© Юркина Ж., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Офелия открыла глаза, не зная, что ее потревожило. Лай соседских собак? Пора бы уже привыкнуть, что каждую ночь они надрываются на всю округу. Или это ветер хлопает незакрепленными ставнями? Тогда нужно их запереть, иначе и дальше будут надоедливо греметь, не давая уснуть.

Соскользнув с кровати, она ощупью пробралась к окну. Темный провал дышал прерывисто, с протяжными выдохами и скрипучими вдохами. Задвижка была сломана, и распахнутые створки колыхались в воздухе, точно крылья ночной птицы. Офелия потянулась к ним, как вдруг заметила тень, мелькнувшую у крыльца. Она отпрянула, убеждая себя, что ей померещилось. Спряталась в складках занавесок, опасливо выглянула снова. Три темных человеческих силуэта обрисовались перед входной дверью. Кто бы это ни был, они пришли сюда не с благими намерениями.

Дом стоял на окраине, соседствуя с бедным кварталом и трущобами. Воровство и разбой давно стали для местных частью быта, из-за чего Офелия приняла полуночных гостей за грабителей. Таких не остановят дверные замки и задвижки на окнах.

Офелия заметалась по комнате, судорожно соображая, что делать: позвать сестру, разбудить родителей… И тут же замерла, сраженная ужасным осознанием. Родителей больше нет, старшая сестра в отъезде, и рядом никого, кто мог бы защитить. Придется спасаться самой, поняла она и стремглав бросилась на первый этаж, где отчетливо слышалась возня за дверью. Пока бандиты мешкали, оставался шанс улизнуть через черный ход и перебраться в соседский двор, чтобы поднять тревогу.

Стараясь не выдать себя неосторожным движением или шумом, Офелия скользнула на кухню. Полумрак не помешал быстро отыскать ключ в корзине для фруктов и прокрасться к двери, ведущей на задний двор. До спасения оставалось несколько шагов, когда ручку дернули с той стороны. Иссохшее дерево задрожало на петлях, закашляло пылью из глубоких трещин.

Офелия нырнула под стол и спряталась за длинной скатертью, прежде чем дом сотрясся от череды гулких ударов, а потом вмиг стало так тихо, что она подумала, будто оглохла.

Вскоре беспокойный слух уловил шаркающие шаги в холле, на лестнице и, уже едва различимые, наверху. Что грабители рассчитывали отыскать в обветшалом, полузаброшенном доме? Отбросив лишние мысли, Офелия поползла к краю укрытия, надеясь улучить момент и сбежать. Ее остановил оглушительный грохот от мощного удара, выбившего кухонную дверь. Повеяло сквозняком, и колючий озноб охватил от макушки до пяток.

Затаившись, она слушала, как кто-то шаркает, гремит посудой, точно ищет еду, а потом, отыскав, противно чавкает. Трапеза увенчалась звоном опрокинутой тарелки и грязной бранью, последовавшей за этим. Скатерть свисала низко, оставляя небольшой просвет: через него виднелись осколки тарелки из обожженной глазури и кусок яблочного пирога. За ним потянулась огромная ручища, и Офелия невольно дернулась, поздно заметив, что край ночной сорочки предательски торчит из-под края. Совсем чуть-чуть – и все же достаточно, чтобы выдать ее укрытие. Только она подумала об этом, как скатерть резко задралась, и в полумраке возникло лицо: бледное пятно с блестящими глазами. Взгляд их был злобным, почти хищным.

– Кто это у нас тут? – Бандит присвистнул. – Малышка хотела сыграть в прятки? Малышка проиграла.

Лицо засмеялось – хрипло и рвано, будто залаяло. Офелия швырнула в него пустой корзиной, подвернувшейся под руку, и выскочила из-под стола, однако не смогла даже шагу ступить, как разбойник поймал ее за рукав. От рывка тонкая ткань надорвалась и выскользнула из грубой лапищи, подарив короткую надежду на побег. Уже в следующую секунду Офелия получила удар под колени и вылетела из кухни, как камень из рогатки: стремительно, неуклюже, звучно. Не успела она оправиться от падения, как ее схватили за щиколотку с такой силой, что кости хрустнули. Свободной ногой Офелия попыталась лягнуть обидчика, но слабые удары, даже попадая в цель, оказались бесполезны. Она чувствовала себя рыбой, угодившей в сеть и бестолково бьющейся в смертельной ловушке. Грабителю ничего не стоило одним движением пресечь все попытки, а он медлил нарочно, с кровожадным оскалом наблюдая за ней, будто готовясь впиться зубами.

Внезапно за его спиной возникла широкая тень и, стремительно приблизившись, обрушилась сверху с дребезжанием и звоном. Офелия чудом успела откатиться в сторону, прежде чем бандит грузно повалился на пол, а деревянный буфет, нашпигованный посудой, накрыл его, точно могильная плита.

Оцепенев от ужаса, Офелия наблюдала, как пятно вязкой жижи растекается по доскам, и только торопливые шаги на втором этаже вывели ее из ступора. Она вскочила и помчалась через холл под яростный вопль: «Хватай девчонку!»

Отчаянный рывок к двери, прыжок – и вот уже лестница позади. Гравий впился в босые ступни, а она даже не притормозила и бросилась прочь с криком о помощи. Ее зов переполошил всех собак, но не зажег ни одного окна.

Улица спускалась к городским трущобам и фермам, за которыми начиналось пшеничное поле. Спрятаться там негде, попросить защиты – не у кого, а поворачивать уже поздно. С улюлюканьем и свистом преследователи неслись за ней.

Пробегая мимо фермерских участков, Офелия снова попыталась докричаться до местных. Бесполезно. В груди жгло все сильнее, а босые ноги замерзли до онемения. Тело двигалось само, как у заводной куклы. Казалось, механизм вот-вот сломается, и она рухнет на землю без чувств. Грабители тоже устали и замолкли, хотя по-прежнему не отпускали далеко.

Дорога петляла и уводила все дальше, пока не оборвалась у дома – огромного, старого и одинокого. Это был последний шанс на спасение.

Взобравшись по ступеням высокого крыльца, Офелия заколотила в запертую дверь. С той стороны раздался громкий собачий лай, но ничего больше: ни шагов, ни вопроса «кто там?». В окне – ни тени, ни проблеска света.

– Откройте! Спасите! Умоляю!

Голос ее сорвался в рыдания, что лишь раззадорило преследователей, окруживших крыльцо. Они зашлись хриплым смехом, подступая ближе. Загнанная в ловушку, Офелия вжалась в дверь, с горечью осознав, что все надежды напрасны: местные никогда не отзовутся и никому не помогут. Таковы традиции города. Один из бандитов, тот, что выше и шире остальных, уже поднимался по лестнице, разведя в стороны огромные ручищи, готовые схватить добычу.

Неожиданно дверь за спиной распахнулась, и какая-то неведомая сила затащила ее в дом. Офелия не удержалась на ногах и упала навзничь, приложившись затылком к каменному полу. В глазах потемнело, и на время она вообще перестала что-либо видеть, доверяя лишь слуху. Раздался металлический скрежет, затем грохот, яростные возгласы и ругань.

– Эй, верни девчонку! – рявкнули из-за двери.

– Иначе спалим к демонам весь дом!

Офелия лежала, боясь пошевелиться и готовясь к худшему: вот сейчас ее схватят и вышвырнут вон, чтобы избавиться от проблемы. Вместо этого голос из темноты властно шикнул:

– Марш наверх! Прячься!

Позабыв о боли, она поднялась и интуитивно побежала на свет, к лестнице. Взлетев по ступеням, юркнула в первую замеченную дверь. За ней оказалась небольшая спальня. Офелия рыбкой нырнула под кровать, натянула край покрывала до пола и затаилась.

Мог ли хозяин дома в одиночку противостоять троим? С ужасом она представила, что случится, если грабители прорвутся внутрь. Никакое укрытие ее не убережет. Фантазии прервались чередой звуков: звоном разбитого стекла, стуком, лязгом и парой громких хлопков, похожих на выстрелы. А потом наступила гнетущая тишина.

Офелия вся сжалась и, кажется, перестала дышать. Прислушалась. Глухой стук. Скрип двери. Щелчок тумблера лампы. Чьи-то медленные шаги, звучащие все ближе…

Она видела лишь кожаные сапоги – высокие, с толстой шнуровкой, такие в доме не носят. К горлу подкатила тошнота. «Хоть бы не они, хоть бы не они…» – взмолилась Офелия. Тем временем человек вычислил, где она прячется, опустился на колени и заглянул под кровать.

На Офелию уставились черные и блестящие, как лакричные конфеты, глаза.

– Можешь вылезать, они ушли.

Ей протянули руку и помогли выбраться.

– Как твоя голова?

– На месте, – буркнула Офелия, осторожно ощупывая шишку на затылке, и осмелилась посмотреть на своего спасителя.

Он выглядел ровесником ее двадцатилетней сестры или только казался младше своего возраста. Возможно, такое впечатление создавала его щуплая фигура в наглухо застегнутой куртке с металлической фурнитурой и брюках, заправленных в высокие сапоги. Похожую одежду носили охотники, а у него лицо было «неохотничье»: доброе, выразительное и необычайно подвижное, будто он примерял на себя разные эмоции и никак не мог определиться.

– Если захочешь умыться, ванная напротив. В котле есть горячая вода.

Не успела Офелия поблагодарить радушного хозяина, как раздался жуткий вой.

– Бо ругается, что я запер его, – успокоил спаситель и скрылся. Наверно, поспешил вызволить узника, поскольку вой вскоре затих.

Оставшись одна, Офелия резко ощутила усталость, взглянула на босые ноги – все в пыли и ссадинах – и заключила, что встреча с мылом неизбежна.

Ванную комнату украшали изразцы, латунные краники и прочие изыски. Под круглым окном стояла массивная ванна на звериных лапах. Сплошная роскошь, пусть обветшалая и запущенная, если приглядеться. По стенам расползлись ветвистые трещины, котел покрылся ржавчиной, а лепной узор на потолке зиял пустотой – пара фрагментов выпала, словно молочные зубы.

Наскоро ополоснувшись, Офелия отправилась на поиски хозяина. Следуя на свист чайника, она забрела на кухню. На пороге ее встретил пес: бело-рыжий, с черными подпалинами на спине и свисающими ушами, которые смешно затряслись, когда он залаял.

– Бо, – одернул его хозяин, пригрозив кухонным полотенцем, – будь вежлив с нашей гостьей. Хватит ей потрясений на сегодня.

Пес сменил гнев на милость и даже позволил погладить себя. Усыпив его бдительность, Офелия подобралась к столу, где ее дожидались кружка с мятным чаем и аккуратно сложенный плед. Укутавшись, она устроилась на стуле, поджала ноги и прикрыла саднящие ступни.

– Как тебя зовут, привидение в белом? – шутливо спросил ее спаситель.

В одежде, болтающейся на ней, как простыня, Офелия и впрямь могла сойти за привидение, что ворвалось среди ночи в чужой дом. Сорочку она одолжила у сестры, дабы не так сильно грустить в одиночестве. Как и все вещи Флори, спальная рубашка пахла ее духами: свежестью бергамота и сладостью пионов, хотя к этому моменту утратила аромат. Теперь от нее несло потом и дорожной пылью.

Офелия назвала свое имя. Мягкое и певучее, оно совсем не подходило для обычной жизни: «Офе-е-е-елия», – как самая печальная мелодия для скрипки. Представившись, она как обычно добавила:

– Можно просто Фе.

– А я Дарт, будем знакомы.

Его имя пронеслось резко и твердо, как нож, вонзившийся в мишень. Офелия подумала о метателе ножей из цирка. Каждый раз, когда металл и дерево говорили «Дарт», зал аплодировал. Она повторила имя, привыкая к нему. Сложные, длинные имена были для каждого предметом гордости, и при знакомстве люди всегда представлялись полностью, не упуская ни одной буквы.

– Это сокращение?

– Нет, просто мои родители ленивые люди. – Усевшись у противоположного края стола, Дарт лукаво прищурился и спросил: – Ну-с, и что же случилось с Офелией?

После ее короткой сбивчивой речи Дарт погрузился в размышления и задался самым опасным вопросом: где же были взрослые. Ей не хотелось отвечать, но пришлось. Сестра уехала по делам, а родителей с ними больше нет. Как странно и дико звучала правда. Дарт выдохнул одно только «ох» и замолк, а она хлебнула чаю, чтобы избавиться от горечи во рту, оставшейся от ее слов.

– Значит, ты живешь со старшей сестрой, – продолжил он чуть погодя.

– Да, просто Флори уехала решать вопрос с наследством. – Офелия растерянно замолчала, силясь придумать объяснение их проблемам, а в итоге призналась: – Я мало что в этом смыслю.

– Оно и неважно.

Дарт сделал пару глотков из своей кружки и улыбнулся из-под молочных усов, похожий на хитрого кота, а затем небрежно вытер их тыльной стороной ладони, став достаточно серьезным, чтобы спросить:

– Есть идеи, кто мог забраться к вам?

Офелия покачала головой. У нее не было времени обдумать, кто и зачем проник в их дом. Скорее всего, орудовали простые грабители, в Пьер-э-Метале таких шаек полным-полно, особенно на окраинах. Понимая, к чему клонит Дарт, она осторожно сказала:

– Наверно, придется обратиться к следящим.

– Подумаем об этом позже.

Офелия облегченно перевела дух.

Боясь снова встречаться с блюстителями порядка и возвращаться в пустой дом, она лелеяла надежду остаться на ночлег здесь. Дарту ее наглая просьба не понравилась. Улыбка вмиг стерлась с его лица, брови нахмурились. Рассеянным движением он взъерошил черные волосы, пропустив их сквозь пальцы, а после замер, словно прислушиваясь к чему-то… Неизвестно, какой ответ Дарт нашел в напряженной тишине, главное, что сжалился и позволил остаться, хотя и выдвинул для гостьи три правила: не соваться в другие комнаты, кроме ныне известных, не трогать вещи без позволения и не задавать лишних вопросов.

– Лишних – это каких? – вежливо уточнила она.

– Например, вот таких, – Дарт смешно передразнил ее и сам же расхохотался.

Выглядел он вполне безобидно, и все же чувствовалось в нем какое-то опасное притворство. Она ведь совсем не знала, кто перед ней. Вдруг это сумасшедший или маньяк, поселившийся в доме на отшибе. Офелии стало любопытно, как Дарту удалось разобраться с преследователями в одиночку.

– Что я сделал с ними? А у тебя какие версии? – бросил он, и в глазах его появился коварный блеск.

Страх, холодный и липкий, как болотная жижа, медленно растекся по телу, и Офелии пришлось успокаивать себя. Разве может такой добродушный человек оказаться плохим? Встретившись с ним взглядом, она поняла, что молча рассматривает Дарта, вместо того чтобы ответить на его каверзный вопрос.

– Я лишь надеюсь, что ты их не убил.

Дарт и тут нашел повод посмеяться. Смешок был коротким и непонятно что выражающим – то ли веселье, то ли упрек.

– Я похож на убийцу?

– В книжках убийцы обычно те, на кого никогда не подумают. Это развязывает им руки, – изрекла Офелия.

– Мудро. – Дарт одобрительно хмыкнул, а после признался: – Я подстрелил одного из них. Не смертельно, хотя достаточно убедительно. Они удрали, а я отделался легким испугом и разбитым окном.

Финал будто из сказки: злодеи наказаны, герои благородны, принцесса спасена. Офелия просияла и вернулась к уже холодному чаю. К тому времени он превратился в гадкую горьковатую жидкость. Отец называл такой чай «замерзшим», потому что, остывая, забытое озеро в кружке покрывалось пленкой, будто льдом. В какой-то момент, отвлекаясь от работы, отец обнаруживал это, шел за новой порцией и, возвращаясь за чертежный стол, звучно прихлебывал по пути.

Воспоминания согрели не хуже шерстяного пледа, и Офелия едва не уснула за столом. На ватных ногах она поплелась за Дартом и оказалась в той самой спальне, где недавно пряталась.

– Раз вы сами выбрали друг друга, поселим тебя здесь, – заявил он и, пожелав доброй ночи, ушел.

Без него в комнате стало тихо и зловеще. Над кроватью парила тень балдахина, а напротив вырисовывалась мрачная громадина шкафа. Отгоняя прочь пугающие мысли, Офелия скользнула под одеяло и уснула крепко, безмятежно – так, словно и не было никаких погонь, выстрелов, нападений; словно не было ничего, кроме мягких объятий постели.

Комнату заливал яркий солнечный свет. Разноцветные блики от витражного окна танцевали на стене и складывались в причудливые узоры. Офелии казалось, будто она очутилась внутри калейдоскопа, механизм которого только что крутанули. Пестрая картинка почти стерла воспоминания о минувшей ночи, но стоило повернуться, и все тело отозвалось глухой болью.

Умывшись и расчесав спутанные волосы, она почувствовала себя намного лучше. Чтобы оценить свой вид, не хватало только зеркала – а его не нашлось ни в ванной, ни в спальне, ни у лестницы. Поиски закончились, едва Офелия почуяла невероятные запахи: печеного хлеба, молочного какао и ванили. Голодный желудок капризно заурчал, требуя завтрак.

Когда она заглянула на кухню, Дарт как раз доставал противень с выпечкой, насвистывая веселую мелодию. Стол уже был накрыт (почему-то на три персоны). Памятуя о правилах дома, Офелия не стала спрашивать, кому предназначена третья тарелка. Может быть, Бо? Словно прочитав ее мысли, пес переметнулся к ней, выклянчивая угощение. За эти печальные глаза можно было отдать последний кусок, но ему перепал только краешек сырного кренделя.

После завтрака Дарт собрался к стекольщику, чтобы заказать окно взамен разбитого, и Офелия осмелилась попросить заодно отправить письмо в Лим. Благо она знала адрес, где Флори собиралась остановиться. В коротком послании Офелия просила сестру поскорее вернуться и прийти в дом за пшеничным полем. Чтобы не возникло путаницы, Дарт дополнил письмо простенькой картой, указав стороны света и ближайший ориентир – водонапорную башню. С удивлением Офелия обнаружила, что убежала не так далеко, как ей показалось ночью.

– У меня есть еще одна просьба, – смущенно добавила она напоследок. – Пожалуйста, не обращайся к следящим!

Дарт с интересом воззрился на нее:

– Это еще почему?

Она прикусила губу, не решаясь признаться, что им с сестрой нельзя привлекать внимание. Однажды стражи правопорядка отправили их в приют, а затем едва не упекли Флори за решетку. В тот раз сестре чудом удалось спастись, и теперь Офелия боялась, что нынешнее происшествие снова натравит на них следящих.

Она раздумывала над ответом слишком долго, чем и выдала себя. К ее удивлению, Дарт не стал выпытывать подробностей.

– Лезть в чужие проблемы себе дороже. – Он задумчиво потер подбородок и добавил: – Мне хватит разбитого окна.

Уходя, Дарт отдал команду Бо охранять дом – и на том скрылся. Судя по шуму, он последовал не ко входной двери, а на второй этаж. Офелия удивленно слушала, как наверху что-то грохочет. Оставалось гадать, что за выход скрывается там: неужели через крышу? Она бы проверила, но правила дома запрещали посещать другие комнаты, кроме тех, где она уже была, а также трогать вещи, шуметь и открывать любые двери. Проще перечислить, что ей дозволялось.

Пытаясь себя чем-то занять, Офелия обошла кухню. Приметила две двери по разным углам – одна вела в кладовую, а другая оставалась тайной, хотя в богатых домах к кухне обязательно примыкала просторная столовая, где проводились семейные завтраки, полуденные обеды и званые ужины. Проверять догадку Офелия не стала и прошествовала в холл. Разбитое окно Дарт заколотил широкой доской и закрепил ее согнутым гвоздем вместо задвижки. По левую сторону от двери было такое же окно, только целое. Выглядело это так, будто после драки у дома остался один здоровый глаз, а второй, подбитый, прикрыли повязкой. Унылая экскурсия завершилась прогулкой по длинному коридору с чередой запертых дверей. Раздосадованно вздохнув, Офелия скользнула в спальню.

Солнце больше не заглядывало в витраж, и от калейдоскопа осталось лишь несколько отблесков на полу.

Она улеглась на кровать под тюлевым балдахином и стала размышлять. Если Дарт отправит послание до обеда, то к вечеру оно доберется до адресата. Вся надежда на Плавучую почту. Так в Пьер-э-Метале называли контору связи, соединявшую прибрежные города. По Почтовому каналу ходили проворные суда, доставлявшие письма и посылки, а позже появились паромы, перевозящие пассажиров. Если Флори поспешит, то успеет на ночной рейс и вернется завтра к утру.

От размышлений Офелию отвлек странный шум: вначале послышалось что-то вроде короткого всхлипа, а затем громкий хлопок. Она подскочила и завертела головой, но в комнате не нашлось ничего подозрительного, кроме шкафа, занимающего стену напротив кровати. Может, Бо забрался внутрь? Она решила проверить, чтобы не бояться понапрасну.

Дубовые дверцы с патиной распахнулись от легкого прикосновения, из шкафа дохнуло смесью ароматов из старого дерева, лаванды и календулы. Все пространство было забито платьями, и рука сама потянулась к одному из них, расшитому серебристым стеклярусом. Наряд выглядел как доспехи и весил, наверно, так же. Едва Офелия подумала о том, чтобы примерить его, зрение уловило движение: изящное, мимолетное и неестественное – потому что принадлежало платью. Оно протянуло к ней ярко-алые рукава, окольцевало запястья и рывком потащило в шкаф.

Офелия попыталась сопротивляться, упереться ногами в пол, но узлы сдавили сильнее, и пальцы пронзило игольчатой болью. Она успела только вскрикнуть, прежде чем нутро шкафа поглотило ее. Дверцы захлопнулись, ключ дважды провернулся с той стороны, а Офелия нырнула в душную глубину платьев. Одни наседали пышными юбками, другие царапались нашитыми камнями, третьи щекотали отделкой из перьев, а то, что утащило ее сюда, продолжало стягивать узлы на запястьях. Она почувствовала себя пленницей в кандалах, брошенной в темницу.

Со злости Офелия толкнула ногой дверцу и отчаянно заворочалась. Рукава не давали свободно двигаться, и все, чего она добилась, – запуталась в юбке с кринолином. Были платья живыми или только мерещились такими, лучше им не сопротивляться. Офелия смирилась и обмякла, поняв, что самой отсюда не выбраться. Оставалось дожидаться Дарта.

Время тянулось издевательски медленно. Ей казалось, будто она просидела здесь несколько часов, чихая от запаха саше. В закрытом шкафу аромат душистых сухоцветов был навязчивым до тошноты.

Наконец слух уловил звонкий лай Бо. Офелия встрепенулась, и узлы затянулись крепче. Она хотела позвать Дарта по имени, вот только все согласные померкли на фоне пронзительной и протяжной «а-а-а-а-а-а». Крик прервался на вдохе и превратился в сдавленный хрип, когда атласный пояс по-змеиному обвился вокруг шеи в удушающем захвате. Связанные руки не могли дотянуться, чтобы помешать этому. Всерьез испугавшись, Офелия заколотила ногами.

Напуганная, она не сразу поняла, откуда этот слепящий свет и что за сила тащит ее наружу. Дарт действовал быстро и решительно: проворными пальцами ослабил петлю на шее и стянул пояс через голову, затем вцепился в рукава повыше тугих узлов и с силой рванул на себя. Ткань затрещала, а следом раздался оглушительный вопль. Офелия была готова поклясться, что он донесся прямо из глубины шкафа.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что случилось и как она очутилась на кровати. Может, всему виной ее кошмары? Офелия пошевелила рукой и заметила на запястье синий обод – след от крепких узлов.

– Это был не сон, – мрачно сказал Дарт. Он сидел на полу у изножья кровати. Взгляд строгий и прожигающий, на губах ни намека на улыбку. – Ты должна уйти.

Она резко села, отчего голова закружилась.

– Пожалуйста, не прогоняй меня!

– Хозяин не хочет видеть посторонних. – Дарт бросил на нее виноватый взгляд. – Гостеприимство безлюдя недолговечно.

Офелия ахнула. Она считала истории о безлюдях городскими легендами – далекими от истины, приукрашенными воображением. Поговаривали, что заброшенные дома дичали без жильцов, обретали разум и магические свойства. Кто-то называл их заразой на теле города, а кто-то считал отдельным народом с собственными устоями, историей, традициями. В родном Лиме чаще говорили не о безлюдях, а о том, как не допустить их появления. Поэтому Офелия знала о них лишь по рассказам сестры.

– Кажется, безлюдями называют брошенные дома. Но ты же тут живешь.

– Я лютен. Домовой, если угодно. – Дарт приложил два пальца к виску и отсалютовал. – И не живу, а работаю. Раз хозяин больше не согласен терпеть тебя, я вынужден подчиниться.

Ошеломленная, она немо застыла перед ним. Если про безлюдей в Лиме говорили, пусть и неохотно, то про лютенов никто и словом не обмолвился. Тем более о том, что у безлюдя есть человек, беспрекословно выполняющий приказы.

Офелия попыталась убедить Дарта, хотя его хмурый вид не обещал никакого снисхождения.

– Сестра будет искать меня здесь!

– Встречу ее и отправлю, куда надо.

– А если грабители снова придут?

Дарт раздраженно вздохнул, но уже не нашел что возразить.

– Если со мной что-нибудь случится, это будет на твоей совести, – горячо выпалила она, а следом добавила: – И тогда тебе придется иметь дело с моей сестрой.

– Звучит как угроза, – хмыкнул он. – У тебя строгая сестра?

– До жути, – подтвердила Офелия, если преувеличивая, то самую малость. – Лучше не связываться.

Уловка сработала. На его лице появилась блуждающая улыбка, и Дарт согласился поговорить с хозяином. Ждать вердикт пришлось долго, но в итоге Офелия получила от безлюдя разрешение остаться еще на одну ночь. Несмотря на его причуды, он нравился ей больше, чем собственный дом.

Уладив все дела, Дарт отправился на чердак – проверять крышу, прохудившуюся после затяжных весенних ливней. Вскоре сверху стали доноситься гулкие удары и странный скрежет. Спасаясь от шума, Офелия сбежала на кухню, куда спустя некоторое время явился чумазый Дарт, похожий на трубочиста или фермера в разгар посевной. Он заметно прихрамывал, а Бо сопровождал его, как поводырь.

– Теперь в ремонте нуждаются двое: крыша и я, – заявил Дарт.

– И еще окно.

– Да, ему тоже нездоровится. – Он подхватил со стола графин и залпом выпил всю воду.

Кажется, дела с ремонтом у Дарта совсем не ладились.

– Может, вызвать кровельщика? – любезно предложила Офелия. – Я знаю одного, он живет сразу за фермами.

– Починю все сам, как только будет подходящий для этого день.

Офелия пожала плечами. Она и не предполагала, что умение чинить крыши могло появляться только в определенные дни. Например, сестра рисовала чудесно в любое время, а вот играть в веревочку не умела никогда – все заканчивалось тем, что Флори запутывала пальцы и с досадой говорила, что вместо колыбели для кошки у нее снова получилось паучье гнездо. Еще полгода назад они устраивали беззаботные игры, а теперь даже не знали, куда подевались веревочки. Наверно, остались в Лиме или потерялись при переезде.

Пока она размышляла, Дарт напялил поверх рабочей одежды фартук, собираясь заняться ужином. Офелия предложила помощь, но ее вместе с Бо отправили прочь, чтобы не крутились под ногами.

Изгнанные и отверженные, они поднялись по лестнице и обосновались в коридоре, приспособив его длинное вытянутое пространство для игры в мяч. Офелия бросала, Бо мчался следом и возвращался с трофеем. Так повторялось снова и снова, пока мяч не врезался в стену, отколов кусок штукатурки. Дом содрогнулся, словно от землетрясения, и Офелия решила, что с игрой пора заканчивать. Вдвоем с Бо они, как провинившиеся дети, спрятались в спальне и без сил растянулись на прохладном полу.

Витраж в круглом проеме был перевернут ребром, и в комнату проникал свежий воздух, напоенный сладковатым ароматом весенних цветов. Жаль, окно располагалось слишком высоко, чтобы выглянуть на улицу. Оставалось только воображать прекрасный сад и задаваться вопросом, распространяются ли на него правила дома.

За ужином Офелия вновь обнаружила на столе третью тарелку, которая с утра стояла как неприкаянная.

– Мы ждем гостя?

– Все уже в сборе. Ешь.

Офелия упрямо посмотрела на него. Очевидно же, что Дарт нарочно дразнил ее. Не пытался утаить правду, а предлагал догадаться самой.

– Что-то не так? – уточнил он.

– Пустую тарелку обычно ставят для привидений.

Дарт засмеялся – наверно, впервые за день. Вчера он был весельчаком, выдавая порции беспричинного смеха, а сегодня будто копил все в себе, чтобы разом просмеяться.

– Откуда… ты… это… аха-ха-ха… взяла? – едва выдыхая слова, произнес он.

– Там, откуда я родом, все в это верят, – насупившись, ответила Офелия. Она не любила, когда над ней смеются и считают глупой, а Дарт сейчас делал и то, и другое. Вдвойне обидно.

Он еще немного посмеялся – уже не так задорно, но, как бы ни старался, уголки его губ то и дело подрагивали, вот-вот готовые улыбнуться.

– Это не для привидений. Так я проявляю уважение к хозяину.

Когда речь зашла о безлюде, его мимика смогла вылепить серьезную гримасу.

– А разве безлюдям нужна еда?

– Все живые организмы чем-то питаются. Просто у каждого свой рацион.

– И что же ест безлюдь?

Дарт молча кивнул на графин, стоящий между ними. Внутри сосуда с изящным серебряным горлышком дрожала вишневая жидкость.

– Хозяин просил не задавать глупых вопросов, – напомнил Дарт.

Наконец она догадалась, что безлюдь умеет выражать эмоции. И одну – злость – уже пора выучить. Возможно, Дарт именно так и понял, что нужно ставить тарелку для хозяина, как жест, что о нем всегда помнят.

Точно так Офелия накрывала стол на четверых. Пусть родительские тарелки оставались нетронутыми, их присутствие заполняло пустоту на столе. Жаль, что сердцу нельзя помочь тем же.

Больше Дарт ни о чем не говорил. Пришлось принять его правила игры и есть молча, занимая себя мыслями о сестре. Наверно, Флори уже получила письмо и собирается домой. А завтра, да не повернется канал вспять, паром причалит к берегам Пьер-э-Металя. Флори придет сюда, познакомится с Дартом и его безлюдем. Вот она удивится… и, хочется верить, не рассердится, когда увидит, во что превратилась ее ночная сорочка, в которой Офелия, за неимением другой одежды, щеголяла и сейчас.

Вечер прошел за тщетными попытками вернуть сорочке прежний вид. Пара грязных пятен так и не отстиралась до конца, а разорванный рукав не удалось бы зашить незаметно даже самой искусной мастерице, что уж говорить о двенадцатилетней криворучке. Она только руки себе исколола. Теперь ныло все тело: от кончиков пальцев до ступней. Бросив это напрасное занятие, Офелия натянула сорочку с мокрым пятном на боку и поморщилась: холодная ткань неприятно липла к телу, точно слизняк.

Выключив свет, она устало рухнула на кровать, но даже глаза сомкнуть не успела, как услышала что-то подозрительное. Звук был тихий и такой неразборчивый, что поначалу казался щекоткой в ушах, а затем в нем прорезался протяжный скрип. Так открывалась дверца шкафа, хотя Дарт точно запирал ее. Вопреки замкам, дубовые створки свободно качались в воздухе, пока не захлопнулись с грохотом, похожим на выстрел. Воспользовавшись моментом, Офелия подскочила к шкафу и дважды провернула ключ. Внутри что-то стукнуло и замолкло. Она облегченно выдохнула и вернулась в постель.

Не прошло и пяти минут, как все повторилось: стук, скрип, распахнутые настежь дверцы и шелест платьев, будто зовущий шепот. Тут уже впору испугаться, а Офелия вместо этого решительно двинулась в наступление. Навалившись на дубовую дверцу плечом, она потянулась за ключом, как вдруг тот вылетел из замочной скважины и саданул ее по руке.

Не дожидаясь, когда шкаф выкинет что похлеще, Офелия бросилась за Дартом. Но его нигде не было, и на крик он не отозвался. Она могла бы постучать к нему, да не знала, какая из десятка дверей в длинном коридоре ей нужна. Входить без спроса в другие комнаты безлюдь не разрешал. Смирившись с правилами, Офелия вернулась и с удивлением обнаружила, что дверь в спальню заперта. Дернула за ручку раз, другой – не поддается. Попробовала толкнуть плечом, но это не принесло ничего, кроме болезненного ушиба.

Стены гулко задрожали, разномастные картины, висевшие над лестницей, тревожно зазвенели стеклами. Звук напомнил о рухнувшем буфете с посудой. Охваченная тревогой, Офелия спряталась на кухне. Вряд ли это могло остановить издевательскую игру безлюдя, зато здесь не было шкафа с живыми платьями и нашелся плед – уже достаточно, чтобы переждать беспокойную ночь.

Мостясь на стуле, Офелия собиралась бодрствовать до самого утра, но вскоре задремала.

Ее разбудил едкий запах гари. Виновник случившегося обнаружился сразу. Дарт швырнул сковороду в раковину и выругался:

– Завтрак отменяется. Эта зараза спалила яичницу.

Осталось неясным, кого обвиняет Дарт: печь или сковороду. Сегодня он выглядел неопрятно и дико, будто только что вернулся домой после долгих скитаний.

Офелия предложила приготовить что-нибудь другое, памятуя, что вчера Дарт показал себя прекрасным поваром. От одних воспоминаний о сырных кренделях ее желудок заурчал.

– Можешь готовить что угодно, – бросил Дарт, усаживаясь за стол. – Я голодный, как стая волков.

Он изобразил звериный оскал. Офелия осторожно выскользнула из-за стола, стараясь держаться подальше от Дарта, и оглядела запасы продуктов на кухне: скисшее молоко, горстка муки и последнее куриное яйцо, уцелевшее после яичницы. Не теряя времени на проверку кладовой, Офелия приготовила омлет. Стряпня выглядела неважно, хотя на вкус получилась сносной.

Уверенности в ней поубавилось, когда Дарт скривился при виде блюда.

– Это рыбьи потроха?

Краснея от стыда, Офелия замерла, ожидая, что содержимое тарелки отправится в мусорное ведро. Вместо этого Дарт жадно набросился на завтрак и стал поглощать его с невиданной скоростью.

– А с чего вдруг ты спала тут? – Он ткнул вилкой в воздух.

Офелия испуганно вздрогнула, но столовый прибор не полетел в нее, а продолжил терзать остатки омлета на тарелке.

Услышав историю о громыхающем шкафе и запертых дверях, Дарт захохотал во весь голос, запрокинув голову назад, как будто в ее рассказе и впрямь было что-то забавное. Не в силах больше терпеть его выходки, Офелия сбежала наверх.

Дверь в комнату была открыта, словно запертые замки померещились ей спросонок. На полу, устроившись в гнезде из упавшего одеяла, дремал Бо. Она присела рядом и пробормотала:

– Ты тоже не выносишь такого Дарта?

В ответ пес положил морду ей на колено и блаженно прикрыл глаза, когда ему почесали за ухом. Он так и лежал, пока их не потревожил звонок, прозвучавший как десятки колокольчиков. Бо подорвался, а Офелия поспешила следом, уже зная, кто пришел. Пока они спускались, Дарт открыл дверь.

На пороге, окутанная утренним светом, стояла Флори. В лучах солнца ее темно-русые волосы, собранные в легкую прическу, отливали бронзой. Несмотря на изнурительную дорогу, сестра выглядела великолепно в платье с цветочной вышивкой и коричневой шляпке, сдвинутой на затылок. В руках она держала дорожный чемодан и смятый лист с нарисованной картой, что привела ее сюда.

– Здравствуйте, я ищу свою сестру. – Флори кротко улыбнулась.

Дарт оглядел ее с головы до ног и присвистнул. А потом тягуче произнес:

– О, так вы госпожа… как вас там…

– Флориана, – мягко напомнила она и тут же изменилась в лице от внезапного заявления:

– Стало быть, цветочек? Из какой клумбы пожаловали?

Он снова зашелся в нехорошем, громком смехе. Флори кашлянула.

– А вы, стало быть, Дарт?

– Для вас Даэртон, – бросил он небрежно.

– Очень… приятно, – любезно выдавила она.

– И это я еще одет.

Пытаясь скрыть неловкость, Флори отвела взгляд и заметила Офелию, застывшую на лестнице. Губы сестры тронула слабая улыбка облегчения. Должно быть, письмо сильно встревожило ее. Офелия бросилась к Флори с объятиями и поспешила заверить, что все в порядке.

Их теплое приветствие нарушил нарочито громкий зевок. Дарт, как неблагодарный зритель, был утомлен скучным зрелищем. И откуда в нем столько черствости? Сохраняя удивительную для такого случая вежливость, Флори сказала:

– Спасибо за помощь, господин Даэртон.

– Не стоит благодарности, госпожа… как вас там… Ботаника?

– Ее зовут Флориана. – Офелия повернулась, чтобы смерить Дарта обиженным взглядом. Она столько рассказывала ему о сестре, что он не мог забыть имя. Просто дразнил ради забавы.

– Да-да, именно это я имел в виду, – отмахнулся он и добавил напоследок: – Заходите на чаек в какой-нибудь… никогда.

Не успели сестры что-то ответить, как дверь захлопнулась перед ними, оставляя на пороге в полной растерянности.

– Кажется, нам пора, – заключила Флори.

Офелия поспешила за ней и не сразу осознала, что шлепает по пыльной дороге босиком. Поведение Дарта поразило их обеих: этот несносный грубиян совсем не подходил под описание «доброго и отзывчивого хозяина», каким его представили в письме.

– Не стоило оставаться у него, – рассуждала Флори, шагая впереди. – Постучала бы к соседям или к господину Лаберу, к кому-нибудь, кого мы знаем.

– Ну уж нет. Все в округе сидели по домам, пока я звала на помощь. И только Дарт откликнулся!

После этого сестра должна была проникнуться его героической натурой, но тут ей на глаза попались босые ноги Офелии, и Флори озадачилась вопросом, куда подевалась обувь. Рассказ о грабителях она слушала внимательно, стараясь скрыть тревогу под маской серьезности. Офелия упомянула о падении буфета, позволившем ей сбежать, а вот о том, что дом Дарта – настоящий безлюдь, решила пока умолчать. Лучше выждать время, когда Флори успокоится и согласится наведаться к нему.

Пока в голове Офелии зрел план, они прошли фермерские амбары и добрались до улиц – не таких пустых и безмолвных, как в ночь погони, когда весь квартал притворился спящим и глухим.

Увидев издалека знакомую крышу, увенчанную сломанным флюгером, Офелия поежилась от мысли, что скоро вновь окажется там, где едва не погибла.

Дом, унылый и неприглядный, выражал полное безразличие. Входная дверь оказалась наглухо заперта, хотя Офелия впопыхах даже не прикрыла ее, и вряд ли это предусмотрительно сделали грабители. Возможно, они возвращались сюда позже или здесь хозяйничал сквозняк.

Флори открыла замок своим ключом, и сестры вошли, опасливо озираясь по сторонам. Свет в холл почти не попадал, а серая штукатурка на стенах только добавляла комнате туманной мрачности. Когда Флори зажгла лампу, тусклое желтоватое пятно легло на пол, оставив углы темными. Дом встретил их, будто ничего не случилось. Буфет стоял на том же месте, что обычно, в первозданном виде: стекла и дверцы целы, посуда аккуратно расставлена по полочкам. Офелия растерянно скользнула взглядом по доскам на полу, где должны были остаться следы крови, однако ничего не нашла, словно дом тщательно убрали и отмыли.

Флори осмотрела буфет: провела рукой по дереву, простучала стекла на дверцах, а потом проверила посуду. Ни скола, ни царапинки.

– Ты ничего не напутала? – Сестра старалась сохранить в голосе мягкость, и все же в нем звучала сдержанная строгость, точь-в-точь как у мамы. – Может, это был ночной кошмар?

– Нет! – В доказательство Офелия показала синяки на руках и ногах, не уточняя, что следы на запястьях оставили живые платья. Уж этому Флори точно не поверит. – Спроси у Дарта, он тоже видел грабителей. Они ему окно разбили!

– О, милая, я хочу тебе верить, но… – Сестра попыталась обнять ее.

Офелия обиженно отпрянула:

– А если бы Дарт тогда не поверил мне? Моя смерть тебя бы убедила?

Не в силах больше сдерживаться, она заплакала и, утирая хлынувшие к уголкам губ слезы, умчалась на кухню. Вспоминая события той ночи, Офелия толкнула дверь, ведущую на задний двор. Заперто. Даже ее любимая тарелка из глазури, разбитая грабителем, сейчас целехонькая стояла на столе.

Офелия опустилась на пол и зарыдала еще горше. За всхлипами она не услышала шаги за спиной, только почувствовала, как рядом присела сестра. Осторожно, словно боясь обжечься, Флори успокаивающе погладила ее по волосам и прошептала:

– Недоверие значит нелюбовь. А я люблю тебя всем сердцем.

Ночью Флориане мерещились то шаги на чердаке, то скрип дверных петель. От каждого шороха она тревожно вздрагивала в кровати, долго вглядывалась в полумрак и вставала проверить, как там сестра. Если удавалось задремать, беспокойный разум рисовал уродливые, чудовищные образы: не людей, не животных, а странных существ – они рычали скрипуче, как ржавые петли, и, запертые на чердаке, ходили из угла в угол. Один и тот же сон возвращался всякий раз, когда она закрывала глаза.

Не выдержав, Флори встала, расправила сбившиеся простыни и решила обойти дом. Ее тревожило, что мотивы грабителей оставались неясны: они ничего не украли и не тронули ни одной вещи. По рассказам Офелии, это были отнюдь не добряки, которые просто ошиблись дверью. Возможно, они искали не что-то, а кого-то. Ведь ее предупреждали, что упрямая борьба за дом в Лиме до добра не доведет…

Гоня прочь дурные мысли, она проверила спальню, коридор и заглянула в комнату к сестре. Офелия крепко спала, положив ладони под щеку и тихонько посапывая. В волнах ее темных волос тонуло перышко из подушки.

Флориана винила себя за то, что бросила сестру в такое сложное время. Дело не терпело отлагательства, и она уехала, как только накопила достаточно денег. Поездка не принесла ничего, кроме разочарования. Ее предложение обменять фамильный дом в Пьер-э-Метале на тот, где они жили прежде, отклонили: «Городская собственность не наследуется и не может быть обменяна на дом чужегородных земель».

С каждым прошедшим днем ее надежды вернуться в Лим таяли. И сейчас, обойдя весь дом, который даже при свете фонаря выглядел удручающе, Флори заключила, что никто не купит такую развалину.

Убедившись, что все двери и окна заперты, она вернулась наверх и помедлила у хлипкой лестницы, ведущей на чердак. Офелия уверяла, что слышала голоса призраков, обитавших под крышей. Флори не воспринимала игру воображения всерьез, но заглядывать на чердак не желала. Он и безо всяких потусторонних сил был ужасным местом – местом, где погибли родители. Стоило ей подумать об этом, наверху что-то громыхнуло. Флори вздрогнула и едва не выронила из рук фонарь. Она попыталась убедить себя, что всему виной особенности постройки: раскаленная за день крыша остывала, издавая резкие хлопающие звуки; неправильно сложенная вентиляция гудела от потоков воздуха; а шорох издавали птицы, свившие гнездо на чердаке.

В этом доме всегда было серо и промозгло, точно в осеннем тумане. Флори продрогла и с упоением забралась под теплое одеяло, хотя не надеялась, что уснет.

Всю оставшуюся ночь она провела, размышляя о том, как быть дальше. Она чувствовала себя потерянной и бессильной – с того самого дня, когда пришла весть: их родители погибли, а дом в Лиме полагается немедленно освободить. Отец, Стэнли Гордер, заняв должность главного архитектора, получил жилье от города. Много лет этот уютный дом служил семье. Там сестры провели счастливое детство, и оттуда же их выгнали в момент, когда они сильнее всего нуждались в убежище. В официальных бумагах о выселении указали, что «Стэнли Гордер по причине внезапной смерти не может продолжать работу в городском управлении архитектуры и пользоваться служебными привилегиями».

Сестры покинули Лим, и улица Чайных Роз, где они жили, сменилась мрачным видом на квартал Опаленных, названный в честь тех, кто тушил здесь крупный пожар. Давным-давно, в одно засушливое лето, трава вспыхнула, будто от спички. Ветер быстро пригнал огонь с окраин на ближайшие дома. Дядюшка Джо, упокой Хранитель его душу, рассказывал об этом как очевидец.

От печальных мыслей в груди появился стылый комок, будто слезы заледенели и тяжелой глыбой застряли меж ребер. Вот что бывает, если не позволять себе плакать. Флори помнила мамины слова о том, что слезы похожи на морскую воду: щиплют, попадая в глаза, и делают их тусклыми. Мама оказалась права. Флори достаточно посмотреть в зеркало, чтобы убедиться: цвет ее глаз и впрямь потускнел, став как выгоревшая на солнце листва, а на лице еще отчетливее нарисовались веснушки, похожие на ржавчину, словно проступили там, где раньше были слезы.

Да, не стоило ей плакать, поэтому Флори взяла себя в руки и решительно шагнула в новый день.

Утро выдалось солнечным и жарким. В воздухе пахло сладко, будто в него подмешали сахар, и Флори казалось, что пить хочется не из-за быстрого шага, а от вдохов с приторным послевкусием. Она утерла пот со лба и переложила плетеную корзину в другую руку.

Офелия бодро шагала рядом, глазея на дома вокруг и не замечая, как стремительно улица набирает высоту. Прилсы жили на Зеленых холмах, и восхождение от квартала бедняков к роскошным особнякам было символичным.

Сестры договорились не оставаться дома поодиночке и теперь, будто связанные незримыми нитями, следовали друг за другом. Офелия считала это интересной прогулкой, Флори – изматывающей рутиной.

Она преподавала рисование дочери Прилсов и не то чтобы довольствовалась своей работой, просто в нужде выбирать не приходилось. Если ты голоден, то примешь и краюшку хлеба. Среди всех перспектив, поджидающих ее в чужом городе, преподавание было не просто хлебом, а сдобной булкой в глазури, так что Флори не жаловалась.

Дом Прилсов стоял под сенью раскидистых каштанов, унизанных белыми соцветиями. Офелия сказала, что они похожи на большой торт со множеством свечей.

Дверь открыла экономка Долорес – женщина средних лет с пучком рыжих волос на затылке. Ее прическа всегда была одинаково аккуратна: ровный кругляш в невидимых шпильках, прилизанная макушка и ни одной выбившейся пряди. Флори подумывала о том, что именно эта прическа служила основой образа. Экономке с таким безукоризненным порядком на голове можно было доверить в управление целый особняк.

Долорес провела их в гостиную, обставленную бархатными диванами на изогнутых ножках. Впервые оказавшись здесь, Офелия c любопытством озиралась по сторонам, пока на деревянной лестнице, начищенной воском, не раздался стук каблуков, неизменно сопровождающий госпожу Прилс. Ей не было и тридцати, но выглядела она намного старше Флори. Вернее, это Флори казалась нелепым подростком на фоне статной женщины, которая даже дома предпочитала носить шелковые платья до полу и бархатные туфли на каблуке. Светлые волосы она укладывала волнами, по-старомодному, щедро пудрила угловатое, измученно-худое лицо и являла собой образец высокомерной строгости.

– Вы сегодня с сестренкой, Флориана? – Госпожа Прилс оглядела Офелию с тем же нескрываемым любопытством, с каким та изучала интерьер, и заключила: – Похожи как близнецы, только один будто не вырос.

– Возраст дело поправимое, госпожа. – Офелия притворно улыбнулась. – В отличие от чувства юмора.

На лице госпожи Прилс отобразились возмущение наполовину с растерянностью. Она просчиталась, приняв внешнее сходство сестер за сходство характеров. Но Офелия была не по годам остра на язык, в то время как Флори носилась со своей вежливостью, точно квочка.

– Погуляй в саду, детка, – бросила госпожа Прилс и, вновь обретя властную уверенность, обратилась уже к Флори: – Лили ждет наверху.

Флори и самой не терпелось сбежать из гостиной, чтобы приступить к привычным обязанностям. Однако сегодняшнее занятие давалось ей тяжело – сказались бессонная ночь и дурное настроение. У Лили тоже выдался непростой день. Она злилась, что набросок не получается, и в конце концов сдалась, швырнув карандаш на стол.

– Лора, мне скучно!

Флори не возражала, что ученица коверкает ее имя, пока не узнала, что является не единственной Лорой в доме. Среди ее тезок были фарфоровая кукла, рыбка в аквариуме и карликовая собачка, которая умела танцевать на задних лапках, выклянчивая печенье. Так что у Лили подобралась довольно занятная компания для развлечений.

Флориана мягко поправила ее и проговорила свое имя по слогам. Лили капризно надула губы и сжала кулачки. Как любой избалованный ребенок, она не любила, когда ей кто-то перечит.

– Ты сегодня скучная и строгая, как этот карандаш.

Она потрогала пальчиком слом грифеля, а Флори тоскливо подумала, что именно так себя и чувствует: брошенной, надломленной, уязвимой. Ей хотелось спрятаться в ящике стола, чтобы никто не нашел.

После занятия Флори отправилась на поиски сестры. По мощеной дорожке, петляющей между цветущими кустарниками, прошла в глубину сада, откуда доносился чей-то плач. Вскоре она увидела, что за драма разгорелась в тени каштанов: Офелия растерянно вертела головой, явно пытаясь сообразить, как успокоить рыдающего Бенджамина – младшего из Прилсов.

– Тебя что-то напугало, малыш? – обеспокоенно спросила Флори и присела рядом, чтобы оказаться на одном уровне с Беном. Большие прозрачно-голубые глаза, блестящие от слез, словно были нарисованы акварелью на белом, почти бумажном лице.

– Садовики-и-и… – проныл он, тыча пальцем куда-то в сторону зеленой изгороди, разделяющей сад.

– Не нужно их бояться, они добрые.

Бен шмыгнул носом и осторожно переспросил:

– Садовики-добряки?

Не успела Флори ответить, как на них коршуном налетела нянька, подхватила Бена, будто птенца, выпавшего из гнезда, и утащила в дом. Бедняжка испугалась выговора за то, что недоглядела за малышом, и даже словом не обмолвилась.

Сестры переглянулись и, не сговариваясь, поспешили прочь. Едва оказавшись за пределами двора, Офелия попыталась оправдаться:

– Он сам попросил рассказать сказку. Откуда ж мне было знать, что его испугают садовики?

– И кто это?

– Ну… как лесовики, только в саду.

– А я подумала, что это какие-нибудь огромные жуки с челюстями мощнее секатора, – подыграла Флори и засмеялась, когда Офелия недовольно скривилась.

Фантазии младшей сестры были безудержны и неукротимы. Подобно волне, они накрывали всех, до кого могли дотянуться, и, сталкиваясь с нерушимой скалой реальности, возвращались обратно, вызывая волнение в ней самой.

Пытаясь увести разговор подальше от мерзких насекомых, Офелия сказала:

– У меня есть сказка поинтереснее. – И, хитро улыбнувшись, прошептала: – О живых домах.

А потом она поведала о Дарте, его безлюде и службе лютеном. Пояснение, кто такие лютены, было лишним. Флори читала о смотрителях, домовых, безлюдских слугах – в литературе их называли по-разному, что вызывало путаницу. Если безлюди считались малоизученным феноменом, то лютенов в некоторых источниках и вовсе называли выдуманными персонажами. И Флори охотно могла поверить этому, поскольку в Лиме домовых к службе не привлекали. Слушая сестру, она не подала виду, что заинтересовалась, и лишь пожала плечами. Одно дело – с упоением читать об исследованиях, и совсем другое – столкнуться с настоящим безлюдем и его лютеном.

Офелия расстроилась, что ее рассказ не произвел должного впечатления, и больше не проронила ни слова.

Цветущие улочки постепенно сменились бурлящим котлом местного рынка. Торговцы спешили расстаться с товаром, громко зазывая покупателей. Глупый народ, точно стайка рыб, привлеченная наживкой, крутился вокруг прилавков, споря и бранясь в толчее.

Миновав главную площадь, сестры прошли душистые овощные и бакалейные лавки и смрадные от жары лотки с рыбой, обогнули деревянные столики антикваров, торгующих всяким хламом, и наконец оказались на самом краю рынка, где еще оставалось свободное местечко. Они примостились у края прилавка, рядом с хмурой торговкой чахлыми саженцами, которая взглянула на них так, будто яркие картины и праздничные кружевные салфетки оскорбили ее траур по увядшим растениям.

Обычно Флори продавала свои рисунки в деревянных рамках, а в этот раз не успела забрать их у господина Лабера – плотника, живущего неподалеку. Офелия натаскала камешки и прижала тонкую акварельную бумагу, чтобы ветер не унес.

Вскоре прилавок облепила целая стая зевак, и ушлая торговка саженцами с ловкостью заядлого рыбака выловила пару покупателей для себя. «Зачем любоваться нарисованными цветами, если можно наслаждаться живыми? – заискивающе вопрошала торговка, хватая за руки и заглядывая в глаза. – Эти цветы пахнут краской, а мои петуньи – медовой сладостью». Кто-то попадался на ее удочку и отворачивался от картин и вышивок, вдруг озаренный идеей купить горсть земли с поникшим цветком.

Им все-таки удалось продать немного, но даже скромная сумма была хорошим подспорьем после того, как все сбережения Флори истратила на поездку в Лим.

Монеты успокаивающе звенели в кармане, обещая несколько дней сытой жизни. Когда сестры отправились за покупками, рынок стал редеть и расходиться. Тем лучше, ведь в конце торгового дня многое отдавали почти даром: хлеб, овощи и фрукты. Они набрали полную корзинку и даже умудрились обменять картину на несколько пригоршней крупы.

Очередь в пекарню гудела от голосов: городские делились сплетнями. Фермеры жаловались на загубленные посевы пшеницы, и все как один винили в этом безлюдей, распространявших сырость и плесень по всей округе. Жителям явно не нравилось столь опасное соседство.

В Пьер-э-Метале редко обсуждали безлюдей, словно надеялись, что благодаря всеобщему молчанию те перестанут существовать. Как безобразные нарывы на теле города, они вызывали у многих отвращение, их боялись и обходили стороной. О безлюдях вспоминали лишь в тяжелые времена, когда несчастья и горести обрушивались на местных жителей. И вспоминали затем, чтобы сделать их виновниками всех бед.

Флори стиснула зубы при мысли, что ненавидит этот город: грубый, как наждачный камень, и холодный, как металл. За полгода, проведенные здесь, она не стала для Пьер-э-Металя «своей»: убеждения местных не прижились в ее голове, безучастное равнодушие не вытравило из нее отзывчивость и дружелюбие, свойственное южанам, а надуманные слухи не превратили безлюдей в кошмар.

В ее родном Лиме их воспринимали как особую организацию жизни, имеющую право на существование. С одной стороны, безлюди были зданиями, а потому представляли интерес для градостроителей, архитекторов и управленцев; с другой – считались живыми организмами. Пусть брошенными, дикими и порой опасными, но живыми. Их популяцию следовало контролировать, а не убивать или ненавидеть. Безлюди нуждались в присмотре и заботе, как бродячие псы. Так считали южане.

Флори раздумывала о безлюдях и позже, занятая домашними хлопотами, которые странным образом ее успокаивали. Пока тесто для пирогов подходило, она прилегла отдохнуть. Бессонная ночь напомнила о себе слабостью в теле и головной болью. Флори и сама не заметила, как уснула, а очнулась уже в темной комнате, когда первые сумерки сгустили краски дома до темно-серых оттенков. Она сползла с кровати, еще толком не проснувшись, и побрела вниз.

Ванная комната располагалась под лестницей – там, где обычно устраивают чулан. В этой каморке умещалась только небольшая посудина с лейкой, раковина и крохотное зеркало. Вместо окна были две круглые дырки в стене, а за ней – вентиляционный канал. Из-за постоянной сырости в комнате то и дело появлялась плесень, и приходилось подолгу выводить ее нашатырным спиртом, от чего запах становился совсем невыносимым.

Флори пыталась преобразить фамильный дом: следила за чистотой и порядком, застелила кухонный стол длинной скатертью с вышивкой, перекрасила старую мебель и разрисовала стены в спальнях, чтобы добавить красок унылым комнатам. Она изо всех сил пыталась полюбить этот дом, да так и не смогла.

На старой кухне, пышущей жаром печи, к ней присоединилась Офелия, и в четыре руки дело пошло быстро. Флори едва поспевала раскатывать тесто.

– Пока ты спала, на чердаке опять кто-то ходил, – внезапно сказала Офелия, и вся идиллия рассыпалась в тот же миг.

– Наверно, мыши. – Флори небрежно пожала плечами.

– А мыши разве умеют разговаривать?

Чувствуя, как по спине ползут мурашки, она едва выдохнула:

– Что ты слышала?

– Свое имя. Кажется, меня звал папа.

Флори напугали откровения сестры: скверны их дела, если на чердаке и впрямь кто-то ходил; но если там никого не было – это еще хуже. Значит, Офелия до сих пор не смогла принять действительность и верит, что в доме живут призраки родителей. Вероятно, ночное вторжение грабителей расшатало ее неокрепшую психику, и следует возобновить походы к врачевателю.

Флори мягко улыбнулась, стараясь не выглядеть строгой:

– Фе, жизнь – не сборник сказок, чтобы верить в небылицы.

– Но и не учебник, где все правильно и понятно.

Офелия всегда рассуждала серьезно, но, потеряв родителей, резко повзрослела и обрела какую-то особую мудрость, словно получила ее в наследство. В то время как Флори чувствовала себя беспомощным ребенком, нуждающимся в защите. Оттого разногласия между сестрами были неизбежны.

Только Флори придумала, что сказать, как дом сотрясся от дикого шума, раздавшегося откуда-то снизу, из подвала. Офелия подскочила от испуга, задела кружку на краю стола, и та упала на пол, расколовшись надвое. Из-под досок эхом донеслись звуки: шаркающие и звенящие, глухие и скрипучие. В подвале кто-то ходил и мог без труда выбраться через лаз в полу. Задвижка на нем, как и многое в доме, была сломана, и чтобы остановить незваного гостя, следовало прижать люк чем-нибудь тяжелым.

Сестры принялись отчаянно толкать обеденный стол, но едва сдвинули его с места, как в люк ударили снизу. Поняв, что поздно возводить баррикады, Флори схватила скалку – первое, что попалось под руку, и застыла в ожидании. Когда крышка люка громыхнула и откинулась, Офелия вдруг заверещала: «Сто-о-о-ой!» – и оттолкнула Флори. Она устояла на ногах, но момент упустила.

Из-под пола выглянул Дарт – такой удивленный и растерянный, будто это к нему пожаловали незваные гости. Несколько мгновений они таращились друг на друга, потом Дарт пробормотал:

– Ну и ну…

– Проваливай отсюда, иначе не поздоровится! – пригрозила Флори, потрясая скалкой в воздухе.

– Да я и так кашляю. – Он сделал показное «кхе-кхе» и тут же придал лицу более серьезное выражение, подходящее для переговоров. – Не нужно распускать… скалку. Я не злодей.

Офелия согласно закивала, но даже вдвоем им не удалось убедить Флори. Она крепче сжала «оружие» и напряглась точно пружина, готовая разжаться в любой момент.

– Фе, беги к соседям. Пусть вызовут следящих. Скажи, что у нас в подвале грабитель.

– Минуточку, – вмешался Дарт, многозначительно воздев указательный палец к потолку. – Что за выводы? Дай хотя бы объясниться.

Флори нервно дернула плечом и… уступила. Пусть Дарт болтает, пока она думает, как действовать дальше. Получив дозволение, он изобразил вежливый жест, сняв с головы невидимую шляпу.

– Не думал, что попаду к вам. На двери не написано.

– Нет там никакой двери, лжец! – выпалила Флори.

– А вот и есть. Просто спрятана за полками. Пришлось их повредить, но я все починю. – Он скорчил виноватую гримасу. – Дело в том, что безлюди связаны подземными ходами, и один привел меня сюда.

– И что с того?

Дарт поджал губы и, выдержав театральную паузу, заявил:

– Дамы, у меня для вас плохие новости. Кажется, вы живете в безлюде.

От шока у Флори застучало в висках, точно беспокойным мыслям стало тесно в голове.

– Это невозможно. В безлюдях никто не живет.

– Так-то уж никто? – хмыкнул Дарт, и на его лице вновь появилась эта противная ухмылочка. Никогда прежде Флори не испытывала столь острого желания огреть кого-нибудь по голове.

– Может, объяснишь нормально вместо того, чтобы умничать?

– Может, позволишь мне сесть, чтобы я нормально объяснил? – предложил Дарт, все еще балансируя на подвальной лестнице.

Флори не доверяла ему и предпочла бы держаться подальше, однако желание во всем разобраться перевесило. С их домом действительно происходило что-то неладное: шаги на чердаке, голоса, грабители, ничего не укравшие… Возможно, Дарт мог пролить свет на эти события.

Он выбрался из подвала, по-прежнему находясь под прицелом скалки, и поднял руки, как будто собирался сдаваться в плен. Выглядел он весьма странно: на нем были короткие серые штаны и хлопковая рубаха с расстегнутым воротом. На шее висела всякая дребедень – цепочки, нити, деревянные бусы, кожаные шнурки с маленькими ключами, наперстком и серебряными кулонами. Его нынешний облик разрушал все представления Флори о нем. Из грубого мужлана Дарт вдруг превратился в юнца, который, видимо, рос так быстро, что в одночасье штаны стали ему коротки. В таком обличье он совсем не вызывал опасения.

Они сели за стол: сестры с одной стороны, Дарт – напротив. Флори наконец отпустила скалку и размяла пальцы.

– Итак, – деловито начал Дарт, – вы живете здесь полгода. А что было с домом до вашего приезда?

Офелия оказалась словоохотливее и выложила всю историю.

Фамильный дом построил их прадед, и с тех пор наследие передавалось от отца к сыну. Поколение за поколением хозяевами здесь были мужчины, а после смерти одинокого дяди Джо дом перешел к Тейле Гордер – их матери. Она считала своим долгом позаботиться о семейном имении, пусть и не собиралась возвращаться в Пьер-э-Металь. Вскоре решение нашлось, и они наняли сторожа. Отец отправлял жалованье, а в ответ получал складный рассказ: весной сторож сажал на участке вишневые деревья, летом сражался с ежевикой, разросшейся на заднем дворе, а осенью сетовал на ураганный ветер, повредивший кровлю, которая после зимы совсем прохудилась. Потом все начиналось по кругу, проблемы сменяли одна другую как сезоны. Без крепкой хозяйской руки дом ветшал. И однажды весной, оставив дела, семейство приехало в Пьер-э-Металь, но вместо вишневого сада и залатанной крыши застало лишь разруху и запустение. Сторож исчез с деньгами, что успел вытрясти из доверчивых владельцев. В таком месте не то что жить, а переночевать было невозможно, и они, не успев перенести чемоданы через порог, повернули обратно.

Тейлу Гордер тревожило, что семейное имение, столько лет процветавшее до нее, теперь медленно превращалось в руины. Она не могла смириться с этим и осенью, воодушевленная идеями, решила снова отправиться в Пьер-э-Металь.

Уезжая, родители обещали вернуться через пару недель, но раньше них в Лим пришла страшная весть. Смерть четы Гордер расколола семью пополам. Флори и Офелия стали «сиротами Гордер» и, лишившись служебных привилегий отца, были вынуждены переехать в фамильный дом, простоявший в запустении почти три года.

К концу рассказа Офелия хлюпала носом и вытирала слезы рукавом, а Флори вдруг обнаружила, что слишком крепко сжала пальцы, впившись ногтями в ладони.

– Что ж, трех лет для безлюдя более чем достаточно, – заключил Дарт. Мрачное лицо выдавало, что история его тронула, однако он не нашел уместных слов, чтобы выразить сочувствие. – И раз все намекает на появление нового безлюдя, без домографа здесь не обойтись.

У Флорианы дрогнуло сердце. Когда-то она мечтала об этой профессии, да отец не позволил, считая, что изучение безлюдей – неблагодарный труд. Откуда коренному жителю Лима, не поднимающему головы от чертежного стола, было знать, что в других городах все иначе. И пусть Флори подчинилась воле отца, она чувствовала щемящую тоску каждый раз, когда слышала о домографах – ученых, чей предмет интереса находился на стыке архитектуры и биологии; людях, которые разбирались в том, что другим казалось непостижимым. До сих пор это вызывало у нее благоговейный трепет.

– Пусть дом осмотрят. Безлюди разные, и пока никто не знает о нем, – Дарт обвел взглядом кухню, – вам лучше не оставаться здесь.

– Это опасно? – ахнула Офелия.

– Раньше времени бояться не стоит, – успокоил он. – И все-таки лучше не рисковать.

Офелия согласно закивала, поддерживая его даже после того, как он выставил их вдвоем за порог своего дома. Флори бросила недоверчивый взгляд на Дарта, правдоподобно отыгрывающего роль заботливого простачка.

– Если ты уверяешь, что это безлюдь, – начала она с вызовом, – объясни тогда, почему у нас нет лютена? По твоим же словам, местным безлюдям нужен посредник для связи с внешним миром.

К Дарту вернулась его самодовольная усмешка.

– Некоторые обходятся без помощников, а случается и так, что безлюди выбирают их слишком долго. Возможно, безлюдь воспринимает вас слугами и когда-нибудь заявит об этом. Ну и наконец, лютен может быть уже здесь, вы просто его не замечаете.

От последнего предположения сестры пришли в ужас и, переглянувшись, поняли чувства друг друга без слов. Что если шаги и голос на чердаке принадлежали лютену? Что если все это время рядом с ними жил кто-то чужой?

– Можем осмотреть дом сейчас, – предложил Дарт.

Флори отказалась, поскольку не хотела принимать помощь от незнакомого человека. Ее тревожила навязчивость Дарта, ибо она чувствовала в его поведении какой-то подвох. Что-то странное, неуловимое, вызывающее беспокойство. Намного безопаснее, думала она, попроситься на ночлег к господину Лаберу.

– Спасибо, это чересчур. Мы сами можем позаботиться о себе, – заявила Флори и одним взглядом дала понять, что ее не переубедить.

Дарт пожал плечами. Никого уговаривать он не собирался. Во всяком случае, небрежный жест говорил о том, что отказ его ничуть не расстроил.

– Помощь домографа тоже «чересчур»? – уточнил он и лукаво ухмыльнулся, когда Флори ответила, что домограф может прийти.

Офелия смотрела на нее с обидой и укором – вот уж кто был готов сбежать отсюда немедля. Она попыталась запугать Флори тем, что дом действительно опасен.

– Фе, мы живем здесь полгода, и ничего не случилось.

– А грабители – это, по-твоему, ничего? Или раз тебя здесь не было, то не считается?! – огрызнулась сестра.

– Да когда ты поймешь, что… – Она не успела договорить, потому что вмешался Дарт:

– Дамы, я прошу прощения, но, кажется, у вас что-то сгорело.

Флори ахнула и вскочила из-за стола, вспомнив о выпечке на огне. Пироги уже сгорели и стали похожи на ломкие куски углистого сланца. Столько продуктов пропало, и все из-за Дарта, будь он неладен! Вне себя от злости, она обернулась, готовая высказать ему все, что думает… и растерянно застыла. Дарт исчез. Стук, раздавшийся из подвала, выдал беглеца. Прощаться он, очевидно, не умел.

Флори метнулась к люку и, заглянув в черноту подвала, смело вскочила на лестницу. Если бы не Офелия, подоспевшая с фонарем, она бы последовала в кромешную тьму. Нужно запереть дверь в подвале, чтобы больше никто не смог вот так бесцеремонно заявиться к ним.

Каменные стены в подвале дышали стылой сыростью. Выставив фонарь перед собой, Флори сделала пару неуверенных шагов вперед и остановилась, когда под ногами захрустело битое стекло. Темно-красные лужи, напоминавшие кровь, оказались разлитым вином, что с давних лет хранилось в бутылках. Она прошла дальше, минуя упавшие полки, и остановилась перед дверью: кривой и грубо сколоченной из досок. За ней скрывался тоннель, из глубины которого слышался тихий гул, будто коридор был дымоходом, где завывал ветер, и тянуло из него чем-то горьким.

Флори захлопнула дверь, не решившись идти дальше. Мало ли куда на самом деле вел этот подземный ход и какие ужасы таил. Может, Дарт хотел заманить их сюда? Пугающее подозрение заставило ее действовать.

Спотыкаясь об уцелевшие бутылки и пачкая подол платья в лужах вина, Флори разобрала завалы, нашла крепкую доску и сообразила из нее что-то вроде подпорки. Видимо, саму дверь сделали наспех и не позаботились о ее надежности.

Когда Флори вернулась, вместе с сестрой они закрыли люк, приколотили деревяшку к полу, чтобы получилась задвижка, а сверху еще взгромоздили сундук с обувью. К тому времени они окончательно вымотались, а им еще предстояла муторная уборка на кухне.

После долгих споров сестры договорились, что попросятся на ночлег к господину Лаберу, живущему неподалеку. Во всем Пьер-э-Метале не было людей гостеприимнее, чем его семья. Каждый раз, когда Флори приходила за рамами для картин, госпожа Лабер норовила усадить ее за стол или передать угощение Офелии, а старший сын Райт вызывался помочь, чтобы донести несколько реек до дома.

Наскоро собирая дорожный чемодан, Флори сложила пару сменной одежды для двоих, конверт с документами и художественные принадлежности. Она как раз укладывала последние вещи, когда в доме что-то громыхнуло.

– Слышала? – ахнула Офелия.

Флори наказала сестре оставаться здесь, а сама отправилась проверить дом. Крадучись прошла по коридору и, определив, что звук доносится из кухни, спустилась на первый этаж. По пути зажгла все лампы, хотя не надеялась, что свет защитит ее.

Полы на кухне сотрясались от череды мощных ударов. Кто-то неистово рвался наружу. Если бы не сундук, люк не выдержал бы такого напора. Флориане почудился слабый полустон, похожий на завывание ветра, – южане называли это «хором призраков». Следующие несколько ударов оказались такой силы, что деревянные полы заходили ходуном, будто перекладины подвесного моста. Мусорное ведро опрокинулось, вывернув все содержимое. Кружка, выпавшая вслед за кусками горелого теста, со звоном покатилась к ногам Флори, – целая и невредимая, будто расколотые части срослись между собой. Это невозможно. Она попятилась к выходу и, когда из подвала снова раздался шум, уже без раздумий бросилась за сестрой.

Лестница шаталась под ногами, доски скрипели, куски побелки осыпались с потолка. В коридоре Флори едва не столкнулась с Офелией. Белая как мел, она торопилась сбежать из дома и уже сделала бы это, если бы не тяжелый чемодан. Флори перехватила ношу и поторопила сестру, пропустив вперед, чтобы не терять ее из виду.

Мерещилось, будто звук доносится уже откуда-то сверху, а потом опять снизу… или совсем рядом. Свет то почти затухал, то слепящей вспышкой появлялся вновь. Когда дом резко качнулся, Флори упала на колени, чудом успев схватиться за перила, чтобы не последовать за чемоданом, который с глухим стуком запрыгал по ступеням. Офелия помогла ей подняться и доковылять к выходу. Впопыхах они едва не забыли свои вещи. Флори пришлось возвращаться, и дом на прощанье чуть не пришиб ее дверью. Замки клацнули за спиной, точно зубы в пасти чудовища. Пути назад не было.

Растерянные и онемевшие от испуга, они зашагали по улице, почти ничего не видя вокруг. Черной бездной перед ними разверзлась городская окраина с ее полями и пустошами, ветхими лачугами и фермерскими бараками.

От сбившегося дыхания в груди засвербело, точно легкие вдруг поросли колючками, и Флори поморщилась, пытаясь угнаться за бойкой сестрой. Чемодан вдруг стал невыносимо тяжелым. Вот уж где пригодилась бы помощь носильщика Райта. Подумав о нем, она обернулась на дом господина Лабера и с сожалением признала, что туда идти нельзя. Примерные и дотошные в своей помощи, Лаберы непременно вызовут следящих и сделают только хуже. Пришлось признать, что Дарт – единственный, к кому они могут попроситься на ночлег. Он не станет задавать лишних вопросов и вызывать стражей правопорядка, что уже доказал своим молчанием ранее.

Вокруг клубилась тьма, и небо без луны и звезд, проглоченных тучами, казалось непроницаемым, пока его не расчертили всполохи молний. Спасаясь от надвигающейся грозы, сестры ускорили шаг, почти побежали, но дождь настиг их у пшеничного поля, хлынув резко, будто поток воды из опрокинутого ведра.

Нет, этот город определенно издевался над ними…

Хлесткие капли били по лицу, стекая за вороты платьев, ноги увязали в размякшей земле. Вспышки молний стали такими частыми, что уже напоминали мигающие лампочки, а гром зазвучал точь-в-точь как шум из подвала. На миг Флори показалось, что она очутилась в доме и переживает этот ужас заново.

Наконец сквозь пелену дождя показался безлюдь с парой тускло горящих, точно глаза, окон. Уставшие и насквозь промокшие, сестры постучали в дверь, и та медленно распахнулась. За ней никого не было. Они осторожно переступили порог и застыли, не решаясь пройти дальше.

Флори оглядела просторный холл, с волнением осознавая, где находится. Она всегда мечтала исследовать безлюдей, но никак не ожидала познакомиться с одним из них при таких обстоятельствах. Беспокойно ощупывая пространство, ее взор наткнулся на фигуру, возникшую на лестнице. Дарт выражал собою сплошное удивление: взъерошенный, закутанный в одеяло и, очевидно, только что вылезший из постели.

– О, дамы, какими судьбами?

– С нашим домом творится… – путано начала Офелия.

– …что-то очень странное, – завершила Флори.

– Так-так, а если поподробнее?

Со всей присущей ей любезностью Флори спросила:

– Можно для начала переодеться?

– А чем вас не устраивает мой наряд? – хохотнул Дарт в одеяле.

– Я имела в виду нас, – заметила она. – На улице дождь, мы до нитки промокли.

Он прищурился, внимательно изучая их. Грязь на ногах, прилипшие к телам платья, мокрые волосы… Дарт подытожил:

– И вправду до нитки. Что ж, тогда можете воспользоваться ванной. Правда, со сменной одеждой проблемы, у нас разный стиль.

Дарт спустился, шлепая босиком по ступенькам. Край одеяла шлейфом волочился за ним.

– Мы взяли одежду с собой, – бросила вслед Флори.

– О, так вы к нам надолго? – крикнул он уже из кухни.

Флори было открыла рот, чтобы ответить, но Офелия схватила ее за руку, увлекая за собой. Они поднялись по лестнице и нырнули в ванную комнату, полную нагретого воздуха и запаха мыла. Офелия действовала уверенно и непринужденно, почти по-хозяйски.

– Я смотрю, ты неплохо ориентируешься здесь, – ехидно заметила Флори.

– Не будь колючкой.

– От колючки слышу.

Сестры переоделись, а промокшие платья оставили сушиться. Они провозились так долго, что Дарт утомился ждать и завалился на стол, подперев голову рукой.

– Чай остыл, – с досадой сказал он, жестом приглашая их сесть, а потом с сарказмом добавил: – С удовольствием выслушаю рассказ о том, как вы были ко мне несправедливы.

Флори уловила его хитрый взор и поняла, что Дарт обращался к ней, но отвлекаться на извинения не стала.

– Кто-то пытался проникнуть в дом через подвал.

Дарт присвистнул, очевидно, выражая свое удивление:

– Ты уверена, что кто-то был там?

– Совершенно точно! – поддакнула Офелия, желая поучаствовать в разговоре.

– Кто-то нашел тот же ход.

– Это вряд ли… – нахмурился Дарт. – Разве что кто-то из лютенов… Хотя никто не стал бы ломиться в закрытые люки. У нас так не принято.

– Но ты же так делал!

– Я не считаюсь, – отмахнулся Дарт, и Флори не поняла, говорит ли он всерьез или лукавит. В любом случае объяснение звучало неубедительно.

Затем сестры, перебивая друг друга, рассказали о том, как дом взбесился и им еле удалось выбраться оттуда невредимыми.

– Знаете что, дамы, – заявил Дарт, вальяжно откинувшись на спинку стула. – Предлагаю решать вопросы на свежую голову. Допивайте свой чай и отправляйтесь спать. А утром подумаем, что с этим делать.

Флори не любила неопределенность, но спорить не стала. После сложного дня она не могла мыслить здраво – возможно, именно потому и оказалась здесь.

Воспользовавшись паузой, Офелия спросила, куда подевался Бо. Оказалось, пес боится грозы и прячется под кроватью. Эта история позабавила Флори, и она невольно начала улыбаться рассказчику. Стоило расслабиться, как мысли сами потянулись к Дарту и словно бы изменили его: взгляд смягчился, из ухмылки получилась добрая улыбка, а приятный голос подействовал успокаивающе. С трудом Флори избавилась от этого наваждения и сосредоточилась на чашке чая. Внезапно Дарт замолчал, как будто почувствовал, что его чары больше не действуют.

– Вы уж простите, я пойду спать, – сказал он зевая, а затем повернулся к Офелии: – Поделишься комнатой с сестрой?

Та смущенно улыбнулась в ответ и кивнула. Дарт подмигнул и выскочил из-за стола. В спешке он наступил на угол одеяла, споткнулся, кое-как устоял и поплелся прочь, напоминая облако, плывущее по темному небу.

Но какой бы располагающий вид он ни принимал, в мыслях Флори появилась червоточина сомнений и страхов. Чужой город, чужой дом и незнакомый человек. Можно ли так наивно доверять всему? «Нет», – с настойчивостью убеждала судьба, и Флори соглашалась. Однажды она поверила следящим и едва не поплатилась за свою беспечность. Это позволило ей раз и навсегда запомнить: лучшая защита от зла – замечать его прежде, чем пострадаешь.

Ежась от утренней прохлады, Офелия закуталась в одеяло и вдруг обнаружила, что сестры нет рядом. Сон тут же развеялся, и она побежала искать Флори. Обнаружить ее оказалось проще простого: с кухни доносились запахи свежезаваренного чая и сливочного масла. Старшая сестра пекла тонкие кружевные блинчики, щедро сдабривая их сахаром. Офелия спросила, откуда Флори взяла продукты. Нашла в кладовой – там, где и положено хранить продовольствие. Офелия указала на неприметную дверцу в углу и строго сказала:

– А тебе разрешили туда входить?

– Я и не спрашивала. – Флори пожала плечами, а потом с ухмылкой добавила: – А кто-то против?

Стало быть, правила дома Дарт просто выдумал. Иначе почему Флори бродит, где хочет, а ей нельзя и шагу ступить без разрешения? Офелия насупилась. Старшая сестра тут же придумала ей задание и поручила расставить посуду к завтраку.

Когда Бо с громким лаем выскочил из-под стола, Офелия от испуга чуть не выронила тарелку. Пес стрелой пролетел мимо и закрутился вокруг хозяина. Сегодня Дарт снова был каким-то другим, разлинованным и клетчатым одновременно: из-под полосатого халата виднелись пестрые пижамные штаны. Образ завершали карандаш за ухом и мятые листы бумаги, торчащие из кармана. В таком виде Дарт изобразил что-то вроде приветственного поклона, рассеянно потрепал Бо за ухо, а потом побрел к окну, огибая стол и протискиваясь между стеной и стулом. Он был искусным притворщиком, и если Флори это настораживало, то у Офелии вызывало восторженный интерес.

Дарт забрался на подоконник, чтобы разглядывать зеленую изгородь. Всем своим видом он показывал безразличие к тому, что творится на кухне, и от завтрака отказался. Флори фыркнула, очевидно, приняв отказ за личное оскорбление.

– В этом доме всегда снятся кошмары? – спросила она придирчиво.

– Не знаю. Мне вообще ничего не снится, – ответил Дарт и возвратился к созерцанию вида за окном.

– Мне всю ночь мерещились какие-то звуки… – продолжала Флори обеспокоенно. Офелия ничуть не удивилась. Просто безлюдь испытывал новую гостью, и даже хорошо, что она не попала в ловушку живых платьев из шкафа.

– Это из-за грозы. – Дарт даже не повернулся к ним и будто бы говорил с окном. Прислонившись головой к стеклу, он забормотал: – Ночью небеса плакали и метали грозные взгляды на город, а тот безропотно пережидал непогоду. И только они вдвоем – небо и город – знали причину этой грозы…

Распевный голос Дарта смолк. Послезвучие слов повисло в воздухе и медленно угасло, поглощенное стенами. От его дыхания на стекле проступило и тут же стало таять запотевшее пятно.

– Это надо записать… – Дарт зашуршал бумагой в кармане, а затем слово в слово повторил прозаический этюд, пока водил карандашом по измятым листам.

Тем временем Флори задумчиво оглядывала помещение, словно искала подходящий повод, чтобы снова заговорить. Ее внимание привлекла дверь в углу – та самая, что осталась загадкой для Офелии. Наверняка сестра пыталась заглянуть и в эту комнату, пока хозяйничала на кухне.

– А что за той дверью?

– Проверь. – Дарт с небрежностью махнул рукой, роняя с колен листы.

– Она заперта.

– Почему?

– Тебе, наверно, лучше знать. – Флори пожала плечами. Она не любила глупые загадки, оскорблявшие ее острый, пытливый ум.

– Я уже и забыл, когда заходил туда.

– Судя по планировке, это столовая, – предположила Офелия, изучившая столько папиных чертежей, что могла бы ориентироваться в любом здании.

– Да. Точно. Все время забываю о ней. Когда живешь один, столовая ни к чему. – Дарт вздохнул, словно истина внезапно открылась и опечалила его, а затем устремил трагический взгляд куда-то сквозь стену. – Большие пространства не прощают одиночества. – Его взгляд переметнулся к ним. – Как вам? Надо бы записать, да?

Не дождавшись ответа, Дарт спрыгнул с подоконника, чтобы поднять оброненные листы, и устроился прямо на полу, записывая очередную мысль. В творческом порыве он и не заметил, как сестры выскользнули из кухни, чтобы не мешать.

– Я же говорила, что он каждый день разный! – воскликнула Офелия, запрыгивая на кровать.

– Он псих! – заявила Флори. – Мы уходим. Сейчас же.

Не дожидаясь возражений, сестра принялась собирать вещи. Их было немного, поэтому управилась она быстро. Офелия молча наблюдала. В голове крутилось столько слов, а вырвались почему-то самые неподходящие.

– Ты злая!

Флори щелкнула замками чемодана и замерла. Ее глаза потускнели и наполнились какой-то непостижимой печалью. Офелия тотчас пожалела о сказанном. Ей не хотелось обижать сестру, а только возразить, чтобы остаться. Возможно, Флори была слишком мнительной, опасливой, недоверчивой, но никак не злой.

– Прости, – прошептала Офелия, с трудом выдохнув слово. – Я… так не думаю. Просто не знаю, как тебя переспорить.

Флори присела на кровать – так близко, чтобы они соприкасались локтями.

– Не всегда нужно спорить, Фе, – ласково проговорила она, как будто позабыла о своей обиде. – Мы должны доверять друг другу, понимаешь?

Офелия кивнула и тут же снова стала препираться:

– Почему же сейчас ты не веришь мне? Дарт – не плохой человек. Он не сделал ничего дурного и всегда был добр к нам.

– Ты еще мала, Фе! – Старшая сестра снисходительно вздохнула, как будто разговаривала со своей семилетней ученицей.

Офелии не понравилось, что опять все свелось к возрасту. В споре это было чем-то вроде шулерства, спрятанной в рукаве карты, которая обманом появлялась на столе в момент, когда нужно спасать проигрышную партию. Флори часто мухлевала, а потому всегда побеждала. Вот и сейчас, уверенная в своей правоте, продолжала нагнетать:

– Ты не представляешь, что могут совершать люди, завоевав твое доверие.

– Я и не хочу представлять! – фыркнула Офелия. – Если в каждом человеке видеть врага, как тогда искать друзей?

– Я твой друг. Мне ты можешь доверять.

Пререкания могли продолжаться вечно, если бы не звон дверных колокольчиков. Флори тут же оставила нравоучения и убежала проверить, кто пришел. Сгорая от любопытства, Офелия последовала за ней. Когда они выскочили на лестницу, Дарт уже встретил гостя. Сестры не видели его, только слышали бархатный голос из-за двери. Услышав шаги, Дарт обернулся и проворчал:

– Домограф уже ждет. Долго будете возиться? Идемте!

Дарт вышел на улицу, не придав значения тому, что до сих пор одет в домашнее.

В спешке Флори зацепилась носком туфли за порожек и упала бы, не подхвати ее домограф. Он среагировал молниеносно, будто ежедневно тренировался ловить неуклюжих девушек. Флори густо покраснела, так что веснушки стали почти незаметны, и, пробормотав извинения, сбежала по ступеням, на ходу одергивая платье.

Домограф остался невозмутим: слабая улыбка едва промелькнула и тут же скрылась в аккуратной, будто бы очерченной под линейку, бородке. Весь его вид говорил – нет, кричал! – о крайней педантичности. Темные волосы зачесаны назад, дорогой костюм без единого залома и лишней ворсинки, обувь начищена до блеска. Не человек, а идеальная картинка. Офелия сомневалась, что когда-либо таких встречала. Еще больше ее поражало, что домограф оказался вовсе не седовласым старцем, умудренным многолетними исследованиями, а вполне молодым солидным человеком.

Рядом с ним стоял его антипод, чудаковатый Дарт: взъерошенный, суетливый, в неряшливой одежде. Пытаясь загладить неловкую ситуацию, он поспешил представить всех друг другу.

Имя домографа звучало заковыристо даже для здешних мест – так, что трудно повторить с первого раза. Зная это, он протянул карточку с его полным именем «Риндфейн Хаммонд Эверрайн», а также подсказкой – сокращенным «Рин». Оно напоминало дребезжанье велосипедного звонка, на котором развозили почту в Лиме: «Ринь-ринь-ринь, вам письмо!»

Кроме мудреного имени господин Эверрайн мог похвастать навороченным автомобилем с откидным верхом. Было непривычно оказаться в салоне, и Офелия долго не могла найти удобное положение: то упиралась коленками в переднее сиденье, то прижимала локти к бокам.

Пока она крутилась и вертелась, автомобиль катил по пыльной дороге. Рин вел размеренно и аккуратно: притормаживал перед кочками, объезжал ямы и никуда не торопился, чем очень раздражал нетерпеливого Дарта.

– Ты учился водить у гусеницы? – спрашивал он, нервно дергая ногой.

Рин сохранял спокойствие и отвечал, что сегодня выходной и спешить ему некуда. Тогда Дарт начинал бубнить что-то про транжирство времени и кучу домашних дел.

– Я заметил, что ты сегодня домашний. – На миг домограф отвлекся от дороги, чтобы бросить взгляд на полосатый халат. Дарт насупился и отвернулся к окну.

Когда они приехали на место, Рин предусмотрительно оставил автомобиль в тени чахлых деревьев, отделяющих дома от дороги. В полуденный час на улице было безлюдно, и никто не видел, как их разношерстная компания направилась к серому зданию: с виду оно больше походило на лечебницу, чем на чье-то жилище.

Прямая неотесанная туша из камня была построена их прадедом – детским врачевателем. Всю жизнь он провел в своем кабинете, что, скорее всего, приучило его довольствоваться маленькими помещениями и скромной обстановкой. С тех пор в облике фамильного дома ничего не менялось: он стоял на небольшом клочке земли и не имел никаких архитектурных излишеств.

Рин деловито обошел участок и заглянул в окна. Затем поднялся на крыльцо и, поставив на перила портфель, выудил большую тетрадь в картонной обложке. К верхнему уголку крепилась тонкая цепочка, держащая карандаш. Рин вручил канцелярию Дарту и снова нырнул рукой в портфель, чтобы извлечь странные очки с разноцветными линзами, будто собранными из осколков витража. Оправа у них была массивная, со множеством латунных деталей, а вместо дужек – кожаный ремешок на заклепках. Рин нацепил очки на лоб и повернулся к Флори:

– Вы хозяйка?

Она неуверенно кивнула. Домографа и такой ответ устроил.

– Что ж, открывайте дверь. Проверим, что прячет ваш дом.

Флори остолбенела. Покидая дом в спешке, они напрочь забыли о такой мелочи как ключи. Тем не менее дверь оказалась заперта, словно кто-то заботливо закрыл замок изнутри. Сестра путано объяснила, в чем проблема. Рин, к удивлению, остался невозмутим, если не считать того, каким пронзительным взглядом он обвел своих спутников.

– Ты уверен, что они живут здесь? – спросил домограф у Дарта.

Получив какое-никакое, но подтверждение, Рин подошел к двери, чтобы изучить замочную скважину. Ему хватило пары секунд. Он самодовольно хмыкнул и вернулся к своему портфелю, откуда вытянул сверток из мягкой кожи, похожий на футляр для инструментов брадобрея. Затем присел, опершись на колено, разложил вещи прямо на крыльце и задумался. Заглянув ему через плечо, Офелия заметила внутри кожаного свертка десятки маленьких кармашков с металлическими заклепками. В них, как выяснилось чуть позже, хранились ключи от самых разных замков. Рин безошибочно определил подходящий.

– Теперь можно перейти к исследованию, – заявил он, открыв дверь. – Если пойдете внутрь, держитесь позади меня и молчите, ясно?

Все подтвердили, что принимают правила. Тогда Рин надвинул очки на глаза и решительно переступил порог. Дарт последовал за ним, а сестры остались стоять на крыльце, заглядывая в дом и не решаясь войти.

Рин двигался по темному холлу медленно, почти крадучись. Крутил головой, шарил в воздухе руками, изучая пространство на ощупь. Когда же он продвинулся ближе к лестнице, дом ожил. Стены задрожали, доски на полу разразились оглушительным треском и вздыбились, как шерсть разъяренного зверя. Посуда в буфете тревожно задребезжала. Что-то заныло и заскрипело из глубины комнат, усиливаясь эхом.

Флори схватила Офелию за руку и оттащила подальше от порога, на крыльцо.

В отличие от них, Рин отступать не собирался. Он что-то сказал Дарту, и тот внес запись в тетрадь. Добравшись до противоположной от выхода стены, домограф прильнул к ней, будто хотел подслушать разговор в смежной комнате. Буфет огрызнулся звоном посуды, но не сдвинулся с места.

Под крышей заскрежетало, и Офелии померещилось, что потолок готов обрушиться. Только она об этом подумала, как волна горячего воздуха хлынула из кухни. Их словно бы обдало жаром из печного короба. Дарта сшибло с ног и протащило по полу, то же самое произошло и с домографом: как бы отчаянно он ни цеплялся за притолоку, невидимая сила вытолкала его и швырнула к входной двери. Вторая волна была обжигающей и такой мощной, что вынесла Дарта и Рина на улицу, словно щепки. Все произошло слишком быстро, и сестры, не успев даже ойкнуть, повалились друг за другом.

Расправившись с незваными гостями, дом стих.

Офелия, которая едва не скатилась по ступенькам, ушибла плечо. Флори отделалась стесанным локтем. А вот парням досталось сильнее. Дарт врезался спиной в перила, сломав деревянную балясину, и теперь кряхтел, как старик. Рина – как самого злостного нарушителя – дом отбросил за пределы крыльца.

– Спокойно, все под контролем! – донеслось из куста жасмина, откуда вскоре выбрался Рин.

Он отряхнул костюм, а затем снял с головы треснутые очки, не заметив, что в волосах застряло несколько торжественно-белых лепестков. Растерянно покрутив в руках сломанную оптику, Рин положил ее в портфель, а взамен достал пучок деревянных палок и коробок спичек.

– Что вы задумали? – испуганно спросила Флори, наблюдая, как Рин решительно поднимается на крыльцо. Все выглядело так, будто он намеревался спалить дом.

– Все дома боятся пожаров, – отозвался Дарт. – Безлюди цепенеют от страха, когда чуют дым.

Пока он объяснял, Рин поджег несколько ароматических палочек и сунул их в замочную скважину.

Из-под двери потянуло горьковатым запахом древесного дыма.

– Думаю, я наглядно продемонстрировал вам, что это безлюдь, – бросил Рин через плечо. – Остались формальности.

Он подождал, пока благовония в замочной скважине прогорят, потом провернул ключ и толкнул дверь.

Появление Рина снова пробудило недовольство дома, но теперь оно выражалось лишь в потрескивании стен. Очевидно, дымный запах пугал безлюдя и заставлял умерить свой пыл. Теперь ничто не мешало Рину завершить осмотр. Он позвал Дарта на подмогу, вручил половину благовоний и распорядился проверить кухню, а сам направился на второй этаж. Доски на полу приняли свое привычное положение, звуки стали тише и теперь слышались откуда-то сверху, словно Рин увлек их за собой.

Дарт обернулся и с хитрой ухмылкой обратился к Флори:

– Не хочешь поучаствовать?

Конечно, она согласилась. Офелии ничего не оставалось, как последовать за ними. Флориане доверили нести пучок древесных палочек – и, судя по ее недовольному лицу, это было совсем не то, на что она рассчитывала, принимая приглашение.

Они обошли кухню, где не нашлось ничего подозрительного, кроме кружки, умудрившейся склеиться заново. Дарт решил проверить подвал, пусть для этого пришлось пройти череду препятствий: отодвинуть сундук, выбить засов и откинуть крышку люка. Из подвала дохнуло затхлостью, как из мешка с гнилой картошкой. Заметив на внутренней стороне люка темные пятна и разводы, Дарт изменился в лице и попросил фонарь.

Когда Офелия подоспела с помощью, он уже перебрался на лестницу. Слабый желтый свет пятном упал вниз и вскользь озарил пол. Неясная картинка, словно вспышка, мелькнула перед глазами, – Офелия не успела понять, что это было. Резкий укол страха пронзил ее насквозь. Она не могла описать увиденное, но когда раздались возгласы Дарта, упоминающие Хранителя, поняла: он обнаружил что-то ужасное.

– Позовите Рина!

Офелия бросилась к домографу, и спустя минуту они вернулись на кухню. Рин склонился над подвальным люком и тут же отпрянул, потому что Дарт выскочил оттуда как шут из шкатулки – лицо бледное, глаза дикие.

– Там Мео… Мео… – Слова перемешались с судорожными вдохами, и Дарт никак не мог справиться с этим. Тем не менее все поняли, что он имел в виду. Его руки, перепачканные кровью, красноречиво говорили о том, что никак не удавалось произнести вслух.

– Дело дрянь, – мрачно произнес Рин. – Нужно вызвать следящих.

При упоминании стражей правопорядка Флориана напряглась.

– Мы здесь ни при чем, – затараторила она. – Вы же не думаете, что…

– Конечно, нет! – перебил Дарт. – Мы не думаем, что две юные особы могли размозжить человеку голову.

Офелия ахнула. Только сейчас она поняла, что видела в мелькнувшем пятне света. Стало дурно, перед глазами почернело, и она медленно осела на пол.

Когда Офелия пришла в себя, то уже лежала на крыльце дома, ощущая на лице прохладные капли воды. Очевидно, так ее пытались привести в чувство. Флориана сидела рядом и дрожала, будто от озноба.

– Нам нужно поторопиться, Фе, – пробормотала она, сжимая стакан с водой. – Я соберу вещи…

Офелия ощутила тот же страх, что и сестра. Им снова придется прятаться, как преступницам.

Собирая оставшийся скарб, они услышали о дальнейших планах: Рин намеревался сообщить следящим о происшествии, а Дарт оставался в доме, чтобы осмотреть подвал. Но прежде Рину предстояло сбросить балласт из двух напуганных сестер.

По пути они не проронили ни слова, и домограф сам, безо всяких вопросов, прояснил главное для них. Дом действительно оказался безлюдем – молодым, не умеющим управлять собой, а потому опасным. Рин подозревал, что убитый стал жертвой бесконтрольного безлюдя. Это были всего лишь догадки, но он обещал уладить ситуацию как можно скорее и посоветовал сестрам оставаться под присмотром Дарта. Флори, все еще одержимая недоверием к нему, попыталась возразить – и получила вежливый отказ.

– Как я понял, вы боитесь, что следящие заберут Офелию в приют? – уточнил Рин и, услышав положительный ответ, продолжил: – Понимаю ваши страхи, потому и предлагаю самое безопасное место, где следящие вас не найдут. А они будут вас искать.

Флори сразу сникла и обхватила себя руками. Офелия отвернулась к окну. Внезапно на нее накатило болезненное осознание того, в каком положении они оказались. У них забрали единственное пристанище. Оно стало безлюдем и местом чьей-то гибели… уже не в первый раз. Жуткая картина до сих пор стояла перед глазами. Очередной кошмар, заключенный в стенах фамильного дома.

Когда автомобиль остановился, Офелия спешно вытерла слезы и вышла первой. На сей раз безлюдь не торопился открывать им дверь, и Рину пришлось воспользоваться ключом из своего арсенала. Чемодан он оставил у порога, отказавшись входить в дом. Флори удивленно спросила почему.

– Мое присутствие раздражает безлюдей, – ответил Рин. – Не хочу доставлять неудобства.

По лицу Флорианы было понятно, что у нее осталась еще дюжина вопросов, которые она не задала из вежливости, чтобы не задерживать Рина.

Безлюдь спокойно воспринял их появление: притворился обычным домом и затаился, словно не желал выдавать себя, пока лютена нет рядом. Зато Бо встретил их со всей собачьей радостью.

После обморока Офелия чувствовала себя отвратительно, словно у нее резко поднялась температура. Тревога и страх раскалили ее тело, как доменную печь. Флори уговорила ее прилечь. Офелия не хотела засыпать, боясь кошмаров, навеянных тем, что ей довелось пережить сегодня. Южане говорили, что сон исцеляет: очищает тело от усталости, а голову – от дурных мыслей. Кошмары, по их словам, вскрывают душевные раны, а из них, точно гной, выходят губительные чувства… До недавнего времени Офелия искренне верила в целебное свойство снов, но в западном городе суеверия с юга не действовали. Им не удалось заглушить ту боль, что поселилась в душе после смерти родителей, и вряд ли от этого существовало хоть какое-нибудь лекарство.

Как бы она ни противилась, веки сомкнулись, и сознание провалилось в тягучий, беспокойный сон. Почуяв чье-то присутствие, Офелия распахнула глаза и увидела в дверях Дарта в сопровождении Бо. Вместе с ними в комнате появился чемодан.

– Извини, что разбудил, – пробурчал Дарт. Лицо у него было мрачным, осунувшимся, словно сам он провел без сна долгое время и сейчас держался из последних сил. – Вам нужно уйти на пару часов, пока совет лютенов не закончится.

Она собиралась спросить, что это значит, но Дарт уже скрылся.

После сна Офелия чувствовала себя еще хуже и винила фамильный дом, убежденная, что он выкачал из нее все жизненные силы. Она даже села с трудом, пытаясь привыкнуть к тяжелой и неповоротливой голове.

Место, где они оказались сейчас, едва подходило для роли убежища, и одному Дарту известно, сколько еще опасных ловушек таилось в глубине запертых комнат. В каждом уголке чувствовалась жизнь: занавески дышали, стены могли выражать эмоции, а платья в шкафу вели себя как живые.

В отличие от безлюдя, их фамильный дом обладал какой-то застывшей, мертвой атмосферой. Она поняла это с первого дня переезда и позже рассказала сестре о своих ощущениях. Флори сделала серьезное лицо и даже участливо покивала, но в какой-то момент вдруг нахмурилась, взяла Офелию за руку и произнесла речь: «Милая, я понимаю твои чувства… Мне тоже не нравится это место, потому что с ним связаны тяжелые времена, но дом не виноват, что мы видим его мрачным и неуютным. Он лишь отражает наше душевное состояние, понимаешь? Поверь, пройдет время, и ты полюбишь его, как дедушка, дядя Джо или мама…» Тогда Офелия ответила: «Я не хочу любить дом, как те, кто в нем умер!» Эти слова разозлили Флори. Щеки вспыхнули от гнева, взгляд стал колючим и жестким. «Больше не говори так никогда!» – процедила она сквозь зубы и отпустила руку, словно ей вдруг стало противно. Офелия упрятала тревожные мысли и боль так глубоко, чтобы они случайно не просочились опять. Их фамильный дом казался ей пугающим, холодным – как мертвец. А о мертвых плохого не говорят.

Внезапно стены дома сотряс громкий шум, похожий на удар в медную тарелку. Не прошло и минуты, как появилась Флори, чтобы поторопить.

– То Офелия ложись, то Офелия вставай, – проворчала Фе, слезая с кровати.

За спиной Флори нарисовался Дарт, который даже в своей нелепой пижаме выглядел сурово.

– Поздно, они пришли. Сидите как мыши. И запритесь. – Он хлопнул дверью и ушел. Пусть его слова прозвучали сдавленным шепотом, Офелию не оставляло чувство, что на нее накричали.

Когда в доме раздался металлический скрежет, Флори поспешно задвинула щеколду и прильнула к замочной скважине. Ничего не увидела, прислонилась ухом.

– Что там? – Офелия подкралась к сестре, и та жестом заставила ее замолчать.

До них доносилось множество разрозненных глухих голосов, но слов было не разобрать. Сестры сидели у двери, попеременно заглядывая в замочную скважину и прислушиваясь. Внезапно Офелия ойкнула, поняв, какую ошибку они совершили.

– Ты чего? – шикнула Флори.

– Наши платья! Платья в ванной! Мы оставили их сушиться.

– Уж точно лютены не в ванной собираются, – попыталась отшутиться Флори.

Конечно, маловероятно, что кто-то из лютенов обнаружит платья, изобличающие их присутствие в безлюде. Да и неизвестно, чем это могло обернуться, однако Дарт не просто так беспокоился, чтобы сохранить тайну.

Офелия твердо решила, что должна пробраться в ванную и скрыть следы. Флори настаивала оставить все как есть и не высовываться, потому что намного опаснее попасться самой.

– Я, в отличие от платья, могу спрятаться! – упрямилась Офелия.

За перепалкой они не сразу различили шаги в коридоре, а когда звук стал приближаться, разом отпрянули от двери. Отползли подальше, как можно тише перебирая руками и ногами, чтобы не выдать себя. В щель между дверью и полом прокралась тень. Кто-то стоял с той стороны, тоже слушал или подглядывал в замочную скважину. Спрятавшись за грузным телом шкафа, сестры надеялись, что их не обнаружат.

Внезапно за дверью раздался голос Дарта:

– Что ты делаешь?

Женский голос взвизгнул:

– Искала уборную.

– А в замочную скважину проверяла, не занято ли? – Дарт держался легко, ничем не выдавая волнения или злости.

– Убедилась, что ломилась не туда.

– Давай вернемся к остальным. Не хочу затягивать совет…

Снова раздались шаги – теперь умноженные на два, но удаляющиеся. Когда все стихло, сестры облегченно выдохнули. После этого стало понятно, что опасения Офелии не напрасны. Если та любопытная особа что-то почуяла через запертые двери, то платья, как сигнальные флаги, уж точно привлекут внимание.

Офелия вопрошающе посмотрела на сестру и прошептала:

– Я пойду!

– Может, лучше я?

– Нет. Я лучше знаю дом: как бесшумно открыть дверь, где спрятаться и какие доски на полу скрипят.

На самом деле ничего она не знала, но переспорить сестру было приятно. Перед тем как выйти, Офелия убедилась, что в коридоре никого нет, а голоса звучат откуда-то издалека. Она кивнула, и Флори почти бесшумно открыла щеколду. Офелия выбралась из одной комнаты и тут же юркнула в другую, напротив. Впопыхах она совершила непростительную ошибку: задела ногой ведро, и то предательски громыхнуло. Не прошло и минуты, как в коридоре раздались торопливые шаги.

Сдернув платья, Офелия заметалась по комнате в поисках укрытия и не нашла ничего лучше, чем залечь на дно ванны. Она была готова пролежать здесь, пока все не уйдут, лишь бы никто не заметил ее. Кто-то вошел в комнату. «Проклятье!» – сдавленно выругался Дарт и открыл кран. Шум воды и гул труб заглушили все остальные звуки, а когда прекратились, Офелия четко расслышала, как появился кто-то еще.

– Все в порядке? – спросил мелодичный голос. Это была девушка, но явно не та, что заглядывала в замочную скважину. Любопытная говорила высоко и визгливо, а эта особа имела спокойный, обволакивающий слух тембр.

– А? – Очевидно, Дарт не ожидал встретить ее здесь, потому и растерялся.

– Ты сегодня выглядишь бледным и обеспокоенным… даже ни разу на меня не взглянул, – продолжала девушка.

– Мой друг погиб, – хрипло отозвался он в оправдание.

– Да-да, очень печально, но я не о том. – Ее голос зазвучал тише, как бывает, когда собеседник оказывается так близко, что переходит на полушепот. – Мы давно не виделись, Дарти.

Офелия едва не фыркнула от отвращения, но вовремя вспомнила, что ей нельзя издавать ни звука. Спиной она чувствовала холод ванны, а к животу прижимала платья, еще сохранившие тепло котловой трубы.

– Лиза, нас ждут.

– Понимаю. Служба… и все такое, – томно вздохнула она. – Но я могу остаться после Совета.

– Не сегодня.

– Да ну. – Лиза удивилась отказу и обиженно добавила: – На тебя не похоже.

Несмотря на милый тембр, слушать ее было невыносимо, как и весь разговор, явно не предназначенный для посторонних ушей. Офелии хотелось стать жидкостью и просочиться в смыв ванны, где она пряталась.

– Один из наших умер, а ты ведешь себя так, будто мы собрались здесь поразвлечься! – не сдержался Дарт.

– Ты безнадежный псих и нытик! – швырнула она в ответ. Следом сердито застучали каблуки, хлопнула дверь.

Выждав с минуту, ушел и Дарт.

Офелия осталась в полной тишине, потрясенная невольно подслушанным разговором. Лежа в своем укрытии, она глядела на щербатый потолок, пытаясь перебороть неприятное, липкое чувство. Думала о девушке, отвергнутой Дартом, и о том, как глупо звучит его прозвище. В какой-то момент Офелия спохватилась, что слишком долго возится здесь.

На сей раз ей удалось не наделать шума. Тенью она проскользнула обратно в спальню, где сестра встретила ее с вопросами:

– С тобой все в порядке? Тебя точно никто не видел?

На ее лице остался вдавленный след, какой бывает от подушки после долгого сна. Флори слишком долго просидела в ожидании, выглядывая в замочную скважину. Офелия заверила, что осталась незамеченной, и тут сестра протянула обрывок бумажки с неаккуратно нацарапанным предупреждением: «Тихо! Вас учуяли!» Записку оставил Дарт, когда услышал шум и вышел проверить, что случилось. Он сунул бумажку под дверь спальни, а затем скрылся в ванной комнате, где его застала «дама в черном», – в замочную скважину Флори видела лишь часть ее наряда. На вопрос, о чем они там говорили, Офелия ответила коротко и размыто, как только смогла сообразить на ходу: «Они спорили». Она хотела добавить что-то еще, но в самый подходящий момент под дверью появилась еще одна записка: «Вы свободны». Это значило, что совет закончился.

Лавандовое мыло пенилось, стоило легонько потереть ладонями. Интересно, откуда оно взялось в доме Дарта и в какое время он предпочитает пахнуть как саше из девичьего шкафа? Флори нежилась в пенной воде, позволяя себе думать о разных мелочах и сущих глупостях – главное, о чем-нибудь хорошем. Навязчивые мысли возвращались к утреннему знакомству с господином Эверрайном: его уверенной манере держаться, невозмутимому спокойствию и вежливости, деловому портфелю, коллекции ключей и безупречно скроенному костюму, пропитанному запахом сандала…

Она так увлеклась, что вода успела остыть, а мыльная пена – расплыться по поверхности рваными клочками, похожими на комья мокрой ваты. Дрожа от озноба, Флори выпрыгнула из ванны, наскоро обтерлась полотенцем и нырнула в ночную сорочку, окутавшую ее теплым облаком. Это была «старшая сестра» безнадежно испорченной рубашки, которая после приключений с Офелией потеряла всякий вид.

Прихватив с собой вещи, Флори вышла из комнаты и тотчас налетела на Дарта. Она издала что-то вроде испуганного вздоха и отскочила в сторону. Хорошо, что чашка в его руках оказалась пустой, иначе бы все пролилось на нее.

– Думал, все уже спят, – рассеянно пробормотал Дарт.

Флори пожала плечами. Когда она отправилась в ванную, младшая сестра играла на кухне с Бо, а теперь, наверно, уже видела десятый сон. Ее молчание прервалось неожиданным приглашением выпить кофе.

– На ночь? – удивилась она.

Дарт заглянул в чашку с кофейной гущей на дне и почесал затылок.

– Кажется, ты выпил целую чашку бессонницы.

На лице Дарта мелькнула тень улыбки: уголки губ дернулись вверх и тут же опустились, передумав.

– Надо бы записать. – Он похлопал карманы пижамы, где прятал бумагу, и попутно предложил: – Так не выпить ли чашку бессонницы в библиотеке?

Флори встрепенулась. В их настоящем доме – а его она считала идеалом – места для библиотеки не хватало. В нем помещалось только три небольшие спальни наверху, кухня, крохотная гостиная и бытовые. Не было даже рабочего кабинета, и письменный стол отца пришлось поставить прямо в коридоре, у окна. Домашняя библиотека с детства казалась чем-то волшебным и несбыточным, поэтому отказаться от предложения она не смогла.

Флори задержалась, чтобы оставить вещи в спальне, а после спустилась на кухню, где Дарт уже разливал бессонницу по чашкам. Бросив взгляд на его пижаму, мятую, с надорванной штаниной, она спохватилась, что сама разгуливает по дому в одной сорочке, и обняла себя руками.

Дарт на нее даже не смотрел, но робкий жест заметил.

– Замерзла? В корзине есть плед.

Он махнул рукой в сторону двери, ведущей на веранду. У выхода стояла большая корзина с парой шерстяных пледов. Флори замерла у стеклянных дверей: сквозь них слабо проглядывались изгибы плетеных кресел, но ее собственное отражение все равно было ярче. Она спешно поправила волосы, чтобы прикрыть уши – несуразные, причудливо торчащие, будто приделанные кукольником к ее фарфоровой голове.

– Если хочешь, можешь выпить после кофе сонной одури, – предложил Дарт. – Храню ее на случай бессонницы.

Она отказалась, поскольку не имела привычки пить лекарства по таким пустячным поводам. Дарт небрежно оставил пузырек на верхней полке, и тот затерялся где-то среди банок с крупами.

Подхватив две чашки, он кивком поманил Флори за собой. Вместе они поднялись по лестнице, прошли половину коридора и остановились. Дарт небрежно толкнул дверь ногой и, пятясь, вошел в комнату. Свет здесь был какой-то особый, оранжевый, похожий на тот, что появляется на закате. Книжные шкафы до потолка располагались по всему периметру комнаты, и казалось, что они и есть стены. Пахло старой бумагой, пылью, воском для полировки мебели, а теперь еще и кофе.

Первым делом Флори направилась разглядывать книжные стеллажи. Если верить распространенным убеждениям, содержимое полок многое рассказывало о человеке. Она ожидала, что библиотека лютена состоит из литературы о безлюдях, но перед глазами предстали совершенно другие книги: истертые фолианты с жизнеописаниями мыслителей, энциклопедии и словари. Одни полки были забиты пожелтевшими свитками и бесконечными чертежами, на других детские сказки соседствовали с научными трактатами. Атласы, справочники по картографии, альманахи и целый ряд книг о виноделии. Попадалась здесь и разная беллетристика, хотя на полках преобладали толстенные энциклопедии, распухшие от собственной важности.

– Ищешь книги о безлюдях? – спросил Дарт, неожиданно оказавшись рядом, хотя Флори казалось, что мгновение назад он был в дальнем углу библиотеки. Когда она повернулась, Дарт протянул потрепанную книжицу со словами: – Есть только такая.

Флори осторожно провела пальцем по каллиграфической надписи на обложке: «Легенды о безлюдях. Дома, ожившие во времени». Книга была самодельной, о чем говорили и неровно сшитая обложка, имеющая происхождение из какого-то кожаного изделия; и намалеванное краской название; и разлинованные вручную страницы, заполненные убористым почерком.

– Рин выкупил ее у старьевщика. Если верить подписи, автор – один из первых домографов в городе. Можешь почитать. Только не верь всему, что написано. Говорят, некоторые заметки он добавлял уже после того, как сошел с ума.

Дарт лениво прошел к креслам, расставленным вокруг кофейного столика, и расположился в одном из них. Примятые подушки выдавали, что совсем недавно здесь кто-то сидел. Флори догадалась, что лютены заседали в библиотеке, и с этой мыслью заново оглядела комнату: на массивном письменном столе в компании вороха бумаг и разной канцелярии забыты стаканы во главе с пустым графином; стулья небрежно брошены посреди комнаты… Судя по беспорядку, людей было много.

– Лютены собирались тут? И сколько же вас?

Дарт помедлил с ответом.

– Двадцать или около того… Не коллекционирую лютенов, знаешь ли.

Устроившись напротив, Флори потянулась к чашке, оставленной на столике, и отвлеклась на исписанные листы, лежащие рядом. Она мельком увидела ряд имен и закорючки напротив, прежде чем Дарт сгреб бумаги и отнес их подальше от любопытных глаз.

– Это тайный документ, – заявил он. – Отчет полагается только для домографа.

– Вы отчитываетесь о том, как прошло собрание?

– Совет, Флориана, правильно говорить «совет», – мягко поправил Дарт, уйдя от ответа. Это лишь подтвердило ее предположения.

Она ожидала услышать что-то еще о безлюдях или лютенах, но Дарт молча потягивал кофе, смакуя каждый глоток, точно специально испытывал ее терпение. Не поддаваясь на его уловку, Флори делала вид, что увлечена видом книжных полок, и размышляла, как добраться до верха, если нет библиотечной лестницы.

Наконец Дарт отлип от чашки, вытер губы рукавом пижамы и неожиданно сказал:

– Мео был моим другом. – И тут же умолк, тяжело вздохнув.

Его чувства отозвались в ней глухой болью. Флори хотела бы успокоить Дарта, сказать что-то вроде: «Когда-нибудь станет легче. Посмотри на меня, с этим можно жить», – но слова застряли в горле, точно кусок черствого хлеба. Она так ничего и не сказала, а Дарт продолжил:

– Рин считает, что это вина вашего безлюдя, но Мео слишком осторожный и правильный, чтобы лезть в неизвестные ветки тоннелей, которых даже на карте нет.

– Но ты же полез. – Флори небрежно пожала плечами. До сих пор оставалось загадкой, как Дарт обнаружил подземный ход, ведущий в подвал их дома.

– Я осматриваю тоннели раз в месяц. Это часть моей работы, – пояснил он, а затем снова помрачнел, заговорив о друге: – Его Дом-на-ветру один из самых богатых безлюдей в городе. Возможно, на него напали, а Мео пытался скрыться через тоннели и совершенно случайно обнаружил выход в ваш подвал.

Флори почувствовала укол совести. Она не хотела говорить этого, слова сами вырвались наружу:

– Мы слышали его, но не помогли. Мне очень жаль.

– Вы здесь ни при чем.

Между ними возникло неловкое молчание. Ей пришлось делать вид, что она увлечена содержимым чашки. Ох, как же глупо!

– Значит, кто-то нападает на лютенов? – спросила Флори спустя долгую паузу.

Дарт пожал плечами:

– Поговорим об этом завтра.

– Тогда о чем прикажешь говорить сейчас? – Чашка раздраженно звякнула о блюдце.

– Ну, например, о том, как нехорошо подслушивать разговоры, – сказал он мягко, почти с улыбкой на лице, однако Флори встревожилась.

Она предполагала, что выходка Офелии не останется незамеченной, и тем не менее подумать не могла, что отвечать за это придется ей самой. Что ж, такова доля старших сестер.

– Слушай, – Дарт наклонился вперед, опершись на подлокотник кресла, – я знаю о каждом вашем перемещении по дому. Где бы вы ни находились и что бы ни делали. Так что впредь давайте без глупостей, ладно?

– Ты следишь за нами? – ахнула Флори.

Дарт усмехнулся, довольный, что так легко получилось запугать ее.

– Не я, мой хозяин.

Уютная библиотека тут же превратилась в душную комнату, а сидящий напротив человек – в коварного врага. Больше всего Флори хотелось уйти и хлопнуть дверью посильнее, чтобы стены содрогнулись.

– Если наше присутствие здесь такая проблема, почему бы не отправить нас в другое место?

– Вы связаны с безлюдем, вокруг которого творится что-то неладное. Вам лучше не теряться.

От возмущения у нее даже дыхание перехватило. Значит, вот кто они: ценные свидетели, запасные ключи, припрятанные на всякий случай. Наверно, она выглядела обиженной, поскольку Дарт смягчился и даже попытался успокоить:

– Знаю, ты считаешь меня злодеем и психом, но, поверь, это самое безопасное место для вас с сестрой.

– Я не… – начала она. Ее тут же перебили, не позволив оправдаться:

– У стен есть уши.

Флори вспыхнула, будто пламя, и взметнулась вверх, подскочив с кресла.

– А как же кофе? – бросил Дарт.

Уходя, она ответила ему обжигающим взглядом:

– Пейте его сами, господин Даэртон! Счастливой бессонницы!

Всю ночь Флори пыталась усмирить свои чувства: они свербели внутри, мешая уснуть и вызывая то мурашки, то жар. Она задремала уже под утро, а когда открыла глаза, то увидела первые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь витражное окно.

Осторожно, стараясь не разбудить сестру, Флори выскользнула из постели. Офелия пролепетала что-то и, заворочавшись, тут же заняла освободившееся пространство на кровати. Ее длинные волосы разметались по подушке изящными завитками, напоминая чернильные росчерки на белой бумаге. Флори подумала о папиных чертежах. Она любила разглядывать их: точность линий, нанесенных уверенной рукой, вселяла веру в то, что и своей жизнью можно управлять так же осмысленно, твердо и продуманно. Флори скучала по ровному и спокойному прошлому, по аккуратным абрисам зданий, с которыми работал отец, по нему самому. Сейчас она разрешила себе подумать о нем, позволила горечи заполнить ее целиком, до самых кончиков пальцев, – так, что руки показались невероятно тяжелыми. Это напомнило о том, что даже огромное, сложное, непостижимое можно подчинить своей мысли, если превратить в чертеж.

Воспоминания об отце придали уверенности, и Флори твердо решила найти другое убежище. В этом доме их с сестрой считали запасными ключами, отложенными в пыльный ящик. По размерам безлюдь во много раз превосходил воображаемое место хранения, но даже в нем было тесно и неудобно. Флори сбежала бы отсюда сегодня же, будь у нее достаточно денег, чтобы оплатить комнату на постоялом дворе, да только за оставшиеся монеты не снять и койки в коридоре.

Прежде семья Гордер никогда не бедствовала, хотя и больших накоплений не имела. Бюджет истощали быт, ремонт фамильного дома и швейная лавка матери. Нередко ателье работало в убыток, существуя ради самой идеи. Они жили так, будто не допускали мысли, что может произойти плохое. Внезапная трагедия перевернула жизнь сестер и доказала: плохое не просто возможно, а неизбежно. Ему плевать, во что ты веришь, кем являешься и сколько денег имеешь; как бы то ни было, однажды оно появится в твоей жизни и попытается разрушить ее.

После смерти родителей у них отняли все: вначале дом в Лиме, а затем и мамину швейную лавку, которую прибрала к рукам предприимчивая тетушка Уайли. Она работала модисткой, звалась маминой подругой и была вхожа в их близкий круг. С детства Флори дружила с ее детьми и никогда бы не поверила, что они смогут с легкостью предать многолетнюю дружбу.

Ни друзей, ни семьи, ни дома, ни денег. Последние сбережения они потратили на похороны, переезд и отчаянные попытки вернуть то, что у них украли. Недавняя поездка в Лим тоже оказалась напрасной. Городское управление нашло лазейку, чтобы не отдавать дом, тетушка Уайли за полгода успела продать ателье, а на его месте новые владельцы открыли кабак. История швейной лавки утонула в бочках с дешевым пойлом, и никто не захотел разбираться, как так вышло.

Город отрекся от них, вырвал родственное прошлое с корнем и заперся на все замки, а Флори до сих пор лелеяла надежду, что, если долго стучать, дверь откроется.

Размышляя о жизненных трудностях, она сложила в чемоданчик последние картины для продажи. Стоило побеспокоиться о новых работах: в преддверии праздника на рынке царил небывалый ажиотаж, и покупатели хватали все без разбора. Флори подумала о салфетках с вышивкой, подходящих для украшения ярмарочных столов, а затем с досадой вспомнила, что коробка для рукоделия осталась в доме. Видимо, придется туда наведаться – одна мысль об этом вызвала неприятное, тянущее чувство в груди.

Флори оставила сестре записку с обещанием вернуться к обеду, а затем выскользнула из комнаты. На лестнице остановилась, чтобы разглядеть картины. Они были развешаны в хаотичном порядке, будто кто-то швырнул в стену ворох листов, и те прилипли случайным образом: криво, косо и даже вверх тормашками. Детские каракули перемежались с искусно выполненными картинами, а грубые линии карандашных набросков сменялись воздушным касанием акварели. Несколько удостоились рамок со стеклом, остальные оказались прибиты к стене гвоздями или приколоты булавками. Среди картин затесались небрежные схемы какого-то механизма, засушенные ромашки в овальной раме и парочка гобеленов, изображающих мифических чудовищ. Возможно, каждый из бывших жильцов внес свою лепту в галерею над лестницей. Воображение разыгралось, и Флори представила большую семью, где одни рисовали и чертили, другие собирали гербарий, а третьи верили в мифы и легенды. Как же это было похоже на ее семью – на тех, кем они были совсем недавно…

В какой-то момент Флори поняла, что за ней тоже наблюдают, и поймала взгляд Дарта. Судя по раскрасневшемуся лицу и растрепанным волосам, прилипшим ко лбу, он только что вернулся с утренней пробежки.

– Куда это ты так рано? – спросил он.

– На работу.

– Ты же вроде преподаешь рисование? – Его слова прозвучали небрежно, как будто подчеркивая, что ему вообще не нужен ответ.

– Да, а еще продаю свои картины и вышивки.

– М-м-м, значит, тебе нужны новые материалы для рукоделия?

Флори удивленно уставилась на Дарта: почему он спрашивает? Откуда ему знать, что она задумала?

– С чего ты взял, что…

– …ты собралась к своему безлюдю? – Его брови причудливо изогнулись. Он помолчал немного, выдерживая интригу, а потом принялся с напускной ленью, растягивая слова, объяснять фокус с чтением мыслей: – Ты уходишь слишком рано. Вряд ли в такое время назначаются занятия, да и рынок еще закрыт. Значит, у тебя есть другие дела. Ты оставляешь сестру здесь, хотя не доверяешь мне, – следовательно, отправляешься в место, которое считаешь для нее более опасным, чем это. У тебя в руках дорожный чемодан, куда ты, возможно, планируешь сложить вещи. И наконец, я предположу, что раз ты собиралась в спешке, то могла забыть дома что-то важное. А что для тебя важнее, чем шанс заработать и съехать отсюда?

Флори застыла, пораженная монологом Дарта.

– Я могу предложить другое решение, – продолжал он.

– Опять заманишь в библиотеку, чтобы обвинить в чем-нибудь?

– Ты обижена на меня, Флориана? Позволь загладить вину. – Его лицо тронула вежливая улыбка, а потом он проворчал: – Ты идешь или нет?

Флори замешкалась, выбирая из двух зол меньшее: последовать за ним или же пойти в одиночку туда, куда ей совершенно не хотелось возвращаться. Она решила, что разумнее принять руку помощи.

Дарт повел через холл, мимо лестницы, в ту часть дома, где Флори ни разу не бывала. У запертой двери он остановился, чтобы произнести вступительную речь:

– Признаться честно, я хотел рассказать об этом еще вчера, но ты сбежала раньше. В общем, хозяин не против, если ты будешь пользоваться мастерской.

Дарт открыл дверь и любезным жестом пригласил Флори войти. Она попала в комнату, похожую на оранжерею: три стеклянные стены открывали вид на уютный дворик, а прозрачная крыша с деревянным решетчатым переплетом пропускала рассеянный свет. Паутина из лучей и бликов висела в воздухе, и казалось, что светятся сами вещи: широкий стол, пара стульев с округлыми спинками и перепачканный краской мольберт, задвинутый в угол.

Пока Флори завороженно глазела по сторонам, Дарт выдвинул ящики стола, заполненные до краев всем необходимым; нашлись даже нитки для вышивания, игольницы и отрезы дорогой ткани. Она долго изучала пространство и разглядывала содержимое ящиков, а после отворила двери в сад. Тотчас на нее хлынул поток воздуха, сладкого от цветов и чуть горьковатого, травянистого.

Флори поблагодарила Дарта, а тот сухо ответил, что все устроил хозяин. Тогда она запрокинула голову, чтобы крикнуть в потолок «спасибо!», и ей почудилось, что по стеклянной поверхности пошла рябь, какую можно увидеть на воде в ветреную погоду. Или это была игра воображения.

Безлюдь раскрывал перед ней свои лучшие черты так точно и своевременно, будто не только следил и подслушивал, но и читал мысли.

– Надеюсь, хозяин уберег тебя от глупых поступков?

– Во всяком случае, на сегодня.

Дарт одобрительно усмехнулся:

– Тогда мир?

Они скрепили перемирие рукопожатием и вышли на улицу.

Флори медленно обошла дворик, огороженный невысоким забором. Деревья уже перемахнули за границу и медленно захватывали заброшенный участок, за которым начиналась пустошь. Обратная сторона дома, скрытая от посторонних глаз, выглядела намного красивее, чем обветшалый, выцветший на солнце фасад. Заднюю часть дома обвивали глицинии, их лиловые соцветия, похожие на виноградные гроздья, нависали над окнами и почти полностью закрывали каменную стену.

Она бы с удовольствием провела здесь целый день, если бы не работа. Пришлось отложить все мысли об отдыхе и отправиться к Прилсам.

Путь к их дому стал еще дольше и утомительнее. Несмотря на раннее утро, солнце раскалило воздух. От жары не спасали ни тень деревьев, ни прохладный ветер с Почтового канала. Миновав последний подъем улицы, Флори устало выдохнула и с облегчением нырнула в тень каштанов.

Долорес встретила ее заявлением, что хозяйка сегодня не спустится. Предполагалось, что после такой новости нужно расстроиться или хотя бы изобразить печаль, а Флори изволила только кивнуть, скрывая радость от того, что сегодня не придется лицезреть надменную маску госпожи Прилс. Экономка хотела рассказать что-то еще, но Флори вовремя сбежала в класс для рисования.

Большие дома могли себе позволить помещения для чего угодно. Однажды Долорес обмолвилась, что у хозяев есть комнаты по их увлечениям: у господина Прилса – «табакерка», где он хранит и смакует сигары, а у госпожи – комната от мигрени, где она предпочитает проводить большую часть своего времени. Флори не знала, говорила ли экономка с сарказмом или впрямь считала, что сигары и мигрень можно отнести к увлечениям. К счастью, для своей дочери Прилсы выбрали более привычное и полезное хобби, выделив для него отдельную комнату.

Сегодня Лили была в хорошем настроении и прилежно выполняла задания, что утешило Флори, которая после долгой дороги чувствовала себя измотанной.

Перед уходом она заглянула на кухню, чтобы выпить воды. Нарочито медленно наполняя стакан, Долорес посетовала:

– Госпожа плохо чувствует себя со вчерашнего вечера. Я только и успеваю, что подносить чай с ромашкой да вишневую настойку. К обеду она либо успокоится, либо опьянеет.

«Либо лопнет», – подумала Флори, а сама промолчала. Долорес была из тех плутовок, что позволяли себе отпускать шутки и упреки в адрес хозяев, но не прощали этого другим. Ее стараниями любое неосторожно оброненное слово могло достичь ушей госпожи Прилс. Долорес служила верно, регулярно принося хозяйке сплетни и пересуды, как дрессированная собачка – тапочки.

– Передавайте госпоже Прилс мои наилучшие пожелания, – сказала Флори, прощаясь, и сбежала прежде, чем нашелся новый повод для беседы.

Покончив с одной работой, она поспешила на рынок, чтобы на сей раз занять выгодное место. Сегодня народу было больше обычного. Обозленные суетой и зноем, люди сновали туда-сюда, толкаясь тележками, корзинками, мешками, как будто для того и нагрузили их под завязку. Флори пробралась сквозь толпу, устроилась за деревянным прилавком и разложила товар: пару вязаных салфеток и несколько картин, нарисованных еще в Лиме. Местным не нравились виды ровных улочек, черепичные крыши и розы в глиняных вазах. Жители Пьер-э-Металя ревностно относились к своей культуре и быту, а потому торговля не заладилась.

Дрожащее марево висело над рыночной площадью, робкое дуновение ветра вместо прохлады приносило лишь тошнотворный запах рыбы с прилавков. Смирившись с тем, что сегодня ничего продать не удастся, Флори принялась складывать все обратно, как вдруг ее отвлек невнятный шум: короткий, тут же утонувший в привычном для рынка гуле. Она не сразу заметила фигуру, распластавшуюся на земле среди рассыпанных яблок. Остальные люди и вовсе оказались слепы, проходя мимо и заботясь только о том, чтобы не наступить на человека и не пнуть фрукты. Торговки даже не сдвинулись с места, не решаясь оставить прилавки без присмотра.

Флори оказалась единственной, кто пришел на помощь. Ухватив пострадавшую под руки, она помогла подняться и отряхнуть шерстяное пальто – тоненькое, но все же надетое не по погоде.

– Вы не ушиблись?

Кряхтя и охая, незнакомка утерла пот с морщинистого лба краем повязанной косынки.

– Я в порядке, милая, – с придыханием ответила она и, указав на опрокинутую корзину, добавила: – Только вот рассыпалось все…

Вдвоем они кое-как собрали яблоки, а когда закончили, Флори предложила донести корзину до дома. Старушка охотно согласилась, и они покинули рынок через задворки, оказавшись на изнанке торговых улиц. Люди им почти не встречались, а если и попадались, то с нагруженными телегами или с мешками, взваленными на плечи. Ноша их казалась неподъемной, однако и женщины, и мужчины упрямо тянули товар обратно на склады. Не зря это место прозвали Муравейником.

Раньше Флори не бывала здесь и теперь озиралась по сторонам, пытаясь запомнить ориентиры, чтобы выбраться отсюда самой. Старушка, шаркая впереди, постоянно твердила: «идти недалеко», а улицы становились все уже и грязнее. Наконец они остановились у арки, ведущей в глубину дворов с трехэтажными домами из серого камня. Флори догадалась, что они пришли в квартал рабочих. Его населяли строители, грузчики, машинисты и прочие трудяги, кто по долгу службы привык к серости и грязи, а потому смог обжиться среди них.

Старушка протянула сухонькую ручонку, похожую на куриную лапу, и сказала, что дальше справится сама. Флори с радостью избавилась от корзины, но не успела и шагу ступить, как ее схватили за запястье. Она оторопело оглянулась. Старушка успокаивающе улыбнулась и разжала крючковатые жилистые пальцы:

– Хочу помочь тебе за твою доброту.

Флори проследила, как «куриная лапка» нырнула в карман пальто, а потом что-то заставило ее посмотреть в лицо незнакомки. В ее серых, почти прозрачных глазах будто клубился дым.

– Я знаю, милая, в какую беду ты угодила… Тебе некуда идти, ты одурманена им. Но отныне у тебя есть безопасное место. – Дрожащая рука протянула ключ. – Возьми и спрячь!

Флори попятилась и, едва шевеля губами, пробормотала:

– Спасибо, не надо.

– Возьми, – уже настойчивее проговорила старушка, хотя голос остался мягким и ласковым, как если бы она и впрямь разговаривала с ребенком. – Я не зову тебя с собой, потому что знаю: твоя сестра в его лапах, и вы заперты, словно птицы в клетке. Но когда почуешь опасность – беги от него! По ту сторону канала на склоне стоит деревянный дом, это ключ от него. На, возьми же!

Старушка ткнула в руку острым концом ключа, приведя Флори в чувство. Она не заметила, как взяла его, только сжала пальцы и ощутила холод металла.

– Береги себя, милая. Да пребудет с тобой Хранитель!

Старушка нырнула в арку и скрылась, оставив Флори в полной растерянности. Еще с минуту она не могла сдвинуться с места, будто ноги вросли в землю, а тело перестало подчиняться. Слова незнакомки посеяли тревожное предчувствие, прежние страхи напитали его силой, и оно стало постепенно разрастаться внутри.

Флори бросилась бежать и сама не поняла, как выбралась из лабиринта незнакомых улиц. Петляющая дорога привела ее прямиком к водонапорной башне, откуда была видна остроконечная ржавая крыша безлюдя.

Безумным вихрем Флори ворвалась в дом, нарушив его спокойствие. Тяжело дыша, прокричала имя сестры. Заглянула на кухню – никого. Поднялась на второй этаж. Сердце екнуло в груди от вида пустой спальни. В коридоре Флори снова позвала Офелию. Самая дальняя дверь отворилась, из комнаты выглянул Дарт:

– И зачем так кричать?

– Где она?

– Фе? – переспросил он растерянно. – Гуляет с Бо.

Она тут же бросилась вниз по лестнице, через мастерскую во двор и резко остановилась перед стеклянными дверьми. Офелия бегала кругами по небольшой полянке, а Бо с задорным лаем носился следом. Она хохотала, дразня мячом, и ее смех был похож на дверные колокольчики: суетливый, звонкий и перескакивающий с ноты на ноту. Флори давно не видела сестру такой беззаботной и счастливой. С тех пор, как… Тут Офелия заметила ее и помахала, зовя присоединиться. Хитрец Бо улучил момент и, подпрыгнув, ловко ухватил мяч.

Не желая нарушать их игру, Флори вернулась в дом, все еще трясясь от необъяснимой тревоги. Кем была та старая женщина – сумасшедшей или ясновидящей? Быть может, знакомой дядюшки Джо, желающей предупредить ее? Флори запустила руку в карман и стиснула ключ, словно надеялась выжать из него правду. Из вещей получаются лучшие держатели секретов. Ключ остался нем, погрузив Флори в мрачные размышления. Чтобы отвлечься, она занялась обедом. Кулинарная возня всегда успокаивала.

Она не заметила, когда Дарт появился на кухне, поэтому испугалась его и выронила из рук деревянную ложку, которой размешивала суп; та нырнула в кипящее варево и скрылась под толщей золотистой чечевицы.

– Кажется, нас ждет вкусный обед! – радостно воскликнул Дарт.

– Да ты бы и сам справился, – едко подметила Флори, – ведь о твоих кулинарных способностях ходят легенды.

Дарт изобразил на лице удивление, как бы говоря: «Правда, неужели?» Флори вытерла руки о фартук и пояснила:

– Офелия нахваливала твою выпечку.

– Выпечка – не суп, – усмехнулся он и уселся за стол.

Флори обратила внимание на его руки, вернее, на наперсток, который он забыл снять. Дарт трактовал это по-своему и спросил:

– Не против, если подожду здесь?

Флори пожала плечами:

– Это твой дом. Сиди где хочется.

– Это мой хозяин, – поправил Дарт и отчего-то нахмурился.

Она извинилась. Дарт ответил, что сегодня принимает извинения исключительно вкусной едой, и пришлось поскорее подать ему обед. Ставя перед ним тарелку, она заметила, что наперсток уже исчез.

– Здесь двойная порция.

– Значит, ты прощена дважды.

Сегодня Дарт был поразительно мягок и учтив, словно пытался исправить вчерашний неприятный разговор или… Ключ в кармане платья добавил свою версию: «…чтобы усыпить твою бдительность, глупая!» Флори непроизвольно хлопнула себя по карману: «Замолчи!» Ключ словно стал занозой в ее теле: при каждом движении напоминал о себе, мешал и нервировал.

После сытного обеда Дарт обрел прежнюю разговорчивость.

– У меня появились кое-какие догадки. Хочу рассказать о них Рину.

Упоминание о домографе отозвалось в ней приятным волнением.

– А по нашему дому новостей никаких?

– Ты не дослушала. – Он исподлобья посмотрел на нее, и его вид можно было принять за осуждающий, если бы не хитрая улыбка. Флори изобразила, что закрывает рот на замок. Тогда Дарт соизволил продолжить: – Сегодня вечером я встречаюсь с ним в таверне. Возможно, ты хотела что-то лично спросить у него?

– Предлагаешь мне пойти в таверну? – ахнула Флори.

О местных питейных заведениях ходила дурная слава. Дрались и крали там чаще, чем пили. Ни один выпуск городской газеты не обходился без новости о беспорядках в Хмельном квартале. Совсем не то место, где Флори хотела бы скоротать вечер.

– Встреча пройдет в таверне моего друга. – Почему-то он решил, что это убедит ее.

– Пожалуй, откажусь, – поджав губы, ответила она.

Дарт что-то тихо пробормотал себе под нос, кажется, выругался, а потом, уже громче, сказал:

– Слушай, Флориана. Мой тебе совет: если хочешь поскорее разобраться в ситуации, изволь смотреть дальше своего носа. Понимаешь?

Она покачала головой. Нет.

– Ладно, объясню на примере. – Дарт поудобнее устроился на стуле и продолжил: – Мышь прячется в норке. Все запасы съедены. Чтобы не погибнуть голодной смертью, придется выбраться из убежища. Да, возможно, ее поджидает опасность, но если мышь продолжит трусливо прятаться, то неминуемо умрет от голода. Чувствуешь разницу между «возможно» и «неминуемо»? Возможно, в борьбе за свое благополучие ты столкнешься с опасностью. Но если даже не попытаешься бороться, то неминуемо проиграешь.

Флори не нашла что ответить, а просто застыла над раковиной, разглядывая растительные узоры на белой поверхности. Дарт был прав в одном: если она хочет поскорее решить проблемы, придется действовать самой.

Ноги путались в полах длинного плаща, и Флори ужасно боялась свалиться, пока спускалась по лестнице. Она не привыкла носить такое старомодное одеяние, но Дарт нашел, как убедить ее. «Надевай! И капюшон тоже. Иначе Прилсы не обрадуются, если узнают, что учительница их дочери шляется ночью по тавернам», – подтрунивал он. Флори послушно закуталась в плащ, бурча себе под нос: «А зачем тогда вообще тащить меня туда?» Вопрос остался без ответа, да она и не рассчитывала на него.

Офелия ждала у дверей. В глазах читалась ужасная обида. С самого детства она хвостиком следовала за сестрой, а если Флори упрямилась и не хотела брать ее с собой, начинала капризничать. Каждый раз Флори приходилось уступать лишь потому, что ее угораздило родиться первой, да еще и на семь лет раньше.

Капризы Офелия уже переросла, стала хитрее и научилась манипулировать. Вот и сейчас она предприняла попытку добиться своего:

– Можно с вами?

– Целая библиотека в твоем распоряжении. Тебе разве будет скучно?

– Мне будет страшно.

– С тобой Бо, он прекрасный охранник.

– Но… – Офелия замолкла, осознав, что ее манипуляция не сработала, и скривилась, будто лимон жевала.

– Придется смириться, что тебя выбросило за борт приключений. – Дарт мрачно зыркнул на Офелию, рассчитывая убедить если не словами, то взглядом. – Никто не пустит тебя в таверну, потому что ты ребенок!

Щеки Офелии вспыхнули от возмущения, но Дарт этого не увидел, уже устремившись к выходу. Прежде чем уйти следом, Флори утешающе улыбнулась сестре.

Дверь захлопнулась за ними сама, а замочный механизм сварливо заскрежетал, вторя настроению Дарта. Тот жестом дал понять, чтобы Флори поторапливалась, и они зашагали в сторону водонапорной башни – это был кратчайший маршрут, чтобы добраться до Хмельного квартала.

Долгое время оба молчали. Когда Дарт начал насвистывать какую-то веселую мелодию, Флори решилась заговорить.

– Ты был с ней слишком груб.

– А ты – слишком мягка. И кто из нас ее убедил?

– Не убедил, а обидел.

– Думаю, теперь ты легко внушишь ей, что я мерзкий тип. Ты ведь этого хочешь?

Он остановился, чтобы понаблюдать за реакцией Флори. О его черные, как крепкий кофе, глаза можно было обжечься. Она первой отвела взгляд и ускорила шаг, будто надеялась сбежать от ответа. Дарт предпочел не гнаться и продолжил идти в привычном ритме, насвистывая мелодию. Так они добрались до аллеи каштанов, над которой висело облако медового аромата, в настоявшемся за день воздухе он казался почти удушающим.

Дорога обрывалась у Черных ворот – последнего рубежа перед Хмельным кварталом. Флори нарочно замешкалась, позволяя Дарту первым пройти под кованой аркой, напоминавшей остов сгоревшего дома. Ворота обозначали границы увеселительных заведений: все, что дозволялось внутри Хмельного квартала, не должно было выходить за его пределы. С другой стороны стояла такая же арка, только белая, похожая на скелет огромного чудовища. Пару раз Флори видела ворота издалека; их пугающий образ так и засел в голове.

Дарт бодро вышагивал впереди, словно гордился тем, что знает здесь каждый закуток. Только Флори подумала об этом, как он резко остановился посреди улицы. Она хотела спросить, в чем дело, но тоже увидела патруль следящих в конце улицы и замерла.

По меркам завсегдатаев питейных заведений, время было раннее. Таверны только готовились к открытию, а значит, никто не успел достаточно опьянеть, чтобы устроить беспорядки. Следящие ждали момента, когда можно нагрянуть и загрести дебоширов. Флори была хорошо осведомлена о жизни Хмельного квартала, потому что на рынке рассказывали разное, и грязные новости – чаще всего.

Сейчас блюстители порядка стояли на перекрестке и переговаривались со скучающим видом зевак, бесцельно шатающихся по улицам. Флори и Дарту следовало бы затеряться в толпе, а не стоять как два столба, ожидая, когда их обнаружат. Вычурный плащ, под чьим капюшоном Флори скрывала лицо, сам по себе служил сигнальной ракетой. Возможно, он и привлек внимание одного из следящих. Медленно, будто механическая марионетка, он повернул голову в их сторону – и вдруг сорвался с места. Если бы не Дарт, увлекший Флори за собой, она бы попалась в лапы следящего прежде, чем поняла, что происходит. Звук сигнального свистка прокатился над улицей и нагнал беглецов. Сердце заколотилось так сильно, что Флори почувствовала его всем телом: дрожью в коленях, пульсом в горле, шумом в ушах. В какой-то миг перед глазами потемнело, неприятное прикосновение вспыхнуло на коже и оборвалось, когда она вынырнула из забытья, оказавшись уже на другой улице. Сперва показалось, что они прошли сквозь стену, но, обернувшись, Флори увидела позади зеленую изгородь и следящего, что уже прорвался через заросли и снова приложился к свистку. Заслышав его, прохожие рассыпались по обе стороны дороги, чтобы пропустить беглецов и преследователя. Флори отвлеклась, едва не пропустив момент, когда Дарт нырнул в гущу людей. Его оклик направил ее, и она шмыгнула следом в узкое пространство между домами.

– Нужно избавиться от плаща. Он слишком заметен, – тяжело дыша, пробормотала Флори.

– Даже не думай, – шикнул Дарт, а затем, согнув ногу в колене, резко ударил в стену, на которую опирался. Стук и скрежет заполнили каменный карман гулким эхом. За спиной Дарта стало разрастаться черное пятно, поглощая его. В стене прятался вход, ведущий в темный коридор, куда они вдвоем прошмыгнули и оказались в кромешной тьме. Флори надеялась переждать в укрытии, однако Дарт повел ее куда-то, крепко ухватив за запястье.

– Где мы? – осмелилась спросить она, пытаясь разглядеть в окружении какие-нибудь очертания, чтобы воображение могло зацепиться за них. Стена слева, стена справа и низкий потолок над головой. Крепкий запах керосина, ударивший в нос, тоже не дал никакой подсказки.

– Продуктовый склад, – ответил Дарт. – Внутренняя стена защищает запасы от крыс.

Благодаря отцовским чертежам Флори знала о подобной уловке. В Лиме двойные стены возводили для больших зданий, чтобы поддерживать температуру в помещениях: ветреной зимой они дольше сохраняли тепло, а летом не пропускали жару с улицы. В Пьер-э-Метале двойным стенам нашли другое применение. Запах керосина, сконцентрированный в замкнутом пространстве, отпугивал крыс, и Флори надеялась, что это сработает и сейчас.

Они прошли до угла и выбрались из такой же неприметной двери, оставляя позади перекресток со следящим патрулем. Флори жадно втянула свежий воздух, уже набравший вечерней прохлады, и тут же поплатилась, ощутив жжение в легких. Стараясь не отставать, она зашагала за Дартом, с досадой отметив, что слишком быстро выбилась из сил.

Миновав ряд дешевых заведений, вытесненных с центральных улиц, они свернули за угол – и нос к носу столкнулись с тремя следящими.

Не сговариваясь, Дарт и Флори сорвались с места и побежали по оживленной улице, надеясь смешаться с толпой. Плащ, ярким пятном скачущий в людском потоке, превращал их в легкую мишень. Флори следовала за Дартом, надеясь, что он снова найдет способ скрыться от преследователей.

Радостная мысль о спасении промелькнула в голове, когда Дарт остановился у дверей одного из заведений и пропустил Флори вперед. Она мельком прочитала вывеску «Платья на пол!» и не сразу сообразила, что название красноречиво описывало происходящее внутри. Сладкое облако ванильных благовоний, терпких духов и едкого дыма окутало их. Не успели они и шагу ступить, как из тумана наперерез вышла громадная фигура.

– Со своим нельзя! – рявкнул вышибала и ткнул пальцем в сторону Флори.

Спорить с горой мышц было бы глупо, однако именно так Дарт и поступил:

– Мы работники.

– Да неужели? – пробасил вышибала, закатывая рукава. Его предупредительный жест был понятен: еще одно неубедительное слово – и Дарту пропишут удар, излечивающий от вранья.

И вдруг над их головами раздался чей-то томный голосок:

– Эй, Джул, пропусти его.

Флори посмотрела наверх и увидела на стене прилепленный балкончик, похожий на театральную ложу для важных гостей. Там, на резных перилах, изогнувшись в изящной, но чересчур наигранной позе, сидела девица. Ее вполне можно было принять за статую, и белые полоски атласа, служившие не одеждой, а несущественным прикрытием тела, лишь усиливали сходство.

– Я знаю его, он тут по делу, – сказала она и кокетливо подмигнула Дарту.

Вышибала, судя по придурковатому выражению лица, растерялся и всерьез раздумывал, стоит ли послушать девушку-статую.

– Сама будешь отвечать, если что-то пойдет не так, – наконец пробасил он и отступил. Громила вновь растворился в облаке сладкого дыма, струящегося из колонн, утыканных благовониями.

– С тебя подарок, Дарти! – крикнула девица вслед, и ее заливистый смех эхом прокатился по залу, быстро смешавшись с общим гулом.

– Она… знает тебя? – спросила Флори, сверля взглядом спину Дарта. Не то чтобы она требовала от него ответа, просто старалась не смотреть по сторонам.

– Хочешь обсудить это? Серьезно? – отозвался он с явным удивлением.

Заигравшая музыка спасла их обоих от необходимости продолжать разговор. Они зашагали через главный зал, в центре которого располагалась высокая сцена, окруженная мягкими диванами с деревянными подлокотниками, куда розовощекие стаканщицы едва поспевали ставить бокалы, рюмки и полные бутыли. Флори бросила один неосторожный взгляд на сцену – и тут же отвернулась, пряча лицо под капюшоном плаща.

На полпути Дарт уверенно свернул налево, к гобелену, изображавшему сад, где обнаженных тел было больше, чем деревьев. Они остановились, словно бы для того, чтобы рассмотреть сюжет в мельчайших деталях.

– Решил провести меня по всем злачным местам? – проворчала Флори.

– Можешь закрыть глаза и представлять поле в одуванчиках, – ответил Дарт.

Стоило ему приложить ладонь к раме, обрамлявшей гобелен, как часть стены провалилась, открывая тайный проход со ступеньками, ведущими наверх.

Поднимаясь вслед за Дартом, Флори поразилась, как легко он лавирует между пролетами и лестницами, словно подчиняет себе любое пространство или очень хорошо знает его.

Второй этаж представлял собой длинный коридор с разноцветными дверьми приватных комнат. На каждой висела деревянная шкатулка с прорезью – что-то вроде почтового ящика, но для денег. Надпись гласила: «Гарантия вашей анонимности», что значило: щедрый клиент мог купить молчание вездесущих работников, а скупой рисковал своей репутацией.

В конце этого коридора их снова ждала лестница, теперь – вниз. Спустившись до последнего пролета, они прошли через черный ход и оказались на задворках. Ни души вокруг – только пивные бочки, башни деревянных ящиков из-под бутылок да брошенные у дверей четырехколесные тачки для перевозки снеди.

Здесь они задержались, чтобы перевести дух. За время пребывания в заведении с говорящим названием «Платья на пол!» плащ пропах омерзительно-сладкими благовониями, отчего Флори чувствовала в груди такую тяжесть, будто ее затянули в один из корсетов, в которых щеголяли тамошние стаканщицы.

– Что это было? – Флори кивнула на дверь, откуда они только что вышли.

– Проверенный способ улизнуть от следящих.

– М-м-м, часто бываешь здесь? – зачем-то спросила она и, сама того не желая, ухмыльнулась.

В глазах Дарта промелькнуло нечто, похожее на замешательство, на губах нарисовалась легкая усмешка.

– Не думал, что тебя это так волнует.

– Меня волнует моя безопасность. Не хочу попасться следящим.

– Можешь не переживать. Они всегда останавливаются там, забывая, за кем гнались, – самодовольно сказал он.

– Значит, это просто ловушка?

До сих пор Флори полагала, что действия Дарта сумбурны и случайны, а теперь понимала: он следовал по заранее проложенным маршрутам и не в первый раз удирал от следящих.

– А ты думала, я устроил тебе прогулку по местам моей славы? – Его брови приподнялись, изображая насмешливое удивление. Флори сделала вид, что не поняла сарказма, и, сохраняя невозмутимость, спросила:

– Почему они хотят тебя арестовать?

– А тебя? – с лукавой улыбкой отразил Дарт.

На мгновение между ними возникла напряженная пауза.

– Можешь не отвечать, – наконец выговорила она и отвернулась, чтобы не выдать истинных чувств.

Флори стало неприятно, что Дарт, не зная подробностей случившегося, позволил себе говорить о ее страхе с такой легкостью и небрежностью. Ему все казалось забавным, достойным насмешки или язвительной ухмылки.

Решение оставить секреты друг друга неразглашенными было правильным, и они снова стали союзниками, шагающими рука об руку. Флори все еще опасалась, что следящие преследуют их, но, кажется, ловушка Дарта и впрямь сработала. Ни один оглушающий свисток не нарушил жизнь Хмельного квартала.

Центральные улицы уже заполнялись суетой: кто-то катил на тачке пивные бочки, кто-то расставлял деревянные указатели с ценами, а у таверны «Бездонный стакан» парочка подростков разворачивала одеяло с товаром. По холодному блеску стали Флори поняла, что это ножи.

– Они продают оружие?

– Нет, столовые приборы. – Дарт угрюмо посмотрел на Флори. Снова этот взгляд, который пишет у нее на лбу слово «идиотка». – Ну конечно, оружие. Вдруг ты лишился своего ножа в самый разгар драки. Не домой же бежать за другим.

Дарт явно потешался над ней. Флори поджала губы и молча двинулась следом. Украдкой она успевала разглядывать вывески. Все здесь вызывало интерес. Они прошли еще одно увеселительное заведение – судя по обилию перьев, украшавших стекла, это было что-то вроде кабаре, а его размалеванный фасад пестрел надписью «Трясогузка». По соседству стоял скромный охотничий домик: из крыши торчали оленьи рога, на них болталась перекошенная вывеска «Девен и ружье». Никто здесь не останавливался – очевидно, охотники среди горожан встречались нечасто. Преимущественно здесь жили те, кто искал дешевых и пагубных развлечений. Через пару непримечательных пабов, привлекающих грошовыми ценами на выпивку, они наткнулись на игорный кабак «Пьянки-дамки». Как объяснил Дарт, здесь резались в шашки, выставляя на доску рюмки. Желающих сразиться было много и на сей раз – народ околачивался у дверей в нетерпеливом ожидании. Они двинулись дальше, к таверне со странным названием «Паршивая овца». Было непонятно, что скрывается за вывеской, – вот уж где Флори совсем не хотела бы оказаться. Но, конечно, именно туда они и направлялись.

Дарт миновал главный вход и открыл узкую дверь с табличкой «Не входить». Как только Флори попала внутрь, в нос ударил резкий запах, смешавший в себе вяленое мясо, дым и хмель. Иначе говоря, таверна пахла подобающе своему предназначению.

У входа их встретил здоровяк, перекатывающий бочки из погреба на кухню. Увидев Дарта, он приветственно махнул ему рукой:

– Здоров, Лютер! Давненько ты не заходил. – Потом он заметил Флори, идущую следом, и добавил: – Тем более с подружкой.

Они пожали друг другу руки, и Дарт поспешил ретироваться, увлекая за собой Флори, не успевшую возразить, что она вовсе не та, за кого ее приняли.

– Почему он так тебя назвал? – шепотом спросила Флори, когда они попали в небольшой коридор.

– Эта рыбья башка не знает, кто такие лютены, и думает, что меня так зовут, – недовольно бросил Дарт и открыл перед ней одну из дверей, приглашая войти первой.

Хитросплетения коридоров, комнат и лестниц привели их в закуток где-то под крышей – потолки были низкими и скошенными. Здесь их встретил седовласый мужчина, похожий на вяленую рыбу: такой же сухонький, пучеглазый и будто бы деревянный. Его костюм серо-бурого цвета лишь усиливал сходство. Невзирая на свой непривлекательный вид, он производил впечатление добродушного и вежливого человека.

– Рад тебя видеть. – Он протянул руку Дарту в приветственном жесте. – Хозяин поручил проводить вас в комнату для важных гостей. Он приносит извинения, что сегодня не смог лично встретить вас. У него появились неотложные дела.

Дарт пробормотал что-то невнятное и нахмурился. Седовласый услужливо открыл перед ними дверь, и Флори, проходя мимо, одарила его мягкой улыбкой.

Они оказались в небольшом помещении, собранном из разных фактур и материй: стены были обиты зеленым гобеленом, а мягкие кресла – бордовым бархатом; ноги утопали в мягком ковре и наступали на подушки, разбросанные на полу. Крючка или вешалки здесь не оказалось, и Флори не стала снимать плащ. Мягкий бархат кресла обнял ее, и тело наполнилось невероятной усталостью.

Седовласый спросил, что они желают выпить. Дарт жестом передал слово Флориане, а она растерянно брякнула первое, что пришло в голову:

– Ромашковый чай, пожалуйста.

Седовласый застыл и пучеглазо уставился на нее.

– Может, сразу лавандовый лимонад или вино из роз? – спросил он.

Флори решила, что лавандовый лимонад идеально подойдет, чтобы успокоить нервы и утолить жажду. Издав в ответ какой-то странный булькающий звук, седовласый повернулся к Дарту:

– Что за прекрасная спутница с тобой? – А потом шепотом добавил: – Ей есть хотя бы пятнадцать?

Пока Флори растерянно крутила пуговицу на платье, Дарт заказал сидр им обоим. Седовласый скрылся, но его хриплый смех был слышен из-за двери.

– Не волнуйся, – сказал Дарт голосом врачевателя, уговаривающего ребенка на укол, – он имел в виду, что ты совсем не разбираешься в местных напитках.

– Он сам предложил.

– Это была шутка. Коул пытался намекнуть, что ты пришла в таверну, а не на детский праздник.

– Если шутки нужно объяснять, это плохие шутки, – огрызнулась Флори, хотя Дарт был вовсе ни при чем. Хотя нет. Он завернул ее в старый плащ, притащил сюда, подверг опасности, а теперь потешался над ней.

В угрюмом молчании они дождались напитков. Когда Коул ушел, оставив на столе два запотевших стакана, Флори спросила, где Рин, обозначая единственную причину, почему она еще здесь.

– Терпение, Флориана, скоро домограф осчастливит нас своим появлением, – голос его сделался томным и тягучим, будто Дарт успел опьянеть от пары глотков.

Он сидел в кресле, откинувшись назад и вытянув ноги. Вид у него был такой, словно он вырвался на свободу после долгого заточения. Не успел Дарт насладиться праздным бездействием, как дверь открылась – и на пороге возник Рин. Возможно, он был первым в таверне человеком, кто явился в костюме и с деловым портфелем.

Рин поприветствовал их и расположился в свободном кресле. От стакана сидра отказался, а шутку Дарта, предложившего взять хотя бы лавандовый лимонад, не понял, в отличие от Флори, метнувшей в остряка гневный взгляд, что лишь раззадорило его. Дарт повернулся к ней и скомандовал:

– Снимай плащ.

Она застыла в кресле и от неловкости, кажется, стала сама под цвет бархатной обивки. Дарт цокнул языком:

– Только плащ. Что не так?

Краем глаза она заметила, как Рин опустил голову, скрывая улыбку. Флори стянула с себя плащ и швырнула в Дарта, представляя, что бросает в него камень или что-нибудь потяжелее. Он проворно развернул плащ, вцепился в край и с силой дернул шелковую подкладку. Ткань звучно разорвалась, и наконец стало ясно, что значил весь этот маскарад. Дарт выложил на стол два конверта. Флори мельком глянула на них, прежде чем они исчезли в портфеле Рина, и возмущенно выпалила:

– Я не нанималась на роль почтаря!

Дарт хмыкнул. Было видно, что ему не хочется тратить время на объяснения, и все-таки он сжалился над ней:

– Я боялся, что меня обыщут следящие. Здесь не та информация, которой мы готовы делиться.

– А в итоге следящий едва не поймал меня!

– Они гнались за мной, потому что… – Дарт запнулся.

– Ты преступник? – напрямую спросила она.

– Да, я вожу девушек по тавернам, спаиваю, а под покровом ночи уношу их тела в плаще, – зловеще прошептал Дарт.

Рин, сохранив невозмутимый и деловой вид, перевел:

– Он давно на особом счету. Вот уже несколько лет следящие пытаются его поймать на чем-нибудь.

– «Если был за решеткой раз – пригодится прийти во второй». Их любимая примета, – сказал Дарт с горькой усмешкой.

Флори знала присказку следящих, но виду не подала. Это было совсем не то, чем стоило бы гордиться.

– Значит, ты давно бегаешь от следящих. Тогда зачем корчишь из себя благодетеля, если просто прикрываешь свою задницу? – выпалила Флори и тут же осеклась. Не стоило девушке произносить таких грубостей. Рин думал так же.

– Кажется, атмосфера таверны особым образом влияет на вас, Флориана, – сказал он.

Она виновато опустила глаза, чувствуя, как щеки защипало от стыдливого румянца.

– Это все сидр, простите!

– Ты его даже не попробовала, – едко подметил Дарт.

Рин кашлянул и поспешил пресечь разгорающийся спор:

– Вернемся к делу. Нам многое нужно обсудить.

– Рин, будь добр, расскажи обо всем, а я пока выгуляю свою спасенную задницу, как изволит изъясняться эта милая леди.

Дарт подхватил свой стакан и переметнулся в другую часть комнаты, где Флори не могла его видеть. Легко было представить, будто он исчез вовсе, – и это, признаться, радовало. Общаться с домографом оказалось намного проще. Рин был вежлив и сдержан, говорил неспешно да к тому же обладал приятным тембром.

– Мои исследования подтвердили, что ваш дом – безлюдь. Он еще не проявляет никаких способностей, – опережая вопрос Флори, Рин пояснил: – Бывает, безлюди могут развивать особые навыки, например чтение мыслей, искажение пространства и прочее… Вероятно, ваш безлюдь пока слишком молод, чтобы похвастать этим.

– Значит, мы с сестрой можем вернуться?

Рин выдержал длинную паузу, прежде чем ответил:

– Я бы не принимал поспешных решений, поскольку проблема вашего дома не только в том, что он безлюдь… Вынужден напомнить, что в подвале обнаружен труп лютена, а за пару дней до этого в ваш дом проникли грабители.

– Грабители, которые ничего не украли, – подметил Дарт из глубины комнаты.

Флори нервно заерзала в кресле. В голове крутилось множество вопросов, и она надеялась получить хотя бы какие-нибудь ответы.

Рин продолжил:

– Мы полагаем, что взлом вашего дома и убийство лютена взаимосвязаны. И у нас есть догадки, кто здесь замешан. Утром, когда Дарт сообщил мне, что…

Дарт не позволил ему договорить и вернулся в разговор с очень странным вопросом:

– Флориана, тебе знакомо имя Сильвера Голдена?

Она нахмурилась, вспоминая, где и при каких обстоятельствах могла узнать это имя. Попыталась вызвать в воображении подходящий образ. Ни единой зацепки.

– Впервые слышу. Звучит как псевдоним.

– В точку! – воскликнул Дарт прямо над головой Флори. Его пальцы легли на спинку кресла, а в следующую секунду он наклонился и тихо сказал: – Прежде чем мы расскажем о нем, позволь кое-кого показать.

Он протянул руку. Его любезный жест Флори проигнорировала, но все-таки проследовала за Дартом к узкому окну. Чтобы заглянуть в него, пришлось встать на цыпочки. Из окна открывался хороший обзор на таверну, даже несмотря на табачный дым, застилающий свет.

– Внимательно посмотри вокруг. Узнаешь кого-нибудь?

В голосе Дарта слышалось нетерпение, волнение и… азарт. Да, несомненно, ему хотелось, чтобы Флори подтвердила догадки. Она прищурилась, рассматривая лица посетителей. Среди худых и толстощеких, щетинистых и бородатых, гладких и морщинистых не нашлось ни одного знакомого. Флори была вынуждена разочаровать Дарта во второй раз, а затем и в третий…

– Даже этого не узнаешь? – спросил он, указав на худощавого парня в причудливом кепи.

Флори отрицательно покачала головой. Дарт изобразил раздосадованную гримасу, а потом спросил, не сможет ли она в таком случае набросать карандашный портрет для других свидетелей. Он перетрусил плащ и вернулся к Флори с чистым листом и карандашом.

– Ты там письменный стол целиком спрятал? – фыркнула она, гадая, сколько же барахла ей пришлось таскать на себе.

– Только один ящик, – ответил Дарт, хитро сверкнув глазами.

Сильвер Голден мог быть кем угодно, но только не натурщиком, потому что и секунды не сидел на месте. Он крутился, дергался, активно жестикулировал руками, хохотал, откидываясь на спинку стула так, что его лицо пропадало в тени, а потом снова выныривало на свет. Флори никак не удавалось поймать спокойное выражение его лица.

– Не могли выбрать более подходящее место для рисования с натуры? – пробурчала она, когда Сильвер Голден в приступе смеха снова откинулся назад.

– У нас был вариант подкараулить его во время конной прогулки, но мы не стали так усложнять задачу, – язвительно сказал Дарт. Он стоял рядом и следил за ее работой.

– Спасибо за заботу.

Когда она закончила, Дарт довольно присвистнул, что можно было счесть за похвалу. Флори невольно улыбнулась и на радостях даже пригубила сидра. Она едва сдержалась, чтобы не скривиться, и вернула стакан на стол.

Тем временем Рин сложил портрет в портфель и наконец решил пролить свет на дело.

– Сильвер Голден – местный домоторговец. Работает с богатыми заказчиками, а с недавних пор занимается тем, что ищет дом для важного покупателя. Рассказывает одну и ту же легенду: его клиенту нужно особое место.

– И что здесь подозрительного?

– Районы, где Голден смотрит дома, вряд ли заинтересуют «важного и богатого заказчика». Вот, смотрите!

Рин достал из портфеля карту города и развернул на столе. Флори предусмотрительно убрала стакан в сторону, чтобы не упал, и наклонилась чуть вперед. Четыре точки на карте были обведены карандашом. Котел – промышленный район, над которым круглый год висело облако смога. Муравейник – его часть, расположенная за складами (Флори вообще не предполагала, что там есть жилые дома). Окраина Хмельного квартала и участок где-то посреди фермерских домиков. Ни одна из этих точек не принадлежала престижным улицам для зажиточных семей. Вряд ли эти места могли привлечь богатого клиента, разве что он хотел поселиться в неблагополучном районе, чтобы щекотать себе нервишки.

Рин взял карандаш и соединил отмеченные точки на карте. Получилась ломаная линия. Затем он раскрыл один из конвертов, принесенных в плаще, и разложил на столе что-то вроде чертежа: для Флори все выглядело как хаотичное переплетение линий, красных отметок и пунктирных стрелок, указывающих на прямоугольники с нечитаемыми буквенными обозначениями.

Дарт вернулся к обсуждению и, ловко выхватив карандаш, принялся объяснять:

– Здесь отмечены тоннели безлюдей. Если сравнить карту с планом города, можно обнаружить, что все улицы, где Сильвер Голден искал дома, находятся рядом с подземными тупиками.

– И… о чем это говорит? – слегка смутившись, спросила Флори. Она никогда не чувствовала себя такой глупой, как сейчас.

– Я уже упоминал, что безлюди связаны ходами. Раньше их строили без особого плана, просто прокладывали прямую дорогу от одного безлюдя к другому. Что-то бросали, где-то промахивались, вот и оставались обрывки этих ходов – тупики.

– Мы рискнули предположить, – подхватил Рин, – что Голден ищет дом рядом с тупиками. Его можно сделать безлюдем и получить доступ к тоннелям. А близость к тупикам упрощает работу. Легче пробить стену, чем копать под землей целую ветку.

– Кстати, ваш дом находится здесь, – Дарт ткнул пальцем в карту, – рядом с одним из тупиков. И кто-то уже проложил ход, соединивший ваш подвал с тоннелями. При недавнем осмотре я заметил новый участок и решил проверить, куда он ведет. У меня есть подозрения, что они пришли с этой стороны. – Он снова показал место на карте.

– Согласно Протоколу, – продолжил Рин, – новый безлюдь не может подключиться к тоннелям без разрешения домографа, но ваш такого разрешения не получал.

– Значит, действовали втихую и что-то замышляли, – подытожил Дарт.

– Пока мы выясняем мотивы, ваш дом временно находится под охраной, чтобы преступники не могли получить доступ к тоннелям.

От волнения у Флори вспотели ладошки.

– Вы же не выдали нас следящим?

– Нет. Они не спрашивали о хозяевах.

Ответ Рина успокоил Флори, хотя ключ в кармане напомнил ей о другой проблеме.

– Думаю, мы с сестрой загостились… Не хочется доставлять Дарту хлопот и отвлекать от важного расследования.

Она пошла на хитрость и представила все так, будто печется о делах Дарта. Рин был заинтересован в расследовании не меньше – и такой аргумент мог сработать. Раз он не хотел помогать сестрам Гордер, то в своих интересах сделает это наверняка.

Рин нахмурился, раздумывая, а потом сказал:

– Теперь, когда статус безлюдя подтвержден, я обязан помочь вам с жильем. Обещаю подыскать что-нибудь подходящее.

– Я была бы вам благодарна. – Флори поймала взгляд Рина и попыталась состроить такую гримасу, как у Офелии, когда та хотела вызвать жалость и попросить о чем-нибудь.

Рин не успел ничего ответить, потому что Дарт внезапно засуетился:

– Нам, кажется, пора!

Он всучил ей плащ и, дожидаясь, пока Флориана облачится в маскировку, успел переброситься парой фраз с домографом. Говорили они так тихо, что ни слова было не разобрать. Подслушать их тайный диалог мешали крики и грохот, доносящиеся из зала.

– Вовремя вы уходите, – заметил Рин.

Хмельной квартал начал превращаться в себя настоящего, готовясь показать свой отвратительный характер.

Втроем они спустились по лестнице, а затем выбрались из лабиринта коридоров и рабочих помещений. Потасовка была в самом разгаре. Рин сказал, чтобы уходили без него, – очевидно, он не хотел появляться в компании лютена или просто держал в тайне их общее расследование.

Дарт не спешил покидать укрытие, поскольку патруль мог появиться с минуты на минуту. Он выглянул на улицу и тут же отпрянул. В приоткрытую дверь Флори увидела, как мимо промчались мальчишки с баулами в руках, и узнала в них тех продавцов ножей. Они первыми заметили следящих и поспешили скрыться, завернув товар в кусок ткани. Им вслед раздался оглушительный свист – это подоспели следящие. Они ворвались в таверну, и волна шума превратилась в оглушающее цунами. Идеальный момент, чтобы прошмыгнуть незамеченными.

Дарт распахнул дверь и, схватив Флори за руку, увлек за собой прямо в толпу. Сигнальные свистки разбудили монстра: Хмельной квартал заревел, пришел в движение. Те, кому стоило бояться следящих, спешили скрыться, а самые любопытные рвались вперед, наперерез убегающим. В безумной толчее Флори совсем растерялась, чувствуя себя щепкой в людском море. Кто-то наступил на подол плаща, и она едва не упала, но Дарт вовремя подхватил ее. Флори бросила взгляд в направлении, куда они бежали, и увидела два узких дома-близнеца, тесно прижатых друг к другу. Разбитые окна и зияющие дыры в стенах выдавали в них заброшенные здания, где раньше, как гласили ржавые вывески, работали мотели.

Оказавшись на другой стороне улицы, они нырнули в проход между домами.

– Направо! – скомандовал Дарт, и Флори послушно юркнула в нишу в стене, где пряталась лестница, ведущая вниз. Сколько их сегодня еще будет?

Флори подобрала полы плаща, чтобы не путался под ногами, и стала медленно спускаться, боясь оступиться в полумраке.

– Куда мы идем?

– Домой, – шикнул Дарт, – через тоннели.

По спине Флори пробежали мурашки.

– Не волнуйся, мы почти пришли.

– А почему сразу не воспользоваться тоннелями?

Дарт нервно вздохнул и ответил:

– Потому что с лютенами лучше здесь не встречаться. А ночью, я надеюсь, все спят в своих кроватках.

Лестница закончилась, и они попали в узкий коридор, откуда несло жутким холодом и могильной сыростью. Флори стало дурно, но теплые пальцы Дарта, обхватившие запястье, привели ее в чувство. Следующая лестница вела наверх.

– Скажи «спасибо» Танцующим домам. Безлюди любят вежливость.

Флори обернулась, глядя куда-то в темноту, и пробормотала слова благодарности. Она знала, что названия безлюдям давались не случайно, – и ей стало любопытно, почему дома нарекли Танцующими. Дарт предложил угадать.

– Они движутся и могут рухнуть? – предположила Флори, карабкаясь по ступенькам наверх.

– Просто находятся в Хмельном квартале, – подсказал он.

– И там проводят что-то вроде… вечера танцев?

Дарт усмехнулся в темноте:

– Нет, просто нужно хорошенько опьянеть. Вот тогда и увидишь, как дома затанцуют.

У Офелии было две причины для дурного настроения: ранний подъем и колючий воротник. Она не могла думать ни о чем другом, постоянно одергивая его, пока не расстегнула пуговицу на горловине. С другой проблемой так легко справиться не удалось. Плетясь за сестрой, Офелия зевала и терла воспаленные от недосыпа глаза.

До поздней ночи она ждала, когда Флори и Дарт вернутся, а сегодня сестра разбудила ее, чтобы потащить на рынок. Офелии нравилось разглядывать прилавки и слушать зазывные крики торговцев, однако несколько часов, проведенных на одном месте, становились для нее настоящим испытанием. Как речной воде, ей требовалось движение – течение, чтобы не превратиться в болото. Флори, напротив, любила покой и безмятежность, точно комнатный цветок, который нельзя ни подвинуть, ни переставить.

Будь Офелия такой же, смогла бы она той ночью сбежать от грабителей или защитилась бы тем, что заколола их иголками или защекотала кистью для рисования? Пусть в семье никто не разделял ее неуемного характера, именно он спас Офелию, в то время как Флори спасала ее каждый день. Являясь примером трудолюбия и необычайного терпения, Флориана обеспечивала жизнь им обеим: продавала картины и вышивки, над которыми корпела сутки напролет, преподавала рисование в доме Прилсов, мирясь с надменной госпожой, ее капризными детьми и скользкой экономкой, чьей любезности удостаивались только хозяева и почетные гости. Офелия бы и дня не вынесла в такой компании.

И все же она училась терпению у Флори, поэтому сегодня стойко выдержала за прилавком несколько часов. Им удалось распродать почти все, и они вернулись в прекрасном расположении духа. Однако стоило Офелии переступить порог, как она почувствовала тревогу. Что-то незримое, едва уловимое поменялось в безлюде. Он словно бы стал пустой оболочкой, скорлупкой от ореха. Флори тоже насторожилась: нахмурила брови, поджала губы.

Охваченные общим смятением, сестры попятились к двери, когда пустота дома заполнилась гулким эхом шагов. По лестнице спускался человек, и это был вовсе не Дарт. Незнакомец распростер руки в приветственном жесте, словно ждал дружеских объятий, и воскликнул:

– О-ла-ла!

– Кто вы? – строго спросила Флори.

Он ловко перескочил несколько ступеней и протянул ей руку, как если бы приглашал на танец. Вокруг его запястий были обмотаны платки с обтрепанными краями и небрежно завязанными узлами.

– Доброе утро!

– Уже день, – холодно ответила Флори.

– Что для меня несусветная рань, – заявил незнакомец и картинно закатил глаза.

С виду взрослый, улыбался он как четырехлетка Бен Прилс, растянув рот от уха до уха, с таким лукавством, будто замыслил какую-то шалость. При этом его миндалевидные, чуть раскосые глаза казались грустными из-за опущенных уголков. Весь сотканный из противоречий, он и одет был соответствующе: рваные на коленях штаны никак не подходили к добротному кожаному жилету. Если бы его увидела Долорес, ее бы разорвало от попытки определить, кто перед ней: бедняк или богач.

– Десмонд, друг Дарта.

Он произнес свое имя, дробя на слоги, словно пытался повторить звучание лесопилки, где «дес» означало удар молотка, а «монд» – заунывный шум пилы.

– А вы, стало быть, Фе и Флори? – уточнил он, поочередно указав на каждую.

И тут Офелия поняла, почему дом казался пустым: сегодня здесь не чувствовалось присутствие Дарта. Она спросила, куда он подевался. Дес растерянно взъерошил и без того торчащие волосы какого-то неопределенного цвета. Вернее, они были светлыми и темными одновременно – как ванильно-шоколадный пудинг.

– Дарт приболел. Просил приглядеть за вами, пока отлеживает себе бока.

– Мы не маленькие дети, нянька нам не нужна, – заявила Флори.

– Конечно. Будь вы ребенком, госпожа Гордер, – хмыкнул Дес, – вас бы не пустили в мою таверну.

Легкое недоумение мелькнуло на лице Флори и быстро сменилось осознанием. Тогда и Офелия сообразила, что перед ними владелец таверны «Паршивая овца».

– Что ж… – устало выдохнул он, как будто знакомство отняло у него много сил, – предлагаю выйти на свежий воздух и обсудить планы на день.

Они расположились на заднем дворике в тени дома. Кто-то перетащил сюда плетеные кресла, которые раньше стояли на веранде.

– Дарт говорил, ты художница, – заискивающе сказал Дес, усаживаясь рядом с Флори, и на ее щеках пионами расцвел румянец. – Я тоже немного рисую. В свободное от музыки время.

Тут он хитро зыркнул на Флори, будто проверяя, попалась ли она на крючок его невообразимых талантов. Очевидно, он решил, что очаровал ее недостаточно, потому что добавил:

– На чердаке у меня творческая мастерская.

– Ох, ну надо же…

Дес попал точно в цель. Флори тут же растаяла и с упоением стала расспрашивать о чем-то своем, художественном. Офелия слушала вполуха, а сама пыталась сообразить, что же на самом деле случилось. Утром они не видели Дарта, и вполне возможно, что его друг говорил правду. Тогда почему сердце так ноет в груди? Офелия посмотрела на Деса и неожиданно встретила пытливый взгляд его темных глаз.

– Ну а ты чем занимаешься?

От растерянности она не смогла и слова вымолвить, застыв с открытым ртом. Наверно, выглядело это глупо.

– Ну, вот Флори – художница и учитель, – подсказал Дес, – а ты?

– А я… ее сестра.

– Ну, сестра – это не работа и даже не занятие.

Офелия хотела ответить что-то колкое, но на ум пришла только унылая правда:

– Вообще-то я учусь. Просто сейчас ярмарочные каникулы.

На время Ярмарки школы в городе закрывались, превращаясь в торговые и выставочные ряды. Школьники шили карнавальные костюмы, репетировали выступления и театральные постановки. Офелию, как чужегороднюю, к подготовке не привлекли, поскольку местные традиции доверяли лишь уроженцам Пьер-э-Металя. Из-за этого ее ярмарочные каникулы проходили в совершенно других заботах.

– Чудно, – только и сказал Дес. Тут же потеряв всякий интерес, он вернулся к Флори. Увлеченные разговором, они не заметили, как остались одни.

Офелия тихонько проскользнула в дом, намереваясь отыскать Дарта и убедиться, что с ним все в порядке. Она обошла холл и двинулась дальше, то замирая, прислушиваясь, то проводя рукой по шершавым стенам и гладким, истертым перилам лестницы. Прежде трясущиеся стены выражали злобу дома, а сейчас с ним происходило нечто другое.

Оглушительный грохот застал ее на лестнице. По звучности он напоминал падение стеллажа с посудой: слышался в нем и звон, и дребезжание стекла, и глухой тяжеловесный «бам». От испуга Офелия втянула шею в плечи и пригнулась.

На шум прибежали Флори и Дес. Единственный, сохранивший спокойствие, он попытался отправить их на улицу и удивился, когда сестры не послушались его.

– Мне нужно поговорить с Дартом. – Флори решительно шагнула к лестнице.

В один прыжок Десмонд достиг лестницы и преградил путь, опершись левой рукой на стену:

– С чего это вдруг?

– Слабо верится, что человек, которому нездоровится, может издавать столько шума, – подозрительно прищурившись, заявила Флори. Вторя ее словам, сверху настойчиво постучали. Кажется, кто-то ломился в закрытые двери.

Дес нервно закрутил на запястье повязанный платок.

– Дарт и впрямь чувствует себя неважно.

– Если так, ему нужен врачеватель.

Дес задумчиво почесал нос – прямой, с причудливо примятым кончиком, будто его вылепили из теста и случайно прищипнули пальцами. Офелия буквально слышала, как в его голове ворочаются мысли, словно он ищет правильный ответ.

– Может, Дарт – вампир? – не сдержавшись, выпалила она. – В доме нет ни одного зеркала… а еще он каждый день ведет себя по-разному. Я читала, что вампиры вместе с кровью жертв перенимают их повадки.

Тут она замолчала, поймав на себе взгляд Флори, намекающий, что все сказанное – полная чушь. Офелия и сама понимала это, просто пыталась разговорить Деса, явно что-то скрывающего.

– Нет здесь никаких вампиров, – отрезал он и сбежал от дальнейших вопросов под аккомпанемент новых стуков, явно исходивших из комнаты Дарта. Офелия ринулась следом, но Флори остановила ее.

– Даже если Дарту и впрямь нездоровится, где Бо? – принялась спорить Офелия, дождавшись, когда Дес скроется наверху. – Может, его заперли, потому что Бо лает на чужих?

– Или они оба под замком, – сказала Флори. – У него ключ в нагрудном кармане, заметила?

Офелия растерянно пожала плечами. На жилете Деса было с полдюжины карманов, за каждым не уследишь, но от внимания сестры не ускользнула подозрительная деталь. Флори поманила ее за собой на кухню и там, указывая то на медный чайник, то на полку с крупами, рассказала о том, что задумала.

Не тратя время попусту, они принялись за дело: Офелия отправилась сторожить лестницу, а Флори занялась приготовлениями. Она управилась до того, как Дес снова появился, волоча за собой позвякивающий мешок, полный битого стекла. «Пустяки», – бросил он, выходя на улицу. Флори подозрительно нахмурилась, но, заметив Деса в дверях, нацепила на лицо фальшивую улыбку, которой научилась у Долорес:

– Может быть, чаю?

– Нет, спасибо, – проворчал он, отряхивая руки от пыли. – Мне хватает жары снаружи.

– Южане пьют горячие напитки, чтобы проще переносить жару.

– Значит, южане ничего не смыслят в напитках.

– Тогда, может, холодный чай? – настойчиво продолжала Флори.

– И откуда ты возьмешь столько льда? Отколешь кусочек своего сердца?

Улыбка сползла с ее лица, и Флори в смятении застыла перед Десом.

– Тогда жду вас во дворе. Я нашел развлечение получше чаепития. – Он показательно похлопал себя по нагрудному карману, откуда торчала колода игральных карт, и скрылся за дверью мастерской.

– Кажется, он разгадал твой план, – заметила Офелия.

Флори, не желая признавать поражение, рассудила, что раз горячий напиток ему не по душе, то холодный сработает уж наверняка. Пока она возилась, остужая чай и добавляя розмарин, чтобы скрыть травянистый запах сонной одури, подмешанной в чайник, Офелия улизнула на второй этаж.

Дверь в комнату Дарта – последняя по коридору, слева, – и впрямь оказалась заперта. Оттуда не доносилось ни звука, а в замочной скважине зияла чернота, словно на той стороне уже наступила ночь. Офелия потопталась перед дверью и, раздосадованная, возвратилась к Флори. Вместе они поспешили на улицу, чтобы насладиться карточной игрой на послеполуденном пекле.

Тень от дома переместилась в глубь двора, где обосновался Дес. Расстеленный на земле плед стал игровым полем.

Между партиями то и дело упоминался холодный чай с розмарином, но Дес придумывал все новые отговорки: бережет горло, не хочет отвлекаться, на дух не переносит розмарин. Флори все больше злилась и злость свою превращала в азарт, а Офелия никак не могла разобраться в правилах. Дес подтрунивал над ней до тех пор, пока сам не стал проигрывать. На том его веселье закончилось. Он бросил карты и ушел в дом, по пути пнув садовое ведро. Как бы Дес ни пытался расположить к себе, доверять ему не хотелось. Слишком неожиданно он появился, слишком уклончиво отвечал на вопросы, слишком подозрительно себя вел и словно бы нарочно держал их подальше от комнаты, которую запер на ключ…

Тревожное ожидание преследовало сестер целый день. Оно превратилось в вязкую массу, осевшую на стрелках часов и замедлившую ход времени. К вечеру, так ничего и не узнав об исчезновении Дарта, Офелия твердо решила взять дело в свои руки.

Сумерки облаком черной пыли клубились за окном, и безлюдь жадно вдыхал их вместе с теплым воздухом. Комнаты заполнялись темнотой, кроме одной, где горел свет.

Устроившись на кровати, Флори третий час корпела над вышивкой, молчаливая и сосредоточенная. Офелия нервничала, постоянно отвлекалась от книги и настороженно вслушивалась в каждый шорох. Иногда раздавались шаги, скрежет ключа и следовавший за ним скрип двери. Один раз в коридоре промелькнул Дес с щедрым куском пирога, а потом их обоих проглотила комната. Остальную часть лакомства, которое, очевидно, испекли в таверне «Паршивая овца», Офелия обнаружила чуть позже. Пока Дес пропадал наверху, она устроила ему западню и, уходя, отщипнула от остатков пирога хрустящую сырную корочку. Кусок был вмиг съеден, а Офелия еще долго терзалась сомнениями о том, насколько безобидны угощения от подозрительных личностей. Она успокоила себя тем, что от крохотного ломтика с ней ничего не случится, и стала тревожиться уже о том, сработает ли ловушка.

Шаги Деса еще раз прозвучали в коридоре, затихли на первом этаже, и больше его слышно не было. В конце концов Офелия решила убедиться, что все идет как задумано, и прокралась на кухню. В доме, погруженном во мрак, ей казалось, что она движется с закрытыми глазами и чудом обходит препятствия, поджидающие на пути: дверной косяк, миски Бо, выдвинутый стул и стол, пустой стол. Не успела Офелия порадоваться, как увидела перед собой тень и остолбенела.

Силуэт медленно приближался, обретая форму и плоть, пока не превратился в Деса. Он едва держался на ногах, качался, как корабельная мачта во время шторма, и бормотал что-то бессвязное. За несколько мгновений воображение успело нарисовать жуткие картины его помыслов. Офелия отпрыгнула в сторону, когда Дес накренился вперед и врезался в стол. Ухватившись за край, он попытался выровняться, но затем рухнул на пол.

– Что случилось? – выпалила Флори, влетев на кухню. Отвечать не пришлось. Она зажгла свет и увидела все сама.

Офелия попыталась объясниться, наблюдая, как сестра, склонившись над Десом, проверяет пульс.

– Живой, просто пьян…

– …и крепко спит, – с гордостью добавила Офелия.

– Куда ты подмешала снотворное? – спросила Флори, и ее милое личико вмиг стало суровым. Офелия поняла, что влипла.

С ловушкой следовало обращаться хитро, оставляя ее на видном месте, и использовать подходящую приманку. Никто не удил рыбу, прицепив на крючок сыр, а в мышеловку не клал червяка. Поэтому Офелия раздобыла в кладовой бутылку вина, вылила туда остатки сонной одури и, хорошенько взболтав, поставила на стол – так, чтобы Десмонд заметил.

После ее объяснений старшая сестра рассердилась еще сильнее:

– Так нельзя! Ты хоть понимаешь, насколько это опасно?

– Зато сработало! – парировала Офелия.

Флори с сожалением взглянула на Деса, застывшего на полу в какой-то неестественной, будто сломанной, позе, затем нахмурилась и принялась шарить по карманам его жилета. Когда ни в одном из них ключа не нашлось, она растерянно склонила голову набок, раздумывая, что делать теперь.

– У штанов тоже есть карманы, – подсказала Офелия.

– Да неужели? – язвительно отозвалась Флори.

В голосе ее было куда больше решимости, чем в действиях. Осторожно, едва касаясь, она проверила вначале один карман, затем другой и облегченно выдохнула, выудив оттуда ключ.

– Убедимся, что Дарт в порядке, и вернем на место. О сонной одури ни слова.

Офелия и без наставлений старшей сестры понимала, что таким поступком не стоит хвастать.

Несмотря на то что крепкий сон Деса давал им много времени, сестры поспешили наверх. Отперев дверь, они осторожно заглянули в комнату и тут же отступили, потому что из темноты на них выскочило лающее существо.

– Вот ты где, малыш, – ласково прошептала Флори и протянула руку. Бо облизал ее ладонь и радостно завилял хвостом.

Переступив порог, сестры оказались в небольшом пространстве, похожем на гардеробную. Одну стену занимал шкаф, а рядом стояло напольное зеркало – точнее сказать, широкая рама, в которой от зеркала, словно от вытащенной абрикосовой косточки, остался один овальный контур. Вот откуда взялся целый мешок осколков.

Где-то в глубине спальни горела лампа, точно маяк, указывающий путь в другую часть комнаты, наполовину занятую громоздкой кроватью с бархатным пологом. В изножье лежало скомканное одеяло, другое было расправлено по всей ширине. Вначале постель показалась Офелии пустой, но потом среди вороха тканей она разглядела спящего Дарта. На его лице застыло болезненное выражение, будто приснилось ему что-то тревожное.

Тишину комнаты прерывало мерное тиканье часов, стоящих в углу, – таких огромных, что выглядели они как деревянная колонна, подпирающая потолок. Механизм щелкнул, обозначив новый час, и в следующий миг Дарт очнулся.

– Вы как сюда попали?

– Хотели убедиться, что ты в порядке, – мягко ответила Флори. Жалобный скулеж Бо, раздавшийся на фоне, как нельзя лучше дополнил ее слова.

– Я… в порядке. – Дарт улыбнулся краешками губ, а затем кое-как уселся, подложив подушку под спину. Он позволил Бо запрыгнуть на постель и, потрепав его за ухо, задумчиво сказал: – А где Дес?

Флори вытянулась, словно струна, и ухватилась за пуговицу на платье, как делала всегда, когда нервничала:

– Спит.

Дарт удивленно хмыкнул, но больше ни о чем не спросил.

– Мы уж было подумали, что он и есть охотник на лютенов, – добавила Офелия.

– Ох, нет, он мой друг и самый безобидный человек, которого знаю. Вчера я хотел познакомить вас, – Дарт бросил быстрый взгляд на Флори, – но его планы резко изменились.

Длинная фраза далась ему с трудом. На последних словах он тяжело задышал и сполз по подушке.

– Ты уверен, что помощь врачевателя не нужна?

– Мне он не поможет, – сказал Дарт и тут же осекся, но случайно оброненную фразу уже подхватила Флори и, подавшись вперед, спросила:

– С тобой что-то не так?

Его молчание, тяжелый вздох, нахмуренные брови – ничто из этого не было ответом. Флори склонилась еще ближе, облокотившись на спинку кровати в изножье. Грозная тень, нависшая над Дартом и жаждущая правды.

– Расскажи, кто ты на самом деле.

– Когда можешь быть кем угодно, ты – никто.

Он произнес это с какой-то печалью в голосе, хотя пытался изобразить на лице нечто, похожее на улыбку.

– Все лютены – оборотни. – Дарт сделал паузу и выразительно посмотрел на них. Офелия почувствовала, как по телу поползли мурашки. Не видя лица сестры, она была уверена, что Флори поражена не меньше. – Безлюди наделяют лютенов силой, чтобы они усердно служили. Одни лютены превращаются в животных, другие меняют внешность, а я способен менять не форму, а содержание. Личность, проще говоря.

– Вот почему ты такой странный, – пробормотала Офелия. – Как здорово!

– Не думаю. – Дарт покачал головой. – Каждый раз это случайность, как новый узор в калейдоскопе. Я не могу выбирать. Вернее, могу, но… – Он прервался, чтобы обдумать дальнейшие слова. – Вчера я вмешался и сам выбрал личность для расследования, а сегодня получаю по заслугам.

– Тебя наказал хозяин? – тихо спросила Флори.

Дарт ничего не ответил. Впрочем, все было понятно по выражению его лица.

– Голодный дом любит, когда в нем живут разные люди.

– Почему его так назвали?

– Всегда стремится набить брюхо, все ему мало. Единственный безлюдь, кто с радостью принимает гостей. Другой бы вас не приютил.

– Хорошо, что не людоед, – пробормотала Офелия, вспомнив городские легенды.

– Нет, Офелия, мой дом никого не ест… – Дарт посмотрел на нее с усмешкой и добавил: – За исключением чересчур любопытных сестер.

Флори воинственно скрестила руки на груди:

– Боюсь, от нашего любопытства у твоего безлюдя случится несварение.

– Звучит как угроза.

Она одарила его ледяной улыбкой:

– Что ж, тогда спокойной ночи.

Ранним утром, спустившись на кухню, Флори обнаружила, что Дес пропал. Она даже на миг подумала, что события вчерашнего дня ей почудились, однако, выглянув во двор, обнаружила его спящим в плетеном кресле. Это обнадеживало. Раз он смог самостоятельно перебраться туда – значит, смесь вина и сонной одури его не убила.

С завтраком на подносе Флори заявилась к Дарту. Задернутые портьеры почти не пропускали солнечный свет, лампа рядом с кроватью не горела, и пришлось пробираться в потемках. Она подошла к окну и распахнула плотную ткань. Яркие лучи прорвались в комнату, подсвечивая пылинки, кружащие в воздухе. Интересно, эти шторы хоть раз кто-нибудь чистил?

Дарт все еще не вылезал из постели, хотя выглядел намного лучше и обрадовался еде. Когда он предложил составить ему компанию, Флори умостилась на краешке кровати. Изначально она пришла сюда в надежде разговорить Дарта и узнать что-то новое о безлюдях и лютенах. Полезно понимать сущность того, с кем оказался под одной крышей. Но не успела она задать вопрос, как подскочила от неожиданности, когда напольные часы забили. Стрелка застыла на полудне, хотя вместо привычных цифр время показывали объемные латунные фигурки. Часы бессовестно врали, поскольку сейчас было раннее утро.

– Кажется, часы сломались.

– Они показывают не время, – ответил Дарт, не обращая внимания на крошки, падающие на одеяло с тарелки.

Флори нахмурилась, не зная, что и думать. Поняв, что объяснений не дождется, она решила сама выяснить, в чем подвох, и подошла к часам, чтобы рассмотреть их. Из недр массивного резного остова вырывался низкий гул, словно внутри прятались не шестеренки, а приборная лампа. Тяжелый маятник за помутневшим стеклом лениво раскачивался, то зависая, то ускоряясь. Он жил вне времени и законов часового механизма. С циферблатом тоже было что-то не так: разделенный на двенадцать секторов, он имел одну-единственную стрелку, не сходившую с латунной фигурки, по очертаниям похожей на охотничье ружье. Остальные одиннадцать деталей имели разные формы: ложка, печатная машинка, скрипичный ключ, шляпа-цилиндр, бутылка, очки, художественная палитра, круг с лабиринтом внутри, ключ, перо и голова льва. Странный и бессвязный набор символов.

– Есть предположения, госпожа детектив? – спросил Дарт.

Голос раздался совсем рядом. Повернувшись, она едва не врезалась в Дарта. Он нетвердо стоял на ногах, маятником раскачиваясь перед ней.

– Тебе лучше прилечь, – сказала она, отстраняясь, и Дарт тут же рухнул обратно на кровать, будто только и ждал ее предложения.

– Кажется, я себя переоценил.

Дождавшись, когда он снова устроится в постели, Флори напомнила о часах, которые были чем-то другим, не связанным со временем.

– Они тут появились задолго до меня. Я лишь переплавил цифры в фигурки, чтобы проще ориентироваться в своих превращениях. Правда, механизм немного барахлит, не всегда улавливает момент, когда просыпаюсь: иногда звонит за мгновение до, иногда запаздывает. Стараюсь не вылезать из постели, пока не узнаю, кто я сегодня.

Дарт попытался изобразить улыбку, но получилось скверно.

– Поначалу новая способность меня пугала. Каждое утро просыпался другим человеком и думал, что сошел с ума. Так продолжалось, пока хозяин не предложил исправить часы. Двенадцать секторов на циферблате стали обозначать двенадцать личностей, а стрелкой теперь управляет не часовой механизм, а безлюдь. Я зову их «частности» – часы, показывающие личность.

Флори взглянула на стеклянную дверцу, закрывающую циферблат. Ключ торчал в замочной скважине как предостережение для любого, кто захочет вмешаться в игру безлюдя. Она вспомнила рассказ Дарта о причине его недуга.

– Но ты переводил стрелку сам, так ведь?

– Да. Я сделал это в пятый раз за все годы службы и освободил того, кого мы условились не отмечать на циферблате. Тринадцатого. Эта личность появляется, если я сам пытаюсь управлять частностями.

На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина – робкая полоса молчания на рубеже двух разных тем. Флори хотелось узнать как можно больше: например, о том, как Дарт попал сюда и как стал лютеном, почему он не может управлять своей силой, чем так опасен Тринадцатый, что приходится его запирать… Но все эти вопросы померкли в ее сознании, когда хлопнула дверь и в комнате раздался быстрый топот.

– Вот ты где, дорогуша! – выпалил Дес, обращаясь к Флори, а потом повернулся к другу: – Ты знаешь, что твои беззащитные сестрицы учудили? Напоили меня сонной одурью!

Лицо Деса пылало от гнева, глаза метали молнии. Каждое слово он сопровождал взмахом рук или резким жестом, отчего походил на птицу, угодившую в бурю. Флори мысленно выругалась, понимая, что опять ей придется отвечать за действия младшей сестры. Не дожидаясь новых обвинений, она решила пойти в наступление:

– Уж не знаю, что вы там пили, господин Десмонд, но когда мы нашли вас на кухне, от вас разило вином. Думаю, пустая бутылка будет доказательством.

– Вот тебе доказательство! – Дес выставил руку, покрытую красными пятнами. – У меня аллергия на сонную одурь.

Теперь точно не отвертеться. Приготовившись получить выговор от Дарта, Флори вдруг услышала его хохот.

– Тебе весело, а я чешусь, как лишайный, – пробурчал Дес.

– Ты, наверное, голоден? – примирительно спросила Флори.

Он бросил на нее опасливый взгляд:

– Сразу скажу: у меня аллергия на все виды ядов, особенно на крысиный.

– Дружище, не подавай Флори идеи, – предупредил Дарт.

Они оба засмеялись, явно обладая каким-то общим, понятным только им, чувством юмора. Дес тут же позабыл о старых обидах и охотно согласился утешиться едой. После завтрака он заявил, что с радостью останется до ужина. Флори досадливо цокнула языком, представив, как этот провокатор будет докучать целый день. Она бы отправилась на рынок, но не хотела оставлять приболевшего Дарта под присмотром человека, который о себе-то позаботиться не мог.

Дес пытался приложить компресс к руке, пораженной сыпью, но никак не мог приловчиться орудовать левой, и все его действия со стороны выглядели неловкими и неуклюжими. В конце концов Флори предложила помочь, чувствуя свою вину, ведь идея опоить Деса сонной одурью изначально принадлежала ей. Взявшись за дело, она обратила внимание на платки, повязанные на запястьях.

– Надо бы снять, чтобы не мешали.

Дес наотрез отказался. Флори пришлось изловчаться, забинтовывая ему руку, которой и без того хватало повязок. Когда в доме раздался звон дверных колокольчиков, Флори вздрогнула, и ее пальцы скользнули прямо в ладонь Деса, проворно поймавшую их в ловушку. Движение было резким, уверенным, но не грубым. Она растерялась и уставилась на него с немым вопросом. Его орехово-карие глаза обладали гипнотической притягательностью, выражая одновременно насмешку и вызов. Что бы он ни предлагал, Флори следовало отказаться.

Второй звонок раздался громче и настойчивее. Дес медленно разжал ладонь, отпуская Флори на встречу с гостем. Им оказался Рин. Она пригласила его в дом, но тот не захотел тревожить безлюдя понапрасну.

На веранде, опустевшей без кресел, присесть было некуда, и Флори оперлась спиной о перила. Рин остался стоять у дверей, скрестив руки на груди, всем своим строгим видом – позой, костюмом и выражением лица – напоминая школьного учителя.

– Начну, пожалуй, с плохой вести. – Он нахмурился. – Наше следствие не продвинулось дальше домыслов и голословных обвинений. Мы не можем найти того, кто подтвердит причастность Сильвера Голдена. Последняя надежда на вашу сестру. Вдруг она что-то видела…

Рин протянул портрет, нарисованный ее же рукой. Флори невольно улыбнулась, вспомнив тот странный вечер в таверне.

– А теперь о хорошем, – торжественно объявил Рин. – Я помню вашу просьбу подыскать более подходящее жилье для вас. Сейчас везде идут приготовления к Ярмарке, и в Хоттон как раз требуются оформители. Я зарекомендовал вас как чудесную мастерицу. Они готовы принять вас с сестрой на лето.

Флориана замерла, не зная, как реагировать на приглашение. Рин расценил ее молчание по-своему и поспешил пояснить:

– Хоттон – престижная школа-пансион, это прекрасный шанс для вас обеих… Если хорошо себя зарекомендуете, то сможете там работать, а Офелия – учиться.

– Хоттон – очень дорогая школа. Ни одного моего жалованья не хватит, чтобы оплатить обучение сестры.

– С этим мы разберемся, – с воодушевлением продолжал Рин. – Если ваш дом получит статус безлюдя, он перейдет городу. Выплаченной компенсации хватит на годы обучения.

– А потом нас вышвырнут на улицу?

Рин с шумом втянул носом воздух. Похоже, он злился.

– Флориана, я предлагаю вам руку помощи. Если это вам не нужно, так и скажите.

Она смутилась, не желая казаться грубой и неблагодарной. Предложение Рина действительно было заманчивым и разумным. Однако он не знал и половины того, что мешало сестрам перебраться в Хоттон.

– Я безмерно благодарна вам, господин Эверрайн, – с трудом выговорила Флори, – но обстоятельства вынуждают меня отказаться от предложения. Оно, без сомнения, прекрасно, но…

С минуту она молчала под строгим взглядом и от волнения крутила пуговицу на платье. Потом честно рассказала обо всем: как после смерти родителей у них отняли дом и наследство в Пьер-э-Метале стало их единственным пристанищем. Растратить деньги, полученные за фамильный дом, значило навсегда отказаться от настоящего дома в Лиме. Она призналась, что переживает за Офелию, которой снова придется привыкать к новым людям и месту, а напоследок вспомнила и о себе:

– Меня не интересует работа в школе. Я хочу стать домографом. Если устроюсь в Хоттоне, то навсегда распрощаюсь с мечтой.

Она посмотрела Рину в глаза, чтобы найти в них сочувствие, понимание, а взамен получила строгое беспристрастие.

– Знаете, Флориана, – задумчиво начал он, – у меня тоже есть стремления. Вот уже несколько лет я охочусь на Озерный дом. Вы о таком слышали?

Она отрицательно покачала головой, не понимая, к чему задан вопрос.

– Все называют его городской легендой, а я намерен доказать, что это настоящий безлюдь, потерянный много лет назад. – Он улыбнулся так мягко, как улыбаются мыслям о желаемом. Уловив ее растерянность, Рин пояснил свой неожиданный пассаж: – Я хотел изучать безлюдей, а в итоге нахожусь на службе у города, занимаясь чем угодно, но не исследованиями. Увы, чтобы реализовать истинные стремления, мне приходится быть кем-то еще. Путь к мечте никогда не состоит из одной только мечты.

Его слова полоснули по сердцу как лезвие. Флори опустила глаза и тихо ответила, что он прав. Заставила себя улыбнуться, хотя ее переполняли другие эмоции; чтобы выразить их, ей бы пришлось что-нибудь разбить, ударить, бросить… Так что лучше спрятаться за вежливой полуулыбкой.

На веранде внезапно нарисовался Десмонд, и Флори впервые обрадовалась его появлению. Рин и Дес сухо поприветствовали друг друга и заговорили о самочувствии Дарта. Флори была бы не прочь послушать их, но Рин отправил ее за Офелией и наверняка сделал так нарочно, чтобы на время избавиться от лишних ушей.

Когда сестры появились на веранде, Рин и Дес уже вернулись к теме расследования. Портрет Сильвера Голдена перекочевал в руки Офелии, и она долго разглядывала его, прежде чем сказать, что никогда не встречала этого человека. «Он похож на хитрого лиса», – заключила она, а Флори мысленно добавила: «Как и все домоторговцы». Судя по безрадостной усмешке Рина, такое определение пришлось ему по душе, а вот отсутствие малейших доказательств огорчило. Словно бы вторя всеобщему настроению, на кухне тревожно засвиристел чайник, и Офелия поспешила снять его с огня.

Дес подытожил разговор:

– Придется обращаться к столичному франту.

Несмотря на то что каждый город существовал обособленно и подчинялся сам себе, все по-прежнему называли столицей Делмар. Как бы ни пытались города отделиться друг от друга, Делмар владел морем, куда стекались реки других земель, и притягательной силой капитала, оседающего в карманах местных богачей. Здесь жили самые влиятельные люди, зарождались реформы и возникали передовые технологии.

Когда Рин сообщил, что сегодня же отправит в столицу официальное письмо, Дес многозначительно цокнул и закатил глаза:

– Ну, я ж говорю, франт! К столичным дельцам и на хромой собаке не подъедешь.

– Оставь ты бедную собаку в покое, – проворчал Рин.

Они обменялись еще парой язвительных реплик и разошлись, поскольку важные дела не позволяли домографу тратить время на пустую болтовню. Прощаясь, он поручил Флориане «подумать над его предложением», после чего укатил на черном, начищенном до блеска автомобиле.

– Что за предложение? – заискивающе спросил Дес. – Надеюсь, не руки и сердца?

– Тебе-то какое дело? – фыркнула она.

– Вдруг я – претендент на твою руку и сердце, – сказал он, а когда Флори фыркнула от возмущения, неуверенно добавил: – Ну, чисто гипотетически… могу им быть.

– Я так не думаю, – отрезала она, уходя. Дес засеменил следом, приговаривая:

– Ну почему же? Из нас получится чудесная пара. Я – человек, ты – тоже, мы просто созданы друг для друга.

Не зная, куда деться от навязчивого ухажера, она сбежала на кухню, однако Офелия, украдкой поглядывающая на них, ничуть не смутила Деса. Пытаясь скрыть неловкость, Флори притворилась, что проверяет кладовую, хотя еще вчера убедилась, что полки пусты. Ей пришлось перебить Деса, вещающего что-то об одиноких сердцах, и попросить его пополнить запасы еды. Он расценил это как шанс поухаживать и охотно согласился помочь.

Когда Дес ушел, весь дом облегченно выдохнул. С наступлением долгожданной умиротворяющей тишины Флори вспомнила, что хотела закончить вышивку на салфетках, и отправилась в мастерскую. Вскоре выяснилось, что в стеклянной комнате жарко, как в духовом шкафу, и долго здесь не высидеть. Тогда Флори перебралась на улицу и с наслаждением устроилась в тени, прямо на ступеньках. Живя в настоящем доме, она частенько сидела на крыльце с альбомом или пяльцами, и сейчас воспоминания нахлынули на нее неудержимым потоком. Погруженная в работу и свои мысли, она потеряла счет времени. Иногда к ней заглядывала Офелия – то с книгой, то со стаканом воды, то на пару с Бо. Всякий раз Флори отвлекалась, пропускала стежок, сбивалась и вздыхала. Когда дверь за ее спиной хлопнула громче обычного, она вздрогнула и, уколов палец иголкой, болезненно ойкнула.

– Извини, что напугал. Ты в порядке? – Дарт уселся рядом. Выглядел он намного лучше, чем утром: на щеках проступил здоровый румянец, с губ сошла синева, а глаза заблестели, словно кто-то зажег в них огонь.

– Привычное дело. – Флори невозмутимо пожала плечами. Как ни осторожничай с иголкой, а все равно когда-нибудь уколешься.

Они обменялись парой любезных вопросов и надолго замолчали, каждый занятый делом: она вышивала, но уже не так сосредоточенно, а он с отрешенной задумчивостью гладил Бо, который умостился между ними, рассчитывая на внимание обоих. В конце концов пес требовательно ткнул Флори под локоть, а потом зафырчал.

– Хочешь, чтобы я погладила тебя, малыш? – Она отвлеклась от вышивки и потрепала его за рыжее ухо. Пес был слишком обеспокоен, чтобы лежать смирно, и снова ткнул мокрым носом ее руку.

– Кажется, он учуял что-то в твоем кармане. – Дарт лукаво улыбнулся. – Ты там печенье прячешь?

Бо привлекло совсем другое: ключ. С тех пор как тот странным образом попал к ней, Флори ни разу не вспоминала о нем, но сейчас вновь ощутила тяжесть металла в кармане и невольно потянулась к нему. Бо утробно зарычал, не сводя с нее круглых, как пуговицы, глаз, и пришлось показать, что спрятано в кармане. Едва она раскрыла ладонь, Дарт выпалил:

– Ключ от безлюдя?! Где ты его взяла?

Открытие, чем оказался подарок старой незнакомки, ошеломило Флори. Странным образом воспоминания о той встрече размылись, а теперь стали приобретать былую четкость.

– На днях я встретила на рынке пожилую женщину, и она…

– Проклятье, – сквозь зубы процедил Дарт. – Паучиха!

– Паучиха? – переспросила Флори, словно ослышалась.

– Лютина из Паучьего дома. Учуяла вас на совете.

Значит, вот кто околачивался тогда перед дверью. Флори слышала голос и узнала бы его после, не будь Паучиха лютиной, способной менять облик.

– Зачем ты взяла у нее ключ?

– Она предложила убежище, а я подумала, что отказываться от помощи невежливо.

Флори попыталась оправдаться, но быстро смекнула, что Дарта этим не убедить.

– И ты поверила первой встречной?

– Да! – воскликнула она. – Поверила, как и тебе. Ты ведь тоже был для нас «первым встречным». И как думаешь, кто вызывает больше доверия: милая старушка или полоумный лютен?

Флори закончила свою тираду усталым выдохом, как будто истратила на пререкания последние силы. Дарта задели ее слова. Опустив глаза, он повертел в руках ключ, ставший причиной их раздора. Между ними повисла напряженная пауза. Флори не решалась заговорить первой. Спустя несколько минут Дарт протяжно вздохнул и спросил:

– Знаешь, что значит принять ключ от безлюдя?

Флори покачала головой.

– Ты согласилась прийти в Паучий дом.

– Внемлю твоему совету и не пойду туда, – заявила она с сарказмом. – Доволен?

– Тогда безлюдь сочтет, что ты оставила ключ себе, а так делают только лютены, – здесь Дарт выдержал многозначительную паузу, а потом заключил: – Если не хочешь навечно поселиться в Паучьем доме, то идти придется.

Флори стало неловко, что она, такая мнительная и придирчивая с Дартом, так легко доверилась Паучихе. В сравнении с этой постыдной ошибкой посещение Паучьего дома виделось сущим пустяком.

– Нам нужно идти прямо сейчас, – голос Дарта вывел ее из оцепенения.

Второпях Флори отнесла корзинку с рукоделием в спальню, где застала Офелию за чтением. Узнав о том, что случилось, Фе чуть не выпрыгнула из платья от удивления.

– Опять бросаете меня одну?! – фыркнула она вслед.

Спускаясь по лестнице, Флори услышала из кухни недовольные возгласы Деса. Он только что вернулся и узнал, что остается приглядывать за Офелией и безлюдем. Его голос всегда был звонким и резким, а сейчас, преисполненный возмущения, вызывал головную боль. Негодование Деса состояло из трех этапов: вначале он раскричался, потом перешел на ворчание, а в завершение просто насупился, как ребенок. Затем к нему добавилась еще одна недовольная гримаса. Офелия обижалась, что снова уходят без нее, и даже не задумывалась о том, что Флори с радостью обменяла бы свои приключения на спокойный вечер в доме.

Но они давно утратили и дом, и спокойствие.

Дорога в город пролегала через пшеничное поле и ныряла в застроенные кварталы. Шагая вслед за Дартом, Флори попыталась выведать, что ждет их в Паучьем доме.

– Странно, что ты не знаешь историю безлюдей, – ответил он, снова корча из себя умника.

– Я приезжая. У нас все по-другому.

– По-другому? – переспросил Дарт, и его губы, всегда готовые к насмешливой улыбке, дрогнули. – У вас ходят на руках? Дома строят людей? Реки текут вспять?

Он продолжал подтрунивать над ней с каким-то особым азартом, точно ждал, что она сорвется. Флори ничего не ответила и отвернулась, делая вид, что пшеничные колосья интереснее, нежели остроумие ее спутника. Спустя несколько минут молчаливого шествия Дарт примирительно спросил:

– И что там, в других городах? Я никогда там не был… и вряд ли буду. Протокол запрещает лютенам покидать место службы.

Он сказал это легко и смиренно, безо всякого сожаления, в то время как для Флори заточение в Пьер-э-Метале было мучением. Из этого города, как из тюрьмы, она отчаянно рвалась на свободу.

В ее родном Лиме безлюди появлялись редко. За домами следили, не позволяя им подолгу оставаться в запустении, и согласовывали каждый переезд жильцов – так городская служба Удержателей контролировала популяцию безлюдей. Конечно, случались просчеты, и тогда кое-где, на окраинах, возникал новый безлюдь, присоединяясь к числу домов под управлением домографа. Он справлялся без помощи лютенов, подземных тоннелей и служебных протоколов.

Флориане приходилось иметь дело с Удержателями: с этими цепкими, нудными, точно зубоврачебная дрель, пронырами, одними из тех, кто помешал им вернуться в настоящий дом. Они задержались в Пьер-э-Метале не более чем на месяц, занятые похоронами, наследством и бумажной волокитой. За это время вездесущие Удержатели прознали, что дом пуст, и поставили его под надзор. Все закончилось тем, что городская управа досрочно расторгла договор аренды и выставила сестер за дверь. «Дом вверялся семье Гордер, а вы уже не семья», – заявили им.

Флори осеклась и затихла. Она не знала, зачем рассказала Дарту не только о безлюдях в Лиме, но и о том, как у них отобрали дом.

– Раз они так пекутся о том, чтобы дома оставались жилыми, почему упрямятся сейчас?

– Нам готовы продать его, если мы заплатим Удержателям неустойку. Сумма неподъемная, продажа дома в Пьер-э-Метале не покроет и половины.

Разговоры о доме вызывали у нее странные чувства: сложно было держать тревожные мысли в себе, ими хотелось поделиться, но когда Флори касалась этой темы, становилось еще тяжелее.

– Если хочешь быть домографом, тебе придется вызубрить биографию местных безлюдей, – назидательно изрек Дарт.

Флори уже собралась признать его замечание справедливым, но тут сообразила: она не рассказывала ему о своих стремлениях.

– С чего ты взял?

– Что ты метишь в домографы? – небрежно переспросил он и бросил на нее хитрый взгляд. – Ты знаешь о безлюдях больше, чем остальные горожане, постоянно расспрашиваешь о них и до сих пор не сбежала, хотя не доверяешь мне. Твое любопытство сильнее предосторожности.

Услышав правду о себе, она разозлилась. Дарт с такой легкостью разоблачал ее, будто читал мысли.

Незаметно они дошли до района, названного Цветочным Гротом. Одинаковые каменные домики, жмущиеся друг к другу, и впрямь напоминали стены пещеры, а увитые плющом арки, соединяющие крыши, были ее сводами.

– Я знаю о безлюдях из книг о градоустройстве, – продолжила Флори чуть погодя. – Там лишь короткие заметки и редкие упоминания, но этого хватило, чтобы я решила стать домографом. Папе идея не нравилась, он считал, что бродить по заброшенным домам опасно, тем более для меня.

– Вздор какой! – воскликнул Дарт, и его голос эхом отразился от каменных стен. – По-моему, работать с избалованными детишками куда опаснее, чем с безлюдями. М-м, что скажешь?

Он подмигнул, Флори улыбнулась в ответ. Даже после учебы в академии она не свыклась с мыслью, что учить рисованию – ее призвание.

– Скажу, что мы оба знаем, каково это: чувствовать себя не тем, кто ты есть.

Глаза Дарта вмиг потускнели, и по тому, как он смутился, она поняла, что задела его за живое. Возникла тишина, прерываемая стуком камешков, попадавших под ноги.

– А ты не думал о том, какая из твоих личностей – ты настоящий?

Дарт поглядел на нее вполоборота и усмехнулся:

– Лишь бы не тринадцатая.

За разговором они нырнули в Муравейник, за которым начинались прибрежные улицы, примыкающие к Почтовому каналу. Дарту и Флори предстояло перебраться на другой берег, где возвышались пологие холмы. Там улицы-лестницы резко уходили вверх, прочерчивая на зеленых склонах бурые зигзаги из брусчатки.

Берега соединял пешеходный мост; при строительстве его нарекли Серпом из-за его дугообразного металлического тела, хотя среди обывателей он звался Мостом бедняков. Его антагонист в восточной части Пьер-э-Металя стал Мостом богачей, поскольку предназначался для проезда городского транспорта и тех, кто мог позволить себе личный автомобиль.

Почтовый канал атласной лентой вился вдоль пологих склонов. Водную гладь рассекали суда: легкие, юркие, сколоченные из досок, они служили для срочных отправлений и казались крохотными на фоне длинноносых барж, что перевозили грузы. У причала покачивался паром – на таком же совсем недавно путешествовала и она. С разочарованием вспомнив поездку в Лим, Флори прибавила шагу, чтобы не потерять в толпе Дарта.

На мосту было шумно и многолюдно. Находчивый старичок сдавал в аренду бинокли. Деревянная табличка на его шее гласила: «Загляни в богатую жизнь Пьер-э-Металя», а голос из рупора призывал прохожих полюбоваться самым живописным кварталом города. С места, что занял старый проныра, открывалась панорама на Зеленые холмы: роскошные особняки, сады и частные пристани. Флори каждую неделю воочию видела их и не подозревала, что люди готовы платить за это. Кто-то в толпе даже умудрился поругаться, не поделив бинокль, дающий шанс посмотреть на богатую жизнь свысока.

Прорвавшись сквозь гущу людей, Дарт и Флори очутились на другой стороне Почтового канала. Чем дальше уводила петляющая тропа, тем мрачнее становились предчувствия. Вначале на краю склона виднелась лишь темная точка, постепенно она приняла очертания дома: двухэтажного и вытянутого, точно приплюснутого сверху. Упасть ему не давали длинные подпорки, похожие на паучьи лапы. Сам дом был сколочен из черных, будто покрытых смолой досок. Одного взгляда на безлюдя хватило, чтобы передумать к нему приближаться. Рассказ Дарта лишь упрочил это желание.

Раньше здесь жили строители Почтового канала. Дом наскоро сколотили из подручных материалов и даже не позаботились о его устойчивости. Строители считались кем-то вроде ловкачей, создающих карточные домики: их умение заключалось не в том, чтобы возвести прочное сооружение, а в том, чтобы собрать конструкцию, которая бы сразу не развалилась. Вот и Паучий дом – с виду шаткий и хлипкий – уже много лет стоял на холме, вцепившись в него лапами-подпорками.

Забравшись по деревянным ступеням, они оказались перед дверью. Ворчливо скрипя петлями, она открылась за миг до того, как Дарт прикоснулся к ней. Из дома дохнуло застарелой гарью и сыростью.

– Пойдем, – Дарт поманил Флори за собой, – нас уже ждут.

Они осторожно шагнули внутрь. Дверь захлопнулась за ними, и наступила кромешная тьма: покрытые копотью окна не пропускали солнечный свет, ни одной лампы или свечи не горело. Флори не видела Дарта, но чувствовала его прерывистое дыхание, в котором слышалось тревожное ожидание. Мурашки стали паучьими лапками, забегавшими по всему телу, и она поежилась, чтобы сбросить с себя неприятное ощущение.

С их появлением безлюдь ожил. Под потолком что-то зарокотало, пол дрогнул и заскрипел. Флори почувствовала, как в ногу впивается гвоздь, вылезший из досок, и хотела отступить назад, но Дарт схватил ее, не давая сдвинуться с места. В темноте зажегся слабый свет. Флори посмотрела наверх. Там, среди потолочных балок, оплетенных паутиной, мелькнул чей-то силуэт.

– Так-так, кто к нам пожаловал? Лютен из Голодного дома? Да еще и с той, кого прячет? Как любопытно!

Силуэт наверху скользнул в сторону и, выйдя из пятна света, растворился в темноте. Присутствие Паучихи выдавал только шелест ее одеяния.

– Мы пришли, чтобы вернуть ключ, – заявил Дарт.

Фигура вновь вышла на свет, но уменьшилась вдвое: усохла, сгорбилась и, опустившись на четвереньки, поползла вниз по лестнице. Вначале переступали руки, к ним приставлялись колени, а спина то вытягивалась, то вновь сутулилась, выворачиваясь под немыслимым углом. Преодолев все ступени, Паучиха ухватилась за перила и распрямила свое гуттаперчевое тело.

Флори невольно отшатнулась. Вблизи лютина выглядела еще страшнее, лишь отдаленно напоминая старушку с рынка. Теперь ее лицо избороздили морщины и шрамы, а голова выглядела слишком большой из-за копны седых волос.

– Я тебя в гости не звала, Дарт. Верни ключ и проваливай. – Голос Паучихи прозвучал почти зловеще. Услышав его, Флори незамедлительно сделала бы то, что велено, однако Дарт вложил ключ в ее ладонь и шепнул:

– Вернуть его должна ты.

Паучиха уже тянула к ней свою костлявую руку, и Флори оставалось лишь разжать пальцы, чтобы избавиться от проблемы, которую сама же и создала. Лютина сцапала ключ и перевела презрительный взгляд на Дарта:

– Ах ты, хитрец, удумал лишить меня добычи?

– Я как раз хотел обсудить это, – деловито начал он. – Мой хозяин предпочел бы сохранить в тайне, что приютил гостей. Он предлагает сделку: молчишь ты – молчу и я.

Лютина запрокинула голову и сипло захохотала:

– Молчащая Паучиха или говорящая – какая разница? Чего бояться прихвостню домографа, притворщику и предателю? – Она прикрыла рот ладонью, как будто сожалея о сказанном, а затем язвительно добавила: – Кажется, я проболталась. Видишь, как легко выдавать секреты, когда они не твои?

– Зря стараешься, – хмыкнул Дарт с кривой ухмылкой.

– Лжец! – гаркнула Паучиха. – Ни один безлюдь не прикажет лютену принять жильцов, на то и зовется безлюдем. Твой хозяин не давал указаний, ты сам попросил у него об этом. Ведь так?

Последовала долгая пауза. Флори замерла в ожидании правды, Дарт нервно одернул манжеты охотничьей куртки, а Паучиха каким-то неведомым образом подобралась еще ближе, действуя на нервы.

– Тебе запретили заманивать людей, – сказал Дарт вместо того, чтобы ответить на обвинения. – Я буду вынужден доложить о нарушении Протокола.

– Протокола? – раздраженно повторила Паучиха. – Судя по всему, ты не знаешь из него ни строчки.

– Мы уходим, Фло, – заявил Дарт и сорвался с места.

Она бы последовала за ним, но помедлила, чувствуя, как опора уходит из-под ног. С грохотом досок и рокотом подвижных стен дом превратился в живого монстра, который вертелся и брыкался, пытаясь сбросить их со своего тела. Падая, Флори налетела на Дарта, и вдвоем они кубарем покатились по полу, а вслед за ними с нарастающим гулом и скрежетом грузно заскользило по наклонной старое пианино. Прежде чем расстроенная вдрызг махина врезалась в стену, они успели юркнуть в следующий проем, что и спасло их. Едва они перевалились через порог, дверь захлопнулась, клацнув замками. Комнаты в Паучьем доме имели сквозной проход, образовывая собой цепочку ловушек: выбравшись из одной, тут же попадаешь в другую.

– Добро пожаловать в Паучий дом! – с сарказмом объявил Дарт, обнаружив, что и вторая дверь заперта. Он повернулся к Флори, чтобы сообщить эту новость, но передумал и спросил: – Ты цела?

Она заверила, что все в порядке, хотя тело ныло так, будто побывало в камнедробилке. Обессиленно рухнув на спину, Флори устремила взгляд наверх; над ней простирался высокий балочный потолок с проблесками света, что пробивался сквозь дыры в крыше. С балок, точно бахрома, свисали белые нити, на которых медленно, с металлическим звоном раскачивались ключи, как бы дразня: «Попробуй найди подходящий». Дарт попытался раз, другой, третий… Потом догадался по очертаниям замочной скважины определить форму ключа – и дело быстро двинулось вперед. Он доставал ключи с потолка, а Флори примеряла их к двери. Ряды под потолком редели, но ничего похожего на короткий штырь с тремя зубцами не попадалось. У Флори голова шла кругом, и мысли ее были заняты совершенно другим.

– Дарт, это правда? – выпалила она, когда он запульнул очередной ключ в стену.

– Что именно?

– Приютить нас в безлюде – твоя идея?

– Моя. – Его голос показался Флори печальным. – Теперь и ты считаешь меня лжецом?

– Нет. Я считаю это добрым поступком. Спасибо.

Его лицо на миг озарилось улыбкой, а после обрело прежнюю серьезность:

– Сейчас не самое подходящее время. Посюсюкаем позже.

Он передал ей ключ и вернулся к поиску следующего. Когда замочный механизм щелкнул, Флори победно вскрикнула. Распахнув дверь, она первой шагнула за порог и слишком поздно поняла, что за ним ее ждет пустота. Все произошло за считаные мгновения; только она сделала шаг, как провалилась в бездну и тут же приземлилась на что-то мягкое. Не было ни боли, ни столкновения. Тело отпружинило, словно упало на упругий матрас, нога провалилась куда-то, а руки прилипли к поверхности – огромной паучьей сети над зияющей пустотой.

Флори пошарила взглядом вокруг и высоко надо собой заметила дверь, откуда выпала. Дарт остался там, взаперти. Это была вовсе не случайность, а хитроумная ловушка. Стоило так подумать, и с потолка сорвался скрипучий смех. Скрюченная фигурка, распластавшись на балках, почти сливалась с темнотой, и лишь движение выдавало Паучиху. Флори боялась пошевелиться и беспомощно наблюдала, как лютина подбирается все ближе. Паутина тряслась, проседала под весом и в любой момент могла оборваться, скормив ее черной бездне.

– Да-а-а-арт! – отчаянно завопила она.

– Я не буду тебя убивать, милая. Всего лишь заберу у тебя немного страха.

Подцепив из седой копны тонкую нить, Паучиха принялась скатывать ее между пальцами, и тогда стало ясно, что вместо волос голову оплетает настоящая паутина. Паучиха смачно плюнула на пальцы и продолжила плести сети.

От осознания происходящего свело желудок. Флори попыталась вырваться и, освободив ногу, лягнула Паучиху в колено.

– Ах ты, упрямая дрянь! – прошипела лютина и швырнула ей в лицо комок липкой паутины.

Флори дернулась, замотала головой и вдруг явственно ощутила, как натяжение нитей ослабло. Она снова падала. Крик ужаса вырвался из груди и смолк, когда Флори рухнула в кучу чего-то мокрого и зловонного. Тело пронзило жгучей болью, и сознание не выдержало – отключилось. Погружаясь в вязкую темноту беспамятства, мыслями она звала Дарта на помощь, но ей никто не ответил.

Смирившись с участью младшей сестры, которая вечно остается не у дел, Офелия попыталась чем-нибудь себя занять: разобрала мешок с продуктами, умяла кусок сдобной булки, щедро намазанный сметаной с сахаром, а потом, заслышав с улицы бренчание гитары, вышла во двор. Развалившись на траве, Дес лениво перебирал струны и бормотал несвязные слова. Его единственным слушателем был Бо, грызущий старый башмак.

Заметив Офелию, Дес вдруг вспомнил, зачем его позвали, и предложил присоединиться к ним.

– Чтобы жариться под солнцем и бездельничать? – колко уточнила она.

– Я не ленюсь, я набираюсь сил, – ответил Дес и, отложив гитару, принял более серьезную позу: сел. Впервые Офелия увидела на его лице что-то вроде смущения.

Она плюхнулась на траву рядом, и какое-то время все трое в тишине созерцали куст бульденежи, разросшийся у изгороди. Белые соцветия напоминали шарики мороженого, и от жары оно медленно таяло, роняя на землю капли-лепестки.

– А какие цветы любит твоя сестра? – неожиданно выдал Дес, изображая на лице полное безразличие, словно спрашивал просто от скуки. Кажется, он считал Офелию дурехой, не знающей, почему парни на самом деле интересуются такими вещами.

Она хитро улыбнулась, не собираясь поддаваться на его уловку:

– У тебя, наверное, в детстве не было книги с загадками.

– Ты о чем? – Дес растерянно почесал кончик носа.

– Меня эта книга многому научила, – продолжала Офелия с серьезным видом, чтобы придать словам значимости и казаться взрослее. – Когда попадалась интересная головоломка, я могла часами размышлять над ней. А на скучную не тратила время, сразу смотрела ответ на последней странице.

– И-и-и?

Она вздохнула, как будто бы ее утомила сама мысль, что придется объяснять очевидное.

– В загадке важен не сам ответ, а его поиск. Ну а если хочешь узнать все и сразу – значит, тебе и загадка не очень-то интересна. – Офелия небрежно пожала плечами. – Вот и с людьми так.

– Мне все интересно, – ответил Дес с лукавой улыбкой. – А чем интересуется твоя сестра?

– Безлюдями… – бросила Офелия, а потом для убедительности добавила: – И домографами.

Дес недовольно поджал губы и больше вопросов не задавал. Он вспомнил о гитаре и заиграл какую-то печальную мелодию. Должно быть, она передавала его сердечные терзания, и Бо так проникся ими, что начал подвывать, добавив песне немного трагизма.

Дослушав их дуэт, Офелия вернулась в дом. По скрипу дощатого пола она поняла, что безлюдь встревожен отсутствием лютена. Дарта и Флори не было третий час, здесь уже впору начать волноваться. Дожидаясь их в библиотеке, Офелия пыталась отвлечься чтением, но вместо этого поглядывала на часы и вслушивалась в тишину дома.

Она знала, что за книжным стеллажом в библиотеке скрывается вход в тоннели; поэтому, когда с той стороны постучали, не испугалась, а радостно встрепенулась и вскочила с кресла, чтобы отворить дверь. Довольно быстро на полке нашелся рычаг, замаскированный под томик травяной энциклопедии, Офелия потянула его на себя – и механизм пришел в движение. В комнату ворвался землистый запах тоннеля и другой: более резкий, кисловатый, словно из старой бочки с квашеной капустой. Вначале она учуяла, что за дверью чужак, а потом встретилась с ним лицом к лицу. Из тоннеля шагнул невысокий, с нее ростом, мужик с рыжей кудлатой бородой. Маленькие глазки-буравчики одним недобрым взглядом дали понять, что впустить его было непростительной ошибкой. Почуяв исходящую от него опасность, Офелия без раздумий бросилась прочь. Рыжебородый с топотом и пыхтением пустился вдогонку и поймал бы ее, не попадись на пути дверь, задержавшая его. Выскочив в коридор, Офелия завизжала так, что у самой заложило уши. Она слетела по ступеням и врезалась в подоспевшего на помощь Деса.

– Что… здесь… творится?! – с тяжелым придыханием выпалил непрошеный гость, показавшись на лестнице.

– Вот ты нам и объясни. – Дес шагнул вперед, сжав кулаки. Вид у него был не то что грозный, но уверенный и весьма серьезный.

– Я пришел к Дарту по срочному делу, и кого я вижу? Двух незнакомцев! В безлюде! В такое-то неспокойное время! – возмущался рыжебородый, хватая ртом воздух.

– Я его друг, это моя сестра, – кивнув в сторону Офелии, заявил Дес. – А ты что за рыба?

– Лютен из Корень-дома, – сбитый с толку, промямлил гость и тут же подозрительно сощурил глазки-буравчики: – Куда подевался Дарт?

– Отбыл по поручению домографа, – не задумываясь, соврал Дес. – А я тут за безлюдем присматриваю. Сам говоришь, времена сейчас неспокойные…

Он усмехнулся, но отделаться от лютена из Корень-дома оказалось непросто; тот врос в лестницу, будто сорняк, и упрямо заявил:

– Я не сдвинусь с места, пока Дарт не вернется и лично не объяснит, почему в его безлюде ошиваются чужаки.

– Еще одно такое слово, и я начищу ступеньки твоей физиономией.

– Ты что это, угрожаешь мне? – Рыжебородый едва не задохнулся от возмущения.

– Даю дружеский совет. Возвращайся в свое подземелье и запрись на все замки. Рот тоже желательно держать закрытым.

– Ну уж нет! – Ощетинившись от злости, лютен решительно направился к Десу и разразился пламенной речью: – Вы тут занимаетесь укрывательством, но я-то вижу, что Дарт нарушил сразу несколько правил Протокола. Я дождусь его и лично призову к ответственности! И домографу доложу!

На последних словах он вплотную подошел к Десу, и это было ошибкой. Останься рыжебородый на лестнице, успел бы среагировать, однако он даже не дернулся, пока ему не врезали кулаком в нос. Затем Дес схватил лютена за шкирку и потащил к двери, которая распахнулась сама собой. Рыжебородый беспомощно махал руками, пытаясь вырваться, и истошно вопил.

– Всего доброго! Рад знакомству! – выпалил Дес, вышвырнув его на улицу.

Дверь захлопнулась, замочные механизмы сварливо заскрежетали. Дес размял ушибленные пальцы и хмуро взглянул на Офелию:

– Откуда он взялся?

Растерянная и напуганная, она не смогла сразу признаться, что натворила, а раздавшийся шум освободил ее от такой необходимости. Изгнанный лютен рвался обратно, ожесточенно колотя кулаками и сыпля ругательствами.

– Пойди-ка проверь дверь в тоннели, – бросил Дес, – пока сюда еще кого-нибудь не принесло.

Офелия спохватилась и побежала в библиотеку. К тому времени, когда книжный стеллаж вернулся на место, закрывая тайный ход, крики и стук внизу прекратились. Остался только глухой рокот, извещающий о том, что безлюдь встревожен. Вначале она думала, что все из-за разбушевавшегося лютена, а потом услышала шарканье и громкий протяжный скрип. Стена библиотеки разверзлась, и из темноты в комнату ввалился Дарт, держащий на руках Флори. Сестра казалась тряпичной куклой: обмякшей и будто бы неживой. Офелия застыла в ужасе, и голос Дарта донесся до нее словно издалека, гулкий и призрачный, как все вокруг.

– …Много льда и кухонные полотенца. Нужно приложить холод к ушибам. Ты меня слышишь, Офелия?!

Оклик вывел ее из оцепенения, и она поспешила выполнять полученные указания, успокаивая себя тем, что Дарт упомянул лишь об ушибах. Значит, Флори жива и ее жизни ничто не угрожает.

За пару минут Офелия сбегала за всем необходимым и, вернувшись, застала Деса, суетившегося в коридоре, чтобы открыть перед Дартом дверь в неизвестную комнату напротив библиотеки. Это была спальная с большой кроватью, куда положили Флори – такую маленькую и беззащитную, какой Офелия ее никогда не видела.

Дарт поторопил ее, снова потребовав лед, а Десу поручил разыскать Рина, чтобы тот отвез Флори в лечебницу.

– Она в порядке? – спросила Офелия, роняя все принесенное на пол. Когда она волновалась, то становилась совсем неуклюжей.

– Да, но будет лучше, если ты поможешь, – заявил Дарт хмуро.

Дес выскользнул из комнаты, и они остались вдвоем: она заматывала лед в полотенца, Дарт гремел ящиками комода, стоящего в углу.

Одеревеневшими от холода пальцами Офелия приложила компресс к плечу сестры, где уже расползлось синее пятно.

– Что произошло?

– То, чего я боялся, – нехотя ответил Дарт, вернувшись с пузатой бутылкой, полной какой-то прозрачной жидкости. Смочив край полотенца, он осторожно приложил его к ссадине на локте Флори, смывая запекшуюся кровь.

С губ ее сорвался болезненный стон, и Флориана медленно, словно ожившая скульптура, подняла веки. Блуждающий взгляд долго фокусировался на их лицах и первой нашел Офелию. Флори попыталась выдавить улыбку, но на измученном лице та смотрелась чужой и ненастоящей. Лучше бы она не тратила на это силы, подумала Офелия и спросила:

– Как ты?

– Как человек, выпавший из паутины.

Офелия покрылась мурашками лишь представив, каких размеров были паутина, поместившая на себе человека, и тот паук, что ее сплел.

Дарт поручил Офелии ухаживать за сестрой и обрабатывать ссадины, а после, убедившись, что она справится без него, ушел, заметно прихрамывая. Видимо, и ему досталось от Паучьего дома.

Офелия ответственно отнеслась к заданию и вопреки возражениям сестры тщательно обработала каждую царапину, почувствовав себя очень взрослой. Обычно все было наоборот: Флори заботилась о ней, опекала и старалась уберечь от всех невзгод. Разобравшись с лечебными примочками, Офелия спустилась на кухню, чтобы заварить чай, но Дарт уже все сделал сам, оставалось только отнести чашку. Она вызвалась помочь, но прежде решилась поведать о визите лютена из Корень-дома.

За время ее рассказа Дарт сменил несколько выражений лица: с озадаченного на удивленное, а затем на гневное. Взгляд у него был таким испепеляющим, что Офелия представила себя горсткой золы.

– Сколько же с вами проблем, – выдохнул Дарт и потер виски, словно пытался унять головную боль.

– Хуже одной Гордер могут быть только сестры Гордер! – гордо заявила Офелия. Именно таким восклицанием отец реагировал на их провинности, что считалось высшей степенью его недовольства.

– Да, так вам и следует представляться, – хмыкнул Дарт.

Офелия подхватила кружку и поспешила к сестре, но едва не пролила все в холле, когда испугалась внезапного появления Деса.

– Машина готова? – спросил Дарт с ходу, однако по взволнованному виду друга мог бы догадаться, что все шло не по плану. Выяснилось, что занятой Рин прислал вместо себя врачевателя, а Дарт не хотел его впускать. Дес попытался успокоить его:

– Это свой человек, из управления. Он не ослушается Рина и никому не разболтает о том, что здесь увидит. Да ему за молчание тройное жалованье платят!

– Деньги – это кляп, который быстро заканчивается, – неодобрительно сказал Дарт. – Это все равно что затыкать рот леденцом.

– Дружище, будет хуже, если мы отправим ее в лечебницу и проколемся на первом же вопросе. – Дес похлопал его по плечу, и Дарт невольно поморщился. – Поверь, Рин знает, что делает.

– С каких пор ты с ним соглашаешься?

– Не злись. Я не виноват, что его мнение иногда совпадает со здравым смыслом.

В конце концов было решено впустить врачевателя, и Дес ушел за ним. Дарт поспешил спровадить Офелию с глаз долой, и она, затаившись в комнате, могла только догадываться о происходящем по шуму торопливых шагов на лестнице, негромких разговоров, лязга замков на чемодане врачевателя, звона лекарственных пузырьков. Врачеватель проводил осмотр слишком долго – так ей показалось. Когда дверь за ним захлопнулась, Офелия вернулась к сестре. Выглядела та уже лучше: щеки порозовели, темные кудри изящным ореолом легли на подушке, но хрупкость фарфоровой фигурки никуда не делась.

– Не смотри на меня так, это просто ушибы.

Желая показаться здоровой и бодрой, Флори поворочалась и уселась, однако от Офелии не ускользнуло, как та скривилась при неосторожном движении. Гримаса боли появилась лишь на мгновение – и стерлась, чтобы не разрушить образ сильной старшей сестры. Офелия терпеть не могла, когда взрослые так делали. Они не показывали свою слабость и даже если болели – переносили это кротко и стойко, почти незаметно, убеждая, что все хорошо. Они притворялись так долго и так правдоподобно, что Офелия верила в их неуязвимость и не допускала мысли, что с ними может приключиться что-то страшное. Но все обернулось обманом! Теперь, когда ее сильные, смелые родители были мертвы, Офелия знала, что каждый хрупок, слаб и уязвим.

Она присела на краешек кровати, и Флори наконец поведала ей о Паучьем доме и его лютине, ловушках безлюдя, огромной паутине и своем падении. Потом она замолчала, встретившись с провалом в памяти. Потеряв сознание, Флори понятия не имела, что произошло дальше, и не меньше Офелии нуждалась в рассказе очевидца. Как раз вовремя в комнату заглянул Дарт, будто ждал за дверью, чтобы появиться в нужный момент.

– Врачеватель сказал, что тебе нужен отдых и крепкий сон. Так что вот. – Дарт поставил на прикроватный столик маленький пузырек, в котором Офелия сразу узнала сонную одурь, а вторую склянку, водруженную рядом, она раньше не видела. – Чайная ложка сонной одури перед сном и пару капель бодрящей с утра.

Кажется, он куда-то спешил, потому что говорил быстро и выглядел взвинченным. Однако Флориана не собиралась отпускать его без объяснений.

– Можешь рассказать, что случилось после того, как я упала?

Дарт нервно дернул плечом, точно собирался отказать, но все же ответил:

– Ты упала на груду старых матрасов. Когда я выбрался из ловушки и спустился, ты была уже без сознания. Я… испугался за тебя и сразу поспешил вернуться сюда через тоннели.

– А Паучиха?

– Забилась в угол, потому что знает, что ей грозит. Паучий дом уже давно в сложном положении: он питается страхом, и лютина вынуждена его кормить. Заманивает бродячих собак, завлекает обманом детей – и кошмарит их, пока безлюдь не нажрется. Рин запретил использовать человеческий страх и вынес предупреждение, что снесет дом, если подобное повторится. И оно повторилось, как видишь.

– Паучиха творит ужасные вещи, – выпалила Флориана, – ее нужно наказать.

– А разве прислуживание монстру не есть наказание? – Дарт невозмутимо повел бровью.

Флори поджала губы и ничего не ответила. Она всегда старалась находить верное решение, следовать непреложной истине, но здесь, очевидно, не могла определить, что правильно.

– Будь ты домографом, то снесла бы дом? Смогла бы убить разумное существо?

Она медленно покачала головой, как будто сомневаясь в собственном «нет».

– Мне пора, – заявил Дарт, нарушив неловкое молчание. – Нужно решить проблему с Сильваном. – Прочитав на лицах сестер недоумение, он пояснил: – Лютен из Корень-дома. Приходил сегодня, говорил, у него ко мне важное дело.

Вскоре Дарт ушел через подземные тоннели, а Десмонд, по сложившейся традиции, остался, чтобы приглядеть за сестрами, хотя обеим эта опека казалась лишней, однако после всех неприятностей, учиненных ими, возразить ни одна из них не посмела. Впервые идея просто сидеть в комнате пришлась им по душе.

Весь вечер Офелия провела в заботах о сестре: перекладывала подушки, чтобы той было удобно лежать, меняла компрессы и таскала еду на подносе. В очередной раз заглянув на кухню, она услышала с улицы бренчание гитары и вновь стала размышлять над загадкой, почему Дес так не любит находиться в доме, если сам безлюдь довольно благосклонен к нему. Через стеклянные двери мастерской она увидела уже знакомую картину: Дес сидел на траве и покачивался в такт мелодии, которую играл. Когда Офелия окликнула его, он прервался и настороженно спросил:

– Что-то случилось?

– Нет-нет, – поспешила успокоить она, – я просто хотела предложить выпить с нами чаю.

– Только если он без сонной одури.

– Обещаю.

Убедившись, что никто не собирается его усыплять, Дес принял приглашение, и они вернулись на кухню. Разливая чай по кружкам, Офелия будто бы случайно обронила:

– Заметила, что ты не очень-то любишь находиться в доме.

– Да, мне не нравится, что дом считает меня своим, – ответил Дес и подхватил поднос.

Офелия поспешила следом, расспрашивая, как понимать его слова. На лестнице Дес недовольно цокнул языком, в коридоре сдался и заявил:

– Безлюдь дружит только с одиночками. И я не хочу быть его другом.

Офелия хотела дождаться возвращения Дарта, но уснула у кровати сестры и очнулась ранним утром в безмятежном спокойствии. Все звуки, пытаясь нарушить покой безлюдя, тут же тонули в вязкой тишине, словно камни в озере. Поддавшись сонным чарам, Флори мерно посапывала в постели. Убедившись, что сестра в порядке, Офелия отправилась в ванную. Там, на каменном полу, испещренном грязными следами, валялся скомканный охотничий костюм. Дарт вернулся и, кажется, побывал на болотах, прилегающих к северной части города. Лес, выросший на топях, местные прозвали Зыбнем. Это был еще один заброшенный клочок земли – зачерствелая окраина, отрезанная от Пьер-э-Металя. Самое место для безлюдя и того рыжего лютена, провонявшего квашеной капустой.

Внезапно тишину дома вдребезги разбил звон колокольчиков. Следом раздались оглушительные удары, грозящие выбить дверь. Шум разбудил самого безлюдя, и стены его затрещали, будто раскаленные угли. Дом злился все сильнее, а Офелия так и стояла посреди ванной, замерев как заяц, учуявший охотника. Когда же она узнала голос Рина, то бросилась открывать.

Едва тяжелый засов отодвинулся, дверь распахнулась сама собой, из-за чего Рин чуть не упал через порог. Обычно невозмутимый, сейчас он выглядел крайне обеспокоенным и потребовал позвать Дарта.

Не медля, Офелия бросилась наверх и, забыв о всяких манерах, вломилась в спальню. Из глубины комнаты донеслось сонное бормотание и в полумраке от зашторенного окна зашевелилось белое пятно – это Дарт пытался выбраться из одеяла. Путано объяснив, в чем дело, Офелия скользнула обратно за дверь и обнаружила, что в коридоре стены трещали еще громче, выражая недовольство тем, что домограф здесь.

Дарту потребовалось время, чтобы собраться и определить, кто он сегодня. Глядя на его невзрачный наряд, Офелия не смогла даже предположить, какая личность выпала ему. Это был кто-то растерянный, медлительный и уязвимый, с трудом понимающий быструю речь Рина. А тот говорил сумбурно и обрывисто, будто забывал произнести половину слов или считал, что их можно опустить для экономии времени.

– Сегодня ночью… случилось… два лютена убиты!

Дарт замер на лестнице, точно мешком огретый.

– Они обвинят тебя!

Вторая новость пригвоздила к полу и саму Офелию. Она не знала, что на самом деле произошло, но обвинений в адрес Дарта хватило, чтобы начать волноваться.

– Сильван и Паучиха мертвы, – продолжил Рин. – Следящие потребовали от меня разобраться, но лютены обвинят тебя. Могут заявиться сюда в любую секунду. Я приехал сразу, как узнал… Эй, ты слышишь?

Дарт покачнулся и резко осел вниз, чудом не рухнув с лестницы. Когда к нему подоспели на помощь, он уже потерял сознание. Из потока сердитого бормотания Рина удалось понять, что он обвинял в произошедшем личность Дарта, появившуюся в самое неподходящее время. Раньше Дарту приходилось переживать новости и похуже, но еще ни разу от них он не падал в обморок. Не сумев привести его в чувство, Рин взвалил на плечи обмякшее тело и потащил на кухню.

– Воды! – скомандовал Рин и усадил Дарта на стул, прислонив к стене, чтобы они вдвоем не опрокинулись.

Офелия притащила полный графин, и Рин выплеснул всю воду на Дарта. Тот ошарашенно ахнул, распахнул глаза, заморгал; капли задрожали на его ресницах.

– Дарт, дело дрянь. Не время расклеиваться. – Рин хорошенько встряхнул его за плечи.

В этот самый момент со второго этажа донесся требовательный стук. Без всяких слов и проверок было ясно, что пришли лютены. Тревога заполнила всю комнату, словно бы испугался и сам безлюдь.

– Что мне делать? – сипло спросил Дарт.

– Не говорить лишнего и пойти с ними, если скажут. Мне нужно время, чтобы замести следы.

Для Офелии у господина Эверрайна нашлось только одно слово:

– Прячься!

Она тотчас юркнула в кладовую – ближайшее укрытие, чтобы стать незримой свидетельницей дальнейших событий. Отсюда было плохо слышно, что происходит на втором этаже, и начало разговора пришлось пропустить. Вскоре на кухне раздались шаги и голоса.

– Дарт, возможно, это недоразумение, но нам приказано доставить тебя в Судный дом, – строго сказал первый.

– Ночью мы потеряли двух товарищей, – подхватил второй, более резкий и нервозный. – У следящих есть основания полагать, что ты замешан.

– А у вас есть основания так считать? – вмешался Рин.

Возникла короткая пауза, как будто лютены раздумывали над правильным ответом. Наконец строгий голос произнес:

– Мы защищаем нашего собрата и пришли за ним, чтобы не привлекать следящих, которые вряд ли будут с ним так же обходительны. Мы следуем Протоколу, господин Эверрайн. Надеюсь, нам это зачтется.

На сей раз Рин не нашелся что возразить. За сдержанным молчанием он попытался скрыть истинное желание защитить Дарта, но один неосторожный вопрос выдал его.

– Ты должен пойти с нами, – сказал нервозный. – Надеемся, у тебя хватит ума не сопротивляться.

Дарт согласился, добавив, что сам ищет убийцу.

– Вот и умничка! – взвизгнул кто-то третий, до этого момента молчавший.

Следом раздалась возня, сопровождающая чьи-то движения. Неожиданно самый строгий голос спросил:

– Господин Эверрайн, прошу меня извинить, но… какое у вас дело здесь?

– Я отчитываюсь перед начальником, а вы им пока не стали, – учтивым тоном ответил Рин.

Повисла неловкая пауза.

– Вы явились, чтобы осмотреть безлюдя? – спросил второй, чей резкий голос объединял сразу несколько интонаций: язвительную, требующую, почти угрожающую.

– Я могу помочь, – добавил визгливый.

– Давайте каждый будет выполнять свою работу, – холодно ответил Рин. – Я сам осмотрю дом и если что-то найду, то, безусловно, сообщу рассудителю.

Лютены на несколько мгновений затихли – видимо, раздумывали над его словами. По рассказам сестры Офелия знала, что домографы обладают особым почетом в горсовете, а значит, и определенной властью. Оставалось надеяться, что этого хватит, чтобы отговорить лютенов от затеи осматривать дом. Прячась в кладовой и дрожа от страха, Офелия мысленно умоляла лютенов поскорее уходить.

Наконец строгий голос заявил:

– Будем ждать от вас новостей, господин Эверрайн.

За формальным прощанием последовал топот десятка ног, потом в библиотеке загрохотала потайная дверь, и в доме остались лишь неумолкаемый треск и утробный рокот. Безлюдь по-прежнему нервничал из-за присутствия домографа, а теперь еще переживал уход своего лютена. Офелия прижалась к одной из стен и ласково погладила ее, словно собаку, прошептав:

– Не волнуйся, он скоро вернется.

В ту же секунду треск утих, и какая-то небывалая волна спокойствия прокатилась по комнате, обволакивая и ее саму.

Промозглую темноту нарушил свет, хлынувший из открытой двери. Рин пришел за Офелией, став еще более хмурым и встревоженным, чем прежде.

– Вам нужно уходить отсюда немедленно, – заявил Рин. – Они могут проверить безлюдя в мое отсутствие.

Сестрам Гордер снова предстояло стать беглянками, но сейчас Офелию волновала лишь судьба Дарта. Она последовала за Рином, который спешил увезти их из безлюдя.

Рин ворвался в комнату, где под действием сонной одури спала Флори. Разбудить ее раньше времени могла лишь вторая микстура, оставленная Дартом на прикроватном столике. Когда тягучие капли бодрящей одури упали в полуоткрытые губы Флори, дом снова сотрясся от шума. В дверь кто-то настойчиво ломился.

Флори проснулась уже давно, но не могла избавиться от ощущения, что до сих пор видит кошмар. Она сидела в тряской телеге, затаившись среди мешков со специями. Тело ныло от боли, в горле першило, на губах остался терпкий привкус бодрящей одури – и эти преотвратные ощущения венчала полная растерянность.

Дарта арестовали. Слова застряли в мыслях и повторялись, каждый раз вызывая нервное покалывание на кончиках пальцев. Дарт в беде, а они снова вынуждены бежать. Словно бы извиняясь, она бросила печальный взгляд на Офелию. Той не повезло занять место рядом с мешком черного перца, и теперь она чихала без умолку.

Выбравшись из укрытия, Флори вскарабкалась по мешкам, чтобы поговорить с Десом. Телегой он управлял неумело, собирая по дороге все кочки и ямы, и вез сестер в свой дом, где, по заверениям самого хозяина, было безопаснее всего. Подробностей случившегося он не знал и ничего толком не рассказал.

Флори вернулась на место, спрятавшись в залежах специй. Микстура заставила проснуться, но не вытравила из тела сонную одурь, и теперь ее мутило. Она закрыла глаза и просидела так до тех пор, пока телега не остановилась.

Им обещали надежное место, а привезли в таверну «Паршивая овца». Флори изумленно ахнула, когда увидела перед собой уже знакомую вывеску, а затем еще раз – оказавшись внутри. Спустя множество заковыристых коридоров и лестниц они пришли на чердак, который и домом назвать было нельзя. Жилище Деса представляло собой пространство под крышей, напичканное не то хламом, не то мебелью. Вместо кровати – гора матрасов с комком измятого белья на деревянных ящиках, в каких обычно перевозили бутылки. Вместо обеденного стола – две дубовые бочки; на то, что это именно стол, намекала свисающая до пола скатерть.

– Комната в вашем распоряжении. Я посплю в мастерской. Обживайтесь, – заявил хозяин чердака. – А мне нужно завершить кое-какие дела.

Не успели сестры прийти в себя, как Дес исчез, оставив их изучать новое место. Растерянные и огорченные, они обменялись парой фраз, чтобы подбодрить и успокоить друг друга, а потом понуро смолки. Каждая думала о Дарте, пусть и не хотела признаваться в этом.

К обеду их навестил Рин. Казалось, он отлучался, чтобы сменить костюм и отдохнуть, поскольку от того встревоженного, растрепанного человека, каким он предстал утром, ничего не осталось. Сейчас Рин снова выглядел невозмутимым, одетым с иголочки, разве что без своего портфеля; вместо этого он держал в руках поводок.

Бо, заметив сестер, с радостным визгом бросился к ним, и Рин отпустил его, выдохнув с облегчением.

– Думаю, с вами ему будет лучше. – Он сконфуженно улыбнулся.

– Значит, Дарта не отпустят в ближайшее время? – спросила Флори.

– О нем я и хочу поговорить.

Рин обвел комнату взглядом, чтобы найти себе место. Выбор был невелик, и он присел на табурет – низкую бочку рядом со столом из бочек побольше.

– Чтобы помочь Дарту, мы должны понимать, что произошло на самом деле. Давайте вспомним вчерашний день.

Флори рассказала все, что знала: о том, как Паучиха учуяла их и обманом всучила ключ от безлюдя; о том, как вместе с Дартом они пришли в Паучий дом и чем это обернулось. Лишь один фрагмент событий выпал из памяти – побег из Паучьего дом.

– Значит, вы не знаете, чем закончился конфликт?

– Конфликт? – Флори нахмурилась. – На что вы намекаете, Рин?

– Паучиха мертва. После вашего визита.

Флори обдало волной жара. Дыхание перехватило, сердце бешено заколотилось. Она пыталась что-то сказать, но не могла выдавить ни слова.

– Вас видели, – мрачно продолжал Рин. – Это подтвердил торговец на Серпе.

– По мосту ходят толпы людей. – Она попыталась возразить его напрасным подозрениям. – Как это он разглядел и запомнил нас?

Рин смерил ее строгим взором, способным переспорить кого угодно.

– По мосту ходят многие, а в Паучий дом – только вы. Как думаете, почему вас запомнили?

Флори сникла, а Рин после тяжелого вздоха продолжил:

– Все лютены свидетели того, что Дарт повздорил с Паучихой на последнем совете. Он высказал подозрения, что тоннель к вашему безлюдю начали копать от Паучьего дома.

– И от этого Дарт сделался убийцей?! – воскликнула Флори. От негодования лицо запылало.

– К сожалению, это не все. – Тут Рин запнулся и задумчиво почесал бороду. – Сегодня ночью убили еще одного лютена.

У Флори закружилась голова. Пока она пыталась осмыслить услышанное, Рин попросил Офелию рассказать о встрече с Сильваном из Корень-дома, вызвав у нее смятение. В конце концов от его мягкой настойчивости она сдалась и выложила все: о внезапном появлении лютена, его угрозах и позорном уходе. А потом, нервно кусая губы, словно ругая себя за разглашенный секрет, поведала о том, как утром обнаружила в ванной грязный охотничий костюм, по внешнему виду которого можно было легко догадаться, что Дарт бродил неподалеку от Зыбня.

– Забудьте. Никакого костюма, Зыбня и Корень-дома. Ясно вам? – строго заявил Рин. Сестры согласно кивнули, ни о чем не спрашивая.

Еще больше он поразил их, когда сообщил, что суд состоится завтра. Им даже не оставили шанса разобраться в деле, а то, что они знали сейчас, могло обернуться против Дарта. Понимая это, Рин замыслил что-то серьезное и рискованное:

– Флориана, мы должны договориться о том, что вы скажете рассудителю.

– Предлагаете мне врать в суде?! – ахнула она.

– Нет. Вранье нам не поможет, поэтому я подготовил свежеиспеченную правду. Слушайте и запоминайте.

Ранним утром следующего дня автомобиль Рина остановился у ворот странного здания. Голые виноградные лозы оплетали его каменные стены, и казалось, что лишь ветви удерживают эту груду камней вместе.

Флори нервничала и пыталась поймать взгляд Рина, чье лицо оставалось непроницаемым и спокойным даже в тот момент, когда их встретила судебная охрана. Флори попыталась взять с него пример, но, проходя мимо зеркал в холле, с сожалением отметила, что вид у нее все такой же растерянный и нелепый, как у птенца, выпавшего из гнезда.

Несмотря на шум вокруг, Флори слышала, как громко стучит ее сердце, и старалась не думать о том, что ее ждет в судебном зале. Дрожащие пальцы сжимали веревку с нанизанными на нее металлическими дисками: один сопровождал Флори всю жизнь; второй она получила как жительница города при переезде; третий появился у нее сегодняшним утром. Медный жетон с зазубринами, похожий на шестеренки, выдавался в домографной конторе. Согласно этому знаку, Флори значилась переписчицей – помощницей домографа, в чьи обязанности входила переделка рабочих бумаг начисто. Рин успел пояснить немногое, и теперь Флори нервничала, что, если ее спросят о работе подробнее, она выдаст какую-нибудь глупость, и обман раскроется.

От одной мысли ее бросило в жар, но едва попав в судебный зал, она почувствовала мурашки от озноба. Отовсюду здесь веяло холодом: от каменных стен и решеток на окнах, суровых охранников, людей с бесстрастными лицами… и сооружения в углу комнаты. Там, подвешенная к потолку на массивных цепях, болталась большая клетка. Флори в ужасе уставилась на нее. Неужели туда сажают обвиняемых? Она повернулась к Рину и спросила, почему клетку закрепили наверху.

– Для безопасности. Чтобы преступник не сбежал.

Флори поразило, с каким спокойствием Рин сказал о такой вещи, будто считал ее чем-то будничным и обыденным.

– Это возмутительно! – воскликнула она и тут же осеклась.

– Держите себя в руках, – шикнул Рин.

Короткое напутствие заставило умерить пыл, и Флори села, кротко сложив руки на коленях. Вокруг шумели люди, с грохотом передвигались тяжелые скамьи, а она все проговаривала про себя заученную речь.

Мысли прервались, когда зал взорвался гвалтом и выкриками. Такую реакцию вызвало появление Дарта. Охранники повели его в угол зала – туда, где с потолка свисал решетчатый куб. Вместо того чтобы спустить клетку на цепях, к ней приставили лестницу и грубо подтолкнули Дарта, закованного в кандалы. Он споткнулся и влетел в деревянную лестницу, разбив губу. Флори поняла это по небрежному жесту, с которым он утер кровь рукавом. Охранник снова поторопил, постучав дубинкой по перекладине, и Дарту ничего не оставалось, как вскарабкаться наверх. Оковы стесняли движения и делали их неестественными. Кто-то нашел зрелище забавным и засмеялся, кто-то отпустил омерзительную шутку, и издевательские смешки расползлись по залу. С дальних рядов донеслось:

– Он похож на умирающего богомола.

– Нет, больше смахивает на таракана, объевшегося известки.

Это были долгие, мучительные секунды на лестнице унижения. Вот зачем на самом деле клетку подвесили на цепях. Флори хотела остановить гвалт, однако вовремя вспомнила совет Рина. Если безрассудно защищать Дарта, ее показаниям никто не поверит. Флори обернулась на толпу, чтобы понять, из чьих уст изливается мерзость. Тот, кто назвал Дарта богомолом, оказался молодым парнем в представительном костюме, украшенном ярко-желтым жетоном на груди. Рядом сидел его напарник – старше и толще примерно вдвое. Он держал блокнот и карандаш наготове. Газетчики. Одни из тех, кто сеет среди жителей дурное отношение к безлюдям и лютенам, представляя их в наихудшем свете. Флори отвернулась, чтобы не видеть эти надменные, перекошенные в злорадной усмешке лица.

В зале царило небывалое оживление. В какой-то момент Флори померещился знакомый голос. Оглядевшись по сторонам, она заметила пару скамеек, приставленных к стене, – на них сидел разномастный люд, разительно отличавшийся от простых зрителей. Седовласая женщина в длиннополом плаще из бархата, двое мужчин с одинаковыми лицами и в одинаковой полосатой одежде, парнишка-оборванец, вертлявая девица с огненно-рыжей гривой, тощая до изнеможения дама под черной вуалью и другие странные персонажи. Знакомый голос принадлежал белокурой красавице в сверкающем платье, подходящем для сцены или званого приема, а не для суда. Это была Лиза – лютина, с которой Дарта, если верить обрывкам подслушанного разговора, связывали довольно близкие отношения.

Две скамьи вдоль стены занимали лютены и лютины. Флори попыталась сосчитать их и сбилась на двенадцатом, потому что в зал вошел рассудитель. Полы ярко-красного плаща развевались за спиной, будто языки пламени, что смотрелось бы эффектно и даже устрашающе, если бы не одно но: человеку внутри плаща не хватало ни роста, ни стати, ни ширины плеч. Рассудитель оказался низкорослым щуплым мужичком, чья мелкая лысоватая голова причудливо торчала из вороха красной ткани. Он прошествовал к постаменту, наступил на край плаща и не свалился лишь благодаря охраннику, вовремя подхватившему его. Ситуация была по-настоящему комичной, но никто не осмелился посмеяться.

Флори украдкой взглянула на клетку – Дарт сидел на металлической перекладине, откинувшись назад и прислонившись спиной к прутьям. Даже сейчас, подвешенный к потолку ради всеобщей забавы, осмеянный и униженный, он держался с достоинством, в отличие от того, кому предстояло вершить его судьбу.

Рассудитель расположился за своей трибуной, нацепил на острый нос овальные очки и, переговорив с помощниками, приветствовал всех остальных. После он обратился к книге, лежащей перед ним, сверился с написанным и лишь тогда продолжил:

– Рассматривается дело Даэртона из Голодного дома. Он обвиняется… – снова взгляд в книгу, прежде чем закончить мысль, – …в убийстве сослуживцев, а именно: Сильвана из Корень-дома и Аро из Паучьего дома.

Аро – вот каково было настоящее имя Паучихи. Слишком короткое для суеверных, оно пророчило короткую и несчастливую жизнь. Обычно детям старались давать длинные и сложные имена, насколько позволял достаток, и хотя Флори считала эту традицию причудой богачей, убитая по имени Аро подтверждала давние предубеждения.

Завершив вступительную речь, рассудитель передал слово сидящему слева от него человеку в синем мундире. Следящий. От одного вида латунных пуговиц в форме ромба у Флори помутнело в глазах. Лицо защипало не от жара, а от фантомной боли. Раньше, глядя на их мундиры, она подумать не могла, что о края металлических пуговиц можно порезаться. Не предполагала она и того, что борцы с преступностью сами способны на преступления. Однажды она познала и то, и другое.

Наверное, вид у нее был напуганный, поскольку Рин успокаивающе похлопал Флори по руке, задержав прикосновение дольше, чем требовалось. Но даже его уверенность не могла избавить от страха и недобрых предчувствий. Как бы она ни пряталась от следящих, обстоятельства загнали ее в ловушку.

Тем временем за трибуной стали появляться первые свидетели. Вначале это был трактирщик, который рассказал, что Сильван пожаловался ему на службу и коллегу, не оказавшего ему должного приема; затем какой-то юноша поведал, что видел Сильвана и подозрительную фигуру, крадущуюся следом. Когда его попросили уточнить внешность преследователя, он, не задумываясь, ткнул пальцем в сторону клетки под потолком. Зал загудел и замолк только после возгласа рассудителя.

Наконец к трибуне вышел Дес. По настоянию Рина он приехал сюда отдельно и затерялся в толпе слушателей, чтобы не выдавать их знакомства.

Десмонд держался уверенно и почти расслабленно, в своей обычной манере: говорил с легкой улыбкой, активно жестикулировал и разбавлял реплики едва уловимым сарказмом – ровно в той мере, какую могло вытерпеть судебное слушание. Он ходил по краю, но в последний момент спасался. Наблюдая за ним, Флори на время забыла, где находится. Это напомнило театр одного актера, где внимание зрителей приковано к главному действующему лицу. Весь зал замер, и даже рассудитель прищурился из-под очков, чтобы внимательнее разглядеть Деса, когда он рассказывал о Сильване, который нагрянул по какому-то важному делу.

– И прошу заметить, – тут Дес поднял указательный палец вверх, – он доверился Дарту, а не кому-нибудь другому.

– Возможно, Сильван хотел разоблачить подсудимого, – возразил следящий. – За что и получил побои. Трактирщик упоминал, что Сильван пришел с разбитым носом.

Десмонд не растерялся:

– Мне поручили приглядеть за безлюдем, что я и сделал, когда в дом ворвались. Это была вынужденная мера, безо всякого злого умысла. – Для убедительности слов он положил руку на сердце, словно произнес клятву.

– Значит, это вы устроили драку с убитым?

– Вообще-то кулаками он размахивал, как живой.

– Не паясничайте в суде! – рявкнул следящий и, когда Дес послушно затих, добавил: – Объясните, почему Даэртон оставил своего безлюдя на вас?

– У него были срочные дела.

– И какие срочные дела заставили лютена бросить службу?

– Я не допрашивал, куда он идет, – сказал Дес и с улыбкой добавил: – У нас ведь разрешены свободные передвижения по городу. В том числе для лютенов, не так ли?

Следящий злобно блеснул глазами, но на сей раз у него хватило выдержки не вступать в перепалку. Он выбрал другую тактику и попросил пригласить следующего свидетеля, чтобы пролить свет на ситуацию. Им оказался тот самый торговец с моста.

Старик сообщил, что встретил на Серпе двоих, направляющихся к Паучьему дому. Когда у него спросили, узнает ли он кого-то в зале, торговец уверенно указал на Дарта, а потом нашел взглядом Флори. Удивительно, как ему удалось так быстро распознать ее в толпе. Либо невероятный дар, либо договоренность с теми, кто задумал оговорить Дарта. Глазастого старика отпустили, и помощник рассудителя громко объявил: «госпожа Гор-р-рдер». Ее фамилия прозвучала как раскат грома, а тело, будто пораженное молнией, оцепенело.

– Ну же, соберитесь, – поторопил ее Рин.

На дрожащих ногах она подошла к трибуне, и следящий без промедления взялся за дело.

– Вы признаете, что два дня назад были на Серпе?

От волнения к горлу подкатила тошнота, и Флори с трудом выдохнула «да».

– И куда вы направлялись?

– В Паучий дом, – проговорила она и запнулась.

У нее оставался последний шанс, чтобы одуматься и не солгать. В тот самый миг сомнения Флори услышала грохот цепей – звук страшный и омерзительный, как сама действительность, где обвиняемого в кандалах сажают в клетку под потолком. Она решительно вскинула подбородок и продолжила:

– У меня было задание от господина Эверрайна. С недавних пор я прохожу стажировку в качестве переписчицы.

– Переписчицы работают с бумагами, если я не ошибаюсь. – Дождавшись, когда Флори подтвердит это, следящий уколол ее новым вопросом: – Тогда что переписчица делала в Паучьем доме?

– После недавних событий мы усилили контроль за безлюдями и подземными тоннелями, чтобы обеспечить…

– Опустим лишнее, – перебил следящий. – Отвечайте по существу. Что вы делали в Паучьем доме?

– Я проверяла дверь в тоннели.

– Вы назвали только себя: «я проверяла», – повторил следящий и выдержал паузу. – Тогда почему с вами был лютен из Голодного дома?

Вот он – главный вопрос, ради которого Флори не стала прятать ушибы и ссадины под закрытой одеждой, позволив всем глазеть на нее.

– Я стажер и могу допускать ошибки… – сказала она протяжно, будто жалуясь. – Безлюди порой ведут себя агрессивно, в чем вы можете наглядно убедиться. – Она подняла руку в ссадинах. В зале кто-то зашептался. – Недавно мне досталось от безлюдя, и с тех пор Даэртон сопровождает меня на заданиях.

Говоря об этом, она представляла себе фамильный дом, от которого и впрямь пострадала недавно. Пусть официально его не признали безлюдем, но ее показания были отчасти правдивы.

– Не кажется ли вам странным, – продолжал следящий, – что господин домограф отправил с вами не коллегу из конторы, а простого лютена? – Из его уст последнее слово прозвучало как ругательство.

– Господин Эверрайн – прекрасный специалист, и у меня нет причин сомневаться в его решениях, – ответила она.

– Тогда спросим об этом у него самого.

Следящий перевел взгляд в зал, чтобы найти домографа. Стоя к нему спиной, Флори не видела, как Рин поднялся со своего места и с каким выражением лица говорил, но голос его звучал твердо и слегка надменно:

– Паучьему дому не раз выносились предупреждения, безлюдя признали опасным, и я счел необходимым направить со стажером того, кто способен решить сложную ситуацию. Увы, работники моей конторы – клерки и не привыкли иметь дело с проблемными безлюдями.

– Допустим. – Следящий неохотно кивнул и вернулся к Флориане: – И как прошел ваш визит в Паучий дом?

– Нас встретила лютина, мы проверили вход в тоннели, а затем ушли.

– И она была жива, когда вы уходили?

– Да.

– Вы уверены, госпожа Гордер? – Хищные глаза следящего подозрительно сощурились.

– Уверена.

Наверняка следящий не отпустил бы ее так быстро, но рассудитель вовремя перебил его и отправил Флори обратно в зал.

Она заняла свое место и, чувствуя головокружение, вцепилась в край скамьи, чтобы не упасть. Ее руку накрыла крепкая ладонь Рина, и от этого по телу разлилось успокоительное, обволакивающее тепло, но стоило ему прервать прикосновение, и Флори резко возвратилась из фантазий в суровую реальность. Она сидела на неудобной скамье, ее друг висел под потолком, обвиняемый в убийствах, а у трибуны стоял неизвестный человек, рассказывая о недавнем совете, где Дарт обвинил Паучиху в предательстве.

Флори поняла, что настал черед лютенов рассказывать о Дарте, – и первый же из них представил изобличающие факты. Следом вышла женщина, чье лицо скрывалось под черной вуалью. Следящий спросил о Дарте, а она в ответ издала тягостный вздох:

– Он хороший мальчик, хоть и подвержен… психическому расстройству.

– Поясните.

– В отличие от нас он не контролирует свою сущность. Все мы получили от своих безлюдей дар обращаться в другую форму. А Дарт не может управлять им, потому что внутри него – хаос.

Флори подняла растерянный взгляд на Дарта. Он закрыл лицо руками и сидел, нервно раскачиваясь, так что цепи, держащие клетку, подрагивали от его движений.

– Вы считаете подсудимого опасным? – уточнил следящий.

– Не просто считаю. Я воочию видела, каким опасным он может быть, – с печальным вздохом ответила лютина. – Прошло несколько лет, а я все так же хорошо помню, как Дарт набросился на Элберта из Дома иллюзий! Ворвался на совет и напал с кулаками, даже ничего не объяснив. Представляете? Сущее безумство. Мы тогда с трудом разняли их. А потом Элберт пропал – и с тех пор его, бедняжку, никто не видел.

– Он убил мою собаку! – это были первые слова, прозвучавшие от Дарта за судебный процесс. Все разом обратили взоры к потолку, где громыхали цепи клетки. Нетвердо стоя на ногах, Дарт прижался к прутьям решетки и повторил: – Он убил мою собаку.

– Поэтому вы убили Элберта? – спросил следящий.

– Нет. Мы просто подрались.

– И после он случайно пропал. – Следящий вцепился в этот факт мертвой хваткой. – Куда же он подевался?

– Искать пропавших людей ваша задача. – Дарт пожал плечами и с вызовом взглянул на обвинителя. – Я знаю лишь то, что я не убийца.

Глухой неодобрительный ропот прокатился по скамьям, заполненным взволнованными слушателями. Чтобы призвать всех к порядку, рассудителю пришлось встать со своего места и повысить голос. Когда в зале снова наступила тишина – звенящая, напряженная, – следящий продолжил допрос.

– А что с вашим расстройством? Вы действительно не можете контролировать силу, данную вам по праву лютена? В кого вы умеете оборачиваться, Даэртон?

– Я меняю личности.

– И вы можете продемонстрировать это прямо сейчас?

– Нет, – хрипло ответил Дарт.

– В чем же проблема?

– Я… мне…

Дарт так и не нашел, что ответить. Он стоял, отчаянно вцепившись в прутья клетки.

– А нет ли среди вашей личности убийцы? Преступника? Душевнобольного? – продолжал наседать обвинитель. – Вы на особом счету у следящих, вас неоднократно пытались арестовать за хулиганство. Возможно, это были не вы, а ваши неуправляемые личности?

Зал загудел с новой силой, зрители не могли удержаться от обсуждения. Охранникам у дверей пришлось успокаивать толпу, чтобы заседание могло продолжиться.

Воспользовавшись заминкой, Флори склонилась к Рину.

– Что это значит? – шепнула она, хотя по его хмурому лицу было все понятно. Он не предполагал, что ситуация обернется таким образом, и теперь ему осталось только пожать плечами, признав собственное поражение.

Дарту не позволили ответить на обвинительные вопросы, что оставило в умах присутствующих дурную мысль – еще один штрих в его портрет убийцы. Лютен с неуправляемой силой, меняющий двенадцать личностей; была ли среди них та, что способна на убийство? Невольно Флори вспомнила, каким грубым Дарт был в их первую встречу и что совсем недавно его пришлось запереть в комнате, которую он разгромил… Какие неизвестные личности еще скрывались в нем? Странная неконтролируемая сила не делала из Дарта преступника, зато оставляла право считать его таковым.

За трибуной появился следующий лютен – грузный мужчина с одутловатым лицом, поведавший очередную неприятную историю. Однажды он пришел в Голодный дом и обнаружил в библиотеке кавардак: разорванные в клочья книги, перевернутую мебель, разбитые зеркала. Разгром учинил Дарт и едва не набросился на гостя, которому чудом удалось унести ноги.

– Обвиняемый, вы как-нибудь объясните это? – поинтересовался следящий.

Дарт охотно принял возможность высказаться:

– Франко, ты лжец и свинья! Если бы я действительно гнался за тобой, то убежать ты бы не смог, уж поверь!

Лютен за трибуной недовольно фыркнул – звук и впрямь получился похожим на хрюканье. Кто-то не сдержал смешка (кажется, это был Дес), и остальной зал отозвался глумящимся эхом. Рассудитель постучал о столешницу увесистой книгой и сделал обвиняемому замечание за неуместные высказывания.

Флори не знала, за что лютены так ополчились на Дарта, но они явно намеревались его уничтожить. Каждый запасся историей, выставляющей его в дурном свете. Драка, крепкое словцо или угроза, брошенная на эмоциях, – о любом из сидящих в зале можно было бы рассказать с десяток таких историй, однако сегодня здесь выбрали преступника.

Злость и отчаяние внутри нее множились, Флори хотелось закричать, сказать, что они врут, а Дарт невиновен. Лютены доверяли ему, приходили на совет в его дом, распивали напитки в библиотеке… Разве так себя ведут с безумцами, которых боятся?

Лишь одна лютина, седовласая женщина в зеленом бархате, не поддержала обвинений, назвав Дарта отзывчивым и добрым человеком, не способным на преступление. Проблеск надежды тут же погас, потому что ее прервали, не дослушав, и отправили прочь с трибуны. Кажется, рассудитель куда-то спешил и хотел поскорее завершить заседание. Вскоре помощник сообщил, что все свидетели опрошены и суд вынужден удалиться для принятия решения.

Рассудитель захлопнул книгу и встал из-за стола.

В отчаянии Флори повернулась к Рину, как будто ожидала, что он вмешается и все исправит. Он покачал головой, выглядя растерянным и виноватым, потому что у него не было плана на такой случай. От мысли, что все закончится так несправедливо, сердце Флори сжалось и заколотилось где-то в горле. Сама не ведая, что творит, она вскочила и выкрикнула:

– Постойте!

Казалось, в зале замерли все. Рассудитель, окруженный свитой, остановился в дверях; еще шаг – и он бы ушел с мыслью, что Дарт виновен. Человек, утопающий в красной мантии, выглядел слишком комично, чтобы принимать судьбоносные решения, хотя именно на него сейчас полагалась Флори.

– Господин, я бы хотела дополнить показания, если позволите.

– Что ж, прошу. – Он указал на трибуну, и рукав его мантии взметнулся, словно сигнальный флаг.

– Эй, вы что делаете? – шикнул Рин.

Флори отмахнулась от него и уверенно прошествовала к трибуне с мыслью о том, что должна спасти Дарта, как он спасал Офелию, ее саму, их обеих…

Все заняли прежние места, и судебный процесс возобновился.

– Итак, что там у вас? – неохотно спросил рассудитель, устраиваясь за столом. – Даю вам три минуты.

С бешено колотящимся сердцем Флори заявила:

– Даэртон не мог убить лютенов, поскольку тот день провел со мной.

– Сильвана убили ночью, – тут же поймал ее обвинитель.

– И ночь – тоже, – выпалила она, не задумываясь о том, как это прозвучит.

За спиной кто-то присвистнул, кто-то ахнул, кто-то хихикнул.

– Вы всю ночь ходили по безлюдям и стажировались? – с кривой усмешкой уточнил следящий.

– Нет.

Волна смешков и взволнованного шушуканья прокатилась по залу, а затем обрушилась на Флори, которой послышался сдавленный шепот Рина. Напрасно он пытался ее остановить.

– И свидетелей вашего общего досуга, конечно же, нет? – продолжал следящий.

– Нет и быть не должно.

Зал накрыло еще одной волной обсуждения, и сквозь шум уже отчетливо прорвался возглас Рина: «Немедленно замолчите!», однако Флори не поняла, кого он пытается усмирить: всех зрителей или ее одну.

Рассудитель удивленно посмотрел на нее:

– Простите, я вынужден спросить, в статусе кого вы провели этот… кхм… личный досуг?

Флори гордо вздернула нос. Она не позволит людям смеяться над ней и упрекать в чем-то.

– В роли невесты, конечно.

В зале повисла напряженная тишина. В первое мгновение Флори показалось, что она оглохла. Беспокойный взгляд обвел изумленные лица на постаменте, а затем устремился вверх, к клетке. Мертвенно-бледное лицо Дарта выражало полнейший ужас. Что-то было не так.

Рин вскочил и, обращаясь к рассудителю, вызвался объяснить недоразумение. Ему отказали, заявив, что в таких вещах комментарии третьих лиц безосновательны. Он был вынужден вернуться на место.

– Раз вы провели с обвиняемым всю ночь, можете ли вы заявить, что он никуда не отлучался? – спросил обвинитель, прервав паузу.

Флори подтвердила это и лишь тогда заметила торжествующую улыбку на лице следящего. Она поняла: все вышло из-под контроля.

– Если ваши показания правдивы, они ставят под сомнение обвинения в убийствах. Но вскрывшиеся обстоятельства все усложняют. Я правильно понимаю, господин рассудитель?

Человек внутри красного плаща уткнулся в книгу, рассеянно полистал страницы, а затем изрек:

– Так и есть, дело оказалось куда сложнее. – Тут он почесал лысый затылок и пробормотал: – И… я не взял с собой второй том, так что… – Рассудитель встал из-за стола и во всеуслышание объявил: – Заседание переносится на послезавтра!

Шум в зале стал невыносим. Рассудитель с помощником спешно удалились, а охранники водрузили лестницу под клеткой, чтобы спустить Дарта. Флори бросилась к нему, но, прорвавшись сквозь толпу, обнаружила, что его уже увели.

– Госпожа Гордер? – внезапно окликнули ее. Обернувшись, она увидела перед собой синий мундир и в ужасе отшатнулась. На лице следящего играла недобрая ухмылка. – Советую остаться на следующее заседание. Думаю, вам будет интересно увидеть все воочию, чтобы морально подготовиться.

Неизвестно, чем бы закончился этот разговор, если бы Рин не подоспел на помощь, желая поскорее увести ее за собой.

– Подождите, господин Эверрайн, – остановил следящий. – Вас просили задержаться. Рассудитель хочет поговорить с глазу на глаз. Все-таки ситуация неординарная.

Он крепко ухватил Рина под локоть и, не дожидаясь согласия, потащил к дверям – очевидно, на аудиенцию к рассудителю. Не успела Флори понять, куда деваться ей самой, как из дверей в зал хлынули люди, прибывшие на новое слушание. Подхваченная этим потоком, она оказалась в первых рядах, совсем рядом со скамьями, где сидели лютены и лютины. Они с нескрываемым любопытством разглядывали ее и перешептывались. Флори поймала на себе сальный, будто оценивающий, взгляд Франко.

Внезапно зал сотряс отчаянный вопль, и охранники протащили сквозь толпу женщину в кандалах. Она рыдала и упиралась, молила о пощаде и пыталась вырваться. На лестницу ее почти затолкали, а когда она застыла на самом верху, охранник застучал дубинкой по перекладинам. Опора зашаталась, вынуждая женщину забраться в клетку. Обвиняемая рухнула на пол металлического куба, да так и осталась лежать, сотрясаясь от рыданий. Охранник с суровым лицом отодвинул лестницу к стене и застыл в стойке, заведя руки за спину.

В следующий миг двери зала вновь распахнулись, и красная мантия вспыхнула среди толпы. Статная женщина в летах жесткой, словно механической, походкой прошествовала к постаменту и заняла место между своей помощницей и обвинителем – тем же следящим, что несколько минут назад скалился перед Флори.

Рассудительница застыла, точно каменное изваяние. Строгое лицо, поджатые губы, посеребренные сединой волосы, стянутые в низкий пучок, – весь ее облик выдавал твердость характера и непоколебимую решительность. Она не произнесла ни слова, пока в зале не наступила полнейшая тишина.

– Рассматривается дело Ви из Дома на топях, – громогласно начала рассудительница. – Она обвиняется в многолетнем предательстве и недобросовестном ведении службы.

– Согласно заключению домографа, безлюдь отвергает вас, – вступил обвинитель. – Вы согласны с этим, Ви?

Лютина даже не шелохнулась, когда к ней обратились.

– Вы отказываетесь давать показания? – В голосе следящего появилось пугающее раздражение. Но и тогда ему не ответили.

– Что ж, – со вздохом сказала рассудительница, – придется прибегнуть к крайним мерам.

Она подала знак помощнице, и та поспешно удалилась из зала, а спустя минуту вернулась в сопровождении охранника, ведущего за собой мальчишку лет пяти. На фоне массивной трибуны, куда его поставили, будто деревянную фигурку, он выглядел совсем маленьким и хрупким.

Флори заметила, как лицо лютины исказилось в гримасе ужаса.

– Он ваш сын, не так ли? – спросил следящий.

Лютина судорожно замотала головой: нет!

– Что ж, тогда вам будет все равно, если ему отрежут палец?

Сдерживая всхлипы, лютина слабо кивнула, и в один момент рядом с мальчишкой оказался охранник с кинжалом наготове.

– Мамочка, мамочка, мамочка! – заверещал ребенок, когда его руку схватили и прижали к трибуне, будто трепыхающуюся рыбину к разделочной доске. Кинжал завис в опасной близости от запястья, угрожая одним ударом отсечь всю кисть.

Жуткий вопль, мучительно долгий, заполнил судебный зал. Это кричала Ви, умоляя пощадить ребенка.

– Теперь вы признаете, что это ваш сын? – безжалостно продолжал следящий.

Лютина подняла красное, распухшее от плача лицо и выдавила из себя одно слово:

– Да!

В ту же секунду рассудительница кивнула охранникам, и мальчишку увели под тревожный шепот зрителей. Развернувшаяся сцена потрясла всех, кроме следящего, и он с азартом продолжил допрос:

– Где вы прятали сына, госпожа Ви?

– В доме его отца.

– И кем этот человек приходится вам? – Молчание подсудимой разозлило следящего, и он сорвался: – Отвечайте же! Иначе вашего сына вернут за трибуну.

Лютина отчаянно выпалила:

– Он мой муж. Наш сын рожден в браке, поэтому вам не отнять у него имя и семью!

Рассудительница поджала губы, как будто подавляя желание улыбнуться:

– Согласно Протоколу, лютен или лютина не может связывать себя узами брака, семейными, любовными и прочими союзами, нарушающими одиночество. Лютен или лютина всецело принадлежит безлюдю на весь срок службы.

Напряжение, витавшее в воздухе, стало осязаемым. Все сидели, затаив дыхание, не сводя глаз с рассудительницы, на чьем лице не было ни капли сочувствия, одно холодное беспристрастие.

– Вы признаете, что совершили должностное преступление и нарушили Протокол?

– Да, – хрипло ответила лютина.

– В таком случае вас повесят как предательницу, – слова приговора потонули в рокоте голосов.

Осознание поразило ее как молния, и Флори мгновенно оценила весь ужас положения. Своей ложью она не спасла Дарта, а отправила его прямиком на виселицу.

– Приставьте лестницу. Закрепите оковы, – прогремел голос.

Сквозь затуманенный разум она услышала дикий вопль и лязг цепей. Когда люди в едином порыве вскочили со своих мест, Флори обессиленно сползла на пол и съежилась в дрожащий комок, чувствуя, как сознание ускользает от нее.

Очнулась она в тесном и душном пространстве, вдыхая густой запах кожи и сандала. Первая мысль была пугающей: ее положили в деревянный ящик и накрыли крышкой, обшитой темно-коричневой кожей. Постепенно Флори поняла, что лежит на заднем сиденье авто и смотрит в потолок, не в силах даже пошевелиться. Мысли о произошедшем ворочались в голове, будто каменные глыбы, и ей казалось, что именно из-за них так стучит в висках.

Не успела Флори толком прийти в себя, как ее покой нарушило появление Рина. Прежде чем сесть за руль, он заглянул в салон и вслух отметил: «Очнулась». В голосе его слышалась прагматичная констатация факта – ни нотки сочувствия.

– Что произошло в зале? – спросила Флори, когда автомобиль тронулся.

– Катастрофа, – мрачно отозвался Рин.

– Нельзя ли быть чуточку многословнее?

– Я за рулем, Флориана. Не отвлекайте.

– Куда вы меня везете? – Она села и выглянула в окно. Здание суда мелькнуло за углом, словно напомнив, что все произошедшее было реальным.

– В Хмельной квартал.

– И что дальше?

– Дальше я вернусь в контору, чтобы работать.

– А как же Дарт?

– Он, как видите, с нами не едет.

– Я имела в виду, как мы будем спасать Дарта?

– Теперь, вашими стараниями, никак!

Флори подскочила на месте и уже собиралась возразить, но передумала. Рин был прав. Это она одним необдуманным поступком все испортила. Откуда же ей знать, что…

– Вы тоже виноваты! – выпалила она и поймала в зеркале строгий взгляд Рина. – Понадеялись на свой гениальный план, а он рухнул, как карточный домик.

– Общение с Десмондом пристрастило вас к картам?

Ерничество господина Эверрайна ее возмутило, и Флори пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться от ответных нападок.

– Не отвлекайтесь от темы.

– Тогда уж не отвлекайте меня от дороги.

– И откуда в вас столько яда?!

– Уважаемая госпожа Гордер! Мне трудно быть учтивым с теми, кто своим безрассудством рушит все вокруг себя. Уж простите, что сейчас этот человек – вы!

Он резко нажал на тормоз, и от дернувшегося автомобиля отскочила женщина, ругаясь как заправский хулиган. В сердцах Рин ударил по рулю кулаком и процедил сквозь зубы: «Вот проклятье!» Броня его спокойствия треснула, и под ней оказался простой человек, переживающий тяжелые времена.

Флори затихла, но надолго ее терпения не хватило. Слова сами рвались наружу.

– Почему вы не рассказали мне об этом дурацком Протоколе?

– Его обязательно зачитывать лютенам и лютинам, – ответил домограф. – А вы, кажется, не одна из них. Или я чего-то не знаю?

Она понимала масштабы бедствия и не отрицала своей вины, однако больше не могла слушать упреков. Рина точно подменили, не оставив ничего от того спокойного, вежливого господина, коим она представляла его прежде.

– Остановите машину! – потребовала Флори. К тому времени они миновали городские улочки и съехали на объездную дорогу.

– У меня нет времени на ваши капризы.

– Мне плохо.

– Вспомните про Дарта – и ваши проблемы покажутся вам мелочью.

– Если не остановите, меня стошнит… – никакого ответа, – в этом новеньком кожаном салоне.

Автомобиль сбавил скорость и замер. Не было сомнений, что угроза произвела нужный эффект на такого педанта. Флори преувеличила, хотя и впрямь чувствовала себя неважно: во рту и горле разлилась горечь, будто от глотка прогорклого масла. Она выбралась из салона, жадно вдыхая свежий воздух, и огляделась. Яблоневые сады тянулись вдоль дороги зеленой стеной, вдали вздымались холмы, исполосованные ровными рядами виноградников, и вся умиротворяющая картина омрачалась лишь тем обстоятельством, что Дарт был в шаге от виселицы.

Задумавшись, Флори не заметила, что Рин подошел сзади, и испугалась, когда он заговорил у нее над ухом:

– Вы довольны? Возвращайтесь в машину, мне некогда нянчиться с вами.

Несомненно, Рин сделал это нарочно, чтобы обескуражить и сбить с нее спесь. Уступать Флори не собиралась.

– Я не сдвинусь с места, пока мы не поговорим!

Рин устало вздохнул:

– Что вы собрались обсуждать со мной на обочине?

– Ситуацию с Дартом.

– И что хотите услышать? Аплодисменты вашему сумасбродству?

– Перестаньте говорить со мной в таком тоне. Я вам не школьница, чтобы меня отчитывать, – неожиданно для самой себя заявила Флори. – Вы ведь мне не сказали ни слова о Протоколе! Откуда же мне было знать…

– А почему я должен вам рассказывать об этом?! – Рин всплеснул руками. – Вы жили под одной крышей с Дартом, и у него не нашлось свободной минутки, чтобы рассказать о правилах? Или вас волновало другое, потому что ваши признания – чистая правда?

Флори вспыхнула:

– Нет! Я солгала.

Рин откашлялся. Видимо, понял, что перестарался с обвинениями.

– Прошу прощения.

Она ничего не ответила, только поддела носком туфли камешек.

– Я предупреждал Дарта, что он рискует, позволяя вам жить в доме, – сказал Рин. – Он не послушал. И в своем безрассудстве преуспел не меньше вашего.

Снова его упреки. Чтобы сдержаться, Флори представила, как Дес картинно закатывает глаза, слушая нравоучения Эверрайна. Сомнительный способ, но ей помогло.

– Мы оба виноваты в том, что Дарт сейчас за решеткой.

– Он единственный, кто в этом виноват. – Рин многозначительно скрестил руки на груди. Губы его плотно сжались и почти затерялись в аккуратной бородке.

– И что же он натворил, что все готовы его оболгать?

– Вы тоже его оболгали, прошу заметить.

– Да хватит уже! – воскликнула она и сердито топнула. На кого-то, возможно, это и подействовало бы, но Рин только усмехнулся, забавляясь ее безобидной злостью. – Почему они против Дарта?

– Следящим нужен виновник, а лютенам – гарант защиты.

– Хотите сказать, что они подговорили лютенов? И какая им выгода?

– Перед судом Бильяна успела рассказать, что всех безлюдей поместили под охрану следящих. Всех, кроме ее дома.

– А кто она? – уже после того, как Флори задала вопрос, ей вспомнилась пожилая женщина в зеленом бархате. Единственная лютина, выступившая в защиту Дарта.

Рин подтвердил ее предположения.

– Дом с оранжереей, – добавил он для ясности.

– Значит, лютены просто испугались таинственного врага…

– …и продали Дарта за мнимую защиту, – закончил за нее Рин. – Они не поверили, что я смогу их защитить.

В его голосе слышалась обида, словно Рина волновала лишь собственная уязвленная гордость.

– Думаю, за всем стоит властный человек. Кто-то, чьи интересы поддерживают следящие. Кто-то, желающий убрать с дороги Дарта и усыпить бдительность лютенов, чтобы закончить дело. Протекция следящих должна была все решить, однако вмешались вы и испортили чей-то продуманный план. Поэтому я тороплюсь доставить вас в безопасное место. Вы еще долго будете стоять здесь, как мишень в поле? Или все-таки сядете в машину и позволите позаботиться о вас?

От его пугающих слов Флори сжалась и обхватила себя руками, как будто пыталась унять дрожь в теле. Она подумала о следящих: теперь у них появилось еще больше причин, чтобы арестовать ее.

– Возвращайтесь в машину.

Флори кивнула и послушно села позади водительского места.

Некоторое время они ехали в полном молчании. Рин сосредоточенно вел автомобиль, хотя дорога была пустой и относительно ровной, а скорость позволяла насладиться пейзажем за окном. Если это – спешка, то прав был Дарт, сравнивший стиль вождения с гусеницей. Взгляд невольно скользнул по креслу впереди: недавно он сидел там – в пижаме с карманами, набитыми бумагой для заметок. Потом Флори задумалась о том, что про него сказала одна из лютин: «Он не может контролировать свою силу, потому что внутри него – хаос». Что значили ее слова? Она не будет ничего фантазировать, а напрямую спросит Дарта… когда представится такая возможность. «Не когда, а если». От этой мысли по спине поползли холодные щупальца страха.

Она обхватила себя руками, чтобы унять озноб, и выглянула в окно. Аккуратные сады сменились бесхозной порослью. Автомобиль приближался к бедным кварталам. Оставалось не так много времени на разговор, а потому Флори, не раздумывая более, спросила:

– Кто может стоять за этим?

В ответ она ожидала услышать очередную колкость или холодное молчание, однако автомобиль съехал с дороги, нырнул в рощу и остановился, скрытый под сенью деревьев. Рин устало выдохнул.

– Я не знаю, кто зачинщик, но его цель – безлюди. Многим они мешают, так что это может быть кто угодно: власть имущие, строители, коммерсанты… – Он сделал паузу и задумчиво поскреб пальцем у виска. – Не исключаю, что в деле замешана Община.

– Какая еще Община?

– Ох, Флориана… – Рин укоризненно покачал головой. – Вы что, вообще ничего не знаете о городе, в котором живете?

– Там, откуда я родом, и слыхом не слышали о вашем укладе, – выпалила она. – А вы ничего не знаете о нас. Так что я могу удивить вас тысячей городских историй, и все покажутся диковинкой. Но перед этим я бы послушала рассказ про Общину, если не возражаете.

Смешок Рина мог сойти за комплимент ее напористости, потому что следом он удосужился объяснить, что Общиной называется поселение на севере Пьер-э-Металя. Клочок земли облюбовали фанатики – люди, чья вера отвергает безлюдей. Их считали демонами, темной и противоестественной силой, отравляющей жизнь.

– Вынужден признать, – продолжал Рин, – многие горожане разделяют эти настроения, но немногие готовы заточить себя за каменным забором, чтобы укрыться от безлюдей. Для невежд они – причина всех бед. Фермеры собирают плохой урожай, потому что поля обобрал Голодный дом. В городе пропадают дети – значит, их заманивают и пленяют безлюди. В бедных районах вспышка туберкулеза – болезнь вызвал какой-нибудь старый безлюдь… Так думают те, кто ничего о них не знает. Люди часто делают врага из неизвестности. Она их пугает, и, если нет смелости, всегда найдется ненависть. И одна из моих задач как домографа – раскрыть истинную сущность безлюдей. К сожалению, эта задача невыполнима. Власти против просвещения, поскольку тогда виноватыми могут стать они: плохой урожай из-за неправильной мелиорации, ненайденные дети – плохая работа следящих, вспышка болезни – отсутствие помощи врачевателей. Властям удобно, чтобы городские считали безлюдей паразитами. С одной стороны, это дико, но роль громоотвода для власти обеспечивает сохранность безлюдей. Пока ими можно прикрываться, безлюди будут крепко стоять на местной земле, а домограф – получать свою долю власти и уважения как борец, сдерживающий угрозу. Так вот, о чем я…

Рин сделал паузу, поняв, что рассуждения увели его далеко от заданной темы. Флори вежливо напомнила, что речь шла об Общине.

– Ах да! За последние годы от Общины было столько нападок, что их намерение уничтожить безлюдей уже ни для кого не секрет. А недавно, как я слышал, из Общины пропал ребенок. Не утверждаю, что это имеет какое-то отношение к делу, хотя допускаю, что они снова обвиняют в своем горе безлюдя.

Чем больше Флори узнавала о жизни в Пьер-э-Метале, тем сильнее убеждалась в том, что она ничего не знает об этом городе. Быть может, поэтому все не заладилось здесь с самого начала. «Всегда будешь в дураках, если не знаешь правил игры», – этими словами Дес отмечал победную партию в карты и был прав.

– Я ответил на ваши вопросы?

Голос Рина вывел ее из задумчивости, и Флори растерянно захлопала глазами. Если он надеялся, что запас вопросов иссяк, то заблуждался.

– Как теперь помочь Дарту?

– Боюсь, что никак. Всех лютенов, уличенных в предательстве, осудили и казнили.

– И не без вашего участия.

– Вы сейчас о чем?

– Рассудительница говорила, что вы сделали заключение… о том, что безлюдь не принимает лютину Ви.

– Да, так и есть.

– Вы дали суду улику, которая привела эту несчастную на виселицу.

– Я лишь сделал заключение, потому что должен был отреагировать на многочисленные доносы от других лютенов.

– И вы не пытались это пресечь? Или предательство своих тоже закреплено в вашем треклятом Протоколе?

– Флориана… – устало выдохнул Рин и закрыл глаза на пару секунд, пытаясь собрать остатки самообладания. – Вы злитесь не на меня, а на то, что рушатся ваши иллюзии о работе домографа. Вам представлялись вдохновляющие чертежи и исследования, хотя есть и другая сторона профессии.

– И она отвратительна. – Она поджала губы.

– Как и работа рассудителя, лютена, учителя… Вы не находите?

– Учитель не обрекает людей на страдания, знаете ли, – фыркнула Флори. Она могла назвать свою работу скучной, рутинной, но никогда не считала, что та может навредить.

– Я бы с вами поспорил. В детстве высидеть час в музыкальной школе было для меня настоящим мучением. А когда я играл неправильно, то получал линейкой по рукам. Так что, – он цокнул языком, – у всего есть две стороны.

– Не знаю про всех, но в вас я точно разглядела вторую сторону.

– Да, я почувствовал, что вы мне затылок просверлили, – с издевкой сказал Рин.

– Теперь я вижу, что за маской идеального человека скрывается дотошный карьерист, делающий все, чтобы усидеть в кресле.

– Кресле домографа, о котором вы грезите.

– Спасибо, мне такое кресло не нужно.

– Так и я не о нем.

Флори вспыхнула. На что он намекает? Она решила не спрашивать, надеясь, что Рин не заметил ее смущения, а тот уже отвлекся, пытаясь вырулить из рощи. Не лучшей идеей было съезжать с дороги. Казалось, они выбирались невыносимо долго, а на оставшийся путь затратили целую вечность.

Больше Флори не проронила ни слова. Рин обмолвился одним.

– Выходите! – велел он, припарковав автомобиль у дверей «Паршивой овцы». Когда она замешкалась, второпях пытаясь нащупать ручку двери, Рин расщедрился на второе слово: – Поторопитесь!

Флори выпрыгнула из автомобиля и тут же нырнула в таверну, где ее поджидал Десмонд. Неизвестно, сколько он простоял у двери, но лицо у него было уставшее и взволнованное.

– Где вас носило? Я уже начал волноваться!

У нее не нашлось сил, чтобы ответить. Она думала, что Рин сделает это за нее, а он и тут промолчал. Обернувшись, Флори с удивлением обнаружила, что домографа рядом нет. С улицы донесся шум двигателя, и стало ясно, что Рин не вышел из автомобиля и даже не попрощался. Дес уловил, что она растерянна, и сказал:

– Он не хочет показываться здесь. Так лучше для всех нас.

Сочтя аргумент неубедительным, Флори недовольно фыркнула и зашагала прочь. Чтобы добраться до чердака, предстояло преодолеть целый лабиринт, состоящий из коридоров, лестниц и закутков. Она была настроена решительно. Здесь налево, тут направо, наверх, а потом снова налево… Флори завернула за угол и неожиданно уткнулась в тупик.

За спиной раздался голос Деса:

– Куда идешь?

Флори полоснула его острым взглядом. Он следовал за ней, знал, что она идет в тупик, и не остановил! Он что, тоже издевается? От досады Флори пнула стену и ушибла ногу. Волны боли и разочарования накатили одна за другой. Колени подогнулись, она осела на пол и… зарыдала. От отчаяния, бессилия и обиды, потому что все считали своим долгом высмеять ее, уколоть, выставить глупой. И даже понимая, что эти слезы подтверждают их мнение, Флори не могла остановиться.

Она не плакала при посторонних со дня похорон. В тот день ее окружали незнакомые люди и пытались утешить, хотя не представляли, что она чувствует на самом деле. Все привыкли к горю на похоронах, но Флори не привыкла оплакивать родителей. То, что выражало весь ее ужас и боль, другие принимали как данность, неотъемлемую часть процесса Возможно, она все придумала, однако с того дня пообещала себе: никаких слез при посторонних, ничего такого, что позволило бы людям умалять ее чувства. И вот теперь она отчаянно рыдала перед Десом.

– Я не хотел тебя обидеть, – осторожно сказал он, явно не зная, как себя вести. – Просто ты выглядела такой уверенной…

Флори заплакала еще сильнее, и Дес замолчал, видимо, решив, что своими словами делает только хуже. Он тихо опустился на пол рядом с ней и, дождавшись, когда она успокоится, спросил:

– Это все из-за Дарта?

– Тоже будешь обвинять меня?

– Даже не думал.

Флори подняла заплаканное лицо на Деса: шутит ли он или говорит всерьез.

– Рин считает, что я поступила безрассудно.

Дес цокнул языком:

– У него даже завтрак не по расписанию – уже безрассудство!

Флори не сдержала нервного смешка. Внезапно на лестнице раздались шаги, и она спешно отвернулась, пряча заплаканное лицо. Никто не должен видеть ее в таком состоянии. Хватит и одного нечаянного свидетеля.

– О, хозяин! – Она узнала этот сухой, как вяленая вобла, тембр. Тот самый Коул, который подавал в таверне сидр и глупые шутки. – Ищу вас повсюду. Вы просили нанять автомобиль, чтобы… – тут он сделал паузу, словно внезапно забыл, о чем хотел сказать. – Э-э-э… В общем, водитель ждет вас. Советую поторопиться. Эти хитрецы дерут тройную плату за ожидание.

– Да, спасибо, – пробормотал Дес. – Скажи, что я буду через минуту. Мне нужно помочь Флори. Она подвернула ногу на лестнице и с трудом может идти…

Коул ничего не ответил, а может, просто кивнул. Флори было все равно, как он отреагировал, главное, что ушел.

– Я теперь мало того что глупая, так еще и неуклюжая.

Дес виновато улыбнулся:

– Я подумал, что будет лишним объяснять, что ты пришла в тупик, чтобы поплакать о Дарте.

– Спасибо за услугу, – пробормотала она и последовала за Десом. Больше никаких самовольных прогулок по этим лабиринтам.

По пути Дес сообщил, что отправил Офелию на кухню. С самого утра она не находила себе места, докучала расспросами и чуть было не дошла до истерики. Не зная, как справиться с ней, Дес не придумал ничего лучше, чем доверить ее кухаркам, а те обрадовались лишней паре рук. Флори сомневалась, что из сестры получилась толковая помощница на кухне, но промолчала, убежденная, что самой Офелии любой труд пошел на пользу.

На чердаке их встретил Бо, заскучавший в одиночестве, и, не обнаружив среди пришедших хозяина, жалобно заскулил. На душе стало совсем тоскливо.

Закрыв за Десом дверь, Флори скользнула в каморку, служившую душевой, хотя не надеялась, что вода смоет терзания совести и весь ужас сегодняшнего дня. Казалось, это намертво въелось в кожу и клеймом останется на ней, если она не найдет способ спасти Дарта.

Десмонд появился спустя пару часов, хмурый, как туча, и молча рухнул на кровать, лицом в подушки. Флори и Офелия тревожно переглянулись, поняв, что хороших новостей ждать не стоит. И оказались правы. Никто из горъюстов, к которым обратился Дес, не согласился связываться с судом лютенов, посчитав дело безнадежным.

Офелия не знала, насколько серьезен грозящий Дарту приговор, но по напряженному молчанию двух сведущих о чем-то догадывалась. Видеть слезы в глазах сестры было для Флори нелегким испытанием, еще сложнее становилось от мысли, что в этом есть и ее вина.

Весь вечер Флори не могла найти себе места, а ночью беспокойно ворочалась в кровати. Если закрывала глаза, картинки из суда оживали: клетка раскачивалась под потолком, следящий хищно улыбался, остроконечные пуговицы с его формы отрывались и разлетались в стороны, точно метательные ножи… Флори не могла даже пошевелиться и с ужасом ожидала, когда острый металл пронзит ее.

Почувствовав резкую боль в боку, она очнулась. Осторожно пошевелилась, медленно выдохнула – и неприятное ощущение постепенно утихло. Наверно, уснула в какой-то неудобной позе, хотя на матрасе, брошенном на деревянные поддоны, было жестко, как ни ляг.

Слыша приглушенный гул таверны, Флори покосилась на чердачное окно и отметила, что уже начинает светать. Внезапные шаги за дверью напугали ее, и она, затаившись под одеялом, увидела, как темный силуэт ввалился в комнату.

– Тебе тоже не спится? – спросил Дес из угла, где стояла бутыль с водой. В темноте Флори не видела его лица, но ей почему-то показалось, что Дес улыбнулся. Затем он поднял кружку, будто бокал, и приложился к ней.

– Слушай, Дес…

– М-м-м? – отозвался он, допивая.

– Я подумала, раз никто не хочет защищать Дарта, мы сами должны сделать это.

– Только не говори, что прячешь под одеялом жетон горъюста!

– Нет.

– Извини, но я должен убедиться.

Десмонд наигранно вздохнул, и Флори едва сдержалась, чтобы не запустить в него подушкой. Он получил помилование лишь потому, что был пьян и нетвердо стоял на ногах. Сейчас даже сквозняк мог нарушить его хрупкое равновесие, а Деса следовало поберечь.

– В суде все слушали тебя как зачарованные. Я думаю, у тебя получится!

Дес самодовольно хмыкнул и поблагодарил ее за комплимент. На то и был расчет: позеры вроде него горы готовы свернуть за похвалу. Но стоило обрести слабую надежду, как ее тут же разрушила одна фраза:

– Возможно, из меня получился бы неплохой артист, но в целом я – тупоголовый идиот. Только испорчу все.

Это значило отказ. Флори охватила такая досада, что она даже не пыталась уговорить его. Дес, пошатываясь, направился в мастерскую, на полпути сбросил ботинки и скрылся за дверью.

Флори рухнула обратно на подушку и устало закрыла глаза. Сон избавил ее от душевных метаний, пусть и продлился всего пару часов. Утром она бодро вскочила с постели, подгоняемая мыслью о том, что впереди целый день, чтобы найти спасение для Дарта. Второпях собравшись, она разбудила Офелию, а потом забарабанила в дверь мастерской, временно ставшей спальней Деса. В ответ раздался возглас, потом что-то глухо загромыхало… и выругалось. Наконец из-за двери выглянуло заспанное лицо.

– Чего тебе неймется?

– Мы собирались спасать Дарта, – напомнила она.

– А Дарт не может подождать до полудня? – лениво спросил Дес. Ему хватило одного осуждающего взгляда, чтобы исправиться: – Ладно-ладно, я шучу, сейчас!

Вскоре он появился в своем обычном наряде: кожаных штанах, подчеркивающих худобу ног, и жилете в металлических заклепках и цепочках поверх рубахи с небрежно закатанными рукавами. Вокруг запястий были обмотаны платки – сегодня черные, отражающие его серьезный настрой.

Втроем они спустились на кухню, состоящую из нескольких помещений с каменными печами, деревянными ящиками, полными овощей, и горой посуды. Флори оглядела ряды пивных кружек, стоящих на сушке с ночи: судя по соотношению этих кружек и тарелок, пили здесь намного больше, чем ели. Персонал еще спал после трудовой ночи, поэтому Десмонд сам отправился на поиски еды и принес большой кусок мясного пирога. При виде стряпни Офелия скривилась – наверно, вспомнила свои вчерашние приключения на кухне.

– Надо сказать, – заявил Дес с набитым ртом, – Фе, у тебя очень хорошо получилось.

Офелия поблагодарила за похвалу, хотя Флори заметила, как обиженно поджались ее губки. Младшая сестра совсем не тяготела к кулинарии и уборке, куда больше ее увлекали книги и животные, поэтому она так легко обжилась в доме Дарта, где нашла целую библиотеку и славного Бо.

Скормив псу остатки своего завтрака, Флори вытерла руки салфеткой и встала из-за стола. На кухню как раз заглянула посудомойка, которой Дес поручил приглядывать за Офелией. Не дожидаясь, когда Фе разразится возражениями, Флори и Дес сбежали через продуктовый склад. Вдоль стен громоздились большие деревянные ящики, и к двери пришлось пробираться бочком.

Ранним утром Хмельной квартал ничем не отличался от обычной городской улицы. Перед дверьми «Паршивой овцы» уже ждала старая колымага, с виду напоминавшая ржавое корыто на колесах. Заметив удивление Флори, Дес виновато сказал:

– Придется потерпеть, чтобы передвигаться быстрее.

Флори согласно кивнула и забралась в салон, чихая от разлетевшейся пыли. Очевидно, машина долгое время простояла без дела, а теперь неслась по улицам, трясясь и грохоча, словно была готова развалиться в любую секунду. Каждая кочка или яма грозилась стать роковой. Чудом они добрались до городской площади и разделились: Дес собрался вновь наведаться к горъюстам, а Флори – к Рину.

Белокаменное здание домографной конторы стояло неподалеку, повернутое фасадом к парковой аллее, и по углам было украшено башенками, шпили на них выглядели как ключи в изящной ковке. Металлические решетки на арочных окнах первого этажа и балкончики на втором казались кружевными, а резные вставки на дверях повторяли контур пропускных жетонов. Не зная, как с ними обращаться, Флори встала чуть поодаль, дожидаясь, когда появится кто-нибудь из служащих. Ей пришлось долго топтаться рядом, прежде чем у входа нарисовался хмурый мужчина с острой козлиной бородкой. Приложив жетон к деревянной выемке и провернув его по часовой стрелке, он исчез в здании. Флори хотела проскочить следом, но дверь захлопнулась перед самым носом. Хорошо, что у нее был свой пропуск, чтобы повторить те же манипуляции.

Внутри домографная контора больше походила на дворец: изящные колонны в обрамлении плюща, мраморная лестница с коваными перилами и хрустальные люстры, парящие под высоким потолком, точно огромные медузы. Таким шиком и размахом могли похвастать лишь угодные властям учреждения.

Стараясь не глазеть по сторонам, Флори зашагала через холл. Формально она числилась в штате переписчицей – специалистом низшего звена. Переписчики занимались бумажной волокитой и находились под управлением архивариуса. Самая сложная работа была у приемщицы: ей приходилось обрабатывать все жалобы на безлюдей и составлять отчеты для домографа; а самая противоречивая – у протокольщиков. Коллегия горъюстов создавала должностные инструкции, протоколы и прочие важные документы разрешающего и запрещающего толка. Флори подумала о том, что тот козлобородый как раз был одним из таких протокольщиков. Именно так в ее представлении выглядел тот, кто придумывает глупые законы и правила.

Ключники были единственными, кто здесь что-то производил своими руками, а не ворошил бумажки, точно грызун в клетке. Они регулярно пополняли арсенал ключей для безлюдей – и Флори довелось наблюдать, как Рин использует эти труды.

В штат также входили лютены и лютины, рассудители и тюремщики из Воющего домишки, но им место в конторе не требовалось.

Флори остановилась у лестницы, не представляя, куда идти, и мысленно поругала себя за то, что не спросила у Деса, где находится кабинет Рина. В просторных коридорах было не так много людей, чтобы затеряться в общем потоке и пройтись туда-сюда, не вызвав подозрения. Она остановилась на развилке коридоров и, осмотревшись, решила, что кабинет начальника должен иметь лучший вид из окна, поэтому поднялась на второй этаж и выбрала сторону, где окна выходили на парк. Помогла ей логика или простое везение, но вскоре она нашла нужную дверь со знакомыми инициалами и символом домографа – шестеренкой, объединенной с ключом.

Флори постучала. Когда ей ответил звонкий голос, она заглянула в кабинет и с удивлением обнаружила, что попала в архив. Пространство от пола до потолка занимали стеллажи, заполненные документами, у окна стоял пустой письменный стол. Обведя взглядом комнату, Флори заметила среди полок еще одну дверь, но не увидела того, кто откликнулся.

– Доброе утро! Чем могу быть полезна? – донеслось откуда-то сверху.

Флори заглянула за дверь и увидела перекатную лестницу, на которой стояла девушка. Хрупкая фигурка, облаченная в летящее платье, напоминала бабочку-лимонницу со сложенными крыльями. Миг – и она пришла в движение, изящно спустилась по перекладинам и спрыгнула на пол, стукнув каблуками атласных туфелек.

– Архивариус Рэйлин, – представилась девушка звонким, задорным голосом, словно произношение своего имени делало ее счастливой. Широкая улыбка прилипла к личику, обрамленному мелкими темными кудряшками.

Флори представилась стажером и объяснила, зачем пришла. Рэйлин сощурила глаза, будто бы силясь припомнить, видела ли она переписчицу раньше, но предъявленный жетон убедил пропустить ее на аудиенцию к господину Эверрайну.

Кабинет домографа представлял собой самую чистую и аккуратную комнату, что Флори доводилось видеть. Пол из мрамора начищен до блеска, на шкафах с открытыми полками не видно ни пылинки; какие-то странные приборы и инструменты расставлены, развешаны и разложены в идеальной последовательности. В углу на постаменте громоздится доска с деревянными фигурками – карта Пьер-э-Металя с отмеченными на ней безлюдями.

Отвлекшись на убранство кабинета, Флори не сразу заметила господина Эверрайна, сидящего за столом у окна. Она нервно кашлянула и поздоровалась, смущенная мыслью, что осуждающий взгляд Рина обращен на ее платье: слегка измятое после дороги, потрепанное временем. Флори невольно коснулась волос, поправляя прическу, что не прибавило ни капли уверенности. В идеальном кабинете домографа она оставалась самым неидеальным объектом. Даже писчие принадлежности и ровные стопки бумаг на столе выглядели аккуратнее.

– Доброе утро, Флориана, – приветствовал Рин и, указав на кресло перед столом, добавил: – Располагайтесь.

Пробормотав что-то в ответ, она на ватных ногах прошла к указанному месту. В кабинете стояла такая тишина, что, когда Флори села, был слышен скрип мебельной кожи, промявшейся под ее весом.

– Может быть, ромашкового чаю? – внезапно предложил Рин. Когда она отказалась, он пожал плечами и сказал: – Зря, он хорошо успокаивает.

– Спасибо, чай мне не нужен.

– Но не мешало бы успокоиться. Я думал, вы для этого и пришли.

– Выпить чаю?

– Успокоиться.

В их бессмысленном разговоре возникла пауза, в течение которой они смотрели друг на друга: один – с неумолимой строгостью, другая – с сожалением.

– Я хотела извиниться перед вами, Рин. – Заметив, что его лицо смягчилось, она продолжила: – Мне стоило послушать вас и придерживаться плана, но я поддалась эмоциям и все испортила. Я вела себя необдуманно и глупо.

– Самонадеянно, – исправил он.

Флори согласно кивнула, надеясь, что, если не перечить Рину, можно вновь обрести в нем союзника. Когда он расщедрился на ответные извинения, на ее лице засияла улыбка. Убежденная, что Рин вернулся к своему безукоризненному образу, она перешла к тому, ради чего затеяла все это:

– Я бы хотела обсудить с вами завтрашний суд. Мне пришла в голову идея, как можно вытащить Дарта, и я…

Она не успела закончить мысль.

– Нечего здесь обсуждать, Флориана, – резко заявил он. – Повторяю: я ничем не смогу ему помочь.

Застыв в кресле, она растерянно заморгала:

– Но у вас есть влияние.

– Не вам распоряжаться моим положением, – отрезал Рин. – Вы не знаете, какой ценой оно достигнуто.

– Я просто подумала, что вы могли сделать для Голодного дома свое заключение, и оно бы показало, что Дарт…

– Вы говорите о вещах, не имея ни малейшего представления о них! – Он посмотрел на нее с укоризной, словно она в десятый раз совершала одну и ту же ошибку.

– Дарт рисковал ради вас, был вашим шпионом, а вы так легко бросаете его в беде?

– С чего вы взяли, что он мой шпион? – Рин попытался изобразить удивление, однако сделал это так неумело, что выдал себя.

– Только вы делаете из этого тайну! Но Дарт считает помощь вам правым делом, а вы, похоже, солидарны с теми озлобленными лютенами, кто видит в его работе что-то зазорное! – выпалила она и затихла, тяжело дыша от возмущения.

Разумеется, у нее были и другие основания так считать. Она просто не хотела объяснять, что догадалась о содержимом конвертов, которые Дарт принес в плаще: в обоих лежали отчеты о собрании, с той лишь разницей, что один подписали все лютены, как официальный документ для архива, а другой предназначался лично Рину и, скорее всего, содержал больше информации. Она предпочла умолчать и о том, что Паучиха назвала Дарта прихвостнем домографа и предателем, – достаточно очевидные «звания», чтобы сделать выводы об истинном положении дел. Дарт был предан Рину и службе в целом, а тот был уверен в своем шпионе настолько, что привлек к расследованию именно его, а не следящих. Свидетельства против Дарта не выглядели коварным заговором или влиянием могущественного противника; это был протест, коллективная война против того, чье особое положение не давало покоя остальным лютенам. Их контролировали, за ними следили, им не доверяли; никому бы такое не понравилось. Все было ясно как белый день, а домограф делал вид, что ничего не понимает, до последнего пытаясь отрицать свою ответственность за происходящее.

После ее пламенной речи в кабинете наступила тишина. Флори ждала ответа, а Рин, сцепив руки в замок, размышлял над тем, что сказать. Наконец он прервал затянувшуюся паузу:

– Даже если и так, дело дрянь! Как домограф, я не могу защищать лютена в суде. Это противоречит Протоколу.

– Значит, кресло домографа – единственное, чем вы дорожите? – Она вскочила с места. – Вы так кичитесь своими знаниями, но вам не мешало бы узнать хоть что-нибудь о смелости, дружбе и сострадании!

Она бросилась прочь, хлопнув дверью так сильно, как только могла. Рэйлин от испуга едва не свалилась с перекатной лестницы и даже не успела нарисовать на своем лице дружелюбную улыбку, проводив стажерку оторопелым пожеланием хорошего дня. Никакой ураган эмоций не мог нарушить идеальный порядок, окружающий Рина.

Неведомым образом Флори удалось быстро найти путь к выходу и не заплутать в коридорах. Едва она вышла на улицу, прохладный ветер овеял ее разгоряченное лицо. Тело дрожало, в горле стоял противный комок слез. Она была готова разреветься здесь, однако не могла позволить себе такой слабости.

К ней подошел пожилой мужчина – ключник, судя по мозолистым рукам, и, дохнув на нее табачным дымом, спросил, все ли в порядке. Флори выдавила из себя что-то вроде улыбки и отказалась от помощи.

До встречи с Десом оставалось еще немало времени, и она, не желая маячить перед конторой, отправилась исследовать местность. В центре города ей довелось побывать пару раз, и ничего, кроме разочарования, это не принесло. Сегодня традиция продолжилась. Оглядевшись вокруг, Флори заметила в отдалении необычное сооружение, по очертаниям напоминавшее книгу, стоящую ребром. Библиотека! Внезапная идея кольнула иголкой озарения. В памяти всплыли слова Дарта и замечания Рина о том, что она ничего не знает о безлюдях и домографах. Что ж, незнание – это пустая полка, которую можно заполнить книгами.

Спустя четверть часа, пыхтя и фырча, Флори тащила огромную стопку, собранную из библиотечных томов, и думала: «Сумасшедшая. Неужели ты и впрямь веришь, что за день сможешь все прочитать и найти способ спасти Дарта?» По пути она пару раз чуть не бросила ношу на землю, потом споткнулась, больно подвернув ногу, вымокла как мышь и трижды успела пожалеть о своем решении. За все мучения ее ждала награда – транспорт с водителем. Десмонд заметил ее издалека и бросился на подмогу.

– Ты ограбила книжную лавку, чтобы повидаться с Дартом в соседних камерах? – спросил он удивленно, когда Флори вручила ему свою ношу.

Колени и руки у нее дрожали, в боку кололо. Понадобилось время, чтобы она отдышалась и ответила:

– Буду изучать историю безлюдей и юридическую практику.

– Тяга к знаниям – это хорошо, – усмехнулся Дес, – но мы идем на суд, а не на экзамен.

Флори легонько толкнула его в плечо:

– Надеюсь, твое хорошее настроение значит, что ты принес хорошие новости.

– Ничего это не значит, – внезапно помрачнев, сказал он. – Я шучу в любом настроении.

Она досадливо поджала губы, хотя уже смирилась, что все их планы с треском провалились. Если план рухнул от одного щелчка – значит, у тебя не было плана. Еще одна житейская мудрость, проверенная на собственном опыте.

– Так что у тебя? – спросила она, когда Дес, погрузив книги, сел за руль.

– Меня назвали навязчивой мухой и посоветовали больше не появляться перед горъюстами с такими вопросами. А как прошла твоя встреча?

– Ничем не лучше, – неохотно ответила Флори, чувствуя себя виноватой теперь и за то, что в очередной раз все испортила. Что она сделала для спасения Дарта? Вначале оболгала его, потом устроила истерику в кабинете домографа, а теперь натащила кучу книг в надежде, что на какой-нибудь странице найдется спасительный ответ.

С минуту они просто молчали. Флори сидела, опустив голову, Дес задумчиво барабанил пальцами по рулю.

– Кажется, решимости в нас поубавилось, – констатировал Дес. – Может, разговор с Дартом натолкнет на нужные мысли?

Это прозвучало так, будто Дарт прятался в машине и ждал подходящего момента, чтобы появиться с громким возгласом: «Сюрприз!» Флори обернулась, но, конечно, никого не обнаружила. Отвечая на ее немой вопрос, Дес вытащил из внутреннего кармана жилета нефритовый диск – жетон горъюста, символ справедливости, которой они служили.

– Откуда ты…

– Одолжил, – перебил он с самодовольной улыбкой. – Должна же быть от них хоть какая-то польза?

Прежняя Флори нахмурилась бы и заявила, что красть и обманывать нехорошо, а уж соваться с чужими жетонами в тюрьму – и вовсе недопустимо. Сейчас же она испытывала прилив сил и желание действовать. Дарт мог рассказать важные детали: о том, как прошел его визит в Корень-дом, об убитых лютенах, о своих подозрениях, которые позволили ему обвинить Паучиху на последнем совете…

Воющий домишко располагался неподалеку от домографной конторы, и у Флори не было времени, чтобы подумать, насколько хороша их затея. Безлюдь входил в состав охранной системы города – с тех самых пор, когда преступность в Пьер-э-Метале резко возросла и властям пришлось искать дополнительное место для камер. Последние годы Воющий домишко служил тюрьмой для лютенов. «В этом есть особый смысл, – сказал ей Рин, когда они ехали в суд, – заключить лютенов, уклоняющихся от службы, в другом безлюде. Это напоминает им, что нельзя убежать от клятвы». Он верил в это как в непреложную истину. Безлюди были его религией, а Протокол – сводом священных правил.

Но больше всего Флориану пугало количество осужденных лютенов: сколько же их в камерах, строптивых, несогласных и жаждущих свободы, – тех, кто отрекся от службы и стал предателем? Их заманивали в безлюди, связывали строжайшим Протоколом, а в случае непослушания запирали в тюрьмах или казнили. Их некому было защитить, потому что все лютены одиноки: сироты, вдовы, старики, бездомные, отчаявшиеся и сломленные – человеческие безлюди. За них не боролись, они служили расходным материалом, потому что город всегда мог дать еще. Лютены «ковались» в детских приютах, в лечебницах, где теряли близких; в трущобах, жители которых гибли от недостатка еды или избытка выпивки; в пожарах, уничтожавших дома и семьи; на фабриках, чьи опасные станки помимо продукции производили калек и мертвецов…

При виде мрачной громадины дома, похожего на кусок отколовшейся горы, она испытала не страх, а твердую решимость, словно бы пришла бороться не только за Дарта, но и за сестру, и за саму себя.

Дес остановил колымагу в отдалении от ворот, и Флори спросила, можно ли ей пойти одной. Он замер в растерянности, его брови причудливо поползли вверх, точно измеряли уровень удивления.

– Мне бы хотелось извиниться и… вообще… – попыталась объяснить она и сразу умолкла, не желая продолжать вранье, прикрывающее настоящие мотивы.

Десмонд бросил на нее подозрительный взгляд и, смирившись, протянул жетон.

– Будь осторожна.

Когда она оказалась перед тяжелыми воротами с остроконечными пиками наверху, смелости в ней поубавилось. Переборов смятение, она постучала дверным молотком – массивным кольцом в пасти волка. По ту сторону ворот громыхнул засов, и открылось небольшое окошко, откуда выглянуло рыхлое лицо.

– Кто? – пробасил тюремщик.

– Горъюст по делу Даэртона из Голодного дома, – ответила Флори. В горле пересохло и запершило. Она едва сдержалась, чтобы не закашляться.

– Нас не предупреждали.

– Я вас предупредила только что.

Она ткнула жетон ему в лицо и подумала, что повела себя слишком дерзко, однако это сработало. Очевидно, люди, имевшие дело с законом и преступниками, не отличались мягкотелостью.

На воротах загрохотал другой засов, и Флори пропустили внутрь. Тюремщик провел ее к дверям здания, сверился с какими-то записями и сказал следовать за ним.

Воющий домишко изнутри напоминал крепость: каменные стены без окон, высокие потолки и ров посередине. По периметру дежурили люди с ружьями. Внизу держали заключенных, а стражники наблюдали за ними с верхнего этажа. Следуя за провожатым, Флори спустилась по лестнице в промозглый подвал, но самым жутким и неприятным здесь оказался неумолкающий вой.

Несмотря на охвативший ее ужас, она двинулась мимо камер. В одной из них, забившись в угол, рыдала женщина; в следующей безрукий мужчина сидел над перевернутой миской и выл от беспомощности. Комки каши разметались по полу и стенам. Когда заключенный склонился над остатками пищи, Флори отвернулась, испытав брезгливость и шок одновременно. К другим арестантам она не заглядывала, хотя продолжала слышать завывания и стоны на все лады. Но что-то заставило ее вновь повернуться. В камере, мимо которой они шли, распластавшись на грязном матрасе лежала Ви, приговоренная к казни. Ее изможденное тело выглядело, как раздавленный подошвой богомол: почти плоское, с тонкими вывернутыми конечностями, обтянутое кожей зеленовато-серого оттенка.

– Что с ней? – не удержавшись, спросила Флори.

Тюремщик отмахнулся:

– Сиганула из клетки после приговора. Думала, убьется сама, а в итоге только кости себе переломала, дура. – Он презрительно сплюнул и пошел дальше.

В памяти вспыхнули моменты: клетка под потолком, вопль, падение… Она думала, что обморок стер эти жуткие воспоминания; оказалось, он лишь припрятал их в ее сознании.

Камеры располагались по квадратам, и с каждым уровнем от края к центру коридоры становились все уже – настолько, что заключенные могли дотянуться до идущих. Никто не рвался из своих клеток, в них остались лишь сломленные и обессиленные люди. Флори боялась увидеть Дарта таким же, но когда ее подвели к камере, она застала его дремлющим на матрасе. Для узника он выглядел слишком расслабленным и спокойным, точно в тюрьме обрел дом, куда Флори наведалась без приглашения.

Надзиратель дал им десять минут и ушел, насвистывая какой-то легкомысленный мотив, жутко неуместный здесь, среди грязных клеток в сыром подземелье. Флори слушала затихающий свист и наблюдала, как Дарт вальяжно поднимается, чтобы поприветствовать ее.

– Кого я вижу… – нараспев сказал он, злобно сверкнув глазами. Ее это не смутило. У Дарта были все основания для обид и злости.

– Я пришла помочь.

– Спасибо, уже помогла.

– Прости, я и понятия не имела, что…

Не успела она договорить, как Дарт метнулся к решетке и сквозь зубы процедил:

– Так если ты понятия не имеешь о том, что делаешь, какого демона ты лезешь?

– Что с тобой? – выдохнула она вместо ответа.

– Со мной все отлично, разве не заметно? Смотри, как тут уютно! – горько усмехнулся он, разведя руки в стороны.

«Что они с ним сделали?» – с ужасом подумала Флори, испытывая грызущее чувство вины. В безотчетном порыве бросилась к нему, обхватила прутья и выпалила:

– Мы вытащим тебя отсюда! Если ты знаешь хоть что-то…

Она прервалась, потому что Дарт припал к решетке, и его лицо оказалось так близко, что удалось рассмотреть свежие синяки и запекшуюся кровь в уголке губ. Прикосновение его ладоней, накрывших ее стиснутые кулаки, было ледяным и жестким. Она осознала это слишком поздно, когда грубая сила вдавила пальцы в металлические прутья.

– Мне больно. – Флори отчаянно дернулась, но хватка оказалась слишком крепкой, чтобы бороться с ней. – Отпусти!

Он убрал левую руку, но лишь для того, чтобы ухватить ее за талию и грубо притянуть к себе. Флори впечаталась в решетку, ощутив холод металла. Прутья впились в грудную клетку, дыхание перехватило.

– Раз ты представилась моей невестой, нужно извлечь из этого хоть немного выгоды. – Он криво ухмыльнулся и скользнул рукой вниз по ее бедру, пытаясь нащупать подол платья.

Флори оцепенела от ужаса, не в силах оторваться от его глаз – черных, блестящих, опасных. Как сапоги следящих. Дарт тоже замер, словно пораженный тем, как быстро она сдалась. Эти секунды, казалось, тянулись бесконечно, а потом Флори вырвалась или он сам отпустил ее – она даже не поняла.

– О, моя несговорчивая, упрямая невеста, – с издевкой протянул Дарт, – когда меня вздернут на виселице, ты будешь носить траур?

– Я вытащу тебя отсюда, – тихо сказала Флори. Как бы странно ни звучали ее слова, ничего другого на ум не пришло.

– Не давай ложных обещаний, госпожа… как тебя там… Ботаника?

Этим глупым прозвищем Дарт назвал ее в первую встречу и раскрыл свою личность сейчас. Флори пыталась уловить в его холодном, жестком лице хотя бы что-то доброе. Хотя бы что-то от того человека, кому она верила и которого отчаянно хотела спасти.

– Хватит на меня пялиться. Я не мартышка в клетке! – не выдержав, бросил он. – Проваливай уже.

Флори в последний раз взглянула на него и стремительно зашагала прочь. На первом же повороте ее встретил тюремщик. Вся она была как открытая рана из эмоций, только слепой не заметил бы этого.

– Он сегодня не в духе, – почти сочувствующе сказал надзиратель.

– Наверно, эта работа не для меня, – ответила она, пытаясь доиграть свою роль до конца.

– Я и про свою так думал, а потом привык. Время учит привыкать ко всему.

Он был прав. На обратном пути вой и стоны из камер уже не вызывали у нее такого ужаса, и все же она испытала невероятное облегчение, покинув территорию тюрьмы.

Десмонд ждал рядом с воротами и, сразу почуяв неладное, обеспокоенно спросил, что случилось. Она мотнула головой и прошла мимо, так что ему пришлось догонять. Только оказавшись в ржавой колымаге, Флори дала волю чувствам и заревела уже второй раз в присутствии Деса, не испытывая неловкости за свои слезы. Он пытался задавать какие-то вопросы, но вскоре сдался и оставил ее одну, притворившись, что пошел проверить колеса. Когда он вернулся, Флори уже успокоилась и смогла рассказать, что произошло в тюремных стенах.

– А, хмельной, – хмыкнул Дес, хмурясь, – тот еще кретин! Вечно у Дарта проблемы из-за него. Но даже он никогда бы не причинил никому вреда и… особенно тебе. Потому что в любой, пусть и самой поганой, личности остается часть его настоящего. Эй, Фло, ты меня слышишь?

Пламенная речь и благородный порыв оправдать друга могли убедить кого угодно, только не ее. Она запуталась в собственных заблуждениях и уже не могла отличить, где настоящий Дарт, а где иллюзия.

Кухня была камерой заточения вот уже второй день подряд. Не успела Офелия отдохнуть от вчерашних пирогов, как ей поручили чистить овощи, усадили к мешкам, от которых несло гнилью, и выдали ржавое ведро для кожуры и шелухи. Сегодня в таверне собирались подавать похлебку, а значит, овощей нужен был целый котел.

Офелия недовольно поморщилась, но спорить не стала. Все равно никуда не деться. Флори и Десмонд с утра ушли по делам, и до их возвращения за ней приглядывали кухарка Лу и посудомойка Тая. Лу была взрослой широкоплечей женщиной, похожей на дровосека, от одного ее вида с кухонным ножом бросало в дрожь. Такое впечатление она производила на всех работников кухни, а посудомойка Тая – хрупкая темноволосая девушка – была готова спрятаться под стол или нырнуть в кастрюлю с объедками, лишь бы не попасться Лу на глаза.

За работой Офелия успокаивала себя фантазиями о том, как завтра Дарта освободят и все они вернутся в Голодный дом. То и дело она взмахивала руками, словно гнала прочь дурные мысли, нарушавшие счастливую картину будущего.

Кто-то открыл окно и напустил мух. Тая носилась за ними по кухне, грозно размахивая полотенцем, создавая много суеты и не избавляя от назойливых насекомых. В какой-то момент она и сама стала похожей на огромную муху, что крутится вокруг и докучает всем. Вначале налетела на парня-разнорабочего, принесшего мешок овощей, а следом перевернула ведро с картофельными очистками, над которым сидела кухарка-помощница. Она и впрямь была столь неприметной, что могла сойти за выступ в стене. Охота на мух закончилась, когда посудомойка едва не снесла со стола натертые до блеска стаканы, за что получила нагоняй от румяной блондинки Солы в кружевном чепце. На кухне ее звали не иначе как стаканщицей. Вечером она курсировала по залу с подносом, а в дневное время занималась тем, что без конца драила стаканы и пересчитывала их. Всякий раз у нее получалось новое число.

В перерывах между работой Сола увлеченно о чем-то рассказывала. Сейчас, например, она перемывала косточки завсегдатаям таверны.

– Да она весь вечер пила, как рыба, а потом стала расспрашивать о хозяине. – Тут Сола перешла на медленную речь с придыханиями, изображая манеру посетительницы: – «Мы с подругами затеяли спор. Хотим знать, почему хозяин таверны скрывает запястья. Пригласите его к нам за столик». Я, конечно, ответила, что наш Десмонд – человек занятой и уж тем более не будет обсуждать свои тайны с пьяными сплетницами.

– Прям так и сказала? – хмыкнул парень-разнорабочий, точивший ножи. Сола отмахнулась от него, что и стало ответом на каверзный вопрос.

Офелии тоже было любопытно узнать разгадку, а потому она, воспользовавшись заминкой, спросила:

– А разве платки на запястьях – и впрямь тайна?

Разнорабочий издал крякающий смешок. Сола прикусила губу, как будто из последних сил держалась, чтобы не выболтать чужой секрет. Вторая кухарка по своему обыкновению промолчала, продолжив чистить картофель. А вот Тая ответила:

– Нет, конечно. Давно известно, что он прячет татуировки. Мастер был пьян, сделал все вкривь да вкось. Такое лучше не показывать.

– Ты же в прошлый раз говорила про клеймо воровской шайки, – задиристо сказал точильщик ножей. – Определись уже.

– А ты не лезь, – огрызнулась Тая. – И не отвлекайся, а то палец себе оттяпаешь!

Пока они спорили, Сола представила свою версию:

– Да здесь и дураку понятно, что за следы у него на запястьях… – тут она сделала многозначительную паузу, позволяя Офелии домыслить. – Шрамы от порезов. Видели, какие у него глаза грустные? Как у побитой собаки. То-то и оно…

– Сола, – одернула ее Тая и посмотрела с укоризной. Неизвестно, что вызвало осуждение: сама версия или сравнение работодателя с побитой собакой.

– Я даже знаю ту даму, по которой он так убивался, – не унималась стаканщица.

– Ты, что ли? – хохотнул разнорабочий. Он пока не торопился делиться своей версией, зато задирал других рассказчиц.

Сола, тряхнув головой, недовольно фыркнула и не успела ответить, как из угла донесся тихий голосок кухарки-помощницы, окруженной картофельными очистками:

– А я слышала, что он прячет безобразные швы, потому что кисти рук у него пришиты.

Все разом уставились на нее, ожидая продолжения.

– Говорят, он раньше в карты играл. Так мухлевал, что две картежные лавки разорил. Вот ему по рукам и рубанули за шулерство.

Офелия ахнула, представив жуткую сцену.

– Ну вы совсем с ума посходили, – снова не сдержался точильщик.

– Выискался тут мудрец кухонный! А сам-то что думаешь? – уперев руки в боки, спросила Тая.

– Да нет там ничего, – небрежно бросил тот. – Руки как руки. Это же на вашу глупость и рассчитано. Вы тут стоите и лопочете о нем. На то и расчет. С вами же все просто: чем жалостливее мужик, тем проще вас раскочегарить. Он этим пользуется – а вы и рады, дурехи.

– Сам дурак, – огрызнулась Сола и бросила в него полотенце, которым натирала стаканы. – Завидки берут, вот и мелешь чушь.

– Да вы тут все болтать горазды, – громкий голос появился на кухне раньше, чем его обладательница. Все разом вздрогнули и напряглись, ускорившись в работе. Однако это не уберегло их от замечаний Лу: – Дать вам бочку сливок – так вы языками масло взобьете.

Сплетницы стыдливо потупили взор. С приходом Лу все замолчали и занялись каждый своим делом. Офелия пусть и не была наемной работницей, но кухарку побаивалась и с усердием скребла морковь, пока руки не стали оранжевыми, будто их вылепили из глины. Бросив попытки отмыть ладони, Офелия улизнула на чердак, где прятала Бо после того, как Лу прогнала его, пригрозив насадить на вертел, если еще раз увидит на кухне. Несмотря на то что таверна принадлежала Десу, хозяйничала здесь Лу. Она даже запретила кормить пса местной стряпней, а Офелия в отместку дала ей прозвище: Кровожадина. И пусть о нем больше никто не знал, оно казалось более очевидным и подходящим для нее, чем имя.

Офелия скормила Бо кусок мясного пирога, умыкнутый из-под носа кухарки, а потом вывела пса на улицу, предусмотрительно воспользовавшись выходом через склад. На задворках было не разгуляться, зато тихо и безопасно. Бо приметил одиноко растущее дерево неподалеку от таверны – и бегал вокруг, словно заведенная механическая игрушка, а Офелия скучающе разглядывала неприглядную изнанку улицы. Повсюду валялись мешки с мусором, пустые ящики, вытащенные со складов, а у одной из дверей стояла полуразбитая деревянная бочка.

Мысли сами собой унеслись прочь из Хмельного квартала, из Пьер-э-Металя, прямиком в родной Лим с идеально ровными улочками, благоухающими цветами. Она путешествовала редко и прежде не задумывалась о разительных отличиях городов.

Когда-то эту территорию – от Южной гряды до Ледяных пиков – занимало одно государство. С развитием дорог и техники, позволяющей эти дороги преодолевать, путешественники стали замечать, как разнятся условия жизни в поселениях: у одних были плодородные земли, у других – полезные ископаемые, третьих спасала близость к морю, четвертым повезло оказаться на пересечении торговых путей, а кому-то приходилось довольствоваться ничем. Попытка поделить ресурсы и установить равенство привела к тому, что страна раскололась на отдельные города. Они стали злыми соседями, что рассорились из зависти, а затем обособились друг от друга – каждый на своем клочке земли.

Это была не открытая вражда, а тихая, зудящая ревность к чужим выгодам, с которой жители одних городов глядели на других. И не оказалось той объединяющей силы, способной примирить территории. Каждому соседу – своя власть. В местных управах не стремились к сплочению, поскольку в таком случае кому-то пришлось бы покинуть место на верхушке.

С фанатичной изобретательностью города старались быть особыми, не похожими ни на кого. Как рассказывал отец, даже архитектура домов подвергалась жесткой проверке, поддерживая идею придать своей территории уникальный облик. Проект могли отклонить из-за купольной крыши, свойственной столичным зданиям, или из-за бревенчатой конструкции, потому что так возводили дома на севере. В южных землях дома было принято красить в яркие цвета, от чего они выглядели будто игрушечные. Иногда отец часами сидел за чертежным столом, вздыхая и раздраженно бормоча себе под нос. Он говорил, что не понимает, как здание тюремщиков можно разукрасить, точно кукольный домик, если ему подходит только каменная серость. Но каменные дома принадлежали западу.

Города перестраивали и переименовывали. Пьер-э-Металь был скроен из камня и металла, а их родной Лим вылеплен из штукатурки и черепицы. Столица Делмар могла похвастать уникальными сооружениями из прибрежных и островных материалов: ракушечника и вулканического туфа. Каждый строил из того, что мог добыть. Бескрайние леса на севере дали древесину для Фористале, а Марбр получил название благодаря мрамору, превратившему улицы в монументальные лабиринты.

Города пытались перещеголять друг друга, и порой эти стремления доходили до абсурда. Отсюда произошли разные статуи Хранителя (в каждом городе он изображался по-своему), местные приметы, суеверия и праздники с их традициями. Страна превратилась в обломки, из которых не собрать целого.

Раньше Офелия жила на ярком осколке витража – в южном Лиме. Теперь же, поселившись в западных землях, она наблюдала серые улицы, собранные из камня и металла. Не город, а огромное здание тюремщиков. И лишь яркие клочки земли, приходившиеся на районы богачей, разбавляли общее уныние.

Вернувшись на чердак, чтобы оставить Бо, Офелия сразу поняла, что влипла, встретив хмурого Деса. При виде нее, временно пропавшей и внезапно обнаруженной, он скрестил руки, как будто собирался читать нотации. Не успела она что-либо сказать в свое оправдание, как в дверном проеме рядом с Десом нарисовалась взволнованная Флори.

– Где ты была? – выпалила она, и в этот момент голос у нее прозвучал точь-в-точь как мамин.

Офелия свалила всю вину на пса. Вынужденная прогулка могла сойти за уважительную причину, но не сейчас. Флори была вся на нервах, будто бы наэлектризована, – от нее разве что искры не летели. И казалось, что Дес с торчащими кверху черно-белыми прядями уже отхватил такой разряд, что волосы дыбом встали. Да, именно так он и выглядел, словно бы его ударило током, – весь дерганый и взъерошенный.

Быстро смекнув, что его присутствие здесь излишне, Дес поспешил скрыться. Уходя, он пообещал занести книги позже.

– Книги? – переспросила Офелия, а потом, когда сестра рассказала о своем плане, удивилась еще больше: – Ты будешь защищать Дарта в суде?

Флори неловко пожала плечами и отвела взгляд:

– Я предлагала эту роль Десу. Он отказался. Заявил, что оратор из него никудышный.

– Он просто верит в тебя. – Офелия улыбнулась, а потом добавила: – И я верю.

Флори пробормотала что-то невнятное и отлучилась в каморку с водогрейкой. Пусть сестра прятала лицо, все же от внимательной Офелии не ускользнуло, что глаза ее красные и опухшие от слез.

Вскоре Дес снова появился – вначале притащил многотомную стопку, а потом обед на большом подносе. При виде еды Офелия вспомнила, что не ела с самого утра, и с аппетитом принялась за овощной суп.

Флори не стала терять времени: расположилась на полу, окружив себя раскрытыми книгами, словно бы собралась проводить какой-то ритуал. Она порвала листы бумаги на узкие полоски, чтобы использовать их как закладки, а после взялась за изучение какого-то увесистого фолианта с желтыми трухлявыми страницами. Спустя время Офелия обнаружила сестру крутящейся то к одному, то к другому тому – как секундная стрелка на книжном циферблате.

От всякой помощи Флори отказалась, и Офелия вернулась на кухню таверны, где ей тут же нашли занятие – перебирать колотые орехи, из которых Сола готовила ликер. С ее скрытым талантом прозвище «стаканщица» приобретало другой смысл, о чем не преминул пошутить задира-разнорабочий.

Когда Офелия вернулась на чердак, комнату уже окутали сумерки. Единственный источник света – маленький керосиновый фонарь – стоял на полу. Флори лежала на животе, болтая в воздухе босыми ногами, и бубнила себе под нос, иногда замолкая, чтобы в задумчивости погрызть карандаш. Книг вокруг нее стало еще больше, а пол покрылся смятыми бумажками.

Флори почувствовала, что за ней наблюдают, и повернулась.

– Как дела на кухне?

Легкая улыбка коснулась ее уставшего лица. Офелия в ответ пожала плечами и сказала, что уже холодно лежать на полу. Тогда Флори сгребла в охапку записи, несколько книг, фонарь – и со всем этим добром переместилась на кровать.

– Есть результаты? – с надеждой спросила Офелия.

– Да, я исписала половину карандаша и истратила кучу бумаги.

– Думаешь, это поможет Дарту?

– Помогло бы, будь он продавцом в канцелярской лавке, – произнесла Флори с усмешкой, а в следующую секунду вновь стала серьезной.

– Тебе нужна помощь? Я могу рвать бумагу на закладки или искать нужную книгу… – предложила Офелия.

– Я сама, – ответила Флори, давая понять, что не нужно ее беспокоить.

Тогда Офелия затихла и легла в постель, понадеявшись уснуть и не мешать. Она долго крутилась с боку на бок, поправляла подушку, пинала ногами одеяло, закрывала глаза и считала овец. Встревоженное воображение превращало их в безобразных существ – пушистых, шарообразных, с бледными морщинистыми мордами, напоминающими смятую бумагу… Когда один из этих монстров потянулся, чтобы схватить ее за руку, Офелия вздрогнула и проснулась. В первые мгновения даже показалось, что кожа на руке зудит, будто и впрямь кто-то больно ущипнул ее.

– Эй, ты как? – спросила Флори, оторвавшись от записей.

– Просто страшный сон, – ответила Офелия и почувствовала, что в горле пересохло.

– Будешь ромашковый чай? Дес добыл для нас.

Офелия отказалась и достала из-под подушки книгу, решив, что чтение лучше горького чая, который почему-то нравится сестре. Судя по тому, как блеснули ее глаза, Флори сразу узнала обложку. Эту книгу из библиотеки Дарта Офелия прихватила случайно, когда в спешке покидала Голодный дом. Среди прочих вещей оказался и он – сборник легенд о безлюдях. Истории были короткими, Офелия осилила их за пару вечеров, а после перечитывала излюбленные отрывки. Ее не так интересовали безлюди, как сами легенды.

– Отдохни немного, а я тебе почитаю, – предложила Офелия.

Сестра не стала возражать и прилегла, закрыв глаза для пущей убедительности. Сколько страниц в свое время Флори прочла ей перед сном, а теперь настал черед Офелии. Она кашлянула и начала:

– Легенда об Озерном доме.

На берегу стоял прекрасный дом. Словно высеченный из камня, он возвышался над темной гладью озера, и отражение его было похоже на спину белого кита, заплывшего сюда из северных морей. Уже и не вспомнить, кто жил там и каждый вечер зажигал окна. Когда золотистый свет струился из витражей, дом служил маяком для рыбаков и лодочников. Никто не видел, как он появился на берегу, зато многие видели, как он исчез.

Белокаменный особняк с золотыми витражами полюбился не только людям, но и русалкам. Ночью озерные девы взбирались на пристань – и подолгу сидели, завороженно наблюдая за ним. Были в этом и радость, и горе. «Счастливец тот, – думали люди, – кто живет в доме, ради которого русалки выбрались на берег». И лишь немногие, кого можно считать мудрецами, качали головой, вздыхая: «Несчастен тот, кто получит любовь русалки, ибо нет силы прекраснее и разрушительнее».

Правы оказались мудрецы.

В одну из летних ночей, когда к берегу причалила последняя прогулочная лодка, гладь озера заволновалась сильнее обычного. Суденышки закачались на волнах, каких отродясь здесь не встречали. Вода забурлила, вспенилась, и длинные изящные тени закружили на самой поверхности. Русалки били хвостами по воде, выныривали и снова уходили на дно, делая волны все сильнее.

Едва испуганный люд сбежал с пирса, бурлящая вода накрыла его и разломала в щепки, устремившись дальше. Вскоре озеро разрослось до того, что обступило дом со всех сторон, обнажив камни на дне, похожие на клыки. Вода вымывала почву, словно отгрызала кусок за куском. А потом с дальнего берега поднялась волна, искрящаяся серебряным светом и объятая ореолом брызг. Когда она подошла ближе, люди разглядели в воде русалок. Они держались за руки, били хвостами, несясь к берегу на гребне.

Необъятная сила обрушилась на дом. Волна накрыла крышу, и несколько русалок перекатились по черепице на другую сторону. Другие вцепились крепкими руками в балконные балюстрады и стали раскачиваться на них, расшатывая здание, с дюжину русалок нырнули, чтобы толкать его снизу, а еще несколько накинули на шпили силки, сотканные из тины и рыбацких сеток.

Белокаменный дом сдался быстро. Русалки сдвинули его с места и спустили на воду, силками затащили в озеро. Зеваки смотрели, как целый дом исчезает в озерной пучине, пока последний из его шпилей не скрылся под водой.

С тех пор люди точно знали, что любовь русалок разрушительна, и передавали из поколения в поколение рассказ о доме на берегу. Пока в городе жили очевидцы той жуткой ночи, никто не решался потревожить покой русалок.

Велик страх перед правдой, но жалок страх перед легендами.

Спустя годы нашлись смельчаки, дерзнувшие отыскать украденный дом. У них были гарпуны, сети, подводная амуниция и недюжинная сила. Их прозвали русальими ловцами. Они спустили на озеро крепкие лодки, а за ними ушли под воду странные суда, похожие на дирижабли. Выследить подводный дом было куда проще, чем заметить саму русалку. Так, сами того не ведая, озерные девы накликали на себя беду.

Озеро, успокоившееся много лет назад, снова забурлило и вспенилось. Теперь русалки были не охотниками, а добычей. Их ловили в сети, настигали гарпунами и выбрасывали на берег, где связывали и закидывали в бочки, точно простых рыб.

Охотники не успокоились, пока не выловили всех до единой. Вода в озере покрылась серебристыми чешуйками от их хвостов. В ту же ночь ловцы погрузили бочки на полозья – и потащили по берегу, до самой реки, где их ждали торговые корабли.

Нажива – вот что волновало людей: тех, кто приплыл издалека для охоты, и тех, кто вылавливал сачками серебряные чешуйки, которые можно было обменять на еду и монеты. А про озерный дом все позабыли. С тех пор он покоится на дне – и нет в нем больше ни людей, ни русалок. Только тина да ил.

Дождавшись, когда Офелия снова уснет, Флори отправилась на поиски Деса. Они договорились наведаться в Голодный дом, чтобы взглянуть на Протокол лютенов и порыться в библиотеке. Флори не надеялась обнаружить там что-то полезное, просто хотела убедиться, что никакая мелочь не ускользнула от нее. Как оказалось, у лютенов важна каждая деталь, а иные ведут прямиком на виселицу.

Внизу было шумно и пахло отвратно – как во всех тавернах. Она не рискнула выйти в зал, полный народу, и скользнула на кухню. Из всех работников Флори знала лишь посудомойку Таю. Та согласилась позвать Деса – и спустя пару минут он появился на кухне: его рубашка куда-то исчезла из-под жилета, который теперь болтался на голых острых плечах.

Через склад они выбрались на задворки таверны, где стояла телега со специями, запряженная парой лошадей и охраняемая здоровяком Болом. На телегах в городе передвигались разве что мелкие торговцы, за пределами рыночных площадей превращаясь в невидимок. Это было куда неприметнее, нежели громыхать по ночным дорогам на ржавой колымаге.

За день солнце так прогрело воздух, что даже после заката он оставался теплым, как парное молоко. Впереди была долгая беспокойная ночь, поэтому Флори, пользуясь короткой передышкой, задремала, наслаждаясь легким ветром, разбавляющим настойчивый запах пряностей.

К Голодному дому они подъехали со стороны пшеничного поля. На улицах, где жили фермеры, никто не обратил внимания на повозку, да и время было позднее – местные уже закрыли ставни и затворили двери, чтобы никакая напасть не помешала им.

Телега миновала дом, свернув к дикой поросли. Прежде чем остановиться, Дес хотел проверить, не охраняется ли безлюдь. Убедившись, что следящих здесь нет, он бросил телегу неподалеку, привязав поводья к дереву. Флори похвалила Деса за предусмотрительность и, с трудом переступая затекшими ногами, заковыляла ко входу.

Оказавшись перед дверью, они столкнулись с запертыми замками. Ключа у них, конечно же, не было. Они потоптались на месте, Дес подергал ручку в надежде, что безлюдь впустит их, как впускал Дарта, реагируя на одно прикосновение. Очевидно, привилегия распространялась только на лютена, и все же Флори решила попытать удачу. Припав к двери, точно стремясь пройти сквозь нее, она мягко коснулась латунной ручки и прошептала: «Это я». С той стороны донесся глухой звук, служивший ответом. Невозможно было понять его, не зная безлюдского языка. В какой-то момент Флори померещилось, что холодный металл теплеет под ее пальцами. С резким щелчком замки открылись, и Дес присвистнул, будто фокус увидел.

Стены дома встретили их тревожным гулом. Неизвестно, что это значило, но вызывало беспокойство и вынуждало торопиться.

Они прошмыгнули к лестнице и двинулись на ощупь, не зажигая свет. Пару раз Дес чуть не упал, споткнувшись на ступеньках, а когда Флори шикнула на него, капризно ответил, что дом специально ставит подножки. В коридоре он обогнал ее, чтобы первым войти в библиотеку, как вдруг дверь толкнули с другой стороны. Встречи было не избежать: ни укрытия, ни запасного плана они не предусмотрели. В дверном проеме нарисовался силуэт в дымной завесе и так же нервно дернулся при виде двух теней, застывших перед ним. Флори почуяла знакомый запах сандала.

– Рин?!

– Ты чего здесь забыл? – задиристо бросил Дес.

– А вы? – Даже в шепоте домографа слышалось недовольство.

– Я первым спросил, – возразил Дес. Рин цокнул языком.

– Пришел, чтобы составить заключение по Голодному дому.

Флори улыбнулась: значит, он все-таки принял ее слова и собрался помочь Дарту. Вряд ли кто-то оценил ее одобряющий жест, потому что Дес и Рин уже успели заспорить.

– Ты что, не можешь просто так накарябать свои бумажки?

– Это подделка документов, – парировал домограф.

– Ты только и думаешь, что о своей репутации.

– У Флорианы понабрался? Придумал бы что-нибудь новенькое.

Она юркнула в библиотеку, а эти двое остались за порогом – и никак не могли замолкнуть. Дес удивлялся, что не видел автомобиля у дома, Рин самодовольно объяснял, что сообразил оставить его у водонапорной башни. Потом последовал вопрос, как он смог открыть дверь, если безлюдь не проявлял благосклонности к нему. Это Флори знала сама: в арсенале домографа были ключи от самых разных замков. Ключники из конторы позаботились о том, чтобы он мог попасть к любому безлюдю, а Рин для острастки распалил сандаловые благовония.

Флори взмахнула рукой, разогнав дым, и попыталась проверить ящик в темноте. Рин подоспел как раз вовремя и водрузил на стол керосиновый фонарь, прикрученный на минимум. Он давал совсем немного света, хотя его оказалось достаточно, чтобы перестать чувствовать себя беспомощной.

– Ищете Протокол? Вы его пропустили, – небрежно бросил Рин и отвернулся, будто бы хотел притвориться, что это сказал не он.

– Так помогите. Мне некогда играть в прятки, – огрызнулась Флори.

Рин подцепил двумя пальцами лист пергамента, изящным жестом достал его из вороха бумаг и положил на стол. Пробурчав «спасибо», она пододвинула лампу поближе, начала читать Протокол лютенов, но сосредоточиться ей мешал Рин, стоящий рядом.

– Вы, кажется, собирались заняться исследованием дома? – бросила она, намекая, что ему пора идти по своим делам, вместо того чтобы действовать на нервы.

Он помедлил с ответом и внезапно склонился к ней так близко, что Флори почувствовала его дыхание на своей шее.

– Пряности, – задумчиво прошептал Рин, втянув носом воздух. Она хотела объяснить, что ее одежда пропахла перцем и специями по пути сюда, однако его интересовало совсем другое: – Как вы открыли дверь?

– Безлюдь… узнал меня.

Ответ его устроил. Не говоря больше ни слова, Рин отстранился, вслед за тем волна жара отхлынула от лица Флори, и она смогла вернуться к изучению Протокола.

Вопреки ожиданиям это оказалась обычная бумажка, похожая на инструкцию: сухой язык, пронумерованные пункты и внизу печать, изображающая скрещенные шестеренку и ключ – знак домографа. Помимо того что лютенам запрещалось создавать семьи, вступать в брак и предавать свое одиночество, им также не дозволялось бросать безлюдя более чем на сутки; поручать кому-то ремонт дома, поскольку «безлюдь не терпел рук чужаков, а доверял лишь своему лютену». Было еще множество пунктов, раскрывающих обязанности лютенов, и запретов, которые прилагались к службе.

– Зачем столько правил? – спросила Флори.

– Это сдерживающий фактор. – Рин пожал плечами. – Лютены должны понимать, что не просто живут в безлюдях, а находятся на службе.

– А казните вы их тоже ради служебной дисциплины? – встрял в разговор Дес.

– Будь ты лютеном, попал бы на виселицу в первый же день, – отразил Рин, но на справедливый вопрос так и не ответил, чем практически признал абсурдность давних устоев.

Подземные ходы упоминались в Протоколе как символ взаимосвязи всех безлюдей и предназначались для лютенов – посторонних туда не пускали. Прочитав об этом, она почувствовала укол вины, потому как нарушала правило дважды. Протокол заканчивался предупреждением, что грубое нарушение правил, изложенных на первой странице, приравнивается к предательству и карается смертью через повешение. Флори передернуло.

Дождавшись, когда она дочитает, Рин поделился своими планами:

– За ночь я исследую материал и подготовлю заключение к утру.

– Материал? – переспросила Флори. Тонкости работы домографа были ей неизвестны даже после штудирования книг.

– Соскоб со стен, замеры вибрации, запись сверхвысоких звуковых волн… Все нужно исследовать в лаборатории. Или вам казалось, что домографы – ясновидящие?

– Мы уже давно сошлись на том, что я невежда. А вы до сих пор удивляетесь.

Рин проигнорировал ее подколку и с прежней серьезностью продолжил:

– Я надеюсь дать положительное заключение, а пока нашел документ, который поможет. – Рин протянул ей уже знакомый конверт, где лежал официальный отчет о совете лютенов, проходившем в Голодном доме. – Бумага подписана всеми, кто присутствовал. И здесь ни слова о подозрениях или недоверии к Дарту. Нужно было сразу предоставить его суду, но мне не хватило времени, чтобы взвесить каждое решение.

Она приняла конверт и, подхватив фонарь, деловито отправилась проверять библиотечные полки.

– Собираетесь выиграть у следящих в жонглировании фактами? – почти с издевкой спросил Рин.

– Нет, – бросила она, даже не посмотрев в его сторону, – готовлю запасной план, если ваш снова провалится!

Из коридора послышались одобрительные аплодисменты от Десмонда. Больше Рин не предпринимал попыток заговорить с ней. Да и задерживаться здесь не стоило. Флори подхватила с полок пару любопытных экземпляров о судебной практике и поспешила прочь.

Едва они покинули дом, дверь захлопнулась и сама закрылась на замки. Убедившись, что все в порядке, трое ночных гостей отправились к своему транспорту. Домографа ждал роскошный автомобиль, а Флори и Дес могли рассчитывать лишь на телегу, груженную специями.

На обратном пути Флори поймала себя на том, что нервно кусает губы, рассуждая об одной странной вещи, выпадающей из общей картины, и решила обсудить ее с Десом. Все-таки он был другом Дарта и многое знал о его жизни.

Флори забралась на мешки, придвинувшись к Десу поближе.

– Слушай, – начала она бойко, – если лютены должны сохранять одиночество, как получилось, что Дарт и Лиза…

Дес перебил ее коротким смешком:

– Фло, ну ты как маленькая. Можно быть вместе иногда, оставаясь одиночками. Поэтому лютены часто выбирают кого-нибудь из своих. Так в два раза больше мотивации не загреметь на виселицу.

– Ужасно, – фыркнула Флори.

– Практично, – исправил Дес.

Чуть погодя он рассказал о легенде, что подземные тоннели построили именно ради таких встреч, чтобы лютены могли незаметно ускользать друг к другу, а потом возвращаться к своему безлюдю кратчайшим путем.

– И зачем я заговорила об этом… – проворчала она.

– Да, лучше бы напрямую спросила у Дарта, есть ли у него подружка.

– Как раз для этого я и пытаюсь спасти его от виселицы, – едко ответила Флори, чувствуя нервное покалывание в кончиках пальцев.

Дес заливисто засмеялся в ответ, убедив ее в том, что сказанное им было просто шуткой.

Чем больше Флори размышляла, тем меньше верила его россказням. Нигде такого не упоминалось, а ведь за минувший вечер она прочитала всю доступную информацию о службе лютенов в разных городах. Легенды были мрачными, жестокими и пугающими. Например, в Хафне лютенов превратили в настоящих затворников, запретив им покидать дома, из-за чего многие потеряли рассудок. Отсюда, вероятно, и пошел слух, будто лютены одержимы демонами, а сами безлюди сводят с ума. В некоторых западных городках явление «живых домов» понимали буквально: по местным поверьям, лютенами становились неупокоенные души тех, кого замуровали в стенах. В Марбре лютенов стали клеймить после того, как участились побеги; отпечаток раскаленного ключа на щеке было трудно спрятать, и дезертиры легко попадались. В столице клеймо заменили вживлением ключа под кожу, что укрепило связь лютена с безлюдем. Однако во время реформы жуткое правило упразднили, а всех оключенных избавили от куска металла в груди. Флори вычитала об этом в архивных газетах. В прессе Делмара того реформатора восхваляли как благодетеля и покровителя лютенов, а по версии репортеров из Пьер-э-Металя он был выскочкой, поправшим давние законы ради наживы. Каждый писака рассчитывал угодить местным властям и не скупился на определения, начиная «легендарным» и заканчивая «гнусным».

Любую из легенд Флори могла бы принять за правду, в отличие от истории, где тоннели проложили, чтобы организовать досуг лютенов. Автор сей небылицы как-то подозрительно хихикал всю дорогу и умолк лишь тогда, как они въехали в Хмельной квартал. В поздний час здесь стоило вести себя осторожно, не привлекая внимания пьяных и веселящихся компаний. Флори забилась в угол и не высовывалась до тех пор, пока телега не остановилась на задворках.

Поднимаясь на чердак, Дес предложил выпить чаю, чтобы согреться после ночной поездки. Флори отказалась; у нее было много дел, а время стремительно утекало. Она вернулась к бесчисленным записям и еще долго колдовала над ними: перечитывала, зачеркивала, исправляла, заучивала наизусть… Уже стало светать, когда Флори прилегла вздремнуть, а проснулась с чугунной головой и дрожью в теле.

Дурное предчувствие ныло в груди с самого утра и начало сбываться, едва они прибыли в Судный дом. Рин опаздывал, чего с ним никогда прежде не случалось. Дес нервничал, пару раз отлучался, чтобы проверить главную дорогу, и возвращался без новостей, но с ругательствами. Он уже не верил, что домограф явится, а Флори продолжала надеяться: когда до начала заседания оставалось полчаса… десять минут… и даже когда всех завели в зал.

Заняв свое место, она стала перебирать бумаги, сложенные на коленях. Дес крутился рядом, пытаясь разглядеть Рина в толпе, и его суета раздражала не меньше, чем отсутствие главного доказательства защиты. В конце концов Флори поймала Деса за край жилета и поручила достать это треклятое заключение – с домографом или без. Десмонд кивнул и скрылся, оставив ее совершенно одну, от чего наступила такая тревога, что дышать стало трудно.

Когда в судебном зале появился Дарт, Флори с облегчением отметила, что в нем не осталось ничего от вчерашнего грубияна, заставившего ее усомниться в своем решении. Однако она все-таки не отступила и теперь ловила его взгляд, брошенный в толпу, кляла охранников, которые грубо толкали к лестнице, и завороженно наблюдала за тем, как ловко он взбирается в подвесную клетку. Даже оковы на запястьях не мешали его легким, отточенным движениям, напоминающим акробатов с их невероятными трюками под куполом цирка.

Гул голосов был похож на жужжание пчелиного роя, но грохот дверей прихлопнул этот навязчивый звук. В зале появилась вся судебная процессия во главе с рассудителем. Дождавшись, пока все рассядутся и затихнут, он открыл книгу, чтобы зачитать заунывную речь. После заговорил следящий: в его жестах и голосе было столько напора и мощи, что каждый аргумент звучал ударом молота, и Флори постепенно теряла воинственный настрой, все крепче сжимая бумаги.

– Обвиняемый вступил в открытый конфликт с Аро. Его видели по пути к Паучьему дому, а в самом безлюде нашли пуговицу от его костюма, от которого он, очевидно, избавился…

Из всех присутствующих только Флори знала, кто на самом деле сделал это. Как бы она ни злилась на Рина, он приложил немало усилий, чтобы помочь Дарту: предупредил об угрозе, увез их, назначил ее переписчицей и даже уничтожил важную улику. Где же он пропадал сейчас?

Следящий продолжал вколачивать слова, как гвозди.

– Накануне своей смерти Сильван повздорил с обвиняемым. Трактирщик подтвердил побои, а случайный прохожий видел, что за жертвой следили, и также опознал Даэртона. И пусть госпожа Гордер свидетельствовала, что подсудимый никуда не отлучался в ночь убийств, мы должны опираться на факты. – Следящий воздел указательный палец вверх. – Здесь я напомню о первой жертве – Мео из Дома-на-Ветру. Его труп обнаружил именно Даэртон. Во всех трех случаях он оказывался рядом и был как-то связан с жертвами.

Флори вспомнила вечер, когда Дарт обнаружил тайный ход в подвале их дома, а несколько часов спустя там убийца и настиг бедного Мео. Еще тогда она бы поверила во все обвинения, но теперь многое изменилось. Возможно, их объединило приключение в Паучьем доме или признание Дарта о сущности его странной, неуправляемой силы. Возможно, Флори чувствовала вину перед ним: из-за нее Дарт оказался в Паучьем доме, из-за них с Офелией нашел в подвале убитого лютена; и по ее глупости ему теперь грозила виселица.

– Мои доводы подкрепляет и тот факт, – говорил следящий, – что характеристика обвиняемого в корне негативная. Неоднократно его задерживали за хулиганство, а другие лютены описывали его как вспыльчивого, неуравновешенного человека с мутным прошлым. Особого внимания заслуживает один странный инцидент: после ссоры с ним его обидчик бесследно исчез. Чего еще не хватает в этом списке? Нарушения главного правила Протокола. И его подтвердила сама госпожа Гордер, назвавшись невестой Даэртона. Очевидно, этот секрет он и пытался скрыть, убивая тех, кто мог его изобличить. Что же мы имеем в итоге? Должностное преступление, помноженное на три-четыре жестоких убийства. Кто-нибудь верит в такие совпадения?

Следящий сделал многозначительную паузу, оглядев зал, точно пытался убедить каждого. Когда его взгляд добрался до Флорианы, она решительно поднялась со скамьи.

– Господин рассудитель, разрешите? – Человек в красном встрепенулся, не ожидая, что кто-то к нему обратится. – Я бы хотела донести до суда несколько важных фактов.

Он скептически покосился на кипу бумаг в ее руках, но позволил пройти к трибуне.

– Я здесь не ради подсудимого, а ради безлюдей, – начала Флори дрожащим голосом и замолчала, чтобы унять волнение. Пауза получилась почти театральной. – Нам важно найти преступника, потому что у нас есть подозрения, что на безлюдей охотятся.

Флори покосилась на лютенов и отметила, как они встревожились, услышав истинную причину преступлений, о которой все предпочитали молчать.

– Что за странные доводы, госпожа Гордер? – вмешался следящий. – Вы не горъюст, а простой свидетель.

– Я работник домографной конторы и имею полное право говорить о безлюдях, – отчеканила она и взглянула на рассудителя, чтобы получить от него одобрение. Когда он кивнул, Флори продолжила: – В последнее время вокруг безлюдей наблюдается подозрительная активность. Мы полагаем, что именно дома являются целью, а убитые лютены – средством для захвата подземных тоннелей.

– Это пустые домыслы, – прошипел следящий.

– Попробуете их оспорить? – Флори с вызовом взглянула на него. Обвинитель стушевался от неожиданной напористости, и она использовала момент, чтобы перехватить инициативу: – Для начала будьте любезны объяснить логику убийцы, коим вы считаете Даэртона. Например, зачем ему шпионить за Сильваном, если он и без того знал, где живет лютен, и имел доступ к тоннелям?

По лицу следящего заходили желваки. Каменная уверенность дала трещину.

– В Паучьем доме найдена пуговица. И лютина из Дома циркача подтвердила, чья это одежда.

– Никто не отрицает, что Даэртон был там. Он мог просто обронить ее, когда приходил со мной. На вашей форме тоже не хватает одной пуговицы, но это не делает из вас убийцу, не так ли?

Следящий спохватился и опустил глаза, чтобы проверить, все ли пуговицы на месте. Его камзол был безукоризненно аккуратен, но этой уловкой Флори надеялась отвлечь внимание.

– Обвинения в убийстве Мео также выглядят необоснованными, – начала она, но следящий уже отлип от своей дражайшей формы и снова ринулся в бой.

– Свидетели утверждают, что Мео был правой рукой домографа. А лютина из Дома циркача заявила, что обвиняемый стремился занять его место, очевидно надеясь на поблажки в правилах Протокола.

– Тогда почему эта лютина еще жива? Раз она знала секрет Даэртона, почему он не убил ее первой?

Лиза со скамьи громко ахнула, и ее точеное личико исказилось испуганной гримасой. Порция страха была слишком легкой платой за предательство Дарта.

– Возможно, потому что и не было никакого секрета? – подсказала Флори.

– Вы же сами назвались его невестой!

– Я рассказала правду, даже осознавая, чем это может обернуться. Лучше честно признаться в нарушении устаревших правил, чем поставить на себе клеймо убийцы!

– Вы хотите оспорить Протокол? – с прищуром спросил следящий.

– Я пытаюсь донести, что правила в нем устарели. Мы не можем защищать права безлюдей, ущемляя права лютенов.

– Это демагогия.

– Это называется справедливостью, если вы не знаете, – ответила Флориана и сама удивилась, как жестко прозвучал ее голос. – Мы заключаем лютенов в четырех стенах, обрекаем их на одиночество, – и зовем это службой. Мы связываем их правилами и грозим казнью, чтобы они были послушными зверьками в клетках, хотя Протокол не имеет никакой силы. Те, кто зовется в нем собратьями, на поверку оказываются кучкой озлобленных людей, готовых загрызть своего.

Изящным жестом картежника-шулера она достала из кипы бумаг несколько скрепленных листов.

– Вот отчет о совете лютенов. Он состоялся несколько дней назад в Голодном доме. Присутствовали все. Взгляните, господин рассудитель. – Флори передала документ через помощника и вернулась за трибуну. – В суде лютены утверждали, что опасались Даэртона и подозревали его. Тем не менее это не помешало им прийти в Голодный дом. Никто из них не обратился к домографу с подозрениями – ни до, ни после совета. А при обсуждении трагедии ни один лютен не обвинил самого Даэртона в убийстве.

Тучный Франко поднялся со скамьи, явно желая возразить, но прежде, чем он успел издать хотя бы звук, Флори твердо заявила:

– Отчет заверен подписью каждого лютена, поэтому бесполезно оспаривать его содержимое. Вы все, – она обвела взглядом кучку растерянных лютенов и лютин, – уже подтвердили, что согласны с написанным.

Внезапно Франко издал судорожный вздох, схватился за горло и грузно опрокинулся назад. Толпа позади него расступилась, и он рухнул на пол, проломив собой скамью. В зале поднялась суматоха и взволнованный шум, не стихавший, пока охранники не унесли лютена прочь. Был это настоящий приступ или Франко притворялся, чтобы помешать ей, – Флори не знала, зато видела, как зол следящий и обескуражены лютены. Многие из них, лишившись мест, сгрудились у стены, перешептываясь и хмуро переглядываясь.

Рассудителю пришлось долго успокаивать зал, чтобы Флори смогла продолжить.

– Пять лет назад в Делмаре началась реформа. Местный делец создал ферму безлюдей и первым доказал, что безлюди – не монстры, чьи пасти жаждут жертв, а особая организация жизни, способная принести блага. В тот же год правила Протокола упразднили, а лютены получили свободу. Теперь они – не рабы, а помощники, им дозволено заводить семьи и жить за пределами безлюдей. Вот где кроется истина. Этот суд – о ценности безлюдей, на которых сейчас охотятся в Пьер-э-Метале, и о лютенах, чья преданность службе не измеряется степенью их одиночества.

– Госпожа Гордер, – выплюнул обвинитель, всем своим видом выказывая пренебрежение к ней, – мне понятны ваши стремления и озабоченность вопросом семьи. Это ваш профиль, не так ли?

У Флори задрожали колени, горечь подступила к горлу, мешая вымолвить хотя бы слово. С самого начала следящий знал, кто она, и сейчас, чувствуя превосходство над ней, с циничной усмешкой спросил:

– За что вас арестовали полгода назад?

Она не успела ничего ответить, поскольку ее перебил крик.

– Эй, кто-нибудь, помогите! – жалобно завопили откуда-то сверху. Все обратили взгляд к клетке, где Дарт размахивал руками. Металлические браслеты по-прежнему сковывали его запястья, но хвосты разомкнутой цепи свободно болтались на них. – Мне дали какие-то неправильные кандалы. Можно заменить? Иначе я протестую.

Охранники засуетились, а публика разразилась смехом, приняв происходящее за часть представления. На дальних рядах люди вскочили с мест, чтобы не пропустить яркое зрелище, и в этой неразберихе никто не заметил, как в зале появился Рин.

– Вы подготовили заключение? – выпалил рассудитель, едва не выпрыгнув из своего красного плаща, чем снова привлек внимание зрителей. Смешки тут же стихли.

– Безусловно. Как вы и требовали.

Рин лично передал ему документы с почтительным кивком и встал за трибуну, потеснив ошарашенную и все еще напуганную Флори. Когда на лице рассудителя появилось заметное облегчение, она поняла, что ей позволили выступать по одной причине: суд ждал заключения от домографа и просто тянул время. Вся ее речь была для суда пустой пробкой, чтобы заткнуть брешь.

– Позвольте пояснить, – учтиво обратился Рин и, получив одобрение рассудителя, продолжил: – Поскольку безлюди остро чувствуют одиночество человека, они помогают определить исполнение Протокола. Лютен может соврать, утаить факты, но не обмануть чутье безлюдя. Это позволяет принимать показания безлюдей за непреложную истину. Согласно заключению о состоянии Голодного дома, безлюдь подтверждает одиночество своего лютена.

– Откуда же взялась невеста?! – отчаянно вскричал следящий, всплеснув руками.

Флори тут же нашлась что ответить:

– Видимо, я заблуждалась. Даэртон мне ничего не обещал, а я выдала желаемое за действительное. Это так наивно, простите.

Вдогонку она скорчила гримасу девушки, разочаровавшейся в собственных ожиданиях. По залу прокатились издевательские смешки. Рин тут же пресек излишнюю вольность зрителей:

– Меня задержал звонок от службы Опаленных. Они сообщили о поджоге Ползущего дома.

Толпа зашумела, и голоса быстро разнесли новость: на безлюдя напали. «Охотник вернулся», – шептались вокруг. Мысль, посеянная в их головах речью Флорианы, уже проросла новым страхом. Кто-то из лютенов в панике бросился к дверям, однако охранники не позволили никому покинуть зал до объявления приговора. Рассудитель спешно удалился со всей свитой, куда попал и домограф.

Прежде чем уйти из-за трибуны, Флори бросила мимолетный взгляд на Дарта и от неожиданности вздрогнула. Он смотрел прямо на нее. Лицо его выражало смесь из самых разных эмоций: от радости до смятения. Ей хотелось ответить улыбкой, поблагодарив за разыгранный спектакль, но она сдержалась и поспешила на место.

Все то время, пока рассудитель раздумывал над решением, Флори пыталась совладать с тревогой. Наконец в зал вернулась вся процессия. Среди них по-прежнему находился Рин – по его лицу невозможно было предугадать вердикт, и следящий, чье бледное синегубое лицо красноречиво говорило об исходе.

Рассудитель откашлялся и начал читать с листа:

– Опираясь на заключение домографа и все озвученные факты, в том числе то обстоятельство, что сегодня нападение на безлюдя повторилось без участия обвиняемого, я выношу оправдательное решение. Опустите клетку, сбросьте оковы.

Дыхание у Флори перехватило, и она едва не заплакала от радости, наблюдая, как скрипучий ржавый механизм ворочает цепи, опуская клетку. Очевидно, устройство использовали редко, поскольку мало кто уходил отсюда невиновным, но сегодня Дарту удалось это. Им удалось. С объятиями к нему бросилась Бильяна – единственная не предавшая его лютина. Другие лютены не знали, как вести себя после того, что наговорили в суде, и поспешили скрыться.

Флори поступила так же: растворилась в толпе и ускользнула из зала. Любопытные и осуждающие взоры едва не прожгли ее платье. Для присутствующих Дарт больше не был преступником, а вот она так и осталась легкомысленной девицей, связавшейся с лютеном.

Оказавшись на улице, Флори отделилась от людского потока и юркнула в арку, ведущую к руинам разрушенного здания. Вряд ли кто-то додумался бы свернуть с основной дороги и пойти этим путем. В задумчивости она крутила металлическую пуговицу на лифе, медленно шагая вдоль каменной стены. Кладка еще сохранилась и кое-где поросла мхом. Рассматривая руины, Флори услышала за спиной шаги. Неизвестно, как Дарт нашел ее; возможно, все это время следовал за ней или случайно заметил.

– Не успел поймать тебя в зале, – с виноватой улыбкой сказал он.

– В твоих интересах держаться от меня подальше. Так что в таверну лучше вернуться по отдельности, – спешно проговорила Флори и собралась уйти, но Дарт остановил ее вопросом:

– Ты и вправду так считаешь? Что лютены – это послушные зверьки в клетках.

В его голосе слышалась обида. Значит, Дарт пошел за ней, чтобы защитить свое ущемленное самолюбие? На миг Флори пожалела, что помогла ему; нужно было оставить его за решеткой, чтобы у Дарта не было сомнений: именно таким его и представляют. Диковинным зверьком. Газетчики потешались над ним, горожане считали суд лютенов развлекательным зрелищем, а охрана охотно держала его в клетке. Разве этого недостаточно, чтобы понять, каково положение лютенов в обществе?

Пока она, ошеломленная вопросом, стояла перед ним, Дарт оказался совсем близко, преградив дорогу. Ему был нужен ответ, и он получил, что хотел.

– Да, я так считаю.

– И все равно хочешь стать домографом, который держит ключи от наших клеток?

– Я хочу стать домографом, который откроет эти клетки, – тихо сказала Флори. Лицо Дарта изменилось: разбитая губа дрогнула, нахмуренные брови причудливо изогнулись.

– Твоя речь в суде была прекрасна.

– Как и твой фокус с оковами.

– Зачем было так рисковать? Следящий чуть тебя не поймал.

Флори пожала плечами как можно небрежнее, словно пережитое было для нее пустяком:

– Ты столько раз помогал нам, что я не могла оставить тебя в беде. Извини, что вначале получилось наоборот.

– Но ты пошла до конца. Почему?

Его настойчивость начинала раздражать. Флори попыталась обойти Дарта, однако тот уперся рукой в стену, преградив путь к отступлению. Она воинственно отмахнулась от него кипой бумаг, а он и глазом не моргнул.

– Что ты хочешь услышать от меня, Дарт?! Я помогла тебе, потому что ты мой друг! Доволен?

Легкая улыбка коснулась его губ.

– Рад, что перестал быть для тебя психом и нахалом.

– Ты иногда им остаешься, – скептически заметила Флори.

– Кстати об этом. Извини за вчерашнее. – Неловкая пауза. Судорожный вздох. – Просто хочу, чтобы ты знала: я бы не посмел…

– Знаю. Поверь, я умею отличить притворство от серьезного намерения.

Она улыбнулась с горечью, ловко нырнула ему под руку – и ушла, оставляя Дарта в недоумении. Пусть он целиком состоял из загадок и тайн, но у нее их тоже предостаточно.

Десмонд закрыл таверну и распустил персонал, превратив кухню в тайный штаб из пятерых участников, если не считать Бо, дремавшего у ног хозяина. Офелия слушала разговор, представляя суд в таких подробностях, будто сама побывала там, в отличие от Деса, пропустившего заседание по неведомой причине. Когда Флори спросила его об этом, он с лукавой улыбкой ответил:

– Я подумал, что всегда нужно держать второй план про запас.

– Так это ты поджег безлюдя! – воскликнул Рин, а после того как Дес одним своим видом сознался во всем, обрушил на него свой гнев: – Из-за тебя Франко чуть не задохнулся. Ты бы хоть подумал, что безлюдь и лютен связаны!

Дес издал возмущенное «пф-ф-ф-ф-ф», как паровоз, потом вспомнил, что изъясняться лучше на человеческом языке, и перевел:

– Будем считать, что его гнусный язык воспламенился от вранья.

– Это преступление, – вкрадчиво заметил Рин.

– Раз закон был не на нашей стороне, я решил ему не потакать.

– Это чересчур, рыбья твоя башка!

– И я тебя люблю, дорогуша. – Дес послал ему воздушный поцелуй, и Рин отмахнулся, будто издевательский жест превратился в назойливую муху.

– Да прекратите вы! – не выдержала Флори.

Спорщики демонстративно отвернулись друг от друга, но хотя бы замолкли. Вскоре, вспомнив о важном, Рин достал из портфеля письмо – по синему конверту легко было понять, что оно пришло из Делмара, а по содержимому, зачитанному вслух, стал известен и автор.

«Доброго дня, Рин. Сожалею, что твои безлюди переживают трудные времена. Спешу заверить, что к этому я непричастен. Мне хватает своей земли. Я не отвоевываю безлюдей, а строю новые. Успехов в поимке злоумышленника и твердой земли под безлюдями. Ризердайн».

– У столичного франта, как обычно, каждое слово на счету. – Десмонд закатил глаза. – Он умеет говорить нормально?

– Это называется искусством деловых переписок. Коротко и по существу, – пояснил Рин.

Десмонд скорчил физиономию, выражая пренебрежение к занудам, чем вызвал дальнейший спор о профессиональном этикете. Он заявил, что вычурные приличия лишь усложняют общение и понимание, а Рин ответил, что владельцу таверны и не нужно понимать такие вещи, поскольку у него любые переговоры сводятся к попойке. Они пререкались с таким азартом, словно победителю обещали ценный приз.

Дарт, кажется, отвык от шумного общества, а потому предпочитал держаться в стороне. Он сидел во главе стола и небрежно жонглировал солонкой и перечницей.

Не получив ответов от Ризердайна, они поделились собственными подозрениями, кому и зачем понадобилось охотиться на безлюдей. В деле могли быть замешаны коммерсанты, которые хотели повторить успех столичного дельца и рассчитывали превратить захваченных безлюдей в источник дохода. По другой версии, свой корыстный интерес имели строители: только их привлекали не дома, а занимаемое ими место. Под подозрением оказались и городские власти. Многие из них ловко управлялись с землями и не возражали бы урвать кусок у безлюдей, чтобы заработать на ренте. Самое невероятное предположение заключалось в том, что это дело рук фанатиков из Общины. Они верили в легенды, что безлюди заманивают детей и пленяют их, поэтому грозились истребить сущее зло каждый раз, когда слышали о пропаже ребенка, и распространяли листовки с призывами сжечь дотла всех паразитов на теле города.

Говоря о фанатиках, Рин вдруг осекся и покосился на Деса:

– Кстати, они призывают сжигать безлюдей…

Тот сразу понял, в чем его пытаются обвинить.

– Что ты так смотришь на меня? Думаешь, я фанатик под прикрытием и заправляю робу в штаны?

– Да хоть юбку с корсетом носи, никто не запрещает! – парировал Рин, а после соизволил объяснить уже серьезно: – Твой поступок сделал из фанатиков главных подозреваемых. Значит, у меня есть все основания требовать встречи с их лидером.

– Я же говорил, от меня одна польза, – самодовольно хмыкнул Дес.

Они решили не медлить и проверить все версии одновременно. Для этого им пришлось разделиться. Рин вызвался разобраться с Общиной – в таком деле его влияние и связи могли пригодиться. Десу поручили проверить строителей: рабочие были завсегдатаями питейных заведений, и хозяин таверны мог разговорить любого. Флори предложила свою помощь с версией о коммерсантах, считая рынок самым подходящим местом, чтобы собрать сплетни и новости. Дарту предстояло погрузиться на дно алчности – в дела городской управы. Дес назвал это «нырком в жерло вулкана» и покрутил пальцем у виска, доходчиво объясняя свое отношение к идее. Дарта слова друга не переубедили, а лишь подстегнули попытаться оправдать риск. Когда его пламенная речь закончилась, Дес подытожил:

– Мог бы просто сказать, что ищешь изощренный способ убиться.

На том их собрание и закончилось.

Рин поспешил уйти; как заправский зануда, он собирался первым выполнить задание. Дес, напротив, никуда не торопился и ушел только затем, чтобы вздремнуть после сложного дня.

За столом остались трое, да и те молчали, каждый думая о своем.

Офелия хотела поскорее вернуться в Голодный дом, но попросить об этом она не решалась. Флориану, кажется, тоже одолевали какие-то сомнения и незаданные вопросы. Дарт, чувствуя, как над ним сгущаются мрачные мысли сестер Гордер, нервно перетасовывал карты, которые неизвестно откуда взялись; Офелия пропустила момент, когда солонка с перечницей сменились на потрепанную колоду.

Нарушить молчание осмелилась Флори:

– Почему Рин и Дес постоянно спорят?

– Не помню, с чего все началось… – Дарт почесал затылок, смешно взъерошив волосы. – Просто Дес терпеть не может все, что намекает на элиту, богатство и любое проявление превосходства одних над другими. Рин не выносит, когда его пытаются упрекнуть, что он выходец из зажиточной семьи. А меня угораздило однажды их познакомить. Конец.

– Дес обладает удивительной способностью довести самого невозмутимого человека, – пробормотала Флори с отрешенным видом, словно случайно обронила фразу, никому не предназначенную.

На лице Дарта появилась кривая усмешка, а Офелия почему-то подумала о городской школе: хотелось бы ей увидеть, как Десмонд доводит до белого каления весь учительский состав.

– Рин только притворяется невозмутимым, чтобы казаться взрослее и серьезнее, чем он есть.

– А разве не так все работает? – возразила ему Флори. – Самообладание – и есть признак зрелости.

Дарт нахмурился, и его брови изогнулись каким-то причудливым образом.

– О, у вас этому есть специальное название? По-моему, вы просто загоняете себя в рамки. Вы похожи на кузнечиков: добровольно прыгаете в банку, думая, что это увеличительное стекло.

На сей раз Флори промолчала, поджав нижнюю губу, и отвернулась. Обиделась. Дарт предпринял попытку извиниться, избрав странный способ: легонько похлопал ее по плечу, и когда Флори бросила гневно-вопрошающий взгляд в ответ, в его руках вдруг возникла нитка, которую он проворно пропустил между пальцами. Судя по цвету, эта нить выбилась из шва ее платья, но все удлинялась и удлинялась: закручивалась петлями, затягивалась узлами благодаря ловким рукам Дарта. Офелия не успела уловить, какую манипуляцию он проделал с нитью, чей длинный хвост в один момент оборвался и упал на колени Флори. Она небрежным жестом смахнула его на пол, демонстрируя, что это ее вовсе не впечатлило.

– У тебя катушка ниток в рукаве.

Дарт скорчил кислую гримасу. Мало того что его быстро разоблачили, так еще и мириться не стали. Увлекшись, Офелия подсела поближе и попросила повторить трюк для нее. Дарт уныло бросил в ответ:

– На твоем платье нет ниток.

В комнате стало на одну обиженную Гордер больше. Возможно, потому Дарт и поспешил сбежать. Ему еще предстояло проверить Голодный дом и уладить кое-какие вопросы, связанные с безлюдем. Это все, что он соизволил сказать, прежде чем провернуть фокус с исчезновением.

На следующее утро Десмонд выставил меловую доску с объявлением и отправил мальчишку-глашатая в Рабочий квартал, чтобы местные знали: сегодня в «Паршивой овце» всем строителям давали бесплатную кружку браги.

Новость быстро разошлась по городу, и уже с раннего утра у таверны стали появляться страждущие: кучка подростков, девица в потрепанном костюме танцовщицы, однорукий старик, – в общем, те, кто совсем не походил на строителей, но уповал на удачу. Здоровяк Бол едва поспевал отгонять их от дверей. Его громкий низкий голос было слышно на кухне, где сестры завтракали.

«Эй, малышня, топайте отсюда!»

«Кларисса, ну какой из тебя строитель? Ты бы хоть танцевальный наряд сняла. Да не здесь, полоумная. Иди проспись!»

«Рыбьи потроха, а ты-то куда! Каждый день тут монеты клянчишь. Чего-чего? Сам собачью будку сколотил? – Басовитый смех. – Дык это не считается. Шагай дальше, хитрюга».

У главной двери Здоровяк Бол продолжал с кем-то спорить. Флориане и Офелии пришлось воспользоваться запасным выходом, чтобы улизнуть из таверны.

Оказавшись на рынке, первым делом они заглянули в овощную лавку, где торговлей заправляла добродушная женщина, похожая на тыкву цветом волос и округлостью фигуры. Флори предложила ей вышитые салфетки для праздничного стола, и фермерша, бросив ящик с морковью, устремилась разглядывать их, хватая белое кружево грязными пальцами.

– Точно такие взял хозяин рынка, – как бы невзначай сказала Флориана. – Обмолвился, что новому дому понравится… Уж не знаю, что и думать.

– Хозяин переезжает? – зацепившись за слово «новый», фермерша призадумалась. – Это вряд ли. Они год назад поселились на Зеленых холмах, уж оттуда грех уезжать.

– Он сказал, что дому понравится, – на сей раз Флори интонацией подчеркнула главные слова, а потом шепотом добавила: – Я подумала, что речь идет о безлюде.

Фермерша ахнула и замерла, словно услышала о чем-то страшном.

– Хранитель с ним, – только и смогла вымолвить она.

Флори воспользовалась ее замешательством и небрежно бросила:

– Вижу, вы удивлены. Неужто слухи до вас не добрались?

– Как же, добрались, – с гордостью сказала фермерша. Местные торговцы давно взяли за правило: чем больше сплетен знаешь, тем лучше работаешь. – Слышала, что владелец садов пытался выкупить у городских властей местечко на холмах. Вот только снести тамошнего безлюдя ему не позволили, мало предложил.

Фермерша пожала плечами и замолкла, отвлекшись на салфетки.

– Беру все! – воскликнула она и полезла в карман за деньгами.

Наблюдая за сестрой, Офелия восхищалась, как ловко той удается разговорить людей. Флори хитро выманивала сплетни от торговки тканями, а следом без тени стыда на милом веснушчатом лице кокетничала с часовщиком. Он говорил много, явно прельщаясь ее обществом, но ничего полезного так и не выдал.

С каждым собеседником Флори вела себя по-разному: где-то подключая свое очарование, где-то изображая болтушку, а где-то притворяясь любопытной и глупой слушательницей. Несмотря на ее скрытый талант, обойдя половину рынка, они узнали немногое: владелец садов хотел выкупить земли рядом с Ползущим домом, а хозяйка магазинчика с женской одеждой с восторгом рассказала о путешествии в столицу, где даже подумывала купить «дрессированный домик» – так она называла безлюдей. Этого оказалось мало, судя по тому, что Флори задумчиво крутила локон у виска, стоя в очереди к рыбной лавке.

Отвратительный запах, усиленный жарой, висел над заполненными лотками и дубовыми бочками. Люди толпились, чтобы выбрать карпа для праздничного стола. Рыбина с набитым брюхом была главным праздничным блюдом, символизирующим изобилие и плодородие. Вот почему за несколько дней до Ярмарки рыбные лавки становились одним из самых популярных мест в Пьер-э-Метале.

На сей раз Флори не собиралась заговаривать с торговкой, а внимательно слушала, о чем судачат вокруг. В очередях обычно передавалось большинство сплетен, и от скуки люди были готовы выболтать все, что знали. Сегодня народ обсуждал бесполезную чушь, и сестры уже собрались уходить, как вдруг к ним подскочила женщина с темной и потрескавшейся, словно обожженная глина, кожей. Офелия сразу узнала торговку, что промышляла саженцами, так как они недавно делили прилавок. Тачка с чахлым товаром была при ней, как и хмурое выражение лица. Торговка заметила Флори в толпе и поспешила поделиться новостью, что последние дни ее ищет рыжеволосая женщина с пучком на голове. Это была Долорес.

Старшая сестра ахнула, внезапно осознав, что со всеми проблемами позабыла о работе и пропустила занятия с Лили. Неизвестно, чем грозила ее оплошность, но Флори заметно встревожилась и решила немедленно отправиться к Прилсам, чтобы извиниться и объяснить свое исчезновение.

Они поспешили выйти через задворки рынка, где сегодня было особенно шумно и многолюдно. В преддверии Ярмарки рынок старьевщиков разросся на весь Муравейник. Местные в шутку называли их рыбаками под луной, потому что по ночам барахольщики рылись в мусорных кучах, надеясь на хороший клев. А если вдруг кому-то удавалось найти что-то ценное, то все остальные бросались в драку за эту вещь. Недостаточно было найти рыбное место и поймать добычу на крючок, требовались еще сила и сноровка, чтобы уйти с уловом.

На рынке все вели себя чинно и благородно. Сами старьевщики относили себя к антикварам. Среди их «ценного» товара, брошенного прямо на земле, преобладали: стоптанная обувь, не всегда имевшая пару, битая посуда и пожелтевшие игральные кости; встречалась даже чугунная и прочая посуда, покрытая антикварным слоем жира. Офелия засмотрелась на груду хлама, потому и не заметила, как дорогу преградил бойкий барахольщик – мужичок в широкополой шляпе, с торчащими из-под нее клоками темных волос, явно не знакомых с расческой.

– Эксклюзивное предложение! – воскликнул он и ткнул ей в лицо канделябром.

Глазами напуганной Офелии все выглядело так, будто он замахнулся, собираясь огреть ее по голове. Она застыла на месте, уставившись на подсвечники: латунные чаши в форме цветка.

– Вы прекрасны, как эти лилии, – проговорил старьевщик и одарил Офелию беззубой улыбкой. Очевидно, антикварная ценность была добыта им в жестокой схватке.

Вовремя на помощь подоспела Флори и, схватив ее за руку, увлекла за собой, не проронив ни слова. Давно было известно, что лучше не затевать разговоры с торговцами: стоило показать, что ты обратила на них внимание, – и они вцеплялись в тебя, как клещи. Но им попался несносный упрямец. Он нагнал их в толпе и, прижимая канделябр к груди, словно букет цветов, заискивающе спросил у Флорианы:

– Не хотите ли украсить свой дом к Ярмарке?

– У меня нет дома, – с непроницаемым лицом отрезала она и ускорила шаг.

Наверно, для старьевщика это был серьезный аргумент «против», и он отстал, отправившись на поиски новой жертвы. Сестры облегченно выдохнули.

Подходя к Зеленым холмам со стороны Муравейника, можно было увидеть явное различие между жителями разных кварталов. Сразу за торговыми складами, в низине, располагалась улица с ветхими домами. Когда шли дожди, их обязательно затапливало, а потому даже в такую жару, как сегодня, здесь пахло сыростью, затхлостью и гнилыми досками. Улицам, расположенным чуть выше, повезло немногим больше. Мучения местных жильцов выпадали на зимнее время, когда дороги покрывались льдом, а резкий уклон превращал их в скользкие горки. Куда бы ты ни стремился, у тебя было одно направление – вниз. Когда подъем заканчивался, улицы начинали расти уже вширь, а дома – в высоту.

Каштаны перед особняком Прилсов уже отцвели, уступив место ярким шапкам бугенвиллей, что нависли над забором. Офелия устроилась в их тени и, дожидаясь сестру, глазела по сторонам. Кажется, дома здесь соревновались в роскоши – и ни один не хотел проиграть. Ее отвлек какой-то шум неподалеку. Звук был такой, словно в кустах застрял зверек и теперь отчаянно пытался выбраться. Она уже собралась проверить, что там стряслось, как вдруг из-за угла показался человек: опасливо огляделся, а затем двинулся в сторону Офелии, скрытой под сенью цветущих кустарников. Вжавшись спиной в каменную ограду и подтянув ноги к груди, она и вовсе стала невидимкой. Что-то насторожило ее и заставило спрятаться еще до того, как она смогла разглядеть и узнать его узкое лицо с острым подбородком, светлые вихры, спадающие на лоб, и хитрые глаза с лисьим прищуром.

Сильвер Голден тащил раздутый от содержимого саквояж, совсем не похожий на деловой портфель с бумагами домоторговца. Он был одним из главных подозреваемых в деле, и Офелию угораздило встретить его на улице, да еще при таких странных обстоятельствах. Он пробирался задворками и явно куда-то спешил доставить свою поклажу. Когда Сильвер Голден ускорил шаг, внутри саквояжа глухо забряцал металл. Этого оказалось достаточно, чтобы последовать за ним.

Она держалась на расстоянии, чтобы не выдать себя, и не сводила глаз с домоторговца, боясь упустить его. В какой-то момент пространство будто сомкнулось вокруг одного человека, чья размашистая походка стремительно несла его вперед, заставляя Офелию едва ли не бежать. Казалось, что бешеный стук ее сердца раздавался на всю улицу, однако Сильвер Голден ни разу не оглянулся и не сбавил шаг, а остановился лишь раз, когда свернул к дому из серого камня.

Внезапное озарение ударило в голову, и тревожная догадка, которую Офелия, увлеченная преследованием, не заметила, оказалась правдой. Сильвер Голден исчез за дверью их фамильного дома, а она так и застыла посреди улицы, не зная, что предпринять: остаться здесь, пойти за ним или немедленно убежать, чтобы рассказать о том, что видела. А собственно, что такого она видела? Никаких полезных сведений не добыла, только устроила глупую слежку в духе детской игры. Но она уже не ребенок и докажет, что тоже может быть полезной.

С этой мыслью она твердо решила пробраться в дом и узнать, что привело сюда Голдена. Пригнувшись, чтобы ее не заметили в окне, Офелия прокралась на другую сторону дома, к черному ходу, и заглянула в замочную скважину. На кухне было пусто, но стоило открыть дверь, как на нее налетело жужжащее облако мух. Офелия коротко взвизгнула и отскочила назад, недоумевая, откуда взялся целый рой. Объяснив это незапертым окном и гнилыми продуктами, привлекшими насекомых, она убедила себя войти в дом. Обстановка в нем не изменилась, а вот атмосфера стала еще мрачнее.

Офелия проскользнула в холл и направилась к лестнице, слыша голоса наверху. Значит, Сильвер Голден – не единственный чужак в доме. Кто был второй, почему они условились встретиться здесь и откуда у них ключи? Вопросы роились в голове, точно мухи, мешая мыслить здраво. Стараясь двигаться как можно тише, она поднялась по ступеням и прокралась к дальней комнате, чтобы лучше слышать разговор.

– Не ной, – заявил один голос, похожий на скрежет. – Как смог, так и пришел. Следящие только вчера сняли охрану. Так что скоро сюда наведается домограф. Я и без того рискую.

– Нашелся герой, – недовольно пробормотал второй. – Я пулю в ногу получил, и ты еще будешь говорить мне о риске?

– Сам виноват. Зачем было гнаться за девчонкой, если я говорил, что нам нужен дом?

– А еще ты говорил, что здесь никто не живет, – огрызнулся подстреленный. – И?

Сердце заколотилось где-то в горле, когда Офелия поняла, что второй человек и есть тот самый преследователь, которого подстрелил Дарт.

– Мне больше некогда с тобой возиться, – продолжал домоторговец. – Этого олуха освободили, так что он еще добавит нам проблем.

– Я же предлагал его прикончить.

– А я запретил совать грязные лапы в чужую тарелку.

Возникла долгая пауза, а потом Сильвер Голден сказал:

– Мне пора. Свяжемся завтра.

Офелия заметалась по коридору в поисках укрытия: до комнат добежать не успела бы, поэтому нырнула за портьеры, обрамлявшие окно в коридоре. Затаившись, она слышала, как Голден прошел совсем рядом и зашагал по лестнице. Второй, очевидно, остался в комнате, с раненой-то ногой лишний раз идти не захочется.

Выждав немного, Офелия осторожно выглянула из-за портьеры и остолбенела: прямо перед ней стоял Сильвер Голден, оскалившийся в кривой ухмылке.

– Вот ты и попалась, – проскрежетал он. – Не стоит доверять одним ушам. Они не умеют думать.

Ее беспокойный взгляд наткнулся на ботинки у лестницы. Сильвер Голден специально снял их, чтобы обмануть и подкрасться незаметно, а она, дуреха, так легко попалась. Осознав безысходность своего положения, Офелия отчаянно вцепилась в портьеру – единственную преграду между ней и Сильвером Голденом, словно эта незначительная помеха могла остановить его. О нет. Он набросился на нее и с силой дернул на себя, чтобы повалить на пол. Вместе с ней от резкого рывка упал и карниз, погребя под слоем тяжелой ткани их обоих.

Офелия оказалась проворней и, вынырнув из-под портьер, побежала по коридору. До лестницы было слишком далеко, поэтому она стрелой метнулась в свою спальню и захлопнула дверь. Ей не хватило пары мгновений, чтобы задвинуть щеколду. Голден уже ломился в комнату, и долго сопротивляться Офелия не могла, как бы ни упиралась. Он толкнул дверь плечом и, просунув руку в образовавшуюся щель, схватил Офелию за волосы так, что слезы брызнули сами собой. Каким-то немыслимым образом ей удалось извернуться и укусить его чуть выше запястья. Голден зашипел от боли, а в следующий миг дверь толкнули с утроенной силой, проломив хлипкое дерево.

Подстреленный без труда справился с преградой и без видимых усилий пресек попытки Офелии сопротивляться. Когда он сгреб ее за шиворот, как котенка, и рывком притянул к себе, она закричала, хотя этим еще больше разозлила Голдена.

– Заткни ей рот!

Подстреленный грубо схватил ее за скулы и надавил, вынуждая разомкнуть челюсти. Она успела сделать глубокий вдох, прежде чем в рот ей засунули скомканный кусок материи, похожий на льняную салфетку. Руки и ноги связали подхватом для штор, а потом бросили ее на кровать.

– Это же та самая девка, – сказал подстреленный, – отсюда.

Сильвер Голден довольно присвистнул, хотя его лицо оставалось хмурым и злым.

– Делай с ней что хочешь, только не убивай. Я подумаю, как использовать ее.

Подстреленный кивнул и ушел вслед за Голденом.

Не теряя времени, она попробовала выдернуть руку из пут, но ей удалось только неуклюже перекатиться на бок и рухнуть с кровати. Всхлипнув, Офелия поползла к письменному столу, где хранились ножницы. В таком виде ее и застал подстреленный, разразившись издевательским смехом. В отчаянии она мысленно попросила у дома помощи, но безлюдь, увы, остался глух к ее мольбам. Зато подстреленный, грозно нависнув над ней, рявкнул:

– Ах ты защиты у дома просишь? Значит, из-за тебя мой брат так позорно погиб. Это ты опрокинула на него шкаф? Отвечай, мелкая тварь!

Даже если бы она захотела ответить, то с кляпом во рту не смогла. Чувствуя себя гусеницей, над которой навис ботинок, Офелия вжалась в пол и вдруг расслышала, как внизу хлопнула дверь. Это была Флори, и с ее появлением безлюдь наконец ожил.

Флори стояла посреди роскошной гостиной и ждала, когда госпожа Прилс спустится. Пальцы нервно крутили пуговицы на платье. Какая-то необъяснимая тревога зудела внутри, и она не знала, в чем причина: то ли в холодном приеме Долорес, то ли в напряженном ожидании.

Наконец госпожа Прилс снизошла по лестнице и опустилась на диван, нарочно медля, чтобы заставить Флори и дальше стоять истуканом, опустив голову, как положено всякому провинившемуся. Сесть ей никто не предложил, и она приняла это за наказание, хотя обида закипела внутри.

– Вы хотели меня видеть? – осмелилась спросить она.

На лице Прилс отчетливо читалась брезгливость, словно Флори была жабой, случайно очутившейся в гостиной.

– Я бы предпочла вообще не видеть тебя, – слова прозвучали как плевок. – Но решила лично сказать, что ты уволена.

– Простите за это недоразумение, я…

– Недоразумение?! – воскликнула Прилс и от возмущения даже подскочила на бархатных подушках. – Ты считаешь свои поступки недоразумением?!

Флори растерянно заморгала и едва смогла выдохнуть:

– Да о чем вы?

– О твоем непристойном поведении! И ладно бы молчала об этом, но ты в суде во всеуслышание заявляешь такое, в чем приличная девушка постыдилась бы признаться! – фыркнула Прилс. – Я не допущу, чтобы с моей дочерью занималась такая распущенная девица! Вдобавок ты шатаешься по безлюдям и можешь принести в наш дом какую-нибудь заразу! Фу! Мерзость! – Она скривилась, и ее красивое точеное лицо стало похожим на уродливую маску.

Флори из прошлого попыталась бы все объяснить и оправдаться. Но та Флори, которой она стала, не собиралась терпеть унижения.

– Мерзость заключается лишь в том, госпожа, что вы собираете гнилые сплетни и наполняетесь ими, как старый картофельный мешок, – отчеканила она.

Прилс изумленно ахнула, явно не ожидая получить отпор, а Флори уже устремилась прочь. Довольно с нее.

Оказавшись на улице, она зашагала к воротам, желая поскорее скрыться от любопытных глаз, следящих за ней. Конечно, это была Долорес. Вне всяких сомнений, именно она и принесла гнусные слухи госпоже Прилс.

Чувства обжигали изнутри, но Флори позабыла о них, как только обнаружила, что Офелия исчезла. В полуденный час улица была тиха и пустынна. В самое пекло никто не высовывался из прохладных домов, и даже не нашлось у кого спросить, куда подевалась двенадцатилетняя девочка. В смятении Флори обошла улицу, выглядывая и зовя сестру, один раз встрепенулась, заметив мелькнувшее синее пятно – точь-в-точь в цвет ее платья, но потом поняла, что это праздничное полотнище, вывешенное в преддверии Ярмарки.

Она вернулась к дому Прилсов и нырнула во двор, слабо надеясь, что просто разминулась с Офелией, но не успела и шагу ступить, как путь ей преградила Долорес с видом сторожевой собаки. Пучок рыжих волос тянул голову назад, от чего экономка выглядела еще высокомернее, чем прежде.

– Вы не видели мою сестру? – выпалила Флори.

– Нет. А теперь уходи.

– Если с ней что-то случилось…

– Прочь! – голос экономки прозвучал так, будто она никогда не знала Флори, не сетовала на хозяйку, не просила помощи, не делилась сплетнями…

– Долорес, пожалуйста!

– Мне что, следящих вызвать? – В ее прищуренных глазах мелькнуло что-то презрительное, жестокое, и Флори поняла, что Долорес знает о ней больше, чем просто слухи. Она была в суде зрительницей и слышала все: от ложных признаний о связи с лютеном до вопроса об аресте. Другой бы не придал этому значения, но только не чопорная экономка, в чьих глазах Флори опустилась до уровня грязи на садовых туфлях.

Она молча отступила, в последний раз окинула взглядом двор и ушла, не теряя времени на препирания. Главное – найти Офелию. Единственным местом в городе, куда рвалась сестра, был Голодный дом. Но если допустить мысль, что она ушла не по своей воле, то Флори самой стоило поторопиться, чтобы попросить у Дарта помощи. Так или иначе, все дороги вели в Голодный дом, и она двинулась вниз по улице, рассудив, что Офелия, плохо ориентируясь в Пьер-э-Метале, пойдет привычным для нее маршрутом: через квартал Опаленных и пшеничное поле.

Путь, который в обычный день занимал около получаса, показался мимолетной пробежкой. Надежда догнать сестру не оправдалась, и дурное предчувствие все сильнее кололо в сердце. Поддавшись панике, Флори свернула с дороги к фамильному дому. Подземные тоннели указывали кратчайший путь к безлюдю. Не раздумывая больше ни мгновения, она обогнула дом и вошла через черный ход. Дверь открылась от одного уверенного толчка. В слабом освещении кухня выглядела тускло и будто охваченной туманом. Переступив порог, Флори ощутила, как под ногами вздрогнул пол, доски вокруг вздыбились и тут же опали, в стенах что-то глухо защелкало.

Дом стал совершенно чужим: холодным, отстраненным, серым, – как хмурое осеннее небо. Здесь явно кто-то похозяйничал, прикрутив к люку в полу металлический засов, с виду куда более надежный, чем деревянная плашка, приколоченная рядом. Потребовалось приложить немало усилий, чтобы вытащить из паза штырь и открыть лаз в подвал. Флори замешкалась, чтобы найти фонарь, не рискуя соваться в тоннели без света, как вдруг уловила какой-то странный, едва различимый звук, похожий на шаги. Но было поздно.

На нее напали сзади, накрыв пыльной тканью и прижав, – так ловили птиц, случайно залетевших в дом, а сейчас схватили ее и куда-то поволокли. Не видя ничего вокруг, она потеряла ориентацию в пространстве и, лишь пересчитывая ребрами ступени, поняла, что ее тащат наверх.

Попытка вырваться обернулась неудачей. Грубая сила вдавила ее в пол, и грудную клетку пронзила такая боль, что сознание ненадолго отключилось.

Придя в себя, Флори ощутила, что ноги и руки связаны, затем увидела потолок с облупившейся штукатуркой и по старой люстре, украшенной лентами, узнала спальню сестры. Приглушенные всхлипы выдали присутствие самой Офелии. Она сидела на кровати, привязанная к металлическим прутьям: заплаканная, растрепанная и с кляпом во рту. Рядом, сложив мясистые руки на груди, стоял громила, который грозно рыкнул:

– Будешь орать – засуну тебе в глотку свои носки. Ясно?

Флори слабо кивнула, не рискуя спросить, кто он и как тут оказался. Одна из досок под ней приподнялась, больно впившись в лопатку, словно дом пригрозил по-своему.

– Хорошая девочка, – склонившись, громила похлопал ее по бедру, словно лошадь, и Флори лягнула бы его, если бы не путы на щиколотках.

Заметив на ее лице смесь ужаса и отвращения, он громко заржал, будто происходящее виделось ему забавным. Вторя ему, пол и стены задрожали, с потолка пыльной крошкой посыпалась побелка, а следом раздался внезапный треск. Громила коротко гикнул, словно подавившись смехом, и рухнул набок, придавив лохматой башкой ноги Флори. Она вскрикнула от боли, позабыв, что ей грозили кляпом, хотя тот, кто стращал ее минуту назад, теперь неподвижной тушей валялся рядом со сломанным от удара стулом.

Все произошло так быстро, что Флори потребовалось некоторое время, чтобы осознать это. Увидев перед собой Дарта, ловко расправляющегося с путами на ее руках и ногах, она приняла его за наваждение, но прикосновение холодных пальцев было настоящим. Освободив ее, он переметнулся к Офелии и сказал:

– Нужно связать его, пока не очнулся.

Флори схватила с пола веревки, подползла к громиле и тут же резко отпрянула, когда увидела, что кожа его приобрела зеленоватый оттенок и пошла мелкими трещинами. Прямо на глазах косматая голова стала уменьшаться и размякать, будто проколотый мяч. Дарт бросился на помощь, но опоздал: грузная туша усохла и пропала в складках одежды. Он сгреб вещи, и те, полые внутри, просто смялись под его пальцами. Ошеломленная и напуганная, Флори не могла вымолвить ни слова и только ахнула, увидев, как из скомканной ткани упало что-то зеленое и живое. Дарт заметил это мгновением позже, попытался пришлепнуть ногой, но под ботинок попал только хвост, да так и остался там, а ящерица юркнула в щель между досками. Увиденное казалось невозможным, а искать объяснения было некогда. Дом зашатался и заскрипел, с потолка откололся кусок побелки и, разбившись о плечо Дарта, рассыпался в пыль. Закашлявшись, он приказал уходить и для ясности всплеснул руками, указывая на дверь.

Сестры поспешили прочь, едва держась, чтобы не упасть. Пол словно превратился в веревочный мост, пляшущий и извивающийся под их ногами, а лестница зияла сплошными провалами вместо ступеней, так что приходилось прыгать, держась за шаткие перила. Однако безлюдь не собирался отпускать их так просто. Оба выхода были заперты на замки, стены угрожающе трещали, а серая известковая пыль, похожая на дым, клубилась вокруг, забиваясь в нос и глаза. Дышать и видеть становилось все труднее. В тумане Флори заметила, как Дарт опустился на пол и рванул люк на себя.

Она полезла первой, чтобы придержать лестницу для Офелии, за ними последовал Дарт, прихвативший с собой фонарь. Когда люк захлопнулся, тусклый свет позволил видеть лишь очертания предметов, но и этого хватило, чтобы различить открытую дверь, ведущую в тоннель, и цепь в руках Дарта.

– Зачем тебе… – ахнула Флори и отшатнулась, будто решила, что оковы предназначены для нее.

– С ума сошла, что ли? – обидчиво отозвался Дарт и полез наверх. Один конец цепи зацепил за ручку-скобу на люке, другой закинул на торчащий из стены крюк для подвеса, и украсил все это амбарным замком. Убедившись в прочности созданной им конструкции, он спрыгнул с лестницы, после чего опрокинул ее. Оглушительный грохот сотряс подвал и эхом отозвался в тоннелях.

Флори не стала спрашивать, зачем ему понадобилось крушить и разбирать лестницу на перекладины. Она перестала понимать происходящее еще в момент, когда громила превратился в мелкую рептилию. Офелия, держащая фонарь, дрожала, от чего пятно света рябило в глазах. Отломав деревяшку побольше, Дарт нарушил напряженное молчание и пояснил, что всего лишь пытается заблокировать вход.

Втроем они шагнули в сырой мрак тоннеля и сгрудились у двери, пока перекладина не заняла свое место, превратившись в засов – не слишком крепкий, но способный создать проблем тому, кто попытается попасть сюда тем же путем.

Любуясь проделанной работой, Дарт отряхнул руки и торжественно изрек:

– Что ж, дамы, теперь вы знаете, что будет, если обидеть лютена в его безлюде.

После тоннелей мягкий свет библиотеки показался ослепляющим. Флори усадила сестру в кресло и устроилась рядом, пытаясь унять нервную дрожь в теле. Пока они приходили в себя, Дарт сбегал за микстурой. На круглом столике его дожидались чайник и две чашки, явно предназначенные для кого-то другого. Судя по безукоризненной чистоте посуды, гость так и не пришел на чаепитие. Дарт налил остывшую заварку, добавил несколько капель из аптекарского пузырька и протянул чашку Офелии:

– Держи, это успокаивающая микстура. Я пью ее… иногда.

Залпом опустошив чашку, Офелия показательно скривилась; а раз у нее нашлись силы, чтобы строить гримасы, значит, она в порядке.

Дарт расположился в кресле напротив, закинув ноги на подлокотник. Он ничего не говорил и даже не двигался. Серая пыль, покрывавшая его волосы, лицо и плечи, придавала ему еще больше сходства с изваянием. Узнать сегодняшнюю личность было легко по дурацким побрякушкам на шее. Дарт носил их, наивно полагая, что выглядит по-щегольски.

– А теперь, милые дамы, расскажите, что вы там устроили, – сказал он чуть погодя.

Офелия первой поведала свою версию случившегося: как увидела Сильвера Голдена и решила проследить за ним. Потом попыталась пересказать обрывок подслушанного разговора, но мало что вспомнила. Ужас от последующих событий практически стер из памяти подробности, за исключением того, что Сильвер Голден упоминал ее саму и Дарта, чье освобождение стало проблемой, а предполагаемое убийство – объектом споров. Новость о том, что подстреленный помышлял прикончить его, вызвала у Дарта нервный смешок.

– Вот вам и подтверждение, кто виноват! – воскликнула Офелия, светясь от гордости.

– Да неужели? – Дарт изогнул бровь, всем своим видом показывая несогласие. – Что ему предъявить? Да на меня улик и то больше! После суда следящие не станут слушать нас, и без железных аргументов мы, скорее, сами попадем за решетку. Ваш дом был хорошей зацепкой, а теперь туда не сунется ни Голден, ни местный лютен, отрасти ему Хранитель потерянный хвост. – На последних словах Дарт воздел глаза к потолку.

Офелия зарделась от смущения и поникла, не получив ожидаемого одобрения, – и это после того, что ей пришлось пережить в стремлении помочь. Желая поддержать сестру, Флори осторожно сказала:

– Нужно сообщить обо всем Рину, чтобы он снова проверил наш дом. Возможно, он найдет что-нибудь подозрительное.

Дарт улыбнулся краешками губ, будто его позабавили эти рассуждения, однако при такой добродушной мимике ответ был достаточно твердым:

– Не собираюсь больше откровенничать с домографом, который безосновательно исключил меня из совета.

– С чего ты взял?

– Сообщили по секрету. – Он кивнул на столик с нетронутыми чашками, но имя информатора называть не стал, и эта недосказанность, окутанная флером загадочности, привела ее в ступор.

Флори могла бы спросить прямо, но что-то подсказывало ей, что Дарт не ответит. Сейчас его не интересовало ничего, кроме собственных ущемленных чувств. Обиженный и недооцененный, он вел себя точь-в-точь как Офелия, пусть и был на десять лет старше. Погруженный в мрачные мысли, Дарт ушел, позабыв о гостьях, словно они вросли в кресла и слились с интерьером.

Наступил подходящий момент, чтобы серьезно поговорить с сестрой, однако Флори при виде печального личика хотела обнять и утешить ее. Она тоже совершила безрассудные поступки из лучших побуждений и познала, как сложно за них отвечать. Они сошлись на том, что отныне будут держаться вместе и советоваться друг с другом, хотя Флори сомневалась, что их договоренность продержится долго, – неуемный характер Офелии не позволит этому случиться. Скрепив перемирие объятиями, обе посмеялись, что до сих пор покрыты известковой пылью, и отправились смывать ее.

Душистое мыло и чистая одежда вернули Флори чувство защищенности и покоя. Она прошлась по знакомым комнатам, надеясь отыскать Дарта, но вскоре убедилась, что в доме его нет. Безлюдь, в прошлую встречу ворчащий и фыркающий от сандалового дыма, сейчас сладко дремал, не возражая вновь приютить двух постояльцев.

Когда к окнам стали липнуть мягкие, полупрозрачные сумерки, настроение Голодного дома изменилось. Стены загудели низким тоном духового органа, и все обитатели в едином порыве высыпали в холл. Поскуливая, Бо подбежал к двери, которая распахнулась сама собой, впуская в дом голоса: один ворчливый, другой громкий, почти визгливый. Затем на пороге появились Дарт с чемоданом и смеющийся Дес налегке, не считая миниатюрной коробки, перевязанной бечевкой так, чтобы было удобно нести на весу.

– Лу передала пирог. Поздравляет с наступающей Ярмарочной неделей. – Дес вручил гостинец Офелии и, подмигнув, добавил: – А еще она сказала, что двери кухни всегда открыты для тебя.

Не оценив благосклонности Лу, Фе выдала кислую улыбку и скрылась, пока ей не предложили стать помощницей Кровожадины. Это прозвище цеплялось к любой мысли о кухарке, и Флори переживала, как бы не привыкнуть к нему и случайно не проболтаться. Впрочем, Дес оценил бы идею, поскольку сам обладал остроумием и дерзостью подростка. На ужин он не остался, сославшись на важное задание в таверне, и бросил на прощание:

– А для тебя, Фло, всегда открыты двери моей комнаты.

Из его уст фраза прозвучала двусмысленно, и она нахмурилась, скрывая смущение.

– Ты говоришь это всем девушкам, – скептически заметил Дарт и похлопал друга по спине, как бы напоминая, что ему пора.

– А тебе обидно? – хохотнул Дес, пятясь назад. – Так ты тоже приходи.

– Обязательно. До встречи!

Дарт бесцеремонно выставил друга за порог и захлопнул дверь прежде, чем тот успел отвесить очередную шутку.

– Это негостеприимно. – Флори скрестила руки на груди, чтобы ее укор прозвучал еще убедительнее.

– И это говорит человек, который встретил меня, размахивая скалкой, – хмыкнул Дарт, многозначительно изогнув бровь. – Ты-то образец гостеприимства, Флори.

Он подхватил чемодан и направился к лестнице, а на последних ступеньках обернулся, чтобы бросить сверху вниз лукавый взгляд:

– Идешь?

Флори последовала за ним, словно переживала за сохранность своих вещей в багаже, которым Дарт небрежно размахивал. При каждом резком движении что-то глухо постукивало внутри – оставалось надеяться, что это не флакон духов.

Дарт привел ее в комнату, где она ночевала после визита в Паучий дом. В суматохе последних дней ушибы забылись, а сейчас вдруг отозвались в теле ноющей болью.

– Я подумал, раз ты уже была здесь, то пусть комната станет твоей… – Дарт запнулся и потер подбородок, – на какое-то время.

Его слова пробудили в ней утраченное, казалось бы, чувство. На миг она поверила, что вновь сможет обрести настоящий дом и душевное спокойствие. Поблагодарив Дарта за заботу (на сей раз он не стал исправлять, что это заслуга безлюдя), Флори поторопилась проверить чемодан. Флакон из прозрачного граненого стекла был цел и заполнен почти до краев. Отвлекшись, она не заметила, как Дарт исчез, и спохватилась, когда из библиотеки донесся приглушенный скрежет потайной двери.

Гадая, куда он отправился, Флори убеждала себя не тревожиться и не ждать его, но именно это и делала. Допоздна не ложилась спать, пытаясь отвлечься вышивкой, прислушивалась к тишине дома, ошибочно принимая шум дождя за шаги, и отчаянно боролась со сном, чтобы не пропустить момент, когда Дарт вернется.

Она долго ворочалась, воюя с навязчивым беспокойством. Ни одна перина не могла утаить мысли-иголки. Флори избавлялась от одной – и тут же натыкалась на другую… Теперь ей не давали покоя те две чашки на библиотечном столике. С кем встречался Дарт тогда и где пропадал всю ночь? Она не знала, почему в голове то и дело возникал образ Лизы. Возможно, лютина и впрямь была похожа на фарфоровый сервиз: такая же хрупкая, изящная, состоящая из тонких линий и красивых черт.

Засыпая, Флори думала о том, какой же вычурный тот чайный сервиз. До чего отвратительные чашки!

Флори снился парк, где семья Гордер гуляла по выходным: аллея с уличными музыкантами, открытые веранды кондитерских, задорный лай собак и смех детишек, резвящихся на зеленых лужайках. Когда она открыла глаза, часть сновидения последовала за ней. По-прежнему звучали гитарные аккорды, прерываемые заливистым лаем, и на миг даже почудился запах свежей выпечки.

Окно дышало ветром, занавески то надувались, то медленно опадали, словно были его легкими, вздымающимися от каждого вдоха. Поняв, что звуки доносятся с улицы, Флори решила проверить, что там, нырнула под полупрозрачные гардины и высунулась прямо в арку медового света. От одного глотка воздуха, напоенного ароматом глициний, во рту стало сладко.

С высоты дворик за домом выглядел небольшим островком земли, окруженным дикой порослью, норовившей перемахнуть через изгородь. Бо гонял стрекоз, атаковавших куст шиповника, защищая свой тайник с косточками. Гитара продолжала звучать, но музыкант оставался невидим. Наверно, он сидел в той части дворика, которую заслонял выпирающий угол дома.

Наскоро собравшись, Флори спустилась в мастерскую и сквозь стеклянные двери увидела Дарта. Он сидел на ступенях вполоборота, поэтому сразу заметил ее и отвлекся. Флори подошла к нему и устроилась рядом. Ее не покидало чувство, будто она появилась не вовремя, нарушив момент, от чего Дарт выглядел расстроенным и каким-то потерянным.

– Ты умеешь играть на гитаре? – спросила она, лишь бы не молчать.

– Иногда, – ответил он и поджал губы.

Сложно было привыкнуть к ежедневным метаморфозам его личности. Дарт не играл разные роли, не примерял образы и не страдал расстройством; просто каждый день он становился другим и переживал перевоплощения с разной степенью отчаяния. Конечно, Дарт никогда не признавался в этом, но Флори, задавая вопросы о его личностях, внимательно наблюдала за ним. Мимика выдавала его: он хмурил брови, стыдливо отводил взгляд, надевая каменную маску, порой виновато улыбался или, как сейчас, поджимал губы. Каждодневные изменения в его характере проявлялись даже в привычках и жестах. Он выражал чувства по-разному, но природа этих самых чувств всегда была одна.

На сей раз Флори встретила какую-то неизвестную личность, которая даже волосы укладывала по-другому. Обычно пряди у лба Дарт зачесывал набок, а сегодня они небрежно спадали на глаза, словно он хотел спрятаться или ничего не видеть вокруг. На солнце его смоляные волосы казались бархатисто-мягкими, хотя раньше представлялись жесткими, как щетка. Ей хотелось прикоснуться к ним и проверить, что из этого верно. Гоня прочь глупые мысли, Флори сцепила пальцы в замок и заговорила о вчерашней вылазке на рынок. Собранные сплетни не помогли всерьез, а лишь подтвердили предположение, что местные питают к безлюдям интерес куда больший, чем кажется. Недолгое время они сидели в задумчивом молчании, наблюдая, как Бо переносит косточки в новый тайник, вырытый у самого края изгороди, а потом Дарт вдруг обратился к ней с просьбой:

– Будь так любезна, поговори с Эверрайном сама.

– Ты что, избегаешь его, потому что обижен? – удивилась Флори.

– Вовсе нет, – соврал он.

– Хочешь сказать, тебя не волнует, что Рин поощряет твое исключение из совета?

– Меня не исключили!

Дарт с вызовом посмотрел на нее, будто собирался в чем-то обвинить. Флори не могла даже предположить, что могло так расстроить его и как она причастна к этому. Ответ оказался настолько неожиданным и ошеломляющим, что у нее перехватило дыхание.

– Ви казнили на рассвете, – еле слышно проговорил Дарт и судорожно вздохнул, как будто в воздухе не хватало кислорода для них обоих. После того как он озвучил страшную правду, слова потоком хлынули из него. – Это я рассказал Рину о том, что Ви скрывает семью. Он дал ей шанс, оставил на службе, сжег тысячи сандаловых благовоний, успокаивая безлюдя, и нарушил свой Протокол ради спасения Ви. Он выдвинул только одно условие: ее семья должна навсегда покинуть город, чтобы сохранить тайну. Но даже этого они не сделали, решив, что их и дальше будут прикрывать. Все изменилось после убийства Мео. Лютены стали внимательнее, мнительнее – и почти сразу разоблачили Ви. Не знаю, кто донес на нее, но это был не один человек. Правда вылезла наружу, Рин уже не мог бездействовать и поступил согласно Протоколу. Он бы пожертвовал и мной, чтобы удержать власть над лютенами, если бы не ты.

Дарт прервался, чтобы перевести дыхание, а когда продолжил, его голос стал тише и глуше:

– Рин помог мне, а я не знаю, сделал ли он это, потому что видит во мне друга, или потому что считает дрессированным зверьком, который еще пригодится.

Больше он не произнес ни слова и ушел, даже не спросив у Флори, выполнит ли она просьбу. Его откровения могли убедить ее в одном: никогда не появляться на пороге домографной конторы и не заводить дел с Эверрайном. Но именно к нему она отправилась. Пока расследование не закончено, а судьба фамильного дома неясна, им нужно держаться вместе, несмотря на разногласия.

Чтобы попасть в здание, она снова воспользовалась жетоном переписчицы. Внутри стояла приятная свежесть, точно белые стены представляли собой глыбы льда, охлаждающие воздух. Сегодня широкие коридоры казались заброшенными, по пути ей не встретился ни один человек – очевидно, в канун праздника никто не думал о работе. Никто, кроме домографа. Когда она появилась на пороге его кабинета, Рин оторвался от бумаг и с удивлением посмотрел на нее.

– Я по важному делу, – заявила Флори, опережая вопросы. Он кивнул и по своему обыкновению пригласил присесть.

Пока она излагала суть дела, Рин задумчиво почесывал бороду, как будто это помогало ему сохранять спокойствие. Новости его совсем не обрадовали. С мрачным и каким-то отрешенным видом он пообещал осмотреть дом сегодня же, хотя и добавил, что исследование может растянуться на несколько дней.

Флори ответила короткой благодарностью и уже собралась уходить, когда Рин спохватился, вспомнив об одной важной вещи.

– Не могли бы вы заодно передать Дарту письмо?

– Я вам не ходячая почта, – отрезала она.

– Это понимать как отказ?

– Это нужно признать как факт.

Рин посмотрел на нее с прищуром, словно пытался разглядеть причину ее внезапной враждебности.

– Ваш голос звучит очень холодно, – начал он издалека. Не мог же он сразу обвинить ее в хамстве.

– То-то, я смотрю, у вас борода инеем покрылась, – фыркнула Флори.

– Вы обижены? – В голосе Рина слышалась неподдельная растерянность. – Так расскажите, в чем дело. Я стараюсь избегать любых недомолвок. Они рождают обиды, а обиды я не люблю еще больше.

– Если не любите обиды, попробуйте не обижать людей! – не сдержавшись, выпалила Флори, о чем сразу пожалела.

– Объясните.

Она почувствовала нервное напряжение, возникающее каждый раз, когда Рин смотрел вот так: строго, требовательно, выжидающе.

– Вначале исключаете Дарта из совета, а потом письма ему шлете? В вашем двуличии я вам не помощница!

– Ах вот как. – Рин довольно спокойно отреагировал на обвинения. – Что ж, тогда это письмо и для вас. – Он положил конверт перед ней и добавил: – Читайте, раз вы сегодня представляете интересы Дарта!

Послание оказалось достаточно коротким, но емким. Мелкий каллиграфический почерк с завитками на буквенных хвостах выглядел точно узор. Не без труда удалось прочитать следующее:

Дарт! Спешу предупредить и объяснить свое решение. Сегодня вечером в Лающем доме пройдет совет лютенов. Я распорядился, чтобы тебя на нем не было. Как и на следующих советах, пока ситуация не разрешится. Во-первых, лютены должны сами решить, как восстановить твое доверие. Во-вторых, я хочу оградить тебя от излишних конфликтов. В-третьих, у нас есть более важные дела, – и хорошо, если ничто не будет тебя отвлекать.

Надеюсь на понимание, Рин.

Флори застыла с конвертом в руках, но не могла долго притворяться, будто продолжает читать несколько строчек. Объяснения Рина имели логику, и она бы признала, что злилась зря, если бы не другие обиды.

– Я отправил письмо вчера. Никого не оказалось дома, и почтарь принес его обратно, поскольку Голодному дому бесполезно оставлять послания.

– Почему же?

– Он перенял нелюбовь к почте у одного из бывших жильцов и сразу уничтожает ее, – ответил Рин и, кивнув на конверт, спросил: – Так вы передадите письмо или мне еще раз отправить почтаря?

Флори согласно кивнула. От волнения во рту пересохло, и ей казалось, что она не может говорить, однако через силу и боль, с которой слова царапали горло, все же произнесла:

– Вы всегда находите себе оправдания. Интересно, как вы объясните, что едва не опоздали на суд с заключением? Подсчитывали, стоит ли рисковать своей властью ради жизни одного лютена?

– Да что вы несете?! – гаркнул Рин, швырнув на стол карандаш, что до этой секунды крутил в руках. Грифель откололся и покатился по глянцевой столешнице, нарушая безупречный порядок рабочего места. Вот так же и рассерженный возглас Рина был осколком, испортившим идеальный образ.

В кабинете повисла напряженная пауза. Когда домограф снова заговорил, голос его стал спокойным и размеренным, как прежде.

– Я задержал заключение, потому что делал второе.

– Для чего?

Он медленно встал со своего кресла и, упершись руками в столешницу, наклонился к Флори, чтобы она могла разобрать его тихую речь.

– Потому что настоящее заключение привело бы Дарта прямиком на виселицу. – Он сделал паузу, позволяя осмыслить сказанное. – Мне пришлось подделать все замеры, чтобы заключение было оправдательным. А настоящее, вот так сюрприз, говорит о том, что Дарт испытывает к кому-то взаимные чувства.

Флори отпрянула от него, будто обожглась. В тот же миг все факты сложились в голове в образ по имени Лиза. Вероятно, в суде она открещивалась от Дарта нарочно, чтобы никто не раскрыл их тайну. На людях они и впрямь ничем не выдавали себя, но одна подслушанная ссора все меняла. Чашки в библиотеке, таинственный информатор и ночное исчезновение, о котором Дарт и словом не обмолвился, упрочили ее уверенность. Делиться догадкой с Эверрайном Флори не стала. Он и без того выглядел злым и взвинченным.

– Я нарушил свой Протокол, чтобы спасти Дарта от виселицы, – сквозь зубы процедил Рин. – И если еще хоть раз услышу упрек, что я бездушный и двуличный карьерист, клянусь, Флориана, я выставлю вас за дверь.

– Простите, – выдавила она, сгорая от стыда и раскаяния за то, что позволила себе обвинить человека, не разобравшись. – Я не знала.

– Никто и не должен знать, – отрезал Рин и смерил ее многозначительным взглядом, не отводя его, пока она не кивнула в знак понимания.

Наблюдая, как он открывает ящик стола и что-то ищет, Флори гадала, в какую нелепую ситуацию попадет на сей раз. Свернутый квадратом пергамент, опоясанный зеленой лентой, сбил ее с мысли.

– Буду рад, если вы разделите с моей семьей встречу Ярмарочной недели, – с этими словами Рин вручил Флори приглашение. – Надеюсь, это вернет нашему общению дружеский настрой.

Получить приглашение на праздник после всего, что они наговорили друг другу, было вдвойне неловко, но отказаться Флори не посмела.

Преисполненная самых разных чувств, она отправилась в Голодный дом, разложив бумагу по разным карманам. В левый ее рука ныряла всю дорогу, будто проверяла, не исчез ли свернутый в квадрат пергамент. В правом лежало письмо для Дарта. Слова Рина его явно не впечатлили, а приглашение на семейный праздник, куда не забыли позвать и Десмонда, и вовсе вызвало нервный смех.

– Он ни за что не пойдет! И Рин об этом знает.

– Ну почему? Возможно, я смогу его уговорить.

– Что ж, с удовольствием понаблюдаю за твоими попытками.

Вечером, сидя в плетеном кресле, Дарт с коварной ухмылкой предвкушал ее провал, а Флори никак не могла поймать подходящий момент, чтобы вмешаться в разговор. Развалившись на траве, Дес сетовал на бессонную ночь и убытки. Страждущих строителей оказалось слишком много, в таверне начался настоящий хаос, и даже Лу вышла из кухни, чтобы помочь стаканщицам разносить бесплатную выпивку.

– Пришлось заплатить двойное жалованье. Я пытался поспорить, но меня тут же заткнули.

– А я думал, ты всегда побеждаешь в спорах, – поддел его Дарт.

– Всегда. Кроме тех случаев, когда противник вдвое больше и сильнее меня. Тогда я предпочитаю компромиссы, – ответил Дес и сел, принявшись доставать из волос травинки.

Воспользовавшись паузой, Флори торжественно объявила:

– Рин приглашает нас завтра на праздник! – Никакой реакции не последовало. Десмонд продолжил самозабвенно выуживать травинки из своей взлохмаченной шевелюры. – Дес! Слышишь? Нас приглашают.

– Во мне, конечно, много недостатков, но глухоты и слабоумия среди них нет, – проворчал он.

Поджав губы, Флори протянула ему приглашение, чтобы он прочитал сам. Дес неохотно принял помятый лист и зажал двумя пальцами на манер сигары, вопрошающе глядя на Флори. В лучах закатного солнца его карие глаза отливали бронзой.

– Там и твое имя есть.

– Что, так и написано: «Десмонда с собой не берите»?

Пока Флори объясняла, что он тоже приглашен и почему должен пойти, Дес сложил из пергамента самолетик и запустил прямиком к ней. Она поймала его на лету и принялась бережно расправлять.

– Увы, я буду занят. У меня аудиенция с крысами. Они жрут овощи в подвале.

– Я же говорил, – хмыкнул Дарт, обращаясь к раздосадованной Флори.

На этом попытки уговорить Деса закончились. Вскоре он попрощался и ушел, перемахнув через изгородь. Флори тоже собралась уйти – в доме ее ждали платья, которым следовало придать подобающий для праздника вид. Но все планы нарушил один небрежный вопрос Дарта:

– Не хочешь прогуляться в Корень-дом?

С севера Пьер-э-Металь граничил с лесными землями – там и скрывался Корень-дом. Дарт весьма размыто пояснил сущность безлюдя. Когда заповедный лес начали вырубать, в городе нашелся храбрец, бросивший вызов уничтожителям; чтобы всегда быть начеку, этот отчаянный человек поселился в лесу, под сенью старого погибающего дуба. Вскоре он бесследно исчез, и никто не смог найти его: ни живым, ни мертвым. Много лет землянка простояла пустой, пока не стала безлюдем.

Рассказ Дарта оборвался в тот же момент, когда закончилась городская дорога и началась лесная тропа. Земля, напитанная влагой после ночного дождя, проваливалась под ногами, и Флори казалось, будто она шагает по ватному одеялу. Затем пришлось пробираться через заросли неведомых колючек, превративших подол ее платья в игольницу. Она на ходу пыталась отцепить шипы, царапающие кожу, и не в первый раз сожалела о том, что послушала Дарта.

Сумерки опускались на землю, как тяжелый театральный занавес. Дарт остановился, чтобы зажечь фонарь, и тени превратили его лицо в угольный портрет, а глаза наполнились блеском, похожим на огненные всполохи. Когда он зашагал дальше по слякоти, Флори ускорилась, боясь отстать. Ее преследовало какое-то детское убеждение, что она в безопасности, пока находится в защитном круге света. От мрачных мыслей спасало то, что Дарт пытался отвлечь разговорами: спрашивал о Лиме, традициях южан и местных безлюдях. Он шел слишком быстро, размашисто, и Флори приходилось едва ли не гнаться за ним, от чего ее речь прерывалась частыми мелкими вздохами.

– Южане говорят: «Брошенные дома что бродячие собаки – и жалко, и боязно». Мы опасаемся безлюдей, но стараемся заботиться о них, как о всяком живом существе.

Тут она осеклась, поняв, что на западных землях присказки и традиции южан теряли всякую силу.

– Думается, вашим безлюдям живется проще. – Дарт произнес это с какой-то ноткой зависти, а может, она неправильно уловила интонацию. – А здесь очерняют все, что связано с безлюдями.

Флори вспомнила газетчиков в зале суда: если они насмехались над лютенами, находясь на их территории, то какие вольности позволяли в очерках?

Дарт продолжал:

– Власти сделали из нас врагов, потому что существование монстров оправдывает присутствие защитников. Они создают иллюзию, что нужны людям.

– Некоторые безлюди и впрямь наносят вред, – справедливо отметила Флори. – Например, Паучий дом. Сам говорил, что от него многие пострадали.

Дарт пожал плечами:

– Знаешь, среди людей тоже встречаются ужасные личности. Но это же не значит, что нужно бояться или ненавидеть всех, правда?

Флори ничего не ответила, не желая объяснять, почему образ одного следящего превратил в чудовищ всех, кто носил пепельно-синюю форму с ромбовидными пуговицами.

За разговором они не заметили, как одиночные деревца срослись с кромкой леса. Зыбень. Его мрачная глубина затягивала, и туман, что клубился внутри, не мог разогнать эту тьму. Флори поежилась и торопливо поравнялась с Дартом. Они вошли в лес рука об руку, едва соприкасаясь рукавами. В сыром воздухе дышалось трудно, будто он проникал в горло и кололся иглами.

Ветви деревьев сводом сошлись над тропой – когда-то, возможно, здесь была дорога, но теперь она заросла подлеском. Чем дальше Дарт и Флори пробирались, тем бледнее становился свет фонаря – или, может, темнота сгущалась вокруг них. Когда тишину прорезал крик ночной птицы, Флори вздрогнула.

– Мы почти пришли, – успокаивающе сказал Дарт, как будто в безлюде их ждал растопленный камин и радушный прием.

Они свернули с основной тропы и полезли напролом через поросль. Дарт шел первым, приминая к земле колючие побеги, за ним следовала Флори, свыкнувшись с тем, что царапины на коже зудят и ноют.

Постепенно лес редел и мельчал, а затем отступил перед небольшой поляной с единственным деревом в центре. Исполинский дуб распростер ветви над землей и намертво вцепился в нее корнями, похожими на старческие кисти с кривыми, изувеченными подагрой пальцами. От дерева остался один скелет – окаменевший и монументальный. Он выглядел устрашающе, но чувствовалась в нем какая-то надежность, сила, словно лес сам создал нерушимую крепость внутри себя.

Дарт подлез под корни и взгромоздил на них фонарь. Пытаясь понять, что он задумал, Флори подошла ближе и увидела в глубине корней, нависающих над землей высокой аркой, спрятанную дверь. Она поросла мхом, почти поглотившим кривую ручку-скобу и замочную скважину. Корень-дом и впрямь скрывался под деревом.

Вначале показалось, что Дарт возится с ключом, а он всего лишь отцепил от пояса флягу и откупорил ее, зажав пробку в зубах, затем поднес горлышко фляги к замочной скважине и поводил влево-вправо.

– Что ты делаешь? – не удержалась Флори.

Дарт выдал в ответ набор звуков. Выговорить слоги помешала пробка, зажатая в зубах. С трудом удалось разобрать, что он «задабривал безлюдя дождевой водой».

Не успела она удивиться столь странному объяснению, как ее ждал новый сюрприз. Замок громко щелкнул, и дверь распахнулась, словно жадный рот, готовый проглотить лакомство.

– Рин знает, что ты можешь открывать безлюдей без ключа?

Дарт, не переступая порога, выплеснул воду на пол, и желтое мерцание фонаря отразилось в растекшейся луже.

– Знает, – лениво ответил он, когда закупорил флягу и вернул ее на пояс. – Мы вместе обнаружили эту особенность, хотя он по старинке пользуется ключами. Мы не всегда можем предоставить безлюдю то, что он просит.

В этот самый миг из дома донесся странный хлюпающий звук, словно чей-то беззубый рот отхлебнул чай из кружки. Флори взглянула на пол, где еще секунду назад растеклась лужица дождевой воды. Теперь доски были совершенно сухими – ни одной капли, отражающей свет. Дарт прихватил фонарь с собой, осторожно шагнул за порог и замер, будто бы прислушиваясь к реакции безлюдя. Убедившись, что приманка сработала, он позвал Флори. Когда они оба оказались внутри, дверь мягко закрылась за ними. Это не было похоже на ловушку или гневный жест безлюдя – скорее, на проявление заботы. То, что вначале Флори приняла за пол, оказалось ступенями, уходящими вниз. Дарт помог ей спуститься.

Корень-дом представлял собой круглую подземную комнату, полностью обитую трухлявой древесиной. Полукруглые своды держались на бревнах-подпорках. В отличие от монументального дуба, комната в лоне его корней выглядела очень хрупкой. Казалось, потолок может упасть в любой момент. Быт Корень-дома поражал своей непритязательностью: вместо кровати – деревянный помост с потрепанными матрасами, из мебели только кривой столик с табуреткой да грубо сколоченный шкаф. В углу Флори заметила дверь, ведущую в подземные тоннели. Следящие заменили надзор огромным замком с сургучной печатью. По их мнению, это могло остановить злоумышленника.

Первым делом Дарт проверил целостность печати на замке, а после взялся трусить матрасы. Флори спросила, что они ищут, и получила в ответ:

– Все, что покажется странным.

Она нервно выдохнула и огляделась по сторонам. А что делать, если странным кажется все?

– В тот вечер Сильван приходил, чтобы рассказать мне о чем-то… – Дарт растерянно замер, словно потерял мысль. – Возможно, здесь осталась улика, подсказка, не знаю…

– Разве Рин не обследовал безлюдя? – удивлялась Флори, внимательно изучая стол с объедками и пустыми бутылками, не торопясь прикасаться к чему-либо.

– Он делал это по Протоколу.

– Хочешь сказать, матрасы он не вытряхивал?

Они переглянулись и поняли друг друга без слов. Значит, Дарт вернулся сюда, чтобы самостоятельно проверить безлюдя: каждый его уголок, куда не посмотрит домограф. Больше не тратя время на разговоры, они принялись за дело. Дарта сразу привлекли скомканные матрасы, а Флори, подхватив со стола здешний фонарь, брошенный на столе, обошла всю комнату, но, кроме сгустков пыли и мелкого сора, ничего не нашла. Она уже стала сомневаться, что эта затея принесет пользу, когда мысленное брюзжание прервал радостный возглас.

Дарт вытащил из кармана нож, вспорол брюхо матраса, а затем извлек оттуда небольшой предмет. Опилки осыпались на его колени, но Дарта интересовал лишь кожаный сверток, найденный внутри. Кошелек. Без зазрения совести он вывалил на пол его содержимое. Тяжелые монеты с грохотом упали на доски. Оценив богатства покойного лютена, Дарт присвистнул.

– У него отродясь столько денег не было, – пробормотал он.

– Ему кто-то заплатил?

Дарт нервно пожал плечами, сгреб деньги обратно в кошель и нахмурился, явно одолеваемый сомнениями. Находка ничего не прояснила, а лишь запутала сильнее. Неизвестно, имели эти деньги какое-то отношение к делу безлюдей или нет.

Флори обвела комнату придирчивым взглядом, поразмыслив, где может быть другой тайник, и решила проверить самодельный шкаф, пока Дарт укладывал матрасы на место. В подземелье дерево отсырело и разбухло. Пришлось приложить усилия, чтобы дверцы шкафа поддались. С противным скрежетом петель они распахнулись, а в следующее мгновение на Флори посыпались вещи. Что-то больно ударило ее по плечу, хрустальная ваза разбилась об пол, брызнув осколками под ноги, а остальное содержимое высыпалось с лязгом, скрежетом и звоном.

Несколько мгновений они растерянно смотрели на груду найденных вещей, а потом Дарт начал разбирать ее. Доставая предметы один за другим, он комментировал каждый:

– Малахитовая статуэтка из каминного зала. Латунные ручки от дверей: раз, два, три. Антикварные часы из кабинета. Мраморная пепельница оттуда же. Серебряные подстаканники, поднос и хрустальная ваза – все из кухни. Бронзовый олень. Столовое серебро.

Он устал перечислять и замолчал, в исступлении глядя на оставшуюся кучу вещей.

– Вот ублюдок, – сквозь зубы процедил Дарт. Потом будто бы вспомнил, что рядом стоит растерянная Флори, и пояснил: – Все эти вещи из безлюдя Мео.

Значит, первого погибшего лютена обворовали. Не нужно быть знатоком, чтобы понять ценность этих предметов. Если сдать все в ломбард или перепродать старьевщикам, наверняка наберется сумма намного больше той, что Дарт обнаружил внутри матраса. Возможно, и те деньги были добыты подобным образом.

– Он ограбил Дом-на-ветру. Собирался растащить его, как падальщик.

Дарт выглядел совершенно разбитым – хуже, чем хрустальная ваза перед ним, – и продолжал сокрушаться, подбирая все новые выражения и ругательства, чтобы облечь в форму одну простую мысль: Сильван был предателем. А вот как далеко он зашел в своем вероломстве, им еще предстояло выяснить. Даже если допустить, что Мео стал жертвой вора, то Сильван не последнее звено в этой цепочке: кто-то убил его самого и Паучиху. Было что-то, объединявшее смерти этих лютенов. Поделиться своими домыслами Флори не успела, ощутив, что земля под ногами дрожит.

– Дарт, – с тревогой позвала она, – с безлюдем что-то неладное.

Он отвлекся от размышлений и огляделся. Дверцы шкафа тревожно покачивались на петлях.

– Кто-то идет сюда.

Они сгребли вещи и забросили обратно на полки. Мелкие предметы, оставшиеся на полу, Дарт пнул под шкаф. Флори бросилась гасить фонари, судорожно придумывая, где прятаться. Деваться им было некуда. Дверь в тоннели опечатана, в доме нет мебели и других комнат, а единственный выход перекрыт нежданными визитерами.

Она бы так и металась в поисках укрытия, если бы Дарт не затолкал ее в шкаф. Спустя мгновение он забрался следом и захлопнул дверцы.

– Что бы ни случилось, молчи, – шепнул Дарт, и ей стало не по себе. Что могло такого произойти? Ее воображение не успело разыграться.

В Корень-дом кто-то спускался. Приближающиеся шаги и голоса заставили замереть и полностью обратиться в слух. Когда визитеры вошли в комнату, их речь стала разборчивой.

– …нам обещали двойное жалованье, – сказал первый.

– Да хоть тройное, мне эти безлюди хуже гнилой картошки, – отозвался второй.

Судя по шагам, кто-то из них прошел в дальний угол, чтобы проверить замок и печать. Следящие. От одной этой мысли внутренности Флори скрутило в тугой узел.

– Ты уж потерпи, начальник грозится послать домографа куда подальше.

– Справедливо. А то он слишком борзым стал, рыбью кость ему в горло.

– Да, Клайдбэрр был зол, как сотня демонов, когда проиграл дело. Теперь его повышение надолго откладывается, – с усмешкой сказал первый.

– Чисто. Замок на месте, печать целая, – перебил второй.

– Вечно ты обламываешь на полуслове.

– У нас два безлюдя на обходе. Пошевеливайся, нам еще ключи сдавать.

Снова шаги – последние прозвучали так отчетливо, что стало ясно: следящий остановился прямо перед шкафом и теперь, видимо, раздумывал, проверять ли его. Осколки разбитой вазы хрустнули под его ногами. В темноте Флори не могла видеть выражение лица Дарта; они даже не касались друг друга, но чувствовали одно и то же: оба боялись, что двери шкафа откроются. От следящего их отделяла пара необтесанных досок на петлях. Резкий рывок – и он обнаружит двоих невезучих детективов. На этот раз им не отвертеться. «Злой, как сотня демонов» Клайдбэрр не упустит шанса поквитаться, а домограф, чье положение стало слишком шатким, уже не спасет их.

– Эй, ты куда лезешь? – внезапно осадил следящий напарника.

– Хочу проверить, не завалялось ли там чего ценного.

– Даже домограф туда не совался. Приложился к дверце, послушал там что-то через трубку – и отошел. Уж не знаю, что он услышал, но лезть туда передумал. Ты-то куда прешь?

Если бы не следящие по ту сторону, Флори бы закричала и сию секунду выскочила из укрытия. Ей пришлось остаться, подавив в себе накатывающую волну ужаса. Она знала, почему Рин не проверил шкаф. Как и говорил Дарт, домограф действовал строго по Протоколу. В Корень-доме не было других комнат, и шкаф, вросший в земляную стену, оставался самым укромным уголком в безлюде – здесь располагалось его сердце, где мог находиться только его лютен.

Мысль прервалась, когда дверца внезапно дернулась. Предупреждение не остановило, а лишь раззадорило следящего.

– Не будь суеверным, – сказал он с напускной важностью. – В прошлый раз я стащил со стола чайник – и ничего не случилось. В быту пригодился.

Флори ощутила, как по ее спине ползут капли пота, но постаралась не шевелиться. Если шкаф качнется, следящий точно поймет, что внутри кто-то есть.

Его напарник явно не разделял восторга:

– Совсем чокнутый. Кто же вещи из безлюдя в дом тащит? Это хуже помойки.

– Да пошел ты…

Внезапно Флори разом почувствовала прикосновения на лодыжке, плече, щеке и спине. Она инстинктивно стряхнула с себя что-то, упавшее на дно шкафа с тихим, почти неразличимым стуком, и едва сдержалась, чтобы не закричать. Жуки. Множество жуков. Вероятно, это были древоточцы, живущие в шкафу или внутри самого дуба. Откуда бы они ни взялись, их становилось все больше: Флори ощущала эти ползущие прикосновения по всему телу.

– Ты видел? Шкаф дернулся!

О нет, нет. Молчать. Ей нужно молчать и не двигаться. Она зажала рот ладонями, чтобы ни один звук не вырвался. Зажмурилась, задержала дыхание, замерла, стараясь не думать о противных жуках. Попыталась отключить чувства – и погрузилась в какое-то странное, полуобморочное состояние. В нем Флори больше не ощущала ползающих по телу насекомых. Ее накрыло волной жара, сдавило – это показалось столь же приятным, как попасть под тяжесть теплого одеяла.

– Рыбьи потроха! – выругался следящий по ту сторону шкафа.

Следом раздались торопливые шаги и брань. Потом где-то наверху хлопнула дверь, что вывело Флори из оцепенения. Тогда она попыталась пошевелиться, но не смогла. Что-то удерживало ее, прижав к стенке шкафа, словно остальное пространство заполнилось жуками и места больше не осталось. Медленно, как волна, помутнение отступило, и Флори осознала, что это Дарт закрыл ее собой.

Тишина окутала Корень-дом. Опасность миновала, а они зачем-то продолжали неподвижно стоять в кромешной темноте, внутри душного шкафа, кишащего древоточцами. Эмоции застыли в ее глазах дрожащими слезами, встали в горле комком сдерживаемого крика, поползли мурашками по телу…

– Ты в порядке? – прошептал Дарт. Его дыхание защекотало кожу, и Флори вздрогнула, потому что это напомнило о ползающих жуках.

– Кажется.

Он отстранился, а затем толкнул дверцу. Запах земляной сырости ударил в нос, а в следующее мгновение желтый свет фонаря озарил их убежище. Флори поспешила выбраться наружу и, зацепившись ногой за какую-то безделушку, под лязг и грохот вывалилась из шкафа. Оставалось надеяться, что следящие ушли достаточно далеко и не услышали шум.

Она ушибла колени и, на пару мгновений уступив боли, позволила Дарту помочь. Он поднял ее, точно деревянную фигурку, упавшую с полки. Придя в себя, Флори деловито отряхнула платье, а после принялась складывать вещи обратно в шкаф. Среди многочисленных статуэток, серебряных подстаканников и прочей бесполезной роскоши нашелся вычурный канделябр – латунный, с чашами для воска в виде цветка лилии. «Не желаете украсить дом к Ярмарке?» – всплыло в памяти, и Флори рассказала, что видела точно такой канделябр у старьевщика. Дарт задумчиво поджал губы и кивнул. Благодаря случайной находке они знали, с кем стоило поговорить о делах Сильвана.

Больше Корень-дом ни о чем не рассказал, намекнув на то, что им пора уходить. Задерживаться они не стали.

У самой двери Флори услышала странный урчащий звук, будто бы голодный желудок требовал еды.

– Вот хитрец, – пробормотал Дарт, снимая с пояса флягу.

Флори спросила, что происходит.

– Безлюдь клянчит порцию дождевой воды за помощь, – усмехнулся Дарт, а затем, кажется, обратился к самому Корень-дому: – Ты же защищал себя, старина.

Он все-таки выплеснул остатки дождевой воды на пол. Из темноты снова раздался противный хлюпающий звук. Флори вспомнила жуков, из-за которых они едва не попали в лапы следящим, и содрогнулась.

– Какая же мерзость, бр-р-р! – Она скривила губы от отвращения. – Я думала, что рассыплюсь на мелкие кусочки.

– Не рассыпалась бы, – заверил Дарт. – Я держал тебя крепко.

Флори почувствовала, как ее щеки вспыхнули, и спешно зашагала наверх.

Ночной поход в Корень-дом вымотал ее. Она почти не спала и утром чувствовала себя совершенно разбитой. Лишь мысль о том, что нужно собираться к празднику, заставила подняться с постели. Не успев приготовить платья с вечера, Флори взялась за дело, даже не спустившись к завтраку. Офелия заботливо принесла ей тарелку прямо в комнату, а после осталась наблюдать, как ее простенькое льняное платье преображается. Спустя часы кропотливой работы лиф украсила растительная вышивка, дополненная жемчужными бусинами. Примерив наряд, Офелия побежала крутиться перед зеркалом. Утром Дарт забрал его из ремонта, с трудом затащил по лестнице, да так и оставил в коридоре.

Дожидаясь сестру, Флори с унынием перебрала свои вещи, не найдя ничего подходящего. Можно было бы поменять пуговицы на старом платье, добавить кружева или вышить стеклярусом пояс, но не за час до выхода. Утешало то, что удалось порадовать Офелию. Пьер-э-Металь редко видел, как она улыбается, и пора было показать ему, что он терял.

Флори выглянула в коридор и обнаружила там лишь одиноко стоящее зеркало. В спальне Офелии тоже не было. Зато внимание привлек гардероб, в который, по ее словам, было опасно заглядывать. «Не опаснее, чем явиться на праздник в чем попало», – подумала Флори, но не успела коснуться ключа, торчащего из дверцы, как ее остановили строгой фразой:

– Лучше этого не делать.

Дарт стоял в дверном проеме, подперев его плечом и сложив руки на груди.

– Это платья Доры.

– Кто она?

– Одна из последних жительниц дома. Обожала платья до беспамятства. На нее работали сразу три швеи, представляешь? Каждый день ей требовалось примерять что-то новое. Пожалуй, она была одержима платьями, раз стала шкафным призраком.

– Призраком? – переспросила Флори, и губы ее дрогнули. Она уже давно выросла, чтобы пугаться детских страшилок, однако Дарт выглядел таким серьезным, что заставлял поверить ему на слово.

– Так или иначе, лучше их не трогать, – сказал он и ушел. Уже из коридора он крикнул: – Офелия на улице.

Ее внезапное исчезновение оказалось частью приготовлений. Юная леди отправилась на поиски цветов для прически, а после заняла свое место перед зеркалом, вплетая в длинные косы ленты и незабудки. В отличие от нее Флори была погружена в тревожные размышления: о призраке из шкафа, визите в Корень-дом и своем праздничном наряде. Пришлось облачиться в простенькое платье цвета шалфея с белым воротником. Исцарапанные колючками и ветками ноги не добавляли ее образу шарма. Совсем не такое впечатление Флори хотела произвести.

Зато Офелия выглядела очаровательно. Бусины на ее платье напоминали капли росы на листьях, а ленты в длинных косах побегами вились вдоль россыпи голубых незабудок. С охапкой полевых цветов она была самим воплощением Ярмарки. Внешний вид Дарта чем-то напоминал этот незатейливый букет: немного растрепанный, собранный по частям, привлекательный своей небрежностью. Брюки казались старомодными, словно достались по наследству от другого костюма, чей пиджак, увы, не дожил до счастливого момента. Белая рубашка выглядела новой, а вот двубортный жилет с металлическими пуговицами и цепочками, их соединявшими, явно имел происхождение из гардероба Десмонда. Подумав о нем, Флори понадеялась, что столь ветреная натура может передумать и все-таки явиться на праздник.

Однако вместо себя он прислал Бола на старой колымаге. Удивительно, как такой здоровяк влез туда и не смял ее под собой.

– Хозяин просил передать поздравления с началом Ярмарки, – пробасил он.

Дорога была неблизкая, что предоставило достаточно времени для разговоров и размышлений. Офелия болтала без умолку, рассказывая Дарту о том, как проходили Ярмарочные недели в фамильном доме, когда все их семейство приезжало к дядюшке Джо. Дарт пытался сделать участливое лицо, но получалось неважно. Флориана думала о том, что в суете приготовлений так и не разгадала, что за личность выпала ему на частностях сегодня. Она бы могла определить по одежде, но праздничный образ, собранный на скорую руку, сбивал с толку. Она могла бы понять это по прическе, но сегодня Дарт подражал местным щеголям и выглядел совсем уж непривычно. Его тщательно уложенные, зачесанные назад и покрытые бриолином волосы хотелось взлохматить. В один момент Флори осознала, что неприлично долго разглядывает его, и отвернулась, чтобы следить за дорогой.

Городской пейзаж менялся, как калейдоскоп, – вот только промелькнул край пшеничного поля, как уже начались улочки рабочего квартала, украшенные бумажными зелено-голубыми флажками. С каждой минутой узоры в окне становились все ярче. Это значило, что они приближались к Зеленым холмам. Из благодатной земли на взгорье вырастали благоухающие сады и огромные особняки. Чем выше взбирались дома, тем богаче были их хозяева. Где-то там, у подножия, стоял дом Прилсов. Подумав о них, Флори нервно заерзала на сиденье. Она до сих пор никому не рассказала об увольнении. Само воспоминание о том разговоре в гостиной проворачивало в ее груди винт.

Наконец автомобиль остановился и замолк. Их троица высыпала на улицу, слившись с благоухающими растениями. Их встретил высокий каменный забор, украшенный большими вазонами с цветами, как будто хозяевам было недостаточно окружающей зелени. У калитки гостей ждал мужчина представительного вида – и Флори уже расплылась в улыбке, собираясь поприветствовать хозяина праздника, однако Дарт вовремя вмешался:

– Негоже работать в Ярмарку, Колин.

Мужчина усмехнулся в залихватские седые усы:

– Рад встрече, Дарт. Моя работа лучше всякого отдыха.

Они обменялись рукопожатиями, и Колин вернулся к обязанностям мажордома: открыл калитку с бронзовым орнаментом и, склонив голову в почтительном жесте, пригласил гостей последовать дальше.

Дорожка, вымощенная белым камнем, огибала дом – громадину из мрамора, которая искрилась в лучах вечернего солнца и напоминала собой айсберг. В Пьер-э-Метале подобные сооружения встречались редко. Город Марбр, где открыли месторождения мрамора, находился довольно далеко отсюда; требовалось приложить немало усилий, чтобы перевезти строительный материал, да еще в таком количестве. Приобретение чужегородних ресурсов было роскошью, но Эверрайны, как однажды обмолвился Дес, владели крупнейшими садами и виноградниками на западе – и могли бы позволить себе даже дом из золота, припорошенный пыльцой фей.

Флори так засмотрелась, что едва не врезалась в ограждение клумбы. Ее снова выручил Дарт, вовремя придержав за локоть. Она благодарно улыбнулась и тут же отвернулась, почувствовав, как щеки заливает стыдливый румянец. За последние пять минут она дважды показала себя безмозглой девицей. «Что ж, Флори, так держать!» — мысленно подзуживала она себя.

Пройдя сквозь узкую часть сада, они оказались на лужайке, украшенной в цветах Ярмарки. Круглые столы, накрытые зелеными скатертями с кружевной каймой, были отодвинуты к решетчатой изгороди – так, чтобы освободить место в центре. Напротив них выставили ряд больших банок из дутого изумрудного стекла – кованые подставки делали их похожими на «жабий балет» из комедийного театра. Парочка служанок в милейших костюмах в бело-голубую клетку едва поспевали крутить краники, разливая разнообразные напитки для гостей. Над лужайкой растянулись гирлянды из тканевых флажков и лампочек. Они переплетались, образуя в воздухе пеструю паутину, и это хаотичное соединение линий напомнило Флори о безделушках, которые Дарт носил в качестве украшений.

Обстановка казалась столь торжественной, словно ожидался званый прием, а не уютный семейный праздник. В сад даже вытащили пианино – небесно-голубое, украшенное посеребренными подсвечниками и цветочными композициями, оно удивительным образом вписалось в окружение, будто само проросло из случайных нот, принесенных сюда ветром.

Пока Флори озиралась по сторонам, Офелия убежала к банкам с лимонадом. Дарт тоже куда-то подевался – наверно, чтобы поздороваться с гостями или найти Рина. В одиночестве она разглядывала веселые компании, группками стоявшие на лужайке, и неожиданно заметила Рэйлин. А она здесь откуда? Странное чувство, среднее между ревностью и разочарованием, кольнуло под ребра.

Рэйлин повернула голову и, приветственно помахав Флори, будто давней знакомой, направилась прямиком к ней. При каждом движении ее кудряшки причудливо подскакивали, но, как бы ни ложились, прическа оставалась безупречной. Искусная вышивка на лифе ее струящегося платья изображала голубые домики с окошками, выложенными стеклярусом, и тонким кружевом, имитирующим изгиб улочек. Вырез открывал хрупкие плечи и длинную шею с изящным украшением: серебряной подвеской в форме ключа.

Флори почувствовала себя улиткой, которая случайно заползла на лужайку с прекрасными бабочками. Жаль, что она не могла спрятаться в свою раковину. Ей пришлось принять эту ослепительную улыбку и цветочное облако духов, витающее вокруг Рэйлин.

– Рада видеть вас, Флориана. – Она была настолько идеальной, что даже умудрилась запомнить ее имя, хотя встречала единожды, да и то при весьма странных обстоятельствах.

Вежливым было бы ответить «взаимно», но слово застряло в горле горькой ложью, и Флори только судорожно улыбнулась. Возможно, Рэйлин сочла ее скудоумной, а потому предложила проводить к праздничному столу, словно боялась, что среди трех сервированных громадин гостья заблудится. Флори хотелось поскорее отделаться от Рэйлин, чтобы не стоять рядом, напрашиваясь на сравнение.

Не успела она придумать отговорку для побега, как к ним присоединилась супружеская пара. Флори сразу определила, кто это, хотя ни разу не встречалась с ними. Зато их сына видела неоднократно. Теперь же она знала, что Рин унаследовал от отца прямой нос и привычку носить бороду, а от матери – мягкий взгляд карих глаз. Наряды супругов Эверрайн были лаконичны, хотя идеальное сочетание цветов говорило о том, что одежду пошили специально к случаю.

– Счастливой Ярмарки! – вместо приветствия сказал господин Эверрайн, подняв бокал с игристым напитком.

Флори ответила традиционное: «Счастливый город Ярмарке!», что означало пожелание процветания Пьер-э-Металю и всем его жителям. Продолжая любезничать, она восхитилась оформлением и атмосферой праздника.

– Это все заслуга Рэйлин. – Госпожа Эверрайн ласково взяла ее под локоть и продолжила оду: – Такому художественному вкусу стоит позавидовать.

Почему-то Флори задели эти слова, и она едва сдержалась, чтобы не рассказать о себе как о художнице. Впрочем, у нее никто не спрашивал, кто она такая. Рэйлин смущенно улыбнулась, что лишь раззадорило госпожу Эверрайн.

– Все с нетерпением ждут свадебную церемонию и гадают, что же придумает наша затейница.

Героиня оды смущенно потупила глаза и заправила за ухо прядь волос.

– Мы договорились, что поженимся, как только Рин найдет Озерный дом, – сказала она, обращаясь скорее к Флориане, нежели к чете Эверрайнов, которые и без того знали о предстоящих планах.

Она попыталась скрыть за милой улыбкой истинные чувства, но вряд ли ей удалось это.

Госпожа Эверрайн заворковала что-то о серьезных исследованиях сына, а Флори впервые было неинтересно слушать о том, чем занимается Рин. Голоса и все окружающие звуки слились в сплошной гул, будто бы она проваливалась в бездну и ветер свистел в ушах. На самом деле Флори стояла на месте, пораженная внезапно открывшейся истиной. Она должна была понять все, когда увидела наряд Рэйлин. Он говорил – нет, кричал! – о том, что в него облачена невеста домографа. Ключ на шее служил еще одним знаком, чтобы оставить шанс тем, кто не разглядел намека на платье. Наверно, в рядах богачей так принято: если ты можешь позволить себе что угодно, то весьма занятно обзавестись тысячью вещей для любого повода. С таким же успехом Рэйлин могла заказать платье, на лифе которого вышили бы их портреты. Тогда все точно поняли бы, кто ее жених.

А вот и он. На воротнике его темно-синей рубашки серебряной нитью были вышиты ключи – той же формы, что и украшение Рэйлин. Столько символизма в одежде, и все ради того, чтобы идеально сочетаться друг с другом. Платье Флори тоже кое о чем говорило: «Я наивная дура». Именно так она и думала, наблюдая за этой парочкой.

Рин представил Флори как «друга Дарта» и «помощника в расследовании». Вот так, обезличенно, – не подруга и не помощница, словно бы нарочито подчеркивал, что ее можно воспринимать кем угодно, только не девушкой. Затем Рин представил Флориане свою невесту, хотя об этом его никто не просил.

– Рэйлинноэла Вирджиния Хоттон, – произнес он быстро и легко, точно долго репетировал скороговорку.

Наверное, ему доставляло удовольствие подчеркивать, что Рэйлин происходила из очень богатой семьи. Чтобы оценить их состояние, одного заковыристого имени оказалось недостаточно, а вот два – в самый раз. Что ж, весьма находчиво. Флори поджала губы, чтобы не сказать какую-нибудь колкость.

– Ох, да перестань, – кротко обронила Рэйлин, прильнув к груди жениха. – Это лишнее.

Однако бессмысленное притворство не могло скрыть, что ей льстит внимание к своей персоне. Госпожа Эверрайн с удовольствием подхватила тему:

– Флориана, вы наверняка слышали о Хоттоне? Эту школу основала семья Рэйлин.

– Как здорово, – выдавила Флори, чувствуя, как щеки заливает гневный румянец. – Простите, мне нужно найти сестру.

Она улыбнулась в качестве извинения и сбежала. Общение с супругами Эверрайн и светлым будущим их рода оставило приторное послевкусие – ее будто опустили в бочку с медом. И даже вырвавшись оттуда, она не могла избавиться от липкого, неприятного чувства. Прав Десмонд, что не пошел сюда. На каждом шагу гостей поджидали угнетающие символы богатства: многоэтажные имена, наряды по индивидуальному пошиву, роскошные декорации, выстроенные в саду… И если ты не вписывался в окружение, оно пыталось вытолкнуть тебя как инородный предмет.

Найти Офелию не составило труда. Она все крутилась около банок с напитками в окружении других веселящихся ребят. Флори не захотела отвлекать сестру и, оглядевшись, заметила за одним из столов Дарта. Он сидел в одиночестве, но не выглядел скучающим. Напротив, казался весьма увлеченным тем, что гонял по тарелке виноградины, пытаясь подцепить их вилкой.

Когда Флори подсела к нему и поинтересовалась, чем он занят, Дарт неохотно отозвался:

– Думаю.

Никаких более внятных объяснений от него не прозвучало.

– Ты чем-то расстроена? – спросил он. Непонятно, как ему удалось определить это, учитывая, что он даже не взглянул на нее.

– Просто проголодалась.

– Тебе повезло. Еду уже несут.

И правда, из распахнутых дверей столовой появилась обслуга с блюдами на подносах. На самом деле Флори было все равно – она потеряла аппетит и даже вкуса не чувствовала.

Ужин плавно перетек в представление с плясками, фокусами и разыгрыванием комичных сценок, вызывавших у гостей взрывы смеха. Офелия веселилась вместе со всеми, сияя от восторга, в то время как Флори сидела сычом за столом, разглядывая присутствующих: все они были родственниками, и только их троица выбивалась из многочисленного семейства Эверрайнов. Они были птицами, которым не нашлось места на ветках чужого генеалогического древа. Она чувствовала себя лишней, но старательно отыгрывала роль благодарной гостьи: наблюдала за артистами, хлопала и смеялась, когда следовало. Она не могла восхищаться праздником так же искренне, как Офелия, или незаметно исчезнуть, как это сделал Дарт.

Ее безрадостное уединение внезапно нарушил Рин, заняв место Дарта.

– Вижу, праздник вам не по душе.

– Нет-нет, все прекрасно, – поспешила заверить Флори и растерянно замолкла, не успев придумать достойную отговорку, хотя это уже не имело значения.

– Я хотел сказать, что начал изучать вашего безлюдя.

– Рин, ну что вы… Оставьте работу хотя бы в праздник. – Голос ее был таким унылым и блеклым, что произнесенное слово «праздник» потеряло всякий смысл.

– У меня есть предположения. – Он деловито закинул ногу на ногу и облокотился на спинку стула. – Но прежде нужно кое-что узнать у вас.

– Спрашивайте.

– Нет, разговор не праздничный.

– Да бросьте, я как раз выгляжу непразднично. Ну же! – Она сверкнула глазами, напрашиваясь на комплимент. Рин мог возразить, сказав что-то вроде: «Ну что вы, Флориана, ваш наряд великолепен», но вместо этого сухо произнес:

– Простите, лучше поговорить позже. Например, завтра?

– Как вам угодно. – Флори поджала губы и отвернулась. Теперь общение с Рином не волновало ее, а скорее удручало.

То, что она считала вниманием к себе, было знаком вежливости. Его обходительность распространялась на всех, а истинная причина, по которой их троих позвали на семейный праздник, заключалась в том, что тем самым Рин рассчитывал уладить конфликт с Дартом. Это оказалось так просто, но Флори придумала себе другую правду, а теперь страдала от разрушенных надежд.

Никто не способен обмануть нас столь коварно и болезненно, как мы сами.

После разговора с Эверрайном она чувствовала себя разбитой и хотела сбежать отсюда, но ее снова поймали. Раскрасневшаяся от танцев Офелия подскочила к ней и предложила присоединиться. В саду играло музыкальное трио, и заводная мелодия пастушьей песни могла завлечь любого, только не Флориану. Она мельком взглянула на Рэйлин, танцующую с непринужденной грацией и изяществом, и, почувствовав, как ее собственное тело одеревенело от волнения, отказалась. Офелия ничуть не удивилась, что занудство одержало верх, и поинтересовалась, куда подевался Дарт, как будто надеялась втянуть в танцы его. Флори пожала плечами. Ей бы самой хотелось знать, куда он подевался.

Пляски продолжались до тех пор, пока в сад не выкатили десерт. Торт в три яруса был щедро украшен фруктами, а на верхний корж взгромоздили пряничные домики, разукрашенные в традиционные цвета Ярмарки. Неужели и торт следовал привычке наряжаться в честь домографа? Или домики символизировали семью, родовое имение?

Взгляд невольно скользнул к Рэйлин, которая смеялась над шутками фокусника. Он заставлял кусочек торта исчезать с блюда, а затем по щелчку пальца появляться из воздуха.

Флори уткнулась в свою десертную тарелку, украшенную все тем же вензелем в форме буквы «Э». Фамильная посуда… как мило. У нее самой не было ни именного сервиза, ни родного дома, ни семьи. Но разве это кого-то волновало? Фарфоровое лицо тарелки выглядело беспристрастно, а золоченая буква «Э», похожая на открытый рот, дразнясь, показывала язык.

Здесь ей не место. Это больше не ее праздник.

Мысли причинили почти физическую боль, и она вскочила из-за стола, роняя салфетку с колен. Какая оплошность. Флори присела, чтобы поднять салфетку, – и на ней снова увидела эту пресловутую букву, вышитую золотой нитью на уголке. Она отдернула руку, словно заметила в траве змею, резко выпрямилась и зашагала прочь.

Мощенная камнем дорожка привела в дальнюю часть сада. Деревья здесь росли гуще и скрадывали гул праздника, позволяя насладиться шумом воды. Миновав зеленую арку, Флори задержалась у пруда, понаблюдав за хаотичным движением красноперых карпов. Попыталась сосчитать рыбок, но сбилась уже на пятой и бросила глупую затею. Вскоре она набрела на белую ротонду, обвитую плющом. Изящное сооружение стояло в самой высокой точке сада, откуда открывался живописный вид на частные виноградники, исполосовавшие холмы.

Флори расположилась на скамье, скрытой от любопытных глаз занавесью плюща. Если кто-то заметит ее здесь, можно будет сказать, что от музыки разболелась голова. Раздумывая над этим, она ощутила чье-то присутствие. Огляделась по сторонам и поначалу никого не увидела. От густой зелени сада рябило в глазах, от чего показалось, будто Дарт появился из ниоткуда. В руках он держал тарелку с тортом – вернее, непонятной массой, что в недавнем прошлом была десертом. Дарт разобрал слои и уплетал их отдельно, выглядя более чем забавно: его праздничный облик франта никак не сочетался с руками, перепачканными в креме.

– Что ты тут делаешь? – спросила Флори.

– Решил уединиться, чтобы съесть торт.

– Ты ешь его неправильно.

– Вот именно от таких замечаний я и прятался.

Он подобрался к ней и уселся на соседнюю скамейку в ротонде.

– Угощайся! Фрукты я еще не трогал. – Он протянул ей тарелку. Флори не хотела обижать его отказом, поэтому подцепила ногтем вишню в сиропе. – Правда, так вкуснее?

Она растерянно пожала плечами.

– Тогда бери суфле!

Она послушно отломила кусочек на пробу, перепачкав пальцы в творожном креме.

– Ты всегда ешь торты таким образом?

– Только сегодня, – признался он и рассеянно улыбнулся.

– В этом особенность твоей личности?

– Нет, конечно. – Показалось, что Дарт немного смутился и помедлил, прежде чем продолжить: – Обычно в такие дни специально притворяюсь болваном, потому что людям интереснее потешаться над глупостями, чем говорить об изобретениях.

– Изобретениях?

– Ну, так… разных штуках, – уклончиво ответил Дарт. – Обычно они касаются работы с безлюдями, несколько, кстати, Рин использует.

Тут он запнулся и, решив перевести тему, пожаловался:

– Попросил Рина дать мне ключ от Дома-на-ветру, а он отказал.

Единственная улика вела туда. Если предположить, что Сильван не раз таскал ценности из Дома-на-ветру, он мог оказаться там накануне своей смерти и обнаружить нечто важное, о чем так и не успел рассказать Дарту.

– А задобрить безлюдя ты не можешь?

– Вряд ли получится в кратчайшие сроки добыть сорт табака, который предпочитает безлюдь, – ответил Дарт и с хмурым видом принялся доедать торт.

– А что предпочитает твой? – Флори думала об этом с тех пор, когда узнала про приманки.

Прежде чем ответить, Дарт огляделся по сторонам, а потом шепотом сказал:

– Острый перец.

Флори невольно улыбнулась. Ответ был так прост, а она не смогла додуматься до него сама, хотя не раз отмечала, что от Дарта веет этим острым ароматом. И в ту ночь, когда они с Десом пробрались в Голодный дом, от нее, приехавшей на телеге со специями, пахло примерно так же. Вот что насторожило Рина, когда он спросил, как им удалось открыть дверь без ключа. Еще тогда он понял, что Флори воспользовалась приманкой, но успокоился, узнав, что это вышло по удачной случайности.

Мысли ее прервались, потому что Дарт снова заговорил. Он будто бы обращался не к ней, а просто размышлял вслух.

– Раз ему нужны веские доказательства, я их найду, – заявил он. Потом в задумчивости почесал висок мизинцем, еще не выпачканным в креме, и стал строить планы: – Нужно повторно опросить владельца таверны, где Сильван был перед смертью. И пройтись по старьевщикам и ломбардам, чтобы понять, когда он начал продавать ворованные вещи из Дома-на-ветру. Если он давно промышляет этим, то становится подозреваемым. Если наведался туда уже после смерти Мео и что-то заметил – значит он свидетель.

– И мародер, – мрачно добавила она.

В их разговоре возникла долгая пауза.

Неудивительно, что Рин не поддержал затею. Ему приходилось осторожничать больше обычного: иметь веские причины и железные доводы для каждого своего шага. Его загнали в угол. Следящих не устроило вмешательство Рина в судебный процесс; городские власти наверняка были недовольны, что несколько безлюдей остались без контроля; а лютены обвинили его в потворстве Дарту. Со всех сторон на него давили, смотрели выжидающе – как стервятники, готовые заклевать.

Флори растерянно разглядывала руки, испачканные в творожном креме. Пока все гости чинно ели десерт золочеными ложечками, Дарт притащил в сад фарфоровую тарелку из фамильной сокровищницы Эверрайнов. Интересно, что сказала бы госпожа, узрев такую вопиющую наглость? Не успела она вообразить, как неугомонный Дарт позвал ее за собой. Флори доверилась ему и ахнула, когда они остановились у пруда:

– Ты серьезно?!

– А ты хочешь ходить с липкими пальцами?

– Убедил.

Они склонились над зеркальной гладью пруда и опустили руки. Флори почувствовала согретую солнцем воду, а затем – скользкое прикосновение к запястью. Она взвизгнула и дернулась, вызвав кучу брызг. Ее испугал не карп, а то ощущение, когда что-то невидимое дотрагивается до кожи.

– Ты успела загадать желание? – спросил Дарт с ребяческим восторгом.

– Нет, я успела только рыб распугать.

– А я загадал. Местные поверья утверждают, что карпы прикасаются к тем, чье желание соглашаются исполнить.

– Рада за вас, – пробурчала она, смывая с пальцев остатки крема.

Почему-то ей стало обидно от такой мелочи. Могла бы загадать себе нормальную форму ушей, нарядное платье или чтобы Рэйлин оказалась простым клерком – и укатила бы на своей лестнице обратно в архив. Словно бы насмехаясь над ней, из сада донеслись звуки фортепиано и сладкоголосое пение – не было никаких сомнений, что так поет умница Рэйлин, чьи таланты не знали границ.

– Потанцуем? – внезапно предложил Дарт, и от одной мысли о том, чтобы согласиться, у нее свело живот. Флори отказалась, справедливо считая себя неумехой по части изящных па. В ответ Дарт шутливо нахмурился: – Эй, я уже загадал желание. Не подводи карпа, потанцуй со мной.

Он настойчиво протянул руку. Когда их ладони соприкоснулись, прохладные и мокрые после пруда, Дарт осторожно притянул Флори к себе – ровно настолько, насколько позволял парный танец. И все же оказался так близко, что она разглядела веснушки на его лице, не такую россыпь, как у нее, а бледные точки, будто нарисованные чьей-то несмелой рукой. Прежде она не замечала их.

Неловкие движения слабо напоминали танец, они скорее медленно кружились на одном месте, будто сломанные фигурки в музыкальной шкатулке. После очередного неуклюжего шага Флори виновато пробормотала:

– Я тебе так ноги оттопчу.

– Вечно ты мне угрожаешь. – Дарт просиял.

Улыбка всегда превращала его в ребенка: в глазах вспыхивали задорные блики, выразительные скулы приобретали мягкую округлость, а сегодня к этому добавились крошки бисквита на губах. Флори отвела взор и подумала, что испытывает меньше неловкости, когда разговаривает с Дартом во время их танца, поэтому спросила:

– Почему ты ушел с праздника?

– Странно отмечать семейные праздники, когда не знаешь, что такое семья. – Он постарался сказать это непринужденно, однако Флори заметила, как потускнели его глаза. – А ты?

– Наверно, испугалась того, что завидую, вот и сбежала.

Дарт понимающе кивнул, будто разделял с ней и это чувство.

– Зависть как зверь: она с тобой, пока ты ее кормишь. – Его слова прозвучали как пришедшая кстати цитата, но Флори не стала уточнять, кто автор, боясь показаться невеждой.

Они замолчали, чтобы лучше расслышать музыку и попытаться попасть в ритм. Она не разобрала, кто сдался первым, – просто вдруг обнаружила, что их движения не подчиняются никакому ритму, будто были задуманы лишь для того, чтобы вытоптать в саду весь газон.

– Знаешь, о чем я думал в камере? – неожиданно спросил Дарт.

– Ну-у-у… – в задумчивости протянула Флори, подняв глаза к небу. – Что-нибудь ругательное?

Он засмеялся. Потом вернул лицу серьезное выражение и продолжил:

– Нет. Успокаивал себя мыслью, что умереть в роли твоего жениха не так уж обидно.

Их взгляды встретились. А потом он сказал:

– Умирать, зная, что не одинок, намного приятнее.

– Приятнее вообще не умирать.

Дарт запнулся, поняв, что разговор свернул не в том направлении и заблудился в его спутанных мыслях.

– В общем, я хотел сказать совсем другое. Что мне понравилось быть… нет, не так. Что ты… нет, что я… думал о тебе все эти дни.

Флори почувствовала легкое головокружение, хотя они уже не танцевали, а просто стояли, сохраняя положение рук. Она хотела отстраниться, но не могла. Тело перестало ее слушаться, и только звук приближающихся шагов заставил его оторваться от Дарта.

По садовой дорожке к ним приближался Рин. Щеки Флори предательски запылали.

– О, я вас потерял, – сказал он с улыбкой, но в глазах мелькнуло что-то тревожное, подозрительное. – Мы скоро запускаем бумажного змея. На закате выглядит впечатляюще, так что… приходите. – Рин мельком посмотрел на Флори и добавил: – А еще вас искала сестра.

Он не скрывал, что увиденная сцена ему не понравилась, и, казалось, был готов процитировать правила Протокола прямо здесь, под звуки веселой мелодии, заигравшей так неуместно. Сохранив невозмутимый вид, Рин ушел, не дождавшись объяснений. Флори ринулась за ним, но ее тут же остановили, поймав за руку.

– Мне нужно к сестре, – выпалила она, хотя глупо было обманывать.

Дарт держал ее за запястье – и мог бы почувствовать, как учащенно бьется пульс. Смотрел на нее – и мог бы прочитать мысли по выражению лица. В конце концов, он не был дураком, чтобы сразу не понять, в чем истинная причина ее побега.

– Останься, – попросил он.

– Мне правда лучше уйти, – сказала она, а потом примирительно добавила: – Присоединяйся к нам, чтобы запустить воздушного змея.

Его пальцы бессильно разжались.

– Да к демону этого змея…

Флори едва нашла в себе силы, чтобы сдвинуться с места. Она зашагала по садовой дорожке и вдруг услышала оклик. Не сдержалась – обернулась. Дарт по-прежнему стоял у пруда, склонив голову и рассеянно спрятав руки в карманах.

– Карп передает благодарность за то, что ты помогла ему исполнить желание.

Флори улыбнулась:

– Передай ему, что это был лучший танец в моей жизни.

А потом нырнула в зеленую арку и исчезла, будто рыбка в пруду.

Разглядывая балдахин, парящий над кроватью пузатым облаком, Офелия с трепетом вспоминала минувший день. Праздник, устроенный Эверрайнами, стал для нее первым счастливым событием с тех пор, как они с сестрой оказались в Пьер-э-Метале. Их будто бы заключили в стены фамильного дома и только полгода спустя позволили выбраться из клетки своей скорби и печали.

Мыслями она снова и снова возвращалась в тот удивительный сад, где лимонад лился в стаканы шипучими струями, где звучали чудесные мелодии, а гирлянды флажков колыхались на ветру, веющем с Почтового канала. Ноги ныли после танцев, от усталости клонило в сон, но эмоции так бурлили внутри, что уснуть не получалось. Офелия спустилась за стаканом воды, уже не боясь бродить по ночному безлюдю. Его живые проявления добавляли уюта этим стенам и каждой комнате.

Босые ноги прошлепали на кухню, встали на цыпочки, чтобы можно было достать стакан с верхней полки, а потом, задержавшись у стола с графином, отправились обратно.

На лестнице Офелия остановилась, услышав чей-то голос. Вначале подумала, что просто звенит в ушах или отзвуки шумного праздника до сих пор крутятся в голове, но когда шум повторился, определила, что он доносится из незнакомой части дома. Справа от лестницы была ниша, соединяющая два коридора. Дарт не давал разрешения ходить туда, хотя и не запрещал делать этого. А раз так, подумала она, то можно одним глазком взглянуть на неизведанный уголок дома.

Офелия прошла через арку и оказалась в небольшом коридоре. Эта сторона дома выходила окнами во двор и зеркально повторяла кухню, только вместо одной комнаты на той же площади разместилось целых три – по крайней мере, столько дверей она насчитала. Голоса звучали из комнаты посередине: один совершенно точно принадлежал Дарту, а другой – слабый, шепчущий – был незнакомым. Разобрать слова Офелия не смогла. Взгляд в замочную скважину тоже не приблизил к разгадке – ключ торчал с той стороны.

Любопытство взыграло в ней и убедило пойти на хитрость. Гадая, что за ночной гость пожаловал к Дарту, Офелия затаилась в темном углу за сундуком и стала ждать. Прошло немало времени, прежде чем ключ в замке заворочался и в коридоре появился Дарт. Он по-прежнему носил праздничный наряд, вот только рубашка помялась, а на жилете расстегнулись все пуговицы. От волнения у нее перехватило дыхание, и Офелия вжалась в стену, боясь выдать свое присутствие. Дарт не заметил, что за ним следят, и уверенной рукой запер дверь на ключ, словно сажать людей под замок вошло у него в привычку. Дождавшись, когда он уйдет и шаги стихнут наверху, Офелия подкралась к двери. Комната казалась пустой и темной, но чувствовалось в ней чье-то присутствие. Не способная объяснить свои ощущения, она решила, что утром поделится наблюдением с сестрой. И уж вдвоем они обязательно выяснят, кого Дарт держит под замком.

Второй день Ярмарки назывался праздником урожая. Пьер-э-Металь стоял на плодородных землях, поэтому, желая ему процветания, местные жители всегда говорили о богатой жатве. Отсюда же происходили и традиционные цвета Ярмарки: «зелень листвы да синь воды» символизировали благодатные поля, орошаемые каналом и дождями. Сегодня на городской площади открывалась фермерская ярмарка, а после должны были готовить овощной суп в огромном котле. Офелия бы с радостью окунулась в атмосферу праздника, но с ней никто не согласился идти, а одну не пустили, что с ее умением влипать в неприятности было неудивительно.

Дарт хлопотал у печки, видимо, решив приготовить свою версию традиционного супа. Офелия не рисковала появляться на кухне, ей с лихвой хватило двух дней в таверне.

Флори с раннего утра маялась тревожным ожиданием: выглядывала в окна, спрашивала у Офелии, не приходил ли кто… и каждый раз расстраивалась, не получая желанного ответа. Рин обещал поделиться важными сведениями, но, судя по всему, не торопился раскрывать интригу. Такой человек не мог нарушить обещание – из чего Флори заключила, будто с ним что-то случилось. Когда она высказала опасения, Дарт лишь усмехнулся: «На дворе Ярмарка. Домограф отдыхает. Оставь его в покое хотя бы на день», – и шмыгнул носом, потому что резал слезоточивый лук.

Попытки Офелии успокоить ее привели к тому, что Флори добровольно заключила себя в стенах комнаты и, кажется, собиралась просидеть там целую вечность. Она вела себя странно – слишком нервно и дергано, будто вчера на празднике ее подменили.

Офелия не стала докучать сестре и в одиночку занялась загадкой запертой комнаты. После обеда Дарт ушел через тоннели, оставив дом в ее распоряжении. Пользуясь моментом, она выскользнула во дворик. Бо тут же притащил пожеванный башмак, но ей было не до игр. Офелия обогнула выпирающую часть дома, скрывающую три окна – светлые прямоугольники по бокам и темный круг по центру. В обычных окнах слева и справа проглядывались кружевные занавески и бледные очертания комнат, набитых мебелью. Очевидно, их использовали как склад старых вещей и вряд ли часто заходили туда, что подтверждал толстый слой пыли, заметный даже с улицы. Офелия задумалась, как использовались эти комнаты раньше. Каждая из них могла служить гостевой спальней, рабочим кабинетом или мастерской, а теперь их напичкали старой мебелью, сделав похожими на большие коробки с деревянными игрушками.

Офелия нахмурилась и решительно смахнула с глаз челку. Круглый витраж центрального окна требовал от нее особой серьезности и внимания. Темное стекло казалось непрозрачным, и она прильнула к нему, пытаясь разглядеть хоть что-то. Гладкая поверхность приятно холодила кожу, но оставалась непроницаемо-черной. Возможно, помещение служило хранилищем винных бутылок, картинной галереей, защищенной от солнечных лучей, было предназначено для театра теней… или для того, чтобы скрывать там узника.

Офелия отстранилась от стекла. Лицо горело от стыда за то, что она усомнилась в Дарте и позволила себе подумать, будто он насильно держит кого-то взаперти. В то же время она четко слышала, как Дарт с кем-то разговаривал в комнате, а потом так же ясно видела, как он вышел и запер дверь на ключ. Значит, кто-то по-прежнему находился внутри или там был спрятан другой вход в тоннели безлюдей. Но Дарт ни разу не упоминал о нем.

Чем дальше уходили размышления, тем запутаннее становилась загадка. Офелия еще раз заглянула в окно, постучала костяшками пальцев, потом прижалась к стеклу, зажмурив один глаз, и увидела лишь тьму – блестящую и непроницаемую, как поверхность обсидиана. Тогда она сложила ладони, заслоняясь от света, и до рези в глазах вытаращилась в черную бездну окна.

Внезапно лицо опалило жаром. Вскрикнув от боли, Офелия отскочила назад. Чувство было сродни тому, будто она резко открыла заслонку печного короба. Еще больше ее напугало осознание, что жжение и боль не утихают, а только сильнее разгораются на коже. Костяшки пальцев и ребра ладоней покраснели, словно от ожогов. Лоб пылал, как при лихорадке, и Офелия, даже не смотрясь в зеркало, знала, что и на лице остались алые отметины.

Она бросилась в дом, чтобы охладить ожоги. На кухне открыла кран и подставила руки под ледяную струю, потом умылась, приложила холодные ладони ко лбу и снова опустила руки в воду. Легче не становилось, наоборот, с каждой секундой жжение усиливалось. Офелия позвала сестру, и протяжное «о-о-о-о-о-о» ее имени эхом прокатилось по дому. Не прошло и минуты, как Флори прибежала на помощь и пораженно застыла, увидев Офелию в ожогах. Не задавая лишних вопросов, Флори начала действовать: схватила со стола половник, приложила холодный металл ко лбу Офелии, усадила ее на стул и отправилась проверять шкафчики, где хранились лекарства. Вернувшись с пустыми руками, она заключила, что нужен врачеватель. На вопрос, чем она обожглась, Офелия ответила правду, рассказав обо всем: о подслушанном ночью разговоре, Дарте, закрывшем собеседника на ключ, и непроницаемом стекле, что скрывает от любопытных глаз странную комнату. Лицо Флори стало мрачным и растерянным. Дослушав, она почему-то уточнила:

– Голос был мужской? Или женский?

Видимо, у нее были свои домыслы о личности узника, но подтвердить их Офелия не смогла и только пожала пылающими плечами. Жгучая боль продолжала расползаться по всему телу. Флори нервно заметалась по кухне, пытаясь сообразить, чем еще помочь, и вдруг знакомый голос по-отечески строго спросил:

– Что тут творится?

Взгляд Дарта скользнул к Офелии и застыл на ожогах. Она даже представить боялась, как выглядела в тот момент, вызвав у него неподдельный ужас.

Все, что происходило после, напоминало мучительный сон, где движения были замедленными, а ощущения – притупленными. Когда ее подхватили на руки, Офелия не почувствовала ни прикосновения, ни тяжести собственного тела, а лишь с опозданием осознала, что ее принесли в библиотеку. Скрежет потайной двери остался в голове навязчивым гулом, уши заложило, а глаза перестали видеть. Она провалилась в вязкую тьму, пока не услышала голос, прорвавшийся сквозь затуманенное сознание.

– Жуй! – Чьи-то теплые шершавые пальцы коснулись ее губ. – Полынь – сильная трава.

Челюсти не слушались, словно стали железными и проржавели. Но вскоре горечь наполнила рот, и желудок скрутило. Сознание стало постепенно возвращаться к ней, и Офелия увидела над собой три склонившиеся фигуры.

– Как она? – Лицо Флори было белым, как простыня.

– После купален будет в полном порядке, – сказала седовласая женщина, чье лицо, похожее на абрикосовую косточку, выглядело безмятежным и добрым.

– Это надолго? – Дарт казался напуганным. Офелия невольно задумалась, что его так тревожит: ее состояние или приближение момента, когда придется раскрыть свой секрет.

– Спешить нам некуда. Я пока все подготовлю, а вы приводите девочку.

И врачевательница (если она ею вообще была) ушла.

Офелия осмотрелась. Просторная комната никак не вязалась с атмосферой лечебницы, больше напоминая холл во дворце: большие вазы на мозаичном полу, арочные окна с клетчатым переплетом, а из мебели – только бархатная софа, куда ее уложили.

– Где мы?

– В Доме с оранжереей.

Флори протянула руку и помогла подняться. Поначалу, легко вскочив на ноги, Офелия обрадовалась, что полынь подействовала, но затем волна жгучей боли убедила ее в обратном. Чтобы не упасть, пришлось опираться на сестру.

Дарт повел их по длинному, почти бесконечному коридору, затем свернул к арке, увитой плющом, и остановился на пороге странной комнаты, наполненной гулом. Офелия никогда прежде не встречала ничего подобного, да и представить не могла, что для купален кто-то выделяет огромный зал. В ширину здесь могло бы поместиться не менее дюжины ванн, но все ограничилось лишь тремя. Над каждой нависал латунный кран, извергающий поток воды. Звук отражался от стен, приумножался эхом и был похож на рев водопада.

Комната и впрямь напоминала загадочный лес: каменный пол, деревянные стеллажи, точно пни огромных деревьев, стены, покрытые мхом, и туман, поднимающийся над ванной с горячей водой.

Седовласая женщина, которую Офелия ошибочно приняла за врачевательницу, расхаживала от одной ванны к другой. Ее зеленая накидка и длинная серебристая коса, перекинутая через плечо, создавали образ лесной колдуньи во время волшбы. Она держала плетеную корзину, откуда выуживала разные ингредиенты и кидала в воду. Над первой ванной развеяла сухие листья, во вторую высыпала горсть соли, а в третью запустила несколько разноцветных камешков. Потом снова вернулась к первой ванне – и вылила туда пузырек с маслом. Запах эвкалипта тут же разлетелся по комнате, защекотал ноздри и проник в легкие, наполнив их колючей свежестью. Офелия чихнула. Взглянув на нее, женщина произнесла:

– Придется подождать, милая, напор из колодцев слабый. Ты присядь пока.

Заметив пуфик в углу, она не без помощи Флори переместилась туда и с облегчением отметила, что, если сидеть и не двигаться, кожный зуд почти неощутим.

Лесная колдунья продолжила творить свою волшбу. Рукой она легко, почти небрежно ныряла в корзину, доставала ингредиент и отправляла его в воду, попутно успевая вести беседу с Дартом. Им пришлось говорить на повышенных тонах, чтобы перекричать шум воды.

– Ты проверил безымянного безлюдя?

– Можно и так сказать. – Дарт пожал плечами. – Ты права, у него уже есть лютен.

– Ну вот, старую лютину не проведешь… – с задором сказала она и бросила в ванну целую горсть сушеных ягод. – Ты поговорил с ним?

– Нет… – Дарт запнулся, нервно взъерошил волосы и добавил: – Он напал на девочек, а потом удрал в обличье ящерицы.

– Напал? Еще и в рептилию обращается? Ох, очередной дурной безлюдь на нашу голову! – Лютина горестно вздохнула, утратив прежний настрой. – Непросто нам будет приструнить его.

– А разве когда-то с безлюдями было просто?

В ответ лютина покачала головой. Закончив с приготовлениями, она поставила корзину на пол, обтерла руки о бока бархатной накидки, а после жестом подозвала Офелию к себе. Лечебные ванны вызывали у нее и тревогу, и предвкушение. В лечении никогда не было ничего приятного, кроме выздоровления. Офелия мечтала о том, чтобы ожоги сошли, – и согласилась бы просидеть здесь целый день, если потребуется. Лютина объяснила, для чего нужна каждая ванна: в первой были травы, обеззараживающие раны; вторая содержала заживляющие соли и микстуры; а на дне третьей, самой горячей, лежали лечебные минералы. Офелия слушала внимательно, пытаясь запомнить названия. Все смешалось в ее голове, и она, выбирая между девясилом и селенитом, уже не смогла бы отличить, что из этого минерал, а что трава.

Когда лютина выжидающе замолчала, Офелия покосилась на нее, не понимая, что делать дальше: нырять в ванну в одежде? Начинать с самой горячей, или с той, что упомянули первой? К счастью, она не успела совершить глупый поступок.

– Ну! И чего встали? – спросила лютина у Дарта и Флори. – Кыш отсюда! – Она всплеснула руками, будто желала прогнать с огорода надоедливых птиц.

Прежде чем уйти, Флори послала Офелии ободряющую улыбку и поспешила вслед за Дартом, которому лютина наказала напоить гостью чаем.

Тяжелые деревянные двери закрылись, и последовало новое указание, уже для нее:

– Раздевайся и полезай в ванну с травами.

Офелия смутилась, но нерешительно подошла, заглянула в ванну и поболтала пальцем в воде. Она медлила нарочно, и лютина, поняв это, отвернулась к полке с травами.

Теплая вода пахла, как аптекарская лавка. Купальня оказалась достаточно глубокой, и Офелия села так, что из воды выглядывали только голова и колени, покрытые воспаленными пятнами-язвами. Обхватив согнутые ноги, она наблюдала, как в воде плавают ягоды шиповника, засушенные головки ромашек, похожие на воланчики для бадминтона, и серповидные листья эвкалипта.

– Я так суетилась, что даже имени твоего не узнала, – сказала лютина, устраиваясь на пуфике рядом с ванной. Офелия, как обычно, представилась полным именем и его коротким, в один слог, сокращением.

Саму лютину звали Бильяна, что звучало твердо и кротко одновременно, словно порыв ветра вначале ударил в ставни, а потом ласково подхватил занавески.

– Нам тут сидеть долго. О чем будем говорить? – Ее светло-карие, как слабо заваренный чай, глаза хитро блеснули.

– Вы знаете что-нибудь о Дарте?

На лице Бильяны промелькнула слабая улыбка и тут же исчезла в глубоких морщинах вокруг губ – в каждой бороздочке таился след от прошлых улыбок. Лютина молчала, пока доставала из корзины пузырьки и пакетики, смешивая их содержимое в деревянной ступке, что стояла на ее коленях. Офелия уже решила, что Бильяна не станет отвечать, но та будто намеренно взяла паузу, чтобы выдержать интригу.

– И что же ты хочешь о нем узнать?

Офелия пожала плечами. Конечно, сейчас ее волновала загадка запертой комнаты, хотя об этом разумнее было не упоминать.

– Мне интересно все.

Бильяна задумалась. Прошло еще немного времени, прежде чем она сказала:

– Не в моем духе обсуждать человека за его спиной. Зато у меня есть множество историй о безлюде, и так уж повелось, что истории о безлюдях и их лютенах неотделимы друг от друга.

Она бросила в ступку щепотку сушеных трав и завела длинный увлекательный рассказ.

«Когда-то я была знакома с хозяевами дома, частенько приходила к ним и уж никогда бы не подумала, что их дом станут называть «голодным». Наоборот, он всегда был сытым: столы ломились от блюд, а сам дом всегда был полон жителей.

Дом принадлежал богатой семье. Я уже и не помню, как Холфильды разбогатели. Да и сомневаюсь, что мне рассказывали об этом. К тому времени, когда я узнала Холфильдов, сами наследники позабыли, каким образом их прапрадед сколотил состояние. Кажется, у него была винодельня или мебельная фабрика… А может, он делал винные бочки? В одном я уверена – в их доме всегда пахло деревом и вином.

Имея солидный капитал, способный прокормить не одно поколение, Холфильды совершенно не задумывались о будущем. Богатство давало им свободу заниматься тем, чем хочется, и не волноваться о завтрашнем дне. Но вместе с тем у них не было точек соприкосновения, их жизненные пути не пересекались, поэтому они утратили шанс стать счастливой сплоченной семьей.

Что ж, попробую рассказать обо всех, кого знала.

Фамильный дом Холфильдов построили два брата. Старший был ворчуном каких поискать, замкнутый и чудаковатый, – таким он представал перед всеми. А Силиция, его дочь и моя подруга, помнила его совсем другим: чутким, кротким человеком с незаурядным умом. Он постоянно что-то придумывал и изобретал, пока его не сломила внезапная смерть супруги. Утрата оставила на нем темный, нестираемый след.

Зато его младший братец слыл весельчаком. В молодости он забавы ради выступал в цирке и даже на старости лет воспринимал жизнь как арену. На кухне метал ножи, целясь в дверцу буфета; в столовой жонглировал стаканами; в библиотеке проделывал фокусы на лестнице. Говорят, его страсть к трюкачеству произошла от любви к акробатке, которая родила ему сына и вскоре укатила на гастроли. Она так и не вернулась, продолжив колесить по городам с выступлениями. Ребенок вырос в окружении многочисленной родни и стал поваром. Даже спустя годы люди шутили, что настоящий отец мальчика – метатель ножей из труппы. Иначе как объяснить, что парня тянет к резакам и доскам (а то, что они кухонные, списывали на издержки воспитания).

Однако никто не смел потешаться над детьми Холфильда-старшего. Их уважали, боялись или боготворили – каждому в полной мере досталось что-то одно.

Первый сын, Диггори, унаследовал лучшие черты отца. Умный, серьезный, проницательный и внимательный к мелочам, он бы мог добиться немалых высот в науке, но вместо этого посвятил жизнь заботе о родных и доме, потому что никто, кроме него, не желал вести хозяйство, разбираться в счетах и решать проблемы. Став хранителем семьи, он был одинок и не раз говорил, что разочаровался в супружестве, глядя на брата и сестру.

Доновану не повезло занять место «посередине». Будь он первенцем – стал бы достойным примером, как Диггори, а родись последним – все носились бы с ним, как с самым маленьким… Ему же выпало стать средним: сыном, которому говорили равняться на старшего и не прощали то, что позволяли сестре. Грубиян, задира и мот, он с трудом уживался с остальными Холфильдами, все побаивались его и терпели только ради семьи.

Моя дорогая подруга Силиция была младшим ребенком и с малых лет привыкла, что любой ее каприз выполняли. Когда она увлеклась рисованием, специально для нее зимнюю веранду переделали в мастерскую. Когда притащила в дом голодранца, никто не смог отговорить ее от замужества. Будучи творческой натурой, она выбрала такого же спутника, и хотя горе-писатель так и не сочинил ни одного произведения, черновиками разбрасывался щедро. Силиция защищала супруга и часто говорила, что их главные творческие достижения – сыновья.

Их старший сын увлекался охотой, но за всю жизнь ни разу не подстрелил ни одного зверя. Ему просто нравилось ходить в обмундировании и возиться с ружьем, дабы казаться мужественнее и серьезнее в глазах юных дам. Младший рос любознательным и непоседливым ребенком. Все ему сходило с рук, даже его нездоровая любовь к собиранию мелочей. Свои трофеи он цеплял на ниточки и носил на шее, как драгоценности. Иногда, возвращаясь из дома Холфильдов, я обнаруживала пропажу: пуговицу, шнурок от обуви, шпильку или булавку… Не знаю, как он умудрялся незаметно утаскивать вещи. Силицию это умиляло.

Холфильды были сильным родом, который хотел продолжаться и год за годом пополнялся наследниками.

Когда кухарка родила близнецов от Донована, ее приняли в семью и подарили свою фамилию. Мальчишки, внешне похожие как две капли воды, в остальном были противоположностями друг друга: один рос смельчаком, а другого дразнили трусишкой; у одного ладилось любое дело, а у второго все валилось из рук; один отличался крепким здоровьем, другой страдал частыми обмороками.

Донован никогда не был хорошим сыном, мужем или отцом – все омрачили его скверный характер и тяга к разгульной жизни. В родном гнезде его держала только твердая рука отца, и после его смерти Донован исчез. Слухи о его судьбе ходили разные, но все мы хотели верить, что он просто сбежал от семьи, тяготившей его. Кухарка объявила себя вдовой и вместе с детьми покинула дом, чтобы обрести счастье в новом городе. Их отъезд стал началом череды трагедий.

Первая случилась со старшим сыном Силиции. Ему только исполнилось девятнадцать, когда ужасная ошибка оборвала его жизнь. Ружье охотника убило единожды – его самого. Для всех это стало шоком, и я до сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что люди умирают так нелепо и внезапно.

Силиция тяжело переживала гибель сына. Казалось, вся семья сплотилась вокруг нее, чтобы помочь пережить утрату, но постепенно сама пошла трещинами, как бывает со всем хрупким и ломким, если на него давят. Первым не выдержал супруг Силиции. Он попросту сбежал, прихватив с собой немалую часть состояния. Этих испытаний было бы достаточно на судьбу одной женщины, но год спустя моя бедная подруга потеряла и младшего сына. Он свернул себе шею, сорвавшись с дерева.

Вскоре Диггори увез сестру на лечение, поскольку горе сильно подкосило ее. С тех пор я никогда не видела их, но точно знаю: будь они живы, то обязательно вернулись или сообщили бы о себе. Так что в мыслях я давно похоронила и оплакала обоих.

Последними жителями дома стала семья повара. Я хорошо помню его жену Дору, неисправимую транжиру, истратившую на платья целое состояние. Зато природа одарила их сынишку музыкальным талантом. Его дед прочил ему будущее артиста или композитора, чье имя попадет в газеты, но не дожил до того дня, когда это произошло. Городская пресса и впрямь написала о нем и его семье – как об одних из многих пассажиров первого парома, пущенного по водам Почтового канала. Судно затонуло, погребя под собой всех, кто там был.

Я помню, как глава семейства приговаривал: «Дом будет стоять, пока в нем живет хотя бы один Холфильд». И дом жил, пока его не покинул последний из них».

За то время, пока длился рассказ, Офелия успела нырнуть в каждую из трех ванн и с ног до головы обмазаться целебной мазью. От ожогов остались только бледные пятна – да и те постепенно сошли. Она завернулась в махровое полотенце и теперь сидела на пуфике, потягивая травяной чай. Бильяна готовила последнюю ванну, чтобы смыть остатки лечебной мази.

История Голодного дома потрясла Офелию. Она старалась запомнить каждую деталь, чтобы потом пересказать сестре судьбы тех, кто жил в доме до того, как он превратился в безлюдя. В описанных людях она узнала знакомые образы: охотника, повара, мальчика с безделушками на шее… Эти люди действительно существовали и жили в доме, которому теперь служил Дарт. Он один заменял безлюдю всех, кого тот утратил.

Сомневаясь в своей догадке, Офелия осторожно сказала:

– Личности из вашего рассказа так похожи на обращения Дарта.

Бильяна устало улыбнулась, словно за время рассказа заново прожила все годы из жизни Холфильдов.

– Это и есть они. Когда я смотрю на Дарта, то вижу историю целого дома. Наверно, благодаря этому я до сих пор ее помню.

Оранжерея была сердцевиной дома, вокруг которой выросли коридоры и другие комнаты. Снаружи она выглядела как стеклянная колба высотой в два этажа, а внутри таила отдельный мир, населенный раскидистыми кустарниками, молодыми деревцами в кадках, цветами в глиняных горшках и плющами, оплетающими веревки-струны. Все здесь росло словно для того, чтобы дотянуться до стен и соприкоснуться с недосягаемой частью дома.

Сразу за стеклянной дверью начиналась кованая лестница, ведущая на нижний уровень оранжереи, но попасть туда не удалось. Едва Флори потянулась к латунной ручке, похожей на стебель с шипами, Дарт остановил ее:

– Туда может входить только Бильяна.

Флори сложила руки на груди, будто обиделась на запрет и собралась спорить. На самом деле она пыталась придать себе уверенный вид сведущего человека.

– Это же хартрум, верно?

Дарт выразительно изогнул брови.

– И откуда же ты…

– Изучила много книг, пока готовилась к суду, – перебила Флори с торжествующей улыбкой. – Так называется комната, где находится разум безлюдя, его самое уязвимое место, а ключ от нее вверяют лютену. Говорят, именно для охраны хартрумов безлюди стали нанимать слуг.

– Книги врут, – хмыкнул Дарт. – Безлюдь может защититься сам. Зато не может себя отремонтировать, согреть и представлять свои интересы перед городским управлением. У лютена намного больше обязанностей, чем таскаться с ключом на веревочке.

Флори поджала губы, расстроившись, что Дарту снова удалось подловить ее, хотя мериться знаниями с лютеном изначально было скверной затеей. Она немного помолчала, разглядывая оранжерею сквозь стекло, пока смутная догадка не обратилась в ясную, четкую мысль:

– Значит, вот что скрывается в той комнате с черным окном?

Дарт помедлил, прежде чем ответить. В конце концов ее пытливый взгляд убедил его.

– Мой безлюдь стоит на отшибе, и к нам частенько заглядывают непрошеные гости. Как-то раз пацан с фермы пробрался во двор и умудрился выбрать именно окно хартрума! Когда я нашел его, он катался по траве и кричал от боли. Признаться, я испугался не меньше и привел его к Бильяне. Ожог от безлюдя обычный врачеватель не вылечил бы.

– И как он?

– Думаю, что в порядке, раз продолжает разносить слухи о безлюдях. Он из тех болванов, что сами дразнят собаку, а потом недоумевают, почему их покусали. – Это прозвучало с таким пренебрежением, будто Дарт и сам не рад, что спас мальчишку, однако в нем говорила вовсе не злость, а обида.

– Люди всегда ищут виноватых в своих бедах, – заметила Флори, пожав плечами.

Ей надоело кружить по коридору и биться о стекло оранжереи, точно муха, поэтому она с радостью приняла предложение подождать на кухне.

Следуя за Дартом, Флори отметила, как легко и по-хозяйски он обращается с чужим безлюдем. Раньше его способность подчинять себе любое пространство она считала вопиющей наглостью, однако со временем разглядела в этом отличительную черту лютенов.

Коридор постепенно сужался и клином упирался в дверь, к которой они направлялись. Гулкое эхо шагов затихало по мере того, как стены подступали с обеих сторон, вынуждая тесниться все ближе друг к другу. Когда они случайно столкнулись плечами, Дарт, словно очнувшись ото сна, проговорил:

– Мы с Бильяной часто устраиваем чаепития. Мне нравится здешняя кухня, а ей – моя библиотека. И кстати, это она надоумила меня проверить ваш дом. Вот кто спас вас от лютена.

Тайна брошенных чашек оказалась такой простой, что Флори стало неловко за свои глупые подозрения. Щеки предательски вспыхнули, но, к счастью, Дарт шел чуть впереди и не видел, как стыдливое осознание проступает на ее лице.

– Бильяна всегда помогала мне, – продолжал он с теплотой. – Она стала для меня мудрой наставницей с того дня, как я попал на службу.

– Ты не рассказывал, как стал лютеном, – осторожно произнесла Флори, боясь его обидеть. Никто не становился лютеном от счастливой жизни.

– Не выпадало случая. Мы не говорили с тобой по душам.

– А я думала, у нас все разговоры такие. Не считая тех, в которых ты издеваешься надо мной или хамишь.

– Я делаю это от всей души, поверь. – Дарт улыбнулся уголками губ и открыл перед ней дверь.

Небольшая кухня встретила их запахом мяты и шалфея, что пучками сушились над обеденным столом. Вместо стульев здесь стояли разномастные кресла, а на подоконниках ютились горшки с рассадой. Флори устроилась у окна и, скинув летние туфли, забралась в кресло. Раньше ей бы ни за что не хватило наглости так сделать, но сейчас никто не мог осудить ее манеры.

Дарт хозяйничал на кухне, попутно рассказывая о том, что удалось узнать у старьевщиков. Один из них подтвердил, что имел дело с рыжебородым человеком: тот появлялся несколько раз – и всегда с дорогими вещами. Быстро смекнув, что речь идет о краденом, торговец прикусил язык и больше не выдал ни слова. Зато теперь они знали, что Сильван стал промышлять воровством недавно, после смерти Мео.

– Значит, он видел что-то подозрительное в Доме-на-ветру.

– Похоже на то. – Дарт вздохнул. – И мы бы уже знали нечто важное, если бы тебя не пригласили на званый ужин в Паучий дом.

Флори улыбнулась. Сейчас, когда ужас забылся, а синяки почти сошли, она смеялась над своей глупостью, не задумываясь, чем это могло кончиться.

Нить разговора как-то странно оборвалась, и все невысказанные слова бусинами просыпались на пол. Пришлось долго молчать, собирая их обратно и завязывая узелки. Уютная кухня, мятный чай и предстоящее ожидание располагали, чтобы снова спросить у Дарта о начале его службы в безлюде. На сей раз он не смог увильнуть от ответа.

Одной зимней ночью в дверь приюта постучали. Обычно постояльцы появлялись здесь бесшумно, иногда – с воплем, но чтобы с вежливым стуком – впервые. Сторож прошаркал к двери и открыл ее, впустив колючий холод с улицы. На пороге стояла женщина, держа в руках большую корзину для фруктов, хотя на торговку совсем не была похожа.

– Возьмите, – робко сказала она и протянула плетенку.

Сторож непонимающе уставился на нее, все еще находясь под властью фантазии об уличных разносчицах.

– Заберите его! – уже настойчивее повторила женщина, затем огляделась по сторонам и спешно добавила: – И пожалуйста, никому не говорите, что видели меня.

Сторож растерянно протянул руки и не успел опомниться, как ночная гостья бросилась прочь. Он и не думал преследовать ее: погода не та, года не те. Да и куда ему бежать с корзиной? Ноша не слишком тяжелая, громоздкая и… шевелящаяся. Вместо фруктов внутри лежал розовощекий младенец. А вот это уже случай обычный для тех, кто работал в приюте не первое десятилетие.

Старик часто вспоминал тот вечер, каждый раз добавляя новые подробности. К тому моменту, когда легенда дошла до подкидыша из фруктовой корзины, в истории появилась завывающая вьюга, льдинки застывших слез на щеках незнакомки и споры нянечек о том, как назвать нового постояльца.

По местным обычаям детей нарекали длинными и сложными именами: считалось, что это уберегало от проклятий, а количество букв символизировало уровень семейного достатка. Так появились короткоименные – бедняки, незаконнорожденные, сироты.

В приюте не давали длинных имен из соображений практичности. Воспитателям было куда удобнее запоминать короткие слова и выкрикивать их, чтобы подзывать или приструнять приемышей. Выбирали нечто простое и звучное, как «кис» и «брысь» для кошек. Судьба ребенка определялась в тот момент, когда какой-нибудь нянечке приходило на ум сочетание букв, звучащее, как ей казалось, достаточно неплохо, чтобы преследовать человека всю жизнь. Удостоверяющие жетоны выдавались сиротам при выпуске из приюта, и если бумажные документы кто-то мог подделать – приписать несколько букв к имени или сделать дубликат, – то металлические диски с гравировкой замене не подлежали. Не имя, а клеймо, от которого не избавиться.

И вот, когда решалась судьба мальчика из фруктовой корзины, ветер стучал ставнями по окнам. Кому-то почудилось, что дробный стук звучит не иначе как «дарт-дарт-дарт». Так и назвали подкидыша. Они бы, может, и придумали имя покороче, но время было позднее, ночь – холодная, и никому не хотелось засиживаться дольше.

Незамысловатое имечко сыграло с ним злую шутку. Дарт оказался единственным, на кого в приюте не пожалели целых четыре буквы, из-за чего многие дети завидовали ему. Те, кому в наследие досталась всего пара букв, были особенно враждебны. Дарту частенько доставалось от задиры Эла и ябеды Ти, а девочка Лоя, его соседка по парте, ни разу с ним не заговорила – и все из-за одной несчастной буквы! Он даже начал представляться Артом, пытаясь заслужить расположение сверстников, однако воспитатели упрямо продолжали звать его как прежде. Тогда он стал получать от приютских еще и за вранье.

Как-то раз на прогулке его заметила воспитательница старшей группы и окликнула. К счастью, имени она не знала и назвала его просто «мальчик». Гадая, что же он успел натворить, Дарт подошел. У воспитательницы было круглое лицо и седые волосы, за что приютские прозвали ее Луной. Впервые находясь рядом, Дарт разглядел, что глаза у нее сизые и добрые, с серебряным ореолом вокруг зрачка.

Она спросила, как его зовут. Дарт не торопился называть свое настоящее имя, потому что привык получать от него одни неприятности, но доверился мягкой улыбке. Он произнес его быстро и как можно тише, будто опасаясь, что на звук слетятся приютские.

– Дарт, – шепотом, подыгрывая ему, повторила Луна. – У тебя красивое имя. Хлесткое, решительное – как стрела. Ты учился стрелять из лука?

– Я только из рогатки умею, – признался он.

– Что ж, отлично. – Луна снова улыбнулась, будучи первой, кто не отругал его за это. – Если хочешь, приходи перед полдником на тренировку. Мои ребята постарше тебя, но, думаю, не прочь повозиться с учеником для важности. Что думаешь?

Дарт согласился. С того самого дня и началась его дружба с Луной. Она приглашала его на занятия старшей группы, помогала с уроками и подкармливала карамельными леденцами, которых не сыскать в приюте. Жаль, что история с лакомствами закончилась быстро, после того, как Дарт угостил Лою, надеясь завоевать ее внимание. Угощение она приняла, да только растрезвонила об этом на весь приют. Дарт соврал, что стащил горсть конфет с прилавка по пути в Башню Хранителя, и ему знатно влетело от директора. Воровство, да еще перед святой службой, сочли неслыханным кощунством, и, хотя в то время Дарт не понимал смысла слова, он в полной мере осознал его ужас, отбывая наказание.

Это научило Дарта не доверять никому. Луна была единственной, кого не коснулось правило. Однажды он признался ей: «Мое имя плохое. Здесь оно слишком длинное – и всех злит. А когда я выйду из приюта, оно никому не понравится, потому что слишком короткое». Тогда Луна тайно нарекла его Даэртоном. Он знал, что это имя никогда не будет принадлежать ему по-настоящему, но любил мысленно повторять его. Странным образом это успокаивало и помогало до того дня, пока ему не исполнилось двенадцать.

Ко дню рождения (вернее, к той приблизительной дате, что указали в его табеле) Дарту подарили кружку: с отколотым краешком и его именем, выдавленным на неровной поверхности. В приюте существовало много дурацких традиций, и вручение именной кружки было одной из таких. Это значило, что тебя считают достаточно взрослым и самостоятельным, чтобы доверить бьющийся предмет в постоянное пользование. Но Дарт испытал вовсе не радость, а удрученность. Теперь его имя маячило в столовой, словно красная тряпка перед стадом быков. После ужина Дарт наведался в лечебный кабинет и выклянчил пластырь, чтобы заклеить корявые буквы на кружке.

На следующий день он получил другой подарок. Старшие ребята – Мео и Дан – позвали его пострелять из лука, а после тренировки вручили коробку от Луны. Внутри лежал теплый вязаный свитер, свернутый так, чтобы на виду оказалась вышитая на груди буква «Д». Поначалу он испугался, что старшие ребята отнимут презент или разболтают о нем. Однако Мео и Дану можно было доверять: с Дартом они ничего не делили, не воевали за внимание девчонок, не устраивали драк и не соперничали. К своим неполным шестнадцати годам они успели понять, что нет в приюте тех, кому повезло больше, – им всем одинаково не повезло оказаться здесь. Вот и все.

Он спросил у ребят, почему Луна не вручила подарок лично. Ответа у них не нашлось, они просто выполнили просьбу, не задавая лишних вопросов, и посоветовали ему поступить так же. Коробку пришлось закопать под деревом с мишенью – оно росло на территории старших, и вряд ли кто-то полез бы туда, даже из любопытства. Свитер Дарт незаметно пронес в комнату, чтобы надежно перепрятать.

Видимо, получилось совсем не надежно, раз тайник обнаружили через несколько дней. Дарт проснулся от ощущения, что матрас под ним ходит ходуном. Спросонья показалось, что началось землетрясение, но настоящий ужас его охватил лишь когда он увидел толпу мальчишек вокруг своей кровати. Едва Дарт попытался встать, на него тут же прыгнули трое, а четвертый, задира Эл, вытащил из-под матраса свитер, гундосо воскликнув:

– Гляньте, че!

– У Луны любимчик! – заорал ябеда Ти.

– Любимчик! Любимчик! – вторили ему остальные, запятнав это слово своим издевательским смехом. Их голоса эхом прокатились по комнате, и Дарту почудилось, что стены приюта тоже заговорили, дразня его.

– Коричневый цвет тебе не к лицу! – бросил Эл. – Зато я знаю подходящее место!

Трое мальчишек крепко держали Дарта, пока Эл удирал с трофеем, но вскоре, раздираемые любопытством, последовали за ним. Дарт вскочил с кровати и тоже побежал. В конце коридора еще маячил Эл, размахивая над головой свитером, будто шкурой поверженного зверя. Вдруг его фигура свернула налево и исчезла. Дарт промчался мимо улюлюкающей толпы прямиком к уборным. Замок успел защелкнуться прежде, чем он добежал. Дарт стал яростно колотить кулаками в дверь.

На шум подоспели воспитатели. Кто-то пытался выяснить, что произошло; кто-то молча пошел проверять заклинивший замок; кто-то схватил Дарта за руку, точно вора. Из бушующего моря приютских раздались рыдания – это плакса Том в очередной раз оправдывал свое прозвище. Всеобщими стараниями вокруг воцарился кавардак, но стоило появиться директору, и голоса разом смолкли, будто его тучная фигура закрыла всем рты. Сироты и воспитатели застыли в немом ожидании, наблюдая, как директор медленно приближается. И это он еще спешил, пыхтя на ходу как паровоз.

– Что… тут… стряслось? – спросил он хрипло.

Не успел Дарт придумать, что сказать, как Ти противно взвизгнул:

– Это все он начал! – и ткнул пальцем в Дарта.

– Что именно? – Директор грозно нахмурился, и воспитанники сразу смекнули, что отвечать следует коротко и по существу.

– Дарт разбил именную кружку, – заявил Ти с хитрым прищуром и, вытянув вперед тощую руку, добавил: – Вот доказательство. Я порезался.

Его палец был обмотан пластырем – тем, что они сняли с кружки, которую, видимо, сами и разбили. Этого им показалось мало, и после настал черед свитера под матрасом.

Все присутствующие ахнули и осуждающе уставились на Дарта. Он заявил, что Ти врет, выгораживая своего дружка. Толпа загалдела, и было непонятно, кто на чьей стороне.

– Дарт, наверно, разбил кружку случайно, – попыталась защитить его младшая воспитательница с печальными оленьими глазами, но ее тут же одернули коллеги, и она замолчала, потупив взор. Еще один изгой приюта, только среди взрослых.

– Он сказал, что ему не нужны глупые подарки, – выступил зануда Йен.

– …Потому что Луна подарила ему свитер, – поддакнул ябеда Ти.

– А нам никто не дарил такого, – плакса Том шмыгнул носом. Остальные согласно закивали.

– Эл просто проучил его, чтобы Дарт не хвастал, – крикнул кто-то из толпы.

– В уборной? – удивился директор.

Тут до них дошло, что происходит за закрытой дверью, и уже они стали ломиться настойчивее, призывая Эла немедленно впустить их. Когда же взрослым удалось прорваться, они застали его стоящим у двери с таким видом, словно он испугался торчащих из унитаза рукавов, похожих на щупальца водяного монстра.

Свитер выловили палкой и выбросили в мешок с прочим мусором. Дарт с щемящим сердцем наблюдал, как по полу волокут холщовую тушу, поглотившую его подарок, а после вполуха слушал нотации директора, который наказал обоих: Элу досталось за разведенную грязь, и его заставили драить уборные, а Дарта за осквернение традиции и хвастовство отправили убирать листву. Он зашел в комнату на минуту, чтобы одеться, хотя слабо соображал, что делает. Натянул на себя теплые вещи, а затем так же бездумно сунул ноги в ботинки. Когда ступни пронзило резкой болью, Дарт решил, что ноги онемели от холода, потом спешно снял ботинок и перевернул его подошвой вверх, вытряхивая на пол острые осколки, оставшиеся от кружки. Пока он получал выговор в кабинете директора, эти гады устроили очередную подлянку. Дарт растерянно глядел на темное пятно крови, расползающееся на носке, и едва не плакал. Увы, это не освободило его от наказания – он все равно отправился убирать листву. С больной ногой работа продвигалась медленно, и Дарт проторчал на улице до темноты, чуть не опоздав к ужину.

В столовой шептались и обсуждали произошедшее. Воспитательницу уличили в ужасном поступке – мало того что среди приютских у нее оказался любимчик, так она еще и на подарки ему расщедрилась. Теперь у короткоименных появилась новая причина ненавидеть Дарта.

Он сел отдельно, не желая лишний раз напоминать о себе, но даже тогда колючие взгляды его не оставили. За соседним столом переговаривались старшие. Раньше Мео и Дан подсаживались к нему или звали за свой стол, а сегодня сделали вид, что не заметили его. Ковыряя вилкой слипшиеся комки каши, Дарт невольно слышал обсуждение старших, растерянных из-за того, что остались без воспитательницы. Осознание пришло медленно, будто растеклось по телу раскаленной лавой и выжгло все чувства.

Дарт хотел броситься к Луне, но не посмел. Так и просидел в столовой, уставившись в тарелку с нетронутым ужином, а после до жуткой боли в ступнях бродил по коридорам, чтобы не возвращаться в спальню. Оказавшись в крыле старших, Дарт наткнулся на Мео.

– Нет ее здесь, – шепотом сказал он. – Пару часов назад проводили. Мог бы прийти попрощаться. Ее ведь из-за тебя выгнали.

Так Дарт узнал, что судить могут не только за дурные поступки, но и за любовь. Стыд и отчаяние зарокотали в горле. Он ничего не смог сказать. Мео по-дружески похлопал его по плечу:

– Иди-ка ты спать.

Дарт вернулся в комнату поздней ночью. Все уже спали, кто-то даже похрапывал во сне. Он прошмыгнул к своей кровати – раскуроченной, с перевернутым матрасом, – кое-как расправил постель и рухнул ничком.

Спать он не мог, потому что в голове крутилась навязчивая мысль: в приюте ему не место. Он давно стал чужаком среди завистливых сверстников; а теперь утратил дружбу со старшими и лишился Луны. Ничто не держало его здесь, даже страх остаться без удостоверяющего жетона. Подумаешь, не будет у него железки с дурацким именем и такой же дурацкой фамилией – одной на всю группу. Очередная глупая традиция приюта заключалась в том, чтобы давать выпускникам общую фамилию. Это символизировало, что приютские, выросшие вместе, будто бы становятся братьями и сестрами. У сирот и имена частенько повторялись, поскольку фантазия нянечек давно иссякла. Так что Дарту думалось, что общая фамилия создана для того, чтобы лишний раз не напрягать извилины.

С того дня жизнь в приюте превратилась для него в сущий кошмар, и ни одной ночи не проходило без того, чтобы Дарт не задумывался о побеге. Осень подходила к концу, оставляя все меньше времени на сомнения. Сбегать следовало до заморозков и первого снега. В тулупе далеко не уйдешь, на снегу оставишь следы, а в холодные ночи с трудом отыщешь пристанище. Однако Дарта всегда что-то останавливало.

Потом он подрался с Элом – уже и не вспомнить, по какой причине. В память въелось только очередное наказание за дурное поведение: их выставили на улицу в пижамах и назначили скверную цену за возвращение в тепло. Им следовало помириться и пожать руки. Оба наотрез отказались это делать. После долгих лет вражды сложно пожать ту руку, которой были набиты твои синяки. Они упрямо стояли на лестнице, стуча зубами от холода, и не собирались уступать. Первой не выдержала воспитательница, признав, что мера не сработала. Она вышла к мальчишкам и велела «вернуться в дом». Здешние взрослые часто называли приют домом, однако за все годы эти слова так и не срослись друг с другом. Смысл вещей не меняется от их названия, и ни одно место не станет домом лишь потому, что им наречено. Странно, что взрослые не могли понять столь простую истину.

Тогда, стоя на улице, Дарт подумал: холод не такой уж сильный. Если он выдержал его, стоя босыми ногами на каменных ступенях, то и в теплой одежде сможет.

Дождавшись, когда все уснут, Дарт прокрался в кабинет директора, чтобы найти сведения о Луне. Так ее звали дети, но воспитатели, директор и другие взрослые обращались к ней «госпожа Бри». Среди бумаг он нашел документ, откуда узнал адрес и полное имя Луны. На самом деле ее звали просто Ю Бри. Каково это – жить с именем в одну букву? Ему стало стыдно, что он ныл о своих четырех буквах перед той, кому досталась только одна.

Он записал адрес и решил, что сбежит завтрашней ночью.

Целый день Дарт готовился: обменял рогатку на пару монет, втихаря стащил плед и сложил его в рыбацкий рюкзак, который выпросил у сторожа. Старик уже давно забросил рыбалку из-за больных ног и просто обставил свою каморку памятными вещами. Удивительно, как он согласился расстаться с рюкзаком. Возможно, в нем взыграли сентиментальность и воспоминания о том, как он принял Дарта во фруктовой корзине. Сторож в очередной раз стал пересказывать эту историю и уснул на моменте про «льдинки застывших слез».

Дарт спрятал рюкзак в ворохе жухлых листьев на заднем дворе, пустовавшем в холодное время, и отправился в столовую. Там ему удалось тайком взять немного еды после ужина, а потом сложить ее в спрятанный рюкзак.

Поздней ночью Дарт выбрался через окно спальни, выходящее на задний дворик, и приземлился как раз рядом с кучей листвы, скрывающей рюкзак с припасами. Преодолеть закрытые ворота оказалось сложнее, но он справился: вначале перекинул на другую сторону рюкзак, затем – свою куртку. Сам не рискнул карабкаться по железному забору, чтобы не греметь замком. Зато его худое тело легко протиснулось между решетками и бесшумно выскользнуло на свободу.

Быстро собрав вещи, он бросился бежать и остановился только через пару кварталов. Пока переводил дыхание, огляделся и испытал странное ощущение. Он провел в приюте всю свою жизнь. В город их выводили редко, да и то лишь на главную площадь и в южную башню Хранителя. С ужасом Дарт понял, что не знает, куда идти. Адрес на клочке бумаги – не карта, а бесполезный шифр, если не ориентируешься.

Дарт пошел наугад, надеясь встретить прохожего и спросить дорогу. Спустя время он увидел на перекрестке человека и подбежал к нему, держа адрес наготове.

– Простите, вы не подскажете…

Мужик осклабился и, прежде чем Дарт успел понять, что происходит, схватил его за локоть:

– Ну-ка, малой, что тут у тебя?

Он попытался вырваться, но держали его крепко. Не руки, а клешни.

– Не брыкайся, а то тресну.

– Помогите!!! – завопил Дарт.

Из темноты раздался оглушающий свист, отпугнув незнакомца. Рюкзак он все-таки урвал и скрылся прежде, чем следящий перебежал через улицу.

Дарт спасся от одной беды, но попал в другую. В приюте его нещадно выпороли, и тело еще долго помнило эту стыдную боль. Наказание только распалило в нем желание сбежать.

Всю зиму Дарт ждал подходящего момента и успел основательно подготовиться. Адрес запомнил наизусть. В библиотеке нашел карту города и перерисовал, как умел. Чтобы никто не нашел ее, он всегда носил свернутый лист с собой, зашив его в отвороте брюк. Ни деньги, ни еду не откладывал – иначе кто-нибудь точно догадался бы и донес директору. Второй подобной выходки ему не простили бы и отправили на перевоспитание в Общину за стеной. Те с радостью принимали в свои ряды приютских, потому что всегда нуждались в рабочей силе. Так что если в воображении Дарта и существовало место хуже приюта, то оно таилось за каменной крепостью на краю города.

В середине весны он решился на второй побег. На сей раз, выбравшись на волю, Дарт сразу определил нужное направление и побежал. Карта ему не понадобилась, он заучил маршрут наизусть. До Рабочего квартала добрался быстро, а нужный дом отыскал с трудом, поскольку нумерация шла вразброс, будто кто-то чихнул цифрами и оставил как есть. Он обежал улицу вдоль и поперек, пытаясь разглядеть таблички, и чуть не запрыгал от радости, увидев знакомый адрес. Не задумываясь о том, что сейчас неподходящее время для визита, он постучал. Потом еще и еще раз. Он колотил до тех пор, пока в окне не зажегся свет. Затем открылась форточка, и заспанное помятое лицо выглянуло на улицу.

– Эй, хулиганье, а ну кыш! – гаркнула неизвестная ему дама.

– Простите, я ищу госпожу Бри…

– Нет здесь таких! – Форточка захлопнулась с дребезжанием стекла.

Дарт остался стоять у двери, но уже не колотил в нее. Он не знал, что теперь делать и где искать Луну. Безразличная к его беде хозяйка постучала по стеклу, чтобы напомнить: ему пора проваливать отсюда. А идти было некуда.

Одну ночь он провел на скамейке, не смыкая глаз. Без конца мерещилось, что за ним кто-то следит из темноты и тянет к нему руки-клешни, хотя на сей раз у него не было с собой ничего мало-мальски ценного, что могли бы украсть. Так он и просидел до утра, озираясь по сторонам, вздрагивая от каждого шороха.

Следующий день Дарт потратил на то, чтобы обойти соседей, расспрашивая, не знают ли они, куда подевалась прошлая жительница дома. Несколько человек решительно заявили, что никогда не видели такую женщину. Даже когда он называл имя, люди пожимали плечами. Многие и вовсе не отвечали, отмахиваясь от него.

Лишь один человек вспомнил Луну. Это был пухлолицый парень из булочной, будто раздобревший на дрожжах. Он сказал, что похожая женщина заходила по утрам за свежей выпечкой, но с осени здесь не появлялась. Все совпадало. Дарт до сих пор помнил, что от свитера, связанного ее руками, пахло сдобой, а из приюта она ушла после его дня рождения.

От осознания, что Луна исчезла навсегда, он почувствовал в животе ноющую пустоту: не только от боли утраты, но и от двухдневного голода. Дарт хотел купить хлеба, но денег у него не было. Булочник предложил помочь перетащить мешки с мукой и в качестве платы накормил его досыта.

Бесцельно шататься по улицам Дарт не мог – наверняка приют уже донес о побеге, и любой следящий поймал бы его. К вечеру он двинулся в сторону фермерских бараков, рассудив, что там риск попасться значительно меньше. Начинало холодать и темнеть, Дарт валился с ног от усталости – еще одной бессонной ночи на улице он бы не выдержал. Отчаяние заставило его пробраться в чей-то сарай. Там нашлись солома, пригодная для сна, и бочка с соленьями, пригодными для еды. А большего Дарт и не желал. Он взял немного, ровно столько, чтобы утолить голод, и повалился спать.

Дарт хотел незаметно ускользнуть ранним утром, а очнулся к обеду. Чудо, что фермеры не обнаружили его к тому времени. Впопыхах собираясь, он не додумался заглянуть в бочку за завтраком, о чем вскоре пожалел. Весенний день выдался пасмурным и зябким. На улице было тихо, туманно, пустынно. Фермеры уже покинули свои угодья, но еще не вернулись с рыночной площади.

Он шел, разглядывая маленькие домики с черными и серыми крышами. В одних дворах возвышались полупрозрачные теплицы, похожие на горбатых призраков; другие были застроены загонами для скота, сараями и силосными; встречались полностью засаженные садовыми деревьями – еще голыми и бесполезными, как остов сломанного зонта. Возможно, когда-то давно в одном из садов выращивали фрукты, которые складывали в корзину, ставшую ему колыбелью. Возможно, где-то здесь до сих пор живет его мать… От этой мысли стало горячо в груди. Еще пару дней назад он бы бросился искать ее, заглядывал в окна, пытался бы узнать в какой-нибудь женщине схожие черты, а теперь ни во что не верил. Раз он не смог найти человека, зная его имя и адрес, то вовек не отыщет незнакомку, что двенадцать лет назад отдала его в приют.

В раздумьях Дарт не заметил, как миновал фермерские домики и вышел на дорогу. Колея, оставленная тачками и гружеными повозками, тянулась вдоль поля, а на горизонте утыкалась в дом, стоящий на отшибе. Дарт решил идти напрямик, рассудив так: дом либо заброшен, либо служит одинокому старому человеку, который не откажется от помощи и взамен пустит на ночлег.

Чем ближе он подходил к дому, тем больше тот становился, словно бы разрастался при виде Дарта, как жаба, почуявшая опасность. Ржавые остроконечные выступы на крыше торчали, точно наросты, каменная облицовка напоминала ороговевшую кожу, а доски на крыльце, проседая под ногами, издавали звук, похожий на кваканье.

Дарт нажал на дверной звонок, механизм оказался сломан и нем. Тогда он постучал, потом приложил ухо к двери, вслушиваясь, но различил только гул ветра. Возможно, прохудилась крыша или разбились окна, впустив сквозняк внутрь. Вряд ли кто-то смог бы жить в продуваемом доме, из-за чего Дарт решил, что место заброшено, и, не дождавшись разрешения, вошел.

Изнутри дом выглядел намного хуже: все покрыто одеялом душной пыли, а потолок увешан трепещущей на сквозняке паутиной. Дарт еще раз позвал хозяев, но никто не откликнулся. Тогда он решил переночевать здесь – и первым делом отправился на поиски съестных запасов. Кухню он отыскал быстро и оставил надежду утолить голод. Запах гнилых продуктов резко ударил в нос и отбил всякий аппетит. Дарт отправился проверять остальные комнаты, чтобы выбрать место для ночлега, и вскоре набрел на помещение, бывшее когда-то рабочим кабинетом, о чем говорили деревянный стол, стены, увешанные разнообразными чертежами, и узкая софа. Благодаря окну без трещин и пробоин здесь сохранялось тепло. Для радости не хватало утолить голод, и Дарт задумал вернуться к фермерским домам, чтобы заработать ужин. Труда он не боялся, куда больше его страшило возвращение в приют.

Дарт поспешил, чтобы вернуться на ночлег до темноты, однако даже не смог открыть входную дверь. Он подергал и так и сяк, подналег плечом. Без толку, замок заклинило. Тогда бросился к окнам – те оказались наглухо закрыты. Дарт испугался. Что если хозяин дома принял его за грабителя и поймал, чтобы сдать следящим? А вдруг здесь живет душегуб, и это – ловушка?

Паника нарастала. Он заметался от двери к окну, будто надеясь, что кто-то из них сжалится и выпустит его. Заметил в углу стул, и в голове сразу возник план спасения: достаточно разбить стекло, чтобы выбраться, главное – не медлить. Дарт уже замахнулся, когда услышал звон колокольчика, глухо доносящийся из глубины комнат. Сомнений не осталось: в доме был кто-то еще. Не выпуская из рук стул, он неуверенно пошел на звук. Мимо лестницы и дальше, через нишу в стене, в другую часть дома, состоящую из маленького коридора с тремя дверьми. Правую комнату Дарт выбрал для ночлега, а шум доносился из той, что посередине.

Он подкрался к двери, собрался с духом и приоткрыл ее. Комната была пуста: голые стены и высокий потолок, на котором даже лампочки не висело. Единственное, что здесь вызывало интерес, – большое круглое окно. Витражи считались украшением фасада, а здесь окно выходило во внутренний двор.

Внезапно поверхность стекла подернулась пленкой, и Дарт увидел… глаз. Черный витраж в центре окна задвигался, будто зрачок, пока не сфокусировался на нем.

– Не бойся, я не причиню зла, – пророкотал голос.

Дарт стал озираться по сторонам, пытаясь понять, откуда доносится звук, похожий на эхо. Казалось, голос раздается сразу отовсюду, но не принадлежит никому. В этой комнате человеку негде спрятаться, да и в рокоте было больше звериного, нежели человеческого.

Дарт попятился к двери. Его остановил зловещий скрежет петель за спиной.

– Не убегай, – продолжил невидимый собеседник. – Я тебе не враг.

– Кто вы?

– Нас зовут безлюдями.

– Их же не существует… – пробормотал Дарт растерянно.

– Ты слышишь и видишь меня. Неужто я не существую? – В бестелесном голосе послышалась насмешка, и пол слегка затрясся.

В приюте старшие ребята рассказывали страшилки о том, как заброшенные дома заманивали детей к себе, а потом сжирали их, не оставляя даже костей. Дарт считал такие истории выдумкой, но сейчас стоял под пристальным взглядом безлюдя, слышал его голос и даже чувствовал дыхание – то, что прежде казалось сквозняком.

– Как твое имя, несмышленыш? – пророкотал дом.

– Дарт, – никогда еще он не произносил своего имени с таким страхом.

– И у тебя нет своего дома, Дарт?

– Откуда вы знаете?

– Чувствую, что нет в твоем сердце места, чтобы назвать его домом. – Голос безлюдя стал еще ниже. Стены сдавили пространство, а потом снова вернулись в исходное положение, словно бы легкие выпустили и заново вобрали воздух. Дарт явственно ощутил теплое дуновение, как будто рядом с ним кто-то горестно вздохнул.

– У меня нет дома, – признался он, а потом добавил шепотом: – И никогда не было.

– Сердца наши чувствуют одно и то же одиночество. Мы можем стать друзьями, если захочешь.

– И вы не будете меня есть?

Тут уж затряслись и стены, и пол, и потолок. Так безлюдь смеялся.

– Нет, помощник нужен мне живым. А вот без еды обойдусь. Достаточно пустой тарелки на столе. Но если хочешь остаться, тебе придется уяснить одно правило.

Жизнь в приюте приучила Дарта соблюдать правила. Он их не боялся, поэтому согласно закивал.

– Я могу принять только себе подобных: таких же одиноких и покинутых. Не потерплю рядом тех, у кого есть семья, любовь… и все, чего когда-то лишился я. Иначе моя зависть прорастет плесенью и сожрет меня изнутри. Понимаешь?

– Наверно.

– Я дам тебе кров и работу, а взамен прошу разделить со мной одиночество.

– Я согласен, – выпалил Дарт. Сколько он себя помнил, это чувство всегда было с ним. И в тот момент полного отчаяния ему казалось, что оно неотделимо от него.

– Если нарушишь слово – тебе придется уйти. Я отпущу тебя с миром, но люди – нет. По их правилам, ты станешь предателем, и мне не защитить тебя от наказания. Ни семьи, ни взаимной любви, ни спутника по жизни. Ты и вправду готов?

В тот момент Дарт не мог вообразить себя через десять лет, не мог здраво оценить риск и не представлял, как переменчива сама жизнь и человеческие желания. Он не хотел возвращаться в приют и думал лишь о том, что ему негде жить и нечего есть. Он был двенадцатилетним мальчишкой – без родных, крова и средств к существованию. Привыкший к одиночеству и строгим правилам, Дарт легко принял условия безлюдя, потому что с детства уяснил: наказать могут не только за дурной поступок, но и за любовь.

Дарт замолчал, и лицо его стало рассеянно-безмятежным, как у ребенка, которым он никогда не был. В приюте таким не место. Проведя там несколько мучительных недель, Флори ни разу не встретила воспитанника с легкой улыбкой, играющей на губах. Детское смирение выглядело иначе. Ее преследовали печальные глаза, худые бледные лица, поникшие головы – коротко остриженные из-за вшей или, наоборот, неопрятно взлохмаченные, шеи, вжатые в острые плечи, и руки в несходящих синяках. Глядя на Дарта сейчас, невозможно было представить его одним из тех, кто рос в стенах приюта.

Флори задумчиво водила пальцем по ободу чашки, но, заметив, что Дарт наблюдает за ней, остановилась, прекращая гипнотическое движение. Пытаясь заполнить неловкую паузу, она сказала первое, что пришло на ум:

– Вот поэтому я так боюсь, что у меня отнимут Фе.

– Что, прости?

– Твоя история о приюте… – Флори запнулась, а потом все-таки продолжила: – Не хочу, чтобы Офелия столкнулась с жизнью в приюте. Когда родителей не стало, нас отправили в приют. Я не работала, да и в тот момент не могла заботиться о ком-то – мне самой требовалась помощь. Но в приюте я осознала, какая судьба нас ждет, и нашла в себе силы бороться. Нельзя быть слабым, если хочешь защитить кого-то.

– Ты отлично справляешься, Флори.

Его ладонь мягко накрыла ее руку. От прикосновения она вздрогнула и отстранилась. Странное чувство – уже знакомое, но все еще пугающее, затянулось в груди до того прочным узлом, что стало трудно дышать. «Нет-нет, только без слез!» – она вскочила с кресла, чтобы убежать, спрятаться, успокоиться.

Чашка с недопитым чаем, управляемая случайным взмахом руки, соскользнула со стола и разбилась. Флори ахнула, поняв, что натворила, и тут же бросилась собирать осколки. Фарфор раскололся на мелкие острые части – об одну из них она поранилась и приложила палец к губам. Когда она нервничала, то становилась жутко неуклюжей.

Дарт склонился над ней и взволнованно спросил:

– Больно?

Она неосознанно кивнула в ответ. Дарт поспешил за йодом, а когда вернулся, обнаружил Флори рыдающей на полу.

– Э-э-эй, – протянул он и присел рядом. – Так больно? Дай гляну, может, осколок попал под кожу.

Флори мотнула головой и едва смогла выговорить сквозь всхлипы:

– Просто… я… давно не признавалась, что мне больно.

Дарт ничего не сказал и обнял ее за плечо – осторожно, будто боялся, что она распадется на осколки от одного прикосновения.

– Я хотела уберечь Офелию от всего плохого, но не справляюсь. Сколько бы ни пыталась, я не могу быть такой сильной, как должна.

– Ты не должна, – спокойно сказал он. Ни жалости, ни наигранного сочувствия. – Ты можешь плакать сколько захочешь. У нас еще уйма времени.

Флори утерла слезы кружевным краем салфетки, которую подал Дарт, и, оправдывая свой срыв обстоятельствами, подытожила:

– У нас нет семьи. Дома. А теперь и работы.

Она случайно обронила то, о чем не решалась сказать со дня, когда госпожа Прилс выгнала ее с позором. Флори не хотела признаваться, что потеряла основной заработок, чтобы избежать объяснений, однако Дарт не стал спрашивать, как так вышло. Они сидели на полу перед лужей чая, в которой, будто льдинки, плавали белые осколки, и слушали навязчивое тиканье часов. Казалось, молчание длилось так долго, что Флори отвыкла от звучания голоса.

– Безлюди дают нам шанс, – сказал Дарт и крепче сжал ее плечо. – Когда я попал к безлюдю, у меня тоже не было ни семьи, ни дома, ни денег. Он спас меня, а спустя десять лет согласился помочь вам. Поверь, вы можете положиться на нас. Да, времена сейчас непростые, но мы справимся…

– Спасибо, – она слабо улыбнулась, – но так не может продолжаться вечно.

– А я не хочу это прекращать.

– Расследование? – уточнила Флори с горькой усмешкой.

– Нет.

Он подался вперед, сокращая расстояние между ними, и оказался так близко, что Флори ощутила тот самый запах, сопровождающий Дарта, – свежий и острый. Она испытала странное чувство: тело покрылось мурашками, дыхание перехватило, как если бы она провалилась сквозь лед в холодную воду.

– Я не хочу тебя отпускать, – проговорил он тихо, и что-то изменилось в нем: во взгляде, голосе и даже касании руки, лежащей на плече Флори. В ответ ее сердце затарахтело с частотой часового механизма.

Тик-так, тик-так… Время движется ради соприкосновения стрелок.

Случайный разговор освободил в них самые глубинные чувства. Им хотелось скрепить признания чем-то более личным и честным. Они потянулись друг к другу и соприкоснулись губами – вначале неловко, осторожно. Замерли на мгновение, словно осознавая, что происходит, но, даже осознав, не остановили это.

Тик-так, тик-так… Бам! Это часы или сердце?

Флори вздрогнула и отстранилась. Что-то произошло. Она захлопала глазами, пытаясь вернуть ясность ума, но головокружение мешало сосредоточиться.

– Это просто дверь, – успокоил Дарт и снова потянулся к ней. Его пальцы поймали воздух. Флори уже вскочила, потому что поняла: кто-то был здесь и видел их.

– Фе, – рассеянно пробормотала она и бросилась за ней. Флори не увидела сестру, а скорее почувствовала. Ее будто обожгло изнутри. Это было не приятное тепло от чая, не волнующий жар, возникающий от прикосновений Дарта, а бурлящий шар, застрявший между ребер.

Флори побежала по коридору, совсем не разбирая, куда направляется. Она была так взволнована, что действовала по наитию. Внезапно ее остановил оклик. Обернувшись, Флори увидела Бильяну: с удивленным видом она стояла в другом конце коридора.

– Мы здесь. Потерялась?

Флори рассеянно кивнула и проследовала в комнату. Ее встретил треск дров в камине, разведенном недавно, – пламя еще не успело толком разгореться, но воздух уже стал сухим и теплым. На ковре перед камином сидела Офелия: неподвижная фигурка, лица не видно, словно бы маленькая изящная тень, решившая согреться.

– Не нужно беспокоиться. – Бильяна чутко уловила состояние Флори и нашла этому иное объяснение: – С Офелией все в порядке. Ни следа от ожогов не осталось.

Флори поблагодарила лютину за помощь. Их любезная беседа прервалась появлением Дарта. Он выглядел потерянным и нервным, то и дело облизывая губы.

– Время позднее, нам пора, – заявил он, и лишь сейчас Флори заметила, что за окнами сгустились сумерки, а комната освещена ярким светом круглых ламп, гроздьями свисающих с потолка.

Дарт не стал рисковать и спускаться в тоннели, а решил вернуться через город.

Снаружи безлюдь Бильяны был совсем не похож на дворец, каким представлялся сначала. Каменный прямоугольник украшали стеклянные пристройки оранжереи с железным, ржавым каркасом, над которыми возвышался купол хартрума.

Они распрощались и направились по тропинке, вытоптанной посреди лужайки. Вскоре трава уступила место булыжнику, а дорога привела их на окраину Рабочего квартала. В поздний час народу здесь было не много – трудяги уже вернулись в свои дома и отсыпались перед ранним началом еще одного тяжелого дня. Свет в их окнах не горел, только пара мутных проемов желтела в темноте, словно сверкающие глаза на каменном лице дома.

Весь путь они прошли молча. Флори успокаивала себя тем, что просто выдумала проблему, испугавшись того, что произошло на кухне. Ни одна мысль не могла избавить ее от ощущения, будто между ней и сестрой разверзлась пропасть взаимного непонимания и обиды. Дарт тоже чувствовал неладное, иначе почему выглядел таким озадаченным и чего добивался, пытаясь взять ее за руку? Всякий раз Флори ускользала от прикосновения: то резко останавливалась, делая вид, что ремешок на сандалиях расстегнулся; то нарочно тянулась, чтобы поправить локон.

Она почти убедила себя, что волнуется напрасно, однако стоило им оказаться в безлюде, как все переменилось. Флори спросила у сестры о самочувствии, а та бросила в ответ одно злое: «Отстань!»

– Я просто забочусь о тебе… – пробормотала она, надеясь лаской потушить разгоревшийся огонь враждебности.

– Ты только о себе думаешь! – взвизгнула сестра и вихрем взметнулась по лестнице. Флори замерла в изумлении, не веря, что услышала это от той, ради кого была готова на все.

Дверь комнаты наверху громко хлопнула, и дом содрогнулся всеми стенами. Наверно, безлюдь был недоволен, что с ним обращаются так грубо.

– Она видела нас. – Флори посмотрела на Дарта с отчаянием и надеждой, словно ждала от него спасительного решения.

– По-моему, ты драматизируешь, – сказал он с осторожностью. – А твоя сестра этим пользуется.

Она покачала головой. За злостью и обидой Офелии скрывалась вовсе не детская ревность. Малышка Фе повзрослела, и чувства выросли вместе с ней. Флори отказывалась признать это раньше, легче было заботиться о младшей сестренке, которую нужно опекать и поучать. Но все изменилось, и они – тоже. Старые мосты, соединявшие их, разрушились, веревки истончились и ослабли. Чем больше сестры скрывали друг от друга, тем шире становилась пропасть между ними, и сейчас Флори будто стояла на самом краю.

– Я не просто сестра, а опекун. Я изо всех сил стараюсь склеить семью из нас двоих и не могу утратить ее доверие. – Она устало потерла виски и в сердцах выпалила: – Ты разве не понимаешь, что нравишься ей?

– Неужели? А тебе?

Дарт посмотрел на нее – дерзко, с вызовом, предлагая сказать то, в чем она не могла признаться даже самой себе. Сколько бы эмоций ни бушевало внутри, ни одного слова не сорвалось с губ. Не зная, как спасти ситуацию, Флори совершила самый глупый поступок – сбежала, поздно поняв, что это и был ее ответ.

Подушка стала мокрой от слез – какой стороной ни поверни. Офелия отшвырнула ее и уткнулась лицом в одеяло. Настал его черед превратиться в носовой платок. Она устала от рыданий, но мыслями возвращалась к картине, выжженной на сердце раскаленным клеймом. Окажись рядом с Дартом другая, Офелии не было бы так обидно и больно. Но там, на кухне, она застала его с Флорианой. Той самой Флорианой, которая еще недавно считала Дарта сумасшедшим, подозревала в злодеяниях и недовольно фыркала всякий раз, когда Офелия пыталась его защитить. Она могла быть на месте своей сестры, если бы родилась первой. Увы, ей досталась роль младшей – а с тем и участь донашивать платья, наследовать игрушки и учебники, во всем быть догоняющей, копирующей, второй…

Обида в ней росла и множилась, хотелось сбежать от этих мыслей, покинуть дом, исчезнуть. Когда она, поддавшись порыву, выскочила из комнаты, пол задрожал, а стены будто навалились на нее, чтобы остановить. Офелия упрямо устремилась дальше и на лестнице едва не упала, поскольку ступенька под ее ногой исчезла за миг до. Спустившись в холл, она остановилась. Перемены в пространстве, исчезающие ступени и подвижные стены не были иллюзией. С безлюдем действительно происходило что-то странное.

До нее донеслись неразборчивые голоса. Не раздумывая, Офелия нырнула в нишу, ведущую в маленький коридор с тремя дверьми. Подойти близко она не осмелилась. Пусть ожогов на теле не осталось, но кожа еще помнила жгучую боль.

– Ты безрассуден, человеческий несмышленыш! – пробасил голос за дверью.

– Неужели десяти лет службы мало, чтобы доказать мою преданность?! – воскликнул Дарт с отчаянием.

– Ты пользуешься моей добротой. Я пригрел двух жильцов, и чем ты отплатил мне? Нарушил клятву и мой покой.

– Не притворяйся, что ты сделал это ради меня! Ты и сам скучаешь по людям. Иначе для чего дал мне силу обращения в двенадцать жильцов? О нет. Ты не отдал мне силу. Ты превратил меня в свою марионетку.

– Довольно, Даэртон, – устало произнес голос. – Чувства – та же плесень: они появляются незаметно, отравляют организм и сложно изводятся.

– Тогда покроемся плесенью вместе!

Послышались торопливые шаги, и не успела Офелия сообразить, что нужно прятаться, как из комнаты вылетел Дарт. Дверь с грохотом закрылась за ним и заскрежетала замками. Он со злости пнул ее, выругался и только потом заметил Офелию, вжавшуюся в стену. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, пока не прозвучало раздраженное:

– Чего тебе?

Она робко извинилась и призналась, что ее привлекли голоса. Дарт нахмурился, поняв, что его подслушали, и молча зашагал прочь. Офелия поспешила за ним, не желая оставаться рядом с таинственной комнатой, где обитало какое-то существо. Постепенно обрывки мыслей сплелись в одну цельную догадку:

– Ты разговаривал с безлюдем?

Вопрос настиг Дарта у лестницы. На ходу он бросил короткое «да», но вдруг остановился и, обернувшись через плечо, спросил:

– Ты что-нибудь знаешь о хартрумах?

Офелия покачала головой. Дарт тяжело вздохнул, словно учитель, уставший по нескольку раз объяснять неразумным ученикам одно и то же.

– Ладно, пойдем, – сдался он и отправился в стеклянную мастерскую, ведущую на задний дворик.

Стояла поздняя ночь, и лунный свет пронизывал сумрак серебряными нитями. Прямо над Голодным домом зависла большая круглая луна, похожая на тарелку, и небо, будто накрытое темно-синей скатертью, было усыпано крошками звезд.

Они расположились в плетеных креслах, которые с недавнего времени прижились здесь и уже позабыли, что стояли на веранде. Дарт помолчал, собираясь с мыслями или слушая стрекот сверчков. Когда же он заговорил, неторопливо роняя слова, другие звуки, кроме его бархатного голоса, перестали достигать слуха Офелии.

– Свое появление безлюди называют эволюцией. Люди для них как паразиты: живут в них, перестраивают, истощают и рушат… Поэтому развитие разума возможно лишь в пустых, заброшенных домах. Вероятно, безлюди существовали всегда, но только полвека назад человек совершил открытие. В те голодные времена многие отправлялись на поиски лучшей жизни, и популяция безлюдей разрасталась. Дома ветшали, земли приходили в упадок, а оставшихся жителей изводили вспышки болезней и происки преступников – словом, все, что бурно цвело на почве разрухи.

Дарт прервался и бросил многозначительный взгляд на Офелию, как будто хотел удостовериться, что та понимает, о чем он говорит. Она слушала с затаенным дыханием.

– Многие легенды о призраках, проклятых домах и аномалиях связаны именно с безлюдями, – увлеченно продолжал Дарт. – Неудивительно, что власти намеревались снести брошенные дома. И все же нашлись те, кто защитил безлюдей и взял их под свой контроль. Домографы стали учеными, смотрителями, властью, сдерживающей силой. Затем появились лютены, способные общаться с безлюдями и представлять их интересы. Но, главное, каждому из них вверялся ключ от сердца дома. Оно находилось в одной из комнат, в самом укромном и защищенном месте. Здесь зарождался безлюдь: его разум, сердцевина, основа. Здесь дом обретал голос и зрение, отсюда пускал нервные окончания…

Дарт снова прервался и задумчиво посмотрел в сторону изгороди, словно заметил что-то подозрительное. Его опасения не подтвердились, и он продолжил:

– Мы называем эти комнаты хартрумами и храним ключ от них. Хартрум – самое уязвимое место дома. Если с ним что-нибудь случится, безлюдь погибнет, и ему придется заново проходить весь путь. Это напоминает… – Дарт задумался, – растение: его срезаешь под корень, а оно пытается вырасти. Не всегда безлюдям удается ожить снова. Боясь утратить силу, они тщательно защищают свой хартрум сами и поручают это лютенам. Большинство безлюдей неопасны, хотя могут дать отпор, в чем ты уже убедилась.

При одном упоминании об этом Офелия почувствовала, что ее кожа запылала от фантомной боли.

– Знаешь, Фе, – кажется, он впервые назвал ее так, – твоя сестра тоже хартрум. Она сердце и разум вашей семьи, в ней заключена неимоверная сила, и вместе с тем она уязвима. Какой бы сильной она ни была, ей всегда нужен защитник.

– То есть ты? – Теперь волна жара прокатилась по всему телу.

– Нет. – Он смутился, но быстро нашел что сказать: – Нужен тот, кому она доверяет больше всех на свете, в ком она ни на секунду не усомнится… и кто всегда сможет быть рядом.

– Я? – изумленно выдохнула Офелия.

Дарт пристально посмотрел на нее. В темноте его глаза казались непроницаемо черными и обжигающими, как витраж безлюдя.

– Уверен, ты справишься. Флори – твой хартрум. Береги ее, что бы ни случилось. Иначе ты потеряешь и ее, и себя. Так лютены чтят хартрумы.

Каждое его слово становилась иголкой, загнанной в сердце, и Офелия понимала, какую мысль он пытается донести: Флори, ее храбрая и сильная сестра, нуждалась в защите и помощи. Стыдно было не замечать этого прежде. Нахлынувшие слезы защипали глаза, но она сдержалась и поспешила уйти, пока комок в горле не лопнул.

У дверей Дарт окликнул ее. Луна спряталась за облаками, и двор поглотила густая тьма. Неподвижный силуэт в кресле растворился, стал почти невидимым, и только его голос сохранил прежнюю четкость:

– Если хочешь, чтобы твои чувства уважали, попробуй сделать то же самое по отношению к другим.

Едва дождавшись утра, Офелия заглянула в комнату Флори. Она сидела на кровати и расчесывала волосы, которые за ночь превратились в спутанные кудри. Так случалось, если Флори забывала расплести прическу перед сном.

– Давай я тебя причешу, – выпалила Офелия вместо заготовленных извинений.

Внезапное предложение вызвало у Флори растерянность. Будучи старшей, она привыкла сама возиться с прическами и помогать младшей. Так обычно заведено у сестер. Однако сейчас Флори ничего не возразила и протянула ей гребень.

Неуверенной поступью Офелия подошла к кровати. Невысказанные слова жгли горло, а она молчала, сжав губы от усердия. Гребень скользил плавно, усмиряя непокорные пряди. Флори сидела не шелохнувшись. Еще полгода назад ее волосы доходили до талии, а теперь едва касались лопаток. Офелия никогда не спрашивала, почему сестра решила отрезать длину, а сегодня вопрос сам сорвался с языка, нарушив робкую тишину.

– Много мороки с ними, – нехотя сказала Флори. – Стало некогда возиться.

Почему-то ее ответ огорчил Офелию. Она вспомнила, как мамины волосы точно так же с годами становились короче, словно время невидимыми ножницами отрезало понемногу в счет оплаты за прожитое. Когда не стало мамы, эти ножницы зависли над головой старшей сестры, принявшей на себя весь груз ответственности за семью. Офелия невольно задумалась, что настанет ее черед повзрослеть и сменить косы с лентами на строгие жгуты, заколотые шпильками. Флори как раз делала такие.

– Прости меня. Я вела себя ужасно, не думая о том, каково тебе, – наконец произнесла Офелия. Она боялась, что этого недостаточно, чтобы заслужить прощение, но когда сестра мягко улыбнулась в ответ, все тревоги отступили.

Впервые за долгое время они смогли честно поговорить о своих чувствах и страхах. Флори рассказала о потерянной работе, помощи Дарта и тех минутах, что сблизили их. Будь Офелия внимательнее к чувствам сестры, то намного раньше поняла бы, что та никогда не питала ненависти к Дарту, а ее мнительность и подозрения были лишь попыткой защитить их обеих. Но каждый раз, когда они помогали друг другу, доверие к Дарту росло и крепло, пока не стало чем-то большим, чему Флори не захотела дать названия.

После разговора по душам сестры отправились готовить завтрак. Офелия прислушалась к безлюдю и отметила, что Дарта в доме нет. Словно бы прочитав ее мысли, Флори поделилась, что ранним утром слышала из библиотеки лязг дверного механизма.

Он вернулся после полудня и застал их на кухне, где все были заняты делом: Офелия читала вслух легенды о безлюдях, Флори заканчивала вышивать салфетку, а Бо самозабвенно грыз башмак. Сегодня Дарт выглядел по-новому: от набриолиненной макушки до брюк с подтяжками, – будто только что вышел из парикмахерского салона в душистом облаке одеколона. Бо зачихал и переместился в холл, предпочтя держаться на безопасном расстоянии от хозяина. Даже голос Дарта сегодня звучал иначе, с долей манерности, свойственной театральным артистам или богачам. Этим самым голосом он рассказывал о том, что удалось выведать в управе, куда ему повезло нагрянуть в разгар ярмарочных праздников, когда работал один дежурный секретарь.

– Все-таки я нашел кое-что любопытное, – заявил Дарт и отправил в рот кусочек оладьи. – Уже несколько недель Сильвер Голден находится в отъезде. Богатый заказчик подыскивает место для строительства фабрики, а Голден сопровождает его. Документы подтверждают все их перемещения.

– И почему мы узнаем об этом только сейчас? – поинтересовалась Флори.

– Рин отправил запрос и ждал ответа. Но, видимо, ни одно письмо, даже от самого домографа, не способно охмурить секретаря. – Дарт откинулся на спинку стула с видом человека, явно довольного собой.

Флори раздраженно фыркнула, но от комментария удержалась. Она была не из тех девушек, кто станет устраивать сцены, а Дарт, кажется, именно этого и добивался. Не получив ожидаемой реакции, он откашлялся, словно бы переключая внутри себя настроения. Лицо его стало серьезным.

– Эти сведения объясняют все, кроме одного. За кем же тогда шпионила Офелия? – Он посмотрел на нее испытующе.

– За Сильвером Голденом с портрета, – уверенно ответила она.

Дарт задумчиво потер подбородок.

– Флори, а ты его видела в тот день?

Сестра покачала головой. Она не могла видеть его, поскольку Сильвер Голден ушел раньше.

– Видимо, Офелия ошиблась. – Он признал это с такой небрежностью, будто ему было все равно.

– Или ваш Сильвер Голден в отъезде только по бумагам, а сам спокойно шатается по городу, – пробормотала Фе, обидевшись, что в ее показаниях сомневались, и скорчила недовольную гримасу.

– Но заказчик-то реальный, – настаивал Дарт. – Не думаю, что домоторговец упустил бы денежный мешок.

– Может быть, я преследовала призрака? – ехидно спросила Офелия. – Или с ума сошла?

– Мы тебя ни в чем не обвиняем, – примирительно сказала сестра. – Просто пытаемся разобраться.

Офелия насупилась и принялась расчерчивать ногтем клетки на скатерти, пытаясь выудить из памяти важную деталь или найти логичное объяснение, как Сильвер Голден мог оказаться в двух местах одновременно. Мысли закручивались в спутанный клубок без начала и конца.

Взгляд по привычке возвращался к Дарту. Сегодня он выглядел идеально: старомодный стиль, кипенно-белая рубашка с запонками, изысканные манеры и педантичность, от которой млеют все «правильные» девушки вроде Флори. Оба старались держаться непринужденно, но невозможно было скрыть связывающие их чувства – столь очевидные, что Офелия могла их представить: тонкими струнами, звучащими от одного прикосновения; шелковыми нитями между ними; молодыми побегами плюща, опутавшими и соединившими их.

Чувствуя, как в груди разгорается жгучая обида, Офелия решила уйти, как вдруг раздался треск, а за ним – испуганный возглас. Россыпь осколков и брызг окропила скатерть. Стакан лопнул прямо в руках Дарта, и тонкие кровавые следы, будто потеки акварели, проявились на его ладони, затекли за манжету рубашки.

Это сделал безлюдь. Стены его издавали угрожающий треск, стекла в оконных рамах дребезжали, а дощатый пол сварливо скрипел. Злость его расползалась повсюду.

Офелия сидела, как каменный истукан, глядя, как Дарт, склонившись над раковиной, кухонными щипцами доставал осколки из-под кожи. Это выглядело до зубной боли неприятно, но пострадавший не терял выдержки и с почти безмятежным выражением лица приговаривал, что он в порядке. Когда Флори принялась обрабатывать порезы, он попытался объяснить случившееся плохим настроением безлюдя. Обман не удался. Все трое могли различать эмоции дома и знали их причину.

Повисло долгое тревожное молчание. В нем ощущалось непреодолимое желание что-то сказать и осознание, что слова здесь бессильны. Флори продолжила бинтовать руку, а Дарт – безучастно наблюдать за ее пальцами, будто принял это за фокус и ждал невероятный финал. Все закончилось банально: парой узлов, скрепляющих повязку.

Офелия сходила за веником и совком, а потом стала подметать осколки с таким видом, словно ничего страшного не случилось. Подумаешь, безлюдь преподал урок. Он мог сделать что похуже: разбить окна, обрушить люстру или целый потолок. Но дом не хотел наказывать, а лишь предупреждал – как обозленный пес, который не нападает, а только рычит да скалит зубы.

Стены безлюдя монотонно гудели, словно внутри работал какой-то ламповый механизм. Когда сквозь гул прорезался звон дверного колокольчика, Офелия поспешила встречать гостя, надеясь, что его появление разрешит проблему.

Дес сам был ходячей проблемой.

– На улицах не протолкнуться! – заявил он с порога, шумно выдохнул и вытер пот со лба краем платка, повязанного на запястье.

Офелия представляла, что творилось в городе. Сегодня местные праздновали Первые колья – день, когда основали Пьер-э-Металь. Легенда рассказывала о семье ремесленников, застрявшей на пустыре. Они направлялись в речной порт, чтобы сбыть товар, но сломанное колесо в телеге остановило их на полпути. Тогда они развернули торговлю прямо там: вбили в землю колья и растянули торговую палатку. На удивление место оказалось удачным, и постепенно пустырь стал заполняться и другими находчивыми торговцами. Так вокруг ярмарки вырос целый город. Этот день отмечали торжественным маршем, символичным вколачиванием кольев и масштабным представлением. Подмостки устанавливали на том самом месте, где, по легенде, находилась палатка ремесленников. Здесь, среди самодельных декораций, дети и взрослые разыгрывали сценки, рассказывающие историю основания Пьер-э-Металя.

Десу подобная театральщина явно не нравилась. Он еще что-то пробурчал про безумную толпу и плохих актеров, а затем отправился на кухню.

– О, ты сегодня в образе героя-любовника, как мило, – сказал Дес вместо приветствия. Похлопав друга по плечу, он уселся за стол с таким гордым видом, словно явился на пир, устроенный в его честь.

– И я рад тебя видеть, – без особого энтузиазма ответил Дарт, стряхнув с рубашки воображаемые пылинки.

Дес этого не заметил, поскольку уже переключился на Флори, которая поставила перед ним чашку с блюдцем, будто рассчитывала отвлечь. Напрасно. Дес мог болтать даже с полным ртом, что и поспешил доказать.

– Ты ведь знаешь эту историю, Фло? – с хитрым прищуром спросил он, поглощая оладьи.

В ответ она сконфуженно пожала плечами. Присутствие Десмонда всегда создавало у окружающих волнующее ожидание: никто не знал, что он выкинет. Его слова и действия постоянно соревновались в своей непредсказуемости.

– Однажды хозяйка этого дома, Силиция Холфильд, решила взять частные уроки рисования, но талант учителя оказался таким разносторонним, что от любовных страстей их не остановили даже стеклянные стены мастерской.

Дес поставил точку в рассказе о сегодняшнем образе Дарта тем, что облизнул мед с пальцев, проигнорировав салфетку. Сложно было понять, что вызвало у Дарта осуждение: его манеры или пустой разговор, но он одарил друга таким взглядом, что мог бы прожечь в нем дыру.

– Ты вроде пришел с важными новостями.

– Так и быть, расскажу, – нехотя отозвался Дес. – Мне тут рабочий проболтался, что его начальник с недавних пор стал проявлять интерес к землям у холмов. Вид там и вправду хороший. Поставить бы туда несколько домов, да мешают безлюди. Так он и сказал.

– Ползущий дом, Дом без окон, Паучий дом… – пробормотал Дарт с закрытыми глазами, словно мысленно рисуя карту города и отмечая на ней безлюдей.

Флори спросила, как зовут того находчивого строителя, что позарился на земли под безлюдями. Вопрос застал Деса врасплох.

– Какая-то навязчивая фамилия… Джонс? Помс? – Он задумчиво посмотрел в потолок, словно надеясь обнаружить подсказку там, и был вынужден признать: – Я работал под прикрытием, так что пара стаканов вышибла из моей памяти кое-какие детали.

Флори ничего не сказала, но всем видом выказала отношение к этому горе-сыщику, который даже имя подозреваемого не запомнил. Дес попытался загладить вину:

– Ладно, спрошу у Толстяка Ко.

Дарт подскочил на стуле будто ужаленный:

– А он там что делал?

– То же, что и все остальные делают в таверне. – Дес пожал плечами.

– Скверно, что Франко знает о нашем расследовании. – Дарт нахмурился, хотя казалось, что его лицо уже не может выглядеть мрачнее.

– Мне пойти и прибить его как нежелательного свидетеля?

Дарт ничего не ответил и нервно забарабанил пальцами по столу. Только сейчас Дес заметил его перебинтованную ладонь и спросил, что произошло. Пострадавший отмахнулся, не желая что-либо объяснять.

Флори, все еще обеспокоенная отсутствием новостей от домографа, воспользовалась паузой и не преминула о нем напомнить. Десмонд сочувствия не проявил и уж тем более не поддержал идею наведаться к нему домой или в контору.

– Всегда мечтал, чтобы он потерялся. Может, оставим все как есть?

Дарт усмехнулся, Флори обвела их обоих осуждающим взглядом, который Офелия не раз испытывала на себе. Затем ко взгляду добавился такой же порицающий тон:

– Вдруг это что-то серьезное?

– Я знаю, куда делся Рин! – хмыкнул Десмонд. – Он вселился в Дарта! Вы поглядите на него: ну вылитый домограф.

– Еще раз скажешь что-то про мой вид…

– И что будет? Проткнешь меня запонкой? – Дес изобразил выпад фехтовальщика и едва успел убрать руку, увернувшись от ответного удара.

– Да хватит вам! – раздраженно воскликнула Флори. Удивительно, но это подействовало.

Дес откашлялся и одернул края жилета, будто для следующих слов требовалось выглядеть представительнее:

– Ты же собирался в Паучий дом? Так вот, я все подготовил.

Дарт кивнул, а Флори, явно недовольная, что такие вещи решаются без ее участия, поинтересовалась, что они рассчитывают найти там после следящих и домографа.

– Все знают, как контролировать безлюдей, а я знаю, как с ними нужно разговаривать, – ответил Дарт с хитрой ухмылкой. – Как думаешь, кому они откроют секреты?

Старая колымага лихо промчала по улицам Пьер-э-Металя, вскарабкалась по холмистым улочкам и на последнем издыхании подкатила к Паучьему дому. Такие препятствия и скорости уже были не по силам дребезжащей развалюхе.

Безлюдь одиноко стоял на фоне холма, раскинув лапы-подпорки, – будто паук, застывший на зеленой стене. Когда они втроем оказались перед домом, Флори спросила, чем же они будут задабривать безлюдя. Дарт проверил крепость двери, заглянул в замочную скважину и лишь потом ответил:

– Страхом.

Флори тут же вспомнились рассказы о том, что Паучихе приходилось искать жертв, чтобы услужить безлюдю. Неужели нечто подобное собирался сделать и Дарт? Она осторожно поинтересовалась, чьим страхом будет кормиться Паучий дом.

– Моим, – с напускной небрежностью сказал Дарт, а затем повернулся к Десу и скомандовал: – Неси!

Когда Дес убежал к машине, Флори получила от Дарта наставления: не нужно задавать вопросы, мешать и бросаться на помощь, если никто не просит. Подобные правила ей совершенно не понравились, но она промолчала, потому что сама увязалась с ними.

Дес вернулся с мешком в руках. Что бы ни лежало внутри, перспектива достать это явно его не радовала. Он с немым вопросом смотрел на друга, будто еще надеялся, что тот передумает.

– Ты уверен? – спросил Дес, скорчив гримасу. Дарт решительно кивнул.

Мешок вытряхнули, из него выпало нечто крупное, из плоти и крови, и покатилось по земле. Дарт невольно отшатнулся и врезался спиной в дверь. Его лицо вмиг стало мертвенно-бледным, в глазах появился нескрываемый ужас, однако он не отвернулся, продолжая смотреть под ноги, где лежала свиная голова.

Флори дернулась от неожиданности, хотя страха не испытала. Ее не пугала картина из лавки мясника – она видела подобное каждый раз, приходя на рынок. Почему же Дарт был так напуган? Природа страхов всегда сомнительна, а порой непредсказуема, потому что за каждым из них стоит история… Мысль прервалась, когда Флори ощутила на себе холодное дыхание, будто стояла на сквозняке или у входа в промозглую пещеру. Казалось, тепло ускользает из ее тела и всасывается в замочную скважину с противным хлюпаньем. Безлюдь забирал столько страха, сколько чуял вокруг себя. Насытившись вдоволь, он распахнул дверь, и Дарт ввалился внутрь, рухнув навзничь.

– Что с ним произошло? – прошептала Флори растерянно.

– Дарт предпочитает не рассказывать, – ответил Дес, а затем брезгливо отпихнул ногой свиную голову, чтобы расчистить путь.

Флори молча пошла следом и едва не врезалась в Деса, застывшего на пороге. Может, он хотел подразнить ее или нарочно помедлил, позволяя Дарту прийти в себя. Обернувшись через плечо, Дес заговорщицким шепотом сказал:

– Поверь, так проще всего задобрить безлюдя. Мой страх добыть намного сложнее.

– И чего же боишься ты? – Флори сложила руки на груди и скептически посмотрела на него, ожидая очередной скабрезной шутки.

– Мертвецов, – ответил Дес без тени улыбки. – С тех пор как нашел своего деда в винном погребе.

Его откровение пробрало до мурашек. Он не остался в долгу и задал тот же вопрос. Флори ответила, не задумываясь и ни на секунду не усомнившись. Чего же боится она?

– Пуговиц.

Дес неопределенно хмыкнул, видимо, посчитав ответ неудачной шуткой. Флори решительно протиснулась в дверь и шагнула в Паучий дом, прокручивая в голове один и тот же эпизод: как острый край ромба оставляет на щеке порез. Она рассчитывала вызвать страх, способный еще больше насытить безлюдя. Пусть он нажрется вволю, но раскроет свои тайны. Иначе для чего они здесь?

Дарт уже оправился от потрясения и снова выглядел уверенным, будто бы пару минут назад не трясся в панике при виде свиной головы.

Они начали поиски с верхнего этажа. Взбираясь по шаткой лестнице, Флори вспомнила Паучиху и ее гуттаперчевое тело, сползающее по ступенькам. Образ ожидаемо вызвал страх, и под потолком загремело, будто кто-то захлопал в ладоши, а эхо распространило звук.

Комнаты на втором этаже представляли собой маленькие ячейки – спальни, где раньше ютились строители Почтового канала. Кое-где даже сохранились железные скелеты коек. Здесь было слышно, как, надрываясь, скрипит крыша. Весь дом будто бы раскачивался на ветру, грозясь рухнуть в любой миг, и Флори, шагая по шаткому полу, чувствовала себя канатоходцем.

– Жутковато, – проворчал Дес, пробираясь через груду сваленных матрасов. От сырости они покрылись плесенью и провоняли затхлостью. – Только безумец согласится жить здесь.

– Лучше помолчи, – резко осадил его Дарт. Он явно знал что-то, позволяющее ему судить о лютине и ее жизни в безлюде. Он поведал историю Паучихи, пока они исследовали очередную комнату.

Паучиха пришла не по своей воле. Ее притащили сюда какие-то отморозки: заезжие торговцы или местные пьянчуги – неизвестно. Они не представлялись, когда издевались над ней и оставляли умирать в заброшенном доме. Единственный, кто помог ей, – сам безлюдь. Он предоставил убежище и предложил стать лютиной. Паучиха согласилась, о чем вскоре пожалела. Зверства, которые сотворили с ней, приучили дом к таким чувствам. С тех пор он требовал еще и еще.

После рассказа они надолго замолчали. Флори размышляла о судьбе тех, кто связался с безлюдями. Никто не становился лютеном по своей воле. Они соглашались, потому что у них не было иного пути. Остаться в безлюде или умереть. Разве это выбор?

Занятые мрачными мыслями и бесцельными поисками, они добрались до комнаты с запертой дверью. Хартрум. Флори сразу ощутила непоколебимую уверенность, что там скрывается кто-то живой. Он слушал, наблюдал, и его дыхание сквозило из-под двери, через щели и замочную скважину. Дарт не спешил входить туда.

– Ты заметила, что во всем доме нет жилой спальни?

– И никаких вещей.

– Думаю, ее комната здесь.

Флори пришла в недоумение. Если верить книгам, хартрумы считались неприкосновенной, охраняемой и почитаемой территорией – сродни алтарю, святилищу. Она и предположить не могла, что кто-то из безлюдей позволил бы прислуге поселиться в самом хартруме. Кажется, даже Дарт, знающий намного больше, был удивлен собственным предположением. Однако если Паучиха и хотела что-то скрыть, то лучшего тайника не нашла бы: комната, запертая на ключ и охраняемая силой самого безлюдя; комната, куда побоится сунуться любой – будь то домограф, следящий или любопытный лютен.

– Вернемся к нему в последнюю очередь. – Флори мягко коснулась его руки.

Пока они топтались у закрытой двери, Дес, не теряя времени, отправился в следующую комнату. Судя по металлическому лязгу, он снова обнаружил ржавые остовы коек, напоминавших о первых и единственных жителях дома.

Дарт и Флори остались в коридоре, чтобы осмотреть прогнившие ящики, приставленные к стене. В отличие от кроватей и матрасов, ставших неотъемлемой частью самого дома, нагромождение деревянных лотков выглядело довольно странно. В таких обычно хранили овощи или инструменты, а эти были напичканы истлевшим тряпьем и всяким мусором.

Переставляя очередной ящик, Дарт сказал:

– Помнишь, говорил тебе, что не помню, из-за чего подрался с Элом перед побегом? Я соврал.

Флори не знала, что сказать. Ей хотелось узнать о прошлом Дарта, но, видя, сколько боли приносят ему воспоминания, она бы предпочла никогда не обсуждать это. Своим молчанием она позволила Дарту выбирать, и он сам захотел поделиться историей своего страха.

Картинка приюта снова ожила. Флори быстро нарисовала в воображении знакомые кованые ворота, открытые для посыльного, и большой пустынный двор перед центральным входом, где директор самолично принимал коробки с пожертвованиями. В тот день посыльный привез еще одну коробку и подозвал Дарта, чтобы вручить ее. На бирке значилось: «От Луны» – и ни обратного адреса, ни слова больше. Дарт нетерпеливо открыл коробку прямо во дворе. То, что он увидел внутри, заставило его оцепенеть от ужаса. Наверно, он выглядел глупо, потому что ребята во главе с задирой Элом дружно загоготали. А посыльный, которого обманом заставили участвовать в жестоком розыгрыше, спешно укатил прочь.

Воображение продолжало рисовать картины, и Флори невольно представила в мельчайших деталях то, о чем рассказал Дарт: посылку, подписанную Луной, а внутри – волокна сизаля, похожие на светлые спутанные космы, прикрывают свиную голову, залитую липкой багровой жижей… Что творилось в умах тех, кто придумал это?

– Прошло десять лет, а я по-прежнему испытываю дикий ужас. – Очевидно, Дарту было неловко признаваться в своей слабости. Усилием воли он стер с лица всякий намек на трагичность и с кривой усмешкой добавил: – Хоть где-то пригодилось.

Флори попыталась найти правильные слова и быстро сдалась. Вряд ли Дарт ждал от нее жалости или утешения.

Между ними повисло молчание, а затем она отчетливо расслышала звуки расстроенного пианино. Раздалась нота, за ней другая, и хриплая мелодия стремительно заполнила тишину дома. Кто-то играл на клавишах. Это не мог быть Дес, потому что его силуэт мелькал в дверном проеме. Он так увлеченно исследовал комнату, что не замечал странных звуков. Флори посмотрела на Дарта так, словно считала его зачинщиком глупой выходки и требовала немедленно прекратить.

– Что это? – отчего-то шепотом спросила она.

– Дом требует еще.

За небрежной фразой скрывался простой ответ: безлюдь нарочно изводил их, рассчитывая поживиться новой порцией страха.

Дарт успокаивающе сжал ладонь Флори, а в следующий миг из соседней комнаты раздался оглушительный грохот. Дверной проем выдохнул в коридор облако пыли, и дом зашатался, словно марионетка на шарнирах. Вдвоем они бросились на шум и сразу же наткнулись на груду глиняных ошметков, отвалившихся от стены. Эта груда зашевелилась и разразилась ругательствами.

– Ты цел? – спросил Дарт, помогая другу выбраться из завала. В ответ Дес потребовал задабривания пирогами и бочкой лучшего вина, какое возможно найти в Пьер-э-Метале.

Пока Дес кашлял и отряхивал одежду, Флори и Дарт с удивлением разглядывали стену, от которой откололся кусок, обнажив потайной вход в хартрум. Иногда безлюди сами открывают секреты. Дарт толкнул дверь, и та легко распахнулась, словно только и ждала, что его прикосновения. Промозглый воздух с запахом сырости и гнилья вырвался из комнаты, заполнив собой все пространство.

Втроем, один за другим, они переступили порог. Хартрум был немногим больше, чем остальные комнаты, но нагромождение вещей скрадывало пространство. Около стен стояли коробки и ящики, напичканные тряпьем, служившим Паучихе одеждой.

– Вот дерьмо! – внезапно воскликнул Дес и с видом, будто его вот-вот вывернет наизнанку, бросился прочь.

Вслед ему раздался характерный хлюпающий звук – сигнал о том, что новая порция страха понравилась безлюдю не меньше предыдущих. Дарт попросил Флори уйти, однако она уже поняла, от какого зрелища ее пытаются уберечь.

Из стены напротив торчала часть туловища и голова – казалось, мертвец поглощен стеной или застрял в ней. Из его перекошенного, будто кричащего рта свисали нити паутины. Он находился здесь немало времени, но хорошо сохранился из-за низкой температуры, а может, стены хартрума особым образом влияли на тело. Раздумывать над этим не хотелось.

Флори была готова закричать от ужаса, но из груди вырвался только тяжелый вздох.

– Мальчишка из Общины. – Дарт сделал такой вывод по лохмотьям его одежды.

– Как Рин мог пропустить такое? Он что, слепой?! – негодовал Дес в коридоре, не решаясь подойти ближе.

– Он не проверил хартрум, потому что это не по Протоколу.

– Или проверил, но безлюдь скрыл от него тело, – предположила Флори и указала на ошметки глины на полу. Если безлюдь умудрился спрятать в стене потайную дверь, почему не мог проделать то же самое с… трупом?

Дарт согласился с ней и мрачно добавил, что, вероятно, этим объясняется убийство Паучихи. Если кто-то знал о жертве и не доложил следящим, он мог распорядиться информацией иначе: например, запросить за свое молчание высокую цену. Доступ к тоннелям безлюдей. Неужели Паучиха так легко предала Протокол, лютенов и своего безлюдя? Или сама угодила в чужую паутину, а когда осознала, поплатилась жизнью?

Любой охотник – чья-то жертва.

– Может, спросим у самого безлюдя?

Флори знала, что безлюди обладают речью, однако никогда не сталкивалась с говорящим домом, а потому сомневалась в своей идее. К тому же Дарт заявил, что ничего не выйдет, поскольку у них нет ключа от хартрума. Дома не болтали с чужаками и хранили молчание, чтобы уберечь себя.

– Попробуй, если хочешь, – в конце добавил Дарт.

Она решительно шагнула к стене, всерьез намереваясь заговорить с ней. Но стоило Флори подойти ближе, как под ногами что-то громыхнуло, и от пола вверх зазмеилась трещина, разрезая тонкую плоть стены. Кусок глины откололся, как скорлупка, освободив тело, заключенное внутри. Туловище дернулось, накренилось вперед, будто хотело добраться до Флори, а затем ей под ноги звонким градом посыпались пуговицы. Десятки, сотни разномастных пуговиц извергались из распахнутого рта мертвеца, словно заполняли все его тело. Когда в дощатый пол с глухим стуком вонзилось несколько латунных ромбов как на мундирах следящих, Флори резко отпрянула, и стены безлюдя жадно зачавкали. Он был способен сам прокормить себя, создавая условия, чтобы поживиться страхом каждого, кто переступит порог. Не стоило им болтать о том, чего они боятся. Безлюди могли хранить молчание, но всегда слушали.

После такой жуткой выходки Флори предпочла бы немедленно покинуть дом, однако Дарт решил бегло осмотреть первый этаж. Эти комнаты были ей знакомы: старое пианино, едва не придавившее их, дыра в полу, куда она провалилась. Где-то внизу лежала груда матрасов, там же находился вход в тоннели.

Чтобы попасть в подвал, Дарту пришлось спуститься по деревянным подпоркам. Очевидно, другого пути не было, а Паучиха, лазающая по перекладинам, не нуждалась в лестнице. Еще одна мера безопасности против незваных гостей. Флори подумала о том, что убийца Паучихи вряд ли смог бы незаметно пробраться сюда через тоннели. Значит, лютина знала его и впустила сама.

Они обсуждали это по пути к домографной конторе. Факты тасовались как игральные карты, детали лепились друг к другу, пытаясь соединиться в общую картину, и хотя события постепенно вставали в логичную последовательность, оставалось еще множество зияющих дыр. Был ли мальчишка из Общины случайной жертвой? Какую цель преследовал злоумышленник и что хотел получить от безлюдей? Почему ему так важен фамильный дом Флори и Офелии, который и безлюдем-то не числился? Ответы мелькали где-то на поверхности, но, стоило к ним приблизиться, ускользали, как стайка пугливых рыб.

В домографной конторе они застали только охранника, сообщившего, что второй день здесь никто не появляется. Дело не терпело отлагательства, и пришлось наведаться к Рину домой.

Он обитал на Озерных землях – престижном клочке земли, где селились любители водных прогулок, уединения и пасторальных видов. Когда-то на озеро мог попасть любой горожанин, а с тех пор, как территорию облюбовали богачи, здесь отдыхали лишь владельцы близлежащих особняков. Дом Эверрайна выделялся на фоне роскоши подчеркнутой строгостью линий и простотой форм, являясь воплощением самого Рина.

У ворот пыхтел автомобиль, переливаясь в лучах солнца белым перламутром. Когда на улицу выпорхнула Рэйлин, водитель вышел, чтобы услужливо открыть ей дверь. Девушка помедлила, заметив, что к ней направляются Дарт и Флори. Дес остался дожидаться их, чтобы не создавать толпу, но даже пара человек вызвала у Рэйлин негодование. Ее широкие, идеально лежащие брови сдвинулись к переносице.

– Даже не думай! – обратилась она к Дарту, выставив руку вперед, словно надеялась остановить его этим жестом. – Рина здесь нет, и лучше вам оставить его в покое.

Она бросила на них взгляд, не менее враждебный, чем ее тон и поведение.

– Я бы не стал беспокоить его по пустякам.

– Никаких дел! – строго сказала Рэйлин, будто была родительницей, принимающей решения за ребенка. – Из-за вас он сейчас в лечебнице, вам этого мало?

Ей удалось осадить напористость Дарта. Он извинился и выразил надежду, что все в порядке. Рэйлин кивнула с таким гордым видом, будто лично спасла своего жениха. О том, что произошло, она не обмолвилась ни словом, зато назначила виноватых.

– Конечно, вам плевать, что с ним. Решать свои проблемы, – тут она недвусмысленно покосилась на Флориану, – куда важнее, чем беспокоиться о других.

Дарт предпринял еще одну безуспешную попытку достучаться:

– Хотя бы записку ему передай.

Холодное молчание в ответ и жест водителю, чтобы он открыл дверь автомобиля, стоило воспринять как отказ. Это вывело Дарта из себя.

– Я прошу не невесту Рина, а его архивариуса!

Прежде чем скрыться в салоне авто, Рэйлин оставила за собой последнее слово:

– Захочешь поговорить с архивариусом, приходи в контору. А сейчас я Рэйлинноэла Вирджиния Хоттон. Всего хорошего, Дарт!

Она нарочно озвучила их имена, чтобы подчеркнуть разницу в статусе: четыре жалкие буквы не имели права указывать тому, чье имя едва поддавалось запоминанию. Наконец-таки Рэйлин показала свое настоящее лицо: строгая, гордая, самовлюбленная, она не имела ничего общего с образом той скромной прелестницы, что парила под потолком архива и улыбалась гостям на семейном празднике.

В душе Флори вспыхнул такой гнев, что она метнулась к автомобилю и выпалила:

– Передайте своему жениху, что при осмотре Паучьего дома он пропустил труп. Будет лучше, если Рин самолично исправит оплошность.

Рэйлин промолчала, но по тому, как изменилось ее лицо, Флори поняла: послание дойдет до адресата. Важнее здоровья домографа могла быть только его репутация.

Дарт чуял надвигающуюся беду, и предчувствие его не обмануло. Едва они вошли в дом, их тут же встретили Офелия и Бильяна, обе обеспокоенные и жаждущие поделиться новостью. Лютены созвали срочный совет в Ползущем доме, потому что схватили подозреваемого. Дарт мрачно взглянул на Деса, который устроил поджог, втянув в дело Франко, а потом столь беспечно обошелся с важными сведениями. Бросаться обвинениями было поздно; теперь следовало разбираться с последствиями необдуманных поступков.

– Рин должен узнать! – воскликнула Бильяна и тихо добавила: – Они же нарушают Протокол…

Известие о том, что домограф в лечебнице, привело лютину в замешательство. Только он мог приструнить упрямца Франко и призвать к порядку тех, кто пошел у него на поводу.

– Нужно погасить искру, пока не разгорелось пламя, иначе мы сгорим вместе с безлюдями. – Голос Бильяны дрожал от тревоги, однако когда она посмотрела на Дарта, ее лицо приобрело строгое и решительное выражение. – Не знаю, как ты это сделаешь, но ты должен.

В глазах лютины Дарт выглядел героем, способным решить любую проблему, однако после ее ухода вид у него был совершенно потерянным и разбитым. Он сидел на полу, схватившись за голову, и сокрушался от бессилия.

Напряженная пауза затянулась. Офелия задумчиво крутила локон у виска, Дарт застыл в позе озадаченного мыслителя, а Дес мерил холл шагами, действуя всем на нервы.

– Кажется, кто-то из лютенов раньше нас узнал, что Рин в лечебнице. Они воспользовались моментом, когда нет ни его, ни меня, чтобы провести тайный совет без Протокола… – Дарт шумно выдохнул и потер глаза костяшками пальцев.

– Зато у вас есть козырь в рукаве! – сказал Дес так жизнерадостно, будто речь шла о каком-то реальном выигрыше в карточной партии. При этом он не сводил глаз с Флорианы и хитро улыбался. – У тебя, Фло, остался жетон домографной конторы. В суде Рин представил тебя своей помощницей. По документам и со слов домографа ты имеешь полное право исполнять его обязанности. Явись на собрание и разгони их поганой метлой!

Идея поставить лютенов на место пришлась им по душе. Они спешили и потому отправились в Ползущий дом через тоннели. Уходя, Дарт попросил Деса побыть в безлюде до их возвращения.

– Дай отгадаю: чтобы приглядеть за Офелией? – прищурился тот и, когда его слова подтвердили, бросил вслед: – Может, уже начнешь выплачивать мне жалованье няньки?

Ползущий дом служил жилищем для пастуха, но в одно холодное лето мор прошелся по городу и уничтожил поголовье скота. Обнищав и отчаявшись, пастух повесился в своем доме, который спустя годы превратился в безлюдя. Его построили неправильно: на склоне, без вколоченных в землю свай и всяких подпорок, отчего дом медленно сползал вниз и был назван Ползущим.

Пробираясь в полумраке тоннелей, Флори старалась не думать о том, что ждет в безлюде, иначе бы тряслась от волнения, и Дарт, держащий ее за руку, сразу заметил это. Беспокойство нарастало вместе с тем, как петляющие коридоры уводили их дальше и дальше. Наконец они добрались до тупика – небольшой арочной двери. Вместо ручки к ней был приделан кнокер – металлическая голова быка с массивным кольцом. Дарт приложил ухо к замочной скважине и прислушался. Удостоверившись, что можно действовать, он слегка потянул за кольцо. Тонкая полоска света прорезала мрак тоннеля, и рокот голосов после звенящей тишины показался слишком громким. Флори попыталась заглянуть за спину Дарта, но увидела лишь зеленый бархат. Бильяна стояла у самой двери, расправив фалды своего плаща, – благодаря ее предусмотрительности лютены в комнате не заметили, что дверь приоткрылась.

Обсуждение было в разгаре: негодующие возгласы, гневные выкрики, несмолкаемый галдеж и короткие всхлипы. Подозреваемый не пытался возражать и защищаться, только хлюпал разбитым носом, пока лютены глумились над ним.

– Поддай ему еще, Корн, пусть вспомнит, с чего начинал.

– Забыл, ублюдок, как целый квартал выжег?

– Гореть тебе самому, раз так любишь огонь.

– Развеем твой пепел над кварталом Опаленных!

Услышав это, Флори смогла объединить разрозненные реплики. Лютены поймали того, кто раньше был причастен к пожару, превратившему в пепелище целый квартал. Улицы стали трущобами, а на дешевой земле поставили огромные ангары и склады.

– Франко, да заставь его говорить! – выкрикнул кто-то.

– Засунь ему горящую спичку в ухо, тогда точно голосок прорежется.

– У меня есть идея получше, – ответил Франко.

В памяти Флори всплыл его образ: тучный мужчина лет сорока, с багровым лицом и мясистым носом, будто весь опухший от собственной важности. Здесь он считал себя главарем. Его следующие слова, обращенные к собратьям-лютенам, прозвучали как приказ:

– Ведите мальчишку.

Спустя минуту кто-то притащил в комнату ребенка. Его испуганный плач сотряс стены и напомнил Флори ту ужасную сцену из суда, когда лютину Ви заставили признать вину ради спасения сына. Кажется, правосудие лютенов не впервой прибегало к подобной уловке, потому что никто из присутствующих не отреагировал на вопли мальчика. В груди Флори стремительно разгорался гнев, вобравший в себя все прошлые обиды на лютенов. Что себе позволяли эти дикари?

Пора было вмешаться. Дарт решительно распахнул дверь, уже не прячась, а напротив, желая привлечь внимание. Бильяна первой заметила его: скорбное лицо на миг озарилось надеждой, но тут же осунулось при виде Флорианы. Лютина ожидала увидеть домографа, а не самоуверенную девчонку с фальшивым жетоном.

– Добрый вечер, друзья! – торжественно начал Дарт. Его бодрый тон и широкая улыбка совсем не подходили случаю.

Все собравшиеся ошарашенно уставились на Дарта, словно на призрака, возникшего из воздуха.

– Я тебя не звал, – отрезал Франко, глядя на него исподлобья, по-бычьи.

– Вроде бы это совет лютенов, а не ужин в твою честь.

Дарта ничуть не смутила проявленная враждебность. Это лишь подстегнуло его к действиям. Он сделал несколько шагов вперед, чтобы оценить обстановку. Флори не осмелилась последовать его примеру, предпочтя остаться в тени Бильяны.

– Мы решаем важные дела, Дарти, – проговорила Лиза с наигранной издевкой. Она сидела на столе, закинув ноги на стул, словно забыла, как пользоваться мебелью и все перепутала. – Пока ты играл в детектива, мы нашли реального преступника.

Дарт даже не взглянул в ее сторону, от чего Лиза презрительно скривила алые губы.

– Вы проводите совет не по Протоколу.

– Того требовали обстоятельства, – попытался оправдаться лютен с солдатской выправкой и суровым лицом.

– Мы поймали того, кто убил наших товарищей и угрожал нашим безлюдям, – напыщенно заявил Франко, – а ты до сих пор с бумажками носишься.

– Я здесь ни при чем, клянусь, – отчаянно воскликнул обвиняемый, цепляясь за единственную надежду спастись.

– А вот сейчас заткнись, Прилс! – рявкнул Франко.

Услышав знакомую фамилию, Флори ахнула и наконец обратила взор на пленника. Его привязали к стулу и задвинули в угол комнаты – так, что был виден только оплывший, сгорбленный силуэт. Теперь у нее не осталось сомнений, что это Торнхайер Прилс. Тот самый Прилс, чья жена с позором выгнала ее с работы. Флори огляделась и среди толпы, сбившейся на небольшой кухне, нашла еще одного Прилса. С опухшими от слез глазами и дрожащими губами Бенджамин был легко узнаваем: он и дома зачастую выглядел таким же.

– Совет, проведенный без дозволения домографа, расценивается как заговор, – отчеканил Дарт, процитировав пункт из Протокола.

– И кто же нас остановит? Не ты ли? – зло прищурившись, прошипел Франко.

Дарт запнулся, и Флори поняла, что пора ей вступить в игру.

– Я, как представитель домографа. – Она сделала шаг вперед, выставив перед собой жетон. Кто-то издал удивленный возглас, кто-то, осознавая серьезность ситуации, раздосадованно выругался. Франко стушевался, но быстро вернулся к роли главаря и выпятил грудь.

– Рыбьи потроха, кто к нам пожаловал! Госпожа Гордер собственной персоной! Сколько смотрел на вас в суде, так и не понял, из чьей постели вы к нам выпрыгнули: от Дарта… или все же от домографа?

По толпе прокатилась волна сдавленных смешков.

Флори застыла на месте, не в силах вымолвить ни слова. Она будто бы выпала из собственного тела и наблюдала за всем со стороны: как Дарт набросился на Франко, как они покатились по полу, как лютены расступились, чтобы не мешать драке, а Лиза в азарте вскочила на стол, дабы не пропустить зрелища.

Вокруг закрутились, зашумели люди, кто-то толкнул Флори в бок, а затем схватил за плечо. Бильяна вывела ее из ступора одной короткой фразой: «Спасай мальчика».

Решение пришло молниеносно. Она кинулась в гущу глумливой толпы, увлеченной потасовкой. Никто не заметил, как Флори схватила Бена за шиворот и потянула за собой. Мальчишка даже не сопротивлялся, потому что был потерян и слишком напуган.

Когда они выскочили в коридор, прогнившие доски заскрипели, точно безлюдь угрожал обрушить пол под их ногами. Флори поторопила Бена, а тот со связанными руками оказался не быстрее черепахи. Им некогда было распутывать узлы и раздумывать, в какую сторону бежать. Наугад они кинулись в одном направлении, но вскоре уткнулись в тупик. Повернули назад, вернулись и затем попробовали еще раз. Услышав впереди странный шум, Флори замедлилась и увидела, как стены перед ними складываются, перемещаются и выстраиваются в новых положениях. Безлюдь пытался поймать их в ловушку.

От перестройки стен пол затрясся. Бен упал и взвыл от боли. Пришлось развязывать ему руки. Узлы оказались слишком тугими, и вместо того чтобы бороться с ними, она решила вытащить руки из пут. Попыталась растянуть веревки у запястий, поддела пальцем и – о, чудо! – худая ручка выскользнула. Не успела Флори освободить вторую, как услышала приближающийся топот. Кто-то гнался за ними. Она рывком подняла Бена на ноги и устремилась вперед: там, где недавно была глухая стена, образовалась дверь. Вместо спасительного выхода беглецов ждала лишь очередная комната – совершенно пустая, с черной от копоти стеной и болтающейся петлей на потолке. По коже пробежали колючие мурашки, ставшие иголками, когда за спиной раздался скрип двери.

Флори обернулась. Дорогу ей преградил долговязый парень с взлохмаченными космами. Его узкое лицо, покрытое пятнами угревой сыпи, перекосилось в злобном оскале.

Она судорожно огляделась, пытаясь найти выход. Окно было единственным способом выбраться на улицу в обход преследователя и лабиринта Ползущего дома.

Выждав, когда лохматый подберется поближе, Флори со всей силы ударила его в пах, заставив взвыть от боли и согнуться пополам. Выиграв несколько минут для побега, она подсадила Бена в окно, а следом полезла сама, получив вдогонку поток отборной брани. С трудом протиснувшись в узкий проем, Флори зацепилась за гвоздь и порвала подол юбки, оставив выдранный клок ткани на откуп безлюдю.

Выбравшись из комнаты, беглецы оказались заключенными между стенами. Западня стала медленно сдвигаться, грозясь раздавить их, как мошек. Заметив дверь справа, Флори метнулась туда, но с досадой обнаружила, что та заперта. С рокочущим звуком стены продолжали смыкаться. На миг она поддалась панике, осознав: они не успеют выбраться из лабиринта, не смогут обмануть безлюдя и скрыться от преследователя. Оставалась последняя надежда на спасение – отчаянная, безумная.

Металлический жетон с лязгом ударился о замочную скважину.

– Чуешь, чем пахнет? – выпалила Флори. – Пожаром. И ты умрешь в нем, если не выпустишь меня отсюда!

Гнев пылал в ней с неудержимой силой, и ей казалось, что она может поджечь безлюдя одним прикосновением. Стены замерли на месте, механизм в замке щелкнул, и дверь распахнулась, едва не сшибив ее с ног. Флори втянула Бена за собой в небольшое помещение с разветвлениями коридоров. Она вспомнила историю безлюдя: дом начался с маленькой хижины, постепенно достраивался, разрастаясь комнатками. Планировка сама по себе напоминала лабиринт, а безлюдь научился управлять стенами, меняя их расположение.

На сей раз им повезло оказаться в старой части дома. Единственная дверь вела на улицу и открылась, стоило Флори приложить жетон. Безлюдю не стоило повторять дважды. Совсем недавно он ощутил, что такое огонь, и не хотел, чтобы это повторилось.

Выбравшись на улицу, они ринулись вниз по склону, скользя и спотыкаясь. Бен зацепился носком ботинка за корень и покатился бы с холма, не успей Флори поймать его за шиворот. Это отняло у них драгоценные секунды. Помогая Бену подняться, она ощутила чье-то присутствие и кинула тревожный взгляд наверх. На них неслась борзая: серая свалявшаяся шерсть торчала клочьями, длинные лапы-ходули прыжками преодолевали расстояние, а маленькие глаза на вытянутой морде яростно сверкали. Псина очень напоминала их лохматого преследователя. Осознав, что это и есть обращенный лютен, Флори сорвалась с места, таща Бена за собой. На открытой местности им не спрятаться, но, спустившись в город, можно затеряться в толпе празднующих и сбить зверя со следа.

Она бежала со всех ног, кожей чувствуя приближение пса, и уже слышала его сиплое дыхание. Вдруг позади раздался испуганный визг Бена, и сильный толчок в спину повалил Флори. Она кубарем покатилась по склону, пытаясь зацепиться за что-то, чтобы замедлить падение. Сухие стебли травы расцарапали ладони, но спасли от сломанной шеи. Флори перекатилась на спину – и тут же оказалась прижатой к земле лохматой тушей. Дыхание перехватило от резкой боли, когда пес обеими лапами надавил на грудную клетку. Он навис над ней, роняя слюну из разинутой пасти. Выпученные глаза глядели со всей звериной яростью, как бы Флори ни пыталась отыскать в них проблеск человеческого разума. Она боялась пошевелиться, не сомневаясь, что пес вцепится в горло, если она будет сопротивляться.

Где-то поблизости рыдал испуганный Бен. Она хотела крикнуть ему: «Беги!», но не могла даже вздохнуть. В один момент ей померещилась мелькнувшая тень, а уже в следующий пес коротко взвизгнул и завалился на бок, оглушенный ударом.

Дес бросил камень обратно в траву и протянул руку, помогая Флори подняться.

– Как ты… здесь… – с трудом выдохнула она.

– Потом сказку расскажу. Хватай малого и беги.

– Дарт в доме.

– Я понял. Иди! – нервно отозвался Дес и, склонившись над оглушенным псом, стал снимать с запястья платки, очевидно, для того чтобы связать ему лапы.

Флори нашла мальчишку выше на склоне. Пока они спускались, Бен продолжал тянуть заунывную ноту, царапающую ей мозг, но успокаивать его было некогда. Она едва держалась на ногах от усталости, а ноющий балласт умудрялся упираться и капризничать. Они остановились, лишь добравшись до оживленных городских улиц. Флори наскоро оглядела наследника Прилсов: он отделался парой ссадин, грязными коленками и порванной штаниной. Вполне сносный вид для ребенка, которого успели похитить, связать, довести до истерики и едва не скормить псу. Можно сказать, Флори собиралась вернуть Бенджамина в целости и сохранности.

Переведя дух, они побрели в сторону Зеленого квартала. Вскоре мальчишка снова начал хныкать: он устал, требовал яблоко в карамели, жаловался, что у него болит коленка и нужно подуть на ранку. Флори терпеливо объясняла, почему не может решить всех его проблем.

Наконец впереди показался особняк Прилсов. Поначалу она собиралась просто оставить Бена во дворе, однако потом рассудила, что следует объясниться с госпожой Прилс и, возможно, направить следящих в Ползущий дом. В плену у лютенов по-прежнему оставался старший Прилс: если он причастен к преступлениям, его следовало сдать блюстителям правопорядка; а если обвинения были ложными – освободить.

Флориана поднялась на крыльцо и нажала на кнопку звонка. Бен высвободил руку и заколотил в дверь. Его усталость сразу куда-то улетучилась, а баловство и капризы приумножились, стоило ему попасть в привычную обстановку.

Им открыла Долорес. Бен юркнул в дом с проворством кота и диким визгом известил о своем возвращении. Когда Флори в двух словах обрисовала ситуацию, экономка ахнула:

– Хранитель с тобой! – Осознав, что Флори спасла хозяйского ребенка, Долорес засуетилась: – Присядь, ты выглядишь такой изможденной… Нет-нет, не сюда! Ну куда тебе в кресло, ты же его испачкаешь! Нет, на стул тоже не надо. Стой, не наступай на ковер, он после чистки. Ох, подожди минутку, я принесу из кладовой табурет…

Долорес ушла, оставив ее в гостиной, где Флори чувствовала себя неловко. Недолго она оставалась одна. Госпожа Прилс спустилась по лестнице, как вихрь. Ее лицо, прежде холодно-беспристрастное, оживила тревога.

– Откуда у тебя мой сын? – В ее голосе не слышалось упрека, скорее, недоумение и желание узнать подробности странного происшествия.

– Я… – она запнулась, не зная, с чего начать. Флори не успела придумать связный рассказ и повторила то же самое, что несколько минут назад озвучила Долорес. Мальчика пытались украсть, но ей удалось спасти его и привести сюда. Она хотела добавить, что господина Прилса тоже схватили, однако хозяйка дома внезапно воскликнула:

– Ох, вы спасли его! Спасибо!

Голос ее дрожал, и казалось, что она вот-вот расплачется, хотя в глазах не было ни слезинки. Она пригласила Флори присесть и позвала Долорес, чтобы та подала чай. Экономка появилась с табуретом в руках и раздосадованно махнула рукой, обнаружив, что чумазая гостья уже заняла кресло в кремовой обивке. Сама же госпожа натянуто улыбнулась спасительнице и ненадолго отлучилась к сыну.

Флори снова осталась одна и нервно заерзала на месте: ей следовало рассказать о произошедшем так, чтобы это звучало правдоподобно, но без лишних подробностей. Пока она размышляла, Долорес вернулась. С громким стуком сервиза она водрузила поднос на столик. Чтобы не молчать, Флори поинтересовалась, как поживает Лили, и экономка ответила, что девочка прекрасно себя чувствует без утомительных занятий по рисованию. Небрежная фраза задела, но Флори виду не подала, слушая о том, как новая гувернантка повела детей на городское представление. Долорес не преминула подчеркнуть, что у Клары хорошие манеры и безукоризненная репутация. Идеальный образ нарушал один недостаток: безответственность. Иначе как объяснить, что у нее на празднике украли ребенка, а она до сих пор не сообщила об этом.

– Видимо, Клара потеряла Бенджамина в толпе… – Долорес осуждающе покачала головой, а потом как бы невзначай добавила: – Не везет Прилсам с гувернантками, что за напасть.

От этих слов в груди стало горячо.

– Сложно найти человека, который умеет следить за детьми… или за своим языком. – Флори с вызовом взглянула на Долорес, едва сдерживаясь, чтобы не измазать белый форменный воротничок малиновым конфитюром, поданным к чаю. Возможно, она бы так и сделала, если бы в тот момент не вернулась госпожа Прилс.

– Итак, Флориана, – деловито сказала она и села напротив, – я бы хотела узнать все подробности. У меня есть немного времени, пока Бенджамина купают.

Госпожа Прилс дернула мизинцем, и Долорес тут же кинулась наливать чай. За годы экономку удалось выдрессировать так, что она понимала любой жест. Наполнив чашку хозяйки, Долорес поставила пузатый чайник на поднос, намекая, что прислуживать Флориане не намерена. Впрочем, та и не хотела угощаться. Несмотря на теплый прием госпожи Прилс, над ними по-прежнему витал призрак прошлого разговора, и Флори не собиралась болтать с ней за чаепитием, как с давней подругой.

– Это личная беседа, – вкрадчиво сказала Флори. Долорес поняла намек и, поджав губы, молча удалилась. Разделавшись с экономкой, Флори вернулась к сути разговора. По ее версии, она, обходя безлюди с проверкой, обнаружила двух пленников, но успела вывести только мальчика. Старший Прилс по-прежнему оставался у лютенов, судя по тому, что его супруга до сих пор пребывала в неведении. Флори не знала, удалось ли Бильяне освободить второго пленника и чем закончилась стычка в Ползущем доме. Возможно, ей следовало поторопиться и вызвать следящих, вместо того чтобы просиживать бархатное кресло.

– Мерзость какая. – Госпожа Прилс скривилась при упоминании безлюдя, а потом, точно слова доходили до нее с опозданием, добавила: – Вы говорили что-то о моем муже? Вы уверены, что там был он?

Вопрос застал Флори врасплох. Она ведь только слышала, как пленника называли Прилсом. Торнхайера Прилса ей доводилось встречать несколько раз. Он был почти вдвое старше своей супруги, всегда хмур и молчалив. Флори предпочитала с ним не сталкиваться и уж тем более не разглядывать. Допуская, что с похищением Прилса могла выйти путаница, она предложила спросить Бенджамина. Уж он-то наверняка узнал бы отца. Госпожа Прилс не оценила идеи, заявив, что ее сын слишком мал для таких вещей.

Их разговор прервался дверным звонком, и вскоре из холла появились двое следящих: один седовласый и кашляющий, другой моложавый и расплывшийся; а еще он шмыгал носом с частотой метронома. В дом Прилсов нагрянули две неприятные личности, которые будто бы переговаривались на своем простудном языке: шмыг-кхм-кхм-шмыг. Кашляющий первым обратил внимание на Флори.

– Это она, госпожа? – спросил он.

Хозяйка дома кивнула и добавила:

– Да, бывшая работница. Когда я ее уволила, она украла мои серьги, а потом похитила сына, но одумалась и вернула его, сочинив нелепую историю.

Флори застыла, шокированная не только ложью, но и резкой переменой в поведении. Пять минут назад госпожа Прилс любезно предлагала ей чай, а теперь обвиняла в преступлениях.

– Я ничего не крала, – твердо заявила Флори, стараясь сдержать дрожь в голосе.

– Вы не раз показали свое преступное лицо, милочка! – фыркнула Прилс. – Мне следовало тщательнее проверять ваше прошлое, чтобы не подвергать опасности семью.

Ее большие и стеклянные, точно у куклы, глаза окинули Флори презрительным взглядом, и стало очевидным, что госпоже Прилс известно о том случае с подменой бумаг. Напрасно Флори надеялась сохранить это в тайне. Пока она, застыв в оцепенении, сокрушалась о своем раскрытом прошлом, госпожа Прилс продолжала:

– Один раз я пожалела ее. Но там, где одно преступление сходит с рук, тут же замышляется другое…

– Я не крала вещи и уж тем более не похищала ребенка. Я его спасла! – отчаянно выкрикнула Флори. – Это подтвердит господин Прилс! Он был там и все видел. – Поняв, что сохранить все в тайне не удастся, она выпалила: – Лютены похитили его и притащили в Ползущий дом.

– Вы так настаиваете на вашей лжи? – Госпожа Прилс лукаво сверкнула глазами и позвала: – То-о-орн!

Звенящее эхо наполнило комнату и растворилось в напряженной тишине. Все ждали, что произойдет дальше. А дальше из глубины комнат в облаке табачного дыма выплыл полноватый мужчина с редкими тусклыми волосами, зачесанными назад. Теперь Флори была готова поклясться, что в Ползущем доме был именно он – Торнхайер Прилс.

– В чем дело? – в своей строгой манере спросил он. Зов супруги явно отвлек его от важного дела.

Следящий нервно кашлянул.

– Простите, господин… вас сегодня не похищали?

– Вы нездоровы? – с презрительной гримасой выдал он, чем напрочь отбил желание следящего задавать глупые вопросы. Затем Прилс повернулся к супруге: – Я же сказал, что занят.

Она сконфуженно промямлила что-то в ответ и задобрила слова натянутой улыбкой, которую Прилс уже не увидел, покинув гостиную. С его уходом следящие оживились и воспылали бравым энтузиазмом.

– Вы дали ложные показания, кхе-кхе, – заявил кашляющий растерянной Флориане. – Вам придется пойти с нами.

Возразить она не успела – шмыгающий подскочил к ней и одним отточенным движением скрутил руку, нацепив кандалы на запястье. Следящий не разменивался на любезности, делал все быстро и четко. Флори твердила, что ни в чем не виновата, просила выслушать ее и проверить Ползущий дом, чтобы убедиться: она не врет. Однако никто не проявил ни малейшего сочувствия, а Долорес стояла с таким торжествующим видом, будто готовилась получить почетную медаль.

Прежде чем ее затолкали в патрульную машину, Флори пересеклась взглядом с госпожой Прилс. В ледяных глазах не было ни капли сожаления – только злость и высокомерие.

Зловонный запах тюрьмы и лязг решеток разбудили притупленные ощущения. Воздух встал в горле, не способный превратиться ни во вдох, ни в выдох. Ее словно душили чьи-то холодные и сильные руки. Флори стояла посреди камеры, но будто падала в ледяную бездну воспоминаний.

Все началось сразу после похорон. Пока в фамильном доме шло расследование, сестер определили в приют. Они попали в незнакомое место, когда больше всего нуждались в защите родных стен. Их вырвали с корнем, растоптали, уничтожили. Едва оправившись, Флориана заговорила об опекунстве, но ей не доверили судьбу младшей сестры. Приют искал опекунов среди родственников сироток, а из близких у них осталась лишь троюродная тетка-грымза. Жизнь с ней и ее кошачьим выводком не сулила ничего хорошего. Тем не менее директор упорно пытался связаться с предполагаемой опекуншей, но в ту глухомань, куда она забралась, письма не доходили, забывая дорогу еще на полпути. Приют стал временной тюрьмой, где сестры ожидали, когда им определят другое место заключения.

Однажды к Флори пришла безумная мысль: раз директор приюта ищет их далекую родственницу, нужно помочь ему поскорее решить проблему. Так появилось поддельное письмо. Троюродная тетушка рукой Флори писала, что узнала о трагедии и хочет взять племянниц под свое «сломанное крыло». Она бы приехала за ними, да только с травмой дальний путь не выдержать, поэтому тетушка умоляла отправить племянниц к ней в деревню. За этим скрывался план побега: покинуть приют, уплыть на пароме до деревни в глуши, а оттуда перебраться в Лим, где их ждал родной дом. Флори надеялась, что там знакомые помогут получить опекунские бумаги.

Вначале все складывалось, как задумано. Директор с легкостью клюнул на обман, поскольку к тому времени поиски дальней родственницы его утомили. Сестрам-сироткам купили билеты, сопроводили их до парома и выдали необходимые документы. Они благополучно добрались до Лима и неожиданно узнали, что их выселили. Власти сделали единственную поблажку – закрепили за Флорианой статус опекуна, а после сестры вернулись в Пьер-э-Металь, где их ждал фамильный дом… и следящие.

Они появились на пороге через пару дней. Флори открыла им двери, уверенная, что бояться нечего, ведь она предусмотрела все: оформленное наследство на дом, опекунство и сопроводительное письмо из академии для поиска работы. Однако забыла о главном – обмане, что позволил им сбежать из приюта.

Ее обвинили в подлоге и скрутили руки, как преступнице. Флориана до сих пор помнила момент, когда разбросанные на полу документы, их мнимая защита, превратились в бессильные бумажки, истоптанные сапогами следящих. Уличив ее в обмане, в подлинность этих документов никто не поверил. Офелию отправили в приют, а саму Флори – за решетку…

Горькие воспоминания внезапно прервались. Следящий из реальности, тот самый кашляющий старик, принес ужин и, просунув в окошко жестяную тарелку с кашей, объявил, что допрос перенесли на завтра. «Ярмарка», – коротко пояснил он. Как и прочие горожане, следящие не хотели утруждать себя излишней работой в праздники.

Пытаясь отковырнуть ложкой комок застывшей каши, Флори успокаивала себя: впереди у нее целая ночь, чтобы придумать, как отвечать на вопросы, если Дарт не придет на помощь раньше. А он обязательно придет, как делал раньше. Мысли о нем вселили в нее надежду. Оставив засохший ужин в тарелке, она прилегла на грязный матрас, брошенный на пол. Маленькое окошко под потолком медленно поблекло и замерцало отблесками праздничных огней. «От Ярмарки не скрыться даже в камере», – с горькой усмешкой подумала Флори.

Вокруг было непривычно тихо, будто она осталась единственной преступницей в городе. Откуда-то доносились приглушенные голоса. Если судить по времени и тюремному режиму, сейчас следящие сменялись: одни уходили с дневного поста, другие заступали на ночное дежурство.

От усталости Флори провалилась в короткий тревожный сон. Ее беспокоило странное чувство, будто кто-то смотрит на нее. Когда она открывала глаза, вокруг сгущалась темнота, в которой если кто и прятался, то оставался незамеченным.

Постепенно темный прямоугольник под потолком стал выцветать до предрассветного серого. И тогда комната очнулась от скрежета железной двери. Она притворилась спящей, чтобы следящий поскорее ушел, но быстро поняла, что этот человек не уйдет. Она почувствовала, узнала его по тяжелой поступи, хриплому дыханию и животному страху, что змеиным клубком заворочался у нее в животе. Флори оцепенела, перестала дышать, будто надеялась, что это сделает ее невидимой.

Замок тревожно щелкнул, за ним послышались шаги – слишком близкие, слишком опасные. Она больше не могла бездействовать. Страх дошел до той точки невозврата, когда желание затаиться резко сменилось желанием напасть первой. Флори вскочила на ноги и метнулась к двери, рассчитывая, что эффект внезапности поможет улизнуть. Но человек среагировал молниеносно, поймав ее одной рукой и швырнув обратно на матрас. Когда она пришла в себя, огромный силуэт угрожающе навис над ней.

От него несло табаком и уксусом – первым он набивал карманы, вторым чистил латунные пуговицы на мундире. От кисло-горького запаха затошнило, и Флори отползла назад. Человек наблюдал, как она трусливо забивается в угол, и, судя по кривой усмешке, нарисовавшейся на его квадратном лице, ему нравилось видеть ее слабой и напуганной. У Флори не хватило сил, чтобы скрыть истинные чувства: они прорвались откуда-то из глубины, заполнили ее целиком, вытравив остатки смелости и достоинства.

– Снова ты здесь, сестрица Гордер.

Его металлический, будто бы нечеловеческий, голос царапал слух. Безобразный шрам на шее, который он носил с гордостью, как боевое ранение, объяснял природу странного тембра, похожего на скрежет. Что бы ни было сказано таким голосом, все звучало пугающе. Этому человеку нужен был не собеседник, а покорный слушатель.

– В прошлый раз мы не договорили, верно? Что ж… За это время мы достигли новых высот. Я стал командиром, ты – воровкой. Польщен, что ты так хотела встретиться со мной. – Он потянулся, чтобы погладить ее по щеке, и Флори дернулась назад, ударившись затылком о стену. – Хочешь, чтобы я отпустил тебя?

– Это решать правосудию. – Она не попалась на старую уловку.

– А ты, как прежде, несговорчива, – проскрежетал он. Тонкие губы искривились в улыбке-оскале, а в следующий миг он резко набросился на нее.

Флори вскинула руки, чтобы защититься, и уперлась ладонями в его широкую грудь. Силы были неравны, и ее слабое тело почти без сопротивления повалили на пол, а затем придавили пыхтящей тушей, лишив возможности двигаться. Острый край пуговицы на его форме больно уткнулся в грудь, а резкий запах ударил в нос – две эти детали окончательно завершили возвращение Флори в прошлое: в ту самую ночь, когда Кормонд Тодд появился в ее камере.

Полгода назад он служил обычным следящим и стоял в оцеплении фамильного дома, отгоняя зевак, слетевшихся на новость о гибели владельцев. В их первую встречу Тодд преградил Флори дорогу и заявил:

«Туда нельзя, госпожа».

«Это мой дом», – едва сдерживая слезы, промолвила она.

«Он закрыт, пока ведется следствие», – сухо ответил он, даже не пытаясь выказать сочувствия.

«Нам с сестрой негде жить».

«Мне жаль», – сказал он дежурно. Слова ради слов.

После сестер-сироток отправили в приют. Там произошла вторая встреча с Тоддом. На сей раз, явившись в одиночку, он вел себя дружелюбнее и задавал совершенно бестолковые и путаные вопросы. Флори забыла, что у нее спрашивали и что она отвечала, но запомнила мелкие детали того разговора. Кормонд волновался, от чего потел и постоянно поправлял воротник мундира; изучал ее сальным взглядом и ни разу не посмотрел в глаза. Скрежет его голоса был невыносим, но особенно гадко звучало обращение «сестрица Гордер», похожее на утробное рычание. Прощаясь, Кормонд положил руку ей на плечо и пообещал во всем разобраться.

Их третья встреча снова произошла на пороге фамильного дома. Когда Флори открыла дверь, именно голосом Кормонда прозвучало обвинение в подлоге; именно он скрутил ей руки и затолкал в служебную машину, приковав к специальному кольцу в потолке. Пока напарник гнал автомобиль, Кормонд сидел рядом с арестованной, упиваясь своей мнимой властью. Он покрутил перед ней ключом от кандалов, а потом произнес:

– Я могу отпустить тебя, если захочешь.

Она кивнула, не осознавая, что следящий предложит в обмен на освобождение. Когда липкая рука скользнула ей под юбку, Флори резко дернулась, ударив Тодда локтем в нос. Он коротко гикнул и уронил лицо в ладони. Сквозь пальцы просочилась кровь, он судорожно попытался вытереть ее, но лишь размазал по физиономии. Следящий за рулем не удержался от комментария.

– Кормонд, тебя побила закованная девушка? Ну и ну. – В словах следящего читалась усмешка, от которой Тодду окончательно снесло голову.

Поздней ночью он открыл камеру.

– Заглянул, чтобы пожелать тебе сладких снов, сестрица Гордер, – прорычал он, стараясь говорить тихо.

– Госпожа Гордер, – поправила она. В ее ситуации это звучало глупо, однако она хотела сказать что-то наперекор и проявить гордость.

– Какая же ты госпожа? – Он криво ухмыльнулся. Флори медленно поднялась, чтобы не смотреть на Тодда снизу вверх. – В тюрьмах никаких господ нет. А ну иди-ка сюда!

Ему хватило пары шагов, чтобы оказаться рядом. Он схватил ее и припечатал к стене, чтобы подавить сопротивление. Флори попыталась извернуться, вырваться из крепких рук. В какой-то момент ноги подкосились, и она сползла вниз, неудачно наткнувшись щекой на острый край пуговицы-ромба. Боль придала решительности, и Флори со всей силы ударила следящего по колену. Что-то хрустнуло – а в следующий миг Тодд повалился назад. Она рванула из камеры прочь и в коридоре налетела на дежурного следящего, прибежавшего на шум.

Тодд обвинил ее в попытке сбежать, однако его сослуживцы прекрасно понимали, что произошло на самом деле. Последующие дни, проведенные за решеткой, Флори слышала обрывки разговоров и ловила любопытные взгляды. Все знали о поступке Тодда и обсуждали его с ехидством, насмешкой, глумлением… но без всякого сочувствия к его несостоявшейся жертве. На нее ходили посмотреть, будто на диковинного зверя в клетке: «А вот и представительница семейства Гордер, несговорчивая особь, дважды поколотившая Тодда. Ха, ну и слабак этот Тодд, а еще метит в командиры!»

С тех пор Флори боялась следящих как огня, в каждом из них видя мстительного, озлобленного и униженного Тодда.

Воспоминания пронеслись в голове за долю секунды – яркие вспышки, пробуждающие подавленную ярость. Снова оказавшись в своем кошмаре, она отчаянно вцепилась в мундир следящего, а затем истошно закричала. Когда к губам прижалась липкая, потная ладонь, Флори впилась в нее зубами. Тодд отдернул руку и ею же нанес удар. Щеку опалило резкой болью, от которой перехватило дыхание. Флори перекатилась на колени, чтобы подняться, но тяжелая туша навалилась сверху, прижав к полу. Железная хватка сдавила горло, помешав снова закричать.

– Тебе никто не поможет, – прошипели ей в ухо. – Они будут держать тебя, если я им прикажу.

Флори стиснула в дрожащих пальцах последнюю надежду на спасение и заставила тело расслабиться. Когда она обмякла, Тодд подорвался. Может, он и впрямь испугался, что не рассчитал силы и придушил ее. Даже если так, в нем говорило не осмысление совершенного ужаса и даже не жалость. Флори нужна была ему живой – лишь это встревожило его, заставило проверить пульс на ее левой руке, совсем позабыв о правой. Миг – и в шею рядом со старым шрамом вонзилось острие ромбовидной пуговицы. Флори незаметно оторвала ее, когда укусила Тодда, а теперь, вложив в удар все оставшиеся силы, измученно наблюдала, как он с воплем вытаскивает пуговицу из-под кожи, как кровь капает на его мундир.

Шрамы – это отметины уязвимых мест, и она ударила туда, используя свой единственный шанс. Рана была неглубокой, но Тодд испугался по-настоящему. Прижав ладонь к шее, он выскочил из камеры.

Дверь клацнула замками, словно пасть чудовища, поглотив жертву и заключив ее в темном чреве камеры. Сейчас это показалось Флори освобождением. Она медленно выдохнула, чтобы унять бешено колотящееся сердце, и скользнула взглядом вниз, на пол, где остался лежать окровавленный кусок металла – уже не оружие, способное нанести увечья, а деталь уродливой формы.

Флори закрыла глаза и вдруг осознала, что больше не боится ни синих мундиров, ни их ромбовидных пуговиц.

Флори ждала, что за ней придут, как только Тодд доложит, что заключенная напала на него. Если ему удалось замять дело, будучи простым следящим, то командирский статус закрепил за ним привилегии, и на этот раз она так просто не отделается. Когда тревожное ожидание стало невыносимым, перед камерой возник следящий – кривоносый тип с красными от недосыпа глазами. Загремела связка ключей, лязгнул замок.

– Выходите, госпожа Гордер.

Она замерла в растерянности и пробормотала:

– Я думала, в тюрьме нет господ…

Следящий растерянно пожал плечами и распахнул дверь шире, пропуская Флори. За ночь ее ноги отекли, ссадины и ушибы налились ноющей болью. Ковыляя по коридору, она спросила, куда они идут.

– За вами пришел друг.

Сердце замерло при мысли, что Дарт снова ее спас, но затем волна разочарования смыла всякую надежду. Арестованных могли отпустить так легко лишь в том случае, если за них внесен залог. Следящие были жадны до денег и как флюгеры под потоками ветра поворачивались в том направлении, куда обращала их жажда наживы. Только откуда у простого лютена такая сумма? Неужели Рин постарался? Теряясь в догадках, она опустила взгляд под ноги и заметила кровавые следы: цепочка вела из коридора к узкой двери уборной. Флори почувствовала укол совести, но подавила в себе эти ростки сострадания. Тодд получил по заслугам, и все, что она могла сделать, – пожелать ему здравия.

В сопровождении следящего Флори вышла в холл. В раннее время вокруг не было ни души. Так она думала, пока не заметила силуэт у окна. Человек обернулся на звук шагов и встретил пришедших сдержанной улыбкой. Это был мужчина средних лет, тщательно скрывающий свой возраст: подтянутой фигурой в костюме модного нынче кроя и кофейного цвета, щегольским платком, повязанным на шее, иссиня-черными волосами и строгими бровями, явно подкрашенными басмой. Только морщины и хриплый голос выдавали его немолодые годы.

Незнакомец ответил следящему скупой благодарностью, а тот, подобострастно кивнув, скрылся. Флори растерянно посмотрела на своего спасителя и сказала:

– Я… не знаю вас.

– Главное, что мой сын знает вас, – проговорил он с хитрой улыбкой, а затем поманил за собой на улицу.

Прямо у лестницы их ждал автомобиль. Флори устроилась на заднем сиденье рядом с незнакомцем.

– Не могли бы вы прояснить… – начала она, когда автомобиль тронулся, но мужчина поднял указательный палец вверх, что следовало расценивать как просьбу замолчать.

– Не люблю разговаривать в дороге. Лучше полюбуемся городом.

Флори хотела выяснить, кто он такой и куда ее везет, и все-таки послушно повернулась к окну.

Пьер-э-Металь начинал пробуждаться в преддверии четвертого дня Ярмарки. Город вдали от проточных водоемов ценил каждую каплю пресной воды и лишь в один праздничный день относился к ней с расточительством. Сегодня проходить под окнами и балконами было опасно, ведь на тебя могли вылить целое ведро – на счастье.

Из окна Флори наблюдала, как на улицах развешивают голубые гирлянды и расставляют столы, чтобы к обеду подать фаршированного карпа. После чего гулянья продолжатся на городской площади у фонтана, пышущего озерной водой.

Автомобиль быстро домчал их к Зеленым холмам. Где же еще жить такому щеголю? Флори украдкой поглядывала на человека, сидящего рядом, пытаясь найти знакомые черты. Ни одного имени, ни малейшей зацепки. Она терзалась догадками, пока автомобиль не остановился у длинной лестницы, ведущей в дом из белого камня. Фасад был увит плющом, обрамлявшим эркерные окна, лестницу охраняли бронзовые львы, а дверь встречала искусно вырезанным узором с вензелями, из которых вырисовывалась монограмма: «ДГ».

Их встретил мажордом – низкорослый парень в странном золотом одеянии. Оглядев обстановку, Флори поняла, что идея его облачения состоит в том, чтобы сделать его невидимым. В доме его могли бы принять за кусок портьеры из парчи, жаккардовую подушку с дивана или напольную вазу. От обилия золотистых тканей и блестящих поверхностей рябило в глазах.

Служанка, что принесла кофе, тоже носила золотую форму. И даже платье, предложенное Флори на смену ее грязной одежде, оказалось из тонкого атласа того же оттенка, что и весь интерьер. Она не хотела становиться частью золотого безумия, но отказаться было бы невежливо. Служанка привела ее в ванную и помогла переодеться. Испорченное платье отправили в починку и обещали вернуть через час в лучшем виде. Ее принимали с такими почестями, что становилось неловко. В чужом наряде Флори чувствовала себя потерянной, и единственной привычной вещью был носовой платок с вышивкой, найденный в кармане старого платья. Новое же оказалось велико – рукав перекручивался и небрежно спадал с одного плеча, но милейшая служанка рассыпалась в комплиментах. Наравне с лестью в ее обязанности входило хранить секреты. Когда Флори спросила, как зовут хозяина дома, то получила весьма странный ответ: «Господин сам выберет, как представиться».

Кто же этот таинственный незнакомец и чей он отец? Может, и нет никакого сына, а фраза – просто приманка, чтобы она добровольно села в машину. Тревога нарастала. Флори решила бы, что угодила в очередную ловушку, если бы не всеобщая обходительность и дружелюбие. Сложно подозревать тех, кто организовал тебе королевский прием.

Хозяин дома дожидался в гостиной. Когда служанки, две золотые пчелки, покинули комнату, он любезно спросил:

– Предпочитаете кофе со сливками или с апельсиновым соком? – и кивнул на поднос.

– Я предпочитаю узнать ваше имя, господин, чтобы понимать, кому обязана. – Флори мягко улыбнулась, не желая показаться грубой.

– Джефферсон Гленн. – Он произнес свое имя с такой ухмылкой, словно собирался произвести впечатление, хотя Флори впервые его слышала.

Она растерялась и не нашла ничего лучше, чем тоже представиться. Господин Гленн подал ей наполненную чашку, неприлично долго задержавшись взглядом на оголенном плече, когда Флори потянулась в ответ. Она поправила съехавший рукав платья и тут же вернула чашку на стол. Не стоило пробовать напитки в чужом доме.

– Я бы хотел попросить об ответной услуге. – Господин Гленн сделал паузу, чтобы Флори уяснила, на какой ответ он рассчитывает. – Не могли бы вы пообещать, что забудете о случившемся и никому ничего не расскажете?

Она догадывалась, к чему он клонит, но ей было противно даже думать об этом.

– Вы же понимаете, о чем я?

Флори нервно скомкала носовой платок в руках и мотнула головой, что означало «нет». Улыбка Гленна в один миг померкла, от чего лицо сделалось суровым и жестким. Отбросив всякие намеки, он решительно заявил:

– Все, что случилось в камере, должно там и остаться. Сделайте вид, что вам приснилось. Почудилось. Что угодно. Но об этом никто не должен знать.

– Не должен знать о том, что тюремный командир – последний ублюдок? – переспросила она, глядя собеседнику в глаза. Гленн первым отвел взор. Он понял, что грубостью ничего не добьется, и вернулся к непринужденному тону:

– Согласен, такие поступки никого не красят. Да, это безрассудно, но вы же смогли остановить его.

Он многозначительно посмотрел на Флори.

– Я воткнула ему в горло пуговицу от мундира, – выпалила она.

– О, да вы опасная девушка. – Гленн усмехнулся и приложился к кофейной кружке. Причмокнув губами, он продолжил: – Мой вам совет, дорогая: молчите. Таково условие вашей свободы. Если проболтаетесь, вас упекут за решетку, ведь по факту вы напали на следящего.

– Я защищалась, потому что он… он…

– Что?! – Вопрос прозвучал одновременно с бряцаньем чашки, которую Гленн небрежно поставил на стол. – У вас есть доказательства его намерений? Нет. А у него есть пуговица. И кто же всадил ее в горло? Вы! – он ткнул пальцем в сторону Флори. – Подделали документы, обокрали своих работодателей, похитили ребенка, а после попытались сбежать из камеры, напав на следящего. Очень похоже на скользкий путь преступницы, не находите?

Флори почувствовала, как в груди стягивается тугой узел. Ей были неприятны манипуляции Гленна. От дружелюбной обходительности он резко перешел к угрозам, но, быстро осознав, что ошибся, притворился сочувствующим мудрецом, дающим совет. Она хотела ответить что-то резкое, способное осадить богача, однако ее положение не позволяло. Флори не знала этого человека и его истинных намерений. Зато он знал ее – даже то, о чем она никому не рассказывала; сведения, доступные только следящим. Ее бросило в жар от ужасной догадки: Гленн говорил с Тоддом и действовал в его интересах. Неужели от нее решили избавиться? Свидетели скажут, что она покинула тюрьму целая и невредимая. Никто не знает, что она здесь, заточенная в золотой клетке. Широко распахнутыми глазами Флори посмотрела на Гленна, вальяжно раскинувшегося на диванных подушках. Хозяин дома, положения, жизни.

– Откуда вы знаете обо мне? – дрожащим голосом произнесла она.

– Бросьте, Флориана. Вы показались мне весьма сообразительной девушкой. Так неужели думаете, что я бы поручился за незнакомку лишь потому, что мой сын просил за нее?

Он достал из кармана портсигар и закурил. От резкого табачного запаха у Флори закружилась голова. С трудом удалось сосредоточиться, чтобы уловить, о чем ей говорят.

– Конечно, вначале я узнал, кто вы такая и почему попали за решетку. Окажись там какая-нибудь легкодоступная девица, с которыми путается мой сын, я бы даже пальцем не пошевелил. – Он бросил взгляд куда-то за спину Флори и широко улыбнулся: – О, сынок, доброе утро! Смотри, кого я тебе привел.

Флори обернулась: в дверном проеме, словно окаймленный золотой рамой, стоял Дес. Он слышал слова отца, потому и выглядел сконфуженным. А вот Гленн вместо того, чтобы сгладить неприятную ситуацию, подчеркнул ее неуместной фразой:

– А мы тут как раз о тебе говорили.

Затем он стряхнул пепел прямо в кофейную чашку, словно демонстрируя свое пренебрежительное отношение ко всему окружению.

– Да-да, я слышал, – рассеянно пробормотал Дес. Все его шутовство и бравада разом куда-то исчезли. Он стоял, опустив голову и ссутулив плечи, похожий на провинившегося ребенка.

Флори впервые видела его таким. В ее представлении Дес был похож на этот дом – напыщенный, вызывающий, жеманный. Но сейчас он будто бы смыл с себя золотую пыль наигранности и предстал в своем настоящем обличье.

– Кофе? – невозмутимо продолжал Гленн. – Или, может, сигару?

Дес отказался, заявив, что пришел за Флори. Не дожидаясь приглашения, она переметнулась к нему. Дес взял ее за руку, и в его мягком, дружеском жесте было что-то успокаивающее. Без слов они поняли, что хотят одного и того же: поскорее уйти.

Господин Гленн, однако, не собирался так просто отпускать их. Он слишком любил красочные обертки и игру на публику.

– Считай, это мой подарок тебе, сынок.

– Оу, первый за последние три года? Как мило.

– Первый, от которого ты не посмеешь отказаться.

Гленн медленно подошел к сыну, словно рассчитывал таким образом увеличить свое отцовское влияние.

– Я подарил тебе безбедную жизнь. Шикарный дом. Образование. Дорогие вещи. И кого я вижу перед собой, сынок? Тупоголового лицедея в дешевых ботинках. – С кривой усмешкой Гленн стряхнул пепел под ноги. Дес с почти равнодушным видом проследил за тем, как серые крупицы опадают на мыски его обуви.

– Я думал, мы все обсудили вчера.

Невзирая на спокойствие в голосе, Флори чувствовала напряжение, исходящее от Деса. Он был на пределе и мог взорваться в любую минуту. Возможно, отец этого и добивался. Ей пришлось вмешаться, чтобы предотвратить катастрофу:

– Дес, нам пора.

Внезапно господин Гленн скривился, от чего на его вытянутом скуластом лице пролегли глубокие морщины.

– Как ты его назвала? – Он перевел на сына презрительный взгляд: – Ты что, сменил имя? Имя, на которое я заработал?

– Это было не имя, а скороговорка, чтобы потешить твое самолюбие.

– Тебя зовут Дейлор-Максимиллиан Гленн, – прошипел Гленн-старший, сжимая кулаки. Пепел от сигары продолжал сыпаться на роскошный ковер.

– Да-да, повторяй почаще, в твоем возрасте пора тренировать память, – огрызнулся Дес.

Оба знали болевые точки друг друга и безжалостно палили в них. Слова сына так задели Гленна, что он перестал сдерживаться и разразился криками:

– Ты все делаешь назло! Я заработал на твое имя, а ты его предал! Я воспитывал тебя как единственного наследника, чтобы передать дело, а ты растоптал и это!

– Так отдай все одному из своих незаконнорожденных. Уверен, в Пьер-э-Метале найдется несколько наследничков. А если проехаться по ближайшим городам, то насобираешь целую бригаду!

Эти слова стали искрой, пробудившей пламя. Гленн наотмашь ударил сына по лицу. Перстень на мизинце рассек ему губу, но Дес даже не дернулся.

– Кажется, нам пора, – подытожил он. Выступившая из царапины кровь казалась слишком темной на его бледном лице.

Гленн-старший стоял, потирая руку. По нему нельзя было прочесть, что он чувствует: то ли удовлетворенный гнев, то ли неловкое сожаление. Однако все трое были так поражены разразившимся скандалом, что даже не попрощались.

– Надеюсь на вашу благодарность, Флориана, – крикнул хозяин дома вслед.

Притворившись, что не услышала этого, она поспешила за Десом. Мажордом, услужливо открывший перед ними дверь, выглядел как очередная насмешка.

– Всего доброго, господин, – пробормотал он, выбрав обезличенное обращение. Наверняка прислуга в доме знала о конфликте между отцом, пекущимся о статусном имени, и сыном, что пренебрег своим сомнительным наследием.

Они спустились во двор по длинной лестнице, миновали бронзовые ворота с витыми прутьями, а потом еще долго тащились по улице к автомобилю, который Дес оставил вдалеке от родительного дома. Зная снобизм отца, ему стоило проделать то же самое и со своими ботинками – добротными, грубо прошитыми, слегка истертыми на мысках из-за привычки Деса пинать все, что попадается под ноги. Он и сейчас не пропустил ни одного встречного предмета. Мелкие камни приземлялись со стуком, жестяные банки грохотали по мощеной дороге, а пустые папиросные коробки катились с глухим звуком – это заполняло напряженную тишину между ними.

Наконец они добрались до автомобиля, и его потрепанный пыльный салон показался самым надежным убежищем. Флори выдохнула и достала из кармана платок, чтобы вытереть кровь с лица Деса. Он резко отстранился от ее руки и нахмурился:

– Не нужно меня жалеть.

– Тогда смой кровь сам. Меня мутит от одного вида. – Флори бросила платок ему на колени и демонстративно отвернулась.

Они ехали в напряженном безмолвии, пока Дес не затормозил на обочине. Облако пыли взметнулось из-под колес и тут же проникло в открытые окна. Флори закашлялась, и пришлось выбираться из машины, чтобы подышать свежим воздухом. Они не проехали и середины пути, остановившись возле бульвара. Крохотная булочная на углу манила распахнутыми окнами, украшенными гирляндами из печенья в форме рыбок. Дурманящий запах сдобы витал в воздухе и дразнил пустой желудок.

Спустя пару минут они уже сидели за уличным столиком, поглощая рогалики с шоколадно-ореховой пастой. Рядом остывал кофе с двумя сахарными кусочками в форме рыбок, выброшенными на берег блюдца.

– Любимая булочная мамы, – торжественно объявил Дес, будто представляя друга при знакомстве. – Мы видимся здесь по выходным.

Флори с улыбкой отметила, что это хорошая традиция.

– Ну, если не учитывать, что это единственное место наших встреч.

– Не буду спрашивать, почему ты не приходишь в родительский дом.

Дес промолчал, притворившись, что увлечен важным делом. Он придвинул чашку к себе, наклонился, окунул кончик языка в кофе и, заключив, что еще слишком горячо, решил не рисковать. За это время в его голове созрел целый рассказ.

– Год назад булочную закрыли. Всю зиму она простояла с заколоченными окнами, а потом я поступил как ребенок… нет, как дурак. С чего-то я решил, что встречи с мамой зависят от этого места, и не мог допустить, чтобы оно закрылось. Вот и выкупил его.

Неожиданно в нем проявилась новая, непознанная грань личности: нечто хрупкое, мягкое и уязвимое, что обычно прячут за семью замками.

– Ты не подумай, что я хвастаюсь, – спешно добавил он, почесав кончик носа, – просто хочу сказать, что не такой уж я неудачник, каким меня считает отец.

Но Флори думала совсем о другом, и ей бы потребовалось немало времени, чтобы объяснить все это.

– Не оправдывайся за чужое мнение о тебе. Мы всегда будем неудачниками для тех, кто не понимает наших ценностей.

Дес благодарно улыбнулся и приободрился.

Флори хотела спросить у него так много, что терялась и не знала, с чего начать, а тут еще булочница мельтешила перед глазами. С самого их появления здесь длинноногая блондинка навязчиво маячила у соседнего столика, явно добиваясь внимания Деса. В конце концов она не выдержала и подошла. Предлог отвлечь его рабочими вопросами не сработал, и булочница, скользнув по Флориане оценивающим, едва ли не ревнивым взглядом, ушла.

– Передавай привет Девену! – крикнул Дес вслед.

Вряд ли его услышали. Булочницу уже перехватили покупатели у прилавка.

– Муж Лии держит охотничий домик в Хмельном квартале, неподалеку от моей таверны, – пояснил Дес и улыбнулся как будто виновато.

Флори вспомнила фасад с чучелом оленя и висящей под ним табличкой «Девен и ружье». Местные заведения всегда поражали оригинальностью, и сейчас ей выпал шанс узнать, как таверна Деса получила свое название. Не похоже, что у булочной «Утро на бульваре» и «Паршивой овцы» был один владелец. Дес рассказал, что вывеску булочной не менял специально. Многие посетители даже не знали, что теперь всем заправляет не потомственный пекарь, а владелец питейного заведения. А вот с «Паршивой овцой» вышло иначе.

– Когда я выкупил таверну, то первым делом выбросил старую вывеску. Правда, погорячился и сделал это прежде, чем придумал новое. Потом вспомнил дурацкую привычку называть заведения именами владельцев. Ну, знаешь, когда идешь по улице – и вывески пестрят чьими-то именами, будто повсюду торгуют людьми…

Дес уловил удивление Флори и рассмеялся:

– Вот и мы с таверной тезки. «Паршивая овца» – неудавшийся сын, позор семьи и все такое. Это говорит обо мне даже больше, чем новое имя.

Флори удивилась, как Дес умудрился сменить имя. С удостоверяющими жетонами это было невозможно. Тот, кто родился бедняком, даже заработав приличное состояние, не мог получить «богатое» имя. Точно так же и Дес, родившись в семье богачей, не смог бы скромно отсечь лишние буквы.

– У меня исключительный жетон, – хмыкнул он. – Родители разругались, пока спорили, как меня назвать. Отец все боялся продешевить. Представь, что для такого сноба значило бы промахнуться с количеством букв в имени наследника. И знаешь, что он придумал? Попросил выгравировать инициалы. Я не человек, а аббревиатура. Д.М.Г. Он даже фамилию не стал записывать полностью – переживал, что короткая. Так что я мог назваться любым именем, которое подходило под инициалы. – Он протянул руку и представился: – Десмонд Говард.

– Это имя подходит тебе намного больше, – сказала Флори, пожимая его ладонь.

– Отец считает, что, оставшись Максимиллианом, я бы бросился с энтузиазмом заниматься его лесопилкой. Лесопилка, – повторил он и скривился, будто кислятину проглотил. – Мы с отцом часто ругались, а потом я свалил из дома. Колесил по разным городам с музыкантами, играл на улицах и в тавернах, ловил редкие письма от матери, пока не получил известие о ее болезни. Я вернулся только ради нее, но жить в их доме отказался и поселился на чердаке таверны. Ну, его ты знаешь. Вначале работал управляющим, потом сдал вещи «Дейлора-Максимиллиана» в ломбард, а на вырученные деньги выкупил таверну. Но даже тогда я остался балагуром, неучем, размалеванным болваном, пивной пробкой… Да, мой отец не скупится на комплименты.

Он замолчал, отвлекшись на еду, а Флори задумалась над тем, что услышала. Для нее открылась истинная причина, почему Дес так относился к домографу. Риндфейн Эверрайн – выходец из богатой семьи, образцовый сын: гордость родителей, домосед с прекрасным образованием, престижной работой и очаровательной невестой, удваивающей семейный капитал. Воплощение всего того, кем самого Деса хотели видеть родители; кем он мог бы стать, подчинившись их воле. Что бы ни делал Рин, это служило Десу укором: «Смотри, каким нужно быть, чтобы родители тобой гордились. Смотри, что ты предал…» Понимал ли он сам причину своего отношения к Рину? Пожалуй, нет. Дес не был похож на человека, который копает так глубоко.

Отодвинув от себя тарелку, он сказал:

– Должен кое в чем признаться. После первого суда я поехал к отцу, чтобы попросить помощи. Его связей наверняка хватило бы, чтобы вытащить Дарта. Но я даже из машины не вышел. Струсил, аж до сих пор стыдно.

Отчего-то Флори вспомнила Кормонда Тодда. Она не представляла, что можно встретиться со своим страхом после того, как он мучил тебя и остался, несмотря на все попытки забыть о нем. Но жизнь слишком странная штука: страх приходит снова затем, чтобы дать возможность побороть его.

– Прости, что втянул тебя в семейный скандал, – продолжал Дес. – Так нужно. Мой отец никогда не помогает просто так, и я был вынужден пообещать, что помогу в ответ… Тебя он просил о чем-нибудь?

Флори покачала головой. Она хотела забыть тот разговор, ту встречу в тюремной камере и все, что связано с Кормондом Тоддом. Пока она в Пьер-э-Метале, то не проронит ни слова, но потом, обезопасив себя и сестру, не оставит его безнаказанным, будь он командиром всех командиров.

– Не хочу, чтобы ты думала, будто чем-то ему обязана.

– Значит, ты спровоцировал скандал, чтобы разорвать вашу договоренность?

Дес поджал губы и развел руками, будто бы Флори спросила очевидную вещь, не требующую ответа.

– Единственный навык деловых переговоров, который мне пригодился. Помогает расставаться с девушками без объяснений. Хотя… зря тебе раскрыл карты.

Она раздраженно фыркнула:

– Я не собираюсь становиться твоей девушкой.

– Как так? Даже после моей слезливой истории? – Он удивленно вытаращил глаза, будто и вправду был поражен, что его способ не сработал.

Флори легонько толкнула его ногой, и Дес, дернувшись, ударился коленом о столешницу. Чашки тревожно звякнули на блюдцах, Дес захохотал, а она поняла, что в очередной раз попалась на его глупую шутку. Взгляд скользнул по его запястьям; сегодня на них были повязаны платки в цветах Ярмарки: синий – на левом, зеленый – на правом.

– Ты всегда закрываешь запястья, – вдруг сказала она, и его смех резко прекратился. Лицо стало серьезным.

– Хочешь узнать, что я прячу?

– Шрамы, – коротко сказала Флори, и ее уверенность, кажется, удивила Деса.

– Откуда знаешь?

– Бинтовала тебе руку после аллергии на сонную одурь.

– И почему сразу не спросила о них? Вижу ведь, что любопытно.

Она пожала плечами:

– Мы тогда были едва знакомы.

На лице Деса медленно нарисовалась лукавая улыбка. Он оперся локтями на стол, чтобы наклониться к Флори и тихо сказать:

– Значит, ты признаешь, что мы сблизились? Насколько? Сколько сантиметров осталось между нами?

– Болван.

– Не обижайся ты, ну! Просто не вижу здесь трагедии. История эта давняя, драмы столько не живут.

– Пытаешься заговорить меня?

– Раскусила. – Он цокнул языком и сдался: – Рассказывать особо нечего. Вот, смотри.

Одним ловким движением он стянул с левой руки платок и показал запястье: на красной коже, стянутой шрамом от ожога, отчетливо выделялись грубые белые рубцы.

– Доской придавило, – сказал Дес. – На лесопилке такие случаи не редкость. Отец постоянно таскал меня за собой, так что мне выпадало немало шансов попасть в передрягу. Когда обрабатывали доски для дамбы, я захотел посмотреть, как их опускают в смолу. Полез я туда, а одна возьми и сорвись, прямо на запястье. Горячая смола, знаешь ли, сомнительное удовольствие… Отец оплатил лучших врачевателей, чтобы спасти руки, которые нужно протягивать партнерам и использовать для подписания договоров. Да-да, он так и сказал. – Дес нервно хохотнул. – Короче, я испортил себе карьеру еще в детстве. Такие дела.

Флори была так поражена, что не смогла и слова вымолвить, только надсадно вздохнула.

– Мы так много говорим обо мне, словно сегодня день моего рождения… или похорон.

– Какой же ты болван. – Она покачала головой.

– Начинаешь повторяться.

– Рыбья башка.

– Так-то лучше.

Он подмигнул ей, высунув язык, и захохотал так заразительно, что Флори не смогла сохранить серьезное лицо. Если бы смехом можно было залатать душевные раны, Дес вылечил бы их все.

Появление Флори в «Паршивой овце» напомнило падение звезды: она предстала перед ними в золотом сиянии, и все замолчали, уставились на нее завороженно, словно собирались загадать желание. В небольшой комнатке, обитой темным бархатом, стало совсем тесно. Офелия бросилась обнимать сестру и едва не столкнулась с Дартом, который явно намеревался сделать то же самое. А тут еще подоспел Коул со стаканами на подносе и застопорился в дверях, боясь лезть в толкучку.

– Посторони-и-и-ись! – заорал Десмонд.

Все послушно расселись по местам, чтобы Коул смог подать стаканы и наполнить их виноградным соком из графина. Он зря старался, потому что никому не было дела до напитка.

Несмотря на улыбку, Флори выглядела уставшей. Бессонная ночь нарисовала синие круги под глазами, и даже ее лицо, обычно румяное и свежее, будто чайная роза, приобрело серый, как листья крестовника, оттенок. Она казалась такой хрупкой и беззащитной, что Офелия не выпускала ее из крепких объятий, пока Дарт рассказывал о Ползущем доме.

Слушая это не в первый раз, она не переставала поражаться безрассудству Дарта, затеявшего потасовку; смелости Флори и Бильяны, спасших пленников; и острому чутью Деса, который решил не отсиживаться без дела. Когда лютены поняли, что подстрекатель Франко попался на нарушении Протокола, они разбежались по безлюдям как тараканы. Дарт хотел поговорить с Прилсом, поэтому пришлось волочиться к нему домой. Экономка Прилсов приняла его за попрошайку (после драки вид у него был соответствующий) и пригрозила вызвать следящих. Для острастки даже обмолвилась, что сегодня они увезли отсюда хитроумную воровку. Вскоре стало ясно, что она говорила о Флори. Вызволить ее из тюрьмы могли большие деньги или убедительные аргументы, произнесенные какой-нибудь влиятельной персоной вроде господина Гленна.

Потом настал черед Флори представить свою версию событий. На словах о заключении в камере сестра напряглась. Она боялась следящих после того случая с подлогом бумаг и, даже рассказывая о спасении, выглядела встревоженной.

– Я до сих пор не понимаю, – продолжала Флори, – почему Прилс соврал следящим и не сказал про похищение.

– Вот подлец, – сквозь зубы процедил Дарт.

– Ты сегодня невероятно мягок, – пробормотал Дес. Видимо, у него на языке крутились слова похлеще.

Торнхайер Прилс принадлежал к тем дельцам, что не думают о репутации, когда на кону большие деньги. Пожар, ставший причиной трагедии, был не единственным грязным пятном в его карьере. Махинации с бумагами, захват земель, запугивание конкурентов и подкупы привели к тому, что Прилс стал крупнейшим, а вместе с тем самым влиятельным игроком на строительном рынке. Вряд ли он стал бы лишний раз обращаться к следящим, а разобраться с обидчиками мог и без них. Лютены дерзнули засунуть руку в пасть зверя, не представляя, насколько он опасен.

Дарт считал, что Рин должен вмешаться и предложить Прилсу решить все мирно. Возможно, удастся откупиться землями – ресурсом, который строитель оценит выше всего прочего. Лютены пытались поймать одного врага, а нажили себе нового. Нужно постараться, чтобы так влипнуть. Десмонд сгоряча выругался, за что получил замечание и был вынужден впредь подбирать выражения. Из его пламенной речи Офелия поняла, что голова у лютенов с пивной котел, а мозгов ни капли.

Комната для важных гостей таверны превратилась в сцену с единственным актером. Он правдоподобно отыгрывал гнев, удивление, замешательство и сарказм, лишь бы разогнать мрачное настроение присутствующих. Выступление Деса прервалось, когда дверь распахнулась и на пороге возник Рин. Выглядел он странно: с его серого костюма ручьями стекала вода, а в мокрых волосах торчали мелкие ромашки. Офелия сразу поняла, что случилось, но Дес, конечно, не упустил возможности поиздеваться.

– Ты купался в чае или тонул в детской ванночке? – спросил он и закатился от смеха, схватившись за живот.

Рин был мрачнее тучи и даже чем-то на нее походил: кожа имела болезненно-серый оттенок, глаза метали молнии, а стекающие струи воды грозились затопить комнату.

– Рин! – воскликнула Флори. – Рады тебя видеть!

– Особенно таким, – подтвердил Дес из-за стола, едва сумев втиснуть слова между истерическими смешками.

– И я рад вернуться. Хотя не рассчитывал появиться в подобном виде. – Он бросил свой портфель в кресло, снял пиджак, который впору было выжимать, и пробормотал: – Ненавижу эту традицию.

Водный день Ярмарки по праву считался самым веселым и непредсказуемым праздником на неделе. Ты мог идти по улице – и внезапно получить освежающий душ от местных жителей. В обычный день такое назвали бы настоящим хулиганством, а сегодня подобную проделку считали чем-то вроде гадания. В воду добавляли множество ингредиентов, символизирующих разные пожелания: например, вода с цедрой апельсина желала здоровья, а теплая вода с мятой отгоняла злых духов и беды. Рину досталась ромашка. В здешних краях она росла вдоль дорог, считалась «цветком путешественников» и сулила дальнюю дорогу.

– Зато тебе выпадет шанс уехать от этой традиции, – подбодрил приятеля Дарт. Его личность художника, в которой он застрял второй день подряд, была обходительна и миролюбива.

А вот личность Деса во все времена оставалась язвительной и смешливой. Тем не менее он проникся проблемой и даже предложил сменную одежду. Лицо Рина перекосило, но не в его ситуации было отказываться. Дес и Рин ушли наверх шерстить гардероб, а Офелия, уловив взгляды Дарта и смущение Флори, поняла, что ей бы тоже не мешало куда-нибудь отлучиться. Она быстро нашла предлог и сбежала, чтобы проведать Таю и остальных.

Еще задолго до появления на кухне Офелия услышала громогласный голос Лу. Судя по обрывкам фраз, она ругала бестолкового разнорабочего. Проведя в качестве помощницы пару дней, Офелия успела уяснить, что для главной по кухне любая работа, выполненная не ею самой, признавалась либо тунеядством, либо разгильдяйством. Появлению Офелии обрадовались все, даже грозная Лу. Сола бросилась с объятиями и уже в последний момент вспомнила, что перепачкалась, разделывая карпа. Кухня провоняла сырой рыбой, и Офелия быстро сбежала оттуда.

На лестнице она неожиданно столкнулась с Дартом. Он даже не извинился и помчался вниз. Стоило оставить их на десять минут – и уже успело что-то произойти.

– Что тут у вас стряслось? – спросила Офелия, когда вернулась.

Обитая бархатом комнатка напоминала сундук изнутри, а одиноко сидящая Флори – золотое сокровище в нем. Сестра не ответила, а лишь отмахнулась. Почему-то старшие считали, что их молчание может удовлетворить любопытство младших. Однако Офелия и без объяснений понимала: между Дартом и Флори что-то произошло. Она прикусила губу и обеспокоенно сказала:

– Если это из-за меня, то…

– Ты здесь ни при чем, – оборвала Флори. Вздохнула жалостливо-печально, а потом добавила: – Он лютен. Есть Протокол, суд и его клятва на службе. Я не хочу, чтобы он рисковал жизнью.

Флори отвернулась и шумно вздохнула, будто пыталась побороть подступившие слезы. Тем печальнее звучали ее слова о Дарте. Погрустить вдоволь сестры не успели, потому что вернулись Дес и Рин, одетый в странный наряд, похожий на халат.

– Больше ничего не налезло. – Дес развел руками.

Телосложением он напоминал подростка немногим старше самой Офелии, а рядом с широкоплечим, статным домографом и вовсе казался худым, как щепка. Удивительно, что в гардеробе Деса вообще нашлась одежда по размеру. Рин явно чувствовал себя неуютно в таком виде, однако старался сохранить серьезное лицо.

– Выглядишь так, будто сбежал из лечебницы, – ляпнул Дес, и Флори, как главный миротворец в их компании, тут же попыталась исправить ситуацию:

– Как твое здоровье, Рин? Говорят, ты провел в лечебнице пару дней.

Он нахмурился, явно не желая обсуждать это, но все-таки рассказал, что произошло. Узнав, что в Паучьем доме обнаружили труп, Рин незамедлительно вернулся к работе. Пришлось переполошить следящих и заявиться с патрулем в Паучий дом. Осмотр продлился до утра, а затем еще несколько часов следящие пытались вызволить тело из стены. Безлюдь не хотел отдавать добычу и противился, пока не вмешался домограф. После Рин связался с главой Общины, чтобы сообщить о судьбе пропавшего мальчика, но вместо ожидаемых обвинений получил молчание. Это не было похоже на человека, который прежде не упускал ни единой возможности выступить против безлюдей и окрестить их главным злом. Сейчас его бездействие наталкивало на мысль, что глава не хотел предавать дело огласке.

Рин признал, что ошибался, не допуская Дарта к осмотру безлюдей. Не будь он таким упрямцем и приверженцем Протоколов, расследование могло бы продвигаться намного быстрее. Из уст Рина монолог о вреде правильности звучал более чем странно, а еще страннее Офелии казалось то, что Флори согласно кивала и ни разу не возразила. Наконец-таки эти зануды начали понимать, как устроен мир.

Рассуждения Рина могли затянуться, если бы Десмонд, уставший слушать его, не напомнил о себе многозначительным покашливанием. Он протянул руку, будто просил подаяние, и сказал:

– Ты собирался дать нам ключ от Дома-на-ветру.

Рин нахмурился и тем не менее полез в портфель за пеналом, где хранил все ключи. Никаких ярлыков и опознавательных знаков на них не было, но домограф справился без подсказок. Он вытащил длинный ключ с витиеватым узором на основании и передал его с нескрываемым недовольством.

Перед уходом Дес напомнил, что костюм сушится на кухне.

– А если одежда провоняет дымом? – проворчал Рин.

– Потерпишь. Мы же как-то терпим твое общество, – с серьезной миной заявил Дес и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью. Без него в комнате стало тихо и как-то уныло.

Рин снова уткнулся в портфель, пытаясь что-то отыскать и попутно объясняя:

– У меня есть несколько сведений о вашем доме.

Сестры молча наблюдали, как Рин возится с бумагами, раскладывая их на столе. Он делал это невыносимо медленно и скрупулезно, как будто нарочно тянул время. Наконец он сказал:

– Наутро после праздничного ужина я, как и обещал, отправился изучать ваш дом. Первое, что я обнаружил, – отсутствие лютена. Вы его спугнули, и он больше там не появился. Впрочем, важно другое. – Он заглянул в какую-то бумагу, нахмурился и продолжил: – Я обнаружил особые свойства у безлюдя, потому и попал в лечебницу. – Тут он повернулся к Офелии и спросил: – Можешь подробно рассказать о ночи, когда на дом напали?

Просьба показалась странной, и сестры растерянно переглянулись. С той поры произошло множество других событий, что притупило остроту воспоминаний. Однако Офелия попыталась выудить из памяти как можно больше деталей. Рин слушал внимательно, не перебивая и делая в бумагах какие-то пометки. Когда она закончила, он задал пару уточняющих вопросов:

– Значит, буфет упал сам? И в нем ничего не разбилось?

Офелия точно помнила, как деревянная махина, заполненная посудой, рухнула на грабителя. Ее даже сдвинуть с места удавалось с трудом, не то что случайно опрокинуть.

– Я точно видела, как буфет упал, и слышала звон разбитой посуды. Не знаю, почему все осталось целым.

Именно из-за этой детали Флори вначале не поверила ей. Они так и не смогли объяснить странное явление, а потом и вовсе забыли о нем. Рин довольно кивнул, словно убедился в своей правоте, и продолжил:

– А теперь вынужден вернуться к событиям более давним. Для полноты картины мне необходима информация, поскольку в официальных документах я нашел нестыковки и…

– Спрашивайте, Рин! – Флори не выдержала его пустого многословия. Он кивнул и выпалил:

– Как погибли ваши родители?

Решительность Флори тут же погасла – не того вопроса она ждала. Во время их ошеломленного молчания Рин дважды извинился и уже открыл рот, чтобы извиниться в третий раз, но Флори перебила его:

– Несчастный случай.

– Вам объяснили, что произошло?

– Возможно… я плохо помню те дни. – Флори пожала плечами.

– Они сказали, папа сорвался с лестницы, когда полез чинить крышу.

Офелия помнила все: порой она возвращалась к этим мыслям, пытаясь свыкнуться с тем, что родителей больше нет.

– А мама услышала шум и выбежала на балкон. Наклонилась, чтобы посмотреть вниз, и прогнившие балясины переломились.

Сегодня она проговорила это до конца и не заплакала, а ведь не так давно не могла дойти даже до «крыши». Все еще было больно, но уже по-другому. Боль не стояла комком в горле, готовая вырваться слезами, а опустилась на глубину, угодила в клетку и теперь тихо свербела между ребер.

– Вам соврали.

Рин взял одну из бумаг и повернул к ним так, чтобы они могли прочесть.

– Это заключение следящие проигнорировали. В нем говорится, что ваши родители погибли от отравления сильным ядом.

Наступила пауза – длинная, тяжелая, как баржа на Почтовом канале. Офелия не могла объяснить, откуда в ее голове взялся такой образ, но совершенно точно чувствовала, как по позвоночнику медленно ползет что-то ледяное, вытесняя воздух из легких.

Рин не торопился: позволил им осознать услышанное и оправиться. Флори издала короткий, почти истеричный выдох, похожий на всхлип, а Офелия не сдержала слез. Рин подал ей платок.

– Мне очень жаль, что приходится говорить об этом…

– Расскажите все. И пожалуйста, не делайте долгих пауз. Медленную правду пережить ничуть не легче. Так что сэкономим время. – Слова Флори звучали по-деловому, будто она не хотела превращать разговор во что-то личное, а стремилась держать Рина на расстоянии, не показывая ему своих истинных чувств.

Он кивнул и заговорил, больше не прерываясь и не используя лишних слов. Чету Гордер убили пары редкого яда. Смертельной дозой можно надышаться за час. Следящие обнаружили это при первом же осмотре чердака, когда несколько людей почувствовали недомогание. Позже им стало известно, что обнаруженный яд выделяется единственным видом ящериц, обитающих на самой южной границе. Следящие предпочли скрыть этот факт, потому что не смогли объяснить, откуда в Пьер-э-Метале взялась экзотическая рептилия.

– Ниоткуда, – перебила Флори и подняла на домографа полный уверенности взгляд: – Яд источает сам дом. И наиболее опасное место – на чердаке, в хартруме.

Рин одобрительно кивнул:

– Да, Флориана. Я пришел к тому же выводу. Несколько человек, исследовавших место происшествия, обратились в лечебницу. Дело замяли, потому что следящие попросту не захотели рисковать своим здоровьем.

– Но рискнули нашими жизнями, умолчав обо всем, – презрительно фыркнула Флори.

– А вы еще верите в смелость и благородство следящих?

– Я успела убедиться в том, что они даже слов таких не знают.

Флори поджала губы, явно вспомнив какой-то эпизод из прошлого. Рин нервно постучал пальцами по столешнице и продолжил:

– Исследуя чердак, я почувствовал симптомы отравления. Это не первый опасный безлюдь в моей практике. После нескольких неприятных эпизодов я перестал осматривать хартрумы, но здесь не смог бездействовать. Как итог – снова попал в лечебницу. Там и узнал, что за отраву получил от вашего безлюдя. Ящерного дома, если позволите, поскольку его второе свойство – регенерация. Он научился восстанавливать то, что является его частью: например, возвращать целостность разбитой посуде и мебели, – как сделал с буфетом. Правда, странно, что безлюдь не выбрал одну из вас своей лютиной.

Сестры переглянулись, подумав об одном и том же.

– Он звал, – ответила Флори. – Все время, что мы жили там, Офелия слышала голос на чердаке. Просто мы боялись туда заходить…

– …и думали, что там призраки, – добавила младшая. Флори легонько толкнула ее ногой под столом, намекая на то, что необязательно рассказывать о таких глупостях.

– Картина начинает проясняться. – Рин задумчиво погладил бороду. – Полагаю, о редком яде из безлюдя узнали именно от следящих, потому и решили охотиться на него. А вот какие у него могли быть мотивы, нам расскажет ценовщик.

– Ценовщик? Из столицы? – пораженно переспросила Флори.

– Да. Ризердайн направил сюда своего специалиста, чтобы он осмотрел безлюдя и установил, какую ценность тот представляет. Если поймем цель преступника, вычислить его будет куда проще.

Тут Рин спохватился и вспомнил о времени. Карманные часы остались в костюме, и ему пришлось прервать разговор, дабы не опоздать.

– Ценовщик приезжает сегодня. Я обещал его встретить и сразу отвезти в Ящерный дом, – пояснил он. – Вы не возражаете, если я приведу в ваш дом ценовщика?

– Это уже не наш дом, – сухо ответила Флори. – Делайте, что считаете нужным.

Рин пообещал прийти, как только появятся новости, сгреб бумаги в портфель, который в сочетании с его нынешним одеянием смотрелся нелепо, и ушел на поиски своего костюма.

Визит в Дом-на-ветру не прошел даром, хотя обнаруженную деталь и уликой назвать было сложно. Безлюдь пропах табачным дымом, да таким резким и въедливым, что одежда пропиталась им. Дес точно определил, что это какая-то непомерно дорогая курительная смесь, сыгравшая роль приманки для Дома-на-ветру. Значит, кто-то тайно проник туда, не используя ключа. Трюк с приманкой знал ограниченный круг людей: Рин и Дарт открыли эту особенность; Флори и Десу довелось участвовать в задабривании домов; а Офелия внимательно слушала все их разговоры. О приманках также знал Мео. При жизни он был правой рукой домографа, а теперь эту негласную должность занимал Дарт. Как злоумышленнику стало известно о приманках? Самый очевидный ответ объяснял, почему первой жертвой стал Мео, – он владел важной информацией и выдал ее перед смертью.

Предположение погрузило Дарта в мрачные раздумья. Он застыл в кресле и стал похож на готическую скульптуру в саду. Казалось, он даже не слышал, как Флори и Дес обсуждают дальнейшие действия, и не заметил, что друг ушел, чтобы проверить торговые точки, где продавали редкий табак, приходящийся по вкусу Дому-на-ветру. Оставалась слабая надежда, что эта ниточка приведет к личности злоумышленника.

Вечером к ним наведался Рин, и едва он переступил порог, безлюдь загудел и затрясся так, что опрокинул стулья на кухне. Он и раньше резко реагировал на появление домографа, а сегодня его негодование было в два раза сильнее, поскольку Рин пришел не один. Его сопровождал мужчина средних лет в дорожном костюме и летней шляпе, которую он приветственно снял, представившись господином Лоуреллом. Внешность его более ничем не выделялась – самый простой и скучный тип, разве что взгляд цепкий и внимательный, будто все вокруг немедленно предавалось его экспертной оценке.

Дарт проводил Лоурелла в библиотеку, где тот по-хозяйски развалился в кресле. Шляпу пристроил на кофейный столик, ноги в лакированных ботинках бесцеремонно закинул на другое кресло и молча стал разглядывать книги, будто для того сюда и пришел. Выдержав интригующую паузу, ценовщик откашлялся и заговорил:

– Пару недель назад мне пришло анонимное письмо с деловым предложением. К нему прилагалось жалованье – сумма более чем внушительная, чтобы компенсировать безымянность заказчика. Впрочем, многие влиятельные люди предпочитают скрыть свою личность по самым разным причинам. Я хочу сказать, что меня не волновало имя, поскольку мне предлагали личную встречу в Пьер-э-Метале и даже предоставили билет на паром, что я расценил как проявление уважения и профессионального этикета.

– Можно уже перейти к сути? – пробормотал Дарт, нетерпеливо постукивая ногой.

Господин Лоуррел сурово воззрился на него.

– Как вы уже могли заметить, господин… – он не вспомнил имени и просто сделал паузу, точно считал Дарта пустым местом, – я очень ценю уважительное отношение к себе, поэтому наберитесь терпения и не перебивайте.

– А я напомню, что вы находитесь не у себя дома, пачкаете обувью чужое кресло и не вам устанавливать правила в моем безлюде, – голос Дарта прозвучал резко и твердо, будто вместо слов он бросал в ценовщика камни.

– Мне уйти? – Лоурелл удивленно поднял бровь.

Напряжение нарастало, и Рин первым принял срочные меры:

– Дарт хотел попросить, чтобы вы обозначили главное.

Ценовщик недовольно фыркнул, но все же убрал ноги с кресла и продолжил:

– В Пьер-э-Метале я встретился с заказчиком, провел исследование – и, по его просьбе, в тот же день предоставил результаты оценки. Ящерный дом, как назвал безлюдь мой коллега, – он кивнул Рину в знак признательности, – мог быть использован, например, в качестве мастерской, если бы развил способности восстанавливать целостность предметов. Много на этом не заработаешь. Заказчику нужны были радикальные идеи. Исследование выявило, что по стенам безлюдя течет яд, который используют в производстве лекарств. Золотая жила, учитывая, что мы говорим о редком компоненте дорогого и востребованного товара. Я передал заключение лично заказчику и той же ночью отбыл в Делмар.

– И вы не проверили регистрацию безлюдя? – прищурившись, спросил Дарт.

Строгое лицо ценовщика исказилось недовольной гримасой:

– Я не домограф, чтобы следить за правомерным использованием безлюдя, и не покупатель, чтобы переживать о чистоте сделки.

– Зачем юлить? – фыркнул Дарт. – Могли просто признаться, что вам заплатили достаточно, чтобы вы закрыли глаза на формальности.

Терпение ценовщика иссякало. Он многозначительно кашлянул, что прозвучало как предупреждающий выстрел перед стрельбой на поражение.

– В чем вы хотите уличить меня, юноша? Ризердайн поручился за мою благонадежность. Вы хотите с ним поспорить?

В библиотеке возникла неловкая пауза, которая могла бы разрастись до враждебного молчания, если бы Флори не вмешалась. Она попросила господина Лоурелла описать своего заказчика, чтобы нарисовать портрет подозреваемого. Ценовщик согласился, хотя предупредил, что у него плохая память на лица. Дарт принес бумагу и карандаш, Рин придвинул кофейный столик, Офелия переместила шляпу гостя на спинку кресла, освобождая место на столе. Все сгрудились вокруг Флорианы, наблюдая за тем, как на бумаге проявляется лицо. Судя по тому, как медленно и нервно двигалась рука, Флори сомневалась, что правильно передает внешность подозреваемого. Лоурелл начал с того, что человек выглядел весьма юным: лицо у него овальное, с детской припухлостью щек; глаза темные, слегка вытянутые и хитрые. Он остановился, заявив, что больше ничего особого в лице заказчика не приметил. Дарт попытался задавать наводящие вопросы, но его затея провалилась, потому что ценовщик отвечал примерно так: нос обычный, брови как брови, подбородок как у всех. Это окончательно вывело Дарта, и ему даже пришлось уйти из библиотеки, чтобы успокоить нервы. Тогда за дело взялась Флори. Ее тоже постигла неудача: ни волосы, ни прическу ценовщик описать не смог, поскольку заказчик носил шляпу. А затем Лоурелл принялся в деталях обрисовывать головной убор. Сразу стало очевидным, что на самом деле представляло для него интерес.

Офелия услышала звон дверного колокольчика, а остальные даже не придали этому особого значения, продолжая заниматься своим делом: Рин – вносить какие-то заметки, Лоурелл – разговаривать сам с собой, а Флори – грызть карандаш. Звонок не повторился, из чего Офелия сделала вывод, что дверь открыл Дарт. Вскоре он и вправду появился в библиотеке с гостем.

Одним присутствием Дес изменил обстановку: лучезарно улыбнулся, приветствуя всех, и плюхнулся в кресло рядом с Флори. Внезапно в комнате повисла тишина. Вначале Офелия не поняла, почему Лоурелл замолчал, однако по направлению его взгляда догадался, что его отвлек Дес.

– Да вот же он, – растерянно пробубнил ценовщик, указывая на только что прибывшего. Дес посмотрел на Лоурелла как на идиота, а затем на Дарта, словно спрашивая, что здесь происходит. Немая сцена прервалась возгласом ценовщика: – Он! Точно вам говорю! Вот он, мой заказчик, только делает вид, что мы не знакомы. Как же так?

Вся эта странная сцена казалась Офелии каким-то дурным и тревожным сном, когда ты не можешь понять, что за бред творится, но ощущаешь себя его неотъемлемой частью.

– Это розыгрыш, да? – спросил Дес с рассеянной улыбкой, а потом, повернувшись к Рину, заявил: – Я так достал тебя тупыми шутками, что ты решил ответить мне тем же?

Лицо домографа помрачнело. Вместо того чтобы ответить на очередной выпад приятеля, Рин обратился к ценовщику:

– Вы можете точно назвать тот день, когда виделись с заказчиком?

Лоурелл закатил глаза, отсчитывая дни назад, и чуть погодя с уверенностью назвал дату. С момента его встречи с заказчиком прошло около двух недель – за это время сложно напрочь забыть внешность человека, с которым вел переговоры. Вот, например, Офелия отлично помнила события того дня и даже фразу Дарта, когда они с Флори вернулись из таверны.

Пока она определяла, на что способна ее память, разговор приобрел новый поворот. Рин поинтересовался у Деса, что тот делал тем вечером.

– Это допрос? – удивился он.

– Просто ответь им – и все, – попыталась успокоить его Флори.

Незаконченный портрет на ее коленях очень напоминал Десмонда, разве что глаза были мелковаты, а щеки немного пухлее. Он всегда казался Офелии странным и скрытным, хотя этого было недостаточно, чтобы заподозрить его во всех ужасных преступлениях. Тем не менее Рин, Дарт и Флори смотрели на него с недоверием.

– Да вы чего, серьезно?! – вытаращив глаза от удивления, воскликнул Дес.

– Мы договаривались встретиться в таверне, но ты не пришел, – сказал Дарт. – Где ты был?

– У себя наверху.

– И не смог спуститься?

– Представь себе! Я был не один…

– Значит, она может это подтвердить?

Десмонд задумался, нервно взъерошил волосы, а затем выдал:

– Она замужем… так что вряд ли что-то расскажет.

Все присутствующие уставились на Деса.

– Что? – Он дернул плечами и, кажется, впервые смутился. – Что вы так на меня смотрите? А-а-а… все ясно… Я попал в тайное общество целомудрия, да?

Он растерянно оглядел присутствующих; на него взирали вопрошающе, удивленно, строго. Офелии даже стало жаль Деса. Он явно не ожидал столкнуться с подобными обвинениями.

– Вы что, реально меня подозреваете?

– Нужно все проверить, – холодно ответил Дарт.

– Так превратись в гребаного детектива и докажи, что я здесь ни при чем! – взорвался Дес и вскочил с места.

Но выпад друга не переубедил Дарта. Лицо его приобрело какую-то невиданную доселе строгость, и он сказал:

– Мы опираемся на факты. Тебя опознал ценовщик. Он видел тебя в тот вечер, когда ты по какой-то причине отменил нашу встречу. Ты повздорил с лютеном, которого через пару часов нашли мертвым. Ты зачем-то поджег безлюдя, хотя никто не просил тебя об этом. И наконец, ты один из немногих, кому известен трюк с приманкой. Достаточно?

– Ты забыл добавить, что я сплю с чужими женами. Не подскажешь, за это четвертуют или вешают?

– Дес, не надо. – Флори мягко коснулась его плеча. Он замер. Враждебный пыл в нем еще не угас, но глаза были полны не ярости, а отчаяния.

– Ты мне тоже не веришь?

Флори помедлила с ответом. Возможно, боялась обидеть его или знала о чем-то таком, что не решилась озвучить. Пауза затянулась.

– Не веришь, – заключил он и дернул плечом, сбрасывая руку Флори.

Господин Лоурелл быстро смекнул, что ситуация накаляется, и не захотел принимать в этом участие. Он медленно соскользнул с кресла, ляпнул рассеянное: «Мне пора», и засеменил к выходу. Рин отправился проводить его. Едва дверь за ними закрылась, Дарт метнулся к Десмонду:

– Что ты задумал, идиот? Говори правду, если хочешь от меня помощи.

– Я же сказал, что здесь ни при чем.

– Ценовщик тебя опознал!

– Ты веришь какому-то столичному хмырю, а мне – нет? Чем он, в отличие от меня, заслужил твое доверие?

– Ты сразу узнал приманку. Откуда?

– Отец курит этот табак. Я эту вонь везде учую, – ответил Дес и хотел добавить что-то еще, но в библиотеку вернулся Рин. С порога он заявил, что Деса нужно оставить под надзором, пока ситуация не прояснится.

– Ой, а ты прямо ждал момента меня арестовать, да? – едко спросил Дес.

Рин пропустил подколку мимо ушей и обратился к Дарту:

– Придержи его сегодня здесь, ладно? А я пока попробую разузнать о компаниях, готовых принять крупную поставку яда. Возможно, преступник связывался с кем-то. – Рин повернулся к Десу и добавил: – Достаточно, чтобы кто-то подтвердил, что ты говоришь правду.

Дес задумался и прикусил губу. Наступила долгая тревожная пауза, которую прервало неожиданное признание:

– Ее зовут Лия. Работает в булочной на бульваре.

Флори тут же вызвалась поговорить с ней, полагая, что доверительный разговор двух девушек лучше, чем допрос угрюмого домографа. Ее предложение поддержали: никому не хотелось впутываться в подобные разборки, а потому они с облегчением сбросили это задание на добровольца.

Рин поспешил уйти – новый виток расследования выявил множество неразрешенных вопросов, и отчего-то он наивно полагал, что сможет решить их в одиночку.

– Слушай, детектив Эверрайн, – окликнул его Дес, когда Рин был уже в коридоре. Ему пришлось сделать пару шагов назад, чтобы вернуться и выслушать: – Торговцы островным табаком жаловались на сокращение поставок. Так просто его сейчас не достать… Табак продают только постоянным клиентам и по баснословной цене. Значит, искать нужно среди местных богатеев.

– Я даже знаю, с кого начну. – Рин бросил в него многозначительный взгляд, а затем исчез за дверью.

С уходом домографа безлюдь наконец перестал ворчать и нервничать. Теперь напряженную атмосферу в доме нельзя было оправдать ничем, кроме беспокойства его обитателей. Дарт определил друга в одну из комнат на втором этаже, а затем заперся в библиотеке, чтобы ничто не мешало ему думать. Офелия снова поразилась, как много неизведанных комнат еще таилось в безлюде. Шаг за шагом дом раскрывал все больше деталей о себе – как человек, который постепенно проникался доверием к новому знакомому.

Перед сном Офелия заглянула к Флори и застала ее за рисованием. Та поработала над чертами, и теперь на портрете был вылитый Дес.

– Помогает успокоиться и думать, – словно бы оправдываясь, сказала сестра.

– О чем?

– Дес кажется грустным из-за опущенных уголков глаз.

– В таверне говорят, что у него взгляд грустной собаки.

– И губы капризного ребенка, – продолжила Флори.

– Ты веришь, что он виноват?

– Нет, но… Дарт запер его на ключ.

– В комнате без окон, – добавила Офелия. Она уже неплохо ориентировалась в самом доме и знала, что у этой его части глухой фасад без единого окна. Возможно, раньше там располагался чулан или спальня для прислуги, но сейчас комната стала тюремной камерой с подозреваемым.

Флори горестно вздохнула, и было непонятно, что вызвало у нее такую реакцию: заточение Деса или обломившийся грифель карандаша. Офелия не стала докучать ей, оставив наедине с портретом. Отчего-то ей казалось, что, прорисовывая черты лица, Флори пыталась разгадать, что за личность скрывается за ними.

С утра Дарт сокрушался, что на частностях ему выпал не детектив, а самый бесполезный персонаж, трусливый и глуповатый. Он долго просидел над тарелкой с кашей, поджидая, когда еда остынет, – боялся обжечься. После завтрака он обнаружил в библиотеке забытую шляпу господина Лоурелла и предложил выкинуть ее, полагая, что чужие вещи в доме – не к добру.

Флори вызвалась вернуть головной убор владельцу, а по пути в гостиный двор зайти в булочную к Лии. Уходя, сестра наказала Офелии приглядывать за Дартом и Десом. За это время ничего не произошло, если не считать, что Дарт порезался, когда чистил яблоко (потому что боялся съесть червяка), и едва не свалился в обморок вначале от вида крови, а потом от волнения, что в рану может попасть инфекция. К счастью, Флориана успела вернуться до того, как Дарт окончательно себя покалечил. Ее сопровождали домограф и ценовщик. Безлюдь встретил их недовольным гулом и такой тряской, что со стены в холле упала картина, напугав Дарта.

– У меня есть важные сведения! – выпалила Флори.

Ей не терпелось обсудить это со всеми, и она, усадив господина Лоурелла на кухне, попросила Офелию позвать Десмонда.

Флори дождалась, пока все слушатели рассядутся по местам, и лишь тогда объяснила, в чем дело. Встретившись с ценовщиком, она попросила еще раз описать заказчика, спрашивая не только о лице, а о внешнем виде в целом. По заверениям Лоурелла, руки заказчика были ничем не примечательны. Ни перчаток, ни длинных рукавов, ни платков, скрывающих запястья. Что ни на есть обычные руки.

Флори повернулась к Десу и спросила, может ли он снять браслеты. Пока Дес возился с ремешками и заклепками, Офелия вспоминала байки, что слышала от работников таверны: все они оказались не правы. Браслеты упали, обнажая запястья – обожженные, покрытые рубцами. Лоурелл даже невольно отстранился, не ожидая увидеть такие шрамы.

– Вы по-прежнему уверены, что этот человек – и есть ваш заказчик? – спросила Флори, едва сдерживая улыбку. Очевидно, она знала ответ, просто хотела услышать его из уст самого Лоурелла, чтобы Дарт и Рин получили доказательство от свидетеля, которому безоговорочно верили.

– Кажется, я ошибся… Вряд ли такие ожоги можно замаскировать или скрыть. – Он глянул на Деса и пробормотал: – Прошу прощения.

Тот в ответ лишь отмахнулся – и осталось неясным, принял он извинения или нет.

В комнате повисло растерянное молчание.

– Я как-то упустил этот момент, – пробормотал Дарт. Видимо, он чувствовал себя виноватым перед другом или просто глупым из-за того, что пропустил важную деталь.

Лоурелл нервно постучал пальцами по столу.

– Я вспомнил кое-что еще… Один странный нюанс, – задумчиво проговорил он, затем внимательно оглядел присутствующих и заключил: – Мой заказчик спрашивал не только о способностях дома, но и о том, чем его кормить. Я засмеялся, сказав, что безлюди – не дворовые собачки, чтобы задабривать их едой.

От Офелии не ускользнуло, как переглянулись Дарт и Рин, поняв друг друга без слов. Значит, кто-то спрашивал у ценовщика о приманке. Кто-то, знающий о привычке безлюдей открывать двери тем, кто принесет им подходящее лакомство.

– Мухи, – пробормотал Рин, словно разговаривал сам с собой, и махнул рукой, якобы отгоняя назойливое насекомое, чтобы у Лоурелла даже подозрения не закралось о том, что его мелкое наблюдение имеет какую-то важность. Офелия вспомнила рой мух, кружащих на кухне дома. Вероятно, эта приманка и помогала злоумышленникам усмирять безлюдя.

Лоурелл засуетился, сославшись на скорый отъезд, и отказался от того, чтобы его подвезли к Почтовому каналу. Как и многие чужегородние, он хотел воочию увидеть празднование Ярмарки. Сегодня жители Пьер-э-Металя готовились к предстоящему карнавалу, и на улицах царила суета в окружении меняющихся декораций.

После ухода Лоурелла Дарт предложил переместиться на улицу, поскольку присутствие Рина продолжало выводить безлюдя. Уютная обстановка сада сделала разговор таким душевным, будто они обсуждали не убийства и коварный замысел, а спектакль, увиденный на одной из ярмарочных сцен.

За утро Рин успел добыть новую информацию. Пытаясь найти потенциальных покупателей яда из Ящерного дома, он прошерстил почтовые архивы. Если злоумышленник находился в Пьер-э-Метале, Почтовый канал был его единственным шансом связаться с чужегородними. И одно подозрительное письмо отыскалось. Около недели назад оно пришло из столицы на имя главы Общины. В самом письме с пометкой «благотворительность» не было ничего странного – как бы Община ни старалась, она не могла стать финансово независимой, поэтому жила за счет пожертвований. Рина привлек адресант – крупнейшая фармацевтическая компания. Зачем такому гиганту поддерживать никчемных фанатиков? Не затем ли, чтобы получить доступ к редкому сырью и упрочить свое превосходство?

Рин припомнил Общине реакцию на убийство мальчишки – вернее, никакой реакции от главы так и не последовало. Слишком много подозрительных деталей было связано с этой Общиной.

В своих версиях они ошибались так часто, что уже боялись поверить в удачу. Ситуация с Десом научила их не делать поспешных выводов. Теперь, прежде чем действовать и бросаться обвинениями, следовало все тщательно проверить. За этим мог стоять сам глава, кто-то из фанатиков или третий, прикрывающийся Общиной как закрытым обществом. Власти старались не беспокоить их, считая то ли опасными, то ли сумасшедшими. Никто не знал, что происходит за стенами их поселения. Туда нельзя прийти, чтобы пообщаться с местными, или вторгнуться со следящими безо всяких на то оснований. По словам Рина, именно в таких укромных местах и прорастали темные мысли.

Узнать о делах Общины можно было лишь изнутри. Они стали обсуждать, как попасть на закрытую территорию. Чтобы заявиться туда со следящими, требовались четкие обвинения, а не пустые догадки. Притвориться последователями Общины и примкнуть к ней они тоже не могли: говорили, что глава лично беседует с каждым желающим, проверяя приверженность идее. У них не осталось времени, чтобы вникнуть в идеологию фанатиков, да и притворяться одним из них было слишком рискованно. Тогда Флори предложила появиться под видом артистов. Ярмарка была главной традицией города – ураганом, захватывающим все на своем пути. Ты мог быть чужеземцем, невеждой, затворником, но все равно подчинялся силе праздника. Время, когда бдительность усыплялась красочными шествиями и представлениями, когда отпирались двери и заколоченные окна распахивались, чтобы впустить музыку. В главный день Ярмарочной недели даже крепость отшельников ослабляла защиту и впускала в свои владения артистов, которые съезжались в Пьер-э-Металь отовсюду. Став частью карнавала, можно усыпить бдительность фанатиков, скрыть свою личность под яркими костюмами, а в случае неудачи раствориться в толпе.

Десмонду идея сразу понравилась – оно и неудивительно. Все знали, что он любит наряжаться, выступать и кривляться. От Дарта сегодня не ждали чего-то кроме разговоров о том, какие опасности таились в этом плане. А Рин хоть и поддержал предложение Флори, но сразу заявил, что участвовать в маскараде не сможет; вряд ли его удастся загримировать так, чтоб никто не признал в нем домографа. Многие фанатики воспринимали его как злейшего врага, защищающего безлюдей; соваться в Общину такой ненавистной и узнаваемой личности не следовало. Дес и здесь нашел повод высмеять Рина: «Вот она, обратная сторона твоей славы». Лицо Рина исказила раздраженная гримаса, он едва сдержался от ответного выпада.

Завтрашний день был единственным шансом пробраться в Общину, что и стало решающим аргументом. Кто-то выдвигал свои предложения, кто-то спорил, кто-то периодически нудил, что ничего не получится и план слишком опасен. В очередной раз, когда Дарт заныл, что не хочет рисковать, Дес рявкнул:

– Иди проспись! И возвращайся к нам нормальным человеком.

– Частности так не работают, – парировал Дарт и обиженно надул губы. – Это все равно что просить часы ускорить время.

Дес обреченно закатил глаза. Дарт и сам понимал, что докучает всем, и в конце концов ушел, чтобы не мешать обсуждению.

Когда же он снова появился, что-то в нем изменилось. Плечи распрямились, во взгляде появилась твердость, и даже его речь стала более уверенной.

– Ты что, перевел частности? – с укором спросила Флори.

– Вам нужен был детектив? Вот он я. – Дарт развел руки в стороны и тут же озадачил их вопросом: – Где вы собрались брать костюмы и реквизит?

– Зачем спрашивать, если сам уже придумал ответ? – ухмыльнулся Дес. – Выкладывай.

Безлюдь располагался на отшибе, в западной части города, и окнами выходил на брошенный карьер, где когда-то добывали мел. Его прозвали Кукольным домом, хотя внешне он больше походил на мрачное поместье, населенное призраками. Башни со шпилями, черный камень и острые углы создавали гнетущее впечатление. Когда Офелия увидела его издалека, ей стало не по себе, а когда услышала историю безлюдя от домографа, то и вовсе струсила.

Когда-то дом принадлежал богатой семье – наследников у них не было, и безутешная пара не придумала ничего лучше, как окружить себя механическими куклами, чтобы спасаться от одиночества. Однажды они встретили искусного кукольника, который мастерил заводных человечков. Его пригласили в поместье, положили хорошее жалованье, а кроме того, пообещали оставить наследство после своей смерти. Обещанное богатство вскружило голову кукольника, и он ускорил процесс его получения. Правда, сделал это так неумело и непродуманно, что сам угодил за решетку. Долгое время дом простоял в одиночестве, медленно превращаясь в безлюдя. Затем несколько лет он провел в ожидании лютена, пока не пришел тот, кто смог вдохнуть жизнь в напрочь проржавевшие фигуры.

Кукольник Оз был стар и ворчлив, никогда не посещал собрания лютенов и вел затворнический образ жизни. Разговаривать с лютеном выпало Рину – он был единственным, кого старик Оз еще слушал.

– Чего надо? – проворчали им через прорезь почтового ящика, висевшего на двери. Если это считалось гостеприимством, то страшно предположить, как выглядел недоброжелательный прием.

– У меня к вам чрезвычайно важное дело, Оз, – ответил Рин. – Открывайте.

– С вами все ясно. Вы без дела не приходите. А другие?

– Это мои помощники.

– Вам добро пожаловать, а они пусть порог не топчут!

– Вы хотите поспорить со мной? Я так и занесу в заключение.

– Какое еще?.. – впервые Оз стушевался.

– Контрольный осмотр! – гаркнул Рин, и металлическая заслонка на почтовом ящике загрохотала в ответ. Из-за двери тут же раздались щелчки, лязг и скрежет многочисленных замков.

При виде кукольника Офелия вспомнила ворчливого лесовика из детской сказки, умеющего превращаться в дерево; правда, лютен и безо всяких превращений напоминал трухлявый пень.

Когда домограф переступил порог, безлюдь тут же отреагировал на его присутствие еще агрессивнее, чем Оз: что-то заскрипело наверху, и потолок зашатался, будто угрожая обвалиться на незваных гостей, а в следующий миг от стены отделилась тень и двинулась прямо на них. Офелия оцепенела от ужаса, ощутив, как холодная рука легла ей на плечо. Над самым ухом раздался медный скрежет и тиканье часов. Кто-то вырвал Офелию из этих механических объятий, и тогда она смогла увидеть фигуру, напоминающую человеческую. Кукла состояла из цилиндрического бака с тикающими часами на месте сердца, подвижных спиц, заменявших руки и ноги, ржавого шара, который приладили на подвижные шарниры и разрисовали краской, чтобы получилась голова.

– Кажется, мой помощник напугал ваших, – ехидно усмехнулся кукольник.

– Он живой? – ахнула Офелия.

– Это магия механизма, глупая, – проворчал Оз и толкнул фигуру обратно. Теперь стало ясно, что все тени на самом деле были механическими куклами, охраняющими вход. Имея таких стражей, безлюдь мог не переживать о своей безопасности и сэкономить на замках.

– Мне нужен гардероб ваших кукол.

– Вы решили поменять образ, господин Эверрайн? – Старик зашелся противным скрипучим смехом. Такое чувство юмора могло бы подружить его с Десмондом.

– Кажется, я только что решил поменять лютена, – ответил Рин и демонстративно сложил руки на груди.

Смех резко смолк.

– Я вас проведу, – заявил Оз, нахмурившись, и вся процессия потянулась за ним к лестнице, стараясь не обращать внимания на странные движения в темноте. Механические куклы продолжали звенеть и скрежетать, но уже не пытались схватить Офелию.

Их путешествие к верхнему этажу превратилось в экскурсию по дому. Первый этаж был отведен под механических кукол: они стояли вдоль стен, толпились у лестницы, будто ждали разрешения подняться, хотя их тела на колесах не могли преодолеть ни одной ступеньки. Второй этаж они миновали, даже не заглядывая туда; запах дерева наводил на мысли, что там располагалась мастерская с вырезанными из дерева марионетками. На третьем этаже их встретила жутковатая картина: висящие на стене фигуры в слабом освещении напоминали человеческие. На самом деле это были тканевые куклы, набитые ватой, что, впрочем, не убедило Офелию бояться их меньше. Поднимаясь выше, она не могла отделаться от чувства, что пуговичные и вышитые глаза смотрят ей в спину. Четвертый этаж, находящийся в круглой башне, представлял собой застекленные витрины с фарфоровыми куклами. Процессия пересекла зал и оказалась в другой башне с винтовой лестницей. Пятый этаж представлял собой огромный шкаф, переполненный пестрыми костюмами. У Офелии даже голова закружилась от такого обилия красок. У окна стояло несколько кукол в человеческий рост, облаченных в платья, и издалека их можно было принять за группу сплетниц, уединившихся для тайного обсуждения.

– Уж не знаю, что вы ищете, но можете приступать, – проворчал старик и заковылял к выходу. – Я вернусь через полчаса. Надеюсь, к тому времени вы управитесь со своим контрольным осмотром.

Впятером они стали перебирать множество нарядов и попутно придумывать выступление. Дарт собирался перевоплотиться в жонглера и для завершения образа отыскал цилиндр. Флори досталась роль гадалки, поэтому ей подошла юбка с воланами, корсет из гобеленовой ткани и белая блуза с широкими рукавами, чтобы эффектно размахивать руками над магическим шаром – его удалось откопать в сундуке с разной всячиной. Дес сразу вцепился в пиджак – бархатный, с двумя рядами пуговиц в золотых петлях. По его мнению, наряд подходил уличному музыканту, исполняющему шутливые песни. Офелия еле уговорила взять ее с собой. В итоге сошлись на том, что еще один отвлекающий артист их труппе не помешает. Из нее решили сделать мальчишку-зазывалу: в клетчатых штанах с подтяжками, рубахе в цветах Ярмарки и кепи, чтобы скрыть длинные волосы. Компания получилась разношерстной и забавной, как раз в духе карнавальных артистов.

Со всем этим добром они погрузились в автомобиль домографа и вернулись в Голодный дом, где до поздней ночи обсуждали план действий. Рину пришлось сжечь целый пучок благовоний, чтобы безлюдя не беспокоило его присутствие.

Они закончили приготовления к карнавалу поздней ночью и разошлись, надеясь хотя бы немного отдохнуть. Рин задержался в библиотеке, продолжив изучать карты города и тоннелей безлюдей. Ящерный дом уже нанесли на карту и прочертили новую ветку тоннелей. После этого Рин с еще большим усердием продолжил гипнотизировать чертежи, как будто продумывал перемещения злоумышленника.

Перед сном Офелия выслушала целую лекцию от Флори о безопасности: никого не преследовать, не покидать ярмарочную площадь, не геройствовать… и еще длинный список запрещающих «не», сводящих ее участие к роли декорации. Она едва удержалась от споров и сохранила вид послушной сестры – иначе бы ее попросту не взяли с собой.

Получив наставления, Офелия выскользнула из комнаты, и ее внимание сразу привлекли приглушенные голоса из библиотеки. Дверь была слегка приоткрыта, что позволило не только слышать разговор, но и наблюдать за собеседниками. Офелия любопытно заглянула в просвет и увидела в кресле Рина: карты по-прежнему лежали у него на коленях, а сам он наблюдал за Дартом, который нервно мерил комнату шагами, то появляясь, то снова исчезая из вида.

– Это невозможно, – заявил Рин. Неизвестно, о чем он так говорил, но настроен был категорично.

– Просто потому, что ты так считаешь? – бросил Дарт откуда-то из невидимой части комнаты.

– Он исчез три года назад. За это время его никто не видел.

– Мертвым его тоже не нашли.

– Даже если он жив, то не может скрываться так долго. Лютену нельзя постоянно находиться в обращенном виде.

– Да что ты говоришь, – язвительно сказал Дарт. – А я, по-твоему, как справляюсь?

– Ты исключение.

– Ну конечно.

– К тому же, – продолжал Рин, – он не может воспользоваться силой безлюдя, если тот связан обязательствами с другим лютеном.

– Мы оба знаем, кто способен полностью контролировать силу безлюдя.

– Оключенный? – пренебрежительно хмыкнул Рин. – Думаешь, кто-то в здравом уме вживит себе под кожу ключ?

– В столице так делали с каждым лютеном.

– И что с того? Оключение запретили, причислив к виду клеймения.

Офелия увязла в незнакомых и сложных словах, пытаясь разобрать, о чем говорят эти двое, а тем временем спор продолжался.

– Ключ от хартрума до сих пор у него.

– Это абсурд, Дарт. Хватит фантазировать, – пресек его домограф. – Я понимаю, ты хочешь найти убийцу Мео и заодно поквитаться с давним врагом, но дела нужно вести с холодным умом. А в тебе говорят эмоции.

– Во мне говорит логика, – парировал Дарт. Он остановился напротив Рина, скрестив руки на груди. – Как иначе объяснить, что Офелия видела Голдена, когда его не было в городе? А показания ценовщика? А свидетелей в суде, что якобы видели меня? Ты ведь не нашел того, кто подкупил их. Возможно, они не обманывали. Что если и впрямь все они видели притворщика?

– Слушай, – с усталым вздохом сказал Рин, – это называется «прав по неправильной причине». Ты просто подтасовываешь факты, чтобы твоя гипотеза сошла за правду.

– У меня хотя бы есть объяснение происходящему, – бросил Дарт в ответ. – А теперь давай, расскажи мне, в чем там дело. Может быть, Офелия видела галлюцинацию, а с Лоуреллом встречался потерянный брат-близнец Деса? Ну же!

– Я буду обсуждать лишь подтвержденные теории.

– А как объяснишь, что убийца знает о приманках? Только лютен мог догадаться.

– Полагаю, он получил сведения от Мео, прежде чем расправиться с ним.

– Нет. Мео никогда бы не выдал тайные сведения.

– Это не доказательства, Дарт. Не факты, не улики, а лишь твое представление о друге.

– Ты забыл, с какой личностью разговариваешь? – В его голосе вдруг прозвучали высокомерные нотки.

– Когда у человека заканчиваются аргументы, он пытается давить статусом, – с усмешкой заметил Рин, ничуть не смутившись от выпада в свой адрес. – Ты слишком полагаешься на способности детектива. Попробуй перевоплотиться в ясновидящего, чтобы с такой уверенностью заявлять о том, что происходило на самом деле.

– Говоришь так, будто всегда прав. Но ты ведь и сам ошибался. Когда не позволил мне сразу проверить без-людей.

Наступила напряженная пауза. Кажется, Рина задело то, что Дарт припомнил ему оплошности, возникшие не по глупости, а из-за привычки все делать правильно, согласно инструкциям, протоколам, здравому смыслу.

– Твоя версия звучит логично, – примирительно начал Рин, – хотя будем объективны! В одиночку такое не провернуть: нужны деньги и связи, чтобы организовать подкоп тоннеля, добычу яда, перевозку бочек, поиск покупателя… Неужели ты думаешь, что лютен в изгнании способен сделать все сам?

– Не стоит недооценивать лютенов, Рин. Нас считают безвольными прислужниками, но тем неожиданней бьет наша сила.

Домограф ничего не сказал и просто уткнулся в карту, пытаясь изобразить задумчивую сосредоточенность. Он не хотел признавать, что не нашел слов для ответного выпада. Спор изжил себя: все аргументы были озвучены, издевки достигли мишеней, каждый остался верен своему мнению. Пока Рин отмалчивался, Дарт выудил из кармана аптекарскую склянку и сделал пару глотков.

– Поосторожнее с этим, – назидательно заметил Рин. – В больших количествах бодрящая одурь токсична.

– Не переживай. Общение с тобой приучило меня к ударным дозам яда, – хмыкнул Дарт.

– Донашиваешь шутки за Десом?

– Проявляю солидарность.

Рин устало вздохнул, свернул карты в тугой рулон и засунул за ремни портфеля.

– Кажется, мне пора домой. Подумаю о своей токсичности на досуге.

Улицы города стали людской рекой, которая всеми притоками впадала в главную площадь. Разряженный народ спешил в эпицентр праздника – и не было той дороги, что не привела бы на Ярмарку. Слепой бы пошел на звуки каруселей, шарманок и крики восторженной толпы. Глухой взял бы за ориентир огни и флаги, украшавшие палатки. А тот, кто не имел ни зрения, ни слуха, следовал бы на запах карамельных яблок, медовых сладостей, вареной кукурузы и шипучих лимонадов.

Длинная процессия, тянувшаяся параллельно людскому потоку, доверяла иному чувству. Бродячие артисты, трубадуры, заезжие циркачи, ремесленники, торговцы – все спешили на Ярмарку, надеясь поживиться на празднике. И на каком бы транспорте они ни прибыли, двигался тот с одинаковой скоростью. На дороге растянулась длинная очередь из повозок, передвижных театров и шатких тележек со сладостями. Кому-то гонорар позволил обзавестись автомобилем: ржавым фургоном или пыхтящим грузовиком с детской каруселью.

Среди пестрого ярмарочного кортежа затесалась скрипучая колымага, нагруженная всяческим реквизитом и новоиспеченными артистами. Жонглер, гадалка, зазывала и уличный музыкант – они едва поместились в машину вчетвером. Офелии пришлось усесться на мешки с реквизитом. Флори не понимала, для чего им все это, если они собирались просто притвориться гастролерами, а не устроить представление.

На главной городской площади не осталось свободного места; разряженные кто во что горазд люди толпились среди передвижных прилавков и ярмарочных палаток. Местные жители смешались с артистами и путешественниками, заглянувшими в Пьер-э-Металь ради гуляний. Торговые ряды зазывно сияли зелено-голубыми огнями, манили яркими стендами с карнавальными масками и сладостями. Дамы на ходулях возвышались над толпой и в огромных купольных юбках в полоску напоминали передвижные ярмарочные шатры. Музыка звучала со всех сторон и, смешиваясь, превращалась в оглушающий гул, не имевший ни гармонии, ни мелодии.

Они миновали городскую площадь и двинулись дальше, вслед за несколькими хилыми повозками. Самые бедные артисты не тягались с театральными труппами и завсегдатаями ярмарок, а сразу ехали на окраину, в Общину. Единственный раз в году крепость открывала двери для посторонних и впускала праздник на свою землю. Неискушенные развлечениями люди довольствовались малым: парой трюков от акробатов в старых костюмах да ржавой каруселью.

Колымага остановилась у самых ворот, где охранники встречали приезжих. Четверо мужчин в длинных робах и накинутых поверх жилетах из металлических пластин проверяли каждого, кто хотел попасть на территорию Общины. Старого шарманщика развернули из-за того, что его расписная шарманка выглядела как дом в миниатюре – общинные углядели в этом знак безлюдей. Пока изгнанник бунтовал, привлекая внимание окружающих, четверка ряженых актеров протиснулась ко входу, и привратники пропустили их без проверки, уныло взглянув на мешки с реквизитом.

Пройдя пост, Дарт шепнул Флори:

– Ты еще будешь спрашивать, для чего нам нужен весь этот хлам?

Ей захотелось треснуть его по голове, но она не могла всерьез злиться на человека с цирковым гримом на лице. Дарт намалевал красные круги, обозначающие румянец на щеках, и черточки-ресницы под глазами, скрыв синяк, а к уголкам губ жидкой поталью пририсовал вертикальные линии, чтобы создать иллюзию марионеточного рта. Несмотря на все ухищрения, Дарт не выглядел веселым, а скорее, изможденным, как гастролер, уставший после долгой дороги.

Недовольно фыркнув в ответ, Флори зашагала за сестрой, боясь упустить ее из виду, а Дес, тащивший на себе груду реквизита, крикнул: «Эй, подождите меня!» Конечно, никто его не послушал, и ему пришлось догонять их.

Артисты, прибывшие раньше, уже обосновались на площадке, окруженной деревянными домишками. Здесь представление давал глотатель огня: нацепив каску Опаленного, разрисованную под голову дракона, он выдувал изо рта пламя под звериный рык, что звучал из самодельной музыкальной шкатулки. Человек-дракон собрал вокруг себя толпу зевак. Механическое рычание заглушало веселую музыку, под которую девочка-акробатка чуть поодаль исполняла трюки. Пытаясь вернуть ускользающий интерес зрителей, она забралась на крышу дома, где самоотверженно делала сальто и балансировала на трубе, пачкая сажей блестящий костюм.

Они миновали площадь с выступавшими и торговый ряд, куда людей заманивали сладостями, скрипучей каруселью и звериными масками из папье-маше. Дес проскользнул сквозь очередь, а вернулся с конфетой в форме воздушного шара: круглый леденец изображал баллон, лакричные полоски – стропы, а корзина была сделана из вафли. Вся эта невообразимая конструкция удерживалась на деревянной палочке.

– Вафлю не есть! Она моя. – С этими словами Дес вручил конфету Офелии и, поправив на плечах ношу, двинулся дальше, догоняя Дарта. Тот был занят тем, что подыскивал место для остановки.

Оглядываясь по сторонам, Флориана поражалась тому, какой большой и населенной оказалась территория Общины. Она-то представляла, что в крепости живет пара-тройка сумасшедших семей, но, кажется, за стену перекочевала четверть города. Детвора сбежалась на свист глиняных птичек-дуделок, а около деревянного стеллажа, заполненного пузырьками и склянками, топталась группка пожилых людей – только они еще верили в действенность эликсиров для поправки здоровья, привезенных якобы из далеких земель. Помимо торговца с лотком на шее, что вещал о чудодейственном средстве против зубной боли, толпу развлекали два комедианта: один, с перевязанной щекой, изображал горемыку, а другой, в фартуке врачевателя, грозно щелкал зубными щипцами. По закону жанра, пантомима должна была закончиться тем, что больной сбежит от зубодера и спасется двумя каплями эликсира, который ему вручит странствующий торговец.

За ярмарочными прилавками развернулась еще одна площадка. Они остановились рядом со сколоченными подмостками, где заезжая труппа расставляла грязные выцветшие декорации. Флори быстро смекнула, почему Дарт выбрал это место. Дом главы, их главная цель, располагался неподалеку. Вход к нему загораживала эта сцена с декорациями, позволяя проскользнуть незамеченным. И музыка здесь звучала достаточно громко, чтобы отвлечь внимание окружающих.

Дес с облегчением скинул с плеч громоздкий рулон ткани – и тот путем нехитрых манипуляций превратился в шатер прорицательницы. Черная бархатная ткань символизировала ночное небо, а серебряной нитью на ней были вышиты небесные светила с редкой россыпью облаков. Когда шатер закрепили, Дарт поманил Флори за собой – оценить работу. Она прошла сквозь завесь из стеклянных бусин, мелодично зазвеневших от движений. Глаза, привыкшие к яркому свету, ничего не видели в полумраке. Черная ткань не пропускала ни лучика и пахла пылью. Флори чихнула, запоздало поняв, что виной тому не пыль, а острый перечный запах. Дарт находится рядом, даже слишком близко. В следующий миг он решительно притянул ее за талию и поцеловал. Ей стоило быть осторожнее и помнить, что Дарт-жонглер отличался хитростью и настойчивостью, чтобы легко усыплять бдительность таких наивных дурех, как она. Флори уперлась рукой ему в грудь и отстранилась, все еще чувствуя терпкое послевкусие на губах.

– Прости, не смог удержаться, – тихо сказал Дарт.

Голова пошла кругом, колени ослабли, и она с трудом выдохнула одно слово:

– Отпусти.

Он послушно разжал объятия, издевательски добавив:

– Как скажете, госпожа прорицательница.

– Не буду я притворяться гадалкой! Не понимаю, зачем…

Он приложил палец к ее губам, призывая замолчать:

– Не лучшее время для споров.

Флори отмахнулась от него.

– Достаточно сидеть в шатре и закатывать глаза.

– Поручи это Десу. У него отлично получается.

– Что у меня отлично получается? – спросил заискивающий голос откуда-то из темноты. Флори ахнула, поняв, что все это время Дес был где-то здесь. Он воспринял ее молчание иначе: – Правильно, ничего не говори. Я знаю, что у меня все получается отлично, какое дело ни поручи.

– А лучше всего у вас двоих получается быть болванами! – огрызнулась Флори.

– О, мое любимое, – хохотнул Дес и выскользнул из шатра прежде, чем ему успели что-нибудь ответить.

Дарт кашлянул.

– А теперь без шуток. – В его голосе появилась неестественная серьезность. – По словам Рина, глава Общины верит в духов и пророчества. Шатер прорицательницы – отличная приманка. Надеюсь, мы сможем привести его к тебе. И здесь, без лишних свидетелей, ты расспросишь обо всем, что нас интересует. – Он замолчал, позволяя ей осмыслить сказанное. – Всего один зритель. Перед остальными можешь никого не изображать. Скажешь, что у тебя перерыв на обед. Ну?

Флори задумалась. Вчера они договаривались о другом: Офелии доверили подростков, которые охотнее делились бы секретами со сверстницей. Десмонду поручили охмурить общинных дам, а Флори должна была бродить среди толпы, предлагая погадать на руке. Дарт же, пользуясь своей ловкостью, рассчитывал исследовать территорию. Теперь Флори понимала, для чего он притащил сюда этот шатер: хотел не просто поговорить с главой Общины, а выкурить его из дома.

– Почему ты сразу не сказал? – раздраженно спросила Флори.

– Ты бы начала возражать.

– Я и сейчас возражаю!

– Но отказаться уже не можешь, – коварно усмехнулся Дарт и в следующее мгновение исчез, только край его циркового камзола мелькнул у входа.

Когда Флори вынырнула из шатра, Дарт давал последние указания Офелии. Со спины Фе была точь-в-точь мальчишка-зазывала из Хмельного квартала. Дес пожелал им удачи и, закинув гитару на плечо, удалился вальяжной походкой. Его целью была компания общинных девиц в скромных домотканых платьях. Издалека могло показаться, будто они завернуты в простыни – и оттого смущаются при виде незнакомца с гитарой, украшенной лентами. Возможно, местных девиц поразило то, что музыкант не надел рубашку под свой бархатный пиджак, или что его глаза густо подведены черным. Дес уверял, что так и выглядят уличные музыканты. Флори могла поверить, если бы воочию не увидела приезжих трубадуров и менестрелей: ни одного похожего персонажа на всей Ярмарке не нашлось.

Отпустив Офелию, Дарт вернулся к цирковому реквизиту, а в следующий миг один за другим в воздух взмыли разноцветные шары – около дюжины, и со всеми жонглер справлялся играючи.

Флори тоже заняла свое место – в шатре. Здесь не было даже стола, чтобы водрузить на него гадальный шар. Внутреннее убранство ограничилось тем, что на землю бросили истертый ковер. Ни карт, ни свечей, ни чадящих пучков травы, испускающих копоть и завораживающий запах… один бутафорский шар – да и тот на поверку оказался керосиновым фонарем. Располагаясь в этих скудных декорациях, Флори думала о том, что лишь идиот поверит такой прорицательнице. Она сидела в полутьме и слушала аплодисменты, которыми зрители поддерживали каждый трюк Дарта. Изредка до нее доносился звонкий голосок Офелии – она прекрасно справлялась с ролью зазывалы и согласилась бы на что угодно, лишь бы оправдать свое присутствие. Когда с улицы донеслось бренчание гитары и веселое пение, Флори поняла, что артист сменился. Теперь толпу развлекал Дес, а Дарт ускользнул. Голос сестры тоже затих – очевидно, она ушла слишком далеко. Флори занервничала. Им не следовало разделяться, устраивать настоящее представление и брать с собой Офелию.

Мысленное брюзжание прервал стук стеклянных бусин. На миг сумрак рассеялся, а потом снова сгустился вокруг посетителя.

– Это шатер предсказаний? – спросил знакомый голос. От волнения у Флори свело зубы.

Госпожа Прилс собственной персоной. Она нерешительно перетаптывалась с ноги на ногу, теребя в руках маленький ридикюль.

Полумрак скрывал Флори, а пламя внутри хрустального шара отбрасывало танцующие тени на ее лицо. Плохого освещения и смены образа оказалось достаточно, чтобы Прилс не узнала, кто перед ней. Она-то и в обычное время не отличалась внимательностью к людям, а сейчас, взволнованная и растерянная, не заметила бы даже прыгающих перед ней акробатов.

Однако Флори боялась разоблачения и стала судорожно придумывать, как изменить голос, дабы не выдать себя. На вопрос она так и не ответила. В обычное время госпожа Прилс оскорбилась и удалилась бы, гордо задрав нос. Вместо этого она огляделась и, заприметив шар для предсказаний, сама убедилась, что пришла в нужное место. Быстро освоившись в новой обстановке, госпожа Прилс без приглашения опустилась на ковер.

– Вы же не откажете мне в предсказании?

В ее вопросе не было ни капли сомнения. Госпожа Прилс не привыкла, чтобы ей кто-то возражал. Флори разозлилась: на нее, Дарта, придумавшего идею с шатром, и на саму себя – за то, что стушевалась перед глупой богачкой. Поэтому вместо отрицательного ответа она зловеще прошипела:

– Смотря что предложите.

Госпожа Прилс ничуть не испугалась, открыла ридикюль и высыпала на пол гору монет – намного больше бывшего жалованья учительницы. То есть за какое-то сомнительное пророчество ей готовы отдать больше, чем за уроки рисования? Флори невольно поджала губы, и обида закипела в ней сильнее. Раз эта капризная дама хочет предсказаний, она их получит.

Гадалка щелкнула пальцами и шумно втянула носом воздух.

– Чую, от вас разит беспокойством. В вашем доме творятся странные вещи. Вижу кражи, обман и слезы.

Госпожа Прилс ахнула и схватилась за сердце.

– Да, все именно так! Моя семья переживает одно потрясение за другим, – затараторила она. – Вначале мой братец стал сам не свой, будто его подменили. Потом у меня пропали серьги. Я, грешным делом, обвинила учительницу рисования, но уже после ее ареста кто-то украл другие драгоценности. Из кабинета мужа тоже пропали все ценные вещи. Сына мучает один и тот же кошмар, будто за ним гонится огромный пес. – Здесь она замолчала, чтобы перевести дыхание, а потом призналась: – Я думаю, что на мне проклятье.

– Проклятье? – переспросила Флори, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

– Да, вы же можете проверить? Я всегда боялась сглаза, потому что имя мое… кхм… недостаточно защищенное. Видите ли, мои родители не были богаты, и им пришлось…

– Ш-ш-ш-ш! – перебила Флори, прижав палец к губам. Госпожа Прилс тут же замерла, будто охотничий пес по команде. – Слышу, на наш разговор явились духи, и они говорят, что дело не в проклятье. Это… – Флори зависла, придумывая какое-нибудь таинственное слово, а потом выдала: – Зеркальность.

– Это очень опасно?

– Зависит от наших поступков. Что посеял – тем и сыт. Кажется, вы часто обижаете людей. – Прорицательница взглянула в хрустальный шар и подтвердила: – Да-да, вот почему с вами происходят несчастья.

– Быть такого не может! – истерично воскликнула Прилс. – Я хороший человек. Занимаюсь благотворительностью, помогаю Общине.

Для Флори это стало откровением: она и не знала, что госпожа Прилс поддерживает идеологию фанатиков, хотя пренебрежение, с коим она говорила про безлюдей, и раньше выдавало ее истинные убеждения. Что ж, у богатых свои причуды. Безделье сводит с ума и вынуждает искать развлечения в самых разных вещах – а когда простые забавы приедаются, наступает время чего-то странного. Например, общества фанатиков, прячущихся за каменной стеной.

– Разве можно купить доброту и благородство за горсть монет? – не сдержалась Флори.

– Нет, зато купить себе хорошее предсказание – вполне, – заявила госпожа Прилс и кокетливо расправила складки на платье. – Я все еще жду.

И тут Флори поняла, зачем эта позерка пожаловала сюда. Она хотела купить успокоение. То, чего нельзя сыскать ни в одной лавке и ни на одной Ярмарке. Она пришла, чтобы услышать: никакого проклятья не существует, ее семья в безопасности. В любом деле она привыкла полагаться на деньги, но вдруг столкнулась с проблемой, что не решалась с их помощью. А потом, заглянув на праздник в Общину, она увидела шатер прорицательницы. Ярмарочные шарлатаны всегда тонко улавливали, какую правду хочет услышать их гость, – и чем больше он платил, тем щедрее были предсказания.

Госпожа Прилс приняла размышления прорицательницы за часть гадания и сидела, завороженно глядя на пламя внутри стеклянной сферы. Наконец Флори придумала, как поступить:

– Чтобы в ваш дом вернулось спокойствие, его нужно очистить. Возьмите лавандовый отвар и тщательно вымойте каждый уголок вашего дома. И тогда все плохое уйдет прочь, а все хорошее притянется.

– И что же там хорошего?! – воскликнула госпожа Прилс. Она была похожа на ребенка, которому не терпелось открыть подарок.

Флори провела рукой над шаром и ляпнула первое, что пришло в голову:

– Вижу блеск золота на вашей изящной шее.

Кажется, она угадала. Богачка расплылась в довольной улыбке и невольно коснулась шеи, будто надеясь уже сейчас обнаружить на себе колье. Флориане и без способностей прорицательницы было известно наперед, что Прилс получит заветное украшение, – об этом позаботится ее дражайший супруг.

– И не забудьте про лаванду! – крикнула Флори вслед, мысленно торжествуя.

Она знала, что Долорес не выносит запаха лаванды. Так что в ближайшее время экономке предстояло пережить в хозяйском доме сущий кошмар. Раз судьба внезапно свела Флори с госпожой Прилс, нельзя упускать шанс поквитаться. Пусть богачи озаботятся новым приобретением, а их чопорная экономка прицепит на свой длинный нос прищепку.

Флори подождала недолго, надеясь, что госпожа Прилс уйдет подальше, а потом, потеряв терпение, метнулась к выходу. Впопыхах она запуталась юбкой в занавесках из бусин, но, бранясь, выбралась из плена и предстала во всей своей гневной красе. Щурясь от солнца, она огляделась по сторонам. Дес как раз закончил играть очередную шутливую песенку, и общинные девицы восторженно захлопали ему.

– Кто впустил ее сюда? – позабыв про публику, гневно спросила Флори.

Дес ничуть не стушевался и с присущей ему небрежностью ответил:

– Дух Ярмарки пропустил ее к вам, госпожа прорицательница.

Флори схватила его за руку и затащила в шатер.

– Это Прилс!

– М-м-м, – понимающе протянул он. – Надеюсь, ты напророчила ей бородавку на носу?

Флори пропустила его шутку и спросила, удалось ли что-нибудь узнать.

– Как раз пытаюсь этим заниматься, а ты мешаешь. Можно мне вернуться, пока общинные голубки не разлетелись?

– Ты привлекаешь слишком много внимания! – шикнула она. – Вряд ли глава заявится сюда, пока вокруг ошивается толпа общинных девиц.

– Глава сюда не придет. Офелия разузнала, что он уже второй день не вылезает из своего кабинета. Болен, кажись. Так что… наш план трещит по швам. Не выдергивай последнюю ниточку, ладно?

Дес легонько щелкнул ее по носу и выскользнул на улицу. Флори нервно пожевала губу, решая, что делать теперь. Сложно было сосредоточиться и думать о серьезном, когда рядом горланили непотребную песню о купаниях пастуха в озерных водах. Более неподходящего для общинных девиц репертуара, кажется, не существовало. Однако, выбравшись из прорицательского логова, Флори обнаружила, что круг восторженных слушательниц пополнился. Дес явно наслаждался женским вниманием, позабыв о первоначальной цели всего действа.

Обогнув группу общинных девушек, Флори направилась к скрипучей карусели, надеясь отыскать Офелию, и неожиданно наткнулась на Дарта, который выскочил из-за фургона с декорациями. Цилиндр фокусника куда-то подевался, а лицо в гриме помрачнело, будто от осознания, что за потерянную вещь придется отвечать перед ворчуном Озом.

– Они приставили охрану со всех сторон. Меня трижды чуть не поймали, – сообщил Дарт с досадой. – К ярмарочным артистам здесь доверия нет.

– А если бы нарядился в робу, смешался бы с толпой, – усмехнулась Флори, окинув взглядом площадь. Общинные разбились на компании по интересам и в своих серых одеждах напоминали стайки рыбок, клюнувших на яркие поплавки аттракционов.

Дарт просиял. Слова Флори натолкнули его на мысль притвориться местным, чтобы проскользнуть мимо охраны. По крайней мере, серая роба привлекала внимание меньше, нежели красно-золотой камзол циркача. Оставалось придумать, как достать нужный костюм. Флори предложила проверить бельевые веревки у домов, а Дарт решил, что проще поймать общинного и позаимствовать одежду. Они даже не успели поспорить, как к ним подбежала Офелия. Сестра была взволнована и торопилась поделиться тем, что узнала:

– Ребята рассказали, что три года назад Община приняла нового жителя, – затараторила Офелия. – Они его побаиваются, а за глаза Факиром зовут. У него ожог на лице, и когда он…

– Проклятье! – выругался Дарт и сорвался с места. Объяснять бы он ничего не стал, поэтому сестры последовали за ним, прямиком к главному дому Общины.

Они подобрались так близко, что могли разглядеть уродливые статуи на фронтальных башнях. Это были горгульи – крылатые существа со сморщенными получеловеческими лицами, когтистыми лапами и разинутыми ртами, сквозь которые стекала дождевая вода, собираясь в большие деревянные бочки по углам здания. Дом главы служил жилищем, местом для рабочих приемов и частью общинного быта: скопленную воду использовали для полива, а на крыше сушили фрукты.

Издалека заметив троицу артистов, охранник заслонил собой дверь и рявкнул:

– Сюда нельзя!

– Мне нужно переговорить с главой, – заявил Дарт. – Прямо сейчас Общине грозит опасность.

Сложно было всерьез воспринимать слова из уст человека в цирковом гриме, и все же голос его звучал достаточно твердо, чтобы сбить охранника с толку. Он не знал, чему верить: своим глазам или ушам.

– Вас поставили охранять Общину? Так охраняйте! – рявкнул Дарт, теряя терпение.

Удивительно, но именно это заставило караульщика сдвинуться с места и проводить их на аудиенцию к главе.

Внутри дом оказался таким же унылым и аскетичным, как одежда фанатиков, с планировкой такой же запутанной, как философия здешних обитателей, ушедшая далеко от единой веры в Хранителя.

Охранник остановился у двери в конце коридора, постучал и, получив разрешение, открыл. Приемная комната главы не имела ничего общего с кабинетом, где велись дела. Если бы Рин попал сюда, то получил бы нервный срыв от беспорядка и нагромождения вещей. Комната больше походила на склад ветоши. Глава восседал в старом кресле и с лупой изучал газету. Сам он – остроплечий, с резкими чертами лица и странной неподвижностью, – напоминал сухую корягу.

– Господин, – с благоговением обратился к нему охранник, – артисты утверждают, что у них срочное дело во имя безопасности Общины.

– Нас защищает Хранитель, – наморщив лоб, сказал глава, и взгляд его бледных, выцветших глаз скользнул к ряженым гостям: – А эти здесь для того, чтобы кривляться за монеты.

Он небрежно сложил газету, точно собирался прогнать их как надоедливых мух. Дарт попытался убедить его:

– Нет, господин. Позвольте все объяснить. Угроза Общине вполне реальная и находится ближе, чем вы думаете.

– Неужели? Пока я вижу проблему только в полоумном циркаче, который возомнил о себе невесть что!

– Да послушайте! – не сдержался Дарт. – Вы приютили на своих землях лютена. Три года назад он бесследно исчез, но мог спрятаться здесь. Человек с ожогом на лице. Местная детвора зовет его Факиром. Слышали о таком?

Лицо главы вытянулось в изумленной гримасе, а бледные глаза вытаращились от злости, став похожими на рыбьи.

– Взять их! – крикнул он охраннику, и тот, как цепной пес, набросился на Флори, стоящую к нему ближе остальных.

Она среагировала молниеносно. В последнее время ей то и дело приходилось спасаться от нападения и уворачиваться от бросков. Тело уже двигалось интуитивно, зная, что и когда нужно делать: резко отклониться от удара и ударить самой, куда дотянется рука. Охранник напал со спины и получил в ответ локтем в живот. Удар получился несильным, но застал его врасплох и позволил выиграть пару секунд. Бросившись вперед, Дарт врезал караульщику в лицо так, что тот пошатнулся и неуклюже повалился на пол.

Путь был свободен. Они вихрем пронеслись по коридору и выскочили на улицу, где их поглотила веселящаяся толпа. Флори боялась за сестру и не сводила глаз с ее фигурки, мелькающей в людской гурьбе. Офелия двигалась так же ловко, напористо и смело, как мальчишки, словно наряд придавал сил и азарта. А вот одеяние самой Флори лишь мешало ей: длинная юбка путалась под ногами, затянутый корсет давил на ребра так, что дышать было тяжело.

У шатра прорицательницы слушательниц по-прежнему развлекал Дес. Очевидно, песни у него закончились, а потому в ход пошли шутливые рассказы. Он бы мог не утруждать себя, а просто светить голым торсом, небрежным жестом откидывая полы бархатного пиджака. Эффект вовлечения был бы тот же.

– Уходим! – крикнул Дарт в толпу и пронесся мимо, даже не удостоверившись, что друг услышал, но, судя по многоголосому разочарованному «у-у-у-у», Дес не стал задерживаться в обществе общинных девиц и присоединился к беглецам.

Все происходило так быстро и сумбурно, будто их закинуло на ярмарочную карусель, с каждым кругом набирающую ход. Где-то далеко, за их спинами, раздавались крики, потом откуда-то сверху долетел приказ закрыть ворота. Охранники сгрудились в один серый ком и напролом рванули через площадь. Один из них снес музыкальный сундук, от удара в механизме что-то сломалось – и отвратительный скрежещущий звук, отдаленно напоминающий рев дракона, сотряс воздух.

Ярмарочная толпа испуганно бросилась врассыпную, и четверым беглецам открылся вид на главные ворота Общины: привратники с обеих сторон толкали тяжелые деревянные створы. С ужасом Флори осознала, что ловушка вот-вот захлопнется, и взглянула на Дарта, успев заметить только его цирковой камзол, вильнувший куда-то влево. Она отвлеклась всего на секунду и пропустила момент, когда один из привратников кинулся прямо на нее. Крепкая рука вцепилась в плечо и резко дернула вперед. Флори ахнула от вспышки боли, отчаянно дернулась, но лишь сильнее травмировала плечо. Охранник попытался скрутить ей руку, чтобы обездвижить, и ему бы удалось это, если бы не удар по голове. С гулом и треском ломающегося дерева гитара обезвредила привратника, и тот рухнул, будто мешок с картошкой. Дес подоспел вовремя, разобравшись с одним; теперь же на них надвигались остальные, закрывающие подступ к воротам. Безумием было идти им навстречу, но именно это Дес и сделал.

В панике Флори огляделась вокруг, надеясь отыскать свободный путь, и вдруг увидела Дарта. Он ловко балансировал на каменном столбе, что возвышался над воротами и служил постаментом для деревянной бочки, куда собирали дождевую воду. Прежде чем Флори успела разгадать замысел Дарта, он опрокинул емкость, и вода хлынула на привратников. Следом на них рухнула сама бочка, и все бросились врассыпную. Воспользовавшись моментом, Дес, Флори и Офелия протиснулись через полузакрытые ворота, а Дарт с эффектным сальто спрыгнул со столба и приземлился по другую сторону каменной стены.

Подгоняемые криками привратников, попавших в свою же ловушку, они рванули прочь и, быстро отыскав на обочине свою колымагу, запрыгнули в нее.

– Куда едем? – спросил запыхавшийся водитель.

– К Рину, в контору, – ответил Дарт.

Дес недовольно цокнул языком и – Флори была в этом уверена – закатил глаза.

Задира Эл вырос. Из приюта он вышел с фамилией Берт – как и остальные выпускники того года. Одна на всех фамилия и короткие имена не сулили счастья. Где мог найти себе место сирота из приюта? В карьере, чтобы добывать уголь, на пашнях, чтобы трудиться, не разгибая спины, или на лесопилке, дающей десять попыток научиться управляться со станком. Он мог попасть в Общину, куда с охотой принимали свежую рабочую силу, или найти пристанище в безлюдях. Любая из этих дорог не вела к счастливой жизни, но немногие из них хотя бы создавали такую иллюзию.

Задира Эл не знал, куда ему податься. В приюте он был грозой младших и мог диктовать свои правила, а за его пределами оказался бессилен. Эл умел только задирать других и завидовать. От первой привычки его быстро отучила пара-тройка неудавшихся драк, от второй привычки не смогло бы избавить ничто. Зависть его выражалась не в стремлении обладать какими-то вещами, а в желании занимать чье-то место.

Однажды он встретил в таверне давнего знакомого – Мео. Тот сорил деньгами, да к тому же одет был прилично, будто бы не был короткоименным. Эл спросил, где нашлось такое жалованье: на лесопилке, фабрике или в порту грузчиков. Мео признался, что нашел свое место в безлюде. Дом-на-Ветру остался от одинокого скряги: при жизни он ни с кем не поделился богатством, а после смерти невольно отдал его удачливому трубочисту Мео, что случайно забрел в дом в поисках работы.

Эта история, должно быть, вызвала у Эла слепую зависть, иначе как объяснить его рвение стать лютеном. Он не понимал, что безлюди выбирают тех, кого хотят видеть в своих стенах. Щедрый дом никогда бы не связался с тем, кто жаден до денег; а проклятый принял бы лишь того, чья душа так же скверна и мрачна. Безлюдь, признавший Эла, обладал теми же чертами характера, что и он: жестокий, преисполненный ненависти, отравляющий все вокруг себя.

Люди, повинуясь какому-то звериному чутью, обходили дом стороной, и Эл оказался первым, кто обнаружил редкую силу, что таилась в его стенах. Так он стал притворщиком – лютеном, способным оборачиваться любым человеком из тех, кого видел. Это развязывало ему руки: он мог прикидываться кем угодно, открывать любые двери и безнаказанно творить злодеяния, подставляя других и чаще всего Дарта, своего давнего врага, вновь обретенного спустя годы. Они бы могли носить одну «братскую» фамилию как выпускники-одногодки, но лютены обходились без удостоверяющих жетонов и фамилий. Задира Эл превратился в Элберта из Дома иллюзий.

Его подлость не знала границ. Несколько раз он принимал облик Дарта: устраивал бесчинства и погромы, обворовывал посетителей таверны, обманывал и издевался над людьми. Другие лютены знали о том, на что способен Элберт, и вместе с тем не догадывались, что представляют собой личности внутри Дарта, которыми он не умел управлять. Вначале появились домыслы – и чем дольше они бродили в умах, тем больше становились похожи на правду. Спустя время никто бы не смог точно вспомнить, какие из поступков принадлежали настоящему Дарту, а какие – двойнику-притворщику.

Несмотря на то что все проделки сходили Элберту с рук, он быстро разочаровался в службе, не получив ничего, что его интересовало. Мео повезло получить богатство безлюдя и стать правой рукой домографа, Дарт урвал часть этого положения, а Элберт снова остался ни с чем. Он пытался уйти, но оставить службу лютен мог только в двух случаях: если погиб он сам или его безлюдь.

Хитрец, конечно, нашел способ обойти и это правило. Он стал нарочно изводить и провоцировать Дарта, желая разжечь из давней вражды пламя ненависти и выставить его зачинщиком конфликта. Наученный горьким опытом из детства, Дарт не реагировал на дешевые провокации, пока Элберт не совершил чудовищный поступок. Убийство его собаки стало для Дарта последней каплей.

Драка произошла на одном из советов лютенов: все видели их потасовку и слышали слова, сказанные в запале. Когда Элберт внезапно исчез, никто не сомневался в том, чьих рук это дело. Ловкий трюк с исчезновением удался.

Задира Эл вырос. Сломанные игрушки в его руках стали сломанными жизнями.

Историю о лютене Элберте и всех его злодеяниях Дарт поведал по пути в домографную контору. Он сидел спиной к Флори, и она не могла видеть его лицо, хотя чутко улавливала, как меняется голос: от спокойного к раздраженному, в конце переходящему на хриплый шепот. Дарт с трудом завершил рассказ, после чего устало откинулся на сиденье и затих. Какое-то время они ехали в напряженном молчании, слушая лязг старого двигателя, работающего на износ. Дес гнал на пределе скорости, но колымага, пересчитав все ямы и кочки, каким-то магическим образом еще держалась.

– Ты уверен, что это он? – чуть погодя спросил Десмонд. Видимо, он долго обдумывал слова друга и лишь сейчас пришел к умозаключению.

– Я знаю, что это он.

– Ты знаешь, потому что можешь доказать, или потому, что тебе хочется так думать? – опрометчиво спросил Дес, чем привел Дарта в бешенство.

– Это он! – рявкнул он и со всей дури двинул ногой по приборной панели, от чего внутри нее что-то зазвенело, а сам автомобиль конвульсивно дернулся и заглох посреди дороги. Раздался оглушительный гудок, и мимо них, едва уйдя от столкновения, промчался городской омнибус, набитый людьми по самую крышу. Офелия вскрикнула, а Флори издала сдавленный возглас.

– Псих! – вырвалось у Деса, и он принялся заводить мотор, чтобы освободить проезжую часть. Вокруг недовольно гудели автомобили. Никому не хотелось терять время из-за старой колымаги, преградившей дорогу к Ярмарке. Когда они съехали на обочину и остановились, Дес похлопал друга по плечу и сказал: – Не кипятись. Я поверю тебе, даже если ты скажешь, что на небе четыре луны. Но другим потребуются доказательства. Понимаешь?

Дарт шумно выпустил воздух сквозь сжатые зубы и кивнул. Они снова замолчали, созерцая из окон ярмарочную суету, как будто для этого и остановились здесь.

– Убийца знал о подземных тоннелях и хорошо в них ориентировался. А кто знает ходы лучше лютена? – он загнул мизинец, считая аргументы. – Эл начал с дома Мео, потому что тот был моим давним другом. – Многозначительная пауза, чтобы все осмыслили сказанное. – Убийца догадался о приманках для безлюдей. Значит, ему знакомо поведение домов, – продолжил он, загибая третий палец. – Многие улики приводили к Общине, где три года назад поселился тип, по описанию похожий на Эла. Это совпадает со временем его исчезновения. – С четвертым доводом теория Дарта могла считаться доказанной, однако он не остановился. – И наконец, каждый раз мы получали разные сведения и кучу подозреваемых, не объединенных одной целью: ценовщик встречался с Десом, Офелия видела Сильвера Голдена, а свидетели в суде признали преступником меня.

Дарт посмотрел на свой сжатый кулак из аргументов. Элементы головоломки сложились воедино.

– Вот так и скажешь товарищу домографу. – Дес кивнул и завел мотор.

У дверей конторы их ждала следующая неприятность: их встретила закрытая дверь. Очевидно, все служащие, включая охранника, веселились на празднике, а не прозябали на работе. И только Рин сидел в одиночестве, дожидаясь вестей. Новости у них были, а вот возможности попасть в здание – нет.

Они обошли здание конторы, попытались докричаться, но только переполошили птиц. Дес предложил постучать в окно, а Флори тут же забраковала идею, напомнив, что кабинет домографа на втором этаже. Глаза Деса засверкали энтузиазмом:

– А когда это меня останавливало?

– Давай подсажу! – подхватил Дарт, и друзья в считаные мгновения провернули ловкий трюк.

Дес забрался на спину Дарта, оттолкнулся и повис на решетке балкончика. Затем уперся ногами в стену и, подтянувшись на руках, залез на балкон первого этажа, свалив пару горшков с цветами. Флори едва успела отскочить в сторону, чтобы не попасть под раздачу. Дес прокричал ей извинения, а потом, держась за трубу водоотвода, стал карабкаться на балкон выше. Когда ему это удалось, он скрылся из виду, но вскоре появился снова и сообщил, что отправил мажордома открыть дверь. Флори надеялась, что Рин ушел достаточно далеко, чтобы не услышать новое прозвище.

Втроем они вернулись ко входу. Наконец механизм заворочался внутри железной двери, и та отворилась.

– Что вы узнали? – выпалил Рин с порога. Неизвестно, что Дес успел ляпнуть, но это явно встревожило его.

– Эл в Общине, – ответил Дарт. – Я пытался поговорить с главой, а он даже слушать меня не стал и…

– Кто тебя не стал слушать? – переспросил Рин.

Дарт нахмурился, почуяв неладное.

– С главой, – повторил он. – Да что не так?

Рин замялся и растерянно почесал висок, не зная, с какой стороны подступиться к шокирующей новости.

– Сегодня утром его тело выловили из Почтового канала.

– Проклятье, – ошарашенно пробормотал Дарт, осознав: – Я говорил с самим Элом.

Здание домографной конторы показалось Офелии каким-то бездушным. Стены отражали голоса тревожным эхом, а зеркальные поверхности, коих здесь было в избытке, превращали окружение в холодное царство теней, что невольно улавливал взгляд.

Вернувшись в кабинет, Рин первым делом приструнил Деса: тот имел наглость развалиться в его кресле да еще и закинуть ноги на стол. Их перепалку прервал Дарт, напомнив, что нужно немедленно направить следящих в Общину.

– И кого прикажешь искать? – спросил Рин, усаживаясь в отвоеванное кресло. – Думаешь, после вас Элберт вежливо дожидается, когда за ним придут?

– Как будто лучше ничего не делать! – парировал Дарт.

– Следящие и без нас наведаются в Общину из-за смерти главы. А нам не нужно лишний раз напоминать, что в деле замешаны безлюди.

В ответ ему раздались одиночные редкие аплодисменты. Конечно же, это был Десмонд.

– Готов вечно смотреть на три вещи: огонь, воду и то, как господин домограф пытается остаться во всем белом. Снова печешься о репутации, дорогуша?

Рин скорчил кислую гримасу.

– Следящие нам не помогут, – вмешалась Флори, стоящая у окна. – Чтобы поймать Элберта, нужны не сила и оружие, а продуманный план.

Не успел кто-нибудь ответить, как раздался звонок. Все разом покосились на телефонную трубку на стене, но хозяин кабинета уверенно направился к двери, бросив на ходу:

– К нам пришел любопытный гость. Думаю, вы будете удивлены. Особенно ты, Дес!

– Здесь что, есть дверной звонок? – Он и вправду был удивлен, хотя совсем другим.

Пока Рин встречал загадочного гостя, Дарт и Дес обсуждали, как действовать дальше. Ничего дельного они так и не придумали.

Рин вернулся в компании человека в элегантном костюме. Его представительный образ рушился благодаря верхним пуговицам рубашки – расстегнутым и освобождающим место для золотого шелкового платка, повязанного на шее. Офелия сразу узнала господина Гленна, чей платок-галстук наверняка имел родство с тем платьем, что одолжили Флори.

В кабинете повисла неловкая пауза. Для всех встреча стала неожиданной, и только Рин самодовольно ухмылялся.

– Вы приглашали меня на деловой разговор, а не в балаган, – капризно заявил господин Гленн и попятился к выходу. Замочный механизм тут же щелкнул, и Рин спрятал ключ в кармане брюк.

– Но вам придется в нем поучаствовать, – сказал Рин спокойно, буднично, словно ему не раз доводилось держать собеседника в заложниках. – Разговаривать с нами приятнее, чем со следящими. Не находите?

– Не пугайте меня следящими, – гордо задрав подбородок, заявил господин Гленн. – Я найду, как с ними объясниться.

– Поверьте, мне известно то, что вы не доверите даже Освальду Тодду. Так, кажется, зовут вашего друга?

Офелия вздрогнула при упоминании фамилии – и посмотрела на Флори, но не смогла уловить ее реакции, поскольку сестра отвернулась к окну. А вот Гленн сразу осунулся и помрачнел, словно Рин разгласил его главный секрет.

Неловкую паузу прервал Дес.

– Присаживайся, отец.

Он сказал это не из вежливости, а скорее желая обозначить свое присутствие. Гленн одарил сына неприветливым скользким взглядом, а затем медленно, точно еще сомневаясь в своем решении, опустился на стул рядом с Дартом, который по-прежнему носил на лице карнавальный грим. Когда он по-шутовски помахал рукой и улыбнулся марионеточным ртом, Гленн отпрянул.

– Ну-с, начнем! – бодро заявил Рин, как будто речь шла о веселом приключении. – Какой сорт табака предпочитаете, господин Гленн?

Тот удивленно вскинул брови, явно не ожидая столь радушного приема. Это вселило надежду, что разговор пройдет в теплой дружеской обстановке.

– Островной, – ответил Гленн и добавил с нескрываемым пренебрежением: – Сомневаюсь, что у вас найдется такой редкий сорт.

Интонацией он подчеркнул слово «редкий», как и подобало вести себя тем, кому доступна роскошь, определяющая статус и состоятельность.

– В нашем случае редкость сужает круг подозреваемых. – Рин хитро ухмыльнулся и переглянулся с Дартом, отмечая, что на одной из улик господин Гленн уже попался.

– Что вы там бормочете? – спросил тот, начиная осознавать свое шаткое положение. Его настроение менялось стремительнее, чем положение маятника: от пренебрежения и раздражения до мрачной задумчивости, а затем в обратном направлении, с новым размахом.

Рин, напротив, сохранял каменное спокойствие.

– Мне известно о вашей дружбе с командиром следящих.

Гленн бросил уничижительный взгляд в сторону Деса:

– Это мой неблагодарный сынок рассказал?

– Да я родился для того, чтобы отцу было кого обвинять в своих неудачах, – хмыкнул Дес, изогнув губы в подобии улыбки. Но по глазам видно, что ему вовсе не до смеха.

Рин нахмурился, недовольный тем, что разговор свернул не туда. Он кашлянул, словно напоминая о себе, и продолжил:

– Сейчас я обеспокоен судьбой одного дома, и знаете, что меня удивило? Ваш острый интерес к нему.

– Чушь! – возразил Гленн.

– Хотите сказать, что не слышали о безлюде в квартале Опаленных? – Рин вопросительно поднял брови.

Атмосфера в кабинете накалялась и с каждой репликой домографа все сильнее стягивалась в узел напряжения. Кажется, Гленн тоже чувствовал это, а потому непроизвольно хватался за шейный платок, чтобы его ослабить.

– Молчите, если хотите. Я могу еще многое рассказать за вас. Исправьте, если мои домыслы будут в чем-то неверны. Итак. – Рин деловито сцепил руки в замок. – Полгода назад ваш друг, Освальд Тодд, возглавил расследование гибели супружеской пары, которой принадлежал дом в квартале Опаленных. Дело быстро закрыли, потому что столкнулись со странным недугом, поразившим тех, кто исследовал место происшествия. О самом доме предпочли забыть, но слух о появлении нового безлюдя вышел за пределы служебных отчетов. Тодд не стал докладывать мне о своей находке, потому что вы условились сохранить ее в секрете. Вы обнаружили брошенного, неизвестного безлюдя, лакомый кусок для тех, кто жаждет наживы. И у вас появилась навязчивая идея. Вы даже посетили столицу, чтобы воочию увидеть индустрию, созданную Ризердайном. Вероятно, там вы узнали, что начать следует с заключения ценовщика.

– И откуда же вы взялись, такой осведомленный в чужих делах?

– У меня тоже есть ресурсы, господин Гленн. Возможно, вам не видно с ваших позолоченных башен, но вы – не единственный влиятельный человек в городе.

В кабинете повисла напряженная пауза. Офелия впервые слышала, чтобы Рин кичился своим положением, но в роли властолюбивого, заносчивого богатея выглядел убедительно. Господин Гленн весь злобой изошел.

– И почему же столь влиятельный мальчик не помог друзьям разобраться с арестом вашей общей подружки? – Этим он застал Рина врасплох, и тот помедлил с ответом.

Едва на лице Гленна появилась торжествующая усмешка, в разговор вступил Дес:

– У домографа другие связи. Ему не нужно держать при себе следящего, чтобы прикрываться им.

Гленн выдал кислую гримасу, а Рин уже продолжал наседать:

– На вашем счету несколько убийств, мошенничество и захват чужого имущества… Вы и дальше будете отпираться?

– Заманили меня, сказав, что у вас интересное предложение, а в итоге устраиваете допрос, – сквозь зубы процедил Гленн.

– А вы разве не заинтересованы в том, чтобы остаться на свободе? – притворно удивился Рин. – Как вам такое предложение?

Гленн промолчал и нервно забарабанил пальцами по столешнице.

– Предлагаю отхлестать его ремнем по губам, чтобы выбить признание, – выдал Дес, раскачиваясь на стуле. – Со мной это работало. Да, папа?

И снова Гленн сделал вид, что ничего не услышал, словно считал сына пустым местом, не имеющим ни голоса, ни телесного воплощения. Продолжая сверлить взглядом Рина, он заявил:

– Я расскажу, что пожелаете, но взамен попрошу кое-что, Эверрайн. После всех разбирательств и поимки настоящего преступника безлюдь станет моим. Я готов заплатить.

– Дом не продается! – тут же воскликнула Флори.

Рин поднял руку, призывая ее к молчанию, а затем неожиданно сказал:

– Обещаю посодействовать.

Флори ахнула и даже топнула ногой от возмущения, что их имуществом распоряжаются так нагло. Офелии бы стоило поддержать сестру, но она не стала вмешиваться. Фамильный дом не принес никому счастья. В нем происходили одни лишь беды. И раз господин Гленн добровольно хотел принять их на себя, не стоило ему препятствовать.

– Надеюсь, слово домографа хоть что-то значит, – пробормотал он.

Они пожали друг другу руки, тем самым скрепив договоренность, и Рин получил от Гленна что хотел, – признание.

– Освальд действительно рассказал мне о странном деле. Он подозревал, что они имеют дело с безлюдем, и прекратил следствие ради безопасности своих людей. Он поделился этим со мной, а я как раз искал новый источник доходов и потому решил взглянуть на тот самый дом. Видите ли, предприниматели зарабатывают не на товарах и благах, а на том, что превращают информацию в деньги. Вот откуда берется прибыль. У кого есть сведения – тот и богат.

Я наслышан о попытках местных дельцов заполучить безлюдя. Не я первый, кто захотел повторить успех столичного выскочки, сколотившего на безлюдях целое состояние. Не каждый день встречаешь ценность, которая может достаться тебе задаром. Конечно, я не собирался упускать шанс.

Я уговорил Освальда не докладывать о безлюде, пообещав долю прибыли, а после отправился в столицу. Узнав, как все устроено, я понял, что без помощника не обойтись. Дело застопорилось, пока на ужине госпожа Прилс не представила мне своего брата, лучшего домоторговца в Пьер-э-Метале! Голден с охотой поддержал мой разговор о безлюдях и даже рассказал пару специфических фактов о них. Он показался мне сведущим человеком и надежным партнером, и мы заключили сделку.

Прежде чем приглашать ценовщика, следовало обезопасить дом. Памятуя, что мы имеем дело с трудным безлюдем, я поручил Голдену все уладить. Откуда же мне было знать, что дом окажется жилым?

– Да, там была я, – мрачно подметила Офелия.

Гленн даже не обернулся, чтобы посмотреть на нее, и высказал извинения как будто бы домографу.

– Одного из подельников подстрелили, другой сгинул в том безлюде. Я грязных дел не веду, а потому сразу прекратил всякие поползновения в сторону безлюдя. Голден денег мне не вернул и пропал. Я пытался говорить с госпожой Прилс, чтобы она вразумила брата, но так ничего и не добился. Голден исчез с моими деньгами, а я с тех пор ни мизинцем не тронул тот проклятый дом.

– Лжец! – внезапно воскликнул Дес и бросился на отца с кулаками, едва не повалив его на пол. – А кто же подговорил ценовщика свалить все на меня?

Дарт оттащил друга в сторону и усадил обратно, пытаясь утихомирить его, но тот заорал еще громче:

– Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты напал на дом, где жили сироты! Они могли погибнуть из-за тебя!

– Я не нападал на них и не давал таких указаний, – холодно ответил Гленн. Не похоже, что он сожалел о содеянном, куда важнее ему было отбиться от всех обвинений.

– О да, ты просто натравил на них стаю бешеных псов!

Дес попытался освободиться из крепкой хватки, однако вскоре сдался и поник.

– И как вы собирались сбывать незаконно добытое сырье? – поинтересовался Рин, когда в кабинете воцарилась тишина. Он бросил взгляд на часы и нахмурился. Наверно, осознал, что потерял много времени.

– Я хотел все подготовить к Ярмарке, – начал Гленн. – В праздничную неделю на улицах толпы гуляк, в портах полно чужегородних судов с грузом, а проверить их некому. Так можно провезти незамеченным даже целый дом. А уж сырье в бочках – тем более.

– И вы делились с кем-нибудь планами?

– Конечно, Голден был в курсе.

– Это хорошая идея. Скорее всего, Эл ею воспользовался, – заметил Дарт.

– Что еще за Эл?! – раздраженно переспросил Гленн, но ему так никто и не ответил.

Обманутый делец по-прежнему винил во всех бедах Сильвера Голдена, который на самом деле послужил для Элберта очередной маской. Даже Офелия, не знавшая всех тонкостей, уже смекнула, что на званом ужине Гленн встретился вовсе не с домоторговцем. Никто не стал объяснять ему все хитросплетения этой истории.

Рин открыл дверь кабинета, недвусмысленно намекая господину Гленну, что ему пора. Неуверенной походкой тот зашагал к выходу – от наигранного пафоса ничего не осталось. Он выглядел усталым и осунувшимся, будто постарел на несколько лет. Уже на пороге Гленн обернулся, чтобы сказать:

– Вообще-то я тоже пострадавший! У меня украли крупную сумму.

– Опыт стоит дорого, па, – с горькой усмешкой ответил Дес. – Иногда от него даже шрамы остаются. – И помахал ему рукой с черным платком на запястье.

Им пришлось разделиться. Дарт и Дес отправились в порт, чтобы отыскать судно, предположив, что после разоблачения Элберт попытается сбежать. Он скрывался под разными личинами, но его могло выдать судно, напичканное бочками с редким сырьем. Чтобы добраться из Общины в порт, Элберт мог использовать тоннели безлюдей, поэтому Рин созвал срочный совет лютенов: он хотел лично проконтролировать, что все выходы через тоннели были перекрыты. Местом сбора он избрал Рогатый дом – самый защищенный и неприступный, по его словам. В давние времена высокая башня на краю города служила следящим наблюдательным пунктом и казармой, а после стала суровым безлюдем.

Рин отвез Флори и Офелию в Голодный дом и через ход в библиотеке отправился на совет. От такой наглости безлюдь разозлился и еще долго не мог успокоиться, гулко хлопая дверьми.

Пока Флори избавлялась от образа прорицательницы, Офелия вышла в сумеречный сад, чтобы подышать свежим воздухом. Здесь тревожный и тягучий запах грозы чувствовался все сильнее. На Голодный дом надвигались низкие темные тучи, словно заполненные чернилами. Деревья, стоящие у них на пути, сигнальными флагами трепетали на ветру.

Раскаты грома, похожие на далекий рев дракона, напугали Бо, и тот спрятался в доме. Офелия осталась сидеть на крыльце, с волнением наблюдая, как стремительно наползает тьма. Было в этом что-то нагнетающее, тревожное, хотя она испытывала облегчение при мысли, что им удалось распутать клубок тайн и добраться до истины. Странно, что наступление светлых времен она встречала в грозовых сумерках. Но Офелия уже смирилась, что судьба не выбирает подходящих декораций и не оставляет подсказок. Поэтому, услышав поблизости резкий шум, она не придала ему значения, приняв за раскат грома. Но когда вспышка света разорвала темную пелену, Офелия поняла, что здесь не одна. Силуэт, возникший у калитки, стал медленно приближаться, качаясь и стеная, словно ветка под порывами шквалистого ветра. Спустившийся дождь помешал ей сразу узнать Дарта. Он сделал еще шаг и обессиленно упал. Офелия сбежала по ступенькам под хлесткие капли и бросилась к Дарту, распластанному на мокрой траве. Его одежда была грязной и мокрой, рука – окровавлена и прижата к груди. Что с ним случилось? Почему он один? И отчего горло сдавило так, что она не может позвать Флори? Эти мысли в секунду пронеслись в голове Офелии, словно порыв ветра.

– Помоги, – прохрипел Дарт, и ей стало так жутко от его измученной гримасы и сиплого голоса, что она застыла над ним, не зная, что делать. Потом, оправившись от первого шока, Офелия смогла закричать. От собственного вопля у нее зазвенело в ушах.

Она пыталась узнать, что произошло, но Дарт ничего не отвечал, продолжая корчиться от боли. Офелия едва не разрыдалась, но тут подоспела сестра с ножом в руках. Видимо, услышав крик, Флори решила, что на них кто-то напал. Она бросилась на подмогу – и внезапно застыла, тревожно вглядываясь в сумрак. Что с ней? Почему она медлит?

– Дарт ранен! – выпалила Офелия, чтобы поторопить сестру.

Завеса дождя сделала ее фигуру размытым пятном, серым призраком, парящим в воздухе.

– Фе, иди в дом, вызови врачевателя.

Офелия хотела возразить, что в их доме нет телефонной трубки для звонка, когда заметила чью-то тень позади сестры. Она даже не успела предупредить Флори – нападавший действовал слишком быстро. Первым движением он вышиб нож из руки, вторым сбил с ног саму Флори. Офелия была готова броситься на помощь, но как только дернулась, ее крепко схватили за горло и рывком повалили, вдавили лицом в рыхлую почву. В нос ударил неприятный запах сырости, будто из открытой могилы.

Иллюзия распалась, и раненый Дарт превратился в притворщика, заманившего ее в ловушку. Слабая и уязвимая, она стала легкой добычей, позволив схватить и связать себя. Веревки вгрызлись в кожу – да так сильно, что запястья пронзило игольчатой болью.

Когда ее потащили через двор, Офелия попыталась упираться, – мокрая земля предательски скользила и крошилась под ногами. Извиваясь и дергаясь, она успела заметить, как здоровяк перекинул Флори через плечо.

Одну за другой их затащили в дом и швырнули на пол кухни, точно мешки с картошкой. Ушибленное тело явственно ощутило под собой тревожную дрожь досок. Безлюдь сразу почуял чужаков и надвигающуюся опасность. Офелия поняла, зачем притворщик выманил их на улицу: он не смог бы провести звериное чутье безлюдя и беспрепятственно пробраться в дом.

Что-то в глубине комнат угрожающе завыло, а затем зарычало, но уже совсем рядом. Маленькая проворная тень выпрыгнула из-под стола и накинулась на притворщика, вцепившись ему в лодыжку. «Бо!» – ахнула Офелия, на миг поверив, что он сможет дать отпор двоим злодеям. Здоровяк, притащивший Флори, поспешил на помощь и без труда обезвредил пса, пнув его с такой силой, что тот отлетел, точно тряпичная игрушка. Врезавшись в запертую дверь столовой, Бо коротко взвизгнул и затих.

– Хочет, чтобы и ему брюхо вспороли, – с этими словами притворщик достал из кармана нож.

Леденящий ужас пронзил Офелию, и она закричала, понимая: он не лукавил и не пугал, а жаждал исполнить угрозу. Ему помешала Флори, изловчившись подставить подножку. Безлюдь принял сигнал бедствия и отреагировал: издавая протяжный скрип, он содрогнулся всеми стенами и накренился, будто палуба корабля, попавшего в сильную качку. Тяжелая кухонная мебель заскрежетала, начиная медленно сползать по уклону, а запертая дверь, подчиняясь новым законам пространства, внезапно распахнулась, и Бо провалился в глубину комнаты, в безопасность. Здоровяк рванул следом, но дверь закрылась перед ним с гулким грохотом. Офелия подумала, что они с сестрой могли бы спрятаться там же, если бы успели добраться до спасительной комнаты.

– Будь начеку, дом защищает их! – предупредил притворщик, поднимаясь. Проделка Флори разозлила его, и он гаркнул: – Где твой удостоверяющий жетон?!

– Если ты тот, чей облик выбрал, то сам найдешь ответ, – выпалила она.

Без предупреждения притворщик ударил ее по щеке. Флори ахнула от боли, а он уже метнулся к Офелии, одним рывком поднял ее и приставил нож к горлу. Острое лезвие коснулось кожи: одно неловкое движение – и острие проткнуло бы ее.

– Попробуем еще раз: где твой удостоверяющий жетон?

– В… дорожном чемодане, – с трудом выдавила Флори.

– Так вперед! – поторопил притворщик.

Злость перекроила знакомые черты и сделала их резкими, острыми, словно заточенный нож, который по-прежнему угрожал Офелии. И как можно было сразу не понять, что это ненастоящий Дарт? Ее глупая ошибка стоила слишком дорого.

Теперь их не тащили, а позволили идти самим. Первой двигалась Флори, а здоровяк то и дело подталкивал ее в спину, подгоняя. За ним следовала Офелия, а замыкал процессию притворщик. Поднимаясь на второй этаж, они встретили сопротивление: лестница зашаталась, заскрипела всем своим многоступенчатым телом. С трудом забравшись наверх, они пришли в комнату Флори, и здоровяк, схватив чемодан, вытряхнул все содержимое прямо на пол. Связка жетонов упала с бряцающим стуком.

– У нее тут жетон из домографной конторы.

Притворщик довольно ухмыльнулся. Неизвестно, что он задумал, однако его улыбка не сулила ничего доброго. Офелия даже представить не могла, что из красивых черт лица может получиться такая уродливая маска.

– Отлично. А теперь документы на дом.

– Они… – Флори прервалась на полуслове и затихла, расширив глаза от ужаса. Она едва не проболталась, что отдала их домографу.

– Что? – требовательно переспросил притворщик.

– Я знаю, где они, – вдруг вмешалась Офелия. Она услышала, как сестра оторопело ахнула, и испугалась, что та начнет возражать и все испортит. Флори промолчала, будто прочитала мысли, и позволила осуществить задуманное. – В другой комнате. Я покажу…

И они зашагали по коридору все тем же образом: вначале пленница, следом ее надсмотрщик.

– Там, в шкафу, на нижней полке, – заявила Офелия, когда они пришли.

Здоровяку приказали забрать документы, и он устремился к деревянному шкафу. Ключ торчал из дверцы, облегчая доступ к внутренностям гардероба. Здоровяк стал шарить в ворохе пестрых платьев, лапая их грязными ручищами, чтобы добраться до нижней полки. Доре это не понравилось. Вернее, она посчитала подобное отношение к ее платьям непростительным кощунством.

В один момент здоровяк дернулся назад, будто встретился с чем-то пугающим. Он поздно понял, что это ловушка. Длинные рукава – зеленые и извивающиеся, словно змеи, уже обхватили его огромные руки, затягиваясь все сильнее. А следом красная атласная лента, бывшая, наверно, поясом какого-то платья, скользнула в распахнутый от ужаса рот. Здоровяк захрипел, попытался отбиться от удушающей ленты, но руки уже не подчинялись ему, словно он превратился в марионетку.

– Что за… – ошеломленно начал притворщик и не успел договорить, потому что Флори сшибла его с ног отчаянным ударом под колени.

На сей раз сестры не медлили и рванули прочь, едва появился призрачный шанс на спасение. Дверь захлопнулась за их спинами и заскрежетала замком, заперев преступников в комнате. Оставалось надеяться, что это хотя бы ненадолго их остановит.

Флори первой сообразила, куда бежать, а Офелия слепо последовала за ней и не сразу поняла, что они попали в библиотеку. Дверные замки щелкнули, лестница для стеллажей, грохоча на колесах, появилась из-за стены и, прокатившись вдоль книжных полок, остановилась, заслоняя собой вход. Безлюдь пытался защитить их, как защитил Бо, спрятав от врагов.

На письменном столе Флори нашла канцелярский нож, которым принялась пилить веревки на запястьях. Она провозилась с путами слишком долго, прежде чем освободилась сама, а затем помогла Офелии. Их подгоняло острое ощущение, что опасность надвигается неотвратимо, как мчащийся на всех парах локомотив.

Дом сотрясался от грохота и криков. Еще недавно Офелия считала безлюдя грозным и жестоким, но сейчас понимала, что он тоже уязвим. Ожившие платья из шкафа, замки и двери – могло ли это оружие победить двух головорезов, на чьих руках не одна смерть? Платья исполосуют ножом, двери разобьют в щепки, разрушат все преграды, но получат то, что им нужно.

Оставаться в безлюде было опасно, соваться в тоннели – тоже. Не зная ходов, они могли заблудиться в подземных лабиринтах. Времени на раздумья у них не осталось. Дверь внезапно содрогнулась от резкого удара, а следом раздался разъяренный голос притворщика:

– Я вас достану, гадины!

– У нас нет выбора, Флори, – шепнула Офелия и умоляюще взглянула на сестру.

Они устремились к стеллажу, скрывавшему дверь в тоннели. Офелия нашла на полке рычаг, замаскированный под невзрачный томик, и дверь с лязгом открыла им путь. Сестры переглянулись и шагнули в темноту. Чтобы попасть в тоннели, вначале следовало спуститься по длинной лестнице. Они успели ухватиться за перила, прежде чем дверь закрылась, отрезав их от единственного источника света. Пришлось продолжить спуск в кромешной тьме. Воздух становился холоднее и гуще, будто они погружались в воду, и это вызывало у Офелии озноб. Она не умела плавать и с детства боялась, что утонет или захлебнется. Сердце колотилось в груди как бешеное, и ею двигало лишь осознание того, что если она останется стоять, оцепенев от ужаса, то неминуемо встретит еще больший кошмар.

Сойдя с лестницы, они побежали вперед, надеясь, что рано или поздно лабиринты тоннелей приведут их к одному из выходов. Промокшая под дождем одежда неприятно липла к телу, холод тоннелей пробирал до костей. Боясь потерять друг друга в темноте, сестры взялись за руки и пошли наугад. Вскоре они оказались в тупике и свернули в другую часть тоннелей. Здесь Офелия споткнулась обо что-то и плашмя рухнула на пол. Это случилось так неожиданно, что сестра не смогла удержать ее. От резкого удара дыхание сбилось, горло обожгло огнем, и Офелия начала задыхаться. Несколько мгновений она недвижимо лежала на земле, чувствуя, как ее одежда пропитывается липкой влагой. Вначале Офелия подумала, что кровь – ее, и фантазия нарисовала жуткую картину: она упала на что-то острое и пробила грудную клетку.

Тьму прорезал слабый луч света. Офелия сощурилась и с трудом разглядела Флори, которая где-то нашла фонарь. Его треснутое мутное стекло пропускало совсем мало света, однако его хватило, чтобы рассмотреть происходящее вокруг и понять, что кровь не ее. Офелия коротко вскрикнула, увидев перед собой мертвеца. Лужа крови растеклась вокруг его головы темным пятном, из толстой шеи торчала только рукоять ножа, и казалось, будто он пригвожден им. Она подумала про бабочек – мертвых созданий, приколотых булавкой. Флори поднесла фонарь поближе к его лицу и ошеломленно воскликнула:

– Это Франко!

Ее неосторожный возглас выдал их. Откуда-то сверху донеслось гулкое эхо, принеся плохое известие: длинный путь оказался иллюзией – они не ушли так далеко, как предполагали. Притворщик догонял. Оставался последний шанс на спасение – бежать, и сестры стремглав бросились прочь, прихватив с собой фонарь.

Каким-то чудом они отыскали дверь, однако их ждало разочарование: она оказалась заперта, как и все прочие входы, перекрытые по приказу домографа. В пострадавшие безлюди, опечатанные следящими, тоже было не попасть. Оставался Рогатый дом, где Рин созвал срочный совет лютенов. Как найти единственный выход, если им неизвестно даже направление?

Флори все-таки повернула назад и повела по другому пути. Из глубины тоннелей донесся выкрик притворщика. Эхо поглотило его слова и размножило отзвук.

– Он впереди, – с ужасом прошептала Флори.

Им пришлось погасить фонарь и свернуть с намеченного маршрута, но ускользнуть все равно не удалось. Голос гнался за ними сквозь темноту: то звучал в отдалении, то приближался и становился опасно громким. Они метались по узким проходам, иногда натыкаясь на закрытые двери. Эта гонка не могла продолжаться бесконечно. Силы были на исходе. Сестры уже не бежали, а шли вдоль стен, надеясь отыскать дверь на ощупь. Дарт говорил, что в Пьер-э-Метале насчитывается около двадцати безлюдей. На пути им встретился уже десяток запертых ходов… Означало ли это, что половина пути пройдена, или они просто блуждали по кругу?

Шаря рукой по влажной землистой стене, Офелия вдруг услышала щелчок – с таким звуком могла опускаться дверная ручка. Обернувшись, она увидела полоску света, которая расширялась по мере того, как открывался спасительный ход. Флори отыскала открытый безлюдь. Сестры юркнули внутрь, прижались спиной к двери и замерли, оглядываясь вокруг, чтобы понять, куда попали.

Под арочным сводом погреба завывал ветер, и фонари, висевшие на цепях, раскачивались на сквозняке. Свет мелькал и прыгал; казалось, что помещение полно движущихся теней. Стены были изрешечены круглыми отверстиями, отчего напоминали коробочки лотоса, – только вместо семян там лежали бутылки. Из винного погреба вела закрученная спиралью лестница. Не успели они добраться до нее, как услышали скрип петель.

Офелия обернулась и вскрикнула, увидев перед собой притворщика. Он сохранял образ Дарта, хотя не был на него похожим. Так выглядела опасность, жестокость, приближающийся кошмар. Притворщик довольно осклабился и двинулся прямо на сестер. Они попятились, но бежать было некуда: на лестнице появился кто-то другой. Их загнали в ловушку, как дичь.

– Спасибо, что сами пришли в гости, – съязвил притворщик. – А теперь поднимайтесь, живо!

Сестры не сдвинулись с места.

– Либо вы делаете, что сказано, либо я перережу вам глотки. Обеим! – он выкрикнул это с такой яростью, что сестры не усомнились в серьезности его намерений.

Они подчинились и поднялись наверх, где их встретил тип с сальными волосами до плеч. Его лицо показалось Офелии знакомым, а когда патлатый приказал им повернуться и сложить руки за спиной, она узнала голос – один из тех, кто улюлюкал ей вдогонку той ночью…

Их снова связали и повели куда-то. Из погреба они попали на кухню, а следом в столовую – просторную комнату с дубовым столом, окруженным мягкими стульями. Гобеленовая обивка на них выцвела, утратив лоск. Покрывшиеся патиной канделябры, прежде служившие украшением стола, превратились в груду металла, сваленную на полу. Осколки битой посуды устилали мрамор, словно ковер. Над всем этим хаосом, под высоким сводчатым потолком тревожно завывал ветер, словно оплакивал потерянную роскошь.

Это все, что Офелия успела разглядеть, пока ее приматывали к стулу. С Флори обошлись так же, а потом для надежности связали и ноги. Управившись с пленницами, патлатый ушел выполнять новое распоряжение. Притворщик тем временем вальяжно расположился на стуле напротив: закинул согнутую ногу на колено, как часто делал настоящий Дарт. Случайное совпадение вызвало у Офелии тревожный озноб.

Притворщик долго сверлил Флори хищным взглядом, но наконец обронил:

– Ты будешь умницей, если расскажешь, где документы на дом.

– В нем и остались.

– Вздумала врать мне?

Медленно, будто нехотя, притворщик встал и склонился над Флорианой. Она не отстранилась и даже не вздрогнула, когда пальцы грубо вцепились ей в подбородок. Одной ей было ведомо, что она чувствует, видя перед собой злодея с лицом Дарта.

– Мы перевернули весь дом – и ничего не нашли. Знаешь, как в приюте мы однажды проучили такого врунишку? Проткнули иглой его поганый язык. Хочешь, я сделаю тебе так же?

– Ты лжец и трус! – отчаянно выпалила Флори. – Тебе даже не хватает смелости показать свое настоящее лицо.

– Я не боюсь показать лицо, но оно тебе не понравится…

Он закрыл глаза и медленно осел на пол, словно с ним случился обморок. В следующий миг его лицо начало меняться. Одни черты выцветали, а другие проступали сквозь истончившуюся кожу, будто она была не толще намокшей бумаги, и вскоре перед ними оказался совсем другой человек. Щуплый, с коротко остриженными русыми волосами. На его бледном лице светлые брови были едва заметны, что придавало ему странный и немного пугающий вид. На правой щеке – от подбородка до самого уха – тянулось красное пятно.

– Я не всегда был таким, – он словно оправдывался за свой вид. – Когда мне было восемь, приютский повар поймал меня за воровством хлеба и приложил к раскаленному котлу. О, сколько насмешек и отвращенных взглядов я получил за все следующие годы. Вот чем я заслужил силу, которую дал мне безлюдь. – Он ткнул пальцем в щеку, пораженную ожогом. – Так что не смей называть меня трусом! Иначе я исполосую твое личико так, что тебя не узнает твоя мать! – Он наигранно ахнул и, скорчив виноватую гримасу, добавил: – Ах да, она же мертва…

– Ты мерзок, – бросила Флори.

– Мне талдычили об этом все приютские.

– Они говорили не об ожогах.

Притворщик ничего не ответил, только сплюнул на пол, будто желчь от сказанных слов скопилась у него на языке. Офелия наблюдала за ним, и его фигура медленно размывалась, теряла очертания, словно окутанная туманом. Она заплакала, не в силах слушать, с какой издевкой Эл рассуждает о смерти: так мог говорить лишь тот, кто никого не любил и не терял. Своими всхлипами Офелия привлекла его внимание. Притворщик склонился над ее ухом и хрипло, перевирая мотив, пропел:

                        И не нужно горько плакать – Слезы правды не исправят…

Было ли это простым совпадением или подлым ударом под дых, но Элберт «утешил» ее словами из сиротской колыбельной. Когда-то в приют попала музыкальная шкатулка с этим надоедливым мотивом, где из нее сделали традицию. Каждую ночь, перед сном, сиделка совершала обход: заводила механизм и, пока мелодия играла, стояла в дверях, строгим взглядом скользя над кроватями. Потом она уносила шкатулку в следующую спальню – и там ритуал повторялся. Гулкое эхо разносило отголоски надоедливого мотива, так что одним прослушиванием дело не ограничивалось… За годы беспрерывной работы механизм износился и стал играть с перебоями. Бывало, шкатулка прерывалась на середине, а иногда доигрывала мелодию, хрипя и заикаясь. В моменты, когда механизм глох, сиделке приходилось допевать за него. Так приютские узнали, что у колыбельной есть слова и что у сиделки такой скрипучий голос, что иногда его можно спутать со звуками старой шкатулки. За месяц жизни в приюте они заучили эти слова наизусть.

Элберт с нескрываемым удовольствием посмотрел на них. Ему явно нравилось вызывать самые ужасные чувства, словно бы он питался болью, страхом и слезами.

– Почему у вас такие печальные лица? Длинноименным не положено грустить. – Он засмеялся, а потом рявкнул: – А вот и нет! Если я захочу вас прикончить, то ни одно поганое имечко вас не спасет!

Он небрежно покрутил нож на ладони, пару раз рассек им воздух, точно хотел нагнать страху, но едва не выронил его из рук, когда двери гулко громыхнули. Появление патлатого, притащившего ворох бумаг, испортило все представление. Повинуясь молчаливому жесту Элберта, он подсунул документы Флориане:

– Нужна подпись.

Она спросила, что это, – как будто у нее был выбор: подписать или нет. Эл с кривой усмешкой ответил:

– Разрешение владельца на продажу товара, добытого в недрах безлюдя, и оттиск удостоверяющего жетона. Без этого серьезные компании не будут иметь с тобой дело. – Он нервно дернул головой и приказал: – Подписывай.

– У меня руки связаны.

Он сделал жест в адрес приспешника, чтобы тот освободил руки пленнице. После ей подсунули документ и чернильную ручку, и Флори поставила свою подпись.

– Подавись своими деньгами, – в сердцах выпалила она.

Элберт метнулся к Флориане, и Офелия испугалась, что в ответ на такую дерзость он сделает что-то жестокое.

– Ты и вправду думаешь, что все из-за денег? О нет. – Эл коснулся острием ножа ее носа и отстранился. – Людям нужно показать их место. Жадный до денег должен их лишиться, тщеславный должен быть обесчещен, а тот, кто всю жизнь терпел лишения, достоин получить свое.

– А что должен убийца? – с вызовом спросила Флори.

Это была не смелость, а безрассудство. Офелии хотелось закричать на сестру, заставить ее замолчать, чтобы не провоцировать Элберта.

– Кого тебе так жалко? – Он нахмурился. – Паучиху, в чьих сетях сгинула не одна жертва? Мародера Сильвана? Может, тебе жалко главу Общины, что принимал людей за домашний скот и кормился за их счет? Или старину Франко, который плел интриги за спиной домографа?

– Всех, – коротко ответила Флори.

Элберт отвлекся, чтобы отдать новый приказ, и подельник ушел, чтобы проверить, все ли готово к отплытию. Притворщик продолжил свою речь. Ему незачем было объясняться перед пленницами, однако человек, так долго прятавшийся в тени, не мог насытиться тем, что обрел публику. С наслаждением он смаковал подробности: как наивно Мео открыл дверь в тоннели; как легко Паучиха предала безлюдей ради своего мнимого спасения; как жадность Сильвана привела его к смерти; как глава Общины прознал о делах Элберта и поплатился жизнью за то, что запросил слишком много. Жертвы были доверчивыми, отчаянными, алчными и тщеславными людьми. Госпожа Прилс сочетала в себе эти качества, но до сих пор была жива – возможно, потому что служила связующим звеном. Под видом ее брата Элберт мог появляться в доме Прилсов и вести свою игру. Тупая богачка, как он ее называл, приходила в Общину каждые выходные, щедро одаривая монетами местную детвору, а пару раз явилась в сопровождении братца. Вот тогда к Элберту пришла идея: под видом Сильвера Голдена прийти на званый ужин к Прилсам и украсть все, что не приколочено. Однако в тот вечер нашлось дело покрупнее: сама судьба свела его с господином Гленном.

– Я одурачил их всех! – самодовольно воскликнул Элберт. – Сделать это несложно, когда вместо головы у людей денежные мешки.

– А у тебя пустой мешок вместо сердца! – не сдержалась Флори.

– Только не говори, что тебе жаль и безмозглую Прилс! – Он заглянул ей в лицо, будто хотел узнать ответ до того, как его услышит, и поразился своему выводу: – В самом деле, святоша? После того, как она оболгала тебя и отправила за решетку?

– Откуда ты… – Флори замолчала. Мрачная тень осознания пролегла на ее лице. – В тот вечер ты был в доме под видом Прилса?

Самодовольная ухмылка перекосила и без того кривое лицо.

– Ловко я, да? Одним брошенным слухом отвлек лютенов, убрал с пути Прилса, чтобы порезвиться в его доме, и нашел, чем занять благородного спасителя Дарта.

– И все это ради щепотки табака?

– Зато теперь, как видишь, – он развел руками в стороны, – Дом-на-ветру дышит гостеприимством.

Им, пленницам, привязанным к стульям, сложно было судить о радушном приеме.

Небрежные фразы Элберта постепенно раскрывали все загадки. Ему нравилось говорить об этом, демонстрируя свой пытливый ум и коварство. Он хотел сказать что-то еще, когда в комнату ворвался патлатый.

– Двое! На пирсе! Нашли баржу! – задыхаясь, выдавил он. Очевидно, ему пришлось бежать, чтобы поскорее донести известие.

Элберт резко повернулся к Флориане, преисполненный злости.

– Мне нужны документы.

Флориана молчала, и Офелия знала, что кроется за этим. Она тянула время, надеясь на помощь. Дарт и Дес уже нашли баржу – и, возможно, поймут, что местоположение судна указывает на убежище самого Элберта. Судя по тому, как быстро патлатый вернулся, Дом-на-ветру стоял где-то неподалеку от порта. Пока Эл пытался заполучить документы, у остальных был шанс что-то предпринять. Кажется, он сам понимал это. Треклятые бумажки связывали его по рукам и ногам. Он не мог сбежать без них и найти тоже не мог, отчего злился. Попытка разговорить и запугать Флори ни к чему не привела. В очередной раз не получив желаемое, он решительно приставил нож к горлу Офелии.

В глазах Флори появился неподдельный страх. Как бы она ни хотела помешать Элу, их загнали в тупик. Они обе знали, что рука его не дрогнет, если он решит исполнить угрозу.

– Документы! – рявкнул Эл, теряя терпение.

– Они у меня. – Внезапно знакомый голос эхом прокатился под сводами потолка.

Офелия хотела обернуться, но вовремя вспомнила, что к ее горлу приставлен нож и любое неосторожное движение может привести к неприятным последствиям.

– Кто это к нам пожаловал из тоннелей? Неужто сам домограф? – заискивающе спросил Элберт. Его тон резко поменялся, став строгим и грубым, когда он сказал: – Стой на месте, иначе перережу девчонке глотку.

– У меня нет оружия, – отозвался Рин.

– Ты идиот, раз пришел безоружным.

– Я здесь, чтобы договариваться, а не сражаться. Я отдаю документы – ты отпускаешь пленниц.

– Могу отпустить только одну. Вторая останется, пока я не отплыву.

Рин на такие условия не согласился.

– Ты можешь отпустить их и оставить меня, – предложил он.

– Думаешь, я поведусь на такое? Обменяю хилую девчонку на того, кто может оказать сопротивление? – Элберт захохотал. – Я вовсе не дурак. Не дурак настолько, что сам нашел способ договариваться с безлюдями.

– Умница, – сухо сказал домограф. – Занесу это достижение в твое личное дело. Сразу после списка всего, что ты совершил.

Рука Элберта дернулась, и лезвие ножа опасно надавило на горло. Офелия замерла, боясь пошевелиться.

– Итак, один документ – одна девчонка. – Решимость в его голосе означала, что он не пойдет на уступки и спорить с ним бесполезно. – Равнозначный обмен. Или ты можешь отдать мне что-нибудь за вторую? Например, свой жетон домографа? Он бы пригодился, чтобы обосноваться в столице.

Рин отказался, чем вызвал у Элберта кривую ухмылку.

– Не сомневался, что ты не пожертвуешь драгоценной железкой. Что ж, детка, – он потрепал Офелию за плечо, – дядя домограф отказался тебя спасать. – Он хохотнул, потешаясь над своей колкостью, а затем снова обратился к Рину: – Ведь одна лучше, чем никого, верно? Забирай старшую. Ходят слухи, что она твоя… как там говорят… протеже?

Рин был вынужден принять условия игры. Он бросил конверт с документами на пол и, поддев носком ботинка, перенаправил к Элберту. Тот приказал патлатому вскрыть конверт, а затем изучил бумаги. Убедившись, что все в порядке, он разрешил освободить Флори. Она попыталась снова возразить, потому что не желала оставлять Офелию, однако Элберт остался непреклонен. Он по-прежнему грозно нависал над пленницей, угрожая ножом. Он оставил ее, потому что она младшая: менее сильная и смелая, чтобы оказать сопротивление. Она нужна ему здесь, а Флориана, отчаянно желающая вызволить сестру, – там. Управляя ею, Элберт мог управлять и теми, кто хотел ему помешать. Офелия знала, что сестра сделает все возможное ради ее спасения.

– Идите в порт, – заявил он, когда патлатый освободил Флори от пут. – Я отпущу девчонку, когда буду уверен, что вы не помешаете мне. – Напоследок Элберт бросил: – Даже не думайте нападать на баржу. В бочках яд. Если он попадет в воду, то у города будут проблемы. Так что лучше дайте мне спокойно отплыть, и тогда никто не пострадает.

Домограф принял угрозу с каменным лицом, после чего поторопил Флори, застывшую в дверном проеме. Она помедлила, чтобы обменяться с сестрой взглядами. Офелия улыбнулась, и пусть жест совсем не соответствовал ситуации, подумала так: если это последний раз, когда они видят друг друга, то Флори должна запомнить ее улыбающейся. Какими они запомнили своих родителей.

Элберт выжидал. Патлатый шелестел бумагами, рассовывая их по конвертам, и получал тычки за то, что так неумело обращался с ними. Эл считал, что документоведу позорно так медлить. «Поэтому у Общины дела не ладились», – раздраженно бросил он, наблюдая, как патлатый в очередной раз перебирает злосчастные бумаги, чтобы рассортировать их правильно. Судя по всему, Эл готовился к серьезной сделке и дико нервничал. Возможно, здесь он не мог рассчитывать на себя, и ему оставалось надеяться на помощь общинного документоведа.

Когда с этим было покончено, Эл приказал подельнику развязать Офелию. Вместо ожидаемой свободы ей пришлось довольствоваться тем, что теперь она могла существовать отдельно от стула. Руки по-прежнему оставались стянуты веревкой, поскольку Элберт не собирался выдавать пленницу раньше времени.

Офелия послушно шагала вслед за притворщиком через коридоры и повторяла себе, что вскоре этому безумию наступит конец. Элберт получит все, что хочет, и сбежит из города. Нужно всего лишь выполнить его требования и не препятствовать. Офелия надеялась, что остальные думают так же.

Они вышли на улицу, остановились. Элберт хотел удостовериться, что все чисто. Теперь, когда цель была так близка, он не мог рисковать – и выверял каждый свой шаг.

Дом-на-ветру стоял на вершине холма, и с высокого крыльца был виден Почтовый канал. От пирса их отделяли только канава, полная дождевой воды, да заброшенный сад. Сквозь листву деревьев Офелия разглядела баржу, пришвартованную у берега, и представила, что где-то там находятся ее сестра и друзья. От этой мысли на миг стало легче, но потом они направились к пирсу – и проблеск надежды померк под гнетом напряжения, которое витало в воздухе.

Эл все еще держал нож наготове. Офелия уловила его тревогу и, сама того не желая, разделила с ним это чувство. Только вот заботили их разные вещи. Он хотел сбежать в столицу навстречу своему богатству – и переживал, чтобы план не сорвался, а она думала лишь о том, чтобы никто не пострадал.

Они прошли сквозь сад по разрушенной каменной тропе. Ветви деревьев, унизанные каплями дождя, точно стеклянными бусинами, напоминали гирлянды – вроде тех, каким украшали сад в поместье Эверрайнов. Приятное воспоминание растаяло, едва мощеная тропа оборвалась у металлической платформы пирса. Офелия огляделась по сторонам – и наконец увидела их: встревоженную Флори, обхватившую себя руками; хмурого Рина, чей идеальный костюм контрастировал с растрепанными Дартом и Десом. Последним, очевидно, пришлось выполнять грязную работу: мокнуть под дождем и с кем-то драться. Они стояли у пирса, мрачно наблюдая за процессией, что появилась из сада. За их спинами мерно покачивалась на воде небольшая ржавая баржа – не самое подходящее судно для путешествия к богатству, но вполне пригодное, чтобы улизнуть из города незамеченным. Баржи, подобные этой, ежедневно курсировали по каналу, не вызывая ни у кого интереса.

Элберт остановился в отдалении, оставляя безопасное расстояние для маневра, а может, просто понимая, что их силы неравны. Его «армия» состояла лишь из одного патлатого солдата, тогда как противников было четверо, пусть никто из них и не выглядел достаточно угрожающе. Несколько мгновений прошли в напряженном безмолвии. Обе стороны ждали действий друг от друга.

Наконец Рин сделал шаг вперед, обозначив свою роль переговорщика:

– Мы выполнили твои требования. Отпусти девочку.

В ответ Элберт грубо притянул Офелию к себе и поднес к ее уху нож:

– Отойдите от баржи.

Они выполнили и этот приказ. Похоже, у них и вправду не было никакого каверзного плана по поимке Элберта. На их лицах читались беспокойство и растерянность. Люди, у которых есть план, так не выглядят.

Притворщик устремился к барже, прижимая Офелию левой рукой к боку. С отвращением она поняла, что является не просто пленницей, а прикрытием на случай, если кто-то вздумает напасть. Никто этого не сделал, потому что риск был слишком велик. Элберт беспрепятственно добрался до судна и стал карабкаться по сходням, таща Офелию за собой. Прежде чем остальные поняли, что их одурачили, ее затянули на борт и швырнули прямо к бочкам. Осознав, что внутри них – убийственный яд, Офелия отползла подальше, попыталась встать, но тут же опрокинулась на спину от толчка. Под гул парового мотора, перерастающий в грозный рык, баржа стала медленно поворачиваться боком. Не успела она опомниться, как ее рывком подняли на ноги. Гвоздь саданул по колену, и сдавленный всхлип вырвался из груди сам собой. Элберт крепко держал ее за плечи.

– Отпусти ее! – отчаянный крик Флорианы раздался совсем близко, но ее с сестрой разделяла вода и ржавый борт баржи.

– Как скажешь, – небрежно бросил притворщик и грубо оттолкнул Офелию от себя.

Со связанными руками она не смогла удержать равновесие и, перекинувшись за борт, плашмя рухнула в воду. Тело обожгло холодом и болью. Объятая ужасом, Офелия открыла рот, чтобы закричать, – вода заполнила горло. Связанные за спиной руки не оставили даже шанса сражаться. Стремительно опускаясь на глубину, она поняла, что тонет. В момент полнейшего отчаяния Офелия стала мысленно просить помощи – у того, кто был на берегу, в воде или на небесах, – и повторяла мольбу до последней секунды, пока не провалилась в черную бездну.

Флори почувствовала, будто ее сердце ухнуло вниз – вслед за сестрой, на самое дно. Не раздумывая, она бросилась в воду. Спустя мгновение рядом один за другим раздались три всплеска: парни прыгнули за ней. Вынырнув, она поплыла туда, где над темными водами вздымалась еще более темная тень баржи, за которой тянулся бурлящий хвост. Мгновение спустя Флори попала в этот безумный поток. Ее закрутило и швырнуло назад. Она хотела сжать губы, чтобы сохранить в легких хотя бы немного воздуха, но уже утратила контроль над собой. Тело будто налилось свинцом и перестало слушаться, а в какой-то момент ощутило толчок – мощнейший импульс. Со дна взметнулось мутное облако. Нечто громадное рвалось наружу сквозь толщу воды. Пришедшая из глубины волна ударила с такой силой, что отплывшая от берега баржа накренилась и едва не опрокинулась.

Из бурлящей пучины показалась чешуйчатая спина, затем – бок, поросший ракушками и водорослями, с зияющими ранами в виде черных провалов. То, что Флори приняла за чешую, оказалось черепицей на округлой крыше, и тогда она узнала его – Озерный дом, безлюдя из городских легенд. В одном из оконных провалов стояли двое: балансируя на обломке балкона, Дес пытался удержать обмякшее тело Офелии.

От мощного толчка, подобного взрыву, толща воды обрела совсем иную силу: подхватила баржу, словно щепку, и перевернула. Повсюду разлетелись бочки – одни разбились, другие скрылись под водой. Темное пятно стремительно растеклось по поверхности. Яд. Флори отпрянула, хотя понимала, что спастись от него невозможно. Она была так напугана, что не заметила, как рядом вынырнул Дарт и скомандовал:

– Плыви к пирсу! Я помогу переправить Фе на берег.

– Но яд в воде…

– Бальзамик, Фло! Это бальзамический уксус.

Голос Дарта подействовал отрезвляюще, и она поплыла, чувствуя, как тело слабеет, а в груди разгорается жар. Вода попадала в нос и горчила в горле, но Флори добралась до берега живой. Дарт оказался прав: в бочках был вовсе не яд.

Ухватившись за деревянный столб, служивший для швартовки судов, она выбралась на пирс и, окинув взглядом Почтовый канал, поняла, что произошло. Элберт снова переиграл их. Он знал, что его будут искать, и подсунул обманку – ржавую баржу, начиненную бочками. Все это время судно с настоящим грузом ждало вдали: то, что можно было принять за отблеск фонарей на другом берегу, оказалось сигнальными огнями. Чтобы беспрепятственно добраться до него, Элберт сбросил Офелию за борт и отвлек их внимание. Его план сработал бы как надо, если бы не Озерный дом.

Чешуйчатая крыша торчала из воды, будто часть затонувшего корабля, и сейчас его покидала выжившая команда: Дарт и Дес плыли рядом, толкая перед собой бочку, на которую положили Офелию. Ее тело, выгнувшееся дугой, казалось пугающе неподвижным.

Когда они подплыли достаточно близко, Флори свесилась с пирса, чтобы помочь вытащить сестру.

– Она наглоталась воды, – сбивчиво проговорил Дарт. – Справишься сама?

Флори замотала головой. Ей никогда не приходилось спасать тонущих и уж тем более делать искусственное дыхание.

Дарту пришлось вылезти на пирс, а Дес в одиночку поплыл обратно к перевернутой барже, откуда слышались всплески и возгласы. Пока их волновало спасение Офелии, Рин пытался помешать опальному лютену. Возможно, Рин действовал согласно Протоколу, но Флори не волновал его моральный выбор. Она забыла о нем спустя короткую мысль и сосредоточилась на Офелии.

Дарт подхватил Фе как пушинку и, положив лицом вниз, надавил между лопаток, чтобы вода вышла из легких; затем перевернул на спину и проверил пульс. Флори, отчаянно сжимая запястье сестры, не уловила даже слабого трепыхания под холодной кожей. Дарт вздохнул полной грудью и, зажав Офелии нос, выдохнул ей в рот. Замер на несколько мгновений и снова припал к синеющим губам. «Ну, давай же, дыши, дыши!» – молила Флори, стискивая ее пальцы. И Офелия вдруг ожила, выгнула спину, будто воздуху в легких стало тесно, перекатилась на бок и закашлялась, выплевывая воду.

Весь мир сузился до судорожного дыхания и дрожащего тела сестры. Флори обняла ее, прижала крепче, пытаясь согреть и успокоить. Слезы облегчения защипали глаза и хлынули по щекам. Когда Флори пришла в себя, Дарта рядом уже не было, а шум на воде стих. Она растерянно огляделась по сторонам. Судно так и осталось посреди канала, а в бледных огнях, освещающих берег, маячили чьи-то фигуры: они двигались быстро и хаотично, не позволяя сосчитать их.

Внезапная вспышка ослепила ее. Прожектор направили прямо в лицо, Флори заслонилась рукой от яркого света и заметила приближающихся к ней людей. Под чеканным шагом пирс проседал и дрожал. Их было четверо – и все в форме следящих. Во главе шел бравый седовласый мужчина, который, приблизившись, громогласно представился:

– Командир следящей гвардии Освальд Тодд.

И хлопнул себя по правому плечу – как заведено у следящих при исполнении. Ту же фамилию в сопровождении того же жеста Флори слышала трижды.

Освальд Тодд смерил их долгим суровым взглядом:

– Сестры Гордер?

Сердце заколотилось как сумасшедшее. Она крепче сжала плечи Офелии, пожалев о том, что не увела ее отсюда раньше. Мокрая одежда под порывами ветра превращалась в броню и вонзалась в кожу ледяными иглами.

Флори с вызовом вскинула голову. Она больше не жертва, не беззащитная девочка с наивными глазами. Она не станет ждать нападения и ударит первой.

– А где же Кормонд Тодд? Разве не он обеспокоен нашей судьбой? – выпалила Флори, вскочив на ноги.

На миг в глазах командира мелькнул испуг.

– Он отстранен от дел. Его даже в городе нет, – сухо ответил Тодд.

Только двое – он и Флори – знали, что на самом деле скрывается за его словами. Тодд-старший до сих пор думал, что может приструнить сына, как много лет назад, когда Кормонд был ребенком: отобрать игрушки, поставить в угол – вот и все наказание. Будто бы он и не заметил, как отпрыск повзрослел, а его шалости и капризы приобрели опасные черты. Тодд-старший боялся, что Флори во всеуслышание заявит о том, какого ублюдка он вырастил. Нервы были на взводе, и она действительно сказала бы это, если бы ее не перебил другой следящий. Он заметил что-то в темноте и направил луч прожектора в ту сторону, нацелив револьвер на приближающиеся силуэты. Попав в пятно света, один из них рухнул на землю, будто испугался, что начнется стрельба.

– Проверьте, что там, – распорядился Тодд, затем повернулся к Флори и пояснил: – Гленн сказал, что вам нужно подкрепление.

Это значило, что служители правопорядка прибыли сюда не для отлова сироток, а по делу Элберта. Флори машинально скользнула взглядом по группе, которую окружили вооруженные следящие: узнала фигуру Дарта, взъерошенную шевелюру Деса, широкоплечего Рина и патлатого подельника Эла, но его самого не обнаружила. Ей стало не по себе. Неужели ему удалось сбежать? Она растерянно огляделась и заметила следящего. Отделившись от остальных, он тащил за собой мальчишку в мешковатой одежде: порванная рубаха болталась на его острых плечах, а штаны пузырились на коленках. Раньше притворщик подбирал одежду, маскируя свой обман, но сейчас он смог изменить только внешность, выбрав самый надежный вариант – облик ребенка.

– Малец уверяет, что его похитили из Общины, – доложил следящий, держа его за шиворот.

– И собирались утопить, – добавил мальчишка. Голосок у него был писклявый, дрожащий, жалобный.

– Гнусная ложь! – Дес и здесь не упустил возможности вступить в спор.

Командир Тодд проигнорировал его слова. Он был занят тем, что разглядывал мальчишку и растерянно чесал затылок, пока не подошел домограф. Не тратя время на пустые приветствия, Рин выпалил:

– Это опасный преступник. И сейчас вы не помогаете, а лишь тянете время.

– Ребенок? – изогнув бровь, переспросил Тодд, будто считал Рина сумасшедшим. Очередная уловка Элберта сработала. – Господин домограф, вы в своем уме?

– Более чем, – сквозь зубы процедил он, сверля взглядом командира. – Позвольте мне доказать, что я прав.

Тодд не смог скрыть любопытства и с кривой ухмылкой сказал:

– Действуйте.

Домограф согласно кивнул и направился к мальчишке. Тот истошно завопил, попытался вырваться, но его быстро приструнили, схватив за руки. Флориана знала, что следящие держали крепко и грубо, как можно больнее. Боль, считали они, усмиряет. Их лица оставались непроницаемыми и бесстрастными, даже когда Рин обратился к одному из служивых:

– Одолжите нож.

Тодд был вынужден вмешаться:

– В чем дело, Эверрайн?

В его голосе явственно проступила тревога, а на скулах вздулись желваки. Так же, как остальные, Флори стояла, пораженная происходящим, и недоумевала, что задумал Рин. Каким образом нож мог помочь ему в доказательстве, что пойманный мальчишка – на самом деле опальный лютен и преступник?

– Хочу показать, какие секреты скрывает этот проходимец, – ответил Рин. Его благородное спокойствие внушало доверие.

Командир подал знак одному из служивых, чтобы тот выполнил странную просьбу домографа. Когда нож оказался в руках Рина, мальчишка разразился истерическими рыданиями, стал брыкаться и даже попытался укусить следящего. Остатки сочувствия, которые сдерживали жестокость, исчезли, едва им оказали сопротивление, – и в тот же миг следящие превратились в цепных псов. Они повалили ребенка и придавили к земле, полностью обездвижив.

Домограф склонился над распластанным телом и, взмахнув ножом, распорол его рубаху. Его никто не остановил, хотя немой вопрос повис в воздухе.

– Посветите сюда! – скомандовал Рин, и луч прожектора послушно переместился на мальчишку.

Его худой торс вздымался от истеричного дыхания, а в самом центре груди, там, где сходились ребра, на коже отчетливо проступал шрам, по очертаниям напоминающий ключ. Домограф отклонился, позволяя всем увидеть доказательство, что пойманный оказался лютеном.

– Оключенный.

– Объясните, Эверрайн. Я ничего не понимаю. – Судя по раздраженному тону и хмурому лицу, командир Тодд уже был не рад тому, что доверил домографу холодное оружие.

– Перед вами предатель, вор и убийца, – представил Рин и с ухмылкой добавил: – На случай, если вы давно мечтали арестовать кого-нибудь из лютенов.

Дарт, стоящий поодаль, не сдержал нервного смешка. Он лучше других знал, как избирательны и хватки следящие: прицепятся – не оторвать. Сколько раз Дарта пытались засадить за решетку из-за того, что Элберт подставлял его. К таким, как они, стражи правопорядка питали особую любовь: люди без прав и свобод, без имени, семьи и всякой защиты. Арестованный лютен считался ценным трофеем – легкой и редкой добычей. И если раньше Флори только догадывалась об этом, то сейчас убедилась, наблюдая, как на лице командира нарисовалась кривая усмешка, полная надменности и жестокого предвкушения.

– Значит, один из ваших? Дезертир? – одобрительно хмыкнул Тодд. – Вот оно что.

– А вы не знали, кого ловили? – Рин многозначительно повел бровью. Флориана впервые видела человека, позволяющего себе так смело общаться со следящими.

– Меня попросили о защите, а не о поимке преступника. – Тодд бросил беглый взгляд на Деса, проверяя, услышал ли он эти слова, понял ли их смысл. Дес выглядел таким изможденным, что не выражал никаких эмоций и, кажется, даже не следил за ходом беседы.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, Рин вернулся к оключенному, чтобы завершить начатое.

– Элберт из Дома иллюзий, вы лишены статуса лютена. Ваш безлюдь будет уничтожен, а вы предстанете перед судом как предатель. – Голос домографа был преисполнен строгости и властности. Так говорили сила, честь и справедливость, воплощением которых стал Рин.

– Да пошел ты! – бросил Эл в ответ и подкрепил слова смачным плевком в лицо.

Домограф опешил, разом растеряв свое благородное спокойствие. Скулы свело от злости, и на лице, подсвеченном прожектором, залегли мрачные тени. Над пирсом зависла напряженная тишина. Предупредительно щелкнул взведенный курок револьвера, однако Тодд не давал команды стрелять. Все ждали, что будет дальше. Возможно, кто-то рассчитывал увидеть домографа в гневе, но Флори верила в его железную выдержку, не раз испытанную ею самой.

Рин отстранился, затем медленно утерся рукавом, и когда казалось, что буря миновала, неожиданно набросился на обидчика: одной рукой схватил его за шею, а другой приставил нож к груди.

– Рин, не надо, – хрипло пробормотал Дарт, первым прочитав намерения домографа.

– Что он творит? – спросил кто-то из синих мундиров.

– Я действую по Протоколу. – Это был не ответ на вопрос, а скорее оправдание своему поступку.

Миг – и острие ножа вошло под кожу Элберта. Истошный вопль вырвался из его груди, будто один порез выпустил наружу всю боль и страдания, но рука Рина не дрогнула, очерчивая контур вокруг ключа.

Флори прижала сестру к себе, чтобы та не видела сцены, развернувшейся в ярком свете прожектора. Остальные с ужасом, изумлением и отвращением наблюдали за расправой над лютеном: как острием ножа Рин извлек из плоти ключ, будто косточку из фруктовой мякоти, и, воздев окровавленные руки над головой, продемонстрировал добытый трофей. Элберт остался лежать на земле, корчась и стеная от боли. Черты детского лица стремительно размывались, и сквозь маску притворщика начинал проступать его настоящий облик. Тело тоже менялось: плечи расширялись, кожа на них натягивалась и рвалась, из-за чего свежая рана увеличивалась и все больше кровоточила. Наконец перед ними предстал сам Элберт – с перекошенной гримасой, бугристой от ожога кожей и открытым в исступлении ртом.

Флори надеялась, что кто-нибудь вмешается и остановит кровавую расправу, но помогать Элберту никто не спешил. Дарт стоял в тени, опустив голову, точно винил себя в случившемся. Он сделал попытку остановить Рина и уступил, вовремя вспомнив свое место: он всего лишь лютен и не имел права открыто перечить домографу и Протоколу. Десмонд и вовсе выглядел так, будто его ударило молнией. Следящие застыли, как изваяния, и даже их командир несколько опешил от того, что произошло. Рин же, вернувшись к своему будничному спокойствию, достал из кармана платок и протер руки, словно испачкал их в чернилах, заполняя свои бумаги; затем завернул добытый ключ в клочок грязной материи и спрятал обратно в карман.

– Думаю, свои гнусные обряды вы могли бы провести и без нас, – с едва скрываемым отвращением проговорил Освальд Тодд. Всем своим видом он старался выказать неодобрение и непричастность, хотя сам был командиром следящих. Главным среди тех, кто творил еще более гнусные и жестокие вещи, выходящие далеко за пределы любых правил и протоколов.

– И для вас найдется много работы, командир. – Рин указал на судно, напичканное опасным грузом, и коротко объяснил, с чем они имеют дело.

Энтузиазм вернулся к Тодду, едва он узнал о целебном яде на борту, что заинтересовало его куда больше, чем интриги и убийства среди лютенов. Для командира они были крысами, которые, угодив в одну клетку, едва не перегрызли друг друга.

Рин доверил следящим обыскать судно и доставить преступников за решетку. Командир охотно согласился содействовать и отдал распоряжения своим подчиненным. Один из них отправился за подкреплением в следящую контору. При ней располагалась обычная городская тюрьма, куда определили подельника Элберта. Оказавшись пойманным, он вел себя тихо и не сопротивлялся – видимо, рассчитывал, что ему это зачтется. Двум другим поручили доставить в Воющий домишко опального лютена, чья судьба была предрешена. Флориана знала обе тюрьмы изнутри, хотя предпочла бы забыть их как ночной кошмар.

Притворялся Элберт или действительно не мог стоять на ногах, но следящим пришлось волочить его под руки. Открытая рана на груди продолжала кровоточить, от чего контур ключа размылся и стал просто алым пятном с потеками.

– К Мео пришел не я, а ты! – вдруг заорал Элберт. – В глазах своего дружка ты – убийца. Вот умора, да? – А следом зашелся в приступе гортанного смеха, едва не захлебываясь им.

Все знали, что эти слова были обращены к Дарту. Он бы набросился на своего врага, невзирая на следящих, если бы Флори не успела схватить его за рукав. Когда Дарт, потрясенный и растерянный, обернулся, она тихо сказала:

– Не давай ему то, что он жаждет получить.

Мокрые, грязные, отмеченные ссадинами и царапинами они ввалились в машину Деса. После пережитых событий все выглядели так, будто дружно прокатились на носу баржи. Обессиленная и опустошенная, Флори устроилась у окна и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Судя по воцарившейся тишине, остальные находились примерно в таком же состоянии.

Время от времени Рин пытался завести разговор, но его неловкие попытки разрядить обстановку падали в бездну всеобщего безмолвия, скрывающего осуждение. Историю с ключом никто не упоминал, негласно признав, что это не самая приятная тема. Наконец Рин нашел выход и завел разговор об Озерном доме, чье появление не только спасло Офелию, но и сорвало планы Элберта. Домограф считал, что безлюдь поднялся со дна, откликнувшись на зов о помощи.

– Безлюди слышат тебя, Офелия, – заискивающе сказал он. – Ты им определенно нравишься.

– Как ты им?

– Нет. Я их только раздражаю.

– Это твоя лучшая способность, – встрял Дес, и сейчас его ерничество пришлось как нельзя кстати. Им был нужен кто-то, способный заглушить горечь от случившегося. Его звонкий смех разлился липкой патокой, скрепляя их компанию и восстанавливая дружеское общение.

Рин благодарно улыбнулся ему, и Дес живо принялся обсуждать события: начиная с поисков судна и заканчивая тем, как им удалось вытащить на берег преступников, которые едва не облапошили их с подставной баржей. Его остроумные ремарки превратили рассказ в увлекательный монолог, похожий на байки комедиантов, что развлекали зрителей на Ярмарках. Офелия подхватила тему и в красках обрисовала, что случилось с ними в Голодном доме. Она надеялась заполучить внимание Дарта, а тот даже не слышал ее. Погруженный в свои мысли, он всю дорогу провел в молчании, пялясь в окно, хотя поздней ночью разглядывать там было нечего. Никто не задевал его и не пытался разговорить. Все понимали: Элберт нашел то, что сильно ранило Дарта, и этой ране нужно время, чтобы затянуться.

Флори знала историю урывками и лишь предполагала, что стало причиной их вражды в приюте. При наречении Дарту случайно досталась лишняя буква, ставшая предметом всеобщей зависти; когда Луна проявила к нему особую заботу – сироты не простили и этого. Мелочь, пустяк, но не для тех, у кого в жизни не было ничего. Единственное богатство, всецело им принадлежащее, – имя. Дети завидовали тем, кто «богаче», а взрослые ничем от них не отличались, разве что подкрепляли сравнение реальными деньгами.

Знакомое чувство. Тогда, на празднике Эверрайнов, Флори четко ощутила его и испугалась самой себя. В один момент она возненавидела все: роскошный дом – от рояля в саду до тарелок с инициалами; и образцовую, счастливую семью; и многоэтажные имена, похожие на скороговорки… Ее ненависть была яркой вспышкой, внезапно выросшим и выкорчеванным сорняком.

В приюте, знала Флориана, обида зарождалась с малых лет и росла вместе со своей оболочкой; укрепляла корни, пускала новые побеги, – и в конце концов обретала разрушительную силу в лице таких, как Элберт. Даже вырвавшись из клетки сиротского дома, он будто бы остался внутри него. Озлобленный, завистливый, обездоленный мальчишка, у которого было одно оружие – агрессия. Когда он бил – его боялись; когда ему было больно – он делал кому-то еще больнее; когда хотел получить желаемое – отбирал; когда издевался над врагами – к нему набивались в друзья, чтобы не стать очередной жертвой.

Ведомый извращенным чувством справедливости, он совершал одно преступление за другим. Вначале хотел поживиться в доме Прилсов, а в итоге наткнулся на рыбу покрупнее – господина Гленна, имевшего неосторожность посвятить его в планы на безлюдя. Элберт знал, как преуспеть в деле, используя все свои немногочисленные таланты. Жизнь в приюте научила его быть изворотливым и хитрым. Служба в безлюде дала ему способность принимать облик других людей, это позволило пользоваться их влиянием и не попадаться самому. Наконец в нем скопилось достаточно ненависти и безумия, чтобы не отступить ни перед чем.

Он шел по головам: захватывал дом, не гнушаясь вламываться в чужое жилище; использовал мальчишку-посыльного как приманку, чтобы заставить Паучиху открыть доступ к тоннелям; безжалостно убивал тех, кто стоял на пути, и умело жонглировал личностями, чтобы запутать следы. Он скрывался в Общине, сам не осознавая, что она была прообразом приюта, где он вырос. И если такому, как Элберт, удалось найти соратников в детские годы, то и на этот раз он смог заручиться поддержкой. Фанатики, примкнувшие к лютену и желающие разбогатеть за счет безлюдя, – это казалось невозможным и все же осуществилось.

Привыкший к своей безнаказанности, Эл рисковал; он даже не побоялся притвориться Сильвером Голденом перед его сестрой. Заметила ли Прилс подвох или была настолько глупа, что не почувствовала притворщика ни под маской своего брата, ни под маской супруга? Если Элберт и мог сколько угодно обманывать госпожу Прилс, то не сумел бы скрыться от тех, кто знал о его силе притворщика. Наверняка он понимал, что этим выдаст себя, но не старался сохранить свою личность в тайне – ему просто требовалось выиграть немного времени, чтобы собрать достаточно сырья и покинуть город прежде, чем клубок распутается. И все же от его небрежной, издевательской игры сквозило желанием быть узнанным.

От такого количества мыслей кружилась голова. Снова и снова Флори прокручивала события прошлых дней, пытаясь найти объяснение всем загадкам: начиная с той ночи, когда в их фамильный дом ворвались четверо злоумышленников, и заканчивая тем моментом, когда Эл в порыве гнева признался, что убил Мео, скрываясь под маской Дарта. Было ли это правдой? Ей хотелось верить, что нет.

Вернувшись в Голодный дом, они первым делом устремились наверх, вызволять пленника из гардероба. Комната встретила их развороченной дверью – Элберт постарался. Шкаф оставался нетронутым и запертым на ключ; он долго не хотел проворачиваться в скважине, а потом и вовсе обжег Рина, наказав за настырность. Тот отскочил, скорчив болезненную гримасу, и затряс пальцами. Зато Офелия легко справилась с замком, еще раз подтвердив довод, что ладит с безлюдями. В шкафу, среди завесы разномастных платьев, они обнаружили здоровяка, только сейчас, с исступленным лицом и блуждающим взглядом, он уже не выглядел таким мощным и устрашающим. Он даже не сопротивлялся, когда Рин и Десмонд подхватили его под руки и потащили прочь, намереваясь доставить следящим.

Оставшись в доме втроем, они разошлись кто куда: Офелия побежала вызволять Бо из заточения в столовой; Дарт отправился осматривать хаос, который оставил после себя Элберт; а Флори скрылась в ванной, желая поскорее сменить мокрую одежду и согреться. Это была вторая бессонная ночь подряд, и она едва держалась на ногах. Горячая вода привела ее в чувство, хотя не смыла тревожные мысли.

Флори обошла дом и застала Дарта в библиотеке. С обреченным видом он взирал на окружающий погром: выдранная дверная ручка, опрокинутая лестница, пробившая в стене брешь, сметенные со стеллажей книги и сорванный рычаг, из-за чего вход в тоннели оказался закрыт. Бо уже исследовал комнату, обнюхивая каждый уголок, и фыркал, чуя чужой запах.

Офелия стояла на пороге, понурив голову. Видимо, чувствовала себя виноватой из-за того, что попалась на крючок притворщика. Флори не винила сестру, поскольку сама не знала, смогла бы она здраво рассуждать, первой увидев раненого Дарта, молящего о помощи.

– Мы все починим, – попыталась приободрить его Офелия.

– Безлюдя может перестраивать только его лютен. Не вздумайте ничего трогать, – строго сказал Дарт и вышел из библиотеки.

Флори поспешила следом и бесцеремонно юркнула в его комнату, словно так и полагалось. Она знала, какой вопрос гложет Дарта.

– Он соврал, чтобы сделать тебе больнее.

– Я уже не спрошу у Мео, что случилось на самом деле, – сквозь зубы процедил он, едва сдерживаясь. Остановился, вцепился в деревянный набалдашник кровати, будто боялся потерять равновесие. – Эл сказал правду. Мео никогда не открывал чужакам. Его дом – сокровищница, а он был самым осторожным человеком на свете. Для меня оставалось загадкой, как убийца попал в дом. Теперь я понимаю, что Мео впустил его через тоннели. Вот почему убегал через них и не искал защиты в моем доме. Он был уверен, что его преследую я.

Дарт ссутулился, осел на пол, закрыл лицо руками. Острые плечи задрожали от беззвучного плача. Флори почувствовала себя совершенно бессильной, не зная, что сказать и как помочь Дарту справиться с этой болью. Молчание казалось лучшим средством.

– Он погиб из-за меня.

– Если бы целью Эла был ты, он бы убил тебя.

– В мире есть вещи похуже смерти.

Флори вспомнила пронизывающий ветер на кладбище, запах промозглой земли и с каким глухим стуком она ударяется о крышку гроба; вспомнила выселение из дома, заточение в приюте и кислый смрад старых матрасов на койках; вспомнила тюремную камеру, острый край пуговицы, впившийся в щеку, и потные руки, блуждающие по ее телу… Глаза налились слезами, и Флори вдруг поняла, что ей необходимо рассказать Дарту о том, что случилось с ней. Она сделала глубокий вдох и выпалила:

– Я боюсь следящих, потому что когда меня арестовали…

Внезапно он прервал ее.

– Уходи.

Флори растерянно смолкла и услышала приглушенный звук, который прорывался на свободу сквозь стеклянные дверцы часов. Она посмотрела на циферблат: стрелка крутилась безостановочно, круг за кругом. Это гипнотическое движение привело ее в ступор.

– Вон отсюда! Прочь! – заорал Дарт, а затем, издав короткий полустон-полухрип, завалился на бок и мгновенно отключился.

Механический лязг шестеренок в звенящей тишине напомнил, о чем они совсем забыли. Вчера Дарт самовольно крутил стрелки, чтобы выбрать воплощение детектива, а утром снова перевел частности, чтобы стать жонглером для Ярмарки. Он знал, что его ждет, и даже приготовил для себя пузырек сонной одури – тот стоял на прикроватной тумбе. Флори сообразила, что нужно делать, и, схватив склянку с мутной жидкостью, вернулась к неподвижному телу Дарта. Достаточно было капли сонной одури, но дрожащие пальцы не слушались и никак не могли справиться с пробкой.

Одним молниеносным движением из ее рук выбили склянку, и та, отлетев, разбилась вдребезги. Неприятный травянистый запах тут же заполнил комнату. Флори вскочила на ноги прежде, чем ее успели схватить. Она бросилась к двери, где столкнулась с Офелией, прибежавшей на шум.

– Принеси сонную одурь! – воскликнула Флори и вытолкала сестру в коридор. Затем захлопнула дверь и ловким движением провернула ключ.

Она почувствовала приближение чего-то и успела увернуться. Фонарь пролетел мимо и врезался в зеркало. Раздался оглушительный грохот, град осколков посыпался на пол. Неудивительно, что в Голодном доме зеркала стали редкостью.

Дарт растерянно уставился на погром, будто уже забыл, что сам сделал это. На его лице проступило выражение какого-то сожаления и досады. Потом он упал на колени, подполз к разбитому зеркалу и стал собирать осколки, раня пальцы об острые края. Мелкие части он отбрасывал в сторону, а крупные крутил в руках, словно примерялся. Что бы ни задумал его воспаленный разум, Флори отчаянно ринулась к Дарту, чтобы остановить, но направленный на нее осколок заставил передумать.

– Верни ключ.

– Дарт, послушай…

– Я пожалуюсь директору.

Флори замерла и пролепетала:

– Тебе нужно отдохнуть, поспать.

Она слабо надеялась, что это сработает и успокоит его. Эффект оказался противоположным. Когда он вскочил, решительно сжимая в руках осколок, Флори вскрикнула и отпрянула. Одним прыжком Дарт догнал ее и прижал к стене. Объятая ужасом, Флори заглянула ему в глаза, пытаясь отыскать там тот задорный огонь и мягкую доброту, что отличали настоящего Дарта. Но эти угольно-черные бездны сверкали злостью и отчаянием.

– Даэртон… – позвала она и не узнала свой голос, который дрожал и звенел противнее дверного колокольчика. – Тебе нужно уснуть.

– Я не могу, – прошептал он. На миг его взгляд стал осмысленным и невыносимо печальным. Затем тринадцатая личность снова подчинила его разум и потребовала: – Отдай ключ!

Флори поняла, что выбора нет. Она протянула ключ и неожиданно для самой себя пропела:

Зажигает ночь огни, Заплетает мысли в сны…

Дарт замер и уставился на нее ошарашенно, словно она сделала что-то глупое, невероятное. Что если ее догадка все же верна, и ключ к личностям короткоименных скрывался в их детских воспоминаниях, слабостях, давних привычках? Флори решила проверить свои предположения и продолжила:

                        Если жизнь тебе мила – До рассвета спи, дитя.

Его нижняя губа дрогнула, словно Дарт собирался заплакать, но за этой гримасой последовал непроизвольный зевок. Обломок зеркала выскользнул из его ладони. Заунывный голос продолжил монотонный напев:

                        И не нужно горько плакать – Слезы правды не исправят.

Дарт медленно сполз на пол и, потянувшись к ней, взял за руку. Кровь от его порезов стала кровью на ее пальцах. Флори не отстранилась, а села рядом, чтобы он мог положить голову ей на колени. Свободной рукой она стала успокаивающе гладить его волосы.

                        Спи, дитя мое, усни, Ты пришло в жестокий мир,                         Но пока ты на кровати,                         То никто тебя не схватит.

Она допела колыбельную и завела ее по новой, словно сама была музыкальной шкатулкой из приюта. Она пела и пела, каждый раз все тише; прислушивалась к его дыханию, частому и нервному, словно Дарту не хватало воздуха. Постепенно оно замедлилось и выровнялось, хватка окровавленных пальцев ослабла, а тело отяжелело.

Внезапный стук в дверь мог все испортить, но к тому времени Дарт уже крепко уснул. Флори протолкнула ключ под дверь и вскоре увидела Деса, застывшего на пороге с пузырьком сонной одури в руках. Флори приложила палец к губам, жестом призывая не шуметь. Дес понимающе кивнул, оставил склянку на полу и беззвучно закрыл за собой дверь.

Флори устало выдохнула и завела колыбельную опять, хотя Дарт спал крепко, как ребенок, подложив ладонь под щеку. Наверно, в этой нежелательной личности он и был ребенком: тем двенадцатилетним мальчиком, который однажды попал к безлюдю и, разбившись изнутри на дюжину частей, потерял себя настоящего.

Пробуждение было долгим и мучительным. Флори ощутила, как нестерпимо ноет тело, пошевелилась и поморщилась. Онемевшие ноги жгло колкой болью, а Дарт продолжал безмятежно спать на ее коленях.

С трудом заставив себя сдвинуться, Флори выбралась из сонного плена, подложив вместо подушки скомканный цирковой камзол, что валялся на полу. Она коснулась щеки Дарта и почувствовала, что у него жар. Больному требовались ударная доза травяного чая с медом и постельный режим.

Флори проковыляла на кухню и провозилась там достаточно долго – ноги все еще не хотели ее слушаться. Когда же она вернулась, то застала Дарта уже бодрствующим, хотя правильнее сказать, что он находился где-то между сном и явью. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и заторможенно тер виски. Появления Флори не заметил, не отозвался, когда она окликнула его, и смотрел в одну точку.

Его странное поведение продолжало пугать. Флори бросилась к окну, чтобы позвать Деса. Он по-прежнему избегал ночлега в доме, предпочитая всем удобствам кресло во дворе. Гора из пледа зашевелилась, оттуда показалась взлохмаченная голова, завертевшаяся по сторонам. Спросонья Дес никак не мог понять, откуда доносится голос. Наконец он заметил в окне Флори и поспешил на помощь.

Вдвоем они перетащили Дарта в постель и накрыли всеми одеялами, что нашли в доме. Его знобило, губы посинели, он без умолку бормотал что-то несвязное. Состояние Дарта было совсем не похоже на то, что с ним происходило раньше. Дес подозревал, что виной тому два обращения, совершенные подряд. Дарт пытался обхитрить частности и не спал больше суток, бодрясь настойкой багульника. Пустой пузырек от микстуры они нашли у кровати. Флори вспомнила терпкий, вяжущий привкус, оставшийся на губах после поцелуя в шатре, и бросила взгляд на частности: стрелки на циферблате нервно дергались туда-сюда, словно механизм заело. Дарт оставался тринадцатой личностью, и стрелки часов не понимали, куда им двигаться, если на циферблате всего двенадцать элементов.

Флори отправила Деса за врачевателем, но поверенный Рина мало чем помог. К обеду Дарту стало хуже. Она только и успевала менять прохладные повязки. В лихорадочном бреду Дарт метался в постели, бормоча нечто бессвязное, будто ему снились кошмары. От неожиданного вскрика Офелия испуганно подскочила и пролила на себя таз с холодной водой, который принесла для новых повязок. Она весь день крутилась рядом, оказывая посильную помощь.

Дес несколько раз заглядывал в комнату, чтобы предложить очередное действенное средство. Он натаскал отовсюду лекарств, будто верил, что, окружив Дарта, они смогут его вылечить. Что-то передала Бильяна, что-то он нашел в шкафчике на кухне, а что-то купил по наставлению врачевателя, чьи услуги любезно оплатил Рин. Сам домограф за день не появился, поскольку всецело был поглощен делами.

Дес принес готовую еду из таверны и разложил ее по тарелкам. Обычно нетерпимый ко всем безлюдским ритуалам, сегодня он оставил одну из них пустой, чтобы задобрить дом.

– Может, лучше увезти его отсюда? – задумчиво спросила Флори, отставив нетронутый ужин. Еда все равно казалась безвкусной.

В ответ ей пол задрожал, в стенах что-то завыло и зарычало. Безлюдь возражал, чтобы Дарт покидал стены дома.

– Тогда перестань его мучить! – гневно воскликнула Флори, глядя в потолок. На это безлюдь никак не отреагировал. Упрямый, капризный, жестокий дом!

Кажется, Дес решил, что она сошла с ума, раз беседует с потолком, и предложил подменить ее на ночном дежурстве. Время было уже позднее, и Офелия, задремавшая прямо за столом, олицетворяла всеобщую усталость. Флори отказалась. Беспокойные мысли не позволили бы ей уснуть сейчас, и она вернулась к Дарту.

Дом охватила тишина: не умиротворение сонных комнат, не будничное спокойствие, не приятное затишье после жизненной бури, а гнетущее безмолвие с предчувствием чего-то дурного. Флори старалась не думать об этом, но получалось плохо. Меняя холодную повязку, она склонилась к Дарту и прислушалась к дыханию: хрипы под действием травяной микстуры стихли. Но от его тела по-прежнему исходил жар с эпицентром в области сердца. Заподозрив неладное, Флори откинула одеяло и увидела ключ на длинном шнурке. Она коснулась раскаленного докрасна металла, но не обожглась, на кончиках пальцев осталось лишь неприятное покалывание.

Некоторое время она растерянно смотрела на ключ. Не нужно было гадать, какую дверь он отпирает, зато следовало понять, стоит ли это делать. Безрассудство одержало верх, и Флори осторожно сняла цепочку. Дарт пробормотал что-то во сне и затих. «Прости», – прошептала она, уходя.

По рассказам сестры ей было известно, где расположен хартрум. Она спустилась на первый этаж, преодолела коридор и, нырнув в нишу, оказалась перед тремя дверьми. Только в одной из них зияла замочная скважина; ключ легко провернулся в ней, замок щелкнул, и дверь с тихим скрипом отворилась. На пороге Флори помедлила. В голове тревожной сиреной кричала мысль: «Хартрумы опасны! Уходи!» Сердце дома – самое главное и уязвимое место безлюдя – оберегается им любыми способами. Флори невольно вспомнила о родителях, ставших жертвой Ящерного дома. Они ведь даже не знали, что нарушают чей-то покой; не знали, насколько это опасно – быть чужаками в хартруме и перестраивать безлюдя.

Сердце пронзило острой болью, а ей казалось, что чувства со временем притупились и обросли панцирем смирения. Она сглотнула подкативший к горлу комок и решительно вошла в комнату. Единожды дав свободу своему безрассудству, уже невозможно его остановить.

– Прошу прощения… – бросила она в темноту.

Флори будто снова нырнула в темные воды Почтового канала и потерялась в незыблемом пространстве. Обычно пустые помещения казались неживыми, а в этом чувствовалась сама жизнь: что-то неуловимое, непознанное, одновременно пугающее и притягательное. Оно дышало, имело свой запах и… наблюдало. Флори заметила свое отражение в черном круге витража, но внезапно темный силуэт на фоне дверного проема исказился и куда-то поплыл. В первое мгновение померещилось, будто поток воздуха подхватил ее и увлек за собой; потом она поняла, что движение происходит внутри витража; и у него был вполне осмысленный, цепкий взгляд. Флори почувствовала, как по телу поползли мурашки, она хотела что-то сказать, но слова будто окаменели в горле.

Она стояла неподвижно, застигнутая врасплох этим странным ощущением, пока безлюдь сам не заговорил. Голос появился разом со всех сторон, окружил ее, заключил в пленяющие тиски, словно хотел сказать, что бежать некуда.

– Прочь! Убирайся!

– Я пришла, потому что хочу помочь твоему лютену. – Вопреки безлюдю она не сдвинулась с места.

– Напрасно стараешься. Человек сам заложник своей боли.

– Он твой заложник. И ты издеваешься над ним всякий раз, когда он не подчиняется! – выпалила Флори. Она вела опасную игру. В любой момент безлюдь мог напасть, как бешеный пес.

– В самом деле? – спросил дом в ответ на обвинения. – Если болит внутри, почему вы ищете причину снаружи?

Флори растерянно молчала, борясь с желанием признать свою ошибку и убежать отсюда, пока цела.

– Он сам виноват в том, что происходит. А потому и спасаться должен сам.

Голос безлюдя звучал по-разному: то низко и раскатисто, как гудящие батареи, то скрипел, будто ржавые дверные петли, а иной раз раздавался в ушах со свистом и завыванием ветра.

– И что он должен сделать?

Теперь настал черед безлюдя молчать. После недолгой паузы ответ нашелся:

– Вспомнить, кто он и какую клятву дал.

Флори стало больно от этих слов. Она вспомнила Протокол и осколки в окровавленной ладони Дарта; вспомнила суд над лютиной, которую казнили, и жуткие мучения заключенных лютенов… Она не желала Дарту такой судьбы и не хотела оплакивать его до конца своих дней. Жизнь уже дала ей немало невзгод – и безумством было стремиться к еще одной; это так же отчаянно, как шагнуть в пропасть, и так же глупо, как прикоснуться к раскаленному металлу, зная, что обожжешься. За все, что происходило с Дартом, Флори винила себя. Не будь ее здесь, безлюдь бы не стал изводить своего лютена, не наказывал бы так жестоко.

– Если я уйду, поможешь ему?

– Даю слово безлюдя.

Она не знала, что значит «слово безлюдя» и можно ли ему доверять, однако иного выхода не представляла.

– У тебя есть три дня, – сказал он. – Ты мне нравишься, так что прогонять тебя я не стану.

Она согласно кивнула и направилась к двери. Гулкий голос безлюдя остановил ее:

– Слушай, человеческий несмышленыш…

– М? – она обернулась.

– Я благодарен, что ты хочешь спасти моего лютена, и, уверен, он благодарен тебе.

Стены вздохнули – и опали. Черный круг витража поблек. Безлюдь погрузился в молчание.

Закрыв дверь на ключ, Флори вернулась в спальню Дарта, и частности встретили ее лязгом часового механизма. Маятник закачался с мерным стуком, напоминающим биение сердца, а вслед за ним проснулась стрелка. Флори наблюдала за ее движением, пытаясь предугадать выбор частностей, пока та не застыла напротив латунной фигурки в форме бутылки. Механизм щелкнул и затих.

Флори закатила глаза к потолку:

– Ты что, издеваешься?

Дарт очнулся в отвратительном настроении. Первым делом он стащил со лба повязку и запустил ее в стену. Кусок влажной ткани с чавканьем врезался в преграду и сполз на пол, будто слизняк, оставляя за собой мокрый след. Дес с обреченным видом проследил за траекторией полета и заключил:

– Кажется, он идет на поправку.

Флори не рискнула предложить больному свежую повязку, поскольку с высокой долей вероятности следующая тряпка могла срикошетить в кого-нибудь из них. После этой сцены у Флори не осталось сомнений, чтобы оставить Деса приглядеть за другом, а самой наведаться в домографную контору. Именно так она и поступила.

За три дня ей предстояло уладить множество дел и решить проблему с жильем. Рин обещал выбить из городской управы солидную компенсацию – этих денег с лихвой хватит, чтобы вернуться в Лим, домой.

В конторе ее встретила Рэйлин. И хотя она старательно изображала дружелюбие, Флори уловила раздражение и ревность, скрытую притворной улыбкой. Не похоже, что найденный Озерный дом, суливший скорую свадьбу, успокоил невесту Эверрайна – скорее, распалил огонь собственничества. Флори облегченно выдохнула, когда оказалась в кабинете домографа, скрывшись от Рэйлин прежде, чем та испепелила ее взглядом.

Первым делом Рин справился о самочувствии Дарта и облегченно вздохнул, узнав, что тот идет на поправку. О своей сделке с безлюдем Флори умолчала. Вряд ли ее похвалили бы за такой отчаянный поступок. Проблем у домографа и без того хватало.

– Я веду переговоры с властями. Они не хотят, чтобы Озерный дом оставался в канале. Придется куда-то его перевозить.

– Он привык жить в воде, – задумчиво произнесла Флори. – Как насчет болот Зыбня?

Рин улыбнулся:

– Верно. Рассуждаете как домограф.

Она смутилась и, кажется, покраснела.

– Я уже направил запрос о разрушении безлюдей. Дом иллюзий и Ящерный дом представляют угрозу, так что иначе проблему не решить.

– А как же обещание господину Гленну? Или слово домографа ничего не значит? – с прищуром спросила Флори.

Рин сокрушенно покачал головой и потер переносицу указательными пальцами:

– Что вы за человек, Флориана… Вечно я должен перед вами оправдываться.

– Считайте, я воплощение вашей совести, – хмыкнула она, вызвав у собеседника нервный смешок.

– Ах, да. Еще и это.

Рин замялся и замолчал. Неловкость, с которой он пытался подобрать слова, все сказала за него.

Флори предполагала, что Рин захочет объясниться, и сейчас ощущала неизбежность разговора. Они словно оказались на краю обрыва и держались из последних сил, не спасаясь от падения, а лишь оттягивая решающий момент. Наконец Рин собрался с мыслями и со всей присущей ему серьезностью выдал:

– Пожалуй, я должен прокомментировать ситуацию с ключом, чтобы избежать недопонимания. Я действовал в рамках Протокола и сугубо в интересах дела.

– Разве? – Флори вскинула брови. Он был таким предсказуемым, что иногда становился скучным. Снова одно и то же: строгость, сухая констатация фактов, витиеватые фразы, отсутствие эмоций. Но что скрывалось за этим? Она хотела узнать. – А я уж подумала, что в вас проснулись чувства, и вы наконец совершили поступок не под диктовку правил, а из собственных побуждений.

Рин на миг растерялся, точно ожидал услышать нечто другое. Может, он представлял, что Флори будет осуждать его за содеянное? Она так и сделала вначале, однако долгие размышления привели ее к выводу, что Элберт получил по заслугам. Сцена с вырезанным из груди ключом по-прежнему казалась ужасной, как и другие вещи, принятые за норму в обществе безлюдей, однако если она хочет в нем остаться, ей придется проявить достаточно выдержки и смелости.

– Наше милосердие часто принимают за нашу слабость, – с грустью сказал Рин. Как бы он ни пытался избежать оправданий, именно к ним и пришел.

Флори невольно подумала о лютине Ви, которая пренебрегла возможностью исправить свою ошибку; потом вспомнила о лютенах во главе с Франко, выступивших против Рина. Решились бы они на это, видя в нем настоящую власть, а не добросердечного простака? Стали бы бояться того домографа, что собственноручно вырезал из груди лютена ключ? Ответ напрашивался сам собой.

– Я ничего не смыслю в домографии. – На сей раз признание далось ей легко. Детские представления о профессии не имели ничего общего с реальностью, а прочитанные книги могли рассказать о безлюдях, но не научить жить среди них. – Зато знаю, что преступника при задержании следует обезоружить. Именно это вы и сделали. О чем здесь еще говорить?

На лице Рина промелькнула тень улыбки.

– Вы становитесь мудрее, Флориана.

– И расчетливее, – бросила она ворчливо, не одобряя грубую лесть. – Вы так и не ответили, что будете делать с Гленном, которому в детективном бреду пообещали продать наш дом.

Рин был рад сменить тему и, пропустив колкость мимо ушей, охотно рассказал, как отправил на переговоры Десмонда. Тому удалось найти слова, чтобы отец добровольно отказался от притязаний на Ящерный дом. Не в первый раз Рин решал проблемы чужими руками: он дал слово, а забрал его стараниями Деса; контролировал лютенов при помощи Дарта; и даже в момент, когда следящие отказались сотрудничать с ним, умудрился найти способ заручиться их поддержкой, воспользовавшись дружбой Гленна и Освальда Тодда.

На самом деле Флори не собиралась радеть за господина Гленна. Куда больше ее интересовало благополучие собственной семьи. Она сообщила, что они уезжают через пару дней, и спросила, можно ли как-то ускорить процесс с домом. Рин задумался, поджав нижнюю губу, а потом ответил, что сделает все возможное. Он постоянно так говорил – и, надо признать, сдерживал перед Флори все обещания.

– Городские власти пошли на уступки, – добавил домограф. – Они готовы отдать треть средств, вырученных от продажи сырья. Прошу прощения, что не удалось добиться полной выплаты. Вы же понимаете, что власти могли запретить продажу, и я был вынужден сделать так, чтобы они стали заинтересованной стороной.

– Мне не нужны грязные деньги, из-за которых погибли люди. Достаточно компенсации от города, – решительно заявила она.

– Флориана, – Рин неодобрительно посмотрел на нее, – ваша семья пострадала, вы нуждаетесь в поддержке. Не время играть в благородство. Подумайте о том, что можно вернуть родной дом, заплатить за обучение сестры в престижной школе, наладить быт и не считать каждую монету. Стабильное будущее. Вы разве не этого хотели?

Конечно, Рин был прав. Бессмысленно отпираться и изображать, будто у нее есть выбор. Флори не стала объяснять, сколько противоречий раздирали ее, и поспешила уйти, чтобы более не задерживать домографа, который поглядывал на часы и нервно перекладывал бумаги. Она успела узнать его достаточно, чтобы вмиг считывать его мысли.

После встречи с ним Флори отправилась на причал, чтобы купить билеты на паром, а заодно взглянуть на Озерный дом при дневном свете. Ей не пришлось искать долго, и она тут же примкнула к толпе зевак на причале. Одни толкались, пытаясь пробиться в первый ряд, другие вставали на цыпочки и вытягивали шеи. Больше всех повезло тем, кто оказался на мосту, откуда открывался самый лучший вид на то, как целая эскадра тяжеловесных судов медленно тащила груз. Все наблюдали за переправой дома, но никто из зевак не знал, что видит перед собой безлюдя. Из воды торчала только его крыша – под слоем водорослей и ракушек, наросших на ней, черепица была почти незаметна. Казалось, это чешуйчатая спина морского чудовища, случайно заплывшего в Почтовый канал. Кто-то из смельчаков рискнул подобраться ближе и спустил на воду хлипкие лодки – на фоне портовых буксиров и броненосцев они выглядели как щепки.

Устав стоять под солнцем, Флори решила прогуляться по Торговому кварталу – узкой улочке, вымощенной брусчаткой, где ютились маленькие магазины самых разных мастей: ювелирных, книжных, посудных… Праздное времяпрепровождение пошло ей на пользу. Несмотря на усталость после бессонной ночи, она почувствовала себя гораздо лучше и смогла ненадолго отвлечься от печальных мыслей.

К ее возвращению в Голодном доме воцарилось спокойствие.

На кухне Офелия караулила отвар, мешая его длинной деревянной ложкой. Оказывается, утром к ним заходила Бильяна и принесла чудодейственное средство для восстановления сил; чтобы оно сработало, требовалось превратить его в кипяток, что и происходило в кастрюле под чутким руководством Офелии. Когда Флори сообщила ей о скором отъезде, сестра тихонько заплакала, но ничего не сказала против. Кажется, она понимала, к чему такая спешка.

Почти весь день Дарт провел в постели и выбрался из комнаты к вечеру. Он был не в настроении общаться и по большей части просто ворчал: например, что еда пересолена, однако это не помешало ему в минуту опустошить тарелку и запросить добавки. После ужина он снова запрятался в своей берлоге и не высовывался оттуда, что позволяло окружающим мириться с его сложной личностью.

Перед сном Флори рискнула заглянуть к нему и застала спящим. Она постояла у кровати, слушая мерное дыхание, заботливо поправила край одеяла, сползший на пол, и уже собралась уходить, как вдруг ее схватили за руку. Флори вздрогнула и растерянно уставилась на Дарта. От его сегодняшней личности стоило ожидать чего угодно.

– Я тебя напугал, госпожа Ботаника? – спросил он сонно.

Флори выдохнула. Снова это дурацкое прозвище.

– Да.

– Я хотел тебя поблагодарить.

Она так и замерла у кровати, еще более растерянная и удивленная. Непривычно было слышать из уст грубияна такие слова. Флори проверила частности полагая, что стрелка успела переместиться на другую личность. Нет. Указатель оставался на той же фигурке.

– Я знаю о вашем уговоре с безлюдем. Знаю, что ты уезжаешь.

Она осторожно присела на краешек кровати, понимая, что разговор выйдет долгим.

– Возможно, у нас получится выкупить дом. Дом нашего детства. Представляешь?

– Нет, – честно признался он.

Флори смутилась. В детстве его «домом» был приют, и вряд ли Дарт мог понять ее ностальгию. Она попыталась объяснить иначе:

– Мы очень любим это место.

– Хозяин такое одобряет. – Дарт слабо улыбнулся. – Как-то спорили с ним, кто сильнее привязывается: человек к дому или дом к человеку. Он говорит, что человек. А я думаю, что дом, иначе почему он дал мне силу, чтобы я играл роль тех, кто жил здесь раньше?

– Чтобы создать иллюзию, будто они все еще рядом.

– Да. Люди тоже так делают.

Флори ничего не ответила, пытаясь сдержать слезы, защипавшие глаза. Повезло, что в комнате было темно и Дарт не увидел их, иначе она бы разрыдалась по-настоящему и рассказала о том, что тяготит ее. С минуту она сидела в молчании, а потом вдруг осознала, что они держатся за руки, крепко переплетя пальцы, словно уже делали так множество раз. Флори пробормотала какую-то глупость и, высвободив руку, поспешила уйти. Она испугалась не Дарта, а того странного, неизведанного чувства, которое он пробудил в ней.

Следующий день прошел в суете, привычной для любого переезда, – даже если его затеяли те, у кого и вещей-то почти нет. За время, проведенное в Пьер-э-Метале, они не успели толком обжиться. Многое осталось в их настоящем доме. Пока шли разбирательства и споры, там никто не жил, – только Удержатели присматривали за жильем. Флори надеялась, что Лим вернет ей ощущение дома и развеет навязчивые мысли о тех, к кому она успела привязаться. Переменчивый, как узоры калейдоскопа, Дарт, балагур Дес и зануда Рин – каждый стал для нее другом, и скорое расставание с ними разрывало ей сердце.

Они приехали в Ящерный дом ранним утром. Их должен был встретить Рин, но вместо него на крыльце поджидала Рэйлин, чье присутствие никого не обрадовало. Она ослепила их приветливой улыбкой и, по-хозяйски открыв дверь, даже не соизволила переступить порог.

Сегодня безлюдь показался Флори мрачнее, чем прежде. Она испытала странные ощущения: будто очутилась в чужих комнатах, наполненных ее вещами, и стоило поторопиться, чтобы увезти свое до появления истинного хозяина.

Они принялись за работу, стараясь не обращать внимания на скрипы и грохот, что доносились с чердака. Шум прекратился лишь после того, как Дарт зажег щепку и обошел все комнаты, припугнув безлюдя дымом.

Впредь ничто не мешало им собирать вещи, не считая особой тяги Дарта к разным безделушкам. Помогая Флори, он хватался за хлам и начинал спорить, что нельзя выкидывать вещи. В итоге она сдалась и позволила забрать все, что казалось ему нужным. Так Дарт обзавелся ключом от комода и пуговицей от старого платья Флори. Новообретенные богатства он прицепил на плетеный кожаный шнурок, оставшийся от пенала для художественных кистей, а после надел в довесок к остальным нашейным украшениям. Дес, скептически глядя на друга, окрестил его «безделушником» и ушел с коробкой вещей на улицу.

Восседая на крыльце, Рэйлин дожидалась, когда они управятся. Каждый раз, проходя мимо, Флори ловила на себе ее колючий взгляд. К обеду их взаимное терпение вознаградилось разлукой, и утомленная Рэйлин, заперев дверь, укатила прочь. Ее перламутровый автомобиль исчез из виду раньше, чем Дарт смог справиться с дверью старой колымаги, куда они погрузили вещи. Пока он возился с заклинившим механизмом, Дес заинтересованно шарил по двору и вернулся с любопытной находкой. Конверт из почтового ящика он торжественно вручил Флори.

– Только ты мог догадаться проверить почту, – пробормотал Дарт, укладывая коробки плотнее.

– Привычка. – Десмонд небрежно пожал плечами. – В прошлом я был прекрасным ловцом писем. А теперь я просто прекрасен.

Флори и Дарт переглянулись и одновременно рассмеялись. Неизвестно, что скрывалось за умением Деса хвалить себя: самоирония или самолюбие. Если он и впрямь шутил, то отыгрывал весьма правдоподобно.

Автор послания не оставил никаких опознавательных знаков, однако, едва открыв его и учуяв терпкий аромат лаванды, можно было догадаться, кто отправитель. Флори даже боялась представить, что творилось в доме Прилсов, если бумага пахла так, будто на нее пролили целый пузырек лавандового масла.

Внутри конверта оказались свернутый вдвое лист и деньги. Госпожа Прилс писала, что сокрушается о «досадном недоразумении» – так она называла арест Флори. Здесь жертвой обстоятельств выступала сама Прилс, обманутая клеветой и ложными фактами. На раскаяния у нее ушло всего две строчки. Далее она поведала о том, что картина Лили выиграла на Ярмарочной выставке и дочь полна энтузиазма вернуться к занятиям. Впрочем, писала Прилс следом, после всех событий им лучше разойтись с миром, – поэтому к посланию прилагалось тройное жалованье. Богачка и здесь осталась верна себе: рассчитывала, что деньги загладят вину (если она вообще считала себя виноватой). Так или иначе, она выражала надежду, что Флори не станет держать зла на их семью. Кажется, на письмо возлагалась важная миссия: спасти дом Прилсов от мнимого проклятья. Флори не смогла сдержать усмешки, скомкала лист и бросила его в близрастущий кустарник под изумленный возглас Деса. Она бы с удовольствием проделала то же самое и с деньгами, которыми Прилс хотела откупиться, однако прагматичность не позволила ей так поступить.

– Ставлю на то, что Прилс позвала тебя работать семейной гадалкой. – Дес легонько толкнул ее плечом, подначивая.

– А для тебя у нее есть вакансия домашнего шута, – съязвила Флори и скрылась в машине.

– Если она красивая, я согласен, – с этими словами Дес уселся за руль.

– У меня для тебя предложение получше, – голос Дарта раздался с горы чемоданов и коробок, сложенных на заднем сиденье. – Как насчет того, чтобы заткнуться?

В ответ Дес изобразил пантомиму, будто закрывает рот на замок и выбрасывает ключ через плечо. Флори выдохнула, мысленно благодаря Дарта за то, что остановил поток шуток.

Груженая колымага завелась с третьей попытки, а затем с грохотом, дребезжанием и скрежетом покатила по кварталу Опаленных.

Рин ждал их возвращения на крыльце Голодного дома и всем своим видом напоминал Рэйлин: та же аристократическая поза, то же недовольное выражение лица, тот же жест нетерпения – пальцы, барабанящие по колену. Он встретил их занудной речью о том, что ему пришлось отложить срочные дела и впустую потратить время. Признаться, Флори из-за всей этой суеты позабыла, что они договаривались поехать в горкассу. Официально признанный безлюдем, Ящерный дом переходил в собственность города, за что собственникам полагалась денежная компенсация. За ней-то они и отправились.

Долгое время Рин молчал, сосредоточенно следя за дорогой. Он хоть и был занудой, но отходчивым, поэтому не сдержался от расспросов о том, как себя вел безлюдь. В завершение своего короткого рассказа Флори задала беспокоящий ее вопрос: обязательно ли уничтожать дом? Невзирая на то, что он погубил родителей и стал средоточием бед, безлюдь оставался их фамильным имением. Флори помнила, как тепло мама относилась к нему, как радела о нем, желая сохранить наследство, и в голове неотступно свербела мысль, что, отрекаясь от дома, она совершает предательство. Ей нужно было убедиться, что снос – вынужденная мера и единственно правильное решение. Именно так Рин и ответил.

– Ящерный дом унес много жизней. Думаю, с него хватит, – произнес он, выйдя из машины. – Я не могу взять на себя ответственность оставить его. И вы не можете.

Рин ободряюще, по-дружески, похлопал ее по плечу, прежде чем они вошли в здание горкассы, где Флори получила внушительный кошель с монетами. Она столько денег никогда в руках не держала, а теперь могла ими распоряжаться. Огромная цена за дом в Лиме теперь не казалась непомерной. Ничто не останавливало ее, чтобы вернуть себе его. Всю обратную дорогу она рассказывала о своих планах. Предвкушение перемен отвлекало и утешало ее.

Рин предложил связаться с проверенным домоторговцем, чтобы сделка прошла надлежащим образом. Преисполненная чувства благодарности, Флори обняла его на прощанье. Он смутился, как мальчишка, и уехал по неотложным домографным делам. Смотря вслед, она подумала, что будет скучать по его брюзжанию, вечным нравоучениям, скучной правильности; потом вздохнула и побрела к дому. Ее зрение уловило движение в окне, но это оказались лишь потревоженные кем-то занавески.

На следующее утро, свое последнее утро в Голодном доме, Флори проснулась с каким-то странным ощущением, будто многое еще не сделано. Она лежала в кровати, растерянно глядя в потолок, пока не вспомнила, что планировала посетить школу. Ярмарочные каникулы закончились, и ей, как опекунше Офелии, следовало сообщить о переезде. Флори не любила подобные формальности, главным образом потому, что не могла их избежать.

На кухне она застала Дарта: в одной руке кружка, в другой – газета. Вместо пожелания доброго утра он объявил, что планирует прощальный ужин в саду. Новость вызвала у нее слабую улыбку, но Дарт ее не заметил, потому что уже вернулся к чтению. Флори попыталась припомнить, какая личность проявляла интерес к городской прессе, но никого подходящего не нашлось. Она съела завтрак в молчании, бросая взгляды на человека, прячущегося за куском бумаги с новостями и сплетнями.

– О чем читаешь?

Пауза. Нервное шуршание газеты под напряженными пальцами.

– Про дом в Почтовом канале.

Флори удивилась, что в городской прессе освещают такие события, потом подумала о газетчиках из зала суда и фыркнула – эти пронырливые, гадкие людишки до сих пор вызывали у нее возмущение.

– И что там пишут?

– Ложь. – Он небрежно свернул газету и бросил на стол.

В этот момент на кухню вошла Офелия, и разговор сам собой прервался.

После завтрака они отправились в школу и, к облегчению Флори, быстро решили все вопросы. Осталось одно место, которое им следовало посетить перед отъездом.

Кладбище Пьер-э-Металя располагалось на самом юге его границы. Чтобы добраться туда, сестрам пришлось воспользоваться городским транспортом. Общественные омнибусы, как всегда, были переполнены людьми. Никто не мог уйти оттуда без тычка в ребро, прищемленного пальца или отдавленной ноги.

А потом сестры долго стояли под палящим солнцем, но все равно чувствовали холод – внутри, в самых глубинах сердца. Флори смотрела на белые каменные плиты, похожие на льдины. Не здесь должна храниться память о любимых. Нет, не в этом печальном, отрешенном от всего города месте. Она должна остаться в ящике папиного чертежного стола; в маминой швейной машинке; на страницах книг с заметками, сохранившими папин почерк; в альбоме с рецептами, написанными маминой рукой; с их образами, высеченными на сердце. Вот где была истинная, несокрушимая память. Здесь ей и место.

Когда сестры вернулись, то застали Дарта за приготовлениями. Он уже вынес на улицу кухонный стол и стулья – их было шесть, а тарелок на одну больше. Флори и Офелия занялись сервировкой, а Дарт тем временем протянул из дома уличную гирлянду и украсил ею дерево, чтобы задержаться в саду до темноты.

Вскоре к ним присоединился Дес. Сегодня вместе с ним прибыл сырный пирог. Следом явился Рин с десертом – идеально испеченным тортом в исполнении Рэйлин; оказывается, в ней ко всему прочему таился талант непревзойденного кондитера. Бильяна принесла с собой баночки травяных чаев из оранжереи и букет ромашек – «цветы путешественника», как их называли, означали пожелание счастливого пути. Среди приглашенных затесался и Бо: он притащил на ужин свой резиновый мячик и, быстро смекнув, что просчитался, стал клянчить еду со стола.

Ужин начался с того, что завсегдатай питейных заведений и шумных пирушек забрался на стул с графином воды вместо бокала и выступил с пламенной речью. Выходка Деса возмутила Рина; он отвесил едкое замечание, призывая спуститься и поставить графин на место. Дес, конечно же, не послушал. Кому, как не владельцу таверны, было знать, что нужно говорить и делать в таких случаях.

Они бы могли препираться весь вечер, не вмешайся Бильяна, чье строгое спокойствие усмирило обоих. После того как буря миновала, сестер стали расспрашивать об их родном городе: архитектуре, традициях, безлюдях. Офелия с упоением рассказывала о Лиме. Дарт слушал с особым интересом, а может, нарочно делал вид, что увлечен. Нет, он не избегал Флори и не пытался казаться обиженным; все так же улыбался и шутил, первым бросался помочь, когда она просила передать сахарницу или салфетку. Но Дарт больше не смотрел на нее, взгляд его ускользал или проходил насквозь, будто она была привидением. Флори не покидало странное чувство опустошенности, словно у нее отобрали что-то важное. Почему она не замечала его внимания раньше? Так уж устроен человек: понимает истинную цену вещей, лишь утратив их.

Ужин был небольшой передышкой, переходом из тревожной поры к размеренной жизни. Под шум их голосов, под несмолкаемый стрекот сверчков и гомон вечерних птиц время неумолимо таяло. Небо налилось лавандовым закатом, а затем потускнело и выцвело. Когда сизые сумерки опустились легким туманом, на дереве зажглись лампочки, и окружение вновь наполнилось мягким, теплым свечением.

Весь вечер Флори невольно наблюдала за Дартом – как он увлечен беседой и заливисто хохочет, запрокидывая голову; как уплетает торт совсем не так, как ее учил. Она едва удержалась, чтобы его не исправить, вовремя вспомнив, что сегодняшний Дарт не был тем чудаком-изобретателем, с которым они танцевали в саду.

Рин в очередной раз завел монолог о том, какую чушь пишут в газетах. Историю Озерного дома извратили, заявив, что обломок дома принесло течением рек, откуда брали воду для канала. На самом же деле когда-то этот дом рухнул в песчаный карьер, а спустя многие годы на его месте начали строительство канала. Власти боялись признать, что со дна поднялся безлюдь. Горожане могли испугаться, перестать пользоваться водным транспортом, а жители Общины, поливающие свои угодья водой из канала, разразились бы проклятьями. Пока истинная история была известна немногим, негодовал один домограф.

Не дослушав его, Флори отправилась наполнить графин водой и заметила, как кто-то скользнул за ней на кухню. Она надеялась увидеть Дарта, но это оказался Дес. Оглядевшись, точно вор, он отдал ей круглый сверток, перевязанный лентой.

– Вручи ему сейчас, – сдавленным шепотом сказал Дес. – Ну! Хочу увидеть Дарта рыдающим от умиления.

Как Дес и обещал, он справился с заданием за день и помог воплотить ей странную затею. Флори поблагодарила его и сунула сверток в карман платья.

– Слушай, – начал Дес, и в его голосе что-то изменилось. – Я тут выяснил одну загадку… может, она тебе и неинтересна… но мне нужно с кем-нибудь обсудить.

Флори любопытно уставилась на него, готовая слушать.

– Я удивлялся, почему для встречи с ценовщиком Эл выбрал мою физиономию. Думал, может, он так подставлял Дарта, моего отца или их обоих. Хотя откуда ему было знать, что я имею какое-то отношение к самому Гленну… – Дес прервал поток рассуждений и шумно выдохнул, будто устал говорить. Потом собрался с мыслями и продолжил: – В общем, я чувствовал какой-то подвох. И знаешь, в чем дело? В семейном портрете. – Он сделал паузу, позволяя Флори осознать услышанное, а может, и вообразить. – Картина до сих пор висит в кабинете отца. Я-то думал, он давно снял ее или вырезал меня оттуда. Но я все еще там: на семейном портрете, в этом доме. Я все еще его сын. Представляешь?

Дес говорил с таким восторгом, что не оставалось сомнений, как много для него значит сей факт. Даже если теория надумана и лишена реального содержания, Десу было важно поверить в нее, чтобы зацепиться за слабую надежду.

– Рада, что ты снова гостишь в родительском доме, – сказала Флори с теплотой.

– Это были переговоры, – тут же исправил ее Дес, и она поняла, что поспешила.

Мысль о примирении с отцом все еще пугала его. Тот, кто с благоговением рассказывал о семейном портрете, и тот, кто хмурился, отвергая эти сантименты, были совершенно разными Десмондами. Флори испытывала нечто похожее, когда думала о своем отъезде в Лим: ее прежняя часть по привычке тянулась домой и злилась на ту, которая выдумывала причины остаться.

– Знаю, что Рин ухитрился перекинуть на тебя проблему с нашим домом.

– Я сделал это не по его просьбе, а ради вас, – признался Дес. Как бы неловко ему ни было, он все же сказал: – Мне стыдно, что все это устроил мой отец. Он никогда не признает ошибку, но я бы хотел извиниться за него.

Флори не смогла сдержать удивления. Дес, отказавшийся от своего отца и наследства, отрекшийся от своего имени и всех благ, поданных ему на золотом блюде, принял на себя груз ответственности за то, что натворил его родитель. Что он за человек? Странный, противоречивый, непостижимый. Ей захотелось его обнять. Она едва сдержала порыв, посчитав, что правильные слова сейчас куда важнее душещипательных сцен.

– Тебе не за что извиняться. Кто знает, возможно, именно это нас и спасло тогда. Мы жили в безлюде как на пороховой бочке и в любой момент могли стать его пленницами или жертвами. Обстоятельства вытащили нас из ловушки.

– Хм, я и не думал об этом с такой стороны…

Она пожала плечами и вернулась к пустому графину. Пока наливалась вода, Дес выжидающе молчал, как будто собирался с духом снова заговорить. Тогда Флори вопросительно посмотрела на него и спросила, в чем дело.

– Фло, можно дать тебе один совет? – осторожно спросил Дес.

Она кивнула, предполагая, что речь пойдет о Дарте.

– Просто хотел предупредить, что не стоит доверять Рину.

– Это еще почему?

– Рин не такой благородный, каким ты его воображаешь.

– Если ты о том поступке с ключом, то он действовал по Протоколу.

– Который сам утвердил? – презрительно хмыкнул Дес. – Фло, да очнись ты! Он карьерист, чиновник, предприниматель… Игрок, легко жертвующий фигурами на доске ради выигрышной партии. Понимаешь, о чем я?

Флори честно ответила, что не понимает. Дес огляделся по сторонам, словно опасался, что их разговор подслушивают, затем наклонился к ней и тихо сказал:

– Он знал, что Франко плетет против него интриги. И где сейчас Толстяк Ко?

– Его убил подельник Эла, – скептически заметила она.

– Франко убил тот, кто знал об опасности и осознанно послал его в тоннели с заданием. Такова цена за молчание Прилса. Иначе почему, думаешь, он не заявил о том, что устроили лютены? Ему пообещали, что виновник будет наказан, и домограф свое слово сдержал.

Флори молча уставилась на Деса, пытаясь понять, откуда взялись его подозрения.

– Ты думаешь так, потому что враждуешь с ним?

– Нет. Я враждую с ним, потому что так думаю. – Он скрестил руки на груди, подчеркивая свою категоричность, сломить которую не удастся.

– Не лукавь, Дес. – Флори нахмурилась. – Мы оба знаем истинную причину, почему Рин так тебя раздражает. Не заставляй меня говорить обидные вещи.

Как бы она ни старалась смягчить свои слова, они все равно задели Деса. Он цокнул языком и неожиданно быстро уступил в споре:

– Я понял, извини.

Флори молча вернулась к своему делу. Достав из раковины графин, водрузила его на стол, а затем вытерла влажные руки о полотенце. Она медлила нарочно, пытаясь придумать что-нибудь, способное сгладить неприятный момент. Ей не хотелось, чтобы разговор заканчивался так.

– Спасибо, что беспокоишься обо мне, – сказала она.

Дес улыбнулся, хотя глаза его по-прежнему оставались грустными из-за их миндалевидной, с опущенными уголками формы.

Флори подхватила графин и поспешила в сад. У нее оставался последний вечер в Голодном доме, и она хотела провести его в кругу друзей.

Осколки полуденного солнца тонули в беспокойных водах Почтового канала. К затонувшему дому курсировали прогулочные суда – местные дельцы быстро придумали, как заработать на любопытстве горожан, и организовали экскурсии к новой достопримечательности. Проворные лодки Плавучей почты одна за другой отходили от причала – за праздничные дни у них накопилось много работы, с которой едва справлялась небольшая городская флотилия. В этой суете дрейфующий паром выглядел неповоротливой и ленивой махиной.

Флори стояла на пирсе, вцепившись в перила, и наблюдала за тем, как грузовой отсек судна начиняли багажом, пока пассажиры медленно взбирались на палубу. Паром никуда не спешил, но Флори чувствовала, как стремительно утекают минуты, приближаясь к тому моменту, когда и ей самой придется взойти на борт. Она намеренно задержалась здесь, чтобы побыть одной и справиться с эмоциями. Дарт, Дес и Офелия отправились проверять багаж, чтобы грузчики ничего не перепутали. Рин, обещавший проводить их, до сих пор не явился – опоздал (что на него не похоже) или не смог оторваться от важных дел (что могло сойти за правду). Она не сердилась на домографа; это было все равно что обижаться на воду из-за того, что она мокрая.

Щурясь от солнца, Флори пыталась разглядеть вдалеке крышу Озерного дома, словно и с ним хотела попрощаться. Прогулочные суда самых разных калибров со всех сторон облепили крышу, торчащую на поверхности.

Флори не сразу заметила, что к ней присоединился молчаливый созерцатель. Она почувствовала, как пространство вокруг изменилось, и отмахнулась от навязчивой идеи, давно привыкнув, что всюду ей мерещится Дарт. Вскоре иллюзия обрела голос и спросила:

– Как думаешь, куда переправят Озерный дом?

Флори обернулась. Рядом с ней стоял настоящий Дарт – правда, какой-то сконфуженный и зажатый, что для его нынешнего облика самоуверенного детектива было в диковинку.

– Безлюдь привык жить в воде, – ответила она. – Думаю, на болотах Зыбня ему понравится.

– Рассуждаешь как настоящий домограф. – Он одобрительно кивнул.

– Потому что настоящий домограф поделился со мной планами, – призналась Флори и усмехнулась. Дарт бессознательным жестом провел по волосам, словно пытался себя успокоить. Ей пришлось спасать разговор небрежным вопросом, куда подевались Дес и Офелия.

– Отправил их за лимонадом. Не возражаешь?

Флори покачала головой, сама не зная, что скрывалось за этим вопросом: предложение выпить лимонада или побыть наедине.

– Буду рад получать от вас новости, – сказал он нерешительно, а потом добавил: – Мой безлюдь не любит письма, но ты можешь отправлять их в таверну или домографную контору…

Сердце Флори заколотилось, будто погремушка, и ей показалось, что стук слышат все вокруг. Она пообещала написать, как только обоснуется в доме и сможет указать адрес для ответа, а затем достала из кармана круглый сверток – подарок, который она не решилась вручить Дарту вчера. Он растерянно взглянул вначале на презент, затем на Флори. Его брови смешно изогнулись.

– Я идиот, – выпалил он. – Мне так стыдно. Я хотел сделать тебе подарок, но…

– …лютены к этому не привыкли, – понимающе кивнула Флори и поторопила его, чтобы развернул упаковку.

Под тонким пергаментом скрывались карманные часы на цепочке. Дарт завис, разглядывая гравировку на крышке, имитирующую часовой механизм.

– Открой же!

Он нажал на кнопку. Крышка часов мягко откинулась, выпуская из недр мелодию. Приложив часы к уху, Дарт внимательно послушал ее, а потом подытожил:

– Похоже на детскую колыбельную.

Судя по его искренней растерянности, он не узнал мотив, хотя Десмонд действительно постарался в точности перенести мелодию на перфоленту.

Флори напела пару строк. Дарт продолжал непонимающе глядеть на нее и глупо улыбаться.

– Колыбельная из приютской шкатулки успокаивает твою тринадцатую личность. Я подумала, это поможет тебе контролировать превращения.

Дарт посмотрел на нее долгим, тягучим взором, и Флори поняла: происхождение тринадцатой личности никогда не было для него загадкой – скорее, пугающей правдой, запрятанной как можно глубже.

– Я бы предпочел забыть, кем был в приюте: когда не мог дать отпор, позволял издеваться надо мной и дразнил Эла в ответ. Я был отвратительным, в лучших традициях того места. – Дарт шумно выдохнул, как будто устал говорить. После короткой паузы он добавил: – Безлюдь дал мне шанс исправиться, а ты нашла тот самый ключ. Спасибо!

Он резко подался вперед и обнял Флори. Она прижалась щекой к его плечу, вдыхая свежесть моря и остроту перца. Хотелось запомнить его запах, закупорить в пузырьке и увезти с собой. Дарт поцеловал ее в висок – мимолетно, как будто бы случайно, и тихо проговорил:

– Я не знаю, как тебе это удалось, но ты очаровала изобретателя и даже того идиота, что прозвал тебя Ботаникой… Ты понравилась художнику, детективу, жонглеру, безделушнику… Всем. Хочу, чтобы ты знала: каждый день, кем бы я ни был, мое сердце принадлежит тебе, Флори.

Она хотела ответить, но не могла выразить словами то, что болезненно трепетало внутри. Она словно стала калейдоскопом с осколками стекла: и эти острые чувства, сменяя друг друга, образовывали хрупкие, ускользающие узоры, которым не суждено повториться.

Одно неловкое движение – и все перевернулось, распалось, а затем стало другим. Флори ощутила на себе чей-то пытливый взгляд и отстранилась. Руки Дарта бессильно опустились, словно не могли существовать, не обнимая.

– Простите, ребят, – начал Дес, – там паром отплывает с минуты на минуту.

– Это он виноват! – проворчала Офелия, кивая на Деса. – Я ему предлагала промолчать и отпустить паром без нас.

Флори с тоской посмотрела на сестру и ничего не ответила. Если бы Офелия знала, что стояло за ее решением вернуться в Лим. Она убеждала себя, что так лучше для всех, пугала сделкой с безлюдем и успокаивала призрачным воспоминанием о родном доме, хотя чувствовала, что как прежде уже не будет никогда. Она запуталась. Ни одно решение больше не казалось правильным.

Паром зазвонил в колокол – это было последним сигналом перед отплытием. Флори и Офелия поднялись на палубу и, протиснувшись сквозь толпу, нашли место у ограждения. В этот момент на пристани появился запыхавшийся, суетливый человек, в котором Флори не сразу признала Рина. Когда он заметил их среди пассажиров, то заулыбался и виновато развел руками, что следовало принять как извинение. Сестры помахали ему в ответ.

Судно дернулось и неторопливо двинулось вперед. Провожающие на причале разом встрепенулись, замахали руками, начали кричать наперебой. Вскоре толпа сомкнулась, поглотив Дарта, Деса, Рина… А потом и сам причал стал тонкой полоской, разделяющей город и воду.

Они медленно отплывали все дальше, а Флори продолжала стоять у ограждения и смотреть на Пьер-э-Металь. Отныне она была прочно связана с ним воспоминаниями: одни хранили ее скорбь, иные – тревогу, а другие исцеляли всю боль, что принес этот ужасный город, полный опасных безлюдей, мрачных приютов, заносчивых богатеев, угрюмых жителей, злодеев всех мастей и рангов…

И все же именно здесь был ее хартрум: самое уязвимое, болезненное, но близкое сердцу место.

Сестры Гордер стояли на крыльце, головы их кружились то ли от волнения, то ли от сладкого запаха роз, растущих по всей улице. Домоторговец разобрался с замками, и вот, спустя полгода горьких мечтаний, девочки снова оказались в родных стенах.

Они медленно обошли комнаты, как будто заново прогулялись по закоулкам воспоминаний. Вот шкаф, где отец хранил книги. Вот мамина корзина с пряжей – небрежно оставлена у кресла, словно рукодельница отлучилась на минуту и скоро вернется. Вот часы на стене. Остановились – как и полагается часам в доме, где, кажется, застыло время. Пустая кухня, где раньше пахло свежей выпечкой и фруктовым чаем, теперь стояла под слоем пыли и пахла только ею. Они заглянули в кладовую – смотрители дома давно освободили ее от продуктов, и с пустыми полками она выглядела удручающе.

За этими комнатами следовали другие, пока сестры Гордер не обошли дом целиком. Чувства, которые они испытали, вернувшись сюда, оказались далеки от тех грез, что раньше служили им утешением. Дом стал им чужим.

В тот день они так и не смогли принять решение о покупке. Взяли паузу, чтобы поразмыслить, и отправились на постоялый двор, где поселились на время, пока решался вопрос с жильем. Они рассчитывали провести здесь пару-тройку ночей, а задержались на целую неделю, прежде чем сделка состоялась.

Они приобрели дом и перебрались в него со всем немногочисленным скарбом. Теперь они бродили по комнатам, планируя, где разместить мебель и вещи. Без споров дело не обошлось, зато сестры сразу определились, где поставят папин чертежный стол.

Примирившись, они подошли к окну и, встав по обе стороны, на счет «раз, два, три!» раздернули портьеры, точно театральный занавес. Вместо сцены за стеклом оказалась зеленая улочка, ведущая до самой водонапорной башни, увитой плющом. А там, вдалеке, на краю пшеничного поля возвышался дом: с виду он казался мрачным и брошенным, но сестры знали, что это всего лишь иллюзия. Внутри него кипела жизнь: двенадцать личностей сменяли друг друга на посту, охраняя безлюдя, который черным витражным оком взирал на сад, где с задорным лаем носился охотничий пес.

Они уезжали, чтобы понять: ни одному дому не жить без сердца; всякое место будет пустым без родных и любимых, а всякий дом, страшась одиночества и забвения, захочет сохранить свою суть. Отсюда и начался путь безлюдей.

Теперь сестры Гордер знали, что настоящий дом – это и есть люди.

Именно здесь, в Пьер-э-Метале, они заново обрели свой дом. Своих людей.

Каждый раз, видя заброшенные дома, я задавалась вопросом: что на самом деле происходит с ними, что они чувствуют и как живут без людей. Эта история была со мной уже давно, собиралась по крупицам и ждала, когда я дорасту до нее.

© Юркина Ж., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Это кресло давно стоило бы выкинуть, не будь оно покрыто шрамами прошлого. Кожаная обивка в морщинах-трещинах, деревянные истертые подлокотники, где нацарапали инициалы и поставили печать сигаретой, – ее прожженный след, как и все остальное, говорил о прошлом хозяине больше, чем он когда-либо рассказывал о себе. От нынешнего владельца креслу достался единственный изъян – ножка, которая шаталась, как молочный зуб, сколько ее ни чини. Пора было избавиться от увечной мебели, но Риз верил в способность вещей хранить воспоминания. Возможно, поэтому он так привязывался к ним и не желал расставаться с тем, что принадлежало отцу.

Холод и сырость прогнали Риза из кабинета и усадили у камина. Как житель южного Делмара, он не привык мерзнуть. Впрочем, циклон, пришедший с моря, не спрашивал у местных разрешения, а градоначальник, обычно пресекающий любое самоуправство, оказался бессилен перед проливным дождем, охватившим столицу от края до края.

Придвинувшись ближе к огню, Риз пытался согреться и ждал, когда принесут чай, хотя прежде не замечал за собой богатейских замашек и справлялся своими силами. Но сейчас из кресла его не могло выманить ничто, даже механическая трель звонка. Второй раз за вечер он положился на помощь мажордома, чья торопливая поступь эхом донеслась из коридора и сменилась лязгом замков. Вскоре Саймон нарисовался в дверном проеме, чтобы известить о визите уважаемого гостя. Произнеся его имя – как подобает, со всеми причитающимися регалиями, – он ухмыльнулся в посеребренные усы и удивленно поднял густые брови, еще не тронутые сединой, или, что вероятнее, уже знакомые с черной краской.

Как водяной демон, являющийся тем, кто о нем подумает, к Ризу пришел сам градоначальник. Хранитель делмарского ключа поздоровался, а затем по-хозяйски оглядел скромную гостиную, словно планировал здесь ремонт и первым делом собирался избавиться от этого кресла вместе с сидящим в нем человеком.

– Чудесная погода нынче, не находите? – хмыкнул господин Лэрд, небрежным жестом стряхивая с пиджака дождевые капли.

Больше, чем непрошеных гостей, Риз ненавидел разве что разговоры о погоде.

– Я сегодня не выходил из дома.

– То-то вы такой бледный. У вас даже щеки впали и скулы обострились.

– Не могу представить, в какую передрягу могло попасть мое лицо, чтобы стать причиной вашего визита. – Натянутой улыбкой он дал понять, что сказанное стоит воспринимать как шутку. – Вы хотели что-то обсудить?

Прямой вопрос привел градоначальника в замешательство. Когда он нашелся что ответить, его нахмуренный лоб разгладился, грубые черты смягчились, придав ему почти доброжелательный вид.

– Чудесно, что вы сразу перешли к делу. Вот что значит – серьезный человек!

Так и не дождавшись приглашения присесть, гость позволил себе вольность и расположился в свободном кресле у камина. Риз надеялся, что Саймон приструнит свое радушие и не станет подавать чай сейчас, иначе разговор растянется.

Риз вопрошающе посмотрел на Лэрда, и тот попытался объяснить причину своего визита:

– Я пришел, чтобы попросить… э-э-э… вернее, предложить…

Голос его остался спокойным, но глаза забегали, будто он читал слова с листа и внезапно потерял нужную строчку. Риз терпеливо ждал, гадая, какое дело заставило градоначальника выйти из дома в такую непогоду. Намочить добротный костюм, запачкать ботинки из мягкой кожи, растрепать прилизанные волосы, уложенные так, чтобы скрыть намек на залысины, – и все ради чего?

– Моя дочь, – внезапно сказал Лэрд и, заметив непонимание, добавил: – Вы же помните Марту?

Риз кивнул и безрадостно усмехнулся. Вот она – вся суть проблемы в одном слове. Марта. Он не стал уворачиваться от неудобной правды.

– Да, мы виделись на прошлой неделе.

– Моя дочь, – Лэрд сделал на этом акцент, стараясь донести, что важнее самой Марты могло быть только ее кровное родство с властителем столицы, – столь очаровательна, что я… хотел бы предложить…

– В чем суть, господин Лэрд? – снова поторопил Риз. Он надеялся завершить этот разговор прежде, чем его чай остынет.

Градоначальник ответил не сразу. Вначале вальяжно закинул ногу на ногу и устало вздохнул, как будто это не он тратил чужое время, а сам принимал навязчивого гостя в своем доме. Известная уловка, чтобы смутить собеседника и стать ведущим в разговоре. Риз почти купился на нее.

– Вы оба молоды, умны и амбициозны, – начал Лэрд. – Так почему бы вам не создать союз, чтобы приумножить ваши достоинства?

– Хотите устроить дочь ко мне в контору?

Градоначальник возмущенно фыркнул. Это предположение так задело его, что он, оставив намеки и ужимки, с присущей ему твердостью заявил:

– Вы превратно меня поняли. Я предлагаю вам жениться, Ризердайн. Моя дочь – прекрасная для вас партия.

– Кхм, простите?

Как бы Риз ни пытался сохранить невозмутимость, его брови удивленно поползли вверх, рискуя вообще исчезнуть с лица, если господин Лэрд не остановится; но пламенная речь распалялась все сильнее, следуя за изобретательным поворотом мысли.

– Вы богаты, молоды и порядочны. Сочетание этих качеств – большая редкость. Да и лицом весьма приятны, чтобы не испортить внешность моим внукам. Как заботливый родитель, я буду рад видеть рядом с дочерью такого спутника.

Риз почувствовал себя платьем, которое с щепетильностью выбирают для Марты. Ткань – добротная, крой – по моде, цвет – к лицу. Стало быть, идеальный наряд, достойный овладеть телом завидной невесты. Будь его разум темным, как платяной шкаф, а мировоззрение – узким, как междверная щель, Риз возрадовался бы такой удаче. Но он предпочел бы остаться человеком, а не вещью, что приглянулась заботливому папаше.

– Благодарю за доверие. Только я пока не понял, зачем это нужно мне?

– Ваши безлюди стоят на землях, которыми я управляю… – Господин Лэрд многозначительно посмотрел на него, как будто рассчитывал этим фактом перебить все возражения. – Если к вашему делу добавить мою власть, можно заработать во сто крат больше.

В задумчивости Риз поскреб пальцем висок.

– А если меня устраивает уровень моих доходов?

– Тогда я вынужден упомянуть и о другой причине, – внезапно его голос стал грубым и властным. Господин Лэрд уже не вел переговоры. Он требовал и ставил условия. – Несмотря на все достоинства, у вас есть один существенный недостаток. Ваше происхождение. Ну, вы же понимаете, о чем я…

Риз ничего не ответил на его выпад и отвернулся к камину, чтобы успокоиться, наблюдая за пламенем. Осмелев, Лэрд продолжил:

– Вы достаточно умны, чтобы понять: не всякий влиятельный человек из элиты примет вас в семью. Но! Я считаю, ваши таланты с лихвой окупают недостатки биографии. Говоря на языке дельцов, союз с моей дочерью сделает вас одним из богатейших людей в Делмаре.

– Если бы все зависело от денег, господин Лэрд, – Риз учтиво склонил голову, – у меня была бы идеальная родословная, удовлетворяющая самому взыскательному вкусу, вроде вашего. Так что вынужден не согласиться. Я не вкладываю деньги в то, что от них не зависит.

На секунду градоначальник, сраженный столь резким отказом, потерял самообладание. Взгляд его сделался суровым и тяжелым, на щеках вздулись желваки. Тем не менее опыт позволил ему быстро взять эмоции под контроль и вернуться к переговорам.

– Не торопитесь с ответом, – сказал он примирительно. – Как человек деловой, вы должны понимать, что серьезным решениям не нужна спешка.

– Для меня это простое решение, поскольку предмет обсуждения мне неинтересен.

– Но вы не можете отказать мне!

– Стоило предупредить раньше. Кажется, я смог отказать вам прямо сейчас.

В разговоре возникла напряженная пауза. Треск огня, частая дробь дождя и тиканье каминных часов вдруг стали почти оглушающими. Внутреннее чутье подсказывало Ризу, что от человека, сидящего напротив, стоит ждать неприятностей.

Лэрд нервно постучал пальцами по деревянному подлокотнику, затем откашлялся и, чеканя каждое слово, произнес:

– Если вы благочестивый человек, то не сможете отвергнуть мое предложение. После того, что произошло между вами и Мартой.

Конечно, Риз сразу понял его грубый намек. Он предполагал, что у недавней скверной истории будет не менее скверное продолжение.

Тем вечером Марта появилась в его конторе с кипой бумаг. Повод был вполне деловой и ничуть не подозрительный: «Отец просил передать вам карты свободных земель», – сказала она кротко, а он, наивный дурак, воспринял это как жест доброй воли. Вскоре стало очевидным: бумаги были лишь поводом для визита. Марта не ушла после того, как оставила их на письменном столе, точно приманку. Риз тут же принялся перебирать чертежи участков, предложенных для застройки, и так увлекся, что не придал значения щелчку дверного замка. Лишь почувствовав чье-то присутствие, он отвлекся и обнаружил, что Марта по-прежнему здесь. Изменилось лишь одно – ее наряд. Длинный плащ упал на пол, больше не скрывая точеную фигуру в полупрозрачном платье. В первое мгновение Риз смутился, словно переживал самый откровенный эпизод в жизни, и заставил себя отвести взгляд.

– О, Ризердайн, здесь так душно! – воскликнула Марта, исступленно заламывая руки. Призрак ее отражения в окне напоминал бабочку со сломанными крыльями. – Кажется, мне дурно. Не могли бы вы подать воды? – Из ее груди вырвался тяжелый стонущий вздох, от которого дрогнуло не только его отзывчивое сердце. – А лучше проводите до той софы, чтобы я прилегла…

– Заманчивое предложение, но я откажусь, – сказал он столу.

– Позвольте доказать, что вы ошибаетесь!

– Простите, я занят.

– Я могу подождать.

– Пока я не рехнусь? – пробормотал Риз, бесцельно перекладывая бумаги и пытаясь скрыть замешательство.

– Неужели вы отвергнете меня? – В ее голосе в разной степени слышались надменность, растерянность и какое-то отчаяние, словно она была зла и раздосадована непослушанием прислуги.

С Мартой до сего момента он был лично незнаком, однако нередко ему доводилось встречать ее на приемах, где она всегда вела себя как избалованная особа, – такие не терпели возражений.

– Не воспринимайте на свой счет. – Риз сделал паузу, взвешивая то, что хотел сказать дальше. – Я отказываю тому, кто прислал вас сюда и надоумил сделать это.

Чтобы казаться более убедительным, он заставил себя посмотреть на Марту. Пронзительные глаза наполнились влажным блеском, а пухлые губы, еще минуту назад изображающие манящую чувственность, превратились в губы капризного ребенка: поджатые, дрожащие.

– Риз, пожалуйста… – пробормотала она, сдвинув брови к переносице.

– Накиньте плащ, Марта, весеннее потепление весьма обманчиво.

Он отвернулся к окну, сделав вид, что увлечен панорамой Делмара, окутанного вечерней дымкой. Риз не тешил себя иллюзиями, что завидная невеста по собственной воле пришла очаровывать его столь неумелым образом. Уже тогда он понимал, чьи амбиции скрываются за этим. Лэрд не раз намекал на сотрудничество, заставая его врасплох на светских раутах и городских советах. Теперь же он был готов предложить не только земли, но и свою дочь. Он прислал ее как подарок, разве что красивой лентой не перевязал… Ничего более ужасного и унизительного Риз давно не встречал.

Когда он снова посмотрел на Марту, она стояла перед ним уже одетая, обхватив себя руками, как будто плаща не хватало, чтобы прикрыть наготу.

– Пожалуйста, не говорите никому, что я… – Она поспешно опустила голову, позволяя темным локонам скрыть лицо.

– Конечно. Считайте, что я уже все забыл.

Риз сдержал слово. О том, что произошло за запертыми дверьми, знали только трое: он, бедная Марта и ее папаша, который теперь с ехидной ухмылкой козырял фактами.

– И что же, по-вашему, произошло между нами, господин Лэрд?

– Вы обесчестили мою дочь взглядом.

Риз едва сдержал смешок, да и то сделал это лишь из уважения к Марте, потому как в ее положении не было ничего в коем-то разе забавного.

– В таком случае вы должны иметь претензии ко всем, кто единожды видел вашу дочь в… подобном виде. Врачеватели, банщицы, няньки… Советую начать с них.

– Вы смеетесь надо мной?

– Но вы же не станете отрицать, что ваши доводы наивны?

– А вы неосторожны и до наглости категоричны, – сквозь зубы процедил Лэрд.

– Да, я принципиален. Но вы поставили не на те принципы. – Риз развел руками. – Спасибо за заботу. Я пока не планирую обзаводиться женой, властью и титулом.

Осознав поражение, градоначальник вскочил с кресла, будто подброшенный пружиной, и зашелся в яростном вопле:

– Сопляк! Мерзкий выскочка! Возомнил себя акулой, отрастив единственный клык! Я от твоих домов камня на камне не оставлю!

Он размахивал руками и трясся от гнева, похожий на марионетку, которую беспорядочно дергают за веревочки. Риз оставался спокоен. Это были не первые угрозы, что он получал в жизни, и наверняка не последние. Успешный делец рано или поздно сталкивается с теми, кто захочет стащить кусок с его тарелки. А способы получить желаемое у всех разные. Господин Лэрд явно имел хороший аппетит, не церемонился и не принимал отказы. Одни его мощные челюсти уже выдавали в нем человека, способного вцепиться мертвой хваткой, чтобы урвать свое.

От жара камина стало трудно дышать, а присутствие Лэрда все только усугубило. Риз использовал последний козырь:

– Вы настаиваете на сделке, потому что боитесь меня?

Градоначальник застыл, обескураженный подозрениями и тем, что их осмелились озвучить.

– С чего это?

Риз небрежно пожал плечами. Он мог бы выложить все как есть, но ограничился размытой формулировкой.

– Сотрудничество предлагают либо тем, кого уважают, либо тем, кому хотят связать руки обязательствами. В ваших словах нет ни капли уважения ко мне, так что вывод напрашивается сам собой.

– Не имею привычки бояться самодовольных сопляков.

С трудом Риз удержался от ответной грубости и вежливо произнес:

– Предлагаю договориться. Я не буду лезть в вашу тарелку, а вы – в мою. И все останутся сыты.

По одной перекошенной гримасе Лэрда стало ясно, что предложение его не устроило.

– Вы знаете мои условия. Если не принимаете их, то и договора не будет.

– Что ж, – Риз устало выдохнул, – значит, вы только зря запачкали ботинки.

Лэрд метнул в него гневный взгляд и ушел, не удосужившись попрощаться. Входная дверь с грохотом захлопнулась за ним, а Риз вдруг обнаружил, что превращение из завидного жениха в самодовольного сопляка заняло у него несколько минут. Считай, день прошел плодотворно.

От мыслей его отвлек Саймон, появившийся в гостиной с таким кислым лицом, будто собрался использовать его вместо лимона для чая, который принес. Любой уважающий себя мажордом терпеть не мог, когда с вещами обращались неподобающим образом. Никаких грубостей и суеты, только бережное отношение – что он и продемонстрировал. Саймон двигался так осторожно, что чайная пара в его руках не издала ни звука и плавно опустилась на стол. Было в этой философии мажордомов что-то безмятежное, успокаивающее…

Риз приободрился:

– Можешь меня поздравить. Я выиграл у природы приятное лицо, прошедшее строгий отбор Лэрда.

– Боюсь, это лицо напрашивается на смачную пощечину от влиятельных людей, – с присущей ему сдержанностью пробормотал мажордом, потупив глаза. Он всегда говорил гадости так, будто стыдился своих слов, но держать их при себе не мог, боялся интоксикации.

– Да брось… Я отказывал многим влиятельным людям – и все еще цел.

Тяжкий вздох, последовавший за этой бравадой, выдал его. Риз понимал, что когда-нибудь поплатится за свою самонадеянность.

Визит Лэрда оставил мерзкое, скользкое ощущение: он словно слизней наглотался. Заглушить это послевкусие было под силу крепкому алкоголю или сну. Пить в одиночку Ризердайн не привык, поэтому выбрал второе. Уже в постели он вспомнил, что так и не притронулся к чаю. Две загубленные чашки за день – не больше, чем обычно.

Шагая по улицам Делмара, Риз всегда искал взглядом дома, которые построил. Он не мог отделаться от этой навязчивой, кичливой привычки, поскольку куда бы ни шел, всегда встречал своих безлюдей – выращенных с котлована, с первого заложенного камня, обученных и верных, как дрессированные псы.

На побережье выстроились мельничные дома, обрабатывающие привозное зерно; в горах работала целая ферма теплиц; на окраинах располагались безлюди, заменяющие фабричное производство, а на центральных улицах – библиотека и лечебница, подаренные Делмару.

Сегодня путь Риза пролегал через жилой район с целой плеядой частных безлюдей. Пока периферия видела в разумных домах жутких отшельников, заразу на теле города, в столице они превратились в роскошь, привлекательную игрушку для богачей. Отныне считалось престижным жить в безлюде, выращенном и выученном по индивидуальному заказу. С одного из таких домов, проданных столичному магнату, и началось дело Ризердайна. Но куда больше ему нравилось создавать полезных безлюдей для службы городу, а не ради развлечения местных богатеев.

Южное солнце нещадно палило над Делмаром, прохлада бриза растворялась в дрожащем мареве. После весенних дождей и ветров установилась привычная для здешних мест жара, хотя лето едва началось. Риз вытер пот со лба, жалея, что отказался от машины.

В конторе его никогда не оставляли в покое: бесконечные вопросы, новости, жалобы, обсуждения… Часовая прогулка могла заменить отдых, но шумные улицы быстро поймали его в сети торговых рядов – в Делмаре они были повсюду. Пробираясь сквозь толпу, Риз только успевал вежливо отнекиваться от крикливых зазывал, что норовили придержать его за локоть, обратить на себя внимание и утащить к прилавкам.

Чудом вырвавшись из лап торгашей, он свернул на тихую улицу и остановился в тени кипарисов, переводя дыхание перед последним рывком. К зданию, куда направлялся Риз, вел крутой подъем. Обычно такие улицы оборудовались лестницами, но о редких посетителях детского приюта никто не позаботился.

Территорию ограждали высокий забор и густая роща, а где-то в глубине прятались корпуса: новый, построенный пару лет назад, и старый, простоявший в запустении достаточно времени, чтобы стать безлюдем. Именно он и представлял интерес для Ризердайна. По его подсчетам, как раз подходил срок, чтобы начать работу с домом и создать в нем небольшую фабрику, где могли бы трудиться выходцы из приюта.

Шагнув за ворота, Риз сразу ощутил на себе десятки взглядов, будто актер, вышедший на театральные подмостки. В окнах замаячили любопытные лица, дети, играющие на улице, загалдели и замахали руками, когда он прошел мимо. Каждый воспитанник знал, что живет в приюте под попечительством господина Ризердайна.

Он помахал в ответ, стремительно пересекая двор, и поднялся по ступеням, где его уже поджидала директриса. Высокая и сухощавая, с треугольным, словно заточенным лицом, госпожа Бланда напоминала стрелу, а сегодня выглядела такой строгой и напряженной, будто чувствовала за спиной натянутую тетиву лука. Прежде чем Риз успел сказать что-то кроме приветствия, она скрылась в дверях, приглашая последовать за ней.

В светлых коридорах веяло приятной свежестью, сохранявшейся даже в знойные дни. Этого удалось добиться, заложив в стены горную мяту и научив безлюдя использовать ее для охлаждения. После удачной пробы Риз применял технологию во многих домах, чем заслужил особое признание среди богачей, ценящих комфорт.

Двери в директорский кабинет были распахнуты настежь, но госпожа Бланда, пропустив Риза вперед, плотно закрыла их – чего прежде не делала никогда. Незаданный вопрос таял на языке, точно лакричный леденец, пока Риз наблюдал, как госпожа Бланда стремительно преображается: выдыхает, опускает плечи и меняет маску строгости на неподдельное беспокойство. Запертые двери позволили ей, наконец, проявить истинные эмоции.

– Вам лучше сюда не приходить, – выпалила директриса.

– Не хотел никого тревожить и привлекать к себе излишнее внимание. Мне нужно лично взглянуть на безлюдя, чтобы…

Ему не позволили договорить, прервав речь учительским жестом, и он послушно умолк. Госпожа Бланда прошла к окну, нервно поправляя безобразное жабо на рубашке, и, выдержав долгую паузу, выдала:

– Извините, Ризердайн, с безлюдем ничего не выйдет.

– В каком смысле? – переспросил он, чем привел ее в замешательство. Директриса опустила голову, словно ожидала увидеть ответ на полу.

– Ничего не выйдет, – повторила она. – Ни с безлюдем, ни с землей. – И снова повернулась к окну, указывая направление, как стрелка компаса.

Из кабинета открывался вид на часть рощи и старое здание приюта. Так было прежде, а сейчас Риз увидел только пустую площадку, проплешину посреди деревьев. Безлюдь исчез.

– Когда его разрушили?

– Еще весной.

– И вы не предупредили меня?

Они стояли рядом и смотрели на пустое место, оставшееся от безлюдя. Но лишь один из них видел в этом проблему. Другая, сохраняя невозмутимый тон, сказала:

– Я действовала согласно распоряжению градоначальника.

– Неужели?

– Наш приют стоит на городской земле, господин Ризердайн. Все, что у нас есть, принадлежит Делмару. Понимаете? – Директриса нахмурилась, прибегнув к убеждающей силе своего образа. На этот раз прием строгой воспитательницы не сработал.

– Но живете вы в моем безлюде, – сквозь зубы процедил он. – По-вашему, я могу его отнять?

– Вы так никогда не поступите.

– Значит, вот цена вашей верности? Страх?

Госпожа Бланда надсадно вздохнула, точно устала оправдываться и отражать нападки. Она так и оставила неудобный вопрос без ответа и выдала одну из шаблонных фраз, какие обычно придумывают заранее, готовясь к важному разговору.

– Я безмерно благодарна вам за содействие, но меня вынуждают поступить не по совести. Пожалуйста, Ризердайн, войдите в мое положение…

– Мне хватает своих проблем и не хочется примерять ваши, – сухо сказал он, торопясь уйти.

Риз был уже в дверях, когда госпожа Бланда окликнула его. Он нехотя обернулся, все еще рассчитывая получить хотя бы извинение.

– Я надеюсь, это недоразумение не отвернет вас от приюта? Дети не должны страдать от взрослых войн. – В ее голосе появилась прежняя мягкость.

– Да, конечно, – рассеянно пробормотал Риз. Он понимал, что им манипулируют, но не противился этому. В памяти еще были свежи радостные возгласы приютских ребятишек, встретивших его во дворе. Он не мог обмануть их ожидания и бросить на произвол судьбы.

Его ответ впервые заставил госпожу Бланду улыбнуться. Возможно, она сама не заметила это неконтролируемое движение губ, выдавшее ее радость и облегчение.

– Тогда вы окажете посильную помощь приюту? Дети хотят сделать живой уголок, и нам понадобится закупить клетки для грызунов…

– Значит, только клетки? – с горькой усмешкой уточнил он. Окинул ее холодным взглядом и добавил: – Очевидно, крысы в приюте уже есть.

От изумления и без того вытянутое лицо директрисы стало еще более острым и удлиненным. Она ахнула, поразившись вопиющей наглости, но не нашла что сказать.

Ризердайн ушел под аккомпанемент гулкого эха в коридоре, под натиском любопытных взглядов, провожающих его, пока он не стал недосягаем для них. Неприятное, липкое чувство приросло к нему так прочно, что, казалось, содрать его можно было только вместе с кожей. Оно напомнило ему вечер, когда он получил предложение жениться на Марте Лэрд. Безлюдя разрушили несколько дней спустя. Значит, градоначальник не простил отказа и выразил готовность исполнить свою угрозу.

Первым пострадало старое здание приюта, представлявшее для Риза особый интерес. Безлюди, выращенные искусственно, не обладали той силой, что образованные в естественной среде. Он никогда не упускал шанса заполучить старый, брошенный дом, а они в Делмаре появлялись редко. Столичная земля стоила слишком дорого, чтобы простаивать годами.

Поглощенный мрачными мыслями, он добрался до дома и, сбегая от проницательного взгляда Саймона, скрылся в одном из кабинетов. Их здесь было больше, чем спален, и каждый служил определенной цели. Первый представлял собой библиотеку, куда он приходил, если хотел отвлечься или найти подтверждение какой-нибудь идее. А когда случалось такое, что нагромождение книг начинало угнетать его и мешать мыслям, Риз выбирал для работы свободное пространство без лишних вещей и громоздкой мебели: только чертежная доска и удобный стул у окна. Третий кабинет напоминал мастерскую, где хранились инструменты и разный инвентарь. Риз заглядывал туда редко, предпочитая проводить время на мансардном этаже. Под скошенной крышей встретились несовместимые предметы: ванна на изогнутых ножках и придвинутый к ней вплотную письменный стол, чтобы вносить заметки, не вылезая из воды.

Сегодня он выбрал кабинет с черновиками. Стены здесь сплошь покрывали листы бумаги: перечеркнутые схемы, испорченные наброски с кляксами чернил и смазанными линиями, испещренные ремарками или пятнами от случайно пролитого чая. Риз никогда ничего не выбрасывал, считая, что с идеями нужно быть бережливым. Это служило оправданием тому, почему он неохотно расставался с любыми, даже бесполезными вещами. Саймону, как блюстителю порядка, оставалось смириться, что дом постепенно превращался в склад разносортного хлама.

Бросив унылый взгляд на чертежи, приколотые к стене, Риз рухнул в кресло и потер виски, пытаясь унять боль. Он намеревался просидеть здесь до тех пор, пока не решит, что делать с Лэрдом. Следовало остановить эту лавину прежде, чем она разрушит всех его безлюдей. Мысль поговорить начистоту он тут же отверг – условия перемирия уже были известны, и принимать их Риз не собирался.

За ночь он ничего не придумал, да так и уснул за столом, в ворохе бумаг. Очнувшись, он еле смог распрямить спину, словно проспал полвека и его тело достаточно постарело, чтобы болеть на законных основаниях. Не успел он прийти в себя, как в кабинет ворвался Саймон с письмом – зеленым конвертом, подписанным именем Риндфейна Эверрайна. С Ризом его связывали годы дружбы, проведенные в строительной академии, и общее дело. Только Эверрайн не возводил безлюдей, не освобождал лютенов, а управлял и теми, и другими.

В письме давний приятель сообщал, что кто-то в Пьер-э-Метале охотится на живые дома. Сообщал так, будто жаловался, но на самом деле между строк читался вопрос: не имеет ли Риз дел в городе? Вот чего ему не хватало для полной коллекции, так это обвинений, присланных по почте. Он безжалостно смял письмо и швырнул на пол. Ну, конечно, разве мог Эверрайн вспомнить о нем просто так?

Саймон молча подобрал скомканную бумагу и поспешил скрыться, прекрасно зная, что в такие минуты Риза лучше не беспокоить. Немного остыв, он все же решил написать ответ. Получилось короткое, весьма формальное послание, едва лишенное крепкого словца в адрес Эверрайна, допустившего мысль, что Риз замешан в махинациях. На это он ответил, что его не интересуют безлюди, все еще пленяющие лютенов и обременяющие их строгими правилами.

Запечатав конверт, он выбрался из кабинета, чтобы размять затекшие мышцы и прогуляться до ближайшей почтовой конторы. Мажордом застал его в холле и, неуверенно топчась на месте, сообщил:

– Ходят слухи, что Лэрд отправил своих детей из города. Ты же понимаешь, что это значит?

– Ничего. – Риз пожал плечами.

– Он что-то замышляет. Не беспокоишься о себе, так о матери подумай. Если с тобой случится беда…

Сердце гулко застучало где-то в горле. Риз сглотнул, пытаясь избавиться от неприятного ощущения.

– Все в порядке, – прозвучало неубедительно.

– Тебе нужен союзник, – продолжал Саймон, многозначительно посмотрев на конверт в его руках. Он не знал содержания письма, но вполне мог догадаться, глядя на мрачное лицо Риза. – Особенно в другом городе. Особенно такой влиятельный, как Эверрайн.

– Ты зря за меня переживаешь.

Саймон лишь сокрушенно покачал головой.

Ризердайн не хотел ввязываться в войну, но оказалось, что можно быть втянутым в нее не по своей воле. Он пожертвовал приютским безлюдем ради того, чтобы остаться в стороне; не устраивал разборки, не ответил подлостью, молча стерпел пощечину в надежде на то, что на этом пыл Лэрда угаснет.

После небольшого затишья, когда Риз уже почти поверил, что беда миновала, стали приходить новости. Одна хуже другой, все они касались разных рабочих процессов, поэтому вскоре о его проблемах знала вся контора.

Вначале секретарь донес о том, что власти города закрыли лечебницу и библиотеку, созданные на основе безлюдей. Вместе с письменным уведомлением пришел счет за аренду земли. «Там крупная сумма», – добавил он и посмотрел на Риза почти виновато. Через пару дней в кабинете появилась счетовод – такая встревоженная и растерянная, будто обнаружила на балансе сплошные нули. Этим дело и могло закончиться, поскольку сразу несколько важных клиентов отозвали заказы и потребовали вернуть деньги. Риз распорядился, чтобы все до последней монеты было отдано, и это решение вызвало у счетовода недоумение. Застыв в дверях и прижав к груди расходную книгу, она попыталась возразить, но тут же передумала. Следом за ней, едва не сбив с ног, в кабинет влетела домтер, которая ждала в коридоре и слышала разговор. Привыкшая муштровать безлюдей, она и в жизни испытывала тягу всеми помыкать. От ее властного порывистого нрава Риза не спасал даже статус начальника.

– Так нельзя! – выпалила Илайн с ходу. – Мы уже начали работу.

Закрытие проектов она сочла личным оскорблением и долго возмущалась, что ее труд не ценится. В представлении домтер все обстояло так, будто это случилось по его прихоти.

В отличие от нее, управляющий мельничными безлюдями сохранял спокойствие. Его флегматичный характер позволил смягчить дурную весть до простой констатации факта: работа приостановлена, поскольку причал закрыли на ремонт. Груженые суда оказались в ловушке и не смогли выплыть вовремя. Поставки задерживались, что грозило большими убытками.

Убытки, убытки, убытки… Риз стал слышать это чаще, чем приветствие. Неприятности накапливались, как непрочитанная корреспонденция на его столе. Письма значили известия, а они в последнее время совсем не радовали. Однажды конвертов стало так много, что стопка рухнула, и весь стол покрылся сургучными печатями, точно оспенными пятнами.

Беспорядок на рабочем месте Риза не заботил, поскольку он почти все время проводил в разъездах. Иногда (обычно ближе к ночи) появлялся дома, чтобы немного поспать и сменить одежду. Дни слились в один ночной кошмар. Он и впрямь будто спал: не ощущая течения времени, не замечая ничего вокруг и отчаянно стремясь вырваться из пут тяжелого сна.

Однажды Риз случайно увидел дату на утренней газете и с удивлением обнаружил, что прошла почти половина лета. С того злополучного визита градоначальника минуло девять недель, а неприятное ощущение только усилилось. Теперь Ризу казалось, что он целиком набит слизнями. Потеряв всякий аппетит, он отодвинул тарелку с нетронутой кашей, мысленно извинившись перед Саймоном, чьи старания уже не впервой пропадали зря. Впрочем, обстоятельства все равно не позволили бы ему спокойно позавтракать. Утреннюю тишину нарушила тревожная трель звонка. Очередные неприятности ждали за дверью.

Когда Риз вышел в холл, мажордом уже встретил гостя, и тот нервно топтался на пороге, вертя в руках шляпу. Флинн всегда и всюду носил головной убор, скрывая под ним кудрявую рыжую шевелюру, и наивно полагал, что рыжие брови с ресницами и лицо в крапинку ничем его не выдают. Он не изменял своей привычке до сегодняшнего дня, пока не встретил чопорного мажордома, следящего, чтобы в доверенном ему доме соблюдали правила приличия.

– Риз! – воскликнул Флинн и подскочил на месте, будто в коленях у него стояли пружины. – На фермах проблема. Нужно, чтобы ты взглянул.

Риз не проронил ни слова, хотя мысленно выругался. Не тратя время на расспросы, он решительно направился к двери, гадая, что за проблема потребовала участия домолога.

Все, что касалось физического и ментального здоровья безлюдей, попадало под чуткий контроль Флинна. Во многом благодаря его стараниям им удалось адаптировать безлюдей для проживания. Когда-то он трудился простым врачевателем, дежурил в деревянной будке на пляже, названной пунктом помощи, и спасал тех, кто перегрелся на солнце, наглотался воды или неудачно прыгнул с пирса. Теперь же он следил за состоянием безлюдей, имел личный автомобиль и являлся представителем редчайшей профессии. Врачебное прошлое научило его выдержке и непоколебимому спокойствию, однако сейчас он выглядел встревоженным. По шкале эмоциональности Флинна это значило, что произошла катастрофа.

Оказавшись на улице, он первым делом надел шляпу и коротко обрисовал ситуацию. Ранним утром работники фермы заметили неладное и вызвали его. Флинн, конечно, уже определил диагноз безлюдей, но хотел, чтобы Риз сам взглянул на них, прежде чем узнает заключение.

– Все плохо?

– Ты же знаешь, я оптимист, – с ухмылкой ответил Флинн, следом сразу же нахмурился и выдал: – Да, очень скверно.

Весь путь Риз изводил себя разными предположениями, готовясь к тому, чтобы увидеть своих безлюдей страдающими и разрушенными.

Территорию ферм ограждал высокий каменный забор, а у ворот околачивался сторож, смолящий сигарету. Заметив Риза, он бросил ее на землю и затоптал ботинком.

– Господин, ночью здесь и мыши не пробежало, чес-слово, – начал оправдываться он, сложив руки лодочкой, будто вымаливая прощения.

– Мы во всем разберемся, Хиди, – спокойным тоном ответил Риз, проходя мимо.

Услышав свое имя, сторож оторопел от того, что его не стали голословно обвинять в случившемся.

– Спасибо! – Эхо его запоздалого ответа догнало их уже у поворота к фермам.

Риз бросил тревожный взгляд на ряды безлюдей и с облегчением отметил, что все дома целы. Вдвоем с Флинном они обошли ближайшую постройку, с виду такую же, как и раньше: каменные стены и соломенная крыша-луковица.

– Ничего не замечаешь? – спросил Флинн и, не дождавшись ответа, протянул Ризу увеличительное стекло, которое достал из нагрудного кармана рубашки. Отличительным свойством его одежды было то, что она могла скрывать в себе множество приспособлений и инструментов домолога.

– Все дело в почве. Посмотри.

Риз присел и оглядел каменный фундамент, покрытый странным белесым налетом, похожим на плесень, что образуется на черством хлебе.

– Химикаты?

– Да. И заметь, что отравили почву. Они знали, что достаточно заражения снаружи.

– Хочешь сказать, это сделал кто-то из своих?

Флинн тревожно огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости того, кто хотел их подслушать. Звенящая тишина, застывшая в воздухе, говорила о том, что на фермах нет никого, кроме них. Работникам запретили подходить к отравленным домам, а сторож, боясь обвинений, держался в стороне. Тем не менее Флинн предпочел говорить сдавленным полушепотом:

– Судя по уровню интоксикации, фермы отравили еще вечером. За ночь процесс стал неотвратим. Они все четко спланировали заранее. Нужно опросить всех, кто был здесь вчера. – Он помолчал и добавил: – Поручи это Илайн. Она из них душу вытрясет.

Риз кивнул и, бросив бессмысленное созерцание плесени на фундаменте, прошел к двери. Очевидно, последствия отравления стоило наблюдать изнутри.

– Туда лучше не соваться, – предупредил Флинн. – Сейчас безлюдь сам генерирует ядовитые пары. Загляни в окно.

Риз последовал совету. Вначале показалось, что стекло, заключенное в деревянную обрешетку, помутнело от пыли и грязи. Потом он заметил, что эта дымчатая муть колеблется и темным облаком нависает над грядками. Ни одного цветного пятнышка, – только смесь черного и серого. Риз приложил ухо к стеклу, сосредоточился и попытался услышать самого безлюдя: его дыхание, сердцебиение или голос. Он ощутил, как вибрирует окно, как тяжело и хрипло вбирает воздух безлюдь, извергая клубы отравленного дыма. Стоило Ризу приложить ладонь к стеклу, и дом содрогнулся всеми стенами, а дымка внутри него стала редеть, рваться клочьями, как старая лежалая вата. Вот тогда он и увидел, что растений на самом деле нет. Вместо них из земли торчали черные жухлые прутья. Яд выжег все.

– Сколько безлюдей поражено?

– Попробуй угадать.

– Все.

Флинн кивнул, подтвердив худшее из предположений. Между ними возникла задумчивая, драматичная пауза. Они стояли в оцепенении, будто загипнотизированные движением ядовитого марева по ту сторону окна.

Словно пытаясь утешить, Флинн поделился с ним, как планирует бороться с проблемой:

– Вначале очистим фермы от яда, потом займемся восстановлением. Если увеличить дозировку стимуляторов, можно повысить производительность безлюдей на треть. Так дела пойдут быстрее.

– Звучит бодро. В чем подвох?

– Деньги. Много денег.

– Возьми сколько нужно, – не задумываясь, сказал Риз. – Безлюди кормят город. Мы не можем отказаться от ферм.

Тяжелый вздох, раздавшийся ему в ответ, оказался еще одним сигналом бедствия.

– Тут такое дело, – Флинн рассеянно почесал нос, – ангар с урожаем тоже пострадал.

Почувствовав, как земля уходит из-под ног, точно проваливается под его весом, Риз прислонился спиной к каменной стене. Слабость в теле, накатившая волной, была частью его позорного бессилия. Он не мог ничего предотвратить или исправить. Видимо, его молчание затянулось, и Флинн, не выдержав, выпалил:

– Даже после этого ты ничего не предпримешь? Твое дело рушат, а ты и дальше будешь спокойно наблюдать?

– Нет! – воскликнул Риз. – Две недели! Нам нужно продержаться еще две недели.

– И что потом?

– Найду способ дать отпор.

– Ну-ну, – недоверчиво проворчал Флинн и сцепил руки на груди, точно это помогало ему удерживать мнение при себе.

Риз не стал объяснять, что ждет благотворительного вечера, где соберется весь бомонд. Зная, что никто не станет ввязываться в дело, не будучи в нем заинтересованным, он видел единственный шанс заручиться поддержкой – продать долю надежному и влиятельному человеку, с которым Лэрд не осмелится враждовать. Риз думал об этом последние недели, но своими идеями ни с кем не делился. Озвученные планы имели свойство не сбываться.

Ночь перед благотворительным раутом тянулась долгим кошмаром. Риз изнывал от духоты и беспокойно крутился в кровати. Ему снилось, что его привязали к вертелу и подвесили над костром, как свиной окорок. Когда он, силясь, поднял голову, то увидел, что ручку вращает сам Лэрд, хищно улыбаясь и демонстрируя ряды острых пираньих зубов.

Очнувшись, Риз долгое время неподвижно лежал на боку, наблюдая, как в комнате медленно выцветают тени, и думал о разном. Прошло несколько лет, а он все так же ясно помнил растерянных и счастливых лютенов, получивших освобождение от службы; любопытные лица горожан, пришедших взглянуть на первую ферму безлюдей; и сдержанную похвалу отца – в сравнении с ликующей толпой его слова прозвучали черство, но это было большее, на что способен такой сухарь, как он. Тогда все газеты пестрели кричащими заголовками, и Риз еще долго пытался отбиться от наплыва провинциальных домографов и любопытных газетчиков. Мысль о том, что все это может быть перечеркнуто и уничтожено, вызывало тупую боль в груди.

Избавиться от нее не помог ни сон, ни утренний чай, которым он обжег язык. Нехороший знак, первым делом подумал Риз и положил в рот холодную ложку, чтобы унять жжение. В таком виде и застал его Саймон. Он появился на кухне, неся в поднятой руке вешалку с белым костюмом, похожим на привидение, парящее рядом.

– Сдаваться идешь? – хмыкнул мажордом, цепляя вешалку на крючок для полотенец, прибитый к торцу буфета. – Будешь сам как белый флаг.

– Это просто белый костюм. – Риз отмахнулся.

– Но они подумают иначе.

– Ты не мог сказать об этом раньше, когда сдавал его в прачечную?

Его слова будто бы напомнили Саймону о службе, и тот принял привычную для мажордома позу: вытянулся, расправил плечи и завел руки за спину.

– Извини, у меня были другие важные дела. Готовил гостевые спальни.

Риз никого не ждал и знал лишь одного человека, который мог нагрянуть в самый неподходящий момент.

– Ма приедет не одна?

– При чем здесь твоя матушка? Я отговорил ее от визита. Пока ты не решил проблемы, в твоем доме небезопасно.

– Как мило с твоей стороны. – Он натянуто улыбнулся. Сложно было соблюдать внешнее спокойствие, когда хотелось закричать или швырнуть в стену что-нибудь тяжелое, способное разбиться на тысячу осколков. Мажордома следовало занять работой, чтобы он не придумывал лишнего. – И чьей же безопасностью ты пренебре- гаешь?

– Господин Эверрайн с помощницей приезжают сегодня вечером.

Оказывается, Саймон готовился к прибытию гостей, не соизволив сообщить об этом. Риз шумно выдохнул. От неожиданной новости его бросило в жар. Что творится с его жизнью? Почему она подчиняется всем, кроме него?

– Он присылал тебе письма, ты читал? – с осторожностью спросил Саймон.

Кажется, за последние недели Риз не прикасался к ним: вначале ему было некогда, а потом их накопилось столько, что пришлось бы потратить сутки на чтение. Он решил, что в таком случае лучше вообще не вскрывать ни одного конверта и притвориться, будто вовсе ничего не получал.

– Не знал, что Эверрайн так разговорчив. Что ни неделя – то письмо, – ворчливо продолжил мажордом. – Даже у меня терпение лопнуло.

– Ты читал мои письма?!

– Нет, конечно! Это неприлично! – торопливо выпалил Саймон, оскорбленный таким обвинением. Вскинув подбородок, он заявил: – Я сам написал ему от своего имени. Вдруг он пытался сообщить тебе что-то важное? Вот я и ответил, что ты занят и за входящей корреспонденцией не следишь, но, если для тебя есть срочные новости, я передам.

Риз посмотрел в его хитрые глаза, чувствуя в нескладной истории подвох. Переживая за непрочитанные письма, Саймон мог напомнить о них или втихую вскрыть, однако предпочел лично связаться с Эверрайном и утаить, что тот собирается приехать в Делмар. Риз видел этому лишь одно объяснение:

– Ты пригласил его от моего имени.

Саймон мог бы не отвечать, за него это сделало лицо, на котором нарисовалась виноватая гримаса.

– Эверрайн – твой товарищ и коллега. Тебе нужен союзник, и я позвал его. Что плохого?

– Ты не обсудил это со мной!

Саймон, убежденный в своей правоте, и тут не стушевался:

– Последние недели ты был слишком занят. Я не стал обременять тебя лишними хлопотами и подготовил все сам, чтобы ты не беспокоился.

– Да как я могу не беспокоиться, если даже собственный дом мне не принадлежит? – взорвался Риз и ударил кулаком по столу, отчего посуда нервно звякнула.

Саймон не дрогнул и даже бровью не повел, являя собой образец гордого спокойствия.

– Можешь приказать мне выпроводить их, как только приедут.

– С друзьями так не поступают.

– Согласен. – Саймон кивнул и обиженно поджал губы. – Перед друзьями не закрывают дверь. И голос на них не повышают. И понимают, что они помогают из лучших побуждений…

Договорив, он многозначительно посмотрел на Риза, проверяя его реакцию.

– Где письма?

Через минуту перед ним лежали четыре зеленых конверта, запечатанных сургучом. Риз поочередно вскрыл каждый и пробежал глазами по строчкам. Вместо важных сведений там были просьбы: вначале тонкие намеки, затем скромные предложения и прямые вопросы. Судя по риторике, финальное письмо Эверрайн отправил уже после того, как получил приглашение от лица самого Риза. Убедившись в своем предположении, он метнул взгляд в сторону Саймона, но тот уже исчез вместе с белым костюмом. Хитрый лис ускользнул – и был таков.

Из-за внезапной новости Риз чувствовал себя совершенно разбитым, хотя и бодрился мыслью, что приезд давнего приятеля можно обернуть в свою пользу. Весь день в нем разгоралось волнение, и к вечеру, когда водитель подал машину, обратилось в смутное чувство тревоги. Слова Саймона о белом костюме, подходящем лишь для признания поражения, не прибавили уверенности. Он даже подумывал, не одеться ли во что-то менее символичное, но в итоге решил, что вряд ли в доме Брадена ему встретятся те, кто станет выискивать скрытые смыслы в нарядах. Они принимали и распознавали единственный символ вещей – их дороговизну. А молочно-белый костюм Риза был пошит в лучшем ателье Делмара, из натуральной ткани, привезенной с островов, и стоил огромных денег. В нем Риз чувствовал себя вылитым столичным богатеем, пусть и не принадлежал к их обществу по-настоящему. Фамильные дома, семейные предприятия, династии, наследники, союзы, заключенные как выгодные сделки, – все это не имело к нему никакого отношения. Свои дорогие костюмы Риз воспринимал не как подражательство богачам, но как способ соответствовать их среде. И во многом такая необходимость возникла по вине господина Брадена, к которому он направлялся.

Его роскошный особняк Риз знал так же хорошо, как собственный дом, поскольку лично занимался проектом: прокладывал на чертежах рельсы для передвижения мебели; разрабатывал механизм хартрума, чтобы все функционировало исправно; подбирал инженеров, способных работать с представленными схемами. Браден хотел полностью механизировать дом, поскольку не терпел присутствия слуг, но был достаточно ленив, чтобы отказаться от них даже в малейших бытовых вопросах, вроде подачи чая или положенной в постель грелки. Бездушные автоматоны, рассекающие по рельсам, нравились ему куда больше: они не могли подслушивать или сплетничать, не болели, не нуждались в отдыхе и не путались под ногами.

Механический дом был воплощением безграничных возможностей безлюдей и силы инженерной мысли. Браден так гордился им, что превратил его в центр светской жизни. Среди столичного бомонда он ввел моду на благотворительные вечера, не скрывая, что им двигали не только бескорыстные намерения. В первый раз он собрал друзей, знакомых и компаньонов хвастовства ради. Предлог выбрал достойный: от приглашения на благотворительный ужин никто не посмел отказаться. С тех пор здесь проводились роскошные вечера, заводились выгодные знакомства, заключались сделки, решались деловые вопросы. Приезжая в дом Брадена, гости поражались продуманной системе механизмов, управляемых не человеком, а самим безлюдем. Они спрашивали, кто автор проекта, потом хотели познакомиться с изобретателем лично и пожать ему руку. Так Риз стал завсегдатаем светских раутов, получил выгодные предложения и обзавелся влиятельными знакомыми из разных городов.

Благотворительные вечера, что устраивал Браден, состояли из двух частей: начиналось все с аукциона, а заканчивалось неформальным ужином. Как правило, на него тратили больше, чем собирали для помощи нуждающимся.

Сегодня Риз явился рано, еще до того, как дом заполнился гостями и всеобщей суетой. Он хотел воспользоваться этим, чтобы в спокойной обстановке переговорить с несколькими людьми, обычно прибывающими в числе первых.

Устроившись на скамье у окна, Риз наблюдал за дверьми, которыми управлял механизм, реагирующий на движение. Тяжелые деревянные створки распахивались перед гостями, и те из них, кто оказался здесь впервые, растерянно озирались по сторонам, пытаясь сообразить, где прячутся портье. Механический дом удивлял с порога: его «невидимые слуги» открывали двери, регулировали освещение, опускали шторы на окнах и следили за тем, чтобы в коридорах и комнатах поддерживалась приятная прохлада.

В холле гостей встречали механические столики, развозящие бокалы. Запотевший хрусталь зазывно позвякивал, напитки плескались внутри, но ни одной капли не проливалось. Один такой столик подкатил к Ризу и остановился, настойчиво предлагая выпить. Он взял бокал вина, хотя не собирался делать и глотка. Это скорее служило реквизитом, позволяющим занять руки и не выбиваться из толпы. На самом деле, Риз чувствовал себя как фужер на столике: нервно подрагивал, осознавая, что куда-то движется против своей воли, и едва сдерживал эмоции, готовые выплеснуться в любой момент. Пока механизм был отлажен, ему удавалось сохранять спокойствие, но один неосторожный шаг мог все испортить.

Вместо приглашенных музыкантов настроение задавал играющий граммофон с огромным позолоченном раструбом, отражающим свет ламп. В паузах между мелодиями было слышно, как они гудят.

Когда в дверях появился первый важный гость, Риз подскочил с места, за малым не пролив на себя вино, и отставил бокал. Его неуклюжести никто не заметил. Все, как и он, смотрели на господина Баррета. Каждый раз торговец из Лима приходил с новой пассией, и некоторые гости превратили это в азартную игру, делая ставки, кого в следующий раз предпочтет сей любвеобильный человек: брюнетку, блондинку, шатенку или рыжеволосую. Сегодня его сопровождала белокурая дева с томным взглядом, и по толпе присутствующих прокатился невнятный гул, смешавший довольные возгласы победителей и разочарованные «у-у-у» проигравших.

Дождавшись момента, когда интерес к господину Баррету угаснет, Риз подошел к нему, стараясь быть вежливым, но не заискивающим. Людям, у которых хочешь попросить помощи, не стоит показывать, как сильно ты нуждаешься в ней. Это вызывает искушение отказать.

Однако не успел он и слова произнести, как Баррет отвернулся, сделав вид, что не заметил его, и тут же затерялся в толпе. Странная ситуация вызвала у Риза попеременно смущение, недоумение и раздражение. Вряд ли возможно не обратить внимание на человека, столкнувшись с ним нос к носу, если только не избегать его намеренно.

Вычеркнув Баррета из списка возможных союзников, Риз направился к господину Армелю, зависшему над столиками с напитками. В светских кругах его прозвали мраморным человеком не только за то, что в родном Марбре он владел крупнейшими месторождениями мрамора, но и за его каменное, лишенное эмоций лицо. Он любил свое дело и все беседы сводил к одному: каков объем добычи, как правильно обрабатывать мрамор, сколько стоит его самая дорогая разновидность… и все в этом духе.

Риз поприветствовал господина Армеля и протянул руку, которую тот проигнорировал, подхватив сразу два бокала.

– Простите, – сухо сказал он и спешно удалился.

Риз так и остался стоять в растерянности, не зная, куда деться. Казалось, окружающие не замечают его; редкие взгляды не задерживались на нем, а продолжали скользить дальше, словно он был призраком. Отогнав дурные мысли, Риз убедил себя, что должен попытаться еще раз. А потом еще. Если бы он сдавался при первой неудаче, до сих пор не построил бы ни одного безлюдя, а лютены так и остались прикованы к своей службе и Протоколу. Воспоминание о прошлых достижениях его приободрило, и Риз стал изучать гостей, попутно размышляя, к кому еще обратиться.

Кораблевладелец Гейл из соседнего города Хафн? Слишком дотошный и придирчивый. Будет лезть всюду и путаться под ногами. Землевладелец Монке – сынок богатых родителей, из выдающихся качеств у него только умение раздувать амбиции. Казначей Каспар – делмарец, а Ризу нужен союзник, независимый от Лэрда. Промышленник Такер с островов? Этот слишком хитрый и изворотливый, с ним лучше не связываться.

Внезапно взгляд Риза выцепил из толпы госпожу Олберик. Она беседовала с Гейлом, зажав мундштук в окольцованных пальцах. В любой другой ситуации Риз ни за что не подошел бы к ней первым, хотя бы потому, что избегал роковых женщин. Вдова промышленного магната, почившего, по слухам, не без ее участия, всегда носила черное, так что сложно было понять, как долго она скорбела по этой утрате и скорбела ли вообще. Оставшегося состояния ей с лихвой хватило бы на две безбедные жизни, но госпожа Олберик, видимо, планировала прожить все девять, а потому интересовалась вложениями, гарантирующими хорошие дивиденды. Пару раз она настойчиво предлагала Ризу стать партнерами. Правда, учитывая весьма недвусмысленные знаки внимания с ее стороны, он сомневался, что правильно понял, о каком партнерстве шла речь. Так или иначе госпожа Олберик, явно расположенная к нему, была подходящей кандидатурой. Слухи превратили ее в опасную женщину, полученное наследство – в богатую. Он решил, что предложит ей ежемесячные дивиденды и сплетни, дабы потешить ее самолюбие.

На деле все оказалось куда сложнее, чем ему представлялось. Риз коротко выдохнул, словно собрался опрокинуть в себя бокал крепкого напитка, и направился к госпоже Олберик, на ходу пытаясь вылепить подходящую гримасу: серьезное лицо, хитрая ухмылка или заинтересованный взгляд; втянуть щеки, чтобы скулы стали еще острее, или обольстительно улыбнуться. Прежде ему не приходилось играть в ловеласа, поэтому у него получилась натянутая глупая ухмылка.

Он поздоровался, госпожа Олберик в ответ медленно, с наслаждением выпустила ему в лицо сладкий дым. Сбитый с толку, Риз попытался завести разговор:

– Здесь немного душно. Не хотите прогуляться в саду?

Госпожа Олберик одобрительно хмыкнула, явно польщенная его вниманием, а затем будто невзначай обронила:

– Где же вы раньше были, мой свет? Так жаль, что вы опоздали.

Прежде чем уйти, она бросила многозначительный взгляд на Риза, чтобы он понял: за ее словами прячется иной смысл, – то, чего лучше не произносить на людях. Окутанная табачным дымом, госпожа Олберик проследовала в зал вслед за другими гостями.

Почти все места уже заняли, и Ризу, как опоздавшему, пришлось довольствоваться соседством господина Иржи, преуспевающего фермера с восточных земель. Все недолюбливали его за едкие высказывания и насмешки, а потому старались избегать. Сидеть рядом с ним было изощренной пыткой, которой подвергся Риз.

Он покрутил в руках табличку с аукционным номером и задумался: неужели Лэрд успел заручиться поддержкой всего бомонда? Словно бы в ответ на его немой вопрос в первом ряду мелькнул знакомый силуэт. Градоначальник, как подобает важному гостю, устроился по правую руку от Брадена. Вскоре к ним присоединился еще один зритель – столь нежданный, что вначале Риз принял его за наваждение, но это и впрямь была госпожа Бланда. Вот она, цена разрушенного безлюдя: благотворительный вечер для приюта и место подле новых покровителей.

Риз почувствовал себя полным придурком, позволившим себя обмануть, предать и обобрать. Пока он сокрушался, воспитанники приюта старательно пели, танцевали, читали стихи и разыгрывали сценки. Но его взгляд невольно сползал к первым рядам, наблюдая за расплывшимся в кресле Лэрдом, торчащей, как палка, госпожой Бландой, и хозяином вечера, пока тот, пренебрегая действом на сцене, переговаривался с градоначальником. Брадену было около сорока, но лицо его всегда выражало такую усталость и скуку, точно он успел прожить тысячу лет и разочароваться во всем, даже в бессмертии. Если бы его профиль решили чеканить на монетах, их пришлось бы вытянуть в эллипс, чтобы поместился нос.

После выступлений перед зрителями выставили стенды с детскими рисунками – это и были лоты для аукциона. Риз не сделал ни одной ставки и в какой-то момент понял, что безучастно ковыряет ногтем деревянную табличку.

– Вы сегодня до неприличия скупы, – ехидно подметил Иржи. – Экономите? Испытываете финансовые трудности?

– Спасибо, что переживаете, – бросил Риз, наивно полагая, что клещ сарказма от него отцепится.

– Хорош благотворитель, – хмыкнул Иржи и, одарив его презрительным взглядом, вернулся к аукциону, являя собой образчик идеального мецената.

Риз крепко сжал в руке табличку, представляя, какое удовольствие ему доставит треснуть этого остряка по затылку – так, чтобы щепки полетели. В нем говорили злость и отчаяние, скопившиеся за долгое время, и он понимал, что сорвется, если сейчас же не покинет зал. Наплевав на приличия, он встал и направился к выходу, ощущая волну неодобрения, настигающую его. Ему было все равно, что о нем подумают. Он лишился их уважения прежде, чем сделал что-то предосудительное.

В опустевшем коридоре его встретили слуги-автоматоны, но и те остались неподвижно стоять на рельсах, безошибочно определив, что ему не нужен ни сопровождающий, ни механический помощник.

Никто из заказчиков даже не догадывался, что Риз сохранял связь с домами даже после передачи ключей. Безлюди помнили его и ластились, как выдрессированные им псы, пусть и служили другим хозяевам. Риз предпочитал держать эту особенность в тайне. Вряд ли богачи с таким же рвением заказывали бы у него безлюдей, зная, что он способен управлять их домами и открывать двери одной вежливой просьбой.

За широкими стеклянными дверьми, обшитыми металлическими рамами, скрывался ночной сад. Почувствовав приближение, механические створки разъехались перед ним, а затем мягко соединились за его спиной.

Он решил прогуляться и все обдумать, чтобы вернуться к ужину с новым запасом терпения. Изгибающаяся тропа, выложенная гладким камнем, напоминала змею, ползущую в темную глубину сада, и он хотел сделать то же самое: спрятаться. Но насладиться уединением Риз не успел. На первом же повороте его схватили за локоть и потянули в заросли цветущего кустарника. Хватка была не сильной, но решительной, а рука с острыми ногтями – явно девичья. Риз нырнул в гущу зелени и оказался на другой стороне сада, куда почти не доставал свет, льющийся из окон.

– Вы же уехали из города! – выпалил он, когда увидел свою «похитительницу».

– Откуда вам это известно, Ризердайн? Следите за мной? – кокетливо спросила Марта. Вблизи она казалась не такой юной, но ее красота оставалась неоспоримой. Возможно, игра теней нарисовала на ее лице усталость, или строгая прическа добавила ей лет. Он не мог сообразить, что именно в ней изменилось.

– Нет. Слежу за новостями.

– У вас плохой информатор. Он пропустил мое возвращение.

– Придется урезать ему жалованье, – отшутился Риз, пытаясь вести себя непринужденно. – И что заставило вас вернуться сюда? Принесли весточку от отца?

Лицо Марты стало холодным, хмурым и почти враждебным.

– Перестаньте воспринимать меня как приложение к отцу! Сейчас перед вами я, – гордо вздернув нос, заявила она.

– Как и в прошлый раз, – парировал Риз. – Это не помешало вам действовать в его интересах.

Марта судорожно выдохнула. Упоминание о той встрече ее задело. Риз и сам не знал, зачем так настойчиво говорит об этом: хочет проучить ее, потешить свое ущемленное самолюбие или напомнить себе, что никому больше доверять нельзя. Он понимал, что Марта здесь ни при чем и злиться на нее – все равно что обвинять марионетку в плохом спектакле. Но его до зубного скрежета раздражали ее печальные глаза и дрожащие ресницы, сложенные домиком брови, капризно надутые губы и нервное дыхание с частыми вздохами.

– Вы же обещали, что забудете.

– Мне постоянно об этом напоминают.

– Очень жаль, но…

– Чего вы от меня хотите? – потеряв терпение, прямо спросил Риз. Он думал, что готов ко всему, но ее слова стали полной неожиданностью.

– Женитесь на мне! – с отчаянием выпалила Марта. Ее пальцы скользнули под рукав и крепко сомкнулись на его запястье, словно измеряя пульс. Она сбилась со счета, если бы попыталась. – Мы нужны друг другу, Ризердайн. Вы мое спасение, а я – ваше.

Закончив пламенную речь, она дала волю слезам. Вопреки ее надеждам Риз не бросился успокаивать, а, наоборот, отстранился, освобождая руку из плена цепких пальцев. Манипуляции, дешевые комедии, громкие слова и попытки разжалобить – все, кто хотел от него что-то получить, вели себя точь-в-точь как Марта. Теперь же, зная, какие мысли могут скрываться за этим, Риз не доверял никому.

– Простите, Марта. Это похоже на очередную ловушку.

– Что мне сделать, чтобы заслужить ваше доверие?

В полумраке ее глаза стали омутами – темными, бездонными, манящими.

– Ничего, – хрипло сказал он. Во рту пересохло, и теперь каждое сказанное слово царапало нёбо, застревало в горле как кусок черствого хлеба. – Чем настойчивее меня пытаются уговорить, тем решительнее я отказываю. Прекратите.

– Я не уговариваю, я умоляю вас.

Ее ноги подкосились, и Марта рухнула перед ним на колени, что привело его в полную растерянность. В этот момент до них донесся тихий скрежет дверного механизма, и Риз спиной ощутил чье-то присутствие. Их могли застать вместе и неверно все истолковать, но Марта, ничего не замечая, доигрывала роль, истерично всхлипывая.

– Тише, нас услышат, – шикнул Риз, начиная всерьез беспокоиться.

Она позволила поднять себя и, когда их лица снова оказались напротив друг друга, настойчиво спросила:

– Так вы поможете?

В ее голосе прорезались знакомые нотки. Она уже не просила, а требовала, точь-в-точь как ее отец. Уловив это сходство, Риз будто бы прозрел. Его пытались соблазнить, потом запугать, а теперь – разжалобить.

– Простите, Марта, – сконфуженно пробормотал он, – я не могу.

Ответ был неверным. Он почувствовал исходящий от нее гнев. Несчастная девушка, молившая его о помощи, исчезла. Слезы высохли, остался только влажный блеск и обжигающий взгляд.

– Тогда пропадите вы пропадом, Ризердайн! – выпалила Марта и метнулась прочь, тут же растворившись в сумерках.

В еще большем смятении он вернулся в дом и, заметив, что его руки нервно трясутся, спрятал их в карманы брюк.

Аукцион уже закончился, и утомленные гости ждали начала ужина. Здесь к автоматонам добавился нанятый обслуживающий персонал в строгих костюмах и с вежливыми улыбками. Люди сопровождали подносы на рельсах, предлагали напитки, подавали салфетки, провожали гостей к столам и помогали с рассадкой.

Когда мимо него проезжал столик, Риз схватил первый попавшийся бокал и осушил его залпом. Противный травянистый напиток неизвестного происхождения растекся по горлу обжигающей горечью. Риз поморщился, подождал, пока неприятное послевкусие ослабеет, и лишь тогда двинулся в банкетный зал. Мажордом у дверей внезапно остановил его жестом.

– Господин Уолтон? – спросил он. При упоминании своей фамилии Риз растерялся. Он никогда так не представлялся, все привыкли называть его по имени. – Вас нет в списках приглашенных.

– Постойте, это какое-то недоразумение…

– Вам лучше уйти.

– Вы что-то путаете. Спросите у хозяина. Он объяснит, что…

– Что я должен объяснить ему, Уолтон?

Риз перевел взгляд на подошедшего господина Брадена. На его узком угловатом лице нарисовалась омерзительная ухмылка, подчеркнутая тонкими усами – почти прямой линией, похожей на карандашный штрих.

– Говорят, меня нет в списках.

– И?

Риз нахмурился, предчувствуя неладное.

– В чем дело?

– Это мой дом, Уолтон. Я не должен оправдываться, почему не пригласил тебя на ужин. – Ледяной взгляд пронизывал насквозь. – Заметь, я не стал препятствовать твоим благотворительным целям, но, кажется, сегодня тебе важнее добраться до еды.

– Да пустите вы его к столу, – визгнул Иржи где-то поблизости. – Мы же помогаем нуждающимся.

Раздались редкие одобрительные смешки. Присутствующие сбились в тесную свору и, зубоскаля, с интересом наблюдали за разгорающимся скандалом. Над толпой, как вожак, возвышался Браден.

Риз, словно изгнанный из стаи, топтал порог, а позади него дышал сквозняками пустой коридор. С вызовом посмотрев на того, кто еще недавно гостеприимно приглашал его в свой дом, он выпалил:

– Вы презираете меня, но живете в безлюде, который построил я.

– Умею ценить вещи отдельно от их создателя, – парировал Браден.

Гости загудели. Их слов было не разобрать, но рядом с собой Риз отчетливо услышал:

– Прошу вас, Ризердайн. Не устраивайте сцен.

Он вздрогнул, почувствовав, как чья-то ладонь легла ему на плечо. В нос ударил табачный дым, когда госпожа Олберик наклонилась к нему и шепотом добавила:

– Не унижайтесь.

Риз замер. Слышали ли остальные, что госпожа Олберик сказала ему напоследок? Наверно, нет. В море смешков, возгласов и ошеломленных вздохов ее слова были щепкой, и все же они отрезвили его.

Он решительно развернулся, чтобы уйти, и, не заметив столика с водой, подъехавшего слишком близко, врезался в него. Стаканы со звоном попадали, расплескивая содержимое, кубики льда градом посыпались на мраморный пол, холодная вода залила ему брюки. Нелепая сцена вызвала очередную волну насмешек. Со злости Риз перевернул стол, сорвав его с рельс. Оглушительный грохот эхом прокатился по коридору, отражаясь от стен.

Он бы мог разрушить этот дом до основания, потому что знал, как парой действий вывести механизмы из строя. Но он этого не сделал.

С позором покидая Механический дом, Риз гадал, успела ли Марта донести отцу их разговор. Как ни прискорбно было признавать, но это походило на подготовленную ловушку. Браден не отменил приглашение и не прогнал его сразу, а позволил унижаться перед другими в надежде на их помощь. Он ждал момента, когда соберутся все и гости будут достаточно пьяны, чтобы не прятаться за вежливыми масками и не отказывать себе в удовольствии глумиться над отщепенцем.

Риз слетел по ступенькам и пересек двор – длинный и ярко освещенный, точно коридор лечебницы. Его выгнали в самый разгар вечера, и до полуночи, когда водитель должен был заехать за ним, оставалось еще много времени, которое Риз решил провести, прогуливаясь по берегу. Он не хотел заявляться домой раньше; не в том он был настроении, чтобы любезничать и корчить радушного хозяина. Оставалось надеяться, что уставшие после долгой дороги гости не станут дожидаться его и он вернется незамеченным.

Риз размышлял об этом, спускаясь по улице, ведущей к морю, когда ему навстречу из темноты вышли три мощные фигуры в черном. Сперва он принял их за простых прохожих, но потом его внимание привлекло то, как странно они двигаются: вначале решительными шагами сократив расстояние, затем медленно, крадучись, подступая к нему с разных сторон.

Риз остановился, поздно поняв, что бежать некуда.

– Далеко собрался? – спросил один, бритоголовый, и сразу за этим последовал резкий удар в живот, который едва не сшиб Риза с ног.

Внутренности обожгло, и он согнулся пополам. Его тут же схватили за шиворот и потянули назад, чтобы вмазать по лицу. Вместе с накатывающей волной боли Риз ощутил горячую и липкую кровь, хлынувшую из носа.

– Погоди, не вырубайся. – Его встряхнули и похлопали по щекам. – У нас для тебя кое-что есть.

Когда перед его лицом зависла рука, он даже не дернулся в ожидании удара. Одним больше, одним меньше – уже все равно. Однако бить его не стали. Он с трудом сфокусировал зрение и понял, что ему показывают небольшой предмет.

– Узнаешь?

Риз понимал, что должен ответить, но не мог. Кровь залила ему рот, и от ее металлического привкуса начало тошнить. Бритоголовый, выполнявший роль переговорщика, повторил вопрос. Тот, кто стоял сзади, выкрутил ему руки сильнее, заставляя если не ответить, то хотя бы закричать от боли. Риз с трудом выдохнул «да», которое от него хотели услышать, показывая ржавый ключ от старого приюта.

– Знаешь, что мы сделали с той развалиной? – Риз кивнул. – А почему от нее остался только ключ и горсть гвоздей? – Он снова склонил голову, но уже не поднял ее, потеряв контроль над телом. Теперь им управляли они.

Бритоголовый схватил его за подбородок и надавил на скулы, вынуждая раскрыть рот; другой нападавший затолкал ключ, больно ударивший по зубам, когда Риз дернулся. Холод и металлический привкус на языке выместили все остальное. Он хотел вытолкнуть ключ обратно, но ему крепко зажали рот ладонью. Тот, что держал его сзади, дернул за волосы, заставляя запрокинуть голову и проглотить ключ, как таблетку.

К горлу подступила тошнота. Он, кажется, перестал дышать.

– Вот и подавись своими безлюдями, дружок, – прошипели ему в ухо, а затем резко отпустили.

Риз мешком повалился на землю, так и не успев понять: ударили его под колени или он сам уже не держался на ногах.

– В следующий раз будешь глотать ржавые гвозди. Понял?

Он кивнул, хотя его ответ уже никого не интересовал. Нападавшие быстро скрылись, растворившись в темноте улицы. Едва их шаги стихли, Риз выплюнул ключ. Каким-то образом его удалось зажать языком и не проглотить.

Во рту остался кисло-горький привкус и царапающиеся чешуйки ржавчины. Риза затрясло, бросило в жар, стошнило. Он отполз к обочине и долго пролежал так, собираясь с силами. Когда сознание стало медленно возвращаться, Риз задумался, куда ему идти. Он не хотел тащиться обратно к Механическому дому, чтобы дожидаться водителя, и не мог появиться в таком виде перед гостями. Прикинув, нет ли поблизости его недостроенного безлюдя, Риз вспомнил об одном, подходящем для того, чтобы пережить в нем самую ужасную ночь.

Кое-как он поднялся, отчетливо слыша, как хрустят колени. Значит, его все-таки били по ногам.

Дорога длиной в пару кварталов показалась бесконечной. Он шел, опираясь на заборы, бессильно сползал на землю и сидел, пока головокружение не проходило, затем поднимался и брел дальше, охваченный стыдом и отчаянием.

Все, что он считал своей силой, оказалось хрупким и шатким. Знания, честность, смелые идеи – ничто из этого не защитило его. Риз был слабаком, и ему доказали это, за несколько ударов превратив в жалкого червяка, ползущего по дороге.

Наконец впереди показалось строение, огражденное большими металлическими щитами. Подобные конструкции оберегали все строящиеся дома. В такой броне безлюди росли быстрее и легче поддавались дрессировке.

Ключей от дома у Риза не было, но на месте дежурил сторож. После случая с отравлением фермерских безлюдей это было вынужденной мерой предосторожности.

– Это я, – подал голос Риз и сам поразился, с каким хрипом и сипением тот звучит.

Сторож встретил его у ворот и удивленно выпучил глаза.

– У вас кровь… – пробормотал он и, тыча пальцем в свой подбородок, прочертил в воздухе круг, обозначая масштабы проблемы.

– Пустяки, – отмахнулся Риз, а затем попросил ключ.

Сторож без лишних вопросов исполнил просьбу, старательно отводя взгляд.

– Будь добр, передай моему мажордому, чтобы утром прислал машину.

– Но я же… – Он почесал затылок, пытаясь сообразить, как ему разорваться и оказаться в двух местах одновременно.

– Иди, я тебя подменю.

Спровадив сторожа с важным поручением, Риз направился к дому. При строительстве каждую стену нашпиговали успокаивающими травами, готовя жилище для старой одинокой женщины с бессонницей. Сегодня Риз собирался испытать его действие на себе: если даже он сможет забыться здесь, значит, безлюдь справляется со своей работой.

Дом любезно встретил его тем, что зажег лампы в холле и под лестницей, подсветив каждую ступеньку. Риз осмотрелся, силясь вспомнить проект, чтобы сразу сориентироваться, куда идти. Голова соображала плохо, но тем не менее ему удалось быстро отыскать душевую, временно оборудованную для рабочих. Риз хотел умыться, но пришлось лицезреть себя в зеркале.

Он выглядел хуже, чем предполагал, когда назвал это «пустяками». Белый костюм уже не белый, но в таком виде еще больше символизирует поражение. Нос разбит, но хотя бы не сломан. На прокушенной губе ошметки ржавчины от ключа. Волосы спутаны и прилипли ко лбу. Синяки под глазами появились от недосыпа давно, но теперь выглядели устрашающе на мертвенно-бледном лице. Кровь была не под кожей, а на ней, размазанной по щекам и подбородку. Так выглядело унижение.

Пустив воду из крана, Риз долго, до боли, тер лицо, пытаясь смыть с себя это отвратительное чувство. Не смог. Бросил. А потом дал волю эмоциям, извергнув такой поток ругательств, какой никогда прежде не произносил. Все, что кипело и обжигало внутри, вышло наружу иступленным криком, бранными словами, отчаянным стоном. Это лишило его последних сил, и он, еле переступая ногами, побрел искать комнату для ночлега. Особо не выбирая, завалился в ближайшую, стянул с себя грязную одежду, вывернул ее наизнанку, швырнул на пол и рухнул сверху. Ему не понадобились ни кровать, ни одеяло, ни подушка. Покой – это все, чего он хотел.

Риз отключился мгновенно то ли под действием безлюдя, то ли от потери сознания.

Его разбудили не звуки, не болезненное нытье тела, а ощущение, что за ним наблюдают. Он с трудом разлепил веки. Утренний свет, струящийся из витражных окон, едва не ослепил его, но Риз сразу понял, что пришла Илайн. Ее высокий силуэт в обрамлении дверного проема напоминал картину. Она стояла на пороге в своей излюбленной позе – подбоченившись, склонив голову, словно собираясь читать нотации. Истинная домтер.

Он рассматривал ее неприлично долго, потому что никак не мог сфокусировать зрение. Взгляд цеплялся за детали: темно-фиолетовые губы, будто бы испачканные чернилами; расстегнутые от жары пуговицы на воротнике рабочего комбинезона; худые щиколотки, которым не хватило длины брюк; ремешок дорожной сумки на плече…

Проследив направление его взгляда, Илайн похлопала пухлый саквояж и деловито сказала:

– Здесь сменная одежда, мыло, зубной порошок и сырная булка. Сам разберешься, что надеть, чем умыться, что съесть? А то у тебя такой вид, будто тебе мозги отшибло. Эй, Ри! Ты слышишь?

Илайн щелкнула пальцами, но, так и не получив внятного ответа, направилась к Ризу. Ее решительное наступление тут же разбудило его, и он, наконец, сообразил, где находится и что с ним происходит. Итак, он проснулся избитым, в недостроенном безлюде, лежа на полу и подмяв под себя то, что еще вчера можно было назвать одеждой. Сейчас же брюки стали простыней, вывернутый наизнанку пиджак – одеялом, а комок из рубашки – подушкой. Он прикрылся пиджаком и извинился за свой вид. Илайн лишь отмахнулась, мол, не переживай, и не такое встречала.

– Как твой светский раут? – спросила она, чтобы сгладить неловкость момента.

– По моему лицу незаметно, но я отлично провел время.

– Чу́дно. – Илайн уселась рядом, бросила саквояж перед собой и первым делом достала аккуратно сложенную одежду.

– Откуда у тебя мои вещи?

– Забыл у меня, – фыркнула она, будто оскорбилась, что Риз чего-то не помнит, а в следующий миг заливисто захохотала. Поймав на себе его хмурый взгляд, она осеклась и пояснила: – Саймон собрал сумку, а я пообещала позаботиться о тебе. Вот, видишь, я забочусь.

Илайн зашуршала бумажным пакетом, доставая сырные булки: одну вручила ему, а вторую надкусила, оставив на выпечке темный след от помады, похожий на синяк. При этой мысли Риз почувствовал боль в переносице. Удивительно, что Илайн ни о чем не спросила.

Оказалось, ей известно все и даже больше.

– С самого утра город шушукается, что тебя выгнали с ужина и поколотили. Ты не появился в конторе, вот я и решила заглянуть к тебе, чтобы узнать, сколько в этих слухах правды. – Она сделала паузу, ожидая пояснений, но тут же нетерпеливо спросила: – Так сколько?

Риз поморщился.

– Девяносто девять процентов.

Илайн тяжело вздохнула и смахнула с щеки прилипшие крошки.

– А еще говорят, что тебя застукали с дочкой Лэрда… – Тут она прервалась, явно опуская подробности. – Это из-за нее тебя так разукрасили?

– Нет, – выпалил Риз, всем видом показывая, что не намерен обсуждать произошедшее. – Спасибо за доставку сплетен обо мне. Что-нибудь еще?

Она безразлично пожала плечами.

– Больше ничего такого, что могло бы тебя доконать.

– Очень любезно с твоей стороны.

Ризу определенно не нравилось, что слухи расползаются по Делмару с такой скоростью и в таких масштабах. Он нервно поежился при мысли, что кто-то мог узнать о том, как ему в глотку затолкали ржавый ключ.

Они доели завтрак в молчании. Потом, не дожидаясь, когда в голову Илайн придет очередной неудобный вопрос, Риз завел разговор о работе. Успокаивающие травы отлично справились с задачей, а вот огромные окна оказались не лучшим решением для восточного фасада. Чтобы устранить этот недостаток, они могли бы научить безлюдя управляться со ставнями. Своими мыслями он поделился с Илайн, добавив, что панорамные окна, похожие на витрины, не прибавляют дому уюта.

– Сомневаюсь, что хозяйка будет спать на полу кухни, – хмыкнула она, и на ее темно-фиолетовых губах заиграла легкая улыбка. – Но ты прав: в доме катастрофически не хватает интимной обстановки. Хочешь исправить это сейчас, пока раздет?

Застигнутый врасплох, Риз пробормотал:

– Искрометная шутка.

Кошачьи глаза Илайн коварно сверкнули.

– Но ты не засмеялся. Растерялся. Смутился. Разве так реагируют на шутки?

Он молча уставился на нее, не зная, как себя вести. Наверное, он выглядел глупо, потому что Илайн быстро сжалилась над ним:

– Да ладно, расслабься. Я просто проверяла, в своем ли ты уме.

– И каков вывод? – мрачно спросил он, уже не надеясь понять ее чувство юмора.

Илайн не ответила. Вскочила на ноги и, уходя, бросила через плечо:

– Собирайся. Подожду тебя в машине.

Шарообразная люстра, собранная из бусин перламутра, подрагивала от ветра, проникающего в распахнутое с ночи окно. Море затопило собой комнату: далекими отзвуками волн, привкусом соли в воздухе, свежестью, что принес утренний бриз.

Соскользнув с кровати, Флори ощутила голыми ступнями холод каменного пола и на цыпочках прошла в гостевую купальню. Сквозь витражное стекло сюда проникал слабый, рассеянный свет, отбрасывающий разноцветные блики на стены. Присев на краешек ванны, она повернула вентили, запустив в работу паровой котел и трубы, чей натужный гул наверняка был слышен на весь дом.

Флори заколола волосы наверх, скинула ночную сорочку и, не дожидаясь, когда ванна наберется, забралась в нее. Подтянув ноги к груди и обхватив их руками, она пристроила на коленях подбородок и стала наблюдать, как латунные рыбьи рты извергают потоки: от горячего исходил пар, от холодного летели колючие брызги, норовившие попасть в лицо. С наслаждением вытянувшись, Флори в мыслях вернулась в тот вечер с лавандовым мылом и чашками, полными бессонницы. Тогда разговор с Дартом не заладился, но воспоминания о нем были теплыми и обволакивающими, как прикосновение воды. Обещание, данное Голодному дому, запрещало ей появляться в безлюде и тревожить его лютена, но ничто не могло запретить думать и тосковать о них.

Ей стоило волноваться о другом: о сестре, оставшейся в школе-пансионе, покинутом доме, предстоящей работе, своем будущем. Вместо этого ее разумную, светлую голову занимали мысли о Дарте. Флори ждала, что он придет на причал, чтобы попрощаться. Провожая ее в Лим, он сказал ей важные слова, а она, смущенная и напуганная его признанием, не нашла в себе смелости ответить. Теперь же, чувствуя растущую пропасть между ними, Флори надеялась все исправить и объясниться перед отъездом в столицу. Дарт так и не появился, и все невысказанные обещания, нераскрытые объятия, упущенные моменты остались на его совести.

От клубящегося пара ее бросило в жар, и сердце, будто свинцовое, забилось тяжело, нервно. Она вынырнула из воды, позволила ознобу прильнуть к мокрым плечам и, зачерпнув мыльной пены, принялась тереть лицо, смывая с себя тревогу и сомнения.

К тому моменту, когда в дверь постучал мажордом, приглашая на завтрак, Флори уже собралась: аккуратно уложила волосы, надела скромное платье из сизого муслина и успокоилась, приняв облик прилежной практикантки, какой хотела казаться при знакомстве с хозяином дома. Вчера, занятый важными делами, он так и не появился перед гостями, и они чувствовали себя как ночные грабители, проникшие в чужие владения. Исправить ситуацию не смог даже радушный прием Саймона, представившегося мажордомом, но выполнявшего всю работу по дому в одиночку.

Он проводил Флори в столовую, где уже сидел Рин, гипнотизируя тарелки, на которых лежали рыбный паштет, мягкий пласт сливочного масла и ломти ржаного хлеба.

За завтраком они вели обычную для такого случая беседу: как спалось на новом месте, удалось ли отдохнуть после дороги, какая прекрасная погода за окном. Улучив момент, когда Саймон оставил их вдвоем, Флори спросила:

– Мы здесь надолго?

Рин посмотрел на нее с удивлением и долей осуждения за то, что ее волнует не учебная практика, а возвращение в Пьер-э-Металь. Флори стало неловко, когда она поняла, что ведет себя неблагодарно. Чтобы привезти ее сюда, Рину пришлось оставить контору и отложить приготовления к свадьбе.

– Думаю, останемся на пару недель, – ответил он с выдержанным спокойствием. – Уверяю, время пролетит незаметно, пока будете выполнять задания.

– Задания? – растерянно переспросила Флори.

– Конечно. – Рин откинулся на спинку стула, приняв идеальное для нравоучений положение. – Или вы думали, что за две недели сразу превратитесь в домографа? – Пауза. Насмешливый взгляд темных глаз. – И не делайте такое обиженное лицо. Я не сомневаюсь в вас. Это лишь вопрос дисциплины.

Как бы они ни притворялись добрыми товарищами, в их общении четко прослеживались роли начальника и подчиненной. Так сложилось с самого начала, а после того как Флори приняли на работу, закрепилось официально. Пусть Эверрайн и пытался общаться по-приятельски, он все равно смотрел на нее свысока, словно они не покидали стен конторы.

В полдень за ними прислали водителя, и тот отвез их на объект для знакомства с Ризердайном, чья занятость служебными делами не оставляла времени на прием гостей.

У кромки дороги их встретил долговязый парень в комбинезоне, за пояс которого были заправлены перчатки из грубой материи. На его голове красовались очки в латунной выпуклой оправе с зелеными стеклами; похожие носил в портфеле Рин, но Флори до сих пор не разобралась, как работает это оптическое приспособление. Своего имени парень не назвал, представившись техником, и повел их по длинной тропе в глубину рощи, объясняя, как нужно вести себя с местным безлюдем: не совершать резких движений, не подходить близко и не поворачиваться к нему спиной. Их словно бы готовили ко встрече со свирепым зверем. Вначале Флори посмеялась над этим, но потом, услышав странный треск, рокот и встревоженные возгласы, убедилась, что предупреждения не были пустыми словами.

В центре небольшой поляны, окруженной частоколом деревьев, стояло странное сооружение, одновременно похожее и на дом, и на воздушный шар в паутине тросов. Они оплетали его от крыши до основания и пронизывали насквозь, удерживая на месте. Дом раскачивался из стороны в сторону, словно проверял путы на прочность и хотел вырваться на свободу. Скрипели натянутые канаты, дребезжали стекла в рамах, доски трещали и ходили ходуном. Вокруг суетились несколько техников.

Флори сразу обратила внимание на того, кто руководил ими. Высокий и остроплечий, он выделялся тем, что держался с невероятным спокойствием и решимостью, как будто все знал наперед, а остальных ни о чем не предупредил.

Неожиданно из окна привязанного дома выглянула девушка с взлохмаченными, черными как смоль волосами и озлобленно рявкнула на техников:

– Не тяните, вы его пугаете!

Несколько человек послушно выпустили канаты из рук, защищенных перчатками, и отступили. Безлюдь, почувствовав свободу, резко дернулся, отчего девушка, всем телом навалившись на подоконник, чуть не выпала наружу. Ее уберегло лишь то, что она успела схватиться за деревянную раму.

– Да сколько можно с ним возиться?! – возмутился один из техников и решительно дернул веревку на себя.

Он не рассчитал силы. Натянутый трос лопнул и, с громким свистом рассекая воздух, пролетел над головами, точно хлыст. Техники бросились врассыпную, кто-то пригнулся и спрятался за деревьями, кто-то, споткнувшись, упал. За пару секунд их слаженная работа превратилась в полнейшую неразбериху. Уследить за всеми было невозможно, и Флори не заметила, куда подевалась черноволосая девушка: скрылась ли она внутри дома, или стала частью живого клубка из веревок, комбинезонов и грязной брани.

Спустя минуту шум резко стих, будто жужжание пришлепнутой мухи. Окружение замерло, даже безлюдь угомонился и перестал рваться из пут. Немую сцену прервал строгий голос:

– Ты слышал, что сказала домтер?

Зачинщик беспорядка, к кому и был обращен вопрос, задиристо вскинул подбородок.

– Она впустую тратит наше время. – Он швырнул на землю перчатки, ясно давая понять, что больше не собирается подчиняться.

– Тогда ты свободен. В смысле уволен.

После этих слов у Флори не осталось сомнений, что перед ней сам Ризердайн Уолтон, о котором она столько раз слышала. Рин отзывался о нем столь почтительно, что она представляла его мужчиной в летах; усмешки и едкие комментарии Деса, называвшего столичного дельца «франтом», укрепили в ее воображении почти комичный образ, но этот серьезный, сдержанный почти до холодной отрешенности молодой человек выглядел совсем иначе.

– Сдай ключи. – Рука в перчатке властно вытянулась ладонью вверх и сцапала звякающую связку.

Разделавшись с одним подчиненным, Ризердайн обвел остальных суровым взглядом, словно вычисляя несогласных. Техники молчали, опустив головы или нервно перетаптываясь с ноги на ногу. Напрягся даже тот, что стоял рядом с Флори, хотя в его сторону даже не посмотрели.

– Кретины, – прорычал уволенный техник, сплюнув под ноги, но желчи в его словах меньше не стало: – Готовы плясать под дудку стервозной бабы!

Едва он сказал это, одна из веревок взвилась вверх и хлестким ударом обрушилась на него, на сей раз не промахнувшись. Техник гикнул от боли и упал на колени, уронив лицо в ладони. Рабочие опасливо отшатнулись, Ризердайн метнул сердитый взгляд на дом, вернее, на окно, в котором нарисовалась черноволосая дева. Глаза ее пылали гневом, щеки – пунцовым огнем.

– Вот что я тебе скажу, Батт. Когда не получается мериться содержимым головы, остается надеяться на содержимое штанов. Но у тебя, кажись, везде пусто, – презрительно бросила она и отпружинила обратно, скрывшись в доме, точно птичка в часах.

Кто-то из толпы сдавленно засмеялся, кто-то загоготал во все горло. Ризердайну пришлось повысить голос, чтобы перекричать их всех и отправить прочь. Техники вмиг разбежались, точно муравьи из потревоженного муравейника. Последним ушел Батт, чье лицо перечеркнула красная полоса – след от хлесткого, точно пощечина, удара. Он собирался что-то сказать, но вовремя вспомнил, что уже поплатился за свой грязный язык, и ограничился презрительным плевком под ноги.

– Твердой земли под безлюдями! – крикнул Эверрайн, привлекая внимание к их скромной компании, стоящей поодаль от основного места действа. Флори решила, что это какое-то особое приветствие среди домографов. В ответ Ризердайн натянуто улыбнулся и двинулся к ним, на ходу снимая рабочие перчатки.

Домографы тепло встретились, обменялись рукопожатиями и перекинулись парой только им понятных фраз.

Флори скромно отошла в сторону, пользуясь моментом, чтобы рассмотреть Ризердайна получше. Его лицо словно было собрано из осколков сахарного стекла – угловатое, с острыми скулами и матовой бледной кожей, подчеркивающей синеву под глазами. Когда Ризердайн повернулся, чтобы поздороваться с ней, Флори заметила свежие ушибы: на переносице – синяк от удара, на губе – кровоточащая рана. Это придавало ему отрешенный, суровый вид, доказывая, что работа с безлюдями бывает опасной.

– Домограф Делмара. Лучший специалист по безлюдям. – Так его представил Рин.

Тень смущения скользнула по лицу Ризердайна, однако он тут же замаскировал это легкой ухмылкой.

– И как у тебя язык поворачивается говорить так не о себе? – пробормотал он.

– В душе я рыдаю, – тут же отразил Рин.

Редкое явление, чтобы господин Зануда соизволил острить, осталось незамеченным. Ризердайн уже переметнулся к Флори и деловито протянул ей руку. Его ладонь была теплой и влажной после перчатки, а само рукопожатие – крепким, решительным.

– Флориана? – уточнил он. – Помощница Эверрайна, не так ли?

– Младший архивариус, – поправила она, сочтя эту должность более солидной.

Помощниками называли тех, кто приносил письма, складывал бумаги и протирал стол от пыли. Она же разбирала документы, чертежи, составляла картотеку, а пыль протирала исключительно по собственной инициативе. Пусть бумажная волокита была далека от работы домографа, но хотя бы воспринималась как самостоятельная должность, а не как приложение к начальнику.

– Архивариус, которого готовят в домографы. – Ризердайн улыбнулся краешками губ. – Взглянете на безлюдя?

Втроем они направились к привязанному дому. Цилиндрическое сооружение с окнами напоминало дырявую бочку, накрытую выпуклой, словно вздувшейся, крышкой. Ризердайн рассказал короткую историю: давным-давно это был охотничий домик, где разводили ловчих птиц. После место опустело, тропа к нему заросла. Брошенного безлюдя обнаружили лесорубы и продали Ризердайну.

– Я смотрю, у тебя на него большие планы. – Рин цокнул языком. Как бы он ни пытался сдержать заинтересованность, в глазах его читался азартный блеск.

Присмотревшись к дому, Флори поняла, что так поразило Рина. Вместо черепицы крышу покрывали перья, уложенные каким-то особым образом; наверняка тесная раскладка и образуемый ими узор имели смысл и техническое обоснование.

– Летающий безлюдь? – присвистнул Рин. – Смело…

Ризердайн подтвердил его предположения, не скрывая радости, что ему удалось произвести должное впечатление. Тогда у Флори закралась мысль, что обстоятельства их встречи были не случайностью, а заранее спланированным ходом. Все, что ей следовало знать о будущем наставнике, рассказывал сам безлюдь – дерзкий, поражающий воображение проект.

– Летать пробовали? – увлеченно продолжал Рин.

– Нет. Он еще капризный и дурной, пока учится ориентироваться в пространстве.

– Интересно, что внутри…

Не спрашивая разрешения войти, Рин потянул дверь на себя и шагнул вперед, но путь ему преградила высокая девушка, чье лицо в обрамлении черных волос уже примелькалось, а вот зеленый комбинезон смог удивить количеством карманов и металлических пуговиц. Она стояла, уперев руки в бока, как хозяйка, не желающая пускать незваных гостей на порог.

– Мой безлюдь не дрессированный песик для забавы.

– А вот и наша домтер, – протянул Ризердайн. – Илайн обучает безлюдей…

– …И оберегает их от чужаков, – продолжила она с хмурым, едва ли не враждебным видом.

– Брось, Ила. Это друзья.

– И с кем из них твоя дружба крепче?

В отличие от остальных работников домтер совсем не боялась перечить Ризердайну и делала это с особым энтузиазмом. Возможно, потому что имела особое расположение, или в силу своего скверного характера.

– Им можно доверять. – Он многозначительно посмотрел на Илайн и прошел в дом, бесцеремонно отодвинув ее в сторону. Она не посмела остановить его и только поджала губы, накрашенные темно-вишневой, почти черной помадой.

Флори примирительно улыбнулась ей, но Илайн ответила угрюмым взглядом, чтобы раз и навсегда прояснить: никакой дружбы между ними не получится. Это устраивало обеих. Флори не стремилась заводить здесь друзей и ближайшие две недели планировала посвятить работе и обучению.

Она вошла в дом последней и едва не налетела на Рина, застывшего посреди комнаты. Внутри безлюдь представлял собой круглое помещение, лишенное всякой мебели, если не считать парочки скамеек, привинченных к стенам по обеим сторонам для баланса во время полета, как пояснил Ризердайн. Из центра дощатого пола торчал металлический штырь, к которому крепились веревки. Благодаря им безлюдя удавалось удержать на месте. Потолок с балками напоминал замысловатый чертеж, где пересекалось и соединялось множество линий. Из деревянных перекладин торчали ржавые крюки. Возможно, когда-то на них висели клетки с хищными птицами или тушки животных, убитых охотником… Флори невольно поежилась и отвернулась.

Эверрайн до сих пор не сдвинулся с места и сам выглядел растерянным.

– Безлюдь не злится на меня, – озадаченно сказал он. – Странно.

– Учитывая, что мы находимся в его хартруме, – подхватила Флори, поздно осознав, что говорит очевидный факт. Илайн пренебрежительно хмыкнула, наверно, думая о том же.

– Мои безлюди ручные, – пояснил Ризердайн не без гордости.

– Ты отучил их от одиночества?

– Вернул им веру в людей. – Ему явно льстило, с каким удивлением приятель реагирует на результат его работы. – Новое поколение безлюдей: дома, пригодные для жилья и сохранившие свои способности.

– Как?

Ризердайн не успел ответить, потому что за него это сделала Илайн. Она по-прежнему стояла в дверях, сцепив руки за спиной: не иначе как стражник, охраняющий важный объект.

– А эта информация держится в секрете.

– Правда? – удивился Риз и приподнял брови.

Илайн пропустила его вопрос и с наигранной любезностью предложила «уважаемым гостям» оглядеться, явно желая увести их от темы и увлечь разными мелочами. Например, панелью управления. Щиток с тумблерами снаружи напоминал почтовый ящик, а изнутри светился красным. Металлический штырь в полу служил якорем, удерживающим Пернатый дом на земле. Без него безлюдь давно взмыл в воздух, и никакие тросы не смогли бы остановить его. Затем Илайн продемонстрировала веревочную лестницу, позволяющую забираться в дом, набравший высоту.

– Пока им тяжело управлять, вот и приходится успокаивать. – Она покрутила запястьем, обтянутым кожаным браслетом с петельками, в которые были вставлены маленькие пузырьки с неизвестным содержимым. Несколько петелек пустовало, из чего Флори сделала вывод, что домтер использовала какое-то другое, жидкое, успокоительное, а вовсе не сандаловые благовония, как это делал Рин.

После они отправились на улицу, чтобы осмотреть дом снаружи. Обошли его, ныряя под тросы, исследуя каждый выступ и каждое окно, пока Илайн не заявила:

– Ну все, хватит. Безлюдь устал от вас.

И, судя по выражению лица, то же самое справедливо было сказать и о ней самой.

Они вернулись как раз к ужину. Стол был сервирован, и Саймон за считаные минуты натаскал из кухни несколько подносов с едой, однако количество блюд не значило их разнообразия. Салат с тунцом и шпинатом, печеный окунь в миндале и пастуший пирог из овощей, коварно скрывающих под собой рыбную начинку. На десерт предлагалось дрожащее желе изумрудного цвета, приготовленное из неведомых водорослей, после которых у Флори осталось ощущение, будто она проглотила скользкую жабью шкурку. Больше она не притронулась ни к одному блюду и скромно сидела за столом, слушая разговор двух домографов.

Вопреки ее ожиданиям, обсуждали они вовсе не работу. То и дело звучали имена неизвестных людей, чьи судьбы волновали собеседников, а затем, после приговоренной бутыли портвейна, они окунулись в ностальгию по временам, проведенным вместе в строительной академии. Забавные случаи и байки вызывали приступы хохота, перетекающие в новые истории. Флори с унылым стаканом яблочного сока чувствовала себя лишней за этим развеселым столом. Теперь она понимала слова Деса о том, что одинаковые напитки всегда объединяют, а разные – вызывают недопонимание и даже способны спровоцировать вражду. Уж по части питейной философии его мудрость не знала границ.

В своем доме Ризердайн так преобразился, будто по дороге его подменили на беспечного весельчака: бледное лицо налилось румянцем, а строгий взгляд сделался мягким, осоловелым. Он поднял очередной бокал и произнес символический для всех домографов тост:

– Твердой земли под безлюдями!

Внезапно протяжный вибрирующий гул заполнил комнату доверху, как вода – графин. Звук нарастал, полнился странным придыханием, вибрацией и эхом… Его нельзя было спутать ни с чем другим. Голос безлюдя. Внезапное открытие настолько ошеломило ее, что Флори подскочила на стуле и воскликнула:

– Это безлюдь?!

Ризердайн бросил на нее непонимающий взгляд, словно удивился, что она до сих пор здесь.

– А вы разве не почувствовали? – спросил Рин. Он и раньше позволял себе отпускать колкости о невежестве Флори, однако она не ожидала столкнуться с ними сейчас. Вернувшийся на минуту господин Занудство-и-серьезность не заметил ее смятения, продолжив с наигранной печалью: – Не подводите меня, Флориана. Я поручился за вас, а вы не разбираетесь в элементарных вещах.

За столом повисла неловкая пауза. Отчетливо слышалось, как покашливает из кухни Саймон, которого отправили за новой бутылкой.

Флори хотела сказать многое, но вместо этого встала из-за стола и швырнула салфетку на освободившийся стул.

– А могло бы прилететь тебе в лицо, – сказал Ризердайн приятелю.

– Не сомневаюсь, ты бы хотел на это посмотреть, – пробормотал тот.

Их дальнейших острот она не слышала, потому что уже выскочила из столовой, чувствуя, как обида узлом стягивается в груди, а невысказанные слова становятся комком в горле.

Первым порывом было собрать вещи и немедля вернуться в Пьер-э-Металь. Флори даже вытащила чемодан из-под кровати и, опустившись на пол, долго просидела, глядя на клетчатую обшивку, пока линии не стали кривиться и расплываться. Она моргнула, и слезы скатились по щекам, но тут же были безжалостно стерты рукавом. Дрожащими пальцами Флори нащупала в обшивке чемодана потайной кармашек и достала маленький ключ от почтового ящика, а потом крепко сжала его в ладони, чтобы напомнить себе, ради чего должна остаться.

Не так давно она точно так же сидела, склонившись над дорожным чемоданом, и в растерянности разглядывала его клетчатое нутро. Одежда уже обосновалась в платяном шкафу, который оставили здесь прежние владельцы. В переездах и путешествиях Флори всегда следовала странной привычке: первым делом разбирала чемодан, чтобы заполнить чужое пространство знакомыми вещами. Несмотря на усталость после дороги, она упрямо опустошала саквояжи с одеждой и коробки с разным скарбом.

Офелия честно пыталась помочь, но быстро сдалась, да так и уснула в гостиной, окруженная нагромождением мебели и вещей, прибывших вместе с ними из Лима. Грузчики за несколько монет доставили багаж из порта, а с остальным предстояло справиться своими силами.

Раскладывать все по местам было сродни приведению мыслей в порядок. Обнаружив очередной чемодан пустым, Флори замерла, внезапно осознав, что средство не сработало и не помогло избавиться от тягостного чувства. Вначале она уехала из Пьер-э-Металя, надеясь, что в родном Лиме будет легче. Но дом без родителей превратился в пустые стены, навевавшие такую тоску и сожаление о потерянном, что хотелось уйти и никогда не возвращаться к руинам прошлого. Она сбежала и вернулась туда, где еще осталась надежда, – в Пьер-э-Металь.

Их новый дом располагался в уютном районе под названием Цветочный грот, отдаленно напоминавшем благоухающие улочки Лима. Ей казалось, что теперь все сложится, что здесь начнется другая, счастливая, жизнь. Но в тот момент, пялясь в пустой чемодан, Флори поняла, что возила с собой не только вещи. Куда бы она ни поехала, где бы ни поселилась, ее потаенные страхи, боль и тревоги были с ней. И сейчас чувство внутренней опустошенности напоминало о чемодане, из которого вытряхнули все содержимое.

Она так погрузилась в мысли, что испугалась стука в дверь. Кто мог явиться в столь поздний час? Не соседи же пришли знакомиться, в самом-то деле. Рин, помогавший ей с покупкой дома, обещал заглянуть с утра. Остальные и вовсе не знали, что они приезжают сегодня. Флори хотелось обосноваться на новом месте, прежде чем звать гостей, но кто-то пришел без приглашения и явно не собирался уходить, пока ему не откроют. Стук, уже более настойчивый, повторился.

Флори осторожно выглянула на улицу, но из окна спальни не увидела крыльца – только пятно света, падающее от уличного фонаря, и плоскую тень человека. Он стоял у двери, нервно ероша волосы, и по единственному жесту Флори узнала его. Сердце заколотилось часто и тревожно. Она замерла, не зная, что делать, разрываясь от противоречий.

Тем временем тень нырнула во тьму. Теперь Дарт стоял под окнами и, задрав голову, смотрел прямо на Флори.

– Прости, что поздно. Не смог дождаться утра.

Флори шикнула на него, чтобы не кричал.

– Ночь на дворе.

– И что же, ты меня даже на порог не пустишь?

В его голосе слышалась наигранная обида, и Флори поймала себя на мысли, что перебирает в памяти, какая из личностей Дарта любит притворствовать.

– Я… не могу.

– А есть расписание, когда ты согласишься уделить пару минут моей настырной персоне? – заискивающе спросил Дарт, изобразив шутливый поклон.

Неужели он не понимал, почему она так поступает? Неужели забыл про треклятый Протокол? Неужели нужно напоминать, что он лютен и его одиночество, определенное службой, виновато в том, что сейчас Флори стоит в растерянности, вцепившись в подоконник, борясь с порывом сбежать вниз, к нему?

Ее молчание Дарт принял за отказ, но сдаваться не собирался. То, что он провернул дальше, могло прийти в голову только циркачу. У водосточной трубы Дарт обнаружил ведро с дождевой водой, собранной для полива, подхватил его и опрокинул на себя. С хлестким звуком поток накрыл Дарта, ручьями заструился по волосам, лицу и одежде…

– Кажется, тут дождь на улице, – заявил он бодро и тряхнул головой, вызвав вокруг себя ореол серебристых брызг. – Теперь-то сжалишься надо мной? Или, как у жительницы Пьер-э-Металя, твое сердце стало куском камня в металлической клетке?

Ее сердце отозвалось щемящей болью, точно рвалось наружу, чтобы доказать: оно живое и все чувствует.

– Ну же, – поторопил Дарт. – Твоя очередь совершать глупость.

Не раздумывая больше ни секунды, Флори бросилась к нему: прочь из комнаты, вниз по лестнице, к двери. Непослушные пальцы долго крутили еще незнакомые, капризные замки. Справившись с ними, она распахнула дверь и застыла на пороге.

Дарт улыбался, явно довольный своей выходкой. Его глаза сверкали от лукавства, но в их чернильной глубине таилась безмолвная мольба: не уходи, не молчи, не прогоняй.

Флори сбежала по ступенькам и нырнула в распахнутые объятия. Его одежда была мокрой, с волос капала вода, но от кожи исходило невероятное тепло и знакомый запах – свежесть моря, смешанная с остротой перца.

Дарт склонился и нежно поцеловал ее в висок.

– С возвращением, Флори.

Она прижалась к нему сильнее, чувствуя, как и ее платье вбирает влагу, тесно соприкасаясь с промокшим камзолом циркача. Но когда в сознании, точно молния, вспыхнула внезапная мысль, Флори заставила себя отстраниться, хотя понимала, что этим обидит Дарта.

– Я рада, что ты пришел, но… – Она запнулась, не зная, как продолжить.

– Что?

– Я вернулась не к тебе. Я вернулась в Пьер-э-Металь.

Слова причинили боль обоим. И если Флори с трудом произнесла их, каково было Дарту? Он отступил на шаг. Извинился, не уточнив, за что. Спрятал руки за спину, как будто убрал подальше, чтобы они не могли позволить себе больше, чем разрешено Флори сцепила пальцы в замок, но желание прикоснуться к Дарту никуда не исчезло. Несколько долгих мгновений они стояли вот так, борясь с одним и тем же чувством, которое могло сблизить их, но только отталкивало.

– Может быть, чаю? – бросила она, пытаясь заглушить неловкость, возникшую между ними.

– Да, пожалуй.

– Только у меня нет чая.

Невесело усмехнувшись, он пообещал что-нибудь придумать и скользнул в темноту. Если бы не его шаги за домом, она бы подумала, что Дарт ей померещился. Вскоре он вернулся с трофеем, представив все фокусом, хотя Флори прекрасно знала, что этот ловкач перемахнул через ограду в соседский двор, где нарвал немного мяты и ягод шиповника. Она не стала раскрывать секрет трюка и отправилась заваривать обещанный чай.

Чтобы не разбудить Офелию, они расположились на крыльце, куда Флори принесла чайник и две разномастные кружки, какие смогла отыскать в неразобранных коробках с посудой. Дарту досталась с отколотым краешком, о который он умудрился порезать губу. Вернее, только притворился, что порезал, дабы обманом получить пару прикосновений от сердобольной Флори, бросившейся на помощь.

– Ни царапинки, – пробормотала она и, осознав, что попалась в ловушку, отняла руки от лица.

– Просто в темноте не видно.

После Флори поведала забавную историю о грузчике, едва не уронившем в канал чертежный стол, привезенный из Лима, а Дарт поделился, что учится управлять тринадцатой личностью при помощи музыкальных часов – ее прощального подарка. И хотя особых успехов пока не было, он обещал не бросать тренировки.

Обменявшись новостями, они надолго замолчали, боясь сказать лишнего: слишком личного, честного, неосторожного. Дарт барабанил пальцами по увечной чашке, словно ей без того не доставало страданий, а Флори рассеянно перебирала подол платья. На синей ткани, похожей на ночное небо, еще не высохли темные пятна-тучи – следы дождевой воды, оставшиеся после объятий.

Даже в минутах безмолвия рядом с Дартом она находила утешение. Ей нравилось, что они могут вместе сидеть на ступеньках, наблюдая за облаком мошек, слетевшихся на свет фонаря; потягивать горячий напиток, рискуя обжечь или поранить губы; слушать стрекот сверчков, соприкасаться коленями и ощущать себя нарушителями правил. Пусть их не поймают, не осудят, не пронзят им сердца цитатой из треклятого Протокола. Не сейчас, не сегодня.

Никем не замеченные, они проводили ночь и встретили рассвет. Легкая серая дымка окрасилась оранжевым, в небе проклюнулось солнце, и в утренней тишине послышался далекий шум с ферм. В этом новом дне жизнь вернулась на круги своя: снова лютен и наивная девица, заключившая с безлюдем договор, снова пропасть между ними. Лишь с виду она была величиной в дюжину ступеней, ведущих с крыльца, а на самом деле – всепоглощающая, стылая бездна. Дарт ушел, а Флори смотрела ему вслед, пока красный цирковой камзол в последний раз не мелькнул в конце улицы. В следующий миг все превратилось в обманчивое воспоминание, ночную грезу: опрокинутое ведро с дождевой водой, чай с мятой и шиповником, лукавая улыбка Дарта и его мимолетные, будто бы случайные прикосновения.

На следующее утро, спустившись к завтраку, Флори застала в столовой Ризердайна, который увлеченно спорил с Саймоном. Сути дискуссии она не поняла, однако говорили они о чем-то серьезном, явно не предназначенном для ее ушей. Мажордом оборвал реплику на полуслове и услужливо отодвинул стул, приглашая Флори присесть, а затем отправился на кухню караулить рыбную запеканку в печи. Впору бы обрадоваться, что на этот раз обойдется без водорослей, а ей, оставшейся в обществе Ризердайна, стало не по себе. Сегодня синяки на его бледном лице приобрели пугающий фиолетовый оттенок, ей было неловко смотреть на него. Зато он держался уверенно и расслабленно, даже когда завел разговор об инциденте за ужином.

– Не придавайте значения издевкам Рина. Умники вечно ведут себя так, будто все вокруг дураки.

Он заговорщицки улыбнулся, словно отныне их связывал общий секрет.

– Но я и впрямь многого не знаю. И потому здесь, – осторожно ответила Флори.

Под острым взглядом Ризердайна она чувствовала себя насекомым, булавкой приколотым к стенду. Ее рассматривали, изучали. Она привыкла к самым разным оттенкам темных глаз, научилась справляться с их загадочной глубиной и мрачным блеском, но этот проницательный льдисто-голубой взгляд заставлял ее цепенеть.

– Вы в самом деле думаете так о себе? Давайте я спрошу еще раз. Вы считаете себя глупой и ничего не смыслящей в безлюдях?

– Вовсе нет. Я много читала о них.

– Книги молчат. Авторы привирают. – Ризердайн небрежно пожал плечами. – Я видел сотни трудов о безлюдях. И ни один из них не соответствовал действительности. Легенды, мифы, больные выдумки, попытки рассуждать о неизведанном… Сплошная глупость. Те, кому действительно есть что рассказать о безлюдях, не пишут об этом. Они исследуют. Понимаете, о чем я?

Флори кротко кивнула, не осмеливаясь что-то сказать.

– Вам внушили, что кичиться нужно чужими знаниями и опытом, но я призываю гордиться своими. Итак. Я весь внимание. – Он подался вперед и, поставив локти на стол, положил подбородок на сплетенные пальцы. Принял вид заинтересованного слушателя.

Она нервно покрутила пуговицу на платье, и это привычное действие вернуло ей толику уверенности.

– Я с детства читаю чертежи любой сложности. Хорошо рисую. Жила в двух безлюдях, знаю, как ими управлять, исследовала хартрумы и… защищала лютена в суде.

– Его оправдали?

– Да.

– Впечатляет, – одобрительно хмыкнул Ризердайн, а Флори с облегчением выдохнула. Ей удалось если не удивить, то уж точно заинтересовать его.

Не успела она обрадоваться, как в столовой появился Рин, чья кислая физиономия, выдававшая плохое самочувствие после вчерашних возлияний, задала настроение всего рабочего дня, который начался с визита в контору Ризердайна.

Дорога пролегала по побережью, позволяя наслаждаться видами Делмара. Город, построенный из ракушечника и туфа, походил на цитрусовый сорбет, тающий под солнцем: молочно-лимонные дома перемежались с красно-оранжевыми, как мякоть грейпфрута, зданиями с купольными крышами, а если взгляду становилось горячо, можно было полюбоваться искрящейся синевой моря.

Панорама резко сменилась, когда автомобиль свернул в один из кварталов и остановился рядом с необычным строением, затаившимся в глубине улицы. Внешне оно больше напоминало уютную дачу на побережье, нежели контору столичного дельца. Фасад, увитый плющом, балкон и широкие арочные окна – все здесь было преисполнено уюта и праздной лености, явно не пытаясь продемонстрировать статус столичного домографа.

Внутри здание тоже сохраняло домашнюю атмосферу. Вместо кабинетов – комнаты, заставленные деревянной мебелью и застеленные мягкими коврами, благодаря которым эхо, свойственное всем официозным заведениям, поглощалось. Флори не могла отделаться от ощущения, что без спроса заявилась в чужой дом и нарушает размеренную жизнь его обитателей.

Они поднялись на второй этаж, в кабинет Ризердайна. Казалось, что все пространство заполнено бумагой: рулонами чертежей и книгами на полках, схемами неизвестных механизмов и городскими картами на стенах, а также сшитыми в объемные стопки документами и ворохом запечатанных конвертов на столе.

Флори украдкой посмотрела на Рина, чей кабинет был образчиком официоза и безупречного порядка. Еще вчера она задавалась вопросом, почему студенческая дружба домографов оборвалась, но ответ наглядно предстал перед ней в ту секунду, когда Рин застыл, будто увидел нечто ужасное, а Ризердайн, ничуть не смутившись, принялся рыться в бумагах, что-то выискивая. Они были слишком разными: талантливый клерк и талантливый изобретатель – каждый из них занял предназначенное ему место и преуспел. С привычкой делать все по правилам Рин никогда бы не решился пойти против устоявшейся системы, а такой человек, как Ризердайн, вряд ли снискал бы признание и успех в Пьер-э-Метале: этот жесткий город перемолол бы его металлическими зубами и задавил каменной громадой смелые идеи.

Визит в контору оказался не ознакомительной прогулкой, а рабочей необходимостью. Забрав документы, они не стали задерживаться и отправились на стройку, где их ждали другие дела. Флори знала Ризердайна всего лишь сутки, но уже уяснила, что он ничего не делал просто так; во всем был смысл, скрытая цель, продуманность. Он принадлежал к тем людям, которые даже чаю не выпьют, если не видят в этом пользы или дополнительной выгоды. Все в его жизни казалось подчиненным этому правилу.

Выбравшись из плена желто-оранжевых улиц, они проехали вдоль синего побережья, затем нырнули в черную пасть тоннеля – и оказались в другой, зеленой, части города. По дороге, петляющей под куполом листвы, автомобиль забрался в гору и свернул к площадке, огороженной металлическими щитами, скрывающими недостроенный дом. Они обошли его со всех сторон, отмечая ровную кладку камня без единой щели, сложную конструкцию крыши-луковицы и глухие черные окна. Ризердайн не успел объяснить, в чем особенность этого безлюдя, прерванный внезапным появлением Илайн. Комбинезон, запачканный пылью, и закатанные рукава рубашки говорили о том, что домтер отвлекли от работы.

– Не думал, что ты здесь, – вместо приветствия сказал Ризердайн.

– Вот как? – Брови Илайн изумленно подскочили и спрятались под длинной прямой челкой. – У нас сегодня занятие, а у вас, как вижу, очередная прогулка?

В ее голосе слышались враждебные нотки. Она метнула взгляд в сторону Флори, словно считала ту главной виновницей всеобщего безделья.

– Мы решаем вопрос о перевозке.

– Хочешь отдать им безлюдя?

– Нужно обезопасить самые ценные экземпляры. На случай, если ситуация ухудшится, – неохотно пояснил Ризердайн. Кажется, он жалел о том, что ему пришлось раскрыть планы.

– Немыслимо! – фыркнула домтер. – И вот так легко ты позволишь увезти свои изобретения?

– Послушайте, Илайн, – примирительным тоном начал Рин, – все мы здесь, чтобы помочь безлюдям.

– Сомневаюсь, что вы представляете масштаб проблемы! – прищурившись, ответила домтер и наверняка продолжила бы линчевание заезжих гостей, если бы Ризердайн не вмешался.

– Ила? – В одном его слове звучали и строгость, и предупреждение, и просьба.

– Не смотри на меня так, будто собираешься отчитывать. – Ее губы искривились, и темная помада лишь подчеркнула эмоции на молочно-белом лице.

Она замолчала, но весь ее вид по-прежнему выражал несогласие с тем, что затеял Ризердайн, а Флори продолжала ловить на себе жалящие взгляды красноречивее слов.

Они обсудили прочность конструкции и детали перевозки. Вместе с домом следовало перемещать и слой почвы под ним; так растения пересаживали в новый горшок вместе с грунтом, где оно выросло. Объяснение Ризердайна явно предназначалось Флори, среди присутствующих она была единственным новичком. Илайн не удержалась и презрительно фыркнула, – как отличница-всезнайка, в присутствии которой невежде объясняют очевидные вещи.

Внутри безлюдь представлял собой только голые стены, но уже начинал проявлять признаки жизни в хартруме, расположенном на чердаке. Чтобы попасть туда, следовало забраться наверх по веревочной лестнице, свисающей из дыры в потолке, где в будущем должны были появиться крепкие ступени.

Преодолеть препятствие оказалось не так просто, и Флори окончательно укрепилась во мнении, что ее летящие юбки и платья совсем не годятся для работы. Зато одежда Илайн была подобрана идеально, каждая мелочь продумана: рукава рубашки легко закатывались, если мешали, комбинезон имел множество карманов, кожаные браслеты на запястьях позволяли носить с собой арсенал склянок и пузырьков, а удобные сандалии фиксировались на ногах. Рядом с опытной домтер Флори чувствовала себя ребенком, что из любопытства полез куда не следовало. Минуты позора повторились, когда пришлось слезать обратно и сражаться с вихляющей лестницей. Флори так отчаянно цеплялась за канатные перекладины, что натерла ладони, и кожа на них зудела, словно от ожога.

Закончив осмотр, они оставили безлюдя в покое. В автомобиль забрались все четверо, поскольку Илайн попросила подбросить ее до Рыбьего проулка. Улицы Делмара носили «морские названия», и если местные уже привыкли к этому, то для приезжей Флори эти хитросплетения рыбьих проулков, коралловых тупиков, жемчужных набережных и корабельных улиц казались нелепицей.

Из-за вынужденного крюка дорога затянулась, и Флори погрузилась в долгие размышления. Она пыталась понять, зачем вдруг понадобилось вывозить безлюдей из Делмара. Что должно угрожать безлюдям в столице, чтобы они искали спасения во враждебном Пьер-э-Метале? Флори хотела спросить, как Рин собирался защищать столичных безлюдей, если не мог гарантировать сохранность собственных домов. Ей хватило такта не озвучить вопрос при всех, но не хватило воли, чтобы перестать думать об этом остаток дня, даже перед сном.

Сидя у распахнутого в ночь окна, она слушала далекий шум волн и уверяла себя, что должна предупредить Ризердайна. Пьер-э-Металь не был для его безлюдей безопасным убежищем.

Ее отвлек стук в дверь, и Флори невольно скользнула взглядом по циферблату часов, отметив, что время уже позднее. Еще больше она удивилась, когда обнаружила на пороге Рина, да еще и в непривычном для него виде: ворот на рубашке был небрежно расстегнут, обычно прилизанные волосы слегка растрепаны, взгляд блуждающий, неспокойный.

– Что это с вами? – не удержавшись, спросила Флори.

– Мы можем поговорить?

Едва она кивнула, он шагнул ей навстречу, оттесняя обратно в комнату, а после решительно закрыл за собой дверь. Ошеломленная таким напором, Флори замерла, наблюдая, как Рин шарит по карманам.

– Список заданий, – объявил он, протягивая ей бумажку. – Ризердайн считает теорию пустыми словами, но у меня другой подход. Поэтому, пожалуйста, не рассказывайте ему об этом, – продолжал Рин, пытаясь скрыть неловкость. Он не привык просить у нее. Уж так получилось, что их общение всегда сводилось к тому, что это он делал Флори одолжения, а не наоборот. – Не хочу, чтобы вы стали мишенью в борьбе наших взглядов.

Сохраняя невозмутимое молчание, она развернула листок: мелкий убористый почерк, такой аккуратный и ровный, что казался машинописным, позволил вместить на одной странице внушительный перечень поручений.

– Спасибо. Почитаю утром. – Флори надеялась, что после этого Рин уйдет, но он продолжал стоять перед ней, нервно потирая пальцы и щелкая суставами. – Что-нибудь еще?

Втайне она надеялась получить извинения за вчерашний инцидент за ужином. Однако сказанное Рином оказалось вовсе не тем, что ожидала услышать Флори.

– Должен дать вам один совет, – голос его вновь сделался ровным и серьезным. – Пусть вы на меня и обиделись тогда, за ужином, но не обратили внимания на суть замечания. Вам приходится сложно, Флориана, потому что безлюди не реагируют на вас.

– Намекаете на то, что я одинока? – с вызовом спросила она.

– Прямо об этом говорю, – ничуть не смутившись, продолжал Рин. – Вы должны подумать о будущем. О том, что может облегчить вам работу.

– Столичные безлюди не реагируют на безодиночество, – возразила Флори.

– А вы уже планируете переехать в Делмар? – Одним хлестким вопросом он разрушил ее решимость.

Флори хотела поспорить, заявить, что в будущем безлюди Пьер-э-Металя смогут стать такими же ручными, как в столице, но вовремя осеклась. Это было лишь ее наивным желанием, надеждой на изменения, к которым сами домографы не стремились. Рин не собирался признавать превосходство идеи Ризердайна, а тот не торопился раскрывать профессиональные секреты.

– Я намерена вернуться в Пьер-э-Металь.

– Тогда настоятельно рекомендую прислушаться к моим словам.

– То есть советуете мне поскорее обзавестись возлюбленным?

– Скорее желаю вам счастья. – Рин мягко коснулся ее руки. Совсем несвойственный, слишком личный для него жест.

Флори вздрогнула от прикосновения и укола обиды. Какое право он имел указывать, что ей делать со своими чувствами, как смел говорить об отношениях, словно о рабочей обязанности, как вообще мог рассуждать об этом, когда сам поддерживал Протокол, согласно которому лютенов обрекали на одиночество и казнили за нарушение правил. Слова комком встали в горле, а она так и не решилась их произнести. Ее бесцветное и холодное как лед «спасибо» поставило точку в разговоре. Рин, сама любезность, поспешил уйти, но в дверях его настиг оклик.

– И на будущее, господин Эверрайн. – Флори поймала его взгляд: пытливый, цепкий, внимательный. Ей хотелось увидеть, как меняется выражение его лица, когда Рин поймет смысл того, что она собиралась сказать: – Больше никогда не вламывайтесь в комнату, куда вас не приглашали. Это невежливо.

Она захлопнула дверь перед его носом, не позволив объясниться. Если Эверрайн полагал, что только ему можно манипулировать чужими чувствами, он глубоко заблуждался.

Самой бестолковой вещью на свете, которую Офелия встречала, была почта в Хоттоне. Учились здесь местные, писем им никто не присылал. Тем не менее почта существовала. Небольшое строение, напоминавшее скорее будку сторожа, разместили у самой ограды, чтобы принимать письма, не пуская посторонних на закрытую территорию. За безопасностью здесь следили тщательно, и у Офелии нет-нет да закрадывалось подозрение, что Хоттон не учебное заведение, а крепость с заключенными. Школу-пансион основал благотворитель Гилмор Хоттон. Десятилетия спустя управление перешло в руки его внуку – Эдмонду Хоттону. Он изменил порядки и превратил школу в закрытое сообщество для избранных.

Заполучив ярко-синий конверт, Офелия нетерпеливо разорвала его и расположилась на ближайшей скамейке, чтобы прочитать письмо. Шла вторая неделя, как Флори уехала в столицу, но казалось, будто минула целая вечность. В письме сестра была немногословна, по большей мере описывая чудесные пейзажи Делмара, а в конце зарисовала горы, море и парусник. Получилось красиво – как и все, что она создавала.

До начала вечерних занятий оставалась пара часов. Офелия надеялась, что успеет написать ответ и отправить его сегодня же, поэтому поспешила к зданию школы. Белокаменное, украшенное ажурной ковкой из бронзы, оно задумывалось праздничным и нарядным, о чем намекал девиз «Торжество ума, победа знаний», выгравированный на фронтоне, но в действительности возвышалось над всеми, точно заснеженная скала: древняя, грозная, неприступная. Офелия пересекла зеленую лужайку, залитую солнечным светом, и нырнула в тень портика, предваряющего вход. Ее шаги гулким эхом прокатились по длинной галерее с рядом колонн и утонули в общем шуме школы, когда двери распахнулись.

Во время уроков здесь царила такая тишина, что можно было услышать, как на стене в холле работает механизм больших часов. Они не звонили каждый час, как делали все подобные устройства с маятником, а оживали трижды в день, обозначая начало, середину и окончание учебного дня. Второй сигнал извещал о перерыве, и тогда вся территория становилась похожей на пчелиный улей: эхо разносило голоса, и создавалось впечатление, что в школе учится тысяча человек. На самом деле их было в несколько раз меньше, зато все как на подбор дети из уважаемых, знаменитых и богатых семей Пьер-э-Металя. А Офелия случайно оказалась рыбой, заплывшей в чужой пруд. Ей пришлось выдумать легенду о семье: они переехали издалека, как того требовали важные рабочие дела. Отчасти это было правдой, хотя несколько искажало истинное положение вещей. Врать о родителях Офелия не желала, а потому говорила просто «семья», не уточняя, что смысл этого слова отныне заключается в одном человеке. О богатстве она тоже предпочитала умалчивать и всякий раз смущалась, когда приходилось отвечать на каверзные вопросы хоттонцев: «А чем занимаются твои родители? Они землевладельцы или промышленники? Торговцы? Горъюсты? А дом у вас только один? А есть ли судно для водных прогулок?» – и прочие беспокойства от несостоявшихся друзей. Судя по тому, что их интересовало больше всего, они собирались дружить не с самой Офелией, а с имуществом ее воображаемого благородного семейства. Впрочем, их расположение длилось недолго, до тех пор, пока не нашелся повод для насмешек.

В Хоттоне была принята школьная форма, и первую неделю Офелия прилежно носила ее, пока не узнала, что костюм предназначен для торжественных случаев. Этого ей никто не объяснил, зато девочки сразу высмеяли и пустили слух, будто школьная форма – единственная одежда, в которой Офелии не стыдно появиться. В тот же вечер она спрятала костюм подальше в шкаф, с глаз долой. Пришел черед разноцветных льняных платьев – ее любимых, сшитых мамиными заботливыми руками. Из одних она почти выросла, другие словно бы росли вместе с ней, третьи когда-то носила сестра и со временем перекроила для Офелии. Эти вещи были дороже, чем весь гардероб избалованных хоттонских девчонок. Потешаться над ней перестали, хотя и в подруги больше не набивались. Запятнанная насмешками, она уже не представляла для них интереса.

В первые дни Офелия чувствовала себя одинокой: за обедом в общей столовой, в перерыве между занятиями, на вечерних прогулках и даже перед сном, пускай и приходилось делить комнату с тремя соседками. Прежде ее утешали встречи с сестрой, а теперь разлука с ней стала тяжелым испытанием.

Офелия боялась не за себя. Что ей грозит здесь, в этой охраняемой крепости, где даже котам нельзя пробираться на территорию без пропуска? Куда больше она переживала, что в далеком чужом городе с Флори может что-то случиться, как случилось с родителями, когда они уехали. Порой страх становился настолько сильным, что мешал уснуть. Такими ночами она тихонько покидала постель и с книгой забиралась на подоконник, чтобы почитать при свете уличного фонаря. На следующий день занятия давались особенно тяжело. К вечеру Офелия валилась с ног и засыпала, едва голова опускалась на подушку, но спустя пару дней тревожные мысли снова приносили с собой бессонницу. Ночь накануне выдалась беспокойной: Офелия ждала послания от сестры и пыталась сосчитать, когда его доставят в Пьер-э-Металь.

И вот, наконец, заветное письмо лежало перед ней на столе. Чтобы написать ответ, она уединилась в комнате и подготовила все необходимое: перьевую ручку, листы бумаги и зеленый конверт. Соседки коротали перерыв в столовой или в парке, шум коридоров почти не долетал до спального корпуса девочек, и Офелия могла сосредоточиться. Тем не менее долгое время бумага оставалась нетронутой, пока не нашлась идея, с чего начать. «Дорогая Флори! У меня все хорошо», – на том, собственно, могла и закончить, но после первой строчки стала словоохотливее. Мысли напоминали чернила внутри ручки: сухие и бледные, пока не распишешь, они медленно приливали к перу, а излишки оставались на бумаге кляксами.

Она даже рассказала о неприятном инциденте с господином Платтом. Он преподавал биологию, но это не помешало ему проделать путь от строения насекомых до просветительской речи об опасности безлюдей. Он не называл их прямо, а заменял различными нелицеприятными определениями: «проклятые дома», «архитектурный мусор», «уличная оспа» и все в таком духе. Ученики сидели, затаив дыхание и изредка переглядываясь в недоумении, а господин Платт нес такую чушь, что Офелия не выдержала и громко заявила, что он берется рассуждать о вещах, совсем ему неведомых. В кабинете повисла напряженная пауза. Поражены были все: господин Платт, ученики и сама Офелия, не ожидавшая от себя такой дерзости.

– Отнюдь, – проскрипел он, метнув в нее испепеляющий взгляд. – Потрудитесь дослушать, прежде чем перебивать, милочка!

– Вы учитель биологии, – парировала Офелия. – Так рассуждайте о живых существах. Или вы тем самым признаете, что безлюди – тоже живые?

Маленькое остроносое лицо господина Платта побагровело. Несложно было догадаться, что за этим последует: ее попросту выгнали из класса. Обычно в ссылку за дверь отправляли отпетых хулиганов, – но даже те вскоре просились обратно. В отличие от них Офелия ушла с гордо поднятой головой, прихватив с собой вещи, поскольку не собиралась возвращаться на занятия, чтобы слушать глупые россказни под знаменем учительского авторитета.

– Кстати, – сказала она уже в дверях, – наш уважаемый господин Хоттон вскоре породнится с домографом, а он как раз управляет всем этим «архитектурным мусором». Вряд ли он согласится с вашим мнением. Если, конечно, узнает о нем.

Волна перешептываний прокатилась по кабинету, из которого Офелия ушла без сожаления. Шагая по коридору, она ощущала дрожь в коленях и смятение, возникшее после стычки с преподавателем. От былой смелости не осталось и следа.

– Тебя с урока выгнали? – вдруг спросил голос из ниоткуда.

От испуга она едва не выронила книги. Оглядевшись по сторонам, Офелия заметила мальчишку, который сидел на подоконнике, болтая ногами. Он был немногим старше ее самой и одет в школьную форму, только потерял пиджак и развязал атласный галстук, и тот расхлябанно висел на плечах, как шарф. Раньше этого мальчишку Офелия не встречала, но для новенького он казался слишком самоуверенным, даже нагловатым. Впрочем, среди воспитанников элитной школы находились и не такие экземпляры.

– Тебя выгнали? – повторил он и спрыгнул с подоконника. Звук от его ботинок эхом прокатился в пустом коридоре.

– Я и сама рада уйти. Не люблю кабинет биологии. Там скелет кролика под стеклом. – Она сморщила нос, выражая протест вопиющей жестокости. – А тебя откуда выгнали?

– Да я просто прогуливаю, – небрежно бросил он. – У вас есть что-нибудь скучнее истории города?

– Рассказы госпожи Уилкинсон о ее кошках. – Офелии иногда казалось, что вместо картографии в Хоттоне преподают разведение и дрессировку домашних питомцев.

Мальчишка засмеялся и решил, что теперь можно и познакомиться.

– Нильсон.

Имя звучало точь-в-точь как гудок автомобиля. Офелия тоже представилась, и в ответ он протянул ей руку, скрепив знакомство деловым пожатием, будто воображал себя солидным человеком.

– Ты не местный, – с подозрительным прищуром заметила Офелия. Признаться, ей очень хотелось встретить в школе приезжего; такого же, как она сама.

– Ты это по ладони прочитала? Гадалка?

– Никто из местных не признается, что история города – скукотища.

– Вон оно что, – усмехнулся Нильсон и растерянно почесал затылок. – Спасибо, я учту.

Офелия помнила их разговор дословно, но пересказывать его в письме не стала, ограничившись радостной новостью, что в Хоттоне у нее появился друг. Он тоже был новеньким, но пришел немного раньше. Они могли обсудить жителей Пьер-э-Металя, пошутить над их странными традициями и суевериями или засесть в библиотеке (Нильсон, на удивление, оказался увлеченным читателем, не найдя в Хоттоне развлечения интереснее).

Обретя одного друга, Офелия нажила немало завистниц. Среди ее ровесниц заводить дружбу с мальчишками было не принято, чтобы не превратиться в мишень для колкостей и сплетен. Мальчишки сторонились девчонок, сбиваясь в стаи пугливых рыбешек; а девчонки стремились общаться только с теми мальчишками, чьи портреты хранили под подушкой. Ну а им, двум новичкам в Хоттоне, куда важнее было держаться друг за друга без оглядки на глупых сверстников, высмеивавших то, к чему втайне стремились. Поэтому всякий раз, видя надменные лица завистниц, Офелия представляла, как бы их перекосило, расскажи она, что Дарт и Дес тоже были ее друзьями, а не посыльными на службе, как думали одноклассницы. Сами «посыльные» охотно поддерживали легенду: звали ее «госпожой Офелией» и на прощание отвешивали низкий поклон. Их шутки обернулись растущей завистью среди хоттонских девчонок, проигрывающих Офелии даже в сравнении посыльных. Их прислужники не задерживались надолго, не приносили сладостей и не позволяли себе шуток. В общем, были недостаточно хороши, чтобы утереть нос выскочке Гордер. Поэтому девчонки старательно выискивали вещи, в которых преуспели больше. Нашли. И стали глумиться над ее одеждой.

О таком, знала Офелия, писать нельзя. И все же, склонившись над исчерканным листом, она снова задумалась, не рассказать ли сестре о том, что ее беспокоило.

В Хоттоне Офелия чувствовала себя самозванкой. Ей хотелось быть честной и на жалящий вопрос о родителях с гордостью ответить, что ее отец – архитектор, а мама – мастерица, каких поискать. Но хоттонцы не поняли бы ничего. Все тут были детьми крупных дельцов, промышленников, начальников и золотых карманов…

Нет, не стоило сообщать сестре о неприятностях, иначе Флори, и без того переживая, что оставила ее в Хоттоне, точно сорвется и приедет. Офелия не хотела тревожить сестру понапрасну. А потому в ее письме, как в доброй сказке, все было хорошо. Главное, вовремя поставить точку, завершив повествование на самом счастливом моменте. Ведь так обычно поступают сказочники? Не врут о судьбе героев, а лишь удачно выбирают начало и финал истории.

На последних строчках Офелия уместила два сердечка с буквами «О» и «Ф». Потом просушила чернила, свернула листы и сложила их в зеленый почтовый конверт. Свободного времени оставалось не так много, поэтому, собираясь в почтовую каморку, она сразу прихватила сменную одежду для танцев.

В Хоттоне все дисциплины разделялись на утренние и вечерние. С утра, пока их разум был свеж и терпелив, им преподавали основные предметы: арифметику, языкознание, историю, градообразование, биологию с монологами о проклятых домах и картографию, где слово «кошки» звучало чаще, чем все географические названия, вместе взятые. Потом следовал долгий перерыв на обед, предваряющий вечерние занятия: танцы, рисование, пение, стрельбу из лука и прочее. Хоттон пугал многообразием предметов. Доска с общим расписанием едва помещалась на стене, а надписи на ней были такими мелкими, что их стоило разглядывать под лупой.

Выйдя из почтовой каморки, Офелия с удивлением обнаружила, что на улице непривычно тихо. Тихо и безлюдно, потому что все уже разбрелись по кабинетам. Понимая, что безнадежно опаздывает, Офелия бросилась бежать со всех ног. Стрелой пролетев по коридору, она ворвалась в раздевалку, пытаясь убедить себя, что переживать незачем. Музыки из танцевального зала слышно не было. Значит, занятие еще не началось. Едва она подумала об этом, как в раздевалку юркнули три тени – девочки в черных платьях.

– А вот и наша важная персона! – взвизгнула Беатрис. Большой нос, расплющенный на круглом румяном личике, делал ее похожей на поросенка.

– Где же вы задержались, ваша светлость? – сложив руки на груди, спросила Джинджер, явно не интересуясь ответом. От ее голоса и внешнего вида сквозило холодом. Бледная, белокурая, с острыми чертами лица, она будто бы была скроена из колотых кусков льда.

– Мы не можем начать без тебя, нужно разбиться по двое, – пояснила Алисия. Среди всей этой компании она была самой дружелюбной. Судя по ее грустным глазам с поволокой, именно она и осталась без пары.

– Ох, простите, – промямлила Офелия, чувствуя неловкость из-за того, что стала причиной неприятностей. Она бы могла все объяснить, если бы ее только выслушали.

Беатрис и Джинджер решительно наступали. Офелия пятилась назад, пока не врезалась спиной в шкафчик, который загромыхал, как жестяная банка.

– Думаешь, раз тебя взяли сюда по знакомству, ты можешь творить, что вздумается? – ехидно спросила Джинджер.

– Это Бет все рассказала. Про вас с сестрой, – вмешалась Алисия, маячившая за их спинами.

Офелия остолбенела. С Элизабет, чье имя дозволялось укорачивать только подругам, она познакомилась на празднике у Эверрайнов, где ее представили как племянницу Рэйлин.

– Теперь все знают, что ты врунья и богатой семьи у тебя нет, – презрительно фыркнула Беатрис.

– Я такого не говорила.

– Но ты притворяешься одной из нас, – продолжала Беатрис. – Заявилась сюда, в школу для богатых.

– А девиз Хоттона говорит о торжестве ума, но вы тут почему-то учитесь, – огрызнулась Офелия.

Лица Беатрис и Джинджер исказила злоба, разговор грозился перерасти в настоящий скандал, но в этот момент в раздевалку вошла госпожа Оллин, учительница по танцам. Улыбку на ее плоском, похожем на фарфоровую тарелку лице можно было увидеть только в моменты, когда она выступала. Тогда напускная строгость сменялась застывшей маской: большой рот растягивался от уха до уха, а яркий грим придавал ей какую-то пугающую неестественность.

Госпожа Оллин вначале опешила, застав неприятную картину, а потом обвела их строгим, укоряющим взглядом.

– А ну-ка бегом в зал! – сказала она, и все четверо послушно засеменили к ней.

Когда Офелия проходила мимо, госпожа Оллин придержала ее за локоть.

– Детка, ты в порядке? – обеспокоенно шепнула она.

Офелия кивнула и выдала притворную сценическую улыбку, одну из тех, каким ее научили. Возможно, до этого все было в порядке. Но теперь Офелия явственно чувствовала приближение чего-то скверного. Оно надвигалось как грозовая туча, готовая разразиться молниями, громом и дождем.

Дождь лил не переставая. Резкие порывы ветра превращали его в хлесткие пощечины, которые звучно били по стеклам – капли катились по ним, словно слезы. Небо затянули многослойные всклокоченные тучи без единого просвета.

Флори отпрянула от окна, мысленно поблагодарив дождь, что из всех дней для появления он выбрал ее единственный выходной. Минувшую неделю она была загружена работой с утра до вечера: переезжала от безлюдя к безлюдю, записывала за домографами какие-то странные цифры и координаты, потом садилась разбирать заметки, обложившись пояснительными бумагами, а по ночам корпела над списком личных заданий.

Дни слились в сплошную путаницу. Подготовить безлюдей к транспортировке оказалось непросто. Следовало учесть состояние домов, их габариты и то, в каких условиях они привыкли жить. После Ризердайну предстояло найти способ перевезти безлюдей, а Рину – подготовить для них новое место. Все это сопровождалось строжайшей секретностью: Ризердайн боялся, что те, от кого он спасал самые ценные экземпляры, прознают о его планах и нанесут удар прежде, чем безлюди покинут столицу.

За неделю Флори так привыкла к работе, что сегодняшнее безделье в четырех стенах угнетало. Она слонялась по дому, пытаясь придумать себе занятие. У камина в гостиной обосновался Рин, изучающий городские карты. Судя по его хмурому лицу, головоломка с перемещением безлюдей никак не решалась. Не желая мешать, Флори выскользнула из комнаты. Следующая дверь вела в столовую, где Саймон протирал тарелки, недовольно бурча под нос.

– Надеюсь, хотя бы вы согласитесь на обед? – спросил он, завидев ее на пороге. – Или домографы сыты тем, что пожирают взглядом чертежи?

Теперь стало понятным, что так возмутило его. Как заботливая матушка, Саймон переживал, что обитатели, увлеченные работой, пренебрегают едой. Ризердайн сегодня не покидал кабинет: не спустился к завтраку, не явился на чаепитие в гостиной, чтобы обсудить плохую погоду, и на обед, кажется, не спешил. Возможно, их одолела какая-нибудь домографная лихорадка, или просто стряпня мажордома не вызывала аппетита.

В тарелке, торжественно поданной к столу, плескалась бурая жижа рыбного бульона с овощами, а вместо хлеба были пшеничные галеты – их следовало размачивать, чтобы сохранить зубы целыми. Флори честно, самоотверженно попыталась постичь это блюдо, но на третьей ложке сдалась и решила, что не так уж и голодна. Пока она в задумчивости грызла галету, Саймон успел наведаться в кабинет к Ризердайну и вернуться с тем же, с чем уходил. Водрузив полный поднос на стол, мажордом сварливо пробормотал:

– Уж, конечно, кухарку я не заменю…

– А почему не нанять помощницу? – спросила Флори.

– Нам хватило последней. Риз больше не хочет впускать в дом посторонних, – отозвался Саймон и смолк. Его седые усы нервно задергались, точно у кота. – Была у нас одна, возмущалась, что мы ее к безлюдю работать привели и не предупредили. До сих пор болтает всякое.

Он ждал еще одного неудобного вопроса, а Флори больше ни о чем не спрашивала. Сплетни не стоят того, чтобы их обсуждать.

– Я думала, у делмарцев нет предрассудков, – сказала она чуть погодя, мизинцем сметая крошки. Из них, лежащих песочной горкой, получилось бы собрать половинку галеты. Но Саймон смахнул их тряпкой и смыл в раковину.

– Предрассудки, моя милая, рождаются не в городах, а в головах, – хмыкнул он, усаживаясь. – Непременно найдутся те, кто назовет безлюдей демонами, а Риза – их прислужником. Громче всего кричат о тех, кто молчит мудрее всех. Так-то.

Саймон словно бы поставил точку в разговоре. Захлопнул дверь, ведущую к мутной истории и въедливым предубеждениям, бытующим в человеческих умах. А чтобы Флори не вернулась к той двери, принялся спешно запирать замки новым потоком слов:

– Работать с безлюдями все равно что приручать дикого зверя. Дрессировщик его не боится. Для богачей редкий питомец – способ подчеркнуть статус. Простой люд из любопытства готов посмотреть на животное, пока оно в клетке. Но мало кто решится заглянуть к нему в пасть, особенно если видел клыки. Сколько их ни приручай, безлюди – своенравные создания. Я на службе многих повидал…

– На службе? – эхом повторила она.

– Привычка. – Саймон пожал плечами. – Бывших лютенов не бывает, мы своему делу преданны. Поэтому я остался с безлюдями, даже когда власти освободили меня от Протокола и сожгли мой дом. А после… – Он прервался на полуслове, заметив, как она поражена услышанным. – Что, в газетах такого не писали? Да кто ж вам расскажет, как столичных безлюдей уничтожали во время реформы. В отместку. Чтоб Ризу не досталось ничего, кроме горстки пепла. А он и тогда не сдался. Упертый, весь в мать. – Взгляд Саймона стал мягче, в седых усах мелькнула осторожная улыбка.

– И как долго шла реформа?

– Ну… – Мажордом поскреб пальцем подбородок. – Она ведь до сих пор идет, все никак не перебродит. – Не успело его лицо расслабиться и подобреть, как вновь стало мрачным. – Делмар соседствует с городами, где старые уклады по-прежнему живы. В Хафне лютенов держат под замком, а в рыбацких деревнях травят местные байки о домах-убийцах. Повсюду верующие и фанатики, отрицающие все, что им неведомо. Дальше, к западу – Марбр, где лютенов отлавливают и клеймят. И Пьер-э-Металь, на чьих землях по сей день вместе уживаются башни Хранителя и виселицы для лютенов… – Тяжелый вздох, будто в память о ком-то. – Люди видят все это и доверяют толпе. Но истина не меряется большинством голосов, которые о ней кричат.

Флори не знала, что ответить, и рассеянно крутила в руках кусочек галеты. Новая порция крошек сыпалась с ее пальцев. Наверное, поэтому Саймон и глядел так сурово из-под черных кустистых бровей.

– Вы, молодые, верите, что способны разрушить скрепы, изменить мир и пройти этот путь в белом, незапятнанном костюме. А так не бывает. Без пыли, грязи и пота дом не снесешь и не построишь. Так-то.

И снова это твердое «так-то», похожее на удар молотка, вбивающего гвоздь. Не точка, а восклицательный знак, после которого и говорить-то неловко.

Саймон вернулся к кухонным хлопотам, а Флори, погруженная в мрачные мысли, заперлась в спальне, чтобы все обдумать. Она чувствовала себя совершенно разбитой и потерянной. Так бывает, когда окружаешь себя иллюзиями, а потом со всего размаху врезаешься лбом в суровую реальность.

Не выдержав и получаса наедине с переживаниями, Флори решила выбраться из дома, хотя ливень не утихал, а Саймон поглядел на нее как на безумную, когда она попросила у него зонт. Однако после первого порыва ветра, швырнувшего ей в лицо дождевые капли, прогулка уже не казалась хорошей затеей.

Стена ливня превратила малознакомые улицы в размытую картину. Флори старалась держаться курса, чтобы не заблудиться, и никуда не сворачивала, пока не добралась до пересечения Корабельной и Штормящей улиц, где начиналась цепочка лавок, магазинчиков и торговых павильонов; она тянулась вдоль дороги и плавно перетекала в рыночную площадь. Каждый день они проезжали это место по пути из города к окраинам, где стояло большинство безлюдей. Даже в такую непогоду среди торговых рядов было много народу. Продавали здесь на каждом шагу, всё и вся без разбору, и Флори надеялась отыскать подарок сестре, до встречи с которой оставалась еще неделя.

Она укрылась от дождя под сводами крытой галереи с торговыми лавками. Яркие вывески, пестрые витрины и раскатистые крики зазывал сбили ее с толку. Это было совсем непохоже на рыночные ряды в Пьер-э-Метале и уютные магазинчики в Лиме. Столичный размах поражал ее воображение провинциалки, и первое время Флори глазела вокруг, пока не заметила в толпе знакомое лицо с темными, будто испачканными черничным соком, губами.

Илайн двигалась по другой стороне рядов, выделяясь на фоне праздно гуляющих покупателей своей быстрой и решительной походкой. Одетая в привычный рабочий комбинезон, она несла на плече вместительный кожаный саквояж и выглядела как человек, спешащий по делам.

Случайная встреча казалась исключительной удачей. Вот уже несколько дней она ломала голову над заданиями из списка и не решалась попросить помощи у домтер. Теперь же им представился шанс поговорить с глазу на глаз, и Флори не желала его упускать. Не раздумывая больше ни секунды, она бросилась следом, стараясь не отставать и не терять ее из виду. Только когда Илайн свернула к неприметной лавке и скрылась за дверью, Флори смогла выдохнуть.

Заведение вполне справедливо носило вывеску «Головокружение», предупреждающую о последствиях. Зайдя внутрь, Флори окунулась в море запахов: крепкий аромат хвои, бодрящий цитрусовый, сладкая ваниль, терпкий багульник, а дальше – только невообразимая смесь, дурманящая сознание. Было темно, громко играла шарманка, полки, заполнявшие небольшое пространство, напоминали соты. В них хранились флаконы и пузырьки, бутылки и склянки, мешки с травами, ящики с мылом, колбы и мензурки, словно из химической лаборатории. Хозяин всего этого богатства возился за прилавком, а Илайн со скучающим видом ждала свой заказ.

Звук дверной погремушки заставил обоих отвлечься и посмотреть на того, кто пришел.

– О, госпожа помощница, – Илайн ничуть не удивилась ее появлению, – какими судьбами?

– Ищу подарок для сестры, – быстро нашлась она.

В ответ губы, накрашенные темно-сливовой помадой, дрогнули в ухмылке. Неужели Илайн так быстро вычислила, что ее пытаются обмануть? Сердце Флори тревожно заколотилось. Дождавшись, когда лавочник скроется в подсобке, она, пытаясь придать голосу непринужденность, осмелилась спросить:

– Ты используешь в работе химикаты?

– А еще мозги. Рекомендую взять на вооружение, – Илайн издевательски подмигнула, одной фразой давая понять, что не настроена на мирную беседу.

– Видела, как ты успокаивала безлюдя микстурой, – невозмутимо продолжила Флори. – Мы используем сандаловые благовония, а ты?

– И на какого домографа ты хочешь произвести впечатление? – внезапно спросила Илайн, не оборачиваясь, как будто обращалась к стеллажам.

– Ни на одного.

– Ну-ну.

Они стояли у прилавка: Илайн – устало завалившись на него, Флори – скромно держась в сторонке. Хриплая шарманка издевательски отыгрывала какую-то задорную мелодию, а когда прерывалась или затихала, становилось слышно шум из подсобки. Лавочник что-то бормотал себе под нос, двигал коробки, гремел мерными емкостями, шуршал пакетами. Но как бы окружающие звуки ни пытались сгладить напряженную атмосферу, молчание все равно нависло над ними грозовым облаком.

– Я тебя не знаю, Флориана, – после затянувшейся паузы сказала Илайн. Оказывается, ей было известно ее имя. – Может, ты милая девушка, а может, хитрая змея. Мне, в общем-то, плевать. Я не доверюсь ни той ни другой.

От ее испепеляющего взгляда Флори спас лавочник, вернувшийся с целым ящиком бутылок, пузырьков и свертков. Он обратился к Илайн, назвав внушительную сумму за заказ, который она оплатила увесистым мешочком с монетами. Пока учтивый торговец складывал все в саквояж, домтер похлопала по карманам комбинезона и извлекла из одного маленький пузырек. Внутри плескалась маслянистая жидкость янтарного цвета.

– Вот, держи, – сказала она, обращаясь к Флориане. – У меня как раз завалялся. Делай с ним что хочешь. Исследуй, вынюхивай, пытайся разложить запах на составляющие… А лучше выпей и внимательно изучи ощущения. Удачи!

Илайн подхватила заполненный саквояж и ушла, громко хлопнув дверью. Погремушка, закрепленная над притолокой, упала и с треском разбилась, выплюнув на пол мелкие круглые камешки, издающие характерный звук.

– Госпожа, – подал голос лавочник. – Не советую вам это пить.

– Спасибо за беспокойство, – сконфуженно пробормотала Флори и поспешила прочь.

Под ногами захрустели рассыпанные бусины.

Если у нее было скверное настроение, она готовила. Стряпня успокаивала, отвлекала и давала ей ощущение домашнего уюта. Поэтому, вернувшись после прогулки, Флори известила Саймона, читающего газету, что займется ужином. Тот с радостью уступил ей место на кухне, и вскоре соблазняющий аромат выпечки распространился на весь дом, приманив его обитателей. Никого приглашать к столу не пришлось, они расселись сами: Рин, Ризердайн и Саймон.

Раньше Флори думала, что мажордом ест отдельно, как положено слугам, но теперь у нее закралось подозрение, что он по доброй воле отказывался от совместных трапез, испытывая неловкость за собственные кулинарные творения. Сегодняшний ужин стал для него приятным исключением. О полезных блюдах, вроде желе из водорослей, он уже позабыл. Хорошо, если бы навсегда.

Разговор за ужином пришел к обсуждению гастрономических различий между югом и западом, а свелся к лестным словам в адрес Флори.

– Мне было совсем несложно, – смутившись, ответила она. – К тому же на кухне я быстрее согрелась после прогулки.

– Прогулки? По такой погоде? – удивился Ризердайн. Просидев в кабинете весь день, он даже не заметил ее отсутствия.

– Говоришь так, будто ты бумажный и можешь утонуть в ближайшей луже, – поддел приятеля Рин. Он снова был нетрезв и весел, не думая о том, что говорит. С таким домографом Десмонд наверняка нашел бы общий язык. Или все-таки подрался бы.

– Я ходила по делам. И в парфюмерной лавке…

Рин прервал ее громким смешком.

– Дела в парфюмерной лавке! Этот серьезный женский подход!

С трудом Флори заставила себя не отвечать на колкость, хотя заметила, как Ризердайн бросил в приятеля предупреждающий взгляд.

– Хотела занять себя одной загадкой, – невозмутимо продолжала она. – Меня заинтересовала микстура, которой Илайн успокаивает дома.

Рин тут же поменялся в лице. Как Флори и подозревала, шутник-домограф напрягся, что его маленький секрет раскроется. Он дал ей список экзаменационных заданий, и среди них было нечто похожее: «Предложить и обосновать десять способов усмирения безлюдей». Одна случайная фраза могла все испортить. Конечно, Флори не собиралась этого делать, но не упустила шанса подразнить домографа.

– Вы можете спросить формулу у нее, – сказал Ризердайн, словно говорил о какой-то другой Илайн.

Флори не стала спорить. С ним домтер вела себя иначе – пусть дерзко, упрямо, но всегда сохраняя уважение. Возможно, Ризердайн видел ее отзывчивой и дружелюбной, однако на саму Флори эта благосклонность не распространялась.

– Разгадать головоломку интереснее, чем сразу получить ответ, – ответила она в итоге. – Разве не так?

– Тогда можете воспользоваться моими записями и вывести свою формулу, если хотите.

Флори просияла.

– Это бы мне очень помогло.

Ризердайн кивнул и отлучился, чтобы принести из кабинета заметки, о которых говорил. Саймон вскочил следом и принялся убирать посуду. Едва он скрылся на кухне, Рин наклонился поближе к Флори, опершись локтем на стол, и тихо сказал:

– Вы умница, что прислушались к моему совету.

Он явно хотел примириться и надеялся, что похвала сможет закрыть брешь, пробитую его пьяной болтовней. В прошлый раз Флори не смогла скрыть обиды и сбежала с ужина. Сегодня проявила стойкость и сдержанность, уколов в ответ. В следующий раз она не будет ждать – и ударит первой, чтобы навсегда отучить господина Эверрайна от насмешек в свой адрес.

– Раз вы так любите советы, вот вам один, – деловито сказала она. – Поменьше болтайте, когда пьяны.

Домограф вальяжно откинулся на спинку стула.

– А раньше вам не нравилось, что я скуп на слова.

– Просто не была знакома с вашим многословием, – иронично подняв бровь, ответила Флори. – Оно еще хуже.

К счастью для них обоих, разговор не получил продолжения. Вернулся Ризердайн. Обещанных записей при нем не было, поскольку он предложил Флори занять один из его кабинетов. Такой щедрости не удостаивался даже Рин, но ему хватило ума оставить свои колкости при себе.

Коридор на первом этаже имел форму буквы «Т» – его длинная часть вела из столовой в кабинет. Стены в нем были сплошь завешаны чертежами, картами, исчерканными страницами. Флори впервые оказалась здесь, и это напомнило ей рабочее место отца в архитектурном бюро. Пока она с восторгом осматривалась вокруг, Ризердайн закрыл дверь, отрезав их от остального дома.

– Прошу прощения, что вам приходится терпеть колкости Рина, – сказал он с виноватой улыбкой.

– Вы не должны извиняться за него.

– Позвольте мне самому распоряжаться своими извинениями.

Его слова прозвучали мягко, едва ли не ласково, однако донесли до нее главную мысль: он не потерпит, чтобы ему указывали, как себя вести и что говорить. Иногда Флори забывалась, что за человек перед ней. Он был обходителен, дружелюбен и скромен, – это усыпляло бдительность и расслабляло; но стоило немного осмелеть, ступить за границу дозволенного, и в нем раскрывалась другая сторона его личности. Разговаривать с ним было все равно что ходить по кромке льда: никогда не знаешь, что принесет следующий шаг.

Оранжевый свет лампы на миг превратил Ризердайна в бронзовую скульптуру. Затем его выразительное лицо ожило, и наваждение исчезло. Он нахмурился, нервно облизнул губы и произнес:

– Я отчасти виноват, что Рин выбрал вас целью своего злословия. – Он невесело усмехнулся. – В академии нас всегда сравнивали и ставили в пример друг другу, чтобы подстегнуть стараться лучше. Так что мы привыкли соперничать. На этом выросла наша дружба.

Он прервался, чтобы глубоко вздохнуть и выразить сожаление о том, что прошлое странным образом объединяло их как добрых приятелей и вечных конкурентов.

– Рину сложно находиться здесь и осознавать, что я сделал то, чего он не смог.

– Тогда почему бы ему не вернуться в Пьер-э-Металь и не повторить ваш успех?

– Он человек порядка. Часть системы. Его связывает намного больше обязательств, чем меня. Не всякое бунтарство – созидание. Иногда это влечет за собой лишь разрушения.

Флори замерла и внимательно посмотрела на Ризердайна: что он хотел сказать на самом деле? Ее не покидало ощущение, что в его словах скрыт иной смысл, а весь разговор затеян вовсе не для того, чтобы оправдать чье-то поведение. Он говорил так, будто разгадал ее мотивы и прочел мысли. Сложно было придумать более подходящий момент, чтобы завести речь о реформе. Она уже хотела задать свой главный вопрос, но Ризердайн опередил ее.

– Не думайте, что он это всерьез… Он злится на меня, а срывается на вас.

Ризердайн снова вернулся к тому, с чего начал. Подходящий момент был упущен.

– Будем считать, что я работаю громоотводом, – отшутилась она. Ей не хотелось вымещать обиду на Ризердайне. Что бы он ни говорил, его вины здесь не было.

– А я – та крыша, в которую не бьет молния.

Он примирительно улыбнулся и ушел, оставив кабинет в ее распоряжении.

Она просидела с бумагами допоздна и не помнила, как добралась до кровати и уснула, зато сразу поняла, что ее разбудило. Громкий стук и механический звонок прозвучали по очереди, потом одновременно, а следом к ним добавились бранные крики.

Нырнув в платье, Флори выскочила в коридор – и оказалась последней. С лестницы уже доносились торопливые шаги, из холла – беспокойные голоса.

Илайн, явившаяся среди ночи, была на взводе и выглядела растерянной. Заметив Ризердайна, она кинулась к нему навстречу и выпалила:

– Проблемы в Доме с эвкалиптом.

– Ты послала дежурного? – спросил Ризердайн, спускаясь.

– Да. И Флинн со мной. Боюсь, там что-то серьезное.

– Мы поедем с вами, – вызвался Рин: собранный и представительный, как обычно.

Илайн полоснула его взглядом.

– Это не ознакомительная прогулка.

– Брось, Ила, – второпях обуваясь, сказал Ризердайн. – Лишние руки нам не помешают.

– Вот именно, что «лишние», – пробормотала домтер, но спорить больше не стала.

Снаружи ждал автомобиль, а за рулем – Флинн, парень в пижаме и… шляпе. Видимо, новость застала его врасплох, и он, не успев сменить спальную одежду, попытался компенсировать это строгим головным убором. Не успели двери закрыться, как водитель нажал на педаль, и машина рванула с места. Флори откинуло назад и впечатало в сиденье. Они чудом никуда не врезались и, пролетев петляющие улицы, прибыли на место целыми и невредимыми.

Выбравшись, Флори сразу почуяла запах эвкалипта и мокрой земли, а затем увидела двухэтажное здание под куполом раскидистого дерева. С виду дом казался самым обычным – прямоугольный, с выпирающей вперед крышей, наполовину скрытой листвой. Однако, подойдя ближе и прислушавшись, можно было различить полухрип-полустон и треск досок, что доносились изнутри.

Во дворе суетились люди, где-то плакал ребенок, и в этой тревожной суете было сложно отличить жителей дома от простых зевак. Илайн ринулась сквозь толпу.

– Пропустите! Прочь с дороги!

Своим напором она проложила дорогу остальным. Один за другим они зашагали по живому коридору, ловя на себе взгляды. Нарастающая тревога чувствовалась в воздухе, словно надвигающаяся гроза.

– Безумный дом! Опасный дом! – доносилось из толпы. Вначале осторожным шепотом, потом громче и громче, переходя в истеричные возгласы.

– Внутри кто-то есть? – спросил Ризердайн, перекрикивая гвалт.

К нему подскочила босая женщина в пледе и заговорила сбивчиво, нервозно, глотая слоги. С трудом все же удалось понять, что безлюдь пуст.

Ризердайн кивнул и направился к дому, где уже работали Илайн и Флинн. Вооружившись десятком аптекарских склянок и щедро проливая их содержимое на землю, они обошли периметр.

Рин не спешил присоединяться к ним. Такие методы были ему неизвестны, и без своего портфеля, полного привычных инструментов, он не мог ничего предпринять. От представительного образа домографа остался только костюм, но даже в нем Рин выглядел потерянным и беспомощным.

– Не понимаю, что они делают.

– Используют масло шалфея, чтобы успокоить безлюдя, – объяснила Флори.

Он посмотрел на нее с недоумением.

– Откуда вы знаете?

– Прочитала.

– Делаете успехи!

Она проигнорировала его похвалу, обратив внимание на Флинна, который бросился к машине и вскоре вернулся с парой больших мотков веревки.

– Нужна твоя помощь, – сказал он Рину и, не сбавляя шага, бросил ему бобину.

Флори осталась одна на растерзание толпы, тут же обступившей ее. Гул недовольства, звучащий как рой пчел, прокатился среди зевак. Она хотела успокоить их, но получилось только разозлить.

– Эй, милочка, – крикнула женщина с суровым каменным лицом, – если он навредит моему дому, я вашу контору засужу.

Несколько человек поддержали ее одобрительными возгласами. Другие наперебой стали рассказывать о том, что слышали из окон плач. Флори попыталась объяснить, что это был голос самого безлюдя, чей вой и впрямь напоминал человеческий, и снова столкнулась с непониманием. От нее требовали действий, а не слов: что бы она ни говорила – все звучало для них неубедительно.

Не выдержав, Флори метнулась к дому, уже оплетенному веревками. Она огляделась по сторонам и, не найдя никого из своих, решила, что справится в одиночку. Ей не придется даже переступать порог, достаточно швырнуть пузырек с успокоительным внутрь безлюдя, чтобы он замолчал и больше не пугал людей. Ничего серьезного, что могло бы осложнить ситуацию или навредить.

Как же она ошибалась. Во всем: начиная с отношения делмарцев к безлюдям и заканчивая тем, что ее план достаточно продуман.

Флори беспрепятственно подкралась к двери, толкнула ее и швырнула на пол пузырек. В нос ударил резкий, концентрированный запах – неприятный, слезоточивый, совсем непохожий на тот, что обычно. Она отпрянула, но не успела ступить и шагу. Пол ушел из-под ног, затрясся и накренился. Не удержавшись, Флори упала через порог, едва не напоровшись на осколки, и кубарем вкатилась в холл. Она попыталась подняться на локтях, однако резкие наклоны, вибрации и перемещения опоры не позволили сделать этого. Вокруг стоял оглушительный грохот, с которым рушились вещи. Ползком она все же добралась до двери и обнаружила ее наглухо запертой.

Успокаивающая микстура дала обратный эффект. Раз хваленые методы домтер не сработали, стоило обратиться к старому, проверенному способу. У Флори не было с собой сандаловых благовоний, зато наверняка в доме хранились спички. Подгадав момент между накатывающими приступами безлюдя, она бросилась в ту сторону, где предполагала обнаружить кухню. Но длинный коридор привел ее в странную комнату – круглую, скудно обставленную мебелью. В центре, точно опорная колонна, возвышался бледный ствол эвкалипта, покрытый клочьями отслоившейся коры. Флори сразу поняла, что оказалась в хартруме: его выдали окна, подернутые пленкой, хриплое дыхание и ощущение живого существа.

Она отыскала спички на столике рядом с ингалятором, но зажечь их не получилось – отсырели. Воздух в комнате был настолько влажным и плотным, что в нем могли бы плавать рыбы, тогда как Флори ощущала себя жалким моллюском, выброшенным на берег. Кислорода не хватало, дышать становилось все тяжелее. «Нужно уходить», – подумала она, а тело решило по-другому. Обессиленно упало, покрылось игольчатой болью, задрожало, будто от лихорадки.

Флори не понимала, что с ней, хотела позвать на помощь, но с губ сорвался только слабый стон. Мучительно-медленно к ней пришла мысль, что всему виной воздух, и для спасения нужно пробраться к окну. Из последних сил она поползла к ближайшему проему, сокрушаясь над тем, что подоконники слишком высоки. С каждым новым движением дышать становилось больнее. Ее замутило, в ушах глухо зашумело. Флори продолжала пробираться за спасительным глотком свежего воздуха, но потом ее охватил ужас от мысли, что прямо здесь и сейчас ее жизнь может оборваться. Сквозь затуманенное сознание прорезался голос. Вначале он казался чужим и далеким, но потом обрел знакомое звучание. Ризердайн. Проваливаясь в обморок, Флори не различала слов и не осознавала, что происходит, а лишь улавливала отдельные ощущения: холодные прикосновения к коже, головокружение, дрожь… Пространство вращалось, словно дом был гончарным кругом, а она – податливой, мягкой, бесформенной глиной, попавшей в руки мастера. Чувство собственной бестелесности странным образом успокаивало. Если нет тела – умирать нечему. Невыносимая боль в легких отделилась от нее и постепенно потухла. Дальше пришла темнота.

Первое, что она ощутила, когда очнулась, была влажная прохлада травы. Флори лежала на спине, запрокинув голову к темному небу без звезд. Теперь тело казалось тяжелым, словно ее глиняную фигуру закалили в печи и оставили остывать. С трудом она перевернулась. Желудок свело судорогой, и ее стошнило. Тут же подоспел Флинн с флягой воды и пилюлей, которую Флори проглотила без раздумий. Как только стало легче, она спросила:

– Все живы?

– Да, обошлось.

Флори огляделась, но не увидела вокруг никого: ни толпы зевак, ни домографов, ни Илайн. Безлюдь, чьи окна были распахнуты настежь, остался где-то в стороне.

– А где остальные?

– Осматривают дом.

– Воздух в безлюде отравлен?

Каждое слово ощущалось камнем на языке: тяжелое, неудобное.

– Не воздух, почва. Эвкалипт работает как насос и впитывает влагу. Так яд попал внутрь. Похожее нападение уже случалось, но мы и подумать не… – Флинн осекся на полуслове.

Надеясь отвлечь ее, он полез в чемодан и, вытащив оттуда полоску бумаги, свернутую в несколько раз, протянул Флориане.

– Держи мятную пастилку.

Закинув ее в рот, Флори поинтересовалась, как скоро лекарство подействует.

– Вообще-то Риз велел показать тебя врачевателю.

– Ты и есть врачеватель.

– Домолог, – исправил он. – Я врачую безлюдей.

– Какая разница? Ты видишь, что я в порядке. Ну же, Флинн. – Она изобразила на лице подобие улыбки и протянула руку, чтобы он помог подняться с земли.

Уговоры сработали. Флинн не повез ее в лечебницу, но и к безлюдю не пустил. Флори пришлось согласиться, чтобы он вернул ее домой и передал под опеку Саймона.

В автомобиле ее снова замутило, и всю дорогу она думала лишь о том, как унять это мерзкое ощущение. Тем радостнее было снова оказаться в доме Ризердайна, в кресле у зажженного камина. После дождя ночь выдалась прохладной. Пролежав на мокрой траве, Флори продрогла и теперь тянулась к теплу, чтобы унять озноб. Вопреки слабости она не торопилась вернуться в постель, а устроилась в гостиной с намерением дождаться домографов.

Жар и треск огня убаюкали ее. Казалось, она закрыла глаза лишь на минуту, а когда вновь открыла их – обнаружила, что прошло немало времени. Поленья в камине почти догорели, и теперь прохладный воздух стелился по полу. Это ее и разбудило. Где-то поблизости была открыта дверь.

Поднявшись, Флори выскользнула в коридор и почти сразу нашла Ризердайна. Его остроплечая фигура застыла за прозрачной дверью, ведущей на веранду. Опершись на перила, он стоял не шелохнувшись, похожий на засушенного богомола под стеклом. Было в его неподвижности что-то печальное, безысходное. Едва подумав об этом, Флори испытала чувство вины. Если бы она не пошла на поводу у зевак, если бы не полезла к безлюдю в одиночку и не вела себя так самонадеянно…

Она хотела объясниться, но не нашла в себе смелости просто так нарушить уединение Ризердайна. Пришлось искать предлог, чтобы составить ему компанию. Чайник на плите был еще теплым, и Флори воспользовалась хитростью Саймона: тот всегда находил повод, чтобы неожиданно появиться там, где его не ждали.

Она осторожно проскользнула в приоткрытую дверь. Веранда представляла собой площадку в форме полукруга, выходящую на часть сада с апельсиновыми деревьями у изгороди. Воздух пропитался терпкой сладостью перезревших фруктов и неприятной горечью. Флори узнала запах и убедилась, что не ошиблась, когда увидела табачный дым, вьющийся вокруг Ризердайна.

– Как себя чувствуете? – внезапно спросил он, не оборачиваясь.

– Спасибо, уже лучше. Саймон заварил ромашковый чай. Я и вам принесла. – Она протянула чашку, объясняющую ее внезапное появление.

– Благодарю, но у меня есть это. – Легким жестом он продемонстрировал сигару и выпустил дым тонкой струйкой сквозь едва приоткрытые губы.

Резкий, бьющий в нос запах ассоциировался у нее с Прилсом, Гленном и другими богатеями Пьер-э-Металя. Ризердайн никак не вписывался в их компанию.

– Островной табак?

– Да вы знаток.

– Доводилось слышать. В наших краях островной табак – привилегия богачей.

– А в моих – способ успокоить нервы.

– Может, лучше попросить Илайн замешать успокаивающую микстуру и для вас?

Шутка показалась ей забавной, но лицо Ризердайна помрачнело.

– Кстати об этом… В безлюде вы использовали микстуру от Илайн?

Отпираться было бессмысленно, поэтому Флори кивнула. Наверняка они успели обсудить это без ее участия.

– Не делайте так больше.

– Что именно?

– Не используйте микстуры, не подумав о химических реакциях. – Его голос стал строгим, превратив дальнейшие слова в нотации: – Если бы можно было успокоить безлюдя обычной микстурой, мы бы так и сделали. Неужели вы думаете, что никто бы не додумался до этого? Но мы не применяем химические вещества там, где они могут создать опасное соединение. Поэтому мы работали снаружи.

Щеки Флори защипало от стыда.

– Простите, – с трудом выдохнула она. Кружка на блюдце нервно зазвенела, выдав дрожь в руках.

– Я объяснил вам это, чтобы предостеречь, а не обвинить. – Ризердайн выдержал паузу, затем потушил сигару о перила и, выпустив в воздух последнее кольцо дыма, добавил: – Как бы вы ни поступили, исход был бы тем же.

Забывшись, Флори сделала глоток чая, чтобы избавиться от сухости во рту, и лишь после вспомнила, что принесла чашку не для себя.

– Я так гордился этим безлюдем. – Его тон внезапно переменился, отрешенный взгляд устремился в глубину сада. – Мы построили дом для мальчика с астмой. Ради него семья переехала к морю, испробовала разные методы лечения, но ничего не давало результатов. И тогда они обратились ко мне. Не потому, что верили, а из-за отчаяния. И я доказал им, что безлюди могут помогать там, где остальные бессильны. А теперь это уничтожено. И дальше будет только хуже.

Слушать монолог Ризердайна было мучительно. Флори знала, как вслед за потерей приходило глубокое чувство вины оттого, что не удалось предотвратить беду. Эта червоточина разъедала сердце и становилась бездонной дырой.

– Безлюдь был обречен: нервная система поражена отравой, дыхание слабое. Я даже не попытался сохранить ему жизнь.

– Да-да, а еще вы виноваты в том, что появились на свет, обладаете пытливым умом, совершили прорыв в истории безлюдей, освободили лютенов и взвалили на свои плечи колоссальную ответственность. Как вас еще совесть не загрызла, м?

Губы Ризердайна дрогнули в полуулыбке.

– Это не отменяет того, что я…

– Прекратите! – перебила она. – Вы нужны другим безлюдям. Тем, кто еще жив и может стать новой мишенью. Скурите хоть весь урожай островного табака, продолжая оплакивать потерю, проблема так не решится.

Когда ее пламенная речь оборвалась, над ними зависла звенящая тишина, нарушаемая лишь сонным шелестом ветра. Флори оставила попытки утешить Ризердайна, а у него было бессчетное множество причин, чтобы промолчать.

Они долго стояли на веранде, созерцая небо, наливающееся бледно-розовым светом, а потом ладонь Ризердайна мягко накрыла ее озябшие пальцы, лежащие на каменных перилах. Это была отчаянная просьба о помощи. Он словно падал в пропасть и пытался найти спасение в чем угодно: в табачном дыме, скорби, прикосновении. Флори позволила его руке остаться. И когда Ризердайн крепче сжал ее пальцы, этого оказалось достаточно, чтобы выразить то, что он так и не смог облечь в слова.

Зачеркнутые слова, смятая бумага, пальцы в чернилах, – вот лишь некоторые из причин, почему Дарт не выносил писем. Но он должен написать одно, вытащить из головы хотя бы несколько толковых фраз, достойных прочтения. Прошлые попытки не удались, сразу же обратившись в пепел, изодранные клочки или скомканные листы, а это послание-долгожитель продержалось уже неделю. Ежедневно он добавлял туда по паре строчек, а если настроение располагало, мог расщедриться и на большее.

Сегодня все благоволило ему: и погода, позволившая расположиться на веранде, и отсутствие дел, и ясный ум изобретателя, легко находивший нужные слова. Дарт едва поспевал за полетом мысли. Правая рука, перепачканная чернилами, скользила по бумаге, а левая рассеянно трепала Бо за ухо. Пес устроился в соседнем кресле, положив морду на плетеный подлокотник.

Внезапно ручка дрогнула, оставив на бумаге случайный росчерк. Мысль прервалась, вытесненная шумом в ушах. Когда он стал громче, Дарт встревожился. Личность изобретателя, выпавшая ему на частностях сегодня, прежде страдала от мигрени, и Бильяне стоило огромных усилий, чтобы ослабить приступы лечебными отварами. Шум в ушах был первым предвестником боли, – вспомнив эти ощущения, Дарт напрягся, приготовившись к худшему. Бо тоже насторожился. Вскоре стало ясно, что их обоих потревожил автомобиль, приближающийся к дому в облаке дорожной пыли. Дарт приободрился, поняв, что опасения не подтвердились, однако общество Рэйлинноэлы Хоттон было для него пострашнее мигрени.

Он судорожно сгреб бумаги, прежде чем госпожа без-пяти-минут-Эверрайн показалась из автомобиля, сияющего на солнце перламутром.

– Дартиэль, как здорово, что я застала тебя здесь! – радостно воскликнула она, когда оказалась у крыльца. Тонкие губы изогнулись, обнажая ослепительно-белые зубы.

«Она когда-нибудь прекратит коверкать мое имя?» – Дарт хотел спросить напрямую, да не рискнул признавать, что это задело его.

– Это конфетная фабрика, – сказал он, сам поражаясь тому, как спокойно звучит голос. – А я Дарт.

– Ох, прости. – Рэйлин приложила руку к губам, изобразив смущение. Из нее вышла бы скверная актриса.

Она стала подниматься по лестнице и вдруг застыла на полпути при виде охотничьего пса. Тревога вспыхнула на ее лице и тут же обратилась в презрительную гримасу.

– Убери его. У меня аллергия на шерсть.

– А аллергии на лютенов у тебя нет?

– Если только они не обращаются в каких-нибудь лохматых зверюг.

– И не задают глупых вопросов, – пробормотал он, будучи вынужденным исполнить просьбу и спровадить Бо в дом.

Всякий раз Дарту приходилось изображать учтивость, сдерживая себя напоминанием, что перед ним – будущая жена Эверрайна. Впрочем, он сомневался, что его позовут на эту свадьбу. Хотя бы потому, что не смогут заполнить в приглашении графу «фамилия».

Рэйлин поднялась на веранду и присела на краешек кресла, рискуя свалиться с него во имя собственного высокомерия. Она всегда выбирала полумеры, если хотела подчеркнуть презрительное отношение: держалась вежливо, но без любезностей; отвечала полуулыбкой; смотрела на собеседника, но вскользь, точно он был пустым местом; соглашалась на чаепитие, но даже к чашке не прикасалась, будто брезговала. В ее обществе Дарт чувствовал себя получеловеком, отчего каждая встреча с Рэйлин больше смахивала на пытку.

– Рин прислал письмо, – деловито сообщила она. – Он по-прежнему обеспокоен из-за Общины.

Им всем стоило опасаться слухов о том, что фанатики ждут нового лидера, который восстановит справедливость. Под справедливостью они понимали уничтожение безлюдей и арест лютенов, виновных в смерти их дражайшего главы. Его внезапная кончина сильно ударила по Общине, где все привыкли к властной руке, ведущей их по жизни.

Дарт так увлекся размышлениями, что перестал слушать Рэйлин и безнадежно запутался в ее речи, звучащей с частотой барабанной дроби.

– Можно взглянуть на письмо? – спросил он. – Не воспринимаю информацию на слух.

– Так слушай внимательнее, – небрежно пожав плечами, ответила Рэйлин и продолжила, пересказывая то, о чем Дарт знал и без нее.

Своим новым лидером Община видела сына почившего главы, и сама идея передать власть по наследству уже говорила об их далеко идущих, почти королевских, планах. Месть за отца была способна распалить жертвенный костер, и в нем фанатики хотели сжечь всех виновных.

– Слишком много недоброжелателей. Горожане жалуются на опасное соседство безлюдей. Фанатики требуют расправы над лютенами. Если так продолжится, это может в корне изменить отношение властей. Безлюди являются собственностью города. Пьер-э-Металь – как коробка спичек. Хватит искры, чтобы вспыхнуть.

– Знаешь, – перебил ее Дарт. – Я не доверяю красивым словам. Обычно ими прикрывают неприятную правду. – Он внимательно посмотрел на Рэйлин, и по одному движению опущенных ресниц понял, что оказался прав. – Так что оставим это и сразу обсудим: что нужно сделать? Рин дал задание? Или морской воздух вдохновил его написать мемуары?

Рэйлин недовольно поджала губы.

– Тебе стоит записать поручения. – Небрежным жестом она подтолкнула к нему ручку, брошенную на столе.

Дарт удивленно взглянул на Рэйлин. Едва сдержав эмоции, он в очередной раз напомнил себе, кто она такая. Однако статус невесты домографа не давал ей право командовать им. В рабочих вопросах она оставалась простым архивариусом – в должности на пару звеньев выше самих лютенов. Он пожалел, что сегодня на частностях ему выпал рассудительный изобретатель, а не порывистый пьянчуга, который хамил так же легко, как дышал.

– Под диктовку? Серьезно? – Он заставил себя усмехнуться, еще надеясь перевести все в безобидную шутку.

– Твое упрямство утомляет, – с тяжелым вздохом ответила Рэйлин. – Будь хорошим мальчиком и делай, что говорят.

– Я тебе не дрессированная собачка.

– Зато натаскан исполнять поручения, – хлесткие слова были как пощечина. На миг Дарт ошарашенно застыл, а потом ощутил накатывающую волну злости. Ему и раньше доводилось слышать издевки, но получить их от Рэйлин оказалось вдвойне унизительным.

– У лютена есть только один хозяин – безлюдь. Будешь приказывать мне, когда окаменеешь и обзаведешься хартрумом.

Щеки Рэйлин вспыхнули гневным румянцем, губы вытянулись кривой змейкой. Через пару мгновений ее лицо вновь приняло привычное выражение – спокойное, благодушное и едва ли не смущенное, как будто ей стало неловко. За этим могла разразиться настоящая буря, однако Рэйлин лишь тихо сказала:

– Понимаю, я раздражаю тебя. – Она чопорно разгладила несуществующие складки на платье. – Увы, нашей взаимной неприязни недостаточно, чтобы исключить общение. Мы работаем в одной сфере и связаны тем, что Рин доверяет нам.

Бла-бла-бла. Дарту захотелось закатить глаза.

– Не делай из себя заложницу обстоятельств, Рэйлин. Это я нахожусь на службе без шанса отказаться от нее. А ты можешь уйти в любой момент. – Он подался вперед, сократив расстояние между ними, и поинтересовался: – Зачем тебе должность архивариуса?

От его внимательного взгляда не ускользнуло, как Рэйлин передернуло от простого вопроса.

– Мы – единственные, на кого Рин может всегда положиться. Разве у нас есть выбор? – голос ее стал мягче и мелодичнее. – Я бы показала письмо, но так торопилась, что забыла его. Могла записать список поручений своей рукой, но у меня мудреный почерк. Поэтому, если тебе не трудно, запиши все сам. Пожалуйста.

Дарт оценил ее шаг к примирению и согласно кивнул. Они и так потеряли время на пустые пререкания.

Поначалу задание домографа казалось простым: Дарту следовало встретиться с одним человеком и кое-что выведать у него. Однако дело осложнялось тем, что речь шла о землевладельце Монке – обладателе влиятельного имени, отцовского состояния и заносчивого характера, о котором говорили чаще, нежели о его трудовых заслугах. Но самое важное в нем было то, что он знал Аластора Доу – их главную цель. По слухам, землевладелец приехал в Пьер-э-Металь с рабочим визитом, а свободное время коротал в увеселительных заведениях. Дарт понимал, что выловить Монке в элитных клубах и тавернах, закрытых для пришлых гостей, будет непросто, но еще тяжелее – выудить из него нужную информацию: такого не задобришь монетой, не припугнешь и не прижмешь к стенке; с таким не договоришься и не поболтаешь по-дружески.

– Что мы ищем? – спросил Дарт.

– Любые сведения об этом… Доу. – Рэйлин рассеянно пожала плечами. – Кто он такой, где живет и как с ним можно связаться, его жизненные обстоятельства и финансовое положение.

– Надеетесь от него откупиться?

– Рассчитываем понять, с кем придется иметь дело.

Дарт скептически посмотрел на нее, не будучи так уверен, что знания о загадочном наследнике Общины способны переломить ситуацию.

– Кстати о деньгах, – спохватилась Рэйлин. – Вот, возьми. – Она положила на стол бархатный мешочек, на вид полный монет, и лукаво улыбнулась: – Едва не сказала про твою нищету, но раз мы теперь лучшие друзья, то не буду тебя смущать.

Нахмурившись, Дарт молча сгреб подачку, желая лишь того, чтобы Рэйлин исчезла прежде, чем у него закончится терпение.

Оставив последнее слово за собой, она победоносно удалилась. Когда ее перламутровый автомобиль исчез из виду, Дарт отправился на постоялый двор, где остановился Монке. Монеты развязали языки местным работникам, и те охотно доложили, где пропадает их жилец. Монке выбрал для развлечений закрытый клуб «Сан-Порт» – о нем было известно лишь то, что заведение принимало самых почетных и богатых гостей, привлекая изысканными блюдами, элитным алкоголем и приватностью. Попасть туда могли только «избранные», оплачивающие ежемесячный взнос, а Дарт не имел никакого отношения к подобной роскоши, поскольку, как справедливо заметила Рэйлин, кошелек лютенов всегда пустовал. Они находились на обеспечении города и получали в распоряжение ровно столько, сколько хватало на еду и содержание безлюдя, что считалось одной из мер против побегов и бунтов. Ни накопить, ни потратить лишку с их скудным жалованьем было невозможно. Словом, двери «Сан-Порта» были закрыты для таких, как Дарт.

Он подумал о Рине и Рэйлин, предположив, что у кого-то из них есть доступ в клуб богачей. Однако от идеи пришлось отказаться: Эверрайн никогда не питал любви к подобным развлечениям и кичливости, а что касается Рэйлин… встречаться с ней еще раз Дарт решительно не хотел. Хватит с него на сегодня. Конечно, существовали и другие способы добраться до Монке; самый простой – подловить его на постоялом дворе. Однако чутье подсказывало, что люди болтливее и сговорчивее, когда отдыхают. К тому же появление в стенах «Сан-Порта» уже считалось гарантией доверия. Случайные люди туда не приходили, но Дарт собирался исправить это сегодняшним вечером и знал лишь одного человека, способного ему помочь.

Хмельной квартал в дневное время казался заброшенным: пустые улицы, безмолвие, закрытые ставни заведений, дремлющих перед началом новой рабочей ночи. По пути ему встретилось только двое – местный попрошайка и мусорщик, еще не закончивший смену. Его тележка уже была под завязку заполнена мешками, а он упорно пытался затолкать еще три. Один из них лопнул, выплюнув половину содержимого прямо в мусорщика, а тот зашелся грязными ругательствами. Его истошный вопль эхом разнесся на весь Хмельной квартал и преследовал Дарта до самой «Паршивой овцы». Юркнув за дверь, он погрузился в тишину таверны, вдохнул приторный запах солода и меда, от воздуха можно было уже охмелеть.

Темный коридор уводил вглубь служебных помещений, откуда выкатилась пивная бочка под управлением Здоровяка Бола.

– Лютер, рад видеть! – пробасил он, протягивая огромную ручищу, способную раздробить кости пальцев одним пожатием. На сей раз обошлось.

Однажды добродушный здоровяк услышал, что Дарт – лютен, и ошибочно принял это за имя.

– Хозяина ищешь? Так он в подсобке, за кухней. Раскладывает ловушки для крыс.

Кухни располагались в тупике за складами и пивными погребами. Дарт редко захаживал сюда и не сразу нашел путь в лабиринте петляющих коридоров. Наконец он достиг цели и оказался в просторном помещении. Без суеты работников и криков кухарки оно выглядело заброшенным. Хотя обнаружить признаки жизни все-таки удалось. Из-за двери, ведущей в подсобку, раздавались приглушенные звуки – и они, как ни старалась фантазия, совсем не вязались с охотой на крыс. Дарт попятился к выходу, решив, что заглянет позже. Уже в коридоре он услышал, как дверь подсобки хлопнула, и вернулся, поскольку дело было важное.

На кухне он застал Деса, чей внешний вид вмиг разоблачил его: лицо безмятежное, с блуждающей улыбкой, рубашка перекособочена из-за неправильно застегнутых пуговиц. Именно так выглядит человек, расставивший ловушки для крыс. Дарт невольно усмехнулся. Увидев его, Дес вздрогнул, будто привидение встретил, затем пробурчал приветствие и рассеянно взъерошил волосы, оставив на них муку, в которой были выпачканы руки.

– Охотишься на крыс?

– Иногда.

– Одна, кажется, тебя укусила. – Дарт провел рукой по своей шее.

– На себе не показывай, – в шутку пригрозил Дес и поднял воротник рубашки, пытаясь скрыть красное пятно, изобличающее его времяпрепровождение.

В этот момент хрупкая фигурка замаячила за его спиной. Дарт сделал вид, что не заметил ее, дав шанс остаться таинственной незнакомкой из подсобки, однако не всем удалось сохранять ясность мысли в такой нелепой ситуации.

– Простите, я спешу, – пролепетала блондинка, бочком протискиваясь между Десом и кухонным столом. – Работа ждет.

Дарт сразу узнал в ней местную стаканщицу Солу. Ее одежда была напрочь испачкана в муке – там, где блуждали руки несостоявшегося крысолова. Несколько следов имели четкий отпечаток его ладоней. Когда она, смущенно опустив голову, проскользнула мимо, Дарт успел шепнуть ей пару слов, после чего Сола судорожно принялась отряхивать платье.

– У меня к тебе дело, – повернувшись к Десу, сказал он как ни в чем не бывало. Дарт привык к выходкам друга и ситуациям разной степени неловкости, в которые тот втягивал его. Удивляться уже не приходилось.

Он кратко объяснил, зачем пришел, пока друг заново застегивал пуговицы на рубашке.

– Попасть в «Сан-Порт» не так просто, – ответил Дес. – Ты хоть представляешь, как работают такие заведения?

Пропустив справедливый вопрос мимо ушей, Дарт выдал главный аргумент:

– Завтра Монке уезжает. Это последний шанс его поймать.

– Ладно, к вечеру что-нибудь придумаю. – Дес устало вздохнул и, заметив замешательство Дарта, спросил: – Нужно сделать что-то еще, о чем тебе сложно попросить?

Дарт и впрямь сомневался, стоит ли озвучивать мысли, никак не касающиеся ни дела, ни его самого. Он никогда не читал другу морали и не следил за тем, как стремительно меняется его окружение. Порой он удивлялся, что какая-нибудь пассия оставалась с ним надолго, а потом случайно узнавал, что это были три разных, просто очень похожих между собой девушки. Он бы промолчал и сейчас, если бы Дес всю прошлую неделю не мучил его рассказами о прекрасной солистке бродячей труппы, что проездом оказалась в Пьер-э-Метале. Он ходил на выступления по всем тавернам и кабакам Хмельного квартала, переживал из-за ее отказов познакомиться, а когда она укатила в соседний город, поехал следом, чтобы в двадцатый раз послушать незатейливый репертуар, который к тому времени уже знал наизусть. Дарт наивно полагал, что другом движут искренние чувства, а теперь не понимал ничего.

– Не знал, что вы с Солой, – осторожно сказал он, не желая показаться навязчивым или любопытным.

– Мы не вместе, – коротко ответил Дес.

– А что с той певицей?

– Ее зовут Чармэйн.

– Рад за нее. Так что с ней? Я слушал рассказы о ней неделю и вправе узнать, чем все закончилось.

Вначале Дес рассеянно пожал плечами, как будто сам не знал финал этой истории, но все-таки ответил:

– Чармэйн научила меня не увлекаться приезжими девушками. Они появляются яркой звездой, ослепляют сердце, а в следующий миг исчезают, оставив тебя в темноте.

В этот момент в мыслях Дарта мелькнуло имя Флори, но он тут же одернул себя, словно подумал о чем-то запретном.

– В Пьер-э-Метале проще, здесь все знакомо и привычно, хоть и выбор ограничен, – продолжал Дес, скорчив гримасу мыслителя, что, как он рассчитывал, придало ему должной серьезности.

– Интересно, что ты будешь делать, когда в городе закончатся девушки?

– Перееду.

Они переглянулись и засмеялись, а потом так же дружно замолчали.

– Зря ты так с Солой, – неожиданно для самого себя выдал Дарт. Только он дал волю мыслям, как одна из них вырвалась словами, полными осуждения.

– Да ладно тебе, не драматизируй, – отмахнулся Дес, считая, что и на сей раз прикроется вольными взглядами на жизнь. – Я ей ничего не обещал.

– Ведешь себя как твой папаша.

В глазах друга вспыхнула обида.

– Эй, расслабься. И, кстати, про это. В «Платьях на пол!» еще надеются, что ты осчастливишь кое-кого своим присутствием. Тебя там частенько вспоминают.

– Да неужели?

– Спрашивают, что случилось, а я отвечаю, что ты запал на благочестивую девушку и теперь из кожи вон лезешь, чтобы ей соответствовать.

На миг Дарт потерял над собой контроль и не сразу осознал, почему вдруг Дес запрокинул голову назад и закрыл лицо руками. Затем тот подвигал челюстью, куда пришелся удар, и прокряхтел:

– И что это изменит, дружище? Она вернется и прыгнет в твои невинные объятия?

– Заткнись! – сквозь зубы процедил Дарт, сжимая кулаки. Первый раз он бил неосознанно, но сейчас находился на грани того, чтобы врезать снова. И, сделай он так, это было бы самое взвешенное решение в его жизни.

– По старой дружбе готов предоставить свое лицо, чтобы ты выместил всю злость и досаду. Ну же!

Едва сдержав новую волну гнева, Дарт развернулся, чтобы уйти. Кто-то должен был прекратить это.

– Лучше быть честным с каждой, чем врать одной, – бросил ему в спину Дес.

– Что? – Дарт застыл на пороге и обернулся. Смесь из самых разных чувств бурлила в нем, словно кипящее масло. Казалось, оно вот-вот прожжет тело насквозь и вскоре от него ничего не останется.

– Ты врешь, что сможешь смириться с правилами. Врешь, что готов быть для нее просто другом. Врешь, что согласен ее отпустить. Думаешь, это честнее?

– Да пошел ты! – только и смог сказать он, после чего вылетел в коридор как ошпаренный.

– Я уже в пути. Встретимся на повороте, – донеслось ему вслед.

Дарт не помнил, как вернулся домой. Ноги сами, по привычке, привели его в Голодный дом. Будь он с закрытыми глазами, в плену хмеля или как сейчас, – чувствуя себя слепым и пьяным одновременно, – Дарт всегда возвращался к безлюдю, точно сам состоял из железа и тянулся к магниту против собственной воли.

Бо, как обычно, встретил его у дверей и не успокоился, пока не привлек внимание. Усевшись на нижних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, Дарт позволил псу облизать ему лицо и уши. Не сказать, что в этом было что-то приятное, Дарт бы с радостью заменил подобные нежности на что-то более практичное: например, чтобы питомец замешивал угольную одурь и приносил ее в постель, спасая от похмелья. Правда, существовал риск, что пса с такими способностями тут же прибрал бы к рукам Дес.

Имя друга отозвалось зудящим в груди разочарованием. Ссоры с ним случались редко, но совершенно некстати. В минуту, когда Дарт нуждался в его помощи, их угораздило сыграть партию в «молчуна». Так в местных тавернах называли незатейливое развлечение. О нем обычно вспоминали под конец вечера, когда посетители становились смелее и безрассуднее. Суть игры заключалась в том, что двое соперников, определенных жребием, затевали словесную перепалку. Победителем становился тот, кто своим изобретательным оскорблением мог вынудить противника пустить в дело кулаки. Собственно, это зачастую и провоцировало драки в Хмельном квартале. Бывало, участники становились непримиримыми врагами и в жизни, превращая забаву в причину совсем нешуточной мести. Несмотря на последствия, развлечение нравилось всем. Зрителей привлекали не только зрелищность и накал страстей, но и разглашенные тайны, которыми щедро сыпали игроки. Дарт помнил, как однажды в «Паршивой овце» жребий выпал супружеской паре. Их словесная перепалка превратилась в грандиозный скандал с рассекречиванием таких пикантных подробностей, что партию пришлось прервать. Впрочем, это не спасло сам союз. Выдворенные из таверны, муж с женой продолжили ругань на улице, а наутро явились в контору, чтобы разорвать брак.

Ни Дарт, ни Десмонд в «молчуна» не играли, во многом из-за того, что боялись оказаться противниками. Если бы такое произошло, их дружбе наверняка пришел бы конец. Они знали друг о друге то, что принято помещать в платяной шкаф к остальным скелетам и запирать на ключ. И пусть опыта им недоставало, зато многочисленные партии, виданные в местных заведениях, сделали из них толковых игроков. Дес справился за пару ходов, безошибочно определив его больное место.

Флори. Как странно, что один человек может быть и главной слабостью, и главным источником силы. Подумав о ней, Дарт неосознанно поправил на шее цепочку с карманными часами, подаренными ею. Ему нравилось носить их на теле, ощущать тяжесть и холодное прикосновение металла, слышать мерное тиканье и утешать себя надеждой, что часовой механизм знает решение его проблем. Пару раз он и впрямь поверил в это. Впервые – когда решился проверить, поможет ли мелодия, заключенная в механизме, успокоить Тринадцатого. Тогда эксперимент провалился, и, если бы не Дес, все снова закончилось бы битыми зеркалами и стеклами. Долгое время Дарт боялся повторить попытку, но стремление подчинить себе способности одержало верх. В другой раз он не стал звать друга на помощь и рассчитывал только на себя. Помогла ли сила убеждения, или сама усыпляющая колыбельная из часов, но ему удалось подавить желание все крушить и ломать в поисках подходящих осколков. Он собирал их не для того, чтобы напасть на кого-то или причинить вред себе. Он защищался. Осколок под подушкой, под кроватью, в кармане – много осколков, способных отпугнуть тех, кто попытается на него напасть. В приюте ножей было не достать, пожаловаться – некому. Воспитанники кучковались, образовывали шайки, осознавая, что выжить здесь можно только вместе. Одиночкам вроде Дарта приходилось искать другие способы обороняться. Нездоровая тяга к осколкам стала въедливой привычкой и захватывала его разум всякий раз, когда частности выпускали Тринадцатого.

Сегодня, чтобы провернуть дело самому, снова придется рискнуть. Дарт задумался, какая из личностей справится лучше. Циркач слыл ловкачом и хитрецом, детектив обладал предусмотрительностью и подмечал детали, охотник добивался желаемого напористостью, художник больше полагался на собственное обаяние, изобретатель мог строить в воображении сотни грандиозных планов, но тушевался, когда дело доходило до реализации. Вот и сейчас Дарт, имея в арсенале такой выбор личностей, не знал, как ему поступить. Войти в «Сан-Порт» под видом выступающего циркача? Или надеть лучший костюм и отыграть роль одного из гостей? Проскользнуть тенью, как это сделал бы безделушник, или двинуться напролом, как предпочитал действовать охотник? Множество личностей только все усложняли: один план наслаивался на другой, и в итоге Дарт не мог выстроить в голове ничего дельного. Единственное, в чем он был уверен после долгих раздумий, – полагаться на изобретателя нельзя. Его стихия – чертежи устройств и тихое уединение, в реализации хитроумных планов он не силен. Ловкость циркача тоже вряд ли пригодится. От личности художника он также отказался, поскольку его обаяние привлекало девушек, а для расположения Монке вряд ли понадобилось бы. Охотник действовал слишком прямолинейно и резко, тогда как в деле требовалась осторожность или, как сказал бы Рин, деликатность. Доверять безделушнику тоже не стоило: он хоть и отличался проворностью, но мыслил как подросток, а подростку такое задание не доверишь. Вот так, исключая одну личность за другой, Дарт остановил выбор на детективе – у него была хорошая интуиция, он обращал внимание на детали и умел повернуть разговор в нужное русло. Идеальный вариант.

Дарт щелкнул кнопкой на часах, их крышка мягко откинулась, выпустив наружу печальную мелодию. Услышав первые ноты колыбельной, он судорожно вздохнул. Циферблат показывал шесть часов вечера. На подготовку оставалось немного времени. Как удалось выяснить, сбор гостей в «Сан-Порте» начинался в восемь, за час до открытия сцены. Следовало поторопиться.

Дарт встал со ступенек, потревожив дремавшего рядом Бо, и поднялся в спальню, чтобы переодеться. Детективу предназначался удобный костюм из тонкой шерсти, но сегодня, нарушив традицию, он выбрал одежду другой личности. Тоже костюм, но принадлежащий художнику. Джентльменская «тройка» досталась ему вместе с безлюдем, как и несколько других вещей: цирковой камзол, охотничья куртка, фартук повара и видавший виды полосатый халат. Весь гардероб не стоил столько, сколько один этот костюм, а тот ничуть не проигрывал дорогой одежде Рина, пошитой по индивидуальному заказу.

Дарту было плевать на стоимость обертки, в которую ему приходилось облачаться, но другие люди обращали на это пристальное внимание. Он всегда выбирал личность художника или хотя бы его наряд, если хотел вызвать доверие и заручиться поддержкой. Сегодня Дарт рассчитывал, что добротный костюм и сообразительность детектива сыграют в его пользу.

Он делал все нарочито медленно: копался в шкафу, подбирал рубашку, зацепив вешалку за дверцу, рассматривал пиджак, отряхивая его от воображаемых пылинок. Так он оттягивал момент обращения в другую личность. Процесс этот отнимал много сил и всегда проходил непредсказуемо. Порой после такой перемены у него кружилась голова, а бывали случаи, когда метаморфозы вызывали неприятную дрожь в теле, будто внутри переключался механизм, элементы которого резонировали от вмешательства.

Дарт предусмотрительно оставил костюм на вешалке и лег на кровать. Перевоплощаясь, лютены теряли сознание. Обморок длился пару секунд, но их хватало, чтобы перейти из одного состояния в другое. Дарт медленно опустил веки и сосредоточился на образе: циферблат частностей с двенадцатью фигурками и стрелка, скользящая по кругу. Раньше ему было достаточно перевести ее вручную, но теперь он старался не упрощать задачу, а учился самостоятельно, без помощи безлюдя, обращаться со своей силой. Его пальцы сжали часы на цепочке. Пусть они не спасали от появления Тринадцатого, но придавали уверенности. Дарт сфокусировал внимание на звуках: басовитое тиканье частностей, мерный ритм механизма на груди и глухой стук сердца. Когда они слились в один, он мысленно перевел стрелку на латунную фигурку в форме круга с лабиринтом внутри и потянулся к личности, которая была способна решить эту головоломку.

Детектив. Его образ имел четко очерченные границы и острые края. При соприкосновении с ним Дарт ощутил вспышку боли и погрузился в темноту. Когда он очнулся, то почувствовал на щеке что-то теплое и вязкое. Сел, стараясь дышать как можно глубже и ровнее, утер кровь. Каждое обращение сопровождалось резким скачком давления, что нередко вызывало кровотечение из носа. Телу требовалось привыкнуть к новым условиям.

На ватных ногах Дарт поплелся в ванну, чтобы умыться. Вначале личность детектива воспринималась как инородный предмет, помещенный в его голову, а потом ощущение медленно угасло.

Облачившись в свой лучший костюм, он покинул дом с тяжелым сердцем и нарастающим волнением. Интуиция подсказывала, что ничего не сработает, но упрямство твердило, что стоит хотя бы попытаться. В крайнем случае можно поменять личность на хмельного, знающего толк в применении силы и грабежах (Дарт надеялся, что ничего из этого ему не понадобится).

Здание «Сан-Порта» ничем не выделялось из общего архитектурного ансамбля, оправдывая статус особого заведения. Человек незнающий наверняка прошел бы мимо, даже не помыслив о том, что скрывается за тяжелыми деревянными дверьми. С виду здесь могла располагаться академия, городская контора или что угодно – все здания на Озерных землях выглядели солидно и роскошно.

От простых увеселительных заведений «Сан-Порт» отличало отсутствие вывески и суеты вокруг. Гости прибывали по одному или парами, выскальзывали из автомобилей и тут же ныряли в двери, распахнутые перед ними. Все происходило так быстро, что порой трудно было разглядеть лица.

Какое-то время Дарт наблюдал со стороны, пытаясь узнать кого-нибудь. Ему предстояло назвать подходящее имя, чтобы охрана его пропустила. Он начал вспоминать местных богачей: ему нужен тот, кто состоял в закрытом клубе, но сегодня на вечер не пришел. Горъюсты и рассудители, крупные фермеры, владельцы строительных компаний, промышленники, торговцы, землевладельцы, высшие чины, властители города… Он перебрал всех. Сегодня был выходной день, середина лета: в такое время фермерам не до развлечений, в отличие от торговцев; после Ярмарки они заработали столько, что могли себе позволить кутить остаток сезона. Горъюсты наверняка тоже прохлаждались, поскольку заседания проходили только в будни. Представители власти, получая деньги из городской казны, могли отдыхать в любой из дней и не вылезать из «Сан-Порта» неделями. Наверняка каждого завсегдатая знали в лицо, а значит, никто из городской управы не мог служить прикрытием. Предугадать действия остальных оказалось еще сложнее, поэтому Дарт выбрал личность некоего Горана Адамайна – фермера, владеющего пшеничными полями на юге Пьер-э-Металя.

Дождавшись, когда распахнутые двери проглотят очередную порцию гостей, Дарт решительно шагнул следом. На входе его встретили двое портье в униформе и кипенно-белых перчатках. Круглые фуражки-таблетки, держащиеся на головах при помощи резинки, носил весь обслуживающий персонал. Одинаковая форма и будто приклеенные улыбки делали портье почти близнецами – и действия их были столь слаженны, будто управлялись единым механизмом. Они в унисон поприветствовали Дарта и попросили представиться. С трудом он выдавил из себя присвоенное минуту назад имя и замер в ожидании, когда один из «близнецов» уткнулся в список участников. Заметив, как сквозь натянутую гримасу проступает искренняя растерянность, Дарт понял, что просчитался. Ну, конечно, разве ему могло повезти?

– Простите, – виновато сказал второй портье и, выхватив у напарника плашку со списком, поспешил исправить заминку. – Одну секунду…

Пока он водил пальцем по строчкам, губы его беззвучно двигались, проговаривая фамилии. К тому времени, как он дошел до последней, убеждаясь, что названной персоны там нет, за спиной Дарта скопилась небольшая очередь. Грузный мужчина, пыхтящий, как паровой котел, возмутился, что его заставляют ждать. Портье, не занятый списком, выкрутил улыбку на максимум и елейным голосом пообещал разобраться за пару секунд. Дарту следовало поторопиться.

– Это недоразумение, – попытался возразить он. За его спиной раздались недовольные возгласы. Дарт понял, что терпение гостей иссякает и они готовы без участия портье выдворить его вон. – Мой помощник должен был все устроить. И если это чья-то ошибка, то я…

– То вы пройдете по моему приглашению, дорогой друг, – раздалось позади Дарта.

Он обернулся и увидел, как сквозь недовольную толпу протиснулся Дес. Его волосы были непривычно прилизаны, а изысканный пиджак, под который забыли надеть рубашку, сверкал латунными пуговицами в два ряда.

– Добрый вечер, господин Гленн! – в унисон воскликнули портье. Список исчез за ненадобностью.

Дес ответил им легким кивком головы и, выудив из кармана пару монет, одну за другой подбросил их в воздух. Руки в белых перчатках взметнулись вверх, будто птицы, и ловко поймали монеты на лету. «Чудесно!» – буркнул под нос Дес и прошествовал мимо.

Дарту оставалось только засеменить следом, как послушной собачке, сопровождающей хозяина. Не успел он объясниться с другом, как их встретила другая служащая «Сан-Порта» – статная девушка с каштановыми волосами, туго затянутыми в хвост. В ней было столько гордости, что причудливую фуражку-таблетку она носила будто корону. Девушка проводила их за свободный стол, и в работу включились официанты. Язык не поворачивался назвать их, изысканно приодетых и учтивых, просто «стаканщиками» из таверн. Это были какие-то элитные стаканщики, эволюционировавшие до отглаженной формы и хороших манер.

Дарт растерялся, когда ему в руки вложили деревяшку с меню: названия блюд оказались незнакомыми и больше напоминали древние заклинания – длинные, труднопроизносимые. Прочитав это вслух, можно было ненароком вызвать демона. Богатого, очень богатого демона. Дарт не стал рисковать и выбрал единственное из известных ему наименований – сырный хлеб. Друг предостерегающе покосился на него и исправил ситуацию тем, что заказал две порции «чего-то там», не забыв про выпивку. Избавившись от официантов, чья услужливость граничила с навязчивостью, Дес склонился к Дарту и тихо проворил:

– Хватит делать испуганное лицо. Выглядишь так, будто здесь впервые.

– Зато ты, как я смотрю, местная знаменитость, – проворчал Дарт, припомнив, как портье сразу узнали в нем господина Гленна. Удивительно, что Дес, отказавшийся от фамилии отца, иногда пользовался ею. – И часто ты здесь бываешь?

– Захаживаю иногда, – уклончиво ответил Дес.

– И называешься фамилией, которую якобы презираешь?

– Меня давно знают тут как Гленна, – он пожал плечами. – С двенадцати лет я таскался за отцом по таким заведениям. Много где бывал, многое видел…

– Ты об этом никогда не рассказывал.

– Ну, это и не повод для гордости. – Дес цокнул языком и беспокойно заерзал на стуле, всем видом показывая, что тема ему неприятна.

Дарт умолк и обвел взглядом зал. Пол и стены были обшиты бежевым мрамором, в его глянцевой поверхности отражались огни люстр, низко свисающих с потолка. Свет искрился в бокалах, преломлялся в украшениях дам, озарял лица служащих, чьи улыбки сияли ничуть не меньше драгоценностей.

Дарт не удержался от вопроса:

– Ты же не платишь взносы за участие?

– Конечно нет, – фыркнул Дес. – Я не идиот, чтобы регулярно спускать кучу денег на то, чтобы мое имя не вычеркнули. Господин Гленн у них в списках есть, а я им так примелькался, что моя наглая рожа работает как пропускной жетон. Неловко признавать, но иногда я пользуюсь привилегиями отца.

– Чтобы поесть блюда с названиями, которых не выговорить?

– Чтобы встретить девушек с именами, которых не выговорить.

– Изобретательно.

Дес постучал указательным пальцем по виску. Он обладал особым видом сообразительности, помогающей ему находить выход из самых разных ситуаций и получать желаемое.

– Кстати, назвался ты неудачно, – заявил Дес, дабы сменить тему. – Адамайн уже не состоит в клубе. Неурожайный год сильно бьет по карману фермеров, и в первую очередь им приходится отказываться от сомнительных удовольствий вроде членства в «Сан-Порте».

– Дурак, – пробормотал Дарт, обращаясь к себе. – Мог бы и догадаться.

– Ага.

Они помолчали, пока официант выставлял на стол бокалы с пуншем. Тонкий хрусталь, в котором плескался темно-красный напиток, не имел ничего общего с дешевыми стаканами из таверн, но в руках Деса смотрелся так же уместно, как грубое мутное стекло. Он сразу опустошил свой бокал, а затем, спросив у Дарта разрешения, разделался и со вторым.

– Ну-с, – потерев руки в перстнях, сказал Дес. – Теперь я в деле. Кого мы ищем?

Дарт знал только фамилию и теперь ругал себя за то, что не удосужился расспросить о том, как Монке выглядит. Пришлось признаться, что в спешке упустил важный момент. Дес хмыкнул, одернул лацканы пиджака и жестом подозвал одного из официантов.

Спустя пару реплик они знали, что господин Монке сидит в противоположном конце зала и пришел сюда один.

– Как я его понимаю, – пробормотал Дес, на чьих губах снова заиграла хитрая ухмылка.

Они встали из-за стола и направились через весь зал в закуток перед сценой с опущенным занавесом. По пути Дарт судорожно пытался придумать, как начать разговор. Детектив, несмотря на способности, оказался не готов здраво мыслить в чуждой ему обстановке, да еще под любопытными взглядами гостей. Вероятно, завсегдатаи клуба разглядывали его, потому что не узнавали, а новенькие в любом сформировавшемся коллективе вызывали всеобщий интерес и затаенную враждебность.

Наконец, их путь завершился у большого стола, заставленного блюдами. Его занимал худощавый, будто бы сплющенный по бокам, молодой человек. На фоне щедрого застолья он смотрелся комично, поскольку слабо верилось, что этот дрыщ способен вместить в себя столько еды. Возможно, он кого-то ждал, но им повезло застать его в одиночестве, что увеличивало шансы на успех.

Монке владел землями на севере и управлял активами, перешедшими ему от отца. Толку от этого управления, по слухам, не было никакого, но богачи могли позволить детям любые игрушки. Теперь Монке дорос до того, чтобы изображать серьезного дельца, и, кажется, неплохо вжился в образ. Весь его вид излучал принадлежность к бомонду: каштановые волосы набриолинены, губы-линии капризно изогнуты, лицо надменно и холодно.

Заметив перед собой двух неопределенных личностей, Монке удивленно вскинул одну бровь. Вторая, с выбритой вертикальной полосой, осталась неподвижна.

– Монке, рад тебя видеть! – воскликнул Дес, словно приветствовал давнего знакомого, и без приглашения уселся напротив. Затем вальяжно откинулся на спинку стула, обозначив, что собирается задержаться надолго.

– Мы знакомы? – сухо отозвался Монке, не торопясь рассыпаться в ответных приветствиях.

– Скорее всего, нет. Хотя наши отцы прекрасно знают друг друга. Так что заочно мы с тобой товарищи. Сколько о тебе слышал, столько мечтал познакомиться.

Слова польстили Монке, и он заметно подобрел.

– Что ж, я могу осуществить эту мечту прямо сейчас. Даулеткерей Беккали Монке. А ваши имена, господа? – Он бросил взгляд на Дарта и снисходительно сказал: – Присаживайся.

Дарт, потрясенный его замысловатым именем, послушно опустился на стул рядом с другом.

– Дейлор Максимиллиан Гленн, – без запинки проговорил Дес. Удивительно, как легко он вернулся к настоящему имени, от которого пытался избавиться уже несколько лет.

– Кажется, я о тебе слышал. – Монке задумчиво постучал по столешнице, словно нарочно демонстрируя увесистые перстни на пальцах.

– Лесопильное производство. Крупнейшее на западе, – представился Дес, протягивая руку, унизанную перстнями попроще; никаких разноцветных каменьев, только холодная сдержанность червленого серебра.

– Землевладельцы. Крупнейшие владения на севере.

Они обменялись рукопожатием, стукнувшись перстнями, точно стаканами, по крайней мере, звучало очень похоже. Их знакомство происходило по всем правилам, принятым у богачей. Вначале следовало назвать полное имя, чтобы обозначить статус, – чем оно длиннее, тем больше капитал. Затем указывался род деятельности, чтобы собеседник понял, насколько полезным для него окажется эта встреча. Дальнейшее общение Монке и Гленна могло принести обоим неплохие перспективы: северные земли славились древесиной, особенно город Фористале, откуда и был родом Монке. Производственных мощностей для обработки не хватало, а потому большая часть сырья уходила прямиком на лесопилки. Дарт видел, как лицо Монке меняется, пока в его голове просчитываются выгоды. Хитрый взгляд вцепился в Деса, который представил Дарта. Вернее, он успел сказать только «А это мой…» и сложить губы трубочкой, чтобы назвать его другом. Дарт вовремя спохватился и перебил:

– Счетовод.

Это было больше похоже на правду. Личность детектива не обладала актерскими способностями, чтобы Дарт смог правдоподобно отыграть ровню этим двоим. Да и наскоро сочинить длинное имя, свое происхождение и влиятельного папашу он не успел бы. Потому оставалось притвориться кем-то, чей статус был ниже и оправдывал его поведение.

– Значит, выдаешь премию походами в элитные заведения? Чудак. – Узкие губы Монке искривились. – Но мне нравится.

Отныне Дарт перестал существовать в их разговоре. Имя его так и осталось неназванным, да и ни к чему им был этот мыльный огрызок. Он стал тенью, никем, что позволило ему пристально наблюдать за Монке, попутно раздумывая над тем, как выудить из него нужные сведения.

Десу отлично удавалась роль богатого сыночка – по правде, он и был им, даже если назло отцу отказался от своего имени и наследства. В обществе местного бомонда, в окружении надменной роскоши он держался легко и естественно, играя по правилам, усвоенным еще в детстве.

Тем временем над сценой зажглись прожекторы, занавес поднялся, и перед зрителями предстали артисты, при виде которых Дес тут же подскочил на стуле, едва не свалившись на пол. Дарт тоже узнал труппу, на чьих выступлениях бывал не раз: вначале в «Паршивой овце», а затем и в остальных тавернах, куда его таскал друг, окрыленный чувствами к солистке. Она стояла в центре, похожая на фарфоровую статуэтку розовощекой пастушки. Ее природная красота не нарушалась ничем, являя очарование естественности: белые кудри, ниспадающие на плечи, кристально-голубые глаза в обрамлении длинных белесых ресниц, румянец на щеках и пухлые губы, которые она все время покусывала от волнения. Зато на остальных грима не пожалели: веки, густо подведенные сурьмой, у скрипачки и клавишницы губы накрашены алым, у музыкантов с аккордеоном и контрабасом – черным. Гитаристу и трубачу каким-то образом удалось избежать размалеванных ртов (вероятно, закончилась краска).

Дес тоже смотрел на сцену, но взгляд его не блуждал изучающе, а был прикован к Чармэйн – прекрасной, недоступной, неуловимой. От внимания Монке не ускользнула его заинтересованность.

– Ты знаешь их? – разочарованно спросил Монке, а потом капризно добавил: – Обещали новинку.

– Просто люблю музыку, – отозвался Дес и, наконец, оторвал взгляд от белокурой певицы.

– Какое приятное совпадение, я тоже! – Землевладелец довольно улыбнулся и, подцепив двумя пальцами моченую сливу, отправил ее в рот. – Угощайтесь. Я заказал полное меню, чтобы выбрать фаворита. Поможете?

Дес с радостью воспользовался приглашением и умыкнул со стола фаршированный гриб. Дарт к деликатесам не притронулся – из-за волнения он бы и куска проглотить не смог. К тому же головокружение после смены личности до конца не прошло, и он боялся, что от любой еды его стошнит.

С началом представления разговор пришлось прервать. Они сидели слишком близко к сцене и не смогли бы перекричать музыку. Мелодия началась с лиричной скрипки, затем ее поддержал ритм контрабаса, а следом вступили остальные. Мотив становился все задорнее, но никто не покидал своих мест и не пускался в пляс, даже когда скрипачка закружила по залу, умудряясь виртуозно играть и выделывать замысловатые па. В перерывах между партиями она успевала делать акробатические кульбиты, а в финале песни растянулась в шпагате. Как бы она ни старалась увлечь зрителей, их взгляды все равно возвращались к Чармэйн. Ее голос – звонкий, чистый, будто хрусталь бокалов, приковывал внимание. Когда она пела, брови ее трогательно складывались домиком, а руки упирались в узкую талию, стянутую корсетом.

Отвлекшись, Дарт упустил момент, когда сам стал объектом интереса. Ему не повезло сидеть с краю и попасть в поле зрения скрипачки, которая бесцеремонно запрыгнула к нему на колени и, продолжив играть партию, двинула плечом в скулу, да так, что он прикусил язык. Когда же назойливая артистка метнулась к новой жертве, Дарт с облегчением выдохнул и на всякий случай отодвинулся подальше, дабы оградить себя от дальнейших поползновений.

Труппа исполнила еще пару заводных песен и ушла под скудные аплодисменты. Прожекторы над сценой временно погасли, занавес опустился, официанты засновали по залу, и вечер снова превратился в чинный ужин. Веселье в представлении завсегдатаев «Сан-Порта» выглядело более чем странно и уныло. Неудивительно, что Дес предпочел этому шумный, безумный, разгульный Хмельной квартал.

– Прелестно, не так ли? – подал голос Монке, обращаясь к Десу, но тот проигнорировал его, занятый другими мыслями.

– Я на минуту, простите. – Он вскочил из-за стола и бросился мимо сцены к двери, за которой минуту назад скрылась вся труппа.

– Куда это он? – пробормотал Монке, хмурясь, как обиженный ребенок, чью игрушку отобрали.

– Поблагодарить артистов, – тут же нашелся Дарт. – Господин Гленн очень щедр.

– А ты, как я вижу, этим пользуешься?

– В смысле?

Монке ухмыльнулся и опрокинул в рот раковину с каким-то морским гадом. Дарт таких отродясь не видел, названия не знал и уж тем более не пробовал, хотя был уверен, что вкус окажется отвратительным. Прожевав, Монке промокнул губы салфеткой и лишь тогда удосужился ответить.

– Посещаешь с ним заведения, которые тебе не по статусу. Принимаешь угощения, за которые не сможешь заплатить…

Дарт почувствовал себя мелким моллюском на тарелке: его бы могли ткнуть вилкой и проглотить, не подавившись.

– Господин Гленн мой друг. И я благодарен, что его не смущает дружба с простолюдином вроде меня. Разве среди ваших приятелей нет обычных людей?

Это была непростительная дерзость, слишком грубый и неумелый намек.

– Есть, – помедлив, все-таки признал Монке. – В людях, как и в землях, я ценю ресурсы. А облагородить можно любую землю и любого человека.

– Ваш друг тоже из помощников?

– Нет.

Повисло неловкое молчание. Чтобы скрыть конфуз, Дарт потянулся к столу, отщипнул от виноградной кисти одну ягоду и проглотил целиком.

Десу хватило бы пары фраз, чтобы разговорить любого, а у детектива не нашлось ни слова, только неутешительный вывод: Монке осторожничал и не был расположен к откровениям. Дарт бросил отчаянный взгляд на дверь за сценой. Проклятие, где же его демоны носят? Стоило о нем подумать, как Дес вернулся, старательно пряча улыбку. Но все было столь очевидным, что не ускользнуло даже от нового знакомого.

– Тебе понравилась та блондинка, певичка? – внезапно спросил он. – Если хочешь, я куплю ее.

Дес опешил. Впервые его маска притворства дала трещину, и сквозь нее проступили истинные чувства: удивление, граничащее с презрением.

– Она певица, а не…

– Да брось, – перебил Монке. – Все они так говорят, пока не предложишь достаточно.

Вцепившись в стол, Дес был готов перевернуть его на человека, сидящего напротив, чтобы стереть с надменного лица гадкую самодовольную усмешку. Они были в шаге от провала, и Монке приближал этот момент каждым словом, жестом, поступком.

– Расслабься, дорогуша, – откинувшись на спинку стула, продолжал он. – Что случается в стенах «Сан-Порта», здесь и остается.

– Кстати, – вмешался Дарт, пытаясь своей наигранной веселостью закрыть брешь в их шатком приятельстве, – в Пьер-э-Метале полно мест для хорошего отдыха, и…

– И в одном из них тебя уже заждались. – Монке прогонял его, как блохастого пса, что путался под ногами.

– В самом деле. Поезжай, – поддакнул Дес. Вспышка гнева прошла, и теперь он снова выражал уверенность человека, у которого есть план.

Дарт встал из-за стола и, вежливо попрощавшись, ушел. И без личности детектива мог бы догадаться, что действует Монке на нервы. Единственный шанс что-то вызнать у него – удалиться и предоставить дело Десу, надеясь, что ему хватит ума и выдержки, чтобы не сорваться.

Дарт не стал ошиваться перед дверьми «Сан-Порта» и остановился поодаль, беспокойно следя за входом. Он прождал достаточно долго – так ему показалось. Ужин стали покидать первые гости. Каждый раз, когда двери открывались, Дарт надеялся увидеть друга, однако тот появился с другой стороны здания, где располагалась пожарная лестница. Оттуда он, кажется, и спустился. Шагнув из темноты под освещение газовых фонарей, Дес брезгливо сощурился и стремительно двинулся вниз по улице.

– Ты должен мне весь алкоголь этого мира. Понял? – выпалил он на ходу.

– Что произошло?

Дес не ответил, только ускорил шаг, едва не перейдя на бег.

– Ты в порядке? – спросил Дарт чуть погодя, когда они свернули в безлюдный проулок, где друг оставил ржавую колымагу.

– Нет, – мрачно отозвался он. – Я разбил бутылку дорогущего кальвадоса о голову дорогуши.

– Ты горюешь о кальвадосе или о Монке? – уточнил Дарт, забираясь в автомобиль. Кажется, им следовало поскорее уносить ноги. – Что с ним?

– Впитался в ковер, смешался с осколками.

– Надеюсь, ты не о Монке.

Дес устало вздохнул и закатил глаза.

– Он жив-здоров, просто немного разбит из-за испорченного вечера, но ты можешь вернуться к нему и утешить.

– Он что-нибудь рассказал?

– Кое-что предложил, – хмыкнул Дес и замолчал, предлагая угадать.

– Разделить с ним кальвадос и курительную смесь?

– Кальвадос, курево и официантку, которая их принесла.

– Отлично, – уныло пробормотал Дарт. – Все, что мы выяснили, это предпочтения Монке.

Дес завел мотор и осторожно тронулся с места. Руки в перстнях на погнутом обшарпанном руле смотрелись нелепо, особенно после слепящей роскоши «Сан-Порта». Зато теперь Дарт чувствовал себя в своей стихии разрухи и нищеты.

– Монке дал наводку, – с самодовольной усмешкой сообщил Дес, когда вырулил на дорогу. – Говорит, ей известно, где искать Доу. И ты не представляешь, кто она… Твоя хорошая знакомая, кстати. Лина.

Танцовщица из клуба «Платья на пол!», куда они изредка захаживали вместе. Она была там главной звездой и пользовалась особыми привилегиями: имела личную комнату и могла сама выбирать компанию на ночь, если того желала. Так Дарт с ней и встретился, а после они стали кем-то вроде приятелей. Благодаря Лине, показавшей ему все тайные ходы в здании, он придумал хитроумный способ удирать от следящих, что не раз выручало его. Проводя с ним вечера, она таскала из кухни бесплатный алкоголь, с любопытством расспрашивала о службе лютена и шутила, что их работа схожа тем, что отрицает чувства.

К тому моменту, когда Дарт и Дес добрались до Хмельного квартала, его улочки уже заполнились разгульными компаниями, торговцами и воришками, ищущими легкой наживы. Пару раз их грохочущая колымага едва не наехала на пьянчуг, которых так и тянуло под колеса, а один из них умудрился швырнуть в дверь бутылку, сопроводив бросок потоком отборной брани. Дес затормозил посреди дороги, намереваясь разобраться со смельчаком, и Дарту стоило огромных усилий угомонить друга.

– Ладно, – сдался он, – обещаю никого не бить, пока ношу этот пиджак.

Приехав на место, они пристроили машину в тупике между домами и направились на задворки, чтобы пробраться через черный ход. Однако сегодня судьба играла против них, и Дарт убедился в этом, когда обнаружил запертую дверь. Проклятие! Они обогнули здание и направились на мерцающий свет вывески, что зазывала прохожих в заведение с говорящим названием «Платья на пол!».

Веселье было в самом разгаре: играла музыка, смеялись люди, а вокруг клубился сладкий дым. У входа стоял вышибала. Ему уже накидали монет, и он, задобренный, без лишних расспросов пропустил Дарта и Деса наверх.

На втором этаже располагались «танцевальные комнаты», где посетители могли уединиться. Чтобы попасть туда, следовало преодолеть рубеж – дежурного, открывающего решетчатую дверь только после оплаты.

Коридор по ту сторону казался полосатым, будто расчерченным карандашными линиями. И фигура, занимавшая сразу три полосы, выглядела плоской, картонной. Но вот она задвигалась и превратилась в пожилую даму с брезгливым выражением лица. Оставалось догадываться, каким ветром ее сюда занесло. Обычно здесь дежурил амбал, способный в два счета разобраться с нарушителями порядка, что в подобных заведениях случалось нередко. А эта щуплая бабуля могла разве что настучать дебоширу тростью, припрятанной в углу как секретное оружие.

– Томный вечер, – прокряхтела она, подражая приветствию здешних девиц. – Кого надо?

– Лина из Пурпурной, – ответил Дарт.

– И? – то ли спросила, то ли икнула она и подозрительно сощурила крысиные глазки: маленькие, хитрые, чуть навыкате.

– Что «и»?

– А твой друг пока на коленках у меня посидит? – проворчала она сердито. – Кто вторая?

Пока Дарт думал, что ответить, Дес ляпнул:

– Мы вместе.

Пожилая дама смерила их двоих оценивающим взглядом, а затем изрекла:

– Рада за вас, но Лина никого не принимает. Выбирайте другую, мальчики.

Дес отпрянул от решетки, растеряв весь запал переговорщика, а Дарт, наконец, сообразил, как выйти из глупой ситуации.

– Она меня знает. Передайте, что к ней пришел Дарт.

– Дружочек, значит? – с хитрой, крысиной ухмылкой переспросила дежурная и поудобнее устроилась на стуле, явно не собираясь куда-то идти и о чем-то спрашивать.

Вместо этого она открыла шкатулку, лежащую у нее на коленях, – ящик для денег со встроенными в крышку счетами. Послюнявив палец, пожилая дама принялась деловито щелкать деревянными костяшками, подводя странные, одной ей понятные вычисления. Полученная сумма оказалась внушительной.

– Ого, как-то многовато, – присвистнул Дес, за что получил гневный взгляд с той стороны решетки.

– Вас тоже «ого, как многовато», – процедили ему в ответ. – Платите или проваливайте.

Дарт молча выгреб из кармана монеты, отсчитал и, просунув руку через прутья, высыпал все в шкатулку, которую ему нетерпеливо подсунули. После оплаты замок открылся, и дверь отъехала в сторону с грохотом вагонетки, промчавшейся по тоннелю.

– Дорогу найдете? – лениво спросила дежурная и довольно гикнула, когда Дарт ответил, что справится сам. Вдвоем с Десом они зашагали по длинному коридору со множеством дверей по обе стороны и вдогонку услышали предупреждение: – Если она откажет, деньги не верну!

Дверь в комнату Лины была выкрашена в пурпурный цвет, и раньше Дарт считал, будто это что-то значит. Он пытался найти закономерность или логику в распределении по цветам, пока не узнал историю о том, что для покраски использовали остатки материалов, купленные по уценке. Вот и весь секрет местного антуража. Куда интереснее дело обстояло с деревянными шкатулками, прикрепленными к дверям подобно почтовым ящикам. Так принимали монеты за анонимность. Заплативший мог быть спокоен, что его визит сюда останется тайным.

Дарт постучал и через несколько мгновений получил разрешение войти. В полумраке комнаты дым от благовоний выглядел воздушными лентами, что вились и таяли вокруг единственного источника света – громоздкого канделябра, вмещавшего больше десятка свечей. Он стоял у прикроватного столика, больше напоминавшего табуретку, а на самой постели в груде смятых тканей сидела Лина. Ее плечи торчали из-под простыни, в которую она куталась, точно в кокон, черные кудри были небрежно собраны на макушке, но несколько прядей спадали на лицо, отбрасывая причудливые тени.

При виде Дарта она радостно встрепенулась, но потом, заметив второго, сердито нахмурилась. Их приятельская встреча грозилась обернуться скандалом и позорным изгнанием за дверь. Лина могла себе это позволить.

– Я думала, ко мне опять эта карга приперлась. Хотела послать ее, а тут вы. Вот вы тогда и проваливайте!

– Мы пришли поговорить, – кротко вступил Дес, сама невинность. Дарт никогда не видел, чтобы друг так улыбался: мягко, почти застенчиво.

– Я не занимаюсь словоблудием, – фыркнула Лина и перевела укорительный взор на Дарта: – И не помогаю тем, кто вспоминает о моем существовании, только если ему что-то нужно.

Он почувствовал укол совести, но вовсе не из-за упреков, а потому что признавал свой обман. На самом деле не было веских причин, чтобы тащить Деса с собой, просто Дарт не хотел наведываться сюда в одиночку. Он подозревал, что Лина обижена его давним отсутствием, а объясняться с ней не собирался.

– Извини. – Дарт не нашел больше ничего, что мог бы сказать ей. – Можно войти?

Пауза. Острый взгляд. И, наконец, кивок. Лина была вспыльчивой, но отходчивой. Когда дверь закрылась за ними, первым делом она сказала:

– Слышала, решетка гремела. Вы что, заплатили этой карге? Чего ради?

– У нас деловой визит, – пошутил Дес, но Лина даже не улыбнулась.

– Мы ищем Аластора Доу.

– Кто вас прислал? – голос ее предательски дрогнул. – Следящие? Община? Папаша Монке?

– Сам Монке и прислал. Говорит, тебе известно, где пропадает ваш общий друг, – ответил Дес. Он уже освоился в комнате и расположился на ковре: вытянув ноги, прислонившись спиной к стене.

– Расскажи о нем, – попросил Дарт, по-прежнему стоя у двери. – Дело важное.

Она выдержала долгую паузу, задумчиво покрутила прядь у виска и, наконец, сдалась.

– Ладно. Я расскажу, потому что считаю тебя хорошим человеком, Дарт.

Лина строго посмотрела на него, будто предупреждая, что будет с ним, если он предаст ее доверие, и устроилась поудобнее, готовясь к долгому разговору.

– Я родом из Больи, маленькой деревни с той стороны холмов, – начала она. – В пятнадцать меня забрали из приюта и отправили работать в Общину. Там я и встретила Ала. В те годы его отец уже заправлял всеми и был одержим своей верой. Мы сбежали из Общины, как только смогли. Ярмарочные торговцы подобрали нас и привезли в Фористале. Мы бедствовали, пока я не попала в таверну танцовщицей, где меня заметил Монке. Он предложил работу в семейном поместье: вначале туда перебралась я, а потом и Ал. Мы согласились выполнять мелкие поручения всех домочадцев, зато получили крышу над головой и верного друга в лице Монке. Вы ни за что не поймете, что для каждого из нас значила эта дружба. Мы обрели дом, семью, свободу. То, о чем не могли мечтать сиротка из Больи, сын одержимого фанатика и мальчик в золотой клетке. – Она печально улыбнулась, а когда продолжила, из ее голоса исчезла прежняя теплота: – Наш Монке был одинок и несчастен. В их огромном доме не нашлось того, кто бы его выслушал и принял, пока он не встретил нас. Три года мы были неразлучны, а потом папаша Монке внезапно вспомнил о сыне. И знаете, что этому послужило? Появление богатой невесты.

Лина замолчала, сжав кулаки от бессильной злобы, вызванной этим воспоминанием. Ни Дарт, ни Дес не посмели поторопить ее или задать вопрос, и на время комнату заполнила вязкая тишина.

– Все эти «выгодные браки» похожи на разведение породистых собак, вы не находите? – вдруг спросила она, а затем пояснила: – Есть у богачей придурь. Они женятся на достойных, чтобы увеличить семейный капитал. Ложатся в постель, чтобы родить наследника. Стараются урвать побольше, чтобы сколотить приличное состояние для своих детей. А потом заставляют их делать то же самое…

Она яростно сверкнула глазами, в которых отражалось пламя свечей; казалось, что в самих зрачках танцует огонь.

– В таком браке нет ничего для удовольствия, все ради денег.

– Поэтому удовольствия ищут за пределами брака, – хмуро добавил Дес, явно вспомнив о своем отце.

Повисла неловкая пауза. Лина попросила напомнить, на чем она остановилась.

– Ах да, Монке… Всегда звала его по фамилии. Родители придумывали ему имечко в лихорадочном бреду; ни запомнить, ни выговорить. Лишь бы звучало богато. Так что я не удивилась, узнав, что ему нашли подходящую партию по той же логике. В новую семейную жизнь Монке мы не вписывались, и нас вырвали с корнем, как сорняки. Не он сам, конечно, а его папаша. Вот и все. Я вернулась в Пьер-э-Металь, Ал сбежал на юг. И уже два года мы не виделись.

Внимательно слушая историю, Дарт отметил, что Лина, равно как и Монке, почти ничего не говорит про Аластора. Если они были лучшими друзьями, то наверняка знали о нем гораздо больше, но намеренно скрывали, словно оберегали его.

– Почему вы разъехались по разным городам? – спросил Дарт. – Могли бы сбежать вдвоем, как уже делали.

– Это было бы предательством с нашей стороны. Монке такого не заслужил.

– И вы не пытались связаться? Узнать друг у друга, как дела?

– Изредка он шлет мне письма, – нехотя призналась Лина, понимая, к чему ведет разговор. – Мы читаем их с Монке, когда он приезжает проведать меня.

– Значит, у тебя есть адрес?

– Я его не выдам. Ал не хочет, чтобы его нашли. Я сообщила ему о смерти отца и о том, что в Общине снова заговорили о нем. Он даже на похороны не приехал. Его искали в Фористале, пытались поговорить с Монке и даже со мной. Но здесь я в безопасности, сюда они не придут. Так что пусть не стараются. Я не раскрою секрет, а он ни за что не вернется в Общину.

– Тогда помоги связаться с ним.

Лина помолчала. Поковыряла ногтем затертый угол гобеленовой обивки, торчащей из-под одеял и простыней. Несмотря на сомнения и осторожность, тернистый путь убеждений привел ее к верному решению:

– Хорошо. Я отправлю письмо сегодня же, раз это так важно. Что ему передать?

Аластор Доу был окутан тайнами, поэтому оставалось только гадать, какое предложение способно его заинтересовать.

– Напиши, что господин Эверрайн предлагает помощь и сотрудничество, – осторожно начал Дарт, надеясь, что Лина сама подскажет ответ.

– Деньги ему не нужны, – решительно заявила она.

Личность детектива беспокойно заворочалась в его голове, складывая деталь за деталью. Беглецам всегда нужны средства, если только у них нет богатого покровителя, который их обеспечивает. Поэтому Монке навещал Лину, а та отправляла Аластору письма. Хитроумная схема, чтобы скрыть свою дружбу.

– Речь не о деньгах. А о том, чтобы Община вас больше не беспокоила. Вас троих, – сказал Дарт.

Ее глаза наполнились влажным блеском, голос задрожал, и Лина, забывшись, в сердцах выпалила:

– Когда накопим достаточно, мы исчезнем! И все призраки прошлого останутся за дверью!

Дес кашлянул из темноты, привлекая к себе внимание.

– Извини, но призраки ходят сквозь стены. Так что дверь их тоже не остановит. Призраков надо изгонять. Вот с этим вам и предлагают помочь, чтобы Община, наконец, угомонилась. Верно, Дарт?

Он кивнул, подтвердив его слова. Лина замерла в задумчивости, глядя на танцующие огни, под которыми плавился воск свечей, а потом сказала:

– Приходи за ответом через неделю. Буду ждать тебя здесь. Одного.

Дес горестно вздохнул, подшучивая над ее условиями и тем, как быстро Дарт согласился. Дым благовоний пропитал одежду, въелся в волосы и вызвал головокружение. Дарт понимал, что, если задержится здесь хотя бы на минуту, Десу придется тащить его на себе.

– И что же, вы просто уйдете? – удивилась Лина. – Могу станцевать, если хотите.

– Хотим. – Тут же встрепенулся Дес.

– Мы спешим! – отрезал Дарт и бросил в него самый строгий взгляд, какой только мог изобразить. Дес капризно надул губы:

– Мне нужно снять стресс.

– Так и быть, отведу тебя к врачевателю, до-ро-гу-ша! – Дарт распахнул дверь и вытолкал друга из комнаты.

– Слово-то какое дурацкое, – скривился Дес, одергивая пиджак.

– Ты его часто используешь.

– Отрежь мне язык, если скажу это еще хоть раз.

В коридоре было свежо и прохладно, сквозняк разгонял дым благовоний, тянущийся из комнат. Где-то хлопала оконная рама, но даже этот звук не мог разбудить дежурную, чей забористый храп простирался на весь этаж. Они не стали ее тревожить и спустились по запасной лестнице, более привычной для Дарта.

Тайные коридоры и узкие пролеты привели их к двери черного хода. Кто-то задвинул металлический засов изнутри. Такое уже случалось после визита трубочистов, для которых и предназначались эти лестницы, пронизывающие все этажи от подвала до крыши.

– Ну и ночка выдалась, – протянул Дес и пнул пустую бутылку, попавшуюся под ноги. Та со звоном покатилась по булыжнику, и эхо, разбившись на осколки, разлетелось вокруг.

Они остановились на задворках, чтобы перевести дух.

– Что ж получается, Монке женат? – хмыкнул Дес.

– До тех пор, пока втихую не соберет приличный капитал, с которым можно потеряться.

– С чего ты взял?

Дарт устало вздохнул. Личность детектива только и ждала подходящего вопроса, чтобы поделиться догадками.

– Как думаешь, почему Лина вернулась в Пьер-э-Металь? Зачем ей так рисковать?

– Не знаю. – Дес рассеянно пожал плечами. – Это ты с ней тесно общался, вот и ответь.

Проигнорировав его подколку, Дарт принялся объяснять:

– Они следуют заранее оговоренному плану. Монке подчинился воле отца, чтобы постепенно вывести капитал и обеспечить себе безбедное существование после побега. Лина остановилась в Пьер-э-Метале, чтобы Монке, приезжая в город по делам, мог навещать ее тайно. А «Платья на пол!» как раз предоставляют эту анонимность. Даже если бы кто-то узнал о его визите, никто бы не посмотрел дальше простыней.

– Я что-то и сам дальше простыней не вижу. – Дес в замешательстве почесал нос.

– Монке встречается с Линой, чтобы отдать платежные бумаги, которые она переправляет Доу. Крупные суммы монетами не пошлешь, зато документы – легко. Она проболталась, что отправит письмо сегодня, но Плавучая почта не работает по ночам. Ее послания доставляют более надежным способом. Доу прячут вовсе не от Общины, в чем нас пытаются убедить, а потому что он – сокровищница. Вот где оседают деньги Монке. Сейчас Доу скрывается в каком-то южном городе. Если ответа ждать неделю, значит, он уехал недалеко. Это либо приграничный город вроде Лима, либо Делмар, куда переброшены самые быстрые суда.

Дарт закончил речь и выдохнул. Детектив в голове угомонился, и пульсирующая боль в висках отступила.

– Охренеть. – Дес присвистнул. – Ты меня почти убедил. Но ты видел ее слезы? Кажется, она боится Общину по-настоящему.

– Лина хорошая актриса, поэтому Монке и отправил тебя к ней. Она лжет намного искуснее, чем он. И это тоже часть плана.

Дес поднял руки, признав свое безоговорочное поражение, а Дарт медленно осел на землю, привалившись к стене. То ли на него резко нахлынула усталость, то ли виноградина, вставшая поперек горла с ужина в «Сан-Порте», перебродила и ударила в голову. Дарту было плевать, почему ноги больше не держат его.

– Эй, ты как? – Дес помог ему подняться и подставил плечо для опоры.

Так они добрались до автомобиля, забравшись в который Дарт смог, наконец, ненадолго расслабиться. Впереди ждала веселая ночка наедине с Тринадцатым, но он старался не думать об этом. Они ехали в молчании. Наверно, друг полагал, что Дарт задремал, однако спать было нельзя, иначе бы при пробуждении их ждал сюрприз в виде Тринадцатого. Он следил за дорогой из-под полуприкрытых век и больно щипал себя всякий раз, когда чувствовал, что проваливается в забытье. Он пытался договориться сам с собой, напоминая о пузырьке сонной одури, что хранился в левом кармане: «Протяни еще немного, – и получишь настоящий отдых».

Ему все-таки удалось продержаться, но силы покинули его, стоило ему переступить порог своего безлюдя. Карабкаясь по лестнице, Дарт пожалел, что отказался от помощи и отправил друга домой. Весомый аргумент «я справлюсь» иссякал с каждой преодоленной ступенькой. Дарт с облегчением выдохнул, когда завершил восхождение, и, опираясь на стену, добрел до спальни. Бо, следующего за ним по пятам, он предусмотрительно выпроводил из комнаты, поскольку боялся, что Тринадцатый может случайно навредить ему.

Замкнул дверь. Ключ спрятал в глубине шкафа. Теперь, чтобы выбраться из заточения, придется залезть внутрь, на что Тринадцатый вряд ли осмелится. С тех пор как приютская шайка закрыла его в шкафу на целую ночь, он с настороженностью относился к мебели с дверцами, что запирались на замки.

Управившись, Дарт разделся, рухнул на кровать и жадно приложился к пузырьку с сонной одурью. Один глоток, чтобы постепенно погрузиться в крепкий сон, второй – чтобы отключить сознание, третий – чтобы не пробуждаться как можно дольше.

Он закрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь успокоить частое сердцебиение. Но стало только хуже. В висках появилась тупая боль, словно голову сжали тиски. Он полежал так несколько минут, надеясь, что сонная одурь подействует. Бесполезно.

В тишине комнаты частности гулко дребезжали и звякали, будто бы нарочно мешая провалиться в дрему или издевательски хохоча противным, механическим смехом. Это действовало на нервы. Захотелось швырнуть в них чем-нибудь тяжелым, но под рукой не оказалось ничего, кроме пузырька сонной одури, который следовало поберечь.

Дарт сделал глоток. Потом, спустя время, еще. И еще. Потянувшись за склянкой в четвертый раз, он остановил себя. Слишком большая доза могла его убить, а он планировал очнуться завтра.

Неосознанно он потянулся к часам на шее и открыл их, позволив мелодии вырваться из недр заводного механизма. После того как Флори удалось успокоить Тринадцатого колыбельной, она решила, будто нашла к нему ключ. Поначалу Дарт тоже верил этому, а теперь знал, что дело вовсе не в мелодии. Ему нужна она. До нее он никогда не засыпал от ласковых прикосновений, не чувствовал себя таким спокойным и защищенным. Сейчас, когда ее не было рядом, навязчивая мелодия только раздражала, и Дарт боролся с желанием швырнуть часы в частности, чтобы заткнулись и те и другие.

Он снова был безвольным и слабым, а потому возвращался к мысли, что нужно спрятать осколок под подушкой. Он хотел встать и разбить что-нибудь, однако тело его не слушалось: сделалось ватным и неподъемным, будто бы растворилось в постели. Может, оно и к лучшему, думал Дарт, разглядывая складки балдахина, нависавшего над кроватью грозовым облаком. Раньше это казалось ему уютным, а сейчас давило и мешало дышать.

Чтобы отвлечься, он позволил себе подумать о Флори. Сперва странные обрывки мыслей сбили его с толку, однако позже он осознал, что с ним творится то, чего никогда прежде не случалось: все личности перемешались и, получив разрешение, заговорили наперебой. Находясь на границе сна и яви, он отчетливо различал их голоса в голове.

– Когда она злится, ее глаза меняют оттенок и темнеют: словно зеленый виноград становится диким, – подмечал художник.

– Помнится, у пруда с карпами она расстроилась, что не успела загадать желание, – рассуждал изобретатель. – Мне бы стоило смастерить устройство для ловли карпов, чтобы она могла загадать столько желаний, сколько захочет.

– Брось, с таким характером она исполнит свои желания сама, – усмехался охотник.

– Потому что у нее острый ум, – подчеркивал детектив.

– И волосы пахнут так пряно, словно посыпаны мускатным орехом, – невпопад добавлял повар.

Музыкант невнятно напевал строчку из старой песни, которая отныне напоминала ему о Флори.

– Она похожа на цветущий сад: глаза цвета молодой листвы, румянец, словно лепестки пионов коснулись ее щек, и россыпь веснушек, будто пыльца одуванчика попала на кожу… – изрекал писатель, упиваясь лиричной многословностью.

– Ее безрассудная смелость поражает, – перебивал его смельчак.

– Она такая красивая, что я не осмелился бы ее поцеловать, – говорил трус.

– Она такая красивая, что я не мог устоять, чтобы не поцеловать ее, – заявлял циркач.

– Хочу научить колокольчик звенеть ее смехом, чтобы носить его на шее, – мечтал безделушник.

– Я хочу ее, – без тени стыда признавался хмельной.

На несколько мгновений все голоса сконфуженно замолкали. Потом паузу прерывал кроткий голос Тринадцатого:

– Когда она рядом, засыпать не страшно…

И все они засыпали – медленно, мучительно, погружаясь на самое дно сознания, снова обретая целостность.

Дарт и вправду уснул. Когда до него донесся стук в дверь и лай Бо, он с трудом разлепил свинцовые веки. Во рту еще ощущался вяжущий привкус сонной одури.

Стук повторился, к нему добавилось дребезжание стекол. Кто-то настойчиво ломился в дом, и безлюдю это явно не нравилось.

Выругавшись, Дарт принялся в спешке одеваться. За окном только начинало рассветать. В сумраке комнаты он не нашел брошенный на полу костюм и полез в шкаф, вместе с одеждой выудив оттуда и ключ. На ходу натягивая штаны и рубашку, Дарт прислушивался к ощущениям: голова раскалывалась, словно после попойки, но ни мыслей об осколках, ни желания разбить зеркало у него не было. Уже хорошо. Приободренный, он ступил на лестницу – и вдруг застыл, увидев в окне синий мундир следящего.

Прятаться или притворяться, будто дома никого нет, было бессмысленно. Его уже заметили. Дарт нервно сглотнул, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться. Он сунул босые ноги в ботинки, нарочно медля под пристальным наблюдением следящего. Затем приструнил лающего Бо, щелкнул замками и распахнул дверь.

Следящих было двое. Один седой и кашляющий, другой пацан-переросток, шмыгающий носом. Тот, что старше, грозно спросил:

– Даэртон?

Язык во рту онемел, и Дарт ответил кивком.

– Придется пойти с нами, – выдавил седой и зашелся в приступе басовитого кашля.

– Можно узнать, в чем де…

Он не успел договорить, потому что второй следящий сделал резкий выпад вперед и со всей силы двинул его ногой в живот, чего Дарт никак не ожидал. Не устояв на ногах, которые и без того еле держали его, он рухнул через порог. Внутренности обожгло болью, из груди весь воздух вышибло. Прежде чем он успел прийти в себя, его схватили за ногу и потащили.

В дом следящие не заходили – и правильно делали. Рискни они переступить порог безлюдя с таким враждебным настроем, непременно пожалели бы об этом. Кажется, их предупредили, что придется иметь дело с лютеном, из-за чего они с опаской отнеслись к дому и не церемонились с самим Дартом. Рывком его подняли на ноги и тут же заломили руки, чтобы он не смог сопротивляться. Даже будь он свободен, не смог бы. Из-за сонной одури он стал заторможенным и отупевшим.

Его потащили к служебному автомобилю. Когда Дарта заталкивали внутрь, он увидел, что позади уже кто-то сидит. В этот момент его тоже заметили и бодро приветствовали голосом Деса:

– Доброе утро, дорогуша!

Дарт понял, что за его шутливым обращением скрывается дельный дружеский совет: ни в чем не признаваться и молчать, будто тебе отрезали язык.

Несчастье, настигшее Дом с эвкалиптом, заставило Ризердайна отложить все прочие дела и заняться последствиями, что угрожали репутации всех его безлюдей. Семья, оставшаяся без крыши над головой, получила внушительную денежную компенсацию и оплаченные апартаменты в лучшем пансионате на побережье. Другого он предложить не мог. Чтобы вырастить нового безлюдя, потребовалось бы длительное время. К тому же Ризердайн опасался, что нападки на безлюдей продолжатся, и не хотел рисковать. Он поступил честно и по-своему безрассудно. Спустя неделю вопрос был решен, но отголоски случившегося продолжали его беспокоить.

Все это стоило Ризердайну нескольких сорванных сделок, десятка тревожных писем от домовладельцев, а также последних запасов спокойствия. В один из рабочих вечеров, разбирая выписки из счетов в конторе, где они теперь обосновались, он сорвался на Илайн. Повод был глупым, и никто не ожидал, что ее слова вызовут такую реакцию.

– Мы должны что-то предпринять. Так не может продолжаться, – вздохнула она, нервно постукивая карандашом по столу.

– Спасибо, что говоришь очевидные вещи, – отозвался Ризердайн, не отрываясь от бумаг.

– Я их говорю, потому что ты не делаешь очевидных шагов.

– Делать очевидные вещи – заведомо проигрышная стратегия. – Он метнул в нее ледяной взгляд, но Илайн это не остановило:

– Не делать ничего – еще хуже.

Ризердайн швырнул бумаги на стол и, порывисто вскочив, вылетел в коридор. Дверь громко захлопнулась за ним, и они вдруг оказались в звенящей тишине кабинета.

– А что я такого сказала? – пробормотала Илайн и взглянула на Флори, будто искала у нее поддержки. Та лишь пожала плечами.

Рин, невозмутимо продолжая заполнять документы для портовых перевозок, вдруг спросил:

– Знаете, какая надпись встречает суда в главном порту Делмара?

– «Проваливайте отсюда»? – мрачно предположила Илайн, не расположенная решать его загадки.

Рин изобразил на лице слабое подобие улыбки и процитировал:

– Шторм невозможно усмирить, его можно только переждать.

После этого все трое склонились над бумагами и занялись каждый своим делом.

Улицы Делмара, всегда похожие на торговые ряды, в выходной день становились бурным потоком, несущимся сквозь нагромождение лотков, палаток и тележек. Попав в эпицентр галдящей толпы, Флори окончательно убедилась, что не стоило отправляться на рынок в такое время. Ей пришлось взять Илайн за руку, чтобы не потеряться, но рвущиеся к прилавкам покупатели и настойчивые продавцы так и норовили пролезть между ними. Торговая улица тянулась дальше, а они повернули налево, в тихий проулок, образованный тыльными фасадами зданий.

– Этот город с ума меня сведет, – проворчала Илайн, обмахиваясь руками.

Флори любопытно оглядела место, куда они забрели. Вряд ли в таком закутке кто-нибудь додумается открыть лавку, а если и додумается – то быстро прогорит. Покатые крыши домов почти смыкались над узкой дорогой, создавая тень. У стен выстроились мусорные баки, один из них гремел и ходил ходуном. Кто-то упорно копошился в отбросах. Она подумала о котах и крысах, однако внезапно из горы объедков вынырнула грязная взлохмаченная голова – человеческая! Флори пораженно ахнула и отпрянула, когда поняла, что перед ней ребенок. Чумазое лицо и спутанные волосы не позволяли сразу определить, мальчик это или девочка. Илайн не то что не испугалась, но даже не удивилась и без колебаний сказала:

– Привет, милая. Вылезай оттуда, получишь монетку.

– Сначала покажи.

Малышка внимательно проследила, как рука нырнула в карман и вытащила обещанную деньгу. Убедившись, что ее не обманывают, она ловко выбралась из бака и, схватив подаяние, бросилась наутек. Илайн не пыталась ее остановить или догнать.

– Боится, что ее схватят, – вздохнула она.

– Разве в приюте хуже, чем на улице?

– Беспризорников ловят не с благими намерениями. И отводят их вовсе не в приюты.

Илайн одарила Флори все тем же скептическим взглядом, который не исчез даже после их примирения.

– У вас что, нет удильщиков?

Флори не слышала о них ни в одном из городов, где жила. И если беззаботная жизнь в Лиме могла оберегать ее от неприглядной действительности, то в Пьер-э-Метале она наверняка узнала бы об этом.

Илайн решительно зашагала вниз, и Флори последовала за ней. Дома здесь стояли так тесно друг к другу, что сливались в одну сплошную каменную гряду.

– Эти твари ловят беспризорных и продают как дешевую рабочую силу: в порты, на поля и фермы, на ткацкие фабрики и к безлюдям. Риз несколько лет добивался, чтобы в Делмаре запретили назначать лютенами детей. Так удильщики стали вывозить их в другие города. – Илайн завершила рассказ каким-то неизвестным словом, которое, вероятно, было местным ругательством.

Сквозной проулок вывел их в другой квартал – просторный и людный. Делмар снова надел маску богатого, пышущего жизнью города, но теперь весь его лоск казался обманом.

– Нужно переждать самое пекло. Пойдем-ка, – неожиданно заявила Илайн и, схватив Флори за руку, потащила к пестрой двери, где белой краской неаккуратно и неразборчиво написали название. За ней скрывалось шумное заведение, где наперебой звучали голоса, музыка и звон посуды.

Флори не стала возражать и напоминать, что они отправились в город по делам: Илайн собиралась заглянуть в лавку за химикатами, а она напросилась с ней, надеясь обзавестись удобной одеждой для работы. После ситуации с пузырьком микстуры домтер держалась дружелюбно, словно пыталась загладить вину.

– Здесь делают лучшие островные напитки. Вкуснее даже там не найдешь! – заверила Илайн и села, закинув длинные ноги на соседний стул. Флори досталось место напротив.

– Значит, ты – островитянка?

Уголки ее губ дрогнули.

– Да, я родилась и выросла на Ислу. Его относят к Делмару, но это словно другой мир. Вспоминая о нем, я иногда думаю, будто его вообще не существует.

– А твоя семья? Осталась на острове?

Тут настроение домтер переменилось. Она спустила ноги со стула и сцепила руки на груди, будто бы закрылась от неприятного разговора. Флори поздно спохватилась, что не стоило спрашивать такие личные вещи. Илайн имела полное право промолчать, но, в задумчивости покусав губу, все же ответила:

– У меня слишком большая семья, чтобы возить их с собой в дорожном чемоданчике, – голос ее стал ниже и тише. Флори пришлось склониться над столом, чтобы разобрать слова. – Нас в семье так много, что можно не поместиться. Собственно говоря, вот она я. Не поместилась.

Илайн развела руки в стороны, точно была фокусником, провернувшим обманный трюк. Но как бы она ни пыталась скрыть все за шуткой и игрой, в ее словах чувствовалась горечь. Флори уже пожалела, что завела эту тему. Могла бы спросить что-нибудь о безлюдях и работе или невзначай напомнить о вещевых лавках, которые они планировали посетить.

Их спасла стаканщица – пышная румяная женщина в белом чепце. Ее появление будто бы стерло неловкое молчание, и когда она ушла, Илайн вернулась к разго- вору:

– Местные зовут остров Осколком. Когда-то он был частью столицы, но после землетрясения часть суши откололась, и появился наш Ислу. – Она замолчала и выразительно посмотрела на Флори. Неизвестно, что Илайн прочитала на ее лице, но продолжила такими словами: – Я это тебе говорю, чтобы ты понимала, из какой дыры я родом. Пока материковый Делмар процветал, Ислу беднел и голодал. На такой земле почти ничего не растет. Торговлей на острове тоже не заработаешь. Ты либо пашешь на плантациях табака, не разгибая спины; либо добываешь вулканический туф; либо чинишь столичные суда. Больше там делать нечего. В общем, выжить на Ислу могут лишь мужчины. Ну а женщинам остается надеяться на трудолюбивого мужа и рожать сыновей. Чем больше в семье работающих рук, тем она богаче. Моей матери повезло родить после меня пятерых мальчиков. Думаю, в будущем она станет обеспеченной женщиной. Ну а я, чтобы не тащить благосостояние родных ко дну, при первой же возможности уехала.

– Откололась от семьи?

– Да, стала нищим островом. – Илайн усмехнулась, но уже не так весело, как прежде. – Думала, что в столице с работой попроще, даже для тех, кто ничего не умеет. Три года перебивалась случайными заработками, пока не встретила Риза. Он в свои двадцать уже мог похвастать хорошим образованием, амбициозной целью и парой безлюдей, приносящих доход. А я работала стаканщицей в таверне и была тупа как пробка.

Флори впервые слышала, чтобы Илайн говорила о себе столь нелицеприятные вещи. Образ самовлюбленной девицы стремительно таял, а какая-то другая – ранимая, искренняя, но сильная духом Илайн проявлялась все отчетливее.

– Как вы познакомились с Ризом?

– Да глупая история… – Илайн рассеянно поковыряла ногтем щербинку на деревянной столешнице. – Я подкармливала бродячих собак, и он, как оказалось, тоже. Однажды я его поймала с поличным и сказала, чтобы он нашел себе других подопечных, в соседнем квартале, например. Вот так и познакомились. Он тогда ничего не сказал и больше в нашем заведении не появлялся. А потом несколько недель спустя нашел меня, чтобы предложить работу. Вижу, говорит, у вас отлично получается дрессировать. Конечно! У меня пять младших братьев, и за всеми я приглядывала. Разве есть кто-то более подходящий на эту должность?

– Дрессировщица безлюдей, – догадалась Фло.

– Домтер, – она произнесла это с такой нежностью, словно ничего дороже в жизни не имела. Возможно, так оно и было.

Их прервала стаканщица, вернувшаяся с подносом. Пряный горячий аромат обжег нос, когда перед Флори поставили кружку. Сливочный напиток, щедро сдобренный пряностями, заставил позабыть обо всем.

– Островные зовут это молочным гейзером, – сказала Илайн, осторожно сдувая пенку, чтобы сделать глоток.

Нарушить ее идиллию не смог даже разносчик газет, который ввалился с улицы и тут же посеял хаос вокруг. Его короткие волосы стояли дыбом, глаза смешно таращились, а щеки раздувались, как каминные меха.

– Свежие новости! – горланил он, размахивая свернутой в рулон газетой. – Продовольствие дорожает! Читайте распоряжение градоначальника! А также рецепты будущего: суп из подошвы и лепешки из картофельных очистков. Колонка оракула с советами, как защитить дом от голода, и многое другое в новом выпуске «Делмар-Информер».

Посетители заговорили наперебой и, судя по фразам, доносящимся с разных сторон, их беспокоили вовсе не рецепты и советы оракула.

– А в чем дело? Западники опять зерно зажали? – спросила стаканщица, застыв между столами со стопкой грязных тарелок.

– Да читал я ваши новости, – пробасил амбал у винной стойки. – Ризердайн Уолтон закрыл фермы.

Волна возмущения прокатилась по залу.

– Нажрался, поди? – прогнусавил сидящий за соседним столом мужик и брезгливо сплюнул на пол.

– Да все они хороши, засади им в спину гарпун!

Люди кричали и кричали, сыпали ругательствами и кляли местных богачей, попутно успевая доставать из карманов монеты, чтобы купить газетенку.

Флори взглянула на Илайн и поразилась, каким суровым сделалось ее лицо. Казалось, она собирается с силами, чтобы устроить взбучку каждому, кто хоть словом обмолвился о Ризердайне. Желающих приобрести свежий выпуск «Делмар-Информер» было много, и всклокоченный паренек метался от одного стола к другому. Илайн молча наблюдала за суетой, откинувшись на спинку стула, как будто хотела сказать: «Это не моя забота». Когда разносчик газет подскочил к их столу, ожидая получить очередную монету, она лишь смерила его презрительным взглядом.

– Газеты для глупцов, – во всеуслышание заявила Илайн.

– Кто это там умничает? – пробасил амбал и угрожающе вытянулся в полный рост, скользя взглядом над головами посетителей, пока не нашел Илайн. Ее сложно было не заметить, тем более когда она жаждала привлечь внимание.

В тот момент Флори поняла, что скрывалось за напускным спокойствием Илайн. Как хищница, она выжидала подходящего момента, чтобы напасть. Ее глаза вспыхнули недобрым блеском. Точно передразнивая амбала, она так же медленно и неуклюже поднялась из-за стола:

– Специально для вас повторю.

Флори хотела ее остановить, но Илайн уже не слышала предостережений, а вскочила на стул и, оказавшись у всех на виду, продолжила представление.

– Спешу сообщить свежую новость: «Делмар-Информер» пишет чушь! А те, кто в нее верят, несусветные тупицы! – Гул голосов нарастал, но Илайн могла перекричать их все: – Да будет вам известно, Ризердайн Уолтон не закрывал фермы. Их отравили.

По залу прокатился нарастающий ропот. Сплетники не торопились принимать ее слова на веру, но желали поскорее обсудить новую версию произошедшего.

Флори поспешно отсчитала монеты за напитки, готовясь к тому, что покидать заведение им придется стремительно и не прощаясь.

– И теперь, – продолжала Илайн с театральным пафосом, – можете спросить у газетного оракула, до каких пор Лэрду будут сходить с рук его грязные дела.

Она собиралась сказать что-то еще, но Флори уже стащила ее со стула. Представление зашло слишком далеко.

– Что ты мелешь, пустословка? Давно по губам не получала? – пробасил амбал и сделал пару предупреждающих шагов в их сторону.

– Не трогайте ее, – вступился почтенный господин с сединой в волосах. Поймав на себе суровый взгляд амбала, он сразу сник и примкнул к нему в союзники: – Какой спрос со вздорной бабы?

В ответ оба получили от Илайн неприличный жест, который она изобразила свободной рукой. За вторую Флори тянула ее к дверям, мечтая поскорее скрыться. Повезло, что никто не пошел следом, и они, завернув за угол, остановились, чтобы перевести дух.

– Ты что натворила? – выпалила Флори. – Отравленные фермы, махинации власти… С ума сошла?

– Эти засранцы и мизинца его не стоят, а еще рты разевают! – Илайн гневно выпрямилась, поправляя одежду.

– Ты поступила необдуманно.

– Риз несколько лет потратил на то, чтобы заслужить доброе имя. И я не позволю каким-то пьянчугам говорить о нем гадости, – сквозь зубы процедила Илайн. – Не ты была рядом с ним, когда он создавал все это, и не тебе учить меня, как я должна защищать нашу работу!

Флори ничего не ответила, только обняла ее за плечи, как утешала младшую сестру. На мгновение показалось, что Илайн смягчилась и поддалась, но строптивый нрав возобладал, и она отпрянула, сконфуженно пробормотав:

– Ладно, забудь.

Они молча двинулись к торговым рядам, делая вид, что ничего не случилось. За пару часов скитаний в лабиринтах палаток и павильонов им удалось отвлечься.

– Это все несерьезно, – заявила Илайн, разглядывая в витринах легкие платья из поплина и юбки в рюшах. – Профессионалам нужна форма. Нечто уникальное, чтобы любому сразу было понятно, что перед ним – специалист. Одежда должна рассказывать, кто ты.

– Как твой комбинезон?

– Именно. Так что отведу-ка я тебя в ателье, чтобы тебе пошили подобающую форму. Но! – Илайн многозначительно подняла указательный палец. – Даже не надейся, что я позволю тебе носить комбинезон.

Когда она говорила про ателье, Флори вообразила простенькое помещение, где швея, манекен и ширма для примерки сражаются за каждый клочок пространства. Именно такой и была швейная лавка, принадлежавшая ее матери в Лиме. Воспоминания о крохотной комнате, полной тканей и разноцветных катушек с нитками, по которым маленькую Офелию учили различать цвета и считать, казались далекими и будто бы из чужой жизни.

Столичное ателье было лишено всякого уюта, поражая неуместной помпезностью просторного зала со сводчатыми потолками и колоннами. Ширмы здесь стояли в ряд, напротив с бойким стрекотом работал швейный цех, а пространство между ними занимали столы, где возлежали пухлые рулоны ткани. К ним-то первым делом и направилась Илайн, ища нечто особенное.

– Лучше выбирать одежду зеленого оттенка. Он притупляет агрессию безлюдей. Безопасность домографу не помешает, ведь так?

– Не видела, чтобы Риз ходил в зеленых костюмах, – пробормотала Флори. Не то что она ожидала обмана, но версия с успокаивающим цветом звучала издевательски.

Лицо Илайн при этом оставалось серьезным и сосредоточенным: ни единого намека на ухмылку.

– Он исключительный домограф и может делать в безлюде что угодно, хоть отбивать чечетку. То, как он чувствует безлюдей, это… природный дар. А мы с тобой просто зубрилы. – Она легонько толкнула ее бедром и подмигнула.

Флори отыскала среди пестрых тканей однотонный отрез бледного зеленовато-серого цвета, чтобы показать Илайн:

– Знаешь, как зовется у нас этот оттенок? Лягушка в обмороке.

– Да ладно, – неверяще хмыкнула Илайн. – Стесняюсь спросить, кому пришло в голову это проверять.

– А вот, гляди, цвет влюбленной жабы.

– Святые жабры! У вас что, культ квакающих?

Флори хихикнула. Удивление всезнайки Илайн ее забавляло.

– В Пьер-э-Метале даже рынок жабий.

– Дай-ка угадаю, – в задумчивости сказала она, постукивая пальцем по губам. – Потому что продавщицы там – жадные ведьмы в бородавках?

– Нет. Там и вправду продают жаб.

– Быть такого не может! – Илайн фыркнула, подозревая, что ее пытаются обмануть.

– В Пьер-э-Метале много полей, садов и плантаций. Жаб покупают, чтобы избавиться от вредителей.

Флори не только знала сей факт, но и воочию наблюдала, как все устроено: на пятачке земли за главной рыночной площадью выстраивали баррикады из деревянных ящиков, где держали живой товар, а сами лоточники носили суконные прихватки, чтобы не касаться жаб голыми руками.

– Болото этот ваш Пьер-э-Металь, – подытожила Илайн.

Ткань была выбрана, и Флори загнали за ширму, чтобы снять мерки. Даже жетон домографа подвергся замерам, поскольку Илайн пришло в голову сделать на жилете специальный кармашек, чтобы носить жетон на манер карманных часов. В тот миг, когда Илайн скрупулезно объясняла швее, как должно выглядеть готовое изделие, Флори подумала о том, что они с домтер и впрямь могли бы подружиться. Обстоятельства вынудили проводить вместе больше времени и терпеть общество друг друга, а инцидент с «Делмар-Информер» сплотил их.

Когда они вышли из ателье, уже вечерело. Жара начала слабеть, уступая свежему ветру с побережья. Воздух был сладок и свеж, как стакан холодного лимонада. Они неспешно прогулялись по широкой улице, разглядывая вывески и витрины, а потом снова нырнули в извилистый проулок, где скрывалась москательная лавка. Дверь ее была открыта, выпуская наружу едкий запах химикатов, и Флори невольно зажала нос рукой.

– Стой здесь, – сжалилась Илайн. – Чтобы новая одежда не провоняла.

Флори осталась дожидаться ее под аркой, ведущей на задворки, откуда тянуло сквозняком. Свертки и коробки с покупками, перевязанные бечевкой, она пристроила на каменном выступе, а сама устало прислонилась к прохладной стене. После серости Пьер-э-Металя архитектура столицы казалась слишком пестрой и вычурной, от нее рябило в глазах. Флори с тоской подумала о сдержанном облике Голодного дома, и в этот миг кто-то набросился на нее сзади. Крепкие руки обхватили ее и потащили в глубину арки. Флори не успела даже вскрикнуть, потная ладонь зажала ей рот. Нападавших она не видела, но быстро поняла, что их двое. Один прижал ее лицом к стене, другой пригрозил ножом, чтобы она даже не думала вырываться. А Флори не могла не то что пошевелиться, но даже вздохнуть, – с такой силой ее впечатали в холодный камень. Вначале она приняла атаковавших ее мужчин за уличных грабителей и пришла в ужас от мысли, что откупиться ей нечем: ни монет, ни дорогих украшений. Однако их не интересовала нажива.

– Будь так любезна, пташка, передай-ка своему домографу послание, – прорычал тот, что был вооружен. Острие ножа заскользило по ее виску, очертило изгиб уха, прошло вниз и остановилось у шеи, прямо на пульсирующей вене.

– Все, что от нас пытаются скрыть, мы забираем сами, – прохрипел второй. – Запомнила?

С трудом она смогла кивнуть.

– Вот умничка. А теперь лети, пташка.

Ее швырнули на землю, и она упала ничком, ладонями напоровшись на что-то острое. Нападавшие исчезли, словно призраки, – беззвучно растворились в пространстве, оставив после себя только страх и холод. Дрожа всем телом, она попыталась встать, но разбитые колени отказывались разгибаться. Такой ее и нашла Илайн.

– Святые жабры! – Она бросилась на помощь. – Ты цела?

Флори хотела ответить, но горло душили едва сдерживаемые слезы.

Она смутно помнила, как они добрались до дома Ризердайна. Дверь отворил Саймон и тут же разохался, закружил вокруг, наводя лишнюю суету, ничем особо не помогая. Илайн отослала его, чтоб позвал Риза, а сама, усадив Флори в гостиной, сбегала за йодом и бинтом. Обработать ссадины она не успела, потому что в комнату ворвались двое домографов – один испуганнее другого. Неизвестно, что сказал им Саймон и какую жуткую картину они успели представить. Обнаружив Флориану живой и целехонькой (сбитые колени спрятались под юбкой, а порез на ладони вряд ли можно было причислить к серьезной ране), они застыли в дверном проеме.

– На нее напали, – сказала Илайн. По пути ей удалось вызнать то немногое, что запомнила Флори. – И передали послание.

Все, что от нас пытаются скрыть, мы забираем сами.

Домографы повторили это друг за другом, точно каждый хотел попробовать слова на вкус. Горькие. Острые. Вяжущие.

– Нужно сегодня же отправить первого безлюдя, – подытожил Рин.

– Что-то здесь не так. – Ризердайн зажмурился и устало потер виски. – Не могли же они узнать о наших планах.

– Это я во всем виновата, – неожиданно вмешалась Илайн, и все взгляды обратились на нее. Она растерянно покрутила в руках склянку с йодом. – Сегодня в одной забегаловке… обсуждали новости и хаяли Риза за повышение цен на продовольствие. Я… просто не смогла промолчать.

На мгновение в комнате зависла тишина, нарушаемая лишь звоном посуды, доносящимся из кухни. Кажется, Саймон заваривал чай или прятал все хрупкие вещи подальше, предчувствуя назревающую бурю. Второе было бы намного разумнее.

– И что ты сказала? – спросил Ризердайн, мрачнея.

– Что это Лэрд отравил фермы.

– Вы же дали слово, – растерянно пробормотал он и замолк, когда Рин предупреждающе коснулся его плеча.

Они и без того были ослаблены, им стоило держаться вместе, сообща, а не размениваться на ссоры. Флори прочитала это в одном жесте, однако вряд ли остальные смогли понять его.

– Он распускает слухи. Порочит твое имя.

– Пусть, – небрежно ответил Ризердайн. – Я не буду ему уподобляться.

– Ты больше не имеешь права молчать! – выпалила Илайн, гневный румянец залил ее бледное лицо. – Это не только твое дело. На тебя работают десятки людей. Они не должны страдать из-за твоего благородства.

Ризердайн шумно выдохнул и покачал головой.

– Я молчу, чтобы не привлекать внимания к моему конфликту с Лэрдом.

– Разочарую тебя, но все только об этом и судачат, – фыркнула Илайн и сложила руки на груди.

– Им известна малая часть того, что происходит. Я не могу показать, насколько слаб. Если они узнают, то нападут всей стаей. Каждый, кто когда-либо пытался мне навредить, кто ждал момента, кто хотел урвать долю. Они объединятся и растащат безлюдей на куски. Этого ты хочешь?

– Я просто пытаюсь защитить тебя. Твое дело. Наших безлюдей. – Илайн вложила в эти слова всю нежность, на которую была способна. Никогда прежде ее голос не звучал столь мягко, почти умоляюще.

Ризердайн остался холоден и непреклонен.

– Нам всем нужно успокоиться, – попыталась вмешаться Флори, но ее, конечно, никто не услышал.

Казалось, эти двое вообще забыли о существовании остальных и растворились в споре, испепеляя друг друга взглядами.

– Ты не должен бездействовать! – продолжала Илайн, разозленная его молчанием. – А если у тебя в штанах чего-то не хватает, чтобы дать отпор Лэрду, так это твои проблемы!

Рин предупреждающе кашлянул, но было поздно.

– Ты права. Теперь это только мои проблемы. – В глазах Ризердайна появилось нечто пугающее, неестественное. Как будто бушующее море вдруг заледенело. – Потому что ты уволена.

– Что? – едва смогла выдохнуть Илайн.

– Ты оглохла? – тихо, почти шепотом проговорил он. – Я сказал, что ты уволена.

– Нет.

– Прости? – Он удивленно изогнул бровь.

– Ты не можешь выгнать меня. Не сейчас, когда тебе нужна поддержка.

– У меня есть помощники.

– Эти двое из Пьер-э-Металя? Им ты доверяешься больше, чем мне?

Она говорила так, точно их здесь не было. Флори и Рин невольно переглянулись, дабы убедиться, что еще распознаются человеческим зрением.

– Может, ты забыл, но это я нашла тебя избитого на стройке. Я позаботилась о тебе. Я разыграла сценку с разъяренным безлюдем, чтобы объяснить твои синяки.

Флори вспомнила их первую встречу с Ризердайном, когда приняла его свежие ушибы за последствия борьбы с безлюдем. Что ж, Илайн отлично справилась с представлением, чего нельзя было сказать об ее умении хранить секреты.

Ризердайн опешил. Его челюсть сжалась от напряжения, кожа на острых скулах натянулась, и казалось, что они вот-вот прорвут ее – как металлическое перо рвет тонкую бумагу. Достаточно одного неосторожного движения.

– Пожалуйста, остановись, – хрипло выдохнул он.

– Ты молчишь, потому что боишься показаться слабым, и Лэрд это знает. Он будет бить до тех пор, пока тебя не прикончит. А потом заберет то, что останется от твоего дела. Вот как поступают с теми, кто избегает драк.

– Хватит! Прекрати! – не выдержал он.

Флори метнулась к Илайн, чтобы уберечь ее от большей глупости. То же самое, кажется, попытался сделать Рин, схватив Ризердайна под локоть. Они опоздали и не смогли предотвратить неизбежное.

– Что ты пытаешься скрыть, Ри? Все давно наслышаны о том, как тебе в глотку затолкали ржавый ключ! – бросила Илайн сгоряча и тут же закрыла рот ладонью, словно это могло вернуть сказанное обратно.

Ризердайн отшатнулся, будто от пощечины. Он был поражен, растерян и унижен. Осознав, что натворила, Илайн с ужасом уставилась на него.

– Прочь из моего дома, – сказал он тихо, будто бы стыдясь своих слов.

Возникшее молчание – тяжелое, гнетущее, – поглотило их. Спустя минуту внутренней борьбы Илайн развернулась, чтобы уйти. Флори хотела последовать за ней, но та не позволила.

– Будь здесь. И не позволь ему разрушить то, что осталось. – Илайн бегло коснулась ее руки и выскользнула из гостиной.

Они слышали, как затихают ее шаги; слышали ее голос, когда она попрощалась с Саймоном; слышали, как за ней закрылась дверь, – и с этим звуком что-то оборвалось: внутри Флорианы, между Ризом и Илайн, в самом доме.

– Мы едем в порт. Отправим безлюдя сегодня же, – сказал Ризердайн. Он весь дрожал, точно его прошиб лихорадочный озноб.

– Это может быть ловушкой, – попыталась отговорить Флори, а он даже слушать не стал. Вихрем промчался мимо и взлетел по лестнице.

– Вам лучше остаться, – вместо него ответил Рин.

Она не стала перечить, внезапно ощутив невероятную усталость. Тело заныло, напомнив о каждом ушибе и ссадине. Флори опустилась в кресло и отвернулась к камину. В топке не осталось ничего, даже золы.

Чуть погодя, проводив домографов, к ней присоединился Саймон: уселся напротив и помог забинтовать руку. Раны Флори уже обработала сама, не рассчитывая на чье-то участие. Она вспомнила, как после падения в Паучьем доме ее уложили на мягкие перины; как хлопотала над ней сестра, как Дарт осторожно касался ее, поправляя одеяло, думая, что она спит. А Флори лежала неподвижно, едва дыша, и боялась, что он уйдет, если заметит, что она очнулась. Но сейчас их не было рядом, и никто не мог ее утешить.

Всю ночь Флори ждала, когда домографы вернутся из порта, о чем пожалела наутро. Голова казалась чугунной, в глаза – будто песка насыпали. Она поморщилась и села в постели.

Комнату заливал яркий солнечный свет, на стенах танцевали силуэты деревьев. Прежде она не заставала здесь театр теней, поскольку не имела обыкновения спать до полудня. Флори позволила себе неспешно собраться: надела новые вещи, уложила волосы, постояла перед зеркалом, привыкая к измененному облику. Потом вспомнила про вчерашнее платье, что следовало отправить в стирку, и принялась освобождать карманы. Мятные пастилки, которыми угощал Флинн, четвертинки монет, клочок бумаги из ателье… – среди этой мелочи не хватало единственной ценной вещи. Ее именной жетон исчез.

Она обыскала всю комнату: заглянула в шкаф, перетрясла постель, обшарила пол, заглянула под кровать и даже ванную осмотрела. Может, обронила где? Или забыла в ателье? Нет, вряд ли. Она бы заметила это. Значит… жетон украли, когда напали на нее.

Флори выскочила из комнаты и бросилась к двери, ведущей в спальню Рина. Постучала раз, другой, потом не выдержала – ворвалась внутрь, но никого не застала. Конечно, кто же засиживается в спальне до обеда? Гневя себя за глупость, Флори спустилась на первый этаж. В гостиной никого. Столовая и кухня пусты. Неужели домографы еще не вернулись? Она позвала Ризердайна, затем остальных. Никто не ответил, словно целый дом вымер.

Обнаружив на кухне дверь на задний дворик, она выглянула на улицу, где Саймон, насвистывая, чистил рыбу к обеду. Поблескивая чешуей, застрявшей в усах, он сказал, что Ризердайн в кабинете наверху, а дальше Флори не дослушала, поскольку спешила поделиться важной новостью.

Дом отражал всю одержимость Риза работой, а потому кабинеты занимали большую часть его пространства. Флори проверила три из них, но все оказались пусты. Она уже собиралась спуститься, когда заметила в конце коридора пятно света. Проверила – и не ошиблась. За поворотом скрывалась лестница, ведущая на крышу. Поднявшись, Флори оказалась в закутке, образовавшемся между пролетом ступеней и дверью из темного дерева. Сложно было придумать более уединенное место для работы.

Преисполненная нетерпения, Флори позабыла о приличиях и, не стучась, распахнула дверь в просторную комнату с треугольным потолком, нависающим над странным интерьером. Книжный стеллаж у стены набит разными пузырьками и склянками, будто из лаборатории. Солнечный свет из окошка-люкарны озаряет широкий стол, заваленный заметками и чертежами, рядом с ним стоит ванна на гнутых ножках в форме львиных лап, а в ней – Ризердайн: голова запрокинута, глаза закрыты, острые плечи торчат над водой. Неподвижный, бледный и будто бы не живой. От этой безумной мысли по коже Флори побежали мурашки. Она уже хотела броситься на помощь, когда дверь за ее спиной захлопнулась, и Ризердайн, вздрогнув, повернулся на звук. Прежде чем их взгляды успели встретиться, Флори ринулась прочь, но неожиданно натолкнулась на преграду и ушибла плечо. Дверь была заперта.

– Это все безлюдь, – с нервным смешком сообщил Ризердайн. – Просто шутка. Подождите немного, он откроет, когда ему надоест.

– Шутка? – возмущенно фыркнула Флори, не находя ничего смешного в этой жутко нелепой ситуации. Она ведь и впрямь испугалась, что с Ризердайном что-то случилось. А он, подражая своему безлюдю, насмехался над ней.

– Согласен, с чувством юмора у него беда.

Не собираясь задерживаться здесь, Флори с усилием подергала ручку еще раз, признала невозможность выбраться из ловушки и сникла.

– Если постоите, не оборачиваясь, я помогу, – голос Ризердайна звучал мягко и, должно быть, успокаивающе, однако на нее подействовал как раздражитель.

Она слышала плеск воды и мягкий шорох ткани, постепенно осознавая всю неловкость своего положения, а потом напряглась, почувствовав приближение Ризердайна. Он нервно кашлянул, дав знак, что ей можно поворачиваться. Осторожно, точно ожидая подвоха, Флори оглянулась через плечо; приметив на нем рубашку и брюки, она облегченно выдохнула, хотя продолжала сгорать от стыда. Если бы к ее щекам поднесли свечу, фитиль тут же бы вспыхнул. На лице Ризердайна тоже появилась краска – два красных пятна на скулах. Смущенным он не выглядел, так что, скорее, это был румянец от горячей воды в ванне. Откуда только она здесь взялась…

По милости безлюдя они оказались заперты, что вынудило их завести разговор.

– Извините, что без стука. – Флори задумчиво осмотрела комнату, словно искала возможность сбежать отсюда иным способом. – Я думала, это кабинет.

– Так и есть.

– С ванной?

– И письменным столом. – Действительно! – Что вас смутило?

– Ваш вид.

– Я уже одет, а вы все стесняетесь.

Она так растерялась от его замечания, что позабыла, для чего пришла.

– Вы ворвались так, будто хотели сказать что-то срочное, – напомнил Ризердайн и вопрошающе поднял брови.

– У меня украли жетон. Вчера, когда напали.

Он вздохнул, устало смежил веки, словно собираясь сказать: «Как же мне все надоело». Фраза идеально подходила случаю, но так и не прозвучала. Вместо этого он проговорил:

– Нужно предупредить Рина, чтобы охрана его конторы была начеку. Я пошлю письмо немедленно.

В растерянности она захлопала глазами, будто только что проснулась. От внезапного осознания внутри нее будто что-то треснуло.

Ризердайн заметил, как она взволнована, и поспешил объясниться:

– Утром мы отправили в Пьер-э-Металь первого безлюдя. Рин вынужден вернуться, чтобы подготовить место для остальных.

– Но…

Флори так и замолкла, не договорив. Клубок из мыслей в голове и клубок из чувств в груди не давали рассуждать здраво. Она не имела права упрекать Рина. Он все делал правильно: помогал товарищу, спасал безлюдя, возвращался домой. А Флори снова оказалась одна в незнакомом городе. Ее будто бы лишили опоры, выбили из-под ног лестницу.

– Флориана? – окликнул ее встревоженный голос. – Вам плохо?

Она застыла, не зная, что сказать: ложь будет слишком очевидной, а правда потребует дальнейших откровений, на которые она не способна. Ризердайн протянул ей руку, точно предлагая помощь, но Флори отпрянула, и прикосновения не случилось. Он изобразил кривую улыбку, чтобы не выглядеть обиженным.

И тут замки на двери щелкнули. Возможно, безлюдь решил, что два потерянных и одиноких человека – слишком много для такой маленькой комнаты.

Лина была мертва. Дарту пришлось повторить это несколько раз, чтобы по-настоящему осмыслить произошедшее. Утром ее нашли в Пурпурной комнате: задушенную в постели, с застывшим на руках воском, натекшим от догоревших за ночь свечей. Место и обстоятельства убийства были описаны следящим столь подробно, что Дарта замутило.

Кандалы на запястьях тянули вниз, и когда он попытался выпрямиться, то чуть не сверзился со скамьи, привинченной к полу. Напротив него за аскетичным столом, закрепленным тем же бесхитростным способом, сидел следящий с рыхлым обескровленным лицом, напоминавшим вареный картофель, какой в дешевых тавернах подавали к выпивке. Дарт старался на него не смотреть, борясь с приступом тошноты. На вопросы отвечал через силу, благо ему достаточно было говорить «да» или «нет».

– Ранее задерживался?

– Да.

– Судим?

– Нет.

– Состоишь на службе лютеном?

– Да.

– Значит, фамилии у тебя нет?

– Нет.

– Что «нет»? Фамилии нет?

– Да.

Следящий раздраженно рыкнул и сжал кулаки, обтянутые серой кожей и оттого похожие на булыжники. Дарт понимал, что, если продолжит в том же духе, ему наверняка влетит этим самым булыжником по ребрам. По лицу следящие не били.

Покончив с формальными вопросами, синий мундир приступил к разбирательству самого дела, и жонглирование односложными ответами продолжилось.

– Был вечером в «Сан-Порте»?

– Да.

– Попал туда по приглашению Гленна?

– Да.

– С тобой был друг, Десмонд Говард, он же Гленн-младший?

Бессмысленно было отрицать очевидное, поэтому:

– Да.

– И в клубе «Платья на пол!» были вместе?

– Да.

– Тамошняя дежурная утверждает, что в комнату убитой вы пошли вдвоем.

Ну, раз так ему доложили, то:

– Да.

– И долго вы там пробыли?

Простые вопросы закончились, и Дарту пришлось приложить усилия, чтобы ответить:

– Мы не засекали время.

– Хотя бы примерно, – раздраженно сказал следящий. – Пять минут? Десять?

Дарт посмотрел на него с легким недоумением и криво усмехнулся:

– Вы нас как-то недооцениваете, капитан.

Он не мог объяснить, зачем это сказал. Так необдуманно и дерзко шутил только хмельной. Дарт напрягся, поняв, что странные метаморфозы его силы продолжают преподносить сюрпризы. Не хватало только, чтобы посреди допроса в нем проснулась личность, которая доставляла кучу проблем и все портила. В любом случае лучше прикусить язык и не дерзить, о чем ему и намекнул следящий:

– Еще одна подобная выходка – и будешь веселиться за решеткой, понял?

Дарт кивнул и был вынужден подобрать более подходящий ответ.

– Около часа.

– Вышибала не видел, чтобы вы покидали клуб.

– Мы… воспользовались черным ходом.

– Спешили покинуть место преступления?

– Мы никого не убивали.

– Может, не хотели убивать? – пожал плечами следящий. – Нередко убийства случаются по неосторожности. Особенно в стенах борделя.

Он озвучил это так просто и небрежно, словно речь шла о прогнозе погоды: «В течение дня в Пьер-э-Метале солнечно. Ветер юго-западный. В борделях – жарко, облачно, возможны убийства». Дарта передернуло.

– Мы ее не убивали, – повторил он, стараясь вложить в голос как можно больше твердости. – Когда уходили, она была жива и собиралась отправлять письмо. Вы нашли его в комнате?

– Нет. Но пальцы у нее и впрямь были в чернилах.

– Значит, она успела отправить его. Найдите того, кому она передала письмо. Возможно, он последний, кто видел ее живой.

– И что за контора, по-твоему, принимает почту по ночам?

– Ваша задача выяснить это, капитан.

Ни один мускул не дрогнул на рыхлом «картофельном» лице, но по тому, как сипло задышал следящий, Дарт понял, что разозлил его.

– Послушай-ка сюда. Уловка с письмом хороша, но я на нее не поведусь. У вас двоих были аресты, оба какие-то мутные… Исходные данные, как видишь, неважные. Что имеем по фактам? Вы с дружком решили развлечься. Вначале прошли по чужому приглашению в «Сан-Порт», хлебнули лишку, а потом заявились в бордель. Никто не видел, когда вы ушли, потому что вы предусмотрительно воспользовались черным ходом. Внятных объяснений у вас тоже нет, поручиться за вас некому. А теперь ты сидишь здесь, заторможенно отвечая на мои вопросы, от тебя несет какой-то травяной настойкой, из чего я делаю вывод, что ночью ты был в дымину пьян.

– Это сонная одурь, – пробормотал Дарт, хотя не рассчитывал, что подобное сойдет за оправдание.

– Ее экстракт входит в состав галлюциногенных, так что помалкивай, а не то припишу тебе до кучи.

– Спасибо за совет, – мрачно сказал Дарт.

– Что ж, продолжим, – кивнул следящий. – Допускаю, ты можешь даже не осознавать, что натворил. Такое часто бывает.

– Я совершенно точно знаю, что не убивал Лину.

Впервые в этих тюремных стенах прозвучало ее имя. Следящий называл ее «убитой», «жертвой» и «шлюхой». Ужасные слова, уже от их навязчивого повторения становилось тошно. Дарт облизал пересохшие губы и тихо добавил:

– Мы давно знакомы и были… приятелями.

– Допустим. А что твой друг с липовым именем? Может, это он ее случайно придушил? Если подтвердишь, отделаешься легким испугом.

– Он здесь ни при чем.

Следящие не хотели найти преступника, куда важнее им было назначить виновного. Будут ли это двое дураков или только один из них – неважно. Главное, отчитаться, что дело раскрыто. Вот и все, что им нужно.

– Но придется что-то решать. – Следящий задумчиво постучал пальцами по столу. – Залог, как я понимаю, тебе платить нечем?

– Откуда у лютенов деньги? – ответил Дарт, закипая от злости.

Следящий не зря начал с двух важнейших вопросов: кто он и есть ли у него фамилия. Отсутствие фамилии говорило о том, что у него нет семьи, способной внести залог. Статус лютена означал, что Дарт не сможет откупиться сам. Если бы следящий нашел хоть один шанс обобрать обвиняемого, допрос прошел бы совсем в другом ключе.

– Кто вас знает, демонов? – хмыкнул он в ответ. – Может, у вас есть влиятельный покровитель из белокаменного замка.

Вне всяких сомнений, речь шла о домографе и его конторе. Значит, история о первом оправданном лютене, избежавшем виселицы, снискала популярность среди следящих. В таком случае шансов выбраться из этой передряги у Дарта нет. Засадить его за решетку стало для них делом принципа.

– Кто нашел Лину? – спросил Дарт, желая как-то увести разговор подальше от Эверрайна. На удивление, следящий охотно ответил:

– Утром к ней заявился посетитель, дежурная пошла, чтобы позвать ее. И обнаружила в комнате труп. – Еще одно жуткое слово, сказанное безучастным тоном.

– Утренний посетитель? Вам не показалось это странным? – Дарт догадывался, что это был Монке. От него же скорее всего следящие узнали о «Сан-Порте». Дес представился настоящим именем, так что выйти на его отца было несложно.

– Мне кажется странным, что ты слишком много болтаешь, – предупреждающе ответил следящий.

– И вы просто так отпустили его, не проверив, не причастен ли он?

– Это я должен задавать вопросы, дружок. Так что закрой пасть и не рассказывай, как мне работать.

Дарт успел убедиться, что следящие отлично знают свое дело. Живот еще крутило после удара при задержании, а на рубашке остался грязный след от ботинка. Уроды.

Не успели они продолжить, как в камеру заглянул тот самый шмыгающий пацан-переросток, что оставил отпечаток ботинка на память.

– Разрешите, капитан?

Следящий смерил его недовольным взглядом, встал из-за стола и вышел. Вернувшись, он приказал Дарту следовать за ним и привел в комнату, уже меньше напоминавшую пыточную. Здесь хотя бы обзавелись окном и обычной мебелью. На одном из таких обычных стульев сидел Дес с разбитой и опухшей губой.

– Смотрю, с тобой тоже мило побеседовали, – не удержался Дарт. В ответ друг невесело усмехнулся и, скользнув взглядом по рубашке с отпечатком подошвы, понимающе вздохнул.

– Будете много болтать – уйдете отсюда немыми, – пригрозил капитан с нескрываемой злостью.

– Да брось ты, Нобэрр. За них уже заплатили, – сказал седовласый следящий, в кабинете которого они оказались. Судя по всему, это был новый тюремный командир. Присмирив цепного пса в синем мундире, он обратился к задержанным: – Что ж, с вами вопрос пока закрыт. Подозрений мы не снимаем, но отпускаем под залог. Советую затаиться и вести праведный образ жизни, дабы не попасться еще на чем-то. Иначе залог уже не поможет. Вам ясно?

Дарт и Дес молча закивали.

– Вот и славно, – хмыкнул командир. – Нобэрр, сними оковы с наших гостей и проводи до машины. Не хочется задерживать занятого человека. – Он как-то неоднозначно усмехнулся, что придало его словам налет издевки.

Дарт с облегчением выдохнул, когда с его рук сняли кандалы, и потер затекшие запястья. Вдвоем с Десом их выставили за дверь, но провожать не стали. Получив свое, капитан Нобэрр потерял к ним всякий интерес.

Не говоря друг другу ни слова, они миновали коридоры с низкими, давящими потолками, прошли холл и, наконец, оказались на улице.

– Вот дерьмо! – выругался Дес, увидев автомобиль, поджидающий их прямо у дверей.

– Придется ехать с ним, – чтобы смириться, Дарт проговорил это вслух.

– И выслушивать, какие мы тупицы.

– Ну, тебе не впервой.

– Пойдем, – хмыкнул он и отплатил тем же: – Не упускай шанса почувствовать себя сыном богача.

Так же, как и его друг, Дарт не горел желанием садиться в машину господина Гленна. Их предыдущая встреча прошла при совершенно иных обстоятельствах. Тогда Рин пригласил Гленна на переговоры, запер дверь и пригрозил серьезными обвинениями.

Сегодня хозяином ситуации был господин Гленн. Ледяная строгость, исходящая от него, накрыла их, едва они оказались на заднем сиденье автомобиля.

– Привет, – небрежно бросил Дес, пытаясь держаться легко. Он мог обманывать себя, что у него хорошо получается, но Дарт отчетливо слышал, что голос друга дрожит.

– Добрый день, господин Гленн, – подхватил Дарт, избрав вежливый тон.

– У нас тут вышло недоразумение… – начал Дес, но отец перебил его жестом. Он просто поднял руку, сверкнув увесистым перстнем на пальце, и Дес тут же замолк. Никому еще не удавалось заткнуть его так быстро.

– Позже, – сухо сказал Гленн, и это было последнее слово, произнесенное за всю дорогу.

Когда кованые ворота распахнулись, Дес нервно заерзал. Весь его вид кричал о том, что он подумывает удрать, едва автомобиль остановится. Место, куда их привезли, явно внушало ему совсем не те чувства, которые должен вызывать родительский дом.

Прежде Дарту не приходилось бывать здесь, и он загляделся на бронзовые статуи по обе стороны уличной лестницы. Минуя дверь с вырезанными в дереве инициалами, он поразился тщеславию хозяина, а затем и вовсе потерял дар речи, нырнув в море золота. Оно было повсюду: на окнах, вазах, зеркалах, мебели, на рамах, обрамляющих картины, и даже на потолке в виде вычурной люстры в несколько ярусов.

В гостиной ждала госпожа Гленн. Когда они вошли, женщина встрепенулась и бросилась к Десу с объятиями.

Дарт впервые лицезрел семью друга в полном составе и сейчас невольно отметил, что даже внешне Дес не перенял у отца ничего: ни хмурого взгляда исподлобья, ни квадратного подбородка, ни тонкогубого рта. Зато он был поразительно похож на мать. Вот только общие черты выражали разные эмоции. Дес, как всегда, хитро шнырял глазами и защищался лукавой улыбкой, а на лице госпожи застыло сплошное волнение.

Глава семейства со снисходительным видом понаблюдал за проявлением материнской любви, а потом без намека на чувства произнес:

– Оставь нас, Мэйбер. Это мужской разговор.

– Будем обсуждать сигары, виски и всякое такое… – с нервным смешком сказал Дес, нехотя отстраняясь от матери. Напрасно он пытался смягчить слова отца, чье суровое лицо выдавало все его мысли.

Госпожа Гленн бросила на супруга печальный взор и, не смея перечить, покинула комнату.

– А вот теперь обсудим, что произошло. Сядьте.

И они послушно, как двое цирковых псов, исполнили команду. Широкий диван с подушками, заменяющими спинку, казался слишком мягким и неудобным для тела, привыкшего к тюремной скамье. Это был обманчивый уют, не стоило расслабляться.

Гленн подошел к стоявшим на столе бутылкам и налил себе бренди. Прежде чем заговорить, он осушил стакан, и Дарт подумал, что Дес был похож на отца сильнее, чем могло показаться на первый взгляд.

– Как ты узнал, что меня арестовали? – спросил он, опережая нотации.

– Следящие сами нашли меня. Интересовались, кто прошел по моему приглашению в «Сан-Порт». Заодно уточнили, нет ли у тебя второго имени… Десмонд Говард. – С отвращением произнес господин Гленн и плеснул в стакан еще. – Позорище.

Дес цокнул языком и закатил глаза.

– Меня ничуть не расстраивает, что ты втихую пользуешься моим членством в клубе. Развлекайся в «Сан-Порте», сынок. Это куда безопаснее, чем таскаться по падшим девицам и попадать из койки за решетку.

– Ты же не думаешь, что мы могли…

– Убить ее? Нет, ну что ты. – Гленн усмехнулся и сел напротив, пристроив на колене стакан. – Посмотрите в зеркало. Единственные, кого вы можете угробить, так это самих себя.

– Боюсь, ты опоздал с нравоучениями.

– Я лишь хочу посоветовать, чтобы вы поосторожнее выбирали развлечения на ночь. Хотя бы иногда думайте головой.

Дес наигранно вздохнул, словно раскаиваясь.

– Жаль, что нельзя научить тому, чем не владеешь сам, правда?

Гленн смерил сына гневным взглядом, но не нашел что ответить, поэтому обратился к Дарту:

– А ты? Тебе тоже не нужны мои нотации?

– О нет, – отозвался Дарт любезно. Он был искренне благодарен ему за спасение, а потому хотел проявить хотя бы немного уважения. – Я с удовольствием послушаю вас.

– Прямо-таки с удовольствием? – обиженно хмыкнул Дес. У него был такой вид, словно он готов забиться в истерике и капризно заорать, что так нечестно. – Желаю достигнуть пика наслаждения!

Он вскочил с места, чтобы гордо удалиться, но отец остановил его одним словом:

– Сядь!

Дес замер, словно раздумывая над тем, во что ему обойдется непослушание.

– Тебе придется меня выслушать, или отправишься обратно в камеру. А я еще доплачу, чтобы тебе хорошенько вправили мозги.

– А ведь он не шутит, – хмыкнул Дес, обращаясь к Дарту, и плюхнулся обратно.

Гленн опрокинул в себя остатки крепкого напитка и смерил их двоих гневным взглядом:

– Где хотя бы толика благодарности за то, что я вытащил вас из-за решетки?

– Спасибо, па. Я все верну. Не хочу оставаться у тебя в долгу.

– Уверен, что сумма тебе по карману?

– Сколько? – небрежно спросил Дес, откинувшись на диванную подушку, точно владел несметными богатствами, храня их в подвале таверны и доплачивая крысам за охрану.

– Тысяча…

– Верну.

– За каждого!

– Вот дерьмо, – пробормотал Дес и сразу как-то сник.

А после их ждал нудный монолог о том, как подобает вести себя взрослому, разумному мужчине. И Дарт в целом мог бы со всем согласиться, если бы наставления не звучали из уст Гленна. Зная многочисленные истории из жизни этого «проповедника», Дарт едва сдерживался, чтобы не отвесить какой-нибудь едкий комментарий. Десу тоже было тяжело: он нервно трепал узел повязки, скрывающей запястье, и старался не смотреть на отца.

Их спасла госпожа Мэйбер. Она вошла в гостиную, неумело держа поднос с чайным сервизом. Если бы дело и впрямь касалось чая, его бы подала одна из золотых жужжащих пчелок – служанки ждали за дверью, и еще минуту назад Дарт слышал, как они увлеченно перешептывались, забыв о приличиях. Госпожа Мэйбер просто искала повод, чтобы появиться.

– Смотрю, вы все уладили, – сказала она невозмутимо, игнорируя гнев супруга, который прервался на полуслове. – Самое время выпить чаю, мальчики.

Ее мягкий голос и домашняя суета сгладили острые углы их разговора. Она вручила каждому по чашке, а потом села рядом с сыном, словно обозначив, чью сторону заняла. Гленн остался на своем диване в одиночестве.

– Скажи-ка мне, Дарт, – хмурясь, снова заговорил он, – ты тоже так общаешься с родителями?

– У меня нет родителей, господин Гленн. Как большинство лютенов, я из приютских.

– Оу, мне жаль.

Пожалуй, это был первый случай, когда тон Гленна прозвучал по-отечески ласково, а сам он хотя бы изобразил какое-то подобие сочувствия. Но уже в следующий миг на его лице вновь проступила надменная гримаса, предназначенная сыну.

– Вот видишь. Ты не ценишь то, что у тебя есть родители и дом. Все устраиваешь протесты. А для кого-то семья – непозволительная роскошь.

– Семья – это не портреты в золотых рамах, па-па, – последнее слово Дес произнес по слогам, будто дразня его.

Гленн раздраженно вздохнул и закатил глаза к потолку.

– Ты невыносим…

– О, мое любимое начинается. – Дес легонько толкнул Дарта в плечо, все еще надеясь заручиться дружеской поддержкой, однако тот не собирался участвовать в семейных разборках.

– Иногда я отказываюсь признавать, что положил жизнь к ногам этого неблагодарного олуха, – заявил Гленн куда-то в пустоту, не обращаясь конкретно ни к кому, но желая, чтобы все его услышали.

– Увы. Иметь одного ребенка – все равно что идти на охоту с одним патроном. Никаких гарантий, нет права на ошибку и велик риск остаться ни с чем, – парировал Дес, с вызовом глядя на отца. Они сидели друг напротив друга и зачем-то пытались прикрыть чувства обидными словами, будто вели нескончаемую партию в «молчуна».

Ощутив, как стремительно развивается конфликт, госпожа Мэйбер вновь попыталась вмешаться и многозначительно кашлянула, точно подавала сигнал о спасении.

– Благодарю вас за помощь, но мне пора, – сказал Дарт и вернул чашку на поднос. – Служба не ждет.

Гленн безучастно кивнул, точно считал свое молчание суровым наказанием для них. Дарт не стал его разочаровывать.

– Дес, ты со мной?

– В моем доме его зовут Дейлор Максимиллиан! – сердито рявкнул Гленн. Вид у него был такой, словно он собирался плеснуть горячим чаем Дарту в лицо.

– У короткоименных на это аллергия, – попытался отшутиться тот.

– Вот видишь, па, никому не нравится твоя скороговорка, – сказал Дес, уходя.

Гленн выдал в ответ кислую гримасу и на вежливое прощание Дарта никак не отреагировал.

Госпожа Мэйбер проводила их до ворот и напоследок попыталась по-матерински вразумить Деса:

– Не обижайся на отца, милый. Он искренне переживает за тебя. И по-своему любит.

– И я его обожаю, мама, – с сарказмом ответил Дес. – Пошлю ему открытку с признаниями.

– Десми, ну хватит, – сконфуженно пробормотала она. Сейчас ее голос источал столько нежности, сколько не смогло бы вместить в себя ни одно из его настоящих имен. Пожалуй, господин Гленн разозлился бы еще больше, услышь он, как супруга зовет сына «чужим» именем.

На прощание они обменялись вежливыми улыбками, каждый с облегчением принимая момент расставания.

Оказавшись за воротами, Дес решительно зашагал вниз по улице. Он знал район Зеленых холмов так же хорошо, как Дарт – тоннели безлюдей. Дорога то спускалась, то поднималась, взмывая вверх многоступенчатыми лестницами. Это была другая сторона района богачей – не помпезные кварталы с роскошными фасадами домов, а потайные закутки, лазейки и утопающие в зелени подворья. Благодаря Десу удалось сократить путь, хотя и пришлось преодолевать заборы, газонные лужайки, чьи-то сады и даже частную пристань.

Пройдя через арку, скрытую зарослями дикого винограда, они оказались на улочке рядом с Серпом – пешеходным мостом.

Половину пути они говорили о пустяках и не касались того, что с ними произошло. Но, преодолев многолюдный мост и оказавшись на тихих улочках, где их не могли подслушать, они осмелились обсудить то, что действительно их волновало.

– Как думаешь, кто убил ее? – спросил Дес и пнул камень, попавшийся под ноги.

– Спроси позже, когда буду детективом.

– Что, если это с подачи папаши Монке? Узнал об их плане и…

Дарт покачал головой. Обычно такие совпадения порождали неверные версии, к которым усиленно подбирались подходящие факты. Рин говорил о таких «прав по неправильной причине».

– Скорее всего в этом замешана Община, – предположил он. – Мы знаем, что они ищут Доу. И раз он не горит желанием заявлять о себе, то его пытаются разыскать любыми способами.

– Община – это поселение религиозных фанатиков, а не преступная банда.

– А ты что-нибудь знаешь об их религии?

Дес стушевался. Они и впрямь не имели представления о том, что творилось за каменными стенами Общины. Лина назвала ее «гиблым местом», а сын главы выбрал скитания, лишь бы не оставаться там. Это уже говорило о том, что не добродетель скрывается в крепости на окраине города. Дарту довелось побывать в ее пределах, пробравшись туда во время Ярмарки под видом артиста. И хотя на первый взгляд Община казалась безобидным поселением инакомыслящих, корни проблемы уходили намного глубже. Разжигание розни и слепая ненависть к безлюдям, использование детского труда, из-за чего множество сирот стали рабами на полях, нажива под видом благотворительности, жадность и беспринципность их лидера – разве этого недостаточно, чтобы осознать опасность Общины? В конце концов, именно она вскормила Элберта и насытилась бы сама, не прояви их глава недальновидную жад- ность.

Возможно, Дес подумал о том же, потому что в итоге сказал:

– Ты прав. Мы ничего не знаем.

И всем было удобно не знать: власти, простым горожанам, благотворителям, тем, кто отправлял сирот «на перевоспитание», и самим жителям Общины. Каждый видел в ней свою иллюзию. Для властей это было поселением, которое кормило себя само. Для простых горожан – сосредоточением ненависти к безлюдям, не чуждой многим. Меценаты находили в Общине отражение собственной благодетели, а все последователи, заточившие себя в крепости, думали, что обрели дом. Но Община была чем‐то другим. Возможно, более страшным и опасным, чем кто-либо мог себе представить.

– Что будешь делать? – спросил Дес чуть погодя, когда они уже подбирались к Хмельному кварталу.

– Попробую узнать, через кого Лина передавала письма. Если она так быстро отправила послание среди ночи, значит, искать стоит кого-то поблизости.

Проснувшись, Дарт по одной головной боли и бранным мыслям, наводняющим его разум, понял, что на частностях ему выпал хмельной. Не лучшая кандидатура, чтобы решать дела, однако перебирать личности и снова упражняться со своей силой он не хотел. Организм еще не оправился после недавних обращений.

Он бы с удовольствием провел этот день в постели, а вместо того заставил себя плестись в ванную и бодриться холодным душем.

Потом Дарт вспомнил, что он лютен, и наведался в хартрум, дабы проверить, как поживает старина безлюдь. Он открыл дверь и заглянул в темную комнату с круглым витражом вместо окна. Поверхность стекла тут же подернулась пленкой, и безлюдь обратил единственный глаз на Дарта.

– Ты как тут?

– Отвратительно. Наблюдаю за тем, как ты нарушаешь…

– Пошел ты к демонам, – бросил Дарт в темноту и захлопнул дверь. Слушать истерики безлюдя он не собирался и выбрал компанию Бо.

Устроившись на ступеньках, Дарт в задумчивости жевал кусок черствого хлеба, пока пес патрулировал двор и лаял на стрекоз, облюбовавших заросли репейника. Совать нос в колючки Бо не стал, уже наученный горьким опытом, и презирал их с безопасного расстояния. Осмотрительности у него оказалось больше, чем у самого Дарта, который влип в серьезные неприятности и теперь планировал, как усугубить свое положение.

У него из головы не выходило это злосчастное письмо Лины, их единственная зацепка. Если она отправила его, то Доу должен ответить через несколько дней. Тогда у Дарта есть время, чтобы понять, как организована переписка, и напрямую связаться с ним. Если же послание перехватили убийцы, то они знают, где искать Доу, и уже на шаг впереди.

Потом он вспомнил о третьем. Монке одним из первых узнал о смерти Лины и наверняка захотел предупредить друга об опасности. И раз уж действовать ему приходилось в спешке, он мог забыть о предосторожности и послать письмо сразу из Пьер-э-Металя. Дарту следовало наведаться в Плавучую почту и проследить вчерашние отправления, чтобы подтвердить или опровергнуть свои доводы. Если повезет, то один из этих путей приведет к Доу. Если же нет… Дарт распишется в собственном бессилии и напомнит господину домографу, что он простой лютен, а не следопыт.

Контора Плавучей почты располагалась у причала, втиснутого между мостами. Перейдя Серп, как всегда заполненный прохожими и торгашами, Дарт оказался в холмистой части города. Взгляд его невольно заскользил по взгорью, которое раньше было обезображено Паучьим домом – жутковатым сооружением, сколоченным из смоляных досок. Сейчас на его месте осталась только проплешина, не успевшая зарасти травой. После всех преступлений, совершенных при помощи безлюдей, домографа вынудили избавиться от опасных экземпляров. Так с лица города были стерты Паучий дом, Ящерный дом, Ползущий дом и Дом иллюзий. Уничтожение безлюдей немного успокоило горожан и власти, позволив остальным спокойно существовать на землях Пьер-э-Металя. Но теперь, кажется, затишью пришел конец. Дарт подозревал, что Община не упустит шанса воспользоваться уязвимостью безлюдей, а хмельной был не прочь внести в этот процесс немного беспорядка лично от себя.

С этой мыслью он толкнул дверь конторы и шагнул к деревянной стойке, за которой возился служащий – паренек с прилежно уложенной набок челкой. Типичный образ клерка дополняли очки и белый воротник рубашки. Худыми ручонками, как будто созданными специально для того, чтобы перекладывать письма, он именно это и делал: рылся в ящике, полном зеленых конвертов.

– Вы отправить или получить? – кинул клерк заученную фразу.

– Спросить.

Зная личность хмельного, Дарт старался контролировать каждое свое движение. Но, подойдя к стойке, не смог отказать себе в удовольствии опереться на нее локтями, точно собирался перелезть на другую сторону. Клерк нахмурился, расценив это как покушение на территорию.

– Часы консультаций до полудня, – отчеканил он.

Дарт вытянул губы трубочкой и шумно выдохнул. Говорят, это должно успокаивать, но ему не помогло. Он оглядел помещение: деревянные ящики на колесах для перевозки посылок, стеллажи с ячейками для конвертов, распределенных по цветам, стойку, за которой прятался до поры до времени смелый клерк, и круглую стеклянную вазу с букетом ромашек.

Дарт собрал остатки вежливости и произнес:

– Не могли бы вы оказать любезность и позволить взглянуть на журнал вчерашних отправлений. Кажется, мой помощник отправил письмо не туда. Хочу убедиться, что все в порядке.

– Назовите адрес, я проверю регистрацию, – заявил клерк, потянувшись к пухлому журналу с записями. Отдавать его он не спешил, а Дарт не мог дотянуться, не перевалившись через стойку.

– Я же говорю, что адрес может быть перепутан. Откуда мне знать, что было в голове у этого кретина…

– Тогда назовите город.

Проклятие. Дарт молча буравил служащего взглядом, пытаясь совладать с собой и придумать подходящую отговорку.

– Какое направление у письма? – переспросил клерк раздраженно, не дождавшись ответа.

– Направление письма не знаю, но могу подсказать твое, – сквозь зубы процедил Дарт. Ну вот, опять хмельной все испортил. – Просто дай сюда.

Не внемля его вежливой просьбе, упрямый клерк убрал журнал на место.

– Это служебные документы. Если вопросов больше нет, освободите помещение, уважаемый.

– Ладно, – пробормотал Дарт. – Тогда до свидания.

Он прошел к выходу, но передумал. Перевернул табличку стороной «закрыто», задвинул засов изнутри и вернулся к стойке.

– Я вам уже все сказал, – проворчал клерк и отвлекся от конвертов, которые снова скрупулезно перебирал.

– Так вы еще не знаете, о чем я хочу спросить, – примирительно сказал Дарт, опершись на стойку. Он дернулся, зацепил локтем вазу и с удовольствием проследил, как она рухнула на пол, разбившись вдребезги.

– Ах! Простите.

Дарт сделал вид, что бросился сметать осколки. На самом деле он бегло осмотрел их, выбирая тот, что побольше да поострее, и подхватил один, длинный, с угрожающе острым краем. Когда Дарт выпрямился, то обнаружил клерка, любопытно заглядывающего через стойку. Идеальный момент, чтобы…

Он схватил его за воротник и стащил на пол. Сделать это было несложно, поскольку парень так неуклюже пытался вырваться, что свалился сам. Дарт лишь задал верное направление. Одной рукой он прижал клерка к полу, а вторую приставил к горлу, чуть повыше белого воротничка.

– Вот что, уважаемый, – выпалил Дарт, тяжело дыша. Несмотря на щуплый вид, клерк сопротивлялся отчаянно, и требовались усилия, чтобы удержать его. – Не дергайся, твою мать! – рявкнул он, сильнее вдавливая парня в пол. – Или хочешь стать конвертом из Лима? Мм?

Парень нервно сглотнул, наверняка вспомнив, что письма из Лима доставляются в красных конвертах. В кроваво-красных.

С осколком у горла клерк оказался услужливее настолько, что проводил Дарта за стойку, открыл журнал и стал читать вслух, водя пальцами по строчкам. На его счастье, вчерашним утром было немного писем. К сожалению, Монке среди них так и не встретился. Тогда Дарт потребовал читать графу адресатов, но никакого Аластора Доу, понятное дело, там не нашлось. Загадка оказалась сложнее, чем он себе представлял. Возможно, стоило вернуться к ней, будучи детективом.

– Рви страницы, – потребовал Дарт.

– Это же документ… – промямлил клерк, не желая идти на такие жертвы.

– А это осколок, которым можно перерезать горло. Показать как? – Он угрожающе приблизил острый обломок к шее, не обращая внимания на то, что сам порезался.

Больше клерк не сопротивлялся и вырвал страницы из журнала с перечнем последних отправлений.

– Большое спасибо, – любезно сказал Дарт. – Приятно, когда тебя понимают.

Затем он резко толкнул клерка на пол и бросился прочь из конторы, все еще сжимая осколок в руке. Когда Дарт выскочил на улицу, рядом никого не оказалось, чему он несказанно обрадовался, а следом выругался, почувствовав, как по пальцам течет кровь от пореза. Он выбросил осколок в воду канала и поспешил в «Паршивую овцу».

В обеденное время таверна напоминала сонную муху: едва жужжащую, почти недвижимую. В основном зале сидело несколько человек, забредших на обед. Они тихо переговаривались, стучали ложками по дну тарелок, зачерпывая похлебку (или что там подавали сегодня?), и почти сливались с окружением.

За винной стойкой, ограждающей зал от стены, куда встроили четыре бочки с краниками, сидели двое. Третий – стаканщик – стоял по другую сторону и с интересом следил за играющими в кости.

Дарту пришлось прервать их партию. Дес встретил его радостным возгласом, а вот второй игрок, разнорабочий с кухни, скорчил кислую гримасу, когда Дарт бесцеремонно согнал его с места.

– Надо поговорить, – выпалил он, наблюдая, как меркнет улыбка Деса. Не задавая лишних вопросов, друг отправил подчиненных «погулять», а сам подсел поближе.

Дарт выложил перед ним лист, добытый в почтовой конторе, и объяснил, что нужно сделать. Слушая его, Дес несколько раз менялся в лице, а потом выразил мысли, не стесняясь в выражениях. Он подхватил журнальный лист и потряс им в воздухе:

– Здесь около сотни пунктов. Хочешь, чтобы я проверил всех отправителей? Да ты спятил.

– Только отправления в южные города. Чем ты слушал?

В ответ друг цокнул языком, выражая недовольство.

– На это уйдут сутки, если я начну прямо сейчас.

– Вот и займись делом.

– Сегодня не могу. Труппа Чармэйн согласилась сыграть здесь вечером.

– Ты видел их выступление раз двадцать. Ничего не случится, если пропустишь одно.

– Нет, – категорично заявил Дес и сложил руки на груди. – Только не сейчас, когда Чармэйн, наконец, ответила мне взаимностью.

– После того, как встретила тебя в «Сан-Порте»? Какая молодец. – Дарт усмехнулся и заметил, как в глазах Деса вспыхнул мрачный огонь.

– Зато Фло ничего от тебя не надо.

– Не смей говорить о ней! – выпалил Дарт, уже жалея о том, что позволил себе комментарий в адрес Чармэйн.

– Ладно. – Дес пожал плечами. – Но ты как-то не вовремя о правилах вспомнил. Из-за этого я не могу сообщить о письме, которое прислала тебе та-чье-священное-имя-нельзя-произносить-своим-поганым-ртом.

– Отдай его.

– И не подумаю. Ведь я тебе ничего не говорил, как ты мне велел.

– Отдай – иначе силой отберу.

– Да когда меня пугал твой кулак? Просто попроси. Скажи «пожалуйста».

Он дразнил его, как лающего пса за забором.

– Лучше скажу, чтобы ты шел к демонам.

– Что ж. Уйду – прихвачу письмо. Ищи-свищи меня потом.

– Отдай, – закипая от злости, повторил Дарт. Личность хмельного, которую он подавлял в течение дня, все отчетливее проступала в его сознании.

– Ты в шаге от письма…

– Пожалуйста, – сдался он.

Дес самодовольно усмехнулся и вытащил из-за пазухи синий конверт. Почта Делмара! Если бы Дарт знал, что все это время друг держал послание при себе, точно бы не стал церемониться и вытряхнул бы его, как кошелек с монетами.

Он в нетерпении разорвал конверт, пытаясь унять дрожь в руках, удивляясь, что хмельной при своей неотесанности может быть таким сентиментальным.

Письмо оказалось коротким – намного меньше того, что Дарт писал уже две недели. Оно начиналось с нескольких сдержанных строк об архитектуре Делмара, его погоде и климате. Неизвестно, на кой демон сдалась метеосводка ему – жителю Пьер-э-Металя. Путевые заметки выглядели как насмешка, учитывая, что лютены были привязаны к безлюдю и не могли покидать город. Потом Флориана как бы невзначай упомянула о практике у столичного домографа и призналась, что пока работа дается ей непросто, а обстоятельства вынуждают задержаться на неделю, а то и больше. Но хуже всего, писала она, дела обстоят с местной кухней, где умудряются делать из рыбы даже десерты. «Как же я скучаю…» – многообещающе начиналось следующее предложение, обрываясь в конце страницы. Дарт в нетерпении перевернул лист и прочитал: «…по рогаликам и сырным пирогам». Проклятие, да она издевается! Он с такой силой сжал клочок бумажки, что смял его по краям. Порвал бы в клочья, если бы любопытство не пересилило.

Дарт продолжил читать, сцепив зубы. Еще оставалось несколько предложений, способных все исправить. Или окончательно испортить. После ностальгии по выпечке Флориана вспомнила о сестре и призналась, что беспокоится о ней. Это было прелюдией к тому, чтобы попросить его, Дарта, навестить Офелию в Хоттоне и приглядеть за ней.

Конец.

Он растерянно уставился на последнюю точку, за которой начиналась пустота неисписанной страницы, заскользил взглядом по невидимым строчкам, будто всерьез верил, что сейчас буквы проявятся и сложатся в тайное послание – слишком личное, чтобы стать частью формального письма.

Конечно же, ничего подобного не случилось.

Это было все, что хотела сказать ему Флориана.

Он не сразу расслышал, что кто-то зовет его по имени. Голос этот был размытым, далеким и гулким. Дарт оторвал взгляд от письма и увидел перед собой обеспокоенное лицо Деса.

– Эй, дружище? – повторил он и, когда Дарт кивнул, спросил: – Что пишет Фло? Все в порядке?

Вероятно, вид у него был такой, что Дес успел представить ужасные новости. Разве мог Дарт признаться, что столь глупо отреагировал на сообщение о булочках и дождике в Делмаре. Ладонь сама сжалась в кулак, превратив письмо в комок бумаги.

– Мне нужно выпить, – прохрипел Дарт, позволив личности хмельного воспользоваться случаем. – Что-нибудь покрепче.

Без лишних вопросов друг организовал графин орехового ликера. Сола, эта симпатичная белокурая стаканщица, с которой недавно развлекался Дес, взгромоздила поднос на стол и задержалась, рассчитывая, что ее личность еще кому-то интересна. Она покрутилась перед ними, не зная, что сказать или сделать, дабы привлечь внимание, а после так и ушла ни с чем.

Это всего лишь письмо, думал он. Тогда почему ему так больно от того, что от каждой строчки сквозит холодным безразличием? Она могла бы написать что-то личное, трогательное или хотя бы спросить, как он поживает… А вместо этого прислала сводку новостей и очередное поручение.

В раздумьях Дарт опустошал одну рюмку за другой. Он не остановился, пока рот не свело от сладкого привкуса ликера, а хмель не шибанул по голове, точно деревянная дубина. Незаметно стол опустел, а потом Дарта подхватили под руки и куда-то повели.

Позже он обнаружил себя лежащим на бархатной софе в комнате для важных персон. Уличных окон здесь не было, отчего Дарт не понимал, как долго проспал. Судя по тому, что голова по-прежнему казалась набитой ватой, прошло немного времени.

В помещении было тихо и прохладно, если не сказать уютно. Он не торопился уходить, а позволил себе поваляться, пока к нему не пришла внезапная идея. Ему стоило поговорить с Рэйлин: в красках описать, чем обернулись поиски Доу, предупредить, как опасно связываться с Общиной, и объяснить, что без господина домографа им не справиться. Одним словом, он задумал руками Рэйлин вернуть в Пьер-э-Металь Рина, а вместе с ним и Флориану.

Этим вечером Рэйлин была чуточку дружелюбнее, чем обычно, – хотя бы чаю предложила. Дарт оценил сей широкий жест, но все равно отказался. Он пытался сосредоточиться на мыслях и не упустить ничего важного. Хмельная голова соображала с трудом и требовала крепкого сна, а он вместо этого уже битый час разглагольствовал о поисках Аластора Доу.

В гостиной, где они сидели, стоял свежий букет красных лилий, которые, по мнению Дарта, были созданы природой для пыток. Тяжелый, пряный запах цветов затопил всю комнату, и с каждой секундой дышать становилось сложнее. Хотелось схватить это сосредоточение зла и выкинуть в окно.

Рэйлин, напротив, держалась совершенно расслабленно. Завернутая в кипенно-белый шелк, она напоминала заснеженную скалу: сидела не шелохнувшись, не говоря ни слова, точно язык примерз к нёбу. Рэйлин не спешила паниковать и звать на помощь Рина. При каждом упоминании его имени она почему-то все больше каменела.

– Мы не справимся одни, – напрямую заявил Дарт, потеряв терпение. Как оказалось, плести интриги он не умел. Оставалось надеяться на силу убеждения. – Нужно, чтобы Рин вернулся. Как можно скорее.

– Он не вернется, – отрезала Рэйлин. Ее уверенность пугала.

– Почему ты так думаешь?

– Он говорил, что уезжает на несколько дней. Потом обещал приехать через неделю. А теперь написал, что останется в Делмаре на неопределенный срок. – В голосе Рэйлин слышалась обида, злость, разочарование. Все то, что он уже испытал сегодня, читая послание от Флорианы.

– Возможно, планы поменялись, – предположил он, успокаивая заодно и самого себя. – Дела такая вещь, что…

– Брось, Дарт. Мы оба знаем, какие у него дела.

– Я не знаю. Он мне писем не пишет.

Рэйлин недовольно фыркнула и дернула плечами.

– Девчонка прилипла к нему как репей. Уж конечно, Рин для нее – счастливый билет в будущее, эта пигалица своего не упустит.

– Ее зовут Флориана. – Дарт нахмурился, не желая слушать пренебрежительный тон, каким Рэйлин озвучивала бредовые догадки.

– Какая разница, – бросила она. – Важно то, что мой жених отложил свадьбу, чтобы уехать с ней в Делмар.

– Вот и закати истерику ему. Я здесь ни при чем.

Он вскочил с дивана, намереваясь немедленно уйти, и все же что-то заставило его остаться. Какая-то колючая мысль, горькое осознание в глубине души. Дарт помнил, с каким волнением и трепетом Флориана ждала встреч с Эверрайном и с каким разочарованием отреагировала на новость, что он помолвлен. Несмотря на это, она была благодарна Рину, доверяла ему и именно с ним уехала в столицу, откуда отправила то злополучное письмо…

Словно бы продолжая его мысли, Рэйлин заявила:

– Ты наивный болван, если думаешь, что между ними ничего нет.

– Они в Делмаре всего две недели, а ты уже с ума сходишь.

Рэйлин горько усмехнулась и тоже встала, словно хотела уравнять шансы в споре. Похожая на призрак, она скользнула к нему и внезапно оказалась так близко, что он больше не смог игнорировать ее гладкую оливковую кожу, капризный излом губ и черные как смоль завитки волос, обрамлявшие беспристрастно красивое лицо. Она медленно склонилась к Дарту и прошептала:

– Спорим, мне хватит для этого одной ночи?

Ему не пришлось спрашивать, что она имеет в виду. Все стало очевидным, когда Рэйлин притянула его к себе и поцеловала, не мимолетным касанием губ, а требовательно, с вызовом, будто это было очередным неукоснительным поручением. Впервые Дарт был готов ей подчиниться, и когда хмель, дурманящий запах лилий и горячая волна желания лишили его остатков разума, он ответил на поцелуй – крепко, почти грубо. Руки заскользили по ее телу, словно ища опору, чтобы удержать равновесие.

– Не здесь. Нас могут увидеть, – шепнула Рэйлин и увлекла его за собой. Ему было все равно куда: хоть на крышу, хоть в подземелье, хоть на самое дно.

Она оказалась предсказуема и банальна, не сумев подыскать в огромном доме ничего лучше, чем кровать. Шелковый плед на ней был ледяным и скользким. Такими же казались пальцы Рэйлин, пока она возилась с его рубашкой. Каждая следующая расстегнутая пуговица сопровождалась навязчивым голосом в его голове:

Ты не должен.

Не должен.

Не должен.

Не…

На четвертой пуговице он сдался и позволил себе погрязнуть в ощущениях собственного тела: прикосновениях, напряжении, внутреннем жаре, способном выжечь весь этот мерзкий, как змеиная кожа, шелк. Но где-то в глубине сознания продолжала истерично пульсировать одна и та же мысль: Остановись. Проклятие, как же ему не хотелось останавливаться. Он так разозлился на себя, что слишком крепко сжал пальцы, отчего Рэйлин коротко ахнула.

Дарт отстранился и убрал руку, чувствуя накатывающее головокружение. Тело прошибло мелкой дрожью, а в ушах зашумело, словно он нырнул в ледяную воду. А потом, не успев понять, что с ним происходит, он провалился в темноту.

Очнулся Дарт от тычков в плечи, грудь, под ребра, сопровождаемых оглушительным визгом. Он терпел, пока не осознал, что под его отяжелевшим телом извивается и бьется в истерике испуганная Рэйлин. Дарт сделал над собой усилие, чтобы подняться на локтях, перенеся вес на руки.

Несколько мгновений он заторможенно наблюдал, как Рэйлин пытается выбраться, а потом заметил, как белоснежный шелк ее одеяния покрывается пятнами. В слабом свете прикроватных ламп они выглядели как чернильные кляксы.

– Простите, – виновато пробормотал Дарт, прикладывая ладонь к кровоточащему носу. Только сейчас до него дошло, что случилось.

Он умудрился сменить личность и свалиться в обморок.

– Слезь с меня! – заверещала Рэйлин, брезгливо отталкивая его, и он перекатился на бок. Она тут же вскочила с кровати, запахивая халат, хотя Дарт не успел толком ничего увидеть. Только коснуться. И то за это отвечали руки хмельного. – Чем ты болен? Это заразно?

– Ни… ничем, – прохрипел Дарт, все еще пытаясь остановить кровь из носа. У него ничего не получилось, пока Рэйлин не принесла ему клочок ваты. – Не переживайте, это просто давление.

– Не переживать? О, это неверно описывает мои чувства. Я вовсе не переживаю. Я… обескуражена. Возмущена. Шокирована. И…

– Разочарованы? – подсказал он, чем привел Рэйлин в бешенство. Она схватила со стола подсвечник и швырнула в Дарта. Он едва успел увернуться, и латунный снаряд, на полпути обронив огарок свечи, угодил в мягкую спинку кровати.

– Придурок! – взвизгнула Рэйлин.

– Извините, – снова пробормотал он, одной рукой держа вату, а другой пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке. Больше всего на свете ему хотелось немедленно сбежать отсюда, но он понимал, что если попытается встать, то грохнется в обморок опять. Чтобы оправиться от обращения, Дарту требовалось несколько минут покоя, и все это время ему предстояло сгорать от стыда, медленно осознавая всю абсурдность ситуации. Он оказался в доме друга, в постели с невестой друга, с которой едва не… Мысль прервалась, потому что кровь хлынула сильнее.

– Не могли бы вы подать еще ваты? – спросил он гнусаво, зажимая переносицу.

Рэйлин метнула в него гневный взгляд (благо не подсвечник) и снизошла до помощи. Она принесла целый рулон и бросила его рядом с Дартом, боясь подходить к нему ближе, словно до сих пор считала заразным.

– Надеюсь, этого хватит.

Она поспешно отошла и отвернулась к окну, чтобы не смущать Дарта и не смущаться самой, хотя вряд ли в данном случае имело значение, смотрят они друг на друга или нет.

– Рэйлин, простите меня, это все последствия смены личности…

– Мне плевать, – одернула она резко.

– Нам не стоило…

– Это я уже поняла.

– Простите, что не оправдал ожиданий.

Рэйлин гневно вздохнула.

– Да заткнись ты, наконец! И, пожалуйста, не помри на моей кровати.

– Я могу спуститься на пол.

– Умирать на полу тоже не надо, – смилостивилась она. – Просто прекрати болтать, соберись с силами и проваливай. Забудем об этом как о легком недоразумении.

«Легкое недоразумение», – как будто они случайно столкнулись лбами, когда склонились в приветственном поклоне.

Он не стал спорить и послушно прилег на подушку, чтобы поскорее оправиться после обморока и сбежать от позора. Да будь проклят хмельной, который довел его до такого. Кажется, не ту личность он держит в комнате под замком.

Шелковый плед неприятно холодил кожу, и Дарту мерещилось, что он лежит на дрейфующей льдине, уносящей его в океан. Постепенно он успокоился и, наконец, осознал, что впервые смог переключить личности так быстро и безо всякой помощи. Сегодня ему не потребовались ни частности, ни карманные часы. Только отчаянное желание поскорее убрать из головы хмельного, потерявшего контроль над собой. Все произошло так внезапно, что Дарт не успел выбрать замену. Если бы выбирал, то доверил решение проблемы детективу или охотнику – первый был серьезен, второй до умиления весел. Кто-то из них точно бы придумал, как выйти из ситуации. Но сейчас всем заправлял безделушник. Дарт чувствовал его стыд как свой, отчего оба были совершенно потеряны, не зная, как себя вести и что говорить. Да и что тут можно сказать?

Он отвлекся, услышав странный звук. Взглянув на Рэйлин, он заметил, как ее плечи слегка подрагивают, словно от плача. На самом деле она безостановочно хихикала, как истеричка.

– Вы смеетесь надо мной? – спросил он. У него не было сомнений, что так и есть.

– Нет. Я смеюсь над собой. Какая же я несусветная дура, что втянула нас в эту глупую ситуацию!

– Согласен. Ситуация – дура, вы – глупая.

Она снова засмеялась. Уже без истерики или издевки. По-доброму.

– Ты странно себя ведешь. Как…

– Ребенок?

Она неуверенно кивнула и нахмурилась. Очевидно, подобное предположение ей не понравилось. Еще бы. Томный вечер обещал ей неотесанного мужлана – грубого и решительного, а в итоге на кровати сидел задохлик с ватой в носу. Что ж, Рэйлин жаждала новых ощущений – и она их получила.

– В первые минуты после обращения всегда так, – признался Дарт. – Потом эта личность словно бы растворяется в моем сознании. Похоже на осадок в бутылке.

Он принялся лепетать что-то еще, пытаясь объяснить перемены в себе и тот конфуз, что случился между ними.

– Вот оно как. Не знала твоей особенности. – Она произнесла это так, словно речь шла о болезни, но Дарту было не до обид. Единственное чувство, которое он испытывал сейчас, – всепоглощающий стыд.

– Можно умыться?

Приглашающим жестом Рэйлин указала на дверь, ведущую из спальни в ванную комнату, где Дарт плеснул в лицо холодной водой, пригладил волосы и застегнул рубашку вплоть до верхней, самой неудобной, пуговицы. Несмотря на то, что внешний вид удалось поправить, он по-прежнему чувствовал себя отвратительно. И дело было не только в смене личности.

За время его отсутствия Рэйлин успела переодеться. Ее шелковый халат, что Дарт умудрился запачкать собственной кровью, оказался брошенным на полу у кровати, небрежно скомканным, похожим на сугроб. Почему-то Дарт был уверен, что этой вещи Рэйлин больше никогда не коснется.

Не прощаясь, он прошмыгнул к двери, но требовательный оклик поймал его на пороге. Дарт был вынужден остановиться и обернуться. Рэйлин стояла у окна, обхватив себя руками, как будто ей было холодно от самой себя.

– Не рассказывай Рину о нас, – выпалила она и тихо добавила: – Пожалуйста.

В ее глазах читалась отчаянная просьба. Дарт картинно нахмурился, будто собирался ответить отказом, а потом спросил с невозмутимостью, которой научился у друга:

– А разве между нами что-то было?

Свежий выпуск «Делмар-Информер» подали к завтраку, что окончательно испортило Ризердайну аппетит. Газету положили перед его тарелкой, между рыбным паштетом и бруском сливочного масла, словно вместо хлеба, и свернули так, чтобы главную новость можно было прочесть сразу. Старания не прошли даром, и Ризердайн, едва сев за стол, увидел перед собой весь текст.

Ризердайн Уолтон: нелюдь из безлюдя

Небезызвестный хроникам изобретатель, а ныне – амбициозный делец Ризердайн Уолтон уже не скрывает притязаний на власть в столице. Несколько недель назад он прекратил поставки продовольствия с безлюдских ферм, чем спровоцировал дефицит продуктов и рост цен на рынке. Из достоверных источников стало известно, что причина столь резкого решения кроется в желании Уолтона занять место градоначальника. И пока нынешний хранитель делмарского ключа у власти, жителям столицы придется затянуть ремни. О том, кто одержит победу – дерзкая молодость или благородная мудрость, читайте в предсказании Оракула на четвертой странице.

Его имя в статье повторили трижды, в то время как Лэрда упомянули косвенно, дабы не запятнать знаменитую фамилию «хранителя делмарского ключа». Газету напечатали и распространили позавчера, в рыночный день. Так горожане узнали о сплетнях быстрее: один прочитал, пересказал другому, обсудил с третьим. Значит, Лэрду недостаточно разрушить дело безлюдей, он хотел уничтожить имя Ризердайна. И что толку от выступлений Илайн, когда в газетах его выставили мелочным, алчным и жестоким дельцом, рвущимся к власти. Кто поверит, что фермы пострадали из-за самого Лэрда? Он избрал самый надежный вариант уничтожения: тихий, незримый и почти недоказуемый, точно яд, медленно отравляющий организм. Если бы он поджег фермы – все увидели бы дым; если бы вмешался в торговлю – это не осталось бы незамеченным. Но его план был выверенным, хладнокровным и точным, чтобы медленно избавиться от безлюдей, а потом и от самого Риза.

Нелюдь из безлюдя – вот кем его нарекли газетчики.

– Никакой прессы в моем доме! – выпалил Риз, сметая со стола все, до чего мог дотянуться. Грохот был такой, будто разом разбились все окна. Осколки посуды, разлитый чай, столовые приборы и газетные страницы перемешались с едой на полу.

Саймон прибежал на шум.

– Ни единой газеты! Ни единой новости! Знать об этом не хочу! Понял?!

– Как скажешь, Риз, – невозмутимо ответил он, утирая руки полотенцем, перекинутым через плечо. – Но ее принес не я.

Ризердайн сразу смолк и застыл в смятении.

– Это сделала я, сынок. – В столовой появилась Ма, как всегда в своей неподражаемой манере: со строгим лицом и гордой осанкой.

– Я не знал, что ты приехала.

Риз тут же почувствовал неловкость. Он повел себя как капризный мальчишка, не сумев совладать с собой и учинив беспорядок.

– Прости, дорогой. – На лице матери проступила примирительная улыбка. Она никогда не злилась на него. – Я приехала без предупреждения, но ситуация не оставляла времени на формальности.

Ма кивнула на газету, лежащую в луже разлитого чая, и тогда Риз понял, что заставило мать нагрянуть так внезапно. Он ни словом не обмолвился ей о неприятностях, в которых погряз, и запретил Саймону, ее верному доносчику, рассказывать что-то об этом.

– Подумать не могла, что буду узнавать о проблемах сына из газет.

– Да брось, – Риз запнулся и нервно почесал висок. – Просто небольшие сложности на работе.

– Если от небольших сложностей у тебя такая истерика, то это уже проблема.

Риз не нашел что ответить. Пока он молчал, Ма расположилась за опустевшим столом, чопорно поправила залом скатерти, как будто этого хватило, чтобы навести порядок, и проговорила:

– Как понимаешь, я бы не сорвалась к тебе из-за единственной заметки. – Ма бросила на него пронзительный взгляд. – О тебе и раньше говорили всякое. Приписывали романы, и будь правдой хотя бы один из них, я бы уже нянчила ораву внуков. – Она вдруг замолчала, ожидая реакции, но, так и не получив ее, продолжила: – Еще помню скептические статьи о реформе, сплетни о том, что ты запираешь женщин в безлюдях, язвительные заметки о твоих неудачах, остроумные, по мнению тупоголовых художников, карикатуры…

– В газетах пишут чушь. – Он постарался, чтобы его слабый аргумент прозвучал убедительно.

– Утром на рынке мне не продали овощи. – Кажется, Ма хотела добавить что-то еще, но деликатно промолчала. Риз не стал заставлять ее повторять то, что говорили о нем местные. – Люди верят газетам, даже если в них написана чушь.

Не подавая виду, что услышанное его встревожило, он предложил матери отдохнуть после дороги. Напрасно Риз пытался перевести тему. Ма всегда виртуозно справлялась с его уловками и возвращала разговор к тому, что хотела обсудить.

– Саймон сказал, что моя комната занята. И что там девушка.

– Надеюсь, он рассказал и то, что Флориана здесь по работе, учится на домографа.

Он бросил взгляд на Саймона, который уже орудовал метлой, убирая осколки. Но даже его пышные, лихо закрученные усы не смогли скрыть плутоватой ухмылки. Что же наплел этот старый лис?

– Я ни в коем разе не вмешиваюсь в твою жизнь. Но я не могу спокойно сидеть, зная, что ты в беде, – продолжала Ма. – Тебе угрожают, дорогой?

Он покачал головой – считай, не соврал. Ему ведь не поступало прямых угроз от Лэрда, хотя все происходящее кричало о том, что дальше будет только хуже. Он не хотел ничего объяснять.

– Значит, разговоры о той драке – лишь сплетни?

– Это была не драка, мама. Меня просто избили. – Она уже собралась задать следующий вопрос, но Риз ее опередил: – И про ключ тоже правда. Именно поэтому я прошу тебя уехать из города в безопасное место.

– Ты спятил? Как я оставлю тебя одного в этом кошмаре?

– Я не один.

– Маригольд, он прав, – внезапно в их разговор вступил Саймон.

То, что он назвал ее полное имя, удивило Риза. Внутри семьи к ней обращались не иначе как Ма: первый слог ее нескладного имени и ласковое сокращение слова «мама». В остальных случаях она была для всех госпожой Уолтон, дочерью зажиточного торговца, чьи деньги позволяли давать детям длинные имена, но чья фамилия изобличала их скромное происхождение. В обществе Уолтонов пренебрежительно звали «спекулянтами», что сделало их изгоями и среди богачей, и среди простого люда. Риз в очередной раз напомнил себе об этом, пока Ма и Саймон спорили.

– Как ты собираешься его защитить? – продолжал мажордом. – Нападешь на Лэрда с вязальными спицами?

– Спасибо за идею, Саймон. Так и сделаю! – фыркнула Ма.

– Так мы ничего не решим, – бросил Ризердайн, и оба тут же замолчали.

В доме стало так тихо, что были слышны шаги наверху. Риз подумал о Флориане, которая до сих пор не спустилась к завтраку. После той нелепой встречи в кабинете она старалась его избегать и, казалось, вообще не покидала комнату.

Преисполненная гордого протеста, Ма спросила:

– Как далеко мне нужно уехать? Хафн подойдет? Наведаюсь в гости к твоей тетке…

– Нет. Слишком близко.

– Может, тогда спрятаться в катакомбах? – Она нахмурилась. – Риззи, ты меня пугаешь.

– Поезжай туда, где нет родственников и знакомых. Куда-нибудь подальше.

– Святые жабры, ты что, в ссылку меня отправляешь? – Ма всплеснула руками. – Я чокнусь одна в незнакомом городе, да еще зная, что ты здесь, в опасности… Нет-нет. Если я и заберусь так далеко, то лишь с сопровождающим. Саймон, не составишь мне компанию?

От нежданного приглашения мажордом впал в ступор и стал похожим на часового на посту, только вместо ружья у него в руках была метла.

– Я бы с радостью, но Ризу нужно помочь…

– Решено! – перебил тот, согласный избавиться от двоих «помощников» разом. – Поезжайте вместе. Саймон, без тебя дом не развалится. Я управлюсь здесь за пару недель и тоже укачу куда-нибудь на время, пока все не уладится.

– Ты уверен? – спросил Саймон. По одному его взгляду стало понятно, что он не разделяет оптимистичный настрой Риза. Да он и сам в них не верил, молол чушь, лишь бы успокоить Ма.

– Уверен, – солгал Риз. Он понимал, что если Лэрд прознает о безлюдях, которых вывозят в Пьер-э-Металь, то перейдет к более жестким мерам.

– Что ж, тогда я предпочту Лим, – сказала Ма. – Слышала, улицы там имеют цветочные названия, а каждой семье положено выбирать растение-оберег для дома. А еще там есть чудный театр с легендарной постановкой. Все костюмы выполнены из цветов. Представляете?

Она все говорила и говорила, совсем не заметив, как в столовую вошла Флориана.

– Слышала, вы собираетесь в Лим? – спросила она, усаживаясь за стол. Ма замолкла и взглянула на нее, будто на диковинку: не предвзято, не оценивающе, а почти восхищенно, как будто одно появление девушки рядом с ее сыном заставляло материнское сердце трепетать от восторга. Флориана не смутилась и продолжила: – Если позволите, я могу подсказать самые уютные места в городе.

– Вы, что же, бывали в Лиме?

– Я там выросла.

Настала очередь Риза удивляться. До этого момента он полагал, что Флориана – уроженка Пьер-э-Металя, которая прожила в суровом городе, чудом не утратив кротости и мягкости. Теперь же все встало на свои места. Она была настоящим воплощением Лима: его изящной архитектуры, светлых, благоухающих цветами улиц, мягкого нрава местных жителей и теплого климата. В какой-то момент Риз поймал себя на том, что наблюдает за Флорианой с безмятежной улыбкой, словно, наконец, нашел решение сложной головоломки.

Из-за визита Ма и ее поспешных сборов в Лим пришлось отложить дела до обеда. Проволочки всегда нервировали Риза, а сейчас и вовсе вызывали тихую панику. Он чувствовал, как время стремительно утекает, приближая его к неизбежному финалу, и пытался уберечь от него хотя бы своих безлюдей.

За пару недель им удалось подготовить к перевозке несколько домов. Рассчитывать на спасение могли лишь те, что расположены на возвышенности, неподалеку от железнодорожных рельс или вблизи песчаного берега, по которому поедут полозья. На каждое перемещение у них была одна ночь, чтобы проскользнуть незамеченными. В прошлый раз им это удалось: безлюдя спрятали под полосатым шатром и провезли на паровом грузовике, размалеванном как цирковой фургон. Даже если бы и нашелся очевидец этому, он загляделся бы на яркие вывески и никогда не догадался, что за груз прячется под куполом передвижного цирка. Эту смелую идею предложила Илайн – по части притворства ей не было равных. Она могла скрыть что угодно, конечно, если того хотела. Жаль, что воплощать задумку пришлось уже без нее.

Цирковые артисты частенько заявлялись в столицу, однако провернуть такое во второй раз казалось рискованным. Используя то, что безлюдь стоял на побережье, они решили поставить его на полозья и протянуть по песчаной дороге к самой кромке воды, а потом загнать на борт баржи.

Дом накрыли парусиной, для надежности обвязав канатами, и превратили в некое подобие корабельной конструкции, чье появление на берегу не вызвало бы вопросов. В документах груз предназначался для Эверрайна-старшего с тем расчетом, что его влиятельное имя упростит процедуру проверки. Они тщательно подготовились и все продумали, оставалось лишь закрепить веревки и дождаться баржу под управлением шкипера Диллона. Они условились встретиться у заброшенного пирса сразу после полуночи, и, хотя времени оставалось предостаточно, Ризердайн нервничал. С первым безлюдем ему помогали Илайн и Рин, а теперь осталась одна Флориана – она не могла управлять безлюдем, как Илайн, и плести крепкие узлы из канатов, как это делал Рин.

Карабкаясь на крышу, Ризердайн старался не смотреть вниз и молился о том, чтобы не грохнуться в обморок. Смешно подумать, но страх высоты тянулся за ним с самого детства. Возможно, все из-за его неумения расставаться со старыми вещами.

Флориана осталась внизу, скрепляя веревки чугунными крюками. Работа требовала усилий, однако ничего легче Риз предложить не мог. Она справлялась с задачей не хуже техников и ни разу не подала виду, что ей тяжело.

Когда с обвязкой дома было покончено, они позволили себе отдых и, выбравшись за пределы ограждающего щита, переместились на берег – высматривать баржу. Солнце медленно клонилось к горизонту, обещая еще пару часов томительного ожидания. Возвращаться домой Риз не хотел. Здесь, у заброшенного пирса, рядом со своим безлюдем, ему было гораздо спокойнее.

– Извините, что нагружаю вас сложными заданиями, – сказал Риз, усаживаясь рядом с Флорианой, которая возилась с кожаными перчатками, пытаясь снять их. – Обычно работа домографа спокойнее…

– Я не ожидала, что будет легко, – коротко ответила она, пожав плечами, и отправилась к воде, чтобы ополоснуть руки.

Риз больше не совершал попыток заговорить, пока Флориана не сделала первый шаг.

– Что умеет этот безлюдь?

– Выращивает золото.

– Выращивает? – переспросила она, смешно изогнув брови. Наверняка думала, что он смеется над ней.

Прежде чем пуститься в объяснения, Риз достал из кармана портсигар – нечищеный, изъеденный заскорузлой ржавчиной, покрытый вмятинами и царапинами. Внутри он бы пуст и казался почти невесомым.

– Дедушкин портсигар, – гордо представил Риз. Флориана неуверенно кивнула, как при неловком знакомстве. – Достался мне по наследству.

Она покосилась на невзрачную жестянку в его руках, уже утвердившись во мнении, что ей рассказывают небылицы.

– Любой безлюдь начинается с ресурса в его основании, так определяется сила дома. Пять лет назад я зарыл золотой портсигар в землю и построил над ним безлюдя. Когда в его стенах образовались золотые жилы, я смог приумножить истраченный ресурс.

– Значит, безлюдь выкачал из портсигара все золото?

Риз кивнул, подтвердив догадку. Флориана быстро схватывала, достаточно было подтолкнуть, выдать простейшую подсказку, полунамек – и ее глаза вспыхивали, озаренные идеями. В академии она бы наверняка оказалась в списках любимчиков у профессоров.

– Давно следовало перестроить безлюдя и подбросить ему новую золотую вещицу, да времени никак не находил. Теперь не отвертеться, – с горькой усмешкой сказал Риз.

Они снова замолчали, будто их голоса мешали наблюдать за закатом. Небо менялось каждую минуту, напоминая калейдоскоп. В детстве Риз подолгу изучал причудливые узоры, воображая их витражами круглых окон, куда он заглядывал.

– Как ваши безлюди обходятся без лютенов?

На сей раз он оказался не готов к вопросу и помедлил с ответом. Объяснить бы все, да так, чтобы не сболтнуть лишнего, – задача не из простых.

– Дома должны за кого-то держаться. Лютены – это своего рода якорь, который помогает им устоять на месте, не поддавшись течению времени. Большинство моих безлюдей созданы и выращены искусственно. Те, что образовались естественным образом, по-прежнему связаны с лютенами. Но они больше не слуги, не рабы и не заключенные. Просто смотрители.

– И у каждого безлюдя свой лютен?

– Зависит от характера дома. Кому-то из лютенов и с одним приходится сложно, а кто-то управляется с целым десятком. – Он осекся от укола тревожной мысли. – Почему вы спрашиваете?

Флориана невинно захлопала ресницами.

– Стремлюсь изучить как можно глубже природу лютенов и безлюдей. Это плохо?

– Скорее странно. – Говорить с ней строго и нравоучительно было испытанием. Чтобы не видеть, как на ее лице проступает разочарование и обида, Риз отвел взгляд. – Судьбы лютенов в наших городах слишком разные, чтобы применять такие знания в Пьер-э-Метале. Я бы на вашем месте спросил что-то о работе домографа.

– Ладно, – фыркнула Флориана, даже не пытаясь скрыть, что оскорблена. Извиняться Риз не стал. Иначе в качестве примирительного жеста ему пришлось бы провести целую лекцию, а он слишком устал. К тому же у нее были припасены и другие вопросы: – Тогда расскажите, как определяете, что дом – безлюдь. По словам Рина, домограф должен… – Тут она запнулась, пытаясь подобрать изящную формулировку.

– Быть счастлив в любви? – подсказал Риз, с удовольствием наблюдая, как она смущается. – О да, безлюди такое сразу чуют. Безодиночество для них как лакмусовая бумажка. Стоит какому-нибудь счастливчику появиться на пороге – и безлюдь выдает себя, даже если хотел притвориться обычным домом.

– Но вы определяете безлюдей как-то иначе? – напористо продолжила она.

Риз усмехнулся. Это был бы оригинальный способ вывести его на откровения о личной жизни, но Флориана явно не питала к нему того интереса, чтобы ее заботило, одинок ли он. Так что вопросы проявляли дотошность старательной ученицы – только и всего.

– Я убежден, что профессиональные способности не должны зависеть от чувств.

Риз прервался, не желая объяснять, как пришел к таким выводам. Слишком длинной и сумбурной получилась бы речь.

Он привык, что жизнь меняется непредсказуемым образом. В шестнадцать казалось, что его чувства долговечнее, чем море Делмара. Но не прошло и года, как его иллюзии потерпели крушение и затонули на дне. Девушка, которую он любил, предпочла выйти замуж за успешного мужчину, едва выпал такой шанс. Долгое время Риза преследовала мысль, что он смог бы удержать ее, если бы хоть что-то собой представлял.

В академии он усердно учился, дабы стать кем-то более важным и значимым. Там он познакомился с Элен. Дисциплины давались ей нелегко, но с поддержкой Риза она благополучно преодолевала трудности, а взамен таскала ему книги из библиотеки, где подрабатывала. Эти отношения, выросшие из дружбы и поддержки, казались непоколебимыми и крепкими, как делмарские горы. Но они разрушились, едва учеба закончилась. Элен исчезла. По слухам, она вернулась в родной город, где для нее придержали место архитектора. Для взлета к вершинам карьеры ей не требовался балласт в виде дотошного всезнайки, в которого Риз превратился.

Следующий год он провел, постигая тайны безлюдей. В округе ему попадались только рассказчики местных поверий и легенд, поэтому Риз расширил географию поисков и исследовал весь материк, путешествуя на грузовых баржах. Денег с него не брали, поддерживая тягу к знаниям. Чужая добродетель привела Риза в дом судовладельца, где он встретил его дочь, Мари. Она не разделяла одержимости безлюдями и презрительно кривила губы при одном упоминании о них. Когда Риз увлекался и заводил речь о своих изысканиях, она зевала от скуки. А говорить о другом он не мог – все мысли тогда занимала идея изменить отношение к безлюдям и лютенам. Однажды он вернулся из затяжной поездки, а Мари попросту не пустила его на порог, заявив, что не намерена терпеть это и дальше. «И еще, – сказала она напоследок, по обыкновению поморщившись, – от твоей одежды несет старьем и плесенью». Так, вероятно, пахли заброшенные дома, где он проводил исследования. Больше Риз к Мари не приближался, даже когда его костюмы пропитались запахом изысканных парфюмов, которые он смог позволить себе с первых заработков.

Мельничные безлюди на побережье были началом его дела. Так он распорядился дедушкиным наследством. Утрата близкого человека что-то надломила в нем, разрушила ощущение семьи, и Риз отчаянно нуждался хотя бы в иллюзии, что она есть. Мельницы дали работу первым освобожденным лютенам.

Благодаря смелым идеям, отчаянности и безрассудству Риз за короткое время достиг успеха, закрепив его строительством Механического дома. Фамилия спекулянта не помешала ему войти в круг знатных богатеев, удостоенных приглашения на благотворительные вечера. На одном из них Риз встретил Патрицию – дочь господина Армеля, больше известного в кругах как «мраморный человек». Она жила в Марбре, но расстояние не стало помехой чувствам. Романтические письма, редкие встречи и тайная связь, так и оставшаяся неразглашенной. Если бы господин Армель узнал, что его дочь состоит в отношениях с инженером без имени и рода, Ризердайн не избежал бы проблем. Но, видимо, они искусно скрывали влюбленность. В редкие встречи на благотворительных вечерах они разыгрывали на публике холодное безразличие друг к другу, а потом незаметно ускользали с ужина, чтобы уже не притворяться. Риз знал Механический дом наизусть, каждую комнату и каждый тайный уголок, где они могли побыть наедине. Но и эта безумная история закончилась внезапно – одним письмом, в котором Патриция сообщила, что помолвлена с другим. Он был каким-то крупным промышленником с громким именем, звучащим для ее отца куда убедительнее, чем фамилия Уолтон. И Патриция, сколько бы признаний в любви она ни отправила почтой, сколько бы пылких слов ни слетело с ее уст в минуты близости, подчинилась воле господина Армеля.

Так происходило всегда: стоило Ризу решить, будто жизнь, наконец, обрела прочный фундамент и крепкую форму, как неукротимый смерч настигал его, оставляя после себя лишь руины и обломки. Постепенно он свыкся с мыслью, что стремление к постоянству и определенности влечет за собой новые болезненные разрушения. Он построил крепость внутри себя, и одиночество сделало его другом для безлюдей, пока остальные домографы играли роль раздражителей и строгих управленцев, призывающих живые дома к порядку. Риз не нуждался в таких дешевых уловках.

Конечно, он не стал рассказывать душещипательные истории, а ограничился лишь короткой фразой, объяснявшей все: «Личной жизни свойственно меняться». Это был ненадежный помощник. Нельзя полагаться на одни лишь чувства. Вот и все, что ей нужно усвоить.

Размытый ответ Флориану явно не устроил. Не выдержав пытливого взгляда, Риз устало вздохнул и уступил. Настал его черед задавать вопросы.

– Что вы чувствуете, когда оказываетесь в безлюде?

– Кажется, ничего, – помедлив, сказала она. – Я полгода прожила в безлюде, даже не подозревая об этом.

– Занятно, – Риз присвистнул. Он не стал говорить, как опасно находиться в неизведанных пространствах. Наверняка столь очевидная истина была ей известна. – Моего безлюдя вы тоже не услышали.

Она кивнула, да так и оставила голову склоненной, будто стыдясь собственного невежества.

– Пойдемте-ка со мной.

У них был не один час в запасе. И поскольку бесцельно просиживать на берегу порядком утомило обоих, следовало подыскать более интересное и полезное занятие.

Они прошли вдоль кромки воды, перебрались через заброшенный пирс, стараясь заранее вычислить прогнившие доски, и спустя пару минут набрели на небольшое строение. Оно стояло в отдалении от воды и все равно покрылось налетом соли и плесени.

Лет десять назад здесь задумали сделать сторожку береговой охраны. Здание кое-как соорудили, посадили туда ворчливого следящего в отставке, и пару лет он исправно гонял местную детвору, собирающую на берегу коралловый известняк. Когда промышленники прибрали к рукам здесь все до последнего камня, надобность в охране исчезла, и здание опустело. Теперь оно просто торчало посреди песчаного берега.

Риз рассказывал об этом, пока Флориана медленно обходила помещение. Руками она ничего не трогала, предусмотрительно спрятав их в карманы брюк. Похвальная привычка для будущего домографа.

– Что чувствуете? – спросил Риз, когда решил, что осмотр затянулся.

Даже в сумерках было видно, как Флориана напряглась. Она застыла посреди комнаты и прикрыла глаза – вылитая прорицательница, обратившая внутренний взор в само будущее. Какое-то время он позволил ей действовать самой, с интересом наблюдая, что еще она выкинет, однако ничего, кроме задумчивой статуи, так и не дождался.

– Вы должны изучать пространство, а не свой внутренний мир, – не сдержался Риз. – Ну же, Флориана, где ваш холодный ум?

– Минутку, только сбегаю за своей головой. Кажется, оставила ее остывать в воде, – огрызнулась она. Поразительно, как одной фразой он смог обратить робкую тихоню в раздражительное создание.

– Открою вам секрет. Мы познаем пространство через органы чувств. Слышали о таких?

– Слух, зрение, обоняние, осязание, вкус, – пробормотала она, а потом возмущенно фыркнула. – Мне что, надо потрогать стены и лизнуть пол?

– Если вам того захочется, удержать я вас не смогу, – все так же насмешливо продолжал Риз. – Но на всякий случай предупреждаю, что полы здесь из неотесанных досок. Можно загнать занозу.

Флориана метнула в него уничижительный взгляд. До сего момента она никогда не позволяла себе такой дерзости.

– Вы нарочно меня сбиваете.

Она не просто слушала, а цепко хваталась за каждое слово, выискивая скрытый смысл или очередную остроту.

– Что ж, приступим. – Риз прислонился к дверному косяку, чувствуя, как под его плечом трухлявое дерево проседает, будто губка. – Любой безлюдь всегда дышит. И это становится очевидным, если слушать внимательно. Визуальный осмотр помогает зацепиться за детали: трещины на стенах могут быть нервными окончаниями, окна – видящими глазами, плесень – защитным слоем, подобным коже. Кроме того, у каждого безлюдя есть запах. Стоит уловить его хотя бы раз – и вы его ни с чем не спутаете. То же самое справедливо сказать и о вкусе, воздух в безлюдях совершенно определенно имеет особый привкус. Любое прикосновение для безлюдя – это раздражитель. Ваши ноги, стоящие на полу, руки, что касаются стен, вызывают у дома реакцию. Чуткое восприятие домографа способно ощущать вибрацию, дрожь или покачивание безлюдя. Когда вы осмотрите сотню домов, у вас разовьется интуитивное чувство. Это вопрос практики и опыта.

– Слишком сложно, вы не находите?

– Полагаете, найти взаимную любовь проще? – с вызовом спросил он, будто считал ее виноватой в сердечных трудностях. – А сохранить ее на долгие годы, чтобы не терять профессиональные навыки в моменты расставаний?

Здесь Флориана явно растерялась, не зная, что ответить.

– Предлагаю вам исследовать здание и вынести вердикт: безлюдь это или нет. Можете использовать любые инструменты и уловки. А я пока побуду на улице, чтобы вас не сбивать.

Он вышел из сторожки, сел на песок и приготовился ждать. У них в запасе было много времени, но Флориана освободилась довольно быстро.

– Вы пропустили красивый закат, – сказал Риз, когда она показалась на пороге. – Что узнали?

– Полагаю, вы привели меня к безлюдю, – голос ее звучал неуверенно, выдавая, что ничего она так и не узнала, а просто выбрала наугад один из вариантов.

– Как вы это поняли?

– Воздух соленый и едкий. Полы движутся, – загибая пальцы, перечислила она и на этом затихла, как будто считала, что назвала достаточно аргументов.

– Соленый привкус от морского воздуха. Полы проседают, потому что доски сгнили. Что-нибудь еще? – Флориана покачала головой. – Неудивительно, потому что это не безлюдь.

Он объявил это с таким торжеством, будто только что выиграл спор и сорвал куш. А Флориана выглядела точь-в-точь как человек, который одним неверным решением лишился целого состояния. Столько драмы – и все из-за какой-то заброшенной сторожки на берегу.

– Вы забыли одну важную вещь, – назидательно продолжил Риз. – История. Обстоятельства. Говорил же, нельзя полагаться на одни чувства.

Флориана демонстративно сложила руки на груди, словно бы замкнулась от его нравоучений. Несмотря на воинственный настрой, спорить она не стала, позволив ему договорить.

– Безлюдями становятся заброшенные дома, а здесь никто не жил. Надеюсь, урок удался, и вы вспомните о нем в следующий раз.

– Благодарю, – пробурчала Флориана, подразумевая явно что-то иное.

Они двинулись обратно в тишине и темноте. Сумерки стали густыми и черными, как смола. Только вдалеке, прячась за горой, мерцал сигнальный прожектор маяка, и казалось, будто над вершиной сияет золотой венец. Риз видел эту картину не впервой, но всякий раз испытывал благоговейный трепет. Он исколесил материк вдоль и поперек и теперь мог утверждать, что Делмар по праву считался столицей, даже после того, как утратил официальный статус. Некогда существовавшая страна превратилась в суверенные города, но Делмар сохранил свое величие. В этот момент Риз зацепился ногой о трухлявую доску пирса и едва не упал. «Вот тебе и величие».

Когда они вернулись на прежнее место, Флориана решилась задать очередной вопрос. Видимо, все никак не могла смириться, что ошиблась.

– И какой же у безлюдя запах? И вкус воздуха?

– Сложно описать.

– Ну, вы уж попытайтесь. Профессионалам и не такое под силу, – едко сказала Флориана. Он был и рад прекратить обмен язвительными фразами, но процесс оказался необратим. Она поймала его на слове, поразила тем же оружием, и теперь ждала, что он скажет.

Ризу никогда не приходилось обсуждать работу в таких деталях. Ощущения, позволявшие ему вычислять безлюдей, не поддавались точному описанию. Он не задумывался о том, что они значат для других. В его понимании безлюди вызывали в нем те же чувства, что и дом отца. Но как объяснить это тому, кто там не был? Все равно что слепцу рассказывать о цвете. Риз попытался отыскать образы, знакомые каждому. В доме отца пахло пылью, миндальной мукой, старым пергаментом и жженым деревом. Он вдыхал смесь ароматов, и воздух, опускаясь в горло, приобретал отчетливый привкус – сухой и сладкий, будто ему набили рот корицей. Это можно было считать признаком ветхости дома или особенной чертой запертых пространств, но даже в изъеденных плесенью безлюдях вместо кислого запаха сырости стоял тот самый, сухой и сладковатый.

Удовлетворив любознательность, Флориана надолго замолкла. Теперь ничто не отвлекало Риза от мрачных мыслей. Чем ближе время подходило к назначенному часу, тем сильнее он нервничал, тем больше сомнений и страхов всплывало со дна той бездны, что поглотила его. Уж лучше было отвечать на вопросы, нежели мучиться тревожным ожиданием. Дважды он возвращался к безлюдю: дергал за веревки, проверяя прочность узлов и креплений, водил рукой по просмоленной парусине, убеждаясь, что нет зазоров и прорех. Увлекшись, чуть не свалился в яму – его спасло лишь то, что он схватился за веревку.

Ризу казалось, что прошла вечность, прежде чем на горизонте вспыхнули огни баржи. Вскоре до берега донесся ее глухой рокот, нарастая с каждой минутой и став оглушительным, когда баржа пристала к старому пирсу. На фоне судоходной громадины причал выглядел хлипким, как щепка. Такой бы не выдержал вес дома, поэтому служил не грузовой площадкой, а лишь ориентиром для шкипера. Тот остановил баржу у самого мелководья, рискуя брюхом зацепить дно. В их плане было столько сложностей и допущений, что в любой момент все могло пойти наперекосяк. Ризу оставалось лишь надеяться на успех и молиться Хранителю, в благосклонности которого он уже успел усомниться.

В предрассветный час грузовой порт оказался на удивление многолюден, что заставило Риза спрятаться в ближайшей прокуренной забегаловке, еще не закрывшей двери с ночи. Он выбрал место у окна, откуда мог наблюдать за причалом и баржей. Флориана осталась там, чтобы помочь с документами и встретиться с доверенным лицом, сопровождающим Золотой дом до Пьер-э-Металя. Риз полагался на ценовщика Лоурелла, который умело обращался с безлюдями и имел надежные связи среди портовых следящих. И пока другие решали его дела, сам Риз ждал, забившись в угол, точно крыса. Многие в городе знали его в лицо, а после статьи в «Делмар-Информер» и имя было на слуху. В порту наверняка нашлись бы те, кто вычислил его в толпе, попытался заговорить или окликнуть. Одна случайная встреча – и о присутствии Риза судачил бы весь порт. Чтобы не рисковать, он спрятался среди пьянчуг, успокаивая себя тем, что поступает осмотрительно, но мысли возвращались к словам Илайн, считавшей, что его осторожность – признак слабости.

Музыка в забегаловке давно стихла. Вместо нее звучали храп спящих, утонувших в выпивке, и пьяный бубнеж тех, кто еще держался на плаву. Стаканщик за стойкой взирал на всех с одинаковым безразличием и елозил по подносам сальной тряпкой, которая уже не делала поверхности чище, а лишь добавляла слой грязи на них.

Он ждал долго, и это уже начало действовать ему на нервы. Когда же на другой стороне улицы появилась Флориана, Риз поспешил выйти ей навстречу, чтобы она не видела, в какой помойке он коротал последние пару часов.

– Все в порядке? – нетерпеливо спросил он.

С мягкой успокаивающей улыбкой Флориана заверила, что волноваться незачем, и повела его к каменной лестнице, откуда открывался вид на порт. Издалека все баржи казались одинаковыми, но одна из них выделялась грузом, похожим на огромный валун. Они немного постояли, провожая судно с безлюдем, а потом медленно зашагали выше, чтобы попасть на следующую улицу. Поднявшись, они оказались в другой, еще спящей, части города. Пекарни только открывались, но запах свежего хлеба уже витал в воздухе.

Только сейчас Риз позволил себе помыслить о сытном завтраке и мягкой постели. Тело начинало подозревать, что его использовали без отдыха, – и наливалось тяжелой усталостью. Голова раскалывалась от тупой боли в висках, и громыхание тележки, которую волочили по булыжнику, лишь усиливало неприятное чувство. Когда мусорщик остановился, чтобы опустошить бак, Риз услышал нарастающий гул, вначале приняв его за шум в ушах, а затем различив топот и голоса. Идущая впереди Флориана тоже насторожилась и замедлила шаг.

Из-за угла в проулок высыпали дети: неуправляемая толпа, истерично кричащая лишь одно слово: «Уды! Уды!» Клич тревоги означал, что удильщики вышли на охоту. Они считались преступной бандой, поэтому формы не носили. Тем не менее их можно было отличить по одежде бежевых или рыжих оттенков, позволяющей оставаться незаметными на фоне улиц. Риз огляделся. Две фигуры скользили по крышам, карауля тех, кто попытается улизнуть поверху, а третья преследовала беспризорников в проулке. Наверняка поблизости прятались и другие; обычно удильщики охотились вместе, окружая добычу и создавая капкан. Оружия они никогда не применяли, поскольку дети нужны были им живыми и невредимыми, однако менее опасными удильщики от этого не становились.

Когда мимо промчались двое ребят постарше, Риз понял, что должен что-то предпринять. Времени на раздумья не оставалось, и он опрометчиво бросился наперерез бандиту, надеясь задержать его, но в следующее мгновение пожалел об этом. В проулке показалась еще одна фигура: она двигалась быстрее и стремительно нагоняла беглецов. Риз не обладал особой силой, секретными трюками или оружием, чтобы обезвредить двух удильщиков. Все, на что он мог рассчитывать, – внезапность. Отчаянный рывок к тачке мусорщика, сильный толчок – и громоздкая конструкция с грохотом снесла преследователя с ног. Второй оказался проворнее и вильнул в сторону, уйдя от столкновения. Риз не успел отпраздновать маленькую победу, поскольку уцелевший удильщик бросился прямо на него. Грудную клетку обожгло от резкого удара. Риз отшатнулся и едва не упал.

– С дороги, ублюдок, – прохрипел нападавший, выдав яростную гримасу, отчего шрам, проходящий по диагонали, от левой брови к правой скуле, зазмеился на коже. Это было женское лицо. Внезапное открытие остановило Риза, готового нанести ответный удар. Он помедлил лишь мгновение, но удильщица использовала шанс и атаковала первой.

Боль, вспыхнувшая на его руке, подействовала отрезвляюще. Риз ошибался. Удильщики носили оружие, и сейчас он убедился в этом, заработав порез ножом. Будь она опытной убийцей, хватило бы одного удара, чтобы прикончить его. Больше не испытывая судьбу, он скользнул влево и удивился, что противница не последовала за ним. Обернувшись, Риз увидел, как она валится с ног. Флориана, о которой в пылу схватки он совсем позабыл, стояла рядом и выглядела потерянной, будто это не ее рука сжимала горлышко бутылки, разбитой о голову удильщицы.

На миг улица погрузилась в звенящую тишину. Беспризорники затаились где-то, силуэты исчезли с крыш, пустившись на поиски добычи. Мусорщик тоже куда-то подевался. Его тележка, пущенная в расход, лежала колесами вверх и походила на гигантское насекомое в горе отходов, откуда, злобно рыча, выбирался первый обезвреженный удильщик. Когда в его руке блеснуло лезвие, Флориана вскрикнула: «Бежим!» – а затем схватила Риза за рукав и потянула за собой.

Рядом с ними оказалась дверь, ведущая на пищевой склад. В углу, между мешками с мукой и крупами, прятался напуганный мусорщик. Видимо, Флориана заметила, куда он прошмыгнул, и последовала за ним. Им повезло, что никто не видел их внезапного появления, и когда они выскочили со склада, кухарка лишь прикрикнула, приняв их за праздношатающихся разнорабочих. Они промчались мимо, и вслед посыпались ругательства и угрозы лишить жалованья. Ее брань внезапно сменилась испуганным криком, и Риз понял, что удильщик гонится за ними.

Они выбрались через центральный вход, на оживленную сторону улицы, и снова юркнули в какую-то дверь. На этот раз она привела их в зал столовой.

– Для посетителей закрыто! – гаркнула женщина, расставлявшая стулья. Одним из них она преградила дорогу, полагая, что это их остановит.

– Проверка! – бросила Флориана и проскользнула мимо прежде, чем работница столовой успела оправиться от шока.

Они беспрепятственно проскочили кухню и склад. Дверь запасного выхода оказалась заперта, но засов задержал их лишь на несколько мгновений.

Затем Флориана отыскала овощную лавку, мастерскую портного и булочную. Пекарь, вышедший на задворки с дымящей трубкой, едва не проглотил ее от удивления, наблюдая, как парочка наглецов скрывается за дверьми его лавки.

– Воры! – истошно заверещал он и бросился вдогонку, но Риз успел накинуть дверной крючок, что позволило выгадать еще немного времени.

Флориана провернула свой хитрый трюк несколько раз. Она прошла как игла, петляя по глади улиц и прокалывая слой за слоем, а Риз проследовал за ней, точно нить. Так они прошили насквозь два квартала и остановились, лишь когда нашли подходящее укрытие. Им стала каменная плита, подпирающая перила лестницы, чьи ступени уходили вниз, к берегу. Конструкция по обе стороны имела полукруглые изгибы, напоминающие крылья. На них водрузили скульптуры в виде рыб с позолоченной чешуей. Место, привлекающее взор, позволило им самим стать незаметными и перевести дух. Вдвоем они устало осели на землю, прислонившись к холодному камню.

– Сумасшедший! – выругалась Флориана, тяжело дыша. Волосы ее растрепались, щеки стали пунцовыми от бега.

– Я пытался спасти детей, – отозвался он, мысленно признавая, что это не оправдание его поступку.

– А в итоге мне пришлось спасать нас двоих, Риз, – огрызнулась она.

– Премного благодарен.

– Тише ты! – шикнула она, даже не заметив, как перешла границу, которую долго и упорно воздвигала между ними. Риз пораженно уставился на нее. Он был рад избавиться от длинных имен и обходительных обращений на «вы», но предпочел бы более приятный повод для этого.

Они замолкли, прислушиваясь к тому, что происходит на улице: ни торопливых шагов преследователя, ни испуганных возгласов прохожих, увидевших человека с ножом в руке; лишь безмятежный гул утреннего города. Пока они тревожно ждали, Риз размышлял о том, какую глупость совершил. В стычке с удильщиками ему повезло отделаться порезанным рукавом и царапиной на руке. Он рисковал не только собой, но и жизнью Флорианы. Не было в этом ни логики, ни чести, ни геройства – сплошное безумие, жалкая попытка противостоять тем, кто отравлял собою город. Но злодеи остались несокрушенными: Лэрд так и продолжит уничтожать безлюдей, а удильщики – охотиться на беспризорников.

Наконец Флориана облегченно выдохнула, признавая, что им удалось скрыться от преследователя. Риз решился нарушить молчание:

– Признаю, идея побега сработала гениально! Как тебе такое в голову пришло?

Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что эта хрупкая, кроткая девушка не растерялась в минуту опасности и вытащила их из передряги.

Флориана бросила на него взгляд, полный лукавства.

– Научилась у одного опытного беглеца.

Жонглирование личностями не прошло бесследно. Вторые сутки Дарт не мог прийти в себя и спасался сном. Когда среди ночи его разбудил звонок, он накрыл голову подушкой, лишь бы не слышать дребезжание колокольчика. Следом добавился лай Бо, потом – настойчивый стук. Однако с постели Дарта поднял возмущенный гул самого безлюдя, которому не доставляло никакого удовольствия получать тумаки от незваного гостя.

За дверью оказался коренастый мужчина в строгом костюме, с лицом как будто бы знакомым и в то же время неразличимым. Дарт потер заспанные глаза, пытаясь сосредоточиться и вспомнить, где видел этого человека.

– Госпожа Хоттон прислала за вами машину. – Одна его фраза все прояснила и вместе с тем запутала сильнее. От удивления Дарт сразу же проснулся и вытаращился на водителя Рэйлин.

– Я никуда не поеду, – заявил Дарт и демонстративно сложил руки на груди. Если Рэйлин воспринимает его вещью, которую ей могут привезти по первому требованию, она заблуждается.

– В домографной конторе беспорядки. Госпожа Хоттон просила передать, что ей нужна помощь.

– Что там могло случиться? Фонарь перегорел? – проворчал Дарт. Ситуация отдавала дешевым фарсом. Он уже хотел захлопнуть дверь, когда получил внезапный ответ:

– Взлом. Возможно, что-то украли.

Дарт тихо выругался. Для полного счастья ему не хватало разве что проблем с конторой. Он почти не сомневался, что происшествие связано с поисками Аластора Доу. Вероятно, так Община ответила на их слабые детективные потуги. Проклятие, во что же они вляпались…

Он думал об этом по пути, готовясь встретить толпу следящих, опрашивающих свидетелей, однако автомобиль, подъехав к белесому зданию конторы, остановился на совершенно безлюдной, темной улице. Лишь на втором этаже горел свет в окне. И в этом мрачном безмолвии было что-то тревожное. Входные двери оказались заперты и нетронуты, что противоречило представлениям о взломе и ограблении. Хмурясь, Дарт открыл замок своим жетоном и попал в холодный мраморный зал. Гулкое эхо шагов преследовало его, пока он шел к лестнице и поднимался на второй этаж. Здесь звуки скрадывались узкими коридорами и стенами, обитыми деревом.

У дверей архива Дарт наткнулся на обломок перекладины, а вскоре нашел и остальную лестницу, разбитую в щепки, словно здесь орудовали топором.

В помещении, где он оказался, теперь с трудом можно было узнать сам архив. Полки стеллажей опустели, а их содержимое застилало пол. Картонные папки, бумаги, сшивки, журналы и свернутые в рулон чертежи – все было измято, разорвано и покрыто маслянистыми пятнами. В воздухе стоял густой и резкий запах керосина. Очевидно, хранилище собирались поджечь, но не успели. Из разбитого окна тянуло сквозняком. Осколки покрывали широкий мраморный подоконник, стол архивариуса и пол. В окружении погрома, примостившись на уцелевшем стуле, сидела Рэйлин, нервно покачиваясь вперед-назад, точно игрушка на пружине.

Увидев Дарта, она встрепенулась, со слезами бросилась к нему и обхватила руками за плечи, будто не могла устоять на ногах без опоры. Придерживая ее за локти, чтобы она и впрямь не упала в истерике, Дарт попросил объяснить, что произошло. Пришлось дожидаться, пока Рэйлин уймет всхлипы и сможет выдавить из себя хотя бы пару слов.

– Здесь кто-то был… Двое… – Всхлип. – Или трое. В темноте не различишь. – Судорожный выдох. – Я была в коридоре, когда услышала звук разбитого стекла. Пока добежала сюда, они выбрались через окно.

– Что-нибудь пропало?

– Разве тут можно что-то понять?

Ответ находился прямо перед ними: груда изуродованных документов, покрывающих пол. Возможно, злоумышленники хотели просто навредить домографу, оставить предупреждение? Тогда бы устроили простой поджог. Вместо этого они перевернули архив вверх дном, значит, что-то искали.

– Они могли что-нибудь украсть? – спросил он иначе.

Рэйлин досконально знала все бумаги, книги и ведомости, просиживая здесь сутками напролет, и не оставила их, даже когда в помощницы ей записали Флори. Поразмыслив немного, она могла хотя бы предположить, что ценного хранилось в архиве. Однако, глядя на ее заплаканное лицо, Дарт понял, что сейчас Рэйлин не в состоянии рассуждать здраво. Зато он еще не потерял способность мыслить и сразу заметил одну странную деталь.

– Когда это произошло?

– Час назад или около того…

– И что ты делала здесь в такое время?

Ее руки, до сих пор лежащие у него на плечах, дрогнули. За этим последовал истеричный вздох. Чувствуя, как Рэйлин дернулась, пытаясь отвернуться, он лишь крепче сжал ее локти.

– Кто ты такой, чтобы я отчитывалась перед тобой? – фыркнула Рэйлин, и ее лицо исказилось, снова став надменной маской. Слезы разом исчезли, будто впитались кожей.

– А кто я такой, чтобы решать твои проблемы?

– Это не только мои проблемы, – сквозь зубы процедила она. – Это проблема для всех нас.

– Тогда объясни, что ты здесь делала.

Глаза Рэйлин стали похожи на угли: черные, блестящие, горящие. Если бы взглядом можно было поджечь, от Дарта осталась бы лишь кучка пепла.

– Чего ты добиваешься?

– Скажи правду, или Рин обо всем узнает.

– Узнает о чем? – зло прошипела Рэйлин. – Как ты едва не оказался в постели со мной, его невестой, в его доме? – Интонацией она подчеркивала каждое слово. Правда, произнесенная вслух, оказалась намного хуже и постыднее, чем он себе представлял. И пока Дарт стоял, пылая от позора, голос Рэйлин продолжал вколачивать в него гвозди. – Давай, расскажи ему все. Выпиши себе билет на виселицу, кретин!

Рэйлин оттолкнула его от себя. На ее лице вновь отразилась та смесь разочарования, презрения и жалости, какой она удостаивала Дарта прежде.

– Не жди от меня помощи. Я не нанимался тебя утешать и прикрывать твою ложь. И когда Рин вернется, я…

– Что-то расскажешь мне? – спросил знакомый голос за спиной.

Внезапное появление Рина потрясло их обоих. Дарт в ужасе оцепенел, гадая, какую часть разговора он слышал, а Рэйлин, изумленно ахнув, бросилась к нему, уже заливаясь горькими слезами. Сейчас ее истерика оказалась как нельзя кстати, отвлекая внимание и тем самым избавляя Дарта от необходимости отвечать.

Глядя на этих двоих, он с разочарованием осознал, что пойман в ловушку. Что бы он ни сказал, Рин примет сторону невесты. А она, несомненно, сможет придумать убедительный рассказ. Даже если правда вскроется, ей все сойдет с рук. Будто бы в подтверждение его мыслей Рэйлин жалостливо забормотала о том, как испугалась, когда столкнулась с налетчиками. Слушая, Рин мрачнел все сильнее и обводил взглядом разгромленный архив, пока не остановил взгляд на Дарте, точно требуя объяснений.

– Меня здесь не было, – ответил он коротко, полагая, что этого достаточно.

– Что заставило тебя вернуться, дорогой? – проворковала Рэйлин, пытаясь завладеть его вниманием.

– Предчувствие, – отозвался Рин, ласково смахивая слезы с ее щек.

Дарт едва сдержался, чтобы не рассмеяться в голос. Наблюдать со стороны, как они обманывают друг друга, было забавно. Он точно знал, что существовала лишь одна причина его приезда – важные дела. Все, что когда-либо совершал домограф, имело под собой логичную основу, лишь изредка к этому прилагались чувства. Возможно, Рэйлин и сама понимала, что Рин лукавил, но была не в том положении, чтобы уличать благоверного в обмане. Так они и стояли: обнявшись, взращивая между собой и вокруг колючие побеги лжи.

Пользуясь моментом, когда эти двое поглощены друг другом, Дарт медленно направился к выходу, но стоило ему сдвинуться с места, и Рин окликнул его:

– Постой. Нужно поговорить.

Рэйлин тут же снова завелась, повторяя нытье слово в слово; даже не потрудилась придумать что-то новое. Рин пообещал отвезти ее домой, чтобы она отдохнула и выспалась. Возразить госпожа без-трех-минут-Эверрайн не могла, дабы не разрушать старательно выстроенный образ жертвы.

– Я побуду здесь, пока ты занят, – подхватил Дарт. Если Рэйлин не хочет, чтобы их разговор состоялся, необходимо всеми силами добиться обратного. Ей назло. – Вызову охрану, попробую разобрать уцелевшие документы.

Рин согласно кивнул и увел Рэйлин. Без них в комнате стало тихо и спокойно, даже невзирая на общий бардак.

Первым делом Дарт вызвал охрану, воспользовавшись трубкой в кабинете Рина, уже не удивляясь, что Рэйлин не сделала этого сама. Ночного сторожа в конторе не было, никогда не возникало угрозы, что кому-то в голову взбредет грабить архив, напичканный чертежами и прочими бумагами. Защитой от взломов служили жетоны: ими сотрудники открывали двери, ими подтверждали свою личность. Тем больше вопросов вызывало появление воров в стенах конторы. Дарт находил лишь два объяснения этому: либо они украли чей-то жетон, либо кто-то впустил их сам. Так и не получив объяснений от Рэйлин, явившейся сюда среди ночи, Дарт был склонен полагать, что дело не обошлось без нее. Но кидаться столь серьезными обвинениями без доказательств он не мог.

В задумчивости Дарт обошел кабинет домографа в поисках улик. Казалось, что здесь ничего не тронуто, однако всякий, кто сталкивался с педантичностью Рина, заметил бы чужое вмешательство. Здесь что-то искали, хоть и старательно пытались скрыть. Дверцы шкафа кое-где закрыты не до упора, книги на полке стоят неровно, папки сложены небрежно, документы в них торчат углами наружу, корреспонденция, которую всегда складывали аккуратной стопкой, рассыпалась конвертами по столу. Дарт просмотрел их и отметил, что порядок нарушен. В отсутствие Рина письма копились на его столе в хронологическом порядке: от самой ранней даты внизу до самой поздней наверху. Однако со штампами на конвертах вышла какая-то путаница. Кто-то перетасовал их, будто колоду карт. Возможно, и разгром в хранилище служил лишь для отвлечения внимания, когда на самом деле целью было нечто другое.

Слишком много вопросов вызывала эта неурядица. Беспокойство не позволило Дарту сидеть на месте, и все время до возвращения Рина он провел, разгребая архив – а точнее то, что от него осталось. Многие чертежи и бумаги были залиты керосином или изодраны в клочья. Проще найти то, что уцелело, чем перебрать все.

Рин вернулся вместе с вызванным охранником, чье лицо перекосилось при виде беспорядка, учиненного грабителями. На миг Дарт обрадовался, что уборку архива поручили не ему, но один взгляд на домографа напомнил, что должность лютена ничем не лучше. Без слов Дарт понял, что ему нужно поторопиться и следовать за ним.

Оставив охранника устранять последствия погрома, они покинули контору. Автомобиль стоял у самого входа, и как только дверцы захлопнулись, Рин сухо, без всяких эмоций сообщил:

– Рэйлин мне все рассказала.

Дарт в оцепенении ждал, что последует за этим, и пока длилась пауза – долгая, мучительная, в его воображении отчетливо проступала картина будущего: его сажают за решетку, обвиняют в нарушении Протокола, выводят на помост виселицы, накидывают на голову мешок с надписью «предатель»… Он представил это с такой ясностью, что почувствовал удушье.

– Спасибо, что помогаешь с поисками Доу, – продолжил Рин. Его голос звучал глухо, будто из колодца. – Важно связаться с ним раньше, чем он получит предложение от Общины.

– Возможно, через несколько дней мы получим ответ, – хрипло отозвался Дарт и откашлялся, все еще борясь с фантомным удушьем.

– Надеюсь, он доверится нам, – сказал Рин, барабаня пальцами по рулю. До сих пор автомобиль не тронулся с места. – Мы не можем допустить, чтобы Община получила нового лидера. Если это произойдет, безлюди пострадают. – Тут он замолчал и задумчиво почесал подбородок. – Месть сына за смерть отца – достойное прикрытие, чтобы развязать вражду. Это в духе религиозных оправданий: прикрыть нетерпимость праведным делом.

– Доу сбежал из Общины много лет назад и не собирается туда возвращаться. Да он даже на похороны отца не приехал! И уж тем более не станет им помогать. Все решится в нашу пользу без нашего вмешательства.

– Ты меня не понял, – нахмурившись, сказал Рин. – Я хочу найти его, чтобы убедить принять предложение Общины.

Услышанное так потрясло Дарта, что вопрос встал комком в горле и вместо слов вырвался непонятный звук, похожий на смешок, хотя ему было вовсе не до смеха. Скорее наоборот, захотелось забиться в истерике.

– Я уже лишился нескольких домов, – напомнил Рин. – Если позволю Общине и дальше диктовать условия, безлюдей уничтожат моими же руками.

– И чего ты хочешь?

– Развалить Общину изнутри. Сейчас самое время сделать это: она ослаблена и уязвима, ищет поддержки в новом лидере. Если нам удастся посадить туда своего человека, он уничтожит все прежде, чем фанатики притронутся к безлюдям.

– Амбициозно, – хмыкнул Дарт в ответ. – И давно ты это придумал?

– Действую по ситуации, – мрачно сказал Рин, умудрившись толком не ответить на вопрос.

Он завел мотор, как бы обозначив, что разговор окончен, и медленно вырулил на дорогу. Какое-то время Дарт молча смотрел в окно, пытаясь угадать, куда они направляются. Перебрав разные варианты, постепенно отметая один за другим, он предположил, что маршрут вел прямиком в порт. Когда они остановились у ржавого контейнера, качающегося на волнах, Дарт с нервным смешком спросил:

– Собрался меня утопить?

– Не думал, что по твоим плоским шуткам можно скучать, – поддел его Рин, выбираясь из автомобиля.

Они оказались на другом берегу и могли наблюдать за работой порта издалека. Но в воздухе все равно пахло мокрой древесиной, железом и мазутом. Слышался лязг грузовых кранов – их длинные шеи медленно поворачивались на фоне сереющего перед рассветом неба.

Рин зашагал по каменному пирсу и привел Дарта к странной конструкции под металлическим куполом. С виду это напоминало простой грузовой контейнер, но Дарт сразу почувствовал неладное. Вначале он не мог объяснить ощущения, но потом, подойдя ближе и протянув руку, понял, что страх не его собственный, а принадлежит тому, что находится внутри. Под ржавым панцирем скрывалось что-то огромное и… живое.

– Безлюдь? – ахнул Дарт.

– Делмарский безлюдь, – не без гордости заявил Рин. Вот что заставило его вернуться. Он привез из столицы экземпляр искусственно выращенного безлюдя, проявляющего больше разума, чем местные дома. – Мы вынуждены взять на обеспечение несколько безлюдей Ризердайна, пока он не уладит дела.

– А где остальные? – Дарт огляделся по сторонам, но не заметил больше ни безлюдей, ни конструкций, под которыми их могли прятать.

– Их вывезут в течение пары недель. Мы сможем переправить шесть домов. Для них нужно найти надежное укрытие. Есть идеи?

– Я лютен, а не домограф. Лучше посоветуйся с Флори. – Долгое время Дарт держался, чтобы не задавать волнующий его вопрос, но больше не мог молчать: – Как она?

– Думаю, что в порядке. – Рин замялся, прежде чем добавить: – Она осталась с Ризердайном.

– В каком это смысле?

– Значение какого слова тебе нужно прояснить?

– Почему она осталась… в Делмаре?

– Много причин. – Рин пожал плечами. – С какой начать?

– Можешь не утруждаться, – бросил Дарт и отвернулся, не желая показывать разочарование. Однако и этой минутной слабости оказалось достаточно, чтобы Рин сделал правильные выводы.

– Извини, не хотел тебя огорчать, – пробормотал он. – Но ты говорил, что между вами ничего нет…

– Мы друзья. Я интересуюсь, как дела у моего друга. Или лютенам теперь и дружить запрещено?

– Да-а-арт, не кипятись. Учись скрывать эмоции, мало ли что. – Рин успокаивающе похлопал его по плечу, и Дарт вдруг почувствовал себя задиристым псом, которого хозяин пытается усмирить напоминанием о том, каким суровым окажется наказание. – Вспомни, что случилось с Ви.

– Ты отправил ее на виселицу. Сделаешь то же самое со мной?

Повисла долгая пауза, точно домограф раздумывал, какой приговор вынести. В итоге он сказал:

– Нет. И мне жаль, что ты так думаешь.

– Ты сам вынуждаешь меня.

– Успокойся и выслушай! – одернул Эверрайн и добавил уже примирительно: – У меня есть для тебя предложение.

– Да неужели? – мрачно спросил Дарт. – Кажется, это называется поручением.

В ответ Рин покачал головой и обреченно вздохнул, словно не было на свете участи печальнее, чем его.

От Лоурелла не было вестей вот уже несколько дней. Ризердайн не находил себе места, был задумчив и мрачен и надолго пропадал где-то, надеясь получить подтверждение, что второй его безлюдь достиг берегов Пьер-э-Металя и передан в заботливые руки местного домографа.

Флори предпочитала не мешать и проводила дни за изучением журналов с заметками Риза, коими тот любезно поделился. После того как она распрощалась с целой стопкой листов, где скрупулезно изложила все ответы для экзамена, оставался один вопрос, не дающий покоя.

За три недели, проведенные в Делмаре, она ничего толком не узнала о реформе. Риз всегда говорил об этом с неохотой и, рассеянно пожимая плечами, ограничивался парой размытых фраз, словно рассуждал о чем-то простом и безынтересном. Проявлять настойчивость Флори опасалась, не желая навлечь на себя лишние подозрения. В последние дни Риз сделался мнительным и тревожным. Поэтому она штудировала те немногие доступные материалы, пытаясь разобраться в них.

Ее занятие прервал звук дверного колокольчика. Вначале Флори не обратила на него внимания – просто отметила, что шум сбивает ее с мысли. Потом все-таки определила, что звонят в дверь: один раз, другой, третий… И лишь на четвертом звонке вспомнила, что мажордом уехал и встречать гостей некому. Спохватившись, она бросилась вниз, спустилась по лестнице и с удивлением обнаружила в холле Риза, который сам принял посылку. Две круглые коробки, перевязанные лентами, стояли у двери.

– Это для тебя, – кивнул он.

Флори смутилась и подошла коробкам, чтобы прочитать надпись на крышках. Слово оказалось витиеватым, но знакомым. Кажется, это было имя владелицы ателье. Богатой, очень богатой владелицы. Флори знала содержимое, но все равно поразилась, когда поочередно извлекла из них брюки, темно-зеленую юбку и жилет с жесткими ребрами, напоминающий корсет. Слева, по задумке Илайн, был кармашек с вышитым ключом, повторяющим оттиск на латунных пуговицах.

Внезапно ее уколола неприятная мысль, и она повернулась к Ризу.

– Я должна была оплатить остаток.

– Не волнуйся, я все уладил.

– Так не пойдет. – Флори нахмурилась. – Я верну деньги.

– Это подарок.

– Не вижу поводов для праздника. – Она демонстративно сложила жилет в коробку, а затем пнула ее, заставив скользить по гладкому полу. Коробка проделала короткий путь и остановилась четко перед Ризом, слегка ударившись о мысок его ботинка.

– Забрал бы вещи себе, но размер не мой. – Он театрально вздохнул, словно и впрямь опечалился, что одежда ему не подходит, и отправил коробку обратно к Флори тем же незатейливым способом.

– Я верну деньги.

– Это в счет зарплаты.

– Я здесь не работаю.

– Работаешь.

– Риз!

– Флори?

Она молча уставилась на него, сверля взглядом. Ее упрямый собеседник смотрел в ответ: его глаза светились простодушием и добротой.

– В Делмаре так не принято, – продолжал настаивать Риз. – Если тебе дарят что-то, нужно ответить «спасибо» и проявить интерес к подарку. А в Лиме какие традиции?

– Поцелуй каждой щеке в благодарность, – не задумываясь, ответила Флори и вдруг осеклась.

– Это нравится мне даже больше, – бодро заявил Риз и расправил плечи, точно готовясь испытать на себе традиции Лима.

Его выдала лукавая улыбка. Конечно, он заранее знал об обычае Лима и нарочно спросил, чтобы смутить ее. Вот насколько предсказуемой она была.

– Пойду примерю. Мы ведь все-таки в Делмаре.

Стараясь не придавать значения их разговору, Флори сгребла коробки с вещами и удалилась в спальню, где стояло огромное зеркало. Большое, обрамленное вычурной рамой, оно занимало половину стены и, отражая человека в полный рост, явно предназначалось для примерки нарядов. Офелии наверняка понравилось бы. Вспомнив о ней, Флори ощутила щемящую тоску. Глубоко в душе она понимала, что скучает не только по сестре, однако освободить чувства не посмела и заставила себя отвлечься.

Новый жилет сел на нее как влитой, подчеркнув фигуру, что Флори посчитала недостатком. Она пожалела, что не выбрала просторный балахон, дабы скрыть хрупкое телосложение, превращавшее ее в вечную девочку-подростка, которой недоставало степенности и строгости. Пустующий карман, предназначенный для утерянного жетона, лишь усугублял ощущение потерянности. Флори аккуратно сложила жилет в чемодан, а сама облачилась в зеленый костюм. Широкие брюки скрывали тощие ноги, а летящая рубашка, перетянутая кожаными подтяжками, сглаживала изгибы тела. От смены одежды домографом она не стала, но почувствовала себя увереннее.

В таком виде Флори спустилась в гостиную, чтобы поблагодарить дарителя за щедрость. Риз просиял, но лишь на пару мгновений, потом он вспомнил о предстоящих делах и вновь нацепил на лицо мрачное выражение, сообщив, что отправляется на почту. По его подсчетам, Лоурелл уже три дня назад должен был причалить к берегам Пьер-э-Металя. Ни письма от домографа, принявшего безлюдя, ни визита ценовщика, доставившего ценный груз, Риз так и не дождался. Баржа также не вернулась в порт. Нельзя было и дальше сидеть сложа руки.

Риз предложил составить ему компанию, и Флори охотно согласилась. Так они оказались в здании городской почты вдвоем.

Более странного сооружения Флори еще не встречала. Оно было вмуровано в подножие скалы, словно бы проклевывалось сквозь скорлупу, и тянуло стеклянные трубы к вершине. Как выяснилось позже, так работала пневмопочта Делмара. По другую сторону каменной гряды располагался маленький городок Охо, который вырос из наблюдательного пункта. Лучшие картографы, информаторы и навигаторы поселились там, став глазами и ушами столицы. Никто не знал больше, никто не видел дальше и не слышал острее. Неудивительно, что услуги Охо стоили немалых денег. Ризердайна это не остановило. У его отчаяния была высокая цена.

Внутри здание почты напоминало улей: множество маленьких ячеек, непрекращающийся гул и суета. Повсюду сновали люди, громыхали тележки, гудели пневмотрубы.

Риз привел ее к стеклянной будке, где, точно в аквариуме, сидела служащая, назвал замысловатую комбинацию цифр (вероятно, код именной ячейки) и принялся ждать, нервно постукивая пальцами по стеклу. Ждать пришлось долго. За это время можно было не то что найти письмо, но даже написать его. Наконец служащая вернулась с пестрой охапкой отправлений. Среди них Флори заметила зеленый конверт из Пьер-э-Металя, красный из Лима, коричневый из Фористале, а три других – белый, желтый и бирюзовый – остались неопознанными. Но по тому, что Риз первым делом потянулся к бирюзовому письму, Флори определила, что именно оно прибыло из Охо. Не отходя от кабинки, Риз разорвал конверт с изображением маяка, увенчанного глазом.

– Опустошать ячейки принято раз в декаду, – проворчала служащая, исподлобья взирая на нарушителя правил. – В следующий раз выпишу штраф.

– Спасибо, – отозвался Риз, не отвлекаясь от послания, развернулся и невидяще побрел прочь. Поглощенный текстом, он вряд ли вообще разобрал, что ему сказали.

Флори сгребла оставшиеся конверты и нагнала его у дверей.

– Ну, что там? – спросила она нетерпеливо, хотя ответ читался на лице Ризердайна. Письмо сообщало нечто плохое.

– Баржа стоит в порту Марбра.

– Значит, она никуда не делась. Просто какая-то накладка, – попыталась подбодрить его Флори. Аргумент вышел слабым и прозвучал, скорее, глупо, нежели утешающе.

– Все идет не по плану.

– Ты не можешь предусмотреть все! – воскликнула она, а потом резко перешла на шепот, чтобы окружающие не услышали ее слов: – Главное, два твоих безлюдя далеко от столицы.

Чуть помедлив, Риз кивнул. На его лице по-прежнему читалась растерянность. Очевидно, не такой ответ он рассчитывал получить. Чтобы отвлечь его от мрачных размышлений, Флори вручила веер разноцветных конвертов.

– Прочту по пути, – заявил Ризердайн, пряча их во внутренний карман пиджака.

Но время в дороге прошло за обсуждением плана. Если вначале к перевозке готовились шесть домов, то теперь обстоятельства вынуждали ограничиться четырьмя. Дело шло слишком медленно, а одна баржа, курсирующая по одному маршруту, уже могла вызвать подозрения. Риз ждал новостей от Лоурелла, после чего намеревался отправить безлюдя в сопровождении Флорианы. Со своим подопечным она и приехала знакомиться на окраину города.

Дом, уже опоясанный канатами для переправы, располагался на каменистом берегу в тени громадного утеса и представлял собой небольшое сооружение с единственным окном – круглым, с темно-фиолетовым стеклом. Так были созданы идеальные условия для роста плесени, скапливающейся на стенах безлюдя. Ризердайн рассказал, что местные врачеватели нашли ей применение в создании лекарства. На поставках сырья он почти не заработал, поскольку речь шла не о промышленных масштабах, а о малых закупках для снадобий. Тем не менее Риз знал многих людей, кому лечение помогло, в их числе была его мать, у которой в период зимовки на побережье развилось воспаление легких. После болезни она перебралась в центр города, подальше от пронизывающих ветров и холода.

Знакомясь с историями строительства делмарских безлюдей, Флори убеждалась, что их краеугольным камнем была вовсе не жажда наживы. Появление каждого живого дома объяснялось стремлением Риза кому-то помочь. Это был ответ на беды, трогавшие его сердце. В самый голодный год он построил фермы, чтобы обеспечить город продовольствием. После эпидемии малярии открыл лазарет и нашел способ производства плесени, используемой для лекарств. Узнав о пожаре в приюте, возвел новый корпус и спроектировал фабричного безлюдя, где в будущем смогли бы работать воспитанники. Флори собирала факты по крупицам: о чем-то спрашивала сама, что-то упоминали Саймон и Илайн, о чем-то мог обмолвиться сам Риз, хотя он всегда скромничал и принижал собственные заслуги. Теперь она понимала, кто такой господин Уолтон, и чем больше истины о нем открывалось, тем сильнее хотелось ему помочь.

Четвертым безлюдем, который готовили к переезду, стал Пернатый дом. Летать на нем все еще было опасно, и Риз не мог доверить это кому-то другому. Не надеясь, что молодой безлюдь выдержит неблизкий путь от Делмара до Пьер-э-Металя, он собирался перегнать его к западному побережью и приземлить прямо на баржу. Дерзкий маневр позволил бы обойти досмотр в порту и ускользнуть из города незамеченным. Риз выказал опасения, что из Делмара его могут не выпустить, а потому рассчитывал спасти и безлюдя, и заодно себя.

Поддерживать упаднический настрой Флори не стала, попытавшись занять его непрочитанными посланиями. Кажется, он забыл о них, тогда как она сгорала от любопытства, то и дело возвращаясь мыслями к письмам, спрятанным в кармане.

Риз управлял автомобилем сам (мера предосторожности, вызванная недоверием ко всем сотрудникам) и не мог отвлечься, поэтому вручил стопку конвертов Флори, сопроводив жест снисходительным словом «читайте». За этим безразличием скрывалось нечто другое, похожее на обиду, как будто он уже знал содержимое писем и предпочел бы избавиться от них поскорее.

Флори нетерпеливо вскрыла первый конверт – ярко-красный, как черепица на крышах Лима. За ним последовали остальные. Она читала вслух, стараясь не обращать внимания на то, как лицо Ризердайна делается все более хмурым. Послания были короткими и многословными, формальными и приятельскими, состоящими из полунамеков и наглых предложений, но все имели одну цель – заполучить безлюдей. Кому-то хватало такта проявить сострадание или прикрыть меркантильный интерес заботой, другие же пытались сыграть на чувствах и осмеливались на резкие высказывания, подчеркивая его незавидное положение.

«Наслышан о ваших проблемах, – писал господин Баррет из Лима, – и готов оказать финансовую поддержку. Меня интересуют автоматизированные безлюди. Если такие экземпляры есть, я предлагаю за них высокую цену. Если нет, то готов выкупить подробные чертежи Механического дома, который вы строили для господина Брадена. Надеюсь на взаимовыгодное сотрудничество».

«Мне известно, что ваши дела терпят крах, – с этого начал господин Иржи из Ридо. – Я заинтересован в приобретении овощных ферм. Рассчитываю на серьезную денежную уступку, поскольку дома, как мне известно, находятся в плачевном состоянии и требуют твердой управленческой руки. Жду положительного ответа». От этих слов отдавало мерзостью и цинизмом. Флори подумала, что, будь Иржи единственным человеком, способным прийти на помощь, Ризердайн предпочел бы сдаться, нежели обратиться к нему.

В зеленом конверте из Пьер-э-Металя скрывалось письмо от господина Гленна. После стольких бед он не оставлял идею обзавестись личным безлюдем. Кажется, все увещевания Деса оказались пустым звуком для упрямца-отца. Гленн был готов приехать в столицу, чтобы заключить сделку и выбрать подходящий дом, считая это чем-то вроде примерки наряда. Флори презрительно фыркнула и перешла к белому конверту из Марбра. Резким движением разломив сургучную печать, она принялась вслух зачитывать письмо от господина Армеля.

– Как я и ожидал, ваша дерзость привела к бедственному положению. Мне вас ничуть не жаль, но моя дочь выказала беспокойство о вашей судьбе, и я, заботясь исключительно о ее чувствах, готов финансово посодействовать вам. Мое предложение таково: весь комплекс мельничных безлюдей, включая лютенов. – У Флори перехватило дыхание от такого заявления. Для господина Армеля лютены по-прежнему были рабами, что он подтверждал далее: – Подчеркиваю, мне важны не просто здания, а отлаженная система с рабочей силой, чтобы…

– Хватит, – не выдержав, выпалил Риз. – Выброси их! Все до единого!

– Прямо в окно? – пораженно переспросила Флори. – А если их кто-то прочитает?

– То узнают имена стервятников.

Спорить она не стала и, открыв окно, вышвырнула ворох бумаги. Поток ветра подхватил листы и унес их прочь. Вслед за ними та же участь постигла разноцветные конверты. Флори безжалостно избавилась от последнего запечатанного письма, сама не желая знать, какая мерзость скрывается в нем.

После прочитанного осталось неприятное послевкусие, чем-то напомнившее желе из водорослей. Она сникла и отвернулась к окну, хотя горный пейзаж не мог отвлечь от дурных мыслей.

Когда автомобиль, набрав скорость, нырнул в тоннель, Флори вдруг осознала, что дорога ей незнакома. Если вначале они и впрямь направлялись к дому Ризердайна, то теперь планы изменились. И всему виной проклятые письма. Слова принадлежали другим, но, озвученные голосом Флори, будто делали ее пособницей, отчего она чувствовала себя виноватой.

За тоннелем начинался крутой виток дороги, нисходящий к побережью. Дома здесь встречались редко, разбросанные среди густой листвы и травы, отвоевавших кусок суши. Вначале была видна лишь узкая полоска песка между кромкой воды и зарослями, но после спуска по склону все вокруг стало зеленым. Затененная улица под сенью громадных деревьев тянулась вдоль живых изгородей и каменных заборов. У одного из таких автомобиль остановился.

– Зачем мы здесь? – спросила Флори.

– Хочу показать тебе кое-что.

За оградой из ракушечника скрывался уютный дом. Риз по-хозяйски открыл его ключом, спрятанным под садовым камнем, и поманил Флори за собой.

– Попробуешь определить: безлюдь это или нет?

Она обошла каждый угол и с уверенностью заявила, что это не безлюдь. В ответ Риз неоднозначно хмыкнул, что могло в равной степени обозначать и подтверждение ее слов, и насмешку над глупой ошибкой.

– Почему ты так решила? – спросил он, не торопясь раскрывать все карты.

– Дом молчит. Здесь никто не живет, хотя иногда ночует. Пахнет мятой, шалфеем и вереском. Ими обычно набивают подушки. – Она кивнула на круглые льняные «плюшки», небрежно брошенные на диване в гостиной. – Дом стоит на побережье и защищен деревьями лишь с одной стороны. Летом здесь приятная прохлада, но зимой наверняка дуют холодные ветра. – Она медленно прошла к окну и, отодвинув соломенные занавески, выглянула на улицу. Широкая веранда срослась с пирсом, уходящим в море. – Думаю, это жилище твоей матушки.

– Бываю здесь иногда, чтобы отвлечься от работы.

Ризердайн довольно улыбнулся и распахнул стеклянные двери. Вместе с потоком ветра внутрь ворвался мягкий рокот волн. До чего капризны столичные жители, подумала Флори, раз дом у моря может им претить. Поживи они на улице Опаленных с видом на трущобы, научились бы ценить то, что им щедро предлагает Делмар.

Она молча последовала за Ризом, который не остался в прохладной тени деревьев, а направился по дощатому настилу прямо под палящее солнце. Чем дальше они уходили, тем громче становился голос моря.

Свежий бриз трепал просторные рукава ее рубашки. Раздуваясь и опадая, они напоминали паруса. Распущенные волосы Флори пришлось подвязать лентой, чтобы не падали на лицо. Пока она воевала с ветром, Риз остановился у края пирса и оперся на деревянные перила.

– Море меня успокаивает, – сказал он.

– А меня – тревожит, – призналась Флори, рассеянно ковыряя ногтем трещины на выцветшей краске. Бледно-голубые чешуйки, падая в воду, навевали мысли о девах с серебряными хвостами, утянувших на дно Озерный дом. Она хотела спросить, знает ли Риз эту легенду, но передумала. Домографы не читают сказки о безлюдях.

– Правда? – искренне поразился Риз, словно услышал что-то невероятное.

– До недавнего времени я знала о море лишь по рассказам мамы, – слова слетели с губ сами собой, и Флори поразилась, услышав свой печальный голос. Теперь, чувствуя немой вопрос Риза, она была вынуждена довести мысль до конца: – Папа был слишком занят и вечно откладывал поездки. Шутил, что Лим рухнет, если он уедет.

Она замолчала и подняла голову, не позволив внезапно подступившим слезам упасть. Линия горизонта, где ультрамариновая гладь моря превращалась в небесную лазурь, дрожала от марева. Если бы пришлось объяснять, почему она плачет, слепящее солнце сошло бы за оправдание, но ей это не понадобилось. Риз на нее уже не смотрел.

– Надо же… – пробормотал он. – Мой отец говорил нечто похожее про дом: – «Да куда я уйду, на мне весь дом держится», – голос его зазвучал совсем по-другому, ворчливо, низко и, наверное, похоже на оригинал, поскольку Риз усмехнулся, а затем как бы невзначай бросил: – Мой отец был лютеном.

Пораженная внезапным откровением, Флори повернулась к Ризердайну. Отстраненный и задумчивый, он смотрел на воду как сквозь тонкое стекло, будто надеялся встретить там прошлое, о котором рассказывал. Наверное, сама память и была такой прозрачной и хрупкой, позволяя увидеть минувшее, но не дающее к нему прикоснуться. Со временем стекло мутнело, четкость воспоминаний пропадала, детали искажались, а что-то и вовсе бесследно исчезало, растворяясь и уносясь течением времени.

– В детстве я почти не знал его. Мы виделись редко. Маме приходилось скрывать меня вначале от отца, чтобы нас не увидели вместе, а затем и от окружающих. Взрослея, я все больше становился похожим на него, и мама боялась, что недоброжелатели могут донести домографу о нарушении. Отец привил мне любовь к безлюдям, а мама – ненависть к Протоколам, превращающим лютенов в рабов. С детства я мечтал лишь о том, чтобы он получил свободу. И как только у меня появились силы что-либо изменить, я сделал это.

– Ты прошел огромный путь.

– Да, – сказал Риз, вцепившись в перила. – Поэтому мне невыносима сама мысль, что безлюдей по-прежнему считают монстрами, а лютенов – рабами, которых можно купить, как товар.

Флори протяжно вздохнула, не найдя подходящих слов.

– Саймон как-то сказал мне, что изменить можно лишь то, что готово меняться. Мы не в силах управлять разумом других людей.

– Он и мне говорил это. Думает, что звучит утешающе, – невесело усмехнулся Риз, убрал руки с перил и, обнаружив на ладонях прилипшие чешуйки краски, принялся скрупулезно отколупывать их. – Саймон тот еще скептик. От затеи перевезти безлюдей он тоже меня отговаривал. Но я не послушал. Хочу, чтобы после меня что-то осталось.

– Куда это ты собрался? – нахмурилась она. Его слова звучали тревожно.

– Флори, я отлично понимаю, к чему все идет. С Лэрдом воюют только дураки и самоубийцы. Я и то и другое.

– Не говори так.

Их взгляды встретились – впервые за время, проведенное на пирсе. Его глаза были обманчивы, как морская вода: их манящая глубина могла пробирать до мурашек, а могла быть теплой, согретой солнцем. Не узнаешь, пока не нырнешь.

– Извини. Не должен я… – сконфуженно пробормотал Риз.

– Ты справишься, – твердо заявила она, прервав его оправдания. – Потому что ты сильный человек. Кто-то думает, что, отобрав твои деньги, статус и окружение, сделает тебя слабым. Но это не так. Потому что ты – больше, чем все это. Твоя сила вот здесь. – Она прижала ладонь к груди Риза, и его сердце под ее пальцами забилось чаще. – И этого им ни за что не отнять.

– Флори, – тяжело выдохнул он и, больше не сумев сказать ни слова, подался вперед. Его пальцы скользнули по ее щеке, дотронулись до волос.

Она напряглась от одной мысли, что может последовать за этим, и вспыхнула, когда осознала, что потянулась к нему в ответ. Но прежде чем их губы соприкоснулись, Флори отпрянула от Риза, и неловкость заполнила пространство между ними, как морская вода заполняет трещины в камне.

– Ох, прости, я тороплю события, – выдохнул он, нервно улыбнувшись.

– Нет-нет, все нормально, – пробормотала Флори, хотя понимала, что говорит полную глупость. Ничего больше не было «нормально».

– Всегда, если я становлюсь откровенен, выходит какая-то глупость.

Он отвел взгляд, стыдясь смотреть на нее. На острых скулах проступили пунцовые пятна.

– Риз, – с трудом произнесла Флори. Его имя будто бы превратилось в осколок и, сказанное вслух, оцарапало язык. – Я должна кое в чем признаться.

Растерянность на его лице сменилась откровенным страхом.

– Только не говори, что работаешь на Лэрда…

– О нет, я твой друг.

Он выдохнул и устало опустил веки, будто ощутил на себе весь груз несправедливых подозрений.

– Это хорошо, потому что я доверил тебе то, что не говорил никому. А тебе проболтался. Как мальчишка, который хочет впечатлить.

– И ты впечатляешь, правда. Дело во мне, – начала Флори и прервалась, чтобы подобрать слова. – Я приехала в Делмар не только за практикой домографа. Мне интересен твой опыт реформатора.

Он помолчал, медленно осознавая смысл услышанного, а потом спросил:

– Очевидно, у тебя есть серьезные причины озаботиться положением лютенов?

Под взглядом Риза – острым и пронзительным – ей стало не по себе. Она кивнула.

– А он в курсе, что ты собираешься его спасать?

Флори оцепенела. Получив подтверждение своих догадок, он шагнул назад, возвращая расстояние между ними.

– Ты влюблена в него?

– Будет странно, если ты узнаешь об этом раньше, чем он.

– Понимаю. Можешь не отвечать.

Они замолчали, каждый замкнувшись в своем чувстве. Несколько минут, показавшихся бесконечными, тишину заполнял лишь плеск волн. Флори ощущала этот звук внутри себя, словно волны бились о ребра, пытаясь вытолкнуть наружу страх и разочарование. Внезапно этот мерный шум нарушил голос Риза:

– Я могу рассказать о своем опыте, но вряд ли это поможет.

– Тогда приезжай в Пьер-э-Металь, когда все наладится, – тут же подхватила Флори, понимая, что нельзя упускать ни малейшего шанса. – Неужели тебя не волнует положение лютенов в других городах?

– Я не могу объять все. Сама видишь, – он развел руками, – даже в одном городе я не могу гарантировать безлюдям спокойное существование.

– Я не прошу изменить мир. Я прошу помочь уничтожить этот треклятый Протокол в Пьер-э-Метале!

– Флори, остановись. – Риз взял ее за плечи, словно она рассыпалась на куски, а он пытался предотвратить неизбежное. – Не будь такой наивной. Спустя пять лет борьбы безлюдей по-прежнему считают опасными. Лютенов готовы покупать, как вещи. Такой опыт реформатора тебе нужен?

– Но мы должны хотя бы попытаться! – упрямо продолжила Флори, уже не стараясь сохранять спокойствие. Ее колотила нервная дрожь, которую Риз не мог не заметить.

– А ты спросила у него, хочет ли он этого?

Вопрос прозвучал как пощечина, заставив ее признаться самой себе, что она не знает истинных желаний Дарта. Она ведь даже не сказала ему, зачем на самом деле поехала в Делмар. И если прежде это решение казалось верным, пусть и отчаянным, то одна реплика Ризердайна вдребезги разбила наивную иллюзию. Пока Флори пораженно молчала, он продолжал говорить.

– Знаешь, что сказал мой отец, узнав о начале реформы? – Его губы искривились в печальной усмешке. – Что я наивный дурак, раз пытаюсь насильно сделать всех счастливыми. Он жил в привычном мире, который я, под видом благодетеля, пришел рушить. Свобода была ему не нужна. Он не знал, что с ней делать, и предпочел сохранить своего безлюдя. Так и остался с ним до самой смерти. – Ризердайн прервался, чтобы перевести дыхание, а затем довершил рассказ: – Только спустя годы я понял, что делал это ради себя. Я хотел настоящую семью и чтобы грязные слухи о моем рождении прекратились. Мне даже в голову не пришло, что отец хочет совершенно иного: покоя, тишины, затворничества. Того, к чему привык за долгие годы.

– Все лютены разные. Кто-то мечтает о свободе, – заявила Флори.

– Тогда почему здесь ты, а не «кто-то»? Почему он по-прежнему сидит в ненавистном безлюде и прилежно исполняет Протокол?

– Потому что он предан службе!

– Но не тебе, – холодно произнес Ризердайн.

Не в силах больше выдержать его пронзительный взгляд, Флори бросилась прочь. Ее торопливые шаги не поспевали за ритмом бешеного сердца. Оно металось в груди, как пойманная рыба, и ничто не могло его успокоить.

Чемодан лежал собранный. Достаточно было щелкнуть замками и схватиться за металлическую ручку, чтобы бесследно исчезнуть из временной обители, но что-то останавливало ее, не давая покинуть дом Ризердайна с той же решимостью, с какой ей удавалось прощаться с другими. Пусть он отказал ей в помощи, свои обещания она собиралась исполнить. Когда грузовая баржа вернется, Флори перевезет безлюдя в Пьер-э-Металь, как и было запланировано.

Вместо того чтобы захлопнуть чемодан, она нырнула рукой в боковой кармашек, пришитый к клетчатой подкладке. Холодный металл, зажатый кончиками пальцев, оказался маленьким ключом – безделушкой из Голодного дома. Она стащила его давно, накануне отъезда в Лим. Когда-то ключ отпирал почтовый ящик – ни тот ни другой уже давно не исполняли своих обязанностей. Голодный дом, точно ворчливый старик, беспощадно уничтожал все приходящие письма и газеты и наверняка был не прочь расправиться с почтарем. Вряд ли Дарт мог обнаружить пропажу столь бесполезной вещицы или страдать от ее утраты, в то время как для Флори она стала памятным талисманом. Чувствовалось в этой затее влияние безделушника – самой забавной личности Дарта, тяготевшей к собирательству мелочей. Флори всегда с интересом разглядывала на его шее переплетение цепочек и шнурков с пуговицами, монетками, бусинами и прочими побрякушками. В отличие от безделушника она носила трофей в чемодане. Ее успокаивала сама мысль, что частица, связывающая с Дартом, находится рядом, но сейчас этого было недостаточно.

Флори рассеянно крутила ключ, пока не придумала, что с ним делать. Ради идеи она отрезала кусочек корсетной ленты – совсем немного, чтобы длины хватило завязать ее на шее. Так ключик, нанизанный на атласную полоску, превратился в подвеску. Флори посмотрела в зеркало. Нежно-розовый атлас почти сливался с цветом кожи, отчего казалось, будто ключ держится сам по себе, найдя место в ямочке меж ключиц. Она расправила ленту, раздумывая о том, что бы Дарт сказал, увидев ее той, кем она стала.

Беспечные мысли прервал звон дверных колокольчиков. Флори не хотела покидать комнату и уж тем более ради того, чтобы открывать гостям, но заставила себя сделать и то и другое. Вряд ли Ризердайн после минувшего разговора будет расположен к общению. Он и в хорошие времена не особо жаловал приемы. Саймон любил напоминать об этом, поскольку далее главным героем рассказа становился он сам – прекрасный мажордом, всегда проявляющий радушие. Его и вправду не хватало. Казалось, безлюдь тоже тоскует по нему.

Пока она преодолевала длинный путь из спальни в холл, дверные колокольчики не умолкали. Если бы не замки, визитер уже ворвался бы в дом и поделился важными новостями. А они, несомненно, были важными. Иначе зачем так трезвонить?

За дверью скрывался Флинн, и, хотя в прошлые встречи он показался Флори спокойным и даже застенчивым, сейчас он напоминал огненный смерч.

– Где Риз? – вместо приветствия бросил он.

– Я ему не нянька, чтобы всегда находиться рядом, – проворчала она, запирая за ним дверь.

– Можешь его позвать? Разговор срочный.

– Ты и сам отлично справишься, – Флори махнула рукой, приглашая Флинна лично отправиться на поиски. Она не желала объяснять, почему избегает Ризердайна.

Флинн не захотел тратить время на препирательства, а сразу устремился к лестнице, надеясь обнаружить Риза в одном из кабинетов, но встретились они гораздо раньше. Очевидно, хозяин дома соизволил отреагировать на дверной звонок, хоть и с запозданием. В гостиной, освещенной лишь отблесками света из холла, они собрались втроем.

– Нам удалось вычислить предателя, – выпалил Флинн. Его истеричная речь создавала иллюзию, будто он весь искрится, а рыжие волосы усиливали это сходство. – Мы знаем, кто отравил фермы и Дом с эвкалиптом. Среди соседей нашлись те, кто видел подозрительного человека, а потом один лавочник подтвердил, что продавал ему несколько химикатов. И оба совпали с образцами…

– Кто это? – холодно спросил Риз. Его не интересовал долгий путь к ответу, только сам ответ.

– Лоурелл.

Даже в полумраке было видно, как лицо Риза побелело от ужаса.

Флинн еще не догадывался, что опоздал с разоблачением. Безлюдь уже отправился на барже в сопровождении предателя. И теперь можно было с уверенностью сказать, что Золотой дом не причалит к берегам Пьер-э-Металя.

Офелия плакала. Горько, но беззвучно, чтобы не услышали. Забившись в дальний угол между книжными стеллажами, так, что никто из вошедших не заметил бы ее. Галстук от формы, заменивший ей носовой платок, промок, и слезы теперь безостановочно текли по щекам, грозясь затопить школу. Едва одна истерика затихала, как накатывала другая – и они, волна за волной, превращались в нескончаемый шторм.

Офелия сидела на полу библиотеки, обхватив колени руками, а вокруг нее вздымались высокие стеллажи, пестревшие книжными корешками. В убежище было так тихо, что она слышала каждый шаг в коридоре – осторожную поступь, беспокойный стук каблуков и гулкий топот. А потом среди этой безликой череды звуков она различила знакомое шарканье, сопровождавшее походку Нила. Офелия и не заметила бы его особенности, если бы учителя не делали ему замечаний. Госпожа Солейл, преподавательница по этикету, так вообще хваталась за сердце, когда Нил проходил мимо. Зато его появление не могло застать врасплох.

Шарканье заглохло где-то совсем рядом. Всего пара-тройка шагов – и он бы нашел Офелию сам. Вместо этого Нил негромко позвал ее по имени, а когда она не ответила, добавил: «Я знаю, что ты здесь».

– Мне лучше побыть одной.

– Ладно, так Дарту и передам.

Тут же передумав, Офелия утерла слезы рукавом и выглянула из своего укрытия. Нил стоял у соседнего стеллажа и рылся в сумке, переброшенной через одно плечо. Что-то искал.

– Ты даже не спросил, чего это я тут прячусь…

– А зачем спрашивать, если знаю? – ответил он, доставая из сумки пару столовых ложек. Затем протянул их Офелии и пояснил: – Приложи к глазам, если не хочешь, чтобы все обсуждали, как ты от слез опухла.

– Спасибо, – невесело усмехнулась она, принимая чудесное спасение для плакс. – Твои слова поддержки звучат чудесно.

Нил улыбнулся.

Офелия вновь скрылась за стеллажами и приложила холодный металл к разбухшим векам.

– Я скоро. Попроси, чтобы подождал чуть-чуть.

– Будешь должна мне эссе, – напоследок бросил Нил и зашаркал прочь.

Спустя несколько минут Офелия высунула шмыгающий нос из библиотеки и, прикрыв лицо волосами, спешно зашагала по коридору. Прежде чем выйти на улицу, она умылась ледяной водой, чтобы скрыть последствия рыданий. Несмотря на ее уловки, Дарт сразу заподозрил неладное и, помрачнев, вместо приветствия сказал:

– Чего это с тобой?

Офелия сделала попытку отшутиться, но провести его не удалось.

– Зачем плакала?

Вопрос застал ее врасплох. Если бы он спросил «почему» – она бы назвала причину; если бы спросил «от чего» – ответила, что от горя и обиды. А он вдруг спросил «зачем». Офелия пожала плечами. Уж сколько раз она рыдала, никогда не задумывалась, зачем это делает. Слезы решали за нее, просто текли – и все.

Некоторое время он терпеливо ждал, от нечего делать разрывая листок платана, подобранный с земли. Офелия наблюдала, как зеленые клочки летят по ветру, и вспоминала об уродливых лоскутах на дне платяного шкафа…

Утром, распахнув дверцы, она обнаружила на вешалках не платья, а искромсанные, изувеченные до неузнаваемости отрепья. Россыпь оторванных пуговиц, карманов, воротничков и смятых обрезков валялась внизу. Единственной нетронутой вещью осталась школьная форма, как будто в последний момент вредители смилостивились над ней.

Ни глупые слезы, ни жалобы директрисе не могли вернуть ей платья – не просто одежду, а важный символ прошлого. Все они были созданы мамиными руками и хранили воспоминания о ней.

Офелия любила наблюдать за маминой работой в мастерской. Она всегда напевала за шитьем, и в каждый стежок, в каждую его нить, вплетался ее голос. Монотонный, тягучий мотив заполнял тесную комнатку, пропахшую лежалой шерстью, деревом, маслом и мылом, и действовал лучше колыбельной. Так, незаметно для Офелии, из бесформенных отрезов ткани получались платья – то, что мама оставила после себя в доказательство, что она была: пела, шила, любила, жила. И платья, скроенные с ее заботой, тоже жили. А теперь превратились в груду изрезанных лоскутов, похороненных в платяном гробу.

Рассказав обо всем Дарту, Офелия не смогла сдержать слез. Она плакала о маме, которая никогда не подарит ей новые платья, о вещах, хранивших теплые воспоминания, обо всем утраченном. И вдруг в этой беспросветной пелене вспыхнул огонек – вопрос, заставивший Офелию отвлечься и отнять руки от лица.

– А ты думала, что будет, когда вырастешь из своих платьев?

Дарт смотрел на нее внимательно, испытующе. В ответ Офелия растерянно пожала плечами.

– Мне кажется, – продолжил он, понизив голос до заговорщицкого шепота, – память не зависит от вещей, из нее не вырастают. Она всегда хранится здесь. – Дарт приложил ладонь к своей груди, где сердце. – И готов поспорить, что вы с сестрой более важные творения четы Гордер, нежели мамины платья и отцовские чертежи. Что скажешь?

– Так и есть, – промямлила она, чувствуя, как душевная боль медленно затухает под действием теплого чувства. Он говорил так, будто давно знал их семью, будто сам был ее частью.

– Но оставлять подлость безнаказанной нельзя, – снова помрачнев, заявил Дарт. – Надо рассказать директрисе.

– Ты не мой опекун. Тебя не станут слушать.

– Тогда подключим Рина.

– Нет уж, – фыркнула Офелия. – Меня и так дразнят, что я тут «по знакомству». Не нужно мне его заступничество. Лучше расскажи, как сам справлялся в приюте с такими дураками. Они ведь были, да?

– Они есть повсюду. И лучше сразу давать им отпор.

– Я подумаю над этим, спасибо.

– Тогда чем тебе помочь сейчас?

Офелия попросила принести ей пару платьев из дома. Из гардероба уцелел только полосатый костюм, а идти в нем на отчетный концерт, выставляя себя посмешищем, ей не хотелось.

– Начало в девять. Успеешь? – с надеждой спросила она.

– Обижаешь. Я уже одной ногой стою у вас на пороге.

– Заодно цветы полей.

– Похоже на коварный сговор с сестрой, – хмыкнул Дарт.

– Вовсе нет, но Флори будет приятно узнать, что ты внимателен к тому, что ей дорого.

– Это тебе Дес подсказал способ, как мной манипулировать?

Тут Офелия уже не сдержалась и хихикнула. Обычно Дарт не говорил о своих чувствах, запечатав сердце сургучом, а рот – выдержкой из Протокола лютенов. Но сегодня как-то разоткровенничался. Может, нарочно, или ляпнул не подумавши. Впрочем, растерянным он не выглядел, скорее печальным, беспокойным и уставшим. Офелия постеснялась спросить, что его тревожит. У ворот они попрощались обнадеживающим «до вечера» – и Дарт ушел, оставив ее в крепости Хоттона.

Она вернулась к обеду, когда главные часы в холле отбили два гулких удара, и отправилась на поиски Нила.

Ее путь лежал через галерею с портретами почетных учеников Хоттона. Стены заполонили лица: бледные и остроскулые, – точно мраморные; румяные и щекастые, – словно слепленные из теста; смуглые, надменные и благородные, – похожие на высеченные из бронзы барельефы… Минуя картины, подписанные длинными, трудночитаемыми именами, Офелия думала о тех, кто появится здесь позже. Будет ли красоваться в золотом обрамлении ледяное лицо Джинджер? Или следующее поколение хоттонцев будет любоваться розовощекой Беатрис?

Среди множества незнакомцев Офелия легко отыскала портреты Рэйлин и Рина. Расположенные рядом и обращенные друг к другу, будто вот-вот заговорят, они даже здесь выглядели парой. Зная позерство и зазнайство Рэйлин, с трудом верилось, что это вышло случайно. Удивительно еще, что их изображения шли вровень с остальными, а не занимали всю стену, невзначай намекая, кто тут самый почетный и прекрасный.

Из галереи Офелия попала в столовую и сразу нашла взглядом троицу крыс-вредительниц. Они сидели среди кучки смеющихся девчонок и о чем-то сплетничали. Глядя на их пеструю компанию, Офелия почувствовала себя неловко в своей школьной форме, ставшей вдруг тяжелой и неудобной, и, подхватив стакан медового молока, поспешила найти свободное место где-нибудь в уголке.

– Эй, Фиф, ты потерялась во времени? – вдогонку крикнул ей мальчишка из школьного театра. – Сегодня выходной, а не День послушания.

Фифом звали героя «Жабьего балета» – комедии про тупоголового лягушонка, который вечно все путал. Очень остроумно. Сидящие рядом с ним дружно разразились хохотом, а Офелия едва удержалась, чтобы не опрокинуть стакан молока кому-нибудь на голову.

– Не слушай тупиц, – сказал Нил, нагнав ее у свободного стола.

– Надеюсь, у тебя в кармане затычки для ушей?

Друг виновато развел руками и переключил внимание на еду. Быстро расправившись с обедом, он увел Офелию из галдящей столовой прежде, чем ее стакан с медовым молоком опустел. Но даже на улице не удалось скрыться от насмешливых взглядов и шушуканья.

Они устроились в тени главного корпуса и разложили на траве игровое поле для «камешков» – мальчишеской забавы с подкидываниями и ловлей мелких камней, раскрашенных в разные цвета. Правила придумывали и меняли на ходу, поэтому развлечение не надоедало.

Сбросив пиджак и закатав рукава рубашки, Офелия увлеченно бросала камни, ведя в счете до тех пор, пока не стала отвлекаться. Чем ближе время подходило к вечеру, тем чаще она посматривала на ворота школы, дожидаясь Дарта. От беспокойства Офелия стала совсем рассеянной, и Нил, потеряв интерес к игре, ушел по каким-то важным делам. Она осталась в одиночестве, продолжив пялиться на школьные ворота, но, кроме зевающего сторожа, там никто не появился.

Дарт не пришел ни в назначенное время, ни намного позже, когда сумерки стали медленно наползать, точно туман. Ей пришлось покинуть наблюдательный пункт, чтобы не опоздать к началу концерта.

В школьном коридоре Офелия смешалась с толпой хоттонцев, которая перетекала на цокольный этаж, прямиком в музыкальный зал. Никто не обратил на нее внимания, найдя новый повод для обсуждения. Невольно прислушиваясь к разговорам, Офелия узнала о забавном инциденте за ужином, когда Беатрис, Джинджер и Алисия обнаружили в своих сумках рыбьи головы. Оглушительный визг слышали даже на втором этаже, и кто-то шутил, что теперь, с заложенными ушами, высидеть вечерний концерт будет намного проще. Ребята смеялись, злорадствовали и подбрасывали новые остроты, их тут же подхватывали другие и разносили дальше. Заслушавшись и растерявшись в толпе, Офелия не заметила рядом идущего человека и столкнулась с ним в дверях. Она повернулась, чтобы извиниться, да так и замерла с открытым от удивления ртом. Перед ней стоял ее «брат-близнец» в сером полосатом костюме и тоже без галстука.

– Ты зачем так вырядился? – шикнула она. Только обрадовалась, что про нее все забыли, а тут появился Нил, чтобы напомнить остальным, над кем они подшучивали раньше.

– Поддерживаю новую моду, – с серьезным лицом ответил он, но раскололся под укорительным взглядом Офелии. Его кобальтовые глаза округлились и стали похожи на блюдца из неприкасаемых сервизов, что всегда томятся в буфете как украшение и никогда не добираются до стола.

Многие хоттонцы уже заняли свои места, и опоздавшим пришлось протискиваться в дальнее крыло зала, где еще остались пустые кресла. Позади Офелии уселся тот самый мальчишка из школьного театра, что дразнил ее Фифом, а теперь вместе с друзьями старательно выдумывал новые прозвища для троицы впечатлительных девчонок, испугавшихся рыбьих голов.

Нил тоже их слышал, и на его губах нет-нет да проскальзывала довольная ухмылка, выдающая в нем виновника переполоха. Он был горд собой и уверен в собственной безнаказанности. Ему и впрямь все сходило с рук: прогулы, дерзкие ответы преподавателям, ночные блуждания по коридорам и мелкие выходки, вроде этой. Офелия не знала, можно ли благодарить за подобное, но в душе испытывала бесстыдную радость за то, что друг заступился за нее.

Будто бы в честь их тайного триумфа со сцены грянули фанфары, и зал умолк на ближайший час, напоминая о себе лишь редкими аплодисментами. Еженедельные концерты были традицией Хоттона, призванной приобщить воспитанников к искусству. Согнав всех в тесный зал, их вынуждали слушать неумелую игру школьного ансамбля, и Офелия считала это занятие более утомительным, чем уроки госпожи Уилкинсон с ее болтовней о кошках. Громкая несмолкаемая музыка заполняла пространство вокруг, поэтому никто не заметил приближение беды, и она застала их врасплох.

В закрытые двери что-то ударило, а в следующий миг створки разлетелись в разные стороны, с грохотом врезавшись в стены. В концертный зал хлынул бешеный поток воды, принесший с собой обломки и мусор. Музыка прервалась, ее заменили испуганные крики. Люди бросились врассыпную, кто-то к сцене, чтобы забраться повыше, кто-то к дверям, а Офелия не могла сдвинуться с места. Тело, еще помнящее, каково это – тонуть, – будто окаменело и пошло бы ко дну, не окажись рядом Нила. Он успел схватить ее за руку, прежде чем волна сбила их с ног, поволокла за собой. Держась вместе, они смогли помочь друг другу и подняться, отталкиваясь от кресел, исчезнувших из виду.

Их отбросило к стене, еще дальше от спасительного выхода, где уже началась давка.

– Наверх! Все наверх! – вещал громкоговоритель, подгоняя и заставляя барахтаться, толкаться локтями, прорываться вперед.

Вода стремительно прибывала, и Офелия держалась на плаву только благодаря Нилу, который упрямо тащил ее за собой, не давая нырнуть в бурлящий поток.

– Еще немного, ну же, – подбадривал он, тяжело дыша.

Если бы она могла плавать, то они были бы уже у самых дверей, но вместо того, чтобы помочь другу, Офелия тянула его вниз, обрекая их двоих. И страх погубить Нила был настолько сильным, что она совершила безрассудный поступок: выдернула руку из его хватки. Нил обернулся, пытаясь понять, что произошло, но было уже поздно. Новая волна накрыла ее, швырнула куда-то.

Она снова тонула, и вода, смыкаясь над головой, шептала ей на ухо: «глупая, глупая, глупая Офелия…»

Обратная сторона Хмельного квартала разительно отличалась от главных улиц. Пока размалеванные фасады и разряженные зазывалы обещали посетителям разгульное веселье, задворки наглядно показывали, чем все закончится: битыми бутылками, раскуроченными в драках стульями, мусорными баками, полными под завязку, и пустыми ящиками от дешевого пойла. Чем бы ни привлекала яркая вывеска, с изнанки все заведения выглядели одинаково.

Но черный ход, ведущий в «Платья на пол!», имел отличительную черту. Каждый день после обеда прачка растягивала над ним бельевые веревки и сушила простыни. Точно сигнальные флаги, они появлялись, чтобы открыть путь тем, кто желал проскользнуть в клуб в нерабочее время. После утренней уборки (а стирку всегда затевали в последнюю очередь) здесь наступало затишье. Все расходились по домам или отсыпались в закутках, а дамы с апартаментами наверху получали пару часов самоуправства. Они принимали гостей, подворовывали деньги из шкатулок и еду с кухни.

Дарт, посвященный во все тайны местных обитателей, был одним из немногих, кто мог пробраться незаметно, однако необъяснимая тревога не покидала его с того момента, как он увидел белые полотнища, реющие над улицей. Мокрые простыни трепыхалась на ветру с хлопающим звуком, будто кто-то аплодировал небывалому представлению.

Пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, Дарт огляделся по сторонам, а затем проскользнул в неприметную дверь. Он нередко пользовался тайным ходом, чтобы попасть на второй этаж: по узкому коридору, едва не касаясь стен, покрытых копотью, вверх по металлической лестнице – такой крутой, что приходилось карабкаться по ней, держась руками за верхние ступеньки. Раньше он проделывал этот путь с предвкушением приятного вечера, а сейчас чувствовал лишь тяжелое сердце, бьющее по ребрам.

Соваться сюда было рискованно, но выбора не оставалось. Список отправлений из Почтовой конторы не помог им вычислить адрес Доу, они только впустую потратили время. Поэтому Дарт решился проверить комнату Лины в надежде найти там какую-нибудь зацепку: старые письма, важную заметку или другую деталь, способную подтолкнуть к разгадке.

Он беспокоился не из-за того, что боялся попасться. Ни одной его личности не хватало хладнокровия, чтобы спокойно войти в комнату, где убили Лину, копаться в ее вещах и пытаться раскрыть секреты, которые она унесла с собой.

Оказавшись у пурпурной двери, Дарт помедлил и пожалел об этом, услышав в коридоре шаги. Он инстинктивно бросился назад, к лестнице, чтобы спрятаться, но там и попался. Его схватили за шиворот и рывком потянули. Будь с ним личность циркача, он мог бы вывернуться и сбежать. Изобретатель не придумал ничего лучше, чем неуклюже врезать нападавшему локтем в живот и ногой в колено. Едва Дарта отпустила одна рука, как тут же схватили другие. Ему даже польстило, что за ним отправили троих человек, хотя напрасно его считали сильным противником. Он согнулся пополам от пары ударов. В глазах потемнело. «От боли», – подумал Дарт и тут же ощутил, как на шее затягиваются завязки, превращаясь в удавку. Ему нацепили на голову мешок, пропитанный смердящей жидкостью. Он попытался вырваться или хотя бы вздохнуть, но лишь получил порцию обжигающего горло воздуха.

Если бы его хотели убить, то он уже лежал бы с ножом под ребрами и марал кровью надраенный пол. Ему даже явственно представилось, как местная поломойка ругается и лупит шваброй его бездыханное тело, нарушившее лоск коридора. Однако он был нужен кому-то живым, пусть и временно без сознания.

Чувствуя, как мутнеет рассудок, Дарт перестал сопротивляться и, понимая, что его ждет, стал судорожно перебирать в голове личности, выискивая ту, которая сможет выдержать боль. Определиться он так и не успел: мысли в голове запутались, а затем и вовсе утонули во тьме.

Возвращение в сознание оказалось процессом более медленным и мучительным, нежели его потеря. Гул в ушах звучал оглушающе, отчего казалось, что череп вот-вот расколется надвое, как грецкий орех. Дарт хотел глубоко вздохнуть, запрокинуть голову, чтобы подавить приступ тошноты, пошевелить руками и размять затекшие запястья, но заставил себя не двигаться. Пока его похитители думают, что он под действием дурмана, у него есть время что-то предпринять.

Дарт прислушался к ощущениям: руки сведены за спиной и туго перетянуты на запястьях; лопатки упирались во что-то очень холодное и шершавое; веревки нестерпимо давили на грудь. Похоже, его примотали к трубе. Воздух был сырой и затхлый, как в подвалах… или старых портовых складах. Он слышал далекий лязг металла и рокот барж – как и той ночью, когда Рин привез его в порт, чтобы показать делмарского безлюдя. Догадка на миг озарила разум и тут же погасла от мрачного осознания. В городе полно злачных мест, где можно держать пленника или по-тихому с ним разобраться, а его почему-то притащили на заброшенный склад около грузового порта.

Дарт снова вернулся к идее сменить личность. Нужен кто-то крепкий, принципиальный, но рассуждающий здраво. Если ситуация выйдет из-под контроля, он должен сдаться. Умирать здесь привязанным к трубе он не планировал. Пожалуй, следовало предупредить об этом тех, кто его сюда притащил.

Он слышал голоса. Судя по обрывкам фраз, похитители негодовали, что им приходится ждать так долго. Вот почему его никто не трогал. Посыльные доставили его на разговор, а сам получатель где-то задерживался, давая Дарту шанс подготовиться к этой встрече.

Выбранная личность была ему хорошо знакома, ей он доверял в самых сложных ситуациях – не таких ужасных, как нынешняя, но тоже малоприятных. Дарт прислушался к тихому звуку часов под рубашкой и мысленно соединил его с биением собственного сердца. Пусть не сразу, но ему удалось привести их к одному ритму, и тогда внутренним взором он увидел циферблат частностей, а потом заставил стрелку переместиться к латунной фигурке, обозначающей детектива. Он позволил ей заполнить мысли, разум и тело, стать его частью. Новая личность проникла в каждую трещину и каждый излом и незаметно затянула его на самую глубину сознания…

Очнувшись, Дарт ощутил липкую кровь на губах и подбородке. Голова напоминала мешок, в котором ворочают осколки, он почти слышал их звонкий скрежет.

Его пихнули в плечо – не сильно, а из любопытства, будто палкой в мусор ткнули. Над ухом раздался удивленный голос:

– Он живой?

– Да не трогай, а то развалится, – сказал кто-то второй, с голосом грубым и хриплым.

Дарт не отреагировал ни на один из них, притворившись, что до сих пор не очнулся. С бывалыми бандитами эта уловка не прошла бы, из чего он сделал вывод, что похитители несведущи в подобных делах. Уже легче.

– Скорее заплачет от ужаса, – подал голос третий, гнусавый и булькающий. – Надо бы кровь стереть. А то подумают, что это мы ему нос расшибли.

Они начали спорить. Речь их была неграмотна, сбивчива и сводилась к тому, что никто не хотел марать руки о пленника. А потом все разом стихли, и в напряженном молчании послышалось эхо шагов. Оно приближалось, нагнетало и вскоре дополнилось словами.

– Я же сказал, чтобы вы его не трогали. – Голос у пришедшего был резкий и пронзительный, больше похожий на птичий крик.

– Дык он сам, – прогнусавили ему в ответ.

– В самом деле?

Все звуки внезапно исчезли: ни голоса, ни шороха шагов. Пришедший затянул длинную паузу, а потом выдал:

– Что с вами? Приняли что-то для храбрости?

– Никак нет, – поспешно начал участливый и, похоже, самый трусливый. – Мы просто умывались.

– Чистили глаза мятным порошком, – продолжил гнусавый.

– Зачем?

– Чтобы смыть позор блудного дома, – добавил грубый и хриплый.

– В следующий раз советую содрать с себя кожу, чтоб наверняка, – бросили в ответ.

Их короткий разговор прояснил одно – Дарт попал в лапы Общины. Только чокнутые фанатики могли придумать для себя подобные вещи и всерьез им следовать. Они носили робы, вели аскетичную жизнь и почти не выходили за пределы крепости, дабы не встречаться с ужасами внешнего мира. Под ужасами они понимали увеселительные заведения любого толка и сами увеселения, проклятые дома и тех, кто с ними связан.

Мысль прервалась, когда он ощутил холодное прикосновение металла на лице. Поддев подбородок, Дарта заставили поднять голову. Еще не оправившись от обморока, он увидел перед собой только размытый облик.

– Ты искал меня? – спросило пятно.

Постепенно зрение обрело четкость, и Дарт смог разглядеть человека перед собой. Вопрошающий обладал скуластым смуглым лицом, заостренным книзу, глазами-стекляшками и прилизанными волосами цвета пепла, то ли вылинявших, то ли сгоревших на солнце. Зато брови были иссиня-черными, хмуро сходящимися над переносицей, что, возможно, внушало бы страх, окажись их обладатель грозным верзилой. Но Дарт видел почти своего ровесника, одетого в неподходяще торжественный камзол, расшитый серебряной нитью. Выглядел он как ряженый актер с Ярмарки, которому досталась роль самовлюбленного принца. Зато оружие у него было вполне настоящее и осязаемое: рукоять ножа упиралась в подбородок Дарта, а острие смотрело в грудь самому главарю. Хорошо, что не наоборот.

– Ты что, немой? – Он нахмурился, а затем с подозрением покосился на подчиненных, чьи красные воспаленные глаза тупо таращились на него. – Вы ему язык отрезали?

– Никак нет, – пробормотал коротышка гнусаво. В двух других, рослых и крепких, Дарт приметил нападавших. Он предпочел не представлять, что его скрутил и связал человек с комплекцией ребенка.

– Что ж, попробуем снова, – с усталым вздохом ряженый блондин повернулся к Дарту и повторил: – Ты искал меня?

– Нет, – хрипло ответил он. – Я даже не знаю, кто ты.

– Тогда догадайся. – Тонкие губы искривились в злорадной усмешке. – Ну же, хочу убедиться, что ты соображаешь, прежде чем заводить серьезный разговор. Кто я такой?

Смысл сказанного и присутствие общинных наводили лишь на одно ужасное предположение:

– Аластор… Доу.

– Умница. – Он убрал нож, будто поощряя Дарта за правильный ответ. – А как обращаться к тебе?

– Твои люди не спрашивали мое имя, так что отбросим условности и перейдем к делу. Зачем я тебе?

– Кажется, это ты хотел что-то мне предложить. И вот я здесь. Можешь начинать. Даю тебе шанс задать вектор нашего общения.

– Кажется, он уже задан, – Дарт опустил взгляд на веревки, которыми его привязали к трубе.

– Ты изворотлив, но глуп. Думаешь, я о тебе ничего не знаю? – Доу сощурился, словно целясь в мишень, и понизил голос почти до хриплого шепота: – Ты верный прислужник домографа, один из грешников, живущих в проклятых домах.

Трое общинных за его спиной схватились за пустые склянки, что болтались на их шеях. Затем каждый откупорил пузырек и, приложив к носу, шумно вдохнул. После пробки молниеносно были возвращены на место, дабы не израсходовать лишнего.

Все религиозные люди верили, что воздух в башнях Хранителя целебен, но только фанатики наполняли им склянки, чтобы носить на теле как оберег. Действо, которое наблюдал Дарт, должно было защитить общинных от лютена, от него. Ему отчаянно захотелось плюнуть в каждого, чтобы понаблюдать, как они бросятся начищать себе морды мятным порошком. К сожалению, цели находились в недосягаемости плевка, а Дарт в путах не мог сдвинуться с места.

Доу, очевидно, позабавила реакция на его слова, и он с энтузиазмом продолжил издеваться, наивно полагая, что может этим задеть.

– От тебя разит плесенью. Думаю, если вспороть твой живот, то можно увидеть, как она выела тебя изнутри.

– Вряд ли тебе интересен мой внутренний мир, – скептически заметил Дарт, пытаясь сохранить невозмутимость. – Что тебе надо?

– Найти дом, который убил моего отца.

– Твоего отца прикончил ублюдок, пригретый Общиной.

Воспоминание об Элберте и его жертвах резануло по сердцу лезвием. Прошло слишком мало времени, чтобы прежние раны затянулись.

– Все, кто связан с проклятыми домами, становятся одержимы. Яд отравляет разум. И мой бедный отец навлек на себя проклятие, когда задумал разбогатеть на одном из них.

Несомненно, Доу говорил про Ящерный дом – источник редкого яда, столь же ценного, сколь опасного.

– Где эта тварь теперь?

– Безлюдя разрушили.

– Отведи меня к руинам, чтобы я смог выжечь их дотла.

– Нет никаких руин.

Доу с сомнением покачал головой.

– Скажи мне, разве такое возможно? Был дом – да исчез. Ни одной щепки, ни одного камня не осталось… Кажется, твой господин пытается всех обмануть.

– Думаешь, он прячет дом в кармане?

– Я знаю, что он привез с собой из Делмара, – прошипел Доу, наклоняясь к нему. – Так если возможно перевезти в другой город целый дом, что стоит его спрятать?

– Значит, в архиве вы искали безлюдя?

– Я надеялся найти ответ, где домограф скрывает его.

– Но, видимо, не нашел, раз обратился ко мне.

Его слова разозлили праведника Доу. Не будь здесь общинных, он давно прибегнул бы к другим методам, чтобы добиться правды. Не исключено, что фантазии о вспоротом брюхе нашли бы свое воплощение.

– Не рискуй жизнью ради проклятых. Покайся, и я помогу тебе. Ты плененный человек. Так здесь поступают с теми, кто попадает в лапы этих тварей.

– А что происходит с теми, кто попадает в лапы Общины? Их благочестиво убивают, как Лину?

– Не смей даже упоминать о ней! – Доу замахнулся для удара, но в последний момент остановился. Медленно, точно тело его было механическим, опустил руку. – Она погибла по твоей вине.

Дарт нервно сглотнул. То, чего он боялся, произошло. Фанатики первыми добрались до Аластора Доу и смогли убедить его, что проклятый дом убил его отца, а лютен – дорогую сердцу девушку. Вот почему человек, несколько лет скрывающийся от Общины, примкнул к ней. Тлеющий костер мести воспылал со всей силой.

– Они обманывают тебя. Нашли твое слабое место и…

– Заткнись! – Доу бросился на Дарта, и тот послушно умолк, чтобы нож не нашел себе пристанище где-нибудь между его ребер.

– Лучше скажи как есть, – вмешался гнусавый коротышка.

На миг в его сознании мелькнула картинка, как он срывает с шеи пустую склянку, разбивает ее и острым осколком пронзает фанатику горло. Дарт увидел это так четко, что почувствовал кровь на руках. Ее теплое вязкое прикосновение никогда прежде не казалось таким манящим. Подавляя безумную фантазию Тринадцатого, он тихо сказал:

– Я ничего не знаю.

– Тогда кто знает? Может, та премилая особа, у которой мы забрали это? – Доу вытащил из кармана жетон домографной конторы и, брезгливо держа двумя пальцами, потряс им в воздухе. На металлической пластине было выгравировано имя: «Флориана Гордер».

Дарт осознавал, что если выкажет хоть каплю беспокойства о Флори, то подвергнет ее риску куда большему, чем ограбление. Он изобразил презрительную усмешку и сказал:

– Сомневаюсь, что сотрудниц низшего звена посвящают в тайны. Если эти тайны вообще существуют.

– Возможно, нам стоит спросить у нее еще раз? Понастойчивее? – произнес Доу, не обращаясь ни к кому, словно просто размышлял вслух.

Сердце, бившееся где-то в горле, ухнуло вниз, будто проглоченное.

– Пошел ты к демонам, – сквозь зубы процедил Дарт.

Услышав это, общинные схватились за обереги и тревожно зашептали молитвы. Вспышка гнева заставила Доу забыть о сдержанном величии, которое он старательно играл на протяжении разговора, и за резким выпадом последовал удар в живот.

– Он сам напросился, – оправдался Доу, потирая ушибленные костяшки пальцев. – Видит Хранитель, я не хотел…

– Видит, и не только это, – прохрипел Дарт.

Их окружила напряженная, звенящая тишина, какая обычно случается после потрясения. С минуту Доу молчал, зажмурившись, раскачиваясь на ногах, пока его не прервал далекий низкий рокот. Барабаны – сигнал городской тревоги. Прежде Дарт слышал его дважды, в детстве: когда на окраине полыхал целый квартал и когда первый паром, пущенный по каналу, потерпел крушение. Этот звук растворился в далеком прошлом, а сейчас пробудился с новой силой.

– Пора уходить, – прогнусавил коротышка, уже не скрывая беспокойства.

На сей раз Доу послушался совета и, прежде чем сбежать, с презрением бросил:

– Покайся Хранителю перед смертью. А если чудом останешься жив, передай своему хозяину, что дружба с монстрами делает монстром его самого.

Затем Доу развернулся и устремился прочь. Двое общинных сразу последовали за ним, а вот коротышка с фонарем в руке так и остался стоять, растерянно поглядывая то на Дарта, то на веревки, словно раздумывал, достоин ли тот помощи. В конце концов фанатик сделал неуверенный шаг навстречу, достал из-за пазухи нож… Но тут его остановил резкий возглас Доу:

– Не трогай!

Коротышка вздрогнул от испуга и поспешил скрыться, унося с собой последний источник света. В приоткрытой двери мелькнули вечерние сумерки, рассеянные желтым отблеском фонаря, но вскоре и они исчезли. Дарт остался в темноте, ощущая земляную сырость подвала и веревки, что вгрызлись в тело.

Звук барабанов стал еще громче, извещая о надвигающейся беде. Дарт пошевелил пальцами, нащупал узел на запястье, но зацепиться за края не удалось. Тогда он вжался спиной в трубу и расслабил ноги в коленях, чтобы перенести основной вес на веревки, сдавившие грудь. Они были затянуты так крепко, что не оставляли даже малейшего шанса. Какой-нибудь плечистый верзила освободился бы, применив силу, а Дарт был слишком худощавым и мелким, чтобы рвать путы голыми руками и гнуть металлические трубы лопатками.

Пальцы одеревенели и не слушались, безуспешно царапая веревки. Детектив никогда не отличался ловкостью рук, а сейчас, поддавшись волнению, и вовсе стал неуклюжим. Его способности концентрировались в голове, а потому он сразу понял, что следует сделать – обратиться за помощью к той личности, что могла справиться с узлами.

В подвале была кромешная тьма, но он по привычке закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Стук барабанов превратился в далекий гул, а тиканье часового механизма заполнило собой все пространство, однако внезапный грохот вернул его в реальность. Входную дверь вышибло, и с улицы хлынул бешеный поток, несущий за собой обломки досок, камни и грязную муть.

Стараясь не думать о том, что стоит уже по щиколотку в воде, Дарт прислушался к сердцебиению, но стук барабанов, чьи-то крики и собственная паника мешали ему. Сердце колотилось как бешеное и не хотело попадать в ритм с часовым механизмом. Циферблат частностей начинал проявляться в воображении и тут же исчезал, словно смытый рисунок на песке.

Разрушительная сила воды кидала в Дарта все, что удалось притащить с улицы. В бурлящем потоке оказалось бревно, которое в недавнем прошлом могло служить опорой для пирса или балкой крыши. Его, точно щепку, швырнуло в Дарта, и тот взвыл от боли, когда что-то острое вспороло ему ногу. Было не разглядеть, насколько глубока рана, хотя он явственно ощущал кусок железа в своем теле. На поверхности, скалясь кривыми гвоздями, торчал кусок бревна.

Дарт мог утонуть, умереть от потери крови или ее заражения. Еще никогда судьба не предоставляла ему столь разнообразного выбора.

Пульсирующая боль в бедре заставила его собраться с силами. Это было детской привычкой, приобретенной за годы жизни в приюте. Боль пробуждала в нем такой инстинкт самосохранения, что все остальные чувства притуплялись. Он перестал различать ритм сердца и звук часов; он мог думать лишь о ране, пульсации крови и гвозде под кожей. Дарт понимал, как опасно менять личность сейчас, когда подступающая вода вот-вот накроет его. Отключиться хотя бы на мгновение значило потерять контроль над ситуацией. Если он не успеет задержать дыхание, то захлебнется, не приходя в сознание. Времени на сомнения больше не было.

На сей раз Дарт не видел перед собой циферблат и не перемещал стрелки от одной фигурки к другой; он просто потянулся к нужному образу и вцепился в красный камзол.

Циркач ворвался в сознание сумасшедшим кульбитом, ослепительной вспышкой, новой волной острой боли, ударившей по вискам. Мышцы свело судорогой, из носа хлынула кровь. Если он и отключился, то не заметил этого, поглощенный изменениями внутри себя.

Дарт успел сделать глубокий вдох, прежде чем поверхность воды сомкнулась над его головой. И теперь, когда на спасение оставалась пара минут, выражение «смертельный трюк» приобрело буквальное значение.

У циркача было гибкое тело и ловкие пальцы. Чтобы поддеть узел на веревках, он вывернул руки под каким-то немыслимым углом и смог высвободить запястья. Путы, прижимавшие его к трубе, развязать оказалось куда сложнее. Многочисленные узлы, набухшие от влаги, накрепко затянулись. Жжение и тяжесть в груди намекали, что время истекает. Вместо того чтобы разбираться с узлами, Дарт вцепился в веревки, пытаясь их ослабить, а затем, используя вес своего тела, рванул вниз. Спина скользнула по трубе, и это соприкосновение оставило после себя жгучую полосу на коже. Выскользнув из одних пут, Дарт принялся за последние, связывающие ноги. Узлы оказались слабее прежних и быстро поддались.

Он был свободен, но еще не спасен. Вокруг бурлила грязная вода, стоило ему двинуться вперед – и встречный поток отбрасывал его обратно, как мусор. Вынырнув на поверхность, Дарт обнаружил, что подвал затопило почти доверху. Судорожно глотая воздух, он задрал голову и увидел над собой потолок, пронизанный сетью труб. Не пройдет и минуты, как они утонут в воде.

Чувствуя, как слабеет, он потянулся к трубе и повис на ней, точно мешок. Костлявый, истекающий кровью мешок. В мыслях он уже сдался, но тело продолжало действовать само. Руки согнулись в локтях, корпус подтянулся вверх, а затем отклонился, чтобы ноги могли обхватить трубу. Прижавшись животом к шершавому металлу, изъеденному коррозией, он весь превратился в гибкую пружину. Окажись на его месте тот плечистый здоровяк, способный рвать веревки голыми руками, он бы рухнул вместе с трубой. Но вес Дарта позволял ему ловко перемещаться поверху, спасаясь от бушующей массы воды.

Наконец он выбрался на улицу, где поток был не таким бурным. Стихия изменила окрестности до неузнаваемости, а сумерки скрыли последние ориентиры. Груда искореженных досок напоминала пирс, дежурные лодки перевернуло и разбило в щепки, из-под деревьев вымыло почву, отчего одни покосились, а другие рухнули в воду, устремившись вслед за течением.

До сих пор не зная, что произошло, он вскарабкался на крышу здания, чтобы оглядеться. Каменные выступы, похожие на перекладины лестницы, позволили подняться за считаные секунды. С удивлением Дарт обнаружил, что не он один воспользовался легким подъемом. На металлическом скате сидел сутулый человек и чиркал отсыревшими спичками, пытаясь выбить огонь, чтобы закурить сигарету, которую нервно жевал.

Дарт окинул взглядом панораму города: в потемках вспыхивал свет, двигались тени. Город терпел бедствие. Но окраина и его безлюдь оставались в безопасности. Вода не добралась до тех мест и не нарушила тихую жизнь.

– Огоньку не найдется? – буднично спросил сосед по крыше и, получив ответ, раздосадованно вздохнул.

– Что случилось?

– Дамбу прорвало. В карманы воды набрал, – отозвался он, будто главную трагедию видел в том, что не мог закурить. Он покрутил в руках бесполезный коробок спичек и броском запустил его во тьму.

Дарта беспокоило другое: рана на бедре кровоточила и нещадно ныла. Он снял ремень, чтобы использовать его как жгут, рассудив, что проще пережить потерю штанов, чем потерю крови. Пока он возился, беспокойные мысли роились в голове и вскоре привели его к страшному открытию: Хоттон расположен в низине, у подножия Зеленых холмов, в самой опасной точке. И там сейчас Офелия – малышка Фе, которой он обещал принести платья взамен испорченных, но так и не успел сделать этого, потому что его схватили.

Дарт бросил растерянный взгляд вдаль, где вздымалась исполинская тень Хоттона. Школа всегда напоминала ему скалу с вырубленными в ней пещерами – оттуда всегда лился свет, десятки окон каждую ночь мерцали желтым, но сейчас тьма окутывала здание целиком. В этой черноте тонуло все подножие холма.

Соваться на затопленные улицы Дарт не стал и выбрал самый короткий путь – по крышам. Соседнее здание стояло вплотную, и на него удалось перемахнуть одним прыжком. Потом были другие крыши: плоские, как доска, сводчатые, покатые и скользкие. Он прыгал с одной на другую, карабкался по карнизам, цеплялся за водостоки, невзирая на усталость, забившую мышцы, и пару раз чуть не сверзился вниз.

Когда начались крутые островерхие крыши, ему пришлось спуститься и окунуться в пучину безумия. Чем ближе к Хоттону он подбирался, тем больше разрушений видел. Вода, которую в городе почитали как живительную силу, превратила улицы в омут, поглощающий землю, деревья и целые дома. Люди сновали туда-сюда, пытаясь вынести самое ценное, но поток неумолимо сносил все на своем пути, подхватывая обломки и бревна, бочки, перины, стулья и прочие вещи.

Основной удар пришелся на часть жилого квартала и фруктовые сады. Теперь же выдранные с корнем деревья беспомощно торчали из воды, а уцелевшие стояли в прореженных рядах. На одной из улиц развернулось жуткое действо: трое людей на каменной лестнице пытались выловить несчастного, ставшего жертвой стихии. Когда его бездыханное тело выволокли на ступеньки, Дарт отвел взгляд и больше не смотрел по сторонам, пока не добрался до Хоттона.

Распахнутые ворота с погнутыми прутьями больше не были преградой, ухоженные лужайки исчезли под толщей воды, над которой высилось здание школы – уже не такое величественное и неприступное, как прежде. Здесь испуганно кричали, плакали, жалостливо восклицали, и эхо разносило голоса по широкому холлу и коридорам, что ответвлялись от него. Это напоминало озеро с притоками, а люди – мелких рыбешек, плывущих вверх. Дети толпились на лестнице, медленно взбираясь на безопасную высоту, где вода не могла их достать. Взрослые с лампами в руках патрулировали затопленные классы и выход. Оранжевые блики, отражаясь на поверхности, беспокойно качались среди обломков.

Дарт огляделся по сторонам, судорожно соображая, как найти Офелию. Тревога нарастала, и он не мог понять, что с ним происходит, пока не почувствовал, как пол вибрирует и ползет куда-то вперед и вниз. Будучи лютеном, он научился слышать и понимать любые здания. Обостренное восприятие позволило ему первым уловить предзнаменование беды.

– Назад! – закричал Дарт тем, кто стоял у входа, а в следующий миг раздался оглушительный треск.

Внешняя стена накренилась вперед и рухнула, подняв в воздух столб удушливой пыли. Люди едва успели спастись бегством.

Многоголосый вопль заполнил коридоры. На лестнице началась паника. Ненадолго Дарт потерялся в окружающем пространстве, пока серая муть не развеялась, а приступ кашля не избавил его от пыли в горле.

Он поднял голову, пытаясь разглядеть перекрытия и убедиться, что нет трещин, предвестниц обрушения. Высокий потолок тонул во мраке, а за криками было не расслышать характерный треск. И все же, доверившись своему чутью, Дарт бросился к лестнице, пробираясь через завалы плавающих досок и обломков мебели.

Шеренга напоминала огромного змея, медленно ползущего по ступеням. В его хвосте командовал сгорбленный старикан, похожий на хищную птицу. Услышав предостережение, что подниматься на второй этаж опасно, он сварливо ответил, что действует по протоколу, и намертво вцепился в перила, не давая пройти. Дарт метнулся в другую сторону и стал взбираться наверх, выкрикивая имя Офелии. Он надеялся, что она услышит его и пойдет навстречу; что это противодействие остановит других и поможет увести их к спасительным выходам. Дарт преодолел лестничный пролет, когда сквозь общий шум прорезался знакомый голос. Это была она. Живая, бойкая, отчаянная Офелия. Она стекала вниз, будто вода, просачиваясь между плотно сомкнутыми телами, петляя и изгибаясь, чтобы проложить себе путь. «Змей» заворочался и рассыпался, потеряв контроль. Дарт потянулся к ней, ухватил за запястье и увлек Офелию к перилам, чтобы защитить от давки. Следом из толпы вынырнул Нил, ее верный друг. Промокшие и напуганные, оба растерянно улыбались и смотрели на него с надеждой, которую разрушило появление преподавательницы, спустившейся за ними.

– Наверх, живо! – сказала она, положив костлявую руку на плечо Офелии.

Дарт поспешил вмешаться:

– Часть стены рухнула, перекрытия могут не выдержать. Лучше спуститься и выйти через запасные двери.

– Предлагаете согнать детей в воду?

– В воде безопаснее, чем под обломками.

Упрямая преподавательница, нахмурившись, хотела ему возразить, как вдруг ей на голову посыпалась мелкая, точно пыль, каменная крошка. Строгое лицо вмиг переменилось, сделавшись испуганным. Осознав, какая беда им грозит, она велела детям спускаться, а сама ринулась наверх, чтобы предупредить остальных. «Змей» снова ожил, и теперь стал двигаться в обратном направлении, следуя за Дартом. Злобный старикашка уже не препятствовал ему, а присоединился к общему потоку, приведя их к запасному выходу в южном крыле. Они оказались в саду, за которым начинались холмы. Здесь уровень воды был ниже, а сила стихии не так разрушительна, даже каменные парапеты, ограждающие галерею, сохранились. Их тут же облюбовали несколько хоттонцев, другим пришлось выстроиться вдоль стены, устало привалившись к ней.

Спустя несколько минут к ним присоединилась вторая сопровождающая, чьи волосы, припорошенные пылью, теперь казались совсем седыми. Вместе с ней пришло несколько преподавателей – каждый со своей группой воспитанников. Они ждали, когда в Хоттон прибудет помощь. За ней отправили почти сразу, как стихия обрушилась на школу. Воочию увидев, что творится на улицах, Дарт не удивлялся, что спасатели задерживаются.

Улучив момент, когда учителя были отвлечены пересчетом воспитанников, Офелия повернулась к Дарту и заговорщицки прошептала:

– Забери нас отсюда.

– Кого это «нас»?

– Меня и Нила. Ему некуда идти. – Поняв, что этого недостаточно, чтобы разжалобить Дарта, она тут же нашла неоспоримый аргумент: – Он спас меня.

– Вообще-то, из воды тебя вытащил господин Платт… – смутившись, сказал Нил.

– Его мы с собой точно не возьмем, – фыркнула Офелия.

Дарт задумался. Он обещал Флори, что позаботится о ее сестре, но двое подростков на его попечении – уже перебор. Ему самому не помешала бы чья-то помощь. Рана начала кровоточить, ногу снова пронзила пульсирующая боль. Он уже собирался отказать, как вдруг воздух сотряс гулкий треск и грохот. Все инстинктивно пригнулись, прикрыв голову руками, но здесь им ничего не угрожало. Часть перекрытий в северном крыле не выдержала и обрушилась. Волнение охватило хоттонцев, и преподавателям пришлось снова успокаивать их.

Чем дольше Дарт размышлял над просьбой Офелии, тем больше убеждался в том, что это скверная затея. Никто не позволит ему просто так забрать двоих воспитанников, а увести их без предупреждения он не мог, хотя… Чтобы решить проблему, ему достаточно было обратиться к Эверрайну и его семейным связям с основателем школы. Дело оставалось за малым – провернуть все по-тихому. Для циркача, даже обессиленного и раненого, задача оказалась вполне выполнимой. Фокус с исчезновением был его любимым трюком.

Новость добралась до столицы ранним утром. Едва заработали почтовые отделения, едва проснулись газетчики и жители, разносящие слухи, тревожная волна охватила Делмар. О наводнении в провинциальном городке судачили на каждом углу. Флинн узнал об этом, заглянув в булочную у дома, и поспешил к Ризердайну, чтобы сообщить о случившемся.

Когда он, запыхавшийся и раскрасневшийся, возник на пороге, Флори сразу поняла, что привело его сюда: еще одно дурное известие. Авария на Почтовом канале разрушила Пьер-э-Металь. Ее охватило тупое оцепенение, словно от удара по голове, и она перестала различать остальные слова, вытесненные отчаянной мыслью: нужно ехать незамедлительно, нужно возвращаться к сестре. В какой-то момент Флори обнаружила, что повторяет это вслух как заведенная, а голос, звучащий далеким гулом, на самом деле ее собственный.

Риз стоял рядом, бережно придерживая ее за плечи, готовый подхватить в любую минуту.

– Если Почтовый канал закрыт, то пассажирские суда не смогут войти в город, – сказал он, не утратив способности рассуждать ясно и здраво.

– Мне нужно к сестре.

– В самом деле, Риз, – подхватил Флинн, – есть и другие маршруты.

Флори предстоял долгий путь с остановкой в Марбре – мраморном городе, расположенном на границе южных и западных земель: вначале на пароме, затем в тесном омнибусе. Сидячих мест в них не было, чтобы уместить больше пассажиров. Для путешествий такой транспорт не годился, обычно в нем ездили каменщики, рудокопы и другие труженики, работающие вдали от дома.

Она еще успевала на первый паром в Марбр. Риз вызвался отвезти ее в порт, и вскоре они вдвоем стояли на пирсе, дожидаясь появления судна. Всю дорогу Флори молчала, пытаясь совладать с эмоциями, а теперь оставался последний шанс сказать хотя бы что-то в свое оправдание.

– Прости, что уезжаю.

– Ты нужна сестре, – коротко ответил Риз с мягкой улыбкой, говорившей за него: «Я все понимаю, не кори себя».

На прощание Флори обняла его – возможно, слишком крепко и порывисто. Он будто бы не ожидал такого жеста, а потому на пару мгновений застыл, растопырив руки в стороны. Но затем медленно, осторожно, будто бы боясь ранить прикосновением, обнял ее в ответ. Прижавшись щекой к его острому плечу, Флори впервые отметила, что от Риза пахнет чистым хлопком и цитрусом, будто он сушил одежду в апельсиновом саду около дома.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – сказал он, но в его голосе не было уверенности, только тоска и обреченность.

Марбр напоминал огромный склеп. Дома вздымались над рыхлой землей, как могильные плиты, серые глухие стены ограждали улицы, и все, куда ни глянь, было сделано из мрамора. Не того благородного материала, которым богачи украшали дома, не белокаменного глянца из роскошных интерьеров, а темно-серого камня, превращавшего город в сплошной монолит.

Марбр состоял из нескольких колец и развивался от центра к окраинам, от главной площади до внешних границ, еще не утративших связи с остальным миром. По наружному кольцу располагались станции, водные вокзалы, торговые ряды и грузовые порты. Здесь обычно и околачивались приезжие, не рискуя соваться дальше. Каждый район отделялся высокими стенами, что образовывали узкие проулки и тупики. По словам архитекторов, возводивших Марбр, город-лабиринт был надежной защитой от чужеземцев, ведь только местный знал хитроумные ходы и лазейки, чтобы пройти сквозь все кольца и добраться до центра, где жили властители и богачи.

В Марбр Флори попала впервые, и знакомство не задалось с самого начала. Ступив на пристань, она поежилась от озноба и втянула шею в плечи. В разгар лета город оставался холодным и бледным. Вместо солнца на сизом небе расплывалось круглое масляное пятно.

Сразу за причалом начинался рынок. Торговых палаток было много, но над ними висела гнетущая тишина. Никто не зазывал к себе, не нахваливал товар и не разбрасывался выгодными предложениями. Местные полагались на большие рекламные вывески, пока сами занимались делами. В овощной лавке мужчина перебирал гниль, торговка рыбой вычищала грязь из-под ногтей кончиком ножа, а у деревянного лотка с украшениями дама старательно натирала тряпкой зеркало. Редкие покупатели бродили между рядами, в основном просто глазея по сторонам, чтобы скоротать время.

Минуя палатки, Флори прошла к станции, обозначенной кривым остовом колеса. Сразу было понятно, что здесь останавливался транспорт и состояние его примерно такое же, как у опознавательного знака.

Желающих отправиться на омнибусе до Пьер-э-Металя нашлось немного – группка рабочих стояла чуть поодаль и бросала масленые взгляды на Флори, и та поспешно вернулась к пристани.

От воды шел легкий туман, прохлада и натужный гул вперемешку с плеском волн. Разномастные суда курсировали по реке, наполняли причалы и следовали друг за другом, словно связанные одной нитью и нанизанные на нее как бусины. Наблюдая за ними, Флори вдруг уловила шум поблизости и отвлеклась. Взгляд безошибочно выцепил из толпы на площади темно-синие мундиры с серыми марбровскими нашивками на груди. Двое следящих вели под руки девушку – та сопротивлялась, вырывалась и царапалась, но ничего не помогало. На ней было простое дорожное платье, затянутое широким поясом, – ничем не примечательный облик, если бы не тканевая повязка, закрывавшая половину лица.

– Вы не имеете права! – восклицала девушка. – Пустите!

– Мы можем досматривать любого, кто вызывает подозрение, – ответил один из следящих, огромный детина с басовитым голосом.

– Сними повязку, – тут же подхватил другой, крепкий, коренастый и куда более решительный, чем его напарник. Он молниеносно выбросил руку вперед, чтобы сдернуть с лица ткань, но девушка уклонилась, и удар пришелся в плечо.

– У меня болит зуб! – огрызнулась она.

– Вот и проверим. – Здоровяк выкрутил ей руку, и девушка, согнувшись, коротко вскрикнула от боли. Воспользовавшись ее замешательством, второй следящий сорвал с нее повязку и грубо схватил за подборок.

Копна темно-русых кудрей обрамляла лицо девушки, но, когда ее заставили поднять голову, волосы откинулись назад, открыв угловатые скулы; на левой отчетливо виднелся продолговатый ожог – клеймо в форме ключа.

– Лютина! – воскликнул кто-то, и толпа сомкнулась вокруг следящих, поймавших беглянку.

В Марбре безлюдям служили только женщины, их считали частью домов, городским имуществом, а потому и обращались с ними как с вещью. Публичные порицания и наказания убедили народ, что лютины – это невольницы, не имеющие права отказываться от службы.

Как приезжая, Флориана должна была оставаться в стороне, не вмешиваться в правила чужих земель, не идти против следящих и отмалчиваться за спинами таких же зевак. Она почти убедила себя в этом, но внезапно в памяти вспыхнули картинки из суда: клетка под потолком, лестница позора, по которой лютен должен карабкаться наверх под смешки и издевки зрителей. Если бы правила в Пьер-э-Метале изменились и лицо Дарта – его красивое, живое, доброе лицо – собрались изуродовать клеймом, неужели бы она и тогда осталась в стороне, промолчала?

Волна внезапного гнева вытеснила последние сомнения. Флори бросилась сквозь толпу, прокладывая себе путь локтями и тяжелым чемоданом, заставляя зевак расступиться. У нее было всего несколько секунд на раздумья – слишком мало, чтобы изобрести здравый план. Она выскочила прямо на следящих и выпалила:

– Стойте!

Служивые и впрямь замерли, удивившись такой наглости. Никто не смел перечить следящим, а уж тем более защищая лютину. Их суровые взгляды сразу объяснили Флори, какую глупость она совершила.

– Это моя лютина, – заявила она, мельком посмотрев на девушку. Теперь и на второй ее щеке алело пятно, только не от безобразного ожога, а от хлесткой пощечины.

– А вы кто? – спросил коренастый следящий, окинув Флори оценивающим взглядом, будто пытался определить, не скрывается ли под ее румянцем такое же клеймо.

– Помощница домографа. Я здесь по поручению господина Эверрайна, в интересах их общего с господином Армелем дела, – затараторила она. Ложь срывалась с губ так же легко и естественно, как дыхание.

Две звучные фамилии произвели на следящих должное впечатление и заставили призадуматься. Их воинственный настрой сменился напряженной осторожностью. Никто не хотел становиться на пути «мраморного человека» – одного из самых влиятельных людей на западных землях. И все-таки служебная хватка не позволяла им отступить без выяснения обстоятельств.

– На ней не написано, что она ваша. – Коренастый презрительно покосился на лютину как на попавший под ноги мусор, разве что носком ботинка не пнул, хотя и на это, вероятно, был способен. Затем он повернулся к Флори и спросил: – У вас есть доказательства?

– Клейма на щеке вам недостаточно? – с вызовом ответила она.

– Хотя бы имя ее назовите.

Это была ловушка. Скорее всего следящие имели список лютин из Марбра. Им не составит труда выяснить, какая из них попалась сегодня. При задержании следящие первым делом спросили бы, кто она и как ее зовут. Лютина, если она не глупа, назвалась другим именем. Так делали все беглянки, выбирая что-то неместное, редкое и неподходящее, дабы отвести подозрение или притвориться приезжими. Флори понимала, что любой ее ответ окажется неверным. Ей неизвестно ни настоящее имя лютины, ни то, которым она представилась следящим. Угадывать бесполезно.

– Пытаетесь меня проверить? – бросила Флори, оттягивая момент, когда отвечать все же придется. – Я не знаю, каким именем она представилась вам. Может быть, Карлин, Фани, Элфи… Обычно так они называют себя. – Она небрежно пожала плечами.

Здоровяк, держащий беглянку, коротко гикнул – и это было его единственное участие в разговоре.

– Вижу, вы разбираетесь в марбровских лютинах, – сухо ответил коренастый, подыскивая слова. – Но вы можете просто назвать ее регистрационное имя. У нас есть списки. – Тут он похлопал себя по карману, намекая на то, что проверка не займет много времени.

Сердце Флори сжалось от страха, но она не позволила себе даже на секунду поддаться этому чувству. Если играть роль, то до конца.

– Господин Армель мне ее не представил. Я везу груз, господа. Почтарь, который доставляет посылку, не спрашивает имя коробки. Не так ли?

Она хотела сыграть на их дурном отношении к лютинам – и следящие купились. Ее пренебрежительные слова явно их развеселили, они даже переглянулись и посмеялись вместе, на миг забыв, что находятся при исполнении. Чтобы упрочить свой обман, она склонилась к следящим и понизила голос до доверительного полушепота:

– У меня нет официальных бумаг, если вы об этом. Господин Армель предпочел бы сохранить сделку в тайне. За пределами Марбра это может вызвать лишние вопросы.

Следящие понимающе кивнули. Торговля лютенами и клеймение оных с давних пор были непримиримыми противоречиями между территориями, что добавилось к многочисленным причинам раскола. Проблемы это не решило, лишь спрятало ее под занавесом секретных сделок и махинаций.

Больше вопросов никто не задавал, поспешив передать беглянку в надежные руки домографа. Лютина покорно склонила голову перед Флори, подыгрывая ей, и пробормотала: «Только не наказывайте меня, госпожа».

– А я бы как следует ее высек, чтобы выбить всю дурь, – сказал напоследок здоровяк. Очевидно, насилие было единственным, о чем он думал.

Флори едва заметно кивнула, чтобы не выглядеть совсем уж неблагодарной, и повела лютину за собой. Люди расступались перед ними, давая дорогу и стараясь держаться подальше, словно верили, что клеймо можно подхватить, как заразную болезнь.

Вдвоем они поспешили скрыться от любопытных взоров и, выйдя за пределы рыночной площади, оказались во втором круге, огороженном глухой стеной. Дома здесь выглядели бедно и аскетично, как на любой окраине. В безлюдном тупике притворству пришел конец. Осознав, что находится в безопасности, лютина гордо вскинула подбородок и остановилась.

– Спасибо, дальше я как-нибудь сама, – холодно заявила она и уперла руки в бока.

Озера глаз взирали на Флори так, словно хотели утопить, брови сурово хмурились. В остальном аккуратные черты лица делали ее миловидной, и даже безобразное клеймо на щеке не могло испортить его.

– Только прекрати этот дешевый маскарад, – посоветовала Флори. – Лучше бы в мужчину переоделась. Меньше внимания привлекла бы.

– Дум, – выругалась лютина, – с моей гривой только мужиком притворяться.

Устало вздохнув, Флори поставила чемодан на землю и присела перед ним, чтобы достать новые брюки и шляпу, купленные в Делмаре.

– Волосы можно намочить и спрятать под шляпой, – невозмутимо продолжила она, протягивая одежду лютине. – Грудь затяни тканью, надень рубаху с брюками и уже станешь неприметнее.

– Что-то ты слишком хорошо в этом разбираешься… – Лютина подозрительно сощурилась. – Шпионка?

Флори покачала головой.

– Просто приходилось скрываться от следящих.

– Ясно. Преступница, – подытожила она, однако именно после этой догадки приняла вещи.

Обстоятельства и впрямь превратили Флори в мошенницу. После смерти родителей, угодив с сестрой в приют, она была готова на все, чтобы вырваться оттуда, и написала поддельное письмо от лица дальней родственницы. Когда обман вскрылся, ее упекли за решетку силами Кормонда Тодда – мерзавца, который не прощал отказов и добивался своего, уповая на свою власть и безнаказанность. Он был уверен, что хрупкая девушка, заключенная в камере, не сможет защититься, а ей удалось. И все же, выйдя на свободу, Флори не чувствовала себя сильной, боялась всех следящих и старалась не попадаться им на пути. Тогда она и освоила азы маскировки – примитивной, ненадежной, но все же придающей смелости. Она почти не выходила из дома, а если и показывалась на улице, то старалась одеться как можно неприметнее: убрать волосы под шляпу, спрятать фигуру под скромным платьем, ни с кем не заговаривать и не привлекать внимания.

И пусть ужас перед Тоддом был в прошлом, Флори стало не по себе от одного воспоминания о нем. Ей даже почудился резкий запах, сопровождавший его, – смесь табака и уксуса, нечто горькое, кислое и едкое. Флори передернуло от отвращения.

Лютина переоделась, оторвала подол платья, превратив его в рубаху, собрала мокрые волосы в тугой узел и спрятала под шляпой. Единственным знаком, выдающим в ней беглянку, оставалось клеймо. Его специально ставили на лице, чтобы скрыть отметину было труднее. В Марбре лютины прибегали к разным способам маскировки: наносили татуировки, использовали грим, повязывали на голову платки, меняли прическу, кто-то даже клеил накладную бороду. Немногим из них удавалось обмануть следящих и сбежать, но и тех возвращали в Марбр. Где бы лютины ни оказались, их узнавали по клейму.

Флори снова нырнула в чемодан. Переживший не один переезд, он накопил много разных вещей: от талонов на паром до дорожного зеркальца с ручкой в виде гребня. Там же нашлась пара тюбиков с краской, только цвета были неподходящие: умбра и охра. Она задумчиво покрутила в руках находку, наблюдая, как лютина обматывает лицо повязкой, продолжая наивно полагать, будто кто-то поверит в ее «больной зуб».

– Шрам можно скрыть плотным слоем краски, – предложила Флори.

– Что нарисуешь, пейзаж Марбра?

– Родимое пятно.

– Дум, – проворчала лютина, но более возражать не стала.

Вместо кисти сгодился смоченный водой кусок ткани, некогда служивший повязкой. Флори медленно наносила слой за слоем, вбивая в кожу коричневую краску, выходила за пределы шрама, чтобы отвлечь внимание от щеки с клеймом. Так родимое пятно выглядело менее подозрительно, но весьма жутко, чтобы к нему не приглядываться.

Каждый раз, когда пропитанная краской ткань касалась ее лица, лютина морщилась, за что получала замечание. Стараясь отвлечь ее разговором, Флори предложила познакомиться. Нужно ведь как-то обращаться друг к другу, хотя бы из вежливости.

– Фран, – представилась лютина и тут же добавила: – Мое имя значит «свобода». Вот умора, правда?

Засмеявшись, она дернула головой, и на ее переносице появился лишний мазок краски. Пока Флори стирала его, лютина спросила:

– Зачем ты помогаешь мне, Флориана?

Она произнесла имя медленно и выразительно, намекая на количество букв. Лютина не могла поверить, что длинноименные (то есть люди обеспеченные) не утратили способность сострадать таким, как она. Отвечать на вопрос Флори не хотела: корни истины проросли глубоко в сердце, переплелись и спутались. Многое пришлось бы объяснять, выворачивая наизнанку чувства.

– Давно мечтала притвориться шпионкой, преступницей и… как ты там меня называла?

– Дум. На местном диалекте это обычное ругательство. Что-то вроде «глупая».

– Тупица, – исправила Флори, и лютина смутилась.

Местные жители использовали это ругательство по поводу и без. Все у них было «дум»: медлительный контролер на пароме, пассажир с собакой и само лающее создание, холодный ветер, городские власти, собеседник, высказывающий другое мнение. Флори слышала это слово уже сотню раз по пути в Марбр и в самом городе. От компании рабочих на станции только и звучало, что «дум-дум-дум». Вспомнив о поездке, она поторопила себя: не хотелось опоздать на омнибус, провозившись с беглой лютиной, да к тому же той, что в благодарность за спасение обзывается.

Закончив работу, она протянула Фран зеркальце, и та одобрила сделанное. Коричневое пятно закрыло клеймо на щеке, одним краем дотянулось до уха, а другим почти подобралось к переносице. Никто не будет искать под слоем краски контуры ключа, никто не заметит изящных черт лица, никто даже не подумает, что за всем этим прячется девушка, лютина, беглянка. Все едва задержат взгляд на безобразном родимом пятне. Так устроены люди: любуются красотой, с любопытством рассматривают странности и отворачиваются от того, что кажется им уродством. Они обратят внимание лишь на самое очевидное и броское.

– И куда пойдешь? – спросила Флори, отвлекшись на чемодан. Пришлось заново укладывать вещи, чтобы застегнуть замки. Ответа не последовало. – Имя себе придумай мужское, вдруг спросят…

Флори подняла голову, чтобы еще раз оценить, насколько удачной получилась маскировка. Взгляд уткнулся в глухую стену. Фран исчезла. Сбежала, даже не попрощавшись. Настоящая дум. Проворчав себе под нос марбровское ругательство, Флори щелкнула замками на чемодане и различила за спиной шаги. Обернувшись, она ожидала увидеть Фран, но вместо нее посреди улицы, зажатой высокими стенами, стоял Кормонд Тодд. В ответ на ее ужас его лощеное лицо смялось в злобную гримасу, которая сейчас оказалась еще страшнее, чем в смутных воспоминаниях.

С момента их последней встречи прошло несколько недель, а образ хриплого следящего, чьи руки так же грязны, как и его помыслы, стал забываться. И если раньше Флори думала, что страх внушает форма следящих, то теперь убедилась: Тодд выглядел пугающе сам по себе. Было в его облике что-то настораживающее, неправильное; в диком взгляде, кривизне рта и шраме, пересекавшем горло наискось. Недавно к следу от ножа Флори собственной рукой добавила еще один, когда загнала ему под кожу остроконечную пуговицу с его мундира.

– Кого я вижу! – прохрипел Тодд с кривой усмешкой и распростер руки, словно собирался ее обнять. Поймать, схватить.

– А я надеялась, что больше тебя не увижу. – Это было самое вежливое, что она могла ему ответить.

Флори судорожно огляделась вокруг, ища путь к отступлению. Бежать некуда: за спиной тупик, по обе стороны от нее вздымались глухие стены, а навстречу шагал ночной кошмар. Она сжала кулаки, до боли впившись ногтями в ладони.

– Я тебя еще на площади приметил. – Он говорил и медленно наступал, вынуждая пятиться от него. – У нас осталось незавершенное дело.

– Отец спас тебя и отпустил безнаказанным. Вот и сейчас уходи.

– Спас? – с презрительной каменной ухмылкой повторил Тодд. – Он отказался от меня, прогнал прочь, растоптал, унизил. И все из-за тебя, мелкая тварь.

На его висках вздулись вены, из груди вырвалось хриплое дыхание, отзвуком напоминающее рычание. Точно бешеный пес, сорвавшийся с поводка, он мог напасть в любой момент.

Вот тогда на Флори и накатил настоящий ужас, все остальные чувства померкли перед ним, и она закричала: «На помощь!» Раскатистое эхо, отраженное мраморным ограждением, пронеслось над улицей. Услышать его могли даже следящие на площади, торговцы и рабочие на станции, жители близлежащих домов, да кто угодно, у кого есть уши. Закричать во второй раз она не успела. Тодд преодолел расстояние между ними в два прыжка и, налетев на Флори, впечатал ее в стену тупика. Невидяще, интуитивно, она вцепилась в его руку, пригвоздившую ее плечо к мраморной плите, но другой рукой Тодд рванул ее рубашку, и пуговицы, как горошины, посыпались на землю. Металлическая пряжка на его рукаве ужалила холодом ее ключицу и прочертила линию вниз.

– Напомни, на чем мы прервались? – прохрипел Тодд.

– Ты удрал, истекая кровью, – бросила Флори и двинула ему ниже пояса. Удар пришелся в бедро и оказался почти бесполезным, Тодд даже не поморщился. Он был крепко сложен и натренирован, слабые попытки противостоять ему выглядели нелепыми, как трепыхание мухи, попавшей в паучьи сети.

– А сегодня твоя очередь. Если сможешь бежать, – осклабился он.

Огромная потная ладонь зажала ей рот раньше, чем Флори успела закричать. Она попыталась вырваться, но сильные пальцы сомкнулись на ее шее и надавили так, что лишили воздуха. Он не остановился, если бы не внезапный оклик.

– Эй! – раздалось рядом. – Отпусти ее.

– Иди куда шел, – рявкнул Тодд, даже не обернувшись. Но через его плечо Флори увидела мужчину в простой серой одежде, похожей на форму рабочих. Следом за ним из-за угла появились еще трое. Они выстроились в шеренгу, загородив собой путь, и замерли в грозном ожидании.

– Я, кажется, сказал отпустить девушку.

На сей раз Тодд обернулся, чтобы гаркнуть:

– Убирайся! Прочь!

Он вел себя так, словно за его спиной стояла целая армия защитников, хотя сейчас на нем не было мундира, что прежде делал его неприкосновенным, и заступничество властного родителя больше не закрывало надежным щитом. Под этим панцирем скрывался простой слизняк – мерзкий, безмозглый гад.

Едва эхо его возгласа рассеялось, четверо незнакомцев одновременно сорвались с места. Тодд успел только развернуться. Схваченный тремя нападавшими, он врезался носом в стену с хрустом сломанной кости и сполз на землю, застонав от боли. Флори ахнула при виде кровавого месива на его лице.

– Вы поплатитесь, ублюдки… – бормотал Тодд, судорожно хрипя и захлебываясь воздухом. – Вам крышка… Вы не знаете, кто мой отец…

– Кто же? Удиви нас, – сказал один, с пренебрежением наблюдая за агонией Тодда.

– Капитан следящей гвардии! – выпалил он, наверняка ожидая, что после таких слов обидчики сбегут, поджав хвосты. В ответ раздался смех: глухой, рваный. Трое не смогли сдержать эмоций. Четвертый молча пнул Тодда под ребра – да так, что тот перевернулся на спину.

Разобравшись с ним, незнакомцы снова стали невозмутимы и спокойны, как в момент их появления. Все резко стихло. Никто не смеялся, никто не изнывал от боли, катаясь по земле. Флори слышала только гулкий стук своего сердца, которое не унималось даже после внезапного спасения. Тодд был обездвижен и больше не угрожал ей, и все-таки тревога не отступала.

– Спасибо, – едва смогла вымолвить Флори.

Один из ее освободителей, тот, кто ударил лежачего, сменил суровую гримасу на кривую усмешку и, даже не пытаясь выглядеть дружелюбным, бросил:

– Хочешь отблагодарить нас, пташка?

Дурное предчувствие разорвалось в груди, но бежать было поздно. Затылок пронзило ослепляющей болью. От удара Флори рухнула на землю рядом с Тоддом, прямо в лужу его вязкой крови.

Флори оказалась в кромешной тьме. Попыталась пошевелиться – и обнаружила, что руки скручены у нее за спиной и туго, до онемения, связаны. Несколько минут она отчаянно извивалась, пытаясь разорвать путы, пока не услышала чей-то стон. Следом раздался скрип ржавых петель и шаги: много торопливых шагов, звучащих наперебой. Она напряглась и вскрикнула, когда холодные пальцы коснулись ее щеки.

– Не бойся, пташка, ты не ослепла.

Темнота оказалась непроницаемой повязкой, и как только ее сдернули, в глаза хлынул свет. Когда мир обрел прежнюю четкость, Флори смогла оглядеться. Маленькое помещение, разделенное высокой стойкой, навевало мысли о кабаке, а резкий смрад прогорклого пойла и усеянный осколками пол намекали на то, что заведение давно заброшено и используется для других целей. Стулья, раньше предназначенные для гостей, теперь служили местом заключения пленников. На одном сидела Флори, напротив нее – Тодд. Вокруг его сломанного носа синевой налился отек, левый глаз заплыл, а кровь на лице запеклась жуткой черной коркой.

За спиной пленника маячили три силуэта. Четвертый, с повязкой в руках, стоял подле нее. Он ничего не говорил и не делал, словно позволяя Флори прийти в себя и осознать свое положение. В ее затуманенном рассудке метался лишь один вопрос: «Кто эти люди?» Если бы нашелся ответ, она смогла понять, зачем ее схватили и что рассчитывают получить. Флори хотела задать этот вопрос, но во рту пересохло и язык, прилипший к небу, не мог даже пошевелиться.

Первым заговорил один из тех, кто стерег Тодда. Это был крепкий мужчина с густой темной бородой, в которой уже проступила седина.

– Нас хотели отблагодарить.

Обращался он не к Флори, а к главному.

– Мы ведь хорошо поработали, – поддакнул второй, невысокий, широкий в плечах. И голосом, и видом своим он напоминал пса-попрошайку, ожидающего подачку от хозяина.

– У нее уж и пуговиц на одежде нет, – продолжил третий, самый наблюдательный из них.

Флори невольно бросила взгляд на свою рубашку: с одного края торчали нитки, лишившиеся пуговиц, с другого – пустые петли, а между ними пролегала узкая полоска ее бледной, как бумага, кожи. Веревки, которыми она была привязана к спинке стула, не давали ткани свободно распахнуться, что явно не устраивало ее похитителей. Они ждали, что скажет главарь, а тот хмуро молчал, раздумывая над решением.

– Прикажешь подождать? – снова встрял попрошайка.

– Прикажу заткнуться! – рявкнул главарь. Прищурив миндалевидные глаза и щелкая языком, он обошел Флори кругом, а затем остановился подальше, чтобы оценить всю картину. – Мы оказали тебе услугу, пташка. – Он кивнул на связанного Тодда. – Тебе следует ответить тем же.

– Что вам нужно? – с трудом выдохнула Флори.

Трое мерзавцев издали непонятные звуки, похожие то ли на смешки, то ли на сдавленное улюлюканье. Их сдерживало лишь присутствие главаря, и ему хватило одной фразы, чтобы пресечь их гнусные помыслы.

– Еще звук – и я отрежу вам все зудящие части тела, начиная с языка. Понятно?

Добившись тишины, он ответил на мучивший ее вопрос:

– Информация. Только и всего.

В ней затеплилась слабая надежда, и Флори мысленно пообещала себе, что расскажет все, что потребуется, лишь бы спастись.

– О чем вы хотите знать?

– Мы слышали, что в Пьер-э-Метале ты работаешь с домографом. Так вот, поделись с нами: где вы прячете безлюдей?

Она растерянно заморгала, пытаясь понять, какую тайну должна разгласить.

– Все дома стоят на городских землях… Их никто не прячет.

– Нет. Я о тех безлюдях, которые домограф скрывает. Где они?

– Я… не знаю.

– Ответ неверный. – В раскосых глазах главаря вспыхнуло раздражение. – Мы в курсе, что дело секретное. Но домограф явно не сам все устроил. И кому, как не смазливой пташке, которую он таскает повсюду, хранить его секреты?

Только сейчас Флори вспомнила, что уже слышала это издевательское обращение. Она была пташкой, которую отловили в подворотне, чтобы украсть жетон и передать домографу предупреждение, а теперь снова попала в их силки. За ней следили из Делмара и схватили в перевалочном городе, где она не могла надеяться на помощь.

Флори действительно не имела представления, где Рин собирался скрывать делмарских безлюдей. Логично было бы спросить об этом у него самого, но ему повезло улизнуть раньше. Эверрайн увез первого безлюдя без всяких помех, второй исчез вместе с предателем Лоуреллом, а третий могла сопровождать Флори, если бы не срочный отъезд в Пьер-э-Металь. О его истинной причине ее похитители не догадывались и, кажется, предполагали, что она научилась перевозить дома в кармане или прятать их за пазухой.

Внезапно всеобщее молчание прервалось потоком бессвязной брани, в переводе значившей, что очнувшемуся Тодду совершенно не нравится его положение и он намерен его оспорить. Пленный начал вырываться из веревок, раскачивать стул и мотать головой, так что троим похитителям пришлось сдерживать его пыл. Тогда обездвиженный Тодд завопил:

– Именем командира следящей гвардии, отпустите меня!

Он повторял это все громче и яростнее, пока главарь не обратил на него внимание. Взгляд, полный презрения и брезгливости, заставил Тодда замолкнуть.

– Званиями нас не запугать, дружок.

– А что насчет денег? – заискивающе спросил Тодд. – Мой отец богат и заплатит вам, сколько скажете.

Главарь сухо засмеялся.

– Гарпун тебе в спину! За идиотов нас держишь? Предлагаешь нам торговаться с командиром следящих? – Он переглянулся с товарищами, и те, будто получив разрешение, издали пару скупых смешков. Тодд попытался дернуться, но один из похитителей, тот, что покрупнее и сильнее, треснул его по затылку. Пленный коротко гикнул и смолк. На миг наступила тишина, и громким показался даже хруст стекла под чьей-то подошвой, а затем Тодд, доведенный до отчаяния, снова завелся.

– Я знаю, кто вы такие, и готов оказать услугу. Вам даже не придется ловить беспризорников на улицах. Я приведу столько, сколько скажете.

Лицо главаря перекосило от ярости. Тодд застыл, зрачок в его уцелевшем глазу расширился от ужаса, и только Флори видела этот момент осознания, что безрассудное стремление спастись любой ценой обернулось против него же. Он разоблачил шайку удильщиков, когда те явно не желали раскрывать перед ними свою истинную сущность. И эта ошибка стала роковой.

– Прикончите его, – презрительно выплюнул главарь, обращаясь к бородачу, и тот, выхватив из-за пояса короткий кинжал, полоснул Тодда по горлу.

Лезвие прошлось по линии шрама, оставив за собой тонкую красную линию. Мгновение спустя она стала алой лентой, а затем кровь хлынула сильнее. Флори отвернулась, зажмурилась, не в силах наблюдать за этим, но уши заткнуть не могла и слышала надрывный хрип.

Грубые пальцы схватили ее за подбородок и заставили поднять голову.

– Нет, смотри до конца, пташка. Осознай, что мы серьезные дяди и шутить с нами не надо. Вот что с тобой будет, если соврешь нам. Только представь, что это не его, а твоя кровь пузырится на губах…

Он продолжал говорить – ужасные, отвратительные вещи, от которых хотелось закрыться, сбежать, предать их забвению. Холодный страх наполнял все ее существо, отравлял тело и разум паралитическим ядом. Она видела покойников, но никогда не наблюдала, как ими становятся. Она не знала, как приходит смерть, а сталкивалась лишь с ее последствиями.

Тодд был последним человеком, о чьей утрате она горевала бы, и все же, наблюдая за последними секундами его жизни, Флори едва сдерживала слезы. Потому что она не желала ему смерти, да еще такой глупой и позорной для бывшего следящего, пусть он по-настоящему никогда им не был.

Флори в ужасе дернулась, отчего лента на шее впилась в кожу. Это легкое ощущение будто бы отрезвило ее, обнулило прежнее состояние и подтолкнуло к одной мысли. Вот же он, шанс на спасение. Похитители ждали ответов, и раз подходящей правды нет, ее нужно придумать. В считаные мгновения, пока Тодд делал последние хриплые вдохи, в ее голове возник план.

– Все, чем я могу помочь, отдать вам ключ.

Главарь тут же оживился и спросил, что отпирает этот ржавый кусок металла. Строя правдоподобную легенду, стоило помнить, что маленький ключ от почтового ящика не мог вдруг обрести способность открывать двери и амбарные замки. Перебрав в уме разные хранилища, Флори нашла подходящий вариант, похожий на правду.

– Ячейку с документами, картами и прочими данными, которые домограф скрывает. Я не знаю, что там. Читать мне их не позволено. Я просто отношу бумаги в хранилище.

– Хреново ты бережешь секреты, пташка. Нацепить их себе на шею – не лучшее решение, – усмехнулся главарь, недоверчиво глядя на нее.

– Даже вы не обратили внимания на ключ, пока я не сказала, – быстро нашлась Флори. – Если хочешь что-то спрятать, положи на видное место. Так меня учили.

– А меня учили, как выдирать ногти одним движением, – подал голос бородач, утомленный бездействием.

– Можешь поупражняться на капитанском сыночке, он возражать не будет, – мерзко хихикнул попрошайка.

Трое удильщиков переглянулись и беззвучно засмеялись, и только их главарь пропустил мерзкие шутки мимо ушей. Его интересовало лишь одно:

– Где хранилище?

– В безлюде-тюрьме, где содержат лютенов.

Главарь нахмурил брови и задумался. Возможно, он пытался определить, насколько ее словам можно верить, или прикидывал, во сколько обойдется погоня за информацией. Соваться на закрытую, напичканную вооруженными стражниками территорию было не то же самое, что нападать исподтишка в переулке. Это понимала и сама Флори, когда выбрала для несуществующего тайника один из самых защищенных безлюдей. Если бы она что-то и прятала, то использовала уже охраняемое место, дабы не привлекать лишнего внимания. Хитрый, логичный и взвешенный план. Кажется, главарь пришел к такому же выводу. Угрюмая маска на его лице постепенно разгладилась, и он спросил:

– Значит, там я найду ответы?

– Тайные документы там. Но не могу обещать, что в них собрано все, что вам нужно.

Немигающий взгляд раскосых глаз вцепился в ее лицо, пытаясь уловить признаки обмана. Флори выдержала этот напор, решительно вскинув подбородок: «Что ж, смотри, как искусно я умею врать». После паузы главарь вынес вердикт:

– Звучит убедительно.

Затем он приказал снять с ее шеи ключ, и бородач кинулся выполнять приказ, пустив в ход тот же нож, которым несколько минут назад перерезал горло Тодду. Когда окровавленное лезвие коснулось кожи, Флори беспомощно ахнула.

– Не дрожи так, больно не будет, – издевательски сказал удильщик.

Поддев лезвие под ленту, он одним движением перерезал ее и передал добычу главарю.

– Я обещал, что сохраню тебе жизнь, и слово сдержу, – проговорил он, пропуская сквозь пальцы ключ, будто фокусник – монетку. – Но если окажется, что ты солгала… Я отловлю тебя, как крысу, и тогда легкой смертью ты не отделаешься. Уяснила?

Флори кивнула.

Главарь дал безмолвную команду, бросив приспешнику повязку, которая опять лишила ее зрения. В кромешной тьме панический страх ожил с новой силой.

– Проверьте карманы, – приказал предводитель, и тут же грубые руки скользнули по бедрам, добрались до карманов и вывернули наизнанку. На пол посыпалось их малочисленное содержимое: деньги, купленный билет, мятная пастилка от Флинна. Деньги они поделили, а остальное выбросили.

Напоследок главарь проявил любезность и успокоил ее:

– Уж не обижайся, что мы тебя обчистили. Но надо тебя задержать. Прощай, пташка…

Ее развязали, затем подхватили под руки и куда-то повели. Она не чувствовала ног и не понимала, когда шагает сама, а когда ее тащат. Время тянулось медленно, как во сне. Флори пыталась прислушиваться к окружающим звукам, чтобы не теряться, однако в ушах глухо отдавались удары сердца. Удильщики шли молча, только дышали с присвистом и все тяжелее. Тащить пленницу по лабиринтам Марбра оказалось не так просто – им приходилось двигаться боком, протискиваясь в узкие проулки. Наконец ее отпустили, повалив на землю, и скрылись.

Когда она сняла повязку, шайка уже затерялась в лабиринтах города. Оглядевшись, Флори обнаружила себя в том самом тупике, где ее подкараулил Тодд. Теперь он был мертв, у нее отняли все деньги, и только одно оставалось прежним – брошенный чемодан лежал нетронутым. Очевидно, местные сюда не захаживали, иначе бы вещи давно растащили. С трудом поднявшись на ноги, она доковыляла до чемодана, опираясь на стену.

Флори хотела поскорее сменить одежду, снять с себя весь ужас, парализующий тело, избавиться от того, что напоминало о пережитом. Рубашка с оторванными пуговицами, которые валялись вокруг, ее кружевные манжеты, пропитанные кровью Тодда, запачканный воротник… Она пропахла потом, чужой кровью и прогорклым пойлом. Этот смрад въелся в кожу и волосы, остался в носу и горле, осел в груди свинцовой тяжестью.

Не стесняясь, что кто-то из прохожих застанет ее в исподнем, Флори стянула с себя рубашку с брюками и сбросила на землю. Затем, вооружившись носовым платком вместо мочалки и флягой воды, припасенной в дорогу, принялась мыться. Время клонилось к вечеру, воздух сделался холоднее, озноб пробирал насквозь, а она терла до боли, до красноты, до онемения, с таким остервенением, словно хотела содрать с себя кожу. Слезы застилали глаза, из груди вырывались судорожные вздохи, она не успокоилась, пока на теле не осталось ни одного бледного пятнышка. Тогда натянула свежее платье с длинными рукавами, закрыла чемодан и, обессиленная, села сверху. Истерика потихоньку стихла, а кроме нее, внутри ничего не осталось. Флори чувствовала себя опустошенной и потерянной. Она оказалась в незнакомом городе без денег, единственный омнибус до Пьер-э-Металя давно ушел, желудок скрутило от голода, а надвигающиеся сумерки сулили ночлег на улице.

Несколько минут Флори сокрушалась, но потом медленно осознала, что сдаваться рано. Она все еще жива, все еще может действовать, а в Пьер-э-Метале ее по-прежнему ждут. Подумав о сестре, Дарте и друзьях, она подхватила чемодан и решительно зашагала обратно к торговой площади.

Выйти из лабиринта на внешний круг ей помогла россыпь горящих огней, зависших над причалами. Это напомнило о Ярмарке, главном празднике Пьер-э-Металя, и натолкнуло на ободряющую мысль. Пусть она осталась без единой монеты, но вещи-то у нее есть. И раз уж молчаливые и угрюмые лавочники находили здесь покупателей, то и она попытает удачи.

В палатке с овощами Флори умыкнула веточку мяты, заговорив торговцу зубы. Он, конечно, ничего приобретать не собирался, но поговорить оказался не прочь. С трудом отделавшись от него, она метнулась к рыбному прилавку. Поначалу торговка заинтересовалась предложением, а потом разочаровалась, получив отказ обменять платье на рыбу. «Дум», – раздосадованно бросила она вслед. Остальные даже слушать Флори не стали и встретили ее враждебно, как конкурентку, которая позарилась на чужие кошельки.

Немногочисленный люд рассыпался по всей площади. Пассажиры, сошедшие с убогой лодчонки, оказались местными и быстро разбежались, несколько человек на станции ожидали вечерний рейс, а в отдалении, на ночной стоянке, поросшей травой, «паслось» стадо разномастного транспорта. Мужчин здесь было подавляющее большинство: рабочие, горняки, торговцы, везущие товар в другие города… Кому из них взбредет в голову купить платье?

Не отчаиваясь раньше времени, Флори нашла между палаток свободное место и быстро сообразила из чемодана некое подобие витрины. Раньше, продавая картины и вышивки, она никогда не зазывала прохожих, однако сейчас вспомнила все ухищрения торговок из Пьер-э-Металя. Местный рынок никогда не замолкал. Даже в обычные дни дух Ярмарки витал над прилавками: лоточники надрывали глотки, покупатели галдели, уличные музыканты играли, детишки смеялись… Никто не молчал угрюмо, не глядел с укоризной. Торговля была для Пьер-э-Металя праздником.

Задумавшись, что ей делать, Флори растерла между пальцев мятный листик, а второй отправила в рот и разжевала. До сих пор ее преследовал тот мерзкий запах, будто застрявший в горле, и теперь она пыталась заглушить его мятной свежестью.

В столице торговля не была ни праздником, ни мрачной рутиной. Она стала частью улиц, голосом Делмара и вплелась в жизнь каждого горожанина. Вспомнив зазывные стишки, которые она нахватала, гуляя по вещевым рядам Делмара, Флори набрала в легкие побольше воздуха и завела:

              – Привезли девице платья из столицы               С кружевом да вышивкой, изо льна и ситца…

Звонкий голос прокатился над площадью и привлек всеобщее внимание, даже тех, кому до нарядов не было никакого дела. Заметив, с какой ненавистью торговцы взирают на нее из палаток, Флори испугалась, что сейчас ее прогонят или того гляди изобьют. На рынке Пьер-э-Металя случалось всякое, и особых причин для обмена тумаками никто не искал. Но местные на рожон не лезли, и Флори осеклась, когда поняла почему.

Площадь патрулировали следящие. Двоих из бравой четверки она сразу узнала: это они поймали Фран. С той же легкостью они могли вычислить в ней ту, что днем называла себя помощницей домографа. «Дум! Дум! Дум!» – пронеслось в ее мыслях, вторя учащенному стуку сердца. Спрятаться от них было негде, поэтому Флори затаилась между палатками. Мысленно ругая себя за то, что понадеялась на глупую затею, она заметила двух девушек у овощной лавки. Одна из них, с причудливой копной светлых волос, похожих на пух одуванчика, сосредоточенно выбирала картофель, а другая стояла поодаль и, склонив голову набок, смотрела прямо на нее. Флори улыбнулась в ответ и жестом поманила к себе, как делали ушлые торговки. Совсем некстати девушка-одуванчик освободилась и, одернув свою спутницу за рукав, сказала что-то, от чего на лице той пролегла тень обиды.

Поняв, что бесполезно тратит на них время, Флори повернулась в другую сторону, заприметив новоприбывших пассажиров судна. Она не теряла надежды выручить хотя бы небольшую сумму. В противном случае придется попрошайничать, а здесь такое пресекали на корню. Недавно ей самой довелось наблюдать, как мальчишку, клянчившего монетку, выгнали взашей, грозясь арестовать, если он еще раз сунется на площадь. Флори бросила беспокойный взгляд в сторону следящих, с облегчением отметив, что они заняты досмотром подозрительного господина, сошедшего на пристань.

– Простите? – вдруг услышала Флори и обнаружила перед собой ту самую милую девушку из овощной лавки.

Небесно-голубые глаза, обрамленные золотистыми ресницами, лучились теплотой и радушием. Роскошные волосы, убранные в косу, отливали тем же мягким золотом. Вся она казалась сотканной из чистейших материй и утонченных черт, напоминая фарфоровую статуэтку. И эта хрупкая красота была облачена в наряд, совсем ей неподходящий: аляповатое платье, сшитое из лоскутов старой одежды.

– Сколько вы просите за одно? – тихо, сдавленно проговорила она.

– Пять монет. – Флори назвала ровно столько, сколько стоил билет до Пьер-э-Металя.

Девушка прикусила губу и растерянно посмотрела на ладонь, где лежали три целые монеты и одна отколотая четвертинка.

– Это все, что у меня есть.

Непохоже было, что она хитрила, желая сбить цену, и при других обстоятельствах Флори уступила бы ей, однако сейчас такой щедрости позволить себе не могла.

– Если вы и спутницу уговорите купить платье, то я продам два за шесть монет, – подхватила Флори, в воображении уже потратив заработанное. Пять монет она отдала за билет, а на остаток купила ужин. Голодный желудок тут же отозвался на мысль о еде.

– О, моя сестра считает, что неразумно тратить деньги на одежду.

– Потому что нужно пускать их в дело, а не транжирить, – заявила вторая, подскочив к ним.

В ней едва проглядывались схожие черты, но в целом те создавали совсем другое лицо, лишенное тонкой, изящной красоты. Зато ее платье выглядело куда лучше, изобилуя переливчатыми бусинами, какими украшают костюмы артистов.

– Если бы отец так бездумно тратил все, что заработал, – продолжала ворчать она, – у него не было б ни фургона, ни труппы.

– А он и растратил, – почти беззвучно ответила белокурая дева, за что получила под ребро нравоучительный тычок локтем. Щеки ее запылали алым, и она поспешила сказать хоть что-то, лишь бы отвлечь внимание от стыдливого румянца. – Я Чармэйн, а это – Габриэль.

Флориана назвала и свое имя, получив улыбку от одной и испепеляющий взгляд от другой.

– Хватит болтать, Чарми, – одернула ее сестра. – Надо с ужином помочь.

– Подожди, – шикнула та в ответ. – Мы можем купить два платья за шесть монет. Выбери себе что-нибудь.

– Отец запретил тратить выручку.

– Но мы сами заработали! – возразила Чармэйн и для убедительности даже ногой топнула. Могла хоть руки в бока упереть, все равно не помогло бы. Габриэль была непреклонна.

– Не повышай голос, дорогая. Тебе нужно беречь связки, – с напускной заботой проговорила она и, едва заметив, что сестра смягчилась, с прежней строгостью добавила: – Отдай мне деньги, целее будут.

Вначале Чармэйн нахмурилась, выражая протест, обернулась на фургоны, стоящие вдалеке, а потом, смиренно вздохнув, вложила в ладонь сестры свои скромные накопления. Чармэйн здесь ничего не решала; договариваться и торговаться следовало со старшей из сестер.

– Это ваш фургон? – спросила Флори.

– У нас их три, – гордо заявила Габриэль. Очевидно, фургоны были единственным сколько-нибудь ценным имуществом семьи, а потому она хвалилась ими при любом удобном случае.

– Я могу отдать платья, если отвезете меня в Пьер-э-Металь.

Чармэйн встрепенулась, будто услышала радостную весть, и приготовилась хлопать в ладоши, но ее детский, искренний восторг поглотила хмурость сестры.

– Мы недавно там выступали. Знатная дыра… – На лице Габриэль появилась брезгливая гримаса, и плохая актерская игра стала очевидной.

– Мы заработали там больше, чем в других городах, – осторожно возразила Чармэйн, уже не повышая голоса. Пальцы ее беспокойно перебирали выбившиеся из косы пряди.

– Так и поедем туда позже. Без нее. Что нам ее платья? Отцу с них какая польза?

Чармэйн растерялась и прикусила губу. Флори поняла, что убедить непреклонную Габриэль может только обещание выгоды. Этим она мерила каждое действие.

– Если собираетесь вернуться в Пьер-э-Металь, вам нужна новая программа и новые костюмы, – сказала Флори. Заметив в глазах Габриэль хищный блеск, какой появляется у дельца, когда заговариваешь с ним о деньгах, она бросила еще одну наживку: – А если нужно что-то перешить, так я все сделаю по пути.

– В самом деле, Габи, – проворковала Чармэйн, обнимая сестру за плечи. – С новыми нарядами и в «Сан-Порт» попасть можно. А там, глядишь, снова повстречаешь того красавчика, что тебе приглянулся…

Габриэль фыркнула, но с отказом помедлила, засомневалась, а после все-таки согласно кивнула. Как бы она ни старалась показать, что мыслит по-деловому, решающим аргументом стал ее личный и совсем не денежный интерес. Чармэйн радостно взвизгнула, клюнула сестру в щеку, отчего Габриэль недовольно скривилась и заявила:

– Тише, Чарми. Береги связки. И не радуйся раньше времени.

Сестры оставили Флори дожидаться ответа и отправились на разговор с отцом. Три фургона, разрисованные в броские цвета, стояли рядом, под одним брезентовым навесом. Только сейчас Флори заметила, что стал накрапывать дождь. Ей пришлось застегнуть чемодан, спасая платья от влаги, а самой приютиться около чужой палатки.

Ждать пришлось долго, наблюдая, как площадь постепенно пустеет и погружается во мрак. Торговцы стали собирать прилавки, от станции отъехал последний омнибус, фонари от дождя нервно заморгали, грозясь потухнуть. Патруль следящих к концу службы уже не вышагивал по периметру, а кучковался у лавки, где разливали пышущий паром сбитень. Пряный аромат долетал с другой стороны площади, однако Флори даже мечтать не смела о стакане согревающего напитка.

Сумерки сгустились почти до ночной темноты, когда вдалеке показалась Чармэйн, держа над собой зонтик с гнутыми спицами, совсем не защищавший от дождя. Втянув голову в плечи, она вздрагивала от капель, попадавших на нее.

– Прости, что долго, – выпалила Чармэйн, добежав. – Спорили, кто за тобой пойдет. Габи не хотела пускать меня. Переживает, как бы я не простудилась.

Говоря все это, она подхватила Флори под руку, как давнюю подругу, притянула к себе, чтобы укрыться под зонтом вдвоем, и повела к фургонам.

На стоянке их встретило множество взглядов: Флори успела заметить троих людей под брезентовым навесом, еще пара любопытных высунулась из окон, а кто-то наверняка подсматривал тайно. Чармэйн уже собралась познакомить ее со всей труппой, однако из дальнего фургона совсем не вовремя показалась Габриэль и велела немедленно спрятаться, чтобы не простудиться.

Вдвоем они забрались внутрь и разместились среди целой кучи хлама: не то одежды, не то тканевых кулис, не то еще какой пыльной бутафории. Зато здесь было тепло и приятно пахло костром и готовящейся на нем едой. Вскоре к ним заглянул худощавый парень со впалыми щеками и рыбьими глазами навыкат. Он принес две металлические плошки с ужином и тут же исчез.

Обжигая пальцы, язык и губы, Флори в считаные минуты расправилась с порцией печеной картошки, впервые за день почувствовав приятную тяжесть в животе.

Вскоре фургон пополнился двумя пассажирами: косматый водитель назвался трубачом, а второй, тот самый рыбоглазый, оказался простым подай-принеси, обслуживающим всю труппу. Шепотом Чармэйн добавила, что он отрабатывает деньги, которые задолжал ее отцу, хотела сказать что-то еще, но тут появилась Габриэль. Как только она уселась рядом с сестрой, фургон завелся и затарахтел. Эхом ему откликнулись два остальных, стоящих позади.

Пьер-э-Металь становился все ближе, однако это не могло успокоить Флори. Тревога по-прежнему сжимала сердце, а мысли возвращались к Офелии и становились молитвами. Привалившись к вороху скомканной ткани, пропахшей пылью и щелоком, Флори устало смежила веки.

Габриэль оказалась болтливой сплетницей и тут же принялась рассказывать Чармэйн о марбровской певичке, сбежавшей из труппы вместе с заезжим актером. Флори была безразлична к пустой болтовне и все же невольно слушала. Вначале Габриэль разразилась порицаниями эгоистичной девице, подло бросившей труппу на произвол судьбы, затем завела оду гастролеру и спустя время пришла к выводу, что ради такого красавца не грех и удрать.

– В самом деле, – ответила Чармэйн безучастно.

Габриэль мечтательно вздохнула.

– Признаться, у меня все не выходит из головы тот парень из «Сан-Порта». Он хорошенький… И все выступление глаз с меня не сводил.

– Конечно, ты же ему на колени запрыгнула как бешеная кошка, – не сдержалась Чармэйн и тут же болезненно ойкнула. Видимо, получила еще один нравоучительный тычок локтем.

– Даже если и так, – прошипела Габриэль, – это не отменяет того, что я ему понравилась!

– Ты всем нравишься, Габи, – поддакнула Чармэйн, усвоившая урок. Только лесть и согласие, никаких возражений.

Самовлюбленная Габриэль и дальше болтала о парнях, разбирая их по косточкам, по каждой части тела, достойной девичьего внимания, Чармэйн продолжала соглашаться, их голоса звучали все глуше и бессвязнее. Под успокаивающий бубнеж и тряску фургона паутина сна сплелась особенно крепко.

Чувство времени растворилось в дреме, и когда Флори очнулась, она не знала, как долго проспала. Фургон несся по дороге, грохоча на ухабах, водитель насвистывал мелодию, редкие всполохи огней мелькали за окном. В одну из таких вспышек Флори увидела Габриэль, которая увлеченно рылась в чемодане, перебирая и перекладывая его содержимое. В потемках она с трудом различала вещи, а потому хватала каждую и изучала на ощупь.

– Что ты делаешь?! – возмущенно ахнула Флори, больше не в силах терпеть похабного отношения к своему скарбу.

– Рассматриваю вещи, что ж еще, – ничуть не смутившись, сказала Габриэль. – Хорошо, что ты проснулась. Я как раз хотела попросить, чтобы ты перешила кое-что.

Не успела Флори возразить, как в нее полетел комок ткани. Поймав его, она сразу поняла, что держит в руках жилет из столичного ателье. Прежде аккуратно сложенный, стараниями неотесанной девицы он превратился в смятую тряпку.

– В груди маловат, надо пуговицы перешить, – деятельно продолжала Габриэль.

От такой вопиющей наглости в один момент в ней вспыхнула злость. Флори даже подскочила на месте, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на эту нахалку.

– Я не продавала тебе все! И уж тем более не позволяла рыться в моем чемодане.

– Да плевать я хотела на твои разрешения, – фыркнула Габриэль. Рука ее скользнула в карман, а покинула его, сжимая… ножницы. Это вызвало не испуг, а скорее разочарование. Неужели во всем мире нет места, где можно чувствовать себя в безопасности?

С ледяным спокойствием Флори, поражаясь своей выдержке, сказала:

– Убери ножницы, иначе обнаружишь их у себя в глазу. Клянусь.

Водитель сдавленно крякнул, потешаясь над их перепалкой, хотя им обеим было не до шуток. Флори всерьез ожидала нападения и намеревалась исполнить угрозу, чтобы защитить себя. К счастью, дело до этого не дошло. Ее слова прозвучали столь убедительно, что даже несговорчивая девица сразу уступила. От досады Габриэль двинула чемодан ногой, вернулась на место, а затем избавилась от ножниц, показательно выбросив их в окно. Когда в фургон ворвался поток холодного воздуха, спящая Чармэйн беспокойно заворочалась, кутаясь в накидку, и снова затихла в безмятежном покое.

Оставшуюся часть пути Флори не спала.

Ризердайн сидел в гостиной, развалившись в излюбленном кресле и нарушая собственное правило: «не пить в одиночку», хотя именно одиночество он и пытался утопить на дне бутылки. Прежде тишина давала мыслям свободу, сейчас же крепко держала в тисках, напитывала тревогу, из которой прорастало отчаяние.

Он ведь и без того знал, что нельзя привязываться к людям, нельзя зависеть от них. Он уже не мог действовать так уверенно без мудрых советов Саймона, не чувствовал той силы, что вселяла поддержка Илайн, не испытывал того спокойствия, обретенного рядом с Флори. Никого не осталось с ним, даже Флинн не выдержал его скверного характера и не стал спорить, когда Риз попросил оставить его. Он оттолкнул всех, кто тянул его из болота, а теперь погряз в нем по уши. Самонадеянно заявил Саймону, что справится сам, хотя не раз только благодаря ему и спасался от провала. Сорвался на Илайн и прогнал ее как предательницу, в упор не замечая того, кто представлял истинную угрозу. А затем, ища утешения, перешел черту – и разрушил теплую дружбу с Флори.

После той глупой ситуации на пирсе Риз мучил себя тем, что отказал ей в помощи. Почему он был так резок? Приревновал, оскорбился ли, когда его отвергли, или просто разозлился из-за притворства Флори?

Раньше он интуитивно избегал девушек, которые могли заполучить его сердце и приколоть к выставочной доске, точно бабочку, а теперь знал, от чего бежал: от разочарования, бессилия и тупой гудящей боли в груди. Словно внутри он был полым, как дерево без сердцевины, и пытался наполниться хотя бы портвейном, лишь бы не чувствовать этой пустоты.

Вначале после выпитого ему и впрямь полегчало. Гнетущее напряжение сменилось приятной слабостью в теле, но в какой-то момент хмель сделал руки и ноги ватными, а голову тяжелой. Разум помутился, мысли стали ускользать, и Риз провалился в пьяную дремоту. Пару раз он приходил в сознание, чтобы сделать еще глоток, а затем снова возвращался в забытье. В одно из таких пробуждений с ужасом подумал, что ослеп, пока не понял, что комната погрузилась в темноту из-за ночных сумерек. После такого пить он больше не стал, выронил бутылку из непослушных пальцев и крепко уснул.

Вязкое, сумбурное сновидение тянулось долго, но оборвалось внезапно: звонким треском, глухим ударом, а затем все повторилось по новой. С таким звуком обычно бьются стекла и падает на пол что-то тяжелое. Когда Риз учуял дым, стало очевидным – это не сон, а происходит в его доме прямо сейчас.

Он вскочил, едва не завалившись на первом же шаге, с трудом восстановил равновесие, вцепившись в каминную полку, и на непослушных ногах поковылял из гостиной, следуя на шум.

В холле он увидел первый огненный снаряд, пущенный в окно: камень в парусиновой обертке, пропитанной керосином и обмотанной веревкой, служившей фитилем. Пламя от него уже заиграло на деревянных досках, и теперь черное пятно под оранжевыми всполохами медленно расползалось вширь. Риз бросился тушить огонь – и тут же отпрянул, потому что с улицы в него полетело еще несколько камней. Поджигатели с остервенением принялись метать снаряды, силясь попасть в живую мишень. Один точный бросок мог бы размозжить ему голову, но Ризу чудом удалось увернуться и убраться подальше невредимым.

Он метнулся на кухню, к раковине. Плеснул в лицо холодной водой, похлопал себя по щекам, пытаясь вернуть ясность ума, потом сообразил намочить полотенце, чтобы не надышаться дымом, от которого уже щипало глаза и першило в горле.

Весь хмель вылетел у него из головы при виде гостьи, нарисовавшейся в проеме. Неважно, проникла она через разбитое окно или взломанную дверь, – спрашивать об этом Риз не желал. Он и без того знал, что дом окружен и все выходы перекрыты. Но если остальные поджигатели, караулящие его у дверей, были невидимой угрозой, то удильщица с лицом, перечеркнутым шрамом, грозила ему по-настоящему. Нож в ее руке возник словно из ниоткуда; не стоило сомневаться, что на сей раз она пустит его в дело.

При виде знакомой удильщицы Риз так и застыл с полотенцем в руках, точно болван, выбравший для защиты самое неподходящее оружие. Мокрая тряпка против ножа; озлобленная налетчица против хмельного домографа. В этой схватке у Риза не было никаких шансов. Он бы мог просто сбежать, но в дверь, ведущую во двор, уже ломились. Удильщики пришли за ним всей стаей и окружили дом. Оставался единственный путь – прорваться на второй этаж и искать выход там. Риз пока не знал, как улизнет поверху, но решил вначале разобраться с противницей. Если он и этого не сможет сделать, то план по спасению ему уже не понадобится.

Риз бегло осмотрелся и шагнул вперед, навстречу удильщице. Та, осклабившись, повторила за ним движение, сместившись так, чтобы закрыть ближний угол. Следующим шагом Риз вынудил ее подойти ближе. Она не сводила с него жесткого, свирепого взгляда, глаза сверкали неживым, металлическим блеском, точно два гвоздя, прибитых к лицу.

– Уйди с дороги, – заявил Риз, зря надеясь, что настойчивый тон способен отпугнуть налетчицу. Глупо, конечно, но попытаться стоило.

– Так попробуй, убери меня, – с усмешкой отвечала она, явно подстрекая напасть первым. Едва заметным жестом удильщица перехватила нож и напряглась всем телом. Приготовилась к атаке.

– Я не бью женщин.

– Даже тех, которые пришли тебя прикончить?

Не дожидаясь ответа, она метнула нож. Лезвие вонзилось в дверцу кухонного шкафа, просвистев рядом с ухом. Риз даже не шелохнулся, его спас случайный промах. Другого шанса могло не представиться, поэтому он больше не раздумывал.

В тот момент, когда удильщица выхватила из-за пояса нож повнушительнее, балка на потолке переломилась с оглушительным треском и рухнула вниз. Налетчица успела вильнуть в сторону, и деревянная громадина лишь зацепила ее, повалив на пол. Что случилось дальше, Риз не видел, уже мчась к лестнице. Он умел управлять безлюдем мысленно, не произнося ни слова вслух, что позволило ему застать противницу врасплох и обрушить потолочную балку. Однако, преодолевая комнату за комнатой, уходя вглубь дома, он безостановочно бормотал себе под нос: «Закрой замки», и двери хлопали за его спиной, послушно ворочали механизмами, создавая временную преграду для преследователей.

Так Риз миновал холл, гостиную, лестницу и длинный коридор, ведущий к тайному ходу на мансардный этаж. Взлетев по ступенькам, он оказался в кабинете с ванной и припал к крану, но холодная вода не избавила его от тошнотворной горечи дыма во рту. Закрыв вентили, Риз услышал утробный гул, исходящий от стен. Он так увлекся спасением самого себя, что позабыл о безлюде, чувствующем каждое прикосновение пламени к своей плоти и испытывающем мучения куда более страшные, чем забитые гарью легкие. Огонь стремительно расползался. Как бы Ризу ни хотелось помочь безлюдю, он был здесь бессилен. Что-то грохотало, стонало, билось и взрывалось в доме.

Оставалось совсем немного времени, чтобы выбраться отсюда. Приставной лестницы у окна не нашлось, прыгать с такой высоты Риз тоже не решился. Уж лучше погибнуть вместе с безлюдем, разделив его участь, нежели распластаться на земле, как раздавленное насекомое.

Его хмельной голове потребовалось несколько минут, чтобы найти толковую идею. Он мог бы попросить безлюдя пожертвовать парой стропил, чтобы перекинуть их на крышу соседнего дома и перебраться на другой участок. Удильщики контролировали только первый этаж, чтобы не позволить ему выбраться из дома живым, но крыши все еще оставались свободны.

Риз выглянул в окно, пристальным взглядом окинул окрестности. Огненные блики поймали несколько суетливых теней внизу: они мелькнули, едва заметные, и скрылись за карнизом. Удильщики караулили у дверей.

Внезапно с другой стороны раздалась канонада разбитых стекол, а затем весь дом сотряс глухой, утробный стон. «Хартрум, – с ужасом подумал Риз. – Они уничтожают хартрум». Он попытался успокоить безлюдя, попросить о последней услуге, но тот не отвечал на зов. Сердце и разум его уже поразил огонь. Издавая мучительные стоны, вот-вот грозящие превратиться в звериный рев, дом содрогался в агонии. Ризу хотелось рухнуть посреди комнаты и закричать вместе с ним, но что-то толкало его вперед, не позволяло остаться.

Мысленно попрощавшись с умирающим безлюдем, Риз бросился к окну. Круглый и тесный проем явно не предназначался для того, чтобы через него выбирались на крышу. Кое-как он протиснулся наружу, и его обдало свежим порывом ветра, в котором все равно чувствовалась примесь дыма и пепла. Медленно, продумывая каждое движение, Риз заскользил по скошенной плоскости, цепляясь за каждый выступ и ямку в каменной кладке. Он старался не думать о том, что находится на высоте и рискует сорваться, что в любой момент его могут заметить, а сосредоточился на ощущении твердой поверхности под ногами и шершавом ракушечнике под руками. Для человека, выпившего бутылку портвейна, он справлялся недурно. Только он об этом подумал, как нога предательски соскользнула. Вцепившись в выступ окна, Риз всем телом прижался к стене. Но кто-то услышал шум, и снизу донесся голос, дающий команду «проверить, что там наверху». Не теша себя пустой надеждой, что проверяющий окажется подслеповатым кретином, Риз уже не осторожничал и в считаные мгновения преодолел расстояние, отделяющее его от водосточной трубы. Прыгать на землю он не стал, а спустился до высоты забора и перебрался на него. Вот тогда Риза и заметили. «Он здесь, сматывается!» – крикнул удильщик остальным и выхватил из-за пояса оружие. Риз не успел разглядеть, чем именно его попытались прикончить, и перевалился через ограду в соседский двор.

Падение оказалось недолгим, но болезненным. Трава, мягкая лишь с виду, не спасла его ногу от ушиба. Стиснув зубы, Риз вскочил и торопливо обошел вокруг дома. Ломиться в дверь не стал, не рискуя жизнями соседей. Кто-то из удильщиков перебрался через забор следом, а Риз уже выскочил через калитку на улицу и просто побежал. Вскоре боль в щиколотке стала нестерпимой, и он осознал, что долго так не протянет, поэтому в первом же темном проулке, где отследить его перемещения стало сложнее, свернул к горной дороге. Следуя пешими тропами, взбираясь и спускаясь по оборудованным лестницам, можно было перебраться на другую сторону горы. Удильщики слыли бандитами улиц и знали каждый закуток. Скрываться от них в городе было бесполезно. Но на горных дорогах они теряли навыки, в то время как Риз достаточно хорошо ориентировался здесь, изучив местность, когда искал пристанища для безлюдей.

Пробираясь сквозь заросли колючих кустарников к главной тропе, он убеждал себя, что выбрать путь через лес – неплохая затея. Ноющая на каждом камне нога поспорила бы с этим, однако Риз упорно хромал по дороге, думая о том, что спускаться по лестнице в тысячу ступеней ему придется уже ползком, если, конечно, повезет добраться до нее. Погони он не слышал, но чувствовал приближение опасности. Удильщики были где-то рядом. Иногда ему казалось, что он слышит далекие голоса, хруст ломающихся ветвей и топот ног по влажной земле.

В кромешной тьме Риз потерялся бы на первом шаге, а сейчас его вели редкие вспышки, похожие на молнии. Выйдя из подлеска, он оказался у скалистого обрыва и лишь тогда понял, что видел свет маяка, ознаменовавший сигнал тревоги. Мягкое золотое сияние сменилось белым – нервным, прерывистым миганием. Риз застыл точно каменный. Перед ним простирался ночной Делмар, на теле которого, точно язвы, алели пятна пожара. Риз узнал мельничные дома, полыхающие у пирса, громадный корпус больницы в зареве и контору, где сейчас могли находиться его люди. Все, что он строил последние годы, все, что создавал с таким трудом, обращалось в пепел. А он стоял здесь, в шаге от смерти, беспомощный и жалкий, неспособный защитить никого, даже себя.

Риз отшатнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и упал на колени, словно под весом груза, свалившегося на плечи. Он слышал топот за спиной, но даже не обернулся, не сводя взгляда с города, чей туманный облик расплывался перед ним.

– Можешь не вставать с колен, – раздалось совсем близко. По издевательским ноткам в голосе Риз узнал удильщицу со шрамом. – Так даже лучше.

– Не церемонься с ним, – крикнул другой удильщик.

– Просто убей, – продолжил третий. – Иначе это сделает кто-то из нас.

– Нет! – огрызнулась удильщица. – Он мой.

Очевидно, недавнее противостояние на задворках задело даму со шрамом, и теперь она жаждала мести. Пока удильщики перебрасывались пустыми фразами, Риз поднялся на ноги и оглядел шесть фигур, окруживших его; все были вооружены: кто ножом, кто шипастой дубинкой, кто цепью с гвоздями.

Он не впервые сталкивался со смертельной опасностью и всякий раз испытывал недолгий ужас осознания. Сейчас в нем не было ни страха, ни боли, ни сожаления. Только особый вид пустоты, будто от него осталась лишь тонкая оболочка, чье разрушение – вопрос пары мгновений или одного прикосновения. Раз – и все кончено. Точный удар в сердце представлялся не более чем острым уколом, кровавой точкой, завершающей историю его жизни. А осталось ли, что завершать? Вся его жизнь сейчас полыхала огнем там, в городе, гибла вместе с безлюдями, задыхалась от дыма, пеплом кружила в воздухе и оседала на землю, превратившись в ничто.

Сумбурные мысли Риза прервал жуткий треск. Удильщики разом вскинули головы кверху – откуда, прорвавшись сквозь кроны деревьев, упал ящик со стеклянными бутылями. Одни разбились еще в полете, зацепившись за ветки, другие вдребезги раскололись при ударе о землю. Осколки брызнули во все стороны, содержимое склянок выплеснулось, запенилось и зашипело, как змеиный клубок. Одному удильщику посекло ноги, и он рухнул с диким воем. Другие, успевшие отойти в сторону, зашлись кашлем от едкого дыма, источаемого шипящей жидкостью. Удильщица со шрамом, схватившись за руку, вскрикнула от боли, хотя Риз не понял, что с ней сталось.

Их накрыло огромной тенью, проплывшей над деревьями точно грозовое облако и зависшей над обрывом.

– Прочь! Следующий полетит вам на головы! – заорали сверху.

Голос был знакомым, но каким-то другим: слышалась в нем нетипичная нервозность и дрожь, и все же, определенно, он принадлежал Илайн.

Риз поднял голову и в новой вспышке света увидел покатую цилиндрическую форму Пернатого дома. Безлюдь парил над пропастью, а из окна, раскачиваясь на ветру, свисала веревочная лестница. Из другого окна выглянула Илайн и сварливо бросила:

– Чего ждешь? Лезь давай!

Опомнившись, Риз поспешил к спасительной лестнице, но его остановила удильщица, прыгнувшая ему на спину. Они упали вдвоем, грузно ударившись о твердую скалистую землю. Риз попытался подняться, но крепкие пальцы вонзились ему в плечо, точно собираясь вырвать сустав. Больше не церемонясь, он ударил нападавшую локтем в лицо и скинул с себя, поддав еще и ногой.

Все происходило слишком быстро. Риз не видел, что творится с остальными удильщиками, хотя слышал их ругань и хрипы. Едкий дым, на время остановивший пятерых нападавших, добрался и до него. Легкие сдавило от спазма, и Риз, не в силах встать, пополз к краю обрыва, где по-прежнему ждала веревочная лестница. Дотянуться бы. В отчаянном рывке он все же ухватился за нее, и Пернатый дом резко взмыл вверх, подняв его в воздух. Вдогонку раздались проклятия и ругань удильщиков, которым оставалось только наблюдать за этим невозможным спасением.

Однако праздновать победу было рано. Риз попытался подтянуться на руках – и неуклюже повис на канатах. Сил почти не осталось даже на то, чтобы держаться. Веревки вгрызлись в ладони, а он думал лишь о том, как глупо может погибнуть, сорвавшись сейчас с огромной высоты. Высота. При одной мысли о ней Риз ощутил леденящий ужас. Даже перед вооруженной бандой удильщиков он не испытывал подобного. Детские страхи оказались куда сильнее только что пережитых. Болтаясь в воздухе, как рыба на крючке, он вдруг осознал, что лестницу рывками тянут вверх.

Илайн и Флинн выудили его и затащили в окно. С грохотом Риз повалился на пол, чем изрядно напугал безлюдя. Дом резко накренился, и все трое кубарем покатились по наклонной. Потеряв баланс, безлюдь стал медленно заваливаться вниз, и, если бы не расторопность Илайн, они бы наверняка упали. В считаные секунды она метнулась к пульту управления и щелкнула тумблером. Безлюдь заскрежетал, нехотя выровнялся и заметался из стороны в сторону, будто потерянный птенец, еще не научившийся ориентироваться в пространстве.

– Риз, будь так любезен, не валяйся без дела, – выпалила Илайн. – Поговори со своим безлюдем.

Одинокая противно-желтая лампа раскачивалась под потолком. Риз сосредоточил внимание на ней и мысленно позвал безлюдя. Тот откликнулся не сразу, притворившись глухим, но, когда Риз повторил просьбу, уже более твердо, дому пришлось подчиниться. Под потолком что-то затрещало, завыло и вскоре стихло. Лампа перестала раскачиваться. Безлюдь послушно замер, а потом резким рывком взмыл вверх.

От быстрого набора высоты Риза стошнило за борт. Свесившись из окна, он часто задышал, закачивая в легкие свежий воздух, а когда разлепил веки и увидел далеко внизу верхушки деревьев, его замутило опять. С болезненным стоном Риз сполз обратно на пол и только тогда ощутил жгучую боль в боку. Коснулся его, пачкая пальцы в крови и не понимая, откуда взялась рана. Удильщица все же успела пырнуть его ножом, а он в пылу борьбы и не заметил.

Илайн наблюдала за ним со стороны. На лице ее блуждало беспокойство, однако в голосе не слышалось ничего, кроме едкого сарказма:

– Кажется, твое «я справлюсь сам» дало сбой.

– А ты рада, что оказалась права? – фыркнул Флинн.

– Не мели чушь, лучше вылечи его.

– Вообще-то я врачую безлюдей, – пробурчал домолог.

– Ну представь, что Риз – это безлюдь. Которого пырнули ножом.

– Не умею фантазировать, как ты, дорогая Илайн. Особенно в отношении Риза.

– Еще слово – и полетишь за борт.

– Еще слово – и я сдохну на ваших глазах, – сквозь зубы процедил тот, вокруг кого разгорелся спор.

Вышло грубо, зато эти двое умолкли и принялись за дело. Илайн сосредоточилась на управлении, щелкая кнопками и тумблерами, а Флинн с серьезным видом уселся рядом с ним, разложив чемодан, напичканный разными врачебными приспособлениями.

– Я смотрю, ты в меня совсем не веришь, – хмыкнул Риз, кивая на его арсенал.

– Если бы не верил, прихватил бы лопату, – прагматично отозвался Флинн.

Риз коротко гикнул и тут же затих, ощутив острую боль, запрещающую ему смеяться, двигаться и даже дышать. Флинн обработал рану едкой жидкостью, которая, как показалось Ризу, собиралась прожечь в его боку дыру побольше той, что осталась от ножа. Чтобы не закричать, он стиснул зубы и едва не вывихнул челюсть, но, когда безлюдя качнуло и Флинн по неосторожности задел порез рукой, издал нечто похожее на придушенный вскрик.

– Илайн, – строго окликнул Флинн, – ты бы не могла на пару минут удержать безлюдя от резких движений? Невозможно работать в таких условиях!

– А лоб салфеткой тебе не промокнуть? – огрызнулась она.

– Ты не мне, а Ризу помогаешь.

– Может, я спасла его, чтобы поквитаться за его вздорное поведение, – ответила Илайн. Потом все-таки сжалилась и щелкнула парой тумблеров. Безлюдь завис в воздухе, слегка раскачиваясь в потоке ветра.

– Тогда сдайте меня обратно удильщикам, – пробормотал Риз.

– Еще чего, – фыркнула Илайн. – Не для того я жизнью рисковала, чтобы ты так легко отделался.

Эти глупые нещадные шутки отвлекли его, пока Флинн обрабатывал рану заживляющим порошком и накладывал тугую повязку. Когда с процедурами было покончено, Риз вернулся к обычному состоянию и заговорил всерьез.

– Как вы узнали о планах удильщиков?

– Из газет, – отшутилась Илайн.

Флинн не упустил шанса отомстить.

– Это ее заслуга.

Илайн полоснула его взглядом и, цокнув языком, нехотя рассказала обо всем. После того как Риз прогнал ее, она не сидела без дела, а собирала информацию. Так удалось выяснить, что Лоурелл покупал в москательной лавке те же химикаты, которыми отравили фермы. Остальное было продиктовано голосом интуиции. Илайн подготовила Пернатый дом на случай, если Ризу придется спасаться бегством, а городская тревога, известившая о пожарах, послужила сигналом бедствия.

– Ри, они уничтожили все…

– Знаю, – ответил он и устало прикрыл веки. Боль и ужас накатили на него медленной, всепоглощающей волной.

Ненадолго все трое погрузились в скорбное молчание, чтобы почтить память погибших безлюдей. Затем Илайн осмелилась спросить:

– Куда мы теперь?

– В Пьер-э-Металь.

Домтер раздраженно вздохнула, но спорить не стала, сама понимая, что это единственное место, где остались их союзники.

Спустя пару щелчков Пернатый дом взмыл в небо, меняя курс.

– И долго еще ты будешь тащить ко мне всех подряд?

Дарт сидел на полу и задумчиво водил пальцем по доскам, выписывая бессмысленные узоры на слое пыли. Ждал, когда нотации закончатся и безлюдь уступит, как и в прошлый раз, приютив двух сироток, оставшихся без крыши над головой.

– Чем больше я тебе дозволяю, тем больше ты спрашиваешь. Привел ко мне девчонок, потерял голову, чуть на виселицу не загремел… А теперь продолжаешь все рушить, продолжаешь… Эй, ты меня вообще слушаешь?

Палец в пыли замер, не дочертив круг. Взгляд оторвался от досок, пополз вверх по стене и остановился на черном окне, мерцающем в темноте обсидиановым зрачком. Безлюдь смотрел на него в ответ: строго, осуждающе, требовательно.

– Я хотел помочь. И сейчас помогаю, – отозвался Дарт. Голос глухо прозвучал в стенах хартрума, будто оббитых черным бархатом.

– Спасаешь других, а тебя-то кто спасет? – прогудел безлюдь с недовольством. – Перечишь мне, а ведь я один забочусь о тебе.

– Плохо заботишься, – Дарт поднялся с пола, безжалостно растоптав пыльные узоры, – потому что из-за тебя я чувствую себя мертвее мертвого.

– Зато во мне кипит такая жизнь, что я уже не знаю, как вытряхнуть ее из себя. Может, спросить у домографа?

Сколько лет прошло, а безлюдь все так же угрожал доносом, если хотел призвать своего лютена к порядку. Раньше Дарт воспринимал это всерьез, а теперь дешевые уловки не трогали его. Он вырос из этого страха, как ребенок, который повзрослел и перестал бояться темноты.

– Хочешь пожаловаться? Что ж, давай. Я сознаюсь во всем и отправлюсь на виселицу. А ты останешься, свободный и неприкасаемый.

Дарт повернулся, чтобы уйти. Безлюдь, пытаясь исправить свою оплошность, зарокотал вослед:

– Куда это ты? Постой. Я погорячился. Мне… крышу солнцем напекло. Я…

Дарт захлопнул дверь, не желая слушать глупые оправдания, и заковылял прочь.

За сутки пострадавшая нога разболелась сильнее, а он так и не нашел возможности заглянуть к Бильяне за каким-нибудь снадобьем. Ограничился тем, что прижег рану спиртом и кое-как перевязал.

Повздорив с безлюдем, Дарт вышел во двор, чтобы не слушать недовольную трескотню стен и завывания под потолком.

Лето уже перевалило за середину. Ночной воздух становился свежее и прозрачнее, а небо все больше наполнялось звездами. Они сверкали ярче, зрели и росли, чтобы в конце сезона просыпаться на землю, точно перезревшие сливы в саду. «Время урожая» – так Бильяна называла звездопады на исходе лета и выставляла из оранжереи плетеные корзины. Наутро она обнаруживала их пустыми, но традицию не нарушала. «Некоторым вещам достаточно просто быть», – часто приговаривала Бильяна. И Дарт верил. Не в урожай звезд, конечно, а в то, что в жизни всегда есть место необъяснимому, бессмысленному, пожимающему плечами в ответ на вопрос «зачем?».

Вот и сейчас он не задумывался, зачем растянулся на прохладной траве, вместо того чтобы лечь в постель. Тело казалось тяжелым, будто отлитым из свинца – такое не поднимешь, не донесешь на ватных ногах до спальни. Рядом с ним за компанию устроился Бо, уткнувшись носом в бок Дарта. Щекотно, но уютно и не так одиноко. После безумного дня это ощущение казалось каким-то иллюзорным, ненастоящим. Они так и лежали нос-к-боку, бок-к-носу, пока в ночной тишине не задребезжал автомобиль. Бо тут же навострил уши, но лаять не стал. Знал, подлец, что приехал «свой человек», который иногда мог расщедриться на пару сытных косточек. В тот миг Дарт тоже почувствовал себя псом в ожидании лакомства, потому что Дес обещал привезти еду.

Принимать помощь друга каждый раз было неловко, но с жалованьем в несколько монет иначе не протянуть. Дарт не просил еду для себя – обходился чем придется, но теперь, когда в его доме поселились гости, всерьез задумался, как их прокормить.

Дес всегда помогал безвозмездно, с азартом и давал больше, чем у него просили. Вот и сейчас притащил целый мешок с мясом, овощами и крупами, а затем принялся выкладывать их на кухонный стол, сопровождая нелепыми комментариями.

– По дороге заглянул к Бильяне. Попросил что-нибудь для заживления ран от ржавых гвоздей. – Дес торжественно водрузил на стол склянку с мазью.

– Можешь не изображать заботливого друга, – подколол его Дарт. – Ты ездил не за этим.

Он кивнул на карман его кожаного жилета, откуда торчали три аптекарских пузырька с медовым бальзамом. Если бы Бильяна брала за них деньги, то на бурной жизни Деса уже заработала бы целое состояние. Он всегда таскал их с собой на случай внезапной интрижки с какой-нибудь миловидной блондинкой, на которых обычно западал.

– Откуда это осуждение в твоих глазах? – издевательски хмыкнул Дес. – Ты ревнуешь или завидуешь?

– Чармэйн с тобой только заговорила, а ты уже на что-то рассчитываешь.

– Хватит ворчать, как старый дед. И вылечись, наконец, пока я не привык называть тебя хромоногим.

Если бы от дружеской поддержки зависела жизнь, Дес стал бы главным душегубом.

– Ты узнал, как связаться с Делмаром? – спросил Дарт, чтобы сменить тему.

Пока Плавучая почта приостановила доставку писем, он искал иные способы отправить в столицу послание для Флори.

Дес картинно закатил глаза.

– Еще утром передал письмо через знакомого торговца.

– Спасибо.

– Ага.

Дарт продолжил молча раскладывать продукты по местам, Дес – наблюдать. За пару минут он разглядел нечто такое, что заставило его сказать:

– Ты просто устал, дружище. Отдохни немного. И обмажься этой мазью с головы до ног. Выглядишь как сплошная открытая рана. Смотреть тошно.

Долго уговаривать его не пришлось. Последние недели выдались сложными: либо вообще без сна, либо в болезненной отключке, сменяемой головной болью от сонной одури. Забрав с собой склянку с лечебной мазью, Дарт поплелся в спальню и вскоре завалился на постель, благоухая соломой и пряностями. Тело обрело приятную легкость, а веки, наоборот, отяжелели. Он погрузился в крепкий сон, а очнулся от нарастающего рокота, исходящего от стен. Безлюдя что-то беспокоило.

Подскочив, Дарт наскоро натянул штаны и вылетел в коридор. Он зашагал мимо закрытых дверей, прислушиваясь и пытаясь определить, в какой из комнат находится источник раздражения. Оно усиливалось у лестницы и переходило в дрожь. Картины и рамы шевелились, будто живые. Недоумевая, Дарт глянул вниз и обомлел.

Посреди холла стояла Флориана. Полоса утреннего света пролегла как раз под ее босыми ступнями. Обувь она держала в руках, словно кралась на цыпочках, и казалась ненастоящей, призрачной и слишком прекрасной, чтобы сбыться.

– Проклятие, – пробормотал Дарт. Он либо сошел с ума, либо видит сон. Чтобы проснуться, он до боли прикусил губу; перестарался и почувствовал металлический привкус крови на языке. А его наваждение никуда не делось и, более того, обрело способность говорить.

– Я не сон и не проклятие.

Позабыв о хромоте, Дарт рванул вниз с такой скоростью, что не почувствовал под ногами ступеней. Казалось, ему хватило одного прыжка в одну секунду – и вот он уже рядом, стоит на той же полоске света, что и она, обнимает ее, вдыхает запах ее волос.

– Я приехала, как только смогла.

– Офелия в порядке, – едва выговорил он, пытаясь выдумать более подходящие слова, после которых будет уместен поцелуй. «Я скучал», «Я рад, что ты вернулась», «Я…» – мысль прервалась.

– Знаю. Дес все рассказал. Спасибо, что заботишься о ней.

Едва касаясь, руки Флори – осторожные, дрожащие, невесомые – легли ему на плечи. Дарт почувствовал, как пол затрясло, но не смог понять: ему мерещится или безлюдь просто злится.

Она отстранилась – и вдруг стала какой-то… чужой. Внешне это выражалось лишь в россыпи веснушек на лице и побронзовевшей под южным солнцем коже. Но вместе с тем движения ее стали резче и нервознее, а голос теперь отдавал странной хрипотцой, срываясь в окончании слов. Он замер перед ней, пытаясь привыкнуть к новой Флори, какой она вернулась из Делмара. С пристальным вниманием они изучали друг друга, словно знакомились заново.

– Дарт, твоя губа…

– …Хочет тебя поцеловать, – выпалил он, поздно поняв, как глупо это звучит. Попытался исправиться и выдохнул еле слышно: – Можно?

Она отпрянула от него как от огня и тут же обожгла взглядом сама.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Смутившись, Флори опустила ресницы. Она больше не смотрела на него, словно оправившись от минутного наваждения.

– Ясно, – сконфуженно пробормотал Дарт. Из груди рвался один отчаянный вопрос «почему?», но задать его он не посмел и, даже набравшись смелости, не успел бы.

В кухонном проеме нарисовался Дес с виноватой улыбкой и позвал к завтраку, пытаясь спасти их от неловкой ситуации. Наверняка он слышал весь разговор и появился ровно в тот момент, когда следовало. Дарт понял это, обнаружив, что никакого завтрака нет, не считая горелых хлебных корок, похожих на кровельные скобы. Дес развел руками и сдавленно гикнул, то ли не найдя подходящую шутку, то ли решив не растрачивать ее зазря. Все равно никто бы не засмеялся.

Они сели за пустой стол, чтобы глупо молчать уже втроем. Только сейчас Дарт заметил, что волосы Флори слегка растрепаны и завитками прилипли к шее. Ему захотелось убрать непослушные пряди, чтобы коснуться губами ямочки над ключицей. Он заставил себя отвлечься. Посмотреть на горелый хлеб в тарелке, на кувшин с водой, на руки Деса, нервно барабанящие по столу.

Но взгляд невольно возвращался к ней.

Кажется, Флори истолковала его внимание иначе и сконфуженно сказала:

– Не хочу будить Фе. Дождусь ее здесь.

– А потом? – осторожно спросил Дарт.

– Мы вернемся домой.

Ее слова, брошенные так легко и небрежно, вызвали у него странное разочарование, и оно царапало изнутри как проглоченный гвоздь. Дарт пытался выдумать предлог, чтобы Флори осталась, хотя понимал: уговоры здесь бесполезны. Дом был единственным, что он мог ей предложить, а она больше в нем не нуждалась.

Пауза за столом затянулась, и Десу снова пришлось вмешаться.

– Ты же к Рину собирался, – как бы невзначай напомнил он. – И Фло говорила о том же. Может, займетесь делом?

Чтобы добраться до Озерных земель, где жил Эверрайн, им потребовалось бы пройти полгорода, поэтому Дарт предложил воспользоваться подземными ходами безлюдей. Прежде чем отправиться туда, он заглянул в спальню, чтобы переодеться. Безделушник всегда нервничал без привычных вещей, особенно если выходил из дома. Самым главным для него было нацепить на шею паутину из шнурков, цепочек и нитей с нанизанными на них побрякушками вроде пуговиц, булавок и прочего. Это его успокаивало.

Как обычно, безлюдь выбирал самую неподходящую для случая личность, словно нарочно дразнил, вынуждая нарушить правила. На сей раз Дарт не стал ничего менять, рассудив, что уже достаточно поиздевался над своим организмом. В последнее время он жил с ощущением, будто разваливается на части, и каждый день пытался собрать из себя дееспособное целое.

– Безделушник, – с улыбкой произнесла Флори, встретив Дарта. Кажется, она была рада видеть его таким… определенным.

Он и прежде замечал, как для нее важно понимать, с кем приходится говорить. Не зная, кто перед ней, Флори терялась, пока не замечала в нем какой-нибудь отличительной черты, изобличающей ту или иную личность. Возможно, ему следовало упростить задачу и каждый раз представляться, но тогда бы он лишился удовольствия притягивать к себе столько внимания. Сейчас взгляд Флори скользнул по его шее, где переплелись незатейливые украшения, и остановился на пуговице, некогда принадлежавшей ее платью.

Дарт спешно отвернулся, пока она не заметила другие вещицы, связанные с ней. Безделушник собирал их как артефакты: одни попали к нему в руки с позволения самой Флори, другие он присвоил тайно.

Вдвоем они поднялись в библиотеку, где скрывалась дверь в тоннели. На книжной полке Дарт быстро отыскал травник, который на самом деле был замаскированным рычагом, приводящим в движение сложный механизм. Его пришлось восстанавливать после нападения Элберта, зато теперь все работало отлаженно. Центральный стеллаж выдвинулся вперед и мягко отъехал в сторону, открыв темный провал лестницы. Дарт зажег фонарь и первым переступил границу, отделяющую светлую комнату от мрачного свода.

– Что с твоей ногой? – спросила Флори, заметив его хромоту, пока они спускались.

– Поймал гвоздь, – коротко ответил Дарт, не вдаваясь в подробности, как и при каких обстоятельствах это произошло. – А что с тобой? Ты сама не своя…

Он остановился и повернулся к ней. В оранжевом свете фонаря лицо Флори выглядело по-настоящему бронзовым и от этого суровым. Вначале она молчала, словно и впрямь обратилась в статую, а затем холодно сказала:

– Расскажу позже. Не хочу повторять дважды.

– Ясно, – уже заученно повторил Дарт. Когда он злился на нее, то боялся сказать что-то лишнее, грубое, обидное. И за этим безликим «ясно» скрывалось намного больше слов и чувств, чем он позволял себе выразить.

После Дарт ни о чем не спрашивал, и они прошли тоннели в молчании, слушая гулкие отзвуки своих шагов. Он знал все пути наизусть и мог бы ориентироваться в кромешной тьме, так что возню с фонарем затеял ради Флори.

Ходы привели их к Дому лестниц, стоящему на границе с Озерными землями. Лютеном здесь служил Гонз, уже привыкший, что его безлюдь стал перевалочным пунктом на пути к Эверрайну. Поэтому, открыв дверь, он совсем не удивился, завидев Дарта, хотя вопрошающе покосился на его спутницу.

– Как поживаешь, Гонз? – по старинке спросил он.

Если бы начал оправдываться, почему явился не один, только укрепил бы сомнения дотошного лютена. А так все выглядело вполне обоснованно: Флори работала в домографной конторе и имела полное право пользоваться служебными ходами, не нуждаясь в разрешении.

Гонз и словом не обмолвился о ней, найдя в себе вежливость или, что вероятнее, осторожность, чтобы промолчать. Он повел их через десяток шатких лестниц, пронизывающих весь дом, и успел завязать разговор.

– Слыхал о Зуби? Наводнение снесло ее безлюдя. Камня на камне не осталось. И ее самой будто бы не бывало…

Гонз охал и причитал так, будто заранее оплакивал пропавшую лютину, и Дарт мысленно добавил в список утрат еще одну: шестой погибший за последнее время. Судьба и раньше не баловала лютенов, а сейчас будто и вовсе обозлилась на них. Мео, Паучиха, Сильван, Ви, Франко, теперь еще и Зуби. Склочная тетушка Зуби из Дома под мостом. Местная детвора обходила безлюдя стороной, а лютину считала водяным демоном, потому что обитель ее стояла у самой кромки берега, а сама она, бледная, изможденно-тощая, с покрасневшими глазами, и впрямь напоминала злобное мифическое создание. Поначалу, когда Дарт присоединился к лютенам, он тоже боялся Зуби и держался от нее подальше.

– Раз ты идешь к Эверрайну, замолви о нас словечко, – продолжал Гонз. – Надо бы собрать совет. Столько напастей на наши головы! Мы так скоро вымрем, а никто и не заметит…

Дарт обещал обсудить это с домографом, хотя вряд ли смог успокоить лютена. Годы многолетней скорби приучили Гонза думать о плохом и заблаговременно готовиться к трагедиям. Попрощавшись с ним, Дарт с облегчением выдохнул. Сегодня Дом лестниц оказался для него настоящей пыткой, и каждый шаг отзывался пульсирующей болью в бедре. Он старался не хромать, чтобы не выглядеть в глазах Флори слабым, хотя она даже не смотрела на него, молча ступая рядом.

Неприметная тропа, зажатая между зданиями, вывела их на широкую улицу, принадлежащую Озерным землям. По обе стороны, точно колонны, высились деревья с сочной зеленой листвой, ограждая богатые подворья от дороги. В глубине аллеи стоял дом Эверрайна – унылый белокаменный ящик с широко распахнутыми окнами. Сдержанность, простота и мудрое созерцание, вот что символизировало собою это сооружение, будучи архитектурным портретом самого Рина.

Небольшой, по меркам Озерных земель, особняк обходился без мажордома. Всем ведала экономка – добродушная пожилая женщина, открывшая им дверь. Оказавшись в холле, Дарт нервно сглотнул. Он предпочел бы забыть, что произошло между ним и Рэйлин, но мысли заворочались в голове змеиным клубком – холодным, шипящим, мерзким. В гостиной до сих пор витал удушливый запах лилий. Может, поэтому окна были открыты настежь?

Экономка направила их в кабинет, а сама побежала на кухню, чтобы подать гостям чай. Они застали Эверрайна за письменным столом. «Дело дрянь», – читалось на осунувшемся от недосыпа лице. Рин оторвался от бумаг, чтобы посмотреть, кто пришел. Кажется, появление Флори его удивило, хотя причина ее внезапного возвращения была очевидна, а обстоятельства известны с прошлой ночи, когда Дарт обо всем рассказал ему.

– Как хорошо, что вы приехали! – Рин вскочил с места, точно собирался броситься с объятиями, а потом передумал и ограничился вежливым жестом, предложив Флори присесть. – Я как раз думал, что делать с приятелем вашей сестренки. Эдмонд Хоттон лично написал его отцу, но почту сейчас доставляют медленно. Вы сможете приглядеть за ним пару дней?

Она согласилась и с обреченным вздохом опустилась в кресло. Легкая тень разочарования скользнула по ее лицу, на мгновение выдав настоящие мысли.

– А что с разрушенными безлюдями? – вмешался Дарт, памятуя о пропавшей Зуби.

– Признаться, у меня не было времени выяснить это. Разбирался с делами Хоттона.

Рин устало потер веки.

– С каких пор ты секретарь, а не домограф?

– С тех самых, когда Хоттон увез семью из города. Представляешь, что это значит?

– Ты бедный и несчастный домограф, которому в одиночку приходится выгребать кучу дерьма?

– Это не повод для шуток, – холодно ответил Рин. – Хоттон убежден, что прорыв дамбы – вовсе не случайность.

– И так ясно, кто тут замешан, – хмыкнул Дарт. – Фанатики знали время наводнения и предусмотрительно бросили меня в подвале, чтобы я сдох без их помощи.

Он осекся, поймав на себе ошеломленный взгляд Флори, и вспомнил, что не успел рассказать ей, как провел минувшие выходные.

– Возможно, проблема не только в Общине, – воспользовавшись паузой, подхватила она. – В Марбре я встретила дознавателей. И на фанатиков они совсем непохожи. Спрашивали, где мы прячем дома. Пришлось соврать, что тайные документы хранятся в тюрьме-безлюде. Иначе бы от меня не отстали.

Она говорила так непринужденно и легко, будто речь шла о любопытных прилипчивых сплетниках, донимающих вопросами. Однако за этим, чувствовал Дарт, скрывалось что-то более серьезное и опасное.

– Удильщики, – коротко пояснила Флори. – Они следили за мной с самого Делмара. И наверняка скоро будут здесь.

– Только их не хватало! – Рин стал еще мрачнее и забарабанил пальцами по столу.

– И зачем им охотиться на безлюдей? – вмешался Дарт.

– А на этот вопрос нам ответит хранитель Делмарского ключа, – объявил Рин таким тоном, словно в следующую секунду в кабинете должен был появиться градоначальник собственной персоной. Однако их ждало другое представление.

С улицы донесся грохот, похожий на взрыв, дом сотрясся от ударной волны и гулко зазвенел стенами. А потом наступила пронзительная тишина – момент между шоком и осмыслением произошедшего. Все трое поспешили к окнам и увидели рухнувший посреди сада странное цилиндрическое нечто, напоминающее огромную бочку.

– Пернатый дом, – ошеломленно пробормотала Флори и бросилась на улицу.

Ничего не понимая, Дарт последовал за ней. Первой на месте оказалась экономка. С нескрываемым ужасом она разглядывала неопознанный объект, свалившийся с неба. Сооружение приземлилось прямиком на клумбу с лилиями и уже этим расположило к себе Дарта.

Тем временем в цилиндре проклюнулась дверь, распахнулась и с глухим стуком ударилась о стену. Из дома показались трое: вначале воинственного вида девушка, затем рыжеволосый парень с потерянным взглядом и замыкающий процессию высокий тип, которому пришлось пригнуться, чтобы вписаться в проем.

Флори окликнула того, кто шел последним. и ринулась к нему, минуя остальных.

Риз. Ризердайн. Уолтон.

Дарт не раз слышал о нем, однако встретил впервые. К слову, выглядел столичный домограф неважно. Бледный как бумага, а еще делмарец. Потом Дарт заметил кровавое пятно на его рубашке и понял, откуда такой потрепанный вид.

– Дело дрянь, – пробормотал Рин, появившись из-за спины, и утешающе похлопал Дарта по плечу.

– Что все это значит?

– Мы крупно влипли. Так что будь предельно осторожен.

Он снова похлопал Дарта по плечу и скользнул мимо, присоединившись к Флори, которая суетилась вокруг столичных гостей, прибывших в Пьер-э-Металь… на чем? Летающем безлюде?

Когда казалось, что хуже уже не будет, судьба щедро подкидывала ему новые испытания. Было интересно, но не сказать, что весело.

– Ему нужен врачеватель, – крикнул рыжий, разводя панику.

– Дарт, будь добр, пойди-ка сюда, – позвал его Рин.

– Ну да, я же главный врачеватель в городе, – недовольно пробормотал он на ходу.

– Отведешь Риза в Дом с оранжереей?

Дарт кивнул, понимая, что задумал Эверрайн. Он хотел поскорее спрятать столичного домографа и сохранить его визит в Пьер-э-Металь в тайне, хотя эффектный полет дома средь бела дня вряд ли остался незамеченным.

С Дартом увязался рыжий. Флинн, как он представился, умел водить, и ему доверили автомобиль, куда посадили потерпевшего.

– Это какая-то частная лечебница? – попытался выяснить Флинн, как будто боялся, что Риза отвезут на старое кладбище, чтобы похоронить под могильной плитой, увитой плющом.

– Можно сказать и так, – хмыкнул Дарт, не утруждая себя пояснениями, что Бильяна была травницей, а ее безлюдь умел исцелять, но совсем не так, как все могли представить. Раны не затягивались сами по себе, и мертвецы не возвращались к жизни, однако под крышей оранжереи лекарственные растения соседствовали с пряной зеленью и редкими цветами для снадобий, а из-под пола били живительные источники. В умелых руках это превращалось в чудодейственные средства, спасавшие многих.

Когда они прибыли на место, Дарт отправил Флинна обратно, дабы автомобиль Эверрайна не крутился вокруг безлюдя. Теперь все время приходилось держать в голове, что нужно соблюдать осторожность. Было заметно, что рыжий сомневался, оставлять ли Риза одного, но тот заверил, что все в порядке.

Дарт помог ему доковылять до двери и дважды постучал молоточком в виде цветочного венка. Он уже и позабыл, как выглядит парадный вход Дома с оранжереей. Обычно он наведывался сюда через тоннели, и дверь каморки, где хранились садовые инструменты, была ему привычнее дубовых створок, украшенных искусной резьбой. Когда они приоткрылись, на улицу выглянуло обеспокоенное лицо. Бильяна тут же смекнула, зачем Дарт пришел; очевидная причина стояла рядом с ним и слегка покачивалась на слабых ногах. Лютина впустила гостей, заперла замки и только тогда спросила, в чем дело.

– На что жалуешься, домограф? – подначил его Дарт.

– Легкое ножевое, – ответил Риз, и на мгновение на его лице отразилась гримаса боли, как будто он внезапно вспомнил, что ранен.

Кивнув, Бильяна повела его вглубь дома, в купальни.

– Как твоя нога? – спросила она у Дарта, плетущегося позади.

– В порядке, спасибо, – он ободряюще улыбнулся и добавил: – Присмотришь за нашим тайным пострадавшим?

– Я-то присмотрю, а ты куда? – Бильяна нахмурилась, поняв, что Дарт не собирается засиживаться тут.

– Важные дела.

– Ну конечно. Других у тебя не бывает.

Поняв, что не добьется правды, она оставила его и вернулась к раненому; тот как раз потерялся и, не зная, куда идти, застыл посреди коридора.

Дарт юркнул в дверь каморки, где прятался вход в тоннели. В темноте он неуклюже развернулся, оступился, завалил садовые инструменты и в завершение перевернул пустое ведро. Шум стоял такой, что сам Дарт чуть не оглох. С усмешкой он подумал, что шпион из него никудышный, потом покрутил в руках монетку, которую незаметно стащил из кармана Риза, и успокоил себя сомнительным талантом безделушника.

Тенью прошмыгнув в библиотеку, Дарт устало привалился к книжным стеллажам и перевел дух. Позади была еще одна бессонная ночь – такая длинная и муторная, что казалась прожитым столетием. Он уже начинал скучать по тем временам, когда дни протекали однообразно и размеренно, а не испытывали его на прочность. За прошедшие сутки его эмоции сделали невероятный кульбит: радость от встречи с Флори, разочарование и обида, смятение и тревога, а вслед за ними наступило тупое бессилие. После тоннелей оранжевый свет настенных ламп неприятно резал глаза. Дарт зажмурился, потер веки костяшками пальцев, но стало только хуже. В глаза словно песка насыпали. И в нос. И в горло. Перебирая в мыслях разные ругательства, способные описать его самочувствие, Дарт заковылял вниз, чтобы утолить жажду и умыться холодной водой.

Едва он сунулся на кухню, как заметил чей-то силуэт. Они оба вздрогнули и одновременно усмехнулись, узнав друг друга.

– Чего не спишь? – шикнул Дарт, шаря по стене в поисках фонаря. Зажигать потолочный свет не стал, боясь ненароком ослепнуть. За ночь он привык к темноте.

– Бессонница, – отозвалась Флори, тоже предпочитавшая передвигаться по дому без источников света, на ощупь. – Надеялась найти сонную одурь, но ты, видимо, все выпил.

– Пожалуй, так и есть… – В задумчивости он поскреб пальцем висок, пытаясь вспомнить, куда подевались запасы. В последнее время склянки опустошались с пугающей быстротой, и вяжущий вкус сонной одури не сходил с языка.

Рука, наконец, нащупала на стене фонарь и сняла его с гвоздя. Когда в комнате вспыхнуло тусклое пятно света, Дарт двинулся к ближайшему стулу, чтобы обессиленно рухнуть на него. Флори села напротив, по другую сторону стола. На ней по-прежнему было дорожное платье – непохоже, что она вообще собиралась ложиться в постель.

– Ты здесь, – рассеянно пробормотал Дарт, словно только что ее увидел. – А говорила, что не останешься… Рад, что ты передумала.

– Решила приглядеть за домом, пока тебя нет. Не думала, что ты явишься так поздно. – В ее голосе мелькнул укор или даже обида, Дарт так и не понял. – Рин попросил безлюдя приютить гостей из Делмара.

– И мой безлюдь не возражал? – Не скрывая удивления, спросил он. Злиться так открыто было негостеприимным, но корчить из себя добродушного хозяина он не желал. Всё и так решили без него, так зачем притворяться, будто его мнение что-то значит.

Дарт метнул взгляд к потолку, прислушался, но не уловил ни одного знака недовольства. Безлюдь спал – крепко, безмятежно, точно подселенцы ничуть его не тревожили. Тогда почему он сам разнервничался?

– Мы с Илайн нашли способ его успокоить, – продолжала Флори с упоением. Ей доставляло удовольствие вспоминать момент, как им удалось укротить безлюдя. Так дрессировщики хвастают, что подчинили своей воле дикого зверя. – Она талантливая домтер и знает…

– Хватит! – бросил он, задыхаясь от гнева. Такого с безделушником не случалось давно, с тех пор как Дарт оставил попытки бороться с его тягой к мелкому воровству.

Флори растерянно отпрянула.

– С тобой все в порядке? Выглядишь… уставшим.

«И ведешь себя как истерик», – забыла добавить она, хотя в ее интонациях звучало именно это.

– Много забот навалилось, – нехотя ответил Дарт, перебирая в пальцах шнурки с безделушками. Жалкая попытка успокоиться.

– Заметно, что много, раз до поздней ночи их решаешь.

– Бывает, что до утра.

Он вел себя по-детски глупо, пытаясь задеть, подразнить и заставить ее почувствовать то же, что и он, когда узнал, что она уезжает в Делмар; когда прочитал скупое письмо; когда был отвергнут ею при встрече; когда с ревностью наблюдал, как она бросилась к раненому Ризердайну, в то время как сам глушил боль, не желая казаться слабым. Забота, происходящая из жалости, ему не нужна. Даже капризный ребенок способен это понять.

– Да что с тобой, Дарт? – тихо спросила Флори, протягивая ему руку, но они сидели далеко друг от друга, и прикосновение не случилось.

– Кто-то из нас должен быть честным.

– Если я буду честной, ты окажешься на виселице! – сорвалась она. – Я поехала в Делмар ради тебя, чтобы попросить помощи у единственного человека, кому удалось освободить лютенов от службы.

– А этот человек, случаем, не поведал тебе, что стало с освобожденными? Тогда, позволь, расскажу я. – Дарт уперся локтями в стол и наклонился вперед. – Город согласился отпустить лютенов со службы, вот только отнял безлюдей и сровнял их с землей. Сделал лютенов свободными, но забрал единственное, что у них было. Если ты до сих пор не поняла, в чем подвох, я спрошу прямо: кого ты надеешься спасти, Флори? Несчастного зверька из клетки? Или того психа, кем я стану, когда моего безлюдя уничтожат вместе с моей силой?

Вначале она растерялась, нервно облизала губы, а затем смогла произнести:

– Я хотела отменить треклятый Протокол и освободить тебя.

– Чтобы посадить меня в другую клетку. Здорово ты придумала! – с горькой усмешкой сказал Дарт. – Ты хотела все разрушить и попытаться собрать из руин что-то новое. Но кроме других руин ничего не получится.

– Это не повод, чтобы перестать бороться, – упрямо продолжала она. – Разве мы не стоим того, чтобы попытаться?

Как много он хотел сказать и как мало мог себе позволить. Невысказанные слова медленно таяли на языке, как непроглоченная таблетка.

– Я пытаюсь. Но не заставляй меня делать то, что ты прикажешь. Хотя бы ты не заставляй…

Ничего не ответив, Флори вскочила из-за стола, неловко опрокинув стул, и вылетела из кухни. Дарт знал, что она убегает, пытаясь скрыть от него слезы, но из темноты коридора донесся отчаянный всхлип – случайно оброненный, единственный. Больше она себе не позволила. И правильно, подумал Дарт. Он не стоил и этого.

Дарт стал тенью в собственном безлюде – неуловимый безмолвный призрак, появляющийся только по ночам. Флори не спала, когда он возвращался, и слышала его шаги в коридоре, но так и не решилась к нему выйти. Они жили в одном пространстве, но словно в разных мирах, не пересекаясь друг с другом и боясь снова заговорить. На вторые сутки это уже казалось невыносимым, и Флори не задержалась бы здесь, будь она уверена, что ей ничего не угрожает. Однако пока обманутые бандиты гуляли на свободе, ей приходилось прятаться в Голодном доме, как раньше.

Знал ли Дарт, что она осталась? Он почти не появлялся в безлюде, а потому не видел, как Илайн часами сидела перед дверью в хартрум, перебирая склянки с успокаивающими микстурами. Не видел, как Офелия и Нил в саду учили Бо запрыгивать на руки по команде. Не видел, как Флинн латал прореху в крыше, вопреки правилу о том, что безлюдя разрешено ремонтировать только его лютену; при должной сноровке и знаниях домолог справился сам и не навлек на себя гнев живого дома. Дарт не видел, что двери столовой, запертые долгие годы, наконец распахнулись и комната обрела уют. Флори потратила на уборку целый день, надышалась пылью и натерла мозоли на руках, переусердствовав с чисткой пола. Зато благодаря ее хлопотам большой стол вновь ожил, обзавелся скатертью и тарелками, так что теперь за ним могла разместиться вся компания, которая сегодня недосчиталась самых занятых и деятельных: Риз все еще лечился в Доме с оранжереей, Рин разрывался между делами домографа и помощника Хоттона, а Дарт… наверное, тоже имел уважительную причину не явиться к обеду.

Их отсутствие с лихвой восполнял Дес – ел и болтал за троих. Он и прежде был шумным и неуправляемым, как горная река, а сегодня превзошел сам себя. Так на него повлияло знакомство с Илайн. Оба острые на язык и достаточно импульсивные, чтобы при каждом удобном случае ввернуть едкое словцо, вдвоем они представляли взрывоопасную смесь. Их стоило держать в разных комнатах, как вредные химикаты, чье соединение грозило катастрофой.

Флори отлучилась всего на минутку, чтобы отнести остатки грязной посуды на кухню, пока Офелия стояла за мойкой, а Десу с Илайн и этого хватило, чтобы затеять спор. Пропустив начало, сложно было уловить причину всей перепалки.

– Знаешь, ты… ты… – Илайн судорожно вздохнула, как будто слова застряли у нее в горле.

– Очарователен? Великолепен? Обезоруживающе прекрасен? – подсказал Дес с хитрым прищуром.

– Невыносим!

– Говоришь, как Эверрайн. Можете создать с ним клуб по интересам.

– Нет, ты просто ужасен, – мрачно подытожила Илайн, швырнув в него салфеткой. Дес легким движением руки поймал ее и самодовольно усмехнулся.

– А еще я ловок и совершенно неуязвим.

Илайн назвала его болваном, поставив точку в их бессмысленной перепалке, и умчалась прочь, бормоча себе под нос ругательства похлеще.

– Я был не слишком самоуверен? – спросил Дес, хмурясь, точно и впрямь почувствовал себя виноватым.

– Ну… разве что самую малость, – подыграла Флори. Воспринимать Деса всерьез было нельзя, и стоило заранее предупредить об этом Илайн. Когда ее шаги стихли в глубине дома, Флори спросила: – О чем спорили?

– Так, пустяки. – Дес лениво отмахнулся. – Она хотела навестить столичного франта, а я отказался помогать.

– Почему? – спросила Флори, с огорчением осознавая, что те робкие узелки дружбы с Илайн оказались запутанными нитями и ничем более.

– Я не нанимался в провожатые.

– А я думала, ты весьма отзывчив к дамским просьбам…

– Да, если они не касаются других мужчин, – сказал Дес, и в его глазах мелькнуло что-то странное, едва уловимое. Мелькнуло, чтобы тут же исчезнуть за привычным лукавством, острым и цепким, как колючки чертополоха.

– Не будь таким задирой, – примирительно сказала она. – Мы все переживаем не лучшие времена и должны поддерживать друг друга.

Лицо Деса тут же помрачнело. Нотации он выслушал молча и только кивнул, приняв сказанное. Однако его согласие не протянуло и десяти минут, обнулившись, когда появился Эверрайн.

– Есть новости? – вместо приветствия выпалила Флори.

Рин уселся за стол, выбрав место подальше от Деса, как будто с такого расстояния его шутки могли промахнуться и не попасть в мишень. Свой портфель он заботливо пристроил на соседнем стуле и лишь тогда ответил:

– Дом под мостом разрушен, но лютину до сих пор не нашли. Увы, прогнозы печальны. Под такими завалами не выжить. – Тут он замолчал и устало потер виски, что означало невысказанную жалобу. – И столичный безлюдь… тоже разрушен. Несколько обломков обнаружили на крыше портового склада.

Флори ждала, что Рин признает ошибку или хотя бы скажет нечто вроде «мне жаль», а он ограничился лишь скорбной гримасой. Эверрайн покинул столицу больше недели назад, но вместо того, чтобы надежно спрятать вверенного ему безлюдя, беспечно бросил его в грузовом порту.

Ставя перед ним чашку чая, Флори на миг задумалась, а не опрокинуть ли ее ненароком, чтобы вызвать у него настоящую эмоцию, а не жалкие полунамеки. Рука дрогнула, янтарное озеро в кружке подернулось рябью и слегка выплеснулось на фарфоровый берег тарелки – всего-то. Черный костюм Рина остался безукоризненно чистым и свежим, тогда как бледное изможденное лицо будто бы измялось и покрылось налетом пыли.

– Завтра встречаюсь с градоначальником, – продолжал он. – Хочу предоставить ему сведения и попросить о поддержке.

Флори пожевала губу, борясь с нарастающей тревогой.

– Какие сведения?

– На границах города замечены группы общинных. Странное решение для тех, кто всю жизнь прячется за каменной стеной.

– Об этом даже в таверне судачат, – подхватил Дес. – Но вроде бы дело в подготовке к празднику.

– Дево́, – кивнул Рин, – или Светлая Ночь.

– Кажется, ты уже так близко знаком с религией, что сам можешь проповедовать, – усмехнулся Дес. Он и впрямь был похож на репей, что цеплялся к одежде и оставлял после себя мелкие назойливые колючки.

– Праздник ежегодный, но я не припомню таких традиций.

– Может, это устроил Доу? – предположила Флори. – Новый лидер, новые правила.

– Говорю же, здесь что-то другое, – упрямо заявил Рин, подхватив чашку. С ней, несомненно, он выглядел еще представительней и строже, как старший брат, которого оставили приглядеть за неразумной детворой.

Он избегал переступать порог безлюдя, а потому видеть его здесь, задумчиво потягивающим чай, было непривычно. Безлюдь под действием успокаивающей микстуры стойко переносил присутствие Эверрайна, выражая легкое недовольство занудным гулом.

Рин оставался образцом невозмутимости, и все же в его действиях мелькала едва уловимая тревога: то, как он крутил чашку в руках и задумчиво чесал подбородок; с каким отчаянием схватил портфель и резко поднялся из-за стола, вспомнив о важных делах. В глубине души, под привычной броней уверенности, он был напуганным, растерянным мальчишкой – слишком гордым, чтобы признать свою слабость.

Пронизывающий холод и сырость тоннеля приняли их в колючие объятия. В нос ударил густой запах земли и гнили, но вскоре стал привычен и почти неощутим.

Ведя Илайн сквозь мрак, Флори успела пожалеть о том, что сунулась сюда. Она не могла, как Дарт, подчинять себе пространство и чувствовать его. Ей приходилось держать в уме карту подземных ходов и мысленно отмечать точку за точкой. Флори отчаянно хотела вновь почувствовать себя сильной и смелой. Как тогда в Ползущем доме, спасая младшего Прилса от лютенов; или на пароме, прибывшем в Делмар; или как на площади Марбра, защищая беглянку Фран от следящих. Она хотела вернуться к той, кем была до роковой встречи в проулке мраморного города.

На каждом повороте и разветвлении тоннелей она хотела повернуть назад и все же привела их к Дому с Оранжереей. Лишь тогда Флори с облегчением выдохнула и постучала в дверь. Бильяна откликнулась сразу, точно караулила их или была заранее предупреждена своим безлюдем.

– Ох, милая, как я рада видеть тебя, – проворковала лютина, заключив Флори в объятия. Затем, знакомясь с Илайн, она обняла и ее, но уже без той нежности и трепета.

Пока они брели по коридору, соединяющему жилые и нежилые комнаты, Бильяна посетовала на барахлящий вентиль в саду и Дарта, который обещал, да так ничего и не починил. Увы, но причин его занятости она тоже не знала и не хотела беспокоить по пустякам. Вот и все, что она успела рассказать по пути к комнате, где разместился Ризердайн.

Дом с оранжереей сам по себе напоминал музей, а не жилище. Здесь всюду блуждало гулкое эхо, а массивные двери всегда были распахнуты настежь, чтобы лютина не утруждала себя каждый раз, перемещаясь. Спален в их привычном виде тоже не нашлось. Любое помещение становилось спальней, если в нем поставить какую-нибудь мягкую лежанку для отдыха, козетку, кушетку или софу.

Прогуливаясь по безлюдю и раньше, Флори привыкла к его интерьерам, а потому ничуть не удивилась пустой комнате с кроватью, сиротливо стоящей у окна.

Они застали Риза читающим местную газету. Он выглядел посвежевшим и отдохнувшим, кардинально отличаясь от того, каким сюда попал. И все же, когда Риз оторвался от новостей и обратил взгляд на пришедших, в глазах его стояла прежняя печаль, пусть он и старался держаться бодро.

– Я бы сказала, что ты здоров, если бы не газета в твоих руках, – усмехнулась Илайн. – Что ты там читаешь?

– Ничего, – отмахнулся он и, свернув прессу, небрежно бросил ее на подушку. – Просто убиваю время.

Бильяна предложила выпить чаю на кухне, что заставило Риза выбраться из постели. Он прошел коридоры, продемонстрировав прыть и жизненные силы, удивительные для человека, недавно получившего нож под ребро. Ни один врачеватель не смог бы в столь короткое время добиться таких результатов лечения.

– Еще денек, и будет вприпрыжку бегать, – сказала Бильяна не без гордости, а Илайн едва слышно пробормотала:

– Надеюсь, убегать не придется.

Оказавшись на кухне, Флори попала в объятия теплых воспоминаний, связанных с Дартом. Взгляд, прикосновение, робкий поцелуй – она лелеяла каждую деталь из того немногого, что было между ними. Знала ведь, что этим только изводит себя, крепче привязывается к нему, и все равно продолжала.

Она опустилась в знакомое кресло и на время затаилась, пытаясь вернуть ясность мысли. Когда это удалось, Флори поймала обрывок разговора. Илайн расспрашивала Бильяну о безлюде с присущей ей дотошностью, а Риз не мешал их оживленной трескотне, увлеченный вылавливанием мятных листьев из чашки.

Флори уже знала легенду Дома с оранжереей, но была готова услышать ее снова. Бильяна обладала даром рассказчицы, каждый раз находя новые интонации и слова, чтобы увлечь любого всего парой фраз. Завораживающая, как старая сказка, история начиналась с безутешно влюбленного богача. Он мог легко заполучить сердце многих прелестниц, но выбрал ту, что не принимала его чувств. Тщетно он пытался добиться ее, прекрасную как лето, хрупкую как бабочка, увядающую как цветок. Она была тяжело больна и не желала связывать свою короткую жизнь ни с кем. Но даже трагичная правда не отвернула влюбленного мужчину. Ради нее он перестроил свой дом и превратил внутренний двор в оранжерею в надежде, что забота и любовь способны исцелить. И поначалу им удавалось это. Дождливая осень и ветреная зима прошли незаметно; холод и сырость не коснулись девушки, не забрались в ее больные легкие, не отняли у нее последние силы, и с наступлением весны она расцвела, словно капризная азалия, выхоженная в оранжерее. Увы, отступивший недуг в скором времени все равно забрал свое.

Объятый горем, хозяин дома помутился рассудком и поселился в оранжерее, куда никого не впускал. Поговаривали, что он выкопал тело возлюбленной и похоронил там, чтобы азалии стали ее могильной плитой, а стены, увитые плющом и жимолостью, – надгробием. Слухи обратились в пугающую легенду о стеклянном склепе, чьи двери остались запечатаны даже после смерти хозяина. По его воле дом перешел в собственность города, но прошло несколько лет, прежде чем власти решили открыть оранжерею для посетителей. Чтобы вернуть ей прежний вид, наняли целую бригаду добровольцев, среди которых оказалась Бильяна. Обвал угольной шахты забрал у нее отца, и, осиротев, она бралась за любую, даже грязную и непосильную для юной девушки работу.

После долгого забвения оранжерея одичала, дверной проем зарос плетущимися растениями – такими крепкими, что их пришлось рубить топором. Каждый удар отдавался в стенах мучительным стоном, а когда люди прорвались сквозь густые ветви, на них обрушился целый рой пчел. Только Бильяну они не тронули. Безлюдь выбрал ее и позволил работать в своем хартруме, а когда пришло время расставаться, он признался, что привык к ее заботливым рукам. Она приняла его приглашение стать хранительницей огромного дома с оранжереей в сердцевине, взращенной на любви, надежде и молитвах.

– И что же? Та девушка в самом деле похоронена там? – спросила Илайн, дослушав. Ее глаза сделались почти круглыми, совсем потеряв схожесть с кошачьими.

– Какой вздор. – Бильяна сердито откинула за плечо седую косу, будто та ей чем-то помешала. – Моя оранжерея – это память о любви, а не склеп.

Илайн сразу поникла, утратив всякий интерес. Романтика ее не вдохновляла, скорее навевала скуку.

Время сказок прошло, и Бильяна вернулась к мирским делам.

– Прошу извинить, милые, нам пора отправляться на вечерние процедуры, – заявила она, и лицо Риза помрачнело, точно у ребенка, которого отправляют спать в разгар праздника. – Вы можете подождать здесь, не стесняйтесь. Мой безлюдь к вам удивительно благосклонен.

Илайн не возражала остаться, и по ее хитрому лицу с поджатыми губами было понятно, что она задумала прогуляться до оранжереи с хартрумом. Азарт исследователя и простое любопытство не позволили бы ей сидеть на месте.

Флори этого рвения разделить не могла. Едва Бильяна и Риз ушли, она осторожно сказала:

– Мне пора. Не хочу надолго оставлять сестру.

– Она не выглядит младенцем, чтобы приглядывать за ней каждую минуту.

– Знаю. Но меня пугает любая разлука с ней.

– Тебя пугает, – повторила Илайн и выразительно посмотрела на нее. Флори моргнула первая, не выдержав. – Ты опекаешь Офелию не ради нее, а ради собственного спокойствия.

– Может, и так, – Флори нервно дернула плечами, – но по-другому не умею.

– А ты попробуй, вам двоим станет легче.

Тема была исчерпана, последняя возможность что-то добавить растворилась в их молчании, и Флори пришлось рисовать новое поле для разговора.

– Мы так ничего и не сказали ему. – Линии ее слов аккуратные, тонкие. Не называя имен, обстоятельств и самой правды, которую они принесли с собой вместо гостинца. Риз до сих пор не знал, что первый из переправленных безлюдей разрушило наводнение.

– Иди, – кивнула Илайн. – Я сама поговорю с ним.

Флори не возражала, зная, чем все обернется: бледным лицом, стеклянным взглядом, гнетущим молчанием, но уже в другой степени отчаяния. Илайн справится, найдет нужные слова и поддержит, в то время как сама Флори неспособна совладать даже со своими чувствами, что уж говорить о чужих.

Шагая в темноту тоннеля, она старалась не думать, что впервые оказалась здесь одна. Обратный путь занял у нее считаные минуты, словно пространство сжалось пружиной, вобрав в себя витки запутанных ходов. Взбираясь по лестнице, Флори ожидала, что ее встретит строгий взгляд Дарта. Она приготовила оправдательную речь, поэтому даже расстроилась, когда обнаружила, что библиотека пуста. Зато безлюдь сразу заметил ее возвращение и затрещал стенами. Видимо, эффект успокаивающей микстуры ослабевал, и настроение дома проступало все явст- веннее.

Сквозь этот шум прорезывался другой, более глухой и далекий. Выйдя в коридор, Флори поняла, что звуки доносятся с улицы. Через стеклянную мастерскую она прошла во внутренний дворик, где собралась веселая компания: Офелия и Нил играли в мяч, смеясь над неугомонным Бо, что норовил им помешать; Дес и Флинн резались в карты, расположившись на траве, и только Дарт, сидящий на ступеньках, молчаливо наблюдал за ними. По его одежде – графитовому костюму стародавнего кроя – Флори узнала детектива. Выдох облегчения сорвался с ее губ. Благоразумие и сдержанность этой личности смягчали острые углы переменчивого нрава Дарта, и разговаривать с ним было намного проще, чем с капризным безделушником или, того хлеще, неотесанным грубияном.

Флори опустилась рядом.

– Где пропадала? – спросил Дарт.

– А ты?

– Мотался по безлюдям, – ответил он не задумываясь. – Теперь твоя очередь.

Флори призналась, что ходила навестить Риза и провела Илайн через тоннели, и с удовольствием пронаблюдала, как Дарт хмурится: брови поползли к переносице, взгляд отяжелел, а с губ исчез всякий намек на улыбку. Но как бы он ни старался изображать строгость, лицо его оставалось добрым и мягким.

– Это опасно, – сказал он, и его слова почти пропали за окликом Офелии, которой вздумалось вовлечь их в игру.

– Флори, лови!

Она едва успела выставить руки вперед, защищаясь. Дохнув в лицо пылью, мяч отскочил от ее ладоней и покатился по земле, пока его не нагнал Бо. Офелия захохотала, умиляясь ловкости пса, и даже не поняла, что всерьез напугала Флори.

– А по-моему, у вас тут намного опаснее, – попыталась отшутиться она. Возможно, ее выдал дрожащий голос, судорожный вздох или напуганный взгляд, но Дарт понял, что на самом деле она почувствовала, и внезапный бросок мяча здесь ни при чем.

– Может, прогуляемся по окрестностям? – предложил Дарт. – Там, где потише.

Флори все еще злилась из-за минувшего разговора и не хотела так легко соглашаться, поэтому нашла предлог. Она собиралась сходить домой за одеждой для себя и Офелии, до сих пор щеголявшей в школьной форме. Сама Флори вернулась в Пьер-э-Металь с полупустым чемоданом: брюки и шляпу отдала Фран для маскировки, платьями откупилась от заезжих певиц, а порванную и испачканную в чужой крови одежду бросила на улице Марбра. Объяснять все это Флори не стала и непринужденно сказала, что ей нужно проверить дом и взять несколько вещей. Впрочем, сгодился бы любой предлог. Дарт поддержал бы и его, чтобы поскорее куда-нибудь исчезнуть вместе с ней.

Они ускользнули, оставив игроков в мяч и карты, точно два настоящих зануды, которым не было дела до пустых развлечений.

Покупая дом в районе под названием Цветочный грот, Флори была так очарована изящными балконами и уютным убранством комнат, что не проверила чердак. Его она обнаружила после переезда, во время масштабной уборки. За дымоходом пряталась узкая винтовая лестница из кованого металла. Кажется, бывшие хозяева дома забыли о ней, а потому оставили чердак нетронутым. Старый матрас, пыльный гобелен, свернутый в рулон, коробки с книгами, целый комод с мелким хламом внутри и двумя парами резиновых сапог наверху, а под самым потолком – подвешенные на веревках плетеные корзины, забитые сухими травами и ягодами.

Флори было жаль уничтожать картину чьей-то жизни, поэтому вместо того, чтобы расчистить пространство от чужих вещей, она нашла для них место и навела порядок. К ним добавились и ее воспоминания: старая одежда, мамина пряжа, папины чертежи и часть семейной библиотеки из Лима. Все это она спрятала на чердаке, чтобы прошлое не смешивалось с настоящим. Внизу бурлила новая жизнь, но Флори всегда могла подняться по лестнице, чтобы перебрать прочитанные отцом книги с заметками на полях, пересмотреть эскизы платьев, нарисованные вместе с мамой, и по маленьким проколам на бумаге вспомнить, какие из них висели на пробковой доске.

Она превратила чердак в памятник утраченной жизни, театр прошлого, где показывали старые сюжеты. Днем он освещался квадратным окошком с треснувшим стеклом, а с наступлением сумерек нуждался в лампе. Той, что была здесь, хватало на небольшой кусок пространства. Тьма не рассеивалась, а лишь отступала за пределы светового пятна, сгущаясь и скапливаясь по углам как пыль.

Пахло замшелыми деревянными перекрытиями и мокрым металлом. Здесь, под самой крышей, дождь был явственнее и ощутимее. Его частая дробь барабанила по кровле, изредка соединяясь с глухими раскатами грома. Гроза не стихала и к ночи только раззадоривалась, как хмельной, не трезвеющий в разгар гуляний.

Непогода заперла их в доме, подарила возможность поговорить, а они бездарно растрачивали время на молчание. Каждый делал вид, что занят. Взгромоздив лампу на комод, Флори возилась с неразобранными коробками. Пока она искала и складывала вещи, Дарт увлеченно разглядывал весь окружавший хлам, словно пытался решить головоломку, отделяя чужой скарб от того, что принадлежало новым хозяйкам.

– Извини за прошлый разговор, – вдруг произнес он. – Я вел себя как идиот.

Дарт не осмелился посмотреть на нее, и его слова прозвучали как откровение, адресованное самой темноте. Флори ждала, что сейчас он точно объяснит, где пропадал и какие важные дела решал. Требовать от него честных признаний было так же глупо и бессмысленно, как биться кулаками о скалу: скорее изведешь себя саму, чем проломишь камень.

В напряженной тишине разлились тяжелые раскаты грома, и стекло в оконной раме жалобно задребезжало.

– Флори? – Было в его голосе нечто такое, от чего ее сердце тревожно сжалось в груди. Она отвлеклась от коробок. – Я должен кое о чем спросить.

– О чем же? – тихо отозвалась она.

– Что на самом деле случилось в Марбре?

Флори замерла, чувствуя накатывающую волну тошноты. Она хотела сказать что-то непосредственное, пустое, – что угодно, лишь бы не молчать, но именно это и делала.

– Только не пытайся отрицать. Я знаю, что ты прячешь синяки на шее.

Неосознанно Флори поправила распущенные волосы, скрывавшие следы от пальцев, которые хватали ее за горло. Кто это был – Тодд или один из тех бандитов, – она не запомнила.

– И еще ты кричала во сне.

– Следил за мной? – попыталась пошутить она, но смешок выдался слишком нервным, чтобы сойти за веселье. Дарт принял ее слова всерьез и начал оправдываться:

– Вовсе нет. Услышал тебя среди ночи и заглянул в комнату. Хотел убедиться, что ты в порядке. Я даже порог не переступал.

– Каждому иногда снятся кошмары.

– Но остальные меня не волнуют.

Его лицо не дрогнуло: брови остались такими же нахмуренными, губы плотно сжатыми, линия челюсти напряженной. Дарт просил быть с ним честной, а она боялась прикасаться к этой правде. Держать ее в себе было еще хуже.

– Я чувствую, что тебе больно. – Его слова пронзили сердце иглой. Не той, что оставляет саднящие уколы, а той, что сшивает раны.

Флори отвернулась, прижав ладонь к губам, чтобы заглушить судорожный всхлип.

– Ты вся дрожишь.

Она испуганно поежилась, ощутив колючую ткань на плечах.

– Это не из-за холода. – Одним движением Флори освободилась от шерстяного пледа, накинутого на нее. Забота Дарта заставляла чувствовать себя слабой, а она такой не была. Не хотела быть.

– Извини, – глухо произнес Дарт, не уточнив, за что именно.

Он легонько коснулся ее руки, словно бы ставя точку в разговоре, и повернулся, чтобы уйти. Вот так просто. Без навязчивой опеки и вопросов, что стальными клещами пытаются вытащить правду.

– Спущу вещи и подожду внизу.

Она слышала его дыхание, шорох одежды и как он возится с коробками, нарочно медля. Рассохшиеся доски скрипнули под его ногами, и Флори вдруг осознала, что, если промолчит сейчас, уже никогда не сможет заговорить об этом.

– Не уходи, – сказала она, глядя на темный квадрат чердачного окна. Свет керосиновой лампы отражался в каплях на стекле и дробился на множество мерцающих огней. Среди них будто нарисованным пятном застыл размытый силуэт. – Спроси меня еще раз.

Отражение вскинуло голову и привычным для Дарта жестом взъерошило волосы.

– Что случилось в Марбре? – глухо повторил он.

– Мой ночной кошмар. – Это было вовсе не то, с чего стоило начать. Честность отвергает намеки, загадки, недомолвки и полуправды. Она попробовала снова: – Тодд. Я снова встретила его.

Колени задрожали, и Флори охватила такая усталость, что ей пришлось опуститься на пыльный матрас, брошенный на полу. Она села, прижав ноги к груди и обхватив их руками. А затем рассказала все от начала до конца. Про недели в приюте и обманку с письмом, позволившую выбраться оттуда; про глупый арест и ту ужасную ночь в камере, когда ей чудом удалось вырваться из лап Тодда. Про ромбовидные пуговицы и следящих, которых она боялась. Она надеялась, что отъезд Тодда все исправит: успокоит ее, сотрет прошлое. А он оставался в мыслях даже сейчас, после своей смерти, и продолжал мучить в кошмарах.

Договорив, Флори выдохнула, испытывая странное ощущение – ее будто вывернули наизнанку, как карман, и вытряхнули весь мусор. Пустота, очищение – она не знала, как это назвать.

Дарт по-прежнему стоял в дверном проеме – напряженный и натянутый как струна. Хотела бы Флори прочитать его мысли в ту секунду. О чем он думал? Что испытывал? Нашлось ли среди их чувств хотя бы одно совпадение?

Вопрос возник в ее голове внезапно, она даже не успела осмыслить его и тут же выпалила:

– Ты был на казни Элберта?

В глазах Дарта мелькнуло что-то тревожное, мрачное.

– Да. Лютены обязаны присутствовать.

– И что ощутил, когда осознал, что он мертв?

– Облегчение. Вместе с ним умерла моя ненависть к нему.

Флори прислушалась к себе и с отчаяньем спросила:

– Почему я не чувствую того же?

Он медленно подошел к ней и сел рядом.

– Потому что раны заживают по-разному.

Дарт коснулся ее плеча, и она невольно склонила голову, прижимаясь щекой к его руке. Непослушные пряди волос упали назад, обнажив шею, но Флори не стала их поправлять. Ей нечего скрывать и стыдиться.

– Что я могу сделать для тебя?

– Побудь со мной. И не пытайся утешить.

– Я рядом, – сказал он, сжимая ее ладонь, словно в доказательство своего присутствия и телесности. Больше не призрак, ускользающий от нее.

Лишь тогда Флори позволила себе заплакать – горько и бесстыдно, как маленький ребенок, захлебываясь от рыданий. Она не знала, как долго это длилось, но постепенно истерика стихла, оставив тупую боль в висках. Усталость от бессонных ночей разлилась по телу расплавленным металлом, а тот медленно стал застывать в мышцах, делая их невероятно тяжелыми.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал Дарт, когда последний всхлип сорвался с ее губ, и Флори послушно плюхнулась на матрас, выбив облако пыли.

По полу тянуло сквозняком – влажный воздух проникал на чердак через трещину в окне. Сразу же пробрал озноб, но шерстяной плед так и остался лежать на досках, похожий на кучу пепла. Кончиками пальцев Флори ухватила Дарта за рукав в немом приглашении составить ей компанию. На его лице мелькнула странная растерянность, будто в момент столкновения с чем-то необъяснимым, неправильным, и все же возразить он не посмел. Флори была благодарна, что ей не пришлось ничего объяснять. Она искала успокоения и обрела его рядом с Дартом, как и в тот вечер в саду, на празднике. Тогда они боялись даже прикоснуться друг к другу, а сейчас она, не задумываясь, нырнула к нему в объятия и закрыла опухшие от слез веки, наслаждаясь мгновением, когда монотонный шум дождя звучит глуше, чем стук Дартова сердца.

Сон опутал сознание, оставив в своем коконе редкие просветы реальности: прикосновения, дробный стук капель над головой и его нежный шепот, складывающийся в странное, отдаленно знакомое слово… Мысль ускользнула прежде, чем Флори разгадала его.

В ту ночь она спала спокойно и без сновидений, а очнулась в тех же объятиях, какими запомнила их. Окольцовывая ее плечи и смыкаясь на спине, руки Дарта обнимали так крепко, что любое неосторожное движение могло потревожить его сон. Она осторожно запрокинула голову, чтобы увидеть его лицо – безмятежное, совсем мальчишеское. Сложно устоять, чтобы не коснуться. Но едва она поднесла палец к губам, они изобличающе дернулись в ухмылке.

– Ты не спишь! – выпалила Флори. – Притворяешься.

– Позволяю тебе созерцать, – самодовольно проговорил Дарт. Ресницы дрогнули, брови причудливо изогнулись, но глаза остались закрыты. Его лицо ожило, и от былой безмятежности не осталось следа.

– Ты не картина в музее, – проворчала Флори, пытаясь скрыть смущение.

– А разве любоваться можно только картинами?

– Кто ты сегодня? – спросила она, почувствовав влияние какой-то личности. Он лениво приоткрыл веки, жмурясь от утреннего света. – Художник?

Дарт улыбнулся краешками губ, и Флори не смогла понять, угадала она или нет.

Он заворочался, устраиваясь поудобнее, невольно поморщился от того, что мышцы за ночь онемели. Она не знала наверняка, а могла лишь предполагать, что его тело чувствует те же тысячи мелких иголок под кожей, что и ее. Внезапно осознав, где она и с кем, Флори испуганно подскочила, хотя волноваться было не о чем: вся одежда осталась на них. Дарт попытался ее успокоить.

– Сейчас раннее утро. Никто не заметит нашего отсутствия. Скажем, что вернулись поздно из-за грозы.

Флори спешно отвернулась, пряча запылавшие щеки.

– Ты можешь чувствовать себя спокойно рядом со мной, – добавил он.

– Я чувствую.

На несколько мгновений они замолчали, заново привыкая друг к другу. Что-то изменилось между ними теперь, когда он знал всю правду о ней. Лишь в одном она так и не решилась признаться: что сегодняшняя ночь была самой откровенной в ее жизни. Это откровеннее, чем остаться без одежды, чем доверить обнаженное тело его рукам.

Безлюдь крепко спал, когда Дарт и Флори вернулись. Они тихонько проскользнули в дом и тут же наткнулись на Бо. Почуяв их раньше, пес уже поджидал у двери, нетерпеливо поскуливая и виляя хвостом с белой кисточкой. Флори присела, чтобы погладить Бо, и тот с радостью подставил голову под ладонь.

– Лучше задобрить его, чтоб никому не проболтался, – усмехнулся Дарт и отправился на кухню, надеясь подкупить свидетеля утренней кормежкой.

Не дожидаясь, пока другие обитатели дома застанут их, Флори подхватила коробку с вещами и прокралась в спальню, которую делила с сестрой. Офелия крепко спала, обняв подушку и закутавшись в одеяло.

Минувшая ночь выдалась холодной – с этого обычно начиналось угасание лета. Вначале вечера становились зябкими, а дожди – суровее и продолжительнее; затем гардероб начинал заботливо подсовывать платья с длинными рукавами. В одном из таких Флори спустилась на кухню, где уже никого не застала. Тогда она проверила внутренний дворик, но увидела там лишь пару плетеных кресел, потемневших и разбухших от влаги. После ночной грозы стеклянная мастерская еще больше напоминала аквариум. Застыв у прозрачной стены, Флори задумчиво созерцала двор, а потому не заметила, как рядом появился Дарт, и вздрогнула, когда он заговорил.

– Мой безлюдь медленно превращается в общежитие. – В его голосе слышалось нескрываемое раздражение.

Так он представил новость о том, что по соседству с хартрумом поселился Ризердайн. Неизвестно, что вызвало у Дарта больше негодования: появление нового постояльца или сомнительный выбор комнаты. Хартрум считался самым главным местом безлюдя, почти святыней, которую нужно чтить и оберегать. Даже лютен не позволял себе таких вольностей, в то время как столичный домограф легко обосновался под боком у хартрума. Это дико, неправильно, не по закону, – вот что читалось в глазах Дарта, сверкающих от злости. Какие бы мысли ни посещали его бунтарскую голову, но он оставался преданным и честным лютеном. Присутствие посторонних и их наглость вызывали в нем столько эмоций, будто раздражение безлюдя передавалось Дарту и вымещалось через него.

Это предположение казалось слишком надуманным, и все же Флори не спешила отметать его. Что, если микстуры Илайн не избавляли безлюдя от эмоций, а лишь переправляли туда, где они могли найти выход. Встречаясь с преградой, вода не исчезает, а стремится обойти ее, просочиться насквозь; она прибывает и скапливается, пока не обретет достаточно мощи, чтобы разрушить барьеры и вырваться на свободу. Возможно, в методике Илайн был один существенный недостаток: она не учитывала взаимосвязи лютенов и безлюдей. После реформы в поле зрения столичных инженеров остались только дома: Риз строил их, Илайн дрессировала. Но Пьер-э-Металь жил по другим правилам.

Флори вспомнила приступ Франко в зале суда: он стал задыхаться, когда его безлюдя охватил пожар. И раз его пример доказывал, что лютены связаны с безлюдями физически, то и эмоциональная связь наверняка существовала.

Из мастерской они переместились на кухню, чтобы приготовить завтрак, и вскоре запах еды привлек на кухню Деса. Оказывается, всю ночь он провел в доме, дожидаясь их, да так и уснул на кровати друга.

– Думал, ты разбудишь меня, когда вернешься, – сонно пробормотал он и уселся за стол. Дес и Бо имели немало общих черт: оба легко рассекретили их ночное отсутствие, но были готовы молчать за еду.

После быстрого завтрака Дес умчался в таверну, дабы проследить за подготовкой к вечеру. Судя по взволнованному голосу и хитрой ухмылке, он предвкушал нечто особенное.

– Сегодня выступает его любимая труппа, – пояснил Дарт, когда дверь за другом захлопнулась. – Кажется, он запал на солистку.

Флори рассеянно кивнула, занятая совсем другими мыслями. Она невольно возвращалась в сегодняшнее утро, желая насладиться воспоминаниями, пока они свежи и отчетливы, и чем дальше текло время, тем больше они становились похожи на сон.

Дарт и Нил полдня провозились во дворе, убирая последствия ночной грозы: дождь размыл землю у ограды и побил ветки глицинии. Упавшие соцветия напоминали огромных гусениц, и Бо лаял на них всякий раз, когда проносился мимо. Скача по лужам и оставляя в грязи отпечатки лап, он изгваздался так, что пришлось купать его в ванне, а потом отмывать и ее.

Пока одни обитатели безлюдя занимались домашними хлопотами, другие прозябали в библиотеке. Троица из Делмара держалась особняком, не посвящая в свои проблемы остальных. Впрочем, утаить планы им не удалось. У всех стен есть уши, а у безлюдя – еще и умение передавать услышанное. Поэтому вскоре Дарт знал, что на тайном собрании решают, как найти Лоурелла и безлюдя, пропавшего вместе с ним. Риз немного оправился после скверных новостей и снова воспылал надеждой вернуть себе Золотой дом. След его терялся в порту Марбра, где в последний раз видели баржу.

В ожидании новостей день тянулся нескончаемо долго. Флори сидела над одним из маминых недошитых платьев, которому не хватало воротника и пуговиц. Если бы не сестра, она не взялась бы за иголку, найдя себе более увлекательное занятие. Например, помогла бы Илайн, что хозяйничала на кухне, готовя новую порцию успокаивающей микстуры для безлюдя.

Когда с первого этажа донеслись голоса, Флори бросила шитье и, выскользнув в коридор, последовала к лестнице, откуда открывался вид на весь холл. Пол из черно-белой плитки напоминал игровое поле, а люди – застывшие на нем фигурки. У входной двери стояли Рин и Ризердайн, в паре шагов от них маячил Флинн, готовый вмешаться, если словесная перепалка друзей перерастет в драку. Илайн, привалившись плечом к дверному косяку, наблюдала за тем, как разворачиваются события. Весь ее вид как будто говорил: «А я ведь предупреждала». С самого начала она твердила, что Эверрайну нельзя доверять ценные экземпляры безлюдей, и оказалась права. Наводнение разрушило безлюдя, а теперь у них на глазах рушилась дружба домографов.

Все были напряжены и взволнованы – такими их и застал Дес. Ему хватило одного взгляда, чтобы заключить: вечер безнадежно испорчен и требуется срочная помощь в виде его остроумных шуток.

– В чем дело? Этот человек-туча снова омрачает горизонт? – бойко спросил он, похлопав Рина по плечу. Тот лишь прискорбно вздохнул, смирившись с незавидной ролью виноватого. Он не стал ввязываться в очередную перепалку с Десом, который лучился весельем и энтузиазмом: – Ладно, я готов подсластить ваши кислые лица.

В «Паршивой овце» было не протолкнуться. Сквозь белесые клубы табачного дыма мелькали силуэты стаканщиц, порхающих от стола к столу. Под грохот посуды и бренчание гитары велись споры, обсуждались сплетни и звучали искрометные шутки, вызывавшие раскаты смеха, точно сквозняками в таверну надуло грозу. В начале вечера разношерстная толпа мирно существовала под одной крышей, хотя стаканы пустели с такой быстротой, что истинный дух Хмельного квартала уже витал в воздухе.

Застоявшийся запах табака, алкоголя и вяленой рыбы вызывал тошноту, и Флори не отнимала от губ стакан с яблочным сидром. Не поддайся она уговорам, сидела бы сейчас в тихой комнате с шитьем, но желание отвлечься от переживаний привело ее сюда и усадило за стол вместе с такими же отчаянными беглецами.

Рину следовало оправиться после разборок с Ризердайном и провального визита к градоначальнику, которого не волновала судьба безлюдей. Илайн увязалась с ними, чтобы бороться со скукой, но пока бой развернулся в тарелке, откуда она брезгливо вылавливала жареный лук, испортивший ей аппетит. Дарт, облаченный в свой лучший костюм, задумчиво вертел в длинных пальцах пустой стакан.

Народ вокруг веселился, а их стол прозябал в беспробудном унынии. Дес, по чьей милости они оказались здесь, куда-то подевался и, кажется, заблудился в коридорах.

Стоило музыкантам появиться на сцене, как разгульная толпа засвистела и заулюлюкала. Пивные стаканы застучали по столу, в тавернах это было вместо аплодисментов. Лицо трубача показалось Флори знакомым, но за гримом было не разобрать черты. Зато двух девушек, чей выход встретили овациями, она узнала сразу, увидев на них свои платья. Габриэль с ярким гримом и сумасшедшей прической а-ля воронье гнездо была сама на себя непохожа, зато милашка Чармэйн сохранила свою естественность, лишь немного тронув золотой краской щечки-яблочки.

Она обладала кристально-чистым голосом, звенящим точно колокольчик, – таким бы исполнять баллады и романсы, но на этом много не заработать, а потому ее репертуар состоял из беззаботных и шутливых песен ради танцев. Мелодия оказалась настолько заводной, что Дарт каким-то чудом вытащил за собой Флори; поначалу она отнекивалась, но в конце концов сдалась. Они нуждались в безрассудном веселье, чтобы ненадолго забыться. Этот вечер был краткой передышкой, глотком воздуха перед опасным нырком.

Одна песня сменялась другой, не давая перевести дух, пока не выбила из головы все мрачные мысли. Когда музыка стихла – внезапно и, кажется, слишком быстро, Флори беспомощно ухватилась за плечи Дарта, чувствуя головокружение. Остановилось тело, но танец в нем еще продолжался: сердце отбивало бешеный ритм, кровь бурлила и пела в жилах, щеки пылали от жара. Она заметила, что за ними пристально наблюдают. Рин не скрывался, а, напротив, хотел, чтобы его предостерегающий взгляд заметили и верно истолковали. Флори отстранилась от Дарта и, пообещав вернуться через минуту, ускользнула прежде, чем он успел произнести хоть слово.

Пробравшись сквозь толпу, она вышла на улицу и с наслаждением вдохнула свежий воздух. Разгоряченные щеки покалывало от ночной прохлады, после безумных плясок на нее навалилось какое-то тупое оцепенение.

У таверн ошивались ушлые торгаши, предлагавшие купить кожаные кошельки, украшения и прочее, чем успели поживиться в Хмельном квартале. Один из карманников прицепился к ней точно клещ. Флори его не слушала и даже не поняла, какой товар ей пытались всучить.

– Кыш отсюда! – внезапно воскликнули рядом, и парень тут же исчез.

– Я и сама могла это сказать, – Флори сердито глянула на спасительницу.

– А со стороны казалось, будто сейчас в обморок упадешь, – усмехнулась Илайн и привалилась спиной к каменной стене таверны, едва не расплескав шипящую бурду из стакана, который прихватила с собой. – Я тут кое-что приметила, – продолжила она деловито. – Те музыкантши носят платья, как у тебя. Вот так совпадение!

– Это мои платья. Обменяла их в Марбре на билет до Пьер-э-Металя.

Илайн удивленно присвистнула и ничего не говорила, пока не опустошила стакан.

– Вы с Дартом красивая пара.

– Мы не пара.

– Ах да, – хмыкнула Илайн, – вас же трое: ты, Дарт и Протокол.

– Ну, хватит.

– Не ворчи. Я просто хотела сказать, что господин домограф переживает за вас.

– Пусть отменит Протокол – и обретет спокойствие.

Илайн покачала головой.

– И не надейся. Он служит системе и живет согласно ее правилам. У него тут уютный домик, а ты ждешь, что он его разрушит? Как бы не так.

Флори пристально посмотрела на Илайн. Она совсем не походила на ту, кого интересуют сплетни и танцы. С самого начала ее истинной целью был личный разговор с Эверрайном.

– С каких пор ты защищаешь его интересы? – прямо спросила Флори.

Темно-вишневые губы Илайн дрогнули, но не улыбнулись.

– Есть только один домограф, чьи интересы я защищаю. – Она гордо вздернула подбородок. – Риз хочет найти Золотой дом, но теперь ни за что не попросит помощи у Эверрайна и ничего не потребует взамен утраченного безлюдя. Я сделала и то и другое.

После ее исчерпывающих объяснений продолжать беседу было бессмысленно, и они вернулись в зал. Рин куда-то подевался, но в его отсутствие Дарт не скучал. Бесцеремонно присев на край стола, над ним нависла Габриэль. Видеть свое платье на другой было так же странно, как застать ее флиртующей с Дартом. Он держался отстраненно и до холодности сдержанно, отвечая ленивой полуулыбкой, и все же не мог побороть самовлюбленность художника, которому льстило любое женское внимание.

– И на пять минут оставить нельзя, – хмыкнула за ее спиной Илайн.

В памяти Флори всплыли обрывки томных речей Габриэль о прехорошеньком парне, которого она приметила на одном из выступлений в Пьер-э-Метале. В образе, описанном фразами из дамских романов, какие печатали бульварные газеты, Дарт едва угадывался, но теперь все стало очевидным.

Первым порывом было сбежать прочь, но назидательный тычок в спину от Илайн направил Флори к столу. Габриэль заметила ее издалека и, узнав в ней попутчицу, что грозилась проткнуть глаз ножницами, поспешила удалиться, выказав свое пренебрежение, хотя той до него не было никакого дела.

Несмотря на то что Флори старательно изображала безразличие, вопрос читался на ее лице.

– Она искала сестру, – сказал Дарт.

– И компанию на вечер, – добавила Илайн, подсев к ним, и пьяно хихикнула.

Продолжать эту тему не пришлось, потому что объявился Рин. Сетуя на то, что в «Паршивой овце» есть любое питье, кроме воды, он водрузил на стол трофей – пару стаканов с прозрачной жидкостью, обманчиво похожей на живительную влагу, однако резкий запах выдавал в ней какой-то губительный напиток.

От громкого шума и табачного дыма у Флори начало гудеть в голове. Лохматый тип за соседним столом требовал добавки и потрясал в воздухе пустым стаканом. С каждой минутой возгласы становились все визгливее и отчаяннее, как будто промедление грозило его жизни. Едва стаканщица Сола появилась в зале, обездоленный окликнул ее и подскочил на стуле от негодования, когда она промчалась мимо, даже не взглянув в его сторону. Вид у нее был растрепанный и чрезвычайно взволнованный. Лохматый продолжал возмущаться, пока к нему не подошла другая стаканщица.

Спустя пару минут перед ними нарисовался Дес, которого они не видели с начала вечера.

– И где тебя носило? – спросил Рин ворчливо.

– А ты по мне соскучился? – отшутился Дес.

Его выдали золотые блестки на скулах – случайные отпечатки краски, перекочевавшей с щечек Чармэйн. Только у нее был золотой грим.

Рин повторил монолог о питьевой воде, призывая хозяина таверны исправить упущение.

– Мой милый друг, – заявил Дес, одарив его ослепительной улыбкой, – боюсь, ты единственный, кто приходит в таверну, чтобы попить водички.

– А я как-то рассчитывала на лавандовый лимонад, – добавила Флори, вспомнив первый визит в таверну. Они дружно засмеялись, слившись с такими же развеселыми компаниями.

Смех резко прервался, когда их взгляды наткнулись на высокую мужскую фигуру, нависшую над столом. Хмуря рыжие брови, незнакомец таращился на Деса.

– Эй ты, костлявый, – окликнул его тип, ярый представитель удалых смельчаков, кого хмель толкает на подвиги. – Пока ты ржешь, моя сестра из-за тебя рыдает. Что за дела, псина ты блудливая?

С вытянутым от удивления лицом Дес обернулся, чтобы ответить грубияну, как полагается, однако, здраво оценив силы, оставил дерзкие шутки при себе.

– Простите? – только и смог выдавить он.

– Перед бабами извиняться будешь, а у меня с кретинами разговор короткий, – выпалил братец Солы и не преминул подкрепить слова делом. Он сгреб Деса за грудки и смачно швырнул прямо на стол. Посуда полетела во все стороны.

Флори испуганно вскрикнула. Илайн, угодившая под фонтан брызг, выругалась. Дарт бросился на помощь другу, пока тот не схлопотал еще. И только Рин, сохраняя невозмутимость, принял на себя роль переговорщика.

– Постойте. Давайте решим вопрос спокойно. Что у вас…

Договорить он не успел. Одним ударом в лицо ему отшибли все желание разглагольствовать. Рин опрокинулся назад и упал вместе со стулом к ногам галдящих зрителей, обступивших место действа.

Дарт, не раздумывая, полез в драку. Несколько пинков и ударов – и на грозном лице братца Солы появилась смятая гримаса боли. Вот тут и подоспели четверо его дружков, готовых почесать кулаки.

Пока зачинщик оправлялся от удара, один из его приятелей метнулся к Дарту, второй на подступах рухнул от подножки Рина, а два других остервенело кинулись к Десу, который растянулся во всю длину стола, словно ярмарочный карп. Не желая повторять участь фаршированной рыбины, он вскочил на ноги, умудрившись швырнуть в нападавших объедками. Вреда это не причинило, зато позволило выиграть пару секунд для маневра. Дес ловко подпрыгнул и повис на кованой люстре. Его попытались ухватить за ногу, но он подтянулся, а потом еще и лягнул в ответ. Хорошая вышла бы тактика, будь люстра предназначена для подобных трюков. Крепление не выдержало и оторвалось вместе с куском бруса. В последний момент Дес успел сигануть вниз, прежде чем вся металлическая конструкция с лязгом рухнула на пол, чудом никого не задев. Какой-то сердобольный зевака помог ему подняться, а затем толкнул обратно, в гущу драки.

К Десу ринулся разъяренный братец и тут же налетел на его кулак в перстнях, отчего удар получился сильнее, чем рассчитывалось. Из носа зачинщика брызнула кровь, и на помощь ему подоспели сразу двое дружков. Как бы отчаянно Дес ни сопротивлялся, в неравном бою ничего противопоставить не смог. От резкого удара он согнулся пополам и хрипло закашлял.

Неожиданно в драку вмешался неравнодушный зритель, разбивший стакан с пойлом об голову того, кто держал Деса, пока второй сыпал беспорядочные удары.

– Пятеро на троих нечестно!

Толпа поддержала его одобрительными возгласами.

Флори с ужасом наблюдала за воцарившимся беспределом. Стычки в Хмельном квартале считались неотъемлемой частью вечера и нередко заканчивались появлением следящих с дубинками, лупящими без разбора, лишь бы разогнать дебоширов. В такой бойне можно пострадать сильнее, чем в самой оголтелой потасовке.

Ненадолго она перестала следить за происходящим вокруг и поплатилась бы за невнимательность, если бы Илайн не оттащила ее. Через секунду на место, где стояла Флори, рухнул еще один «лишний» соперник, огретый стулом. Это уже Рин постарался. Теперь силы уравнялись, и зрители довольно заулюлюкали, предвкушая, что драка без перевеса на чьей-либо стороне продлится дольше. Гул толпы распалил ярость зачинщика, и тот с разбегу налетел на Деса, повалившись вместе с ним. Они сцепились, как уличные коты, и кубарем покатились по полу.

Дарт бросился их разнимать, увернулся от кулака, но пропустил удар в колено и упал как подкошенный. Наверняка противник заметил, что он прихрамывает, и воспользовался этим. Вне себя от гнева, Флори схватила со стола единственный уцелевший стакан и швырнула его мерзавцу в спину, не подумав, что цель движется, причем очень быстро и непредсказуемо. Стакан пролетел мимо и угодил в Деса, когда тот пытался подняться на ноги.

– Это женская солидарность? – спросила Илайн.

– Это моя криворукость, – пробормотала Флори, мысленно попросив прощения у Деса, который из-за внезапной атаки стаканом пропустил удар в челюсть.

Не успели зрители оправиться от неожиданного поворота, как случился еще один. Сквозь толчею прорвалась Сола с красным, опухшим от слез лицом. Белый кружевной чепец съехал набок, из-под него выбились светлые кудри.

– Хватит! Прекратите! – заверещала она, бросившись в гущу драки. – Вы же поубиваете друг друга!

Этого оказалось достаточно, чтобы усмирить пыл ее братца. Вслед за ним успокоились и его дружки. Дес остался лежать лицом в пол, тяжело дыша, Рин так и застыл со стулом в руках, а Дарт отпустил соперника. Все растерянно переглянулись, будто резко пробудились ото сна и теперь не могли понять, что происходит.

Тем временем Сола прильнула к брату, заботливо вытирая кровь с его лица кружевным чепцом.

По толпе прокатился возбужденный шепот. Прямо здесь, в стенах таверны, зарождалась новая сплетня о стаканщице, обманутой хозяином таверны. Даже фантазировать не пришлось: достаточно знать репутацию Деса и видеть Солу в слезах. Драки в Хмельном квартале случались хоть каждый день да по нескольку раз, но любовные перипетии не часто выносились на всеобщее обозрение. Этот вечер подарил и то и другое. Как в хорошей театральной постановке, в нем нашлось место и зрелищности, и драме, и неожиданной развязке. Вряд ли, когда Дес обещал яркое действо, он предполагал такой накал страстей.

– Пусть все знают, что ты – подонок и лжец! – воскликнула она с надрывом.

– В чем дело, Сола? – хмыкнул он, приглаживая взъерошенные волосы, будто сейчас непослушные пряди были его самой большой проблемой. – Ты же сама хотела, чтобы я…

От необдуманных слов его спас Дарт, нашедший способ разогнать зевак.

– Господа, вернемся к нашим стаканам, пока пиво похоже на пиво!

– Не будем портить впечатления от вечера, – поддакнул Рин, найдя, наконец, применение своим навыкам переговорщика.

Дес коротко гикнул за его спиной и демонстративно отряхнул одежду, намекая, что он уже набрался впечатлений, затмить которые вряд ли получится. Зрители начали расходиться по местам, как вдруг Сола решила довершить дело хлесткой пощечиной. Звук оказался ошеломляюще звонок. Оцепенев от изумления, Дес захлопал глазами и, кажется, впервые покраснел от стыда, но даже это не могло скрыть багряный след от пятерни, отпечатавшийся на щеке.

Дарт метнулся к другу и поволок его прочь от любопытных взоров, злых языков и смешков. Остальные последовали за ним без приглашения.

Впятером они ввалились на кухню, прервав горячее обсуждение работников. Все как один замолчали и столбами застыли перед хозяином. Кухарка Лу распорядилась принести колотого льда и чистые полотенца, чтобы приложить к ушибам. Ее подопечные засуетились, точно муравьи, натащили все, что нужно, а после исчезли, дабы заняться уборкой зала.

Немой вопрос повис в воздухе – жарком и тягучем как патока. Дес обвел взглядом собравшихся и обреченно вздохнул, смирившись с тем, что придется объяснять, из-за чего весь сыр-бор.

За кулисами Сола застала его с Чармэйн, приняв их поцелуй за предательство, хотя Дес не клялся ей в любви и не давал обещаний. То, что для него было мимолетным увлечением, влюбленная Сола считала многообещающим началом романа.

Флори скрутила лед в полотенце, хотя холодные компрессы уже не могли исправить ситуацию. Один краше другого, пострадавшие сидели в рядок, по убыванию травм: Десу разбили губу и нос, у Дарта была рассечена бровь, а под правым глазом Рина ярким цветом наливался синяк. Илайн смотрела на них как на малых детей, сочувствуя их глупости.

Ненадолго все замолкли, погруженные в свои мысли. Затем Дарт мрачно изрек:

– Такой костюм испоганили, гады.

– Уверен, твое шмотье обойдется дешевле, чем куча разбитой посуды и мебели, – парировал Дес.

– Хорошо, что я сходил на прием сегодня, – пробормотал Рин. – Иначе бы пришлось светить фингалом перед градоначальником.

– Тебе все равно отказали. – Дес дернул плечами. – Какая разница?

– Так меня хотя бы выслушали.

– Сомнительное достижение, Эверрайн, – поддела его Илайн.

– Индюка тоже слушали, прежде чем бросить в котел, – подхватил Дес, возвратившись к привычному образу шута.

За этим он прятал все остальные, сколько-нибудь уязвимые чувства. Как нарочито яркие заплатки на одежде, его шутки скрывали за собой то, что не предназначалось для чужих глаз.