Тер Алексей Батин, Лекс.

Это был тот самый нокаутирующий удар, которого не видишь, пока не окажешься на полу. Сопротивляться было поздно и бессмысленно.

Я только что закончил гонять группу первокурсников на полосе препятствий и наслаждался приятной мышечной усталостью. Со студентами-боевиками было поинтереснее, чем с артефакторами — те хлюпики даже десять кругов толком пробежать не могли. Я старался помнить, что деточки учатся на гражданке, а не в приграничной военной академии, которую я когда-то окончил. Вот там было весело.

В дверь спортзала вошли трое. Сзади, перекрывая выход, чётко печатали шаг двое громил в униформе царской гвардии. А впереди семенил дрожащий от страха чиновник в очках. Он вцепился в кожаную папку, как в свой единственный щит. Интересно, нервы не в порядке или моя репутация его так напугала?

— Уважаемый тер Батин, — голос визжал, как затупленная пила. — Вы… э-э-э… проигнорировали церемонию бракосочетания. Уведомления рассылались царской канцелярией три месяца назад. Каждый маг мужского пола до достижения тридцати двух лет обязан пройти обряд в храме для стабилизации дара…

«Знаю я, чёрт побери!» — яростно пронеслось у меня в голове. Конверт с гербовой печатью приходил. Я тогда возился с новым заклинанием щитовой защиты для третьего курса. Сунул эту дрянь в ящик стола с мыслью «разберусь на днях», но не случилось. Я отлично умею забывать обо всём неприятном.

Теперь «на днях» наступило. Не нашёл себе пару сам — получай ту, что выдало государство. Логика железная: дару нужна стабилизация. Если холост значит это нужно исправить, а твои личные предпочтения — никого не волнуют. Скорее всего, меня ожидала какая-нибудь юная аристократка из обедневшего рода. Богатых невест с сильной магией разбирают ещё в колыбелях. Что ж, даже лучше — будет менее заносчивой.

— …В случае сопротивления воле Царя, — чиновник, набравшись смелости, повысил голос, пытаясь придать себе значимости, — вы будете доставлены в храм под стражей и обязаны оплатить штраф в размере…

Его слова долетели до меня сквозь гул собственного раздражения. Пять тысяч… Недельное жалованье старшего инструктора Академии. Мелочь, но сама мысль, что мне придётся платить из-за этой клоунады, вызывала прилив ярости. Где-то глубоко внутри закипал гнев — на систему, на свою забывчивость, на эту унизительную ситуацию.

Я медленно повернулся к нему спиной, демонстративно потянулся, заставив мышцы спины и плеч играть под мокрой майкой. Пусть видит, с кем имеет дело — не с каким-то писарьком.

— Хватит трепаться, — я обернулся и обрезал его ровным, командирским тоном, глядя куда-то в район переносицы. — Не собираюсь драться с царскими гонцами. Это дурной тон. Имейте в виду, в храме в потной тренировочной форме не появлюсь. Нужно съездить переодеться. Или вы хотите, чтобы ваша невеста увидела жениха в таком виде?

Чинуля сглотнул и побледнел. Он, видимо, представил себе гнев высокопоставленных особ из Канцелярии, если церемония будет омрачена «неподобающим видом жениха». Он нервно кивнул громилам, и наш маленький, но впечатляющий кортеж двинулся к выходу. Краем глаза заметил, как у стены застыли, разинув рты, несколько моих студентов. Отличный спектакль, деточки. Записывайте, как не надо планировать личную жизнь.

«Вернусь, проверю, как вы отработали удар», — крикнул студентам на прощание, чтобы не расслаблялись.

Дорога до моего дома заняла минут пятнадцать. Я молчал, глядя в окно магомобиля. Громилы, оказавшиеся на удивление адекватными парнями, тоже не возникали. Чиновник пытался что-то бубнить про «великую честь» и «служение царю», но я его не слушал. Внутри всё клокотало. Эта принудиловка меня злила. Я привык сам принимать решения, сам нести ответственность, а тут — как мальчишку, под конвоем к алтарю. От этой мысли кровь стучала в висках. Я туда совершенно не стремился, но с закон неумолим. К счастью, как строить отношения с женой после свадьбы, он указать не мог.

Дома я не стал тянуть время. Скинул вонючую форму, с наслаждением принял ледяной душ, смывая с себя пот и липкое чувство досады. Для этого радостного мероприятия выбрал классический тёмно-серый костюм. Ткань мягко облегала тело, не стесняя движений. Костюм сидел безупречно, несмотря на рельеф мышц, на который пускали слюни местные академические барышни. Я покрутился перед зеркалом — да, вид приличный. Ёжик тёмных волос вопросов не вызывает, серо-голубые глаза смотрят холодно и безразлично, а внутри — спрессованная ярость, которую удалось засунуть куда-то глубоко — никто не увидит. Жених готов.

Обычно на меня смотрели восхищённо. Наверняка и эта глупышка, которую мне хотели всучить, обомлеет от такой удачи. Ну что ж, сыграем в эту игру на своих условиях. Выделю ей комнату, буду платить содержание, а дальше — живи, как знаешь. Не пересекаться мы точно не сможем, но ограничить общение — запросто. Договоримся не мешать друг другу — проблем не предвидится.

Я привычно прижал ладонь туда, где был шрам на рёбрах — старый подарок от северного боевого мага. Вот где были настоящие проблемы. Там гнев был уместен и выливался в потоки магии. А это… просто небольшая бюрократическая неприятность.

В конце концов, брак — не приговор и не контракт на службе — просто ещё одна бумажка. Не повод отказываться от холостяцкой вольницы. Я в это верил. Почти.

«Ну что, невеста, — мысленно бросил я в лицо своему неизвестному «наказанию». — Поглядим, ради чего меня лишают свободы». Я резко дёрнул душивший меня галстук и вышел из спальни.

— Поехали. Сыграем эту комедию до конца.

Свита двинулась за мной.

***

Тера Ева Громова.

Почему я до сих пор не замужем? Да не очень-то хотелось. А может дело в горбатом носе и давнем решении накостылять парню, который мне нравился. Не совсем правда, но звучало убедительно. Большинство охотников до чужих секретов это объяснение устраивало.

Насчёт накостылять… Как-то сын соседей, Григорий Герц, забрёл в наш сад и с видом хозяина жизни заявил мне, что сиротку да с таким носом даже из жалости замуж не возьмут.

Едва он открыл рот, я поняла мудрость фразы: «Молчанье — золото!» Симпатия испарилась. Осталось только желание поставить на место.

«Ты что ли жалеть собрался, калечный?” — презрительно бросила я.

Он покраснел, как рак, и отступил на шаг. Мой кулак, привыкший к деревянным манекенам, уже чесался дать ему практический урок вежливости. Среди тер нашего круга это сочли бы моветоном, а мне всегда была больше по душе прямота. Зачем тратить слова, когда можно одним точным ударом расставить всё по своим местам?

Вот и родители меня поддерживали. Мама, бывало, вздыхала, глядя на мои разбитые в кровь костяшки, но потом крепко обнимала и шептала: «Я знаю, ты просто не могла иначе. Главное, чтобы ты со своей правдой не осталась одна», а папа тайком подмигивал.

Потом случился гололёд. Экстренное торможение на мосту. Неисправное ограждение. Река. Конец.

Конец моего мира, пахнущего папиными магическими фолиантами и мамиными букетами сушеных полевых цветов. Осталась только пыль на полках и тихий дом, который молчал так громко, что звенело в ушах.

Меня взяла к себе двоюродная бабушка, Римма Марсельевна. Пока выговоришь, язык сломаешь, поэтому я её называла бабушка Римма. Она была не против. Всё-таки родной человек. Бабуля единственная не смотрела на меня с жалостью, а просто ставила на стол тарелку с дымящимся борщом и говорила: «Ешь, солдат. Пока едим — живы».

У бабушки Риммы были кое-какие сбережения. На жизнь хватало, но не на выход в свет. Это стоило очень дорого — придворные балы, драгоценности, платья от столичных кутюрье… Индустрия по продаже невест считала меня бракованным товаром без ценника.

Не было у меня денег. Почти все наши средства папа вложил в «одно очень перспективное предприятие». Даже дом заложил. Сразу после смерти родителей к нам приходил один скользкий тип, пахнущий дорогим табаком. Он сокрушался, заверял в том, что ему очень жаль, но в глаза не смотрел. Лопнуло предприятие. Плакали наши денежки. Я была убеждена, что нас надули, но четырнадцатилетняя девушка и немолодая женщина мало, что могут доказать.

Мы могли бы наняться на какую-нибудь фабрику, но гордость, та самая, что сломала Гришке нос, не позволяла. Гордость и дар, который требовал применения, а не рабского труда. Переехав к бабушке Римме, я задумалась.

Найти жениха среди аристократов не выйдет. Теры предпочитают девушек красивых, да с приданным, со связями.

У меня же ни того, ни другого, ни третьего. Всё портил нос и мое нежелание лепить сладкую улыбочку ради сомнительной чести стать украшением чьей-то гостиной.

И однажды, смотря в потолок своей комнаты, я приняла решение. Возможно, на него повлияла обида на Гришку, но тогда мне оно казалось единственно верным. Да, собственно, таковым и оказалось.

Если я не вписываюсь в мир рюшечек и сплетен, то и пошёл он лесом. Не очень-то и хотелось.

Меня больше привлекали люди, которые ценят силу, выносливость и умение постоять за себя. Мир, где удар кулака значит куда больше, чем взмахи веером и колкость, сказанная за спиной.

Я поступлю в Военную академию. Там курсанты на полном государственном обеспечении. Меня будут учить, кормить, одевать. Буду жить в общежитии и носить форму. Стану сильной и плевать на нос. Дар подходящий у меня есть — боевая магия, как у папы. Он, наверное, гордился бы мной, а может, и нет, но выбора у меня тоже не было.

Так и сделала — как только исполнилось пятнадцать, подала документы. Бабушка Римма не смогла меня отговорить. Она только вздохнула, погладила меня по волосам — редкое для неё проявление нежности — и сказала: «Смотри, внучка, не сломайся. Наша порода крепкая, но и у стали есть предел».

Как училась — отдельная история, но я заставила однокурсников себя уважать. Пришлось расквасить пару носов и сломать (не всерьез, конечно) руку одному слишком настойчивому ухажеру, прежде чем ко мне начали относиться как к бойцу, а не как к бабочке, случайно залетевшей в их суровый мир мужчин. Вот так-то, мальчики.

После выпуска служила год на границе, получила звание сержанта, отточила навыки в настоящих стычках с контрабандистами и научилась чуять опасность за версту.

А недавно руководство родной Академии слёзно просило занять пустующую должность препода по физподготовке и стать куратором первого курса. В письме было что-то про «стойкость духа» и «пример для подражания» — прочитала по диагонали, чтобы уловить суть и решила согласиться. Возвращение в Альма-матер в новом статусе — неплохая возможность посмотреть в глаза тем, кто когда-то сомневался в моём выборе.

И вот сейчас, когда те перваки перешли на второй курс, и в их глазах читалась не влюбленность, а здоровое уважение, смешанное со страхом, меня опять назначили куратором новичков.

Только я приступила к дрессировке, меня выдернули, чтобы уладить формальность со стабилизацией дара — двадцать один стукнуло недавно. Не выбрала «принца» — получите по разнарядке. Не нравится? На склад других не завезли, извиняйте.

Досадно. Такую тренировку сорвали. Я как раз собиралась ввести новый комплекс силовых упражнений, который должен был отделить мужчин от мальчиков. Ладно. Разберусь с этим и свободна. Это просто ещё одно препятствие на полосе. Нужно перепрыгнуть и бежать дальше.

Переодеваться не стала, больно много чести. Кого мне там подобрали? Какого-нибудь аристократика. Манерного хлыща, который даже простую тренировку вряд ли выдержит наравне со мной.

Получу брачную татуировку и разбежимся. Он к своим любовницам, я — дрессировать пацанов. Мои мальчишки куда интереснее, чем любой заносчивый тер, которому папаша купил должность, а моя нынешняя жизнь точно поприятнее, чем у тамошних богатых тер. Просиживать в гостиных, разговаривая о погоде и делясь последними сплетнями — это не для меня.

Я готова. Отправляемся.

Тера Ева Громова.

К письму с тем самым «приглашением», больше смахивающим на ультиматум, прилагались две капсулы для телепортации. Ну хоть за это спасибо царской канцелярии. Конечно, поезда с магическим двигателем ездят быстро, но нет у меня лишних суток на дорогу в оба конца. Всё-таки расстояние не шуточное.

Наша академия вгрызлась в скалы на самой границе с северными землями, где ветер так и норовит стащить с тебя одежду вместе с кожей, а центральный храм приютился в южном городе, в Ростове-на-Дону. Почему именно там?

От старослужащих слышала байку. Нынешней царице во время одного визита так приглянулись местные сады и южный климат, что двор решили пересадить на новую почву. Ну а за царской фамилией потянулись все госслужбы — куда им деваться.

В общем, я отправлялась туда, чтобы царская канцелярия раз и навсегда поставила в моём деле жирную печать: «дар стабилизирован», и отстала с этими проверками. Отчиталась — и свободна. Если я буду постоянно отлучаться по таким идиотским поводам, курсанты совсем разленятся. Они и так на первом курсе думают, что шпагат — это когда шпагой машешь. Не хочу, чтобы безалаберность, взращённая моими прогулами, когда-нибудь стоила им жизни на границе. Виновата в этом буду я. Моя совесть такого не простит.

Ладно. Хватит лирики. Дело сделано — и забыто. Раздавила одну из капсул переноса в ладони. Тонкое стекло поддалось с тихим хрустом. Краткий миг не самых приятных ощущений, примерно как после пропущенного удара в челюсть, и я на месте.

Площадь перед главным храмом государства Российского — мой пункт назначения. Величественно, ничего не скажешь. Мрамор так и лоснится на солнце, фонтаны бьют, голуби жирные вальяжно расхаживают. И пахнет не потом, а дорогими духами и выпечкой. Прямо как на открытке. Только я здесь, как грязь на парадном мундире.

Зашла внутрь. Прохлада, гулкие своды и запах ладана, от которого почему-то щемит в груди.

Взгляд сам по себе, по привычке, начал тактическую оценку. Высокие колонны — хорошие укрытия, плюс можно забраться на карниз магу-снайперу. Слишком много мрамора — плохо. Осколки при попадании будут лететь смертоносные. Пространство центрального нефа простреливается насквозь — для обороны не годится, только для засады или быстрого прорыва. Главные входы — очевидная ловушка, а вот те узкие арки в стенах, вероятно, ведут в служебные помещения или к черным ходам. Надо запомнить. Широкие лестницы. Неудобно, при штурме ноги подводят, спотыкаешься о ступеньки. И слишком много витражей. Красиво, да, но одна шальная боевая сфера — и вместо окон будет дождь из цветного стекла. Поверьте, не лучшая погода.

На меня косились с брезгливой опаской — как на боевую собаку в парадной зале: вроде и своя, а погладить рука не поднимается. Наверное, «свадебное платье» не понравилось. Плевать. Пусть смотрят на мою поношенную форму, чем я буду красоваться в шелках, чувствуя себя переодетой обезьяной.

Пришла, стою, оглядываюсь — ищу в этой толпе нарядных павлинов своего «суженого». Должен же он как-то выделяться, раз уж его Величество лично свёл нас вместе. Подбегает ко мне взъерошенная девочка-служка, вся в бантиках, и лепечет про «непредвиденную задержку» и «не угодно ли чашечку кофе».

Чай. Ненавижу кофе — от него в горле першит, а голова тяжелая, как после ночного дозора.

А жених — тот ещё свинья. Даже вовремя явиться не соизволил. Отлично начинает наш «счастливый союз». Я тут время теряю, а он, небось, ещё пятки чешет перед зеркалом. Дурак.

***

Лекс.

Дорога до храма прошла в молчании. Слишком быстро, чтобы я успел успокоиться и смириться. Магомобиль, громилы, трясущийся чинуля — весь этот цирк никуда не делся, как бы мне этого ни хотелось. Сказал же, что не побегу. Видимо, у них приказ доставить меня до места. Жалко пацанов — работа у них идиотская.

Храм, как и ожидалось, лоснился от помпезности и золота. Толпа разряженных болванов, улыбки до ушей, пустые глаза. Все эти светские ритуалы всегда напоминали мне подготовку к параду — много шума, блеска, а сути ноль. Я прошёл сквозь толпу, не задерживая взгляда. Где-то здесь должна была торчать моя «счастливица», вероятно строя из себя скромницу и планируя как получше использовать мой бюджет.

Внутри нас перехватила какая-то нервная дамочка, чуть не сияя от облегчения, что жених не сбежал в последний момент. «Тер Батин, пройдите сюда. Ваша очередь.»

Каждый шаг давался с трудом. Словно на эшафот.

Зал для обряда оказался погружен в полумрак. Умно. Лучше не видеть лицо того, с кем тебя спутывают навеки. Рядом возникла тень — невеста. Рассмотреть что-либо было невозможно, да мне и не хотелось.

Служитель быстрым движением защелкнул на запястье холодный металл брачных браслетов. Замочки исчезли с тихим щелчком. Помолвка. Великий момент.

Сам обряд пролетел мимо меня. Голос служителя был монотонным, как гудение магического двигателя. Я отключился, уйдя в себя, в ту самую спрессованную ярость, которая никуда не делась.

Выдернула меня обратно лишь ослепительная вспышка и звон, от которого заложило уши. Браслет испарился, а на коже остался причудливый узор — та самая царская печать на моей несвободе. Зато за дар можно больше не опасаться.

«Магия благословила ваш союз. Ваши дети будут очень сильными магами», — прошептал служитель и растворился в темноте. Дети? Отлично. Подрастут — будет у нас команда. Мечта, а не жизнь.

Нас вывели не в общий зал, а в небольшую, ярко освещённую комнату. Для «первых мгновений новой жизни наедине». Очередная слащавая традиция, рассчитанная на влюбленных болванов.

И вот тогда, при ярком свете, я наконец разглядел ту, что получил по разнарядке от государства.

Передо мной стояла не изнеженная аристократка, не бледный дрожащий цветочек. Это была женщина в камуфляже, с плечами бойца и стойкой, говорящей о привычке к рукопашной. На ногах — грубые военные берцы на толстой подошве. Лицо... симпатичное, с сильными чертами и лёгкой горбинкой на носу, глаза серые, жесткие, темно-русые волосы скручены в удобный пучок на затылке.

Тера Ева Батина.

Казарменный подъём в пятом часу был благословением. Никаких тебе томных взглядов, шёпота за спиной или необходимости поддерживать светскую беседу. Только холодный гранитный пол под босыми ногами, резкий предрассветный воздух, врывающийся в распахнутое окно, и сонное бормотание дежурного с нижнего этажа. Мой мир. Чёткий, простой и предсказуемый. Я никому не стала говорить о смене фамилии. Это моё дело. Для всех я по-прежнему сержант Громова. И точка.

Пока курсанты с трудом отлипали от коек под оглушительную трель дудки сержанта Иванова, я уже была на плацу. Вторая кружка крепкого чая согрела изнутри, разгоняя последние остатки дремоты. Не кофе. Никогда не пью кофе. Чай — напиток солдата. Бодрит, не дёргая нервы.

Новый комплекс. Наконец-то. Сегодня день икс.

К шести утра первый взвод уже стоял передо мной, выстроившись в ровную шеренгу. Лица бледные, под глазами синяки от недосыпа, но спины выпрямились, едва мой взгляд скользнул по строю. Виден прогресс. Мышечная масса начинает нарастать, движения стали собраннее, исчезла детская размашистость, но этого мало. На границе их не будут жалеть.

— Кто объяснит, — ровным голосом задала я вопрос, — для чего боевому магу, способному вызывать огненные шторма, уметь подтягиваться?

В строю повисла напряжённая тишина. Один смельчак, рослый парень с упрямым подбородком, рискнул выкрикнуть:

— Для общего развития, товарищ сержант!

Глупый ответ. Я подошла к нему почти вплотную. Он сглотнул, но взгляд не отвел. Молодец.

— Для того, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — чтобы когда проклятый северный ветер выдует из тебя всю магию, как из дырявого мешка, и замёрзшие пальцы не будут слушаться, ты мог на одних руках удержаться на карнизе, пока вражеский патруль не пройдёт под тобой. Понял?

— Так точно! — в его глазах мелькнуло понимание. Хорошо.

— Сегодня, — объявила я, поворачиваясь ко всему строю, — мы будем учиться не умирать. Разминка. Десять кругов. Бегом!

Они рванули с места, тяжёлые берцы застучали по утоптанной земле. Я наблюдала, заложив руки за спину. Дыхание у большинства сбилось уже на третьем круге — слабо — но они бежали, зная, что отстающих ждёт дополнительная, ещё более изматывающая нагрузка. Я никогда не ору. Это бесполезно.

После разминки — новый комплекс. Я вывела их на специально подготовленный участок полосы препятствий. Грузовые манекены из мешков с песком, весом от пятидесяти килограмм.

— Задача — переместить груз из точки А в точку Б. Магию не применять. Только мышцы и голова. Время ограничено.

Они смотрели на мешки с недоумением, почти с обидой. Они — маги, элита, а тут — носилки, волокуши, работа в паре. Первые попытки были комичными и беспомощными. Двое пытались поднять манекен за несговорчивые «конечности», роняли его, чуть не придавив себе ноги.

Я не вмешивалась. Скоро они начали соображать. Один крикнул: «Так, давай схему! Ты — левый угол, я — правый. Сзади подталкивай!» Я усмехнулась. Растут.

Потом был рукопашный бой. Отработка сценария «магия истощена, враг близко». Я прошлась между парами, скользя, как тень. Одному поправила стойку, легонько ткнув ногой в подкашивающееся колено. Другому показала короткий, жёсткий захват, чтобы выбить оружие. Мои движения были экономны и точны. Я не демонстрировала свою силу — преподавала урок эффективности.

Когда уставшие, промокшие от пота и грязи курсанты уже едва стояли на ногах, дала команду «Вольно». Они, тяжело дыша, рухнули на землю.

— Завтра, — сказала я, и все двадцать пар глаз уставились на меня, — будет сложнее. Ваш противник не будет ждать, пока вы восстановите силы. Сейчас — на растяжку и в столовую. Сержант Иванов, проследите, чтобы все поели. Мясо и гречка. Не давайте им налегать на сладкое.

Иванов, старый служака, с лицом, высеченным из гранита, кивнул. Он понимал. Забота о подчинённых — это не сюсюканье, это обеспечение боеготовности вверенного тебе подразделения.

Пока они ковыляли к казармам, я осталась на плацу. Подошла к тому самому манекену, с которым они так долго возились. Взяла его одной рукой, примерилась, и рывком закинула себе на плечо. Песок затрещал внутри мешковины. Вес был приятно знакомым. Пронесла его до конца полосы, бросила на место. Мышцы ответно гудели, но это была приятная усталость. Та, после которой спится крепко и не снятся глупые лица с недоумением из позавчерашнего храма.

Я смахнула со лба прядь волос, выбившуюся из тугого пучка. Ветер с границы принёс запах хвои и влажной земли. Здесь я была на своём месте. Здесь всё просто: ты либо силён, либо мёртв. Либо учишь их выживать, либо хоронишь.

«Главное, чтобы ты своей правдой не осталась одна». Мамин шёпот отозвался в памяти эхом.

Я посмотрела вслед моим устало плетущимся «мальчишкам». Нет, мама. Одна я не осталась. У меня есть двадцать причин просыпаться в пятом часу и быть заразой-инструктором. Это куда лучше, чем любое «счастье» из царской канцелярии.

***

Курсанты .

После изматывающей тренировки, когда взвод, обливаясь потом, брел к душевым, двое самых догадливых курсантов, Петров и Селезнёв, притормозили.

— Слышал, — шепотом начал Петров, оглядываясь на удаляющуюся спину инструктора, — она позавчера уезжала. На целый день. Говорят, в столицу.

— И что? — буркнул Селезнёв, вытирая лицо рукавом гимнастёрки. — У всех бывают дела.

— Дела... — усмехнулся Петров. — Мой двоюродный брат служит в канцелярии. Так вот, он говорит, что в тот день как раз была массовая церемония по той самой... программе. Стабилизация дара, всё такое. И она была в списке. Он видел.

Селезнёв замер. До него постепенно доходил смысл сказанного.

— Ты хочешь сказать, что сержант Громова... — он не решался договорить.

— Ага. Она теперь... замужем. — Петров выдохнул это слово с почти суеверным ужасом.

Они молча представили себе человека, который смог стать мужем их инструктора. Воображение рисовало то гору мышц с лицом гориллы, то древнего мага-отшельника с седой бородой до пояса.

Тер Батин.

Возвращение в Академию магических наук после храма напоминало отступление после неудачной разведки. Ты цел, формально миссия выполнена, но внутри всё перевёрнуто и горит от унизительного осознания провала, которого не должно было случиться. Я вышел из казённого магомобиля у ворот, кивнув своим молчаливым «проводникам». Они уехали, а я замер на мгновение, втягивая в лёгкие знакомый запах скошенной травы, магической пыли и вечного камня старинных зданий. Мой мир. Предсказуемый, структурированный, подконтрольный.

Первый и главный пункт — спортзал. Студенты не должны были видеть ни тени сомнений, только железную уверенность, граничащую с безразличием. Это было моей лучшей бронёй.

«Вернусь, проверю, как вы отработали удар» . Мои же слова, брошенные на прощание, стали маяком. Хорошо. Хотя бы здесь всё останется по-моему.

Зал встретил меня звоном дерева и сдавленными возгласами. Первокурсники, мокрые от пота, всё ещё лупили по манекенам. Увидев меня, они застыли, как вкопанные, в немой позе приветствия.

— Вольно, — отрубил я, скидывая пиджак на ближайшую скамью. Плечи сами собой расправились, спина выпрямилась — отработанная годами командирская выправка. — Показывайте, чего достигли за время моего отсутствия. В парах. Боевые комбинации.

Они засуетились, но быстро нашли пары. Я прошёлся между ними, холодным, оценивающим взглядом сканируя каждое движение. Техника была неровной, но виден был прогресс. Перспектива моего возвращения сработала отлично.

— Колено, Фёдоров! Деточка, ты что, танцуешь? Это удар на поражение, а не реверанс! — мой голос жёстко прокатился по залу. — Ещё раз. И пока не получится, не отходим.

Студент покраснел, но собрался и выполнил приём почти безупречно. Я кивнул, уже переведя взгляд на следующую пару.

Эта работа — физическая, конкретная, требующая полного погружения — была глотком чистого воздуха. Здесь не было места мыслям о храме, о её взгляде, о том, как легко она вычеркнула меня из своего уравнения. Здесь был только я, мои знания и двадцать парней, которые должны были научиться выживать. Хоть и гражданская академия, но всё-таки… Здесь я был богом.

Занятие длилось ещё час. Я ловил себя на том, что вкладывался в него даже больше обычного, будто пытался доказать самому себе, что эта реальность — настоящая, а та, с браслетом и безразличной терой в камуфляже — всего лишь дурной сон. Когда прозвенел звонок, и студенты, выдохшиеся, но довольные, поплелись к душам, ко мне подошёл староста.

— Тер Батин, вас просил зайти тер ректор. После занятий.

Рома. Естественно. Кому ещё было дело до моих личных дел? Коротко кивнул: «Понял».

Спортзал опустел. Я остался один среди тишины, нарушаемой лишь гулом вентиляции. Приятная мышечная усталость гудела в теле. Под ней, в самой глубине, сидело неприятное, ноющее чувство — будто обвели вокруг пальца, а ты даже не успел понять правила игры.

«Привет, красавчик. Надеюсь, больше не увидимся».

Я резко опустил рукав рубашки, закрывая тёмный узор на запястье. Идиотка. Пусть себе так и думает. У неё своя игра в солдатики на краю света, у меня — реальная работа здесь. Идеальный расклад — именно тот, которого я хотел. И даже без боя.

Дорога до кабинета тера Берёзкина заняла несколько минут. Дверь была приоткрыта. Я стукнул для порядка пару раз и вошёл.

Рома сидел за своим вечно захламленным столом, но не работал. Он откинулся в кресле, заложив руки за голову, и его взгляд, острый и насмешливый, встретил меня у самого порога.

— Ну что, дружище, — протянул он с той самой ухмылкой, которая всегда предвещала неудобные вопросы, — и тебя окольцевали? Присаживайся. Терпеть не могу задирать голову.

Я тяжело опустился в кресло напротив, приняв такую же небрежную, слегка вызывающую позу. Покажи, что всё под контролем. Покажи, что тебе плевать.

— Бюрократия. Стабилизация дара. Ничего интересного.

— Да? — Рома приподнял бровь. Его глаза, скользнули по моему лицу, на мгновение задержавшись на манжете. — А почему тогда от тебя так и веет благородной яростью? Давай, знакомь с дамой. Где она, твоя новая хозяйка? Уже переезжает?

Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. Именно этих расспросов я и хотел избежать.

— Никуда она не переезжает, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал раздражённо-скучающе. — Ей тут, в столице, делать нечего. Она — сержант. Уехала на границу сразу после церемонии.

Пауза, которая повисла в кабинете, была густой и неловкой.

— Сразу? — переспросил Рома, и в его тоне проскользнуло нечто, отчего мне захотелось встать и выйти. Не насмешка. Слишком глубокое понимание. — И как ты воспринял такой стремительный отъезд?

— Нормально воспринял! — взорвался я. Голос прозвучал резче, громче, почти на грани, за которой обычно следовал разряд магии. Я видел, как Рома слегка приподнялся в кресле, но его улыбка не дрогнула. — Она там нужнее, я — здесь. Всё схвачено. Не учи Батю, деточка!

Последняя фраза вырвалась с той самой ядовитой интонацией, которой я обрывал зарвавшихся студентов. Рома перестал ухмыляться, смотрел на меня — внимательно, по-дружески.

— Понятно, — сказал он наконец, просто. — Значит, так. Ну что ж, значит, женатый мужчина. Поздравляю. Может, ещё пересечётесь когда по делам службы.

— Не пересечёмся, — буркнул я, уже ругая себя за эту вспышку, но отступать было некуда. — Мы не будем мешать друг другу. Идеально. Хоть отстанут дурочки, которые проходу не давали. С этим аргументом не поспоришь.

Я задрал рукав и показал брачную татуировку.

— Ага, идеально, — протянул Рома, снова разваливаясь в кресле. — Ну что ж, тогда вдвойне надо отметить. Мужской компанией. Как-нибудь на неделе.

— Обязательно, — я поднялся. Разговор был исчерпан, он начинал давить. — Если всё…

— Да, иди, иди. Вижу, ты на взвозде. Завтра на лекции по щитам — не проспи.

Я вышел, аккуратно притворив дверь. В прохладном коридоре сделал глубокий вдох. Сердце отбивало чёткий, быстрый ритм. Чёрт! Чёрт его побери! Он всё понял. Он всегда всё понимал с полуслова — лучший друг.

Тера Ева Батина

Слово «завтра» настало с той же неумолимой пунктуальностью, с какой сержант Иванов дудел в свою дудку. Пятый час, гранитный пол, предрассветная мгла. Всё как всегда. Вот только сегодня в воздухе висело не просто ожидание тяжёлого дня, а смутное предчувствие беды. Они уже знали: если Громова сказала «сложнее», так оно и будет.

Петров и Селезнёв, бледные и до сих пор не отошедшие от вчерашних двадцати кругов, стояли в строю, стараясь не встречаться со мной глазами. Хорошо. Пусть боятся. Страх — отличный катализатор для работы мозга.

— Вольно, — раздался мой голос, когда взвод выстроился.

Они осторожно расслабились, но глазами ловили каждое моё движение. Умницы. Уже научились.

— Вчера вы работали с воображаемым противником, — начала я, медленно прохаживаясь перед шеренгой. — Сегодня он станет немного реальнее. Комплекс «Тень». Бег с уклонением, перемещение по-пластунски под навесными сетками, перенос «раненого» — того самого манекена — на тридцать метров. Всё это — под прицелом водяных струй из шлангов. Промокнете до нитки, замёрзнете, но если остановитесь — это смерть. Понятно?

— Так точно, товарищ сержант! — прозвучало чуть менее уверенно, чем вчера.

— Приступили.

Плац превратился в адскую кашу из грязи, ледяной воды и задыхающихся тел. Струи били в лица, сбивая дыхание, заливая глаза. Манекены, отяжелевшие от влаги, выскальзывали из онемевших пальцев, но я видела, как вчерашние уроки начали работать. Они уже не пытались тащить груз в одиночку, а сразу искали пару, вырабатывали тактику. Крики «Держи!», «Тащи!», «Подставь спину!» были теперь не паническими, а командными. Растут.

После «Тени», когда они, синие от холода, едва переводили дух, я снова построила их.

— Отдышаться! — скомандовала я, давая им полминуты на то, чтобы перестать трястись. Потом сделала паузу для драматизма. — Я довольна вашим прогрессом.

В строю пронёсся недоуменный вздох. Они не поверили своим ушам.

— А теперь — радостная новость, — голос мой прозвучал почти светло, и это их встревожило. Умнеют на глазах. — Командование, отмечая ваши успехи, назначило на конец октября итоговые полевые учения.

В строю воцарилась мёртвая тишина. Только ветер с границы свистел в ушах.

— Район — пограничные леса, северный сектор. Задача — трёхдневный автономный переход из точки «Альфа» в точку «Омега» с выполнением тактических заданий. Полная выкладка, пайки на трое суток, карта, компас. Магия — только в случае непосредственного контакта с условным противником. Который, — я сделала ещё одну паузу, — будет представлен курсантами третьего курса с приказом «взять в плен» любыми средствами.

Восторг от похвалы сменился ужасом. Северный сектор в октябре — это не просто холод. Это пронизывающая влага, ночные заморозки и промозглый ветер, от которого не спрячешься. А третий курс… это уже почти дикие звери, которые мечтают потрепать новичков.

— Вопросы? — спросила я.

Тот самый смельчак с упрямым подбородком, кажется, его фамилия Новиков, неуверенно поднял руку.

— Товарищ сержант… а Вы… с нами?

В его голосе была такая детская, невысказанная надежда, что у меня на мгновение сжалось внутри, но лицо осталось непроницаемым.

— Моя задача — подготовить вас так, чтобы вы дошли до точки «Омега» без моей помощи. На учениях вы будете предоставлены сами себе. Ваши ошибки — ваш опыт. Ваши победы — ваша заслуга.

Я увидела, как по их лицам пробежала тень разочарования и страха. И в этот момент дала им единственную крупицу надежды.

— Но если я увижу, что кто-то из вас преднамеренно и без необходимости рискует жизнью товарища… я лично приду и разберусь. Понятно?

— Так точно! — гаркнул хор курсантов. В их глазах зажёгся огонёк азарта. — Прекрасно. А теперь — на стрельбище. Нам нужно отработать меткость с мокрыми, замёрзшими пальцами. Бегом!

Они рванули, уже не так тяжело, как вчера. Теперь у них была цель. Дата. Имя врага. И уверенность, что их суровая, но справедливая «мамочка» не даст их съесть по-настоящему. Хотя они и должны были справиться сами.

Я посмотрела им вслед. Октябрь. Северный сектор. Да, будет сложно. Некоторые, возможно, не дойдут. На них буду составлять рапорт о переводе на более спокойные направления — частная охрана, полиция. Те, кто дойдут, перестанут быть мальчишками. Они станут солдатами. И мне за них будет спокойнее. В этом и был смысл.

***

Тера Ева.

Октябрь наступал не по календарю, а по градусу напряжения в учебном корпусе. Стоило мне объявить о предстоящих учениях, как первый взвод превратился в сгусток целенаправленной энергии. Теперь они не просто выполняли упражнения — они отрабатывали каждое движение, впитывали каждое слово, как будто от этого зависела их жизнь. Что, в общем-то, так и было.

Но там, где есть страх и напряжение, всегда находится место и глупости. Особенно когда к процессу подключаются старшекурсники.

Зашла я как-то в тир и застала картину: мой Новиков, сосредоточенно целился, а двое усатых третьекурсников, этаких боёвых котов, восседали на ящиках с патронами и вели душевную беседу.

— …и вот, пацан, совет от сердца, — с важным видом вещал один из них, с шрамом через бровь. — Подходишь к ней перед зачётом, вручаешь букетик. Астр… там, или ромашек. Только розы лучше не бери. Говоришь: «Товарищ сержант, от взвода благодарных курсантов». И всё. Она смягчится, поверь мне. Мы проверяли.

Второй старшекурсник, пряча довольную ухмылку, делал вид, что кашляет. Новиков слушал с наивным, глупым интересом.

Я кашлянула. Тишина в тире стала оглушительной. Старшекурсники вскочили, вытянувшись в струнку.

— Товарищ сержант!

— Вы свои мишени отбили? — спросила я ровным тоном.

— Так точно! Просто делились опытом с младшими товарищами!

— Опыт по части флористики — это очень ценно, — сказала я, и оба «кота» побледнели. — Раз у вас столько свободного времени и педагогического рвения, научите первокурсников чистить карабины. Задача: вычистить все карабины в оружейной. Без магии, чтобы блестели. Бегом. За результат отвечаете лично.

Тера Ева.

За неделю до учений плац превратился в гигантскую выставку снаряжения. Я выстроила взвод, а перед ними на брезенте разложила всё, что полагалось брать с собой в северный сектор и кое-что сверх того.

— Смотрим и запоминаем, — внушительно начала я. — Ваш рюкзак — это ваш дом, аптека и оружейная на трое суток. Каждая вещь в нём должна иметь минимум две функции.

Я взяла стандартный армейский паёк.

— Консерва гречневая с говядиной. Калории, сытность. А банка? — Я показала на жестяную ёмкость. — Пустая банка — это кружка, ёмкость для кипячения воды, сигнальное зеркало. Выбрасываешь банку — лишаешь себя трёх инструментов. Понятно?

— Так точно! — хором отозвался взвод.

Дальше пошла аптечка. Я вытряхнула её содержимое на брезент.

— Йод, бинты, пластырь. Это знают все. А это? — Я подняла маленькую катушку прочных ниток и иголку.

— Ремонт снаряжения? — неуверенно предположил кто-то.

— В том числе. Но в первую очередь — извлекать занозы и сшивать рваные раны, если до медика с его магией десятки километров. А это? — Я ткнула пальцем в упаковку гигиенических прокладок.

В строю пробежал смущённый смешок.

— Ну, для девушек...

— Для крови, идиоты! — оборвала я. — Это лучший кровоостанавливающий материал! Стерильный, гигроскопичный. Забудьте, для чего их рекламируют. Запомните, что они спасают жизнь при ранении. И никогда не смейтесь над этим в своём снаряжении.

Затем настал черёд портянок.

— Носки — для города. Портянки — для войны. Они лучше впитывают влагу, их можно развернуть и просушить у костра, в них меньше шансов стереть ногу в кровь, если вы, конечно, умеете их наматывать.

Я села на ящик, сняла ботинок и на глазах у изумлённого взвода продемонстрировала неспешный, отточенный ритуал: как разложить квадрат ткани, как обернуть ступню, чтобы не было ни единой складки, как зафиксировать края. Они повторяли, пыхтя от натуги, а я ходила между ними и поправляла.

— Васильев! Эта складка к вечеру натрёт тебе ногу до мяса. Хочешь идти в атаку, хромая? Перематывай!

***

Наконец настал день Икс. Грузовики, подпрыгивая на ухабах, довезли нас до глухой опушки и высадили в двадцати километрах от лагеря. Воздух был холодным и влажным, пахло хвоей, прелыми листьями и надвигающимся дождём. Я наблюдала, как они, получив последние наставления, проверяли компасы и застёгивали рюкзаки. Взгляды — собранные, но в них читался азарт.

— Курсант Новиков, Вы — ведущий. Ваша группа начинает движение по маршруту. Напоминаю: противник где-то там. Маскировка, тишина и внимание. На связь выходим только в экстренной ситуации. Вперёд.

Они растворились в лесной чаще, как и положено, — бесшумно, оставляя минимум следов. Я шла на почтительной дистанции, оставаясь невидимой тенью, наблюдая, прислушиваясь.

Первые часы прошли идеально. Они чётко следовали карте, вовремя меняли направление, но долго тихо в компании двадцати молодых парней быть не может. Вскоре я стала свидетельницей их «боевых» будней.

***

Из наблюдений сержанта Громовой:

Эпизод первый: Великий спор о мхе.

Курсант Сидоров, наш главный «ботаник», с важным видом тыкал пальцем в кору деревьев.

— Я же говорил, мох растёт с северной стороны! Значит, нам налево!

— Ага, а ветер-то с запада! — парировал Новиков, тыча в карту. — И рельеф тут не сходится! Ты нас к обрыву ведёшь, теоретик!

— Я теорию на «отлично» знаю!

— А я в лесу с дедом за грибами ходил! Доверяй, но проверяй компасом, умник!

Они проспорили пять минут, пока не сообразили сверить оба признака с компасом. Оказалось, прав Новиков. Сидоров угостил его своим чаем из термоса в знак примирения.

Тера Ева.

Паника длилась ровно десять секунд, потом сработали инстинкты.

— Спасаем Щукина! — рявкнул Новиков, его голос прозвучал неестественно громко в оглушительной тишине, наступившей после всплеска. — Петров, Сидоров — вдоль левого берега! Ковалёв, со мной по правому! Остальные — следим за водой, чтоб не пройти мимо! Васильев, готовь аптечку!

Они рванули. Неидеально, спотыкаясь о корни, но — вместе. Новиков, самый быстрый, мчался по краю обрывистого берега, не сводя глаз с воды. Петров и Сидоров, спотыкаясь о бурелом, продирались сквозь густые заросли ивняка, обшаривая каждую заводь. Их крики «Щукин! Отзовись!» глушил шум реки.

Именно Сидоров, наш «ботаник», первым сообразил использовать магию не для атаки, а для поиска. Спустя несколько минут безуспешных криков он остановился, закрыл глаза, уперев руки в землю.

— Ищу тепловой след... — сквозь зубы процедил он. — Всё мокрое, всё холодное... Чёрт!

А в это время Новиков на другом берегу заметил кое-что выбивающееся из общей картины — торчащий из-за бобрового завала сапог. Он, не раздумывая, бултыхнулся в ледяную воду и, цепляясь немеющими от холода пальцами за скользкие брёвна, добрался туда.

Щукин сидел, зажатый течением между двумя стволами, бледный, с безумными глазами, но живой. Его засосало под затопленное дерево, и течение прижало так, что он не мог пошевелиться.

— Держись, Щука! — крикнул Новиков, подбираясь к нему. Течение было сильным. Он не мог его вытащить один.

— Петров! Сидоров! Ко мне! — заорал он, и через мгновение к нему присоединились другие, сформировав живую цепь. Вчетвером они оттащили брёвна и выдернули Щукина из ледяного плена.

Курсанты вывалились на берег, тяжело дыша, облепив дрожащего Щукина, грея друг друга как щенки. Именно в этот момент из чащи бесшумно вышла я.

Все замолчали, застыв. Ждали грозы.

Я медленно обошла их, окидывая взглядом: мокрые, грязные, с синяками и ссадинами, но — целые. Все.

— Новиков. Докладывай.

— Курсант Щукин найден, товарищ сержант! Критичных повреждений нет! — он вытянулся, пытаясь скрыть дрожь в коленях.

— Время с момента исчезновения до обнаружения?

Он сверился с наручными часами и пробормотал, опуская голову:

— Т…тридцать семь минут.

Я сделала паузу, давая этой цифре повиснуть в воздухе. Мне хотелось, чтобы парни осознали: этого хватило бы, чтобы человек десять раз умер от переохлаждения или утонул.

— Тридцать семь минут, — повторила я. — Медленно. Неорганизованно. Кричали как потерпевшие кораблекрушение на необитаемом острове. Магию применили лишь для поиска, когда уже отчаялись. Тактика — на уровне пещерного человека.

Они стояли, не дыша, готовые к самому худшему.

— Но, — я позволила себе сделать ещё одну паузу, — вы не побежали по маршруту, бросив своего. Вы искали, работали как группа. Вы не испугались холодной воды и не сползли в истерику, применили голову, пусть и с опозданием. И вы своего нашли.

Я подошла к Щукину. Он смотрел на меня, как кролик на удава.

— Ноги целы?

— Т-так точно!

— Спина?

— Цела!

— Голова на плечах?

— Т-так точно, товарищ сержант!

— Повезло. В следующий раз можешь не отделаться испугом. Начнёшь индивидуальные тренировки на равновесие. Понял?

— Так точно! — в его голосе прозвучала уже не только дрожь, но и облегчение.

Я повернулась ко взводу.

— Запомните этот день. Это был не главный экзамен. Проверка. И вы ее прошли. Хуже, чем могли бы, но — прошли. Вы доказали, что можете быть не сборищем сопливых новичков, а подразделением. Товарища не бросают. Никогда. Это не правило устава. Это закон, который пишется кровью тех, кто его нарушил.

Я увидела, как в их уставших глазах загораются огоньки — не страха, а понимания. И гордости.

— А теперь слушайте приказ, — голос снова стал жестким. — Курсант Щукин переводится на «легкий труд» в столовую. Чистить картошку и греться. Держи капсулу для телепортации. Остальные — продолжат учения. И да поможет вам Магия, если вы сейчас простудитесь и начнёте чихать и хлюпать носами на марше. Я этого не переживу.

Уголок моего рта дрогнул. И я увидела, как в ответ на их измазанных грязью лицах расцветают первые, осторожные улыбки.

— А… кого переведут в другие училища? — тихо спросил Новиков, вспомнив мои слова, сказанные на плацу.

— Те, кого переведут, — сказала я, глядя на них прямо, — уйдут не потому, что провалили эту проверку. А потому, что после нее поймут: их призвание — не граница. И в этом нет ничего постыдного. Лучше быть гениальным инженером или магом-исследователем, чем посредственным солдатом, который подведет товарища в самый важный момент. Но этот разговор — чуть позже. Сначала — финиш.

Они закивали. Петров, чуть оживившись, всё же не удержался:

— Товарищ сержант… а где старшекурсники? Мы так и не встретили «противника».

Я посмотрела на него, потом на остальных.

— Вы заметили, что их не было? Это была проверка. На бдительность. На умение действовать скрытно, даже когда всё идёт не по плану.

Они молчали. До них доходило.

— Вы забыли о маскировке, — продолжала я. — Бросились спасать товарища — это правильно. Но будь тут реальный противник, перестрелял бы всех, пока вы бежали с криками по берегу.

— А как мы должны были поступить? — тихо спросил Новиков.

Я посмотрела ему в глаза.

— Двое идут на помощь. Остальные прикрывают. Сигналы — жестами, а не криками. И только после того, как убедились, что на флангах всё спокойно. Противник мог подождать, пока вы все соберётесь у воды, и перестрелять. Понятно?

— Так точно, — ответил Новиков.

— Если вопросов нет, разбивайте лагерь. Переодевайтесь, грейтесь и отправляйтесь дальше по маршруту.

Вопросов не было.

Суровый, но справедливый урок был усвоен. Они были грязные, мокрые и уставшие. Но в тот момент они впервые по-настоящему почувствовали себя не курсантами, а товарищами. И в этом был главный смысл.

***

Тер Алексей Батин.

Утро началось с того, что я сел за стол и одним махом, почти не думая, написал заявление на отпуск. Две недели по семейным обстоятельствам. Ирония фразы заставила меня ядовито усмехнуться. Моя семья — это смутный образ в камуфляже, исчезнувший в тумане.

Вошёл в аудиторию, где меня уже ждала группа второкурсников.

— Внимание, — бросил я, отчеканивая каждое слово. — С сегодняшнего дня и на ближайшие две недели занятия по тактике переносятся. На время моего отсутствия преподавать будет...

Я не успел договорить. По аудитории прокатился сдержанный, но несомненный гул одобрения. Кто-то даже не сдержал радостного возгласа.

Я уставился на этого самоубийцу. Студент Ефремов, кажется.

— Чему обрадовался, Ефремов? — голос мой прозвучал обманчиво мягко. — Надеешься на две недели безделья? Ошибаешься. За это время вы самостоятельно изучите теорию маскировочных полей седьмого уровня. Конспекты будут у меня на столе в первый же день моего возвращения. Потом устрою зачёт. Кто завалит — будет пересдавать его лично мне в мой законный выходной. А это не добавит хорошего настроения, поэтому сдавать будете долго. Всем всё ясно?

Ефремов мгновенно сник. Аудитория затихла, в глазах читалось разочарование и ужас. Отлично. Пусть знают, что халявы не будет. Никогда.

Сдав дела временному заместителю, я вышел из здания Академии и замер.

Куда, собственно, мне нужно отправляться?

Глупый вопрос, который вышиб из меня всю решимость. Я написал заявление, отчитал студентов, а куда ехать — не знаю. Кому рассказать, не поверят — я не знаю, где служит моя жена.

В кармане завибрировал коммуникатор. Рома.

— Ну что, герой? Секретарь уже доложила, что ты принял это сложное решение! Готов чемодан? Уезжаешь?

Я молчал, сжав аппарат в руке.

— Лекс? Ты там?

— Ром, — выдавил я. — А где она? Куда ехать-то?

С другой стороны воцарилась тишина, полная понимания.

— То есть... ты, собравшийся в порыве праведного гнева вернуть жену, даже не узнал, где она живёт? — голос Ромы звенел от сдерживаемого хохота.

— Не смейся, скотина, — прошипел я. — В тот день... как-то не до того было.

— Ясно, ясно. Не паникуй. Сейчас решим.

Он отключился. Я отошёл в сторону и сел на лавочку — не стоять же на ступеньках, чувствуя себя последним идиотом. Полная боевая готовность и такой облом.

Через пятнадцать минут коммуникатор завибрировал снова.

— Всё, вопрос в работе. Звонил Игнату.

Он же сыщик. Вот пусть и найдёт твою пропажу.

— И?

— Он сказал: «Передай этому болвану, что Леночка из канцелярии сейчас всё узнаёт». Поясняю: это — девушка, которая, кажется, знает всё и обо всех. Жди.

Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному камню парапета. Вот так и живёшь. Решаешь глобальные проблемы, а без помощи девушки из канцелярии не можешь найти собственную жену.

Ожидание — самая противная вещь на свете.

Оставшийся путь до точки «Омега» первый взвод прошел с таким воодушевлением, будто им выдали не пайки, а телепортационные капсулы. История о спасении Щукина (уже слегка приукрашенная) передавалась из уст в уста. Теперь он был не просто тихоней, а «тем самым Щукиным, которого чуть не унесло в Северное море, но мы его отбили!».

Тер Алексей Батин.

Ожидание растянулось на вечность. Я успел пересчитать всех бродящих поблизости голубей, сходить купить воды и заскучать. Мысленно уже прощался с идеей отпуска, когда коммуникатор наконец завибрировал.

— Лекс, есть! — голос Ромы звучал торжествующе. — Леночка — гений. Твоя пропажа нашлась. Военная Академия «Вершина». На самой границе. Говорят, ветра там такие, что мамонта с ног сносит. Шарфик захвати.

Название прозвучало как приговор. «Вершина». Самая глушь. И безумно логично для неё.

— Координаты и разрешение на телепорт уже на твоём планшете. Игнат передал, что Леночка добавила в базу запись о твоём командировочном предписании. Для конспирации — чтобы у жены лишних вопросов не возникло.

Вот так. Теперь я был официальным лицом с командировочным предписанием к собственной жене. Цирк продолжался.

В этот момент раздался ещё один звонок.

— Да, мама, — со вздохом ответил я.

— Сынок, какие планы на сегодня?

— Съездить за своей женой и вернуться, — буркнул я, не особо осознавая последствия этого заявления.

— Сынок, ты наконец женился? Какое счастье! Но… ведь не было никакой свадьбы.

— Это был брак по распределению, мама.

— Не важно, милый, нужно будет исправить это упущение. Как вернёшься, звони. Я пока всё продумаю.

Звонок оборвался, а я опять тяжело вздохнул. Если мама что-то решила…

Телепортация заняла несколько секунд. Резкий толчок, лёгкая тошнота, и вот я уже стоял на небольшой каменной площадке у невзрачных крепких ворот. Воздух был холодным и густым. Пахло хвоей и влажным камнем. Ветер, и правда, пытался стащить с меня плащ.

Академия представляла собой суровую крепость, вросшую в скалы. Никаких фонтанов и мрамора. Только гранит, сталь и боевые шрамы на стенах. Мой дом в столице показался сейчас другим миром.

Следующим логичным шагом была разведка. Решительно направился в чайную «У Марфы», что стояла через дорогу от академии.

Заведение оказалось таким, как я и ожидал: начищенный до блеска самовар, прочные деревянные столы и запах свежей выпечки. Я занял столик у окна, откуда был виден главный вход в академию, и заказал чай.

Моё появление не прошло незамеченным. Размеренный гул бесед на секунду смолк, и на меня уставилось несколько пар настороженных глаз. Словно я незваный гость, зашедший в чужой дом. Внешность аристократа, то, как я держал чашку, как разговаривал, кожа, не обветренная северным ветром — всё кричало о том, что я чужой. Постепенно беседы возобновились, но теперь они велись вполголоса, а я чувствовал себя лишним.

Пока готовили мой заказ, я попробовал свой главный козырь — обаяние.

— Прекрасный городок, — сказал я, широко улыбнувшись, пожилой женщине за стойкой. — Тишина, покой. Часто тут новые лица появляются?

Женщина, которую, как я догадался, звали Марфа, смерила меня пронзительным взглядом.

— Редко, — коротко ответила она. — Все друг друга знаем.

— А вот, например, ваша местная знаменитость, — не сдавался я, делая вид, что вспоминаю. — Тера... как её... с таким стальным взглядом? Недавно в столице видел, произвела впечатление.

Марфа на мгновение замерла с полотенцем в руках. Её взгляд стал оценивающим и вдруг похолодел.

— У нас все теры хорошие, — ответила она. — Так что ничем не могу помочь.

Разведка боем провалилась. Более того, я почувствовал, что своими расспросами только поднял тревогу. Через пару минут двое курсантов, сидевших в углу, поспешно расплатились и почти бегом рванули к академии, бросив на меня настороженные взгляды.

Я остался сидеть один, допивая чай и глядя на мрачные стены. Всё шло не по плану. С ней так всегда? Я представлял себе бурную сцену объяснений, а вместо этого сидел в глухой дыре, где даже простая женщина из чайной оказалась крепким орешком. Моя жена была здесь своей, а я — подозрительным чужаком.

Осталось только одно — ждать. Рано или поздно она должна была выйти. И тогда... может, я наконец получу ответ на свой главный вопрос: «Почему в храме она так безразлично отнеслась к собственному мужу?»

Я сглотнул ком обиды, который встал в горле, и долил в чашку остывший горьковатый чай. Ожидание. Снова ожидание. Кажется, сама Магия прямо указывает мне, над каким навыком стоит поработать. Что ж, будем тренировать терпение.

***

Тера Ева.

Я вышла на улицу, и холодный ветер тут же обжег лицо. В наших краях без верхней одежды уже не обойтись, если, конечно, не хочешь мгновенно заполучить воспаление лёгких. Взгляд автоматически провел тактический осмотр площади. И сразу же зацепился за спину у окна чайной.

Спина была... примечательная. Широкие плечи, короткая военная стрижка. Поза — обманчиво расслабленная, но я уловила ту самую готовность к движению, ту самую пружину, что бывает только у боевых магов. « Сильный» , — безошибочно определила я. И явно не местный.

Любопытство подтолкнуло меня вперёд, а может, это был ветер — точно не поняла. Я толкнула дверь в чайную. Пахнуло теплом, сдобой и спокойствием.

— Марфа, здравствуйте, — кивнула я хозяйке, снимая перчатки.

— Евонька, — лицо женщины просияло. — Чайку налить?

— Позже, спасибо.

Я перевела взгляд в угол, где спиной к стене разместился мой «поклонник». Хорошая позиция — спина защищена. И тут до моего мозга наконец дошла важная информация: я его уже видела.

Это был он . Тот самый «красавчик» из храма — мой законный муж. Откуда он взялся здесь, в моём городе? Сидел в моей чайной, пил чай и смотрел на моё учебное заведение.

Правда, надо признаться, что сегодня без дорогого костюма он выглядел прилично. Камуфляж и берцы шли ему куда больше.

Неожиданно. Что он здесь забыл и как меня нашел?

Я сделала несколько шагов к его столику. Он поднялся, автоматически выпрямившись. Военная выправка снова выдала в нём своего.

— Разрешите представиться, — вежливо сказала я. — Сержант Ева Громова. Кажется, мы уже немного знакомы.

— Тера Ба́тина , — тихо, но чётко поправил он меня.

— Не хотела бы афишировать этот момент моей биографии, — так же тихо и твёрдо парировала я.

В его глазах мелькнула обида.

— Тер Алексей Батин, — представился он в ответ. — Приятно видеть Вас снова… тера Громова.

— Взаимно, — кивнула я. — Только учтите, пожалуйста, на службе называйте сержант, а не тера. Не ожидала встретить в наших краях. По служебной необходимости?

Я видела, как он ищет слова. Видела, как его взгляд скользнул по моей форме, оценивающе, но без прежней надменности.

— Можно сказать и так, — наконец выдавил он. — Хотел обсудить... одно общее дело.

Из-за стойки доносилось позвякивание посуды, однако, уверена, Марфа слушала. А на улице два знакомых силуэта, старательно «рассматривали» выпечку в витрине через дорогу, приплясывая от холода и пряча в карманы озябшие руки. Новиков и Петров. Присматривают за своим сержантом. Беспокоятся. Это выглядело наивно, но... трогательно.

— Полагаю, нам стоит ценить время друг друга, — сказала я, опуская руку в карман куртки. — Воспользуемся сферой тишины? Погода к прогулкам не располагает.

Тер Алексей развёл руками.

— У меня нет. Давно не было необходимости.

«Интересно. Значит, раньше была», — промелькнуло в голове.

Я достала небольшой матовый шарик. Двойной щелчок пальцев — и вокруг нашего столика зазвучал едва уловимый гул, не позволяющий никому услышать ни слова.

Я откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Итак, о чём Вы хотели поговорить, тер Батин?

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Алексей, Лекс. Мне хотелось бы прояснить кое-что… насчёт нашей дальнейшей семейной жизни.

Он держался ровно, но было видно — эти слова дались ему нелегко.

— Полагаю, Алексей, нам стоит ценить время друг друга, — сказала я. — Если Вы здесь по работе — пойдёмте к коменданту. Личные вопросы… оставим на потом.

Алексей посмотрел на меня, будто ища что-то, но затем кивнул с безупречной вежливостью.

— Конечно. Благодарю.

— Пойдёмте. Представлю коменданту. Он Вас разместит.

Двойной щелчок пальцами — и фоновый гул исчез, вернув звуки чайной: позвякивание посуды, бульканье воды в самоваре, приглушённые голоса. Я встала и двинулась к выходу, на ходу надевая перчатки — дискуссии закончены.

Дверь чайной захлопнулась, оставляя за спиной пристальный взгляд Марфы и заинтересованную тишину.

***

Курсанты .

За окном чайной, прячась за углом, застыли с открытыми ртами курсанты Новиков и Петров.

— Она его забрала, — прошептал Петров, сжимая в кулаке недоеденную булку.

— В академию пошли, — констатировал Новиков, не в силах оторвать взгляд от удаляющихся фигур.

Они переглянулись. В их глазах читался один и тот же немой вопрос: «Что всё это означает?»

— Значит, он искал её по работе? — первым нарушил молчание Петров, с облегчением выдыхая пар на морозном воздухе. — Ну, типа, инспектор какой-нибудь? Мамочка его просто встретила?

Новиков хмыкнул, скептически скосив глаза.

— Ты видел, как они смотрели друг на друга?

Петров возмутился:

— Да ничего я не видел! Ты весь обзор закрыл! И как?

— Будто пытались разгадать шифр повышенной сложности.

— Может, он... опасный ревизор? — предположил Петров, у которого фантазия всегда работала в сторону конспирологии. — Прислан её проверить! И она его ведёт, чтобы... ммм… ну, например, обезвредить на своей территории!

— Или, — Новиков тоже понизил голос до конспиративного шёпота, — она его опознала. Свой, с большой войны. А вся эта «работа» — прикрытие. Может, он её старый командир или напарник?

— А может, он и правда... ну... — Петров снова покраснел. — Поклонник. Просто стесняется, поэтому придумал служебный предлог, чтобы познакомиться поближе.

Новиков фыркнул.

— С таким лицом, как у него, не стесняются, Петров. С таким лицом или приказывают, или швыряются боевыми заклинаниями. Ладно, хватит строить догадки. Раз мамочка его в академию отвела, значит, так надо. Нам же лучше, между прочим — будет перед глазами. И если сделает хоть один неверный шаг... — он сжал кулак, и в его глазах вспыхнул боевой огонёк.

— ...мы ему устроим тёплую встречу. Мы нашу Еву в обиду не дадим! — закончил Петров, и они побрели греться в казарму, полные самых противоречивых и тревожных предположений.

Их одолевало предчувствие, что спокойной жизни академии пришёл конец.

Тер Алексей Батин.

Я шагал по коридорам академии и чувствовал себя подающим надежды рекрутом, которого ведут к строгому командиру. Тера Громова, моя жена, шла впереди, не оборачиваясь. Её спина была воплощением безупречной выправки и полного безразличия. Каждый шаг отчётливо говорил: «Ты — служебная необходимость. Не более». Коридоры здесь были тесными, с низкими сводчатыми потолками, вырубленными прямо в скальной породе. Свет исходил от магических светильников, вмонтированных в камень. Воздух пах влажным камнем и магией. Это было не здание, а крепость.

В голове прокручивались идиотские сценарии того, что я скажу коменданту. «Здравствуйте, я — муж вашего сержанта, приехал выяснить отношения». Нет. «Командировка, видите ли, нужно обсудить совместный проект под кодовым названием “Брак”». Тоже мимо. Наконец мы пришли, а я так ничего и не придумал.

Комендант, мужчина лет пятидесяти с сединой на висках, смотрел устало и без особого интереса.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — отчеканила Ева, щёлкнув каблуками. — Тер Батин. Прибыл по вопросу возможного сотрудничества в рамках подготовки курсантов.

Она подала моё поддельное предписание. Комендант, представившийся полковником Соколовым, бегло просмотрел его.

— Слыхал о Вас, тер Батин, — буравя меня взглядом, произнёс он. — Из дивизии «Молот». Отличились на Усть-Янском плацдарме.

Вот чёрт. Не ожидал, что здесь знают моё боевое прошлое.

— Так точно, товарищ полковник, — кивнул я, автоматически вытягиваясь в струнку. Привычки из прошлого никуда не делись за прошедшее время.

— Ваш ценный опыт пригодится для обучения наших курсантов. — заключил Соколов, откладывая планшет. — Мы обсудим как включить Вас в расписание занятий. Пока разместим в гостевом фонде.

Он повернулся к Еве.

— Свободные каюты есть?

Она, не задумываясь, выдала:

— В жилом уступе свободна одна, товарищ полковник. Седьмой тоннель, каюта семьдесят восемь.

«Жилой уступ». «Седьмой тоннель». «Каюта». Слова падали, как камни, окончательно замуровывая меня в реальности этого места.

Мы снова пошли по коридору-тоннелю. Стены здесь были неровными, местами проступала грубая фактура скалы. Стальные двери стояли почти вплотную друг к другу.

— Ваша каюта.

Ева остановилась у одной из них и приложила жетон к пластине. Магический замок щёлкнул. — Правила на столе.

Она сделала шаг к соседней двери. У меня ёкнуло сердце. Неужели…

— А это Ваша? — не удержался я.

Она положила руку на свою дверь и медленно повернулась. В её глазах читалась усталая насмешка над ситуацией.

— Гостевые апартаменты для визитёров в западном крыле, — отчеканила она, — заняты под склад после того, как там обрушилась часть свода. Офицерские каюты в этом уступе — все заняты. Это единственное свободное помещение, куда можно поселить визитёры Вашего уровня.

Она посмотрела на меня с вызовом.

— Есть проблемы с размещением, тер Батин?

Её взгляд насмешливо спрашивал: «Ну, и что ты на это скажешь?».

— Проблем нет, тера Громова, — выдавил я. — Всё устраивает.

— Отлично.

Дверь в каюту номер семьдесят семь закрылась с тихим щелчком. Я зашёл в свою каюту. Тесное помещение, где всё было прикручено к полу или вделано в стену: койка, стол, шкаф. Вместо окна — круглый иллюминатор, проецирующий вид на заснеженный обрыв. Не комната, а келья в монастыре воинствующих аскетов. Или, точнее, каюта в этом каменном корабле, застывшем среди бескрайнего моря тайги.

Я сел на койку и провёл рукой по лицу. Какая ирония: я, приехавший с претензиями, оказался заперт в каменной ловушке по соседству с собственной женой, которая смотрела на меня как на досадную помеху вроде затяжного дождя, мешающего планам. Всё с ней идёт не так. Абсолютно всё.

Из-за двери донёсся приглушённый звук шагов и сдержанных голосов. Любопытство оказалось сильнее. Я вышел в коридор.

В двух шагах от моей двери, почти что вплотную к Евиной, замерли два знакомых курсанта — те самые, что совали носы в витрину. Увидев меня, они вытянулись в струнку, но в их глазах читался немой вопрос.

— Здравия желаю! — брякнул тот, что посмелее. — Вас уже разместили? Рядом с нашим сержантом?

Его напарник, тот самый, что возле чайной сжимал булку, отчаянно закашлял, пытаясь его заткнуть.

В этот момент дверь номер семьдесят семь резко открылась. На пороге возникла Ева, уже без кителя, в камуфляжной футболке. Её взгляд молнией обжёг сначала меня, а потом — двух незадачливых разведчиков.

— Курсанты, — её голос прозвучал тихо и вкрадчиво. — Вы здесь потому, что решили лично проверить звукоизоляцию жилого уступа? Или у вас есть срочное донесение, которое нельзя передать через коммуникатор?

— Никак нет, товарищ сержант! — выпалили они хором, заливаясь краской.

— Тогда объясните своё нахождение здесь.

— Мы… мимо проходили! — выдавил рыжий.

— В куртках и шапках? — Ева медленно окинула взглядом их полную экипировку. — В жилой зоне? Интересный маршрут для прогулки.

Они стояли, не шелохнувшись, застыв как вкопанные.

— Курсанты Новиков, Петров, — голос Евы стал ледяным. — Поскольку у вас неожиданно образовалось столько свободного времени и нерастраченной энергии, завтра с утра — дополнительная практика по маскировке. Будете перекрашивать камни на плацу в тон сезону. Вручную. Кисточками. Понятно?

— Так точно! — в их голосах прозвучало почти облегчение. Наказание было унизительным, но не страшным.

— Свободны.

Они бросились прочь по коридору, как ошпаренные.

Ева перевела взгляд на меня. В её глазах не было ни злости, ни раздражения — лишь усталость.

— И вам, тер Батин, не советую задерживаться в коридоре, — вздохнула она. — У нас не курорт. Отбой через сорок минут.

Дверь снова захлопнулась перед моим носом. Пришлось вернуться в свою каюту-келью. Тишина здесь была иной, не столичной. Глухой, давящей, нарушаемой лишь гулом вентиляции и... едва уловимым шорохом по ту сторону стены. Её присутствие ощущалось буквально физически.

Лёг на казённую койку и уставился в каменный потолок. Рвение курсантов защитить мою жену от чужака говорило в её пользу. Значит, она — хороший командир. За плохих не стоят стеной.

Мне всё больше хотелось с ней поговорить. Она всё сводила к официальным отношениям. Внутри меня шевельнулся азарт. Мы ещё посмотрим, кто кого!

***

Тер Алексей Батин.

Утром я почувствовал, что обида, растерянность, уязвлённое самолюбие — всё это было балластом. Я отсек его. Если она хочет видеть во мне коллегу, она его получит. Лучшую версию из возможных.

Мне выделили учебный класс — помещение с тактическими картами, нанесёнными прямо на стены. Аудитория оказалась сборной: пара десятков первокурсников, среди которых я узнал вчерашних «разведчиков» — Новикова и Петрова, и несколько старшекурсников, смотревших на меня с откровенным скепсисом. В глубине класса, в тени у задней стены, сидела Ева. Пришла оценить шарлатанство столичного выскочки, не иначе. Что ж. Приступим.

— Тактика, — начал я, обводя взглядом аудиторию. Голос прозвучал ровно и твёрдо, без намёка на вчерашнюю неуверенность. — Это не свод догм. Это искусство слышать музыку боя и дирижировать хаосом в свою пользу. Противник всегда диктует первые ноты. Ваша задача — перехватить партитуру и сыграть его похоронный марш.

Я подошёл к карте.

— Допустим, ситуация: зачистка населённого пункта. Учебник предписывает последовательное продвижение от здания к зданию. Кто назовёт главную ошибку этого манёвра?

В классе повисла пауза.

— Растягивание сил? — предположил один из старшекурсников.

— Локальное превосходство противника, — уточнил другой.

— Верно, но это следствие, — я покачал головой. — Главная ошибка — предсказуемость. Вы становитесь часовым механизмом, который противник легко может вывести из строя.

Я повернулся, провёл рукой по карте, и магия оживила её, создав миниатюрную улицу с полуразрушенными домами.

— Операция «Гранитный щит». Городок Альбатрос. Наш взвод был зажат в трёх зданиях. Ожидали штурма. Я приказал проложить коридор в соседних стенах и занять чердаки напротив.

В классе воцарилась тишина. Ева перестала скучающе изучать потолок, её поза стала более собранной.

— Почему? — спросил я, глядя прямо на Новикова.

— Высота? Обзор? — неуверенно ответил он.

— Контроль над вертикалью, — поправил я. — Тот, кто контролирует верх, диктует правила на земле. Мы не ждали их атаки. Мы заставили их атаковать пустоту на первом этаже, пока с верхних точек вели прицельный огонь. Иногда чтобы выиграть бой, нужно просто посмотреть на карту под другим углом. Буквально.

Я видел, как в их глазах, даже у скептиков-старшекурсников, загорается огонёк азарта. Я не читал им лекцию. Я вскрывал им живую, неотредактированную реальность войны.

Дальше я разбирал гипотетические, но основанные на реальных событиях сценарии, завязанные на местном ландшафте — скалах, лесах, этих самых тоннелях.

— Ваша академия — это готовый укрепрайон, но крепости чаще всего берутся изнутри. Как противник может использовать коммуникации против вас?

Они предлагали варианты, я парировал, подкидывая новые условия. Диалог превратился в мозговой штурм, где я был не ментором, а опытным тактиком, проверяющим их на сообразительность.

— Хорошо, — я отступил от карты тоннелей и сделал паузу, давая им перевести дух. — А теперь представьте, что вас не двое в узком коридоре, а один, посреди бескрайней тайги. Группа разбита, связь мертва, за вами охотятся. У вас — только аварийный запас, нож и голова на плечах. Ваши первые действия? Не теория, по учебнику. Практика.

Взвод задумался.

— Развести костёр, обустроить укрытие, — первым выдал стандартный ответ Петров.

— Костер днём — дымовая шашка для вражеского наблюдателя. Укрытие из веток спасает от дождя, но не от тепловизора. Следующий.

Старшекурсник, сидевший скептически скрестив руки, неожиданно включился:

— Искать источник воды. Двигаться к нему. Без воды долго не продержишься.

— Верное направление мысли, — кивнул я. — Но неполное. Вода — это путь. Но чей?

Я обвёл взглядом аудиторию.

— Все звери в лесу ходят на водопой. И люди, которые вас преследуют, — тоже. Выстрел из засады у ручья — классика. Так что же делать?

Я видел, как Ева на заднем ряду перестала быть просто наблюдателем. Её подбородок чуть приподнялся, взгляд стал острым, цепким. Это была её стихия.

— Нужно не идти к воде, — сказал я тише, заставляя их вслушиваться. — Нужно заставить воду работать на вас. Найдите ручей с мягкими, илистыми берегами. Аккуратно, по камням, спуститесь в воду и пройдите против течения метров пятьсот. Выходите на каменистый участок. Преследователь, выйдя на ваш след у воды, пойдёт вниз по течению — это инстинкт, искать по течению следы выхода. А вы будете уже выше, у него за спиной.

В классе повисла гробовая тишина.

— Еда? — спросил Новиков, уже полностью захваченный этим примером.

— В тайге голод — не первая угроза. Первая — холод и отчаяние, но если уж очень хочется есть, ищите не ягоды, которые могут быть ядовиты, а деревья.

На их лицах читалось недоумение.

— Ивовая кора — источник салициловой кислоты, обезболивает и снимает воспаление. Молодые побеги сосны — витамин С. Гриб-трутовик, если его правильно высушить и растолочь, — отличная трутница для розжига даже сырым утром. А если найдёте заросли кипрея — вам крупно повезло. Его листья заваривают как чай, корни едят, а пух из семенных коробочек — лучшая натуральная вата для утепления одежды или остановки крови. Выживание — это не про силу, а про знание. Лес не хаос, а склад, аптека и оружие. Противник, привыкший к городскому комфорту, в этой среде ослепнет и оглохнет быстрее вас. Ваша задача — стать здесь хозяином, а не гостем.

Всё это время я чувствовал на себе взгляд Евы, сосредоточенный, задумчивый.

В конце занятия, отвечая на вопрос о противодействии магии разведки, я позволил себе маленькую вольность.

— Лучшая контрразведка — это дезинформация. Заставьте противника поверить в вашу слабость. Однажды мы имитировали панику и отход, подставив свой фланг. Нам поверили, ринулись в «прорыв» и угодили на подготовленное минное поле. Работайте не только заклятьями, господа. Работайте с ожиданиями противника.

Звонок прозвучал как выстрел. Курсанты не бросились к выходу. Они медленно вставали, с горящими глазами, обсуждая услышанное. Новиков и Петров смотрели на меня уже более дружелюбно.

Я видел, как Ева поднимается с заднего ряда. Она не подошла, а стояла и смотрела на меня через всю длину класса. И это был уже совсем другой взгляд. В нём не было ни насмешки, ни раздражения. Была оценка. Та, которую дают равному, чей профессионализм оказался выше ожиданий. Она видела не надменного столичного тера, а специалиста.

Наши взгляды встретились на секунду. Она не кивнула, не улыбнулась. Просто развернулась и вышла из класса.

Но для меня этого было достаточно. В её уходе не было пренебрежения. Было молчаливое, но оттого ещё более весомое признание: «Ты не то, чем казался».

Я повернулся к доске, чтобы деактивировать карту, и почувствовал, как в груди, вместо привычной горечи, разливается странное чувство. Не триумф — уважение к ней, способной отбросить предубеждения и признать чужой профессионализм. Она только что мысленно отделила образ столичного щёголя от образа боевого тактика, и это был первый шаг.

Тер Алексей Батин.

Спустя пару дней я оказался на учебном плацу, случайно проходя мимо. Ладно, вру. Узнал её расписание.

Ева вела занятие по штурмовому маневрированию. Её взвод отрабатывал взятие укреплённой позиции в скальном массиве. Я остановился в тени арочного прохода, прислонившись к прохладному камню, и стал наблюдать.

Она была великолепна. Краткие, точные команды, молниеносные перемещения, личный пример на каждом сложном участке. Её мальчишки лезли на стену, как одержимые, зная, что она смотрит, зная, что она первая пойдёт в эту же щель.

Но я замечал не только это. Я смотрел как тактик, а не инструктор.

Они работали как идеальный механизм, но механизм, созданный под её руку. Ева была их мозгом и их волей. Без её окрика «Васильев, левее!» или «Петров, выше!» их слаженность давала мелкие, но системные сбои. Они ждали указаний, а не действовали в рамках общего замысла.

Сержант Громова, как мать-орлица, учила их летать, но не учила парить самостоятельно.

Я не вмешивался. Просто смотрел, анализируя, раскладывая в голове их действия на схемы. У них была мощь, но не было гибкости. Была отвага, но не было тактической импровизации.

Вечером, когда я вернулся в свой тоннель, Ева как раз выходила из каюты. Мы столкнулись нос к носу в узком коридоре.

— Тера Громова, — кивнул я.

— Тер Батин, — нейтрально ответила она.

— Наблюдал за вашей тренировкой, — сказал я прямо. — Эффектно.

Она на мгновение замерла, почувствовав «но».

— И? — Взгляд стал собранным, готовым к обороне.

— Ваши парни — отличный материал, но они сражаются как один боец в двадцати копиях. Вы их тень, их голос из ниоткуда.

— Я их преподаватель. Так и должно быть, — парировала она.

— На учёбе — да, а если завтра они окажутся в бою без Вас? Если связь прервётся, и Ваш голос в их головах умолкнет?

Она не ответила, но и не ушла — слушала.

— Они не умеют быть самостоятельными тактическими единицами, — продолжил я мягче. — Не чувствуют бой как общее полотно, где каждый — не просто винтик, а художник, отвечающий за свой участок. Им не хватает синергии.

Она молчала, переваривая. Я видел, как в её глазах мелькают картинки сегодняшних занятий, и она сопоставляет их с моими словами.

— У Вас есть предложение? — наконец спросила она. В её голосе не было вызова, скорее деловой интерес.

— Есть, — я позволил себе легкую улыбку. — Давайте устроим им небольшой кошмар. Без Вас.

Я объяснил суть. Совместное учение. Её взвод против… скажем, условного противника. Её роль — наблюдение и оценка, но без единой команды. Я возьму на себя роль «противника», чтобы создать непредсказуемые, хаотичные условия.

— Мы загоним их в ситуацию, где они не смогут ждать Ваших указаний. Им придётся думать самим, импровизировать, слышать друг друга без посредников. Сможете со стороны увидеть все их слабые места, которые скрадываются, когда Вы ведёте их за руку.

Она смотрела на меня, и в её глазах загорался тот самый боевой огонёк, который я видел на её тренировке. Не обида, не сопротивление, а азарт.

— Вы хотите сказать, мои мальчишки слишком зависят от меня? — в её голосе прозвучала не обида, а вызов.

— Я хочу сказать, что Вы создали великолепный инструмент, — поправил я. — Сейчас он работает только в ваших руках. Давайте сделаем так, чтобы он мог работать и без них — чтобы стал самостоятельным оружием.

Она ещё секунду смотрела на меня, оценивая, а потом коротко кивнула.

— Договорились. Я вынесу предложение руководству. Название у этого «кошмара» есть?

— Есть, — я ухмыльнулся. — «Без мамочки».

Уголок её губ дрогнул. Почти улыбка.

— Жестоко, но эффективно. Я составлю план учений. Вы — тактику «противника».

Она развернулась и ушла к себе, а я остался в коридоре с чувством странного удовлетворения. Мы не спорили, не выясняли отношения. Мы планировали операцию. И впервые за всё время здесь я почувствовал себя не чужаком, а союзником.

Это был новый виток. И мне начинало это нравиться.

***

Тера Ева.

Я стояла на скальном выступе, сжимая в руке планшет с картой учения так, что трещал пластик. Внизу, в искусственном ущелье учебного полигона, двигались силуэты моего взвода. Было тихо, если не считать приглушённых через связь голосов и шороха гравия под сапогами. Невероятно тихо без моих команд, без моих подзатыльников, без моего взгляда, буравящего спину.

Внутри всё сжалось в тугой, тревожный комок. Инстинкт кричал: «Васильев, левее! Укрытие!», «Новиков, займи высоту!», но я молчала, впиваясь ногтями в пластик планшета. Это была моя идея. Вернее, его, но я её одобрила.

Алексей где-то там, играл роль «противника». Его задача была — создать хаос, сломать их шаблоны. Моя — наблюдать и не вмешиваться. Это было в тысячу раз сложнее, чем любой штурм.

Первые двадцать минут были тяжким зрелищем. Они напоминали ослеплённый улей. Медлительные, нерешительные. Петров запутался в донесении, и группа залегла в невыгодной позиции. Мне хотелось закричать, но я лишь отметила ошибку на карте.

А потом... они начали шевелиться.

Сначала Новиков, без моей команды, выдвинул дозорного на фланг. Потом Сидоров сам, используя магию земли, соорудил импровизированное укрытие, а не ждал, пока я найду ему позицию. Они ошибались, спорили, но действовали. Самостоятельно.

Я видела, как мой отлаженный, но зависимый механизм со скрипом, с пробуксовкой, начал превращаться в нечто иное. В организм, где каждая клетка начала думать за себя и за того, кто рядом.

И в этот момент из-за поворота, точно из-под земли, выросла «вражеская» засада. Тактический ход Алексея был безупречен — он отрезал одну группу от другой. Старая тактика взвода дала бы сбой. Я, затаив дыхание, увидела, как Новиков, вместо того чтобы паниковать, сделал то, чего я бы никогда не приказала — короткий, рискованный прорыв по скальной осыпи, отвлекающий манёвр. В это время вторая группа, без команды, ударила с тыла.

Они не просто отбили атаку. Они её переиграли. В этот момент я поняла, что Алексей был прав на все сто.

Сердце сжалось от гордости. Это были уже не мои мальчишки. Они становились бойцами. И это зрелище стоило всех нервов, потраченных во время моей вынужденной пассивности.

***

Тер Алексей Батин.

Я видел их растерянность в первые минуты — как щенки, потерявшие мать. Всё шло по моему чёртову плану, который сейчас казался мне изощрённой пыткой. Не хотелось быть злом для пацанов, которые смотрели с таким азартом на занятиях.

Я создавал им кризисы, подталкивал к краю, и каждый раз внутри что-то сжималось, когда видел их замешательство. Рука так и тянулась дать подсказку, крикнуть: «Эй, дурачье, киньте дымовую гранату и отходите!»

Но я молчал, наблюдал и ждал — дождался.

В тот момент, когда моя условная «группа противника» зажала Новикова с Петровым, я уже мысленно ставил галочку — локация зачищена. И вот тогда Новиков, этот ушлый курсант, посмотрел не на меня, а на Петрова, что-то крикнул, и они рванули не назад, как учит устав, а вперёд, по самой неудобной, самой немыслимой траектории.

Это был тот самый манёвр, который я разбирал на прошлом занятии — «тактика дикобраза». Короткий укол в самое мягкое место атакующего. Они не просто повторили его. Они его адаптировали под местность.

Восторг, острый и пьянящий, ударил мне в голову. Чёрт возьми. Они поняли — не просто вызубрили, а пропустили это через себя и выдали, когда это было жизненно необходимо.

Учения закончились. Курсанты стояли передо мной — грязные, пропотевшие, с синяками и ссадинами, но с горящими глазами. «Ну что? Мы справились?» — читалось в их глазах.

Я молча обошёл строй, глядя в каждое лицо.

— Хуже, чем могло бы быть, — сказал я, и увидел, как они поникают. — Но... в тысячу раз лучше, чем было вчера. Сегодня вы не выполняли приказы, а принимали решения. И некоторые из них... — я позволил себе короткую улыбку, — были гениальны. Завтра разберём ошибки, а сегодня — вы молодцы.

Они выдохнули. И по их уставшим, запылённым лицам расползлись такие радостные, такие глупые и честные улыбки, что я почувствовал гордость за них.

***

Тера Ева.

Я спустилась к ним, когда тер Алексей закончил. Они вытянулись, но в их позах читалась не столько уставная выправка, сколько желание поскорее поделиться впечатлениями.

— Взвод, — сказала я, и мой голос прозвучал мягко, без привычной стали. — Отчёт об эффективности представлю позже. Но с точки зрения сержанта... — я обвела их взглядом, — я сегодня впервые увидела не курсантов, а полноценную боевую единицу. Свободны.

Они не бросились врассыпную. Пошли к казарме, громко, с жаром обсуждая прошедшее, толкая друг друга в плечо.

Я осталась на полигоне. Вечерний ветер гулял по ущелью, срываясь с вершин.

— Ну? — Алексей подошёл ближе. — Я Вас убедил, тера Громова?

Я посмотрела на него. На этого столичного выскочку, который оказался настоящим профи. Он смог разглядеть в моих орлятах то, чего не видела я сама — их потенциал к самостоятельности.

— Ваша методика... — я нашла нужное слово, — имеет право на существование. Коэффициент слаженности в нестандартных ситуациях вырос. Спасибо.

Это «спасибо» далось мне нелегко, но оно было честным.

Он кивнул, без ухмылки, без торжества. Просто принял это как факт.

— У них великолепная база, Ева. Вам есть чем гордиться.

Он назвал меня по имени. Впервые. Без «тера Громова». И это прозвучало... естественно.

Я развернулась, чтобы уйти, но на полпути обернулась.

— Алексей.

— Да?

— Неплохо.

И, прежде чем он успел что-то ответить, я пошла прочь, оставляя его одного на опустевшем полигоне. Впервые за долгое время было легко на душе. Этот чужак, тер Алексей Батин, возможно, не такая уж и помеха, а некто... полезный.

Тера Ева.

— Они не готовы.

Мой кабинет, вернее, моя каменная келья под номером семьдесят семь, казалась ещё теснее от присутствия Алексея. Он стоял по другую сторону стола, упираясь руками в столешницу, над разложенной картой полигона.

— Ева, они никогда не будут готовы, если мы не дадим им попробовать, — его голос был спокоен, но в глазах горел фанатичный огонёк тактика, видящего идеальную схему боя. — «Щит и Молот» — базовая тактика. Они должны научиться переключаться.

— Базовая — когда каждый винтик отлажен, — парировала я, тыча пальцем в схему. — Моя группа «Щита» выдержит удар. Но «Молот»… Петров слишком импульсивен, Новиков будет ждать идеального момента и упустит его. Они не смогут действовать независимо, видя, что их товарищей под прессом.

— Именно поэтому и нужно проводить учение сейчас! — горячо доказывал Алексей, делая шаг в мою сторону. — Чтобы они научились доверять друг другу. Чтобы «Щит» верил, что «Молот» придёт на выручку, а «Молот» знал, что «Щит» его не подведёт. Это не про схему, Ева. Это про доверие.

Я сжала губы. Его логика была безупречной, как и всегда, но мое сердце, та его часть, что отвечала за этих «мальчишек», сжималась от тревоги. Я опасалась не их провала — боялась сломать.

— Они разобьются о твои идеалистичные представления, Батин, — проворчала я, отворачиваясь к карте.

— Или окрепнут, — тихо сказал он. — Доверься мне. Хотя бы в этом.

Я закрыла глаза на секунду. Вспомнила его урок, его профессионализм на последних учениях. Вспомнила горящие глаза курсантов после его занятий.

— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как каменная стена моего сопротивления даёт трещину. — Но условие: я наблюдаю. Если пойму, что это слишком сложно, учения прекращаются. Мгновенно.

Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке.

— Условия приняты. Начинаем завтра на рассвете.

***

Тер Алексей Батин.

Я видел сомнения Евы. Они были написаны на лице крупными буквами. «Ты разрушишь то, что я так старательно строила». Понимал сомнения, но верил в пацанов больше, чем она сама. Вернее, я верил в её профессионализм. Она создала великолепный, отлаженный механизм. Моя задача была добавить ему самостоятельности.

На рассвете полигон «Утёс» был погружен в холодную, серую дымку. Я разделил взвод, наблюдая, как на лицах Новикова и Петрова мелькает неуверенность. Они привыкли быть частями одного целого под командованием Евы, а теперь им предстояло возглавить самостоятельные группы. «Щит» под командованием Новикова должен был удерживать высоту. «Молот» во главе с Петровым — скрытно выдвинуться и нанести контрудар по моим условным силам.

Ева заняла позицию на наблюдательном пункте, сжав бинокль так, будто хотела его раздавить. Её спина была напряжённо выпрямлена.

— Учение «Щит и Молот» начинается! — скомандовал я, и механизм запустился.

Первые минуты всё шло по плану. Мой «противник» давил на «Щит». Петров работал чётко, как швейцарские часы, грамотно используя рельеф, но я видел, как его люди косятся на часы. Где «Молот»? Почему нет удара?

«Молот» буксовал. Новиков, как и предполагала Ева, метался. Его группа залегла в ложбине, и он не мог решиться на атаку, выискивая идеальный, с его точки зрения, момент. Момент, которого в реальном бою никогда не бывает.

— Новиков, шевелись! — прошипел я в передатчик, действуя в рамках роли. — «Щит» под прессом!

Я видел, как Ева на вышке замерла, её поза стала ещё более неестественно прямой. Она сдерживала себя. Молодец.

И тогда я решил подлить жару. Я ввёл в бой резерв — фантомные фигуры противников, создав для «Щита» критическое давление на левом фланге. Петров, бледный, с перекошенным лицом, отчаянно пытался перебрасывать силы, но его ребята начали «погибать» один за другим, их датчики сигнализировали о «выводе из строя».

— Всё, — услышал я её голос у себя в наушнике. Ровный, холодный. — Прекращаем. Они не справляются.

— Подожди, — коротко бросил я. — Дай им ещё минуту.

— Они ломаются, Батин!

— Стой! Смотри! — резко бросил я, и в голосе прозвучала такая уверенность, что Ева замерла.

Новиков, увидев, как рушится фланг его товарищей, совершил нечто безумное. Вместо запланированного обхода он поднял своих людей в лобовую атаку. Бессмысленную с тактической точки зрения, но не с человеческой.

— За Петрова! — закричал он, и его «Молот» ринулся вперёд, подставив себя под основной удар, но оттянув на себя внимание. Это дало «Щиту» передышку, возможность перегруппироваться.

Они действовали не по уставу, а по зову сердца. И это было в тысячу раз ценнее.

Учения закончились. Условные потери были велики, но «высоту» они удержали. Курсанты стояли передо мной, запыхавшиеся, в грязи, но с каким-то новым, взрослым огнём в глазах. Они сами увидели свою слабость и нашли в себе силы её преодолеть. Пусть и неидеально.

— Вы… — я обвёл их взглядом, — сегодня понесли большие потери, действовали не по плану, подвели друг друга в начале.

Они стояли, понурив головы.

— Но в самый критический момент, — продолжил я, — вы совершили нечто более важное — бросились выручать товарищей. Вы стали не двумя группами, а одним целым. Сегодня вы не выполнили задачу, но прошли куда более важный урок. Свободны.

Курсанты не сразу поняли, что это похвала, но потом их лица озарились радостью. Они побрели к казармам, громко, с жаром обсуждая прошедшее.

Я поднял голову к вышке. Ева уже спускалась ко мне. Её лицо было задумчивым.

***

Тера Ева.

Я подошла к Батину, ветер трепал выбившиеся из пучка пряди.

— Ну? — спросил он. — Я их сломал?

Я смотрела на удаляющиеся спины моих мальчишек, на их раскрасневшиеся, оживлённые лица, на то, как Петров хлопал Новикова по плечу, что-то горячо доказывая.

— Нет, — тихо ответила я. — Вы их… собрали по-новому.

Он кивнул, его глаза были серьёзны.

— Они сегодня стали настоящей командой.

— Новиков поступил как идиот, — сказала я, по старой привычке ища недостатки.

— Да, — согласился Алексей. — Но он поступил как лидер, который не бросает своих. Иногда это важнее тактической грамотности.

Я не могла с этим спорить. Сама не раз повторяла им: «Товарища не бросают». Сегодня они прожили эту истину на своей шкуре. Это не заменит и тысячу слов.

— Спасибо, — сказала я. Снова. И на этот раз это далось мне легче.

— Не за что, — тепло улыбнулся он. — Это ваша заслуга, Ева. Вы вложили в них ту самую сердцевину, которая сегодня сработала. Я лишь… создал условия, чтобы они в себе это обнаружили.

Мы постояли молча ещё несколько минут, глядя на пустеющий полигон. Было странно, неловко, но приятно. Как будто мы только что вдвоём провели сложную операцию, и она завершилась успехом.

— Пойдёмте, — наконец сказала я, поворачиваясь к академии. — Нужно составить отчёт и обсудить следующий день учений.

— Конечно.

Мы пошли вместе плечом к плечу. Два командира. Два профессионала. Между нами больше не было той невидимой стены, что отделяла чужака от своего. Зато появилось, возможно, что-то большее... Мы пока сами не могли это сформулировать точнее.

Тер Алексей Батин

— Свистки. Световые сигналы. Примитивно, но надёжно.

Я отложил мелок, которым делал пометки на доске. Перед нами с Евой лежала схема полигона «Лабиринт» — участка с густым подлеском и каменными россыпями, идеального для отработки действий в условиях помех.

Ева, скрестив руки, смотрела на мои пометки с тем же скепсисом, что и в прошлый раз.

— Слишком просто, Батин. Свисток выдаст позицию. Свет ночью — смертный приговор. Их нужно учить не сигналить, а чувствовать.

— Чувствовать? — я не удержался от лёгкой усмешки. — Это как? Телепатии у них нет.

— Есть нечто получше. Язык жестов. Заранее оговоренные тактические паттерны. — Она подошла к доске и уверенной линией перечеркнула мои «свистки». — Они должны научиться предугадывать действия друг друга. Видеть поле боя глазами напарника.

Это звучало как красивая, но недостижимая теория. Я привык иметь дело с чёткими, материальными инструментами.

— И как ты предлагаешь этого добиться? Тренировками по чтению мыслей?

— Тренировками до седьмого пота, — парировала она, и в её глазах вспыхнул знакомый боевой огонёк. — Пока их действия не станут одним дыханием. Пока Новиков не будет знать, куда двинется Петров, не видя его. Пока Васильев не поймёт, что у Сидорова закончилась магия, по одному лишь углу его плеча.

Её уверенность была гипнотической. Она говорила не о теории, а о чём-то, что сама прожила.

— Это пахнет мистикой, Громова, — осторожно заметил я.

— Это пахнет выживанием, — поправила она. — На границе, когда маги-глушители подавили все каналы связи, мы выжили только потому, что напарник понимал меня без слов. Правда, он погиб, прикрывая мой отход…

В кабинете повисла тишина. Она сказала это ровно, без дрожи в голосе, но воздух наполнился тяжестью невысказанного. Это был первый момент её личного прошлого, которым она поделилась.

Я отвёл взгляд, давая ей секунду, и кивнул.

— Хорошо. Твоё поле. Твои правила. Учи.

***

Тера Ева.

Я выстроила курсантов на плацу на рассвете. Ветер с гор обжигал лицо.

— Сегодня ваши уши и голоса будут мертвы, — начала я, обводя взвод взглядом. — Магический барьер подавит все каналы связи. Ни рации, ни заклятья. Только вы и тишина.

Я видела, как по рядам пробежала лёгкая дрожь. Для поколения, выросшего на технологиях и магии, это был страшный сон.

— Ваше оружие сегодня — вот это, — я подняла руку, последовательно показав три жеста: «вижу противника», «обходи справа», «отход». — Ваше периферийное зрение и способность думать за того, кто рядом.

Мы провели несколько часов в изнурительных упражнениях. Я разбивала их на пары, завязывала одному глаза, и второй должен был вести его, используя только касания к плечу. Потом водила по лабиринту с завязанными глазами, где можно было ориентироваться только на щелчки пальцев своего напарника. Они спотыкались, набивали шишки, ругались сквозь зубы. Алексей наблюдал с обочины со сложным выражением лица — где-то между скепсисом и любопытством.

К полудню я увидела первые ростки успеха. Новиков, не глядя, подал Петрову запасной артефакт, почувствовав его движение. Васильев, увидев, как Сидоров меняет хват оружия, мгновенно выставил щит, прикрывая его фланг.

Они начинали не видеть, а чувствовать друг друга.

Тер Алексей Батин.

Мы молча стояли над картой полигона «Бездна» — самым сложным участком скального массива, который к ночи превращался в лабиринт чёрных теней и обманчивых проходов. Наступила та самая стадия, когда спорить уже не приходилось.

Я провёл пальцем по извилистому каньону.

— Здесь. Я создам несколько фантомных отрядов. Они будут маячить на периферии, путая их.

Ева кивнула, её взгляд сосредоточенно скользил по карте.

— Хорошо. А здесь, — она ткнула в узкое горлышко между двумя скалами, — я поставлю магическую ловушку. Не смертельную. Иллюзию камнепада. Проверим, предпочтут ли они рискнуть или поищут обходной путь.

Не было споров, не было «я сказал» или «Вы не правы». Было два профессионала, дополняющих друг друга. Я рисовал схемы обхода и расстановки сил, она наносила поверх магические узлы и точки напряжения. Наш план был гибридным, рождённым из двух разных школ, и он был прекрасен в своей эффективности.

— Они готовы? — тихо спросил я, откладывая мел.

Ева посмотрела на меня и сказала:

— Узнаем сегодня.

***

Тера Ева.

Ночь поглотила «Бездну», превратив её в царство хаоса и обмана. Я наблюдала с удалённого КП через панорамный сенсор, а Алексей внизу, в эпицентре, руководил этим адом.

Он был беспощаден. Фантомы магов мелькали в темноте, сбивая с толку. Иллюзии заставляли камни шевелиться, а тени — наступать. Мои мальчишки держались.

Они применяли всё, чему научились. Язык жестов, отработанный до автоматизма в «Глухой связи». Тактическую гибкость, выстраданную в «Щите и Молоте». Они не бежали на каждый призрачный шорох. Работали малыми группами, как учил Алексей.

Новиков, заметив иллюзию камнепада, не отступил. Он послал разведчика, и тот, обнаружив обман, подал условный сигнал — два коротких взмаха фонарём в инфракрасном спектре. Группа прошла. Они учились отличать реальную угрозу от марева.

Петров, наткнувшись на фантом, замер, проанализировал поведение призрака и выявил способ, позволивший его группе бесшумно обойти.

Они демонстрировали уровень координации и хладнокровия, от которого у меня перехватило дыхание. Почти таким был мой старый отряд, который погиб. С поправкой на реальный опыт.

***

Тер Алексей Батин.

Когда последний «противник» был условно уничтожен, а все цели взяты, я отдал команду на окончание учений. Барьеры пали, и ночь снова стала просто ночью. Тени перестали быть опасными.

Я вышел на открытую площадку, где должен был состояться разбор. Парни выстраивались передо мной — грязные, пропотевшие, с тёмными кругами под глазами, но спокойные. Они ожидали не похвалу, а следующую задачу.

Я обошёл строй, глядя в каждое лицо. В них было отражение её воли и крупицы моего опыта, сплавленные в нечто новое.

— Сегодня вы имели дело не с учебными задачами, а с искусственно созданным хаосом. Вы могли растеряться, могли сломаться.

Они стояли, не шелохнувшись.

— Но вы этого не сделали — действовали как единый организм. Вы мыслили как тактики, а не как исполнители.

Я сделал паузу, давая этим словам дойти.

— Знаете, а из вас может получиться элитное подразделение.

Я сказал это не для лести. Это была правда. И они это почувствовали.

***

Тера Ева.

Я подошла, когда Алексей закончил. Курсанты, отдав честь, направились к казармам. Их возбуждённые, но приглушённые голоса постепенно затихали в ночи.

Стало тихо. Настоящая, глубокая тишина, которую может подарить только ночь в горах. Над нами сияли миллиарды звёзд, таких ярких и близких, будто можно было дотянуться рукой.

Батин стоял рядом, холодный свет звёзд освещал его профиль. И в этой тишине, без лишних слов, всё вдруг стало на свои места. Все споры, все обиды, вся первоначальная неприязнь — это были ступени, которые привели нас сюда. К этому моменту. К этому молчаливому пониманию.

— Насчёт элитного отряда я не шутил, — тихо сказал он, не глядя на меня.

Я посмотрела на тот же ковш звёзд, что видел он, и почувствовала, как уголки моих губ сами собой подрагивают в едва заметной улыбке.

— Знаю, — так же тихо ответила я.

В этот момент он случайно задел мою руку краем ладони. Мимолётное, едва заметное прикосновение. Никто из нас не отстранился. Было приятно.

Мы постояли так ещё несколько минут, наслаждаясь молчаливым пониманием.

— Завтра разбор полётов, — наконец нарушила я тишину, поворачиваясь к Алексею.

— Да.

Мы пошли обратно к академии. Звёзды над нами казались чуть ярче обычного.

Тера Ева.

«Форпост» — старый наблюдательный пункт на краю полигона — возвышался над местностью как костяной палец. Сегодня его должны были штурмовать. Не мы с Алексей руководили этим учением. Полковник Соколов, впечатлённый прогрессом взвода, решил провести итоговую проверку лично. Нашими курсантами командовал Новиков. А против них выступали старшекурсники, прошедшие хорошую школу и горевшие желанием проучить обнаглевший молодняк.

Мы с Алексеем стояли на КП — небольшом бункере в сотне метров от «Форпоста». На столе перед нами горели голограммы тактической обстановки. Всё шло плохо.

Старшекурсники, которых курировал один из опытных преподавателей тактики, действовали жёстко и нестандартно. Они не лезли в лоб — создавали постоянное давление, выматывая обороняющихся, выискивая щель. И они её нашли.

— Левый фланг, — напряженно произнесла я. — Они прорывают левый фланг. Новиков перебрасывает резерв, но...

Резерва не хватало. Старшекурсники ввели в бой скрытую группу, которую провели по старому, забытому тоннелю. Они оказались внутри периметра обороны. Идиллия рухнула. Стройная система обороны, которую мы с Алексей помогали выстраивать неделями, трещала по швам. На голограмме значки наших курсантов один за другим начинали мигать красным — «убиты» или «ранены».

Взвод дрогнул. Сердце сжалось — я видела, как ломается сталь, которую мы так долго ковали. Их действия потеряли слаженность. Это был уже не бой, а агония.

— Всё, — холодно констатировала я. — Задача провалена.

Я посмотрела на Алексея. Он смотрел на голограмму, его лицо было каменным. Я ждала, что он вспылит, пожалуется на нечестные условия, но он молчал.

И в этот момент я увидела на его лице не злость, не разочарование — расчёт. Он анализировал. Искал выход там, где я его уже не видела.

— Ева, — его голос прозвучал тихо, но так весомо, что перекрыл гул голограмм. — Смотри. Они прорвались, но их ударный кулак теперь здесь. Тыл оголён.

— Это не меняет того, что наши ребята в мешке! — резко парировала я.

— Меняет! — он резко повернулся ко мне, и его глаза горели. — Если сейчас нанести контрудар здесь, — он ткнул пальцем в тыл наступающим старшекурсникам, — мы отсечём их авангард и сможем переломить ход боя!

— Каким контрударом? У Новикова нет сил!

— Не у Новикова! — он посмотрел на меня. И в его взгляде был вопрос, вызов и... доверие. — Мы можем их возглавить.

Время остановилось. Его план был безумием. Вмешательство инструкторов в ход учений — беспрецедентное нарушение всех правил, но... это был единственный шанс не выиграть, а спасти их от полного разгрома, который мог навсегда подорвать веру в себя.

Наши взгляды встретились. Он ждал моего решения. И я, после секундного колебания кивнула.

***

Тер Алексей Батин.

Я выскочил из бункера, как ошпаренный. Ева — следом. Мы неслись по полю, не скрываясь, к позициям взвода. Они, увидев нас, замерли в ступоре.

— Новиков! — рявкнул я, подбегая к нему. Парень был бледен, в его глазах читалась паника. — Слушай! Их главные силы здесь, тыл — вот здесь!

Я нарисовал схему прямо на земле.

— У вас есть одна минута. Собери всех, кто может держать оружие. Мы ударим сюда.

— Но... это против правил... — пробормотал он.

— Сейчас единственное правило — не дать им растереть тебя в порошок! — отрезала Ева, её голос рассёк воздух, как кнут. — Ты командир? Действуй!

Что-то щёлкнуло в его голове. Паника сменилась яростью. Он кивнул и бросился собирать остатки взвода.

Через три минуты мы вели их в контратаку. Не как командиры, отдающие приказы. Как напарники, показывающие пример. Мы не кричали «Вперёд!», шли первыми.

Атака была отчаянной. Безумной. Но она была единственно верной. Мы врезались в тыл старшекурсников, пока они были уверены в своей победе. Поднялась неразбериха. Наши пацаны, увидев нас впереди, воспряли духом. Они дрались как звери.

Мы не выиграли. Учения остановил полковник Соколов, но и не проиграли. Мы сохранили ядро взвода. Мы показали им, что даже в безвыходной ситуации можно найти силы для ответного удара.

***

Тера Ева.

Когда всё стихло, мы стояли среди «убитых» и «раненых» курсантов. Все были измотаны, покрыты грязью и потом, но в их глазах не было поражения, скорее, благодарность.

Полковник Соколов, спустившись с КП, молча обошёл поле боя, отпустил курсантов, потом посмотрел на нас с Алексеем.

— Вы нарушили все мыслимые протоколы, — произнёс он без эмоций. — Но... возможно, это был единственный верный тактический ход в данной ситуации.

Он ушёл. Я подошла к Алексею. Он вытирал лицо рукавом, его грудь тяжело вздымалась.

— Ты мог бы настоять на своём плане, пойти без моего согласия.

Он покачал головой.

— Нет, не мог. Потому что это уже были не только твои ребята — наши .

Он повернулся и пошёл собирать снаряжение, а я подумала, что ни один комплимент не сравнился бы с этими словами. Если он искал способ стать мне ближе, то был на правильном пути. Позже, когда мы собрались для разбора полётов, я не выдержала.

— Батин, почему ты оставил выбор за мной в самый критический момент? — спросила я, глядя на него через стол.

Он поднял на меня взгляд.

— Я доверял тебе, Ева. Потому что знал, ты сделаешь то, что нужно им, — он сделал паузу, — а не твоему или моему самолюбию.

Это было высшей формой доверия, какое только могло существовать в нашем мире. Доверие напарника к напарнику. Равного к равному.

И в тишине каменного класса, под пристальным взглядом тактических карт, я впервые за долгие годы почувствовала, что, кажется, теперь не одна.

Тера Ева.

Столовая в вечернее время была особенным местом. Основной наплыв курсантов уже схлынул, и в зале царила спокойная, почти домашняя атмосфера. Запах тушёнки и гречки смешивался с ароматом свежезаваренного чая. Я сидела за нашим столом. За нашим . Это странное осознание пришло ко мне несколько дней назад. Раньше это был просто стол в углу, где я ужинала одна, уткнувшись в планы занятий. Теперь же он приобрёл новый статус.

Алексей вошёл, снял китель, повесил его на спинку стула и опустился напротив меня с усталым вздохом. Никаких лишних слов. Просто — «я здесь» .

— Драка на пятом курсе, — сообщил он, накладывая себе в тарелку гречку. — Двое выясняли, чей метод штурма эффективнее — твой или мой. Чуть не разнесли общежитие.

Я фыркнула, откладывая планшет.

— И чей же?

— Пока не выяснили. Я посоветовал их куратору отправить отрабатывать оба. По сотне раз каждый. Думаю, к утру придут к выводу.

Уголки моих губ дрогнули. Это стало привычкой — эти почти улыбки, которые он вызывал одним своим присутствием. Мы ели в комфортном молчании, изредка прерывая её разговорами на служебные темы.

— Завтра у Новикова зачёт по топографии, — сказала я. — Говорит, боится. Ты с ним занимался дополнительно?

— Да. Парень способный, просто мандраж его сковывает. Я ему сказал: «Представь, что карта — это лицо твоего врага. Изучи каждую морщинку».

— И что?

— Говорит, что теперь ему будут сниться враги с контурными линиями на лице.

Я не сдержала короткий смешок. Он тепло посмотрел на меня. Похоже, ему нравилось, когда мне удавалось расслабиться. В этот момент Петров, проходя мимо со своим поздним ужином, бросил на нас быстрый, оценивающий взгляд и тут же сделал вид, что смотрит в сторону. Я покачала головой. Эти два балбеса до сих пор строили догадки и, кажется, заключили пари.

— Они на нас смотрят, — тихо сказала я.

— Пусть смотрят, — Алексей отпил чай. — Может, хоть так наблюдательность повысится.

Он был прав. Их взгляды, шепотки за спиной — всё это больше не раздражало — стало привычной частью нового ландшафта, этой странной, но прочной реальности, в которой мы существовали. Профессиональные партнёры, союзники. Два берега одной реки, между которыми уже начали наводить мосты.

Позже, когда мы шли по пустеющим коридорам к своим каютам, Алексей неожиданно спросил:

— Тебе не кажется, что мы создали монстра?

— Какого ещё монстра?

— Этот взвод. Они стали слишком умными. Скоро начнут нас критиковать.

— Пусть пробуют, — парировала я. — Дай им повод, и я лично покажу, кто здесь главный по критике.

Он рассмеялся.

У своих дверей мы на мгновение задержались. Неловкая пауза, которая всегда возникала на пороге. Ещё полшага — и каждый в своей каменной келье, но эти полшага всегда давались с трудом.

— Спокойной ночи, Ева, — сказал он тихо.

— Спокойной, Алексей.

Я уже повернулась к своей двери, но он снова остановил меня:

— Не хочешь размяться после ужина? В зале никого.

Я обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы, с таким деланно-небрежным видом, что стало понятно — предложение выстрадано и для него важно.

— Боишься, что без ежедневной порции магии я закисну?

— Боюсь, что без ежедневной порции твоих критических замечаний закисну я, — парировал он.

Уголок моих губ дрогнул.

— Ладно. Десять минут.

***

Ева.

Тренировочный зал был пуст и освещён лишь дежурным магическими светильниками, отбрасывающими длинные тени. Пахло деревом, потом и озоном. Мы стояли друг напротив друга на прорезиненных матах. Кители лежали на лавке, скинутые за ненужностью. Мы остались в футболках и камуфляжных штанах. Фигура у моего мужа, кстати, хорошая. Его можно было бы назвать качком, но теперь, когда я его узнала чуть получше, видела, что его мышцы это арсенал боевого мага, пусть и бывшего, а не показуха светского франта.

— Правила? — спросила, разминая шею.

— Без магии. Только тело. И... — он сделал паузу и проказливо улыбнулся, — без поддавков.

Первый обмен ударами был пробным. Быстрый джеб с его стороны — я уклонилась. Моя попытка захвата — его отход. Мы двигались по кругу, как два хищника, изучающие друг друга. Это было не противостояние, а диалог. Танец, в котором каждый шаг что-то говорил.

— Неплохо, — проворчал он, блокируя мой удар локтем. — Для сержанта.

— Ужасно, — ответила я, уходя от его захвата. — Для мастера твоего уровня.

Мы ускорились. Его стиль был жёстким, прямолинейным, отточенным в настоящих боях. Мой — более гибким, с акцентом на контроль и использование инерции противника. Меня учили так, ведь стоит учитывать разницу в габаритах. Я не могу победить в поединке с мужчиной силой, поэтому нужно использовать свои сильные стороны.

Он пытался проломить мою защиту силой, я — обмануть его скорость и хитростью.

В один момент Алексею удалось поймать меня на ошибке. Его рука устремилась к моему горлу в захвате, который должен был закончить спарринг, но вместо того чтобы уворачиваться, я пошла вперёд, в его зону, и, используя его же импульс, провернула бросок через бедро.

Мы оба рухнули на маты. Он — сверху, я — снизу, его рука всё ещё у моей шеи, но моё колено уже упиралось ему в солнечное сплетение. Мы замерли, тяжело дыша. Пот стекал по моему виску. Его дыхание обжигало щёку.

— Ничья, — прошептал он, и его глаза, тёмные и сосредоточенные, смотрели на меня с уважением. От его взгляда у меня перехватило дыхание сильнее, чем от его захвата.

— Ничья, — согласилась я. Моё сердце бешено колотилось.

Батин медленно, будто нехотя, ослабил хватку и поднялся, протягивая мне руку. Я приняла её, и он легко поднял меня на ноги. Его ладонь была широкой и шершавой. Мы стояли так несколько секунд, не отпуская руки, пока он не откашлялся и не отступил на шаг.

— Надо будет повторить, — сказал он, отряхивая штаны. — С магией.

— Только если хочешь, чтобы зал пришлось откапывать из-под завалов, — парировала я, поправляя сбившийся пучок.

Он рассмеялся.

— Вызов принят.

Мы снова вернулись к своим каютам.

— Спокойной ночи, Ева.

— Спокойной, Алексей.

Я уже взялась за ручку своей двери. Из темноты коридора донёсся приглушённый, но отчётливый звук — кто-то попытался резко задержать дыхание и подавился слюной.

Мы с Алексеем синхронно повернули головы. Из-за угла торчали два носа — Петров и Новиков. Застуканные на месте преступления, они замерли с глазами, круглыми от ужаса и неподдельного интереса.

Петров, как всегда, первый нашёлся.

— Мы… ничего! Мы шли! Мимо! — выпалил он, безбожно краснея. — Просто... воздухом дышали! Вечерним!

Новиков, стоя за его спиной, сжал рукой его плечо, пытаясь то ли его остановить, то ли самому удержаться на ногах.

Алексей скрестил руки на груди и с усталой насмешкой посмотрел на парней.

— Воздухом? Очень полезно для лёгких, курсанты. Особенно после отбоя.

Я сделала шаг в их сторону. Они инстинктивно отпрянули.

— Вам, видимо, мало было сегодняшней практики? — вкрадчиво поинтересовалась я. Они вздрогнули. — Или вы решили, что ночной променад заменит вам утреннюю пробежку?

— Никак нет, товарищ сержант! — выдохнул Новиков, пытаясь вытянуться в струнку, несмотря на испуг. — Мы просто...

— Они проверяли новую теорию, — не дал ему договорить Алексей, с убийственной невозмутимостью. — «Влияние лунного света на коэффициент скрытности при несанкционированном перемещении по объекту». Результаты, я смотрю, отрицательные.

Петров, казалось, готов был провалиться сквозь каменный пол.

— Товарищ сержант! Тер Батин! Мы правда просто шли... — он безнадёжно замолк, понимая, что любое оправдание звучит идиотски.

Мы с Алексеем переглянулись и синхронно хмыкнули. Глядя на эти две перепуганные, красные физиономии, я не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок. Он прозвучал негромко, но в тишине коридора — как выстрел.

Алексей фыркнул в ответ.

— Ладно. Ваша «научная» работа не засчитана. В наказание — завтра с утра будете готовить зал к занятиям. Понятно?

— Так точно! — выдохнули они с таким облегчением, будто им только что подарили жизнь.

— Свободны, — кивнула я.

Они бросились прочь, как ошпаренные, их быстрые шаги затихли в дальнем конце тоннеля.

Я снова повернулась к своей двери, поймав на лице Алексея редкую, мягкую улыбку.

— Ну что, — сказал он. — Продолжаем создавать монстров?

— Кажется, они уже созданы, — ответила я, чувствуя, как улыбаюсь в ответ. — И, кажется, они теперь наши общие.

Он кивнул.

Мы в третий и, надеюсь, последний раз пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по каютам.

На душе у меня было светло.

***

А в это время в казарме…

— Ты видел? Ты видел?!

Запыхавшийся Петров влетел в свою комнату и схватил Новикова за плечи.

— Они там... они вместе! И мамочка смеялась!

Новиков, более сдержанный, сел на койку, всё ещё слегка трясясь.

— Я видел. И он стоял без кителя. И они оба вспотели, будто только что... — он сглотнул, не в силах договорить.

— Тренировались! — с восторгом закончил за него Петров. — Они тренировались вместе! Ночью! Тайком! Это же... это же...

— Это же нам всем завтра умирать на уборке зала, — мрачно заметил Новиков.

— Да плевать! — Петров махнул рукой. — Оно того стоило! Они же... они как... — он искал слово.

— Как команда, — тихо сказал Новиков. — Не как начальник и подчинённый. Скорее, как семья.

Они переглянулись. В глазах у обоих читалось одно и то же: они были свидетелями чего-то важного. Чего-то, что меняло расстановку сил в их маленьком мире.

— Никому ни слова, — строго сказал Новиков.

— Да, конечно, — тут же согласился Петров, уже предвкушая, как за завтраком «случайно» обронит пару намёков Васильеву.

Но главное было не это. Главное было в том, что их «Мамочка» больше не была одиноким стражем этой каменной крепости. Теперь у неё был союзник. Их Батя. И от этой мысли на душе у обоих курсантов, вопреки здравому смыслу, стало спокойнее.

Тер Алексей Батин

Тишина. Впервые за долгое время в каменных стенах академии «Вершина» меня окружала не просто тишина, а гнетущая, звенящая пустота. Учения «Падение форпоста» остались позади, оставив после себя неосязаемую, но прочную связь с Евой и странное чувство — будто я не просто нашел свое место, а вернулся домой.

Я сидел в своей каюте, крутя в руках небольшой матовый шар — сферу тишины, которую Ева когда-то использовала в чайной. Теперь эта безделушка казалась мне символом чего-то большего. Символом тех невидимых стен, что мы разрушили.

Идиллия была почти совершенной. Почти, потому что в кармане моей формы лежало официальное письмо, доставленное утренней почтой. Оно было на плотной, дорогой бумаге с гербом Столичной Магической Академии и напомнило мне, что всё это — временно.

Я развернул листок с уже знакомыми до тошноты словами:

«...напоминаем Вам, что Ваш отпуск, равно как и прикомандирование к Академии «Вершина», истекает через три дня. В связи с началом нового семестра ожидаем Вашего возвращения к исполнению обязанностей...».

В уголке листка почерком моего друга Ромки, по совместительству ректора этой самой академии, была сделана приписка: «Лекс, надеюсь, ты не собираешься там остаться? Мы без тебя как без рук».

Всего три дня, и этот каменный корабль, ставший за короткое время ближе, чем одинокая столичная квартира, останется за кормой. Исчезнет запах хвои и влажного камня в коридорах. Смолкнет гул голосов курсантов на плацу. Не будет её спины, идущей впереди, и её взгляда, в котором я больше не видел равнодушия.

В голове прокручивались идиотские сценарии. Проигнорировать письмо? Не получится. Написать рапорт об отставке? Нехорошо по отношению к Роме. И кроме того, меня мучали сомнения: а не был ли этот побег в «Вершину» просто попыткой убежать от скуки и собственной невостребованности? Не было ли всё это — её признание, уважение курсантов — лишь иллюзией, порождённой желанием быть нужным?

В дверь постучали. Чёткий, отрывистый стук — Ева.

— Войдите.

Моя жена вошла, держа в руках планшет. На её лице играла лёгкая, почти неуловимая улыбка — та самая, что появлялась только после удачно проведённых учений.

— Алексей, посмотри схему нового упражнения для отработки...

Она подняла на меня взгляд и замолчала. Её брови чуть сдвинулись, улыбка растаяла, сменившись настороженностью.

— Что-то случилось? — спросила она. Интуиция её не обманывала.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Сказать ей? Обрушить груз этой идиотской ситуации на наши едва начавшие налаживаться отношения? Не хотелось, но и скрыть было невозможно.

— Всё в порядке, — попытался бодро ответить я, но получилось плохо и фальшиво. — Просто столичное начальство вспомнило, что у них в штате числится ценный кадр. Прислали напоминание.

Я сунул руку в карман и показал ей сложенный лист. Ева медленно взяла его. Пальцы на мгновение коснулись моих. Мне захотелось взять её руку и поцеловать, но, боюсь, тогда Ева меня убьёт.

Она развернула письмо, быстро пробежалась по тексту. Я видел, как скулы напрягаются, а губы сжимаются в тонкую, безрадостную линию. Ева снова стала сержантом Громовой — неприступной, холодной, отстранённой.

Она медленно, с преувеличенной аккуратностью, вернула письмо, будто это была не бумага, а стеклянная ваза.

— Ясно, — её голос снова стал ровным и официальным, как в самом начале. — Поздравляю с возвращением к цивилизации. Надеюсь, столичные студенты оценят Ваши методы.

Она развернулась и вышла, тихо закрыв дверь. В её уходе не было злости, только знакомая по первым дням, ледяная отстранённость. Ева отступала в свой бастион, спешно поднимая мосты, которые мы с таким трудом опустили.

А я остался стоять с этим проклятым письмом в руке, чувствуя, как привычная горечь накрывает меня с головой. Только на этот раз она была в тысячу раз горче, потому что мне больше не хотелось, чтобы жена оставила меня в покое.

***

Тера Ева.

«Он уезжает.»

Эта мысль стучала в висках целый день, отравляя всё, к чему я прикасалась. На плацу, наблюдая, как взвод отрабатывает новый, усложненный приём, я ловила себя на том, что ищу его фигуру у строя. Раньше он всегда стоял рядом, с лёгкой критической ухмылкой, готовый бросить замечание или, наоборот, кивнуть в знак одобрения. Когда я успела к этому привыкнуть? Теперь пространство рядом было пустым и мне было не по себе.

В столовой мой взгляд тянулся к пустующему месту за нашим общим столом. Мы привыкли завтракать и ужинать вместе, обсуждая планы, делясь наблюдениями. Теперь я сидела одна, и даже двойная порция гречневой каши с тушёнкой казалась безвкусной. Он заперся в своей каюте, а я... снова стала той самой Громовой, которая одна, как сыч. Той, кем была до его появления.

Это было невыносимо. Глупо, иррационально, и просто невыносимо. И самое ужасное — я не имела права его удерживать. Не имела права даже думать об этом. Его жизнь была там, в столице, с её блеском, карьерными перспективами, удобством и, чёрт побери, нормальным душем с горячей водой! Наша академия, её суровый быт, вечные сквозняки и пронизывающий ветер — это был лишь эпизод. Красивый, запоминающийся, но эпизод. У меня не было права требовать, чтобы он что-то менял в своей жизни.

Ты же его жена. Как это нет прав?

Никто из нас не стремился к этому браку, мы оказались женаты только по воле случая и царского распределения. Два случайных человека. Принуждать к чему-то не в моих правилах.

Вечером, когда гул голосов в коридорах поутих, и академия погрузилась в ночную тишину, я не выдержала — пришла к полковнику.

Соколов, как всегда, допоздна разбирал бумаги при свете магической лампы. Он устало посмотрел на меня поверх очков.

— Громова? Что-то случилось? Отчёт по последним учениям ещё не готов, я не тороплю.

— Не в учениях дело, товарищ полковник, — я вытянулась по стойке смирно, глядя в стену за его головой, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Речь идёт... о кадровой проблеме. О стратегической.

Он отложил перо, снял очки и отложил их в сторону, давая мне продолжить. Его взгляд стал внимательным, изучающим.

— Тер Батин, — произнесла я, и имя прозвучало как приговор. — Получен официальный вызов о его возвращении в столицу. Его отпуск и командировка истекают через три дня.

Соколов хмыкнул, потерев переносицу.

— Ну, так и что? Отпуск есть отпуск. Человек выполнил свою задачу. Да ещё как, надо признать. Поблагодарите его от имени академии, устройте маленький проводы, если хотите, и проводите с почестями. Он заслужил.

— Это будет ошибкой, господин полковник, — голос мой дрогнул, но я сжала кулаки за спиной и продолжила, заставляя себя говорить ровно. — За время своей работы тер Батин не просто провёл несколько мастер-классов. Он внедрил новую, действенную методику подготовки, основанную на развитии тактической гибкости и самостоятельности. По моим предварительным оценкам, боеготовность и тактическая грамотность моего взвода выросли не менее, чем на сорок процентов.

Я сделала паузу, чтобы вдохнуть, чувствуя, как горит лицо. Я только что солгала. Вернее, не солгала — прогресс был налицо, — но и не сказала всей правды. Вся правда была в том, что его утрата нанесёт ущерб не столько обороноспособности, сколько мне. Моему душевному равновесию. Ходу нашей с ним жизни, которая только-только начала обретать новые, незнакомые доселе краски и смыслы.

Соколов смотрел на меня долгим, проницательным взглядом. Он всё понимал. Он видел насквозь мою жалкую, отчаянную попытку удержать мужчину, который стал важен. Не как специалист. Как... человек.

— Сорок процентов, говорите? — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни недоверия. — Впечатляющая цифра. И вы считаете, что этот прогресс... нестабилен? Что без его дальнейшего руководства мы откатимся к прежним показателям?

— Так точно, товарищ полковник, — выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Требуется... закрепление результата. Как минимум, ещё один полный цикл подготовки.

Комендант откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Он смотрел куда-то мимо меня, в стену, взвешивая всё.

— «Закрепление результата»... — он повторил мои слова задумчиво. — Хорошо. Я направлю официальный запрос в Столичную Академию. О продлении командировки тера Батина. На месяц. Обосную оперативной необходимостью и уникальными результатами, достигнутыми под его руководством.

Он посмотрел на меня, и его взгляд снова стал острым, начальственным.

— Но, Ева, деточка, — его голос прозвучал твёрдо, — это всего лишь месяц. Месяц отсрочки. Не забывай. И не строй иллюзий.

— Так точно. Поняла. Благодарю вас, товарищ полковник.

Я вышла из кабинета, прислонилась к прохладной каменной стене коридора и закрыла глаза. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Я сделала это. Я выиграла ему месяц. Тридцать дней отсрочки. Это было всё, что я могла для него сделать. Для нас. Я использовала служебное положение, приврала о процентах, надавила на полковника — всё ради того, чтобы отдалить неизбежное.

Я чувствовала себя подлой от этой лжи и счастливой от одной мысли о тридцати днях. И от этого противоречия тошнило.

Теперь всё зависело от него. Согласится ли он принять эту отсрочку? Не сочтет ли это за слабость, за попытку привязать к себе? Или столичная жизнь, обязанности перед ректором и привычный комфорт окажутся сильнее?

Ответа у меня не было. Лишь тягостное, выматывающее ожидание и тихая, стыдная надежда, теплившаяся где-то глубоко внутри, что этих тридцати дней хватит, чтобы что-то изменить. Чтобы он, как и я, уже не смог представить свою жизнь без этого каменного корабля на краю света.

Без нас.

Тер Алексей Батин.

На следующее утро я сидел в той же каюте, что и вчера, но чувствовал себя по-другому. Гнетущая пустота сменилась холодной яростью. На систему, на долг, на самого себя за эту слабость. Письмо лежало на столе, как обвинительный акт.

Раздался стук. Чёткий, официальный. Не её.

— Войдите.

В дверях стоял Соколов. Он окинул взглядом каюту, потом — меня.

— Утро, Батин. Не похоже, чтобы Вы собирались.

— Ещё три дня, товарищ полковник, — ответил я, вставая.

Соколов усмехнулся, коротко, почти беззвучно.

— Об этом и разговор. Получил ответ из столицы. Ваш ректор, тер Берёзкин, не в восторге, но... под напором цифр и моих доводов о «стратегической важности» уступил. Вашу командировку продлевают на месяц.

Он положил на стол передо мной новый бланк. Герб Столичной Академии. Печать. Подпись. Всё официально. Тридцать дней отсрочки.

Я смотрел на бумагу, не видя букв. В груди что-то ёкнуло — облегчение, такое острое, что было почти больно. И тут же — волна стыда. Потому что я знал чьих рук это дело.

— Громова, — не вопрос, а констатация, вырвалось у меня.

Соколов кивнул, его лицо ничего не выражало.

— Она предоставила веские аргументы. Очень... убедительные. Решение за вами, тер Батин. Можете воспользоваться вечерним телепортом или остаться.

Он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с этим выбором.

Милостыня. Вот что это было. Она, которая никогда ни у кого ничего не просила, пошла и выклянчила для меня отсрочку. Моя гордость, та самая, что привела меня сюда, кричала внутри, требуя порвать этот листок и уехать, чтобы доказать... что? Что я не нуждаюсь в ее жалости?

А потом я представил лицо Евы вчера. Ее уход. Не злость, а ледяную стену, которую она возвела, чтобы защититься от боли. И этот жест — её просьба к Соколову — был не жалостью. Это была атака. Единственная, которую она могла позволить себе в рамках устава. Она боролась. За нас. Пусть даже ее оружием были лживые проценты в отчете.

Сжечь мосты было бы не гордостью, а трусостью. Бегством, а я приехал сюда не для того, чтобы снова бежать.

На столе зазвонил коммуникатор. Я с силой нажал на клавишу приёма вызова. Звонил Рома.

— Лекс! На кого ты нас покидаешь? Твои «деточки» ужасно скучают без Бати. Такой плач стоит: «Кто ж нас будет гонять так, как он?»

Его голос был нарочито бодрым, но я-то знал его слишком хорошо — сквозь эту браваду пробивалось беспокойство.

— Ром... — мой собственный голос прозвучал сдавленно. — Спасибо, что продлил. Мне нужен этот месяц.

Мой друг многозначительно замолчал.

— Ага, — наконец сказал он без удивления. — Соколов уже сообщил. Прислал отчёт с такими цифрами эффективности, что я чуть со стула не упал. Это твоих рук дело?

Я закрыл глаза, чувствуя, как по лицу расползается усталая ухмылка.

— Наших, — поправил я.

Он снова замолчал, но на сей раз молчание было тёплым, понимающим.

— Я подписал, ты знаешь. Но, Лекс, ты уверен? Дело в ней? — спросил он уже серьезно.

Я посмотрел на стену, за которой была её напряжённая тишина.

— Да, — подтвердил я.

Рома тяжело вздохнул.

— Ладно, будь по-твоему. Ровно месяц Но, Лекс... Если через месяц тебя здесь не будет — твоё место займут. Понимаешь?

— Спасибо, дружище.

— И, еще... — его голос снова смягчился, приобретая знакомые ехидные нотки, — если уж ты ввязался в эту историю... Не облажайся. Таких, кто может терпеть тебя рядом, одна на миллион.

Он отключился.

Итак, мосты не сожжены, но Рома только что дал мне понять — они заминированы. У меня был ровно один месяц, чтобы разобраться, как жить дальше.

***

Тера Ева.

Я сидела в своей каюте, уставившись в свои заметки. Соколов сообщил — запрос удовлетворён. Командировка продлена ровно на месяц. Теперь всё зависело от него. Услышит ли он в этом шанс или оскорбление?

Дверь открылась без стука. В проёме стоял Алексей. Высокий, собранный. В его руке был свёрнутый в трубку приказ о продлении.

— Почему? — ровно спросил он. — Зачем ты это сделала?

Я отложила планшет.

— Я сказала правду: твои методы работают. Взводу нужно закрепить результаты.

— Сорок процентов? — в его голосе прозвучала знакомая едкая нотка. — Это ты за меня похлопотала, Ева? Создала красивый отчёт, чтобы твой... коллега мог остаться?

Вскочив с места, я уперлась руками в стол.

— Я сделала то, что должна была сделать! Доложила о ситуации! О том, что потеря тебя нанесёт урон учебному процессу!

— А что насчёт нашей ситуации? — его голос упал до шёпота. — Ты думала об этом?

Он подошёл вплотную. Его глаза, тёмные и горящие, впивались в меня.

— Я остаюсь, — сказал он тихо. — Но не из-за твоего отчёта, не из-за Соколова.

— А почему? — прошептала я.

Он наклонился чуть ближе.

— Потому что надеюсь... что эти тридцать дней — не отсрочка, а начало.

Он развернулся и вышел. А я стояла, держась за стол, и пыталась перевести дыхание. Он оставался не из долга, а из-за меня.

***

Тера Ева.

Уже неделю в академии царила странная, зыбкая идиллия. Взвод, окрепший и сплочённый, занимался по обычной программе, но даже в строевой подготовке сквозь уставную выправку пробивалась та самая «синергия», о которой говорил Алексей. Они не просто маршировали — они чувствовали ритм друг друга.

Алексей... Батин. Он всё ещё занимал каюту по соседству. Его присутствие стало чем-то само собой разумеющимся, как шум ветра в тоннелях или запах хвои из леса. Мы вместе завтракали в столовой, обсуждая планы занятий. Иногда наши взгляды встречались, и я видела тёплое, спокойное понимание. Это было... приятно. Пугающе приятно.

Идиллию нарушил полковник Соколов, вызвав меня к себе на совещание. Я вошла в кабинет, ожидая обсуждения рабочих моментов, и замерла на пороге. Сердце пропустило удар.

Рядом с Соколовым, развалясь в кресле с видом хозяина жизни, сидел он. Полковник Виктор Шпак.

Время резко рвануло назад. Его грузная, но всё ещё мощная фигура, шрам через левую бровь — не шрам, а отметина, полученная в той самой засаде на перевале «Воронье гнездо», после которой из нашего отряда выжили только я и он. Мой напарник погиб, прикрывая мой отход, а Шпак. Он нас бросил, хотя доказать это не удалось. Он словно не изменился. Привычный взгляд-буравчик, под которым даже у бывалых старожилов подкашивались ноги. Мой первый и самый жёсткий командир. Человек, выковавший из зелёной выпускницы сержанта Громову. Человек, считавший меня своим лучшим произведением, своим тактическим продолжением.

— Евонька, — его обманчиво ласковый голос прошёлся наждачкой по моим нервам. — Подошла, красавица. Не ждала?

— Здравия желаю, товарищ полковник, — я щёлкнула каблуками, автоматически вытягиваясь в струнку. Рефлексы, вбитые годами, сработали мгновенно. — Никак нет. Соколов наблюдал за нами с каменным лицом. «Полковник Шпак прибыл с внезапной инспекцией по линии Главного штаба, — сухо пояснил он. — Изучает эффективность новых методик подготовки на периферии. Заинтересовался, естественно, успехами твоего взвода. И... — он многозначительно посмотрел на меня, — методами нашего нового преподавателя тактики. Отчеты, видите ли, слишком уж впечатляющие.»

По спине пробежали мурашки. Ничего хорошего от этого визита я не ждала.

***

Тер Алексей Батин.

Я проверял снаряжение в арсенале, когда ко мне подбежал запыхавшийся Петров.

— Там приехал... — он проглотил воздух. — какой-то полковник! С Мамочкой в кабинете Соколова. С виду... ну, бука еловая. Вы уж присмотрите.

Я отложил протирку оптического прицела. Не к добру это. Не каждый день в глухую академию на границе наведываются посторонние полковники. Инстинкт подсказывал, что визит связан со мной. Или, что более вероятно, с нашими последними успехами.

Через полчаса меня вызвали к коменданту. Я вошёл и сразу почувствовал напряжение, витавшее в воздухе. Соколов сидел за столом. Ева стояла напротив, её спина была неестественно прямой, а лицо — закрытой маской. И между ними, в кресле, восседал тот самый «бука». Полковник с тяжёлым взглядом и шрамом на лице, который смерил меня оценивающим, откровенно пренебрежительным взглядом.

— Тер Батин, — произнёс Соколов. — Знакомьтесь. Полковник Виктор Шпак. Куратор пограничных училищ из Главного штаба.

— Товарищ полковник, — кивнул я, соблюдая субординацию.

Шпак не ответил на приветствие. Он медленно, с ног до головы, осмотрел меня, будто покупатель на рынке, разглядывающий подозрительно дешёвый товар.

— Так это тот самый столичный цветочек, который учит наших курсантов новым «играм»? — ядовитым тоном прокомментировал он. — Слыхал я о ваших... новациях, тер Батин. «Щит и Молот», «Глухая связь». Звучит красиво. На бумаге.

Он перевёл взгляд на Еву.

— А ты, Громова, поддалась на эти красивые обёртки? — он с отеческим укором покачал головой, поворачиваясь к ней. — Я тебя другому учил. Солдат — это инструмент. Простой, как лом, и надежный, как кувалда, а вы тут с ними... бальные танцы устраиваете. Красиво, но на войне за грацию не начисляют баллов.

Ева не дрогнула, но я увидел, как сжались её кулаки, скрытые за спиной.

— Мы повышаем эффективность взвода, товарищ полковник, — ровно доложила она. — Результаты учений это подтверждают.

— Учения? — Шпак фыркнул и поднялся с кресла, подойдя ко мне вплотную. — Я эти «учения» на картах в столице видел — игрушки для мальчиков. А ты, красавчик, давно в настоящем бою был? Когда воняет магией и кровью, а не мелом и теорией?

Его слова, как раскалённые иглы, впились в самое больное место. В ту самую рану, которая до сих пор ноет по ночам, но я не подал вида.

— Недостаточно давно, товарищ полковник, чтобы забыть: проигрывают тому, кто умеет думать.

Наступила звенящая тишина. Шпак усмехнулся, но в его глазах не было веселья — холодная злоба.

— Очень хорошо. Завтра. Ранний выезд на полигон «Ущелье Скарабея». Я лично хочу посмотреть на эти ваши передовые методы. Покажете мне, чему вы научили взвод сержанта Громовой. Без подготовки. В условиях, приближенных к боевым.

Он бросил взгляд на Еву, полный немого упрёка: «Как ты всё это допустила?».

— Громова, ты будешь командовать своими людьми. А я, — он снова посмотрел на меня, — возьму на себя роль «противника». Посмотрим, чьи методы окажутся эффективнее. Старая, проверенная кувалда... или резец скульптора.

Он развернулся и вышел из кабинета.

Соколов тяжело вздохнул.

— Приказ есть приказ. Готовьтесь. И постарайтесь не разнести полигон в щепки.

Мы вышли в коридор. Ева шла молча, её лицо было бледным.

— Ева, — тихо позвал я её.

Она остановилась, но не повернулась.

— Он не простит мне этого, — прошептала она. — Посчитает, что я предала всё, чему он меня учил.

— Ты не предала, — твёрдо сказал я. — Ты выросла.

Наконец она посмотрела на меня и твёрдо сказала:

— Завтра, Лёша, мы не можем проиграть.

Я кивнул. Тень прошлого нависла над нами, и единственный способ развеять её — было пройти сквозь неё. Вместе.

Тера Ева.

Сразу после встречи со Шпаком, не дожидаясь формального окончания занятий, мы с Алексеем собрали взвод в учебном классе. Двадцать пар глаз — от любопытных до настороженных — уставились на нас. Воздух был наэлектризован, как перед грозой. Я стояла, сцепив пальцы за спиной, выставляя напоказ лишь ледяную уверенность. Они должны видеть монолитную скалу, а не трещины на её поверхности.

— Всем добрый вечер, — начала я, отчеканивая каждое слово. — Завтра — контрольные учения на полигоне «Ущелье Скарабея». Проводить их будет лично полковник Шпак, куратор пограничных училищ.

По рядам прошел одобрительный гул. Они ещё не понимали. Для них это была просто очередная, пусть и важная, проверка.

— Тишина, — ровным, бесстрастным голосом сказал Алексей. Гул стих мгновенно. Он сделал шаг вперед, его тяжелый, цепкий взгляд скользнул по лицам. — Вы неправильно поняли. Это не проверка для галочки. Полковник Шпак — мой личный оппонент. Он считает, что всё, чему я вас учу — оторванная от реальности ерунда. Его задача — доказать это на ваших шкурах.

Тишина в классе стала звенящей. Они, кажется, перестали дышать. Теперь они всё поняли. В их глазах появилось понимание — ставки выше их личных оценок.

— Так, деточки. Проснулись. Теперь слушайте внимательно.

— Значит, будем драться? — в наступившей тишине прозвучал голос Новикова.

— Нет, — парировала я, и мой голос прозвучал резко. — Будем работать как одна машина. Как мы и тренировались. Противник будет играть без правил, использует ваши страхи, слабости, будет провоцировать на ошибки. Его метод — грубая сила и подавление. Наш —...

— Мозги и командная работа, — синхронно, будто репетировали, закончили мы с Алексеем.

Мы стояли плечом к плечу, и в этот момент я знала — мы выглядели как единый фронт. «Мамочка» и «Батя». Дисциплина и тактика. Вчерашние враги и сегодняшние союзники.

— Товарищ сержант, тер Батин, — поднял руку Петров. — Как мы можем подготовиться за оставшееся время?

Мы с Алексеем переглянулись. Наш немой диалог занял долю секунды. Батин кивнул, давая мне начать.

— Первое, — начала я, глядя в глаза каждому из них. — Экипировка . Не завтра утром, а сегодня. Сейчас. Проверить каждую застежку, каждый ремешок. Собрать не просто снаряжение. Собрать тревожный чемодан, такой, с которым вы сможете прожить три дня в глуши. Сухпаёк, вода, аптечка, сигнальные артефакты. Всё. Понятно?

— Так точно! — слаженно отозвались парни.

— Второе, — вступил Алексей. — Голова . Не зубрите. Прогоните в уме основные тактические схемы. «Щит и Молот», «Глухая связь». Вспомните, почему мы их применяли в той или иной ситуации. Противник будет ждать шаблонных действий. Ваша задача — вовремя сломать шаблон и собрать новый. Всегда думайте, но быстро.

— И третье, — я сделала паузу, давая словам Алексея усвоиться, и посмотрела на них с той самой, безжалостной нежностью, которую они звали «мамочкиной». — Сон . Отбой ровно в 22:00. Никакой болтовни. Ваш главный враг — усталость. Нужно выспаться, быть свежими, потому что завтра будет очень трудно.

Увидела, как они кивнули.

— Справитесь, — уверенно сказала я. — Потому что вы — мой взвод. И мы — команда.

— Вопросы есть? — спросил Алексей.

Их не было. Лица курсантов были по-взрослому серьёзными.

— Тогда свободны. На экипировку и отдых.

Они стали расходиться тихо, не галдя, с новой, непривычной целеустремленностью. Петров, проходя, бросил на нас с Алексеем быстрый взгляд и тихо сказал Новикову:

— Видел? Они как одна стена.

— Да, — так же тихо отозвался Новиков. — С такими и Шпак не страшен.

Мы остались стоять в опустевшем классе. Я почувствовала, как отступает напряжение, и на его место приходит глубокая усталость.

— Ну что, — тихо сказал Алексей, его плечо почти касалось моего. — Пойдём собираться?

Я кивнула.

— Пойдём. Нам тоже нужно выспаться. Завтра решается многое.

Алексей повернулся ко мне, и в его глазах я видела поддержку.

— Не бойся, Ева, — сказал он тихо. — Они готовы. А мы присмотрим.

Мы стали командой. И завтра докажем это не только Шпаку, но и самим себе.

***

Холодный утренний воздух приятно освежал. Я стояла на плацу, вглядываясь в предрассветную мглу, и слушала, как «Вершина» просыпается. Негромкий перезвон пряжек на разгрузках, приглушенные шаги, отрывистые, деловые голоса. Два десятка моих мальчишек. Мой взвод. Эти звуки были для меня дороже любой музыки.

Я видела, как Петров, морщась, помогает Новикову затянуть карабин, и тот кивает ему в благодарность. Видела, как они молча, почти не глядя, проверяют снаряжение друг у друга. Не по приказу. По доверию. На сердце потеплело. Они выросли. Не просто научились маршировать — стали командой. Я не идеализировала их, но для первокурсников они действовали достаточно слаженно.

Из арсенала вышел Алексей. В полной боевой выкладке, лицо спокойное, сосредоточенное. Его появление не вызвало ни шепота, ни суеты. Лишь два десятка взглядов, скользнувших по нему с молчаливым уважением, прежде чем снова заняться своими делами.

Алексей подошел, остановился рядом и молча кивнул. Одного этого было достаточно. Мы были на одной частоте.

— Взвод! — мой голос разрезал тишину, и два десятка голов синхронно повернулись ко мне. — Последняя проверка. Ищите слабину. Кто сегодня подведёт — до выпуска будет личным тренером червей в огороде коменданта. Понятно?

— Так точно, товарищ сержант!

Я прошла вдоль строя, сканируя их взглядом. Искала неровно притороченный штык-нож, плохо уложенную аптечку, взгляд, полный страха. Но всё было нормально. Они не просто выполнили приказ, а поняли его. Сердце дрогнуло от гордости.

— Сойдет, — позволила я себе сказать, и в голосе прозвучала не снисходительность, а констатация факта. — Похоже, вы наконец-то начали учиться.

Сзади раздался голос Алексея. Он его не повышал, но каждый слог долетал до самого дальнего курсанта.

— Внимание всем. Сегодня вас будут ломать, унижать, будут говорить, что вы — отбросы, а ваши знания — пыль. Они будут давить до тех пор, пока не захочется сдаться.

Он сделал паузу. В наступившей тишине было слышно, как кто-то сглатывает.

— Не верьте. Ваша сила — не в мускулах. Она здесь, — он негромко постучал себя по виску. — И здесь, — его рука показала на их сомкнутый строй. — Держитесь друг за друга и помните, за кем вы идете.

Я повернулась к нему. Наши взгляды встретились, и в его глазах я не увидела ни капли сомнения. Лишь холодную решимость. Тень Шпака висела над нами, но сейчас она не разделяла, а сжимала в единый кулак.

— Машины готовы, — доложил дежурный.

Я кивнула, в последний раз окинув взглядом мальчишек, ставших за короткое время моими сыновьями, моей болью и моей гордостью.

— Взвод! — мое сердце на мгновение сжалось, но голос не дрогнул ни на йоту. — На выполнение задачи... Шагом марш!

Строй, как один организм, развернулся и замер, а потом — двадцать пар ног ударили по камню в едином ритме. Ни суеты, ни лишних звуков. Только ровный гул шагов курсантов, движущихся к грузовикам.

Мы с Алексей шли сзади, глядя им в спины.

— Готовы? — тихо спросил он, глядя прямо перед собой.

— Они — да, — так же тихо ответила я. — А мы просто не имеем права быть не готовыми.

Батин лишь молча кивнул, и в уголке его рта я уловила уже знакомую ухмылку — вызов и готовность его принять.

Тень прошлого ждала в ущелье. Но сейчас, глядя на уходящую колонну и чувствуя поддержку идущего рядом напарника, я знала — мы не просто идем навстречу буре. Мы сами стали грозой, что обрушится на голову каждого, кто посмеет встать на нашем пути.

Ева .

Полигон «Ущелье Скарабея» встретил нас неестественной, гнетущей тишиной. Воздух, плотный от фоновой магии, давил на уши, а во рту стоял металлический привкус. Каменные стены ущелья, покрытые древними рунами, словно впитывали все звуки, создавая вакуум безмолвия. Это место было не просто тренировочным — оно было живым, древним и откровенно враждебным.

Я провела ладонью по шершавой поверхности скалы, чувствуя под пальцами пульсацию чужеродной энергии. «Скарабей» не просто так назывался — ущелье напоминало гигантского каменного жука, готового в любой момент сомкнуть свои каменные клешни вокруг неосторожных гостей.

— Красивое местечко, — сквозь зубы пробормотал Петров, нервно поправляя разгрузку. — Прямо так и тянет тут пикник устроить. Если, конечно, местная фауна не решит употребить в качестве закуски нас.

— Молчать в строю! — автоматически бросила я. По сути, Петров был прав. Каждое ущелье на границе имело свой характер, и «Скарабей» славился самым скверным.

Тер Алексей Батин.

Тишина в каюте давила на уши после грохота Ущелья. Я сидел на краю койки, всё ещё чувствуя, как дрожат руки — отзвук колоссального магического напряжения. Победа была горьковатой, как дым после боя. Да, мы выстояли, но Шпак отступил слишком тихо. Как хищник, ушедший в тень, чтобы зализать раны.

Раздался стук. Я знал, кто это.

— Входи, Ева.

Она вошла, закрыла дверь и замерла у порога. В её руках были две кружки, от которых шел густой пар.

— Чай, — коротко сказала она, протягивая одну мне. — Из той горькой травы, что ты любишь, крепкий, ароматный.

Я принял кружку, и наши пальцы соприкоснулись, всего на секунду, но я почувствовал не только тепло керамики, но и лёгкую дрожь в кончиках её пальцев. Она тоже на пределе. Просто никогда не покажет этого никому. Кроме меня, может быть.

Мы пили молча. Это молчание было самым честным разговором за последние сутки. Оно говорило об усталости, о совместно пройденном аде и о странном, новом чувстве — что теперь мы — команда.

— Спасибо, — сказал я, отставляя пустую кружку. — За чай. И за сегодня. Ты была... великолепна.

Она фыркнула, отводя взгляд, но я поймал лёгкий румянец на её скулах.

— Мы оба делали, что должны. — Она помолчала, пальцы обводили край кружки. — Он не отступит, Лёша. Я его знаю. Этот «отбой»... не конец.

— Знаю, — я тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Он будет давить через штаб. Обвинит в нарушении уставов, в опасных экспериментах.

— Методы сработали, — твёрдо парировала Ева. — Они живы, целы и стали сильнее.

— И это единственный наш козырь. Результат. Но Шпак — мастер бумажных баталий, я слышал о нём. Он утопит нас в рапортах.

Мы замолчали, обдумывая мрачные перспективы. В каюте пахло чаем и её шампунем — лёгкий запах хвои, который я начал замечать всё чаще.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказал я, ловя её взгляд. — Меня это почти не пугает. Если бы я получил такой вызов в столице, не стал бы связываться. А сейчас... у меня есть ты и они. — Я кивнул в сторону коридора, откуда доносился гул курсантов. — И эта мысль даёт силы.

Ева внимательно посмотрела на меня, её строгое лицо смягчилось. Она, не говоря ни слова, протянула руку через стол и положила ладонь поверх моей сжатой в кулак руки. Её прикосновение было прохладным и твёрдым, но в нём была тихая, невысказанная нежность, от которой перехватило дыхание.

— Мы справимся, — произнесла она просто. — Если он хочет войны на бумаге... — В её глазах вспыхнула упрямая решимость. — Мы дадим ему её, но на наших условиях.

Я разжал кулак и переплёл свои пальцы с её. Ладонь к ладони. Моя широкая мужская обхватила её изящную руку, обещая поддержку и защиту.

— Значит, вот что значит, иметь надёжный тыл, — прошептал я.

Моя жена не ответила. Просто сжала мои пальцы чуть сильнее, и этого было достаточно.

Мы сидели так ещё несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием. Этого было достаточно, чтобы встретить любые бури.

***

Казарма. Тот же вечер.

В казарме царило непривычное оживление. Отбой был через час, но спать никто не собирался. Воздух пах потом, пылью и гречкой — дежурный по столовой тайком принёс им целый котелок.

Петров, сидя на подоконнике, жестикулировал, словно заново переживая последние часы.

— Вы видели? Вы вообще видели?!

— Нет, нас там вообще не было, — съехидничал Новиков, не отрываясь от чистки разгрузки.

Петров проигнорировал его, вскочив и изображая движения Алексея.

— Он так стоял, а эти големы... бац! И развернулись! Я думал, у Шпака глаза на лоб полезут!

— Тише ты, — буркнул Новиков. — Ещё услышат.

— Пусть слышат! — Петров махнул рукой, но понизил голос. — Мы же выиграли! Обыграли самого Шпака!

Васильев, растянувшись на койке, скептически хмыкнул:

— Мы-то победили, а он что? «Отбой». И всё. Как будто мы не шесть часов его атаки держали, а в песочнице ковырялись.

— А ты чего хотел? Чтоб он тебе медаль приколол? — вступил Семёнов, самый молчаливый во взводе. — Он же Шпак. Он по-другому не умеет.

— Именно! — Петров снова воспрял духом. — Его «отбой» — это и есть наша победа! Мол, не могу победить честно, так хоть настроение испорчу.

Новиков отложил разгрузку.

— А ты не боялся, когда та сфера появилась?

— Боялся, — неожиданно честно признался Петров, и в казарме на секунду притихли. — Думал, всё, каюк. А потом... я увидел, что Мамочка и Батя стоят, не дрогнули. Подумал, если они держатся, то и я смогу.

— У меня тоже, — тихо сказал Семенов. — Сержант Громова... она ведь могла сказать «отступаем». А она встала рядом с Батиным и отдала ему всю свою магию. Всё до капли. Это дорогого стоит. Представляете какое доверие.

— Они как единый фронт, — задумчиво произнёс Новиков. — Раньше спорили, смотрели друг на друга волками, а сегодня... как старые напарники.

— Ну, я ещё в прошлом месяце пари выиграл, что они... — начал было Петров с хитрой ухмылкой.

— Заткнись, Петров, — хором оборвали его из разных углов.

Васильев сел на койке.

— Ладно, победили мы сегодня. А что завтра? Шпак-то не успокоится.

— А мы что? — Новиков закончил чистку и посмотрел на всех. — Мы теперь не те пацаны, что боялись каждого окрика. У нас есть Мамочка. И Батя теперь есть. — он обвёл взглядом товарищей, — Так что мы ещё покажем, где раки зимуют.

Остальные ничего не ответили, но согласно кивнули.

— Ладно, парни, — нарушил тишину Петров, — хватит раскисать. Кто хочет узнать, как правильно надо было отражать третий залп? Я всё запомнил!

— Только без этих твоих кривляний! — засмеялся кто-то из темноты.

— А как же иначе? — возмутился Петров и снова вскочил. — Ну, слушайте…

Тера Ева.

Неделя прошла в напряженном ожидании ответного хода Шпака. Эта тишина была хуже открытой угрозы. Сегодня она закончилась. Дежурный передал: полковник Шпак ждёт в кабинете Соколова.

Я шла по коридору, и беспокойство сдавливало грудь. Шпак не появился бы просто так после унизительного отступления.

Соколов сидел за своим столом, его лицо было каменной маской, в глазах читалось напряжение. Шпак стоял у окна спиной к двери, будто любуясь видом на плац. Его поза была обманчиво расслабленной.

— Сержант Громова, по вашему делу, — сухо произнёс Соколов.

Шпак медленно повернулся. Он смотрел на меня не с гневом, хуже — с усталым разочарованием. Раньше я боялась этого больше всего.

— Оставь нас, Игорь, — сказал Шпак, не отводя от меня взгляда.

Соколов молча встал и вышел. Щелчок двери прозвучал как приговор. Мы остались одни.

— Евонька, — его голос прозвучал мягко, почти по-отечески. От этого стало ещё страшнее. — Садись.

— Я постою, товарищ полковник.

Он не стал настаивать, прошёлся по кабинету. Тяжёлые сапоги отстукивали мерный ритм по моим нервам.

— Смотрю на тебя и не узнаю, — начал он, останавливаясь напротив. — Где та целеустремлённая девушка, которую я вытащил из грязи и сделал офицером? Та, что готова была на всё ради результата? Я в тебя вкладывался, Ева. Видел в тебе продолжение, а теперь? Сидишь в этой дыре и нянчишься с пацанвой, которая после выпуска разбежится.

— Я остаюсь верна долгу, товарищ полковник.

— Долгу? — он фыркнул, и в голосе впервые прозвучала ядовитая нотка. — Какому долгу? Творить непонятные ритуалы с этим столичным фокусником?

— Тер Батин — опытный боевой маг. Его методы повысили боеготовность взвода. Мы доказали это на учениях.

— На учениях! — его голос грохнул, заставив меня внутренне сжаться. Он снова взял себя в руки и подошёл ближе. Слишком близко. — Я о твоей жизни, Ева! О твоей карьере! Ты зарываешь талант в землю! Ради чего?

Он помолчал, давая словам дойти до моих мозгов.

— У меня формируется новая ударная группа «Булат». Нужен командир. Человек с железной волей. Я предлагаю тебе это место. Звание — капитан. Не сержант, вечно пашущий за троих, а капитан. С реальными задачами, с будущим.

Я сглотнула. Капитан. Всё, о чём могла мечтать в первые годы службы. Ради чего пахала, стирая в кровь руки. Путь, который он когда-то мне обещал.

— А мой взвод? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

— Твой взвод? — он усмехнулся. — Их передадут другому. Они вырастут и забудут. А что будет с тобой, когда Батин наиграется и уедет к себе в столицу? Он чужой, Ева. Наиграется и уйдёт, а ты останешься здесь. Одна. С испорченной из-за него репутацией.

Его слова, как острые иглы, впивались в страхи, которые я прятала от себя. Он видел меня насквозь. Как всегда.

— Я... — сглотнула, заставляя себя говорить чётко. — Благодарна Вам за всё, чему Вы меня научили, но не могу принять это предложение.

Тишина в кабинете стала гробовой. Лицо Шпака превратилось в непроницаемую маску.

— Не можешь? — он произнёс это слово тихо, растягивая его. — Или не хочешь?

— Я не могу бросить своих ребят. Не могу бросить... наше общее дело. Это... правильно.

Не бросаю своих. Я не та восторженная ученица, что ловила каждое твоё слово. И хотя доказать невозможно, я знаю: мой напарник погиб из-за тебя.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые. И увидела в них не гнев, а холодное, беспощадное понимание того, что он меня потерял.

Полковник медленно кивнул, отступил на шаг, и его фигура снова стала грозной и отстранённой.

— Хорошо, — сказал он ледяным тоном, в котором не осталось ни капли прежней заботы. — Ты сделала свой выбор. В пользу чужого и его безумных идей. Я предупреждал, протягивал руку. Больше не буду.

Он повернулся к окну, демонстративно показывая спину. Разговор был окончен.

— С этого момента, сержант Громова, ты для меня больше не ученица. Ты — препятствие, а их... я привык убирать. Вон отсюда.

Я вышла, чувствуя, как подкашиваются ноги. Я только что сожгла последний мост в своё прошлое. Больно и пусто, как после тяжёлой, но необходимой операции.

Я сделала выбор. И теперь мне не оставалось ничего иного, как идти по выбранному пути до конца. С Лёшей. С моими мальчишками. Против всего мира, если понадобится.

***

Тер Алексей Батин.

Я видел, как Ева выползла из кабинета Соколова. Дверь закрылась, и она прислонилась к косяку, будто ища опоры. Лицо — пепельное, губы сжаты в белую ниточку, в глазах — пустота. Она не плакала, но вид был такой, будто её вывернули наизнанку.

Подошёл и, не говоря ни слова, взял под локоть. Она вздрогнула, но не отдёрнула руку. Её пальцы вцепились в мой рукав с силой, которой я не ожидал.

— Пошли, — тихо сказал я и повёл по коридору на пустой холодный балкон. Ледяной ветер бил в лицо, но это было даже хорошо.

Ева упёрлась руками в перила, её плечи напряглись. Я стоял рядом, молча, давая время собраться.

— Я только что отрезала себя от всего, что было до... — голос сорвался, она сглотнула и начала снова, ровнее. — Он предложил мне место в элитном подразделении, звание капитана. Всё, о чём я мечтала... когда-то.

Я не удивился. Шпак бил точно в цель. Он просто не учёл, что люди меняются.

— И ты сказала «нет», — констатировал я.

Она резко повернулась, и в глазах вспыхнул огонь — смесь ярости, боли и вызова.

— А что, по-твоему, я должна была сказать? «Спасибо, товарищ полковник, я с удовольствием брошу своих пацанов, наше дело и...» — она запнулась.

— И меня, — тихо закончил я за неё.

Она посмотрела на меня, тяжело дыша, и кивнула.

— Он сказал, что я — препятствие. И что препятствия он убирает.

Вот оно. Окончательный разрыв. Внутри всё похолодело, но снаружи я остался спокоен. Сейчас ей нужна была не моя ярость, а поддержка.

Я шагнул к ней, закрыв от ветра плечом.

— Слушай, Ева, — сказал, глядя прямо в её глаза. — Ты только что приняла самое сложное решение в жизни солдата. Выбрала долг перед теми, кто от тебя зависит, а не блестящую пустышку из рук того, кто считает тебя своей собственностью. Ты не предала его. Это он пытался заставить тебя предать себя, своих ребят, нас.

Я взял её руку. Она была ледяной.

— Ты думаешь, я не знаю, какую цену ты только что заплатила? Знаю. И для меня это... дороже любого звания, потому что это цена твоего доверия.

Она смотрела на меня, и постепенно острота боли в её взгляде сменилась усталым, горьким пониманием.

— Я знаю одно, Лёша, — прошептала она. — Он не остановится. Теперь это война на поражение.

— Пусть так, — я сжал её пальцы. — Но теперь мы воюем вместе. И у нас есть то, чего у него никогда не было.

— Что?

— Двадцать сыновей, которые пойдут за своей «Мамочкой» в огонь и в воду. А теперь у них есть ещё и «Батя», который научил их, как оттуда выбраться. Шпак воюет ради амбиций, а мы — ради своих. Это сильнее.

На её губах дрогнула слабая улыбка.

— Значит, теперь мы с тобой... препятствие? — в голосе прозвучал вызывающий отголосок прежней Евы.

— Нет, — я покачал головой. — Теперь мы — крепость, а их, в отличие от препятствий, не убирают, а штурмуют. И мы заставим его разбить лоб.

Она глубоко вздохнула, выпрямила плечи. Пустота в глазах уступила место знакомой, стальной решимости. Она только что потеряла прошлое, но обрела нечто более прочное — уверенность в своём выборе.

И глядя на её выпрямленную спину, я понял, что готов на всё. На любую войну. Лишь бы эта женщина всегда знала — её тыл надёжен.

Тера Ева.

Тишина после разговора со Шпаком оказалась обманчивой. Она длилась ровно сутки, а потом на нас обрушился шквал.

Первым пришёл рапорт о «внеплановой комплексной проверке». На следующий день в академию вкатилась группа инспекторов в идеально отлаженной форме. Они смотрели на нас, на курсантов и на всё вокруг, как на бракованный товар.

Они методично выводили из строя оборудование, клея ярко-красные бирки «НЕ ПРИГОДЕН». Весь магический полигон, который мы с таким трудом настроили, был законсервирован «до завершения диагностики». Занятия по боевой магии встали. Курсанты слонялись по территории, как потерянные души.

Затем пришёл приказ об «оптимизации расходов». Со склада изъяли половину тренировочных артефактов и три четверти боеприпасов для стрельб. Стеллажи зияли пустотой. Бумага, подписанная Шпаком, гласила, что ресурсы направляются «в пользу приоритетных подразделений». Мы явно к таковым не относились.

Но самым болезненным ударом стал отзыв курсантов. Через три дня пришла директива: откомандировать в тридцать второе пограничное училище сроком на месяц Петрова, Новикова и ещё пятерых лучших бойцов взвода. Тех, кто стал его костяком.

Я стояла на плацу утром и смотрела, как мои мальчишки грузятся в армейский грузовик. Даже Петров не шутил. Он пытался изобразить улыбку, но получалось жалко. Новиков молча смотрел на меня — мы оба понимали, что это надолго. Их могут не вернуть.

— Не скучайте там по нам, товарищ сержант! — крикнул Петров из кузова.

— Только по вашим глупым рожам, Петров, — бросила я в ответ, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри всё сжималось. — И чтоб к возвращению все приемы были в памяти. До автоматизма. Уяснил?

— Так точно! — донесся его голос, и грузовик тронулся.

Они уехали. Академия опустела. Не физически — остальные курсанты были на месте, но взвод потерял свой стержень. Ребята ходили понурые, занятия шли вяло. Мы с Лексом из последних сил старались держать марку, но и сами были на пределе. Каждый день приносил новую бумажку, новое абсурдное ограничение.

Шпак не нарушал букву устава — он использовал её как дубину. И мы были бессильны. Любая наша жалоба ушла бы вверх через него же. Мы могли только наблюдать, как всё, что мы построили, медленно рушится.

***

Тер Алексей Батин.

Я видел, как вся эта ситуация с каждой минутой всё больше давит на Еву. Она почти не спала, проводя ночи за составлением бесконечных ответов на запросы. Её лицо осунулось, под глазами залегли тени.

Я пытался помочь, взяв на себя часть бумажной работы, но мои познания в армейской бюрократии были поверхностными. Здесь нужен был другой навык. Не тактический гений, а умение лавировать в подводных течениях.

Как-то вечером, разбирая очередную стопку, я наткнулся на «Предписание об устранении недостатков, выявленных в ходе проверки соответствия экипировки личного состава климатогеографическим особенностям района дислокации». Мозги сломать можно! Открыв, я прочёл, что речь идёт о «недопустимой высоте каблука на армейских берцах».

Так дальше продолжаться не могло. Я отложил бумагу и посмотрел на Еву. Она сидела за своим столом, уткнувшись в экран планшета. В тусклом свете лампы я видел, как от усталости дрожат её ресницы. Она была похожа на загнанного зверя.

— Ева, — тихо сказал я.

Она медленно подняла на меня взгляд. В её глазах была пустота.

— Я знаю, это риск — привлекать внимание извне, но больше не вижу другого выхода. Мы тонем. Позволь обратиться за помощью к друзьям.

Она несколько секунд молча смотрела на меня. Потом взгляд прояснился, в нём мелькнула тень надежды. Она коротко кивнула.

— Делай, что должен.

Я позвонил Роме.

— Привет, дружище. У нас проблема. Ева отказалась от повышения у Шпака. Он мстит. Давит через бюрократию, душит проверками, изъял снаряжение, отозвал лучших курсантов. Он пытается уничтожить всё, что мы здесь построили.

На той стороне повисла пауза.

— Понял, — с сочувствием произнёс Рома. — Держитесь там. Не делайте резких движений. Свяжусь с Игнатом. У него есть подходы к царю.

Связь прервалась. Опустил трубку и посмотрел на Еву. Мы сидели в тишине.

Я молча отодвинул от неё планшет со сводками. Затем встал, взял с полки большую, истрепанную карту полигона «Ущелье Скарабея» и развернул её между нами на столе, накрывая бюрократическое безумие.

— Игнат должен помочь. Пока ждём, спланируем новые упражнения, — сказал я, палец лёг на изгиб ущелья. — КОГДА всё это закончится, сразу начнём наверстывать упущенное.

Я не говорил «если». Я говорил «когда». Этим словом я вырывал нас из трясины и ставил на твёрдую почву будущего.

Ева посмотрела на карту, потом на меня. В её уставших глазах вспыхнул знакомый огонь — огонь тактика, видящего новую задачу. Она медленно потянулась и тоже положила палец на карту, обозначая первую точку.

Война ещё не была выиграна, но мы уже начали готовиться к следующей победе.

Тер Алексей Батин.

Три дня мы жили в подвешенном состоянии. Каждое утро начиналось с вопроса: что сегодня? Какая новая пакость придёт с почтой? Давление не ослабевало — оно нарастало, становясь изощреннее. У нас потребовали отчёты о расходе учебных материалов за пять лет, обвинили в «нецелевом использовании» магических кристаллов и вызвали на комиссию двух наших самых робких курсантов — якобы для «беседы о перспективах службы».

А потом прибыл он . Лично. Полковник Шпак. Появился в академии, как хозяин, вернувшийся в своё имение. Мы с Евой, возвращаясь с плаца, увидели его в дальнем конце коридора. Он не смотрел на нас, а осматривал стены, потолок, пол — будто оценивая стоимость будущего ремонта. Его осанка, медленная походка, привычка смотреть на всех свысока — всё кричало об уверенности в победе. Он был охотником, пришедшим полюбоваться на загнанную дичь.

На третий день мы стояли в том самом коридоре, когда мимо пронёсся дежурный. Лицо его было белее мела.

— Товарищ полковник Шпак! — выдохнул он, задыхаясь. — Срочная шифрограмма! Лично для вас! Из канцелярии Его Величества!

Эффект был мгновенным. Шпак замер. Его тело на секунду обмякло. Он медленно повернулся. Каменное лицо дрогнуло. В глазах мелькнуло недоумение, потом страх, и наконец — предчувствие.

Он взял конверт с сургучной печатью. Пальцы его слегка дрожали. Шпак разорвал конверт и начал читать.

Казалось, вся академия затаила дыхание. Тишина была звенящей. Мы видели, как с каждой строчкой его спина начала сгибаться, будто под невидимым грузом. Шпак читал долго, потом перечитал ещё раз, будто не веря глазам.

Наконец, он опустил лист. Лицо стало землисто-серым. Полковник выглядел внезапно постаревшим. Не говоря ни слова, он вышел в коридор и остановился перед нами. Его взгляд скользнул по Еве, по мне. Я видел ярость униженного хищника и тусклую искру уважения.

— Поздравляю. Вы очень находчивы. Оказывается, ваши «новации» удостоились высочайшего одобрения.

Он сделал паузу.

— Мне предписано немедленно прекратить все проверки и покинуть академию. Ваш эксперимент получает статус «Особого проекта под личным патронажем Канцелярии». Ни я, ни кто-либо другой не имеет права ему препятствовать.

Он прошёл мимо. Его мощная фигура казалась съёжившейся. Он не просто уходил. Он отступал, без условий, без возможности реванша.

Позже, когда суматоха улеглась, Ева тихо спросила:

— Что это было, Лёша? Что ты сделал?

— Ничего, — честно ответил я. — Это сделала ты своим отказом, своей верностью. Рома передал Игнату суть: сержант добровольно предпочла званию и карьере долг перед своими солдатами. Игнат, видимо, сумел донести эту историю до царя. Не как бунт, а как пример настоящей верности долгу. Государь ценит такое.

Ева посмотрела на меня, и в её глазах я прочитал понимание всей серьёзности произошедшего.

— Значит, можно расслабиться?

— Нет, — тихо ответил я. — Шпак отступил, но мы только что вышли на новый уровень. Стали «Особым проектом». Отныне за нами пристально следят не только враги, но и самые высокие покровители. Больше ошибки прощать не будут — любая будет заметна в десять раз больше.

— Никогда и не прощали, — парировала Ева. — Просто теперь у нас есть официальное разрешение не ошибаться.

***

Лекс .

Первым делом я позвонил Роме.

— Ром. Спасибо. Мы в долгу.

С той стороны донеслось короткое фырканье.

— Игнат передаёт, что история верности долгу тронула Его Величество. Так что твоя сержант — теперь образец доблести. Не подведи её, Лекс. А долг... отработаешь. Когда-нибудь.

Возвращение наших курсантов стало праздником. Они прибыли на следующий день. Петров, едва выпрыгнув из грузовика, начал свой рассказ:

— Нас там чуть не свели с ума скукой! А тут, слышим, приказ — немедленно возвращаться! Говорят, сам Царь...

— Петров, заткнись, — беззлобно оборвала его Ева. Она обошла всех семерых, внимательно глядя каждому в лицо. — Отдохнули? Теперь будем работать в три смены.

— Так точно! — хором ответили они.

Вслед за курсантами вернулось и всё изъятое снаряжение. Магический полигон заработал вновь. Академия ожила.

Вечером того дня я застал Еву на плацу. Она стояла в одиночестве, запрокинув голову, и смотрела на первые звёзды. На её лице было недоумение.

— Всё вернулось, — тихо сказала она. — Даже больше, чем было. Давление исчезло. И я... не знаю, что теперь делать.

Я понял. Вся её жизнь здесь была борьбой. И теперь, когда внешний враг повержен, возник вакуум.

— Мы не воевали за право воевать, Ева, — так же тихо сказал я. — Мы воевали за право спокойно делать своё дело. Учить их.

Она повернулась ко мне.

— Значит, теперь будем просто работать?

— Нет, — я покачал головой. — Теперь будем творить легенду. По официальному разрешению.

Ева улыбнулась.

— Звучит... непривычно.

— Привыкнем, — пообещал я.

Тера Ева.

Подходил к концу второй месяц с тех пор, как тер Алексей Батин появился в академии. Два месяца, которые перевернули всё. Сначала — настырный столичный гость, потом — союзник, а после победы над Шпаком мы, казалось, стали понимать друг друга ещё лучше.

И теперь, когда пыль сражения улеглась, в груди поселился холодный червячок сомнения. Я вспомнила, что его командировка подходила к концу. Выпрошенный когда-то месяц заканчивался.

Академия жила своей жизнью, но именно сегодня утром Лекс получил очередное письмо из столицы. Я видела, как он вышел из комендатуры с плотным конвертом в руках, лицо его было невозмутимым.

«Всё, — подумала я, и сглотнула ком, вставший в горле. — Пришёл ответ. Вызов обратно».

Мысль о том, что коридор опустеет, что за соседней дверью не будет слышно его шагов, была невыносимой. Но ведь я сама ушла тогда, после обряда, оттолкнула его первой.

Батин не говорил ничего. Целый день. Вечером мы ужинали вместе, и разговор был чисто служебным. Но за этим деловым тоном я слышала ту же напряжённую тишину.

После ужина я не пошла в свой кабинет. Сил не было. Я просто сидела в своей каюте, уставившись в стену.

В дверь постучали.

— Войди, — сказала я, не оборачиваясь.

Дверь открылась.

— Ева.

Я обернулась. Он стоял на пороге.

— Завтра последний день моей командировки, — произнёс он.

— Знаю, — ответила я, заставляя голос звучать ровно. — Наверное, пора возвращаться в столицу. К своей жизни.

Он сделал шаг вперёд.

— А ты думаешь, в столице меня ждёт жизнь?

Вопрос повис в воздухе.

— Там твоя карьера, твой друг Рома... твоя свобода, — сказала я, отводя взгляд.

Он медленно покачал головой.

— Свобода? — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Или побег? Я приехал сюда не в командировку, Ева. Я приехал за тобой.

Сердце заколотилось где-то в горле. Он достал из кармана кителя сложенный лист бумаги и протянул мне.

— И я никуда не еду. Без тебя.

***

Тер Алексей Батин.

Конверт из столицы лежал на столе. Я знал, что внутри — официальное напоминание о завершении командировки. Рома звонил накануне: «Бумаги идут. Решай, Лекс».

Я сидел в кабинете Соколова тремя днями ранее.

— Ну, тер Батин? Ваша командировка подходит к концу. Готовитесь к отъезду?

— Нет, товарищ полковник. Я хочу остаться.

Соколов отложил ручку.

— Остаться? Навсегда? Вы понимаете, на что обрекаете себя? Столичная карьера, комфорт...

— Я всё понимаю. Но моё место здесь.

Позвонить Роме было самой лёгкой частью.

— Я остаюсь, Ром.

— Ты уверен?

— Более чем!

— Я так и знал! Оформлю всё. Счастья вам, дружище.

Положив трубку, я набрал другой номер.

— Мам, — сказал я осторожно. — Я остаюсь. Здесь.

— Сынок, — голос матери прозвучал обречённо. — Ну, и когда же я наконец-то дождусь внуков?

— Мам, не переживай. У нас тут уже есть двадцать сыновей. Шумных, непослушных и вечно голодных.

— Замечательно! Двадцать! Целый взвод! — в её голосе зазвенела энергия. — В следующем месяце я к вам. Надо же на них посмотреть.

Теперь я стоял на пороге каюты Евы. Видел, как она смотрела на меня утром — как на человека, который вот-вот исчезнет. Понял, что не могу больше тянуть.

— Ты думаешь, в столице меня ждёт жизнь? — спросил я. Достал приказ и протянул ей.

— Я никуда не еду, Ева.

***

Тера Ева.

Я взяла лист дрожащими пальцами. Развернула. Это был приказ о назначении. Тер Алексей Батин переводился на постоянную службу в академию «Вершина».

— Но... как? — выдохнула я. — Ты же приехал только чтобы... доказать свою правоту.

— Я приехал вернуть тебя. — Он смотрел на меня с твёрдой решимостью. — Дать нам второй шанс, чтобы начать всё с начала. Я остаюсь. Насовсем.

Я смотрела на приказ. И вдруг всё напряжение последних дней ушло.

— Значит, — сказала я, поднимая на него взгляд, — теперь ты здесь надолго, муж.

— Навсегда, — поправил он тихо. — Если ты, конечно, не против, жена.

Его рука нашла мою. Тёплая, сильная. Я сжала в ответ, а другого ответа он и не просил.

***

Курсанты. Вечер.

Курсанты занимались обычными вечерними делами. Вдруг дверь распахнулась, и внутрь влетел запыхавшийся Васильев.

— Пацаны! Батин к нам ПЕРЕВЁЛСЯ! На постоянку! Приказ видел своими глазами!

В казарме наступила тишина.

— Что? — отозвался Новиков. — Как перевёлся? Он же приглашенный инструктор, курс прочитать.

— Батя подал рапорт! Его утвердили! Теперь он наш преподаватель! Официально.

Петров с торжествующим видом швырнул шахматную фигурку.

— Я ЖЕ ГОВОРИЛ! — прогремел он. — Я же говорил, что они с Мамочкой! А кто теперь прав?

Васильев поднял руку, требуя тишины.

— Пацаны... — произнёс он шёпотом. — Я... слышал, о чём они говорили. Дверь в каюту была приоткрыта...

Все замерли.

— Они сказали друг другу... «муж» и «жена».

В казарме повисла абсолютная тишина.

— Что? — сорвался Петров. — В каком смысле?

— В прямом! Она ему сказала: «Значит, теперь ты здесь надолго, муж», а он ей: «Навсегда, жена».

Новиков медленно опустил шахматного короля.

— Так вот почему... — прошептал он. — Вот почему она так его в начале терпеть не могла...

— Они, что все это время были ЖЕНАТЫ? — произнёс кто-то сдавленным голосом.

Новиков провёл рукой по лицу.

— Так это... получается, у нас теперь и Мамочка, и Батя. По-настоящему.

Эта мысль произвела эффект разорвавшейся бомбы.

— Ничего себе поворот... — прошептал Семёнов.

— Вот это да...

Петров подошёл к Новикову, взял с доски чужую ладью и положил её себе в карман.

— Пари выиграл. Они не просто «что-то там». Они муж и жена!

На этот раз ему никто не перечил.

— Значит, — медленно сказал Новиков, — теперь они нас будут гонять... вместе. По-семейному.

— О, магия... — с ужасом прошептал Петров. — Мы все умрём.

И, в кои-то веки, ему никто не возразил.

***

Тер Алексей Батин.

Нашим первым совместным заданием в новом статусе стал плановый объезд отдалённого пограничного поста «Скала». Чистая бумажная работа с выездом на место. Идеальный способ окунуться в новую реальность — не как временный гость, а как постоянная часть механизма.

С нами поехали Петров и Новиков — в знак поощрения и доверия. Для них это была награда, возможность почувствовать себя почти полноценными бойцами. Для нас с Евой — шанс проверить их в полевых условиях.

Петров, конечно, не мог удержаться от комментариев.

— Это нам не учебные карты разглядывать. Реальная служба! — говорил он Новикову с важным видом, пока я обходил грузовик. — Может, и контрабандистов каких по пути потревожим. Покажем столичному начальству, как тут умеют с непрошеными гостями разговаривать!

Он бросил многозначительный взгляд в мою сторону.

— Ты бы помолчал лучше и снаряжение проверил, — пробурчал Новиков, укладывая аварийный запас. — Накаркаешь нам чего своим бахвальством.

— Да я всё проверил! — парировал Петров, хлопая себя по груди.

В этот момент подошла Ева. Она молча окинула взглядом машину, снаряжение, курсантов.

— Петров, — вкрадчиво сказала Ева. — Если ты привлечёшь внимание хоть одного контрабандиста, лично заставлю тебя бегать вокруг академии с запасным колесом на плечах. Сто кругов. Понятно?

— Так точно, товарищ сержант! — Петров мгновенно вытянулся, но глаза его весело искрились.

Мы заняли места. Я — за руль, Ева — рядом. Петров и Новиков — сзади. Погода стояла прекрасная: ясный день, чистый холодный воздух.

Дорога вилась среди заснеженных елей и скал. В кабине царило молчание, нарушаемое лишь рокотом двигателя.

— Товарищ сержант, тер Батин, — не выдержал Петров. — А это правда, что вы теперь...

— Петров, — Ева не обернулась. — Есть прекрасная военная мудрость: «Лучше молчать и казаться дураком, чем открыть рот и развеять все сомнения».

Петров притих. Новиков сдавленно фыркнул.

Я поймал взгляд Евы в зеркале заднего вида. Она едва заметно подмигнула. Глядя на убегающую дорогу, на двух пацанов и на эту женщину рядом, я понял: каким бы «рутинным» ни было задание, мне оно уже нравится.

Через пару часов сделали остановку. Петров, наглотавшись холодного воздуха, снова ожил.

— Красота-то какая! Как на открытке! — восхищённо прошептал он, глядя на заснеженные пики.

— Ага, — хмуро буркнул Новиков, потирая замёрзшие руки. — Только на открытках не дует этот ледяной ветер.

— Не раскисай! Впитывай атмосферу! Мы же на краю мира!

Ева, прислонившись к борту, наблюдала за их перепалкой.

— Ничего не меняется, — тихо сказала она.

— Зато слышишь? — я улыбнулся. — «Мы на краю мира». Не «я», а «мы». Уже прогресс.

Она довольно кивнула.

***

Лекс .

Приезд на заставу «Скала» случился ближе к полудню. Несколько низких бревенчатых строений, вписанных в скальный выступ. Над главным зданием развевался потертый флаг. Воздух пах дымом и снежной свежестью.

Старший заставы, прапорщик Громов, встретил нас чётким рапортом. Его фамилия вызвала у Евы лёгкую улыбку. Совпадение.

Проверка прошла быстро. Пока Ева осматривала казарму, я с прапорщиком проверял связь. Всё было аккуратно, чётко — чувствовалась рука опытного командира.

Ева опрашивала личный состав. Короткие, конкретные вопросы о службе, бытовых проблемах, вооружении. Солдаты, поначалу напряжённые, постепенно расслаблялись. Она говорила с ними на одном языке.

Петров и Новиков под присмотром старослужащего проверяли аварийные запасы на удалённом КПП. Вернулись с важным видом.

— Всё в порядке, товарищ сержант, — доложил Новиков.

— Молодцы, — кивнула Ева.

Когда формальности были улажены, прапорщик пригласил нас на чай. В его комнатке пахло хлебом и дымком из печи.

— Ну как, тер Батин, — спросил он, наливая крепкого чая, — наши края Вам по нраву? Не скучаете по столице?

Я посмотрел на Еву.

— Нет, прапорщик. Ни капли.

Он хитро подмигнул.

— Так я и думал. У нас тут не место приезжим, но кто остаётся — тот свой.

Мы выпили чай, забрали отчёты и двинулись в обратный путь. Задание было выполнено. Главное — как легко и органично мы работали вместе: Петров и Новиков чётко выполняли поручения, Ева и я, почти не сговариваясь, дополняли друг друга. Это была обкатка нашего нового механизма, и он работал безупречно.

Солнце клонилось к закату, окрашивая снега в розовые тона. Ехать обратно предстояло в темноте, но это никого не пугало.

Тер Алексей Батин.

Погода начала портиться через час после выезда с заставы «Скала». Уже стемнело. Сначала ветер усилился и зашелестел верхушками сосен. Затем он стал набирать силу. Лунный свет, и без того скупой, угасал с пугающей скоростью.

— Лёша, смотри, — Ева указала на горизонт, где над гребнем гор клубилась странная тёмная туча. Она ползла в нашу сторону, поглощая последние крохи света.

— Чую, — я сжал руль, вглядываясь в быстро темнеющее стекло. В пальцах ощущалось покалывание — предвестник мощного магического всплеска. — Это не просто непогода.

Воздух стал густым, тяжелым, с металлическим привкусом. Петров присвистнул.

— Как быстро темнеет. Новиков, скоро я даже тебя разглядеть не смогу. Как жить после этого?

— Заткнись, Петров, — встревоженно отозвался Новиков.

Ветер резко сменился на шквальный. Он завывал и бил в бок грузовика так, что машину покачивало. Первые снежинки ударили в стекло, и через минуту их сменила сплошная белая стена. Видимость упала настолько, что даже с фарами я едва различал край дороги. Колёса начали буксовать.

— Дальше ехать самоубийство! — крикнула Ева, перекрывая вой стихии. — Сзади, километрах в двух, была старая охотничья застава! Надо разворачиваться!

Разворот на занесенной дороге в кромешной тьме был сродни подвигу. Машину било и крутило, но мне удалось. Мы ползли назад. Когда фары выхватили из мглы тёмный силуэт избушки, облегчение было почти физическим.

— Петров, Новиков! — скомандовала Ева, распахивая дверь. — Рюкзаки! Еда! Аптечка! Керогаз! Быстро!

Мы высыпали в тьму под ледяные иглы снега. Ветер выл, хватал за одежду. В свете фар мы метались между машиной и избушкой. Курсанты за считанные минуты передали из кузова вещи и увесистый керогаз с канистрой топлива.

Последним я втащил в избу свой рюкзак и захлопнул дверь, отсекая бушующую стихию. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь завыванием бурана и нашим тяжёлым дыханием. Было темно, холодно и пахло пылью, но мы были в укрытии.

Обустройство в полной темноте заняло не больше получаса. Пока Петров с Новиковым укрепляли дверь, мы с Евой осматривали убежище. Избушка была крохотной: одна комната с нарами, каменным очагом и столом. Пахло пылью, золой и сухими травами.

— Керогаз, — распорядилась Ева.

Новиков принялся заправлять и зажигать его. Сначала он чихнул, выпустив клуб дыма, но потом ровное голубое пламя заполнило горелку, и в избушке повеяло теплом. Теперь у нас был свет и возможность готовить.

— Распределим продукты, — я вскрыл рюкзак, доставая сухой паёк. — Буран может затянуться. Будем экономить с первого дня.

Ева кивнула, её глаза в свете керогаза оценивающе скользили по запасам. Она разложила на столе аптечку.

— Всё на месте.

Петров, закончив с дверью, потер свои покрасневшие пальцы.

— Покалывает... Кажется, я их немного подморозил...

Новиков бросил на него быстрый взгляд.

— Я же говорил, надень вторые перчатки.

В этот момент Ева подняла голову. Её взгляд прилип к побелевшим суставам Петрова.

— Так, стоп, работа прекращается! — скомандовала она. — Все к керогазу. Грейте руки, уши, носы. Сейчас же!

Она подошла к Петрову, отвела его от двери.

— Садись и не три. Сначала просто подыши на них.

Затем она увидела, как я засунул свои ледяные руки подмышки, стараясь скрыть, что они дрожат. Давняя рана на левой ладони ныла.

— Лёша, — позвала она мягче. — Иди сюда.

Я медленно подошёл. Ева молча взяла мою левую руку и своими тёплыми ладонями принялась нежно разминать онемевшие пальцы. Сначала было больно — тысячи иголок впивались в кожу, потом пошло тепло.

Я хотел сказать, что не надо, но встретил её понимающий взгляд, и не стал. Она всё видела. И в её помощи было больше доверия и близости, чем в любых словах.

***

Тера Ева.

Петров и Новиков уснули почти мгновенно. Их ровное дыхание стало частью фона — завывание ветра, потрескивание керогаза.

Мы с Лексом сидели у стола. Основной фонарь выключили, и единственным светом было неровное пламя керогаза. Оно озаряло усталое лицо моего мужа и отбрасывало на стены пляшущие тени.

Первый час мы говорили о деле.

— Магия дикая, — тихо сказал Лекс, глядя на пламя. — Неструктурированная. Как будто сама местность взбесилась.

— Ущелье Скарабея недалеко, — предположила я. — После наших учений фон мог сбиться, некоторое время эта нестабильная магия копилась, пока её количество не превысило критическую массу.

— Возможно. Шпак тоже свою лепту внёс. Его големы и тот финальный залп…

Но постепенно деловой тон иссяк, съеденный усталостью и темнотой за стенами.

— Знаешь, — начал Лекс, следя за игрой пламени, — сегодня, когда вёл машину сквозь эту стену, думал, что если мы застрянем, то моя мама и здесь нас найдёт. Сказала, что хочет посмотреть на внуков.

Я не смогла сдержать лёгкую улыбку.

— Двадцать шумных парней... её это не испугало?

— Наоборот. Привело в восторг.

Мы помолчали. Затем он спросил тише:

— А ты... часто думаешь о том, что было бы, если бы я не приехал тогда?

Вопрос висел в воздухе.

— Нет, — ответила я честно, глядя на его профиль. — Не думаю, потому что знаю ответ. Я бы так и осталась «Мамочкой». А Шпак... он бы в конце концов сломал меня. Пацанов я бы не бросила.

Он внимательно посмотрел на меня.

— А я, наверное, так и прозябал бы в столице. Ты вытащила меня на свет. Заставила снова чувствовать, что я что-то могу.

Звучало искренне.

— Пожалуй, царское распределение, не так уж плохо, — задумчиво протянула я. — Никогда бы не подумала, что буду рада тому, что вышла замуж.

— Как и я, — согласился он с лёгкой ухмылкой.

Мы снова замолчали, сидели рядом, смотрели, как керогаз продолжал свою борьбу с тьмой. Пламя начало подёргиваться — топливо кончалось. Подливать сейчас, в темноте, не стоило. Становилось заметно холоднее.

— Замёрзла, — спросил Лекс.

— Угу.

Он отошёл к вещам и вернулся с большим термо-одеялом, накинул один край мне на плечи, а другим укутался сам. Даже не припомню, когда кто-то заботился обо мне. Разве что бабушка…

Сначала мы сидели под одним покрывалом на некотором расстоянии друг от друга. Но от пола тянуло холодом, и мы невольно прижались друг к другу. Плечи соприкоснулись — уже не вынужденно, а по молчаливому согласию. Ткань одеяла создала вокруг нас маленький, тёплый мирок.

В тепле я расслабилась. Плечо Лекса было твёрдым и надёжным. И где-то в этой тишине, под шум бурана, я окончательно поняла, что сделаю всё, что от меня зависит, чтобы мы стали семьёй.

Тер Алексей Батин.

Я проснулся от того, что сводило челюсти. В избушке стоял ледяной холод. Керогаз потух. Воздух был спёртым и тяжёлым. Ева уже сидела на краю нар, её взгляд был прикован к занесённой снегом двери.

Разбудили пацанов. Петров и Новиков, сонные, начали растирать онемевшие руки. Ева молча взяла побелевшие пальцы Петрова и стала с силой разминать их своими ладонями.

— Надо расчищать вход, — сказал я, поднимаясь. — Иначе задохнёмся.

Но меня мягко оттеснили.

— Никак нет, тер Батин, — Петров встал на пути. — Это наша работа.

— Вы здесь самый ценный, — тихо поддержал Новиков. — Без вашей магии мы тут все помрём.

— Ладно, — согласился я. — Будем работать вместе.

Ева поднялась помочь, но оба курсанта разом запротестовали:

— Товарищ сержант, останьтесь! Двух командиров на расчистке — не положено!

Мы с Евой переглянулись. В её глазах читалась смесь раздражения и гордости.

Работа началась. Я грел снег у двери, чтобы легче копалось. Они сменялись, возвращаясь внутрь синими от холода, отогревались у керогаза — и снова шли в снежную круговерть.

Петров, вернувшись с очередной смены, посмотрел на свои замёрзшие руки:

— Всё, кажется, я теперь понял, что чувствует лёд в морозилке.

— Ты бы ещё сравнил себя с эскимо, — пробормотал Новиков.

— А что? Эскимо хоть вкусное, а я вот нет!

Когда Новиков ушёл на своё дежурство, Петров с тоской посмотрел на дверь:

— Он там сейчас про меня, наверное, думает: «Хорошо ему, в тепле сидит!»

— Не волнуйся, — вставил я. — Сейчас поменяется и будешь думать ты.

Петров смущённо хмыкнул.

Позже, отогреваясь, Новиков вдруг сказал:

— Знаешь, а снаружи всё похоже на гигантскую сахарную вату.

— Только несъедобную, — вздохнул Петров. — И колючую.

Эти шутки витали в воздухе вместе с паром от дыхания. Они не мешали работе — наоборот, не давали впасть в отчаяние. Ева снова улыбалась. Слегка. Её «мальчики» не просто выполняли работу. Они оставались командой.

Тер Алексей Батин.

На четвёртое утро тишину расколол низкий, настойчивый гул, постепенно нараставший до рокота. Не ветер. Знакомое дрожание земли под гусеницами.

— «Снежинка», — хрипло выдохнул я, с трудом отрываясь от нар. Мускулы ныли, каждое движение давалось с усилием. — Наши. Пришли.

За дверью послышались приглушенные голоса, скрежет металла о лёд. Ледяной панцирь, сковавший наше убежище, с треском поддался. Дверь со скрипом отворилась и в проёме возникла грузная фигура в камуфляже. Прапорщик Громов.

— Живы? — его хриплый бас звучал обеспокоено.

За спиной Громова топтались ещё двое бойцов с носилками.

— Кого транспортировать?

— У нас, к счастью, все на ногах.

Бойцы понесли носилки назад. Я выглянул на улицу и увидел её.

Сначала решил, что это галлюцинация или игра света на слепящем снегу. Рядом с угловатой «Снежинкой», уткнувшейся в сугроб, стоял столичный внедорожник, выглядевший здесь чужеродным и невероятно роскошным, а возле него — моя мать, собственной персоной. В длинной норковой шубе и практичных, но явно не армейских берцах. Лицо её, обычно такое оживлённое, было замкнутым и спокойным, но в глазах, скользнувших по моей фигуре, читалась решимость, которую я знал с детства.

— Ну, как там наши пленники?

Прапорщик Громов, убедившись, что мы на ногах, обернулся к ней с каменным лицом, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважительного недоумения. — Всё, как вы и предполагали, товарищ тера. Забаррикадировались, выжидали.

— Сын, — голос матери был ровным, лишь чуть более тихим, чем обычно. — Цел?

— Мама? — я переступил порог, и холодный воздух обжег легкие. — Что ты… как ты здесь оказалась?

— Я приехала к тебе, — ответила она просто, делая шаг вперед. Снег хрустнул под её ботинками. — А в академии мне доложили: «Уехали на заставу три дня назад. На связь не выходят. Был буран.»

Связались с заставой, а там уверены, что вы уже давно в академии.

Сидеть в тёплой гостинице и пить чай, пока мой сын и невестка замерзают в снегу, я не собиралась.

Она подошла ближе, и ее быстрый, оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, задержался на потрескавшихся губах, на синеве под глазами. Она кивнула, будто ставя галочку в невидимом списке: «Жив. Травм видимых нет. На ногах.»

— Подала рапорт через знакомых в штабе, что как ближайшая родственница и обладательница подходящего транспорта готова участвовать в поисково-спасательной операции, — отчеканила она, как будто речь шла о запланированной экскурсии. — Всё строго по уставу. Нарушений нет.

Ее взгляд, острый и цепкий, перешел на Еву, которая вышла из избушки, прищурившись от яркого света. Петров, опираясь на Новикова, неуверенно стоял рядом.

— Ева, — мать произнесла её имя мягче, и в голосе появились тёплые нотки. — Очень рада наконец встретиться. Жаль, обстановка для знакомства не самая подходящая.

Не дожидаясь ответа, она повернулась к внедорожнику, достала с заднего сиденья увесистый термос и небольшую сумку. Подойдя к Еве, она протянула ей металлическую кружку, налитую до краёв.

— Пей. Не торопись. Горячий чай, с имбирём, мёдом и лимоном. Лучшее средство от стужи и… от пережитого стресса.

Затем она направилась к курсантам. Петров, увидев её решительную походку, инстинктивно попытался выпрямиться, но тело его не слушалось.

— Ну-ка, ну-ка, герои, — её голос прозвучал уже не так строго. Она внимательно осмотрела бледное лицо Петрова. — Температуру сбивали? Пить давали?

— Так точно, тера… — начал Петров и запнулся.

— Тера Лидия. Пока что — просто Лидия, — поправила она, открывая сумку. Оттуда показались аккуратные брикетики шоколада. — А вот это, внучки мои временные, вам. По кусочку сейчас, остальное — в дорогу. Сахар нужен, силы восстанавливать, ну и капелька магии жизни — купила в кондитерской тера Абрикосова, как знала, что пригодится.

Прапорщик Громов, наблюдавший за этой операцией по эвакуации и одновременному «усыновлению», медленно подошёл ко мне. Он молча протянул самокрутку, но я покачал головой. Он пожал плечами, прикурил сам и, выпустив струйку дыма в морозный воздух, произнес с невозмутимым видом:

— Ничего не скажешь, тер Батин. Тактический охват и в глубоком тылу у Вас на высоте. Мамаша Ваша… с подходом. Сразу видно — свой человек.

Я лишь вздохнул, глядя, как мать, не обращая внимания на суету бойцов, лично проверяет, как укутан Петров, перед тем как помочь ему устроиться на заднем сиденье её машины. Ощущение было странным: после бури, голода и борьбы со смертью самое большое испытание на прочность, казалось, только начиналось. И всё-таки, глядя на её собранность, на тихую, деловую заботу, я чувствовал глубочайшее, почти детское облегчение. Мама приехала. Значит, теперь всё будет в порядке.

***

Тера Ева.

Я сделала глоток чая, и обжигающая сладкая жидкость разлилась теплом по всему телу, от кончиков пальцев до сведённой холодом спины. Это был не просто напиток. У него был вкус жизни, нормальности и заботы. Я стояла, прислонившись к холодному борту «Снежинки», и наблюдала, как Лидия — мать Лекса, моя… свекровь? — руководит сборами.

Она не суетилась, не кричала, но её слушались. Помогла устроить Петрова на мягком сиденье внедорожника, поправила подушку под его головой, накрыла дополнительным пледом из собственных запасов — тёплым, даже на вид.

Ко мне она подошла, когда я уже собралась забираться в грузовой отсек вездехода вместе с бойцами и снаряжением.

— Ева, — её голос был спокойным, но не оставлял места для возражений. — Поедете с нами. В машине теплее, тише, и для Петрова так спокойнее. Я уже связалась с академией, врача предупредили. Лучше, чтобы он с самого момента спасения был под более внимательным присмотром, чем у этих молодцов.

Её логика была железной. Я кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить, да и не желавшая этого. Её предложение было проявлением той самой ответственности за своих, которую я так ценила.

Мы тронулись. Лидия уверенно вела мощный автомобиль. Её руки в тонких кожаных перчатках твёрдо лежали на руле. «Снежинка» с грохотом тащилась позади. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и лимоном. Тишина была усталой и мирной.

— Знаешь, — наконец нарушила молчание Лидия, и в её ровном голосе впервые прозвучала сдержанная дрожь — не страха, а гнева, накопленного за время бессильного ожидания. — Я мчалась сюда, на этот край света, чтобы наконец обнять сына и познакомиться с невесткой, которая наконец появилась. А этот ваш Соколов встречает меня и говорит: «Уехали. Связи нет. Буран». Три дня. ТРИ ДНЯ, Ева! — Она резко выдохнула, и её пальцы сжали руль. — Соколов этот, петух общипанный, говорит: «Нужно ждать улучшения погоды!». Сидеть сложа руки я не научена. Пришлось брать всё в свои. Благо, связи и характер позволяют.

Она посмотрела на меня быстрым, оценивающим боковым взглядом. И в этом взгляде не было любопытства к «деревенской невестке». Была оценка равной. Союзницы. Человека, прошедшего тот же ад, что и её сын.

— Спасибо тебе, Евочка, — сказала она вдруг очень просто и тихо.

Я удивилась.

— За что?

— За то, что он жив. За то, что вы там, в этой ледяной коробке, не сломались. За то, что он теперь смотрит не в пустоту, а на тебя, — она сделала небольшую паузу. — Всё остальное — звания, прошлое, условности — неважно. Главное, что я не потеряла сына. А обрёл ли он себя — это уже видно. И в этом есть твоя большая заслуга.

Я откинулась на подголовник, закрыла глаза. Чувство облегчения от спасения, острое и почти болезненное, начало наконец растворяться, уступая место глубокой, всепоглощающей усталости и… странному, новому чувству защищённости. В мою жизнь, выстроенную на долге и одиночестве, на полном ходу ворвалась стихия по имени Лидия. Не с критикой или поучениями, а с чаем, шоколадкой и готовностью сокрушать любые преграды ради своих. И этот ураган, как ни парадоксально, не разрушал, а строил. Возводил стены той самой крепости, о которой мы с Лёшей говорили — нашей, семейной.

Это было непривычно, пугающе и бесконечно приятно — снова, после стольких лет, почувствовать себя не одинокой скалой, а частью большого скального массива.

Возвращение в академию затянулось на несколько часов и осталось в памяти смазанным калейдоскопом из усталости, горячей каши и бормотания врача над Петровым. Нас с Лексом, едва держащихся на ногах, встретил на пороге своего кабинета полковник Соколов. Он что-то говорил, качал головой, но в его глазах читалось скорее уважение, чем упрёк. Я почти не слышала. Полковник махнул рукой и отпустил нас.

В конце коридора стояла Лидия. Она уже сняла шубу, и в элегантном твидовом костюме выглядела так, будто всегда здесь командовала парадом.

— Всё, — твёрдо скомандовала она. — Отбой. Вы оба — спать. Разбор полётов будет завтра. После завтрака.

И мы послушались. Потому что возражать сил не было, да и не хотелось.

На следующее утро мы с Лёшей вышли в столовую, ещё не до конца придя в себя после долгого сна, и застыли в дверях. За большим столом, где обычно шумно толпились наши первокурсники, царила непривычно тихая, почти домашняя атмосфера. Тера Лидия сидела во главе стола, а вокруг неё, затаив дыхание, сидели Петров (бледный, но сияющий), Новиков и остальные наши «дети».

На столе стоял огромный самовар, которого я раньше никогда не видела, и пахло не армейским чаем, а чем-то травяным и душистым. В руках у каждого курсанта была кружка, а в центре стола дымилось блюдо с домашними пирожками.

— …И вот этот ваш Петров, — говорила Лидия, разливая чай и обращаясь к курсантам, — ещё бледный и шатающийся от слабости, пытался мне рассказывать про тактику обороны ледяных фортов! Настоящий боец.

Петров под её взглядом покраснел и попытался стать меньше, но было видно, что он счастлив.

— Товарищ тера… — запнулся Новиков, не зная, как к ней обратиться.

Тера Лидия подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула тёплая искорка.

— Для всех здесь я — тера Лидия. А для вас, — она обвела взглядом стол, — для своих, можно просто Лидия. Или… — её взгляд упал на Петрова, и голос смягчился, — бабушка. Если заслужите, внучки.

В столовой повисло краткое, прочувственное молчание. Было ясно, что они постараются.

— Тера Лидия, а правда, что Вы того шпиона в прошлом году голыми руками… — начал кто-то из задних рядов.

— Правда, Семёнов, но истории — после, — добродушно оборвала она. — Сначала — чтобы все выпили свой чай с мёдом. И по пирожку. Понятно? Я не для красоты их стряпала.

Мы с Лексом переглянулись. Он пожал плечами со счастливой улыбкой, которую я видела у него крайне редко.

— Ну что, — тихо сказал он, — похоже, наша семья ещё немного увеличилась.

Я взяла его за руку и повела к столу. К нашему взводу. К нашей семье. Мороз за окном был уже не страшен, потому что самое главное тепло находилось здесь, в этой шумной столовой, под надёжным крылом теры Лидии. И по тому, как мягко светились её глаза, когда она смотрела на Лекса, на меня и на наших курсантов, было ясно — её «внуки» уже нашли путь к сердцу бывшего боевого мага.