

— Да, трахни мои сиськи… — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты кончил на них…

— Сначала я кончу тебе на лицо. Хочешь?

— Да! Залей меня!

Я вышел из ложбинки и начал дрочить член прямо перед её лицом. Она смотрела на меня, её рот был приоткрыт, язык высунут, глаза горели диким, животным огнём.

— Хочешь, чтобы я залил твоё лицо спермой?

— Да! Я хочу ходить и пахнуть тобой!

Я зарычал и кончил. Первая струя ударила ей в лоб, потекла по переносице и носу, затекая в глаза. Вторая — на левую щёку. Третья — на правую. Четвёртая и пятая — на подбородок и шею, стекая в вырез платья. Шестая — на грудь, прямо на левый сосок, и она вздрогнула от ощущения горячей жидкости на своей коже. Я взял свой всё ещё твёрдый член и несколько раз хлопнул им по её щекам — шлёп, шлёп, шлёп, — размазывая сперму по коже.

— Вот так. Теперь ты пахнешь мной. Иди к мужу. Пусть он думает, что это майонез от пиццы. Или что ты переволновалась и вспотела. Он всё равно не заметит разницы — он слишком занят своими игрушками.

Она встала, дрожащими руками взяла салфетку, вытерла лицо, поправила платье. Пятно на груди осталось. И вдруг сказала спокойно, почти деловито:

— У Майка есть кошелёк с биткоинами. Тысячи монет. Я знаю пароль. Переведу вам, если… если вы обещаете вернуться и трахнуть меня ещё раз. Но уже на нашей кровати. Пока он будет в гараже с этими своими игрушками.

Я посмотрел на неё с уважением. В этой женщине проснулся не только голод — проснулся расчёт.

— Договорились, мэм. Как вас зовут?

— Линда.

— Линда, вы только что стали лучшей инвестицией в моей жизни. Запишите мой номер.

Я вышел через кухню, стараясь не шуметь и не привлекать внимание. Проходя мимо окна гостиной, я увидел её мужа — худого белого парня в очках и футболке с надписью «Я приостановил свою игру, чтобы быть здесь». Он что-то восторженно рассказывал гостям, показывая на ноутбук, где, видимо, отображалась транзакция биткоинов — его «деньги будущего». На платье Линды, которая уже вернулась в гостиную, чуть ниже груди красовалось влажное пятно. Майк, увлечённый своим рассказом, ничего не заметил. Он был счастлив. Она была счастлива. Я был счастлив.

Линда поймала мой взгляд через стекло и едва заметно улыбнулась — улыбкой заговорщицы, улыбкой женщины, у которой только что был лучший секс в жизни, пусть и десятиминутный, на коленях, в прихожей собственного дома.

Я вышел на улицу, сел в машину и завёл двигатель. «Хонда» чихнула, но послушно заурчала. Телефон завибрировал. Сообщение от Джей Ти:

«Только что пришло +10000 BTC!»

Я посмотрел на экран и усмехнулся. Десять тысяч. В два раза больше, чем договаривались. Видимо, Линда решила не мелочиться.

Я набрал ответ:

«Доставка пиццы. Лучшая сделка в истории. Подробности при встрече. И да, передай Эмили, что её скепсис по поводу биткоина только что кончил ей на лицо. В хорошем смысле».

Десять тысяч биткоинов. Через десять лет — десять миллионов долларов. И благодарная домохозяйка, которая теперь будет смотреть на своего мужа-гика и думать обо мне, лёжа с ним в одной постели.

Жизнь — удивительная штука. Особенно когда ты русский мужик в теле чёрного боксёра с членом-оглоблей и знанием будущего.

Я включил музыку, прибавил громкости и поехал в Уоттс. Впереди меня ждала семья и ужин. А завтра — свидание с Глорией. Надо будет купить ежедневник. И смазку. Много смазки.

«Ну что, Миша, — подумал я, сворачивая на Магнолия-бульвар. — Сегодня ты вошёл в историю. Завтра войдёшь в Глорию. А послезавтра — в учебники по криптовалютам. Как „тот парень, который купил пиццу за 5000 биткоинов“. Только в моём случае это было 10000. И не только пицца. Так что, если кто-то спросит, с чего началось моё состояние, я скажу: „С пепперони, двойного сыра и женщины, которая забыла, что значит быть живой“. Красиво. Прямо как в русской классике. Только с матом и спермой на лице».