На русском языке публикуется впервые

Затерянная среди мощеных улиц Компьеня, эта пекарня не походила ни на одну другую. Те, кто решался переступить ее порог, утоляли не только голод в желудке, но и в душе. Когда день только начинался и город окутывали мягкие предрассветные сумерки, здесь, в подвале, пекарь, густо посыпав ладони мукой, месил тесто и добавлял туда секретный ингредиент.

Вскоре по городу поползли слухи о загадочной пекарне, где продают волшебную выпечку, вкус которой прогоняет самое страшное горе. Всего один кусочек круассана способен привнести в жизнь удачу, пробудить дорогие сердцу воспоминания или выпустить на волю скрытые желания.

Но тучи на горизонте сгущались, и с приходом войны изменилось все.

Рецепт катастрофы не так уж и сложен. Возьмем сильное стремление принимать желаемое за действительное, добавим солидную пригоршню топографического кретинизма и щепотку отчаяния, вызванного страстным желанием изменить хоть что-нибудь, — и вот мое блюдо готово: я забаррикадировалась в туалетной кабинке на Северном вокзале в компании со стыдом и смущением. Я сомневалась, что вообще рискну выйти за дверь, поэтому приняла лучшее решение — прокрутить в голове всю цепочку событий, которые привели меня в эту точку, ведь тогда я наверняка смогу почувствовать себя еще хуже.

Когда я приехала в Дублинский аэропорт, дождь превратился в самый настоящий шторм. Потоки воды с такой яростью обрушивались вниз со свинцовых небес и с такой силой хлестали по асфальту и крышам зданий, что казалось, будто это боги пытались выразить недовольство моим решением уехать.

— Париж? Тот, что во Франции?

— Пап, да, мы уже раз сто это обсудили, и, пожалуйста, перестань вести себя так, будто я лечу на окраину Монголии. — Пока я в очередной раз проверяла, взяла ли паспорт, старенький верный «Форд» остановился у входа в терминал.

— Я и не думал, Эди, просто… — он колебался, потирая заросший утренней щетиной подбородок, и старательно избегал моего взгляда. — Уверена, сама-то? Срываться во Францию… это уж чересчур, а? Может, тебе, я не знаю, кошку завести?

Великолепно. Хуже кризиса личности только ситуация, когда твой отец подмечает, что у тебя кризис личности. Я достала из сумочки телефон, чтобы удостовериться, что вылет не задерживают.

— Мне пора. Слушай, у меня все будет хорошо. И у тебя тоже.

— Это я должен говорить тебе такие слова, — немного смущенно отозвался папа.

Мы не впервые менялись ролями. Я слишком рано познала мир взрослых эмоций, и именно поэтому теперь должна была совершить нечто столь радикальное. Этот решительный шаг к самостоятельности был попыткой разобраться, кем я стану без висящего надо мной дамокловым мечом прошлого. Откликаясь на вакансию в интернете, я чувствовала себя чертовски уверенной. Это случилось однажды вечером, после пары бокалов вина, когда я как обычно фантазировала о переезде за границу. Я залезла на сайт «Работа для англичан во Франции», вбила в поисковой строке «Париж» — и тут-то оно и выскочило:

Я резко села на кровати и уставилась на экран. Такая работа была мне по силам: я точно знала, что смогу, несмотря на языковой барьер. Воображение заполонили картины шикарной, элегантной булочной где-нибудь в фешенебельном квартале Парижа, современной, но с винтажным шармом.

Честно сказать, меня поразило то, как быстро я получила работу — даже собеседование нельзя было в полном смысле назвать таковым. Я не могла поверить собственному везению. По телефону мне задали пару вопросов, чтобы удостовериться, что я владею английским языком и что у меня есть опыт в сфере обслуживания, — вот и все. До сих пор моя карьера если и двигалась, то в тупиковом направлении. После школы я не знала, чем хочу заниматься по жизни, поэтому устроилась официанткой в кафе — думала, это временно, просто чтобы домашние не так наседали и чтоб не сидеть без денег, пока я пытаюсь разобраться в себе. Однако будущее не вырисовывалось, напротив, становилось все более туманным, а работа оставалась единственным островком стабильности. И вот мне тридцать, и я не могу представить себя где-то еще, кроме кафе… И так было до звонка из Парижа.

Оказавшись в терминале, я попыталась отвлечься от мыслей о неловком прощании с отцом. Что бы такое взять: румяна от Mac или жидкую подводку для глаз? Я не так часто балую себя, но ведь это Париж — а значит, нужно быть на высоте. От размышлений меня отвлекло объявление по громкой связи, зачитанное молодым женским голосом с легкой хрипотцой:

— Внимание, пассажир Эдит Лейн, вылетающая в Париж рейсом E1754. Просьба срочно пройти на посадку к выходу девять. Посадка завершается. Спасибо.

Я схватила румяна и подводку, швырнула деньги на стойку перед продавщицей и бросилась бежать. Впереди меня ждало великое приключение, и я не собиралась упустить ни секунды. Много лет мы с мамой смотрели старые фильмы, завидуя элегантным актрисам вроде Грейс Келли или Одри Хепберн. Они воплощали на экране бесстрашных героинь, а я лишь мечтала однажды стать такой. Одна эта мысль — мы вместе на старом диване, слушаем старые мамины пластинки с джазом, мечтаем о том дне, когда я наберусь смелости и сыграю главную роль в собственном фильме, — была сладкой и горькой одновременно. Вместо того, чтоб расправить крылья и вылететь из гнезда, я осталась — потому что была нужна маме. Нет, она не просила ни о чем, но заботиться о ней было для меня так же естественно, как дышать. Именно тогда фильмы, такие как «Завтрак у Тиффани» и «Высшее общество», стали для нас спасением. Позже я пополнила эту коллекцию новинками: «Амели» и «Мулен Руж» создали мир фантазии, неподвластный времени. Мир, в котором мы могли притворяться, что реальности не существует.

Сколько себя помню, я всегда была одержима «городом любви». Родители провели в Париже медовый месяц и говорили о нем так, будто это было самое волшебное место на свете. Всякий раз, когда нужно было приободриться, мы доставали старый фотоальбом, и мама рассказывала о том, где они побывали и что видели. В школе я выбрала французский язык в качестве иностранного и без умолку болтала о том, что когда-нибудь буду жить там. Мой отец, шеф-кондитер, обещал, что мы переедем во Францию всей семьей… но есть обещания, сдержать которые невозможно, как бы сильно ты ни старался.

Дождь продолжал безжалостно хлестать, заливая овальный иллюминатор в самолете. Я заметила высокого мужчину с проседью в волосах: он пробирался через проход между креслами, выискивая свое место. Что-то в его пронзительно-голубых глазах привлекло мое внимание. Я попыталась придать лицу беззаботное, дружелюбное выражение, и, к моему огромному удивлению, это сработало: он улыбнулся в ответ и опустился в кресло рядом со мной.

«Ничего себе, вот и романтичное знакомство, — подумала я. — А мы ведь даже еще от земли не оторвались!»

Он расстегнул пальто, явив миру белый воротничок и крест, приколотый к рубашке возле груди.

— Не возражаете, если я здесь сяду? — вежливо спросил он.

— Вовсе нет, святой отец, — разочарованно выдохнула я. Ну ладно, по крайней мере, Бог присматривает за нашим самолетом, что весьма кстати, учитывая, что мы летим навстречу ярости небес. Пока турбулентность раскачивала нашу консервную банку, я пару раз принималась мысленно молиться, и, уверена, не я одна. Младенцы плакали, дети хныкали, а я тревожно грызла ногти, гадая, почему именно сегодня вселенная решила устроить чертову бурю.

— Вы в порядке? — вопрос священника-щеголя, сидевшего рядом, вывел меня из панического оцепенения.

— Кто, я? В полном, — заверила я. Определенно присутствие рядом божьего человека успокаивало.

— Переживать не о чем, — заявил он, закрывая триллер Кена Бруена, которым зачитывался до этой минуты. — Что касается нашей истории, я прочел до конца, и, уверяю вас, мы доберемся до финала живыми и здоровыми.

Он озорно подмигнул мне, и я рассмеялась, понемногу расслабляясь.

— Что ждет вас в Париже? — поинтересовался он.

— Работа. Я устроилась помощником менеджера в маленькую пекарню.

— Как интересно! Разве не удивительно, что во всем Париже не нашлось достойного кандидата и они пригласили вас, — он покачал головой.

Меня поразило, что эта мысль ни разу не пришла мне в голову, — а еще стало неприятно, что посторонний человек заметил столь очевидную странность. Я вежливо улыбнулась в знак согласия, но внутренне ощутила, как туча сомнений нависает над моим прежде безоблачным будущим. Что мне на самом деле известно про эту новую работу? Почему они так быстро согласились, даже толком не проведя собеседование?

— У вас в Париже семья? — Оказывается, мой священник еще не закончил с допросом.

— Нет, никакой семьи, я еду одна.

Собственный оптимизм показался мне насквозь фальшивым.

— Право, вы очень храбрая, — заметил он.

Кажется, этот парень переставал мне нравиться. С каждым его словом я все больше начинала сомневаться в себе. Слегка кивнув, я отвернулась к окну, намекая, что больше не хочу общаться.

Вспышка молнии осветила салон самолета, и на мгновение стало очень тихо, а потом дети захныкали еще сильнее.

Черт, подумала я. Вот, что бывает, когда грубишь священнику. Закрыв глаза, я вцепилась в сумочку, прижала ее к груди (можно подумать, если самолет будет падать, она мне непременно понадобится) и прошептала: «Мама, мамочка, помоги». В конце концов, включилась внутренняя связь, и капитан заверил нас, что все в порядке и мы готовимся совершить посадку в аэропорту Шарль-де-Голль.

Лицо милой Джули, владелицы булочной на Рю-де-Компьен, надолго врезалось мне в память. Фасад здания я узнала сразу же, потому что долго любовалась фото в их «Инстаграме»^◊[1]. Когда я переходила дорогу, по воздуху вдруг разнеслись звуки музыки: трио музыкантов взяло первые аккорды классической джазовой композиции, которую я неоднократно добавляла в разные плейлисты. Один сидел, обняв аккордеон, другой бренчал на гитаре, а высокий худой мужчина в кепи играл на контрабасе. Ура, я на месте! Однако после короткого разговора на ломаном французском вперемешку с английским стало очевидно, какую идиотскую ошибку я совершила.

— Désolée, mais je crois que vous vous trompez[2], — сообщила Джули, расставляя чашки на подносе, который официантка намеревалась отнести за столик на четверых.

Tromper — это слово я вроде бы знала. Se tromper — ошибаться. Я достала телефон и открыла объявление о вакансии, на которую откликнулась. Джули сняла очки и уставилась на экран.

— Ah, voici La Boulangerie sur la Rue de Compiègne. Vous cherchez La Boulangerie sur la Rue de Paris. A Compiègne[3].

Меня охватил стыд пополам с паникой, да такой, что я покраснела с головы до пяток. Даже с моим скромным знанием французского, я поняла, о чем она говорит: не та пекарня! Хуже всего было то, что я застыла как вкопанная. Джули ждала, когда я отойду от стойки, все было сказано — а я не могла двинуться с места, будто у меня внезапно иссяк заряд энергии. Где, черт возьми, находится этот Компьень?

Официантка с пустым подносом подошла к стойке и, увидев мое лицо, видимо, сжалилась.

— Я немного знаю английский, можно посмотгеть?

От ее доброты я едва не разрыдалась. Соберись, Эди! Не хватало еще устроить сцену в публичном месте. Она посмотрела на экран и утвердительно кивнула. «Ну, слава Богу, — подумала я, — хоть кто-то понимает, куда мне предстоит ехать».

— Вам нужно сесть на поезд до Компьеня, он примерно в часе езды к северу от Парижа.

— Простите, вы сказали… в часе езды к северу от Парижа?.. Нет-нет, это какая-то ошибка! Я приехала, чтобы работать в… Boulangerie et Pâtisserie de Compiègne… в Париже.

С каждым словом моя уверенность иссякала.

— Давайте я покажу. — Официантка открыла карту на телефоне. — Видите, ze department Уаза, район Пикардия? Vous voyez là?[4]

— Oui, je vois[5], да, — прошептала я, чувствуя, как сжимается сердце. Я не буду жить и работать в Париже! И раз так, то где еще меня ввели в заблуждение? Милая официантка продолжила объяснять мне что-то и даже дала записку — должно быть, я выглядела совсем потерянной. В конце концов, даже в родной стране я не могла до конца быть уверенной, что означает слово «департамент».

— Alors, nous sommes juste à côté[6], мы находимся прямо рядом с Северным вокзалом, — заключила она. По-видимому, с вокзала я могла доехать до той пекарни, в которую меня на самом деле приняли на работу. Возможно. Существует ли эта пекарня на самом деле? Или меня обманули? Я поблагодарила обеих женщин, затем, следуя их указаниям, добралась до железнодорожного вокзала, зашла в туалет, заперлась в кабинке и принялась рыдать.

— Ну ладно, — сказала я, обращаясь сама к себе. Надо, в конце концов, что-то сделать, не могу же я всю ночь провести в туалете. Я бы позвонила домой, но мне не хотелось, чтобы папа узнал, что он был прав, что все это всего лишь глупая затея в попытке переосмыслить свою жизнь (так все и было). Палец завис над номером телефона моей подруги Джеммы. Мы одновременно начали работать в кафе, и со временем она стала для меня почти что лучшей подругой. И все-таки даже Джемма не знала меня настоящую: я так привыкла держать улыбку и позитивный настрой дома, что перенесла эту привычку на общение со всеми окружающими меня людьми. Именно ей-то и не следовало звонить. Она с таким энтузиазмом рассуждала, что я «открываю свое истинное “я”» — разве можно допустить, чтобы она узнала правду? Я не имела ни малейшего понятия о своем истинном «я», а Джемма находилась за много миль отсюда. Нет уж. Настало время самой принимать решения и не думать о том, как поступили бы другие на моем месте. Для начала надо выяснить, насколько реальна работа, ради которой я приехала во Францию.

Я отыскала номер мадам Моро — моей потенциальной работодательницы — и после нескольких гудков, когда сердце уже почти перестало биться, она ответила.

— Алло? — Голос был хриплый и явно немолодой.

Я припомнила фразу, которую отрепетировала заранее.

— Эм… oui. Здравствуйте, эм, bonjour, мадам Моро… эээ, ici Эдит Лейн?

По плану каждое предложение надо было заканчивать вопросительным знаком, как бы уточняя: «Вы понимаете меня?» Хотя последние пару недель я не вылезала из приложений по изучению иностранных языков, а еще пересматривала «Амели», собственный уровень французского казался мне ужасающе низким.

— Que voulez-vous?[7]

— Да… Ну, je suis[8] здесь, в Париже, а вы… эм… не здесь.

Тишина.

— Je cherche la boulangerie?..[9] — Мой голос дрогнул.

— Ah, vous êtes la fille qui va travailler dans la boulangerie, c’est ça?[10]

— Oui, да, вы наняли меня на работу в пекарню. Я Эдит, я приехала из Ирландии… Irlandaise![11]

Надо сказать, я испытала огромное облегчение, когда она откликнулась на мое имя. Итак, я не сошла с ума, а работа на самом деле существует.

— Vous devez aller à la Gare Du Nord, et vous prenez le train à Compiègne, d’accord? A plus tard alors[12].

— Да, это я уже поняла, только вот…

Она уже повесила трубку.

— Эй, алло? Мадам Моро? — Я с негодованием выдохнула. — Ну ладно, я просто загуглю, какие проблемы?

Итак, в довершение всего я еще и разговариваю сама с собой. Вслух.

Поискав по карте пекарню, я обнаружила, что она располагается на маленькой улочке, у которой нет названия.

— Наверное, какая-то ошибка, — пробормотала я, щурясь. Ко всему прочему, мне еще и очки нужны, класс. Очередное свидетельство того, что годы проходят мимо, не считаясь с моими желаниями. Я сунула телефон в сумку и решилась наконец выйти из кабинки туалета и начать что-то делать. Раздражение — отличное топливо.

Я посмотрелась в зеркало и поняла, что выгляжу очень жалко. Пышная прическа, которую я с таким старанием укладывала с утра, растрепалась, шикарное кремовое пальто было помято, а подводка от Mac — та самая, купленная в аэропорту! — от слез размазалась акварельными кругами, как у панды. От вида этой картины скомканной красоты и разбитых надежд у меня сам собой задрожал подбородок.

— Да сколько можно, ты же взрослая женщина, возьми себя в руки! — прикрикнула я на собственное отражение и даже отвесила себе резкую пощечину. Стало только обиднее.

— Ладно, попробуем по-другому… Никто не говорил, что будет легко, — я заговорила как чтец в аудиокниге с полезными аффирмациями. — Каждой героине суждено преодолеть массу препятствий, и все это — не более, чем очередные препятствия на твоем пути.

Позитивный настрой немного успокаивал расшатанные нервы, и я вытащила из сумки салфетку, чтобы поправить макияж и вместе с тем восстановить уверенность в себе.

— Ну, может, я не буду жить гламурной жизнью в Париже, — бормотала я, — но ведь этот Компьень не так уж далеко. И, кто знает, может это самый живописный уголок во всей Франции?

Вот это настрой! К тому же, чего бы я стоила, если б отказалась от своего Большого Приключения еще до того, как оно по-настоящему началось?

Из соседней кабинки вышла женщина и настороженно уставилась на меня.

— О, не обращайте внимания, просто я разговариваю сама с собой, ничего такого!

Ответом на мой шутливый тон было абсолютно каменное лицо. Очевидно, я уже пользуюсь огромным успехом у французов.

— Alors[13], поезда отходят каждые пятнадцать минут, а билет стоит двенадцать евро и пятьдесят центов, — сообщила женщина в билетной кассе, сжалившись надо мной и перейдя на английский. — Желаю вам приятного пути, мадам.

— Мадемуазель, — проворчала я, пытаясь сосредоточиться на карте, которую мне выдали, полную странных названий улиц и номеров дорог.

Я села на поезд, следующий маршрутом Париж — Сен-Кантен с билетом до Компьеня. Удалось найти место у окна, хотя к тому времени, как мы поехали, небо уже начало темнеть и огни Парижа прощально замигали. Покрытые позолотой памятники, взмывающие к небу фонтаны, красно-бело-синие флаги, развевающиеся над каждым зданием… я только приехала, но уже оставляла Париж за спиной. Прижавшись лбом к стеклу, я старалась найти хоть что-то хорошее в этой ситуации. Вспомнились старые фильмы, которые мы так часто пересматривали вместе с мамой. Поначалу ничего никогда не клеилось, и главные герои порой до самых финальных титров не могли обрести заслуженное счастье. Я должна была верить, что, несмотря на трудности, путешествие стоило того. Может, дело вовсе не в том, сбываются ли мечты (хотя было бы здорово, конечно). Может, важно просто стремиться к ним, как бы ни складывалась история. Что ж, это мы проверим…

Я достала телефон и набрала номер, по которому звонила только в особых случаях, когда мне нужно было крепкое душевное объятие. Звонок ушел на автоответчик, и я услышала, как мама поет:

К тому времени, как поезд подъехал к Компьеню, уже окончательно стемнело. Уставшая и голодная, я натянула пальто и приготовилась снова шагнуть в неизвестность. Сойдя с поезда, я сразу заметила мальчика лет пятнадцати: он сидел на одной из двух скамеек на платформе. Поглощенный какой-то видеоигрой, он обнаружил мое присутствие, только когда колеса чемодана загрохотали по асфальту — и немедленно высунулся из капюшона толстовки.

— Pardon, Madame? — крикнул он.

Инстинкт самосохранения требовал не обращать внимания, сохранять спокойствие и продолжать движение — что я и сделала.

— Pardon, êtes-vous Madame Lane?[15] — настойчиво повторил парень. Я остановилась и развернулась на сто восемьдесят градусов.

— Ох, да, то есть, oui. А ты?…

— ‘Je m’appelle Manu. Madame Moreau m’a envoyé vous chercher[16].

— Oh, bonjour, — промямлила я, едва разбирая его стремительную французскую речь. Его зовут Ману и, судя по всему, мадам Моро прислала его встретить меня. Хорошо. Мальчик уже перехватил мой чемодан за ручку и двинулся к выходу со станции.

— Но погоди, я…

Бесполезно — что бы я ни сказала, слова лишь долетят ему в спину. Все, хватит с меня! Я устала, я голодна, и мне до смерти надоело, что в этой стране все обращаются со мной как с идиоткой.

— Эй, парень, слышишь меня? Я ехала сюда целый день, меня чуть не убило грозой, и, полагаю, меньшее, что вы можете, — сказать точно, куда мы направляемся, вместо того, чтоб гонять меня туда-сюда, как заблудшую овцу!

Ух, как это было хорошо! Я не сомневалась, что этой фразой сразила его наповал.

Однако Ману небрежно обернулся и бросил «la boulangerie»[17], как будто это было совершенно очевидно (впрочем, не поспоришь…). Он махнул рукой, приглашая меня следовать за ним, и двинулся в путь, катя за собой мой новенький чемодан.

— И чтоб ты знал, не мадам, а мадемуазель! — припечатала я, надеясь оставить последнее слово за собой.

Я нагнала своего проводника в капюшоне, и мы вышли со станции на старую мощеную улицу. Она казалась пустынной, абсолютно далекой от моих парижских мечтаний, но при этом был здесь и дух старины, поэтому, игнорируя холод и темноту, я старалась с оптимизмом смотреть в будущее. «Одна чашка горячего чая — и мне сразу станет лучше», — уверяла я себя. Наш путь пролегал мимо реки, вдоль которой выстроились скамейки и подстриженные деревья. Периодически реку пересекали нарядные мостики, ведущие незнамо куда на другую сторону. Я не могла вообразить, что когда-нибудь буду чувствовать себя здесь как дома. Будь у меня пес, я бы сказала ему, что теперь-то мы уж точно не в Канзасе. Мы завернули за угол и, к моему удивлению, вышли на улицу, застроенную деревянными домиками в духе Англии эпохи Тюдоров. Старый город походил на сказочную деревню, и я почти верила, что стены будут пряничными. Ни одного прямого угла. Маленькие слуховые окна, выглядывающие из-под остроконечных крыш-шляпок.

— Ici, — коротко объявил мой проводник. — Сюда.

Над головой мелькнула вывеска La Boulangerie et Pâtisserie de Compiègne[18], а на углу здания обнаружилась маленькая табличка с названием улицы — Рю-де-Пари[19]. Ох, как же я ругала себя за невежество!

— Comment? — Ману так медленно произнес это слово, будто наш разговор лишил его сил.

— Ничего, забудь… как это сказать? Peu importe?[20]

В ответ я получила нечто среднее между ворчанием и фырканьем. У Ману обнаружился ключ, и этим ключом он отпер стеклянную дверь в пекарню. При мысли о моих карьерных перспективах во Франции я невольно снова ощутила волнение. Первое, что бросилась в глаза, — напольная плитка с изысканным орнаментом, переливающаяся голубым и золотым с ярко-оранжевыми вкраплениями по центру. Простая, но функциональная стойка — поскольку день уже подошел к концу, она, естественно, пустовала. В просторном помещении хватало места для трех типично французских столиков со стульями, все у большого окна, выходящего на улицу.

Большое зеркало в стиле ар-нуво в позолоченной раме растянулось на всю стену от пола до потолка, визуально увеличивая пространство. Медовый свет бра тускло освещал комнату, и, когда мои глаза привыкли к темноте, я внезапно обнаружила перед собой крепкую женщину в черной юбке до колен и такого же цвета кардигане, крепко охватившем ее пышную грудь. Угрюмое лицо в обрамлении седых волос едва хранило отпечаток давно ушедшей доброты. Я невольно сделала шаг назад.

— Мадам Лейн, — произнесла она, и это не было ни вопросом, ни утверждением.

— Ммм, je suis[21] мадемуазель, если честно, — растерянно сообщила я.

Глубоко посаженные карие глаза мадам казались грозными, и это впечатление не сглаживал даже ее маленький рост.

— Venez, je vais vous montrer votre chambre[22].

Chambre… Ах да, моя комната! В ее устах это звучало так, будто речь шла о викторианском пансионе для благородных девиц (я вступаю в мою «Джейн Эйр»-эру!).

Сказав это, мадам Моро направилась в сторону открытой двери за стойкой и начала бесшумно взбираться по довольно крутой лестнице. Я обернулась поблагодарить Ману, но его уже и след простыл.

— Добро пожаловать во Францию, Эдит! — пробормотала я, берясь за ручку чемодана.

Карабкаясь вверх по лестнице следом за мадам Моро, я безуспешно пыталась удержать чемодан, которым то и дело задевала стены узкого прохода, и в конце концов решила нести его над головой. Лестница круто повернула на девяносто градусов, а затем совершенно неожиданно вывела в маленькую квартиру-студию. Пожалуй, слово «чердак» подошло бы куда больше для описания моего нового жилища. В ближнем конце вытянутой комнаты, напротив неразожженного камина, стояла кушетка, а по правую руку была кухня с электрической плиткой и раковиной, над которой примостилась крошечная полочка. Дальний конец комнаты весьма непрактично оккупировал большой дубовый шкаф, а полупрозрачный экран отделял, как я предположила, ванную комнату.

— Voilà, — сообщила мадам Моро, явно гордящаяся этими апартаментами.

Я потеряла дар речи, что она восприняла как свидетельство моего глубочайшего восхищения. Грубовато бросив «Bonne nuit!»[23] и наказав встать на работу к семи утра, она оставила меня, обомлевшую, в этом кукольном домике.

Я швырнула чемодан на кровать и сама рухнула следом. Ветер, забиваясь под карниз, свистел, и я невольно стала вслушиваться в другие незнакомые звуки: журчание старых труб, кошачий мяв на улице. Луна за маленьким квадратным окном казалась похожей на ноготь, прилипший к небу.

Телефон звякнул, уведомляя о новом сообщении, и это вывело меня из мини-комы. Папа, разумеется. Проверяет, добралась ли я до Франции в целости и сохранности. Я написала, что благополучно доехала и только что заселилась в очаровательную квартиру. Неизвестно почему, эта маленькая ложь придала мне сил подняться, распаковать вещи и предпринять попытку обустроиться в моих апартаментах. Мне было не привыкать по максимуму использовать крошечное пространство, и, хотя я надеялась, что в путешествии будет нечто большее и лучшее, мне удалось убедить себя, что великое начинается с малого.

Той ночью я спала неспокойно и проснулась от каких-то странных звуков, наполнявших все здание. «Наверное, балки скрипят», — подумала я и снова погрузилась в сны, яркие и тревожные. Как всегда, где-то рядом была мама, мы плыли на корабле и надеялись добраться куда-то. Потом я вдруг потеряла ее и весь остаток сна отчаянно пыталась отыскать, бегая по этажам. Проснулась я от собственных тихих всхлипов. Почти сразу же зазвонил будильник на телефоне, возвещая о начале моего первого утра во Франции. Было шесть часов, и я уже чуяла доносящийся снизу аромат свежего хлеба. Накануне вечером мне не пришло в голову спросить, как зовут пекаря и где он работает. Ну что ж, сегодня мой первый официальный рабочий день, а значит, скоро я узнаю все о том, как работает это заведение.

На чердаке — в студии, как я решила называть свою квартирку из романтических соображений, — было чертовски холодно. Если потрогать нос, можно было подумать, что я провела ночь на Северном полюсе; да и пальцы ног свидетельствовали в пользу этой теории. Вообще все конечности были на грани обморожения. Очевидно, что с концепцией теплоизоляции здесь никто не знаком. Я принялась разжигать огонь в камине, воспользовавшись вязанкой дров в стоящей рядом корзинке. Пятнадцать минут спустя, когда всю комнату наполнили клубы сизого дыма, от которого заслезились глаза, я признала свое поражение и ограничилась тем, что включила электрическую плитку — для обогрева и чтобы вскипятить воду для кофе. Натянув шерстяные колготки и красное клетчатое платье, я изображала бодрый утренний танец на холодном полу. Наверняка найдутся люди (и мой отец в их числе), которые заметят, что март — не лучший месяц для переезда за границу. Трудно с этим спорить, когда по спине марширует армия мурашек. Но мадам Моро очень настаивала на том, что помощник менеджера нужен ей срочно, и это заставляло задуматься: а что же стало с предыдущим сотрудником?

Без четверти семь я осторожно спустилась вниз по лестнице. Мадам Моро уже стояла за прилавком, раскладывая по плетеным корзинкам багеты, буханки и булочки всех форм и размеров. Запах стоял совершенно дурманящий. Теплый хлеб наполнял воздух сладковатым, сбивающим с ног ароматом; казалось, будто комната приняла меня в теплые сдобные объятия. У меня потекли слюнки. Поправив платье, я поприветствовала мадам Моро.

— Tiens[24], — вот и все, что она сказала, протянув мне темно-синий клетчатый фартук.

— Merci, — дружелюбно отозвалась я, игнорируя ее сухую манеру вести диалог.

— Мадам Моро, я хотела узнать, когда я смогу посмотреть кухню… ну знаете, печи, то самое место, где творится волшебство? — Я зачем-то развела руки и, растопырив пальцы, потрясла ими, как делают артисты в мюзиклах.

Взгляд, которым меня смерили, можно было охарактеризовать так: презрение, смешанное с изрядной долей раздражения.

— От вас не потгебуется спускаться вниз, никогда.

Ее внезапный ответ потряс меня до глубины души. Я знала, что мадам Моро немного говорит по-английски — это упоминалось в описании вакансии (в той части, где объяснялось, что Компьень весьма популярен у туристов). Но то, что она впервые произнесла на моем родном языке именно эту фразу, могло значить лишь одно: она хотела, чтобы я железно поняла ее. Спускаться вниз запрещено.

— Конечно, без проблем. Я просто подумала, было бы неплохо…

— Non! — отрезала она, впившись в меня темными глазами. От этого взгляда кровь стыла в жилах.

— Non, хорошо, я поняла, — насупилась я.

— Écoutez, Édith[25], — заговорила она, сменив гнев на примирительный тон, — ze Boulanger[26], он très[27] разборчив в том, кто входит в его кухню, hein?[28] Газве не лучше, чтоб вы упгавлялись с магазином, non? — и она покачала головой, как бы соглашаясь сама с собой.

К сожалению, французы не используют глухой межзубный звук «т», так что на протяжении всей ее речи я пыталась осознать тот факт, что вот это «Эди-и-и-и» было не чем иным, как моим именем.

— Édith, vous comprenez?[29]

— Извините? Ох, да, я поняла. Ворчливый пекарь, не беспокоить, — медленно проговорила я, параллельно записывая услышанное.

— Что есть это? — мадам Моро с удивлением посмотрела на блокнот у меня в руках.

— О, это для заметок. Понимаете, я люблю все записывать, чтобы, если что-то вдруг забудется, я могла посмотреть… эм, ну в блокнот.

Ее озадаченный вид сбивал с толку. Нет, серьезно, что надо этой старой ворчунье? Я ведь демонстрирую профессиональный подход!

— А еще я могу записывать сюда заказы, верно?

Услышав это, она усмехнулась, но как-то не неприятно, а немного озорно. От этого я начала нервничать еще больше.

— Ma pauvre[30], у вас не будет вгемени записывать. — Она хихикнула и продолжила раскладывать хлеб по корзинкам.

Трудно было вообразить, что маленькая пекарня в провинциальном городке будет ломиться от посетителей, но я решила оставить свои мысли при себе. В этот момент в дверях появился Ману, и выглядел он куда бодрее и опрятнее, чем накануне вечером. После серии взаимных bonjours он принялся грузить коробки с хлебом на маленький скутер, стоящий на улице. Растущая башня коробок, казалось, игнорировала всякие законы гравитации. Поймав мой любопытствующий взгляд, мадам Моро пояснила, что Ману отвечает за доставку свежей выпечки в местные отели и рестораны. Несмотря на старомодный интерьер, этот бизнес, похоже, был неплохо организован и процветал в достаточной мере, чтобы платить как минимум четырем сотрудникам.

Мадам Моро дала мне первое задание — заполнить витрину возле прилавка разнообразными, но крайне аппетитными мучными изделиями. Начала я с классических pains au chocolat[31] и круассанов, разместив их в больших корзинах, украшавших витрину. Два больших круглых открытых пирога, ярко-желтых, как солнце, положила на нижнюю полку, а рядом — tarte Tatin[32]. Средняя полка предназначалась для несладкой выпечки (croque-madame и croque-monsieur[33]), а также для пиццы, нарезанной квадратами. Ну а верхняя полка — для соблазнительных лакомств: эклеры со свежими сливками, фруктовые тарталетки, глазированные абрикосовым сиропом, ну и, конечно, маленькие печенья madeleines, похожие по форме на морские гребешки. Все это роскошество так и притягивало взгляд, и я вспомнила старую поговорку о том, что есть нужно глазами.

Ровно в семь утра мадам Моро перевернула табличку на двери на Ouvert[34]. К моему удивлению, у дверей уже стояло несколько человек, и она поприветствовала их с таким непринужденным обаянием, которого я в ней и не подозревала. Я приготовилась встретить своего первого французского покупателя, почти уверенная, что знаний основ мне хватит. Как же я ошибалась! Первый джентльмен, подошедший к стойке, проговорил заказ так быстро, что я разобрала только «Bonjour».

— Um, pardonnez-moi?[35] — вот и все, что я смогла выдавить в ответ, и прозвучало это крайне жалко даже для моих собственных ушей.

— Je prends deux croissants et une baguette, s’il vous plait[36], — повторил он, но напрасно: я оказалась совершенно не готова к скорости, с которой французы говорили на родном языке, к местному акценту, к разговорным словечкам. Именно тогда я впервые — и к сожалению, в присутствии толпы зрителей, — ощутила, что моя авантюра была ошибкой. Огромной. Хотелось выбежать из пекарни, уехать прочь и никогда не оглядываться.

Мадам Моро вмешалась и представила меня постоянным покупателям как «Эдит из Англии». В любой другой ситуации эта неточность стала бы поводом для патриотичной отповеди, но сейчас я тонула — а она бросила мне спасательный круг.

Мужчина, одетый в пальто и шляпу и потому похожий на персонажа детективного фильма, протянул мне ладонь и слегка приподнял шляпу.

— Очень приятно познакомиться с вами, Эдит, — в отличие от мадам Моро, он произнес мое имя правильно. Глаза у него были добрые и умные, и я ответила на приветствие благодарной улыбкой.

— Мсье Легран est un avocat[37], — пояснила мадам Моро.

— Avocat, avocat… — эхом откликнулась я, надеясь, что от повторения слова мне откроется смысл.

— Юрист, — услужливо подсказал он.

— О, ну конечно, я знала это, — откликнулась я с таким видом, будто участвую в интеллектуальном шоу.

Он сделал жест рукой на прощание (и это тоже выглядело очень элегантно) и отодвинулся влево, пропуская следующего покупателя — очередь уже вытянулась до самой двери. Вместо того, чтобы помогать продавать, я, казалось, только замедляла дело. В конце концов, мы с покупателями совместно пришли к выводу, что, пока мой французский не на уровне, лучшая тактика — просто показывать пальцем на то, что хочется купить. По большей части стало выходить довольно неплохо.

Все утро покупатели шли и шли в La Boulangerie et Pâtisserie de Compiègne. Кофе-машину мне пока не доверяли, но я быстро освоилась с кассовым аппаратом, который, к счастью, походил на простенький калькулятор. Наступило время обеда: мне сообщили, что с полудня до двух часов дня пекарня всегда закрыта. Немного старомодно, на мой взгляд, — но Ману подтвердил, что мадам Моро неукоснительно придерживается этой традиции. Сначала меня встревожила мысль, что два часа придется провести в одиночестве, в тесной квартирке на чердаке, но, поразмыслив, я пришла к выводу, что это даже идеально — будет время перекусить и малость вздремнуть. Многие блюда теперь казались мне безвкусными, и дома, в Ирландии, мой обед или ужин нередко сводился к пачке хлопьев. Правда, здесь у меня и хлопьев не было: в шкафчиках моей маленькой кухоньки царила пустота. Схватив пальто, я отправилась на поиски supermarché[38].

На улице стояла весна — один из тех ярких дней, когда можно ослепнуть, просто случайно задрав голову к небу. До этой минуты в городе я видела только то, что можно углядеть во время быстрой ночной прогулки от вокзала до пекарни: мощеные улицы, захлопнутые ставни и ничего более. Однако я и представить не могла, как потеплеет все внутри от вида города, залитого ярким дневным светом. Я словно перенеслась на съемочную площадку фильма со стереотипными французскими пейзажами и персонажами. Местные жители не носили береты, матроски и связки чеснока на шее, но от них так и веяло утонченностью, спокойным осознанием собственной важности. Женщины были одеты неброско, в наряды совсем не от-кутюр, и все-таки чувство стиля разительно отличало их от других европеек. А вот количество курящих, особенно среди подростков, вызывало беспокойство. Мне хотелось крикнуть девочкам с сигаретами: «Подумайте о своих зубах!» Но я смутно припомнила, каково это — быть такой юной, что ты кажешься себе совершенно неуязвимой — и оставила комментарии при себе.

Стремясь выглядеть не отстающей от моды (и не замерзнуть на холодном ветру), я подняла воротник кремового пальто и отправилась в путь. Улица, где располагалась наша пекарня, могла похвастаться и другими заведениями в истинно французском стиле. Традиционная crêperie[39] с таким же, как в пекарне, деревянным фасадом стояла на пересечении трех улиц, за ней примостилась tabac[40] (а честнее сказать, газетный киоск), а следом — salon de thé, то есть чайная. Глядя на все это великолепие, было легко вообразить, что французы только и делают, что утоляют аппетит то тут, то там. Однако, похоже, в обеденные часы закрывалась не только наша пекарня, но и все прочие заведения. Удивительно, насколько здесь другая культура! В Ирландии такое было немыслимо.

Я бродила по улицам, останавливаясь, чтобы полюбоваться картинкой как с открытки: несколько стариков играли в буль (или в петанк?) в прекрасном парке под названием Parc de Songeons[41]. Во всем чувствовалась какая-то томность: деревья покачивались на ветру, мужчины добродушно спорили о том, чей шар больше (или, может, ближе?..). Свернув за рекой направо, я попала в более современную часть города: пивные и ресторанчики ломились от посетителей, и те выплескивались наружу, сидели на верандах и просто за столиками под открытым небом, впитывая атмосферу. Меня будто швырнуло из прошлого в настоящее, перед глазами возникли офисы, банки, машины, и почему-то это ошеломило меня. Элегантные фасады из светлого камня с белыми ставнями щеголяли чувством собственной важности и казались кричаще совершенными. Я зашла в супермаркет Monoprix и совершенно потеряла голову от разнообразия фруктов и сыров — но увы, ими все и ограничивалось. Из приличного чая здесь был только «Английский завтрак», а найти молоко оказалось задачей со звездочкой, и в итоге я ушла без него.

Я вернулась на Рю-де-Пари, и мое внимание привлекла маленькая дверь в восточной части пекарни — судя по всему, она вела прямиком в подвальные помещения, где стояли печи. С торцевой стороны улица шла под уклон, поэтому, хотя основной вход был на уровне первого этажа и еще два этажа громоздилось сверху, если смотреть сбоку, обнаруживалось, что здание куда выше. Выкрашенная в темно-синий цвет дверь с декоративной латунной ручкой казалась старинной. Похоже, этим входом не пользовались, и я невольно начала задаваться вопросом, как же, черт возьми, продукты попадают вниз, а выпечка — наверх? Уж конечно, их не носят туда-сюда через помещение для посетителей!

Я украдкой оглядела переулок, прежде чем потянуться к ручке. Уверенная, что все заперто, я с удивлением почувствовала, что дверь легко поддается, и снова огляделась, не в силах избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Стоило чуть приоткрыть дверь, как вдруг она захлопнулась, будто сильный порыв ветра толкнул ее изнутри. После этого замок словно заклинило, и как я ни дергала ручку, дверь оставалась закрытой.

Вернувшись к себе на чердак, я разложила на тарелке закуски: крекеры, виноград и нарезанный камамбер, который пах как носки, видавшие худшие времена, — пришлось смириться и сказать себе, что, возможно, это блюдо из тех, которые сперва не переносишь, но со временем начинаешь любить. Все это я запила черным чаем, от которого во рту осталась странная горечь.

— Ну, хватит, пожалуй, — сказала я сама себе, прежде чем слить остатки жижи в раковину и вымыть свою единственную чашку.

Этажом ниже послышался какой-то шум, и я задумалась, там ли живет мадам Моро. Я не осмелилась поинтересоваться у нее накануне вечером, а сама хозяйка пекарни явно не из тех, кто любит рассказывать о себе больше необходимого. Я плюхнулась на софу, пытаясь привыкнуть к странному предмету, напоминавшему по форме сосиску и лежавшему в изголовье кровати — там, где полагалось быть подушке. Первые сутки, проведенные во Франции, казались вечностью. Так уж бывает, когда выходишь из зоны комфорта: время растягивается, подобно резинке, продлевая чувство дискомфорта, усиливая беспокойство, заставляя остро ощущать собственное одиночество. Ждала ли я, откликаясь на объявление, сварливую пожилую леди вместо начальницы и спичечный коробок вместо дома? Неужели я действительно думала, что незнакомая страна немедленно, как ластиком, сотрет полтора года болезненных воспоминаний? Неужели обманывала себя, полагая, что, погнавшись за мечтой о жизни в Париже, стану счастливой? Я не могла отделаться от мыслей о том, что была идиоткой и что разумнее уехать сейчас, чтобы не мучиться. Мешало сердце. Пусть Франция оказала мне холодный прием, пусть я действовала бестолково и поддалась детской прихоти — в сердце жила надежда, что за поворотом меня ждет удивительное чудо. А кто я такая, чтобы препятствовать чуду?

Остаток дня я была крайне сосредоточена. «Главное — пережить сегодняшний день», — подбадривала я себя, надеясь, что с каждым новым посетителем буду общаться все более уверенно. Конечно, к нам забредало довольно много туристов — в основном желающих пофотографировать изнутри причудливую boulangerie. Было приятно поговорить с кем-то на английском после долгих попыток изъясняться на ломаном французском вперемешку с импровизированным языком жестов. Я отнесла кофе и эклеры мужчине, сидевшему за столиком снаружи. Он держал на поводке симпатичного маленького терьера, и я захватила миску с водой для пса.

— Простите, я не ошибаюсь, у вас ирландский акцент?

— Верно. — Я воспользовалась случаем, чтоб перевести дыхание и глотнуть свежего воздуха. — А у вас определенно английский. Приехали на отдых?

— Живу здесь уже двадцать лет, — ответил мужчина. — А вы?

— О, ну… — Я втянула воздух сквозь зубы и покосилась на часы. — Где-то… двадцать четыре часа.

— А! В таком случае, добро пожаловать в Компьень. Я, кстати, Джефф, — он пожал мне руку, — а эту очаровательную малышку зовут Руби.

Я опустилась на корточки и коротко почесала Руби за ухом.

— Я переехал сюда из Бристоля, когда вышел на пенсию. Ну как пенсию — подрабатываю гидом на полставки, в основном для любителей военной истории, которые приезжают поглазеть на «Поляну Перемирия», — пояснил мужчина, с аппетитом уплетая эклер.

— Что за поляна… перемирия, вы сказали?

— Один из важнейших мемориальных памятников Франции, имеющий отношение сразу к двум мировым войнам, — Джефф мгновенно включил режим гида. — В конце Первой мировой Антанта и Германия подписали перемирие в Компьенском лесу, прямо в штабном вагоне. В 1940 году в том же вагоне Франция заключила мир с нацистской Германией: так Гитлер хотел еще сильнее унизить врага. Все это очень интересно, вам обязательно нужно увидеть мемориал, если планируете задержаться в этих краях, — он протянул мне свою визитную карточку. — Если не возражаете, у меня вопрос. А что привело вас в Компьень?

— Судьба, — ответила я, надеясь, что это правда.

Когда к вечеру небо потемнело и все жители Компьеня отправились по домам, неся под мышками багеты, явился Ману, чтобы помочь закрыть пекарню. Как и большинство подростков, он был немногословен, но между ним и мадам Моро явно царило молчаливое понимание. Ей не приходилось руководить его действиями, ибо Ману усердно следовал выверенному распорядку, который установился задолго до моего приезда. Что до меня, то мои ноги горели огнем из-за того, что целый день я провела стоя, но я бы ни за что не созналась, что мне нужен перерыв. По их отношению ко мне было ясно, что и Ману, и мадам Моро не ждут, что иностранка задержится здесь надолго — и, как бы мне это ни претило, я была склонна согласиться.

Мы с Ману принялись поднимать стулья на столы, чтобы я могла помыть выложенные яркой плиткой полы, в то время как мадам Моро пересчитывала кассу.

— Ça va?[42] — тихо спросил он, поднимая голову и обводя взглядом пекарню, как бы уточняя: вы хорошо осваиваетесь?

— Ça va, я полагаю, — я криво усмехнулась.

Его осторожный вопрос грозил расколоть твердый панцирь, за которым я безуспешно пыталась укрыться. Я потерла глаза, словно бы от усталости.

Быстро кивнув, он направился на кухню, налил себе большой стакан воды из-под крана и залпом осушил его.

— J’y vais[43]. — Он прихватил еще пару коробок и погрузил их на свою «Веспу», стоявшую снаружи.

Значит, он куда-то направляется, но куда именно? Я предположила, что это такой способ закончить наш глубокий, философский диалог.

— Он занимается доставками, то есть, я хотела сказать, livraisons, в такое позднее время? — спросила я у мадам Моро, которая заперла за Ману дверь. Часы как раз пробили восемь.

Вместо того, чтобы ответить на вопрос, как сделал бы нормальный человек, моя начальница предпочитала заставлять людей чувствовать себя идиотами.

— Non.

— Ага, поняла. Bien compris, как вы тут говорите. Не задавай бестолковых вопросов, иностранная дурочка, — пробормотала я, протирая стеклянные полки под прилавком, и тут она, точно призрак, возникла рядом со мной.

— Он отвозит еду в цегковь, мадемуазель Эдит, pour les gens SDF, Sans Domicile Fixe[44]. — Заметив мой непонимающий взгляд, она пояснила: — Для людей, котогым негде жить.

Снизойдя до этого раздраженного пояснения, она выключила свет и угрожающе пообещала, что мы увидимся завтра с утра.

— О, да, пап, люди здесь такие приветливые, и еще я очень поладила с владелицей, мадам Моро, — тем же вечером рассказывала я в телефонную трубку. Как ни странно, было приятно хотя бы на словах воплощать в жизнь мою французскую мечту. Получалось так хорошо, что я чуть сама не поверила.

После долгого рабочего дня я решила прогуляться по кварталу, подышать бодрящей вечерней прохладой. К тому же хотелось выйти из стен пекарни и хоть немного осмотреть окрестности. Улицы освещали элегантные фонари, изогнутые, подобно пастушьим посохам. В живописных улочках Компьеня, безусловно, таилось свое очарование, но я не могла не думать о том, как далеко я от дома и как я одинока. Вся эта затея следовать за своей мечтой оказалась далеко не такой, как я воображала. Где классные друзья, которых я повстречаю, где увлекательные приключения? Я посмотрела довольно много фильмов и имела представление о том, что сулит погоня за мечтой, — но никакого виденного на экране волшебства в реальности не ощущала. Было скучно, одиноко и немного страшновато. Все, что случилось с тех пор, как я приземлилась в аэропорту Шарль-де-Голль, только укрепляло меня в мысли, что приезд сюда был ошибкой.

Проходя мимо парикмахерской на оживленной Рю-Сольферино, я увидела фотографию модели с прической в стиле Одри Хепберн. Мои длинные, лишенные какой-либо формы волосы никто бы не назвал стильными, в то время как ее локоны воплощали собой чистый шик. Я рассеянно коснулась головы и задумалась, получится ли у меня сделать такую укладку.

— Ca vous irez bien[45], — услышала я мужской голос.

Я резко обернулась, но он прошел мимо. На мгновение мужчина обернулся, лукаво улыбнулся мне, но прежде чем я успела что-то сказать, скрылся за поворотом. Думаю, он имел в виду, что прическа мне бы пошла.

Может, в конечном итоге Компьень все же не был такой уж ошибкой?

Следующее утро началось практически так же, как и предыдущее: мадам Моро фасовала горячие багеты с хрустящей корочкой по корзинкам, я раскладывала золотистую слоеную выпечку на прилавке, а сладости — на стеклянной витрине, в то время как Ману упаковывал коробки с доставками. От незнакомой обстановки я все еще чувствовала себя странно, но не так, как накануне. По крайней мере, теперь я знала, чего ожидать, когда откроются двери и поток постоянных посетителей хлынет внутрь. Я наполнила корзинки теплыми pains au chocolat и миндальными круассанами, а на витрине поставила поднос с аппетитными éclairs au chocolat[46].

Мадам Моро по-прежнему общалась со мной крайне сдержанно, хотя с клиентами была любезна. Конечно, всего, что она говорила по-французски, я понять не могла, но и без того казалось очевидным, что для всех здесь она вроде добродушной соседки — всегда находчивая, готовая застать собеседника врасплох, способная по уровню интеллекта и остроумия соперничать с французскими философами. Тем острее я осознавала, насколько мы с ней разные. Я отчаянно старалась понравиться людям и тратила на это столько сил, что к концу оно явно того не стоило. А у этой сварливой леди окружающие разве что только с рук не ели!

Хорошо, что я уже переняла от клиентов парочку очаровательных выражений вроде «Je vous en prie», что буквально переводилось как «Прошу вас», но на деле использовалось скорее в значении «Не за что» или «Не стоит благодарности». Интересно, что, услышав одну и ту же фразу несколько раз в схожих ситуациях, можно было сделать вывод о ее содержании, не прибегая к помощи словаря. Мой акцент все еще был кошмарным: словно пара неуклюжих ботинок со стальными носами, он ковылял по моим попыткам изящно изъясняться — но покупатели, похоже, оценили мои усилия.

Перед закрытием на перерыв было объявлено, что на остаток дня мне дают выходной. Именно так разговаривала мадам Моро: не столько обращалась ко мне, сколько сообщала информацию в пространство. Очевидно, я провела целых два дня во Франции без надлежащих документов, и это было уже чересчур.

— Il faut aller à la préfecture pour chercher votre carte de séjour[47], — добавил Ману, видимо рассчитывая, что этой фразой прояснит ситуацию.

— Я должна пойти куда? Чтобы получить там мое… что? — я отчаянно морщилась, стараясь разобрать слова.

Мадам Моро взгромоздилась на табурет в кухне, впервые проявив хоть какие-то признаки возраста. Она выглядела уставшей и по тому, как она растирала запястья, было понятно, что они ноют от напряжения.

— Вид на жительство. Если вы намегены пговести во Фганции больше трех месяцев, он вам необходим.

Три месяца? Я сомневалась, что продержусь и три дня, но не возражать же против выходного. В конце концов, сложно ли заполнить парочку бумажек?

Большая ошибка!

Не меньше часа я потратила на поиски нужного здания (которое, как оказалось, можно было опознать по очень серым стенам и серым людям), прождала два часа в бесконечной очереди из иностранных студентов, иммигрантов и других усталых, потрепанных посетителей — и все это только чтобы узнать, что я могла заполнить все формы и подать документы онлайн. Администратор, любезная женщина, руки которой были увешаны браслетами, выдала мне тонну буклетов — чтобы их изготовить, вырубили, наверное, половину тропического леса. Остаток дня я провела в кафе, пытаясь разобраться в инструкциях — потребовался словарь и четыре чашки крепкого кофе. В итоге у меня получился примерно такой список:

Пьер Моро, 1920 год

Отработав целую неделю в пекарне, я решила порадовать себя. Поэтому, когда мы закрылись на обед, я схватила пальто и направилась прямиком в парикмахерскую. От вымощенной камнем Рю-де-Пари до современной и модной Рю-де-Сольферино было всего несколько минут ходьбы. Непривычная обстановка немного успокоила меня, и я поймала себя на том, что восхищаюсь нарядными витринами магазинов и стильными посетителями. Однако стоило переступить порог парикмахерской, как меня тут же швырнуло в другую эпоху. Интерьер в стиле ретро напоминал о пятидесятых своими пастельными тонами: розовый, персиковый, сливочный. Справа — мини-бар со стульями, которые будто бы украли из американской закусочной. Остальная часть салона была обставлена аналогичным образом: белые кожаные кресла и зеркала в розовых рамах. Я почти ожидала, что мне накрутят волосы на бигуди и повяжут на шею платочек в горошек. Очаровательная женщина с пергидрольным начесом, который уместно смотрелся бы на голове Мэрилин Монро подошла ко мне, и ее ярко-красные накладные ногти невольно заставили меня сделать шаг назад.

— Bonjour, Mademoiselle, — певуче поприветствовала она меня, улыбаясь алыми губами. — Une coupe, les couleurs ou le brushing?[51]

— Bonjour, я… я не уверена, — я замялась, но все же было приятно, что хоть кто-то заметил отсутствие у меня кольца и не записал меня в замужние исключительно по возрасту.

— Ah, vous êtes une Anglaise? Pas de problème — ma fille parle un peu anglaise[52], — сказала она и закричала пронзительнее банши: — Nicole! Viens ici![53]

Я вежливо улыбнулась и села в кресло, на которое указала хозяйка. Она выудила из своего багажа английского фразу: «Одну минуточку, пожалуйста» — произнесенную с самым очаровательным акцентом, который я когда-либо слышала.

Когда явилась Николь, у меня челюсть отвисла — никогда прежде я не видела ничего подобного. Черно-белое платье в горошек подчеркивало ее округлости, а на шее был аккуратно повязан красный шарф. Черные как смоль волосы собраны в простой конский хвост, из которого аккуратно выбивался один завиток. «Бетти Буп»[54], — подумала я.

— Привет, меня зовут Николь, — она протянула мне руку.

Я изо всех сил старалась скрыть потрясение, но не преуспела.

— Вы классно выглядите, — сказала я наконец. — Я из Ирландии, если что. Меня зовут Эдит, но, пожалуйста, зовите меня Эди, потому что все здесь произносят мое имя как «Эди-и-и-и» или даже «Эджи-и-и», и это невыносимо.

Я несла совершенную чушь, но Николь только улыбалась.

— Не думаю, что вам понравится и это, — усмехнулась она. — С ударением на «Э» люди начнут называть вас «Эдди», как мальчика!

Мы обе рассмеялись, и, впервые с тех пор как села в самолет, я почувствовала, что могу расслабиться.

— Как давно вы уже здесь? — спросила Николь, ловко приподняв мои волосы на макушке и обернув меня накидкой. На столике передо мной будто сама собой возникла чашка кофе, и я заметила в зеркале, как мать Николь подмигнула мне, прежде чем вернуться к своему клиенту.

— Целую неделю, — мрачно отозвалась я.

— О, и уже хотите изменить стиль? Вижу этому только одно объяснение: мужчина! — Николь надула губки.

— Нет-нет, никакого мужчины! Просто… мне нужно что-то изменить, понимаете?

Я не хотела вдаваться в путанные объяснения, почему оказалась во Франции, не имея толком никакого плана, но что-то в глазах Николь дало мне понять, что это и не потребуется.

— Кстати, у вас отличный английский, даже с легким лондонским акцентом, — добавила я.

— Спасибо, мне удалось пробиться в «Эразмус»[55]. Я была в Лондоне и там встретила моего будущего мужа Джонни, — она невольно улыбнулась. — Я изучала бизнес, он — историю, и вот теперь у нас есть наш маленький Максимиллиан, — она показала на фотографию малыша, торчащую у края зеркала из-под рамы.

— Очень милый, — сказала я и ничуть не соврала. Темно-русый чуб и ноль одежды, если не считать подгузник.

— Спасибо. Ему уже почти три, — она покачала головой. — Боже, время в самом деле летит, non?

Я кивнула в знак согласия.

— Вот почему я приехала во Францию работать в пекарне. Carpe diem![56]

— Только не говорите, что вы приехали на замену Марии в boulangerie на Рю-де-Пари?

— В точку.

— Ну, тогда мы позаботимся о вас как следует, — она положила руки мне на плечи.

— А что стало с Марией? — спросила я, ощутив внезапный прилив беспокойства.

— Точно не знаю… Только начала работать, а потом — хоп! — и след простыл.

Я с трудом сглотнула.

— Нисколько не удивлена, если мадам Моро оказала ей такой же теплый прием, как мне.

Николь тепло улыбнулась.

— Мадам Моро… она кажется жесткой, но душа у нее добрая. Это все годы, они сделали ее такой, — пояснила она.

Я решила воздержаться от суждений.

— Ну, а теперь поговорим о прическе! Что бы вы хотели сегодня, мадемуазель? — Николь включила профессиональный тон и прочесала мои локоны пальцами (что было чертовски приятно).

— Я вообще-то думала срезать все это и попробовать стрижку в стиле «сорванец», — храбро заявила я.

— Да-да, все, кто приезжает во Францию, хотят выглядеть как юные мальчишки и девчонки, а? Non, это не для вас, ma belle.

Этот ответ ошеломил меня: большинство ирландских парикмахеров согласились бы со мной на словах, но постригли по-своему. Единственное, чего они бы никогда не стали делать — открыто отговаривать клиента.

— Ну, что-то должно измениться кардинально, — сказала я, глотнув кофе. Пример Николь вдохновил меня не выражаться обтекаемо-вежливо, а сказать ровно то, что я думаю. — Хочу, чтобы у меня были такие волосы, с которыми мужчине захочется играть!

Я не удержалась от смеха, и Николь тоже расхохоталась. Однако возражать не стала и повела меня к раковине — мыть голову и менять всю мою личность с головы до кончиков пальцев.

Когда после обеда я вернулась в пекарню, мадам Моро едва удостоила взглядом мой новый образ. Мы с Николь остановились на многоступенчатом каре, кончавшемся чуть выше ключиц; пушистая челка, выбиваясь из-за ушей, щекотала мне ресницы. Я чувствовала себя совершенно новым человеком и, проходя на обратном пути мимо витрин, едва узнавала собственное отражение. Это была другая женщина: моложе, энергичнее и необъяснимо кокетливее. Мне казалось, что теперь я похожа на истинную француженку. Я даже заглянула в аптеку через дорогу и купила помаду цвета пожарной машины. Общение с Николь было как глоток свежего воздуха, и, к моей радости, она сама пригласила меня как-нибудь сходить в джаз-клуб — посмотреть на ее мужа Джонни, который был басистом в цыганском джаз-бэнде[57]. Удивительно, как быстро все переменилось и заиграло радостными красками. Я не могла вспомнить, когда в последний раз кто-нибудь приглашал меня куда-то в субботний вечер. Возможно, идея отправиться во Францию была не совсем безумной!

К прилавку подошел мсье Легран, и я, вооружившись новообретенной уверенностью в себе, поприветствовала его и попыталась угадать заказ.

— Une tarte au citron?[58]

— Justement, Mademoiselle Édith[59], — сказал он, положив шляпу на прилавок. — Я вижу, вы неплохо осваиваетесь? — он показал на мою новую прическу.

— Pas mal[60], — согласилась я, укладывая кусок пирога в коробочку. — Вот только бумажная волокита убивает.

Он вопросительно поднял брови.

— Carte de séjour, — пояснила я.

— Ах да, мы обожаем нашу склонность к бюрократии. Если вам вдруг понадобится помощь, обращайтесь, — он протянул мне визитную карточку.

— Merci, Monsieur Legrand, — сказала я, приняв ее, и сунула в карман фартука. — Обязательно позвоню, если понадобится вытащить меня из тюрьмы.

— Будем надеяться, до этого не дойдет, — улыбнулся он.

— Deux chocolats chauds et deux tranches de flan, Édeet, tout de suite[61], — сухо приказала мадам Моро, давая понять, что я слишком заболталась. Что ж, пришлось заправить за уши мою новую сексуальную челку и устремиться к званию лучшей serveuse[62] в Компьене.

Жизнь на Рю-де-Пари вошла в привычный ритм, и дни перестали ощущаться столь утомительно длинными. Всякий раз, совершая ошибку, я чувствовала, будто прохожу экстерном курс «для чайников», но на второй неделе мое самолюбие было уязвленным намного реже. К моему удивлению, выходные наступили довольно быстро, и мадам Моро сообщила, что на мой банковский счет переведена зарплата.

Отлично! Должно быть, мистер Ворчун из префектуры получил мое свидетельство о рождении! Я ожидала, что мне заявят, что все деньги были удержаны в счет жилья и выпечки, которую я подъедала, но мадам Моро удивила меня еще больше, присовокупив к зарплате мою долю чаевых.

— Pas mal, — вот и все, что она сказала. «Недурно».

Неприятно было сознавать, как много значит для меня ее одобрение. Однако знать об этом мадам Моро совсем не обязательно, поэтому я просто кивнула: «Je sais»[63] — и, кажется, заметила тень улыбки на ее лице, но, наверное, это была просто игра света, потому что верхние лампы хозяйка уже погасила, и разговор проходил в полутьме.

— À lundi[64], — попрощалась она.

Воскресенье уже маячило на горизонте: наконец-то я смогу побыть одна и не вскакивать с первыми петухами! Эта мысль заставила меня вспомнить о звуках, от которых я просыпалась каждую ночь с самого дня приезда. Набравшись смелости, я решила расспросить о них хозяйку.

— Мадам Моро, а что за звуки раздаются по ночам? Как будто что-то в доме скрипит или грохочет.

Ее лицо приняло привычное выражение легкого раздражения.

— Ce bâtiment est très vieux, Mademoiselle…[65] Все старые здания издают звуки, им ведь нужно дышать, non?

— Я так и подумала: старые стропила, балки и все такое! Ну или же вы каждую ночь выбираетесь на лестницу и отплясываете там риверданс[66]! — я сказала это очень быстро и с сильным дублинским акцентом, а она притворилась, что поняла, и одобрительно кивнула, прежде чем уйти к себе наверх.

— Вы как всегда очаровательны, мадам Моро, работать с вами — истинное удовольствие, — усмехнулась я, оставшись одна. Дома, где вежливость была сродни экстремальному виду спорта, меня бы расстроило такое обращение, но я постепенно привыкала, что здесь люди говорят тебе в лицо ровно то, что думают, не смущая себя условностями, — и сама начинала поступать так же.

Вернувшись к себе на чердак — я все больше проникалась любовью к своему маленькому жилищу, — я занялась приготовлениями к предстоящему вечеру. Включила старомодный радиоприемник, который стоял на полке высоко над плитой, и нашла станцию, где крутили американский джаз. Все как в старые добрые времена, когда я была с мамой: Элла Фицджеральд, Луи Армстронг и Голубоглазый Старина Фрэнк Синатра пели мне серенады, пока я принимала душ и влезала в никогда не подводившее меня маленькое черное платье. Конечно, хотелось бы иметь формы Николь — впрочем, если я продолжу налегать на выпечку, то очень скоро обзаведусь ими. Словно истинная француженка, я наслаждалась свежим багетом за ужином, а на завтрак брала себе круассан.

Преодолевая мощеные улицы на высоких каблуках, я пару раз чуть не убилась, потому что в дополнение ко всему от вечерней изморози камни стали скользкими. Я пробиралась по извилистым улочкам старого квартала, следуя указаниям Николь, и вскоре отыскала клуб. Снаружи он выглядел очень скромно: синие бархатные шторы на окнах и занавеска на входе из пластиковых бусин, какие часто встречаются в студенческих квартирках. Мерцала синим неоном вывеска Nostalgie, и это вполне соответствовало названию, которое я узнала от Николь. Я старалась вести себя так, будто нет ничего более тривиального, чем субботний вечер в компании друзей во французском баре, но все внутри сжималось от волнения. Стоило мне переступить порог и увидеть внимательный взгляд Николь и ее искреннюю улыбку, как я тут же расслабилась.

— Эй, Эди! — позвала она, перекрикивая музыку, и приветственно чмокнула меня в щеку. — Выглядишь ravissante[67]!

Кто был восхитителен, так это Николь — сияющая улыбкой, в красном платье без бретелек, расшитом черным жемчугом.

— Это место такое… — я запнулась.

— Petit?[68] — подхватила она. — Я знаю, не слишком впечатляет, но это единственный на весь город джаз-клуб, и бэнд Джонни прописался здесь.

Немного оглядевшись, я поняла, почему завсегдатаи оставались верны этому заведению. Непритязательное и в то же время уникальное, оно щеголяло абстрактными картинами на бордовых стенах. Чтобы было уютнее, столики плотно сдвинули, а свет давали маленькие свечки, вставленные в винные бутылки. Официант, весь в татуировках, носил на голове вызывающий кок. В «Ностальгии», чтобы соответствовать заведению, требовалось выделяться. Со сверстниками я всегда чувствовала себя немного не в своей тарелке — наверное, потому что много времени проводила дома с мамой за просмотром старых фильмов, слушая музыку из другой эпохи. Я знала, что замыкаться в этом маленьком мирке нездорово. Однако здесь, в окружении странных людей, я почувствовала себя на своем месте.

Николь заказала напитки — «Май Тай» для всех. Восхитительный темный ром согрел мне горло после холодной прогулки и позволил немного ослабнуть напряжению, которое я носила на коже, словно броню.

— Эди, позволь представить тебе мою сестру Кэти и ее подругу Сесиль, — сказала Николь, отклоняясь, чтобы мы могли расцеловаться с новыми знакомыми. — А это моя ирландская подруга Эдит.

Дружное «Bonsoir»[69] стянуло еще один слой брони с моих плеч. В отличие от мадам Моро, эти люди действительно были полны теплоты.

— Рассказывай, как там дела в la boulangerie?

— Ну что сказать, великодушие мадам Моро не знает границ. Сегодня, к примеру, она дала мне премию за то, что я стала лучшим работником месяца.

Николь озадаченно склонила голову: мои слова явно сбили ее с толку.

— Это был сарказм. Она по-прежнему игнорирует меня, а если вынуждена замечать мое присутствие, то ворчит. В общем, просто фантастика.

Николь расхохоталась.

— До чего ты забавная!

— Рада, что мои французские приключения хоть кого-то развлекают, — хмыкнула я.

С тех пор, как я позволяла себе разговаривать с кем-то вот так запросто, не ощущая за плечами горе, прошло не меньше полутора лет. На одно прекрасное мгновение я разрешила себе помечтать, что это мое место и мои люди.

— Ману — милый парень, хотя по большей части молчит, — продолжала я.

— Он умница! Ты ведь знаешь, после мадам Моро пекарня перейдет ему… — тут Николь осеклась и замолчала.

— Они родственники? — спросила я, не в силах вообразить, с чего своенравный подросток захочет целый день вкалывать на ворчливую старую леди.

— Не могу сказать наверняка. Он с самого детства помогает в пекарне… так давно это было — я уже и не упомню деталей. Знаю только, что он хочет… как это по-английски… пойти подмастерьем к пекарю. Возможно, даже станет следующим мсье Моро.

Мсье Моро? Это что-то новенькое.

— Так мадам Моро замужем? — ахнула я.

— О, нет-нет, это был ее отец… или дядя, может быть? Он уже умер.

— Ох! — я ощутила прилив симпатии и сочувствия к старой леди. — А кто пекарь? Я с ним не встречалась, и мадам Моро о нем почти не упоминала… сказала только, что под страхом смерти мне нельзя спускаться в подвал, к печам.

— Я могу спросить маму, если хочешь. Она выросла по соседству, так что, уверена, знает больше моего.

Тут на сцену вышли музыканты и принялись настраивать инструменты.

— Смотри, вон мой Джонни!

Николь помахала высокому мускулистому парню с темно-русыми волосами, зачесанными на одну сторону; другая половина головы была гладко выбрита. Одетый в длинные мешковатые брюки черного цвета с черными же подтяжками, он крутил гитару, словно в танце. Лидер группы представил музыкантов: Джонни на басу, Фрэнки на малом барабане, Лоран на скрипке и он сам, Стефан, на гитаре. Самая разномастная музыкальная группа из всех когда-либо виденных мной! Все с бакенбардами, с тонкими усиками, в нарядах, которые встретишь разве что в магазине винтажной одежды. Однако, когда они заиграли, все обрело смысл. Николь вскочила и изо всех сил захлопала в ладоши, а они вдарили незнакомую мне быструю мелодию, от которой буквально веяло кул-джазом. Я с удовольствием потягивала коктейль, чувствуя, что невольно начинаю притопывать ногой в такт.

— Нравится? — спросила Николь, перекрикивая толпу.

— Я в восторге!

Все было как в моих голливудских мечтах. Я посматривала на соседей, которые с воодушевлением болтали и источали флер сороковых и пятидесятых. Именно тогда я приметила одинокую фигуру: незнакомец прошел через занавеску из бусин и сел на первое попавшееся место за стойкой бара. Он был в темно-сером костюме, на шее — ослабленная удавка черного галстука. Слишком серьезный вид для того, кто пришел наслаждаться джазом. С другой стороны, и я, наверное, выглядела не лучше, когда мне было неуютно и одиноко. Со своего наблюдательного пункта я могла беззастенчиво пялиться, надежно скрытая стоящей между нами пальмой. Мужчина казался странно знакомым, и только когда он заговорил с барменом, я вспомнила: это тот самый парень, который сделал мне комплимент у витрины парикмахерской! Сердце пропустило несколько ударов. Его светлые волосы — не длинные и не слишком короткие — слегка вились на кончиках, и от этого он выглядел по-мальчишески. Брови сурово сдвинуты, а высокие скулы подчеркивали худощавое телосложение. Когда бармен принес напиток, парень кивнул в знак благодарности и вдруг посмотрел на меня через весь зал пронзительно-голубыми глазами. Этого хватило бы с лихвой, но он еще и улыбнулся, совершенно очаровательно, и на щеках появились маленькие ямочки.

Тут Николь толкнула меня локтем и спросила, на что это я там уставилась.

— Кто, я? Да ничего такого, просто наслаждаюсь видом!

— N’importe quoi[70]… я имею в виду, говори что хочешь, ma belle, а ты точно кого-то заприметила! Как львица добычу! Allez, давай, рассказывай, на кого ты положила глаз, — настаивала она.

Я почувствовала себя как школьница, которую поймали за тем, что она пялится на красивого мальчика.

— А, вижу, il est mignon, non? Симпатичный. Не хочешь пойти поболтать с ним? — как ни в чем не бывало предложила Николь.

— В смысле? Я даже не знаю, что ему сказать!

С таким же успехом она могла предложить мне раздеться догола прямо здесь, у всех на глазах. Немыслимо! Николь закатила глаза: моя нерешительность вызывала у нее досаду.

— Необязательно с ним разговаривать. Можешь просто пойти в туалет мимо него и посмотреть так, знаешь, по-особенному.

— Это как?

— Так, будто на самом деле хочешь сказать: «Приди и возьми меня!», — с придыханием заявила она и тут же рассмеялась.

Я задумалась. Я во Франции, начала новую жизнь, понемногу все приходит в норму, я счастлива и довольна собой, уложила волосы и накрасила губы красной помадой — так что терять? Сидеть сложа руки и ждать, что мужчина моей мечты свалится мне на голову, — это чересчур старомодно даже для меня.

— Ну хорошо, так и сделаю! — Я залпом выпила остатки коктейля, но «Май Тай» пошел не в то горло, и я закашлялась.

— Allez, прекрати нервничать, ты прекрасна, — Николь протянула мне салфетку. — А теперь иди и соблазни его!

— Будет исполнено!

Я пробиралась сквозь лабиринт столиков с таким видом, будто для меня это совершенно естественное дело. Когда я уже почти приблизилась к бару, объект моих наблюдений вдруг перестал улыбаться и впал в глубокую задумчивость, отчего я резко свернула операцию и отклонилась от курса вправо — где, оказывается, была мужская, а вовсе не женская уборная. Прячась в тени синих бархатных портьер в задней части клуба, я ухитрилась протиснуться к женскому туалету и нырнула в кабинку. Сердце бешено колотилось, будто я только что чудом избежала смерти.

— Да уж, это было весьма соблазнительно, — пробормотала я, надеясь, что никто не стал свидетелем моего позора. Прошло еще несколько минут, и наконец я решилась покинуть кабинку и подошла к раковинам.

— Ладно, может, в следующий раз, — безнадежно ободрила я собственное отражение, прежде чем подкрасить губы. Придется смириться с тем, что образ соблазнительной сирены мне не по плечу: я просто Эдит, старая добрая Эдит.

Я вернулась в зал, заполненный звуками джаза и запахом крепкого алкоголя. Покосившись на барную стойку, я с разочарованием осознала, что Голубоглазый Старина куда-то ушел. Конечно, я понимала, что это не должно меня волновать: мы не были знакомы, и велика вероятность, что он уже занят (кем-то более уверенным в себе, чем я, разумеется). И все же я почувствовала укол обиды оттого, что не смогу убедиться в этом лично.

Люди уже дошли до той кондиции, когда готовы танцевать где угодно, и, пробираясь через зал, я чуть не попала в своего рода ménage à trois[71] с парой, прилипшей друг к другу в медленном танце. Вот почему только в последний момент я увидела, что Николь болтает с каким-то мужчиной в сером костюме. Он посмотрел на меня, прохладно кивнул в знак приветствия — и на секунду сердце у меня остановилось, и весь мир вокруг тоже замер: это был тот самый незнакомец.

— О, Эдит, познакомься с Хьюго Чедвиком! Хьюго, это моя подруга Эдит, она из Ирландии, — защебетала Николь с таким невинным видом, что никто не заподозрил бы ее в лукавстве.

Я машинально протянула руку, забыв, что во Франции принято обмениваться поцелуями, а Хьюго встал одновременно со мной, чтобы как следует меня поприветствовать. В итоге я чуть не обменялась рукопожатием с его пахом, а он легонько клюнул меня в висок вместо щеки.

— Enchanté[72], — сказал он, великодушно не замечая мою оплошность.

Я не могла припомнить, чтобы кто-то прежде был «очарован» мной с первой минуты знакомства. Его глубокий голос отдавался эхом где-то внутри меня, по спине бежали мурашки. Мы уселись за стол, и воцарилось неловкое молчание.

— Хьюго только недавно приехал из Лондона, — сообщила Николь с видом матери, которая уговаривает ребенка воспользоваться свалившимся с неба шансом. Ее выразительный взгляд заставил меня очнуться и обеими руками ухватиться за протянутый спасательный круг.

— О, так вы не француз? Я подумала, что с таким именем… — я смешалась, поняв, что мой голос звучит как-то странно.

— Только наполовину. Мама у меня француженка, а отец из Англии, — ответил Хьюго с тем сдержанно-вежливым выражением, из-за которого сложно понять, нравишься ты собеседнику или он тебя просто терпит.

— C’est comme Johnny et moi![73] — вставила Николь, но, осознав, что ни я, ни Хьюго не слушаем ее, извинилась и отошла от столика, чтобы быть поближе к сцене.

Я ужасно нервничала, сердце билось часто-часто. Передо мной сидел привлекательный, судя по всему неглупый, чуждый национальных стереотипов парень, а я не могла придумать, что сказать. Я зависла на «Часто здесь бываете?» и только через некоторое время смогла придумать менее банальный вопрос.

— Что привело вас в Компьень?

Отлично, Эдит, нейтральный вопрос, такой вполне мог задать нормальный человек.

— О, знаете, всякое, — он неопределенно пожал плечами, но передвинулся на место Николь, чтобы сесть чуть ближе ко мне. Я сделала большой глоток «Май Тай».

— Любите джаз? — в свою очередь поинтересовался он.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он смешался и добавил:

— Извините, я давно так ни с кем не знакомился.

Я не могла поверить. Он нервничал! Странным образом это успокоило меня.

— Вообще-то, я действительно люблю джаз, — сообщила я. — Выросла на старых фильмах, поэтому в таких местах чувствую себя на седьмом небе.

Его лицо немного просветлело.

— О, это замечательно, потому что, будучи наполовину французом, я хотел бы пригласить вас потанцевать.

— А что по этому поводу думает ваша английская половина?

Мой бог, я флиртовала! Откуда это вообще взялось? Хьюго искоса посмотрел на меня и будто бы даже быстро окинул взглядом мою фигуру.

— Ничего из того, что я могу произнести вслух, — весело заявил он, прежде чем отпить из своего бокала.

Я захихикала, как глупая девчонка, и сделала вид, что меня страшно заинтересовало что-то на танцполе.

— Так что же? — он склонился к моему уху. — Хотите танцевать?

— Что, прямо здесь?

— Хотелось бы на танцполе. Сдается мне, именно для этого владельцы расставили столики по периметру.

Я рассмеялась. Его невозмутимая манера общаться просто обезоруживала.

— Итак, мы идем танцевать? — он встал и подал мне руку.

Неужели я, Эдит Лейн, намерена танцевать с этим великолепным парнем? Нет, здесь крылся какой-то подвох. Но он стоял и ждал, когда я приму его приглашение, и это было так, словно Рождество, Новый год и день рождения наступили разом, и я подумала: может быть, возможно, есть крошечный шанс, что именно так выглядит жизнь, если говоришь ей «да».

Стоило мне оказаться в объятиях Хьюго, и мы оба уже точно знали, как закончится этот вечер. Я могла бы свалить все на «Май Тай», на то что Джонни и бэнд заиграли Let’s Do It (Let’s Fall in Love)[74], но правда была в том, что внутри меня что-то менялось. Я не могла описать, что именно, но казалось, будто отходит старая кожа. Когда Хьюго пригласил меня танцевать и зазвучали слова песни про «пестики и тычинки», моя судьба была решена. Конечно, если б тем вечером мы остались сидеть за столом и болтать, то, наверное, в итоге просто разошлись бы по домам.

По виду я бы не сказала, что Хьюго хорош в танце: его английская сдержанность заставляла думать, что он будет скованным. Но когда мы начали двигаться, французские гены, вероятно, взяли верх, потому что он повел меня в танце легко и уверенно, будто делал это уже много раз. Мы почти не разговаривали — слова казались лишними, но на физическом уровне я чувствовала такое притяжение, что все мои внутренние барьеры стирались. После зажигательной Sing, Sing, Sing Бенни Гудмана мы наконец выдохлись и вернулись за столик. Хьюго заказал еще выпить.

— Где ты научилась так танцевать? — спросил он.

— Просто следовала твоему примеру, — выдохнула я, жалея, что не надела обувь поудобнее. Я растерла мизинец, на котором, наверное, уже появилась мозоль. Отпив из бокала, я подняла глаза и увидела, что Хьюго пристально рассматривает меня.

— Что такое? — спросила я.

— Ничего, — он отвел глаза и бессознательно потер ладонью затылок. — Или, вернее сказать, все сразу.

— Что?

— Не хочешь сбежать отсюда?

И тут за столик вернулись Николь, ее сестра и Джонни. Николь представила нас друг другу, и я была рада наконец познакомиться с ее мужем — но худшего момента нельзя было и придумать. Очевидно, эти двое обожали друг друга: он обхватывал ладонью ее шею сзади и всякий раз, стоило возникнуть паузе в разговоре, оставлял поцелуи на ее щеках. Сменив живую музыку, из колонок грянул кул-джаз — I Fall in Love Too Easily в исполнении Чеда Бейкера. Атмосфера пьянила, я наконец-то ощущала себя в кино, где исполняю главную роль. Картинно подмигнув Николь, я сообщила, что отойду в туалет, и она пошла со мной.

— Что думаешь? — спросила я. Внезапно до меня дошло, что я спрашиваю совета у едва знакомой девушки по поводу парня, которого мы только что встретили.

— Он очень красивый. А тебе-то самой он нравится?

— Чертовски очаровательный, — заявила я, чувствуя, что мои губы невольно расплываются в улыбке. — А когда мы танцевали, это было как… каждое прикосновение как волшебство.

Я не заметила, как закрыла глаза, вспоминая, а когда открыла их, увидела, что Николь ухмыляется.

— Он предложил пойти куда-нибудь еще, но, честно говоря, я вымотана, — я покосилась на часы. — Должно быть, потому что всю неделю вставала в несусветную рань.

— Почему бы не попросить его проводить тебя до дома? — оживленно предложила она, подкрашивая губы яркой помадой цвета спелых ягод.

— Даже не знаю! Может, потому что мы едва знакомы, а он, возможно, серийный убийца? — предположила я.

— Думаешь?

— Да нет, вряд ли, конечно, но…

— Слушай, ma belle, ты приехала во Францию, чтобы изменить свою жизнь, верно? Так почему бы в этот раз не последовать велению сердца? В конце концов, знаешь, не так уж страшно немного потерять голову!

— Ладно, ты права, — я прижала ладонь ко лбу. Это так утомительно — всегда быть рассудительной, предполагать худшее и ждать подвоха. Я подумать не могла, что скинуть старую кожу будет так трудно — и в то же время ощущала отчаянное желание выдохнуть, хоть на один вечер забыть о прошлом и о собственных принципах.

— У тебя ведь есть мой телефон, d’accord[75]? — спросила Николь, прерывая мои внутренние метания. — А теперь хватит думать и вперед!

— Итак, Эдит, ты так и не рассказала, что привело тебя в Компьень, — заметил Хьюго.

Мы шли вдоль берега реки. Острое удовольствие, которое я испытала, услышав свое имя из его уст, могло соперничать только со столь же острым осознанием собственного идиотизма — но я не могла ничего с собой поделать: его акцент приводил меня в восторг.

— Эм… канцелярская ошибка, — пошутила я, чувствуя, что мой английский проигрывает его королевскому произношению.

После жаркой душной «Ностальгии» прохладный ночной воздух приносил облегчение, но, когда Хьюго истинно рыцарским жестом предложил мне руку, у меня по коже побежали мурашки.

— Я всегда планировала однажды посетить Францию, — это прозвучало очень дипломатично, — но что до Компьеня, то это был… как бы выразиться…

— Неожиданный поворот судьбы? — предположил Хьюго, и я кивнула. Это определенно звучало лучше правды. — И чем ты здесь занимаешься?

— Я певица, — выпалила я, не успев толком подумать. Я и сама не знала, почему так сказала; знала только, что не хочу выглядеть жертвой кризиса среднего возраста, которая по собственной глупости работает в пекарне.

— Ого, правда? — спросил он, кажется, искренне впечатленный — настолько, что я передумала сознаваться. Кому навредит моя маленькая ложь? В конце концов, Николь права: я ведь не замуж за этого парня собралась!

— Ага. Ну то есть я подрабатываю в пекарне, пока не встала на ноги окончательно, но да, я певица.

— В каком жанре ты исполняешь песни? Ты пишешь их сама? — Хьюго принялся оживленно расспрашивать меня, не подозревая, как сильно мне приходится напрягать воображение и придумывать ответы на ходу.

— Джаз, в основном, — ответила я, стараясь, чтобы мои ответы были в равной степени расплывчатыми и беспечными.

— А, вот почему ты оказалась в «Ностальгии», — понял он.

— Ммм… ну а как насчет тебя? Ты сам так и не сказал, кем работаешь, — я попыталась перевести тему, чтобы выиграть для себя и своей нелепой выдумки немного времени.

— Эм, ну… я немного занимаюсь фотографией.

— Вау, звучит интересно! И что ты снимаешь? — на мгновение я представила, что он зарабатывает на жизнь голыми фотосессиями. Вот был бы номер!

— В основном уличные пейзажи, хотя, признаюсь, я не самый талантливый фотограф.

Пфф, скромный художник! Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Так вышло, что завтра утром я уезжаю в Париж, чтобы сделать серию снимков, — добавил Хьюго. У меня вырвался невольный вздох. — Что такое?

— Ничего, просто… Я так толком и не посмотрела Париж, была там проездом.

Я решила не упоминать, что, будучи идиоткой, перепутала адрес пекарни, в которую устраивалась на работу.

— У меня там квартира, так что если хочешь, приезжай…

Кто вообще говорит подобное вслух?! «Если тебе будет негде остановиться, у меня есть квартира в Париже». Я как будто телепортировалась в чужую жизнь и могла только надеяться, что это не кончится в полночь с боем часов.

Мы подошли к скамейке, с которой открывался прекрасный вид на мост Пон-Сольферино, огни которого отражались в водах реки Уазы. Было уже поздно и холодно, и все происходящее казалось сном, но мы оба, не сговариваясь, остановились и сели на скамейку, желая еще немного продлить этот вечер.

— Так ты живешь здесь, или… — мне не хотелось устраивать допрос, но было бы приятно прояснить для себя пару моментов.

— Уже нет. Я родился в Компьене, но мы переехали в Париж, когда мне было семь. Так забавно, — он кивнул на мост и поблескивающие ночными огнями здания, — по воспоминаниям они казались мне больше, чем на самом деле.

— С детскими воспоминаниями всегда так: на поверку оказывается, что половину ты выдумал.

— Что заставляет тебя так думать? — Хьюго повернулся ко мне, и на лице его мелькнула непроницаемая улыбка.

— О, ну… не знаю даже.

Я и правда не знала сама, почему так сказала. Долгое время я пыталась изгнать боль и горечь из собственной памяти, и теперь уже сложно сказать, что было на самом деле, а что я придумала, стараясь по-детски объяснить происходящее.

— Два человека могут по-разному запомнить одно и то же событие, — наконец сказала я.

Он снова перевел взгляд на воду, будто бы раздумывая над какой-то загадкой.

— Ты читала Пруста?

Я рассмеялась.

— Что такое? — непонимающе спросил Хьюго.

— Извини, просто… это такой неожиданный вопрос!

Теперь и он засмеялся следом. Это и вправду было дико — спрашивать такое у полупьяной незнакомки, которую ты только что встретил в баре под названием «Ностальгия». Он запустил руку в карман пиджака, достал потрепанный томик и протянул его мне.

— «По направлению к Свану», автор Марсель Пруст, — вслух прочитала я.

— Это первая книга цикла «В поисках утраченного времени». Мне кажется, тебе может понравиться. К тому же ты теперь живешь во Франции, а значит просто обязана начать читать Пруста… и не надо так смотреть, не я устанавливаю правила!

— И ты, конечно, совершенно случайно прихватил эту книгу сегодня в клуб — надо полагать, в качестве реквизита, — прокомментировала я, перелистывая страницы.

— Что тут скажешь? Люблю иметь при себя что-нибудь в мягкой обложке.

— Прежде я не встречала таких, как ты, — пробормотала я раньше, чем успела подумать, как это прозвучит.

— Надеюсь, это хорошо.

«Я тоже», — подумала я.

Я почувствовала, как наши пальцы соприкоснулись, и посмотрела ему прямо в глаза. Боже, как я хотела его поцеловать! Не знаю, может, это я потянулась вперед или планета качнулась на своей оси, но уже в следующее мгновение наши губы соединились. Его щетина слегка уколола меня, а рука нежно легла сзади на шею и притянула ближе — и все было точь-в-точь как в романтическом фильме. Ни звука, только легкий шелест ветра в ветвях над головой. Он целовал меня глубоко и очень нежно, и тепло его дыхания на моей коже пьянило. Меня унесло в неведомые дали, абсолютно и полностью, и я хотела, чтобы это никогда не кончалось.

Когда мы наконец остановились, у меня кружилась голова. Я понятия не имела, что сказать.

— Это было… — шепнул он.

— Да, — согласилась я.

Хьюго взял меня за руку, мы кое-как наскребли каждый по паре слов и постепенно даже обрели способность изъясняться полными предложениями. Но это уже было неважно. Все меркло по сравнению с тем, что мы только что пережили.

— И часто вы целуетесь со странными женщинами на парковых скамейках, мистер Чедвик?

— Насколько странными по шкале от одного до десяти?

Я кокетливо шлепнула его по руке, а он склонился, чтобы поцеловать меня за ухом. Боже, этот мужчина сводил меня с ума.

— Честно говоря, у меня есть строгое правило в отношении женщин, с которыми я целуюсь на скамейках после полуночи, — продолжил Хьюго.

— И какое же?

— Как бы там ни было, они обязаны спеть для меня.

О господи. Вот я и вляпалась. Когда Хьюго спросил, кем я работаю, и я захотела приукрасить правду, на ум пришла давно позабытая мечта. Да, когда-то я пела для мамы — но и только. А теперь в меня будто вселилось однажды изгнанное молодое «я» и решило воплотить в жизнь все несбывшиеся мечты.

— Я не могу, — занервничала я.

— Понимаю, неловко, наверное, выступать перед такой толпой, — он махнул рукой на семейство уток, которые, не замечая нас, плыли вниз по течению.

— Не могу, я… я стесняюсь… и к тому же, как петь без музыки!

Я пыталась откреститься от этой идеи, но чувствовала, что проиграю: Хьюго принялся покрывать мою шею поцелуями, а слух — нежными ободряющими заверениями. Не знаю, может, сработала выпивка, или волшебство звездной ночи, или дело было в нем — но в конце концов я подумала: почему нет? Скорее всего я больше никогда не увижу Хьюго, так что мешает мне воплотить в жизнь еще одну маленькую фантазию — пока не рассвело и чары не спали?

Сделав глубокий вдох и собравшись с духом, я закрыла глаза. Dream a Little Dream of Me, моя любимая песня. Я уже давно не пела, и что-то в тоне моего голоса удивило меня саму: он звучал глубже, богаче, эмоциональнее чем когда-либо прежде.

— Боже, ты так красиво поешь, — проговорил Хьюго чуть дрогнувшим голосом.

— В последний раз я пела эту песню для моей мамы, — сказала я. И добавила: — Она… она умерла.

Он ничего не ответил, лишь крепко обнял меня. Я не плакала, но позволила себе раствориться в его объятиях, и это было прекрасно. Еще никому здесь я не рассказывала о причинах внезапного переезда во Францию, и хотя момент, чтобы открыться, был максимально неподходящий (да и человек, наверное, тоже…) — это просто случилось.

— Ты в порядке? — ласково спросил Хьюго.

Я кивнула. В порядке настолько, насколько это вообще возможно.

— С годами легче не становится, правда? — проговорил он. Ответа не требовалось.

— Не знаю, кто я теперь… кем должна стать и как, — пожаловалась я. — Наверное, звучит как полная бессмыслица.

— О нет, я тебя очень хорошо понимаю. К несчастью. Я потерял брата.

— Ох, мне так жаль!

Я вскинула на него глаза, но Хьюго выглядел совершенно спокойным. Как и все мы, вынужденные продолжать жить эту жизнь после потери, он носил маску. Клуб, членскую карточку которого никто не хочет получить в подарок.

— Это было шесть лет назад, мне тогда было двадцать пять. Мы были не слишком близки, но все равно — смерть все меняет.

Он был прав. Все изменилось так сильно, что пришлось измениться и мне самой, чтобы вернуть себе, хотя бы частично, контроль над собственной жизнью.

Мечтала бы я остаться в его объятиях навсегда, но холод пробирал до костей, и очень хотелось выпить чего-нибудь горячего.

— Зайдешь ко мне на кофе?

— Это такой эвфемизм, или мы говорим буквально? Потому что я бы убил за чашку кофе, — серьезно заявил Хьюго.

Я снова шлепнула его по руке, не в силах скрыть улыбку.

— Такими темпами тебе повезет, если хотя бы кофе получишь!

— Что за подлое нападение! Полиция, я требую немедленно арестовать эту женщину! — крикнул он, обращаясь к парочке студентов, которые шли по мосту. Ему ответили смешками и насмешками по-французски, которых я, к счастью, не поняла.

Мы шли гораздо дольше, чем потребовалось бы на дорогу от моста до пекарни, потому что то и дело останавливались и принимались целоваться. Возле блинной, возле табачного ларька — мои руки пробирались под его пальто и меня окутывал жар его тела. Наконец, мы добрались до boulangerie.

— Вот мы и пришли, — сказала я, и это была реплика прямиком из кино. — На всякий случай имей в виду: мадам Моро, моя начальница, занимает квартиру подо мной, так что придется вести себя тихо… — я осеклась, увидев странное выражение на его лице. — В чем дело?

— Ты работаешь здесь, у мадам Моро?

— Да, а что, вы знакомы? На начальницу года она не тянет, но я потихоньку начинаю свыкаться с этим местом, да и жилье бесплатно, так что… — я улыбнулась, но Хьюго смотрел на меня по-прежнему как-то странно.

— Знаешь, я лучше пойду, — сказал он. — У меня встреча завтра в Париже рано утром… да и не хочется нарушать покой твоей начальницы.

— Оу, — мне не удалось скрыть охватившего меня разочарования, и я решила компенсировать это короткое междометие болтовней о мадам Моро. — Наверное, ты прав. Я здесь всего две недели, не стоит давать ей повод сомневаться в моих моральных устоях — или что там еще она может подумать, если я приведу домой мужчину…

Он улыбнулся, взял меня за руку и долго смотрел мне в лицо — так, словно не понимал, должен ли сказать что-то еще. Я приняла решение за нас обоих.

— Благодарю за книгу, мистер Чедвик. И за то, что проводили меня домой.

— Был рад наслаждаться вашим обществом, мисс Лейн, — ответил он, обхватив обе мои руки и нежно поцеловав каждую. — Надеюсь увидеть вас снова.

И снова этот пронзительный взгляд голубых глаз!

— Если вдруг тебя охватит непреодолимое желание купить багет, ты всегда знаешь, где меня найти, — улыбнулась я.

Хьюго притянул меня к себе и поцеловал так восхитительно, так крепко, что я опять почувствовала, будто пьяна.

— Спокойной ночи, Эдит, — сказал он на прощание.

— Спокойной ночи, Хьюго.

Все еще в легком оцепенении, я поднялась по старой скрипучей лестнице к себе наверх, повесила пальто и сбросила туфли, не в силах перестать глупо улыбаться. Не успела я зажечь лампу, как услышала странный звук: кто-то швырнул мелкий камешек в окно, выходящее на улицу. Я мигом пересекла комнату и увидела снаружи Хьюго, который как раз примерялся для нового броска.

— Ты что творишь! Сейчас весь дом перебудишь! — зашипела я.

— Но что за блеск я вижу на балконе![76] — воскликнул он.

— Хватит валять дурака, Ромео, не то меня уволят! — шикнула я, но не могла скрыть восторга от того, что он стоит там внизу и ведет себя как романтический идиот.

— Я просто хотел уточнить, — он понизил голос, — не хочешь поужинать со мной, когда я в следующий раз буду в Компьене?

— Это было бы чудесно, — шепнула я в ответ.

— Заметано! Значит, свидание, — удовлетворенно заключил Хьюго.

— Свидание, — эхом повторила я скорее для себя самой. Мне все еще не верилось, что это происходит.

— Bonne nuit[77], Эдит.

Я молча махнула рукой и послала ему вдогонку воздушный поцелуй, а он притворился, что поймал его, прижал к сердцу и рухнул навзничь, как подстреленный. Потом вскочил и направился вниз по улице, насвистывая мелодию, и мне показалось, что это была Dream a Little Dream of Me.

Моя мать долго болела. С тех пор как в юности у нее диагностировали муковисцидоз, она знала, что ее время ограничено. «Шестьдесят пять роз» — вот, как я называла ее болезнь, когда была маленькой. Но диагноз не стал для нее смертным приговором, наоборот: мама была полна решимости жить полной жизнью, не тратить даром ни один из отпущенных ей дней. Она много лежала по больницам из-за инфекций и разных осложнений, и мы изо всех сил старались скрасить для нее это время. Они с отцом были вместе еще со школьной скамьи. Мама часто вспоминала, как поняла, что перед ней ее единственный: она рассказала ему о своей болезни, а он ответил, что раз так, то им нужно поторопиться и прожить жизнь, полную общих воспоминаний, вдвое быстрее.

— Если хочешь понять, мужчина перед тобой или мальчик — скажи ему, что неизлечимо больна, — говорила мама.

Вот почему они родили меня так рано — маме едва исполнилось двадцать. Отец был годом старше и только получил место шеф-кондитера в одном из лучших кафе Дублина. Когда маме стало хуже, он завязал с карьерой в кулинарии и устроился работать таксистом: смены такие же долгие, но более гибкий график. В среднем люди с муковисцидозом доживают до сорока лет, так что каждый год сверх этих четырех десятков был особенно ценным. И мама, и папа дали мне понять, что я не обязана оставаться жить с ними. «Я могу нанять сиделку», — настаивал отец. Но я была их единственным ребенком. Мы всегда были втроем. Втроем против целого мира. И я не могла бросить их в то время, когда во мне сильнее всего нуждались. С папиной помощью я переоборудовала гараж в маленькую квартиру-студию, и у меня даже был свой отдельный вход. Мы неплохо справлялись, и, несмотря на протесты родителей, я знала, что они рады моему присутствию.

Теперь, окидывая взглядом те годы, я с запозданием осознавала, почему они хотели, чтобы я жила своей жизнью. Есть вещи, которые лучше делать, пока ты молод, безрассуден и не боишься неудач. В молодости полагается строить карьеру, знакомиться с будущим мужем, выцарапывать себе место в этом мире. Все это было мне недоступно, но я ничуть не жалела о своем выборе: я провела эти годы с мамой, смеясь, плача, пересматривая старые фильмы и набивая рот шоколадными конфетами. Она редко выбиралась на улицу из-за риска подхватить инфекцию, поэтому мы создали наш собственный маленький мир за закрытыми дверями.

Я так долго избегала большого страшного мира, и вот теперь мне предстояло обратить время вспять. Я была полна решимости наверстать опыт студенческих лет, хотя мне уже минуло тридцать.

Я проснулась от звона церковных колоколов и поняла, что впервые с самого своего приезда во Францию проспала беспробудно всю ночь. Потянувшись за телефоном, я обнаружила, что на часах уже половина десятого, и, хотя меня мучило легкое похмелье, я чувствовала себя отдохнувшей. Потом я вспомнила про Хьюго и не смогла сдержать улыбку, перебирая в памяти события прошлого вечера. Уже под душем, начав что-то напевать, я припомнила, как пела для него.

— О боже! — вскрикнула я, зажав рот рукой.

Пришлось сунуть голову под лейку, чтобы немного прийти в себя; вода стекала по спине, произвольно меняя напор. Мне стало смешно, потому что все произошедшее накануне казалось нереальным — особенно то, что рассказ о маме как будто бы даже подкрепил нашу близость, а не оттолкнул его.

— Хьюго, — шепнула я, желая еще раз ощутить на губах его имя.

Мой последний парень Барри был почтальоном. Мама шутила, что я познакомлюсь с мужчиной, только если он сам постучит в дверь нашего дома — и, как ни странно, однажды это случилось. Он казался беззаботным и изо всех сил старался рассмешить меня. Когда Барри пригласил меня на свидание, я не ощутила порхания бабочек в животе — скорее приступ прагматичного смирения. Мне казалось, что шансы встретить другого невелики, так что стоит попробовать. Я старалась игнорировать, что испытываю к нему в лучшем случае легкую симпатию, я действительно хотела влюбиться, выйти за него замуж, возможно, даже родить ребенка. Это было бы… ну, можно сказать, весьма удобно. Но пока я сражалась с чувством вины из-за того, что не могу полюбить его, Барри пользовался мной — и я даже не замечала этого. Почти каждую ночь я проводила у него дома и, сама не зная как, превратилась в домработницу. Я постоянно готовила, убиралась, заботилась о нем и к тому же продолжала ухаживать за мамой. В конце концов это стало невыносимо. Последней каплей была истерика, которую Барри закатил мне из-за того, что я не купила цветы на День матери для его мамы.

«Повзрослей уже, Барри!» — крикнула я, в последний раз хлопнув дверью его квартиры. Я думала, что буду грустить, но испытала лишь облегчение. Моя мама, узнав, что мы расстались, только улыбнулась и похлопала меня по руке:

— Когда это будет тот самый — ты сразу поймешь, — вот и все, что она сказала.

Завернувшись в полотенце, я на цыпочках добралась по холодному паркету до кровати, где мигал принявший сообщение телефон. Николь приглашала меня на воскресный обед в дом ее матери. Она не могла выбрать лучший момент, чтоб протянуть мне руку дружбы: от мыслей о доме я отчаянно захотела почувствовать себя частью чьей-нибудь семьи.

Я услышала мадам Моро внизу: должно быть, она вернулась с воскресной мессы. Мелькнула мысль: не одиноко ли ей? Пригласил ли ее кто-нибудь на воскресный обед? Однако я выбросила все это из головы. В конце концов, мы увидимся снова уже завтра утром.

Надев джинсы, балетки и безразмерный кардиган, я отправилась на поиски дома Николь. Он был недалеко от центра, и, хотя улицы Компьеня вились причудливым лабиринтом, я легко отыскала нужное здание. Казалось, все дома на Рю-Сен-Антуан имеют свой неповторимый характер и стиль. Дом матери Николь щеголял изогнутой крышей, под которой виднелось небольшое окошко мансарды; расширяясь книзу, крыша охватывала окна второго этажа. За железными воротами начиналась посыпанная гравием, обсаженная с двух сторон кустами дорожка, которая вела к ступеням крыльца и парадной двери, выкрашенной в весенне-зеленый цвет, со стеклянными панелями по бокам.

— Bonjour, bonjour! — мадам Дюбуа обняла меня, расцеловала, как лучшую подругу, и настояла, чтобы я называла ее просто Жаклин. Она была воплощенный гламур: леопардовая блузка и юбка в тон.

Пригласив меня в дом, Жаклин забрала мои пальто и сумку и собралась повесить в гардероб под лестницей — но внутри оказался маленький монстр, смертельно ее напугавший.

— Maxi, mais qu’est ce que tu fous là-dedans[78], — она погрозила ему пальцем, но ребенок радостно проигнорировал все замечания.

Маленький сын Николь побежал по паркету прямиком ко мне и резко остановился. Потом вытащил из кармана игрушечный пистолет, тщательно прицелился и «выстрелил» мне в живот. Мне ничего не оставалось, кроме как подыграть: изобразив на лице страшную боль, я согнулась пополам. Максимилиан громко рассмеялся, протянул крохотную ручку, помогая мне встать, и я поняла, что прошла тест.

— Max, essaie de ne pas tirer sur nos amis, s’il te plait[79], — попросила Николь, выходя в прихожую.

Она тепло обняла меня, а потом повела в кухню — огромное помещение, занимавшее всю заднюю часть дома и выходившее окнами в сад. В центре стоял гигантский стол с бесчисленными стульями, а в углу на старинной плите громоздились кастрюли и сковородки. Это было что-то старомодное, винтажное и в то же время — с оттенком шика, не подвластное времени вовсе. Тут я столкнулась с Джонни: он зашел со стороны сада, где только что нарвал свежего розмарина.

— Ты как, Эди? Рад снова видеть тебя, — он поцеловал меня в щеку. Было странно исполнять la bise[80] с англичанином, но, как говорится, в чужой монастырь (или, в моем случае, в Компьень) не суются со своим уставом.

— Как голова, не болит? — поддразнил меня Джонни, но Николь ткнула его локтем, заставляя замолчать.

Мы ели жареного цыпленка с лимоном и розмарином, а на гарнир был картофель с чесноком. Я принесла десерт (малиновый тарт с английским кремом), но отказалась от вина, заявив, что мне завтра вставать в шесть утра и нужна ясная голова. Я знала, что Николь очень хочется спросить меня про Хьюго, но, поскольку она чувствовала, что я не жажду обсуждать это при всех, речь пошла о пекарне. Похоже, мадам Моро и Жаклин были хорошо знакомы.

— Geneviève Moreau? Je la connais depuis des années[81], — так начала Жаклин, и Николь приготовилась переводить на случай, если я чего-то не пойму.

— Мсье Моро, отец Женевьев, умер в конце шестидесятых, и с тех пор она сама управляет пекарней, — перевела Николь, покачивая Макса на коленях, пока он разыгрывал какую-то баталию между солдатиками и остатками малины на столе. — Ей, должно быть, уже лет восемьдесят.

— Черт подери, восемьдесят?! Да она бегает по пекарне как заведенная! — ахнула я. Николь перевела матери мой шокированный возглас.

Имя, признаться, тоже удивляло. Женевьев — звучит слишком нежно для женщины, которая каждое утро одаривает меня хмурым взглядом вместо приветствия.

— По словам мамы, у нее была тяжелая жизнь. Моя бабушка когда-то говорила, что во время войны мсье Моро пару раз ввязывался в стычки с оккупантами.

Все это переворачивало мои представления с ног на голову. Я видела лишь сварливую старую леди, которая не тратила времени на бессмысленные расшаркивания. Теперь же сквозь эти черты проступал и другой образ — юной девушки, которая вместе с отцом прошла войну, выдержала тяжелые годы оккупации и все-таки сумела сохранить семейное наследие.

— А кто же стал пекарем после смерти мсье Моро? — спросила я. — Меня так и не пускают в подвал!

Честно говоря, это недоверие казалось обидным.

— Je ne sais pas[82], — призналась Жаклин.

— Это так странно: я уже две недели работаю и ни разу не видела, чтобы кто-то заходил в подвал или выходил оттуда. Если только у них там не стоит мельница, совершенно неясно, как они доставляют туда хотя бы муку!

Джонни поставил на стол большой кофейник и стеклянную банку с бискотти. Хотя я уже готова была лопнуть, все равно не смогла устоять и съела парочку золотистых печений, пахнущих миндалем.

— Мистика, — хмыкнул Джонни. — Пекарня с привидениями, куда никто не заходит и не выходит, у-у-у-у-у! — он рассмеялся, глядя, как Макс изображает привидение (не столько страшное, сколько симпатичное).

— Нет, я серьезно! — не унималась я. — Я спускаюсь вниз поутру, а выпечка уже там: мадам Моро раскладывает хлеб на прилавке, а Ману пакует доставки. Ни следа пекаря. Наверное, они просто поднимают готовые изделия из кухни, но зачем эта секретность, почему не позволить мне спуститься вниз? Ради бога, я же помощник менеджера!

— Помощник менеджега? — с сильным акцентом повторила Жаклин, и я невольно улыбнулась.

— Это просто название должности. Думаю, выход на пенсию у мадам Моро не за горами: даже если ей страшно отпустить вожжи, артрит все равно не даст ей управлять пекарней в одиночку безо всякой помощи.

— Мама говорит, что ты, должно быть, нравишься мадам Моро. Мария, девушка, которая работала до тебя, продержалась всего два дня.

Я знала, что эта фраза призвана приободрить меня, но снова ощутила беспокойство. Что же не так было с этой Марией?

— Я знаю, что делать! Мы организуем круглосуточное наблюдение за пекарней, и, может быть, нам удастся поймать преступников за руку! Кто знает, вдруг они там деньги отмывают или варят какую-то дрянь? — пошутил Джонни.

— Смейся-смейся! Что, если я докопаюсь до истины и мы узнаем, что у них там… я не знаю, Секретное Общество Теста, — я тоже рассмеялась.

Когда вечер вступил в свои права, я неохотно засобиралась домой.

— Merci pour tout[83], — сказала я Жаклин и тепло расцеловалась с ней.

— Je t’en prie, chérie[84]. — Она отмахнулась, будто речь шла о пустяке.

Макс заснул на маленькой кушетке у камина, и Николь не хотела будить его, пока не придет время возвращаться домой. Они с Джонни жили в квартире рядом с университетом, откуда было рукой подать как до дома Жаклин, так и до салона красоты.

— Джонни, я провожу Эдит, а ты пока помой посуду, d’accord?[85] — она нежно улыбнулась мужу.

— Видишь, с чем мне приходится иметь дело, Эдит? — пожаловался Джонни, одновременно целуя меня на прощание. — Я у них тут как английский раб на французских галерах: готовлю, убираю… рассказал бы про все остальное, да боюсь вогнать тебя в краску!

Николь кинула в него кухонным полотенцем, но Джонни не унимался.

— Увидимся в «Ностальгии» на следующей неделе, да? — спросил он.

— О, я с удовольствием! Вы потрясающие, мне очень понравилось, — искренне сказала я. — А кто этот Джанго, о котором вы все время говорили? Это его композиции вы исполняли?

— Боже, ты шутишь? — недоверчиво спросил Джонни. — Ты в самом деле не знаешь, кто такой Джанго Рейнхардт?

Я пожала плечами («по-французски», как выучилась у местных), и он попросил меня задержаться на пять минут. Вернулся с виниловой пластинкой из своей коллекции.

— Джанго Рейнхардт — король цыганского джаза, — сообщил Джонни, все еще шокированный моим обывательским невежеством. — Вот, возьми, послушай, и мы сделаем вид, что этого разговора никогда не было.

— Не у всех дома стоит виниловый проигрыватель, Джонни, — напомнила Николь.

— Да, логично… Ну, хоть онлайн послушай! Хотя, конечно, цифровой звук это совсем не то…

— Обязательно послушаю, — пообещала я.

Начал моросить мелкий дождик, и я сказала Николь, что ей незачем провожать меня.

— Но я хотела послушать про Хьюго!

— Это подождет. В конце концов, ничего толком и не было… ну или было все сразу, — призналась я.

— Ладно, встретимся завтра после работы, выпьем по стаканчику, и ты мне все расскажешь, хорошо?

— Все до последнего слова, обещаю.

Хьюго Чедвик

В понедельник я проснулась, как обычно, в шесть утра. Распахнув ставни, я то и дело выглядывала на улицу, с зубной щеткой во рту или с расческой в руке: я рассчитывала углядеть что-нибудь, что даст мне ключ к пониманию тайны подвала. Но все было тихо, ни малейшего движения. Если я хочу застать пекаря входящим в подвал через боковую дверцу, придется встать намного раньше. Я отказалась от завтрака и уже в половине седьмого спустилась вниз — но мадам Моро, должно быть, вставала в совершенно немыслимое время, потому что она уже была там и, как обычно, раскладывала хлеб по корзинам. Ману еще не приехал, но все доставки уже были упакованы. Как ей это удается? В ее-то годы?

— Bonjour, Madame Moreau, — сказала я, и она вздрогнула от неожиданности.

— Bonjour, Édith.

Мне показалось, что она выглядит уставшей, и я предложила приготовить ей кофе, пока мы еще не открылись. Это, казалось, застало мадам Моро врасплох, и, хотя она отказалась, я почувствовала, что это предложение неуловимо изменило что-то между нами. Я спокойно занялась своей обычной утренней работой и открыла дверь Ману, когда он приехал. На улице лило как из ведра, и я искренне сочувствовала парню: ему придется взгромоздиться на скутер и развозить хлеб по адресам. Без особых церемоний Ману накрыл коробки куском брезента и укатил.

— Он хороший парень, верно? — спросила я мадам Моро. — Il est bien.

— Il travaille bien, oui[88], — согласилась она, но больше не добавила ни слова.

— Il habite près d’ici?[89] — не унималась я, ожидая, что она расскажет, живет ли он в этом районе, или, может, его семья отсюда, как получилось, что он устроился на работу в пекарню.

— En haut[90], — она дернула вверх подбородком.

— Он живет вместе с вами? — недоверчиво переспросила я, и это была ошибка.

Вместо ответа она проворчала, чтобы я возвращалась к работе, сопроводив реплику соответствующим жестом. Одновременно с этим в пекарню ввалились первые утренние покупатели, и времени на размышления и разговоры не осталось.

Работа в пекарне пробуждала детские воспоминания. Когда отец перестал работать шефом-кондитером, наша домашняя кухня превратилась в площадку для его творческого самовыражения. Он угощал нас с мамой легкими воздушными профитролями, политыми сливками или покрытыми шоколадной глазурью, или тортами из темного шоколада с ореховой корочкой. Я больше всего любила пироги и поднаторела сама, помогая ему, — даже испекла пряный морковный пирог. Он всегда повторял, что выбор ингредиентов многое может сказать о пекаре. Стоит ли говорить, что мне хотелось познакомиться с нашим нынешним пекарем, чьи восхитительные хлеба и греховно-сладкая выпечка пробудили мой аппетит? Но его личность оставалась окутана тайной и была надежно скрыта стенами подвала мадам Моро.

На то, чтобы поближе познакомиться с его продукцией, я решила потратить обеденные часы. Я сказала мадам Моро, что мне бы хотелось детально разобраться в сортах хлеба, который мы продаем, на что она лишь пожала плечами. Оставшись одна, я включила на телефоне Джанго Рейнхардта, которого так рекомендовал Джонни. С первых гитарных аккордов я буквально влюбилась в цыганский джаз и вскоре поймала себя на том, что, перебирая буханки, покачиваюсь в ритм музыке. Я пропустила знакомство с багетами и традиционными pain de campagne[91] и pain complet[92], взяла более необычную на вид буханку и ощутила, что от аромата свежего хрустящего хлеба у меня потекли слюнки. Надпись гласила «pain au levain»[93]. Я села за столик у окна и, взяв хлебную доску и нож, отрезала первый ломоть. Судя по острому привкусу, это был хлеб на закваске. Я вспомнила, как отец когда-то готовил закваску и оставлял ее бродить на ночь. Мне нравилось наблюдать, как она преображается и оживает.

— Видишь пузырьки, Эди? — спрашивал папа. — Это значит, что в нашей закваске поселились дикие дрожжи, попавшие туда из воздуха и из муки. Они съедают содержащиеся в муке сахара и повышают кислотность смеси, предотвращая размножение других, вредных микробов.

Это походило на самый настоящий кулинарный эксперимент. Когда закваска начинает пениться и бродить, ее можно использовать для приготовления хлеба. Мама настаивала, чтобы папа хранил свои «эксперименты» в кладовке — слишком резкий запах. Отец же выпекал буханки вкусного хлеба (и это во многом компенсировало необходимость мириться с неприятным запахом), но всегда оставлял немного закваски, доливая в нее воды и досыпая муки, чтобы процесс брожения не останавливался. Он рассказывал, что у некоторых пекарей «материнская» закваска живет до ста лет. Мне всегда казалось странным, что нужно выращивать бактерии, чтобы получить нечто съедобное — но сейчас, распробовав легкий воздушный хлеб, я в полной мере оценила эту традицию. Интересно, сколько лет закваске, на которой пекся этот хлеб? Кто замесил ее впервые?

Затем я попробовала круглый pain aux raisins[94]. Я машинально постучала по коржу и услышала удивительно глубокий звук, какой мог получиться только если у хлеба очень толстая корочка. Хлеб хрустел и таял во рту, а сладкие набухшие изюмины придавали ему пикантный вкус. Запив ломоть большим стаканом молока, я с жадным нетерпением перешла к pain aux noix, ореховому хлебу, сделанному из цельнозерновой муки. Во Франции грецкий орех считался королем орехов, поэтому они называли хлеб «ореховым», без уточнений, будто никаких других достойных поедания орехов не существовало. Этот хлеб стал моим фаворитом благодаря правильному балансу кислотности и хрустящим орехам, которые часто попадались цельными (то есть их добавили уже после того, как замесили тесто). Хлеб был влажный и немного темнее других, и я с удовольствием умяла бы всю буханку. Разумеется, как настоящая ирландка, каждый ломоть хлеба я смазывала сливочным маслом. К тому времени, как я добралась до pain bis, ржаного хлеба, мое уважение к пекарю-затворнику вознеслось до небес. Хоть я и не была экспертом, вкус и текстура хлеба подтверждали мое предположение: все это пекли в настоящих дровяных печах. Я отодвинулась от стола и окинула взглядом дальний угол магазина. Двусторонняя дверь вела в небольшую подсобную кухню: там были раковина, стол, на котором готовили тартинки и сэндвичи, и маленький электрический chauffe grille, чтобы сразу поджаривать их.

Не имея никакого четкого плана, я встала и принялась протирать столы и прилавки, расставлять все по местам и приводить в порядок, постепенно продвигаясь в сторону подсобки. На улице, как обычно в дневные часы, было тихо, и я прислушалась к звукам, доносящимся из квартиры мадам Моро этажом выше. Кажется, она смотрела шоу-викторину на своем маленьком телевизоре. Убедившись, что никто не застанет меня врасплох, я прокралась на кухню. Еще раньше я заметила, что рядом с миниатюрным холодильником есть крошечная дверца, но предположила, что это просто встроенный шкаф. Она была бледно-голубого цвета, как яичная скорлупа, и теперь я подозревала, что за двумя панелями матового стекла скрывается происходящее в подвале. Дверь была как раз по росту мадам Моро, а вот мне пришлось бы пригнуться, чтобы пройти. Я осторожно провернула маленькую стеклянную ручку, но, к моему разочарованию, дверь была заперта. Некоторое время я стояла и пялилась на нее, будто бы пытаясь открыть силой мысли. Вдруг меня осенило, и я пулей выскочила в зал. Мужской туалет! Он находится с другой стороны от мини-кухни, и, хотя вряд ли оттуда можно попасть в само подвальное помещение, проверить стоит. Туалетную комнату можно было назвать роскошной: винтажные обои с изображением сценок из жизни богачей, позолоченные краны и зеркала. Здесь чувствовались одновременно домашний уют и шик.

К своей радости, я заметила на полу за раковиной решетку, ведущую в подвал, и с легкостью поддела эту старую железную штуковину ручкой. Впервые мне представилась возможность хоть краем глаза увидеть святая святых пекарни. Обстановка дышала стариной; я подумала, что, должно быть, здесь ничего не меняли еще со времен мсье Моро. Кирпичные стены безо всякой отделки, бетонный пол — и все покрыто тонким белым мучным слоем. Неудивительно, что хлеб получается такой вкусный, подумала я, они, наверное, используют проверенные временем рецепты и действительно выпекают его в дровяной печи. Целиком печь я не видела, только ее краешек, но сильный аромат горелых дров не оставлял никаких сомнений. Я углядела сложенные под стеной мешки с мукой (я опознала их по надписи «Farine») и высокие стойки из дерева, на которых были разложены старинные формы для выпечки и противни, слегка покоробившиеся от сильного жара. Не хватало только пекаря: я предположила, что на сегодня его рабочий день уже закончен — он ведь начинался, наверное, часа в четыре утра. От сидения на кафельном полу у меня разболелись колени, и я уже собиралась подняться, как вдруг меня испугал чей-то голос:

— Eh, ça va, Édith?[95] — спросил Ману, явно озадаченный моей позой.

— О, Ману, я тебя не заметила, — взволнованно проговорила я. — Я… э-э-э… сережку потеряла, вот, — соврала я. — J’ai perdu мою серьгу, — и я рассмеялась как бы над глупостью этой ситуации, а потом ногой задвинула решетку на место.

Он кивнул, но я знала, что спектакль вышел не слишком убедительный. Мне едва хватило времени прибраться после моей дегустационной церемонии, как появилась мадам Моро и первым делом бесцеремонно выключила музыку. Как обычно, она выглядела раздраженной, но, похоже, Джанго Рейнхардт все-таки затронул какие-то струны в ее душе. Времени на расспросы у меня не осталось: скоро придут посетители, а еще нужно привести себя в порядок. Поднимаясь по лестнице, я не могла отделаться от ощущения, что за мрачностью и немногословностью мадам Моро и Ману что-то скрывается. Но что? Незаконное предприятие? Маловероятно. Однако они вели себя так странно, что я не сомневалась: тут есть какая-то тайна. И я была полна решимости докопаться до ее сути!

Тем вечером мы с Николь должны были встретиться в кафе возле реки. Шагая по освещенным фонарями улицам и привычно поворачивая в нужных местах, я поняла, что действительно начала привыкать к Компьеню. Казалось, с того дня, когда я, разочарованная перспективой работать в захолустье, садилась в поезд из Парижа, прошла целая вечность. За несколько недель я прошла долгий путь — долгий во всех смыслах. Когда я зашла в кафе, то сразу увидела Николь: она сидела за стойкой и дружелюбно болтала с барменом. Я никогда не встречала человека, который бы ощущал себя столь комфортно — в мире, в теле, которое он занимает, в своей социальной роли — и не могла не завидовать легкости, с которой Николь сходилась с окружающими.

— Итак? — спросила она, заказав для меня бокал вина и хлеб с паштетом в качестве закуски. И то и другое оказалось на редкость вкусным.

— Ну, он, в смысле, Хьюго, проводил меня до дома, — начала я, поражаясь тому, как странно произносить его имя вслух. Та ночь была волшебной, я изо всех сил старалась не предаваться воспоминаниям о ней — хотя бы в течение дня, и невольно задумывалась: а было ли это на самом деле?

— Ну, и? — нетерпеливо подтолкнула меня Николь.

— Ну, мы много разговаривали… О, можешь себе представить, он фотограф!

— Très bien, et?..[96] — ей не терпелось добраться до горячих подробностей.

— Ну ладно, ладно, мы целовались! — я застеснялась, как школьница, и не смогла даже скрыть этого. Нахлынули воспоминания о его мягких губах, и я покраснела. — Боже, он так хорошо целуется!

— Voilà — je l’avais dit![97] Во Франции ты не заскучаешь, non? — промурлыкала она в ответ. — Собираешься с ним еще увидеться?

— Ну, дело в том, что ему нужно было вернуться в Париж по делам. Если честно, я не знаю, когда он вернется. Он не сказал.

— Но он ведь взял у тебя телефон? Уверена, он позвонит, — как ни в чем не бывало заявила Николь, откидывая назад темные волосы и демонстрируя огромные белые серьги-кольца.

Только сейчас до меня дошло, что мы упустили из виду этот этап. Сердце замерло.

— Э… нет, мы не обменивались телефонами. Мне даже не пришло в голову спросить…

— Хм. Но живет-то он здесь, да?

— Не думаю. Он сказал, у него квартира в Париже, — с каждым словом я все сильнее тревожилась. — О господи, ты думаешь, он женат?

— Pourquoi[98], с чего ты взяла? — Николь такая перспектива явно беспокоила меньше, чем меня. Француженка, что с нее взять!

— Ну, когда мы вернулись в пекарню, я пригласила его зайти, а он сказал что-то вроде того, что ему рано вставать. Я тогда подумала, что он пытается быть джентльменом, понимаешь? Нет, я, конечно, не сошла с ума — он точно хотел, но явно остановил себя. А теперь я думаю, может, из-за чувства вины?

— Non, je ne pense pas[99]. От него не исходил вайб женатого парня.

— Что еще за вайб?

— Знаешь, это трудно описать, но для женатого он был слишком… напряженный. Женатые парни более расслабленные, может, потому что они знают, что дома их кто-то ждет. Не-а, твой был слишком напряженный.

— Это просто смешно! Напряженные люди тоже женятся, знаешь ли. А расслабленные — женятся и становятся напряженными. Что за кривая логика? Ты так пытаешься пощадить мои чувства?

— Возможно, — призналась она. — Но, послушай, в море еще много рыбы.

Она обвела взглядом кафе, где, кроме нас, сидели одни парочки. Я с иронией подняла бровь.

— Ну, может, не конкретно в этом море, но Эдит, стоит ли складывать все яблоки в одну корзину?

— Яйца, — машинально поправила я.

— Ce n’est pas important[100], — она раздраженно выдохнула. — Он тебе действительно понравился, да?

Я беспомощно кивнула.

— Может, он все-таки старался быть джентльменом? В конце концов, парень наполовину англичанин.

Я одним глотком допила остатки вина.

— Он так хорошо целовался, — повторила я, глядя в окно.

У Николь звякнул телефон. Она открыла сообщение, и беспечность на ее лице сменилась озабоченностью.

— Все в порядке? — спросила я.

— Zut alors[101]. Мы просрочили плату за квартиру, — она помрачнела.

— Ох, — я поморщилась. Не хотелось говорить банальности и лезть в личные дела Николь.

— Никогда не выходи за музыкантов, Эдит!

— Мне жаль. Если я могу чем-то помочь… — проговорила я, понимая, что от меня тут толку мало.

— Дай знать, если кому-нибудь нужен дипломированный историк, — Николь закатила глаза.

Да уж, я думала, у них идеальная жизнь — но, в самом деле, у каждого свои проблемы и никогда нельзя сказать наверняка.

— Ладно, расскажи еще про Хьюго. Он в самом деле так хорошо целуется? — сменила тему Николь. Я принялась во всех деталях пересказывать мой полный романтики вечер, пока мы обе снова не обрели способность улыбаться. Мне это тоже помогло: поведав все в красках Николь, я с новой силой уверилась, что еще увижу Хьюго.

Вернувшись домой, я зашла в свою квартирку и заметила что-то на коврике на полу. Это была почтовая открытка с черно-белым изображением Эйфелевой башни. Я перевернула плотный кусок картона, увидела подпись «Хьюго» внизу, и мое сердце пропустило удар. Сбросив пальто, я села на кровать и вчиталась.

Коротко, мило и безудержно романтично. Он не взял у меня телефон, зато запомнил мой адрес. Было в этом что-то удивительно старомодное: не отправить сообщение, а прислать открытку! Каков ловкач, подумала я. Одним простым жестом этот парень зацепил меня окончательно.

Той ночью я не могла уснуть. Дома, в Дублине, после смерти мамы я частенько мучилась бессонницей. Отчасти потому, что я не хотела засыпать и видеть ее во сне, а потом просыпаться в мире, где ее больше нет. Последние несколько лет я будто замерла в страхе, все время ожидая, когда небеса рухнут мне на голову. Сейчас с высоты прошедших лет и с учетом километров, отделявших меня от прошлого, я начинала осознавать, что потеряла. Ухаживая за мамой, я отсекала лишнее, отказывала себе во многом. И хотя я ни капли не жалела и не задумываясь сделала бы это снова, если б она чудесным образом ожила, меня начал мучить вопрос: обрету ли я заново эту утраченную часть личности? И если да — то каким человеком стану?

Я посмотрела на телефон. 3:11. Включив свет, я взяла с тумбочки книгу Хьюго. «В поисках утраченного времени».

— У меня та же фигня, мистер Пруст, — вздохнула я и открыла книгу на первой странице.

«Долгое время я ложился спать рано».

Я выдавила улыбку. Может, Пруст не так недоступен моему восприятию, как мне казалось. Я читала, путешествуя по волнам его размышлений, нежных и бессвязных, но сон по-прежнему не шел. Когда я снова посмотрела на телефон, часы показывали почти четыре утра.

Надо было считать овец, подумала я. Но возникшая следом идея была куда лучше.

Я слезла со скрипучего матраса, намереваясь приготовить горячий шоколад с тем самым ванильным ликером, который нашла в шкафчике. Плотнее кутаясь в халат от холода, я спустилась вниз, налила в сотейник молока и поставила на огонь. За окном почти рассвело, а я толком не поспала, так что днем придется туго — но все это не имело значения. Я откопала в углу шкафа бутылочку с ликером и сосредоточилась на рецепте. Перелив темный густой шоколад в большую чашку, я села за стол и обхватила ее руками. Прошло некоторое время, прежде чем я поняла, что звуки, доносящиеся откуда-то снаружи, были эхом голосов. Я отчаянно напряглась, стараясь хоть что-то расслышать, даже по-собачьи наклонила голову и убедилась, что да, все так: разговаривали двое. Вот только разговор шел не на улице, а в подвале.

Ну конечно! Я покачала головой, поражаясь собственной глупости. Пекарей было двое! Я задумалась, ставя отмокать сотейник в раковину. Должно быть, они только начали разжигать дровяные печи, чтобы приготовить выпечку на день. Теперь все ясно: один отвечает за хлеб, а другой за разную сладкую выпечку. В конце концов, для одного тут слишком много работы… Но потом я услышала ее. Ошибки быть не могло: это точно скрипучий голос мадам Моро. Что, черт возьми, она там делает?!

Я бросилась в мужской туалет и приподняла решетку возле раковины, через которую накануне рассматривала подвал. Сначала трудно было разглядеть хоть что-то из-за тусклого освещения. Я чувствовала жар, идущий от печей, и кисловатый запах дрожжей, превращающих обычную смесь из муки и воды в нечто волшебное. Потом раздалось шарканье ног, и в поле моего зрения возник Ману в белом фартуке на талии и с закатанными рукавами.

«Значит, он в самом деле ходит в подмастерьях», — с удивлением подумала я. Чтобы стать хорошим пекарем, нужно много времени и полная самоотдача — и если парень в пятнадцать лет готов на такие жертвы, это о многом говорит. Я даже ощутила некоторую гордость за Ману. Ничто не заставило бы меня в его годы (да и в мои годы тоже, если уж на то пошло) подняться с кровати в четыре утра. Мадам Моро я не видела, зато хорошо слышала, как она отдает распоряжения.

— Maintenant, tu fais exactement comme lui[102], — сказала мадам Моро, видимо под «ним» имея в виду пекаря.

Усыпанными мукой руками Ману начал месить большой ком теста, и я попыталась проследить за его взглядом, чтобы увидеть загадочного главного пекаря. Сперва это не увенчалось успехом: судя по направлению взгляда Ману, пекарь сидел где-то на печи. А потом я заметила какое-то мерцание в воздухе… и еще раз. Будто бы фигура человека, только очертания казались расплывчатыми. Я потерла глаза, стремясь получше разглядеть его, и вдруг ощутила странную тяжесть во всем теле, которую не чувствовала еще минуту назад. А потом я потеряла сознание.

Проснулась я в своей постели и совершенно не могла сказать, как оказалась здесь. Голова раскалывалась, и все тело тоже болело, как будто от множества синяков и ссадин. Ночные воспоминания ускользали, казались сном, плодом разыгравшегося воображения. Я потянулась за телефоном и тут же резко подорвалась с кровати: восемь утра! Футболка, джинсы, балетки — и бегом-бегом вниз по лестнице, спешно собирая густые волосы в хвост. У подножия лестницы я чуть не столкнулась с мсье Рейнаром — пожилым джентльменом, который по утрам заходил к нам выпить кофе с тартинками.

— О, excusez-moi! — покраснела я, но он немедленно взял вину на себя, заявив, что не должен был стоять на проходе. Честное слово, таких парней больше не делают! (Хотя я, конечно, продолжала втайне надеяться.)

Я была готова к тому, что придется долго извиняться перед мадам Моро за опоздание, но она перебила меня, сказав, что Ману ей уже все объяснил и что она надеется, что моя головная боль прошла.

— Да, эм… спасибо, — растерянно выдавила я, прежде чем надеть фартук и приступить к работе.

Однако становилось ясно, что однажды нам с Ману придется поговорить начистоту.

В обед, выйдя за кофе, я решила позвонить отцу. Я взяла свой любимый croissant aux amandes[103] с начинкой «франжипан» и уселась на маленькой площади за углом. Лучи полуденного солнца приятно согревали лицо.

— С днем рождения! — нарочито радостно сказала я, как бы стараясь компенсировать то, что не могу поздравить его лично.

— А, Эди, крошка, как дела? Открытку от тебя получил — ни слова не понял! — отец рассмеялся.

— Мне жаль, что я так далеко…

Я старалась игнорировать мысль о том, что я в каком-то смысле бросила его.

— Ты пропустила клевое барбекю. А еще ребята пришли посмотреть регби по ящику.

— Классно! Погода, наверное, радует?

— Шутишь, что ли? Дождь как из ведра, все выходные напролет! Пришлось устроить барбекю в сарае!

— Не уверена, что это безопасно, — поморщилась я.

— Ладно, будет! Как там у тебя дела с лягушатниками?

— Пап, это не очень-то политкорректно, — упрекнула я.

— Ну, ты завела новых друзей, а?

Я рассказала ему о Николь и ее семье, и теперь папа, кажется, поверил, что за его не-такой-уж-и-маленькой девочкой кто-то приглядывает. Я не упомянула Хьюго и события той ночи (хотя очень хотелось).

Весь остаток дня я провела, сосредоточившись на работе, стараясь держаться подальше от мадам Моро. Я с нетерпением ждала вечера, когда вернется Ману, но хозяйка настояла, чтобы я шла отдыхать, потому что, по ее мнению, я выглядела бледновато. Неясно, с чего она вдруг решила так заботиться обо мне, но я в самом деле устала, а еще у меня накопилась тонна стирки. Я откладывала lavage с самого приезда, а теперь выяснилось, что в пекарне стиральной машины нет, так что придется проторчать несколько часов в прачечной самообслуживания.

Куча нестираного белья весила как мертвое тело. Я нашла одну открытую прачечную недалеко от кампуса университета, зашла и взвалила свою спортивную сумку на прилавок. Стиральные машины грохотали, а студенты в странном состоянии, близком к коматозному, наблюдали, как их одежда вращается в барабане. Так как тут все нужно было делать самому, я разделила белье на светлое и темное и опустила деньги в две машинки сразу. Минут на пять я залипла на крутящийся барабан, а потом взяла телефон и увидела, что Николь прислала мне фото, снятое в тот самый вечер в «Ностальгии»: мы с Хьюго, прильнувшие друг к другу в танце. Я выглядела счастливой и беззаботной, а он улыбался и смотрел на меня так, что даже сейчас от воспоминаний по телу побежали мурашки. Почему, черт возьми, я не попросила его номер телефона? Я попыталась отвлечься чтением местной газеты, которую кто-то оставил на сиденье рядом, но потом сдалась и просто смотрела в окно, пока мои стиральные машинки не остановились окончательно, издав глухой звук.

В тот вечер я отправилась в кровать пораньше, прихватив с собой Пруста и купленную в аптеке грелку. Она немного спасала от холода, но, главным образом, подчеркивала мой образ старомодной неудачницы. Правда, теперь я была старомодной неудачницей, которая зачитывается Прустом. Его многословный стиль опять загипнотизировал меня: хотелось замедлиться, не торопиться перелистывать страницу, чтобы узнать, что же там дальше, — в общем, нечто обратное тревожному скроллингу новостной ленты. Я даже в каком-то смысле перенеслась в то время, когда мир еще не несся с такой бешеной скоростью. Один абзац особенно зацепил меня:

Я вспомнила о том, что видела в подвале пекарни. Может, это все правда? Может, где-то здесь томится в плену заблудшая душа? Замечтавшись, я не заметила, как уснула, опустив книгу на подушку, но около четырех что-то резко разбудило меня. Мне снилось что-то странное: пламя костра, разведенного в лагере, а еще старые деревянные повозки, вроде тех, на которых в старину разъезжали по Европе странствующие циркачи. Еще были лошади и люди, говорившие на языке, которого я не понимала. Я пыталась отыскать дорогу назад, но не смогла — и проснулась в слезах. Включив свет, я встала с кровати, чтобы налить себе воды. Мне было очень грустно, и объяснить это чувство я не могла, даже не знала, моя ли эта грусть или она пришла откуда-то извне.

Стояла тишина, но стоило мне вернуться в постель и погасить свет, как мой телефон ожил сам собой и включил Minor Swing Джанго Рейнхардта. Будь я кошкой, я бы подлетела к потолку, вцепившись в него когтями. От испуга я замерла, но телефон замолчал так же внезапно, как и включился. Я судорожно вслушивалась в тишину, потом, преодолев внутреннее сопротивление, осмелилась высунуть руку из-под одеяла и зажечь свет. Все казалось совершенно обычным. Понемногу дыхание выровнялось, и я предприняла следующий смелый шаг: встала с кровати и, как ребенок, заглянула под нее. Если там пусто, то ничего страшного со мной не случится. Под кроватью, конечно, никто не сидел, но внутренняя дрожь никуда не исчезла. Что-то было не так в этой пекарне.

Первое инстинктивное желание — бежать прочь. Хватило бы пяти минут, чтобы покидать все мои пожитки в чемодан и убраться отсюда восвояси, сесть на первый утренний поезд до Парижа и купить билет на рейс прямо в аэропорту. Но я сдержала этот порыв. Вторая мысль, которая посетила меня, — немедленно отправиться к мадам Моро, стучать в дверь ее квартиры, требовать ответов. Однако и этого я не сделала. По необъяснимой причине мне казалось, что тайна, которую скрывает пекарня, станет ключом к разгадке чего-то другого, что кроется во мне самой.

Промелькнула еще какая-то мысль, неоформленная, вроде маленькой зацепки-подсказки. Я схватила туфли, натянула пальто и на цыпочках спустилась вниз по винтовой лестнице, стараясь производить как можно меньше шума. Ключи от входной двери лежали в ящике под кассой. Я провернула ключ, услышала, как щелкнул, открываясь, замок, отодвинула верхний и нижний засовы — и тут забеспокоилась, не слишком ли громко это было. Прислушалась — нет, похоже, я не привлекла ничьего внимания. С телефоном в руке я вышла на улицу. Машины не шумели, единственный свет исходил от уличных фонарей, и мне в очередной раз показалось, что я провалилась в прошлое. Здания вокруг, должно быть, выглядели так же и сто лет назад. Я обошла пекарню с торца и спустилась вниз по улице, к синей двери, ведущей в подвал. Тень от здания наполовину скрывала ее. Включив фонарик на телефоне, я вгляделась в латунную табличку, на которую в прошлый раз не слишком обратила внимание. Золотыми буквами на ней было выведено имя: «П. Моро». Пьер.

Автор книги рецептов, которую я нашла на чердаке.

Пьер Моро, 1942 год

На следующее утро пришла еще одна открытка. Я едва не расцеловала почтальона; сердце часто-часто забилось от мыслей о Хьюго, о его внимательном, пристальном взгляде, который будто видел меня насквозь. Я то и дело вспоминала тот вечер, мечтая, чтобы он закончился иначе. Скомканное торопливое прощание, казалось, лишило меня всяких шансов на будущую встречу, и только благодаря этим его посланиям во мне теплилась глупая надежда.

На этот раз на открытке было изображено красивое здание. Музей Карнавале, изысканный каменный особняк с внутренним двориком, где под гигантскими зонтиками прятались кресла, как в кафе. Ах, Париж! На обороте — простые слова:

Я знала, что всего несколько слов не должны приводить меня в такой восторг, но ничего не могла с собой поделать. Я по уши влюбилась в Хьюго, и внутренне уже смирилась с тем, во что это может вылиться. Интрижка на одну ночь, разбитое сердце или же вечная любовь — как бы там ни было, я пройду этот путь до конца. Я смотрела на строки, написанные его рукой, и все внутри сжималось от любопытства. Мне ужасно хотелось знать о нем все — главным образом, чувствует ли он то же, что и я. Эмоции захлестывали с такой силой, что хотелось убежать, спрятаться, свернуться в клубочек. Но вместо этого я опустила открытку в карман передника и принялась вытирать столы на улице, негромко напевая какую-то мелодию.

— Даже спрашивать не буду, что такого случилось, что ты поёшь, — раздался голос Николь. Она зашла в пекарню купить себе что-нибудь, а заодно и поболтать.

— Знаешь, он очень старомодный: открытки, и еще это его «мисс Лейн», — заметила она, когда я показала ей новую открытку. Опираясь на стойку, Николь потягивала эспрессо.

— Ага. Думаю, именно эта черта делает его невыносимо романтичным, — согласилась я, наслаждаясь кинематографичностью происходящего.

— Но он так и не сообщил, когда вернется, — добавила Николь.

Это замечание я предпочла оставить без ответа. Вместо этого я положила парочку pains au chocolat[106] в коричневый бумажный пакет, чтобы она захватила их с собой в парикмахерскую.

— De toute façon[107], это лучше, чем приложения знакомств, hein? Mon Dieu[108], видела бы ты, какие кадры там попадаются, — она с грустью допила кофе.

— Уже ищешь, кем бы заменить Джонни? — хмыкнула я. Она прыснула.

— Не верь стереотипам! Далеко не все француженки заводят любовников. Честно говоря, учитывая, что у меня работа и Макс, когда бы я нашла время на еще одного мужчину? Нет, я имела в виду маму. Они с отцом уже пару лет в разводе, и я предложила ей походить на свидания.

— Мужчине, с которым твоя мама согласится пойти на свидание, чертовски повезет. Она потрясающая, как внешне, так и внутренне!

— А я что говорю? Но мужчины в этих приложениях… мда. Я даже не уверена, что у некоторых в профиле реальные фото.

— Ну, если повстречаю холостяка-миллионера, обязательно направлю его к вам, — пообещала я. Николь уже собиралась уходить.

— Не забудь, Джонни играет в «Ностальгии» в четверг вечером. Ты же придешь?

— Извини — недетское время! Я едва высыпаюсь, даже если ложусь спать пораньше.

— Ага, небось всю ночь напролет смотришь сны сама-знаешь-о-ком! — подмигнула Николь, уходя.

Мадам Моро в тот день отправилась к врачу по поводу своего артрита, поэтому вся пекарня была на мне. Это было великолепно! Именно об этом я мечтала, когда несколько недель назад летела в Париж. Я решила дать еще один шанс Джанго Рейнхардту (хотя прошлой ночью он чуть не довел меня до инфаркта), потому что совершенно влюбилась в его гитарные переливы. Обслуживая клиентов, я покачивалась в его ритме, и казалось, будто я пританцовываю вокруг столиков. Я контролировала все вокруг, и это было прекрасно — чувствовать, что ты сама себе хозяйка, что над тобой не нависает тенью мадам Моро. Поскольку произвести впечатление на эту женщину или как-то еще заслужить ее одобрение оказалось невозможно, я бросила пытаться — и знала, что она ощутила эту перемену во мне. Мы свели взаимодействие к формальному минимуму, и, похоже, обе решили, что это к лучшему. А вот Ману стал относиться ко мне совершенно иначе, равно как и я к нему. Я чувствовала, что он что-то скрывает и рано или поздно выйдет на разговор сам.

В тот вечер после закрытия я решила поужинать где-нибудь вне дома. Мадам Моро еще не вернулась, и мысль о том, что я буду совершенно одна в этом странном доме, пугала меня. Я пошла в бар, где мы с Николь сидели на прошлой неделе, и заняла диванчик в дальнем углу зала. Официанты сновали туда-сюда: в понедельник вечером в ресторан привалило посетителей. Я заказала салат «Рокфор» с голубым сыром и грецкими орехами, политый пуншем, и взяла к нему бокал превосходного красного вина. Единственное, что мне однозначно нравилось во французах — изысканный вкус и стремление к простоте в еде. Жители Франции могли обходиться хлебом, вином и сыром на завтрак, обед и ужин. После долгого рабочего дня я так устала и перенервничала, что была не против поужинать в одиночестве. Для Эдит, которая жила в Дублине, это было немыслимо! Мне всегда казалось, что тот, кому не с кем разделить трапезу, либо страдает от одиночества, либо до смешного уверен в себе. Ни то, ни другое я бы сейчас про себя не сказала. Какая-то мысль начала формироваться в сознании, и только когда я стерла хлебом остатки соуса с тарелки, она превратилась в связную идею.

— Я загуглю его! — я воскликнула это вслух, но, к счастью, никто не обратил на меня внимания. Я быстро напечатала в поисковой строке: «Хьюго Чедвик фотограф». Первым делом вылез сайт по генеалогии, где какая-то женщина искала Хьюго Чедвика, который скончался в начале 1800-х. Следующая ссылка вела на сайт английского паба под названием «Руки Чедвика», потом была парочка ссылок на студии фотографии в Австралии и Америке, в названии которых фигурировало «Чедвик» — но ничего о моем Хьюго. Я удалила слово «фотограф» и снова кликнула на «искать». На этот раз Гугл выдал страницу Хьюго Чедвика на Facebook^◊. Сердце бешено заколотилось. Мелькнула мысль: не сочтет ли он меня чересчур нетерпеливой, если я напишу ему в соцсетях? Не разрушу ли этим хрупкость нашей старомодной бумажной переписки? Но я зря волновалась, потому что, пройдя по ссылке, увидела в профиле черно-белое фото колумбийского бодибилдера. Привлекательный, конечно, но я предпочитала моего Хьюго. Нахлынуло разочарование, и следующую ссылку, ведущую на сайт «Чедвик холдингс инкорпорэйтед», я едва не пропустила — но все-таки заметила и перешла по ней. Бегло пролистав текст, пестрящий словами вроде «основной инвестор», «коммерческая недвижимость», «управление активами» (ни одно из которых не имело для меня ровным счетом никакого смысла), я с любопытством отметила, что головной офис компании находится в Лондоне, а филиал — в Париже.

В итоге идею найти таинственного Хьюго в сети пришлось отмести. Я не хотела выглядеть сталкершей и тешила себя надеждой, что, если захочет, он сам расскажет о себе побольше. К тому же эта таинственность притягивала. Если бы ему пришло в голову поискать в интернете меня, то Хьюго тоже нарыл бы не особо много. Смысл странички в соцсетях в том, чтобы показать себя миру, а я сомневалась, что мне есть, чем похвастать. Более того, я активно пыталась скрыться, спрятать от чужих глаз пробелы в тех местах моей биографии, где полагалось быть чему-то увлекательному. И вот теперь меня терзали сомнения. С чего вдруг такой парень, как Хьюго, заинтересуется мной?

Не хотелось с головой уходить в негативные мысли, поэтому я оплатила счет и решила поскорее пойти домой — пока мой мозг не сошел с ума в попытках проанализировать все. По пути я столкнулась с Джеффом: он выгуливал собаку в небольшом скверике.

— Как вы, осваиваетесь понемногу? — спросил он.

Я присела, чтобы погладить Руби.

— Да, на самом деле все неплохо, спасибо.

— И как вы находите наш городок теперь? Лучше Парижа? — Джефф, видимо, припомнил наш последний разговор.

— Знаете что? Я начинаю думать, что мне суждено было приехать именно в Компьень.

— А скажите, почему бы вам не присоединиться к одной из моих экскурсий? Если планируете задержаться в наших краях, будет полезно узнать немного об истории этих мест.

Я не слишком любила экскурсии и вообще быть в толпе, но Джефф пытался вести себя по-дружески, и я не могла не оценить этот жест. Я согласилась поехать, когда у меня будет ближайший выходной. По крайней мере, экскурсия отвлечет меня от мыслей о Хьюго Чедвике.

Микроавтобус был припаркован на южном берегу реки, и я явилась на точку сбора первой из всех экскурсантов.

— Хоть какой-то плюс от привычки вставать в шесть утра, — пояснила я Джеффу.

Прячась под большим разноцветным зонтом (вероятно, чтобы участники группы сразу приметили его), он стоял на пешеходной дорожке и ждал, пока все соберутся. Было воскресенье — день, когда пекарня закрыта, но я прихватила с собой парочку вчерашних пирожных.

— Отличный способ расположить к себе окружающих, — одобрительно сказал Джефф, вытаскивая себе печенье «Мадлен».

— Мой папа всегда брал с собой какое-нибудь угощение, если мы планировали уехать на целый день. — Приступ тоски, накрывший меня, был таким внезапным, что слезы сами собой навернулись на глаза. — Ох, простите, ради бога! Я же уехала всего пару недель назад!

Джефф протянул мне носовой платок, и я вытерла глаза, стараясь не слишком запачкать его.

— Всем время от времени бывает одиноко, — только и сказал он.

— А вы скучаете по дому? Я имею в виду Великобританию.

— Ох, знаете, я езжу туда-сюда. Сейчас из родных у меня осталась только мама, она живет в доме престарелых в Бристоле.

Я кивнула. Его слова напомнили о конечности всего сущего. Да, безусловно, таков естественный порядок вещей — но от понимания пустота внутри никуда не девается. К счастью, в этот момент как раз начали подтягиваться люди, группами по три-четыре человека, и не успела я опомниться, как Джефф уже заводил мотор.

Мы выехали из Компьеня на восток по шоссе N31. Было так странно покидать город, к которому я привыкла, и впервые наблюдать его окрестности. Рю-де-Пари была для меня как отдельный мир, и я позабыла, что за его пределами есть еще целая страна, которую тоже можно исследовать. Довольно скоро мы въехали в Компьенский лес — мирный, зеленый и совершенно прекрасный. Увидев воочию мемориал «Эльзас-Лотарингия» (огромную скульптуру, представляющую собой меч, который разрубает германского императорского орла), я поняла, почему историков, специализирующихся на войне, так тянет в эти места. Мы припарковались на небольшой автостоянке и по лесной тропинке вышли на необычную поляну: на ней сохранили отрезок железнодорожных путей, ведущий к мемориальному комплексу. Сбоку расположилась статуя маршала Фоша, а прямо перед нами, зажатый с двух сторон танком и пушкой, стоял музей — неприметное низенькое здание белого цвета, над которым по ветру развевались флаги.

Все вокруг цвело и пахло весной, и нельзя было не ощутить торжественность этого места. Еще не зная ничего, я догадалась, что когда-то здесь произошло нечто важное. Мы зашли внутрь, и Джефф объяснил, что это Музей Перемирия. Он купил на всех билеты и полностью переключился в режим гида, отчего я невольно начала ловить каждое его слово. Даже его образ располагал воспринимать его соответствующим образом: горчичные вельветовые брюки и джемпер с V-образным вырезом.

— Прошу внимания! Перед вами точная копия железнодорожного вагона, в котором ездили маршал Фош и другие высокопоставленные офицеры, такие как сэр Росслин Вемисс, адмирал английского Королевского флота, и начальник Генерального штаба французской армии Максим Вейган. Именно в этом вагоне они подписали перемирие с Германией, положившее конец ужасу Первой мировой войны. Это случилось 11 ноября в 5:10 утра.

— А чем прославился маршал Фош? — спросила я.

— По сути он командовал объединенными союзными войсками. Самый главный начальник, так сказать. Его почитали как великого военного теоретика, и именно благодаря его мастерству немцы были вынуждены отступить с территории Франции. Фош предсказывал, что перемирие не вечно и что лет через двадцать война может вспыхнуть снова. Он бы прав: двадцать лет и шестьдесят пять дней спустя началась Вторая мировая.

Музей совсем не походил на школьные учебники, со страниц которых смотрели мертвые генералы и которые мало что давали понять о реалиях войны. Многое здесь напоминало о Первой мировой: пожелтевшие газетные вырезки, фотокопии, старые фотоаппараты, использовавшиеся для съемок на разных участках фронта, флаги, предметы, сделанные из осколков разорвавшихся снарядов, кадры из фильмов. Все это заставило меня вспомнить о мерцающем призраке из пекарни.

Поистине удивительно, какое впечатление производил столь маленький музей и какое внимание привлекала обманчиво простая экспозиция.

— А что насчет Второй мировой? — спросила какая-то женщина, в речи которой ощущался сильный испанский акцент. Я вспомнила, как мать Николь рассказывала об отце мадам Моро, который жил в оккупированном Компьене, и невольно навострила уши.

— Я как раз подхожу к этим событиям, мадам, — ответил Джефф.

Рассказывая о прошлом, он преобразился. Чувствовалось, что это его страсть, и я подумала, как мне повезло встретить столь увлеченного гида.

— Эта часть экспозиции посвящена уже событиям Второй мировой войны, и для французов это совсем иная страница истории. Борьба за Францию была проиграна, враг вошел в Париж, и страна оказалась под угрозой распада. Французские власти направили немцам прошение о перемирии, и здесь, в лесу, на так называемой Поляне Перемирия, в июне 1940 года встретились французская и немецкая делегации. Переговоры проходили в том самом вагоне, где когда-то расписалась в своем бессилии Германия. В итоге было заключено перемирие, сам факт которого в огромной степени унизил Францию.

Джефф помолчал, чтобы все ощутили значимость произошедшего.

— В 1940–1944 годах, во времена немецкой оккупации, поляну расчистили, а вагон был отправлен в Берлин. Позже, уже в 1945 году, когда Германия проигрывала, вагон из Берлина эвакуировали в Тюрингенский лес и сожгли. Но на этом история Поляны Перемирия не кончается.

Я задумалась, не стоит ли Джеффу записать серию документальных роликов для телевидения. Он отлично умел преподносить сложную информацию.

— Первого сентября 1944 года союзные войска освободили Компьень. В ноябре генерал Мари-Пьер Кёниг, второй самый известный лидер свободной Франции после генерала де Голля, возглавлял проходивший здесь военный парад, за которым наблюдала толпа британских, американских и польских чиновников.

— Ничего себе, это место действительно имеет ключевое значение в истории Франции! — с удивлением заключила я.

— Как я и говорил, Эдит, вы случайным образом попали в одно из самых важных мест в истории не просто Франции, но всей Европы. Вот почему у меня нет отбоя от желающих записаться на экскурсию… Ну а 11 сентября 1950 года здесь открыли мемориал, представляющий собой точную копию того самого железнодорожного вагона. Экспозиция выглядела точно такой, как вы видите ее сегодня.

Мы еще некоторое время бродили по выставке, рассматривая экспонаты; я слышала в речи окружающих американский, британский, итальянский акценты. Было стыдно за собственное невежество. Как много значила эта война для французов, которым не посчастливилось жить по соседству с врагом! Я поблагодарила Джеффа за его исключительную страсть к истории и пообещала, что в пекарне его ждет много-много эклеров.

Мы вернулись в машину, чтобы отправиться к следующей остановке нашего путешествия. Я села прямо за водителем, чтобы иметь наилучший обзор.

— Может, мне стоит обзавестись машиной, — сказала я, склонившись вперед, чтобы Джефф мог меня слышать. — Так приятно выбраться из города!

— Ну, машина для этого совсем не обязательна. Когда я только начал жить во Франции, я много ездил на велосипеде. Клянусь, погода здесь куда более благосклонна к велосипедистам, чем в Британии, а еще с велосипедом можно ездить в поезде.

— Боже, я не садилась на велосипед уже много лет, — хмыкнула я. — Не уверена, что вспомню, как это делать.

— Да ладно, этому нельзя разучиться — как езде на велосипеде! — он подмигнул мне.

— Знаете, Джефф, над некоторыми моментами вам еще стоит поработать, — я засмеялась. Болтать с Джеффом было легко и естественно.

В какой-то момент он свернул с основной дороги, и в конце концов мы затормозили у лесной тропинки, а потом еще шли пешком, пока не дошли до плиты, напоминающей надгробие. Все сгрудились вокруг, разговоры стихли. Я вопросительно посмотрела на Джеффа.

— Эта плита обозначает место, откуда из Компьеня уехал последний поезд в Бухенвальд, семнадцатого августа 1944 года. В тот день 1250 человек отправились в лагерь смерти.

Молчание стало напряженным. Одно дело читать о подобном, и совсем другое — стоять на том самом месте, где совершилось немыслимое преступление против человечества. Это знание давило.

— Как? Вы хотите сказать, отсюда уезжали поезда в концентрационные лагеря Германии?

Я сама не верила в то, что говорю. Немецкая оккупация, нацисты, Холокост — все это было так далеко от моей нынешней жизни.

— Здесь был лагерь для интернированных, в котором содержали евреев и пойманных солдат французского Сопротивления. Впоследствии их отправляли в трудовые лагеря, где большинство погибало от тяжелых условий.

Шокированная, я молчала. Это место казалось таким мирным; невозможно и представить, что когда-то здесь происходило нечто столь ужасное. Осознание поразило меня до глубины души, и я спросила Джеффа, не тяжело ли ему возвращаться сюда снова и снова.

— Мы должны помнить о том, что было, Эдит. В противном случае жизни тысяч других людей, все жертвы, принесенные во имя мира, — все напрасно.

Это были сильные слова. Память — вот лучший способ почтить умерших. Другие участники экскурсии двинулись обратно к микроавтобусу, а я задержалась у плиты.

— Моя мама очень любила Францию, — сказала я. — Порой я задаюсь вопросом, не живу ли я ее жизнь вместо собственной.

Джефф промолчал и вместо ответа достал пачку сигарет. Я никогда в жизни не курила, но в эту минуту, непонятно с чего, мне показалось правильным воспользоваться предложением. Он зажег одну для меня, я неумело затянулась и тут же закашлялась. Другую сигарету Джефф вытащил себе, закурил и медленно, в такт своим мыслям, выдохнул облако дыма.

— Она больше не с нами, верно? — спросил он.

— Да, — я порадовалась, что не придется ничего объяснять.

— Ну, вот что. Давайте я покажу вам место, которое, наверняка понравилось бы вашей маме, но придется по вкусу и вам, — он ободряюще потрепал меня по плечу. Джефф напоминал моего отца, и дело было не только в характерных бакенбардах в стиле семидесятых. Он был серьезен и вместе с тем располагал к общению.

— Это недалеко, — прибавил он.

Мы поехали в сторону города, в то время как солнце понемногу начало уползать за мягкие облака лавандового цвета. Как и обещал Джефф, переезд не занял много времени, мы снова остановились на парковке, но теперь нашим глазам предстал величественный замок, окруженный садами и лесом. Раздались ахи и охи, все повскакивали с мест и бросились натягивать рюкзаки, торопясь выйти из машины.

— Что это за место? — спросила я. Мрачные призраки прошлого понемногу таяли, сдаваясь перед красотой древнего замка.

— Сюда, — начал Джефф, отстегивая ремень безопасности, — я привожу женщин, которых утомило целый день таскаться за мужьями по военным музеям. По-моему, срабатывает неплохо, — небрежно добавил он.

Масштабность сооружения потрясла меня. Пока мы поднимались по ступенькам на террасу, уставленную великолепными классическими статуями, я сказала Джеффу, что чем-то замок походит на Букингемский дворец.

— Определенное сходство наблюдается, — согласился он. — Компьенский дворец является образцом архитектуры стиля ампир XVIII века, но история резиденции восходит еще ко временам династии Меровингов.

Джефф снова переключился в режим экскурсовода, и я была безмерно рада впитывать каждое его слово — если бы только понимала, о чем идет речь.

— Династии кого?

Звучало не по-настоящему, будто из сценария «Как стать принцессой».

— Династии Меровингов, которые в V веке правили городом. Представители союза западногерманских племен, называвшие себя франками, жили в этом регионе три сотни лет. Считается, что от Меровингов произошла династия французских королей.

— Я понятия не имела, — сказала я. Чем больше я слушала, тем больше пробелов в собственных знаниях обнаруживала. — Так кто жил в этом замке?

— Замок построили в качестве королевской резиденции для Людовика XV, впоследствии, уже при Наполеоне, он был восстановлен. Но, собственно, еще до того это было излюбленное место охоты у французских монархов, в первую очередь, из-за близости к Компьенскому лесу.

— Шутите? Кто бы знал, что Компьень такое… важное место. Подумать только, я еще расстраивалась, что была вынуждена поселиться здесь, а не в Париже!

— О, нам тут очень нравится, — Джефф огляделся, будто предместья замка были его игровой площадкой. — Сейчас времени в обрез, но, когда вы обзаведетесь средством передвижения, можете вернуться и заглянуть в музей времен Второй империи: там выставляют наряды императрицы Евгении и различные свадебные принадлежности.

— Я буду рада приехать сюда еще раз, — искренне сказала я. — У вас, наверное, от клиентов нет отбоя?

— Вы удивитесь, но время от времени я даже вынужден отказывать желающим. Особенно высокий спрос на экскурсии в начале сезона. Честно говоря, я был бы не прочь взять помощника, но только до сих пор не нашел никого подходящего на эту роль. Немногие историки могут легко общаться с публикой и интересно рассказывать о том, в чем являются экспертами. В некотором смысле работа гида сродни выступлению на сцене.

У меня загорелись глаза.

— Так вам нужен ассистент?

— А вы бы взялись за такую работу?

— О, мне с головой хватает работы у мадам Моро, но, возможно, у меня есть для вас подходящая кандидатура.

Джонни! Если кто и знает, как увлечь публику, так это он! И к тому же, разве Николь не говорила, что в университете он изучал историю?

— Ну ладно, вернемся к истории замка, — махнул рукой Джефф. Мы как раз нагнали остальную часть группы.

Дворец занимал большую площадь, не меньше пяти гектаров, и казался величественным, но не таким вычурным, как Версаль или другие французские замки, фотографии которых попадались мне в интернете. Вдалеке виднелись парковые аллеи, ведущие к лесу, и я легко могла представить королей, которые разъезжали здесь верхом и веселились на охоте.

— Дворец выстроен в неоклассическом стиле. Что такое неоклассика, спросите вы? Это тип архитектуры, в котором преобладают простота и ясность. В 1750 году известный архитектор Жак-Анж Габриэль предложил провести капитальную реконструкцию замка, а во времена Великой французской революции здание перешло в ведение Министерства внутренних дел. В 1795 году мебель и предметы искусства были проданы Лувру, однако уже в 1804 году Наполеон объявил замок резиденцией императора и приказал сделать его пригодным для жилья. Планировку изменили, добавили бальный зал, а сад расширили настолько, что он стал примыкать к лесу. Как кто-то метко сказал: «Компьень говорит о Наполеоне столь же красноречиво, как Версаль — о Людовике XIV».

— Браво! — я захлопала в ладоши, восхищенная его способностью запоминать такие детали. — Вам и правда очень нравится ваша работа, верно?

Джефф застенчиво улыбнулся, и я позавидовала чувству довольства собой, которое он излучал. Вот каково это, когда ты на своем месте и занимаешься любимым делом!

Мы шли через сад, и огромный замок с его обширными территориями заставил меня по-новому взглянуть на собственную жизнь. Столько всего происходило здесь, столетия королей и королев, жизни и смерти — но в итоге выстоял лишь замок и лес вокруг него. Я припомнила тень, которую видела в подвале пекарни, и, не зная, как спросить об этом иначе, бухнула напрямик:

— Джефф, а вы верите, что в таких зданиях, как это — ну, у которых есть своя история, — что в них могут водиться духи?

Я постаралась сказать это как можно более небрежно и легкомысленно.

— Вы имеете в виду призраков?

— Возможно… или, знаете, скорее как бы нечто такое в воздухе… присутствие чужих душ?

— Я не очень верю в сказки, но, полагаю, в древних местах, подобных этому, мы можем ощущать нечто вроде… призраков прошлого? Я слышал истории о том, что испытываешь, оказавшись на поле, где когда-то сражались люди… но, в конечном итоге, это могут быть просто выдумки.

Я кивнула и больше эту тему не поднимала. Приятно было на день уехать из пекарни, но этот мистический флер, тайна, которую нужно было разгадать, — меня отчаянно тянуло вернуться к ней.

Я шла по Рю-де-Сольферино в парикмахерскую, чтобы встретиться с Николь, и мурлыкала под нос I’m in the Mood for Love Джулии Лондон. Мне попадались на глаза красивые здания из песчаника; солнечный свет заливал кованые балкончики, заставленные горшками с цветами. Ах, вот бы жить в такой квартире, с окнами от пола до потолка! Погрузившись в мечтания о до блеска отполированных деревянных полах и развевающихся белых занавесках, я чуть не прошла мимо парикмахерской. Вместе с угощением я несла хорошие новости и, к моему удивлению, первым делом увидела за окном Джонни. Судьба, не иначе.

— Как здорово, что ты тоже здесь! — воскликнула я, поприветствовав его и Николь и вручив им пакет с выпечкой. — Угадайте, кто хочет нанять дипломированного историка?

Оба с непониманием уставились на меня.

— Джефф Хардинг, местный экскурсовод!

— Окей… — озадаченно протянул Джонни. Он никак не мог взять в толк, зачем я все это рассказываю.

— У него сейчас такой большой поток желающих, что он ищет помощника. Человека, который не только разбирается в истории, — я сделала паузу для пущего эффекта, — но и способен зажечь толпу!

Во мне кипела радость, от которой зажглись бы разом все фонари в Компьене. А вот Джонни не пришел в восторг.

— Mais, c’est geniale[109], это идеально! — воскликнула Николь.

— С чего ты взяла, что мне нужна работа? — нахмурился Джонни.

Он сказал это таким тоном, что я сразу осознала: я только что совершила огромную ошибку.

— Я… это… я просто так сказала, ни с чего. Он провел мне экскурсию, вот я и…

Николь заговорила по-французски, обращаясь к Джонни, да так быстро, что я ни слова не могла разобрать. Ни один из них не повысил голоса, но по напряжению было ясно, что они спорят.

— Он очень милый человек, — добавила я, хотя меня уже никто не слушал. — Я… знаете… мне пора возвращаться на работу…

Кажется, Николь и Джонни даже не заметили, что я ушла. На обратном пути мне уже не хотелось петь. Слишком поздно я осознала, что стоило сначала рассказать о работе Николь, чтобы она сама выбрала, как сообщить Джонни. И вообще, лучше бы держала рот на замке и ни во что не влезала. Не так это и просто — помочь людям, даже если искренне желаешь добра.

В конце дня, полного переживаний о том, испорчена ли наша дружба с Джонни и Николь навсегда, я закрывала пекарню и вдруг увидела, что кто-то припарковался на другой стороне дороги и теперь выходит из своего дорогого «Рэнж Ровера». Спустя мгновение до меня дошло, что это он. Хьюго.

— Bonsoir, — просто сказал он.

— Bonsoir, — улыбка на моем лице выдавала, как я рада его приезду. Он был до невозможности красив, в накрахмаленной белой рубашке и слегка зауженных брюках. И еще этот его загар… Пришлось даже прикусить губу, чтобы убедиться, что это не сон и я вижу его воочию.

— Дело в том, что я был неподалеку… Хотя нет, забудь. У меня не было никаких дел в Компьене. Честно говоря, сегодня я встречался кое с кем в Париже и подумал, что рискну заехать к тебе и спросить… Может, ты свободна сегодня вечером и согласишься поужинать со мной?

Именно из-за таких фраз у девушек земля уходит из-под ног — и да, со мной это тоже сработало. Тем не менее, не только Хьюго умел играть. Я бросила взгляд на часы и сделала вид, что задумалась.

— Полагаю, я могу уделить тебе время, — заявила я, и он понимающе усмехнулся.

— Вот и замечательно. Ну что, идем?

— Ага, только я быстренько переоденусь, ладно? — я покосилась на свой полосатый топ в бретонском стиле и простые джинсы.

— Лично я бы ничего менять не стал…

Я игриво закатила глаза.

— Всего пять минут!

Череда женских журналов навсегда вбила в мою голову истину, что переход от дневных развлечений к вечерним — важная часть взрослой жизни, и, слава богу, наконец я могу применить полученные знания на практике! Соображать требовалось быстро. Я сменила балетки на единственную пару на каблуке, которую прихватила из Дублина, — черные ботильоны с открытым носком. Времени переодеваться не было, и никаких украшений мне тоже не подвернулось, так что я нацепила красный шейный платок, которым Николь пользовалась, работая в парикмахерской (она подарила его мне). Затем обильно надушилась и расстегнула заколку, которой подкалывала волосы на работе. На ходу прочесывая их пальцами и спотыкаясь, я отправилась в ванную на поиски красной помады. И последний штрих: подкрасить ресницы тушью. Переход от дневного лука к вечернему завершен! Выходя, я накинула на плечо куртку и заперла дверь в пекарню.

Хьюго дожидался меня снаружи, открыв пассажирскую дверь. Окинув меня взглядом, он одобрительно кивнул.

— Итак, куда ты меня везешь? — спросила я, когда мы тронулись с места.

— Это сюрприз.

Через двадцать пять минут мы были на месте. Длинная подъездная дорожка, обсаженная кипарисами, вела к зданию, которое я сперва приняла за старый сарай. Но когда мы приблизились, я увидела столики под открытым небом и нависающие над ними огни.

— Что это за место? — с удивлением спросила я. Честно говоря, я обрадовалась, что он не повез меня в самый обычный ресторан.

— Старый виноградник. Мой друг арендовал его в прошлом году, — пояснил Хьюго, ловко заруливая на свободное место на парковке. Он выскочил из машины и, обогнув ее, открыл мне дверцу. — Позволишь?

— Вы создаете опасный прецедент, мсье Чедвик, — пробормотала я.

— Я готов рискнуть.

Казалось, я уже навеселе, хотя не выпила еще ни капли. Это в самом деле происходит со мной? С Эдит Лейн, которая не в состоянии правильно истолковать карту и работает на ничем не примечательной работе?

— Жан, comment ça va?[110] — зайдя в амбар (винодельню!), Хьюго первым делом поздоровался со своим приятелем.

— Eh, mon ami, content de te voir[111], — ответил Жан. — О, ты сегодня не один?

— О, bonsoir, — я тоже поздоровалась, поцеловав его в обе щеки. — У вас здесь очень красиво.

Я уже заметила длинные ряды дубовых бочек и небольшой бар у входа, предназначенный для дегустации.

— Merci, Mademoiselle.

Мы сели за столик, с которого открывался вид на виноградник: он развернулся к югу от винодельни и загадочно мерцал в свете луны. Хотя весна еще только-только вступала в свои права, ночью уже дышалось по-летнему легко, и было приятно слушать, как потрескивают поленья в маленьком очаге. Чтобы гости не замерзли, на сиденьях были овчинные коврики, и всем желающим раздавали пледы. За другими столиками сидели парочки и небольшие компании друзей, и их непринужденная болтовня служила прекрасным звуковым сопровождением нашему вечеру.

— Не думаю, что я когда-нибудь бывала в подобных местах, — сказала я.

— Да, тут особая атмосфера.

О божечки, он привел меня в свое особое место! Это определенно что-то значило. Бабочки у меня в животе так и порхали. Подошел официант и предложил нам вина — Хьюго, разумеется, сказал твердое «нет».

— Прошу, не отказывай себе в удовольствии только ради меня, — сказал он, когда я тоже отрицательно качнула головой.

— Ну, разве что один бокал. Мне вставать в шесть утра.

— Ах да, пекарня. Ну и как идут дела?

Он остановил на мне пристальный взгляд голубых глаз, и я захотела хотя бы на словах сделать мою жизнь интереснее, чем в реальности.

— Это просто дневная работа, понимаешь? На самом деле я вкладываюсь в мою музыкальную карьеру.

Господи, зачем я это сказала?

— Это просто замечательно. Планируешь где-то петь? Должен сказать, в прошлый раз я поистине наслаждался твоим выступлением.

Quelle merde[112], как сказали бы французы.

— Эм, да. Я, возможно, буду петь с бэндом Джонни в «Ностальгии», — сообщила я, все глубже закапывая себя. Что я несу? Я последний человек, которого Джонни захочет видеть, не говоря уже о том, чтобы джемить вместе! К счастью, нам как раз принесли еду.

— Bon appétit, — сказал Жан, ставя перед нами две огромные белые тарелки и маленький котелок. Когда он поднял крышку, моих ноздрей коснулся насыщенный густой аромат, от которого потекли слюнки.

— Ты любишь кок-о-ван — петуха в вине? — спросил Хьюго, накладывая мне на тарелку аппетитный кусочек курицы.

— Не уверена, что мне случалось пробовать его.

Я расстелила салфетку на коленях и подождала, пока он положит порцию себе.

— Bon appétit, — повторил Хьюго вслед за Жаном.

Вкус оказался божественный. Курица, тушеная в вине с жемчужным луком, грибами и соленым беконом. Французы так замечательно умеют сочетать простые ингредиенты! Нам подали корзинку с хлебом, и Хьюго принялся отламывать кусочки и макать в соус — довольно смелый шаг для парня в белой рубашке.

— Спасибо, что привез меня сюда, — сказала я, распробовав блюдо. — Это волшебное место.

— Мне показалось, тебе может тут понравиться.

Что за фотограф может позволить себе ездить на такой машине и ужинать в винодельне на вершине холма?

— Что такое? — спросил Хьюго, заметив, что я уставилась на него.

— Пытаюсь разгадать тебя. Ты вроде бы живешь довольно гламурной жизнью, но в то же время радуешься простым вещам.

— Я не могу наслаждаться и тем, и другим?

Я кивнула. Вероятно, я перешла черту. Он имеет право жить так, как ему заблагорассудится. Прикончив бокал, я покорно приняла еще один из рук официанта. Что ж, надо признать, мои навыки свиданий хромают.

— Извини, вышло немного грубо, — покаялся Хьюго, отодвигая тарелку и складывая салфетку. — Моя жизнь полна противоречий. Как и ты, я человек творческий — у меня это выражается в любви к фотографии. Но как и у тебя, у меня имеется дневная работа. Скучная, изматывающая, вынимающая душу работа, — он в несколько глотков осушил свой стакан с водой, а потом подмигнул мне. — Просто платят там немного больше, чем в пекарне.

— Я не хотела совать нос не в свое дело, честное слово.

— Нет-нет! — он потянулся через стол и взял меня за руку. — Я рад, что тебе интересно. Потому что я в тебе очень заинтересован.

Ого! Мужчина, который прямо проговаривает ртом свои намерения — это уж слишком. Нет, я привыкла к парням, которые прячут эмоции, стыдятся их и разве что бросят тебе крошку-другую своего внутреннего мира с барского стола. В общем, я смутилась и принялась делать то же, что и всегда в таких ситуациях — бессмысленно лепетать ни о чем.

— Ты знал, что у Компьеня такая богатая история? Джефф, один из посетителей нашей пекарни, провел мне такую экскурсию! Он, кстати, англичанин… как и ты! В общем, он сказал, что мне нужно купить велосипед, и как я сама раньше не додумалась до этого! Я ведь так любила кататься на велосипеде, и, раз уж я планирую задержаться здесь, будет очень кстати иметь хоть какое-то средство передвижения… Но я не хочу новенький современный велосипед, хочу ретро, винтаж, понимаешь? Может, даже с корзинкой!

Слава богу, нам принесли десерт.

— Вишневый клафути под кремом шантильи, — объявил Жан, и посетители разразились аплодисментами. Я почти позабыла, что по соседству с нами ужинают и другие люди. Увлекшись десертом, я потеряла нить повествования.

— Так значит, ты планируешь задержаться в городе?

Планировала ли я? Что ж, наверное… Ой, да кого я обманываю, конечно, я остаюсь! Если остаться в Компьене означает чаще ужинать вот так вот вдвоем…

— Пока что да, — ответила я, стараясь выглядеть равнодушно. — Мне нравится его старомодный шарм.

— Что ж, если очарование Старого Света пришлось тебе по вкусу, то и это наверняка тоже понравится, — Хьюго достал телефон и придвинулся ко мне вместе со стулом. — Это проект, над которым я работаю.

Он продемонстрировал несколько фотографий витрин магазинов, все винтажные.

— Ого, вау! Они великолепны! — Я задержалась на фотографии кобальтово-синей витрины. — Смотри-ка, магазин грампластинок! Джонни наверняка бы понравилось.

Робкая улыбка выдавала то, насколько важен был на самом деле для Хьюго этот проект.

— И вот еще, — он пролистал пару снимков и остановился на выцветшей золотисто-розовой витрине, за которой сидели разномастные куклы.

— Магазин марионеток? — переспросила я, изумленная, что такое в самом деле существует.

— Ага! Владелец открыл его еще в семидесятые, он делает самые разные куклы, механические игрушки, музыкальные шкатулки. Это здание семнадцатого века, таких в Париже больше не осталось.

— Планируешь устроить фотовыставку? — спросила я, понемногу приходя в себя от всего этого ретровеликолепия.

— Чего я на самом деле хочу, так это издать книгу, большой альбом с фотографиями. Правда, до сих пор не связывался ни с одним издателем.

— Почему?

— Понятия не имею. Наверное, боюсь? И к тому же, этот проект еще не закончен.

— А как ты вообще начал? Почему вдруг винтажные витрины?

— Думаю, я просто хочу запечатлеть фрагменты прошлого… пока они не исчезли насовсем.

Я подумала о старых кинофильмах, которые мы с мамой пересматривали раз за разом. Наверное, я тоже пыталась уцепиться за что-то в прошлом. За ценности, характерные для тех времен и канувшие в Лету сегодня, за чувство принадлежности, общности.

— Вот это, наверное, моя любимая, — сказал Хьюго, демонстрируя фото красивой деревянной витрины, выкрашенной в нежно-серый цвет. На бледной вывеске наверху значилось Fabrique de Chapeau[113].

— Это книжный магазин, — пояснил Хьюго. — Когда владелец занимался ремонтом фасада, он обнаружил старую вывеску.

— Ох! Так красиво! — с тоской в голосе промолвила я.

— А почему так грустно?

— Потому что я была бы рада увидеть все это вживую.

— Я могу как-нибудь сводить тебя туда… если, конечно, ты не против компании.

Наши взгляды пересеклись, а спустя мгновение встретились и губы. Целовать его было как идти теплым летним днем по лугу, усеянному полевыми цветами. Сердце билось, мерцало, как огоньки гирлянд вокруг нас.

— Кхм, — откашлялся Жан, подошедший к столу, чтобы убрать тарелки.

— Ей-богу, Жан, как всегда не вовремя, — проворчал Хьюго. А потом, улыбнувшись, попросил принести кофе.

— Это по какому поводу? — спросила я, принимая у Джонни коробку шоколадных конфет. Утро было в самом разгаре, и я выскочила на перерыв на пять минут, чтобы выпить кофе под навесом у входа в пекарню.

— В качестве извинений и в знак признательности, — сказал он, присаживаясь рядом и закуривая.

— Ты про работу гидом?

— Я пообщался с Джеффом, — кивнул Джонни, — и он на самом деле классный парень. Завтра провожу пробную экскурсию.

Я открыла коробку и сразу же сунула одну конфету в рот.

— Я тоже должна извиниться. Не надо было так нагло совать нос в ваши дела. Я всегда хочу как лучше, но порой чересчур увлекаюсь. Наверное, я просто…

— Бросаешься исправлять все вокруг?

Я скорчила гримасу.

— Если серьезно, ты мне здорово помогла. В последнее время с деньгами было туго, но — проклятая гордость!

— О чем ты? — я жестом предложила ему конфету.

— Полагаю, внутри меня живет убеждение, что, согласившись подрабатывать где-то еще, я как бы продамся, что я не верю, что когда-нибудь стану успешен как музыкант. Мы, творческие люди, весьма чувствительны в таких вопросах, — полушутя-полусерьезно объяснил Джонни и затушил сигарету в пепельнице.

— Понимаю тебя на сто процентов, — кивнула я. — Но мне наоборот кажется, что ты очень смелый. Ты следуешь за своей мечтой, несмотря ни на что.

— Ага. Или смелый, или глупый, — пробормотал он, упираясь коленями в локти и глядя на булыжники мостовой под ногами.

— Когда-то я хотела стать певицей, — негромко, будто в исповедальной, сказала я. — Но мне казалось, что на жизнь этим не заработаешь, поэтому я отказалась от этой мечты. Такое происходит сплошь и рядом, да? Ты взрослеешь, сталкиваешься с реальностью, но на самом деле не сознаешь, что, отвергая мечты, ты отвергаешь частичку себя самого. И чего ради? Ну, не разбогатеешь ты, пусть так. Зато будешь счастлив, а это стоит всех денег на свете!

— Ух ты! — изумленно проговорил Джонни, явно не ожидавший услышать от меня проповедь.

— Прости, я чушь несу, просто…

— Нет-нет, это было как услышать чей-то жизненный манифест. Эдит, ты обязательно должна петь, если это сделает тебя счастливой.

— О, нет, я не о себе говорила, это было так, не всерьез!

Мне вдруг стало очень неловко, будто я открылась куда больше, чем хотела.

— Слушай, если тебе захочется поджемить с нами, в любое время…

— Джонни, я не могу, я же не певица!

— А ты думаешь, как я начинал? Я вдоволь хлебнул своего, выступая на улицах и в переходах… Хочешь знать, в чем мой секрет?

Брови у меня поползли вверх. О да, хотелось бы знать.

— Люди думают, что на сцене ты разыгрываешь перед ними спектакль и из этого получается шоу. Все вранье. Наоборот, ты должна позволить им увидеть, что на самом деле у тебя внутри.

Его слова эхом отдались где-то у меня в душе.

— Эдит? — позвала из дверей мадам Моро.

— И на этой ноте, — я вскочила, поправляя фартук, — мне пора возвращаться к работе.

— Ладно, но подумай над моими словами, хорошо? — И Джонни бодро зашагал вниз по улице.

— Спасибо за конфеты! — крикнула я ему в спину. — И удачи тебе завтра!

Интересно, что за магия такая у этого места? Я здесь то и дело выбалтываю свои самые сокровенные мысли малознакомым людям.

Толпа постоянных вечерних покупателей выстроилась в длинную очередь за багетами. Занятая обслуживанием посетителей, я успела заметить, как открылась дверь, ведущая в подвал, и оттуда вышел Ману. Впервые я видела, чтобы они пользовались ею. Однако разглядеть ничего не удалось — он поспешно захлопнул дверь за собой и провернул ключ в замке. Мы неловко уставились друг на друга: он явно понял, что я наблюдала за ним. Что же у них тут за тайны? Жутко хотелось спросить напрямую, но я подозревала, что разгадку придется искать самостоятельно. И еще странность: почти никто из посетителей не был англоговорящим — так зачем они искали англоговорящего помощника менеджера? Что-то определенно было не так, но толком поразмыслить над этой мистерией я не успела: телефон завибрировал. Сообщение от Хьюго! Я тайком прочитала его, держа телефон в кармане фартука. Если бы мадам Моро заметила это, мне пришлось бы несладко: смартфон на смене — категорическое «нет».

«Рад, что мы увиделись с тобой вчера вечером», — писал Хьюго.

Высадив меня у пекарни, он все-таки попросил у меня телефончик.

— Не то я разорюсь на марках!

Стоило ему начать набирать номер, как я наклонилась и нежно поцеловала его чуть ниже уха.

— Эм… какие там были цифры? — хрипло переспросил Хьюго.

— Два-ноль-три, — повторила я, поцелуями прочерчивая дорожку от его губ к ключицам.

— Ох, черт возьми, — пробормотал он, роняя телефон и зарываясь пальцами мне в волосы.

Признаюсь, от воспоминаний о том, как мы прощались, у меня и теперь дрожали колени.

Хьюго Чедвик

— Призраков не существует! — твердо сказала я сама себе, в очередной раз проснувшись от наполнивших все здание странных звуков.

Я была готова винить во всем ветер, который, наверное, забивается в дымоход и жалобно завывает там, но внутреннее чутье твердило, что дело вовсе не в этом, что ветер — лишь предвестник чего-то большего. Я включила свет и села в кровати. Я разрывалась между страхом и любопытством и в конце концов решила, что должна встретиться с этой странностью лицом к лицу. Как там сказала мадам Моро? Это старое здание, оно хранит в себе голоса прежних жильцов, а раз это не более чем эхо, то и бояться нечего. Когда-то они были людьми. Обычными людьми вроде моей мамы…

Эта мысль пронзила мой разум, как раскаленный гвоздь. Думать о ее смерти было невыносимо тяжело.

Достав блокнот, я принялась записывать все, что приходит в голову. В детстве я вела дневник: это было безопасное место для мыслей, которыми я не хотела обременять или волновать родителей. Итак, я спросила себя: почему это «наваждение» преследует меня — и стоило начать, как слова потекли рекой.

Возможно, этот кошмар — не более, чем неуместное выражение горя. Возможно, мне кажется, что меня преследует призрак, потому что на самом деле я так толком и не оплакала маму. Я билась в паутине противоречивых эмоций: вина, обида, печаль, жалость к себе… Только начнешь разбираться с одним, как на тебя навалится другое. Я была вымотана, умственно и эмоционально. Наверняка из-за стресса мне кажется, что я вижу несуществующие вещи. Пришло время открыть шкаф с монстрами, доказать себе, что бояться нечего… Я встала с кровати, накинула халат и спустилась по лестнице на первый этаж.

Большая ошибка! На самом деле я была в ужасе. Мимолетно обретенная храбрость столь же стремительно покинула меня. Серьезно, кто вообще гоняется за призраками, желая одолеть их? Только какие-нибудь идиоты в ужастиках, и зрители прекрасно понимают, что ждет этих идиотов в финале. Однако было поздно поворачивать обратно, оставалось невозмутимо шагать и надеяться, что моя последняя теория окажется правдой. Опустившись на корточки в моем обычном наблюдательном пункте под раковиной (миллионы световых лет в этот момент отделяли меня от моей парижской мечты…), я приподняла решетку и оглядела подвал в поисках жизни… ну, или смерти, зависит от обстоятельств. Мадам Моро и Ману, как и в прошлый раз, были заняты работой, хотя я едва слышала их голоса за бешеным стуком собственного сердца. Я начала сомневаться по поводу призрачного наваждения, поскольку, по всем признакам, они были в подвале совершенно одни.

И тут, как и в прошлый раз, что-то замерцало рядом с Ману, и меня охватила паника. Казалось, я вот-вот опять потеряю сознание. Пришлось сосредоточиться на дыхании, постараться замедлить его — и я мысленно обратилась к маме, призывая ее дать мне хоть толику ее смелости и понимания. Я пыталась сфокусироваться на том, о чем думала наверху: кем бы ни был этот человек, когда-то он жил. Он был совершенно нормален, он надеялся и боялся, как и я. Прижав руку к груди, я ощутила, что пульс понемногу успокаивается. Придя в себя, я легла на пол (учитывая, что речь идет про пол в туалете — прощай, гигиена!), чтобы получше рассмотреть призрака. Мужчина — а он определенно был одет в мужскую одежду — похоже действительно был там. Но чем больше я заставляла себя вглядываться, тем более плотным, непрозрачным он казался. Кожа слегка мерцала, но в остальном он вел себя совершенно нормально, двигался как обычный человек. С изумлением я осознала, что он, по-видимому, месит тесто на хлеб. Нет, он ничего не держал, ни к чему не прикасался, но руки двигались точно как у пекаря. Посмотрев на Ману, я поняла, что он копирует жесты призрака с той разницей, что его руки касаются реального теста. Потом я услышала голос мадам Моро, которая стояла где-то в тени:

— Вот так, теперь ты будешь печь хлеб, как истинный Моро! — Ее голос дрогнул. От гордости ли, от печали, или от всего сразу — трудно сказать.

Сбегав за моим верным блокнотом, я следила за ними еще минут пятнадцать и делала заметки, чтобы потом не мучиться сомнениями, не сошла ли я с ума. Следующий шаг пришлось тщательно обдумать. Ясно как божий день: в тот раз Ману точно понял, что я подглядывала за ними, но все-таки он ничего не сказал мадам Моро. Я чувствовала, что он хотел, чтобы я узнала правду — но почему? Нельзя все вываливать им напрямую, пока я не разберусь в ситуации.

Придется свыкнуться с мыслью, что в пекарне живет привидение, потому что сбегать я все еще не хотела.

Весь день я дожидалась Ману. Вечером, когда уличные фонари начали загораться один за другим, он приехал на своем скутере и, как обычно, начал складывать остатки хлеба в коробки, чтобы отвезти их в приют для бездомных.

— Может, я поеду с тобой? — спросила я. К этому моменту я уже привыкла, что ничто из того, что я говорю, не вызывает у них с мадам Моро энтузиазма. Но если я чему и научилась в этой стране, так это прокладывать себе путь, не дожидаясь ничьих приглашений.

Ману фыркнул и покосился на скутер. Он был прав: не на руль же мне взгромоздиться.

— Почему бы нам не прогуляться… эм… marcher? Я уверена, это pas loin[116], — предположила я и уточнила: — Это недалеко, ведь правда, мадам Моро? Я могу помочь нести коробки.

Вместо обычного пожатия плечами она посмотрела на меня, как мне показалось, с легкой улыбкой. Может, я все-таки понемногу пробиваюсь сквозь ее броню? Как бы там ни было, вскоре мы с Ману уже тащились по мощеной улице.

— Так значит, ты хочешь стать пекарем? — я решила предварить допрос подобием светской беседы.

— Oui.

— Учишься у того пекаря, которого я видела прошлой ночью в подвале?

Вопрос повис в воздухе.

— Ты видела… его? — нерешительно уточнил Ману.

— Я видела что-то, и это определенно был не сон, — я решила быть откровенной в ответ на его прямоту. — Ce n’était pas un rêve[117].

— S’il vous plait…[118] не говори о пгошлой ночи мадам Моро, — выпалил Ману, демонстрируя неплохое владение английским языком.

До этого момента я все-таки сомневалась, все ли со мной в порядке. Всякий раз, вспоминая призрака, стоящего (парящего?..) в подвале, я чувствовала, что голова идет кругом. Я потратила целый день на мысленные попытки объяснить происходящее. Нехватка сна, игра теней, нервный срыв — любая альтернатива была предпочтительнее того, что, как я чувствовала, окажется правдой.

— Я не уверена, что я видела, — честно сказала я, — но, полагаю, заслуживаю объяснения.

Мы оба на время замолчали. Ману пошел впереди и повернул направо, обогнув большую церковь с той стороны, где мне не случалось ходить раньше. Там обнаружился вход в большое помещение вроде зала, дружелюбно смотрящее на улицу теплым светом из множества окон. Хвост длинной очереди выныривал на улицу. Ману поздоровался с несколькими людьми и весьма галантно пропустил меня вперед. Сосредоточенная на разговоре, я не особо думала о том, куда мы идем, но увиденное поразило меня не меньше ночных открытий.

Это была своего рода столовая со множеством столов, накрытых к ужину. В глубине зала, за стойкой, волонтеры раздавали пришедшим миски с дымящимся супом и какое-то блюдо, похожее на запеканку. Один священник заметил Ману и вышел из-за стойки, чтобы поприветствовать нас.

— Bonjour, Emmanuel, — видимо, таково было полное имя Ману. — T’as amené une petite amie?[119]

— Père Bernard, je vous présente Mademoiselle Lane, — с уважением в голосе ответил Ману. — Elle est irlandaise[120].

Последняя фраза, по всей видимости, была призвана извинить любую грубую оплошность, которую я могу совершить. Я действительно не знала, как в данном случае работают правила французского этикета. Целуют ли французы священников, здороваясь с ними? К счастью, когда я поставила коробки, святой отец первым протянул мне руку, и я с радостью ее пожала. Не слишком помогло и то, что все французские слова, как обычно, вылетели у меня из головы — но священник и здесь пришел мне на выручку.

— Ça vous plaît, la vie ici en France?[121]

Нравится ли мне жить здесь? Ну, это мы еще посмотрим.

— О, oui, je suis très contente ici[122], — я не то чтобы солгала. Франция понемногу пускала свои корни во мне, так что, возможно, в каком-то смысле я была уже на пути к счастью.

— Святой отец ‘оворит, что это наша responsibilité[123] — защищать тех, кто потерян, — пояснил Ману, переводя для меня слова отца Бернара.

Итак, эти люди «потеряны». Многие из них наверняка эмигранты: казалось, из пожитков у них только одежда на плечах.

Мы с Ману отправились обратно в пекарню, и теперь уже меня терзали совсем другие вопросы.

— Те люди, там, в приюте, — начала я, — они ведь не французы, верно?

Он оценивающе взглянул на меня, потом снизошел до ответа.

— Они родом из разных мест. Беженцы.

— И вы, ты и мадам Моро, вы помогаете им? — Он кивнул. — Вы с ней родня?

Я понимала, что задаю чересчур личные вопросы, но ведь это они первые втянули меня в свои дела — а значит, я имею право знать.

— C’est ma grandmère, — ответил Ману.

— Она твоя бабушка?! — повторила я. Это было необязательно, но мне потребовалась эта пауза, чтобы осознать его слова. Почему они скрывали этот факт? Должно быть, что-то ужасное произошло с родителями Ману, с сыном или дочерью мадам Моро, и поэтому забота о нем легла на ее плечи.

— Grandmère ‘оворит, что мы рома, и это наша обязанность — помогать тем, кто брошен.

Я немного знала о рома, то есть о цыганах. В Ирландии бытовало мнение, что это кочевники, и кажется, их во многом притесняли, судили об их жизни, основываясь на стереотипах, стремились принизить смысл их культуры.

— Можешь все-таки рассказать мне, что это было такое прошлой ночью? Это происходит каждую ночь?

Ему явно было неловко обсуждать это, но, видимо, Ману больше опасался, что я заговорю о своих подозрениях с мадам Моро. Сам факт того, что я в курсе, его не пугал. Тем не менее, он держался настороженно.

— Все хорошо, Ману, — я вдруг ощутила прилив материнской жалости к нему. — Vous n’êtes pas obligé de tout me dire maintenant[124]. Мы можем обсудить это позже.

Он явно не был готов говорить, а я в свою очередь сомневалась, что готова принять то, что он скажет. Пока что хватит и знания, что я не сошла с ума и что тайна мадам Моро останется между нами. На том мы и расстались, однако любопытство продолжало терзать меня. Я размышляла: откуда, то есть из какого времени это загадочное явление происходит? Связано ли оно со всем городом или только с самой пекарней?

— Эдит! — позвала мадам Моро. — Il y a un coursier qui te cherche![125]

— Что? — переспросила я.

Подняв глаза, я обнаружила, что в дверях стоит курьер, а на улице припаркован белый фургон. Я вышла из-за стойки и услышала брошенный мне в спину вопрос от мадам Моро: планирую ли я вообще работать сегодня? Я притворилась, что не поняла — весьма удобная тактика, к которой я частенько прибегала.

— Signez ici[126], — курьер протянул мне небольшой электронный девайс.

Я черканула свою подпись на экранчике, толком не зная, за что расписываюсь. Никакой посылки у него при себе не было.

— Dehors[127], — сказал он, и мы вышли на улицу.

У входа в пекарню на тротуаре, небрежно прислоненный к лесенке, стоял красивый велосипед кремового цвета с плетеной корзинкой.

— Что?! — возопила я, мечтая услышать хоть какое-то объяснение. Я схватилась за руль и увидела, что в корзинке лежит маленький конверт, который я немедленно открыла.

Снова и снова я перечитывала эти несколько строк. Что характерно, Хьюго явно приуменьшал ценность подарка, будто это было не самое дорогое, что я когда-либо получала. Одно дело просто сюрприз, но много больше значило сознавать, что он действительно слушал мою болтовню, что он запомнил, когда я мельком упомянула, что хотела бы иметь велосипед. Я старалась рассуждать здраво. Нет, конечно, подарок слишком дорогой и принять его я не могу. Но сердце неслось вскачь, будто щенок, сорвавшийся с поводка, и мне казалось, все мое тело изнутри заливает теплом. Сегодня так редко встретишь того, кто внимателен к тебе и действует из лучших побуждений. Из обычного француза, на которого я запала, он превращался в кого-то… более важного. В мужчину, искреннего, чувственного… и притом красивого!

— Où est Édith?[128] — громко спросил Ману у мадам Моро где-то в пекарне. Ответа я не разобрала, но предположила, что она сказала нечто вроде: «Эта девчонка на улице, пялится на велосипед как ненормальная». И она была совершенно права.

В обед я поехала на своем новеньком велосипеде к реке. Поначалу я хотела просто отказаться от подарка, вернуть его Хьюго. Нельзя же в самом деле просто принять это как данность! Но чем дальше, тем больше я понимала, что на самом деле очень хотела именно такой велосипед. Ладно, я верну ему все до последнего цента. Именно это я и написала в сообщении. Хьюго предложил созвониться по FaceTime и обсудить это за ланчем — но ему еще предстояло выяснить, какой упрямой я могу быть, когда дело касается денег.

Я взяла с собой половинку багета, немного сыра «Эмменталь», красное яблоко и абрикосовый пирожок на десерт, золотистая корочка которого напоминала рыжее солнце на восходе. Честное слово, еда во Франции такая вкусная! Я даже прихватила с собой пластиковый стаканчик и полбутылки белого вина. На улице было ясно, ветрено, и все в воздухе твердило о приближении летнего тепла. Интересно, каким оно будет, мое первое лето во Франции? Я все еще не верила, что действительно провернула это. Конечно, ничего не выходит так, как задумываешь, где-то получается даже лучше, где-то хуже, но главное, чего никак нельзя угадать, — это как ты будешь чувствовать себя, что будет происходить внутри.

Я ощущала гордость.

Через некоторое время Хьюго написал, что застрял на совещании. Я в ответ отправила фотографию моего пикника на скамейке, убедившись, что прислоненный к ней велосипед попал в кадр. Вышло почти как открытка. Интересно, кем же Хьюго работает? Наверное, он не любит говорить об этом, потому что его истинная страсть заключается в другом. Что до меня, то мне казалось, он рожден быть фотографом. Вспомнив об этом, я зашла на его страничку, куда он загрузил несколько фотографий, и принялась рассматривать их, за обе щеки уплетая ланч. Старинные здания через объектив его камеры обретали какое-то особое очарование, к примеру великолепный магазин шоколада с бирюзового цвета витриной, арочными окошками и золотистыми буквами на фасаде. Мысли понеслись вскачь, и я вообразила, как приезжаю в Париж, а Хьюго показывает мне достопримечательности, а потом мы заваливаемся в какой-нибудь шикарный отель… или к нему на квартиру. Интересно, какая она? Он выглядел состоятельным, так что наверняка жил в стильном доме со швейцаром и прочими атрибутами богатства. В общем, полная противоположность моей квартирке, где сомнительного вида сантехника соседствует с жуткими потусторонними звуками.

Я налила вино в стакан и посмотрела на маленькую моторную лодку, плывущую по реке. Сейчас, когда на улице день и светит солнце, легко позабыть о страхе, но на деле весьма вероятно, что в пекарне живет… нет, это звучало так абсурдно, что я отказывалась произносить это даже в мыслях. Слишком безумно, чтобы облечь это в слова. Чудовищно странно. Я открыла поисковик в телефоне, и пальцы сами собой набрали слово «призраки». Есть ли здесь хоть одна ссылка, выглядящая мало-мальски правдоподобно? Пролистав пару статей, я поняла, что многие сайты разделяют призраков на два типа: «разумные приведения» и «остаточная энергия». Интуиция подсказала, что мне нужен второй вариант. В «Википедии» обнаружилась статья под названием «Теория заевшей пластинки», и я открыла ее. Найденное объяснение оказалось пугающе точным.

Я даже не заметила, как, читая, прикончила пирожное. Да, мне хотелось понимать, что происходит, но по большей части я просто надеялась отыскать рациональное объяснение. Даже гуглить подобное казалось нелепым. Я уже почти нажала на крестик в углу экрана, и тут на глаза попались слова: «…как эхо прошлых событий».

Я вспомнила о фигуре, которую видела в подвале, о человеке с мерцающей кожей, в старомодной одежде, свидетельствующей, что он был выходцем из другого времени. Неужели такое возможно? Нет, мне не остается ничего, кроме как спросить мадам Моро напрямую… Телефон зазвонил так неожиданно, что от испуга я едва не выкинула его в реку. Увидев на экране имя Хьюго, я постаралась взять себя в руки.

— Привет! — поздоровалась я, спешно поправляя прическу. Спустя мгновение я сообразила, что это не видеозвонок.

— Salut, chérie, — ответил Хьюго, и я немедленно растаяла. — Не могу долго говорить, просто хотел еще раз извиниться за то, что пропустил наш совместный ланч. Я заглажу вину, честное слово.

— Звучит многообещающе, — хмыкнула я, кусая красное яблоко.

— Может, я привезу тебе какой-нибудь столичный сувенир? — предложил он, и в его голосе прозвучал этот соблазнительный парижско-лондонский акцент.

— Эм, ты буквально только что купил мне велосипед, — напомнила я, откидываясь на руль и звякнув в звонок для пущего эффекта.

— Итак, мадемуазель одобряет мой презент?

— Разумеется, он прекрасный, но я просто не могу принять такой подарок.

— Но почему?

— Просто… это слишком щедро с твоей стороны!

— И это плохо, потому что?..

— Я… я предпочитаю сама платить за себя.

— О… конечно, я не имел в виду… — он смешался и замолчал.

Хорошо, что я не видела его лицо в этот момент. Должно быть, я оскорбила его, пеняя за щедрость, но в некотором смысле я и сама чувствовала себя оскорбленной.

— Раньше, если я встречался с кем-то, от меня ожидали подобных шагов, — коротко сказал он.

— О.

Я понятия не имела, что ответить.

— Извини, это прозвучало странно, знаю. Как будто я путешественник во времени, пришедший из эпохи короля Людовика.

— Все нормально, — засмеялась я. — Мне очень приятно, правда.

— Я хотел сказать, что… если ты имеешь серьезные намерения, нужно дать человеку понять это, верно?

Серьезные. Нет, правда, он ведь только что сказал это? Серьезные намерения. В отношении меня. Я изо всех сил старалась не воображать лишнего, но ничего не получалось.

— Жаль, что я раньше не знала, как ты действуешь, не то сказала бы, что мечтаю о спортивном автомобиле! — пошутила я, стараясь разрядить атмосферу.

— Не переживай, я все записываю. Какого-то определенного цвета?

— Удиви меня.

У меня уже щеки болели от улыбки. На самом деле я улыбалась так, что, наверное, можно было увидеть это из космоса.

На следующий вечер Ману, к моему удивлению, оставил ключ на коврике перед дверью в мою квартиру. Ключ был старинный, тяжелый, и я точно знала, какую дверь он отпирает. Ставя будильник на 3:15 утра, чтобы успеть спрятаться в подвале до того, как мадам Моро и Ману спустятся туда, я боролась с беспокойством: а вдруг я окажусь в одной комнате с призраком? И неизвестно еще, как отреагирует мадам Моро. Мария, моя предшественница, должно быть, тоже обо всем узнала и предпочла убраться восвояси. По словам Джеффа, она тоже была из Англии и уехала, никому ни слова не сказав. Не то, чтобы я винила ее — не таких сюрпризов ожидаешь от маленькой boulangerie в пригороде Парижа. Да и кто поверит столь безумной истории? Разве что тот, кто видел все своими глазами. Теперь я была твердо убеждена, что сюда меня направила судьба в самый переломный момент жизни — после смерти мамы. Столкнувшись с тайной этого места, я не хотела больше убегать.

Вниз я кралась на цыпочках и чувствовала себя удивительно бодрой — немыслимое дело, когда крадешься сквозь мрак на рандеву с призраком. Добравшись до кухни, я включила свет и вставила ключ в замок маленькой дверцы, ведущей в подвал. Удары сердца, эхом отдающиеся в ушах, разбудили бы и мертвеца, но я понадеялась, что мне это только кажется. «Что ты удумала, Эди?» — мрачно спросила я себя, понимая, что пути назад уже нет. Провернув ключ в замке, я услышала характерный щелчок. Когда маленькая дверь со скрипом распахнулась, снизу повеяло холодом. Колени у меня дрожали, и ноги были готовы в любую минуту подкоситься. Наверное, я бы остановилась и обдумала эту авантюру еще раз, но тут послышались звуки наверху, и это могло означать только одно: мадам Моро проснулась и вот-вот спустится сюда. Собравшись с духом, я достала из кармана халата фонарик, закрыла и заперла за собой дверь на ключ и принялась осторожно спускаться вниз по лестнице в подвал.

Ману приложил к ключу записку с рекомендацией, где мне лучше спрятаться. Наблюдая за происходящим в подвале из мужского туалета, я была на некоторой дистанции, в безопасности, но теперь оказалась внизу и нервничала. Я отыскала мешки с мукой, за которыми Ману велел спрятаться, и окопалась там. Со своего места я прекрасно видела великолепные печи, выпекавшие знаменитый хрустящий хлеб Моро, большие лохани, где месили тесто, — всего этого было не разглядеть из наблюдательного пункта наверху. Вдоль стен тянулись деревянные полки, уставленные золотисто-розовыми горшочками и формами для хлеба. В другом конце помещения стояли большие весы: в той части комнаты тесто резали на части и раскатывали.

Я сидела в полной тишине, напряженная с головы до пят. Что-то слегка коснулось лодыжки, и я испуганно вскрикнула, а потом сразу же зажала рот рукой, молясь, чтобы это не оказался зомби, напавший на меня. Однако при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это просто развязавшийся пояс халата, и меня затопило чувство облегчения пополам со стыдом.

Внезапно я услышала, как проворачивается в замке ключ — мадам Моро и Ману вот-вот спустятся, а значит, и до появления таинственного призрака осталось недолго. Собрав остатки мужества, я постаралась дышать ровно и думать о том, что вычитала в интернете. Это остаточная энергия, фильм, проигрывающийся на повторе, — не более того. Они зашли, не сказав друг другу ни слова, но Ману огляделся, выискивая меня взглядом. Что ж, раз он ничего не заметил, значит, я хорошо спряталась. Может, он даже решил, что я струсила. Времени терзаться сомнениями у него явно не было, потому что Ману принялся разжигать печи, подкладывая в них дрова из поленницы, сложенной в противоположном углу подвала. Я увидела дверь, которая, вероятно, вела на улицу, в переулок с торца здания. Смогу ли я убежать через нее, если дела пойдут не лучшим образом?

Дрова потрескивали и искрили, и комната понемногу озарялась тусклым пламенем. Ману насыпал муку в лохань, пока мадам Моро, с трудом передвигаясь по комнате, собирала остальные ингредиенты, которые могут ему потребоваться. Добавив в тесто дрожжи и воду (он отмерял на глаз, не пользуясь весами), Ману замесил тесто и переложил его на рабочую поверхность. Запах муки и кисло-сладкий аромат дрожжей перенес меня в детство, и я почти забыла, зачем прячусь здесь. Ману посыпал тесто мукой, и его движения убаюкали меня — ровно до того момента, когда воздух замерцал и атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Казалось, электрический разряд пронизал все пространство. Постепенно из тысячи кружащихся мерцающих пылинок начали вырисовываться смутные очертания человека. Впервые увидев его так близко, я задрожала и чуть не опрокинула мешок с мукой, за которым пряталась. Правда, этого все равно никто не заметил: и Ману, и мадам Моро оба вздрогнули, когда появился призрак — хотя они-то ожидали его появления! А потом мадам Моро сказала то, что потрясло меня сильнее всего:

— Bonjour, Papa.

Я застыла. Нет, это не какой-то случайный полтергейст, поселившийся в пекарне, — это призрак того самого мсье Моро! Мне пришлось засунуть в рот край пояса от халата, чтобы не закричать. Мсье Моро, то есть его призрак, казалось, в упор не замечал присутствия дочери и правнука: он был целиком сосредоточен на работе. Да, «Википедия» не врала: он двигался не совсем как обычный человек. Казалось, я смотрю старый кинофильм: окружавший его фигуру свет то вспыхивал, то почти полностью угасал. Он тянулся к предметам, но не касался их. Он был не в силах (или не хотел?) взаимодействовать с реальными людьми. Ману же внимательно наблюдал за прадедом и изо всех сил старался перенять его технику. Это было поразительно! Оба взмахнули руками, посыпая доску мукой, и принялись месить тесто, то и дело добавляя тот или другой ингредиент. Наконец, отставив хлебные заготовки в сторону, Ману, точно повторяя за мсье Моро, поставил в печь котелок с кипящей водой, а потом с помощью длинной лопатки затолкал круглые сырые буханки в глубь и закрыл дверцу. Ману и мадам Моро не говорили друг другу почти ни слова, разве что обменивались дежурными репликами: «Убедись, что вода подходящей температуры» или «Можно ставить багеты в духовку». Похоже, они привыкли работать в столь уникальных условиях. Мадам Моро с любовью наблюдала за отцом, но старалась не подходить слишком близко.

Так продолжалось больше часа, и я порядком устала, скорчившись, сидеть на холодном полу. Мадам Моро сказала, что пора нести выпечку наверх и готовиться к открытию, и тут мсье Моро, или, точнее, его призрак, внезапно исчез, оставив после себя легкое колебание воздуха, вроде ряби на поверхности воды. Я поняла, что настал момент истины: я должна заявить о своем присутствии. Не хотелось пугать их, выскакивая из-за мешков с мукой, но раз эти двое все утро провели в компании призрака, вряд ли мое появление будет для них таким уж шоком.

— Доброе утро, мадам Моро, — выдавила я, с трудом поднимаясь из своего укрытия.

При виде меня она пошатнулась, но, к счастью, Ману поддержал ее под руку.

— Mais, qu’est ce que…[129] Ты! — воскликнула она, и в голосе одновременно звучали ярость и стыд внезапного разоблачения.

Ману подвел бабушку к табурету, помогая ей сесть.

— Elle veut nous aider[130], — мягко сказал он.

— Он прав, — немедленно согласилась я. — Я действительно очень хочу помочь… если смогу, конечно.

Я не знала, на что подписываюсь и с чего вдруг Ману решил сказать так, но в тот момент согласилась бы с чем угодно, потому что мадам Моро дрожала и так побледнела, что я всерьез испугалась за ее здоровье. Я принесла ей стакан воды с кухни, и она выпила его залпом, после чего велела Ману нести хлеб наверх и собирать утренние доставки. Убедительный кивок, сопровождавший эту реплику, дал ему понять, что с ней все будет в порядке. Едва ли я могла сказать то же о себе. Я все еще дрожала, то ли от холода, то ли от потрясения. Должно быть, мадам Моро заметила это, потому что, поднявшись, она приказала мне следовать за ней. Мы поднялись наверх (я ободряюще кивнула Ману, когда проходила через лавку), и выше, и остановились у входа в ее квартиру. До сих пор я не видела ничего, кроме двери ее апартаментов, и это значило много: наконец-то она готова впустить меня к себе домой. Как и моя квартирка этажом выше, эта была маленькой и сугубо функциональной, но при этом обставлена с большим вниманием и по-домашнему уютно. На полу лежал ковер, а высокие окна, выходящие на улицу, были занавешены шторами с оборками. На каминной полке стояло множество фотографий: разные сцены из жизни пекарни, а еще женщина — вероятно, мать мадам Моро. Потом я увидела фото мсье Моро, которого сразу узнала: эти густые усы и аккуратно зачесанные назад волосы не позволяли спутать его ни с кем другим.

— Assieds-toi[131], — сказала мадам Моро, указывая на одно и двух кресел с гнутыми спинками, стоящих перед камином.

Я обрадовалась возможности согреться и потерла руки, глядя на тлеющие угли. Тем временем мадам Моро вскипятила на плите чайник и заварила нам обеим крепкий кофе. Поставив чашки на маленький приставной столик, она опустилась в кресло напротив.

— Я недооценила тебя, Эдит, — сказала она, одобрительно разглядывая меня.

Вот оно! Одобрение — моя зависимость. Я всегда хотела только одного: завоевать одобрение окружающих. Но теперь, достигнув своей цели, добившись расположения этой старой женщины, я плевать хотела, что она обо мне думает, потому что была чертовски зла на нее.

— Что это, какой-то тест? Я думала, вы искали помощника менеджера, а не охотника за привидениями!

Я шутила, но, казалось, другого способа осмыслить происходящее, справиться с шоком от увиденного просто не существует.

— Mais non… Конечно, нет, — возразила она.

— О, неужели? А что насчет Марии? Да, я знаю, что у вас до меня работала другая девушка! — сообщила я, заметив ее удивление. — Вы для этого нанимаете иностранцев? Чтобы никто из местных не узнал ваш секрет?

— Отчасти, да.

Ну надо же. Я ждала, что она будет спорить, что скажет, будто я неправильно все поняла.

— Так вы признаете, что это правда? — Я чувствовала, что от ярости у меня горят щеки.

— Édith, écoute-moi[132], я не собиралась обманывать тебя… или устраивать проверки. Mais, я не могла рисковать, что кто-то из соседей узнает. Они подумают, что мы… — Она покрутила указательным пальцем у виска и свистнула.

— Не очень-то честно было приглашать меня на работу, не сказав правды.

Я отхлебнула кофе, восхитительно горячего и вкусного.

— А ты бы согласилась, зная всю правду?

Этот вопрос я предпочла оставить без ответа. Разумеется, нет. Да и как можно сказать кому-то, что у тебя в подвале живет призрак, и надеяться, что тебя не сочтут безумцем?

— Сейчас нет времени, — сказала мадам Моро, взглянув на часы, — но обещаю, сегодня вечером я тебе все объясню.

Я смерила ее внимательным взглядом, думая о том, как вообще можно вернуться к работе и целый день вести себя как ни в чем не бывало. Но потом до меня дошло: они с Ману делали это каждый день, на протяжении многих лет. Такова их реальность.

— Ты ведь уже некоторое время знала, но все-таки не уволилась, — вдруг сказала мадам Моро. — Почему?

— Не знаю, — честно ответила я. — По правде говоря, я приехала сюда, чтобы сбежать от своих проблем, и несмотря на… ну, вот это все … — я ткнула пальцем в пол, — мне здесь вроде как нравится. Прозвучит странно, но что-то в этих местах заставило меня снова почувствовать вкус к жизни, понимаете?

Я сморщила нос и смущенно улыбнулась. До этой минуты я не понимала, что это так на сто процентов.

— Ну, я рада, что ты осталась. Mais maintenant, пора работать!

Это прозвучало так по-деловому, что я отбросила прочь все мысли и, поднявшись, приготовилась выйти следом за ней. Уже на лестнице мадам Моро обернулась и посмотрела на меня с непередаваемым выражением.

— Что такое? — нетерпеливо спросила я.

— О, ничего, возможно, у тебя новая форма, hein? — и она окинула меня взглядом сверху вниз. Я поняла, что все это время так и ходила в халате.

— Погодите, я не ослышалась, это сейчас была шутка? — победно ухмыльнулась я. Мадам Моро не ответила, но мы обе знали, что я расколола ее непробиваемую броню.

Эди — 1, Франция — 0!

Для каждого хозяина бизнеса дело всегда на первом месте, и мадам Моро не была исключением. Она, как обычно, торчала за прилавком, болтая с покупателями, в то время как я была словно в тумане, работая совершенно механически. Незадолго до обеда заглянул Джефф, рассчитывая «нагло перехватить эклер», как он сам выразился. Никому в жизни я еще не была так рада.

— Как поживает мой любимый покупатель? — спросила я, вытирая его столик. Мадам Моро, наверное, в этот самый момент гадала, не разбалтываю ли я их жуткий секрет постороннему, однако виду не подавала, сохраняя непроницаемое выражение лица.

— Как там Руби? — После утренних экстраординарных открытий мне отчаянно хотелось поговорить о чем-нибудь самом обычном.

— Отправилась в салон красоты на маникюр.

— Простите… что?

— Это шутка!

— Ах да, конечно. — Я энергично потерла глаза. — Извините, я встаю ни свет ни заря.

— А это ваш красавец? — Джефф указал на велосипед, прислоненный к стене пекарни.

— Ага.

Я улыбнулась, вспоминая, как счастлива была, когда его только привезли.

— Небольшая поездка наверняка пойдет вам на пользу. Освежает голову, понимаете?

— А знаете что? Неплохая идея! — Я распустила тесемки фартука. — Пожалуй, отправлюсь-ка я на обед пораньше, и посмотрим, сможет ли поездка на велосипеде разогнать мое дурное настроение.

Отпрашиваться я не стала: просто сказала мадам Моро, что ухожу, и вышла на залитую солнцем улицу. Отстегнув велосипед, я поехала к мосту Пон-Сольферино, а потом свернула в сторону железнодорожного вокзала. Сама не зная, что это может быть, я искала нечто, способное вернуть мою жизнь в нормальное русло. В конце концов я свернула на тропинку, вьющуюся вдоль Уазы, и только шорох шин составлял мне компанию.

Утреннее близкое знакомство с мсье Моро заставило меня размышлять о смерти и загробной жизни. Подумать только: я ведь уехала во Францию, чтобы улизнуть от этих мыслей, а в итоге имею дело с реальным (или, вернее сказать, не совсем реальным) призраком. Что стало с его душой? Томится ли она, подвешенная между мирами? Я не знала, что думаю про рай и ад, но хотела верить, что моя мама счастлива — где бы она сейчас ни была. Было неприятно сознавать, что все это время мадам Моро и Ману лгали мне, но в то же время я размышляла, что она чувствовала, вынужденная день за днем сталкиваться с отцом вот в такой форме? Случись мне повстречать подобное «эхо» мамы… да, с одной стороны, было бы здорово увидеть ее — но не иметь возможности прикоснуться к ней, поговорить? Это была бы пытка! Я сомневалась, что мне хватило бы сил ежедневно переживать такое потрясение. Правда, я сама так толком и не начала еще осмысливать тот факт, что мамы больше нет… Резко нажав на тормоза, я спрыгнула с велосипеда и села на ближайшую скамейку. Стоило достать из кармана телефон, как я машинально набрала номер отца.

— Эй, как ты, Эди? — радостно поздоровался он. В глазах все плыло от набежавших слез, хотя я отчаянно вцепилась в скамейку, стараясь сдержать их, и упрямо глядела на реку.

— Я так скучаю по ней, пап… — вырвалось у меня, и слезы все-таки хлынули. Папа долго ничего не говорил, но я слышала, что он тоже плачет.

— Ты не хочешь вернуться домой, доченька? — спросил он наконец охрипшим от слез голосом.

— Да, очень, — я хлюпнула носом, как маленькая девочка, которой хочется, чтобы пришел папа и одним своим появлением прогнал все беды. — Только это ничего не изменит… И к тому же я нужна здесь.

Я сказала это — и вдруг осознала, насколько правдивы эти слова. Я вспомнила, что сказал этим утром Ману: «Она может нам помочь». Должно быть, как бы невозмутимо ни выглядели эти двое, они изо всех сил боролись за выживание.

— Им повезло, что ты у них есть, Эди, — с отеческой гордостью в голосе проговорил папа.

— Знаешь что? Ты совершенно прав!

Его слова заставили меня по-другому посмотреть на собственное место в мире. Может, я и не стану певицей, чьи треки возглавят чарты, или богиней домашнего очага, которая растит пару-тройку детей и собаку в придачу. Но я могу влиять на жизни людей вокруг, пусть и незначительно, но оставаясь самой собой — и этого более чем достаточно.

На обратном пути я остановилась на светофоре и заметила на углу ювелирный магазин. Внутренний голос подсказал мне свернуть с дороги и заехать туда. Я слезла с велосипеда и, приподняв его за руль, забросила переднее колесо на тротуар, а потом пристегнула замком к перилам. На витрине сверкали прелестные серебряные украшения. Мое внимание привлек браслет, на котором болтались маленькие фигурки Эйфелевой башни и велосипеда. Может, все туристы падки на клише и покупают банальные безделушки — какая разница? Я улыбнулась и поняла, что эта вещица будет радовать меня, а потому купила ее без раздумий.

Вечером мадам Моро пригласила меня к себе на ужин. На улице шел дождь, резко стало холодно, поэтому ее уютная квартира показалась мне желанным убежищем. Она приготовила изумительное рагу из кролика с разными корнеплодами.

— Manu ne mange pas avec nous?[133] — спросила я.

— Il sort avec ses amis[134], — ответила мадам Моро. — Твой французский стал намного лучше.

— Merci, я всегда хотела бегло говорить по-французски, потому, собственно, и приехала сюда, — пояснила я, наслаждаясь открытым разговором с женщиной, которая с первого дня знакомства не подпускала меня к себе близко.

Пока я разливала вино, она разложила кролика, томившегося в фарфоровой утятнице, по красивым тарелкам, увитым голубыми цветами. Некоторое время мы ели в приятной тишине, слушая тиканье часов и потрескивание поленьев в камине. Затем я принялась вымазывать оставшийся в тарелке соус хлебом, и мы заговорили о чем-то обыденном: погода, интересные покупатели, которые заходили сегодня в пекарню… Мадам Моро подала на десерт вкуснейший tarte Tatin с карамелизированными яблоками и корицей, и, хотя я была и так сыта, не удержалась и съела все до последней крошки. Когда посуда была убрана, мы пересели в кресла у камина, и я поняла, что пришло время поговорить о наболевшем.

— На самом деле вам вовсе не нужен англоговорящий помощник менеджера, так? — поинтересовалась я, догадавшись, почему вакансию разместили на сайте работы для иностранцев. — Вы не хотели, чтобы кто-то из местных жителей узнал про вашего отца. Или чтобы кто-то, работающий здесь, мог рассказать им.

— Я не хотела никого пугать… но да, так намного легче сохранить тайну. Это и раньше было непросто. Продукты мы вносим через секретный тоннель, вход в который расположен в подвале, и, таким образом, избегаем посторонних глаз.

Еще одна разгадка! Я все никак не могла понять, как они заносят продукты в подвал.

— Пока была жива моя дочь, помощь нам не требовалась. Но теперь я совсем ни на что не гожусь, с этим артритом, а Ману должен ходить в школу… — она пожала плечами.

— Простите, я не знала, что ваша дочь умерла, — искренне сказала я.

У нее заблестели глаза.

— Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка, это немыслимо, — порывшись в карманах, она достала салфетку и вытерла слезы.

— Мне очень жаль, — тихо повторила я, но это прозвучало блекло. Теперь я понимала, каково моим друзьям и родным: они чувствовали абсолютное бессилие в попытках утешить мое горе.

— Это была автокатастрофа, двенадцать лет назад. Она и son mari, ее муж, ехали в южную Испанию, к его родственникам. Маленький Ману спал в кресле на заднем сиденье.

Ей явно было трудно говорить, и я остановила ее, положив руку на плечо и уверяя, что все хорошо, что не нужно ничего объяснять.

— Я потеряла маму… и понимаю, как тяжело говорить об этом, — проговорила я. Она сочувственно и очень мягко посмотрела мне в глаза, положила ладонь поверх моей руки.

— C’est dure la vie, hein?[135]

Тут она была совершенно права. Наступила тишина. Я размышляла, как сильно ошибалась насчет мадам Моро, судя о ней по первому впечатлению. Ее холод я сочла враждебностью, хотя на самом деле она просто делала все возможное, чтобы защитить семью и сохранить покой под крышей своего дома. Она встала, подошла к высокому туалетному столику из красного дерева и достала из ящика фотоальбом. Сев рядом со мной, мадам Моро показала, какой была ее дочка: фотографии запечатлели все этапы взросления, с малых лет и почти до самой смерти.

— Она сейчас была бы на год или два постарше, чем ты, — нежно сказала мадам Моро.

— А Ману помнит их, хотя бы немного? — спросила я, но она покачала головой: нет, он был еще совсем мал.

— Он такой способный парень. Знаете, это делает вам честь.

— Comment? — переспросила мадам Моро, явно не знакомая с этим выражением.

— Вы очень хорошо воспитали его, — пояснила я. И тут до меня дошло. — А скажите, ваша дочь…

— Габриэль, oui?

— Она тоже видела вашего отца?

— Конечно, она ведь училась печь у него, по старинной методе… она должна была возглавить boulangerie. Теперь это уже, конечно, неважно, — она махнула рукой.

— Почему вы так говорите? Ману замечательно справляется, ведь правда? Мой отец был шеф-кондитером там, в Ирландии, так что я кое-что смыслю в выпечке. По-моему, у Ману талант.

— Ах да, я помню, это было в твоем сопроводительном письме. Ману сказал, что это может пригодиться, — мадам Моро улыбнулась, явно гордясь такой предусмотрительностью внука.

— О, я вижу, мне стоит поблагодарить Ману за то, что у меня есть работа? — хмыкнула я.

— Это так. Однако, уверена, ты понимаешь, маленькие пекарни теперь не купаются в прибыли… Люди покупают moche… как же это называется? Этот ужасный нарезной хлеб из супермаркета, дешевый и полный консервантов, благодаря которым он не черствеет по многу дней. Фу!

— Полагаю, стоимость жизни растет, и люди стараются сэкономить, где могут.

— Exactement[136], так что они не покупают свежий хлеб и круассаны каждый день. Нам теперь приходится туго, и я не знаю, что ждет пекарню в будущем.

Мадам Моро смотрела на огонь в камине, и впервые за все время нашего знакомства она показалась мне уставшей. Меньше всего сейчас мне хотелось давить на нее, но вся эта история с призраком в подвале терзала мое любопытство.

— Так что насчет вашего отца? — спросила я так деликатно, как только могла.

— Ах да, полагаю, теперь уж ты заслуживаешь услышать правду, Эдит. Я расскажу, но придется начать с самого начала…

L’histoire de Madame Moreau[137]

Пьер Моро, 1942 год

Мадам Моро подбросила в камин еще пару поленьев, а потом принесла два бокала и бутылку бренди. Ее рассказ и вообще мысли о том, как тяжело было в те времена, — все это потрясло меня.

— Так он спас вас от концлагеря? — спросила я.

Каким ужасным событиям она была свидетелем и какую травму это наверняка оставило в ее душе!

— В тот момент да. Maman объяснила, что пока отец в отъезде, мсье Моро, Пьер, будет mon oncle[144], но что при других я должна называть его Papa. Она сказала, что этим я не предаю Papa, потому что он хотел, чтобы я была в безопасности, чтобы о нас кто-то позаботился до его возвращения. Не знаю, верила ли она в это на самом деле или просто старалась успокоить меня. Я была ребенком и не чувствовала подвоха… Мы жили в этом доме на протяжении многих месяцев. Пьер был очень добр. Я навсегда запомнила, какие у него тогда были забавные усы, вьющиеся на кончиках, и пышная копна темных волос. Работая, он был счастлив. Больше всего на свете Пьер любил замешивать тесто, раскатывать его и доставать из печи горячий хрустящий хлеб.

«Хлеб — это живое существо, — говорил он мне. — Если вложишь в выпечку душу, то подаришь радость всем, кто съест хотя бы кусочек». Его enthousiasme был заразителен, и я провела много часов, работая вместе с ним в кухне. Он поощрял мой интерес к изучению английского языка и приносил много книг из la bibliothèque. Местные очень уважали мсье Моро, и, когда он взял нас под свое крыло, многие восхищались его générosité[145]. Большинство, по крайней мере. Как водится, не всех устраивало наше присутствие… Как-то раз я сидела в подвале, играла с тестом, вылепляя из него разных зверушек, и вдруг услышала крики наверху. Я взобралась по лестнице, осторожно высунулась из двери и сразу же узнала немецкую форму. К моему ужасу, двое солдат держали мою маму за локти. Она бросила на меня испуганный взгляд, но тут же взяла себя в руки и быстро моргнула. Я поняла, что это значит: исчезни, беги. В подвале была дверь, ведущая в старый подземный тоннель — он тянется до самой реки, куда в старину на лодке привозили муку с мельницы. Правда, им уже много лет не пользовались… Мсье Моро говорил, что, если случится беда, мы сможем через этот тоннель выбраться из пекарни. Я бежала, как загнанный кролик, и ни разу не оглянулась, а добравшись до реки, спряталась в зарослях. Никто за мной не гнался, я точно знала, потому что не сводила глаз со входа в тоннель, надеясь, что появится мама и заберет меня. Однако никто так и не пришел.

Я проторчала там несколько часов и продрогла до костей, а потом, под покровом темноты, вернулась в пекарню, где нашла мсье Моро: он рыдал как ребенок. Услышав мои шаги, он вскочил и радостно прижал меня к груди, принялся целовать меня и снова плакать, теперь уже от облегчения. Но я застыла, обмякнув, в его объятиях.

«Где Maman?» — спросила я, уже зная, что он ответит.

«Я пытался остановить их, — говорил Пьер, — и, обещаю, все будет хорошо, мы вернем ее. Но с этой минуты, Женевьев, тебя никто не должен видеть».

И так я жила до самого конца войны. Днем я пряталась наверху, в той квартире, где теперь живешь ты, а по ночам работала бок о бок с мсье Моро.

— Боже, я даже не знаю, что сказать, — промолвила я после долгого молчания.

— Тут не о чем говорить. Война, геноцид — все это обнажает уродство в сердцах некоторых людей. Но то же можно сказать и о доброте и человечности. Мсье Моро рисковал жизнью, защищая меня. Я была всего лишь незнакомой девочкой, а он стал для меня отцом.

— Джефф… тот англичанин, который приходит сюда за эклерами… он возил меня на экскурсию в Музей Перемирия.

Я вспомнила его слова о том, что мы обязаны помнить ужасные моменты истории, чтобы избежать повторения.

— Да, там был лагерь, куда нас везли, Руалье. В тот день на вокзале моя мама проявила смекалку, и нам очень повезло. Однако позже я выяснила, что солдаты забрали ее именно туда… Лагерь для интернированных. С 1942 по 1944 год сорок тысяч человек депортировали из Руалье в Освенцим.

— Как вы выжили? То есть как вообще можно жить… после такого?

Я вспомнила, как умирала мама. В отличие от Мирелы, ей хотя бы удалось уйти с достоинством.

— Мсье Моро, — просто ответила она. — Он спас меня во всех смыслах. Как ты это сказала… вернул вкус к жизни? Когда война кончилась, я начала работать в boulangerie и научилась всему, что он знал. Мы день за днем проводили вместе: месили, формировали и выпекали в две руки, и такой была наша жизнь.

— Вы думаете, поэтому он… не покинул это место? — спросила я, вспоминая, как читала в интернете, что некоторые души не могут уйти, если сильно привязаны к миру живых.

— Мне нет дела, почему он здесь и как это возможно. Он говорил, что всегда будет заботиться обо мне, и сдержал это обещание, даже после смерти. Но осталось совсем недолго, — добавила мадам Моро.

— О чем вы?

— Раньше он был здесь постоянно, я видела его днем и ночью. Теперь же час-два — и все, а значит, скоро он перестанет появляться совсем, — она отхлебнула бренди и перевела взгляд на языки пламени в камине.

Я догадывалась, что эта остаточная энергия не живет вечно, но было больно думать о том, что мадам Моро и Ману лишатся ободряющего присутствия мсье Моро.

— Но что насчет Ману? Ведь однажды он возглавит дело, не так ли? Он ведь учился у мастера, я видела это своими глазами.

Глаза мадам Моро блеснули от гордости, но потом в них отразилось беспокойство.

— Эдит, нас вынуждают отказаться от бизнеса, — она вздохнула. — Мне придется продать boulangerie.

— Я не верю, нет… После всего, что вы мне только что рассказали? Немыслимо!

Такого поворота я точно не ждала, и теперь не могла прийти в себя от шока.

— Думаешь, я этого хочу?! — воскликнула мадам Моро. Она взяла с каминной полки письмо и протянула его мне; я сразу заметила штамп с логотипом банка. Вчитываться не было нужды. Семейство Моро увязло в долгах, и теперь банк требовал свою долю.

На улице завывал ветер и кружил внезапно обрушившийся на город снег. Мадам Моро с трудом поднялась, чтобы закрыть ставни: ее сильно мучил артрит.

— Каждый божий день своей жизни я трудилась изо всех сил, чтобы сохранить этот дом, — сказала она, опустившись в кресло и глядя на руки, сложенные на коленях. — Но теперь, когда они абсолютно бесполезны…

Я видела, как скрючились и одеревенели ее пальцы. Вот почему она сама не могла обучать Ману, не могла передать ему семейное наследие. Это было невозможно физически.

— Я вышла замуж за человека, у которого были большие мечты и лживое сердце. Когда он умер, ко мне по наследству перешли его долги. Видишь ли, он был игрок… Так что, когда умерла моя Габриэль, я осталась совсем одна, с малышом Ману на руках. Счета все приходили и приходили, надо было покупать ему книги, одежду, еду, нужно было удерживать на плаву boulangerie. И мне пришлось взять hypothèque, потому что в какой-то момент я уже не могла платить по счетам.

— Вам пришлось заложить дом, — повторила я, не поднимая на нее глаз. — Понимаю, да.

— Они приехали в прошлом месяце. Мужчины в костюмах, бледные, с жадностью в глазах. Похоже, нашелся покупатель, который желает превратить это здание в отель.

— Что? Но это просто смешно, здесь ведь уже много лет пекарня?

— С 1920 года семья Моро владела этим местом, и всегда мы пекли хлеб для жителей Компьеня, — промолвила она. Мысль о том, что она потеряла доверенное ей наследие семьи, убивала мадам Моро.

— Но ведь администрация города, конечно же, не допустит этого? — спросила я. — Это здание наверняка внесено в список исторических объектов.

— Mais, c’est ça le problème[146]. Содержание здания обходится дорого, а застройщики обещали муниципальному совету, что сохранят внешний вид, восстановят интерьер, помогут с реконструкцией. Эти организации, охраняющие исторические объекты… они весьма строги во всем, что касается истории, но им нет дела, кто за это платит. Банк считает, что отель будет приносить большую прибыль, нежели пекарня, поэтому они поддерживают сделку. К тому же застройщики клянутся, что это приведет к увеличению туристов, ведь им представится возможность снять номер в старинном здании… Я не представляю, что могу сделать.

Я пялилась в камин, стараясь переварить услышанное. Приезжая, я понятия не имела, что дела у них так плохи. По правде сказать, я не могла взять в толк, зачем вообще они наняли меня?

— Зачем вы разместили вакансию в интернете? Если знали, что дни пекарни сочтены? — Горло перехватило от внезапно нахлынувшей обиды.

— Ману, — она пожала плечами. — Он думает, что всегда знает, как лучше.

В этих словах прозвучали одновременно гордость и раздражение. Я устыдилась, что вообще заговорила об этом: совершенно очевидно, что сейчас не лучший момент для упреков.

— Сразу видно, что выпечка — его страсть, — сказала я.

— Да, он отлично выучился у Papa. Но Ману еще ребенок. Я мечтала дать ему чувство дома, как это сделал для меня мсье Моро после смерти моих родителей. Но теперь мы все потеряем… даже то немногое, что осталось от Papa.

И тут мадам Моро разрыдалась. Должно быть, ей нелегко было держать себя в руках на протяжении всего этого тяжелого разговора. Я опустилась подле нее на колени, обняла за плечи, пока она плакала, спрятав лицо в платок. Я снова вспомнила, как Ману сказал: «Она сможет помочь нам». Что же, по его мнению, было в моих силах? Хуже я уже точно не сделаю… Я должна, просто обязана что-то придумать.

Я проснулась оттого, что завибрировал телефон. Сообщение было коротким.

«Буду в Компьене на следующей неделе. Целую, Хьюго».

Мой желудок сделал сальто. Я не знала, взволнована я, испугана, или то и другое. Если быть честной, то после вечера откровений мадам Моро мысли о Хьюго отошли на второй план. Ее трагедия потрясла меня до глубины души и заставила задуматься о многом, связанном с утратой мамы. Я ловила себя на том, что все больше проникаюсь благодарностью за все те годы, что мы провели вместе, за минуты, когда мы делились тем, что нам нравится или не нравится, пели вдвоем, ели пирожные. Я вдруг поняла, как повезло нашей семье прожить столько замечательных лет вместе. Даже горе, накрывавшее меня с головой при мысли о том, как тяжело ей было в самом конце, теперь мешалось с чувством благодарности за отпущенное нам время. Я догадывалась, что в истории мадам Моро были и куда более болезненные и ужасные эпизоды, которые она предпочла опустить. Она не только потеряла родителей, но и утратила родную культуру, была оторвана от корней. Ее вырастили француженкой, дочерью местного пекаря, и под страхом смерти она не могла ни с кем обсуждать свое цыганское происхождение.

Не хотелось бомбардировать ее вопросами о прошлом, поэтому я углубилась в самостоятельное исследование. «Параимос», как некоторые историки называли геноцид цыган, привел к почти полному уничтожению рома на территории Европы, унес сотни тысяч жизней. Я нашла подтверждение тому, о чем рассказывала мадам Моро: в Компьене действительно существовал лагерь для интернированных, где кроме евреев и цыган держали и членов французского сопротивления. Потом их отправляли в концлагеря, такие как Освенцим. Даже читать об этом было невыносимо, но понимать, что ты лично знаком с человеком, пережившим этот ужас, что теперь она может утратить все из-за каких-то жадных застройщиков? Нет, я просто не могла этого допустить!

— Мне нужно найти какое-то УТП, понимаешь? — сказала я папе, разговаривая с ним по телефону как-то вечером.

— Найти что? — озадаченно переспросил он.

— Уникальное торговое предложение! Серьезно, пап, тебе надо идти в ногу со временем… Я подумала, что ты, с твоим опытом, мог бы помочь мне придумать что-нибудь, что спасет этот бизнес и привлечет новых покупателей.

Мы уже обсудили, как нарезной хлеб из супермаркета вытесняет багеты, а также прошлись по нездоровой европейской экономике в целом.

— Люди любят покупать всякие карты лояльности магазинов, — ответил отец, явно польщенный тем, что я спросила его мнение.

— Да, я тоже о них подумала, — согласилась я, записывая это пунктом номер один в блокнот. — Только, боюсь, этого недостаточно, чтобы сдвинуть бизнес с мертвой точки. Нужно нечто… оригинальное, я не знаю.

— Ты, кажется, сказала, что к вам приезжает много туристов?

— Да, в основном англичане, а еще столичные жители.

— Ну что ж, дай подумать, — он вздохнул. — Все-таки мы говорим о Франции.

— Скажи мне то, чего я не знаю, — нетерпеливо сказала я, разглядывая выцветший потолок моей квартирки. Весь дом нуждался в ремонте, вот только денег на него было не наскрести.

— Точно нет смысла конкурировать с лучшими кондитерскими, а? — продолжил папа.

— Полагаю, нет.

— Ну тогда лучшее, что ты можешь сделать, — яркая витрина, привлекающая внимание. Я бы сказал… капкейки? Да, определенно, ничего лучше не найти.

— А? — я была немного разочарована столь скромным планом, ведь речь шла о спасении пекарни. — Тебе не кажется, что эта тема уже устарела?

— Ты еще скажи, что торт «Королева Виктория» вышел из моды! Кое-что будет продаваться в любые времена, а вам сейчас нужно именно это — наличка в кассе.

— Я не уверена, что в этой пекарне капкейки придутся к месту, — задумчиво проговорила я.

— Это, конечно, уловка, но с нотками здравого смысла. Прибыль большая, а затраты минимальные. Давай, погугли прямо сейчас.

— Ладно, — я вздохнула, пытаясь придать голосу хоть немного энтузиазма. — О, погоди-ка! — добавила я, воспрянув духом уже через минуту. В интернете обнаружилось полным-полно фотографий невообразимо изысканных капкейков. Крошечные печенья-макароны всех цветов радуги, как маленькие кондитерские шапочки, венчали собой кексы, покрытые золотистой глазурью и усыпанные кокосовой стружкой. Были даже целые торты, украшенные макаронами. — Ого, выглядит потрясающе!

— Не стоит благодарности, — сообщил папа, и я практически слышала в его голосе самодовольную усмешку.

— Да, это может сработать… Не знаю, пап. Мне придется готовить их самой, а я, честно говоря, даже дома не так уж много пекла, — с сомнением сказала я.

— Не беспокойся, милая, я дам тебе идеальный рецепт капкейков. Тебе надо сделать несколько партий, чтобы набить руку, а потом все пойдет как по маслу.

— Ты серьезно думаешь, что мне такое по плечу?

— Еще бы! Разве тебя не учили лучшие?

Я невольно рассмеялась, а потом вспомнила о мсье Моро. Внезапно я осознала, насколько важно семейное наследие.

— Ладно, слушай, — сказал папа уже серьезнее. — Думаю ли я, что ты можешь спасти бизнес, который погряз в долгах и сохранить крышу над головой твоей начальницы? Не знаю, Эди, честно. Думаю ли я, что разноцветные кексы, выставленные на витрине, привлекут к вам больше покупателей? Черт возьми, да! — воскликнул он тем глубоким баритоном, который когда-то держал в подчинении целый штат су-шефов. — Этой твоей мадам Моро несказанно повезло, что в дело вступила ты!

И это было все, что мне требовалось услышать.

Папа прав: это будет лишь первый шаг. Тем временем я продумаю долгосрочный бизнес-план, который можно будет предоставить банку. Я решила, что займусь капкейками уже завтра, во время обеденного перерыва, пока пекарня будет закрыта.

Еще через день я пригласила мадам Моро и Ману присоединиться ко мне за обедом. Получилось просто отлично. Мадам Моро приготовила вкусный паштет из куриной печени и подала его с зеленым салатом и, конечно же, хлебом на закваске. Ману казался очень расслабленным — я видела его таким впервые: он оживленно болтал о будущем, о том, как окончит школу и начнет полноценно работать в пекарне.

— Не раньше, чем окончишь baccalauréat[147]! — вставила мадам Моро, и я поняла, что это их давний спор. Я могла понять ее принципиальность, ведь сама мадам Моро была лишена возможности получить высшее образование, но также видела, что Ману стремится поскорее занять место «нового мсье Моро».

— Ладно-ладно, послушайте! — вмешалась я. — Я думала о том, как бы мы могли привлечь больше покупателей в пекарню, поговорила с отцом, и он подкинул одну идею. Что, если мы нацелимся на туристов и начнем продавать капкейки?

Воцарилось гробовое молчание.

— Но я не пеку кексы, — наконец сказал Ману.

— В этом и суть! Их буду печь я.

Ответом снова была мрачная тишина.

— Ладно, — вздохнула я. — Давайте я просто покажу.

На кухне я открыла шкафчик, куда спрятала испеченную ранее партию капкейков. Идею я почерпнула из книги мсье Моро, когда наткнулась на рецепт пирожных-макарон. Нежные и сладкие, сделанные из простых ингредиентов, но требующие немного терпения. Полистав «Инстаграм»^◊, я решила с их помощью усовершенствовать папино предложение, добавить кексикам немного лоска. Изящным движением, позаимствованным у официантов, я сняла стеклянную крышку с тарелки.

— Представляю вам ванильные капкейки с начинкой из белого шоколада, украшенные золотистыми макаронами, политые ганашем на основе ликера «Бейлис».

Глаза у обоих стали как блюдца.

— Где ты это взяла? — спросила мадам Моро.

— Да говорю же, я сама испекла их!

Пока они снимали пробу, я пересказала рецепт. Следуя инструкциям из книги Пьера, я взбила яичные белки до жестких пиков. Затем приготовила сироп для итальянской меренги, подогрев воду с сахаром, и влила его во взбитые яичные белки, после чего аккуратно добавила миндальную муку и сахарную пудру. Ну а потом началось самое сложное. На пергаментном листе, используя маленький стакан, я нарисовала круги и, перелив смесь в кондитерский мешок, заполняла ею обведенные контуры. Получилось двадцать одинаковых макарон. В рецепте говорилось, что надо дать им настояться и в это время заняться начинкой.

Я решила, что немного ирландского колорита не повредит, а потому приготовила ганаш, прогрев в маленьком сотейнике «Бейлис» со сливками и крошкой из белого шоколада. Когда шоколад растаял, я утерла пот со лба и проверила температуру в духовке. Я не заметила, как в какой-то момент начала по-настоящему наслаждаться процессом. Это было классно — создавать нечто новое, привнося в проверенный рецепт что-то от себя. И вот настало время последнего ингредиента: три капли ванильного ликера. Готовой смесью я полила остывшие макароны.

По выражениям лиц Ману и мадам Моро я поняла, что только что сильно выросла в их глазах.

— Неплохо, а? — спросила я, развернув один из капкейков и откусив кусочек. — Думаю, если выставить их на витрине, мы привлечем новых покупателей.

— Я понятия не имела, что ты умеешь печь такое, Эдит, — восхитилась мадам Моро.

— Все благодаря вот этой книге рецептов, — сказала я, достав из заднего кармана красную книжечку.

Лицо мадам Моро застыло.

— Где ты это взяла? — резко спросила она.

— Я… я нашла ее, — пробормотала я, чувствуя, что опять сделала что-то не то. — Под половицей у меня в комнате…

Я покосилась на Ману, но он лишь пожал плечами. Видимо, тоже не знал, в чем дело. Мой взгляд прилип к красной обложке. Почему я не рассказала о ней мадам Моро? Слишком увлеклась разгадыванием их семейных тайн и попытками спасти пекарню? Надо было догадаться, что такая реликвия будет много для нее значить.

Она протянула руку, прося отдать книгу ей, и приняла, как драгоценный артефакт. Осторожно повертела в руках, а потом открыла и, увидев текст на первой странице, прижала пальцы к губам.

— Я помню, как он писал это, — с нежностью в голосе проговорила мадам Моро и погладила бумагу. — Он записал в эту книгу все мои любимые рецепты. Это было после того, как маму…

— Простите, я должна была рассказать вам раньше…

Но она махнула рукой, отметая любые мои извинения.

— Я сама спрятала этот блокнот, — сказала она. — Наверное, сунула туда, под половицу, а потом позабыла о нем.

— Я даже не знала, кто такой Пьер, когда нашла эту книгу рецептов, — добавила я, но мадам Моро меня не слышала.

— Странное дело, — медленно продолжала она. — Когда я ела твой кекс, то вдруг вспомнила кое-что, о чем не вспоминала уже очень давно.

Я закусила губу. Значит, это происходит не только со мной?

— Я как-то спросила Пьера, что мне делать со всей любовью к Maman, которая живет в моем сердце и теперь не имеет выхода.

Какой непростой и в то же время искренний детский вопрос! У меня самой сжалось сердце, и я почувствовала, что едва могу дышать.

— Он сказал, что любовь, которую мы испытываем к тем, с кем не можем быть, это не бремя, а дар. Бесценный подарок, который мы можем разделить с другими людьми.

— Как? — это было первое слово, которое Ману сказал с тех пор, как отведал мой кекс.

— Что до Пьера, то он вложил этот дар в пекарню, в пищу, которую готовил для жителей Компьеня. Он говорил, что таким образом каждому дано испытать любовь.

— Это прекрасно, — сказала я, вытирая набежавшую слезинку уголком фартука.

— Они мне нравятся, — сказал Ману, указывая на капкейки. — Они заставили меня вспомнить о моей Maman.

Что это, еще одно таинственно всплывшее из глубин воспоминание? Неужели, все дело в том, о чем я думаю?..

Вскочив, я достала мой секретный ингредиент из шкафчика.

— А скажите, есть ли что-то, что я должна знать вот об этом?

Уже на следующий день я приступила к работе — во второй половине дня, когда схлынули посетители. Ману заверил, что в такой час в подвале точно никто не возникнет, и это в некотором смысле успокоило меня: хоть я и потратила много усилий на разгадку «остаточного явления» мсье Моро, находиться внизу было все-таки тревожно.

— Как думаешь, твоя бабушка простила меня за ванильный ликер? — спросила я Ману, когда он собирался с утра в школу. Оказалось, я сделала нечто в духе классической Эдит: вскрыла последнюю оставшуюся бутылку волшебного эликсира Пьера. Никто не знал, где он добывал свой секретный ингредиент, и поэтому рецепт был утерян для семьи.

— Простила? Возможно. Забыла? Jamais.

Это слово я знала. «Никогда». Я громко вздохнула.

— Шучу, — ухмыльнулся Ману. — Она сказала, что нет ничего хорошего в том, чтобы держать воспоминания запечатанными в бутылку. Думаю, она даже рада, что ты вскрыла ее.

— Уверен?

— Je te jure, — он перекрестился. — Клянусь тебе.

Я купила портативную колонку, чтобы включать джаз во время работы, а еще открыла для себя некоторых французских исполнителей, в частности Жозефину Бейкер. Со временем стало очевидно, что мой словарный запас пополняется, и от этой мысли на душе стало радостно. Порой, если не форсировать события, все происходит как бы само собой — и при этом гораздо легче.

Я заново открыла для себя выпечку и следующие несколько дней провела, совершенствуя навыки. Я не боялась устроить кавардак в подвале, а потому, пытаясь освоиться со старомодными весами, засыпала все вокруг мукой, и белые мучные облака то и дело взлетали к потолку. Я занималась не столько химией, сколько алхимией: берешь муку, яйца, сахар и масло, а получается основа для самых изысканных пирожных, вкус которых зависит исключительно от твоего воображения. Я пекла кексы «красный бархат» с темным шоколадом, кексы с арахисовым маслом, кексы с белым шоколадом и ванилью. Я была как Вилли Вонка из мира капкейков и наслаждалась этим новым статусом в команде пекарей Моро. А еще папа оказался прав: макароны — не так уж сложно, если у тебя под рукой хороший рецепт и ты уверен в себе. Выпечка во многом работала по тем же правилам, что и жизнь.

На следующий день, когда Ману пришел из школы, он спустился вниз и засунул руку в приготовленную мной глазурь.

— Я рассказал ребятам в школе про твои капкейки, так что, может, они заглянут к нам, — сообщил он, облизывая пальцы.

— Было бы здорово, Ману. Надеюсь, к их приходу у нас что-нибудь останется, — я отняла у него миску. — Как там дела с нашим сайтом?

— Завтра запустим. А еще у нас уже сто пятьдесят подписчиков в «Инстаграм»^◊!

Мадам Моро непонимающе смотрела на нас обоих.

— Кстати, насчет этого. Мне понадобится твоя помощь, — сказала я, доставая телефон.

Я показала ему парочку аккаунтов в TikTok, на которые подписалась. Видеоролики про домашнюю выпечку выглядели так, будто их режиссировал Скорсезе, а продюсировала голливудская студия. И, конечно, они собирали сотни тысяч просмотров.

— Хочу сделать что-то подобное, только бюджет у нас скромный, — пояснила я.

— Ah ouais, mais c’est super![148]

Ману пришел в восторг и в тот же день притащил для меня кольцевую лампу со штативом и беспроводной микрофон-петличку. Мы не располагали особым реквизитом, но я решила, что старинные печи на фоне будут выглядеть куда аутентичнее, чем все, что я видела в интернете.

— Ну ладно, что ж…

Я стояла за столом, который мы накрыли скатертью в клеточку. Ману показал большой палец и принялся записывать видео на свой телефон. Я окинула взглядом ингредиенты: бледно-голубые керамические миски с сахаром и мукой, кувшин с молоком и пару яиц.

— Я… э-э-э… погоди, можно сначала? — я спешно завязала пояс на фартуке.

— Дубль два, — кивнул Ману и снова включил запись.

— Добро пожаловать в… Стой, а как мы называемся?

Ману остановил запись и смерил меня нетерпеливым взглядом. Да уж, такими темпами мы тут до утра зависнем.

— «Компьенские капкейки»? — предложил он.

— Ладно, сойдет, — я кивнула, чтобы он включил запись. — Всем привет и добро пожаловать в «Компьенские капкейки»! — Ману ободряюще улыбнулся, и я продолжила. — Сегодня мы будем готовить… то есть, я буду готовить… в смысле печь… о, черт!

— Все нормально, Эдит, просто продолжай, мы потом вырежем лишнее, — сказал Ману.

Это была катастрофа. Я то и дело забывала озвучить, какие ингредиенты добавляю, а голос звучал так монотонно, что я сама чуть не уснула. Наконец, я поставила кексы в духовку. Ману нажал на «стоп», и я спрятала лицо в кухонное полотенце.

— Это просто кошмар! — простонала я. — Я ни на что не гожусь! А у них в интернете все так легко получается…

Ману присел рядом со мной.

— Ладно, слушай. Может, это и не parfait[149]…

— Ну, спасибо! Конечно, не стоит врать, чтобы пощадить мои чувства, — мрачно откликнулась я.

— Тебе просто надо немного расслабиться. Ты на видео… немного как робот, — и он изобразил пару механических движений, видимо, на случай, если я не поняла, о чем речь. Я ответила ему сердитым взглядом.

— В таком случае, хватит на сегодня. Давай завтра закончим.

— Нет, погоди, я хочу снять, как ты покрываешь кексы глазурью, это выглядит круче всего!

Когда мы с папой готовили дома, это всегда было весело. Самые лучшие мои воспоминания — о том, как мы все вместе на кухне, как мы с мамой смеемся и поем… И тут меня осенило.

— Нам просто нужна музыка!

Я схватила телефон и открыла плейлист Джанго Рейнхардта, который для меня составил Джонни. Внезапно музыка перенесла меня в какой-то иной, мой собственный мир, и я даже не заметила, как Ману начал снимать. Я улыбалась, шутила и готовила, возможно, лучшие капкейки в моей жизни. Все казалось волшебным. Я замешивала масло с сахарной пудрой, покачивалась в такт музыке, поймала волну… и это было так правильно! Получилось даже лучше, чем я предполагала. Я перестала нервничать, и мое внутреннее, тщательно скрываемое ото всех «я» выглянуло на поверхность.

— Ты рождена для этого, — сказал Ману, останавливая запись.

— Пожалуй, не без этого, — засмеялась я. Действительно, я наслаждалась сама собой и, кажется, впервые в жизни чувствовала, что блистаю.

— Я знал, что ты придумаешь, как нам помочь, — добавил Ману, когда мы принялись убираться в кухне. Я поняла, что поймала один из редких моментов откровенности, к тому же мадам Моро не могла нас слышать.

— Да, но почему ты так решил? — уточнила я, споласкивая тряпку, прежде чем начать протирать столы.

— Потому что ты тоже одинока.

Вот так вот просто.

— Эм… не уверена, что это можно считать комплиментом, Ману, — замялась я. — Я надеялась, ты скажешь что-нибудь в духе: «О, у тебя были такие добрые глаза на фото!»

— Ну, нет… то есть, да, конечно, у тебя были добрые глаза, — спешно добавил он. — Но я о том, что… это здорово, что никто не нашел тебя до сих пор. Что ты попала именно к нам.

Это кривое объяснение показалось ему удовлетворительным, хотя прозвучало так, будто я бездомная собака. Я решила, что действие лучше любых слов, и вместо ответа сунула его носом в глазурь.

— Mon Dieu, я плохо выражаюсь по-английски! — фыркнул Ману, стирая с лица масляный крем. — Я видел, что семья важна для тебя. И рад, что ты стала частью нашей.

Хитрая пиар-уловка Ману сработала, и после обеда к нам завалилась толпа школьников из местного lycée[150], желающих испробовать les gateaux irlandaises[151]. Это был безусловный успех, и мадам Моро явно обрадовалась, увидев молодежь среди посетителей. Тем не менее, я понимала, что этого мало, если мы хотим представить банку обновленный бизнес-план. На следующий день я отправилась в типографию, чтобы отпечатать наши новенькие карты лояльности, по которым можно было, приобретя пять круассанов, получить в подарок шестой круассан или багет. Пусть это и выглядело маркетинговой уловкой, но, по крайней мере, демонстрировало посетителям, что мы намерены идти в ногу со временем.

— Я так понимаю, это ваших рук дело, — заметил Джефф, когда они с Руби зашли за еженедельным угощением.

— Ну, знаете, в бизнесе нельзя останавливаться на достигнутом.

Честно говоря, я и сама не особо понимала, что это значит.

— Что ж, видимо, сегодня мы берем капкейки, Руби! — заключил он, и собачка подняла лапку, будто бы в знак согласия.

Хьюго Чедвик

Все шло как по маслу, пока не появился он. Это было в пятницу после обеда, я как раз крутилась на кухне: растапливала белый шоколад, чтобы приготовить ганаш. Я услышала, как звякнул колокольчик, но не обращала особого внимания на происходящее, пока вдруг тон мадам Моро не сменился с дружелюбного на резкий, даже враждебный.

— У вас нет права приходить сюда, — сказала она по-английски, и я заинтересованно высунулась из дверей.

Я едва поверила глазам: у прилавка стоял Хьюго, и с ним еще какой-то мужчина, оба элегантно одеты, в руках портфели. Когда наши взгляды пересеклись, я почувствовала, что мои губы сами собой расползаются во влюбленной улыбке, но стоило ему заговорить, как она тут же увяла.

— У нас есть разрешение осмотреть здание от банка и их агента по оценке недвижимости, — отрывисто сказал Хьюго.

— Вы получили мое письмо с уведомлением о нашем визите, мадам Моро? — встрял другой мужчина.

Мадам Моро в ответ разразилась яростной тирадой оскорблений на французском, которые я едва понимала. Я как будто приросла к месту, а они все спорили, так что в конце концов мне пришлось взять себя в руки и сделать шаг, чтобы помочь ей. Положив руку на плечо мадам Моро, я усадила ее на стул и дала стакан воды, хотя она изо всех сил старалась игнорировать мою помощь.

Потом я повернулась к мужчинам.

— Эдит, — проговорил Хьюго таким тоном, будто сожалеет, что я вообще оказалась здесь.

— Хьюго, что происходит? Почему ты здесь?.. Я думала, ты приедешь только на следующей неделе.

Он отчаянно теребил в руках портфель — ему явно было не по себе.

— Послушай, мне очень жаль, что… я надеялся… а, неважно.

Он достал письмо и спросил, могу ли я передать его мадам Моро, когда она немного придет в себя.

— Прости, я действительно совершенно не понимаю, что все это значит…

И тут я бросила взгляд на конверт. Логотип в правом верхнем углу показался знакомым: «Чедвик холдингс инкорпорэйтед». Потребовалось какое-то время, чтобы в голове выстроились логические связи. А когда я подняла на него глаза, все окончательно стало ясно.

— Хьюго Чедвик. Так ты…

Он покосился через плечо и вздохнул.

— Слушай, может, выйдем на минутку? Я бы не хотел объясняться при посторонних.

Постоянные посетители и вправду глазели на нас. Я согласилась, мы вышли, закрыв за собой дверь, и они тут же прилипли к окнам.

— Мой брат был главным операционным директором «Чедвик Холдингс». Теперь правление настаивает, чтобы я занял его место.

Как будто эти слова могли каким-то образом прояснить ситуацию!

— Но ведь… это компания, которая занимается инвестициями в недвижимость, правильно? — Он кивнул. — Я не понимаю… Ведь ты фотограф, ты сам говорил!

Хьюго не отрывал глаз от земли и молчал.

— О, понимаю, это была просто выдумка, чтобы произвести впечатление на девушку, которую ты подцепил в баре, — мрачно заключила я, отворачиваясь. Я чувствовала себя полной дурой. Но он схватил меня за руку и заставил снова посмотреть ему в глаза.

— Я фотограф, правда. Просто это не то, чем я зарабатываю на жизнь… Клянусь, Эдит, я не лгал.

— О нет, конечно, ты просто не торопился раскрывать правду, верно? — я вспомнила тот вечер, как он отреагировал, когда мы подошли к дому. — Вот почему ты повел себя так странно, когда узнал, что я работаю у мадам Моро! Ты знал с самого начала, да?

— Ну конечно, я знал! — со злостью отозвался Хьюго, стараясь, правда, не повышать голоса. Он бросил взгляд в сторону пекарни. — Они ведь по уши в долгах, понимаешь? Компания моего отца, ну… мы просто предлагаем решения для таких случаев.

— Ты имеешь в виду, что вы, как стервятники, выискиваете маленький бизнес, который отчаянно борется за выживание, и приносите его на блюдечке своим инвесторам, — выплюнула я.

— Ты правильно сказала, Эдит, — бизнес. Все это лишь бизнес, ничего больше.

— Послушай, Хьюго, это намного больше, чем ты думаешь! Всего объяснить не могу, но мадам Моро и ее внук работают не покладая рук, чтобы сохранить boulangerie на плаву. Они хорошие люди, они не заслуживают, чтобы дело всей их жизни у них отнял какой-то банк!

Хьюго вздохнул, и на секунду мне почудилось, что я смогла достучаться до него — но он лишь потряс головой, будто у него в голове звучал еще чей-то голос.

— Они уже не раз получали предупреждения, — вот и все, что он сказал.

— О, ну конечно, тогда все в порядке! Главное — выдать достаточное количество предупреждений, что единственное, что придает смысл их существованию — нет, куда больше, их семейное наследие! — будет уничтожено руками твоей бессердечной корпорации!

В ярости я вернулась в пекарню и изо всех сил захлопнула дверь у него перед носом. Схватив за запястье второго мужчину — надо полагать, банковского агента по оценке недвижимости, — опять распахнула дверь, которая практически слетела с петель, и вышвырнула и его тоже на улицу.

— И не смейте возвращаться! — заорала я вслед обоим, для пущей острастки повторно хлопнув несчастной дверью. Мне было невыносимо больно, а Хьюго смотрел так, что делалось еще хуже. Я не могла сказать, злится ли он, терзается ли чувством вины или испытывает облегчение от того, что наши отношения кончены.

И тут пекарня взорвалась аплодисментами: первой захлопала мадам Моро, выйдя из-за стойки, и остальные подхватили. Я так дрожала, что пришлось ухватиться за ее плечо, чтобы не упасть, но не могла не улыбнуться от этой картины: комната, полная прямолинейных бесстрашных французов, аплодирующих моей храбрости. Возможно, какие-то их национальные черты начали передаваться и мне.

В ту ночь я не могла уснуть, добивая навык самоанализа до олимпийских высот. Ныло уязвленное самолюбие, болело сердце — и все-таки я сомневалась, что имею право говорить, что меня жестоко предали. Мы только-только начали узнавать друг друга… и все-таки, эта связь, это волшебство между нами! Я знала, что Хьюго тоже ее чувствовал. Открытки, книга, велосипед… Зачем все это, если наши отношения ничего для него не значили?

Я потянулась к лампе на прикроватной тумбочке и случайно скинула на пол подаренный Хьюго томик Пруста. Пришлось наклониться, чтобы поднять, — и тут выпала закладка. Я вздохнула. Ей-богу, надо было загибать страницы, поделом ему! Хотя, конечно, никто не заслуживает такой жестокости…

Взяв книгу, я открыла ее наугад на какой-то странице. С Прустом так можно: открыть в любом месте и впитывать идеи и мысли автора, будто читаешь чей-то личный дневник. Неожиданно для себя я обнаружила, как это приятно: читать то, что написано другим человеком много лет назад в совершенно иных обстоятельствах — и ощущать, что это написано именно для тебя. Мне нравилась манера Пруста проводить параллели между разными событиями, будто соединять точки на карте, находить спустя много лет новые смыслы. Может, и мне бы помогло. Может, если бы я нарисовала карту собственного прошлого, то смогла бы понять, что чувствую прямо сейчас.

Были ли мои отношения с Хьюго просто попыткой отвлечь себя чем-то новым? Этого я не знала. Почему же так сложно разобраться в собственной голове?.. Но мысль о том, что он причастен к краху пекарни, была невыносима. Возможно, знай он всю правду об этом доме, он бы убедил правление «Чедвик холдингс», что это не лучшее вложение средств. Однако рассказать ему всю правду я не могла — прежде всего потому, что он счел бы меня сумасшедшей. Присутствие призрака не является причиной для пересмотра условий вашего ипотечного кредита, увы.

Впрочем, правда явно не была в числе первых приоритетов Хьюго — и эта мысль причиняла мне самую сильную боль. Я не выносила, когда мне врут, неважно, по какой причине. Хотя в глубине души хотелось верить, что причины у него все же были… Хотя вряд ли что-то перевесит тот факт, что его компания собирается выкупить boulangerie и превратить это место в модный ретро-отель. А раз так, то о каком совместном будущем для нас двоих может идти речь?

Эти мысли крутились в голове снова и снова и ни к чему не приводили.

— Все это бесполезно, — наконец громко сказала я, захлопывая книгу и откладывая ее на тумбочку. Рядом лежала красная кулинарная книга Пьера; может, на ее страницах найдется что-нибудь утешительное? Потертая от времени бумага под пальцами казалась совсем мягкой. Я принялась нежно перелистывать ее, оберегая целостность семейной реликвии, переходя от одного рецепта к другому. Шоколадное суфле, мильфей, эклеры… И тогда я наткнулась на это.

Crêpes pour un coeur brisé.

Блинчики для разбитого сердца.

— Идеально, — шепнула я сама себе, прежде чем выскользнуть из кровати и прокрасться вниз за ингредиентами.

«Секрет идеального блинчика — тесто, — говорилось в рецепте. — Вам нужно оставить его на ночь…»

Ну, столько времени у меня нет. К тому же, сказала я себе, остатки теста с легкостью пойдут на завтрак… Я взяла небольшой пакет муки, отмерила сто двадцать пять граммов и смешала с мелким сахаром и щепоткой соли. Поставила на плиту небольшой сотейник, чтобы растопить сливочное масло, разбила два яйца и слегка взбила. Вскоре я уже напевала If I Knew You Were Comin’ I’d Have Baked a Cake Эйлин Бартон; удивительно, как мое настроение переменилось, стоило мне начать готовить. Я воображала, какими теплыми, сытными и вкусными получатся блинчики, и это предвкушение впрыснуло в кровь гормоны счастья. Найдя в шкафу тяжелую сковороду, я поставила ее на плиту, затем тщательно смешала все ингредиенты, вооружившись венчиком. Убавив огонь, я бросила на сковороду пару кусочков сливочного масла, а потом — лучшая часть! — вылила туда немного теста и принялась наклонять сковороду вперед-назад, пока оно не распределилось равномерно.

Все знают, что первый блин комом, так что он идет в рот шеф-повару. Перевернув его на другую сторону, я добавила в центр ложку нутеллы, а потом переложила на тарелку. Шоколад немедленно принялся подтаивать. Всего несколько легких движений ножа — и я размазала его по поверхности, потом свернула готовый блинчик вчетверо и откусила кусочек. От восторга я даже замычала. Хрустящий масляный краешек, переходящий в нежный сладкий блин, покрытый теплым шоколадом… одним словом, божественно!

Снова посмотрев на книгу рецептов, я подумала, не был ли Пьер Моро скрытым гением. Идеальные блинчики для разбитого сердца. Я чувствовала, что ко мне возвращается оптимизм и даже надежда на лучшее будущее. Может, все как-нибудь утрясется?

Хотя, возможно, надежда была связана с тем, что я уже выливала на сковородку тесто для следующего блинчика.

Наутро я проснулась с новыми силами. Когда утренний поток посетителей спал, я приготовилась идти в подвал, чтобы заняться кексами.

— Merci pour hier[152], — сказала мадам Моро, указав подбородком на входную дверь.

— О, это пустяки, — сказала я, стараясь ничем не выдать своих двойственных чувств. — Мы найдем выход, я вам обещаю.

Я знала, что не следует давать подобных обещаний, но и она наверняка понимала, что мои возможности ограничены. Мадам Моро, разумеется, перепробовала все еще до того, как я приехала во Францию, но это не помогло. С другой стороны, она явно не из тех, кто привык просить о помощи, а их деликатная ситуация подразумевала крайнюю степень секретности. Что ж, значит, придется мне просить от ее имени — и я намеревалась начать как можно скорее.

Я стояла перед четырехэтажным зданием из кремового кирпича. Номер на двери совпадал с адресом, указанным на визитной карточке, которую я держала в руке.

— Эдит, рад видеть вас, — сказал мсье Легран, когда я переступила порог его кабинета.

— Простите, что являюсь вот так вот без приглашения, — виновато сказала я. — Надеюсь, я вас ни от чего не отрываю.

Он отмахнулся и жестом пригласил меня сесть за стол напротив него. Я объяснила ситуацию с пекарней, показала копию уведомления из банка. Стоило ему прочитать первые несколько строк, как мсье Легран изменился в лице.

— Я понятия не имел, — сказал он, откладывая письмо в сторону.

— Мадам Моро очень гордая женщина, и, честно говоря, она убьет меня, если узнает, что я проболталась. Но нам нужна помощь.

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне, Эдит. Néanmoins[153], я могу понять стремление мадам Моро сохранить все в тайне.

Он уставился в пространство и даже прикусил щеку — такая трогательная привычка, выдававшая в нем человека, который привык напряженно думать.

— Ну вот что. Я составлю письмо в банк от вашего имени.

— О, это будет замечательно, спасибо!

— Сможете подписать его? Тогда мадам Моро даже не узнает о нашем разговоре.

— Смогу, — быстро сказала я, благодарная мсье Леграну за его чувство такта и готовность помочь. Также он дал мне шаблон, по которому я смогу составить бизнес-план: это продемонстрирует банку, что мы серьезны в своих намерениях повысить доход пекарни, а следовательно, и увеличить прибыль.

Мсье Легран проводил меня до дверей, и пока мы прощались, я заметила на другой стороне улицы Жаклин, маму Николь. Она широко улыбнулась мне, и я поторопилась перейти дорогу, чтобы обнять эту замечательную женщину.

— Es-tu ami avec Monsieur Legrand?[154] — спросила она, когда мы обменялись приветствиями.

— Ну, не совсем ami, — смутилась я. — Он наш покупатель… il est client de la boulangerie.

Жаклин заулыбалась так, что мне все сразу стало ясно про нее — как и про мсье Леграна, который все еще махал нам на прощание, стоя на другой стороне дороги. Нечего и говорить, в этот раз я не собиралась лезть в чужие дела. Ну, по крайней мере, не сразу.

Для апреля ночь выдалась теплая, поэтому я обошлась накидкой поверх платья. Спускаясь вниз, я столкнулась с мадам Моро, и выражение ее лица заставило меня покраснеть.

— Très belle, Édith, ты замечательно выглядишь в этом платье! Я рада, что ты не забываешь отдыхать… Боюсь, когда ты только приехала, я была с тобой не слишком дружелюбна, но отрадно было слышать, что Николь взяла тебя под крыло.

Я осознала, что ничто в Компьене не происходит без ведома мадам Моро, и припомнила, как тепло отозвалась о ней мать Николь. Все это вселяло надежду. Я с важным видом вышагивала по улице в сторону «Ностальгии», куда Николь позвала меня послушать Джонни и его бэнд. Было странно возвращаться в клуб, где я не была с той самой ночи, когда встретила Хьюго — всего несколько недель назад… Казалось, с тех пор прошла целая жизнь. Сердце щемило, сладко и горько одновременно, и я поймала себя на том, что надеюсь, что он будет там. Правда, не знаю, что бы я тогда сделала. Расцеловала его или отвесила пощечину?

Николь как обычно тепло поприветствовала меня, немедленно начав ахать и охать по поводу платья.

— Как там поживает маленький Макс? — спросила я, отодвигая стул.

— Учится играть на гитаре, чтобы быть как Papa. Теперь в шесть утра у нас довольно шумно, — она скорчила гримасу.

Меня буквально распирало от желания поделиться с ней всем, что произошло, поэтому стоило нам заказать напитки, как я завела долгий рассказ о Хьюго, «Чедвик Холдингс» и финансовых проблемах пекарни. Подмывало дополнить картину историей о призраке, но я ведь клялась мадам Моро, что не раскрою их тайну.

— Conard! — вскипела Николь.

— Утка? — растерялась я. Странный выбор существительного, хотя, конечно, для описания Хьюго подойдет любое животное со скотного двора.

— Нет, утка это canard, не conard! — прыснула Николь. — Я сказала, что он урод!

Я тоже рассмеялась.

— Ненавижу этих корпоративных ублюдков, им совершенно нет дела до простых людей.

Меня охватило иррациональное желание броситься оправдывать Хьюго, и от этой сумятицы в собственных мыслях стало совсем неуютно. Хотела бы я так же легко начать его ненавидеть… вот только не получалось. Поспешив сменить тему, я заговорила о том, что бы такого сделать, чтобы спасти пекарню.

— Мы что-нибудь придумаем, Эди, не переживай. Мы здесь в Компьене друг за друга горой! — И Николь подмигнула мне с самым воинственным видом.

Когда вечер джаза подошел к концу, Николь и Джонни проводили меня до дома, и я пригласила их к себе наверх. Чтобы помочь мозговому штурму, я включила плейлист Джанго. Стоило нам устроиться с бутылкой красного вина и закусками, как кто-то негромко постучал в дверь. Я вздрогнула. Не хватало еще внезапного появления мсье Моро! Они только перепугаются. Нерешительно подойдя к двери, я сказала: «Да-да?» — но, открыв, узрела перед собой мадам Моро.

Я принялась было извиняться за шум, но она махнула рукой и спросила, можно ли ей войти. Разумеется, я не стала препятствовать.

— C’est la musique[155], — сказала мадам Моро, — я уже слышала ее у тебя в телефоне раньше и поднялась, чтобы спросить. Это ведь Джанго, non?

Я вспомнила недовольство, с которым она отреагировала в прошлый раз, когда я включила Джанго, однако сейчас на ее устах была улыбка. Джонни как музыкальный эксперт подтвердил, что да, это Джанго Рейнхардт, и это, кажется, привело мадам Моро в восторг.

— Я помню, его, да… Какой он был импульсивный, и дикий, и весьма азартный к тому же!

— Вы встречали Джанго Рейнхарда?! — остолбенел Джонни.

— Встречала? — тут мадам Моро рассмеялась. — Он мой кузен!

Мы с Николь удивленно переглянулись, а Джонни, казалось, вот-вот хватит инфаркт. Он так и стоял с открытым ртом, и мадам Моро, не дождавшись от нас никакой вербальной реакции, продолжила:

— Он приходился троюродным братом моей маме и частенько приезжал к нам в лагерь и играл. Все очень восхищались им, особенно потому что он снова выучился играть на гитаре после того ужасного пожара в его караване.

— Да ведь он… он же король цыганской музыки! Он изобрел собственный стиль игры на гитаре после того, как огонь изуродовал ему руку! Я из-за него и захотел переехать во Францию и играть здесь! — с жаром заговорил Джонни. Николь слегка откашлялась, и он спешно перефразировал: — Из-за него и Николь, я хотел сказать… Конечно, я переехал, чтобы быть с тобой, chérie… — он одарил жену нежной улыбкой.

Мадам Моро, прислонившись к буфету, закрыла глаза и вслушивалась в музыку.

— Он навещал нас здесь как-то раз. Еще до того, как мою мать… — она осеклась.

Я посмотрела на нее и слегка покачала головой, пытаясь безмолвно дать понять: не обо всем, что происходило в этом доме, я рассказала Николь и Джонни.

— Они хотят помочь, — заверила я, надеясь, что мадам Моро поверит им настолько, что поделится историей своего происхождения. — Давайте я заварю кофе.

Ночь обещала быть очень долгой.

— Когда началась Вторая мировая, квинтет Джанго гастролировал по Соединенному Королевству, — рассказывала мадам Моро. — Джанго сразу же вернулся в Париж, но скрипач Стефан Граппелли остался в Англии. До Джанго дошли слухи, что мы с мамой живем у мсье Моро, и как-то вечером он заехал в Компьень навестить нас. Кое-кто из друзей мсье Моро узнал, что он остановился у нас, и однажды вечером они пришли послушать, как он играет. Как вы можете догадаться, в те времена у нас было немного поводов для праздника, поэтому тот вечер я помню очень хорошо, будто это случилось только вчера.

В ее голосе слышалась нежность.

— Поверить не могу! — сказал Джонни, наверное, в сотый раз за вечер. Рассказ мадам Моро о Франции сороковых годов захватил его воображение. Однако и суровую реальность никто не отменял: в те времена жизнь цыган в Европе была полна опасностей, и, хотя история мадам Моро имела счастливый финал, горе не обошло ее стороной. Ее родители стали жертвами этой войны, как и многие другие люди.

— С рома и сегодня обращаются как с изгоями. Когда индустриальная революция развернулась на полную, наша культура, наше мастерство — все это перестало цениться. Кочевой образ жизни не вписывался в картину нового мира, и борьба эта продолжается до сих пор.

Борьба продолжается, повторила я про себя. Современное капиталистическое общество исторгало из себя цыган, а бесполезная семейная пекарня не давала достаточно прибыли, чтобы считаться финансово жизнеспособной.

— Должен быть какой-то способ спасти пекарню, — сказала я, выключая музыку и возвращая всех к первоначальной теме собрания.

Однако мадам Моро никак не могла выбраться из глубин воспоминаний.

— Помню, Джанго хвалил мсье Моро и его пекарню; говорил, что в каждом испеченном багете чувствуется его сердце. Он шутил, что нам следует отправлять хлеб в Германию, потому что выпечка Моро растопит даже каменное сердце.

— По-моему, ответ у нас под носом, — заявил Джонни, глядя на нас так, будто это была самая очевидная вещь на свете. — Джанго Рейнхардт, один из самых уважаемых французских музыкантов, во время Второй мировой войны приезжал в эту самую пекарню к своей кузине, чтобы дать для местных жителей импровизированный концерт, а еще объявил, что выпечка Моро — лучшая во всей Франции. Лучшей маркетинговой кампании и придумать нельзя!

— В самом деле? — Идея явно казалась мадам Моро сомнительной.

— Ну конечно! Вы вообще представляете, как много это значит, особенно для таких музыкантов, как я? И к тому же это легко устроить: просто развесим по стенам старые фотографии и, может, какую-нибудь старинную гитару и будем рассказывать о той ночи, когда он играл в этих стенах.

— Возможно, в этом что-то есть, — подхватила я. — Мадам Моро, вы знакомы с Джеффом, с экскурсоводом? Он обожает истории времен войны. Он может включить пекарню в свою программу для туристов. Что скажешь, Джонни?

Меня охватила радость: несмотря на все мои опасения, у нас в самом деле вырисовался какой-то план!

— Дело стоит свеч, вот что скажу! Завтра же обсужу это с Джеффом.

— Разве только… вдруг вы не хотите извлекать прибыль из вашего родства с Джанго? — вдруг остановилась я, глядя на мадам Моро. Не слишком ли мы забегаем вперед? В конце концов, она такая закрытая и так ценит приватность!

— Tu plaisantes?[156] Этот нахал выиграл много денег у моего отца в бильярд! Думаю, он был бы рад помочь своей маленькой кузине, — она улыбнулась. — Я думаю, что это замечательная идея.

— А еще, если хотите, я могу играть здесь по выходным, просто чтобы создать атмосферу, — предложил Джонни. — А Эдит будет петь! Верно, Эди?

Я громко сглотнула. Улыбка застыла у меня на губах.

— Мх-мх…

Ради бога, во что я опять ввязываюсь?

На следующий день все были по уши в работе. Я начала с того, что еще раз забежала в типографию и вместе с ними разработала дизайн листовок, которые мы будем раздавать Джеффу, местным отелям и туристам. Мне удалось отыскать в интернете черно-белую фотографию Джанго Рейнхардта, где было хорошо видно, как он играет на гитаре покалеченной рукой (удивительное дело!). Он носил тонкие усики и зачесывал волосы назад. Кроме того, Джанго, как и рассказывала мадам Моро, имел весьма озорной вид; кажется, она была действительно рада, что ее давно почивший кузен будет привлекать новых клиентов в пекарню. Я нашла на рынке красивую антикварную рамку и распечатала еще одну фотографию, чтобы повесить ее прямо возле входной двери. Джонни раздобыл старинного вида гитару, и мы разместили ее на стене за прилавком, а прямо под ней — плакат с подробным рассказом о том вечере, когда Джанго Рейнхардт давал концерт в пекарне Компьеня.

Из-за всей этой суеты я чувствовала небывалый прилив оптимизма и верила, что банк изменит свое решение. Ману помог мне перевести на французский язык сопроводительное письмо, и вместе мы доработали бизнес-план по шаблону от мсье Леграна. И хотя надежды мне было не занимать, я понятия не имела, что будет дальше, как местное сообщество отреагирует на наши нововведения. Я лишь знала, что нельзя выгонять мадам Моро из родного дома и лишать ее призрачного присутствия отца. А еще от успеха нашего плана зависело будущее Ману.

И все-таки существовала одна проблема, решить которую я не могла, — Хьюго. Было так неожиданно увидеть его в тот день в пекарне. На секунду я решила, что он захотел сделать мне сюрприз, приехав пораньше, что он позовет меня на ланч или даже на ужин. Мне и в голову не приходило, что он один из тех, кто хочет закрытия пекарни. И хотя я упорно не хотела сознаваться, я втихаря настроила планов и надежд по поводу него. Ни к кому раньше я не испытывала ничего подобного, и пусть мы совсем мало были знакомы, я смогла открыться ему, и это случилось так… естественно. Теперь я чувствовала себя преданной. Одного этого должно было быть достаточно, чтобы позабыть о парне, вот только почему-то никак не получалось.

Пошарив по сайту «Чедвик холдингс», я выяснила, что Хьюго Чедвик занимает должность главного операционного директора всего восемнадцать месяцев. Он говорил, что его брат умер пять лет назад, почему же прошло столько времени, прежде чем он занял место подле отца? Их сайт был во многом посвящен восхвалению зданий из хрома и стекла, которые именовались «международными портфельными инвестициями с высокой доходностью». Что-то не сходилось. Мужчина, с которым я познакомилась, которому пела, сидя на скамейке у реки, был обманчиво-застенчив, с жаром говорил о том, как любит фотографировать. Его мальчишеское обаяние убедило меня, что под сшитым на заказ костюмом прячется сердце тонко чувствующего художника.

На обратном пути в пекарню, вооруженная листовками, плакатами и маленькими черно-белыми открытками (которые, как надеялся Джонни, будут нарасхват), я практически столкнулась с Хьюго, завернув за угол.

— Хьюго, что ты здесь делаешь? — я изо всех сил старалась выглядеть недовольной его появлением.

— У тебя все из рук валится, давай я помогу тебе? — вместо ответа предложил он вежливо, но без улыбки.

— Спасибо, я справлюсь. К тому же тебе здесь не рады, помнишь?

— Эдит, дай мне шанс все объяснить. Хотя бы это я заслужил, как ты считаешь?

Я взвесила все и решила, что не будет никакого вреда в том, чтобы послушать, что он скажет.

— Секунду, я только занесу это в дом, — холодно кивнула я.

Мы зашли в кафе возле главной площади и сели за столик на улице. День выдался погожий, хотя и немного прохладный. Когда официант принес нам кофе, я вопросительно посмотрела на Хьюго.

— Как поживаешь? — с вымученной вежливостью осведомился он.

— Как я? Ты просил дать тебе шанс объясниться, так объясняй!

— Ладно. Сразу к делу?

— Если тебя не затруднит.

— Эдит… как я и говорил, мой брат умер несколько лет назад. Его место в семейном бизнесе занял мой дядя, и под его руководством компания стала такой, какой ты видишь ее сегодня.

— Ты, должно быть, очень горд, — заметила я, одарив его приторной улыбкой.

— Знаю, ты думаешь, что мы плохие парни, но, Эдит, это совсем не так.

— О, так значит, я ошиблась? — Я вскочила, чтобы уйти, но Хьюго схватил меня за руку.

— Пожалуйста, позволь, я закончу!

Пришлось сесть на место. Я кивнула, чтобы он продолжал.

— Когда дядя заболел, отец решил, что в его кресло должен сесть я. Я никогда не хотел иметь ничего общего с бизнесом. Отец видел преемником Стефана, а вовсе не меня, потому что я не был таким сыном, какого ему хотелось. Самим фактом своего существования я разочаровывал его. В общем, я сбежал и… ну, скажем так, наши разногласия остались нерешенными.

Все это время Хьюго помешивал кофе ложечкой, но на этих словах выпил его залпом, как будто это была порция виски.

— Эдит, если бы ты только знала, какая ответственность лежит на моих плечах… Я просто не могу подвести отца… снова.

Я очень много хотела сказать ему, но на самом деле единственное, что никак не давало мне покоя — это то, что с самого начала он скрывал от меня правду.

— Зачем ты лгал мне? И что насчет твоих фотографий, всех этих снимков витрин? А твои слова о том, что ты пытаешься спасти то, что на самом деле сам же и уничтожаешь?.. Это все просто смешно! Ты знал, что я работаю в пекарне, что я живу здесь. Неужели это была какая-то шутка? Как ты мог врать мне в лицо? — внезапно я поняла, что все эти претензии звучат так, будто я была его девушкой. Щеки запылали. — Нет, конечно, мы друг другу ничего не обещали, но я надеялась, что ты будешь со мной честен!

— Я вовсе не собирался тебе лгать! И насчет фотографий — это все правда… вот только карьерой это не назовешь, верно? В реальной жизни приходится идти на компромиссы.

— Это твои слова или твоего отца? — поинтересовалась я, вставая из-за стола. — Ты просто фальшивка, Хьюго Чедвик.

Его лицо резко исказилось, и мне вдруг захотелось взять свои слова обратно.

— Тебе не убежать от фактов, Эдит. Пекарне конец, и мадам Моро лучше принять наше предложение и подыскать себе квартиру где-нибудь за городом. Или ты предпочитаешь до последнего стоять на вершине твоих исключительных моральных принципов, пока банк просто не вышвырнет ее на улицу безо всяких отступных?

Его слова потрясли меня, я молчала. Не верилось, что Хьюго способен произнести нечто столь обидное и жестокое. Я чувствовала, что глаза застилают слезы, и хотела поскорее уйти.

— Не смею тебя больше задерживать, — холодно сказал он, глядя себе под ноги.

— Спасибо, что объяснил свои мотивы, Хьюго, — дрожащим голосом проговорила я. — Теперь мне все понятно.

Только завернув за угол, я наконец позволила себе заплакать.

Все всегда идет не по плану. В ту ночь я лежала в постели и думала обо всех ожиданиях, которые переполняли меня, когда я садилась на рейс из Дублина в Париж. Я сбилась с пути, и это случилось задолго до того, как умерла мама. Стыдно признавать, но ее болезнь я использовала как предлог, чтобы прятаться от необходимости жить свою жизнь. Стоило кому-то позвать меня куда-нибудь или предложить что-то новое, как немедленно оказывалось, что мне необходимо остаться дома и позаботиться о маме. Нет, я не сожалела о том времени, что мы провели вместе, вот только я вполне могла быть рядом и при этом жить свою жизнь. Болезнь побудила мою мать воспринимать жизнь как подарок, которым надо в полной мере насладиться, как шанс, который нельзя упустить, пока не поздно. Я восхищалась ее мужеством и очень хотела быть на нее похожей. Но, к сожалению, одного восхищения для этого мало.

Думаю, Хьюго был прав. Может, пришло время взглянуть правде в глаза, взять на себя ответственность за свою жизнь, за то, как все сложилось? Если бы я в самом деле считала, что мой единственный долг — заботиться о маме, не пришлось бы ни перед кем оправдываться за скудность собственных впечатлений и опыта. Оглядываясь назад, я понимала, что не давала себе времени горевать, не позволяла осознать происходящее в полной мере. То и дело я придумывала себе и окружающим новые дела, старалась отвлечься и забыться, потому что принять реальность было невыносимо. Что мы будем делать без нее? Как будем жить дальше? Я не могла мучить отца этими вопросами, поэтому занимала голову ежедневной рутиной или устраивала марафон черно-белых фильмов. Горе было так велико, что я боялась: если признаю его, если только позволю себе подумать об этом, то утону безвозвратно. Однако незадолго до смерти мама заставила меня посмотреть в глаза неизбежному.

«Я не хочу оставлять вас, Эди, тебя и папу. Мы были так счастливы вместе! И я мечтаю, чтобы именно об этом ты помнила: как нам повезло, что столько лет мы жили одной счастливой семьей. Будь благодарна за это, не то проведешь остаток дней в горечи и злобе… а я совсем не хочу, чтобы у тебя была такая жизнь».

Она улыбалась и нежно гладила меня по волосам, и руки у нее были фарфорово-белые, очень тонкие.

«Но я так зла, мам! — воскликнула я. — Это несправедливо…» И, не закончив, разрыдалась у нее на коленях, и выплакала тогда все слезы, которые копились много лет. А она успокаивала меня, как всегда, и говорила, что, конечно, это несправедливо, и в конце концов от звука ее голоса мне начало казаться, что это будет правильно — просто смириться.

«Я не могу потерять тебя, мам», — наконец выдохнула я.

«Этого никогда не случится, Эди, — она все так же улыбалась. — Я всегда буду здесь». И она дотронулась до моей груди.

Ее слова придали мне смелости, но я не могла перестать скучать. Все, чего мне хотелось, — вернуться назад в прошлое, сидеть рядом с ней, смотреть вместе фильм и строчка за строчкой повторять за актерами давно заученные реплики.

Мне отчаянно нужен был друг. Схватившись за телефон, я поинтересовалась у Николь, смотрела ли она «Волшебника страны Оз». И хотя было поздновато для внезапных вопросов, она тут же ответила, что нет, поэтому я предложила устроить вечер кино на троих с Максом. Николь с радостью согласилась.

Следующим утром я, как обычно, испекла макароны и покрыла глазурью капкейки. Они так ярко и радостно смотрелись на витрине и, к моему удовольствию, довольно быстро разлетелись. Остался всего один, да и тот в три укуса уничтожил Ману, вернувшийся из школы.

— Неплохо расходятся, а? — хмыкнул он, кивая на пустой поднос.

— Да, — согласилась я, — но этого недостаточно, чтобы подкрепить наш бизнес-план. Я собиралась встретиться с Джеффом и спросить, сможет ли он возить сюда туристов…

На этих словах, как полагается, в пекарню вошел Джефф с Руби на поводке.

— Привет, милашка! — воскликнула я, присаживаясь рядом с Руби, которая любезно лизнула меня в щеку, отвечая на приветствие.

— А я-то на секунду понадеялся, что вы обращаетесь ко мне, — пошутил Джефф, и я рассмеялась. — Ну что, Джонни сказал, у вас есть ко мне деловое предложение?

Мы вышли наружу, и я повесила на дверь табличку «Закрыто». Было как раз время обеда, поэтому я сделала нам кофе и круассаны с маслом и джемом.

— Проблема в том, — заметил Джефф, когда я предложила добавить пекарню в его тур по окрестностям, — что этих любителей истории не слишком-то впечатлишь идеей заехать в местную пекарню за кофе. Они рассядутся по машинам и поездам и выпьют свой кофе в Париже.

— А что, если речь идет про место, где Джанго Рейнхардт давал тайный концерт в годы войны? Про место, где до сих пор живет и работает его кузина? — я затаила дыхание, надеясь, что забросила достаточно убедительную приманку.

— Ты ведь не имеешь в виду… это самое место?

— Именно его, — самодовольно ухмыльнулась я.

Тут, словно черт из табакерки, появилась мадам Моро, и Руби немедленно бросилась к ее ногам.

— Oh, bonjour, ma petite, — заворковала хозяйка пекарни, очевидно, принадлежавшая к лагерю собачников.

— Мадам Моро, вы помните Джеффа Хардинга?

— Ah, oui, Monsieur Éclair![157] — пошутила она, пожимая ему руку.

— У Джеффа свой небольшой бизнес: он водит экскурсии для туристов. Возможно, он согласится включить нашу пекарню в свой тур, — я прямо-таки сияла от гордости.

Они дружелюбно расцеловались, и мадам Моро присела к нам за стол, чтобы обсудить детали. Ей все еще было некомфортно вспоминать о гибели родителей, о немецких концлагерях, но у Джеффа на этот счет имелся огромный опыт, и он старался расспрашивать ее как можно мягче. Однако она здорово оживилась, когда заговорила о Джанго и о том, как он приезжал в boulangerie.

— Кругом война, да еще комендантский час — разумеется, мсье Моро очень волновался, что это небезопасно. Однако Джанго… он был так обаятелен, что люди позабыли о войне — по крайней мере, на один вечер. Слух о тайном концерте разошелся по соседям, и скоро уже все местные знали. Они осторожно входили в дом через боковую дверь, а потом торопились по лестнице вниз, в подвал, откуда на улицу не доходили звуки. Я помогла матери соорудить стулья и столы из ящиков, которые мы вместо скатертей укрывали мешками из-под муки. Тот вечер я помню как наяву, потому что тогда я в последний раз видела, как танцует моя мама. Даже сейчас у меня в ушах звучит стук ее каблучков по каменному полу и смех наших соседей… В тот момент всех охватила радость. Даже мсье Моро прихлопывал в такт гитаре Джанго. Я была маленькая и быстро уставала, но не хотела идти спать, поэтому мама посадила меня к себе на колени. Я положила голову ей на плечо, и мы покачивались под Minor Swing…

Джефф был в восторге. Руби улеглась у нас в ногах, мы слушали, не перебивая, и время замерло. А потом я вдруг осознала, что уже скоро нам надо открывать пекарню и что мне еще нужно успеть испечь новую партию капкейков.

— Так что вы думаете? — спросила я, своим вопросом невольно разрушая чары, навеянные историей мадам Моро. — Я тут напечатала листовки, которые вы могли бы раздавать туристам…

— Что за история… — он задумчиво поцокал. — Я-то думал, что знаю обо всем, что происходило здесь в годы Второй мировой… Это будет любопытное дополнение к маршруту по окрестностям.

Готовность, с какой Джефф откликнулся на мое предложение, восхитила меня. Он считал, что история мадам Моро будет интересна всем… Интересно, как бы он отреагировал, если б я рассказала, что в рассветные часы в подвале появляется призрак старого пекаря. Нет, какими бы благими ни казались намерения окружающих, рисковать нельзя. Разоблачение тайны повлечет за собой только насмешки или хуже того — сюда повалит толпа охотников за привидениями. Ни то ни другое никак не поможет семье Моро.

Вечером я приехала к Николь на велосипеде, держа под мышкой диск «Волшебника из страны Оз», который нашла на прилавке в супермаркете. Я была рада ненадолго уехать из пекарни, потому что вдруг остро ощутила, что делаю то же самое, что и всегда: с головой ухожу в проблемы других, нагружаю себя их ношей, лишь бы не ощущать собственную. Требовалось взять паузу, чтобы посмотреть на все со стороны.

Я сразу поняла, что было правильно приехать к Николь. Как только мы уютно устроились на диване вместе с Максом, который в возбуждении уплетал за обе щеки пирожные с белым шоколадом, мое сердце наполнила радость. Было нечто особенное в том, чтобы смотреть, как маленький мальчик впервые открывает для себя приключения Дороти и ее друзей и познает волшебство Изумрудного города. До конца фильма он не усидел, и это было хорошо: мне самой в детстве очень не нравились сцены с летающими обезьянами, и я не знала, как отреагирует Макс. Он уронил потяжелевшую голову на плечо Джонни и задремал; без сомнения, ему снились люди из железа, соломенные чучела и верный пес Тотошка.

Николь открыла бутылку вина, и я позволила ей доверху наполнить мой бокал.

— Я вдруг поняла, кого ты мне напоминаешь, — неожиданно сказала она.

— И кого же?

— Эмму из романа Джейн Остен.

Я озадаченно наклонила голову.

— У Джонни отлично идут дела с этими экскурсиями для туристов, а Maman без умолку говорит о мсье Легране. Похоже, пару дней назад кто-то перепутал их заказы в пекарне, и он зашел в парикмахерскую, чтобы обменяться пакетами… Ты, случайно, ничего об этом не знаешь?

— Совпадение, наверное, — сказала я, избегая ее взгляда.

— И еще les Moreau. Они уже давно не выглядели такими счастливыми. Все дело в том, что ты… как ты это говоришь? Совала свой нос в чужие дела? Если б не ты, ничего этого не случилось бы.

— Ну… наверное, — я жевала фисташки и все так же отказывалась смотреть ей в глаза.

— Ты, кажется, не особо рада, — Николь подняла бровь.

— Нет, прости, Николь, это все правда здорово, просто… Могу я быть откровенна?

— Я бы обиделась, если бы ты вздумала мне врать, — немедленно откликнулась она.

— Я не планировала, чтобы все так вышло, понимаешь? Я не для того приехала сюда…

— Боишься закончить как Жанна Д’Арк?

— Жанна… да нет, конечно, нет. Хотя, погоди, что там с ней в итоге случилось?

Когда же я перестану то и дело испытывать стыд за незнание очевидных фактов французской истории?

— Ее взяли в плен в нашем городе.

— Ты шутишь? Жанна Д’Арк была в Компьене?! Погоди, есть хоть кто-то из исторических личностей, чья нога сюда не ступала? — хмыкнула я. Николь тряхнула головой.

— Ну, ты ведь видела ее статую на главной площади, да?

— А, так вот кто это такая!

Я была худшим туристом из всех, когда-либо приезжавших во Францию.

— Ага. Ну, в общем, она надирала всем задницы и не раз выигрывала битвы. Она пыталась спасти Компьень от вторжения англичан, но армия герцога Бургундского взяла ее в плен. Ее сожгли на костре, правда, впоследствии признали мученицей, а теперь почитают святой покровительницей Франции.

— Мученица и святая? Определенно, этого не было в моих планах, когда я ехала сюда, — мрачно ответила я.

— Если не возражаешь… а зачем ты приехала во Францию, Эди? Не хочу показаться назойливой, но я действительно не понимаю, что подтолкнуло тебя уехать из дома.

Как обычно, Николь была искренна и говорила прямо. Я глотнула вина для храбрости и заговорила.

— Моя мама… она умерла полтора года назад. Я на много лет поставила свою жизнь на паузу и хотела таким образом почтить ее память. Начать новую жизнь, ту, ради которой она родила меня, понимаешь?

Я говорила быстро, не давая слезам пролиться.

— Ох, Эди, мне так жаль! Бедная моя… — Николь прижала меня к себе.

— Все нормально, мы знали, что это случится… так что просто старались радоваться каждому дню вместе. Но с тех пор, как она… как ее не стало, я как будто потеряна… просто плыву по течению, понимаешь? И вот я решила сделать что-то совершенно не в моем духе, я надеялась, что эта поездка встряхнет меня, что я наконец пойму, кто я и чем хочу заниматься… Думаю, я использовала ее болезнь как предлог, чтобы избегать саму себя. Но теперь ее нет, и я понятия не имею, что из себя представляю.

Было неловко вот так обнажать душу перед кем-то, но вино развязало мне язык. Как и сама Николь: рядом с ней я почти не стыдилась, что в моей голове и в жизни полный кавардак.

— И в итоге ты возглавила борьбу маленькой французской пекарни против бездушного банка, хотя по факту просто хотела немного сменить обстановку? — резюмировала Николь.

— Что-то вроде того, да. Не пойми меня неправильно, мне очень нравится мадам Моро, и я рада помочь, просто… все это уже чересчур.

— Угу, — она кивнула, подливая мне еще вина. — А что там насчет Хьюго? Он не пытался с тобой связаться?

— Ну, он позвал меня выпить кофе. Хотел все объяснить, но… — вспоминать о последнем нашем разговоре было болезненно. — Короче, мы наговорили друг другу много гадостей.

Николь приобняла меня за плечи и прижала к себе.

— Я думала, что встретила родственную душу… А оказалось, у него и души-то нет.

— Quelle pagaille, — заключила она. — Ну и бардак! Честно, я думала, вы созданы друг для друга.

Я покачала головой. Как мы обе могли так сильно заблуждаться?

— Я была уверена, что смогу как-нибудь переубедить его, что он поймет, как важна пекарня для семьи Моро, для всего местного сообщества…

— Attend, attend[158]. Забудь на минуту о чертовой кофейне, что насчет вас двоих? — Николь соединила два пальца, иллюстрируя суть вопроса.

— Никаких «нас двоих», только не после всего, что было, — мрачно отрезала я. — Он перешел границы.

— О. Это объясняет твое подавленное состояние.

— Да, он… сказал кое-что очень мерзкое. Что жизнь у меня скучная, и что я приехала сюда в попытке найти себя. Ну, по крайней мере, именно это он имел в виду.

Сцена ссоры всплыла у меня в памяти, и я мгновенно вскипела. Однако Николь почему-то ухмыльнулась, и, хотя ее привычка вываливать всю правду в лицо собеседнику могла сейчас выйти мне боком, я все-таки осведомилась, что ее так развеселило.

— Кажется, ровно это ты и объясняла мне минут десять назад, — заявила она. — Хьюго тебя прочитал, как открытую книгу, поэтому ты и бесишься.

— Вовсе нет! — возразила я, хотя спорить с ее словами было трудно. — Дело в том, как он это сказал!

Удивительно, что она не встала на мою сторону. Французы! Вечно говорят, что думают, несмотря ни на что. Николь все так же улыбалась, глядя на меня.

— В любом случае, все это неважно, — отрезала я. — Его компания выкупит пекарню, если у меня не получится переубедить банк.

— Может быть. Ничто не кончено, пока la grosse dame chante[159], верно?

— Верно, — и мы чокнулись бокалами.

— И помни, ma belle, ты не одна. У Жанны Д’Арк была целая армия, а у тебя здесь полным-полно друзей, и все мы на твоей стороне. Jusqu’au bout![160] — воскликнула она, поднимая бокал.

— Jusqu’au bout! — эхом отозвалась я, и мы еще раз чокнулись, скрепляя наш союз.

Сколько бы времени ни прошло с момента, как я узнала о призраке Моро, моя тревожность не становилась меньше. Каждый вечер перед сном я подпирала дверь стулом, хотя всем известно, что привидения с легкостью ходят сквозь стены.

После вечера, проведенного у Николь, я ворочалась, и даже вино не помогало уснуть: я думала о том, что уже завтра нам нужно презентовать наш бизнес-план банку. Я сама, конечно, не могла пойти: отчасти потому что плохо говорила по-французски, но главным образом из-за того, что я была просто сотрудницей пекарни, а не заинтересованным в отсрочке владельцем. Ману тоже не подходил — слишком юн, так что задача убедить банковских служащих в том, что у нас есть план по увеличению прибыли, легла на плечи мадам Моро. Я сильно сомневалась, что все пройдет хорошо, потому что, хотя мадам легко очаровывала посетителей, навыков самопрезентации у нее не было.

Мне снился суд, множество разгневанных лиц, кричавших на меня по-французски. Казалось, меня обвиняют в чем-то, но я не могла разобрать слов. «Нет, вы ошиблись, я не Жанна Д’Арк!» — молила я, но никто не слушал. Меня протащили через вереницу алых макарон с лицами злобных горгулий прямо к костру, и языки пламени уже подбирались к деревянным поленьям, а капкейки хором скандировали: «Сжечь ее, сжечь!»

Я очнулась от кондитерского кошмара, крича, что я невиновна, и пустая комната встретила меня темнотой, от которой ощущение собственного безумия только обострилось. Мне категорически не хотелось пытаться уснуть снова, рискуя провалиться в тот же странный сон, и я поступила как обычно: пошатываясь, спустилась вниз за горячим шоколадом, который успокаивал меня все эти недели, с момента первой «встречи» с мсье Моро. Увидев за стойкой темную фигуру, я испугалась и чуть не полетела носом вниз — но это был всего лишь Ману.

— Господи, меня чуть инфаркт не хватил! — воскликнула я.

— Desolé[161], — промолвил он.

— Что ты тут делаешь?

— Не мог уснуть.

— Да, это мне знакомо, — я взъерошила ему волосы на затылке. — Хочешь горячего шоколада? Это один из секретных рецептов Пьера.

Я заговорщически подмигнула, будто мы были детьми, которые тайком от родителей устраивают пир посреди ночи. Он пожал плечами, как бы говоря: что ж, это не повредит. Поставив молоко на плиту, я полезла в шкаф за пакетом зефирок: что-то подсказывало мне, что они придутся кстати. И еще взбитые сливки, конечно. Я подала чашку Ману, и он благодарно улыбнулся, а потом потрогал пальцем зефир, плавающий на поверхности темного напитка.

— Ça va? — спросила я.

— Не знаю. Все думаю о том, что если завтра мы провалимся, то потеряем и магазин, и дом, и вообще… — он вздохнул.

— Слушай… Я тоже волнуюсь, но надо стараться верить в лучшее, — проговорила я, скорее машинально, чем действительно веря в это. Не хотелось давать ему ложные надежды, но что еще скажешь терзаемому тревогами подростку?

— Merci, Édith, за все, что ты для нас сделала, — он поднял чашку как бы в мою честь.

— De rien[162], — просто ответила я, и тут же в голове всплыл ночной кошмар. — Хотя я, конечно, не Жанна Д’Арк, верно?

— Ты дала Grandmère надежду… да и мне тоже. Порой жить с секретом мсье Моро приходилось тяжко… Grandmère не доверяет людям, но когда ты появилась в нашей жизни… tu as tout changée[163].

— Надеюсь, что к лучшему, но давай не будем загадывать хотя бы до завтра, — улыбнулась я. — Послушай, Ману, я вот что хотела сказать. Как бы ни сложились обстоятельства, ты талантлив. Обещай, что не позволишь наследию Моро, всем секретам Пьера просто сгинуть в небытие?

Он кивнул, явно польщенный моими словами. Ману выглядел куда спокойнее, да и я сама немного расслабилась. Посмотрев на темный шоколад, плещущийся в стакане, я вдруг осознала, что на этот раз меня не накрывало волной воспоминаний; просто стало немного легче на душе. Судя по его виду, Ману думал о том же.

— Зелье теряет свою магию, — сказал он, продемонстрировав идеальный, без акцента, английский.

— Погоди, ты читал Пруста? Потому что, клянусь, это фраза прямо как из его книги!

Но он просто пожал плечами — обычный французский жест, не говорящий ничего конкретного. Взглянув на часы, Ману заметил, что уже пришло время спускаться и разжигать печи.

— Я тебе помогу, — поколебавшись, сказала я. — Пусть твоя бабушка немного отдохнет — ее ждет непростой день.

Несмотря на все мои опасения, работать с призраком мсье Моро оказалось не так уж страшно. В его присутствии даже было нечто обнадеживающее: некое чувство безвременья, понимание, что жизнь будет продолжаться, как бы сильно ни менялся мир вокруг. Тем не менее я старалась держаться подальше от места, где он стоял (хотя технически его ноги не касались земли). Работа была тяжелая: засыпать муку в большие лохани, мешать воду с дрожжами, доводить их до нужной температуры. Ману, худощавый от природы, месил тесто не хуже профессионального атлета. Я посыпала формы мукой, следила за огнем, при необходимости подбрасывая дров. В том, как два пекаря, Пьер и Ману, работают бок о бок, было нечто трогательное, и у меня на глаза наворачивались слезы — особенно от мысли, что они никогда не были знакомы в полном смысле слова, но оба несли на своих плечах семейное дело.

Ах, если б я только могла рассказать об этом людям! Очередь выстроилась бы до конца квартала. Жаль, что это невозможно, в том числе и потому, что, по словам мадам Моро, время пребывания Пьера в этом мире подходило к концу. Я заметила, что в этот раз он заблестел и погас немного раньше.

— Il est parti[164], — с разочарованием в голосе сказал Ману.

Мы открыли пекарню, Ману отправился развозить доставки, а я весьма успешно справилась с утренним наплывом посетителей. Мадам Моро спустилась вниз в районе девяти утра, одетая в темно-синюю юбку и жакет. На шее у нее блестела нить жемчуга.

— Bonne chance![165] — крикнула я ей вслед, когда она проследовала мимо и вышла из пекарни. Я знала, что мадам на нервах: все их будущее зависело от того, как пройдет сегодняшняя встреча. Я взмолилась про себя, прося всех богов ей помочь.

Однако времени на терзания особо не было: в одиннадцать появился Джефф и привел с собой с десяток туристов. Я увидела через окно, как он собирает их, словно заблудших овец, и мое сердце подпрыгнуло от радости.

— Мы пришли забрать наши коробки с ланчем, мадемуазель! — задорно воскликнул он, заходя в пекарню. — Отличный день для старого доброго пикника на природе, не так ли?

Потом он добавил, что туристы будут счастливы купить у нас хлеб, выпеченный вручную.

— Они хотят настоящий французский пикник, так что загружайте! — и вручил мне огромную плетеную корзину. Я принялась нарезать багет, дополняя ломти хлеба сыром или паштетом, кто как хотел. Пока аппетитные сэндвичи и сладкая выпечка постепенно наполняли корзину, Джефф, стоя посреди зала, в красках расписывал, как известный музыкант Джанго Рейнхардт приезжал в Компьень. Не забыл он упомянуть и о родственной связи Джанго с нынешней владелицей пекарни Женевьев Моро. Люди фотографировали интерьер, выкладывали фото в «Инстаграм»^◊ и с любопытством рассматривали огромную фотографию цыганского гитариста в рамке под стеклом. Я одними губами поблагодарила Джеффа, а он беспечно подмигнул мне в ответ: не за что, мадемуазель!

— Вечером я вернусь с еще одной группой, мы возьмем кофе и булочки. Отложите для меня парочку ваших замечательных капкейков?

— Я вас до конца жизни буду кормить капкейками, если ваши туристы будут идти таким валом, — просияла я. Впервые мне начало казаться, что у нас все получится.

А потом вернулась мадам Моро.

— Поверить не могу! — в сотый раз повторила я. — Вы показывали им наши прогнозы прибыли?

Я видела, что мадам Моро утомилась отвечать на мои вопросы, но не могла остановиться.

— Говорю тебе, Эдит, это капля в море, не более. Я уже какое-то время не платила по счетам, и этой дополнительной прибыли едва хватит, чтобы покрыть проценты по займу. Банк же требует единовременно закрыть задолженность: только тогда они будут готовы рассмотреть вопрос реструктуризации кредита.

Невероятно, но мадам Моро, похоже, была не так расстроена этой новостью, как я.

— Кажется, вы готовы сдаться, — проговорила я.

— А что мне сделать, дорогая? Приковать себя цепями к дверями и отвергнуть предложение о покупке?

— Да! Где ваш боевой дух?

— Я стара, Эдит, и я очень устала. Мне больше не хочется сражаться. «Чедвик холдингс» предлагают нам небольшую квартиру в пригороде в качестве отступных, а это значит, что у нас с Ману хотя бы будет крыша над головой.

И с этими словами она скинула свои кожаные туфли и медленно принялась взбираться наверх по лестнице.

Я чувствовала, что все внутри меня рухнуло, что все надежды потеряны. Кого я на самом хотела спасти: пекарню или себя саму?.. Нет, нельзя это так оставить. Я написала Николь, и она ответила коротким: «Работаю над этим». Над чем бы она там ни работала, я надеялась, что это произойдет поскорее.

Субботнее утро ознаменовалось очередным визитом Хьюго в пекарню. На нем был черный костюм и черный макинтош, полы которого развевались за спиной, как плащ злодея. Я как раз готовила кофе для двух пожилых дам, частенько заходивших к нам в компании своих собачек, чтобы угоститься сладким и посплетничать. Стоило Хьюго войти, как в пекарне воцарилась гробовая тишина, как в каком-нибудь салуне на Диком Западе. Только одна из собачек лаяла, громогласно, как ротвейлер, растревоженная его появлением.

— Доброе утро, Эдит, — сказал Хьюго тем самым проникновенным тоном, от которого у меня мурашки бежали по коже. Однако я не собиралась сдаваться так легко: раны, нанесенные его словами, все еще болели.

— Доброе ли? — вежливо ответила я.

— Я надеялся поговорить с мадам Моро, — продолжил он, не желая вступать в пикировку.

— Боюсь, у нее разболелась голова и она прилегла ненадолго. Но такое случается, когда тебя выселяют из родного дома, правда?

— Как бы я хотел, чтобы ты не воспринимала это так остро, — пробормотал Хьюго.

— В самом деле? А как бы вы хотели, чтобы я воспринимала это, мистер Чедвик? Прошу, поведайте, потому что я ни в коем случае не хотела задеть ваши нежные чувства.

Я уже завелась и с трудом контролировала слова, вылетающие у меня изо рта.

— Ты говоришь так, словно мы вышвырнем ее на улицу! А между тем компания предлагает ей взамен неплохое жилье в пригороде.

— О, как это любезно с вашей стороны, — я скорчила недовольную гримасу.

— Ох, хватит. Я пришел сказать ей, что мы продвинулись со сделкой по покупке дома по соседству, того, который сейчас пустует.

— Что? — его слова шокировали меня. — Вы что, собираетесь скупить всю улицу?

— Не совсем. Но за счет дома по соседству при некоторой перепланировке мы достроим это здание и увеличим площадь предполагаемых спален, а здесь внизу развернем большое лобби.

Он казался весьма довольным собой, пересказывая этот безумный план.

— Скажи, пожалуйста, как вы намерены все это провернуть, если здание пекарни внесено в список охраняемых памятников архитектуры?

Если честно, я понятия не имела, что означают эти слова.

— Исходный фасад будет сохранен, на этом я настоял, — пояснил Хьюго. — Хоть за это ты должна сказать мне спасибо.

— Ничего я тебе не должна.

Что-то во всем его образе никак не сходилось, не укладывалось у меня в голове. Хьюго стоял передо мной, неловко ерзая и теребя галстук.

— Ты ведь на самом деле против этой сделки, я права? — я впилась глазами в его лицо. Несколько мгновений мы молчали, стало слышно, как перешептываются на французском пожилые дамы — и потом Хьюго вспылил.

— Продажи не миновать, нравится тебе это или нет! Я понимаю, эта пекарня — твой маленький «проект», если можно так выразиться, но моя компания пытается сделать так, чтоб это здание приносило реальные деньги, чтобы в город хлынуло больше туристов, и… В общем, передай мадам Моро мои слова, ладно?

— Твоя компания? Ты хотел сказать — компания твоего отца?

Хьюго смешался, и я мысленно с удовлетворением добавила на свой счет пару очков.

— Так вот как вы получаете все, что вам вздумается захотеть, мистер Чедвик? — продолжала я с угрозой в голосе. — Запугиваете людей, отдаете приказы? Можешь быть уверен: я не сдамся без боя!

Пауза была не более чем секундной заминкой.

— «Я»? Ты хотела сказать «мы», верно? — Губы Хьюго скривились в усмешке.

— Я так и сказала! — выплюнула я, взбешенная его заносчивостью. И еще тем, как он с легкостью читал меня, будто открытую книгу.

— Очень хорошо, мисс Лейн. С нетерпением жду нашей дуэли, но знайте, что обычно я побеждаю, — проговорил Хьюго, явно заинтригованный идеей нашего противостояния.

— Тогда и вы знайте, что я редко играю по правилам! — выпалила я в попытке оставить за собой последнее слово.

Хьюго, все с той же ухмылкой на лице, театрально поклонился и вышел из пекарни.

— Какого черта я это сказала? — пробормотала я, обращаясь к двум пожилым леди. Они не знали английского языка, но явно догадались, что развернувшаяся перепалка не относилась к числу деловых.

Все было правдой. Я пробежала глазами уведомление, которое Хьюго оставил для мадам Моро, и даже с моим ограниченным знанием французского смогла разобрать, что «Чедвик Холдингс» приобрела соседнее здание и планирует присоединить его к пекарне, чтобы выстроить здесь отель. Я отдала бумагу мадам Моро вечером после закрытия.

— Что ж, значит, решено, — она устало потерла глаза и отвела взгляд в сторону.

— Вы не можете вот так сдаться, мадам Моро, должен быть какой-то способ! — умоляла я, но мои просьбы остались без ответа.

— Эдит, ты добрая девочка, но в конечном итоге все очень просто: у меня нет столько денег.

— Знаете, вот это вот «добрая» я слышала всю свою жизнь! И когда люди так говорят, они обычно имеют в виду другое: «слабая». Только они ошибаются! Может, по мне и не скажешь, но во мне есть сила, и я не побоюсь применить ее в деле! Эти их инвесторы думают, что можно запросто купить целый пласт истории, их не волнуют жизни людей, которые попадут под каток этой сделки, они думают только о прибыли. Наверняка банк с ними в сговоре… Они ведь даже не дали нашему плану ни малейшего шанса! — бушевала я.

— Послушай меня, Эдит. Я старуха, управляющая старой пекарней, я по уши в долгах, и ты не можешь винить во всем только банки и инвесторов. Нет, я должна признать, что ответственность лежит и на мне.

— Но в этом все и дело! Вы берете на себя ответственность, и мы можем все изменить, нам бы только еще немного времени, и…

Я осеклась и замолчала. Мадам Моро очень устала, я видела это, и всплески моего бреда лишь сильнее выматывали ее. Я решила, что мне не помешает проветрить голову, поэтому вышла на улицу, позвонила отцу и коротко рассказала ему о том, как обстоят дела.

— Неприятно говорить тебе это, Эди, но звучит как fait accompli, — помолчав, сказал папа.

— Свершившийся факт?

Нечего сказать, он выбрал идеальный момент, чтобы начать учить французский.

— Я практикуюсь перед поездкой, — сообщил отец. Пару мгновений я молчала, а потом до меня дошло.

— Ты приедешь сюда?! О пап, это просто замечательно!

Я даже и не подозревала, как не хватает мне здесь кого-то близкого.

— Так ты не против? Я хочу приехать, посмотреть на пекарню и познакомиться со всеми этими людьми, о которых ты мне столько рассказывала.

— Ну конечно, я за! Я подыщу тебе какой-нибудь отель поблизости!

Мне подумалось, что чем скорее отец решится приехать, тем лучше, потому что, учитывая, как идут дела, скоро у меня закончатся причины оставаться во Франции.

Я проснулась от гула множества голосов, сплетавшихся воедино, и приподнялась на локтях, пытаясь сообразить, где я вообще. Все еще в моей комнате, такой знакомой и привычной… Но многоголосый хор не стихал. Я спустила с кровати босые ноги, на цыпочках подошла к окну и отодвинула шторы. Стоило открыть окно, как волна криков едва не сбила меня с ног.

— Sauvez notre boulangerie! Sauvez notre boulangerie![166] — разносилось во все стороны по холодному утреннему воздуху, привлекая внимание удивленных прохожих. У дверей пекарни собралось человек сорок с плакатами, на которых были написаны разные лозунги на французском, начиная от «A bas le capitalisme!» — «Долой капитализм!» до «Sauvons la baguette locale!» — «Спасем местные багеты!». Толпу возглавляли Николь и Джонни, которые, вооружившись тамбуринами и огромным барабаном, задавали ритм скандированию, выбивали каждое слово, словно татуировку на коже города. Меня охватил восторг, и я скорее побежала одеваться.

— Qu-est ce qui se passe?[167] — спросил Ману, высунувшись из подвала и моргая, пытаясь привыкнуть после полутьмы к свету. Мадам Моро стояла за его плечом и в замешательстве смотрела на толпу, собравшуюся снаружи.

— Кто эти люди, Эдит? Что они здесь делают?

— Они хотят спасти пекарню! — радостно воскликнула я. Выбежав на улицу, я крепко обняла Николь и Джонни.

— Вы оба абсолютно сошли с ума, ясно вам? Где вы набрали эту толпу?

— Говорила же, я занимаюсь вопросом, — победно усмехнулась Николь. — Я обратилась к местным журналистам, рассказала, что нашу пекарню, оплот стабильности и памятник истории, хотят закрыть жадные банкиры.

— Всех уже тошнит от банковского произвола, — вмешался Джонни. — И есть кое-что, что французы умеют просто отлично, — протестовать!

— Точно! Ну, в общем, дальше снежный ком только нарастал, — подхватила Николь. — Днем мы ожидаем еще больше народа, потому что к митингу подключатся студенты из университета.

— Я… у меня слов нет, Николь. Спасибо, спасибо вам обоим, за все, — растроганно сказала я и опять бросилась обнимать и целовать их.

Конечно, думала я, неизвестно, как отреагируют (и отреагируют ли вообще) на митинг в банке, но по крайней мере поддержка местных приободрит упавшую духом мадам Моро. Однако, вернувшись в пекарню, я увидела выражение крайнего недовольства на ее лице.

— Они хотят помочь, — упрямо повторила я. Но мадам Моро ничего не сказала, только развернулась на каблуках и ушла наверх.

— Что не так? — растерянно спросила я у Ману.

— Ты могла бы догадаться сама: ей стыдно. Теперь все кругом знают, что у нас проблемы, — тихо проговорил он.

Прикусив губу, я оглянулась. Толпа снаружи принялась ходить кругами, не прекращая выкрикивать лозунги. Что ж, возможно, мы немного переборщили.

— Оставайся здесь и давай открывать пекарню. Я поговорю с ней, — заявила я и устремилась наверх, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Добравшись до апартаментов мадам Моро, я увидела, что дверь приоткрыта. Она стояла у каминной полки и сжимала в руках фотографию, где ее и мсье Моро сняли на фоне пекарни.

— Он мечтал, что я продолжу его дело, — с нежностью в голосе сказала она. — У него не было своих детей, и он относился ко мне как к родной дочери.

Я подошла ближе и разглядела улыбки на их лицах цвета сепии.

— Я не хотела расстраивать вас, мадам Моро. Честно говоря, весь этот митинг не был моей идеей, но люди в самом деле захотели помочь вам.

Она подняла на меня глаза.

— Эдит, я едва знаю всех этих людей. Как ты думаешь, почему они собрались у нас под окнами? Не иначе как из жалости!

— Дело не в жалости, уверяю вас. Они хотят поддержать вас… знаю, непросто принять помощь, особенно от малознакомых людей, но они собрались там внизу, потому что хотят постоять за правое дело. Как мсье Моро в тот день на железнодорожной станции, когда он протянул руку помощи вам и вашей маме.

Я надеялась, что не слишком далеко зашла, влезая на территорию личных воспоминаний. Мне хотелось только, чтобы мадам Моро поняла, как много значит это место не только для ее семьи, но и для многих других людей.

— К тому же, думаю, кое-кого из протестующих вы все-таки знаете. Выгляните в окно — и убедитесь в этом сами!

Мы обе посмотрели за окно. Среди протестующих стояли мама Николь Жаклин вместе с мсье Леграном, две пожилые дамы с тявкающими собачками, пара, владеющая блинной, алжирец, которому принадлежала табачная лавка, и еще много завсегдатаев пекарни — все пришли под окна мадам Моро, кричали, хлопали в ладоши и требовали справедливости.

— Mon Dieu![168] — воскликнула она, прижав ладонь к сердцу.

— Видите? Людям небезразлична судьба пекарни, и они не хотят, чтобы вас выгнали отсюда. Так что же, вы намерены разочаровать своих клиентов?

Только произнеся последние слова, я осознала, что именно это и надо было говорить ей с самого начала, чтобы она воспряла духом.

— Ни за что! Моро никогда не подводили своих покупателей! — возмущенно отозвалась она.

Мы спустились вниз, и мадам немедленно принялась раздавать митингующим бесплатные круассаны, pains au chocolat и пластиковые стаканчики с горячим шоколадом. Это подняло настроение всем присутствующим, и даже Ману решил сегодня прогулять школу, чтобы помочь общему делу. Митинг походил на вечеринку, вышедшую за пределы пекарни, и это привлекало новых посетителей, что, в свою очередь, придавало огласку ситуации с продажей помещения банку. Эйфория захлестнула меня настолько, что я не заметила, как сквозь толпу ко мне пробрался Хьюго.

— Протест! Весьма оригинально, — вполголоса сказал он. Мы стояли близко, и я чувствовала его дыхание на щеке.

— Можешь сколько угодно притворяться, Чедвик, но я засчитаю это очко в пользу пекарни, — самодовольно ответила я.

— Горстка студентов с барабаном? Я прямо-таки дрожу от ужаса, — невозмутимо ответствовал он.

Однако в этот момент на другой стороне улицы затормозил микроавтобус, откуда выскочил Джефф, а с ним еще человек двадцать с плакатами и свистками. Вся эта орава, включая Руби, направилась в нашу сторону и слилась с толпой митингующих.

— Думаю, вы недооцениваете нас, мистер Чедвик, — улыбнулась я, заметив, как он поморщился при виде этой картины.

— Эдит, послушай, я очень хочу, чтобы ты еще раз постаралась посмотреть на ситуацию в целом. По правде говоря, ты только продлеваешь мучения мадам Моро и ее внука, потому что сделка все равно состоится. Я не хочу, чтобы ты считала меня злодеем: мы лишь посредники, мы выкупаем это здание не для себя. А банку вообще плевать, кто платит, — лишь бы деньги капали.

На мгновение я снова увидела того мужчину, в которого когда-то влюбилась, но было уже слишком поздно. Мы провели черту и оказались по разные стороны баррикад.

— Ты и вправду не понимаешь? Мы все стоим здесь на холоде, рискуя отморозить конечности, потому что хотим показать мадам Моро, как много ее пекарня значит для нас. Каждый день закрываются маленькие независимые предприятия, такие как это место, а значит, очень скоро совсем ничего не останется. Да ты первый должен пытаться остановить это вымирание! Или ты думаешь, что раз ты смотришь на старые витрины через объектив камеры, то реальность тебя не касается? Можно собрать фотографии в один альбом, получится прекрасная книжка для журнального столика — и плевать на людей, которые живут по ту сторону витрины, так? Для таких, как ты, ничто не имеет значения по-настоящему, потому что вы привыкли, что все падает вам в руки само собой!

— Нет, постой, я не…

Но я уже завелась настолько, что не позволила Хьюго перебить меня.

— Все эти люди, — я ткнула пальцем в сторону толпы на Рю-де-Пари, — ценят наследие прошлого, а Ману… он будущее этого места. Его талант передавался из поколения в поколение…

Я запнулась, потому что мне пришла в голову мысль, что предок Ману вполне себе присутствует в этом мире.

— Ладно, продолжай в том же духе. Я вижу, ты не слышишь никого, кроме себя, — мрачно сказал Хьюго.

— Постой, — сказала я, когда он уже развернулся, собираясь уйти, и впихнула ему в руку чашку с горячим шоколадом. — Вот, возьми. Может, ты вспомнишь о тех временах, когда в твоей жизни было еще хоть что-то кроме бизнеса.

Хьюго сделал большой глоток, но лицо его осталось непроницаемым. Потом, развернувшись на каблуках, он растворился в толпе.

Хьюго Чедвик

За неделю кампания по спасению пекарни, запущенная Николь в соцсетях, обрела небывалый размах. Пекари-ремесленники со всей Франции публично заявляли, что поддерживают мадам Моро, и, похоже, ее история стала причиной дискуссии национального уровня. Даже знаменитости включались в борьбу, многие писали, что Франция должна сохранить свою самобытную культуру перед лицом глобализации.

Больше всех была ошеломлена я, потому что ситуация явно вышла из-под контроля. Я хотела лишь помочь мадам Моро сохранить дом и бизнес, а теперь протестующие требовали дойти до Парижа, послать петицию в Министерство сельского хозяйства и продовольствия, добиться расширения государственной поддержки для малого бизнеса.

Вечером в пятницу Джонни и его бэнд, как мы и договаривались, приехали в пекарню, чтобы устроить трибьют Джанго Рейнхардту. Места было немного, но мы все же смогли вместить приличную толпу народа. Я взяла баночки из-под джема, засунула в них свечи и расставила повсюду, чтобы создать атмосферу. Стоило прозвучать первым аккордам, как лицо мадам Моро посветлело.

— Он хорош, этот Джонни, hein?

— Увлеченный парень, — согласилась я. Его преклонение перед цыганской музыкой было весьма заразительно.

— В нем есть дуэнде, — одобрительно сказала она.

После каждой песни люди хлопали и требовали продолжения, и я задумалась, было ли так же в тот вечер, во время войны? Музыка, поистине гипнотическая, заставляла людей двигаться или хотя бы покачиваться в такт. Ах, будь у нас зал побольше… О, мы бы закатили настоящий концерт! Конечно, лицензии на продажу спиртного у пекарни не было, поэтому все пришли со своим вином, но мы подавали хлеб, сыры и мясное ассорти.

— Так замечательно, правда? — обратилась я к Николь, протискиваясь за прилавок. Она кивнула в сторону дверей.

— Да, но все может измениться в мгновение ока.

Высокая фигура, худощавая, с пронзительно-голубыми глазами — я бы ни с кем его не спутала.

— О, черт! — сорвалось с моих губ. И дело было вовсе не в том, что мы по разные стороны баррикад, или что он явился сюда с очередными дурными новостями. Но я причесывалась, наверное, сто лет назад, да еще и собрала волосы в дурацкий хвост на затылке! Ах, почему я не надела мое новое красное платье? Вместо этого я вырядилась в обычные черные блузку с юбкой, а поверх повязала розовый фартук в горошек. Как все это далеко от его элегантных деловых костюмов! Ни разу за всю историю человечества никто не сигналил на переходе девице в черной блузке и розовом фартуке!

— Эди, да ты покраснела! — шепнула Николь.

— Просто тут очень жарко, — пробормотала я, пытаясь съежиться за прилавком. Джонни и ребята завершили очередную зажигательную песню — I’ll See You in My Dreams — и все захлопали. Я услышала, как кто-то что-то кричит, но только когда аплодисменты стихли, слова наконец достигли ушей каждого.

— А может, мисс Лейн споет нам песню? — донеслось от дверей, а затем он насмешливо повторил по-французски, чтобы все поняли. Люди глядели друг на друга, пытаясь найти загадочную мисс Лейн, спрашивали, знает ли кто-нибудь, о ком речь.

— Он имеет в виду тебя, Эди, — зачем-то сказала Николь.

Джонни, охваченный энтузиазмом, крикнул со сцены:

— Давай, Эди, спой с нами!

Я покраснела, как свекла, и впилась ногтями в столешницу.

— Нет… нет-нет, я не… я не пою…

— Au contraire[169], — язвительно сказал все тот же голос. — Ты ведь говорила, что ты певица. Уверен, столь очаровательная леди не стала бы лгать!

Хьюго улыбнулся лукаво, будто злодей, разыгрывающий пантомиму на потеху публике. Его слова произвели желаемый эффект: люди уверились, что это всего лишь спектакль, что я только изображаю нежелание выйти на сцену, а потом, наверное, исполню какой-нибудь трогательный номер в духе Эдит Пиаф. Все захлопали, требуя, чтобы я спела, даже мадам Моро, Ману и Николь.

Отступать было некуда, и Хьюго прекрасно знал это.

Я мило улыбнулась толпе, сняла фартук, и все снова захлопали и засвистели, теперь уже с одобрением. На ватных ногах я направилась в сторону сцены.

— У тебя все получится, — подбодрил меня Джонни.

— Ты еще не слышал, как я пою, — отозвалась я, едва шевеля губами. Но он уже взялся за гитару.

— Так что исполняем, мисс Лейн?

Сперва мне на ум пришло Cry Me a River, но я не хотела, чтобы Хьюго воображал, будто я проливаю из-за него слезы.

— I’m a Fool to Want You, — сказала я, не успев прикусить язык.

— О, мне нравится версия Билли Холлидей, — одобрил Джонни и повернулся к музыкантам, чтобы обсудить план действий. Я стояла и смотрела на замершую в ожидании толпу.

Это был один из тех моментов, когда мысленно вопрошаешь: как, черт подери, я здесь оказалась? Всей кожей я ощущала взгляд Хьюго, видела, как он улыбается, стоя на другом конце комнаты. Прямо в эту минуту он разоблачал мой блеф, выставлял меня дурой перед всеми. Хотя нет, поправка: я сама выставила себя дурой, он лишь слегка подтолкнул меня. Мне было так невообразимо страшно, и, как всегда, я мысленно обратилась к маме, прося о помощи.

— Раз-два-три-четыре, — проговорил Джонни, и я сделала глубокий вдох.

«Ты — Билли Холлидей», — приказала я себе. Медленная, расслабленная, страстная… Я открыла рот, чтобы запеть, но из горла вырвался только сиплый шепот. Я пропустила реплику. Музыка продолжала играть, а я с ужасом смотрела на Джонни.

— Я не могу, — прошептала я.

— Tiens[170], — проговорила мадам Моро, появившись из ниоткуда со стаканом воды в руке. — Вот сделай глоток, прокашляйся… и позволь миру услышать тебя.

Чего я от нее не ждала, так это ободряющей речи, но, похоже, сработало. Я сделала в точности как было сказано: глотнула воды, откашлялась, подождала, пока куплет начнется заново. Глубоко вдохнув, я вспомнила слова Джонни. Не надо играть, просто позволь публике увидеть себя таким, какой ты есть. Закрыв глаза, я отпустила себя, и слова полились рекой.

Я растворилась в песне, в ее словах, и к последнему куплету уже наслаждалась тем, что пою. Несмотря на терзавшую меня неуверенность, я почувствовала, что очаровала публику. Может, виной всему была песня или же история, которую я пыталась рассказать, но я верила в эту минуту каждому слову, срывавшемуся с моих губ, — и знала, что они верят тоже. Я впервые пела под живой аккомпанемент, и это тоже было прекрасно. Прежде мне случалось слышать только свой голос а капелла, теперь же ему мягко вторили малый барабан, бас и ритм-гитара.

Пропев последние слова, я наконец осмелилась посмотреть на Хьюго. Он все так же стоял, прислонившись к дверям, и хитро улыбался. Когда я замолчала, люди разразились бурными аплодисментами, засвистели, стали требовать еще. Впервые в жизни я чувствовала себя на своем месте. Это казалось естественным… правильным. Я была в потоке, как в тот раз, когда мы записывали ролики для TikTok. Стоило мне расслабиться и перестать играть чужую роль, как произошло нечто волшебное. Эта женщина все это время была внутри и просто ждала, пока я перестану мешать ей проявиться.

Я увидела, как дверь распахнулась, и высокая фигура Хьюго выскользнула наружу. Возможно, он оказал мне услугу. Может, он вовсе не пытался унизить меня, а напротив, хотел дать мне шанс осуществить мою самую тайную мечту… Уклоняясь от объятий новоявленных поклонников, я пробралась через толпу и выбежала следом за Хьюго.

— Зачем ты это сделал? — заорала я на всю улицу.

Он повернулся, совершенно беззаботно, как всегда у него получалось, как будто он вовсе и не торопился уйти поскорее.

— Хотелось еще раз услышать, как ты поешь.

— О, нет, ты ведь хотел доказать, что ты прав, верно? Что я тоже врала тебе, что никакая я не певица, как и ты — не фотограф! — я все еще задыхалась от волнения и мандража.

— Зачем бы мне это понадобилось? — поинтересовался Хьюго, отступая еще на шаг, и я последовала за ним.

— Чтобы доказать, что мы оба ведем себя как трусы вместо того, чтобы следовать за мечтой.

Но он только улыбался, и из-за этого мне было трудно сердиться на него.

— Разница лишь в том, что я не очень хороший фотограф, а вот ты… — он замолчал.

— Полагаю, это должно было прозвучать как комплимент.

Ладно, теперь уже мы оба улыбались. Приятное разнообразие, если учесть, как мы в последнее время разговаривали друг с другом.

— Почему ты вдруг стал так добр ко мне?

— Я никогда не хотел причинять тебе боль, Эдит. Это место… — он кивнул в сторону пекарни. — Оно встало между нами.

— Что ж, я по-прежнему не вижу выхода, — проговорила я, и мы оба молчали, не зная, что еще сказать.

— Ваши протесты, похоже, дошли до Парижа, — наконец проговорил Хьюго. — Я видел статью в Le Monde. Ты и правда не намерена сдаваться?

Он смотрел на меня так, будто невольно восхищался моим упорством.

— Хьюго, если бы ты знал, как много это место значит для мадам Моро, ты бы тоже не сдавался. Ах, если бы только я могла тебе все рассказать…

Крик Ману от дверей вовремя прервал меня.

— Эдит! Ils veulent un encore![172]

Хьюго кивнул и слегка поклонился:

— Публика ждет вас, мадемуазель, — и удалился вниз по улице, а мне потребовалась вся моя выдержка и сила воли, чтобы не окликнуть его.

Радостные возгласы едва не сбили меня с ног, когда я вернулась в пекарню. Не может быть, что все просили меня спеть исключительно из жалости, сказала я себе. Они действительно этого хотят.

— Как ты могла скрывать, что в тебе есть эта искра? — возмутился Джонни, когда я присоединилась к группе.

— Сомневалась, что сумею раздуть ее! — крикнула я, перекрывая шум.

— Хочешь еще раунд?

Я кивнула, боясь открыть рот и закричать, что хочу петь всю ночь напролет. Подобно птенцу, который поздно расправил крылья, я хотела только одного: блистать. Следующая песня пришлась кстати: Les Étoiles[173] Мелоди Гардо.

Наконец пришло время закругляться. Мы поблагодарили публику и отправили всех по домам, а сами взялись за уборку. Дело было за полночь, и я чувствовала себя Золушкой, вернувшейся домой с бала. Пока я поднимала стулья на столы и мыла полы, мадам Моро подсчитывала кассу.

— Как думаешь, почему мистер Чедвик заехал к нам сегодня вечером? — спросила она через какое-то время.

— Понятия не имею, — пробормотала я, делая вид, что пятно на лестнице требует моего неотрывного внимания.

— Кажется, ему уже было известно, что у тебя прекрасный голос, — как ни в чем не бывало продолжала мадам Моро. Я не придумала ответа, который прозвучал бы так же нейтрально, поэтому промолчала, понадеявшись, что она сменит тему.

— Думаю, ты ему нравишься.

— Что? Не смешите меня! — вспыхнула я.

— И, полагаю, он тебе тоже небезразличен, — заметила мадам Моро. Недовольства в ее голосе не прозвучало.

— Ну, это… это все неважно, ладно? Между нами все рано не может ничего быть, — я яростно натирала полы, но она не отставала.

— Почему нет? Вы оба молоды, одиноки…

— Эм, прошу прощения? — я выпрямилась, опираясь на швабру. — Он наш заклятый враг, помните? Он хочет, чтоб эта пекарня закрылась! Как я могу любить такого человека?

— Любить, значит?

— Ой, хватит, вы меня поняли! — раздраженно отмахнулась я.

— Эдит, сколько раз тебе повторять: закрытие пекарни — дело рук банка. Мистер Чедвик всего лишь бизнесмен, который рассчитывает приобрести помещение по выгодной цене.

— Или стервятник, который кружит над добычей, — пробормотала я себе под нос.

— Ты в самом деле так думаешь? Или это просто фраза, за которой ты прячешься, избегая чувств, которые, очевидно, взаимны?

Играй мы в шахматы, это был бы безусловный мат.

Я рассказала ей о Хьюго, о том, как мы познакомились, о волшебной ночи, которую разделили… и о том, как поругались из-за пекарни. И об обидных словах про истинные мотивы моей поездки во Францию, которые он бросил мне в лицо.

— Само собой, ma belle, тебе важно, что он думает о тебе, — согласилась мадам Моро. — Но ты подумай и вот о чем: ему наверняка небезразлично, что ты думаешь о нем…

Я вспомнила, как обвинила его в том, что он подстраивается под ожидания отца. Возможно, я тоже задела его за живое, ведь совершенно очевидно: мысль о том, что он подвел близких, терзала Хьюго.

— Если тебе интересно, я думаю, что сегодня он явился сюда, чтобы что-то исправить, n’est ce pas[174].

В воскресенье я поехала на велосипеде в Компьенский дворец, желая немного отдохнуть и развеяться. От свежего ветерка трава покачивалась, будто на картине Ван Гога, и все кругом казалось очень живым, полным энергии. Как и в прошлый раз, величие замка потрясло меня и заставило задуматься о том, какова была жизнь его обитателей. Я гуляла по длинным аллеям, ведущим к лесу, — идеальное место для созерцания и размышлений.

Как много всего случилось с тех пор, как я приехала во Францию (даже если оставить за скобками мой дебют в качестве певицы). Я чувствовала потребность обдумать все, и в частности главное: имеет ли смысл оставаться здесь, если пекарня закроется? Несмотря на все наши усилия и общественный резонанс, последнее слово по-прежнему оставалось за банком, а банковские служащие не испытывали к этому месту никаких чувств. Их волновало только одно: дебет должен сойтись с кредитом.

Хьюго задел меня за живое в тот день, когда сказал, что я приехала во Францию «найти себя». Банальное выражение, но ведь клише оттого и становятся клише, что правдивы. У меня никогда не хватало смелости проявить себя, следовать за мечтой — до вчерашнего вечера, когда я пела для маленькой толпы в пекарне. Незнакомый прежде огонь бежал теперь по моим венам, и я не хотела, чтобы это чувство уходило. Тем не менее, я ровным счетом ничего не знала о французской музыкальной индустрии — да и об ирландской, если уж на то пошло. Смогу ли я заработать на жизнь вокалом? Или хотя бы превратить это в хобби? Достаточно ли я хороша? У меня не было ответов на эти вопросы, но задать их уже было для меня огромным шагом. Мне казалось, теперь я знаю себя немного лучше. Невольно я задумалась, что бы сказала мама про мой выбор будущей профессии?

Тяжелее всего было то, что я по-прежнему скучала по ней. Хотелось спросить, что она думает, поделиться с ней идеями. Может, ее дух тоже остался где-то на этой земле? Слышит ли она мои мысли? Как-то само собой вышло, что я начала разговаривать с мамой вслух. Я болтала, как будто мы, как обычно, сидели на кухне за чашкой чая, рассказала ей все про пекарню, мадам Моро и мои противоречивые чувства к Хьюго.

На Рю-де-Пари я возвращалась уже с легким сердцем и куда счастливее, чем уезжала. Я заехала в супермаркет купить продуктов и отправила моей подруге Джемме пару фотографий, сделанных накануне. Она откликнулась немедленно: «Я всегда знала, что ты окажешься на сцене!»

Я улыбнулась и взбежала по лестнице к себе наверх. Был уже вечер, и небо из бледно-голубого становилось нежно-янтарным. Я открыла окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух, выскользнула из одежды и отправилась в душ. Почувствовав на коже теплую воду, я наконец смогла выдохнуть. Плечи расправились, мышцы расслабились… Я и не подозревала, что до такой степени зажата от постоянного напряжения. И хотя уверенности в завтрашнем дне у меня по-прежнему не было, я знала одно: я справлюсь, что бы ни случилось. Стоило проделать такой длинный путь до Франции, чтобы узнать этот неопровержимый факт о себе самой.

Я подставила голову под струи воды, смывая посторонние мысли.

Завернувшись в полотенце и перебирая белье в комоде в поисках чистой футболки, я вдруг услышала чьи-то голоса на улице. Высунувшись из окна, я углядела две фигуры в свете фонарей и едва поверила глазам: Хьюго и Ману! Они разговаривали тихо, так что я старалась понять суть разговора по языку тел. Нет, не похоже, чтоб они спорили… Это хорошо. Если бы Хьюго хоть одним словом обидел или расстроил Ману, я мигом слетела бы вниз по лестнице, в полотенце или без… Лучше бы, конечно, в полотенце.

Тут ветер донес до меня обрывок вопроса Хьюго:

— Сколько вам нужно?

Я увидела, как Ману зарылся пальцами в волосы и что-то ответил, а Хьюго покивал. Потом они пожали друг другу руки.

Что это вообще было? Хьюго пытался подкупить Ману? Ровно к такой тактике могла бы прибегнуть бездушная корпорация, чтобы добиться своего. Но неужели Хьюго всерьез думает, что у него получится настроить Ману против собственной бабушки?

Пьер Моро, 1945 год

Проворачивая ключ в замке, я заметила подсунутый под дверь красный конверт. Наклонившись, я увидела, что он адресован мисс Лейн. Внутри было приглашение, написанное знакомым почерком.

Я перевернула карточку, но больше никакой информации там не было. На минуту я прислонилась к дверному косяку, пытаясь понять, что происходит. Дом номер двадцать стоял по соседству; именно это здание приобрела компания Хьюго, чтобы объединить его с пекарней и построить большой отель. Я никак не могла понять, что все это значит.

Очнувшись, я сообразила, что уже почти шесть вечера, а я все еще стою в дверях, одетая в спортивные штаны и не мывшая голову дня четыре. Разумеется, я никуда не пойду. Ну ладно, может, пойду, но надолго не останусь. Надо приодеться: пусть он будет думать, что у меня еще имеются другие планы на вечер! Я забежала к себе в квартирку, сходу включила горячий душ и повесила красное платье Николь в ванной, чтобы расправились складки.

В 19:15 я закончила сушить волосы и уложила их на пробор налево, как учила меня Николь. Пару мазков красной помадой, чуть припудрить лицо пуховкой, пару капель «Шанель» за уши — и я была готова к выходу. Бросив взгляд в зеркало, я увидела стройную и, пожалуй, даже жизнерадостную женщину. Я больше не была официанткой, которая грустно смотрит, как жизнь проходит мимо, — нет, теперь я получила повышение до официантки, которая живет своей жизнью, и мне это нравилось. Я поняла, что нет нужды быть такой как все; достаточно просто быть самой собой.

Мадам Моро ушла на воскресную вечернюю мессу, а Ману проводил время у друга, поэтому в доме было тихо, когда я осторожно спускалась по лестнице, стараясь не упасть с непривычно высоких каблуков. На плечи я накинула шаль, но по коже все равно бежали мурашки — то ли от холода, то ли от предвкушения. Я вышла на улицу, заперла дверь в пекарню и сделала три шага влево.

Дом № 20 тоже был из дерева, и, хотя я много раз проходила мимо его бордовых дверей, никогда раньше не обращала на это здание внимания. А теперь дверь была распахнута, и за ней обнаружился занавес, скрывающий происходящее внутри. Откинув темный бархат, я заглянула в комнату, тускло освещенную светом канделябра. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела в дальнем конце комнаты столик. И Хьюго. Одетый в костюм, он сидел за столом и ждал, пока я войду.

— Что ты здесь делаешь? — растерянно спросила я. — Что все это вообще значит?

— И тебе добрый вечер, — вежливо отозвался он. — Не желаете ли бокал шампанского, мадемуазель? — И восхищенно прибавил, уже поднявшись со стула: — Ого, вот это платье!

Обстановка немного гипнотизировала меня. Все было до смешного романтично, и Хьюго в черном смокинге и белой рубашке выглядел просто восхитительно. Его внимание льстило мне, и в то же время моя честная натура зудела внутри, как упрямый ребенок. Нет, меня так легко не собьешь!

В углу стояла стереосистема, и приятный женский голос что-то напевал из колонок.

— Знаешь, ничто из этого не заставит меня отступить, — заявила я, усаживаясь за стол.

— Не сомневаюсь.

Что-то шевельнулось в глубине подсознания, и тут до меня дошло.

— Я не видела на улице твоей машины.

— «Рэнж Ровер»? Да, я продал его, — сообщил Хьюго, разливая шампанское по бокалам.

— Оу.

Как странно! С другой стороны, вся обстановка была не менее странной, да и Хьюго совсем не походил на того мужчину, с которым мы с жаром спорили последние несколько недель. Я приметила на столе тарелку, накрытую серебристым клошем, и, когда он поднял ее, увидела пепперони.

— Пицца?..

— Bon appétit, — сказал Хьюго.

— У тебя что, какой-то приступ?

Он громко рассмеялся, и от этого смеха тщательно выстроенная мной крепость рухнула. Мы как будто снова вернулись на виноградник: просто двое отчаянно влюбленных людей.

— С чего вдруг такие мысли?

— Не знаю, просто ты кажешься… очень спокойным и счастливым.

Хьюго опустил глаза, и мне почему-то показалось, что его переполняют сожаления. Но о чем ему было жалеть?

— Ладно, зачем ты позвал меня сюда? Хочешь утереть мне нос?

— Утереть тебе нос… чем?

— О, ну даже не знаю. Например, тем, что ты так богат, что можешь запросто выкупить с потрохами это место, уничтожить его многолетнюю историю и превратить в очередную крайне доходную инвестицию?

Я не могла поверить, что снова иду в атаку, и главное — с чего вдруг? Это произошло неожиданно даже для меня самой.

— На самом деле, если позволишь мне объяснить…

Но я уже вскочила со стула.

— Хьюго, я не хочу опять ссориться, но, честное слово, это бессмысленно. Мы никогда не будем на одной стороне, и видеть тебя, вот так вот… это слишком тяжело. Давай перестанем мучить друг друга, — прямо попросила я. — И спасибо тебе за приглашение.

Я гордо зашагала к дверям, но в темноте споткнулась обо что-то твердое и, конечно, растянулась на полу.

— Эдит? Эдит, ты в порядке? — осторожно позвал Хьюго откуда-то из глубины комнаты.

— О-о-ох, — застонала я, поднимая руку и пытаясь оценить ущерб.

— Погоди, я сейчас подойду… Ах, черт!

В следующее мгновение Хьюго рухнул, неуклюже приземлившись прямо на меня.

— О, господи, прости, пожалуйста! — спешно забормотал он. — Очень больно?

— Нормально… Думаю, первого падения было недостаточно, чтобы сломать все кости, так что спасибо тебе, что довел дело до успешного завершения, — выдохнула я, прижатая к полу его телом. Я едва могла различать черты его лица в полумраке, но чувствовала на коже теплое дыхание.

— Так ты в порядке? — негромко спросил Хьюго.

Я подняла руку и дотронулась до его лица. Мы оба тяжело дышали. Прежде чем я поняла, что сейчас случится, мои губы подвели меня и жадно устремились навстречу его губам. Все, что произошло, было забыто, в мыслях стало кристально чисто. Только Хьюго, только он один… Вкус его губ, его прикосновения, тепло его тела… Он спустился поцелуями к моим ключицам, я откинула голову, стукнулась затылком о каменный пол и резко пришла в себя.

— Постой… извини… я не могу, — с трудом выдавила я, выбираясь из его объятий и спешно вставая.

— Нет, я не должен был… Постой! Да постой же ты, я ведь не успел тебе сказать!

Но его мольбы неслись мне вслед, потому что я уже выскочила на улицу и дрожащими руками открывала дверь в пекарню. Взбежав по лестнице в свою квартирку, я прислонилась спиной к двери и пыталась вспомнить, как дышать. Губы сами собой разъезжались в довольную улыбку, хотя я изо всех сил пыталась сопротивляться совершенно очевидному притяжению между нами. Нет, я не могу доверять себе, когда я рядом с ним, это исключено. В голове один за другим рисовались грандиозные планы, как я буду избегать его, но вдруг я услышала голос Хьюго с улицы.

— Эдит, пожалуйста, нам нужно поговорить! — прокричал он.

Я застыла. Мадам Моро была абсолютно права: я боялась. Чувство к нему было таким огромным, ошеломляющим, сбивающим с ног, что это до смерти пугало меня.

— Пожалуйста, может, ты спустишься вниз? — снова крикнул Хьюго. Я подошла к окну и распахнула его.

— Нет уж, придется говорить оттуда!

Я очень старалась в эту минуту выглядеть, как зрелая женщина, которая владеет своими чувствами.

— Хочешь, чтобы нас слышала вся улица?

Я пожала плечами.

— Ладно, как вам угодно, мисс Лейн. Я пытался сказать тебе — и несомненно сказал бы, дай ты мне шанс объясниться! — что мадам Моро не потеряет пекарню.

Хьюго явно ждал от меня какого-то ответа, но я замерла, облокотившись на дверную раму, и, открыв рот, глядела на него.

— Знаешь, если будешь так стоять, не ровен час, залетит муха, — заметил он.

— Я сейчас спущусь! — воскликнула я и бросилась вниз по лестнице, едва не схлопотав новую травму. Выбежав на освещенную фонарями улицу, я увидела, что он все так же стоит, прислонившись к столбу.

— Что ты сказал? — выдохнула я.

— Я сказал, что пекарне больше ничего не грозит. Я погасил долг мадам Моро перед банком, поэтому ей не нужно продавать дом.

— Погасил долг? Ты… ты лично?

Он кивнул.

— Но как?!

— Продал свою парижскую квартиру.

— Я не понимаю, я… почему ты так поступил?

Каждое его слово как будто весило тонну, и я стояла, придавленная этим весом, и никак не могла опомниться.

— Чтобы отдать старый семейный долг, — промолвил Хьюго, подняв глаза.

Теперь он смотрел на пекарню так, будто и для него это было нечто очень личное. Правда, его слова ничего мне не объяснили, я все еще была в замешательстве, и он понял это по моему лицу.

— Моя мать сказала мне кое-что… — начал он. — Сначала я сомневался, потому что ее память… ну, в общем, у нее Альцгеймер.

— О, Хьюго, мне так жаль! — я инстинктивно потянулась к нему, взяла за руку и крепко сжала. Я догадывалась, через что он проходит.

— Однако я провел небольшое исследование, — продолжал Хьюго, — нашел парочку газет в архивах, и оказалось, что мама была права. Мать мадам Моро пряталась здесь, в доме пекаря Пьера Моро. А потом нацисты узнали об этом и забрали ее…

— Да, я знаю, мадам Моро рассказывала мне.

— Ну, вряд ли она в курсе, что выдал их немцам не кто иной, как мой прадед.

Я недоверчиво качнула головой.

— Никто из родных не упоминал об этом. Думаю, они молчали из стыда или от чувства вины… Не знаю, как и почему мама вспомнила об этом, но я понял, что это мой шанс. Позволить призракам прошлого обрести покой.

Я задрожала. Хьюго едва ли осознавал, как точны его слова.

— Когда возможность приобрести пекарню канула в лету, гостиничная группа отступилась, и я стал владельцем дома номер двадцать. Вернее сказать, я унаследовал его от матери… Завтра я обсужу все детали с мадам Моро, но тебе хотел рассказать сегодня вечером.

Я изо всех сил пыталась осмыслить происходящее.

— Слушай, прости, что вывалил на тебя все это сразу, но… Жизнь коротка. Я ни секунды больше не готов жить в Париже, работая в компании отца. Сейчас я хочу быть поближе к матери и проводить с ней как можно больше времени.

Потянувшись, я провела рукой по волосам у него на затылке.

— Ты сумасшедший, ты вообще в курсе?

— Рыбак рыбака, — улыбнулся Хьюго.

Я все еще крепко держала его за руку, и он обхватил мою вторую ладонь.

— Так что остался только один вопрос. Ты и я, Эдит. Что насчет нас?

Он шагнул ближе. У меня перехватило дыхание, но я медленно высвободила руки из его ладоней.

— Я ничего на свете не хочу так сильно, как обнять тебя… И будь что будет… Но, Хьюго, я не могу.

И сделала шаг назад. И отвернулась.

— Но почему?

Мгновение я колебалась, а потом развернулась и посмотрела ему в глаза.

— Потому что мне лучше быть одной. Такая жизнь мне знакома, и я привыкла, что мечты в ней не сбываются, а любовь не ждет нас в конце счастливой сказки.

Я злилась и была расстроена одновременно. Очень хотелось плакать. Почему-то мне не верилось, что чудесное спасение пекарни может с той же легкостью спасти наши отношения. Меня.

— Понимаю, — кивнул Хьюго. — Но, может, если мы будем упорно пробиваться по жизни вместе, то получится избежать боли?

— Я вовсе не это имела в виду.

— Разве?

На один пугающий, но в то же время долгожданный миг мне почудилось, что он видит меня насквозь, видит через маску, которую я носила, стараясь защититься и сохранить хоть какое-то самообладание. Я так боялась позволить себе любить, потому что — а вдруг эта любовь снова разобьет мне сердце?

— Хьюго, то, что ты предлагаешь… погоди, я ведь понятия не имею, что именно ты предлагаешь!

— Я и сам не знаю, честно говоря. Предложить мне почти нечего, разве только этот дом номер двадцать на Рю-де-Пари, да еще себя самого… Но все это неважно. Важно, что я понимаю тебя. Полюбить — значит рискнуть сердцем, но, поверь… ни о каком риске речь не идет, когда парень, стоящий перед тобой, чувствует то, что чувствую я.

Что-то дрогнуло внутри, и, будто девятый вал, я бросилась в его объятия и поцеловала, уже ничем не сдерживаемая. Все страхи и сомнения, таившиеся глубоко в сердце, развеялись, когда сильные руки Хьюго притянули меня ближе.

Я проснулась посреди ночи в объятиях Хьюго. Как бы ни хотелось мне остаться там навсегда, будильник в его гостиничном номере показывал четыре утра, а значит мадам Моро и Ману скоро встанут. Хьюго проснулся, когда я уже обувалась.

— Ради бога, куда ты собралась в такой час? — пробормотал он, пытаясь разлепить глаза.

— Я должна скорее обо всем рассказать мадам Моро, — прошептала я.

— Почему ты шепчешь? Здесь уже некого будить, — мрачно заметил он. Я наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку.

— Ага, значит, по утрам ты такой же педант, да?

— Но сейчас ведь даже не утро! — простонал Хьюго, пытаясь затащить меня обратно в постель.

— Нет, я не могу, я должна сказать ей… Ты не представляешь, как много это будет для нее значить! — взволнованно воскликнула я.

— Думаю, я могу представить.

Застегнув молнию на платье, я вдруг снова села на кровать и взяла его за руку.

— Что все-таки заставило тебя изменить мнение? Я помню все, что ты сказал про Арно, но… ты продал квартиру, пошел против воли отца… С чего вдруг?

— Серьезно? Да ты несколько недель терроризировала меня, обзывая капиталистом и стервятником! — хмыкнул он. Я ответила суровым взглядом. — Если честно, многое. В конечном итоге помогло то, что я примирился со смертью моего брата… С тех пор, как он умер, я был заперт в чуждой мне жизни, как в ловушке. И вот наступил день, когда все встало на свои места. Во всей этой истории я увидел мой шанс обрести свободу.

— И что ты теперь будешь делать с этим зданием?

— Ну, я говорил с Ману…

— С Ману?

— Да, если честно, он подкинул мне идею. Мы обсуждали его прадеда, Пьера Моро, и то, что можно считать его семейным наследием. Привычка давать приют тем, кто в этом нуждается.

А, так вот о чем они тогда шептались!

— Ману познакомил меня с отцом Бернаром, рассказал о том, как они пытаются помогать бездомным и беженцам из других стран. Он надеется когда-нибудь обеспечить их жильем, я же уверен, что этим людям нужна работа… В общем, я начал изучать вопрос и подал заявку на получение гранта под открытие ресторана, который должен стать социальным предприятием. Если все получится, то подопечные отца Бернара получат шанс обучиться профессии, а люди, которые мало зарабатывают, — место, где можно дешево поесть.

— Хьюго Чедвик, социальный предприниматель, — проговорила я. Он покачал головой, но я уже знала, что он доволен этим решением.

— Моя мама говорит, ты хорошо влияешь на меня.

Я прикусила язык, чтобы не выпалить «Упс!», потому что именно это пришло мне на ум. Он рассказал обо мне своей маме?

— В самом деле? Похоже, она весьма мудрая женщина, — улыбнулась я.

— Она сказала, что мне пришлось выбирать, кем стать: несчастливой копией своего отца — или успешным воплощением человека, которым я рожден быть.

Да, определенно, я хотела познакомиться с его мамой.

— Правда, думаю, я все решил уже давным-давно, — добавил Хьюго.

— Неужели?

Я обвила руками его шею, чувствуя, как его теплая грудь прижимается ко мне. Хьюго принялся целовать мочку моего уха, и я почти позабыла, о чем мы говорили.

— Так когда это было?

— Тебе правда нужно спрашивать? — он нежно поцеловал меня в шею, улыбаясь. — Это было в тот день, когда ты сделала мне горячий шоколад. Лучший шоколад, что я пробовал за всю мою жизнь.

— C’est un miracle![177] — повторяла мадам Моро. Она обнимала Ману и меня так крепко и так долго, что мы едва не задохнулись. Однако, когда восторги немного поутихли, я заметила кое-что непривычное.

— Погодите минутку, — медленно проговорила я. — А где мсье Моро?

Они обменялись взглядами, полными сожаления, и мадам Моро отвернулась.

— Он возник всего на несколько секунд, — объяснил Ману, — но в этот раз все было иначе. Его фигура светилась очень ярко, такое золотистое сияние, никогда раньше такого не видел! А потом… ничего не осталось.

Он бросил взгляд на мадам Моро, которая старательно расставляла хлебницы на полках. Я подошла и положила руку ей на плечо.

— Его больше нет, — очень тихо промолвила она.

— Откуда вы знаете?

— Я почувствовала… какое-то умиротворение. Как будто обещание, которое он дал мне много лет назад, наконец было исполнено.

Подвал вдруг показался мне бесконечно пустым и покинутым.

— Но почему сейчас? — спросил Ману. Мадам Моро утерла слезы, собравшиеся в уголках глаз.

— Может, он знал, что пекарня спасена? — предположила она. — Что ему больше не нужно оставаться здесь.

Я отчаянно старалась подыскать слова утешения, но что скажешь людям, которые оплакивают потерю призрака? И тут вспомнилось кое-что из прочитанного в интернете, про души, которые не хотят или не могут покинуть этот мир.

— Думаю, вы правы, — я взяла их обоих за руки. — Думаю, при жизни мсье Моро испытывал такое огромное желание защитить вас, что и после смерти не смог отказаться от этой роли. Но теперь будущее пекарни в безопасности, и он может спокойно идти дальше, Женевьев.

Впервые я назвала ее по имени, потому что «мадам Моро» прозвучало бы в эту минуту чересчур формально.

— Есть и еще кое-что, — сказал вдруг Ману, и его глаза загорелись. Он подошел к длинной деревянной полке, где хранились специи, взял прямоугольную жестянку и поставил ее на стол передо мной.

— Что это? — нахмурилась я.

— Открой, — лукаво предложил Ману.

Я откинула крышку, и волшебный аромат тут же наполнил комнату. Еще до того, как увидела, я сразу поняла, что внутри. Длинные черные стручки ванили.

— Это ведь не может быть… — я уставилась на Ману, а он кивнул. — Vanillao![178]

— Я сразу поняла, по запаху! Этот аромат какао, смешанный с ванилью… это ведь секретный ингредиент Пьера! Но где ты достал это?

Было нечто пьянящее и одновременно успокаивающее в этом аромате. Определенно, ему не было равных.

— Ну… мы говорили с Хьюго, и он спросил меня, что это за волшебный горячий шоколад, которым ты его поила.

Услышав имя Хьюго, я покраснела и попыталась спрятать лицо за крышкой жестяной банки, но мадам Моро тут же захлопнула ее, едва не прищемив мне нос.

— А то еще выдохнется, — она покачала головой и поставила банку обратно на полку.

— Короче говоря, — продолжал Ману, — я рассказал ему про ванильные бобы и что у нас их больше нет. А он связался со своим приятелем, который владеет виноградником…

— Жан! — воскликнула я.

— Oui, exactement ça, Jean[179]. В общем, Жан поднял связи и вышел на одного аргентинского фермера…

— Аргентина! — с удивлением в голосе проговорила мадам Моро.

— Мы можем возродить пекарню Моро такой, какой она была когда-то, — резюмировала я. Подумать только, как изменится жизнь людей благодаря секретному ингредиенту Пьера!

А потом до меня дошло. Настоящим секретным ингредиентом его жизни была любовь: любовь к этой пекарне и к людям, которые жили здесь. Любовь сделала это место особенным, любовь была их семейным наследием — и они пронесут ее дальше сквозь века.

После нескольких месяцев непрерывного стука, сверления и строительного шума дом № 20 распахнул свои двери. Самый новый ресторан Компьеня. Я активно помогала Хьюго с дизайном интерьера, подбирала цвета и аксессуары. Стены мы выкрасили в белый и развесили на них большие фотографии парижских магазинов, которые он наснимал за много лет. Эти фото эклектично сочетались с деревянными столами и стульями, выкрашенными в яркие цвета. Несмотря на ограниченный бюджет, место получилось уютное и при этом очень современное.

Хьюго все-таки получил социальный грант, нанял шеф-повара и менеджера, а потом вместе с отцом Бернаром отобрал первую группу, которая прошла обучение на официантов и поваров. Так эти люди получили необходимый опыт работы в безопасной обстановке.

В день открытия мы все собрались у входа, готовые открыть миру новое имя дома номер двадцать. Эту почетную миссию доверили мадам Моро, и она стянула ткань, скрывавшую табличку.

«У Стефана».

— Это прекрасно, — одними губами проговорила я, обращаясь к Хьюго. Толпа зааплодировала, а мы смотрели друг на друга и думали об одном. Нет лучшего способа почтить память его брата.

— Хочу поблагодарить вас всех за то, что пришли сюда сегодня вечером, — начал Хьюго.

Он стоял у входа, который я перегородила красной ленточкой — предполагалось, что Хьюго торжественно разрежет ее. Ману держал в руках камеру, готовый запечатлеть каждый знаменательный миг. Я взяла за руку отца, который специально приехал из Ирландии по случаю открытия ресторана. По другую сторону от папы стояла Серафина Чедвик, гордо улыбавшаяся сыну.

— «У Стефана», как некоторые уже знают, станет рестораном, где смогут обучаться студенты из любых слоев общества. Это будет гостеприимное, открытое для новых посетителей и, я надеюсь, инклюзивное пространство, где люди будут учиться, становиться равноправными членами общества и, прежде всего, где всегда можно будет вкусно пообедать!

Мы поддержали его слова бурными аплодисментами. Одна за другой замигали камеры: местные СМИ торопились запечатлеть, как Хьюго перерезает красную ленточку.

— Я так рада за вас обоих! — сказала Серафина, целуя меня в щеку.

— О, это все Хьюго, — отмахнулась я, гадая, помнит ли она, что я работаю в пекарне напротив.

— Может и так, но это ведь ты вдохновила его. Ты заставила его поверить, что такое возможно.

— Думаю, эта заслуга принадлежит вам, и притом вы сделали это намного раньше, — честно ответила я.

— Кто знает? Порой нужно бросить в пруд камешек, чтобы по воде пошла рябь, — загадочно сказала Серафина. Видимо, в этом сценарии камешком была я. — Держись за эту девушку, хорошо, Хьюго?

Он постарался сделать вид, что ничуть не смущен, хотя на самом деле покраснел от слов матери.

— Да, это входит в мои планы, — промолвил Хьюго и, взяв нас обеих за руки, провел внутрь.

В ресторане царила праздничная атмосфера: на накрытых столах красовались блюда с изысканными закусками и бокалы игристого. В дальнем левом углу, ровно там, где Хьюго когда-то устроил для меня ужин, теперь стоял помост, а на помосте — группа Джонни, наигрывавшая заводную In the Mood Гленна Миллера. Персонал, одетый в рубашки с монограммами и темно-синие фартуки, деловито сновал между столиками. Я с трудом могла поверить, что старое обшарпанное здание превратилось в яркий гостеприимный ресторан.

— А куда это подевался Хьюго? — поинтересовалась Николь. Как всегда, она выглядела чудовищно соблазнительно в своем канареечно-желтом платье.

— Не знаю, может, поднялся к себе в квартиру? — предположила я, стараясь перекричать музыку. — Пойду проверю.

Я поднялась по черной лестнице на верхний этаж. Хьюго переоборудовал чердак в маленькие апартаменты, как это было сделано в пекарне Моро. Мы шутили, что нам стоит снести разделявшую наши квартиры стену, но мадам Моро бы не одобрила. Дверь была распахнута. Я увидела, что он стоит в ванной и плещет водой себе в лицо.

— Что ты здесь делаешь? Там, внизу, вообще-то вечеринка!

— Просто… дай мне минутку, ладно? Я скоро спущусь… Все прошло хорошо, как ты думаешь?

Я обвила руками его талию, и Хьюго поцеловал меня — несколько дольше, чем позволяли приличия.

— Хьюго, все прошло просто замечательно! Все довольны, ресторан выглядит фантастически, персонал, кажется, в восторге… Ты можешь гордиться собой!

Он улыбнулся той самой кривоватой улыбкой, в которую я влюбилась много месяцев назад.

— Не уверен, что я нравлюсь твоему отцу, — сказал он, заправляя выбившуюся прядь мне за ухо.

— Он мой отец, ты и не должен ему нравиться, — пошутила я. Хьюго уткнулся носом мне в шею.

— Попрошу Ману угостить его твоим фирменным горячим шоколадом…

— Кхм-кхм.

Мы одновременно обернулись, чтобы посмотреть, кто это кашляет у нас за спиной. В дверях стоял мой папа. Хьюго сразу же сунул руки в карманы, как будто мы были подростками, которых застукали целующимися за навесом для велосипедов.

— Эм, ты нужен им там, внизу, парень, — проговорил папа, и Хьюго с радостью воспользовался предлогом, чтобы испариться.

— Пап, ты заставляешь его нервничать, ты ведь в курсе? — сурово спросила я. Он подмигнул.

— Разве не в этом заключается моя работа?

— Ну, а если серьезно? Он тебе нравится?

— Знаешь, твой дед пытался отговорить твою маму от брака со мной, — сказал отец, взяв меня за руку и потянув в сторону выхода. — Но ты ведь помнишь, какая она была. Если что решила, то ни за что не передумает.

Я улыбнулась и тут же поняла, что впервые подумала о маме с улыбкой. Боль никуда не делась, но как будто смягчилась… все как она и говорила.

— И что бы она сказала обо всем этом, как ты думаешь? — поинтересовалась я.

— Уверен, ты знаешь, она была бы безмерно горда тобой, Эди. И я тоже. Я самый гордый отец на свете.

Я по-медвежьи крепко обняла его — как он сам обнимал меня, когда я была еще маленькой.

— Эй, полегче, не то мне понадобится дефибриллятор!

— Вот это да! — сказала я, когда мы уже спускались по лестнице. Все мои новые друзья дожидались нас внизу. — А ведь если бы я приехала работать в Париж, как собиралась, то пропустила бы все веселье.

Позже тем вечером я проводила мадам Моро обратно в пекарню. Она шла, тяжело опираясь на трость, но, казалось, на душе у нее легко. Забрав у нее ключи, я открыла дверь и придержала ее, но мадам Моро не двинулась с места, а только смотрела на меня с непроницаемой улыбкой.

— В чем дело?

— Как я уже говорила, Эдит, я тебя недооценивала.

Я улыбнулась ей в ответ.

— Полагаю, я и сама недооценивала себя! — я прислонилась к двери и посмотрела на табличку с названием пекарни, которая покачивалась на ветру. — Кажется, у нас с вами куда больше общего, чем мне казалось поначалу. Нам обеим требовалось время, чтобы оставить прошлое и двигаться вперед. И вы, я думаю, застряли в собственном прошлом не меньше моего.

Мадам Моро кивнула, и я вдруг осознала: с годами ты вовсе не обязательно становишься мудрее. Зато с большим жаром оберегаешь то немногое, что еще подвластно твоему контролю. И ради этого часто не идешь путем, где требуется проявить доверие, терпение и умение отпустить ситуацию.

Она сунула изломанную артритом руку в карман и достала несколько сухих пшеничных зерен.

— Я хранила их все это время, — сказала она. — После того, как маму забрали, я не понимала, как жить дальше. И тогда Пьер насыпал мне на ладонь зерна и объяснил: «Внутри скрыт удивительный потенциал. Из этих зернышек могут получиться самые удивительные вещи». «Например, круассан?» — спросила я. «Да, круассан, багет, или даже целый обед для одной маленькой полевой мышки!.. Помни, что внутри тебя тоже прячется эта сила, и ты можешь стать любым человеком, каким только пожелаешь».

— Как красиво, — проговорила я.

— А это значит, что неважно, куда занесет тебя жизнь. В правильной обстановке твоя внутренняя сила всегда пробудится, ma chérie.

Мы вошли внутрь, и меня осенило. Все это время я была уверена, что не нашла правильную пекарню в Париже, а на самом деле это пекарня на Рю-де-Пари сама нашла меня.

Так и получилось, что «Пекарня-кондитерская Компьеня» вновь стала местом, где можно не только вкусно поесть, но и ощутить чувство принадлежности чему-то большему, и даже je ne sais quoi[180]. Пьер Моро гордился тем, что заложил много лет назад, и теперь был спокоен. Он знал, что его наследие в надежных руках — в руках Ману, Эдит и Хьюго.

Вымощенные камнем улицы теперь нашептывали новые романтические истории. О молодом мужчине, который нашел в себе смелость жить так, как он хочет. О девушке, которая последовала зову сердца и принесла в стены пекарни не только надежду, но и дружбу — дружбу, которая проросла из семян, посеянных ею.

Жизнь на Рю-де-Пари изменилась для каждого, кто был готов открыть сердце и впустить туда что-то новое. В конце концов, не так уж много волшебства в мистике. По-настоящему волшебный ингредиент — это бесконечная сила любви.

И ванильные бобы, конечно!

#mifproza 

#mifproza 

Руководитель редакционной группы Анна Золотухина

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературный редактор Надежда Сергеева

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Дизайнер Наталья Олтаржевская

Иллюстрация на обложке Елизавета Шкулепо (cheeririo)

Оформление блока Елизавета Шкулепо (cheeririo), Oskolock

Леттеринг Вера Голосова

Корректор Мария Хомутовская