Здание газеты «Независимая» возвышалось над улицей, как черная скала над стремительно бегущей рекой скала из стекла и бетона. В архитектурном облике здания не было ничего лишнего, только самое необходимое — как в холодильнике последней модели. Сразу можно было догадаться, что его строили практичные люди или что, во всяком случае, оно принадлежит практичным людям.

Сходство со скалой усиливалось еще тем, что здание стояло как раз на перекрестке, в том месте, где широкая Центральная улица разделялась на две узкие — Университетскую и Кафедральную. Потоки автомобилей и автобусов, несущихся по Центральной, делились здесь на два русла, как бы разбиваясь об острый угол этого железобетонного олицетворения могущества печати.

Вечером, когда темнота скрадывала высоту постройки и ярко светились только окна магазинов и неоновая реклама на первых этажах, это место казалось таким же, как и любое другое в городе. Но днем здание «Независимой» производило впечатление — строго, сурово, величественно..

Все эти мысли приходили Кларенсу в голову всякий раз, когда он, выпрыгнув из дверей переполненного автобуса, устремлялся к месту своей работы.

Он всегда испытывал некоторое чувство превосходства над другими, вспоминая о том, что работает в крупнейшей газете города. Впрочем, «всегда» — это не совсем точно. Кларенс гордился своей работой два раза в день — утром, когда входил в здание «Независимой», и вечером, когда выходил из него. Во время исполнения служебных обязанностей оснований для чувства превосходства над другими у него не было, по той простой причине, что все, кто его окружал, работали в той же газете.

Другое дело на улице! Быстро двигаясь в густом потоке прохожих, Кларенс представлял себе шестнадцатиэтажное здание «Независимой» чем-то вроде спрута или паука с огромной паутиной. Где бы ни случилось что-нибудь достойное внимания, — вести об этом тотчас попадали сюда. Огромная глыба с ее бесчисленными щупальцами телефонных и телеграфных проводов в течение дня как бы впитывала в себя всё, что происходило в городе, чтобы затем разом отдать это обратно в виде газетных листов, которые разлетались по улицам, как стаи птиц.

Войдя в вестибюль через одну из вертящихся дверей, Кларенс не без гордости назвал лифтеру номер своего этажа: «Четвертый!» (Большинство пассажиров ехало до десятого, где располагалось управление универмага.) Всё-таки приятно сознавать, что ты пишешь статьи, а не занимаешься продажей пуговиц, например.

Однако по мере того, как лифт отщелкивал этажи, чувство превосходства исчезало, и по длинному коридору Кларенс прошагал торопливой походкой делового и вполне скромного служащего. Он толкнул дверь в свой отдел — большую комнату с десятком столов, телефонов, пишущих машинок и настольных ламп.

Часы показывали без пяти минут десять, рабочий день еще не начался, но в репортерской уже стоял плотный, ни на секунду не прерывающийся шум. Постороннему человеку могло показаться, что здесь совершенно невозможно сосредоточиться, но репортеры привыкли к этому шуму и научились не замечать его.

Кларенс снял пиджак, повесил его на спинку стула и вытащил из стола статью о цветоводстве, которую ему нужно было править. Но в этот момент в грохоте машинок и гуле голосов появилась новая нота, настойчивая и раздражающая.

Если бы по середине комнаты стоял диктофон, он записал бы примерно следующее:

«Еще двадцать строчек. Судья разрешил внести залог… еще не завтракал… Вчера Рода вызвали… Жаркая схватка произошла перед помещением… Бракосочетание состоялось в. вызвали к главному редактору… Выходившая из трамвая женщина… Стачечники упорно не поддавались… В крайнем случае пять строк… Зачем вызвали Рода… и отстаивали каждую пядь земли… Дирижер джаз-оркестра… Вам не кажется странным… перенести на пятнадцатую страницу… Рода вызвали к главному… недалеко от фруктового магазина… всегда казалось, что Род… одним ударом повалит… Зачем Рода… Род здесь не так уж давно… Я вам говорю, мне всегда казалось… Сыщик сфотографировал и…»

Кларенс бросил взгляд на стол возле двери, за которым обычно сидел Род, и, убедившись, что того нет на месте, повернулся к своему соседу — полицейскому репортеру.

— Послушайте, Джефф. Что такое с Родом? Его вызвали к главному?

Джефф сделал испуганные глаза.

— Как, вы ничего не знаете! Еще вчера. Он принес такую статью, что Докси за голову схватился.

— А о чем была статья?

— Никто не знает. Но у Докси глаза на лоб полезли, когда он ее прочитал.

— И что же теперь будет?

— Выгонят в два счета.

В этот момент дверь отворилась и в комнату вошел Род — высокий, с резко очерченным длинным лицом, взлохмаченными волосами. Шум разом стих, и все головы повернулись к нему.

Не глядя по сторонам, Род подошел к своему столу, вынул из ящика футляр от очков и какую-то фотографию, сунул всё это в карман и вернулся к двери. Отсюда он обвел всех репортеров равнодушным взглядом.

— До свиданья, — сказал он спокойно. — Счастливо оставаться.

Он был, как видно, не очень удручен случившимся или, во всяком случае, не показывал виду, что удручен.

Дверь затворилась, и все сразу заговорили.

— Видали? — сказал Кларенсу Джефф, выкатывая большие карие глаза. — Бровью не повел! Я не удивлюсь, если окажется, что он красный.

Кларенс откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. Конечно, этим и должно было кончиться с Родом. Он всегда был скандалистом. Вернее, не скандалистом, а человеком, который ни с чем и ни с кем не соглашается. Когда другие говорили «да», у него всегда было наготове «нет», а когда всем что-нибудь не нравилось, он всегда находил в этом хорошее. Кларенс знал, что такие люди обычно плохо кончают, но в то же время слегка завидовал им.

Он понимал, что это требует известного мужества — отстаивать свое мнение. В конце концов всегда легче приспосабливаться к тому порядку вещей, который уже существует, чем пытаться изменять его и строить свой собственный мир. Те люди, которые этим занимаются, всегда очень одиноки. Но в то же время они могут смотреть на других несколько свысока. Ведь не каждый на это пойдет.

— Я вам говорю, что он красный, — настаивал Джефф. — Пусть теперь попробует найти себе работу.

Кларенс покачал головой. Если бы Род был красным, его бы и пяти минут здесь не держали. А всё-таки он проработал в газете полгода. Но, так или иначе, ему будет очень трудно где-нибудь устроиться после того, как его выгнали из «Независимой». А если он действительно красный… Тогда ему везде будет закрыта дорога… < Куда бы он ни пришел, повсюду люди будут отворачиваться от него… И потом еще деньги! Как же он будет жить?

«Хорошо, что я не красный», — мысленно сказал себе Кларенс и взялся за карандаш.

Как и большинство обывателей, он не имел вообще никаких политических убеждений. Кларенс считал себя честным и добрым, так как он никогда не лгал жене или знакомым, не присваивал чужого и знал, что никто не сможет заставить его совершить жестокий поступок. Ему было вполне довольно всего этого, и он не нуждался ни в чем другом для душевного равновесия.

Сейчас ему было искренне жаль Рода. Но он знал, что об этом лучше никому не рассказывать.

Часы на стене показывали десять. Кларенс вздохнул, взглянул последний раз за окно, где по мокрому черному асфальту катились автомобили, и взялся за статью.

Рабочий день в «Независимой» начался. На всех девяти этажах, занимаемых газетой, репортеры согнулись над машинками, по длинным коридорам заторопились курьеры с листами гранок в руках, граверы принялись скоблить клише, девушка-секретарь уже впускала первого посетителя в кабинет главного редактора, макетчики наклеивали готовые полосы набора в свои тетради… Старая утренняя форма пошла в переплавку, а новый номер газеты уже рождался.

Город должен знать, что ему думать и что покупать.

В два часа, в середине рабочего дня, начальник отдела вызвал Кларенса к себе. Кларенс с удовольствием поднялся от заметки о городском съезде фотолюбителей («Вторую премию получил снимок коровы, выполненный мистером Шеллабером. Снимок представляет собой…») и проследовал через репортерскую.

У дверей кабинета сердце у него, однако, слегка екнуло. Зачем он мог понадобиться начальнику отдела? Ведь Докси видел его вчера вечером, когда давал задание.

Кларенс не считал себя трусом, но жизненный опыт внушил ему известную долю почтения ко всякому начальству. Долю, которая кому-нибудь могла показаться даже чрезмерной. Но его опасения оказались напрасными.

Когда он робко подошел к столу начальника отдела, тот с усилием оторвался от пишущей машинки и отсутствующим взглядом посмотрел на щуплую фигуру репортера.

— Вы меня вызывали, сэр, — напомнил Кларенс.

— Ах, да! — Морщины на лысеющем лбу начальника отдела разгладились. — В порту опять нашли мертвое тело. «Звезда» пишет, что это четырнадцатое преступление за этот год. — Докси взял со стола тяжелый воскресный номер «Звезды» и протянул Кларенсу. — Посмотрите, что тут есть. На шестнадцатой странице. Съездите на место происшествия, поговорите с товарищами убитого, с женой. Если будет что-нибудь интересное, сделайте строк на двадцать — двадцать пять. Поняли?

— Конечно, сэр. — Кларенс взял газету и пошел к двери.

— Послушайте, — остановил его Докси. — Постарайтесь найти в этом какую-нибудь изюминку, что-нибудь такое, что заинтересовало бы публику. — Он помедлил. — Я бы послал Джеффа, но он па пожаре. Думаю, что вы справитесь.

Кларенс кивнул и вышел. Еще бы не справится! Его здесь уже давно держали на самой низшей ставке, и он горел желанием выдвинуться.

У себя в репортерской он развернул газету. На шестнадцатой странице после заметки о том, что Дина Дурбин платит второй по величине подоходный налог в США, значилось:

Кларенс вырвал лист с заметкой, сунул его в карман и бегом спустился по лестнице в третий этаж редакции. Войдя в отдел объявлений, он подмигнул жене. Люси подняла палец, начальник отдела Гилл разрешил ей выйти. Люси сняла наушники телефона и поднялась со стула. Вместе они вышли на лестницу.

— Ну что? — спросила Люси.

Кларенс рассказал ей о поручении и показал заметку в «Звезде». Люси внимательно прочла заметку и посмотрела свысока на мужа. Она всегда смотрела на него свысока, так как Кларенс был на целых четыре сантиметра ниже ее ростом. Когда он за ней ухаживал, это обстоятельство доставляло ему массу мучений.

— Что же, — медленно сказала Люси, обдумав всё случившееся. — Это хорошо. Ты найдешь интересный материал, напишешь хорошую статью, и тебе прибавят жалование.

Кроме высокого роста у Люси была еще одна особенность. Она всегда говорила, немного подумав, и всегда высказывала только правильные и на первый взгляд скучные мысли. Но если в них вдуматься, они были совсем не скучными, а только правильными.

— Вот именно, — согласился Кларенс, глядя в синие большие глаза жены. — И мне прибавят жалование. Что тогда купим?

Люси снова подумала, хотя тут уже думать было не о чем.

— Тебе пальто, а Кэт железную дорогу.

Кэт была семилетняя дочь. Она сидела теперь дома одна и отчаянно скучала.

Кларенс огляделся — нет ли кого на лестнице — и, чмокнув Люси в щеку, побежал вниз.

Он уже был у вертящейся входной двери, когда Люси позвала его сверху.

— Кларенс, — сказала она, как всегда глядя внимательно ему в глаза, — ты говоришь, что мистер Докси предложил тебе поговорить с товарищами убитого?

— Да.

— Но как же ты это можешь сделать, — сказала Люси медленно, — когда в заметке написано, что личность жертвы еще не установлена?

Кларенс рассмеялся и потрепал жену по плечу. Вот тут она вся и, есть — Люси. Всегда всё видит и потихоньку обдумывает. Он сам сгоряча не заметил, что Докси, как обычно, прочел только первую и последнюю строчки в статье. Впрочем, обижаться на него не приходилось. Докси был работягой, а местный отдел всегда самый трудный в газете.

В вагоне подземной железной дороги, прижатый к жесткому дверному косяку, Кларенс думал о том, что это для него первый случай выдвинуться за год работы в «Независимой». Он хотел повышения не из тщеславия — он был достаточно опытен, чтобы знать, что положение модного репортера часто обязывает к этическим жертвам, на которые он не хотел бы идти, — а просто из-за денег. Если бы их было больше, они смогли бы нанять прислугу, чтобы Кэт не была беспризорной.

С семьей ему повезло больше, чем с работой, но вообще ему не на что было жаловаться. Очень давно, когда он учился в колледже, его маленький рост доставлял ему множество огорчений, которые еще усилились после того, как он поступил в университет на факультет журналистики. На его курсе средний рост юношей приближался к ста восьмидесяти, и его сто шестьдесят пять, в сочетании с узкими плечами, довольно редкой уже тогда шевелюрой и привычкой стесняться в женском обществе привели к тому, что его совсем не брали в расчет при составлении парочек на студенческие вечеринки. В результате он становился всё более и более застенчивым и, наконец, привык к мысли о том, что он неудачник. Все другие ему казались сильными, здоровыми, ловкими, а о себе он думал, как о человеке, самой судьбой предназначенном на самое скромное и, естественно, подчиненное положение в жизни. Всё это кончилось, когда он встретил Люси на факультете, влюбился в нее и увидел, что она тоже симпатизирует ему. С Люси вдвоем они проработали пять лет в глухом провинциальном городке и затем, списавшись со знакомыми, переехали сюда.

Здесь в газете Кларенс сидел главным образом на правке чужих статей и получал очень немного.

Ему хотелось писать самому, но он понимал, что такое скромное положение имеет под собой некоторые основания, Кларенс был еще плохим репортером, так как мало знал жизнь крупных промышленных центров. Он родился и вырос в Бостоне — наименее американском городе из всех американских городов, — и, кроме того, сравнительно обеспеченное положение его семьи не позволило ему еще в молодости познакомиться с изнанкой городской жизни, знание которой обязательно для каждого, кто хочет продвинуться в газете.

Работа в провинции также ничего не дала ему, так как будни городка, в котором они поселились с женой, ничем не напоминали того, что происходит в крупных центрах. За год службы в «Независимой» Кларенс мало успел, потому что почти все свои рабочие часы он отсиживал за столом в местном отделе, редко бывая в городе и с некоторой завистью поглядывая на других, более удачливых репортеров.

Теперь Кларенсу было тридцать пять лет. У него были те же сто шестьдесят пять сантиметров роста, любимая жена и любимая дочь и семьдесят пять долларов зарплаты в неделю. Ему нужны были деньги, и он намеревался извлечь из дела убитого в порту человека всё, что возможно.

В мрачной приемной районного участка дежурный полисмен хмуро посмотрел на него из-за барьера.

— У вас, кажется, был другой на этих делах?

— Джефф сегодня на пожаре, — объяснил Кларенс, Он протянул дежурному свое корреспондентское удостоверение. — Моя фамилия Кейтер.

— Пока можешь не торопиться, — сказал полисмен. — Ничего еще не известно.

— Могу я сфотографировать труп?

— Его уже сфотографировали, — сказал дежурный. — Жарища стоит, даже выходить не хочется.

Кларенс понял намек и пригласил дежурного выпить по кружке пива.

Полисмен вызвал из другой комнаты своего подручного, и тот сел за барьер.

Бар помещался напротив участка. Прямо оттуда дежурный повел Кларенса, в обход здания, к моргу.

Отворяя большим ключом тяжелую дверь в подвал, полисмен вздохнул.

— Ну фотографируй. Только у нас здесь темновато.

Свет проникал в помещение через два маленьких окошка под самым потолком. После залитого вечерним, но еще ярким солнечным светом двора здесь, казалось, было совсем темно. Дежурный за спиной Кларенса щелкнул выключателем. Вспыхнула тусклая, засиженная мухами электрическая лампочка. В морге было душно. Тяжелый воздух был насыщен запахами каких-то дезинфицирующих веществ.

Кларенс осмотрелся.

Труп лежал на полу, покрытый тростниковой циновкой.

Дежурный подошел к убитому и носком тяжелого ботинка грубо откинул циновку. Кларенса слегка кольнуло это нарочито пренебрежительное отношение к покойнику.

— Ну вот, любуйся, — сказал дежурный. Он отступил на шаг, вздохнул и заложил руки за спину.

Кларенс склонился над убитым. Мужчина был одет в потертый бурый комбинезон, какие носят грузчики и рабочие порта. Он лежал на спине, лицом вверх, раскинув мускулистые загорелые руки. Грубая нитяная сетка охватывала светлые волосы. На животе, там, где была рана, расползлось темное пятно, и комбинезон в этом месте затвердел, пропитанный кровью. Кисти рук, сжатые в кулаки, уже овосковели, но лицо, правильное и решительное, еще, казалось, не полностью принадлежало смерти, сохраняя выражение гнева и ненависти. Темные, сросшиеся на переносице брови были нахмурены, губы сжались в злобной и, как показалось Кларенсу, чуть презрительной усмешке. Было видно, что при жизни это был сильный и решительный человек, и даже обострившиеся смертью черты не могли скрыть достоинства и какой-то грубой красоты его лица.

То, что еще до сих пор не были известны ни его имя, ни мотивы преступления, придавало ему какой-то таинственный интерес, которого не могли уничтожить ни крашеные доски пола, на котором он лежал, ни едкие химические запахи морга.

— Ну что, будешь фотографировать? Я могу подержать магний.

Голос полисмена вывел Кларенса из задумчивости. Он дал дежурному магний и щелкнул своим «Контаксом».

— Парень был работяга, — сказал полисмен. Кряхтя, он присел на корточки возле убитого, взял с полу его руку и с трудом разжал сведенные в кулак пальцы. Многолетние твердые рабочие мозоли покрывали ладонь. Пальцы были иссечены мелкими давними и свежими шрамами, неизбежными у людей тяжелого физического труда.

Весь облик убитого — грубая одежда, мускулистые рабочие руки, открытое лицо — мало вязался с мыслями о каких-то любовных историях, которые, как было сказано в заметке «Звезды», послужили причиной преступления.

— Что-то не похоже на убийство на любовной почве, — сказал Кларенс.

Полисмен пожал плечами. Он, очевидно, предпочитал оставить свое мнение при себе.

Когда они вышли во двор и дежурный принялся запирать морг, Кларенс облегченно вздохнул, почувствовав неожиданную радость от того, что он сам жив и что он не лежит, подобно убитому мужчине, в мрачном, полутемном морге.

Они вернулись в дежурную комнату.

— Ты посиди здесь, — сказал подобревший после посещения бара полицейский. — Парень, который занимается этим делом, Мак-Графи, скоро придет. Может быть, есть что-нибудь новое.

Они присели в дежурке. Поглядывая на проходящих через комнату полисменов, Кларенс набросал первый вариант заметки, включающий описание убитого и свое мнение по поводу мотивов преступления.

Так прошло около получаса. Репортер уже решил пойти в редакцию.

Но вдруг дверь в комнату распахнулась, рыжий, небрежно одетый в штатское мужчина стремительно прошел за барьер и направился в комнату начальника участка. Чутье подсказало Кларенсу, что это и есть Мак-Графи. Он посмотрел на своего знакомого — дежурного, Тот кивнул.

Кларенс дождался, пока Мак-Графи вышел, и подал ему свое корреспондентское удостоверение.

Мак-Графи торопился. Он неприязненно посмотрел па Кларенса.

— Ну, и что вам надо?

— Нужны новости. — По той поспешности, с которой Мак-Графи прошел в кабинет к своему начальнику, репортер понял, что есть новости и, очевидно, важные.

Мак-Графи задумался, почесывая заросшую рыжей щетиной щеку, потом с расстановкой сказал:

— Ну ладно. Вам повезло, парень. Вы первый узнаете то, что удалось установить! — Он замолчал, что-то обдумывая. — Так вот: убитого зовут Петро Каталони, он работал грузчиком в порту от 14-го агентства. Ему 28 лет, родился в Сицилии. — Мак-Графи говорил медленно, взвешивая каждое слово. — У него осталась жена и двое детей. Мотивы преступления… — Мак-Графи приостановился, — мотивы преступления пока не установлены. Это всё. — Сыщик повернулся и пошел прочь.

Кларенс сунул в карман записную книжку. Сыщика он догнал уже на улице.

— Ну, что еще? — спросил Мак-Графи.

— Как «что»? — возмутился Кларенс. — Адрес убитого, чтобы я мог спросить его родных, адреса его товарищей по работе. Ваше мнение о возможном преступнике. Ваш номер, наконец.

Мак-Графи задумался. Потом он сплюнул в сторону на булыжник мостовой и сказал:

— Адреса его мы пока вам не дадим. И адресов товарищей тоже. Что касается преступника, мы пока еще ничего не знаем. А мой номер 6-й.

— Должен ли я понимать, что вы скрываете эти сведения от печати в интересах следствия?

— Понимайте, как хотите. — Мак-Графи кивнул Кларенсу и поспешно двинулся на трамвайную остановку.

— Одну минуту, — Кларенс снова остановил сыщика, — вы должны учитывать, что если бы мы опубликовали имя жертвы и материалы опроса его семьи и знакомых, это облегчило бы работу полиции. Может быть, уже сегодня кто-нибудь к вам пришел бы с заявлением.

— Я это всё знал, когда еще вы этих дел и не нюхали. И начальник нашего участка тоже. Раз мы вам не даем его адреса, — значит, у нас есть причины. — Мак-Графи замолчал, затем внимательно посмотрел на репортера. — Вот что я еще вам скажу, парень. Вы пока что особенно не поднимайте шума вокруг этого дела.

Поскольку в обязанности Кларенса входило как раз поднимать шум вокруг этого дела, он тотчас кинулся к ближайшему киоску справочного бюро.

Стриженная под Еву Норм девушка соединилась с бюро, долго ждала, держа телефонную трубку у уха, затем, участливо вздохнув, сказала:

— Петро Каталони, 1922 года рождения, в наших списках не значится.

— Как же это может, быть? Он работал в порту. Проверьте еще раз.

— Значит, он не проживал постоянно в одном месте.

Кларенс пешком пошел в порт, территория которого начиналась тут же возле полиции. Люси дома, наверное, уже ждет его с обедом, и он решил, что, если в порту ему придется задержаться, он ей оттуда позвонит. Ему хотелось узнать еще что-нибудь о Петро.

Седоватый бухгалтер, одиноко сидевший в неоштукатуренной комнате, порылся в своих списках.

— Петро Каталони?.. Есть такой. Получил зарплату три дня тому назад. Сегодня на работу не вышел.

— Его адрес?

Бухгалтер захлопнул книгу.

— Адресов мы не записываем. У нас текучий состав.

— Как же вы извещаете своих рабочих, когда бывает срочная работа?

— Никак не извещаем. Набираем новых.

— Сколько времени он у вас работал?

— Два месяца.

— Сколько раз в месяц вы выдаете зарплату?

— Два раза. Постоянные работники и старшие рабочие получают еженедельно. Грузчики — два раза в месяц. Это делается для уменьшения текучести.

Кларенс задумался.

— Он получил зарплату 19 сентября, а был убит двадцатого. Вы не думаете, что это было убийство с целью ограбления?

— Нет… Впрочем, откуда я знаю? — поправился бухгалтер. — Я вообще ничего не думаю.

— Но, может, у вас зарплата двадцатого? Не получилось ли так, что вы выдали днем раньше на этот раз?

— Зарплату выдали, как всегда.

— Сколько получил у вас убитый последний раз?

— 90 долларов… Точнее 91,30.

— Значит, всего в месяц у вас люди получают около 180?

— Да около. Обычно больше… Когда бывает работа.

— Вам не известно, какого поведения был Петро Каталони?

— Мне ничего не известно.

— Как он вел себя, когда получал зарплату?

— Не знаю. Я его вообще не помню. Я вам говорил, что он у нас работал только два месяца.

— Вы никогда не слыхали, чтобы он напивался, буянил или дрался на работе?

— Нет, не слыхал.

— А если бы он это делал, вам бы стало известно?

— Пожалуй, стало бы. Мы таких не держим.

— Значит, он вел себя как следует?

Бухгалтер поднялся.

— Знаете что, — сказал он озлобленно. — Вы мне не приписывайте того, что я не говорил. И не записывайте этого в свою книжку. Я не знаю, как он себя вел и знать не хочу… Вы записали, что, по-моему, убийство не было совершено с целью ограбления, вычеркните это. Я вам вообще ничего не говорил, кроме того, что он работал здесь два месяца и последний раз получил зарплату 19 сентября.

— Чего вы горячитесь? — спросил Кларенс с удивлением. — Вы себя так ведете, будто я вас подозреваю в убийстве. Не бейтесь, я вас ни в чем не подозреваю. Я хочу только собрать материал для своей газеты.

— Я и не боюсь. — Бухгалтер вышел из-за стола и принялся нервно расхаживать по комнате. — Пусть тот боится, кто делает темные дела. А мне бояться нечего.

Кларенс задал еще несколько вопросов, взял у бухгалтера список рабочих той группы, к которой принадлежал убитый, и, узнав, что сможет завтра с утра найти их в порту, удалился.

Придя в редакцию и позвонив Люси, он сел за стол и написал:

Кларенс позвонил в городское управление полиции и после недолгих переговоров добавил к заметке несколько строчек:

В своем кабинете Докси бегло просмотрел заметку. Затем, не выпуская ее из рук, поговорил по телефону… с заместителем редактора и с наборной.

— Пойдет, — сказал он Кларенсу. — Только мы ее разобьем на две части. Понимаете, в чем дело? «Вечерние новости» и вечерний выпуск «Времени» уже вышли. Так что до утра, то есть до утренних выпусков они уже этого не опубликуют. А мы дадим половину в вечернем и половину завтра — в утреннем выпуске. Это две самые большие газеты. На мелочь-то нам наплевать.

— А почему не всё сразу? — спросил Кларенс.

— Потому что, если мы хотим привлечь внимание Публики к этому делу, надо писать о нем в каждом выпуске. А если мы всё, что знаем, поместим сразу, нам нечего будет печатать завтра. Кроме того, утром публика будет думать, что последние сведения получены ночью, и, таким образом, дело непрерывно двигается вперед.

Докси отдал заметку Кларенсу.

— Разбейте ее на две части. Только поскорее, чтобы мы ее сейчас же пустили в наборную. И прибавьте какой-нибудь лирики, что ли. Чтобы было побольше. — Докси задумался. — И потом, не надо пока набрасываться на полицию.

В окончательном виде заметка выглядела так:

Вторая заметка для утреннего выпуска «Независимой» гласила следующее:

Новый вариант понравился Докси.

— Вычеркните в первой заметке, что версия о ревности теряет почву, — сказал он Кларенсу.

— Зачем?

— Мы напишем в вечернем, что версия о ревности подтвердилась, — объяснил Докси, — а в утреннем, — что она опровергнута и возникла новая — об ограблении. Эту версию мы опровергнем завтра вечером, и у нас всё время будет свежий материал.

Кларенс исправил обе заметки и, договорившись поехать завтра с утра в порт, отправился вниз.

На улице он задержался на несколько минут у подвальных окон здания. Здесь помещалась типография.

За частой решеткой был виден ярко освещенный зал. Огромные машины стояли на кафельном полу. Из подвала несло жаром. Фигуры рабочих возле машин казались маленькими и ничтожными рядом со сложными агрегатами ротационок.

Это был мир газеты, и Кларенс снова почувствовал некоторую гордость оттого, что он принадлежал к нему. Здесь бился пульс целого города, и даже штата. Приятно знать, что ты работаешь в таком важном учреждении.

— Любуетесь?

Кларенс поспешно обернулся. Докси садился в свой автомобиль. Кларенс кивнул ему и пошел к автобусной остановке. Нехорошо, когда начальство видит, что ты ничего не делаешь. Даже в нерабочее время.

Поздно вечером после ужина, уложив Кэт, Кларенс и Люси пошли в кинотеатр посмотреть новый фильм с участием Джозефа Динка. Фильм был гангстерский — с похищением, погонями, перестрелками и убийствами. Главный герой (его играл Джозеф) поставил своей целью разоблачить группу бандитов, работающих на лотерее в предместье большого города. Узнав об этом, гангстеры похитили его невесту. Глядя на красивое умное лицо Джозефа, то напряженно размышляющего, то принимающего мгновенные и смелые решения, Кларенс думал о том, как далеко ему самому до такого героя. Фильм был снят со знанием дела, действие развивалось стремительно и напряженно, и к концу картины Кларенс увлекся вместе со всеми зрителями.

Когда в зале вспыхнул свет — это был последний сеанс — и все, облегченно вздохнув, поднялись с шумом со своих мест, Кларенс чувствовал себя таким же сильным, смелым и безжалостным, как Джозеф, так же готовым мгновенно выхватывать револьвер из заднего кармана или точным ударом в челюсть бросать противника наземь. Ему хотелось, чтобы перед ним возникла какая-нибудь неожиданная опасность, и он справился бы с ней так же легко и красиво, как герой картины. И большинство мужчин вокруг, которые перебрасывались со знакомыми и с женами отрывистыми и нарочито грубыми репликами, наверное чувствовали то же самое. Они внимательно вглядывались друг другу в лица, предполагая в других мужчинах тайных гангстеров, а в женщинах — их пособниц.

На улице моросящий дождь, глубокие лужи на мостовой и очередь на автобус вернули Кларенса на землю. Вздохнув, он взял Люси под руку. В конце концов он только маленький репортер в газете-и ничего больше. Он совсем не герой и любит почитать увлекательный роман перед сном, обожает вечерний чаи в обществе жены и дочери, осенью предпочитает носить теплое белье, чтобы не простудиться, и мечтает о тридцатидолларовой прибавке к жалованью.

Автобус тяжело приседал на ухабах пригородного шоссе, — Кларенс и Люси жили за городской чертой, где квартиры были дешевле. Пассажиры, уставшие и сонные, уже не казались Кларенсу героями каких-то романтических историй, а просто обыкновенными людьми — участниками повседневной хлопотливой обычной сутолоки, которая называется жизнью.

Постепенно в нем поднималось какое-то раздражение против увиденного фильма. Он не мог понять, что ему там не нравится. Это дошло до него только когда они уже вышли из автобуса и Люси спросила его о том, когда будут хоронить Петро Каталони.

— Не знаю, — ответил Кларенс. — Еще неизвестно, кто его будет хоронить. Наверное, городское управление. У семьи, скорее всего, нет денег.

Он понял, что его раздражало в фильме. Смерть в картине не была настоящей смертью с овосковевшими руками, обострившимся лицом и едкими запахами дезинфицирующих веществ. Она вызывала не протест, а, наоборот, смех, веселье.

Всю дорогу до дома Кларенс продолжал думать об убитом. Он молчал и за чаем, пока Люси рассудительно не сказала ему:

— Но ведь ты сейчас ничего не можешь сделать, чтобы помочь ему или его семье?

— Нет, не могу.

— Ну тогда тебе не следует мучить себя этим.

— Пожалуй, верно.

Кларенс сходил в соседнюю комнату, поцеловал спящую Кэт и взял свой недочитанный роман.

— Почитаю еще минут десять.

Но Люси тиранически погасила свет.

Утром Кларенс отправился в порт. По дороге он купил утренний выпуск «Независимой» и на 18-й странице разыскал свою заметку. Докси добавил к ней еще две строчки о том, что газета заинтересована в наведении порядка в порту и командирует туда своего корреспондента.

В портовом участке полиции Кларенс прошел в комнату Мак-Графи. Сыщик небрежно кивнул репортеру:

— Что, продолжаете заниматься этим делом?

— Да, — сказал Кларенс. — А вы разве нет?

Мак-Графи пожал плечами.

— Это моя работа.

— Ну, что нового?

Мак-Графи задумался.

— Вот. Слушайте меня внимательно.

Он сел за стол, Кларенс устроился напротив него и приготовил свой блокнот.

— Есть сильные подозрения. Скорее всего преступник— итальянец-иммигрант Тонио Варци. В день убийства его видели в порту.

— Мне так и сообщить в свою газету?

— Так и сообщайте.

Теперь задумался Кларенс.

— А что дает вам основания предполагать, что убил именно он?

— Варци раньше работал в той же группе, а потом его уволили.

— Наверное, не один Варци работал в этой группе и не одного Варци уволили! Этого еще мало, по-моему, чтобы обвинять его в убийстве.

Мак-Графи поморщился.

— Послушайте, вы не старайтесь быть особенно умным.

— Я и не стараюсь.

— Помолчите, — перебил его Мак-Графи. — Дослушайте до конца, а потом начинайте рассуждать… Так вот, Варци на работе всегда ссорился с Каталони. Похоже на то, что они вместе приехали из Сицилии, и этот Варци был раньше влюблен в жену Каталони — Розиту.

— Но всего этого пока еще недостаточно.

— Я знаю. — Мак-Графи нетерпеливо кивнул. — Но вот что самое главное: Варци несколько раз клялся убить Каталони. И в день перед убийством, когда один из грузчиков встретил Варци в порту, тот сказал, что теперь Каталони несдобровать.

— Вот это уже другое дело. — Карандаш Кларенса бегал по бумаге. — Как фамилия того грузчика, которому Варци всё это говорил?

— Боер. Я вам могу дать его адрес.

Кларенс записал адрес Боера.

— И это еще не всё, — продолжал Мак-Графи. — Боер видел у Варци нож. Точно такой же, каким был убит Каталони.

— А откуда известно, каким ножом его убили?

— Нож у меня здесь. — Мак-Графи выдвинул ящик стола и протянул Кларенсу длинный нож с костяной рукояткой. — Я его нашел сегодня утром на причале в груде старых канатов. Варци его, наверное, хотел бросить в воду, но не докинул.

— А Варци арестован?

— Мы его разыскиваем. Есть подозрение, что он в ту же ночь уехал из города.

— А записка, которую нашли на трупе, здесь?

Мак-Графи вынул из того же ящика грязный клочок желтоватой бумаги. На нем торопливым размашистым почерком было написано карандашом по-итальянски: «Uendetta».

Кларенс сфотографировал нож и записку. Из-за вчерашнего резкого разговора с сыщиком у него было такое впечатление, что полиция что-то скрывает. Но теперь всё прояснилось. Ему было неудобно перед Мак-Графи. В конце концов надо отдать полиции справедливость, — она умеет работать. Кларенс чувствовал неловкость оттого, что он сам спал всю ночь, а Мак-Графи, очевидно, ходил по причалам, разыскивая улики, могущие изобличить убийцу.

У сыщика действительно был усталый вид.

— Вы думаете, Варци удастся найти?

— Почти наверняка. Мы уже повсюду дали его приметы.

— Могу ли я теперь поговорить с семьей убитого?

— Можете.

Мак-Графи дал репортеру адрес.

Кларенс записал улицу и номер дома, поднялся и сердечно пожал сыщику руку.

Выйдя из помещения полиции, он почувствовал некоторое разочарование. Оказалось, что всё раскрывается очень просто. Варци любил жену Каталони и убил его, не выдержав любовных мук. Полиция начала искать Варци, и пока не найдет, писать будет не о чем. Во всем деле уже не было никаких тайн и, в общем, никакого сенсационного интереса, который возникает, когда расследование преступления вовлекает большую группу лиц, когда подозревается сразу множество людей и розыски ведутся по нескольким направлениям. Он пожалел, что не выспросил сыщика, кто такой этот Варци, — женат или одинок, молод или стар. Если бы он оказался стариком, например, это было бы интересно, так как жена Каталони, очевидно, молодая женщина. Кларенс представил себе заголовок: «Любовь не знает возрастов. Пятидесятилетний Тонио Варци убивает мужа двадцатилетней Розиты Каталони». А вдруг…

Кларенс даже остановился от неожиданно пришедшей ему в голову мысли. А что, если жена Каталони сама любила Варци? Что, если она вышла за Петро там, в Сицилии, не по любви, а по принуждению?

Он подумал, — не вернуться ли ему в полицию, чтобы спросить, не подозревает ли Мак-Графи жену убитого в соучастии. Но потом ему пришло в голову, что сыщик и без того очень устал. Пожалуй, можно будет спросить об этом завтра.

По телефону-автомату Кларенс позвонил Докси и рассказал ему новости.

— Отправляйтесь в порт, — сказал Докси. — В порту свяжитесь с этим Боером, сфотографируйте его. Потом поезжайте к жене Каталони. Одним словом, занимайтесь этим делом и высасывайте из него всё, что возможно. Так, чтобы у нас вечером было строк двадцать.

В порту возле конторы 14-го агентства Кларенс увидал вчерашнего бухгалтера. Тот приветливо помахал издали рукой.

Они поздоровались.

— Вы меня извините, — сказал бухгалтер, — что я вчера с вами так разговаривал. Меня весь день допрашивали люди из полиции, и я к вечеру уже совсем замучился.

Кларенс ответил, что он всё это понимает.

— Вам, наверное, захочется поговорить с Боером, — продолжал бухгалтер. — Я его как раз вызвал. Придет через несколько минут. А в конторе у меня сидит еще репортер из «Звезды».

Кларенс прошел в помещение агентства. Там сидел Найт из «Звезды» — пожилой высокий мужчина, с постоянной скептической усмешкой на длинном лице. Они с Кларенсом были мельком знакомы.

Через четверть часа, в продолжение которых Кларенс с бухгалтером разговаривали, а Найт угрюмо молчал, дверь в комнату отворилась и вошел высокого роста, тяжелый и широкоплечий мужчина лет пятидесяти. Он был одет в аккуратно подогнанный по фигуре, чистый и выглаженный синий комбинезон.

— Вот и Боер, — сказал бухгалтер. — Здесь вас дожидаются ребята из газеты.

Во всей плотной фигуре Боера, в его гладко выбритом лице с внимательными маленькими глазами и тяжеловатой широкой челюстью Кларенс почувствовал солидность и скромную уверенность человека, много лет проработавшего на одном и том же деле и сознающего, что в нем он мастер.

Пожимая огромной ладонью руку Кларенса, Боер приветливо улыбнулся. Он был на голову выше репортера, и Кларенс, упираясь взглядом в его широкую грудь, но казался сам себе прямо-таки мальчишкой рядом с этим пожилым гигантом.

— Ко мне уже рано утром трое приходили из газет, — сказал Боер, застенчиво усмехнувшись.

Кларенс поморщился. Но потом он сообразил, что новый материал может попасть только в вечерние выпуски, а к этому времени и у него всё будет готово.

— Мы вам хотим задать несколько вопросов.

— Это не помешает мистеру Марчу? — Боер степенно кивнул в сторону бухгалтера. — Может быть, нам лучше пойти наружу?

Втроем они вышли из помещения. Кругом кипела портовая жизнь. Чуть ли не у входа в здание по линии узкоколейки маленький паровоз тянул бесконечную вереницу фиолетовых платформ, груженных большими фанерными ящиками. Справа недовольно пофыркивал грузовик, дожидаясь возможности пересечь линию.

Боер в затруднении огляделся.

— Я тут знаю одно тихое место. До него минут пять ходу.

Они пошли длинным проходом между задней стеной товарного склада и штабелями строевого леса. Боер впереди, за ним Кларенс и сзади Найт. Боера, видимо, мучило, что он невежливо идет самым первым, и там, где место позволяло, он старался втиснуться рядом с Кларенсом, неуклюже пятясь в то же время, чтобы не прижимать его к штабелям. За складом была снова железнодорожная линия, уже другая — с невысокой, но крутой насыпью. Боер взобрался па нее первым и протянул Кларенсу руку, хотя тот и без него легко мог влезть.

За насыпью был длинный переулок, образованный какими-то обшитыми рогожей кипами. Здесь было тише. Шум порта отдалялся по мере того, как они двигались вперед. Боер указал на маленькую площадку, где друг против друга стояли две деревянные скамьи.

— Здесь всегда тихо.

Они уселись — оба репортера — на одну скамью, Боер напротив них, на другую. Он положил руки на колени.

— Слушаю вас, мистеры.

— Сколько вы зарабатываете? — спросил Кларенс.

— От двухсот сорока до двухсот пятидесяти в месяц.

— Вы работаете в той же группе, где работал убитый?

— Не совсем. — Боер затрудненно развел руками. — Я тут так давно работаю, что они меня сделали чем-то вроде мастера. Работаю всегда там, где труднее и больше дела.

— Вы довольны своей работой?

Боер степенно кивнул.

— Доволен.

— А как вы думаете, почему люди обычно так недолго работают в этом агентстве? Мне бухгалтер говорил, что большая текучесть.

Боер пожал плечами.

— Во-первых, многим не нравится, что у нас выдают зарплату два раза в месяц, а не каждую неделю, как везде…

— Но это не причина. Таких денег где-нибудь в другом месте не получишь.

— Во-вторых, многие пьют. Таких агентство само увольняет. В-третьих… — Боер замолчал. — Не знаю, У каждого свои причины.

Кларенс понял, что Боер не хочет оговаривать своих товарищей по работе.

— Расскажите, что вы знаете об отношениях Петро Каталони с этим Варци.

Боер принялся рассказывать то, что Кларенс уже слышал от Мак-Графи. Он говорил неторопливо, как будто прислушиваясь со стороны к своим словам, скупо и немногословно. Сидел он согнувшись и глядя на Кларенса снизу вверх.

— И всегда ругались, — говорил Боер, — причем начинал обычно Варци. Потом оба бросят работу, сожмут кулаки и стоят друг против друга… Мы их потом стали назначать в разные смены. Поодиночке-то они были неплохие парни, особенно Петро…

Кларенс вспомнил могучую фигуру убитого.

— …Когда я его встретил вечером, этого Варци, — продолжал Боер, от него так и несло спиртным. Темно там было на причале. Он вытащил нож и говорит: «Сегодня я его кончу». Точные его слова были. Я у него хотел нож отобрать, но он мне не дался. Я потом решил предупредить Петро, — они в вечер работали, но меня послали в угольный порт.

— Значит, вы будете на суде свидетельствовать против Варци, когда его арестуют? — Вопросы задавал только Кларенс, Найт из «Звезды» Молча записывал.

— Конечно, — согласился Боер. — Не хотел бы я, по правде говоря, чтобы до этого дошло. Страшно губить человека. Ведь за это он может на электрический стул попасть… Но, с другой стороны, и Петро жаль.

— А вы не думаете, что у Варци с женой Петро были какие-нибудь отношения? Может быть, она его тоже любила до того, как вышла за Петро?

— Об этом я ничего не знаю, — решительно сказал Боер. — Я ее только раз видел — и то после убийства. Она по-английски плохо говорит.

Они поговорили еще некоторое время. Кларенс попросил Боера показать, где работает сейчас группа Петро.

Боер огорченно развел руками:

— К ним не пустят. Они сейчас в военной гавани. Вот если бы дня через два…

Кларенс решил съездить к жене убитого. Боер проводил репортеров до выхода из порта, и у ворот все трое разошлись в разные стороны.

Шофер такси задумался, когда Кларенс назвал адрес.

— Это, кажется, за Южным кварталом?

Кларенс кивнул, и шофер включил счетчик.

Город несся им навстречу, поворачивался то вправо, то влево, замедлял и ускорял свой бег. Они проехали нижнюю часть, унылую и безлюдную, застроенную одинаковыми пяти- и шестиэтажными доходными домами, затем узкие улицы-ущелья делового центра с полисменами на каждом шагу и с густыми толпами прохожих на тротуарах и, миновав на стыке Железнодорожной и 18-й улиц негритянский ресторан «Эдем», углубились в извилистые переулки Южного квартала. Такси бросало на ухабах крытой булыжником мостовой. Перекидываемый то в правый, то в в левый угол сиденья Кларенс обдумывал свои утренние впечатления. Боер ему понравился. В пожилом грузчике было что-то солидное и положительное, чего Кларенс обычно не замечал в тех людях в редакции, с которыми он ежедневно сталкивался. Боер был услужлив, но не навязчив. Он был скромен, но обладал несомненным чувством собственного достоинства…

— Кажется, здесь. Посмотрите.

Шофер с трудом поворачивал в грязи возле длинного приземистого барака, крытого рваными кусками толя.

Кларенс взглянул на адрес в своей записной книжке. Да, это было здесь.

— Подождать вас?

Кларенс вышел из машины и огляделся. Утопая в грязи, вправо и влево тянулась бесконечная, застроенная редкими бараками улица. Город уже кончался здесь. Впереди был широкий пустырь — горы мусора, редкие клочки травы. Далеко, в конце пустыря, лежала, исчезая вдали, ровная линия серой железнодорожной насыпи. Назад, насколько было видно, уходили такие же, разбросанные в беспорядке бараки. Здесь не было даже линии электропередачи и ничего, свидетельствующего о том, что этот район электрифицирован.

Из двери напротив вышла тощая сутулая женщина, не взглянув на Кларенса, вылила из ведра, прямо перед собой, грязную воду с какими-то объедками и вошла обратно в дом.

Погода, утром солнечная, теперь испортилась. Небо затянуло серой мутной пеленой. Моросил дождь.

Кларенс попросил шофера подождать его и, стараясь меньше запачкать ботинки, двинулся к бараку, к той двери, откуда выходила женщина.

В ответ на его осторожный стук и вопрос равнодушный голос сказал:

— Вторая дверь направо.

Кларенс постучал.

Покосившаяся дверь со скрипом отворилась. За ней стояла молодая женщина со спутанными черными волосами и большими испуганными глазами. На ней было светлое грязное платье с короткими рукавами.

Увидев Кларенса, она испуганно отшатнулась, прижимая к груди тонкие руки с нездоровым белесым цветом кожи.

— Я из газеты, — сказал Кларенс. — Хотел получить у вас интервью.

— Che? Что? — не поняла женщина.

— Я из газеты, — повторил Кларенс. — Хочу поговорить с вами.

— Говорить? No! Я уже всё знаю. Не надо больше говорить. — В глазах у нее было отчаяние. Она, казалось, боялась впустить его в комнату. — Нет. — Она нерешительно взялась рукой за дверь.

— Но послушайте, — Кларенс тоже взялся за дверь. — Мне нужно у вас кое-что узнать. Впустите меня.

— Ну ладно, — прошептала женщина, сразу сдаваясь. — Ладно, — сказала она упавшим голосом, — что вы хотите?

— Я из газеты. Понимаете?

— Понимаю, — сказала женщина.

— Дайте мне пройти.

Женщина покорно отступила.

Кларенс очутился в большой комнате с серыми штукатуренными стенами. Свет попадал сюда через запыленное окошко под потолком, и оттого в комнате было темно. В левом углу стоял прислоненный к стене стол и возле него — единственный в комнате стул. В правом углу — железная кровать и на ней двое ребят — девочка лет десяти и мальчик пяти или шести, кудрявый и большеглазый. Девочка при появлении Кларенса встала, малыш тоже неуклюже сполз на пол.

Все трое — и дети и женщина — смотрели на Кларенса. Ни на столе, ни где-нибудь в другом месте не было ничего такого, что говорило бы о том, что женщина что-то делала до его прихода: ни недомытой посуды, ни какого-нибудь шитья, ни стирки. Кларенсу показалось, что все трое просто сидели или лежали на кровати, среди грязного тряпья и, когда он уйдет, снова будут сидеть или лежать там.

В комнате было холодно. Дуло через большие щели в противоположной стене.

— Ну что же, — сказал Кларенс ненатуральным бодрым голосом, — может быть, мы присядем?

— Che? Что? — женщина не поняла его. Она так и стояла посередине комнаты.

— Садитесь. Понимаете? Садитесь.

Женщина кивнула:

— Si, segneur, per il momento. — Она покорно подошла к стулу. — Сюда?

— Куда хотите. Хоть туда. — Кларенс показал на постель.

— Туда? — Женщина отошла от стула и шагнула к кровати.

— Ну нет же. — Кларенс был в затруднении. — Садитесь, куда хотите. Хоть туда, хоть сюда.

— Я не понимаю, сеньор, — тихо сказала женщина. — Мне нужно сесть?

— Садитесь на постель, — Кларенс махнул рукой и сам сел на стул. Откровенная нищета этой комнаты и трое ее жильцов, со страхом смотрящие на него, — все это сразу развеяло его мысли о сенсационных газетных заголовках. Он видел, что и женщина и дети напуганы его приходом, не понимал, отчего это так, и хотел развеять чувство страха, которое они испытывали.

— Вы Розита Каталони? =- Он вытащил свой блокнот.

Женщина кивнула.

— Да.

— Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

Девочка, худая и тонконогая, в мешковатом, видимо перешитом из большого, платье, неслышно отошла от постели и стала посередине комнаты, запустив руки в нечесаные волосы.

— Вам известно, кто убил вашего мужа? — продолжал Кларенс.

— Что?

— Вы знаете, кто убил Петро?

— No. Нет-нет, — поспешно сказала женщина. — Я не знаю.

— Как же?.. — Кларенс был поражен. — Разве вам не сообщили из полиции? Убийца — Тонио Варци.

— Тонио? — повторила женщина. — Да! Простите, сеньор. Я знаю. Его убил Тонио.

— А вы его хорошо знали?

— Кого?

— Тонио.

— Тонио? Хорошо, Я его хорошо знала.

— А как относился Петро к Тонио?

— Что, сеньор? — Глаза женщины наполнились слезами.

— Петро любил Тонио?

— Да, сеньор, любил.

— Но ведь мне рассказывали, что они всегда ссорились.

Женщина молчала.

— Вы слышите? Они всегда ссорились.

— Да, сеньор. Ссорились.

— Ну, что же вы говорите? — Кларенс начал терять терпение. — Он его любил. И они всегда ссорились. Как же это может быть? Или они не ссорились?

— Я не знаю, сеньор.

Кларенс огляделся.

— Ваш муж не так уж плохо зарабатывал. Почему у вас такая бедность?

— Что, сеньор?

— Ваш муж получал около ста восьмидесяти долларов в месяц.

— Да, сеньор.

— Сколько он приносил домой?

— Не знаю, сеньор.

Кларенс вздохнул. Он видел, что между ним и этой женщиной стоит стена. Розита не хотела и не могла понять его.

Малыш у постели с недоверием смотрел на Кларенса. Девочка так и стояла посреди комнаты, держа руки на голове.

Чтобы расположить женщину к себе, Кларенс решил заговорить с ней о детях.

— У вас только двое детей?

— Двое, сеньор.

Кларенс улыбнулся девочке.

— Почему она держится за голову?

— Что? — женщина не поняла.

— Почему девочка держится руками за голову?

Женщина поманила к себе девочку. Та подошла, всё так же держа руки на голове. Женщина что-то быстро сказала ей по-итальянски. Девочка не понимала. Она недоуменно смотрела на мать. Женщина размахнулась и с силой ударила девочку по щеке. Потом она повернулась к Кларенсу.

— Она не будет больше держать голову.

Кларенс даже подскочил на стуле. Девочка хрипло заплакала и отошла в угол.

— Что вы, что вы! Ну зачем же вы ее ударили? Пусть держится.

Женщина опять не поняла. Она взглядом заставила девочку замолчать.

— Что вы говорите, сеньор?

— Я говорю, пусть девочка держится за голову, Пусть держится.

— Сейчас, сеньор.

Женщина позвала девочку, которая со страхом смотрела на репортера, снова что-то быстро сказала ей. Девочка опять не поняла ее. Тогда женщина снова размахнулась, стиснув зубы, и ударила девочку. Та заплакала еще громче, чем в первый раз. Малыш на постели тоже заголосил. Девочка схватилась руками за лицо. Женщина принялась трясти ее, что-то крича. Затем она с отчаянием обратилась к репортеру.

— Теперь она не держит. Я не могу ее заставить, сеньор.

Кларенс встал со стула. Он понял, что здесь он не узнает ничего, решительно ничего.

Он дошел до двери. Затем, не глядя на плачущих детей и мать, вернулся и положил на край стола бумажку в пять долларов.

Всю длинную дорогу до центра города он думал о том, почему Розита не хотела ему ничего рассказывать о Варци. Может ли быть, что она действительно любила его? Или она боится мести? Но с представлениями об этой романтической любви не вязалось бледное, нездоровое лицо женщины, двое детей в лохмотьях и вообще картина этой страшной бедности, при которой люди даже ничего не делают, так как им нечего делать. Впервые Кларенс понял, что для того, чтобы трудиться, нужно иметь над чем трудиться. В этой же комнате люди ничего не делали оттого, по-видимому, что у них не было пищи, чтобы ее готовить, ни посуды, чтобы ее мыть, ни одежды, чтобы ее стирать.

На этот раз Кларенс долго сидел за своим столом в отделе. Версия преступления, рассказанная ему сыщиком Мак-Графи, вовсе не казалась ему теперь, после посещения Розиты, такой уж бесспорной. Но, кроме этой версии, у него не было ничего, что же касается сомнений, они были еще неясны ему самому.

В конце концов он решил придерживаться официальной точки зрения и написал:

Докси одобрил заметку.

— Мы ее, пожалуй, поместим на первой странице. Начало на первой, а хвост — на четырнадцатой. Сделайте ее подлиннее.

Кларенс расширил заметку и спустился вниз, чтобы встретить Люси. Сегодня был последний день, когда они работали в одну смену.

Всю дорогу домой они оживленно разговаривали. Кларенс рассказал жене о посещении Розиты и о встрече с Боером.

— Ты в него совсем влюбился, — сказала Люси.

Действительно, Боер понравился репортеру. В сельскохозяйственном районе, где они раньше работали с Люси, совсем не было промышленных рабочих. Фермеры, угрюмые, подозрительные и недоверчивые, были мало общительны. Получать от них материал для газеты стоило большого труда. Поэтому Боер, приветливый, доброжелательный и разговорчивый, показался репортеру совершенно новым типом американца-труженика, таким, каких Кларенс еще не видел.

Дома их ждал неприятный сюрприз, — Кэт была простужена. Первой это заметила, конечно, Люси. Девочка показалась ей слишком возбужденной. Смерили температуру. Она была чуть выше нормальной, но достаточной для того, чтобы и Люси и Кларенс забили тревогу.

Перекрестный допрос показал, что Кэт в ванной устроила стирку, весь день ходила в мокром и переоделась только к приходу родителей.

Кэт была похожа на мать — крупная, светловолосая, синеглазая и положительная. Когда было установлено, что температура повышенная, она тотчас принялась стелить свою постель, чтобы начать болеть.

Люси взялась за приготовление обеда, а Кларенс отправился в аптеку за сульфидином. На обратном пути он заглянул в киоск знакомого газетчика и посмотрел вечерние выпуски городских газет. Дело Петро Каталони повсюду оказалось спрятанным на средних страницах среди объявлений. Только его заметка красовалась на первой странице «Независимой». Это было приятно. Огорчительным оказалось другое. Заметки почти во всех газетах начинались так же, как у Кларенса, — рассуждением о том, что любовь не утратила в наш век своего рокового характера. «Как и во времена Шекспира, — писала „Звезда“, — смерть повсюду сопровождает любовь…» «Тысяча лет, — вещал корреспондент „Времени“, — прошедших со дня гибели Тристана и Изольды, не изменили характера любви…»

Кларенс покраснел. А он-то воображал, что придумал оригинальное начало!

Поздно вечером дома раздался телефонный звонок. Аппарат стоял у них в маленькой прихожей.

Звонил Боер. Грузчик долго извинялся. Потом он спросил, удалось ли Кларенсу что-нибудь узнать от Розиты.

Кларенс ответил, что не удалось.

— Я так и думал, — сказал Боер. — Она ведь совсем дикая. Я еще когда к ней насчет похорон ездил, заметил, что она всех боится.

Прощаясь, Боер сказал:

— Мистер Кейтер, если вы хотите поговорить с кем-нибудь из тех ребят, кто работал с Петро, я вам могу это устроить. Завтра я тут одного увижу, и мы сможем вас встретить часов в 10 утра возле нашего агентства.

Кларенс поблагодарил грузчика и сказал, что воспользуется этим предложением.

Вернувшись в комнату, Кларенс присел на постель и оглянулся. Зеленоватый свет ночника мерцал на тисненых обоях — их выбирала Люси, — тускло отражался на дверцах кленового шкафа, купленного в рассрочку, и вырывал из темноты маленький полукруг мягкого коврика возле кровати. За окном пошумывал осенний дождик. В комнате было тепло и сонно, слышалось ровное дыхание Люси.

Грязная, тяжелая и даже страшная сторона жизни вместе с делом Каталони ворвалась в сознание Кларенса, и, сравнивая виденное им за последние дни со своим существованием, он подумал, что, в сущности, он вполне счастлив. Даже если ему и не прибавят жалования, он всё равно будет жить лучше, чем те тысячи или, может быть, даже миллионы, которые в эту ночь ведут пароходы, шуруя тяжелыми ломами в топках, которые рубят уголь в шахтах, стоят у штамповочных станков в цехах заводов, которые пьют и дерутся, не знают ни книг, ни музыки, которые попадают в газеты под заголовками: «Убийство в нижнем Нью-Йорке», «Забастовка в Детройте», «Обвал шахты в Пенсильвании».

«Почему это так получается? — спрашивал себя Кларенс. — Я живу здесь, в чистой квартирке, никогда не ссорюсь с женой, а Каталони жил в трущобной грязи и теперь мертвый лежит в морге. Был ли он хуже меня?

Нет, наверное, не был. Значит, я просто случайно родился в такой семье, где отец имел возможность дать мне образование. А если бы я родился в семье гангстера или бродячего сельскохозяйственного рабочего?»

Но ответить на этот вопрос было уже совсем трудно. Не всё в мире устроено правильно, но он чувствовал, что не возьмется эти неправильности устранять. Если бы Кларенс знал, как за это приняться, может быть, он еще подумал бы, но он не знал и был рад тому, что не знает.

Утром Кларенсу не пришлось встретиться с Боером, — Кэт стало хуже, Люси оставила Кларенса с дочерью и побежала за мистером Майлзом — врачом. Кларенс позвонил в отдел, где работала жена, и сообщил о болезни Кэт.

Хлопоты с дочерью привели к тому, что Кларенс только к 11 часам был готов выйти из дому. Его остановил телефонный звонок.

— Где вы застряли, Кейтер? — раздался встревоженный голос Докси.

Кларенс сообщил начальнику отдела о болезни дочери.

— Очень некстати, — сказал Докси. — Главный редактор как раз спрашивал, что у вас есть нового… Как сейчас ваша дочь?

Кларенс ответил, что у Кэт ангина и опасного, очевидно, ничего нет.

— Ну и очень хорошо. Поезжайте прямо в порт или куда там вам удобнее и постарайтесь найти что-нибудь новое. Шеф лично интересуется этим.

В подземке по дороге в порт Кларенс задумался. Почему шеф или главный редактор мистер Бирн так заинтересовались убийством Петро? Ножевые драки и перестрелки были в городе обычным явлением, и, конечно, в результате таких столкновений всегда кто-нибудь оказывался убитым. Не могут же люди всё время стрелять мимо. С такими делами газеты разделывались в двух— трех номерах. Почему же смерть Каталони привлекла внимание мистера Бирна?

Так как в порту без чьей-нибудь помощи Кларенс не мог рассчитывать найти кого-нибудь из грузчиков — знакомых Каталони, он решил снова обратиться в агентство.

Бухгалтер неуверенно посмотрел на него.

— А вы договаривались с Боером?

— Договаривался. Он мне звонил по телефону, но мы разминулись.

— Ну хорошо. — Бухгалтер взглянул на свои листки. — Они теперь возле доков. Сейчас туда от нас поедет человек, он вас захватит.

Кларенс сел в кабину грузовика. Около пятнадцати минут за пыльным стеклом мелькали ворота складов, груды ящиков и тюков, транспортеры и краны различных типов. Территория порта была велика.

На причале, возле большого английского лайнера, шофер остановил машину.

— Вот здесь. Кажется, у них скоро будет обеденный перерыв.

Группа грузчиков укладывала огромный тюк в металлическую сеть. Погрузкой распоряжался маленький черноволосый мужчина с усиками.

— Вот это старший, — показал шофер. Он помахал Кларенсу и двинул машину дальше.

Грузчики уложили последний тюк. Старший сделал рукой знак крановому — и огромная груда тюков, охваченных металлической сеткой, поднялась в воздух, качнулась и плавно пошла вперед к лайнеру.

Грузчики стали расходиться.

Кларенс подошел к черноволосому.

— Я из «Независимой». Хотел бы поговорить с вашими ребятами.

— Откуда?

— Из «Независимой». Из газеты.

— A-а, из газеты. — Старший произносил слова не чисто, с каким-то акцептом, происхождения которого Кларенс не понимал. — О чем вы будете говорить? — Он с интересом смотрел на репортера. Очевидно, ему было в новинку разговаривать с человеком, который делает статьи.

— Об убийстве Петро Каталони, — пояснил Кларенс. — Хотел бы узнать, что они об этом думают.

Выражение интереса сошло с лица черноволосого.

— О Каталони. Ну что же. Разговаривайте. — Он хмуро указал на несколько человек, усевшихся в кружок, и отвернулся.

Кларенса удивила эта неприветливость. Обычно люди любят, когда печать интересуется их делами, и если у них нет особых предубеждений к той газете, которую ты представляешь, они всегда бывают польщены проявляемым к ним вниманием. Черноволосый, как видно, не имел ничего против самой «Независимой», но о Петро Каталони говорить почему-то не хотел.

Кларенс подошел к группе грузчиков, вяло болтавших между собой, и присел рядом с ними на корточки. Несколько лиц повернулось к нему.

— Я из «Независимой», ребята. Пришел узнать, что вы думаете об убийстве Каталони.

Разговор оборвался. Люди неприязненно смотрели на репортера.

— А что же о нем думать, об этом убийстве? — сказал сосед репортера справа — коренастый, небритый ирландец. — Пускай о нем полиция думает.

— Кто его убил, — сказал ирландец, — был большой сволочью. — Не глядя на предложенные сигареты, он встал и отошел в сторону.

Кларенс с удивлением посмотрел ему вслед. В чем дело? Почему они все так странно ведут себя? И черноволосый, и этот.

Он посмотрел на других грузчиков. Все скучающе отвели от него глаза. Молодой тощий парень с густыми вьющимися волосами демонстративно лег на спину и с подчеркнутым равнодушием засвистал какой-то фокстрот.:

Кларенс почувствовал себя в пустоте.

— Послушайте, — обратился он к своему соседу слева — пожилому мужчине в синем комбинезоне и дымчатых очках, который был занят тем, что перевязывал ссадину на ладони. — Послушайте, почему это все тут от меня отворачиваются, как только я заговорю о Петро Каталони?

Мужчина в очках поднял голову.

— Это вы меня спрашиваете?

— Да, вас.

— А почему вы меня спрашиваете? Обращайтесь к кому-нибудь другому. — Он затянул бинт зубами и отвернулся от Кларенса. Несколько вялых усмешек прошло по лицам.

Немного погодя лежавший на асфальте парень сказал:

— Вы лучше спросите у Бенсона. Они приятели были с Петро.

— А где мне его найти?

— А вон он.

Бенсон, молодой, светловолосый, сутуловатый, с широкими опущенными плечами, сидел на причале, спустив ноги вниз, и смотрел на воду. На нем был синий грязный комбинезон и тяжелые ботинки на каучуковой желтой подошве. Когда Кларенс подошел к нему, он поднял голову и равнодушно посмотрел на репортера.

Брови и ресницы у него были такие светлые, что казались почти белыми.

— Здравствуйте.

Бенсон угрюмо кивнул.

— Ваша фамилия Бенсон?

— Да.

— Ребята сказали мне, что вы хорошо знали Петро Каталони и могли бы рассказать о нем.

— А вам зачем?

— Я работаю в газете. Моя фамилия Кейтер.

— Ах, в газете! Ну и что же вы хотите?

Кларенс сел рядом и тоже спустил ноги к жирной черной воде.

— Полиция подозревает Варци. Что вы об этом думаете?

Бенсон недоуменно посмотрел на Кларенса.

— Какого Варци?

— Тонио Варци. Вы его должны знать. Он тут работал вместе с Каталони.

— Тонио! — Голубые, белесоватые глаза Бенсона широко раскрылись. — Не может быть! Бросьте вы!

— Как не может быть? — Кларенс пожал плечами. — Вы что, газет не читаете?

— На черта они мне нужны… А что там сказано?

— Сказано, что Варци зарезал Каталони.

— В какой это было газете? — поспешно спросил Бенсон. Он привстал, как будто собираясь сейчас бежать и прочесть.

— В любой. — Кларенс всё еще не мог понять, чему удивляется грузчик. — Я сам об этом писал.

— И откуда же вы это взяли?

— Мне сказал Мак-Графи — сыщик из портового участка… И не только мне. Все репортеры получили то же самое. Этого Варци уже повсюду разыскивают.

Бенсон вскочил на ноги.

— А вы не врете?

— Зачем же я буду врать!

— Ах, сволочи! — Бенсон сжал кулаки. Лицо его выражало сильнейшее волнение и гнев. Белые брови нахмурились. На глазах выступили слезы. — Ах, мерзавцы! — Он забегал взад и вперед по причалу. — Не может этого быть. — Он отчаянно посмотрел на Кларенса. — Послушайте, вы, наверное, ошибаетесь.

Кларенс тоже встал.

— А вы думаете, что убил не он?

— Да как же он мог? — Бенсон остановился. — Он же за день до убийства уехал. Нанялся на пароход и уехал в Бразилию. Мы его с Петро провожали.

— А как же Боер мог его видеть в порту вечером перед убийством?

— Какой Боер?

— Ваш грузчик Боер.

— У нас нет такого грузчика. Я такого не знаю.

— Значит, вы утверждаете, что Варци здесь не было в ночь, когда совершилось убийство?

— Как же он мог здесь быть, когда он уехал?

Кларенс тоже был взволнован.

— Так, значит, Петро убил не он?

— А вы что, думали, что он?

— А кто же?

Бенсон махнул рукой.

— Они же его и убили.

— Кто они?

— Те, кто сваливает на Варци… Да что об этом говорить! Ведь Варци и Каталони друзья были. Помогали друг другу. Такие ребята. — Бенсон всхлипнул и вытер глаза большой грязной рукой.

— Послушайте, — Кларенс взял Бенсона за руку. — Вам нужно дать показания. Если Варци действительно здесь не было, — значит, убил не он. Нужно сейчас же пойти в полицию и заявить. А то ведь его ищут.

Бенсон сунул руки в карманы. Губы его шевелились. Он напряженно думал.

— Вот что, — начал он. — Мне сейчас нужно на работу. Вы приходите ко мне, и мы поговорим. Подумаем. Запишите мой адрес.

Кларенс записал.

— Ну вот. Договорились.

Грузчик бегом кинулся на другой конец причала к лайнеру, где уже зашевелились огромные тюки. Однако на полпути он остановился, посмотрел издали на Кларенса и подбежал к нему.

— Послушайте, — сказал он, тяжело дыша. — Я забыл вас предупредить.

— Что такое?

— Слушайте, — горячо заговорил Бенсон. Вы пока что никому ничего не рассказывайте, о чем я вам говорил. Ни в полиции, ни в своей газете. Это очень важно. Понимаете?

— Ну, пожалуй, — огорченно сказал Кларенс. Он как раз собирался бежать и звонить Докси. — А почему это так нужно? Если публика раньше узнает…

— Ни в коем случае. — В голосе грузчика было неподдельное отчаяние. Он схватил Кларенса за руку. — Вы не понимаете, что ли! — Он отвернулся и отошел на шаг. — Зачем я с вами связался-то, господи? Неужели вы не понимаете, что и меня могут убить?

— Ну не волнуйтесь. — Кларенс был ошеломлен. — Я вам слово даю, что никто пока ничего не узнает. Понимаете? Честное слово.

— Ну смотрите, — сказал грузчик потерянным голосом. — Это уж на вашу совесть. Можете погубить меня…

Он устало опустил руки и побрел к лайнеру.

Кларенс, удивленный, пошел своей дорогой. Когда он миновал причал, ему навстречу попался Боер. Он был в том же аккуратном комбинезоне.

— А я вас ищу, мистер Кейтер, — сказал он. — Хотел познакомить вас с нашими ребятами. Их сегодня случайно сюда послали. Я думал, что они все будут в военной гавани.

— Да ничего, спасибо, — сказал Кларенс. — Я уже сам познакомился. Только народ тут очень неразговорчивый.

Пожилой грузчик помолчал. Они шли рядом мимо длинного склада. В узком месте, где две машины преграждали путь, он вежливо пропустил репортера вперед.

— Что же, так ни с кем и не поговорили?

— Нет, только с Бенсоном, — начал Кларенс и тут же прикусил язык. Может быть, этого не следовало говорить. Он почувствовал какое-то еще неясное ему подозрение и посмотрел искоса на Боера.

Великан, как обычно, сосредоточенно и серьезно смотрел перед собой. Немного погодя он заговорил мягко.

— Этот Бенсон у нас — горячая голова. Иногда плетет сам не знает что. Что же он вам сказал?

— Да ничего особенного, — соврал Кларенс. Он сам еще не знал почему, но решил, что Боеру не следует сейчас рассказывать о разговоре с Бенсоном. — Ничего особенного, — повторил он равнодушно. — Говорил, что Варци и Петро тут иногда ссорились, что Каталони был любитель выпить.

— Вот это неправда, — сказал Боер. — Каталони пил очень редко. Но этот Бенсон такой, — любит сочинять.

Они вышли на широкую магистраль, где ходил внутренний автобус, и попрощались.

Боер степенно пожал Кларенсу руку. Репортер посмотрел ему вслед. Боер шел чуть нагнувшись вперед. Могучие длинные руки были засунуты глубоко в карманы.

Кларенс поехал домой.

Обедали они, как обычно, на кухне. Только на этот раз все двери в квартире были открыты, чтобы через коридор можно было переговариваться с Кэт. Разговор получался односторонний. У девочки болело горло, и ей приходилось молчать.

Пока Люси мыла посуду, Кларенс сел выкурить свою послеобеденную папиросу. Этот час, после окончания дневных забот, был для репортера всегда самым приятным в те дни, когда они с женой работали в разные смены.

Так как у Кэт оказалась простая или, как выразился доктор, локулярная ангина, опасаться за нее не приходилось, и Кларенс полностью отдался безмятежному отдыху.

Он сидел у раскрытого окна. Позади у раковины хлопотала Люси в зеленом передничке. За окном лежала на солнце сонная, ленивая улица пригородного района. В темном стекле растворенной рамы отражалось лицо самого Кларенса — нормальной округлости хорошо выбритых щек, нос скорее курносый, чем длинный, мягкий рот и прядь шелковистых волос на лбу.

Время не торопясь шло к четырем. До встречи с Бенсоном оставалось еще добрых полтора часа.

Из приятного состояния отдыха репортера вывел телефонный звонок. Это был опять Докси.

— Вы дома, Кейтер?

— Да, мистер Докси. Только что забежал пообедать.

— Какие новости? Шеф опять спрашивал.

— Новости будут. — Кларенс был поражен той настойчивостью, с которой главный редактор следил за делом Каталонн. — Новости, очевидно, сенсационные, мистер Докси. Один из грузчиков утверждает, что это вовсе не Варци убил Каталони. Варни, оказывается, уехал из города раньше…

— Как фамилия грузчика?

Кларенс замялся.

— Видите ли. Я через час должен с ним встретиться для подробного разговора. Там, на работе, он не хотел…

— Ну хорошо. В вечерний выпуск мы должны успеть дать что-нибудь из того, что вы мне сказали. Поезжайте к нему немедленно.

— Слушаю, мистер Докси.

В трубке что-то прогромыхало. Очевидно, Докси передвинулся вместе со своим стулом. Более мягким голосом он спросил:

— Ну как ваша девочка, Кейтер?

— Спасибо, мистер Докси. Всё протекает нормально.

— Ну, очень хорошо. Рад за вас и вашу жену… Вы только постарайтесь скорее с этим материалом. Я вас буду ждать… Сидеть в редакции.

Кларенсу, однако, удалось встретиться с Бенсоном вовсе не так скоро, как он ожидал. Грузчик жил в таком же трущобном районе, как и Розита Каталони, только на другом конце города.

Двухэтажный деревянный дом стоял на пустыре. У водопроводной колонки Кларенс увидел Бенсона в короткой очереди за водой.

Светловолосый грузчик хмуро кивнул Кларенсу. Вместе они молча простояли несколько минут. Бенсон наполнил ведра, и по протоптанной в грязи тропинке они отправились к дому.

Грузчик жил на втором этаже. Они поднялись по скрипучей лестнице, Бенсон толкнул ногой фанерную дверь.

Когда они вошли в просторную комнату с дощатыми стенами и крытым фанерой потолком, Бенсон, ставя ведра на пол, сказал:

— Вот тот человек из газеты. Познакомься, Лизи. Женщина, высокая и стройная, стоявшая у плиты спиной к вошедшим, не ответила.

— Лизи, — повторил Бенсон громче.

— Ну что?

— Я тебе говорю, познакомься. Пришел тот человек. Заплаканные, красные глаза бросили косой взгляд на Кларенса.

Репортер приподнял шляпу.

— Садитесь, мистер… — начал Бенсон. — Я даже не знаю, как вас зовут.

— Кентер.

Бенсон принялся осторожно выливать воду в кастрюли на столе и в маленький бочонок на табурете.

Кларенс осмотрелся. Опять его поразила бедность, в которой жили грузчики. В этой комнате люди не пытались как-то украсить свой быт.

Здесь только ели, спали и укрывались от дождя и ветра.

— Я пойду отдам ведра, — сказал Бенсон.

Кларенс спрашивал себя снова, — почему так бедно в комнате, почему такие стоптанные и рваные ботинки на ногах у женщины? Может быть, Бенсон пропивает деньги? На это было не похоже.

Жена грузчика ни разу не повернулась к Кларенсу и не сказала ни одного слова за всё время, пока Бенсона не было в комнате. Чувствовалось, что у супругов до прихода репортера был какой-то спор.

— Ну вот, — сказал Бенсон входя, — как будто я освободился. Пожалуй, нам лучше выйти на улицу, — обратился он к репортеру.

Кларенс поднялся, но вдруг женщина резко повернулась к ним. Быстрые черные глаза на худощавом скуластом лице зло посмотрели на мужа.

— Зачем на улицу? — с угрозой сказала она. — Говорите здесь.

Кларенс почувствовал себя неловко. Он начал догадываться, что его посещение и является причиной ссоры между супругами.

Бенсон развел руками.

— Ну, раз она хочет здесь, пусть будет здесь.

Он показал Кларенсу на стул, сам снял бочонок с табурета и тоже сел. Жена отвернулась к плите, взяла из кастрюли несколько ложек и вилок и с грохотом швырнула их в таз с водой.

Упрямо глядя перед собой и часто моргая белесыми ресницами, Бенсон сказал:

— Видите ли, мы с женой посоветовались и решили… Я решил, что не буду ничего говорить. И от того, что в порту рассказал, тоже отказываюсь. Ничего не знаю, одним словом.

Если бы под ногами у Кларенса провалился пол, это не произвело бы на него большего впечатления.

— Как так? — Он встал со стула. — Вы хотите сказать, что отказываетесь что-нибудь рассказывать?

— Отказываюсь. — Бенсон сидел с каменным лицом, как человек, который решил вытерпеть всё, что ему будут говорить, и всё-таки поставить на своем.

— Но послушайте! — Кларенса даже пот прошиб. — Мы же с вами не дети. Я уже редактору сказал, что будут новые показания.

— Значит, ничего не будет. — Бенсон упрямо покачал головой. Его жена прекратила грохотать посудой. Стоя спиной к разговаривающим, она слушала.

— Ну, хорошо. — Кларенс испытывал одновременно и удивление, и злобу, и жалость. — Но объясните тогда, почему.

— Отказываюсь — и всё тут.

— Ну, а если… если я напечатаю то, что вы мне в порту говорили?

— Я скажу, что вы сами всё выдумали, — быстро ответил Бенсон. — Если вы напечатаете, я на вас в суд подам за клевету.

Кларенс в раздумье сел на стул. Он был совершенно ошеломлен. Всё, что угодно, но этого он ожидать не мог. Различные соображения вихрем проносились перед ним, вытесняя одно другим. Прежде всего он сразу откинул мысль, что Бенсон соврал ему в порту. Его волнение тогда на причале было неподдельным. И сейчас видно было, что решение отказаться от показаний стоит ему больших переживаний. Бенсон не врал. А как же Боер? Может быть, старый грузчик ошибся? Он видел Варци в темноте, вечером. Но ведь он разговаривал с преступником… Одно было совершенно ясно: Бенсон имел какие-то серьезные причины, чтобы взять обратно то, что уже сказал. Бенсон был кем-то запуган. И Розита тоже.

Он повернулся к Бенсону.

— Но, послушайте, ведь если убийца — не Варци, — значит, убил кто-то другой. И этот другой разгуливает сейчас на свободе. Разгуливает, потому что вы скрываете важные для следствия материалы… А ведь убитый Каталони был вашим другом…

Неожиданно жена грузчика повернулась к Кларенсу, На красивом скуластом лице глаза горели гневом.

— Уходите отсюда!.. Уходите отсюда! Он вам ничего не скажет.

— Тише, Лизи! — Бенсон поднялся и взял жену за локоть.

— Пусть он уходит! — Женщина вырвала руку. — Пусть он сейчас же уходит!

— Идите, в самом деле. — Бенсон развел руками. — Я всё равно ничего не скажу. И лучше вы про меня не печатайте. А то я на вас в суд подам.

Кларенсу ничего не оставалось делать. Когда он спускался по лестнице, у него было такое впечатление, что перед ним на минуту приподняли краешек занавеса, скрывающего правду, и тотчас опустили.

Когда он добрался по грязи до места, где начинались настоящие улицы, ему пришло в голову съездить сейчас в полицию и рассказать всё сыщику Мак-Графи. Затем он решил позвонить к нему прежде.

Оказалось, однако, что сыщика нет в полиции.

Кларенс поехал в редакцию.

Докси встретил его с раздражением.

— Что же вы так долго? Я на целый час задержал номер, а потом вынужден был пустить всё-таки в набор.

Кларенс присел к столу и рассказал начальнику отдела всё, что случилось с ним задень. Докси слушал внимательно, потирая длинными пальцами высокий лоб и глядя перед собой на красное сукно стола. Когда рассказ кончился, он встал и прошелся по кабинету.

— Что же вы теперь собираетесь делать?

— Разыскать Мак-Графи и рассказать ему обо всем.

Докси поверх очков посмотрел на репортера.

— Я бы на вашем месте не стал этого делать.

— Почему? — удивился Кларенс.

Докси уклончиво пожал плечами.

— Ну, а всё-таки?

— Видите ли… — Докси вынул из кармана сигарету и закурил. — Если бы этот Бенсон считал, что есть какой-нибудь смысл рассказывать полиции, он и сам бы так сделал без вас.

Кларенс не мог не признать, что начальник отдела прав.

— А что же мне тогда действительно делать?

— Лучше всего подождать. — Докси пустил к потолку голубую струю дыма и уже другим тоном сказал:

— Теперь нам надо решить, что мы дадим в утренний номер. Пожалуй, всю эту историю с грузчиком публиковать пока рано. Придется отделаться какими-нибудь общими рассуждениями.

— А если всё-таки написать, что один из грузчиков выразил сомнение, — осторожно начал Кларенс.

— А потом он заявит, что никакого сомнения не выражал, и газета останется в дураках. Нет. — Докси сел к столу. — Напишем что-нибудь о положении грузчиков вообще. Чтобы показать, что мы не перестали интересоваться этим делом.

— Но подождите. — Кларенс был крайне удивлен тем, что весь его рассказ о поведении Бенсона не произвел на Докси никакого впечатления. — Как вы сами думаете? Разве поведение Розиты и Бенсона не показывает, что они запуганы?

— Я думаю, что они запуганы, — признал Докси.

— Ну так почему не написать об этом?

Докси кисло усмехнулся.

— Мы все прекрасно знаем, что большинство убийств в городе — дело рук трех главных гангстерских шаек. Мы знаем, что Дзаватини, например, собирает дань со всех мелких торговцев в городе. Почему же мы об этом ничего не пишем? Очень просто. Потому что у нас нет юридически обоснованных доказательств.

— Но так мы никогда не искореним бандитизм и рэкет.

Докси пожал плечами.

— Я думаю, что это и не наше дело… Но вернемся к статье, Кейтер… Знаете что? Пожалуй, я сам ее сделаю. А вы поезжайте и отдохните. Попробуйте завтра еще раз съездить к Розите Каталони. Вообще если вам удастся найти такие материалы, которые вы сможете подтвердить доказательствами, мы их охотно опубликуем.

Выйдя со станции подземной дороги, Кларенс решил оставшиеся ему несколько автобусных остановок пройти пешком, чтобы обдумать всё случившееся.

Уже начало темнеть. Он зашел в аптеку напротив входа в парк выпить кружку пива.

В аптеке было пусто и прохладно. На посыпанном опилками полу стояли трехногие табуреты. Радиоприемник негромко мурлыкал какой-то фокстрот.

Знакомый Кларенсу провизор, он же владелец аптеки и он же буфетчик, подмигнул из-за стойки репортеру:

— Скрываетесь от жены?

Провизору было около пятидесяти лет. Он был грузен, краснолиц и коренаст. Профессия заставляла его быть приветливым и даже остроумным. Последнее ему редко удавалось, но обычно его слушатели были нетребовательны.

Кларенс поздоровался с ним и сел у стойки. Пока он пил пиво, он подумал о том, что провизор тоже платит кому-то, чтобы его аптеку не трогали хулиганы. Репортер даже вспомнил, что видел однажды, как тот передавал пачку кредиток какому-то наглому типу с ярко-зеленым галстуком.

— Послушайте, мистер Барли, — обратился он к провизору.. — А вы кому-нибудь платите, чтобы вас не обижали гангстеры?

Провизор подозрительно посмотрел на репортера.

— А вам зачем, мистер Кейтер?

— Просто так.

— Плачу, — сказал провизор. — А что?

— А почему бы вам не заявить в полицию и не покончить с этим делом?

Провизор усмехнулся.

— Во-первых, мне не удастся этого доказать. Никто не пойдет ко мне свидетелем, даже тот, кто видел. А во-вторых, шайка всё равно откупится от полиции, а мне они един раз обстреляют аптеку из автомобиля — и все станут бояться ко мне ходить… Проще платить.

Когда Кларенс вышел из аптеки, было уже совсем темно. Репортер подумал о том, что Докси, пожалуй, прав. Если бы с бандитами было так легко бороться, их уже давно не было бы.

Он медленно пошел по пустынной улице. Вечером здесь почти не было прохожих. По другую сторону проезжей части за чугунной оградой лежал уже закрытый теперь парк. Свежий вечерний ветерок обвевал лицо Кларенса. Он попытался привести в порядок все впечатления от дела Каталони.

Раньше, когда он занимался всевозможными обществами любителей ловли рыбы на удочку и коллекционирования марок, он мог полностью забыть все свои газетные дела сразу, как только выходил из редакции.

Теперь же дело Каталони было с ним повсюду — и на работе и дома.

На углу Восьмой улицы возле будки телефона-автомата стояли три человека в мягких шляпах. Час был уже поздний, кроме них на улице никого не было.

Когда Кларенс миновал Восьмую и пошел дальше по своей парковой, он услышал негромкий разговор и затем чьи-то легкие шаги у себя за спиной.

Репортеру стало немного не по себе. Он ускорил шаг. Незнакомец, однако, не отставал.

Так вместе они дошли до булочной, в которой Люси всегда запасалась хлебом. Окна магазина были ярко освещены, хотя внутри уже никого не было, кроме продавца, читавшего газету за прилавком.

Кларенс миновал булочную. Шаги за спиной прекратились. Репортер понял, что незнакомец вошел в магазин. Он улыбнулся своим подозрениям. Вся история Каталони и этот последний разговор с провизором сделали его слишком нервным, В конце концов бандитов вовсе не так много.

Он прошел по пустынной Парковой еще около полукилометра и снова услышал за собой шаги. Репортер оглянулся. Сзади, метрах в тридцати, шел тот же мужчина в шляпе. Кларенс снова прибавил шагу. Через некоторое время он опять оглянулся. Мужчина держался того же расстояния в тридцать — двадцать пять метров.

Кларенс решил немного переждать, чтобы незнакомый мужчина оказался впереди. Он поставил ногу на низкий подоконник витрины и сделал вид, что поправляет развязавшийся шнурок.

Незнакомец тоже остановился.

Кларенс оглянулся и увидел, что далеко сзади за первым мужчиной движется еще одна темная фигура.

И тогда репортер испугался. Он испугался, как ни разу в жизни. Кларенс понял, что он, в сущности, такой же человек, маленький и очень мало заметный в общем круговороте вещей, такой же, о которых пишут в газетах: «Найден на улице убитым», «Ограблен сегодня ночью». Всё, что он читал и слышал в последнее время о бандитах, сразу вспомнилось ему. «Почему бы им не ограбить меня? — спрашивал он себя. — Что я могу сделать?»

Он пожалел, что не носит с собой оружия, и тотчас же признался себе, что всё равно не решился бы пустить его в ход. Куда там! У него никогда не хватило бы на это смелости.

Сердце бешено билось у него в груди, он всё ускорял и ускорял шаг, и всё же слышал, что незнакомец следует за ним.

Впереди теперь был железнодорожный переезд, за ним широкий пустырь и в конце его — дом Роджерсов, знакомых Кейтеров, и другой дом, где жили они сами.

Кругом, кроме преследующих его двух мужчин, не было никого. Кларенс понял, что бандиты ждут, когда он выйдет на пустырь. Он решил, что не сделает этого ни в коем случае.

Дойдя до перекрестка, он резко свернул направо и, подбежав к будке телефона-автомата, вошел в нее.

Теперь всё должно было выясниться. Если незнакомцы преследуют его, они будут искать его на перекрестке. Кларенс решил, что он тогда выскочит из будки, перебежит улицу и укроется в домике сторожа на переезде. Сторожем была старая ревматическая женщина, но Кларенс рассчитывал, что присутствие еще одного человека сможет остановить бандитов.

Стоя в будке и едва сдерживая нервную дрожь, он смотрел через стеклянную дверь на перекресток.

Первый мужчина показался из-за угла, ни секунды не задерживаясь прошел через переезд и повернул направо по железнодорожной линии. Здесь фонари были чаще. Кларенс видел, как мужчина уходил всё дальше и дальше и, наконец, скрылся совсем.

Второй, не переходя улицы, свернул налево и прошел мимо Кларенса. Он прошагал близко от будки, и репортер увидел, что это старик, седой и сутулый.

Кларенс вышел на улицу и вздохнул. Колени у него еще чуть-чуть подгибались от пережитого волнения.

Он зашагал через переезд и вышел на пустырь. Далеко в конце его светились огоньки. Через десять минут Кларенс будет у себя.

Ему стало легко и даже весело. Какого черта он так испугался! Уж он-то не принадлежит к числу людей, которых можно запугивать, как Розиту, Бенсона или провизора! Он выше этих людей по своему общественному положению, но в то же время недостаточно богат, чтобы интересовать гангстеров, как объект ограбления.

Нет, нет, повторял он себе, он-то не принадлежит к числу тех, кого убивают. Кларенс пришел домой в великолепном настроении, которое сразу было испорчено Люси. Жена заявила, что у Кэт опять сильный жар.

Ночь прошла у них тревожно. Кэт часто просыпалась и жаловалась на горло. Люси и Кларенс подогревали ей полосканье и рассказывали по очереди сказки.

Кларенс заснул только под утро, когда дочери стало лучше.

Проснулся он поздно и тут же узнал, что Люси уже договорилась с начальником отдела объявлений и несколько дней не будет выходить на работу.

— Он что-то со мной очень холодно говорил, — сказала Люси. — Но ведь мы ничего не можем сделать. Мы не можем оставить больную девочку на кого-нибудь чужого.

У Кларенса сжалось сердце, когда он подумал о том, что жену могут уволить. Пока они работали вдвоем, у них была отложена небольшая сумма, которую они рассчитывали использовать для поездки зимой во Флориду. Но Люси была права. Больную Кэт оставить не на кого.

Кларенс наскоро позавтракал и побежал в газету, хотя в этот день он мог прийти после обеда. Ему хотелось собственным служебным рвением возместить отсутствие жены.

В газетном киоске он взял утренний выпуск «Независимой», чтобы прочесть, что написал Докси.

На первой странице значилось:

В то время как все другие газеты уже потеряли интерес к делу Петро Каталони, убитого 21 сентября в порту, «Независимая» продолжает заниматься этим преступлением. Некоторые данные показывают, что версия, предложенная сыщиком Мак-Графи, который заявил, что преступником является сицилиец Тонио Варци, бежавший из города, не является единственно возможной.

В связи с этим наш корреспондент задает начальнику полиции следующие вопросы:

— Кем запугана жена убитого — Розита Каталони и почему она отказалась говорить о преступлении?

— Кем запуганы грузчики в порту?

— Почему при сравнительно высокой зарплате люди работают в порту не более полугода и предпочитают другую деятельность, хотя бы и оплачиваемую ниже?

— Как могло случиться, что в течение одного года было убито четырнадцать грузчиков?

Мы надеемся, что эти вопросы пробудят энергию начальника портовой полиции и сыщика Мак-Графи.

Кларенс, пораженный, опустил газету. Докси сформулировал здесь все те подозрения, которые ему самому были еще не ясны. Хотя в заметке и не утверждалось, что Варци не является убийцей Каталони, но каждый мог понять, что газета с недоверием относится теперь к этой версии.

Он бегло просмотрел другие газеты. О деле Каталони нигде не было ни слова. Неужели мистер Бирн — редактор «Независимой» — действительно хотел раскрыть всю правду по делу убитого итальянца? Ведь Докси вчера не хотел выражать никаких сомнений.

В комнате для репортеров ему сказали, что Докси ждет его к себе.

— Дело развертывается, — сказал начальник отдела, потирая руки. — Только что звонил Мак-Графи, спрашивал, почему мы так нажимаем на всё это.

— А почему, действительно? — спросил Кларенс. — Я не думал, что вы так резко напишете.

Докси развел руками:

— Мое дело — слушать приказания. Мистер Бирн распорядился использовать весь материал, чтобы написать сильнее. — Потом другим топом начальник отдела сказал: — Поезжайте сейчас к Розите Каталони. Постарайтесь заставить ее разговориться. Если удастся, привезите ее сюда. Можете даже пообещать ей денег.

— А такси вы мне опять оплатите?

— Оплатим.

Розиты, однако, дома не оказалось. Дверь в ее комнату в бараке стояла открытой, но внутри никого не было. Пока Кларенс недоуменно разглядывал неприбранную постель и остатки вареного картофеля на столе, в дверях показалось женское худое лицо. Это была та женщина, у которой он в прошлое посещение спрашивал, как найти Розиту.

— Вы кого ищете?

— Розиту.

— Розиту сегодня увезли.

— Как увезли?

Женщина вошла в комнату.

— Так, увезли. Утром пришла машина, Розиту посадили вместе с детьми и увезли.

— А что это за люди были? Ее знакомые?

Слабое подобие улыбки промелькнуло на тонких губах женщины.

— Если бы это были ее знакомые, она бы не плакала.

— А она плакала?

— Еще как!

— Значит, она не хотела уезжать, а ее увезли насильно?

Женщина хмыкнула.

— Конечно.

После небольшого разговора выяснилось, что увезшие Розиту люди были хорошо одеты и, очевидно, бывали здесь раньше, так как их машина остановилась сразу возле двери.

Это было самое настоящее похищение, и, возвращаясь в редакцию, Кларенс думал о том, как осложнилось за последние два дня дело Каталони.

В редакции его ожидал еще один сюрприз.

Когда он прошел к себе, выяснилось, что в приемной его ждут. Кларенс спустился на третий этаж и на кожаном диване в углу комнаты увидел Бенсона.

Грузчик в своем потертом, плохо сшитом костюме из дешевой ткани чувствовал себя неловко в роскошно обставленной просторной комнате с толстым ковром на полу.

Увидев репортера, Бенсон встал и поспешно подошел к нему. На лице у грузчика горели красные пятна, голос был хриплый от волнения.

— Я вас уже давно жду, — сказал он. — Полчаса, Я вашу фамилию запомнил и приехал прямо сюда.

— Вы решили всё-таки всё рассказать?

— Решил. — Бенсон огляделся. — Где бы нам поговорить? Только скорее.

— А если здесь? — Кларенс указал на тот же диван, с которого грузчик поднялся.

— Нет, — Бенсон оглянулся на девушку-секретаря, сидевшую за машинкой, и покачал головой. — Надо найти такое место, где нас никто не услышит.

Они спустились на лифте, вышли на улицу, раздражающую мельканием бесчисленных автомобилей, автобусов и рекламными выкриками радио. Кларенс предложил дойти до сквера за Университетом. Погода стояла ветреная, и можно было рассчитывать, что там найдется свободная скамья.

Когда они нашли скамью на пустынной бетонированной аллее, Бенсон осмотрел соседние кусты и только тогда уселся.

Кларенс с недоумением следил за всеми этими приготовлениями.

— Ну вот, — сказал Бенсон. — Я сегодня прочел заметку в вашей газете и решил всё рассказать. Похоже, что вы как следует взялись за это дело. Я всё расскажу и сразу уеду.

— Ну давайте-давайте, — Кларенс вытащил свой блокнот. — Долго вы собирались.

— Я боялся, — сказал Бенсон серьезно. — И сейчас боюсь. Но теперь мне так или иначе надо бежать из города. Раз у вас в газете напечатано, что грузчики в порту запуганы, Обезьяна всё равно решит, что вы со мной разговаривали.

— Какая обезьяна? — прервал его репортер.

— Ах да, вы не знаете. Но я вам всё по порядку расскажу… Так, значит, я после этой газеты понял: здесь мне всё равно не жить. И потом у меня такая надежда, что вы напечатаете мои показания и начнете расследование.

— Ну, конечно, напечатаем, — сказал Кларенс. — Вы только выкладывайте, не задерживайтесь. — Он чувствовал: весь клубок, сплетенный вокруг убитого итальянца, вот-вот готов развязаться, и испытывал страшное нетерпение.

— Ну, слушайте, — Бенсон еще раз огляделся и придвинулся к репортеру. — Каталони убили за то, что он отказался платить. Он один месяц не платил, и мы ему все говорили, что его убьют. Но он только смеялся. Он смелый был. А па второй месяц его убили.

— Подождите, — Кларенс ничего не понимал. — Кому платить? И за что?

— За работу…. Как мы все платим.

Бенсон продолжал рассказывать, и постепенно перед репортером вырисовывалась картина происходящего в порту. Картина эта так не вязалась с тем, что Кларенс думал о жизни, что ему, потрясенному и подавленному, не хотелось верить. Но рассказ грузчика объяснял всё, что прежде было необъяснимым в деле Петро Каталони.

Всего в порту работало около четырех тысяч грузчиков. Больше половины из них отдавали треть своей заработной платы шайке гангстера Дзаватини. Ежемесячно шайка получала от грузчиков огромную сумму — от 120 до 150 тысяч долларов. Большинство из тех, кто выплачивал эту дань, были «прыгунами». Бенсон объяснил, что это такое. «Прыгунами» в порту назывались те, кто эмигрировал в Соединенные Штаты из западноевропейских стран — из Италии, Испании, Греции, Англии и Франции — и не имели денег, чтобы получить разрешение на въезд в страну. Такие люди просто прыгали с борта парохода на причал. Люди Дзаватини устраивали их на работу в порт и забирали у них треть заработанных денег.

— Но позвольте, ведь Петро не мог прыгнуть сразу со всей семьей?

— Петро и не прыгал, — объяснил Бенсон. — Он приехал в Штаты год назад и две недели жил в эмигрантских бараках за колючей проволокой. Потом их всех нанял один подрядчик на постройку моста. Мост построили, — он остался без работы. И тут его взяла шайка и устроила в порт.

— А вы сами?

— Я тоже от безработицы пошел, — вздохнул Бенсон. — Тут вся штука в том, что от них потом не уйти. Если человек здесь же в городе постарается найти работу, они его разыскивают и убивают. Кто хочет уйти, просто должен тайно уехать из города. Но ведь работу не везде найдешь. И уехать, если с семьей, без денег не соберешься.

— Но ведь грузчиков очень много! Неужели ничего нельзя сделать?

— У Дзаватини всё хорошо организовано. У него в каждой бригаде есть свой человек. Такому они много платят, а работать он почти и не работает — тоже из преступников. Так вот эти люди следят, чтобы у грузчиков никакой организации не появилось. Как только такой что-нибудь вынюхает, шайка либо искалечит зачинщика, либо просто убьет. Так что все боятся рот раскрыть.

Кларенс вспомнил о четырнадцати убийствах, случившихся в порту только за этот год. Но всё рассказанное Бенсоном было настолько неожиданным, что он не мог еще поверить этому.

В кустах напротив них летали две бабочки, каким-то чудом попавшие сюда, в центр города; солнце пробивалось время от времени сквозь быстро бегущие тучи, и от этого на бетоне аллеи то появлялись, то исчезали резные тени листьев; в дальнем конце сквера слышались крики детей, играющих в мяч. Всё вокруг — мирные предметы и мирные звуки и запахи — было материальным, зримым, ощутимым, а мрачные тайны порта представлялись нереальными. Казалось, что в мире, где есть эти кусты и бабочки, и солнечные лучи, не может быть места ужасам рабского труда, избиений и убийств.

— Ну хорошо, — сказал Кларенс, теряя надежду, — но что же смотрит портовая полиция? Неужели она ничего не знает?

Бенсон горько усмехнулся и сплюнул.

— Да вы что, вчера родились, что ли! Полиция сними вместе работает. Я же вам говорил, если «прыгун» в полицию попадет, она его всё равно передаст шайке. Ведь шайка с ними делится. Когда кого-нибудь убьют, полиция прекращает дело. Только если уж очень шуму много, кого-нибудь арестовывают из подставных лиц, а потом скоро отпускают. Полиция даже помогает Дзаватини вербовать людей з шайку. Они к нему направляют преступников из тюрьмы — убийц, воров.

— Этого не может быть, — сказал Кларенс решительно. — Тут вы ошибаетесь, Бенсон. Или вы преувеличиваете. Я в это не верю.

Он не хотел верить. Все прекрасно знали, что полиция продажна, что она поддерживает содержателей притонов и игорных домов, что она часто намеренно направляет общественное внимание по ложному следу, когда речь идет о делах, где затрагиваются интересы влиятельных лиц. Но не до такой степени. Не так, чтобы покровительствовать системе, при которой шайка бандитов держала бы в рабстве сотни людей.

— Не верите, — повторил Бенсон. — А что выскажете на то, что в других местах еще хуже? Говорят, в Нью-Йорке бандиты контролируют десятки тысяч портовых рабочих. Только на западном побережье есть независимые профсоюзы.

— Ну хорошо. А если человек пойдет и прямо заявит в полицию? При всех. Открыто.

— Тогда из полиции сразу позвонят к бандитам, и, когда этот человек пойдет домой, его тут же пристукнут, Сам Мак-Графи и позвонит… Это у них сыщик.

Кларенс покачал головой.

— А профсоюз? — спросил он.

Бенсон махнул рукой.

— Наше профсоюзное руководство — те же гангстеры. К нам из других профсоюзов посылали двоих ребят. Одного бандиты убили, а другого арестовала полиция. Доказали, что он «красный».

— Так что же тогда делать? — сказал Кларенс растерянно.

Бенсон сжал кулаки.

— У меня на вашу газету надежда. Вашего хозяина-то они не запугают. Он сильнее их. Раз вы напечатали такую статью, — значит, он и дальше пойдет.

После этого Бенсон принялся рассказывать об убийстве Каталони.

— Я же сам при этом был, можно сказать. Меня совесть, знаете, как мучает. Я помочь ему мог, но испугался. — Он тыльной стороной руки вытер лицо. — Как вспомню, так прямо слезы на глазах.

— Как же его убили?

— Мы с ним шли вдвоем из агентства на 26-й причал. Вдруг видим, — впереди трое стоят. Я сразу понял, что дело нечисто. Говорю: «Пойдем назад». Повернулись, а сзади еще трое. И Обезьяна с ними. Петро мне говорит: «Не уходи, Майк». Он смелый был, но испугался. Я отвечаю: «Не уйду». Он вытащил свой нож и повернулся к Обезьяне: «Ну давай». Обезьяна засмеялся. Тут один из них выскочил вперед. Маленький такой. Он раньше чемпионом по боксу был, в весе мухи. Он и схватил Петро за руку. Тут и все на него набросились. Схватили и держат. Обезьяна мне и говорит: «Уходи, Бенсон, ты ничего не видел». Я стою. Растерялся. Обезьяна опять ко мне: «Уходи, Бенсон. У тебя ведь дочка есть. Ты ее любишь». И подтолкнул меня. Я иду и плачу. Мне бы кинуться — закричать… Но всё равно никто не помог бы, А сзади Петро только что-то крикнул по-итальянски. Я несколько ночей потом не спал. Не могу простить себе…

— А кто это Обезьяна? — спросил Кларенс.

— Помощник Дзаватини. Он в порту всеми делами заправляет. Крупный такой, широкоплечий. Ходит всегда в комбинезоне.

— Так это Боер! — вскричал в ужасе репортер.

— Боер? — грузчик задумался. — Да, кажется, это его фамилия. Мы его все Обезьяной зовем. У него руки чуть ли не до колен. Может человеку кости переломать — такая у него сила. А вы его знаете?

Кларенс молчал, пораженный. Так вот кто убийца Каталони! Боер, с его тихим голосом, вежливый и скромный. Боер, которого он считал образцом преуспевающего американского рабочего.

Ему сделалось жарко, и он вытер пот со лба. Теперь стала понятна навязчивая вежливость этого гиганта. Отвращение и ненависть охватили Кларенса при воспоминании о том, как он расхваливал Боера Люси. Как подло, как глупо он был обманут!

— Ну ладно, — репортер повернулся к Бенсону. — Сейчас мы сделаем вот что. — Он был полон гнева и решимости. Не могло быть, не должно быть, чтобы в его городе, в его родной стране совершались такие вещи. Порядок и закон еще действуют. — Мы пойдем в редакцию, там вы при свидетелях расскажете всё, что говорили сейчас, а я запишу. И всё это пойдет прямо в завтрашний номер. А когда это будет в газете, они уже не осмелятся никого тронуть.

Но грузчик вовсе не разделял этой уверенности.

— Если мы сделаем так, как вы говорите, — меня уже сегодня вечером не будет в живых. — Он покачал головой. — Я подпишу такую бумагу только если вы ее напечатаете после того, как я уеду из города.

— А когда вы уедете?

— Завтра. Завтра у нас платят. Получу деньги — и сразу на поезд. Я тут ни минуты не задержусь. Мне своих нельзя оставлять сиротами.

В конце концов репортер и грузчик решили, что Бенсон сейчас подпишет свои показания, а Кларенс передаст их редактору только завтра вечером. Кроме того, Бенсон дал Кларенсу несколько адресов тех грузчиков, которые, по его расчету, решились бы свидетельствовать на суде против шайки. Репортер тщательно записал адреса в свою книжку.

Кларенс зашел в магазин канцелярских принадлежностей за бумагой, потом они с грузчиком спустились в погребок, и там за столиком репортер записал всё, что слышал от Бенсона.

Они вышли на улицу. Кларенс остановился возле дверей огромного серого дома. По обе стороны входа одна над другой теснились таблички с названиями контор.

— Вот здесь, — сказал репортер. Он ткнул пальцем в надпись: «Джорж Г. Феер. Нотариус. 6-й этаж. 14.0 т 10 до 6».

— Что вы хотите делать? — Грузчик озадаченно смотрел на него.

— Заверить вашу подпись.

Грузчик нервно потер лицо рукой. Лоб у него вспотел.

— А без этого нельзя?

— Конечно, нельзя. Какая же цена будет показаниям, когда вы уедете?

— Не знаю, — сказал Бенсон, — Может быть, вообще я зря во всё это впутался. — На лице у него отражалась внутренняя борьба. — Ну ладно, — он махнул рукой. — Вы обещаете, что до завтра никому не покажете?

— Обещаю.

В конторе нотариуса в первой комнате за столом сидел молодой человек с длинным узким лицом. Кларенс объяснил, что им нужно заверить подпись грузчика.

Молодой человек пригласил их сесть и равнодушно взялся за листки. Лицо его стало внимательным; не переставая читать, он закурил и уселся плотнее в своем кресле.

Кончив, он протянул листки Кларенсу.

— Я этого не заверю.

— Почему? — удивленно спросил репортер.

— А откуда я знаю, что вот этот человек — Бенсон?

— Он вам покажет документ. Свою расчетную книжку.

— Всё равно. — Молодой человек отрицательно покачал головой. — Я не заверю.

— Послушайте, — Кларенс поднялся со стула. — Согласно вашему патенту нотариуса, вы должны заверять любой документ, если только он не противоречит закону. Вы не имеете права отказываться.

— А почему он сам, — длиннолицый показал на Бенсона, — не хочет свидетельствовать в полиции?

— Он уедет.

— Вот то-то и оно. — Молодой человек пожал плечами. — Он не хочет впутываться в эту историю, и я тоже не хочу.

— Но это ваша обязанность. Мы имеем право требовать от вас.

Молодой человек усмехнулся.

— Я заболел. Прекращаю на сегодня работу.

Он взял со стола большую конторскую книгу, спрятал ее в боковой ящик и запер его. — Не верите, — можете вызвать врача.

— Я так и знал, — сказал Бенсон, вздохнув. — Они все, сволочи, в одной шайке. Зря мы всё это затеяли. — Он повернулся и пошел к выходу.

Кларенс последовал за грузчиком.

Они в раздумье стояли возле лифта, когда молодой человек выглянул из двери и поманил их обратно.

— Знаете что, — он впустил их и тщательно затворил дверь. — Я вам вот что хочу сказать. Вам, пожалуй, этого никто не заверит. Все будут бояться, как я. Но если вы никому не скажете, что были у меня, я вас научу, как сделать.

— Ну, давайте, — сказал Кларенс.

— Вы можете это заверить отпечатком пальцев. А если начнется процесс, — ваш товарищ пришлет еще такой же отпечаток оттуда, где он будет.

— Вот это годится, — сказал Кларенс. — Только как это сделать? Мне никогда не приходилось.

Молодой человек запер дверь на ключ и вернулся к столу.

— Я вас научу. Можете даже прямо здесь сделать, если никому не расскажете. — Ему было, видно, неудобно за свою трусость. Он покраснел. — Я ведь не владелец конторы, а только здесь работаю.

Бенсон подошел к столу, и молодой человек помог ему сделать чернильные отпечатки всех пяти пальцев. Потом он сказал:

— Пожалуй, это самое лучшее. Вы могли бы еще пойти в профсоюз швейников. Они за углом в первом этаже. Но этот профсоюз считается «красным». Если начнется процесс, вам это повредит.

— Я этот профсоюз знаю, — сказал Бенсон. — Там всё руководство выборное. Хорошие ребята.

Кларенс тоже слышал о профсоюзе швейников. Это была независимая организация. Несколько месяцев назад профсоюз выиграл стачку на чулочной фабрике. У него была репутация «красного». Репортер решил, что связываться с его работниками он не станет.

Когда они вышли на улицу, Бенсон сказал:

— Есть всё-таки люди. Сначала он испугался, а потом ему стыдно стало. — Он посмотрел на свои испачканные чернилами руки и невесело усмехнулся. — Я теперь, как преступник.

Они договорились, что завтра грузчик с утра получит зарплату, соберется и уже с вокзала позвонит Кларенсу. Только после этого репортер понесет материал к редактору.

Когда они прощались, Бенсон еще раз спросил:

— А вы в порту никому не говорили того, что я вам рассказал при первой встрече?

— Нет, никому.

— А мое имя никому в порту не называли?

Кларенс вспомнил степенную фигуру Боера, которого

он встретил в день первого разговора с грузчиком, и его равнодушный вопрос: «Что же, так ни с кем и не поговорили?» Он назвал тогда Бенсона, но тут же сказал, что тот ничего не сообщил ему. Стоит ли говорить об этом грузчику? Главарь портовой шайки, наверное, ничего не подозревает, а Бенсон будет зря волноваться. До завтра всё равно ничего не случится.

Бенсон напряженно смотрел ему в лицо.

— Ну, что же вы молчите?

— Я вспоминаю, — сказал Кларенс. — По-моему, никому не говорил.

— Ну ладно. — Грузчик протянул ему руку. — Я вам верю. Завтра ждите моего звонка.

На следующий день Докси, к удивлению Кларенса, не проявил особого интереса к посещению Бенсона. Когда репортер пришел к нему утром, чтобы получить распоряжения на день, Докси вскользь спросил:

— Кажется, вчера здесь был этот ваш Бенсон?

— Да.

— Что-нибудь новое?

— Да, — Кларенс замялся. — То есть нет… Обещал сегодня к вечеру.

— Ну и хорошо. — Докси задумался. — Тогда вы сегодня займетесь текущими делами. — Он взял со стола груду листков и протянул ее репортеру. — Вот здесь заметка о гастролях японского цирка. Сделайте из нее материал. Затем посмотрите всю эту переписку. Это относительно железной дороги в Кемп-Хаузе. Жители просят, чтобы ветка была доведена до самого городка. Может быть, мы будем поддерживать эту идею против автобусной компании. Это еще неизвестно.

Кларенса удивило такое резкое падение внимания к делу Каталони, но, с другой стороны, он был доволен тем, что сможет сидеть в редакции и ждать звонка Бенсона.

Придя в отдел, он перепечатал для себя экземпляр показаний Бенсона и после этого взялся за переписку, В основном это были письма жителей городка, требовавших, чтобы с ними было установлено железнодорожное сообщение. Сюда же были приложены полученные в мэрии данные о предполагаемом потоке пассажиров и грузов. Городок был ничтожно мал и не имел никаких промышленных предприятий. Жителями его в основном были удалившиеся от дел мелкие торговцы и служащие на пенсии. Кларенс догадался, что вся история затеяна с тем, чтобы сорвать куш с автобусной компании в пользу каких-то лиц, действующих через мэрию.

Пройдя в справочную библиотеку, он посмотрел количество жителей в городе. Данные были прошлогодней давности. Сравнив это с тем, что указывала мэрия, он увидел, что городишко вырос втрое в течение восьми месяцев. Так как этого не могло быть, он принялся внимательно проглядывать все сводки городского управления. Оказалось, что мэрия оперировала цифрами, относящимися к летнему сезону, когда количество жителей в Кэмп-Хаузе действительно увеличивалось.

Подтасовка была очевидно^, но так как Докси сказал ему, что газета, может быть, поддержит город, он принялся за чтение всех писем, в которых мотивировалась необходимость железной дороги.

Так как писем было очень много, за этим занятием прошло несколько часов. Кларенс, однако, не мог целиком отдаться переписке. Мысли его всё время вертелись вокруг того, что происходит сейчас в порту. Всякий раз, когда он вспоминал о безразличных лицах грузчиков на двадцать шестом причале и о плотной аккуратной фигуре Боера, его охватывал и гнев, и возмущение.

Бенсон между тем не звонил. Грузчику в три- часа уже следовало быть на вокзале вместе с семьей, но ни в три, ни в четыре, ни в пять никто не позвал Кларенса к телефону.

Репортер начал не на шутку беспокоиться: может быть, напрасно он вчера не рассказал Бенсону о своем разговоре с Боером? Кларенс начал подозревать, что с грузчиком случилось несчастье, и, уже совсем ничего не понимая, проглядывал лежавшие перед ним листки.

Майор был самым упорным защитником железной дороги и, очевидно, одним из руководителей городской клики. Его перу принадлежало не менее десятка писем.

Бенсон позвонил к самому концу рабочего дня, и Кларенс от волнения едва не выронил трубку, услышав его голос.

У них была договоренность, что Бенсон, который боялся подслушиванья, скажет только одну условную фразу: «Это вы заказывали нагревательную установку?» После этой фразы Кларенс мог идти с материалом к редактору.

На деле вышло не так. Голос Бенсона, тихий и сдавленный, едва донесся с другого конца провода:

— Мистер Кейтер.

— Да.

— Подождите, не вешайте трубку.

— Я не вешаю.

— Тут что-то нехорошо получается. Денег сегодня не дали. Обещают к вечеру. Нас послали в склады на северной стороне. Сначала нас работало пятеро, а теперь всех убрали, и я здесь один. На складах кругом тоже никого, только кладовщик. Он мне кажется подозрительным. Это я от него звоню. Он куда-то вышел. Может быть, нас подслушивают.

— Что же делать? — Кларенс похолодел от ужаса.

Грузчик помолчал.

— Можете вы сюда приехать?

— Конечно, могу, — поспешно сказал Кларенс.

— Тогда приезжайте прямо ско…

В трубке щелкнуло. Кларенс повертел ее в руках.

Репортер повесил трубку и несколько мгновений простоял в нерешительности. Ждать здесь, рассчитывая, что грузчик позвонит еще раз и скажет, где его искать? Склады на северной стороне занимали, очевидно, территорию в несколько километров. Или не теряя ни минуты ехать в порт и обратиться в агентство. Всё несчастье состояло в том, что Бенсон, волнуясь, не сообразил сразу же назвать номер склада. Эта ошибка могла стоить грузчику жизни.

Все репортеры вечерней смены уже разошлись. Подумав минуту, Кларенс поспешно прошел в соседнюю комнату. Там за машинкой сидела мисс Демп — практикантка из института.

— Послушайте, мисс Демп!

Практикантка вежливо улыбнулась репортеру.

— Дело идет, может быть, о жизни человека, — объяснил Кларенс. — Я вас хочу попросить посидеть в нашей комнате у телефона. Если спросят меня, узнайте, кто. Если это будут говорить из порта, спросите номер склада и объясните, что я уже выехал туда и буду вам звонить.

Лицо у девушки стало серьезным, она поднялась.

Кларенс сказал ей, что пойдет сейчас к начальнику отдела, затем поедет в порт и оттуда сразу позвонит ей.

— Не уходите, пока не будет моего звонка.

Девушка молча кивнула, и Кларенс побежал к Докси.

Начальник отдела выслушал его торопливый рассказ.

— Ну, что же, поезжайте, — сказал он. — Только, по-моему, имеет смысл позвонить в агентство. Может быть, там скажут номер склада.

Кларенс набрал номер. Он ожидал услышать голос бухгалтера, но вместо него ответил другой, незнакомый мужчина.

— Скажите, где сейчас грузчик Бенсон?

— А кто это спрашивает?

— Его приятель.

В трубке помолчали.

— Бенсон сегодня на работу не выходил.

— Как не выходил! — возмутился Кларенс. — Он мне звонил из порта.

В трубке снова помолчали, затем раздался звук разъединения.

Торопясь, репортер снова набрал номер. Агентство не отвечало.

Побледневший Кларенс оглянулся на Докси.

— Дело плохо.

— Может быть, ничего страшного, — сказал начальник отдела. — Поезжайте. Потом увидим.

Уже в такси Кларенс подумал, что ему, пожалуй, следовало бы захватить с собой еще кого-нибудь. В конце концов что он за фигура, чтобы бандиты испугались его! Но теперь было поздно об этом думать.

Темнело. На перекрестках вспыхнули огни светофоров. Вся деловая часть города была забита автомобилями.

Шофер, поглядывая на нетерпеливое, тревожное лицо Кларенса, напряженно поворачивал руль, стараясь втиснуть машину в свободный промежуток на мостовой. Но поток машин был плотен, как бревно на реке во время сплава. Они потратили около получаса, прежде чем выбрались на пустынную набережную.

— Что-нибудь случилось? — спросил шофер.

Кларенс кивнул.

— Может случиться. Надо торопиться.

Шофер, не отвечая, прибавил газу. Стрелка спидометра дрожала на 100 километрах.

Дорога взяла около часу. Кларенс волновался всё больше и больше. Ему рисовались страшные сцены, вроде тех, о каких рассказывал Бенсон.

У ворот порта Кларенс предъявил репортерское удостоверение и попросил, чтобы машину пропустили вместе с ним.

Охранник угрюмо покачал головой:

— Не разрешается. На территории есть автобусы.

Кларенс знал, что обычно на это смотрят сквозь пальцы, но ему некогда было спорить. Он поспешно расплатился с шофером.

— Если хотите, я вас здесь подожду, — сказал тот. — Я даже счетчик выключу, чтобы вам за время не платить. Я вижу, что тут дело нечисто.

Репортер кинулся к будке телефона-автомата тут же у ворот. Тревожный голос мисс Демп ответил ему, что никто из порта не звонил. Теперь разыскивать нужно было надеясь только на себя. Он побежал в четырнадцатое агентство. Маленький кирпичный домик был заперт. Вокруг на слабо освещенной фонарем площадке никого не было.

Кларенс растерянно огляделся. Он даже не знал, где находятся склады северной стороны.

Он наобум пошел в проход между складами, затем услышал голоса и направился к ним.

У запертых ворот большого складского помещения стоял трехосный «Форд». На подножке кабины сидел мужчина в комбинезоне с сигаретой в зубах.

— Послушайте, — Кларенс обратился к мужчине. — Вы меня не довезете до северной стороны?

Мужчина сплюнул.

— Кончили работу. Сейчас в гараж.

— Я вам заплачу.

— Что-нибудь случилось? — Мужчина услышал такую тревогу в голосе репортера, что поднялся и шагнул к нему.

— Там человека могут убить, — сказал Кларенс. Он решил, что перед рабочими ему таиться незачем. — Мне нужно туда обязательно попасть. Дело идет о жизни человека.

Мужчина обернулся к грузовику.

— Эй, Том! Тут какой-то тип просит его подвезти на северную сторону.

— Пошли его к черту, — раздался голос из кузова. — Мы в гараж поедем.

— У него такой вид, будто его удар сейчас хватит, — продолжал мужчина.

— А что ему там надо?

— Не знаю… Говорит, там кого-то могут убить.

Под кузовом молчали. Потом тот же голос спросил:

— А как он выглядит?

— Такой плюгавый. С воротничком. Похоже, что не врет.

— Ну ладно. — Под машиной завозились. — Пусть подождет. Я сейчас масло залью в задний мост.

Через минуту из-под кузова вылез огромный детина в комбинезоне. Он взглянул на бледное лицо Кларенса и показал на кабину.

— Садись.

«Форд» вихрем сорвался с места. Не сбавляя скорости, шофер петлял между складами. На поворотах репортера бросало из стороны в сторону.

Они проехали около трех километров, и шофер резко затормозил.

— Вот это место называется северной стороной. Налево уже причалы начинаются, направо — забор и дальше город. Так что тут складов немного. За полчаса все обойдешь.

— Я вам заплачу, ребята, — Кларенс торопливо достал бумажник.

— Иди-иди, — сказал тот, с которым репортер заговорил раньше. — Не задерживайся.

Они проводили Кларенса взглядом, и шофер начал разворачивать машину.

Репортер кинулся к складам. Большие подвесные фонари освещали опустевшую асфальтовую мостовую. Когда вдали затих шум машины, привезшей его сюда, вокруг стало совсем тихо.

Возле первого склада репортер обратился к охраннику.

— Вы не скажете, где сейчас еще работают?

— Нигде не работают. — Мужчина с подозрением смотрел на Кларенса.

— Ни в одном складе?

— Пожалуй, ни в одном. Эти склады-то все пустые.

Кларенс зашагал между складами. Территория северной стороны казалась бесконечной. Один пустынный переулок сменялся другим. Фонари были повешены далеко один от другого. Между ними склады тонули в тени.

Со стороны города доносились негромкие, неясные звуки. Здесь же было так тихо, что звук шагов репортера был единственным, что нарушало молчание.

Он шагал поспешно, в голове у него вертелись всевозможные мысли. Бенсона не напрасно послали сюда, где, по всей видимости, уже давно не было никаких погрузочных или разгрузочных работ.

Минуя широкий, похожий на улицу проход, он увидел вдали темную массу. Возле нее мелькнул свет электрического фонаря.

Кларенс остановился и стал всматриваться. Это была кучка людей: они находились метрах в пятидесяти от него. Он подождал с минуту. Люди не двигались. В тишине до него донеслись обрывки слов.

Репортеру пришло в голову, что он один здесь в пустынном и незнакомом ему месте, где властвует шайка бандитов. Ему стало вдруг холодно от страха. Хорошо хоть, что он предупредил Докси о том, куда едет. Если его похитят… Но затем новая мысль вытеснила эту. А если не похитят, а просто…

Он стоял в тени, не решаясь выйти на освещенное место и подойти к людям. Но затем мысль о Бенсоне толкнула его вперед. Подойдя поближе, он увидел, что люди стоят кружком.

— Машина сразу ушла, — сказал чей-то хрипловатый голос, — и фонарь под номером был потушен.

— А ты что? — это был другой голос.

— Я сразу позвонил к вам и в «Скорую помощь».

Всё еще не решаясь поверить, Кларенс плечом отодвинул удивленно оглянувшегося на него мужчину и взглянул вниз.

То, что он увидел, заставило его отступить и схватиться за сердце. На асфальте лицом вниз в луже крови лежал Бенсон. Мужчина в белом халате, стоявший рядом с репортером, как раз осветил лежавшего фонарем. В глаза Кларенсу бросились огромные, неуклюжие ботинки на толстой желтой каучуковой подошве.

Все мысли как-то сразу выветрились у Кларенса из головы. Работа в газете, разговоры с женой и даже Кэт — всё это ушло куда-то в сторону, оттесненное страшным обстоятельством. Он был убийцей Бенсона. Если бы он сказал грузчику, что называл его имя в разговоре с Боером, этого убийства не случилось бы.

Он отошел на два шага в сторону и прислонился к стене склада.

Мужчины удивленно посмотрели на него и отвернулись. Прерванный разговор продолжался. Один высокий что-то властно спрашивал. Ему отвечал хрипловатый голос. Как сквозь сон, до Кларенса доносились слова:

— А почему ты не задержал машину?

Хрипловатый голос ответил:

— А как же я задержу? Их несколько человек было.

— Ну так у тебя револьвер есть.

— Откуда у меня револьвер?

— А почему ты думаешь, что они что-то снимали с него?

— Я же вам говорю. Я услышал, как кто-то вскрикнул и побежал сюда. Потом слышу, — мотор заревел. Я еще тогда вон за тем углом был. Выбежал сюда и вижу, что двое что-то снимают с него, а еще двое стоят рядом. Они, наверное, веревки снимали. Скорей всего, они его связали по рукам и ногам, а потом поставили на асфальт и наехали машиной. Потом веревки сняли; и выходит, что случайно попал под автомобиль. Я слышал, что так часто делают, когда…

— А может быть, они просто смотрели, живой или нет, — прервал высокий. — Может быть, они случайно наехали.

— Нет, — настаивал хриплый. — Я видел, что они его как будто развязывали. И фонарь под номером был потушен.

— А может быть, фонарь испортился. — В голосе высокого появились угрожающие нотки. — Ты что, будешь на следствии свидетельствовать, что видел веревку?

— Не знаю, — замялся хрипловатый. Он пошел на попятный. — Ведь темно было.

— То-то и есть, — сказал высокий. — Нечего болтать, когда не знаешь.

Он повернулся, и Кларенс увидел фуражку полицейского. Очевидно, это был кто-то из портового участка.

Высокий подошел к репортеру. Луч фонарика уперся в лицо Кларенса, ослепляя его.

— Кто такой?

— Я репортер. Из «Независимой».

— А что здесь делаешь?

Кларенс открыл рот и запнулся, «Господи, — промелькнуло у него в голове. — Да ведь это враг». Это враг и сообщник бандитов спрашивает у него. Не говорить! Ни в коем случае не говорить.

— Я… — сказал он. — Я иду от причалов. Делаем материал о работе портового профсоюза.

— Вы там в «Независимой» всегда суетесь не в свои дела, — проворчал полицейский.

Маленького роста проворный человечек шагнул к репортеру и внимательно посмотрел на него.

«Запоминает лицо, — подумал Кларенс. — Это тоже бандит».

Откуда-то сбоку раздался вой сирены, и в проход въехала санитарная машина.

— Поздно уже, — сказал чей-то голос. — Ему уже не поможешь.

Кларенс отвернулся и пошел прочь.

Он шел долго, глядя себе под ноги и не замечая, куда идет. Ненависть к бандитам переполняла его. Один за другим различные планы возникали перед ним, и он откидывал их. Отправиться сейчас в городское полицейское управление? Но, может быть, и там сидят люди, подкупленные Дзаватини. Поехать в город и найти адвоката? Но кто возьмется вести дело против всесильного гангстера? Оставалась одна возможность — передать немедленно всё в газету.

Он остановился и огляделся, затем выбрал нужное направление и зашагал к выходу из порта. Он поклялся себе, что не оставит этого дела. Чего бы это ему ни стоило, он добьется правосудия. В голову ему пришел отрывок из Генри Торо, давно уже, еще в школе, затверженный наизусть: «Мы уже испили до дна свободу, которую унаследовали от предков. Теперь, чтобы выжить, мы сами должны вступить в бой».

— Да-да, — повторял он. — Теперь, чтобы выжить, мы сами должны вступить в бой.

У ворот порта шофер такси всё еще ждал его.

— Ну как, всё благополучно? — спросил он, когда Кларенс взялся за ручку дверцы. В темноте ему не видно было лица репортера.

Кларенс, не отвечая, сел рядом с ним. Шофер понял и не стал больше спрашивать.

Репортер назвал адрес Бенсона. Он решил, что сам должен рассказать всё его жене. Это была страшная, тяжелая обязанность, но он знал: у него нет морального права отказаться от нее.

Машина снова мчалась по городу. Кларенс вспомнил свое посещение Бенсонов. Он приготовился к взрыву отчаяния, который обрушится на него.

Попросив шофера подождать его внизу, репортер поднялся на второй этаж по деревянной лестнице. Возле двери он постоял около десяти минут, мучительно думая, как подготовить несчастную женщину к тому, что ее ожидает. Но придумать ничего не удавалось. Он не будет скрывать, что явился косвенной причиной гибели ее мужа. Наконец, Кларенс глубоко вздохнул и постучал.

Никто не ответил изнутри.

Он постучал еще раз громче. Ответа не было.

Он почувствовал облегчение. Может быть, там никого нет. Тогда он сможет уйти, не подвергая себя страшному испытанию. Завтра она узнает обо всем и без него.

Но тут же ему стало стыдно этой мысли. Он застучал в дверь что было сил.

Позади раздался скрип, он обернулся. Мужчина в клетчатой рубахе, с заспанным недовольным лицом смотрел на него.

— Что вы тут грохочете?

— Мне надо к Бенсонам.

— Что же они не открывают?

— Не знаю.

Мужчина помедлил.

— Подождите, я сейчас спрошу у жены.

Он скрылся за дверью. Стоя на тускло освещенной площадке, Кларенс ждал.

Дверь отворилась. Непричесанная женщина в дешевом летнем пальто внакидку вышла на площадку.

— А Лизи нету. Она еще вчера вечером уехала на грузовике. Ее муж отвез на вокзал с дочерью и куда-то отправил.

— А вы не знаете, куда?

Женщина бросила на Кларенса подозрительный долгий взгляд.

— Нет, не знаю. А вам зачем?

— Надо, — ответил Кларенс. — Очень надо. Вы меня не бойтесь. Если знаете, то скажите.

Женщина усмехнулась.

— Что-то вас очень много сюда зачастило сегодня. Целый год никто к ней не приходил, а сегодня вдруг один за другим. И всем надо.

— Как! — воскликнул Кларенс. — Кто-нибудь еще приходил?

— Целый день, — ответила женщина. — Один приходил в синем пальто, всё спрашивал, куда она уехала, и потом еще ждал часа два. У него машина на улице стояла. Потом еще одна женщина и вот — вы.

— Ах, вот в чем дело! — Кларенс понял, что это означало. Конечно, это были люди из шайки Боера. — Так вы в самом деле не знаете, куда они поехали?

— Нет, не знаю.

— Ну, спасибо.

Спускаясь по лестнице, Кларенс представил себе жену Бенсона с девочкой в чужом городе. Как она будет ждать приезда мужа! Один день пройдет, второй, третий. Потом она поймет. Что тогда?

Ответа на этот вопрос не было.

В центре города репортер вышел из машины и попрощался с шофером.

Отсчитывая сдачу, тот сказал:

— Вот так всё ездишь и столько насмотришься, что просто страх берет… А некоторые только и веселятся. Напьются и гоняют от одного ресторана к другому…

В будке телефона-автомата Кларенс набрал домашний номер Докси.

Когда всё было рассказано, Докси сказал:

— Ну что же, приезжайте сейчас в редакцию, я тоже отправлюсь туда. Может быть, мы пустим это в утренний номер.

Докси говорил быстро и решительно, и Кларенс понял, что дело сдвинулось вперед. Когда материал будет опубликован в «Независимой», городскому управлению полиции уже не удастся отмахнуться.

Он снова сел в такси и через пятнадцать минут входил в кабинет начальника отдела.

Докси уже был на месте. Он ходил взад и вперед по разостланному на полу ковру, потирая руки и оживленно поблескивая стеклами очков.

Увидев Кларенса, он кинулся ему навстречу.

— Вот это материал! Вот это бомба!

Кларенса покоробило, что начальник отдела видел во всем этом только материал. Здесь, в кабинете, репортер почувствовал, как он устал за этот день. Он присел в кресло возле стола Докси и хмуро сказал:

— Это не только материал. Это трагедия.

Но Докси нелегко было выбить из его приподнятого состояния.

— Весь город встанет на дыбы, когда это появится.; Садитесь и пишите прямо здесь. Я звонил мистеру Бирну, он обещал приехать через час.

— А вы не думаете, что сейчас следовало бы позвонить прямо в городское управление полиции и сообщить им всё? Может быть, они успели бы задержать Боера и его шайку.

Докси замахал руками.

— Ни в коем случае. По существу, у нас нет никаких доказательств, что всё это дело рук Боера.

— Как нет! А показания Бенсона?

— Бенсон мог и выдумать.

— А его смерть?

— Она могла быть и случайностью. — Докси остановился, поняв, что сказал глупость. — Бенсона могла убрать и другая группа… Кроме того, нам самое важное сейчас привлечь внимание всего города к этому делу. Когда начнется расследование, найдутся и доказательства.

Последнее соображение отчасти сходилось с тем, что думал и сам Кларенс. Он вздохнул и придвинулся к столу.

— Значит, писать?

— Пишите. — Докси подошел к нему. — Мы сделаем так: опубликуем показания Бенсона и затем ваш рассказ о том, что произошло сегодня. Без всяких комментариев, без всяких догадок, кто и что. Просто ваш сухой рассказ. Действуйте.

Кларенс расположился за столом и принялся писать. Он писал долго, перечитывая и перечеркивая. Часы тикали на столе. Докси неслышно ходил по ковру, улыбаясь каким-то своим мыслям. У репортера было впечатление, что в первый раз в своей жизни он пишет настоящую правдивую и нужную всему городу, даже всей Америке статью. Он забыл о том, что ни разу за весь день не позвонил домой, забыл о начальнике отдела и о мистере Бирне, который должен был вот-вот приехать, и целиком отдался событиям в порту, вновь переживая страшную трагедию на северной стороне.

В начале второго на столе зазвонил телефон. Докси поспешно снял трубку.

— Мистер Бирн… Слушаю. Да-да. Сейчас будет го-того. Слушаю.

Кларенс поднялся. Статья действительно была окончена.

Докси бегло просмотрел разрозненные листки.

— Очень хорошо. Пойдемте наверх.

Несмотря на то, что репортер работал в газете более года, он ни разу не разговаривал с мистером Бирном. Главный редактор не жаловал своим вниманием такую мелкую сошку, как Кларенс.

Они вошли в кабинет. Ножки тяжелых дубовых кресел утопали в мохнатом темно-красном ковре. По стенам висели большие блюда. Бирн коллекционировал фарфор. Задняя стена за столом главного редактора была занята широким книжным шкафом с раздвижными стеклянными дверьми.

— Это Кейтер, — сказал Докси.

Бирн встал, пожал Кларенсу руку и указал на кресло возле стола. Докси подал главному редактору статью.

Во внешности Бирна не было ничего напоминающего примелькавшийся уже в романах тип преуспевающего дельца — квадратная челюсть и двухметровые плечи. Кларенсу он напомнил французского рантье, умеющего и любящего пожить. Бирну было около сорока лет. На макушке у него светилась заметная лысина, и темный костюм с трудом скрывал тяжелое яйцевидное брюшко.

Он сразу же, стоя, начал читать. Движения у него были мягкие и округлые, голос, когда он заговорил, — низкий и звучный.

Окончив чтение, он положил листки на стол.

— Мистер Кейтер много работал над этим делом, — сказал он полуутвердительно, полувопросительно.

— Кейтер занимался делом Каталони с самого начала, — поспешно сказал Докси. — Мы его не загружали ничем другим.

Бирн удовлетворенно склонил голову. Видно было, что вся история с Каталони и Бенсоном да и вообще положение в порту нисколько не взволновали его. Кларенс подумал, что за столом этого роскошно обставленного кабинета главный редактор был слишком далек от всего того, что совершалось на пыльном асфальте причалов в порту, в бараках за восточным кварталом и в прокуренных комнатах полиции.

— Материал меня удовлетворяет, — сказал Бирн. — Сколько у нас получает мистер Кейтер?

Докси назвал цифру.

— С будущей недели вы сможете перевести его на более высокий оклад, мистер Докси.

Кларенс покраснел. Выходит, он выиграл на смерти Каталони и Бенсона. Со стыдом он вспомнил свою радость в тот день, когда Докси впервые послал его в порт. Репортер подвигал шеей в обмятом за день воротничке. Неужели Бирн не мог понять, что сейчас не время говорить о деньгах? Прибавка казалась Кларенсу ценой крови несчастного Бенсона. Откашлявшись, он хрипловато сказал:

— Я этим не для денег занимался. Здесь важнее вопрос о правосудии.

Бирн удивленно и даже весело взглянул на Кларенса, на Докси, как бы приглашая его полюбоваться человеком, который отказывается от денег. Затем он снова склонил голову и повторил:

— Материал меня удовлетворяет.

Кларенс снова откашлялся. Он понял теперь, что ему совершенно неважно сейчас, удовлетворяет ли Бирна материал или нет. В конце концов он стремился вовсе не к этому. И Бенсон рисковал своей жизнью и отдал ее тоже не для этого. Все страсти и ужасы последней недели — колебания и смерть грузчика, слезы Розиты Каталони, волненья и страхи самого Кларенса — всё это как-то стихло сейчас, запутавшись в мохнатом ковре роскошного покойного кабинета, освещенного мягким светом хрустальной люстры.

Кларенс решил быть настойчивее.

— Вы это пустите в номер?

Бирн опять взглянул на Докси. На этот раз в его взгляде было удивление человека, который столкнулся с неслыханным нарушением приличий.

Докси безмолвно пожал плечами.

Бирн повернулся к Кларенсу и слегка поклонился..

— Очевидно.

Репортер и начальник отдела вышли. На лестнице Кларенс дал волю своему нетерпению.

— Я так и не понял, напечатает он или нет.

Он с тревогой смотрел на Докси.

Начальник отдела усмехнулся.

— Конечно, напечатает. Ведь он же очень интересовался этим делом.

— Так что же он ничего не сказал определенно?

Докси пожал плечами.

— Он — главный редактор.

— Значит, вы считаете, что материал будет в завтрашнем утреннем выпуске?

— Несомненно, — решительно сказал Докси. — Вы не обращайте внимания на то, как он себя ведет. Он только вида не показывает, насколько это ему важно. Поезжайте спокойно домой и отдохните.

Это был хороший совет. Кларенс едва держался на ногах.

Садясь в автобус, он подумал о том, что Бирн в течение всей встречи в кабинете ни разу не обратился лично к нему. Главный редактор вел разговор через Докси, как будто он и начальник отдела только двое принадлежали к какому-то кругу посвященных, в который репортеру не было доступа.

Кларенс сознавал, что еще неделю тому назад это мучило бы его, но теперь ему всё равно. Самое главное было в том, чтобы показания Бенсона появились в газете.

Люси встретила его со слезами на глазах.

— Как ты мог не дать знать о себе весь день! Я думала, — что-нибудь случилось.

Самое существование жены со всеми ее проблемами было чем-то вроде неожиданности для Кларенса, поскольку всю дорогу он думал о событиях сегодняшнего дня.

Люси ввела его в переднюю и вдруг, побледнев, отступила на шаг. Широко раскрытые глаза со страхом смотрели на мужа. Вид у него был горячечный.

— Что с тобой? Тебя уволили?

— До этого еще не дошло, — сказал Кларенс.

— У тебя какие-нибудь неприятности? — настаивала Люси.

Кларенс горько вздохнул, Едва ли это можно было назвать неприятностями.

Он взял жену под руку и повел на кухню. Они сели за столик. Глядя на никелированные краники газовой плиты, Кларенс не торопясь рассказал Люси о том, что случилось за последние два дня.

Когда он кончил, Люси, к которой уже вернулась ее обычная уверенность, спросила:

— А ты убежден, что всё, что говорил Бенсон, — правда?

— Всё до единого слова.

— Ну тогда ты можешь спокойно выступать на следствии.

Это было серьезным облегчением для Кларенса, Больше всего он боялся, что Люси попросту напугается и потребует от него отказаться от какого-либо участия в этом деле. Он не был уверен, что в этом случае у него хватило бы сил противостоять ей. Но он плохо знал жену, В голубых круглых глазах Люси не было ни колебаний, ни сомнений. Кларенс вспомнил, как в университете некоторые девушки с сожалением говорили про Люси, что у нее нет ни малейшего чувства юмора. В поступке какого-нибудь студента, явившегося на лекцию пьяным и нагрубившего профессору, она никак не могла найти того, что другие называли словами «оригинально» или «шикарно». Она прямо шла к сути дела, минуя всё сопровождавшее его, но не являвшееся главным. Так было и теперь. Трагедия Бенсона и Каталони и положение в порту казались ей более существенным, чем ее собственное благополучие.

Кларенс благодарно погладил мягкие пальцы жены. Всё-таки очень отрадно было найти у себя дома стойкого союзника.

Люси поняла его и зарделась.

Они разговаривали около двух часов. Вставая, Люси сказала о Кэт:

— Доктор Майлз говорит, что кризиса еще не было, Но она себя чувствует неплохо.

— А что она делала днем? — спросил Кларенс с запоздалым интересом. Он вдруг понял, что болезнь Кэт теперь уже не была для него центром всего существующего. Девочка поболеет и поправится. Для его собственного самочувствия были важнее теперь судьбы Розиты Каталони и грузчиков в порту. Ему пришло в голову, что до сих пор он жил слишком замкнуто, «Наверное, большинство так и живет, — думал он, — и от этого делаются возможными самые страшные вещи».

Он спал неспокойно и несколько раз просыпался. Окончательно разбудило его радио, по которому Люси в полдень проверяла часы.

Он быстро встал и, наскоро позавтракав, побежал к газетному киоску. Свежие номера «Независимой» лежали стопкой на прилавке. Он поспешно схватил один.

На первой странице его статьи не было. Торопясь, он открыл четырнадцатую. Тоже ничего. Сердце у него забилось. Он положил газету на ярко раскрашенные еженедельные журналы и медленно перелистал всю — вплоть до биржевых столбцов на тридцатой странице.

Продавец, заинтересованно смотревший на него, спросил:

— Ищете свою статью, мистер Кейтер?

— Да, Сэнди. А разве сегодня ничего нет по делу Каталони? Может быть, я пропустил.

— Какого Каталони?

— Которого убили в порту. Или про Бенсона.

Продавец решительно мотнул подбородком.

— Ничего такого, о чем вы говорите. Ни в одной газете.

Кларенс кинулся к автобусу.

Докси встретил взволнованного репортера холодно и спокойно:

— В чем дело, Кейтер?

— Послушайте, статьи нет!

— Какой статьи? — У Докси был такой вид, как будто он только сегодня начал работать в отделе.

— Моей статьи по делу Каталони и Бенсона.

Докси пожал плечами.

— Мы же ее сдали мистеру Бирну.

— Да, сдали.

— Я думаю, это его дело решать, напечатает ли он ее. сегодня или завтра.

Но успокоить Кларенса было не так легко.

— Но ведь время уходит.

Докси снова пожал плечами. Это был жест, показывающий, что начальнику отдела глубоко безразлична судьба грузчиков. Из-под очков он холодно посмотрел на Кларенса.

— Чего же вы хотите?

— Я хочу, чтобы мне объяснили, — почему не пошла статья.

— Мне не нравится ваш тон, Кейтер. — Голос у него стал жестче. Это был совсем не тот голос, каким он три дня назад спрашивал у Кларенса о здоровье его дочери.

— Плевал я на тон, — сказал Кларенс. В другое время он сам удивился бы своей смелости, но сейчас ему было не до этого. — Дело не в тоне.

— Мне не нравится ваш тон, Кейтер, — повторил Докси. — И не нравится ваше отношение к работе. Вы уже сделали материал о железной дороге в Кемп-Хаузе, который я вам вчера поручил?

— Нет еще. Вы же знаете, чем я вчера был занят.

— Ну и прекрасно. Идите к себе и кончайте эту работу. Что касается того, когда будет напечатана статья, это не наше дело. Не мое и не ваше. Это дело мистера Бирна.

— Может быть, это не ваше дело, — сказал Кларенс. — Но то, что оно мое, в этом я уверен.

Докси взял красный карандаш и взглянул на лежавшие перед ним гранки.

— Я уже дал вам задание, Кейтер.

Кларенс присел в кресло у стола. Поведение Докси представлялось ему совершенно необъяснимым, как и отсутствие статьи в газете.

— Послушайте, мистер Докси, — сказал он почти умоляюще. — Но ведь вы же можете понять мое положение. Я сам едва ли не виновник смерти человека. И теперь, когда речь идет о том, чтобы убийцы были наказаны, дело вдруг останавливается.

Докси опустил карандаш и откинулся на спинку кресла. С минуту он смотрел на Кларенса.

— Речь ведь идет о живых людях, мистер Докси. Мы не можем рассматривать эту статью только как рядовой материал. Бенсон жизнь отдал за то, чтобы раскрыть положение в порту.

Докси вздохнул.

— Как вы думаете, если бы я сказал мистеру Бирну, что статью нужно пустить еще вчера, он меня послушал бы?

— Думаю, что нет, — признал Кларенс.

— Ну так зачем же говорить об этом со мной?

— Но ведь вы убеждены в том, что шайка Дзаватини и Боера занимается преступной деятельностью в порту?

— Допустим, — осторожно согласился начальник отдела.

— Как же вы могли не настаивать вчера на ее опубликовании?

Докси усмехнулся.

— Вы знаете, — сказал он задумчиво. — Есть две вещи, которые редко совмещаются. Убеждения и положение в обществе. Если вы настаиваете на одном, то теряете другое. Когда я был значительно моложе, я предпочитал убеждения. Теперь наоборот. Со временем вы это поймете.

— Но ведь это всё слова, — сказал Кларенс тихо. — А грузчик Бенсон лежит в морге.

В глазах у Докси мелькнули свирепые огоньки.

— Если вас не убеждает то, что я говорю, Кейтер, нам нет смысла продолжать. Работа ждет и меня и вас.

— Ну, хорошо, — Кларенс встал. — Могу я обратиться к самому мистеру Бирну?

— Пожалуйста.

Разговор с Бирном был короток. В кабинете главного редактора стояла такая же, как и вчера, умиротворяющая тишина. Солнечный свет лился сквозь плотно закрытые окна. На фарфоровых тарелках поблескивали зайчики. В течение всей беседы лицо Бирна выражало возмущенное удивление. В ответ на вопрос репортера он сказал:

— Мы решили временно задержать материал.

— Но почему? Ведь от этого зависят сотни жизней.

— Боюсь, — Бирн положил в пепельницу отрезанный кончик сигары, — что мне было бы сложно объяснить вам наши мотивы. Судьба такого крупного предприятия, как газета, зависит от множества компонентов.

— Но разве не важнее судьба сотен грузчиков?

Бирн снисходительно улыбнулся.

— В конечном счете этот вопрос также будет разрешен. Деловые круги города уже обсуждают положение в порту.

— Пока они обсуждают… — начал Кларенс.

Но Бирн жестом остановил его.

— Вы напрасно волнуетесь. Материал мы поместим на этой неделе.

— Тогда, — Кларенс задумался. — Тогда я хочу попросить вас вернуть мне те листки, на которых Бенсон оставил отпечатки пальцев.

— Зачем? — Бирн удивленно приподнял покатые плечи.

— Но ведь я же должен пойти и рассказать всё в главном управлении полиции.

— Я бы вам не советовал этого делать.

— Почему? — удивился Кларенс.

— Потому что, — Бирн выпустил изо рта клуб ароматного дыма, — Потому что мы не можем держать в штате людей, занимающихся политической деятельностью.

— Какая же политическая?..

Бирн нетерпеливо покачал головой.

— Если вы будете давать показания, вы тем самым выступите против профсоюза Восточного побережья. Это явится политической деятельностью. Наша газета недаром называется «Независимой». Мы вынуждены будем тогда отказаться от ваших услуг.

Темные масляные глаза Бирна взглянули прямо в лицо Кларенсу, и репортер вспомнил, что он сам и всё благополучие его семьи целиком зависят от этого человека. Домик в пригороде, уютные комнаты, вечерний чай в обществе Люси и Кэт— весь уклад жизни держался на том, как относится к Кларенсу Бирн.

Репортер вспомнил, как долго они с женой искали работу полтора года назад, и плечи у него опустились. Разве он может бороться с Бирном!

— Ну хорошо, — сказал он, думая о том, как обеспечить себе отступление. — Но всё-таки напечатайте это.

Бирн помог ему отступить.

— Обязательно, — уверенно сказал он.

Спускаясь по лестнице, Кларенс вдруг понял, что он предал Бенсона и Каталони. Краска бросилась ему в лицо. А что, если они вовсе не напечатают показания грузчика?

Сжав зубы, он поднялся на несколько ступенек. Ворваться в кабинет и крикнуть, что люди гибнут. Крикнуть, что люди живут в грязи и холоде, у них болеют дети, их мучают и убивают. Нет. Ему было ясно, что всё это нелепо прозвучало бы в покойном, залитом солнцем кабинете. Бирн был слишком далек от всего этого.

Несколько минут репортер простоял на лестнице под удивленными взглядами пробегающих мимо сотрудников редакции. Наконец он сказал себе: «Если это не будет напечатано в течение трех дней, я начну действовать»..

Он чувствовал, что это не будет напечатано вообще, но ему нужны были эти три дня отсрочки, чтобы набраться мужества и принять окончательное решение.

Он прошел в свой отдел и взялся за опостылевшие ему происки майора Джорджа Б. Стромфилда.

Он читал переписку невнимательно, то и дело откладывая ее и принимаясь перебирать в уме последние события.

Три дня прошло в бесплодном ожидании. Каждое утро Кларенс отправлялся к газетному киоску и с трепетом брал в руки «Независимую». Статьи не было.

На четвертый день утром, просматривая у Сэнди газеты, репортер наткнулся на заметку в «Звезде».

Кларенс медленно опустил газету. Так вот, значит, как они сделали! Он вспомнил хрипловатый голос, который пытался в тот вечер возле тела Бенсона доказать, что с убитого снимали веревки. Значит, парню тоже зажали рот.

Внутри у него всё кипело. Статья показалась ему на-, поминанием. «Что же ты молчишь? Тебя тоже купили».

«Ну что же, — сказал он себе. — Три дня прошло. Пора решать». — Но решение было уже готово. В течение долгих томительных часов в редакции за белибердой вроде писем майора Стромфилда он понял, что в нем совершался новый для него и очень важный процесс. Он перестал быть только служащим в газете «Независимая», он сделался гражданином. Назад пути уже не могло быть. Если бы не погиб Бенсон, Кларенс, может быть, и предоставил бы кому-нибудь другому заниматься делами грузчиков. Но залитый кровью асфальт на северной стороне стоял у него перед глазами. Он знал, что ему не перешагнуть через эту кровь.

Придя в редакцию, он отправился прямо к Докси.

— По всему видно, что мой материал о Бенсоне не будет напечатан.

— Очень может быть, — равнодушно согласился начальник отдела. — Во всяком случае ни по чему не видно, что он будет… Но вам-то что за дело? Занимайтесь своей работой.

Но у Кларенса во всей этой истории была еще одна неясность.

— А как вы думаете, станет ли газета печатать какие-нибудь новые материалы о положении в порту? Помните, там была составленная вами заметка с несколькими вопросами?

— Не знаю. Я, во всяком случае, делаю только то, что мне говорят.

Кларенс пошел было к себе, но Докси остановил его.

— Вы знаете? С сегодняшнего дня вам утверждена прибавка в сто долларов.

Прибавка была огромной. Если бы Кларенс не сознавал, что это была цена молчания, он был бы вне себя от радости. Но теперь он чувствовал, что может скоро лишиться ее вместе со всей зарплатой. Он только хмуро кивнул.

— Спасибо.

Спускаясь по лестнице, Кларенс размышлял. Получилось так, что газета разом прекратила печатать что-либо о положении дел в порту. Вызывающая заметка, адресованная в Городское управление полиции, была последней. После нее эта тема была как бы обрублена. Что это всё могло означать? Сначала Бирн был очень заинтересован делом Каталони..

Войдя в коридор, Кларенс увидел, что у дверей отдела собралась кучка репортеров. При его приближении раздался смех, какие-то восклицания, и репортеры поспешно вошли в комнату.

Кларенс, недоумевая, толкнул дверь, сделал шаг и остановился.

Все сотрудники отдела выстроились в ряд лицом к нему. В центре этой шеренги стоял самый старый по стажу работы в «Независимой» репортер Лейфем — желчный и злой старик. Сейчас, однако, его лицо сияло широкой улыбкой. В руках он держал поднос, заимствованный, очевидно, в буфете, здесь же на этаже. На подносе был большой шоколадный торт с прислоненным к нему картонным плакатиком: «Новому Рокфеллеру».

В лицо Кларенсу вдруг брызнуло целое облако конфетти, нарезанных дыроколом из простой газетной бумаги.

— Поздравляем с прибавкой, — сказал Лейфем и вручил Кларенсу поднос. Кругом раздались дружные аплодисменты.

Кларенс был настолько неподготовлен к этой встрече, что не нашелся ответить что-нибудь остроумное. Он стоял, смущенно глядя на поднос и чувствуя неловкость от того, что не знал, куда его девать.

Но церемония поздравления была уже окончена. Репортеры быстро разошлись по своим местам, и обычный рабочий шум сразу восстановился в комнате…

Кларенс сел за стол и сунул торт в ящик. Он испытывал некоторые угрызения совести. В конце концов газета— это не только Докси и Бирн, но еще и десятки и сотни таких вот рядовых работников, как например сотрудники его отдела. Оказывается, они вовсе не были так безразличны друг к другу, как он предполагал.

Кларенсу пришло в голову, что он за всё время работы в «Независимой» не попытался поближе сойтись с теми, с кем сидел в одной комнате. Может быть, если бы они теснее были связаны между собой, многие вопросы решались бы гораздо проще.

— Послушайте, — обратился он к Джеффу. — А откуда вы узнали, что мне прибавили зарплату?

— Лейфем сегодня был у кассира, — ответил Джефф. — Почему это вам вдруг такое счастье привалило?

Кларенс вздохнул. В ответе на этот вопрос как раз и заключалось то, что совершенно обесценивало прибавку в его глазах.

— Послушайте, — он понизил голос и придвинулся ближе к соседу. — У меня неприятность…

— Что такое? — охотно откликнулся Джефф.

Кларенс коротко изложил ему историю Бенсона и сказал, что Бирн не хочет печатать об этом ничего.

Джефф задумался.

— Жалеете, что пропал хороший материал?

— Да нет. Понимаете, настоящий убийца ходит на свободе.

Джефф еще раз подумал и спросил:

— А тот, которого убили, был ваш знакомый?

— Нет. Я же вам говорил, что нет.

— Ну, чего же вы хотите?

Кларенс внимательно посмотрел на Джеффа.

— Ничего, — сказал он наконец. — Ничего. Извините, Джефф. Пожалуй, я зря расстраиваюсь. Я теперь подумал и понял.

— Еще бы не зря! — Джефф усмехнулся и пожал плечами. — В городе каждый день по нескольку убийств, и каждый день кого-нибудь арестовывают. Если всякий раз трепать себе нервы…

Джефф начал рассказывать о каком-то случае в железнодорожных мастерских, но Кларенс уже не слушал его.

Конечно, это было идиотизмом — заговорить с Джеффом. Что его интересует, кроме гонорарной ведомости!

Отвернувшись к окну, Кларенс вновь задумался, пытаясь представить себе мотивы, которыми мог руководствоваться Бирн, не опубликовывая материал.

В конце концов Кларенс решил, что ему в этом не разобраться. Однако так или иначе он должен был действовать.

Всякий раз, когда он вспоминал о Боере, его передергивало от гнева и отвращения. Он был всё еще убежден, что если как следует взяться за бандитов, с ними будет покончено, хотя бы в порту. Ведь не вся полиция подкуплена, да и самих грузчиков в десятки раз больше, чем гангстеров.

Вечером, закончив работу, Кларенс отправился в адвокатскую контору Липмана, с которым ему приходилось встречаться по делам газеты.

Толпы служащих в белых воротничках высыпали на тротуар. Над мостовой носился бензиновый перегар, вспыхивали и гасли огни светофоров и световой рекламы.

Кларенс, задумавшись, шел в густом потоке прохожих.

Репортер знал, что, посещая адвоката, он уже рисковал своей работой и всем привычным жизненным укладом. Если Бирн узнает об этой встрече, увольнение будет неизбежным. Но он не мог поступить иначе.

Пожилой адвокат выслушал короткий и уже заранее обдуманный рассказ Кларенса с профессиональным вниманием.

— Ну и что вы думаете делать?

Кларенс пожал плечами.

— Я пришел посоветоваться. Во всяком случае предъявить Боеру обвинение в двух убийствах и всей шайке — в вымогательстве.

— Кто вас будет поддерживать?

— Как поддерживать?

— Как всегда поддерживают в таких случаях… Есть ли у вас за спиной лицо, достаточно сильное, чтобы отстоять вас, если вас похитят, чтобы перекупить уже купленных шайкой свидетелей, чтобы найти, наконец, свидетелей в вашу пользу? Есть ли у вас такое лицо, которое сможет заставить суд еще раз пересмотреть дело?

— Я думаю, — сказал Кларенс неуверенно, — что меня будет поддерживать закон.

Адвокат улыбнулся.

— Это слишком абстрактно. А если Боер выставит десять свидетелей, которые заявят, что Бенсон был сумасшедшим? можете ли вы гарантировать безопасность тем двадцати, которые скажут, что он был здоров?.. Другими словами, есть ли у вас деньги? Большие деньги?

Кларенс признал, что нет. Адвокат развел руками..

— Тогда…

В другой адвокатской конторе яркий брюнет с красными губами и розовым упитанным лицом сразу же замахал руками.

— Против Дзаватини, — ни в коем случае.

В третьей конторе, помещавшейся в пыльной, бедно обставленной комнате, желчный нервный мужчина сразу заговорил о гонораре и назвал такую сумму, что у Кларенса похолодело в груди.

— Я же должен обеспечить семью на всякий случай, — сказал он в ответ на удивленный взгляд репортера.

Кларенс вышел от адвоката потрясенным. Это была стена. Власть гангстера вырисовалась перед ним во всем ее могуществе. Он с недоумением посмотрел на перспективу улицы. Все эти огромные дома, трамвайные рельсы, сложное переплетение бесконечных проводов, автобусы и автомобили, бегущие по асфальту, самый асфальт и даже то, что лежало под ним: коридоры подземки, электрические кабели и водопроводные трубы — весь материальный мир города был сделан людьми-строителями. Такими людьми, которые никого не убивали, ни за кем не охотились. Такими, как Бенсон или Каталони, шофер, возивший его в порт, и даже он сам. Город, построенный людьми, свидетельствовал Об их могуществе. И вдруг оказалось, что гангстер с револьвером в окровавленной лапе был значительно сильнее этих тысяч и десятков тысяч.

У Кларенса было впечатление, что мир рушится. Он стоял, не понимая, куда идти и где искать защиты. Впервые он осознал, что он одинок и, в сущности, очень слаб. Законы, которые правили этим миром, были совсем не такими, какими они казались ему еще неделю назад.

Он медленно побрел домой пешком через весь город, Может быть, Докси был не так уж неправ в своих рассуждениях о принципах и положении в обществе. Как выяснилось, убеждения Кларенса не стоили ровно ничего при отсутствии у него денег.

Но когда он вспомнил тревожный голос Бенсона, когда тот по телефону просил его приехать в порт, в нем всё возмутилось. В конце концов у полунищего грузчика было еще меньше возможности начинать борьбу, в которую он всё-таки вступил.

На Парковой улице Кларенс зашел в аптеку и, усталый, опустился на табурет возле стойки. В аптеке было пусто. Аптекарь Барли сидел против него, и репортер, которому больше всего хотелось сейчас посоветоваться с кем-нибудь, неожиданно для себя рассказал этому толстому пожилому мужчине всю историю, опуская имена и некоторые детали.

Барли неожиданно предложил новый вариант.

— Знаете что, — сказал он, посапывая засорившейся трубкой. — Вам нужно попробовать связаться с Вилки.

— С Вилки! — Кларенс удивленно откинулся назад. Вилки был главарем другой гангстерской шайки. Использовать одного бандита против другого. В этом было что-то дикое.

— Вы этим не бросайтесь, — сказал Барли медлительно. — Когда во время выборов республиканская партия грызется с демократами, происходит много взаимных разоблачений, и публика от этого хоть немного да выигрывает.

— А как мне его найти? — спросил Кларенс неуверенно.

— У меня есть приятель, — сказал Барли. — Он работает официантом в баре на Восьмой авеню, Сам Вилки там не бывает, но туда часто приходит его ближайший помощник О’Лири. Вы его сами сразу узнаете. Грузный такой, краснощекий детина с галстуком, как павлиний хвост, Он приходит всегда по утрам играть на биллиарде.

Пека Кларенс обдумывал это неожиданное предложение, Барли продолжал:

— Вы ему только ничего и никого не называйте. Ни себя, ни других. Скажите, что у вас есть такие-то и такие материалы. Если он заинтересуется, они могут вас поддержать. В крайнем случае это вам ничем не грозит.

Репортер с удивлением смотрел на Барли. У аптекаря был опыт в области подпольной жизни города, такой, какого не хватало ему самому. Они продолжали разговаривать дальше, обсуждая этот предмет, и Кларенс увидел за кажущейся простотой и непритязательностью Барли человека умного и мужественного.

— Может быть, ничего и не выйдет, — говорил Барли. — В некоторых случаях враждующие шайки объединяются. Особенно, когда речь идет о защите самого принципа рэкетирства. Но испробовать можно.

На следующее утро Кларенс пошел на Восьмую авеню. Бар был еще закрыт. Уборщик с метлой в руках показал на другой вход со двора. Репортер направился туда и был встречен воинственного вида мужчиной с всклокоченными волосами, одетым в темный костюм модного покроя.

— Я хозяин бара. Что вам нужно?

— Я бы хотел увидеть мистера О’Лири.

— Петуха? У вас к нему дело?

— Да, дело.

— Ну, проходите. Он должен скоро появиться.

Мимо кухни Кларенс прошел в биллиардную и сел на дубовую скамью возле окна. По углам полутемной длинной комнаты тускло поблескивали медные плевательницы. На зеленых полях двух биллиардных столов были видны нестертые со вчерашнего вечера меловые квадраты и ромбы.

Хозяин бара стал в дверях, прислонившись к косяку и сунув руки в карманы. Он недоверчиво поглядывал на репортера. Очевидно, во всем облике Кларенса было что-то отличающее его от обычных собеседников О’Лири.

За дверью раздались грузные шаги. Хозяин бара посторонился, и в комнату вошел высокий и толстый мужчина в распахнутом пиджаке. Лица его Кларенсу не было видно.

Хозяин бара поздоровался с мужчиной и что-то сказал ему на ухо, кивнув в сторону репортера. Мужчина мельком взглянул на Кларенса, снял пиджак, повесил его на вешалку. Затем достал из маленького шкафчика у стены два шара, взял со стойки кий и принялся гонять шары по биллиарду.

Кларенс сидел в недоумении. Он решил, что если бы это был О’Лири, он подошел бы к нему сам, так как хозяин, очевидно, предупредил его.

Но мужчина не обращал на Кларенса ни малейшего внимания. Он занимался своим делом так, как если бы в комнате никого не было.

Хозяин бара исчез, и Кларенсу не у кого было спросить, О’Лири это или нет. Справляться об этом у самого игрока ему не хотелось, так как он понимал, что такие имена не произносятся зря.

Еще через пятнадцать минут хозяин появился снова. Увидев, что мужчина играет на биллиарде, а Кларенс сидит в той же позе, он подошел к репортеру.

— Ну что же вы? — сказал он тихо.

— А что?

— Ведь это же Петух, — он полуобернулся, указывая на мужчину.

— А, — удивленно сказал Кларенс. — Что же вы мне раньше не сказали?

— Вы же говорили, что знаете его.

— Я этого не говорил. Я сказал только, что у меня к нему дело.

Хозяин тихо выругался. Несмотря на ранний час, от него несло спиртом.

— Попадешь с вами в историю… Если бы я знал, что вы с ним не знакомы, я бы вас и не пустил сюда. Ну идите и разговаривайте.

Хозяин сел на скамью, а Кларенс поднялся и подошел к мужчине. Тот как раз старательно целился в шар. Пробив, он выпрямился и повернулся к репортеру.

У О’Лири было широкое, грубое лицо с глубокими морщинами у рта и бегающими глазками. Маленькие, тщательно подбритые бачки и яркий, красный с зеленым, галстук объясняли его прозвище. О’Лири, очевидно, был высокого мнения о своей внешности.

Кларенс откашлялся.

— Здравствуйте, мистер О’Лири.

Петух не ответил. Он продолжал неприязненно осматривать Кларенса. Хозяин бара поднялся и отошел в дальний угол комнаты, к окну. У него, наверное, были какие-то соображения, по которым ему хотелось остаться в биллиардной.

О’Лири молчал, и, не дождавшись от него ничего, Кларенс приступил к делу.

— У меня есть материал против Дзаватини. Вас это может заинтересовать?

Гангстер продолжал молчать. Кларенсу ничего не оставалось, как начать рассказывать.

Не называя имен, он объяснил, что располагает точными данными об обстоятельствах убийства двух грузчиков и о терроре в порту. Бандит слушал его нетерпеливо, перекатывая толстой волосатой рукой с перстнем на указательном пальце шар на зеленом сукне.

Когда Кларенс кончил, О’Лири переступил с ноги на ногу.

— А вы сами кто такой?

Голос у него был хриплый и властный.

— Этого я вам сейчас не стану сообщать, — сказал Кларенс, — пока не увижу, что вы возьметесь за дело серьезно.

— А как фамилии тех людей, которые в порту могут свидетельствовать против Боера?

— Послушайте, — возмутился Кларенс. — Вы меня обо всем спрашиваете, но мне ничего определенного не говорите. Заинтересовались вы этим или нет?

Не обращая внимания на вопрос, гангстер снова перебил репортера:

— Вы кому-нибудь уже говорили об этом?

— Нет, пока никому.

— А в полиции?

— Тоже никому.

— У вас есть показания этого грузчика с отпечатками пальцев?

— Я могу их достать, как только это потребуется.

Неожиданно О’Лири отвернулся и поставил шар на биллиард. Он долго целился, пробил и выругался, так как не попал в лузу. Затем он перешел на другой конец стола и снова стал целиться.

Кларенс растерянно стоял возле биллиардного стола.

Он простоял с минуту, глядя, как Петух гоняет шары. Потом он почувствовал, как кто-то взял его за рукав. Это был хозяин бара.

— Ну, что, — спросил он шепотом, — поговорили?

— Поговорили, — таким же шепотом ответил Кларенс. — Только он что-то молчит. Ничего не ответил мне.

— А вы его спросите.

— Эй! — Кларенс обратился через стол к гангстеру. — Вы будете заниматься этим делом или нет?

Петух не ответил. Навалившись животом на биллиард, он старался достать шар. Он вел себя так, как если бы вопрос репортера относился не к нему.

— Что же он молчит? — спросил Кларенс у хозяина бара.

Тот зло пожал плечами.

— А кто вы такой, чтобы он вам отвечал? Пожалуй, вам лучше…

Он не успел окончить, так как гангстер обратился к нему.

— Эй, Джо!

— Да, — подобострастно отозвался хозяин бара.

— Выстави этого типа отсюда. Мне его рожа не нравится.

— Сейчас.

Хозяин бара взял репортера под руку.

— Ну, пошли.

— Послушайте, — Кларенс возмущенно дернул руку. — Послушайте, вы не имеете права так со мной обращаться.

Он попытался вырваться, но хозяин крепко держал его.

— Позови полисмена, — лениво сказал Петух, облокотись на стол. — Позови полисмена, если он начнет скандалить.

— Ничего, — сказал хозяин бара. — С таким-то я и сам справлюсь.

Он ловко завернул руку Кларенса за спину. Репортер почувствовал сильную боль в плече.

Подталкивая Кларенса сзади, хозяин бара провел его через комнату и коридор и вытолкнул во двор..

Дверь со стуком затворилась.

Очутившись во дворе, Кларенс чуть не разрыдался от бессильной злобы и унижения. Никогда еще в жизни никто так не обращался с ним. Руки и ноги у него дрожали от волнения.

У него было такое впечатление, что его высекли, как мальчишку. И кто! Люди, дружбу с которыми он счел бы за оскорбление, — хозяин притона и бандит.

Поправив галстук и всё еще испытывая нервную дрожь, репортер вышел на улицу.

Кларенс пошел по тротуару, глядя себе под ноги. Если этот Петух держит себя так, то что же должны представлять собой главари шаек! Он вспомнил, как кто-то рассказывал ему, что у Дзаватини есть собственная паровая яхта и трехэтажная вилла за городом. Тогда он не совсем поверил, считая это сплетнями. Но теперь видел, что это правда. Ведь из одного только порта бандит ежемесячно получал десятки тысяч долларов, А только ли порт был у него под контролем?

Разговор с Петухом продемонстрировал Кларенсу его собственное бессилие. Ведь он, репортер и честный человек, знал, что О’Лири — бандит, и еще множество людей знали об этом, и тем не менее гангстер свободно появляется в общественных местах и — более того — держит себя там полным хозяином.

Значит, бандиты могли бы, например, прийти к нему в дом, убить его, убить его жену и дочь, и ни у кого не было бы сил бороться с ними.

От этой мысли Кларенсу стало жарко. Он остановился и ослабил галстук. Выходит, что он всё это время жил в полной беспечности только потому, что бандитам не было до него никакого дела, как муравей, который, переползая дорожку, воображает, что он сильнее всех, и не знает, что в конце ее показался мальчик, готовящийся раздавить его.

Он поднял голову и огляделся. Улица была такой же, как две недели назад, до того как Докси направил его в порт. Так же катились по рельсам трамваи, облепленные щитами рекламы, мальчишка-газетчик на углу оглушительным голосом выкрикивал названия сенсационных статей, и разноликой массой шли прохожие, не слыша и не замечая этих выкриков. И неяркое осеннее солнце также освещало серый зернистый бетон зданий и пыльную листву тощих акаций в сквере.

Улица была такой же и не такой. Исчезло ощущение устойчивости. Никто из тех, кто шел навстречу Кларенсу или обгонял его, никто из этих прохожих в беретах, мягких шляпах, осенних шерстяных платьях или легких пальто, не мог быть уверен в своей безопасности. За всем, что было сейчас в поле зрения Кларенса, за толпами прохожих, за колоннами быстро бегущих автомобилей, за высокими зданиями со множеством окон стояла огромная зловещая тень гангстера с ножом в руке.

«А что, если, — подумал Кларенс, — что, если я остановлю сейчас кого-нибудь — вот хоть эту широкую спину впереди с покатыми плечами, в сером пиджаке? Что, если я остановлю этого человека и скажу ему, что я разговаривал с бандитом, с настоящим убийцей и знаю, где его найти? Что этот человек в пиджаке сделает? Наверное, посмотрит на меня удивленно и встревоженно и посоветует обратиться к полисмену. Потом остановится и будет долго провожать меня подозрительным взглядом… А если я остановлю женщину?.. Она испугается и поспешно пойдет от меня прочь».

Кларенс принялся размышлять о том, что получилось бы, если обратиться к полисмену. Тот тоже удивленно и недоверчиво посмотрит на него и укажет на полицейское управление. Там Кларенса передадут следователю, а тот потребует доказательств. Потом начнется длинный процесс. Петух или Боер, если речь будет идти о нем, выставят свидетелей, экспертов, защитников. И все они вместе докажут, что Кларенс либо лгун, либо клеветник, либо сумасшедший. Затем суд разойдется, и бандиты, посмеиваясь, выйдут на улицу. А ночью…

Репортер знал теперь, что ни один из тех блюстителей порядка, к которым он обратился бы, не сделает самого простого и естественного — не арестует и не обезоружит О’Лири или Дзаватини. И полисмены, и сыщики, и следователи пустят это дело по каналам закона, а эти каналы были уже теперь так засорены и испорчены, что вели совсем не туда, куда надо.

Вот если бы просто собрать всех этих прохожих, среди которых, несомненно, очень много честных, работящих людей, и кинуться к особняку Дзаватини и в бар на Восьмой авеню; кинуться, взять бандитов и не дать им укрыться за спасительную процедуру судебного следствия..

Кларенсу пришло в голову, что он скатывается на позиции какого-то примитивного анархизма. Он усмехнулся своим мыслям, потом закусил губу. А что же делать на самом деле?

Он вспомнил слова Докси: «Мы все знаем, что делают бандиты в городе. Почему же мы об этом напишем? Потому что у нас нет доказательств».

От начальника отдела мысли Кларенса перекочевали к редактору — мистеру Бирну. Странное соображение поразило Кларенса, и он замедлил шаги, задумавшись.

Между Бирном и О’Лири было какое-то, с трудом улавливаемое сходство. Оно существовало, несмотря на то, что Бирн был мал ростом и как-то рафинирован во французском духе, а Петух огромен и груб; несмотря на то, что один был образован, а другой едва ли не полуграмотен; несмотря даже на то, что один был издателем огромной газеты, а другой — уголовным преступником.

Репортер напряженно размышлял, и вдруг его осенило. Сходство было в манере разговаривать. Так же, как Бирн у себя в кабинете обращался в разговоре только к Докси, так и Петух, узнав всё, что ему нужно было, стал говорить только с хозяином притона. Бирн так же, как и О’Лири, чувствовал себя оскорбленным, когда репортер осмеливался о чем-то спрашивать его. Чертой, которая объединяла главного редактора «Независимой» и гангстера, была наглая уверенность, что они являются хозяевами жизни. И тот и другой знали, что сила на их стороне, и это избавляло их от необходимости считаться с другими. Разница состояла лишь в том, что у одного наглость была замаскированной, а у другого откровенной.

Это не могло быть врожденным свойством характера. Это было воспитано в этих людях их положением.

«Теперь я, кажется, двигаюсь к философии „красных“, — сказал Кларенс себе. — Не слишком ли много за один день?»

Ему стало стыдно своего бездействия. После смерти Бенсона прошло уже пять дней, а он не сделал еще ничего. Завещание грузчика лежало у него в столе, судьба Розиты Каталони была еще неизвестна, и в порту сотни грузчиков продолжали работать на банду негодяев.

Будет он или не будет продолжать борьбу?

Но Кларенс не успел ответить самому себе. В репродукторе над его головой прозвучал сигнал проверки времени.

Репортер взглянул на часы и побежал к автобусной остановке. Ему следовало прийти в газету уже десять минут назад.

Вечером Кларенс снова сидел у Барли.

Когда репортер рассказал о встрече с О’Лири и о своих впечатлениях, краснолицый лысый аптекарь покачал головой.

— Могло получиться и так. Понимал это Петух или нет, но ведь речь здесь шла вообще о борьбе с гангстеризмом. А в этих случаях враждующие шайки могут даже объединиться. Но я, признаться, думал, что результат будет другим.

— Что же делать? Я не могу махнуть на всё это рукой.

Барли молчал.

— Но вы не думайте, — сказал он наконец, — что бандиты так всесильны. Для вашего Бирна, например, Дзаватини или Петух просто щенята.

— Но почему же «Независимая» прекратила печатать материалы о положении в порту? Я уже представлял себе всё это так, что Дзаватини запугал Бирна.

— Ни в коем случае. — Барли усмехнулся. — И главный судья штата, и начальник полиции, и даже губернатор — всё это ставленники группы лиц, в которую входит и Бирн. Ваш шеф может сбросить гангстера одним щелчком. Они его держат, потому что он им нужен.

— Но чем вы объясните молчание газеты? Ведь сначала Бирн хотел правдивого расследования. Докси мне об этом не раз говорил.

— Сейчас я вам объясню. — Барли задумался. — Тут всё зависело от того, до каких пределов интересы справедливого расследования дела шли вместе с интересами самого Бирна. Очень может быть, что сначала весь шум был затеян «Независимой» для того, чтобы прижать Дзаватини. А потом, когда Бирн добился своего от гангстера, он сразу замолчал.

— Значит, я, — сказал потрясенный Кларенс, — выступал здесь в роли пугала. Сначала Бирн натравил меня на Дзаватини, а потом дернул за веревочку назад.

— Так оно, наверное, и было, — согласился Барли. — Вы показывали редактору то, что записали со слов Бенсона?

— Я оставил это у него.

— Значит, Бирн показал эти листки Дзаватини, и тот сдался. После этого редактор и прекратил всё.

Кларенс вздохнул. Ах вот почему главный редактор запретил ему обращаться в полицию! Он уже взял свое и не хотел дальше ущемлять гангстера.

Различные факты из жизни газеты, которые жили в сознании Кларенса разрозненно — случаи явной клеветы, опубликование непроверенных слухов, резкие несправедливые выпады против отдельных лиц и целых организаций — всё это построилось теперь в единую цепь< То, что он считал отклонением от нормы, — оказывается, и было нормой. Газета с ее вечерним и утренним тиражами была огромной фабрикой намеренной фальсификации, служившей целям самого Бирна. Когда ему было выгодно, главный редактор начинал кампанию в газете, когда это становилось невыгодным, прекращал ее.

Первый раз репортер подумал о том, что пресловутая свобода печати была вовсе не таким благодеянием для страны, каким ее изображали в университете. Да и существовала ли вообще эта свобода? Каждому американцу были хорошо известны всевозможные случаи нарушения законов, — хищений и преступлений. Но люди, и сам он, смотрели на это, как на частное. Что бы они сказали, если бы им представилась возможность увидать всё сразу?

— Что же делать? — повторил Кларенс рассеянно. — Лезть в петлю.

Но Барли был настроен не так пессимистично. Он встал и прошелся за своей стойкой.

— Я бы вам посоветовал, — сказал он. — Не знаю только, воспользуетесь ли вы моей мыслью.

— Ну, давайте, — сказал репортер вяло.

— Что, если вам обратиться к швейникам?

— В профсоюз швейщиков! — Кларенс насторожился. В течение этих дней он уже дважды слышал об этом профсоюзе. — Но какое отношение они имеют к порту?

— Никакого, — согласился Барли. — Но они могут послать туда своих ребят и дать вам своего адвоката. В этом профсоюзе Дзаватини не испугаются. Швейная промышленность здесь тоже была под контролем гангстеров, но они вышибли их… Только имейте в виду, что если вы с ними свяжетесь, вам уже в газете не работать.

Кларенс знал об этом. В «Независимой» о профсоюзе швейников писали как о банде бесчинствующих анархистов или о «красных выродках, руководимых Москвой». Во время перевыборов в профсоюзе газета, которая писала о рабочем движении только в крайних случаях, посвятила швейникам несколько передовых с призывами разогнать его новое руководство. Обратиться к швейникам означало сразу же поставить себя под удар как «неблагонадежного».

— Не знаю, — сказал репортер с сомнением. — Об этом мне нужно подумать. Даже посоветоваться с женой.

— Конечно, — кивнул Барли. — Такие дела не делаются наобум. Тут нужно взвесить всё.

В аптеку начали собираться посетители, и Кларенс отправился домой. Настроение у него несколько улучшилось.

Придя домой и открыв ключом дверь, Кларенс сразу увидал на вешалке пальто доктора Майлза. В коридоре стоял запах лекарств.

Услышав шаги мужа, Люси, красная, с заплаканными глазами вышла из комнаты.

— Ты знаешь, у нее кризис.

Кларенс прошел к дочери.

Девочка, очень похудевшая, бессильно вытянула руки вдоль тела.

— Голова болит, — сказала она, с трудом глотнув.

— Сегодня она весь день играла, температура была нормальная, — начала Люси. — Я ей разрешила встать, и вдруг…

— Ничего особенного, — доктор Майлз поднялся со стула. — Обычная лакулярная ангина. Если ей до утра не станет лучше, вызовите меня и сделаем пенициллиновый укол. Но, пожалуй, обойдется и без этого.

Кларенс опустился в кресло. Ко всем его заботам прибавилась новая.

Ему нужно было подумать, как поступать дальше. Пойти на связь с профсоюзом швейников было слишком важным шагом, который мог перевернуть всю их жизнь. Он не мог решать этого один.

В кухне было тепло и уютно. Воспользовавшись отпуском, Люси навела повсюду порядок.

Люси была домовитой женой и в ведение хозяйства вкладывала всю присущую ей основательность. Занавески на окне были у нее всегда накрахмалены, посуда начищена до блеска. Она любила заводить вещи, которые служили бы не месяц и не два, а целую вечность. Алюминиевая суповая ложка, например, не могла ее удовлетворить, и в течение недели разыскивалась тяжелая посеребренная ложка из меди.

Люси приобретала в хозяйстве только хорошие, надежные вещи, и поэтому у них, при сравнительно хорошей зарплате, еще не было ни приемника, ни телевизора. Люси предпочитала последовательность. Сначала — самое необходимое, затем уже — развлечения.

От кухни веяло прочным домашним уютом. Видно было, что здесь собираются жить не годами, а десятилетиями.

Кларенс понимал, что если он обратится в профсоюз швейников, который считался «красным» в деловых кругах города, от всего этого уюта придется отказаться. Найти работу здесь в городе будет уже невозможно. Ни в одной другой газете его не возьмут. А сумеет ли Люси бросить свое гнездо? Ради чего? Ради того, чтобы выполнить дело, начатое Бенсоном.

Кларенс в раздумье ходил по тщательно протертому линолеуму, когда во входную дверь постучали. Занятый своими мыслями репортер прошел в коридор.

— Кто там?

— Телеграмма.

Кларенс машинально повернул французский замок. Дверь тотчас же резко отворилась, как будто кто-то с силой дернул ее снаружи.

Маленького роста проворный и коренастый человечек оттеснил репортера и прошел вперед, за ним последовал рослый детина в кожаной новой куртке с широкими плечами и шрамом на левой щеке.

Кларенс, стоя у открытой двери, растерянно смотрел на них. Эти двое, наверное, ошиблись адресом.

Маленький уже прошел на кухню и указал тому, что был в куртке, на стул.

— Садись, Малютка, отдохни.

Рослый проворчал что-то и сел, угрюмо оглядываясь.

— Послушайте, — Кларенс, наконец, обрел дар речи. — Вы, наверное, не туда попали.

Маленький рассмеялся дробным смехом. Затем он сразу оборвал его.

— Ваша фамилия Кейтер?

— Да, Кейтер.

Маленький обратился к товарищу.

— Ну вот видишь. Я тебе говорил, что это здесь, а ты спорил. Тебе бы только поспорить.

— Не тяни, — угрюмо проворчал рослый. — Не тяни, берись прямо за дело.

Маленький, не отвечая, прошелся по кухне, рассматривая полки с кастрюлями, плиту и раковину. Он приоткрыл шкафчик, заглянул туда и притворил. Он вел себя, как хозяин, не обращая никакого внимания на ошеломленного репортера.

— Не тяни, — повторил рослый. Он вытащил из карману сигарету, закурил и бросил спичку на пол.

Холодея от страха, Кларенс понял, кем были эти ночные посетители. Бандиты. Гангстеры из шайки Дзаватини.

Ощущение растерянности и собственного бессилия охватило его. Что делать? Каждый из них был вдвое сильнее его. Кинуться к телефону и вызвать полицию? Во-первых, они не позволят ему даже подойти к аппарату. Если бы он это и сделал, они бы успели убить его и скрыться еще до появления полисменов. И затем в комнате Люси и Кэт.

Вспомнив о жене и дочери, Кларенс сжал зубы. От страха за них его собственный испуг несколько уменьшился. Нужно было сделать всё возможное, чтобы бандиты не прошли в ту комнату, чтобы Кэт и Люси не проснулись.

Он сунул руки в карманы и шагнул вперед.

— В чем дело? Что вам нужно?

Маленький усмехнулся.

— Видишь, как торопится, — обратился он к рослому. — Не терпится ему.

Детина со шрамом откашлялся и плюнул на пол.

— Не тяни ты, всю душу вымотаешь.

Он посмотрел на репортера, вдруг высунул язык и захохотал.

Кларенс стоял, сжимая кулаки.

— Ну ладно. — Тот, которого называли Малюткой, сел на стул, заложил ногу за ногу и неторопливо побарабанил пальцами по столу.

— Вы занимались делом Каталони?

— Я, — кивнул Кларенс.

— А потом разговаривали с Бенсоном?

— Да.

— Ну так вот. Вы этим делом больше заниматься не будете.

Кларенс молчал.

— И не будете никуда ходить, — продолжал маленький, — и не будете никому рассказывать о том, что вы знаете.

Кларенс продолжал молчать.

— Поняли?

Кларенс вздохнул. Так вот оно. Уже началось. Он знал, что ставит себя под удар, когда выслушал рассказ Бенсона. Но он не думал, что это начнется так скоро и будет таким беспощадно грубым.

Так как репортер молчал, верзила в кожаной куртке заерзал на стуле.

— Дать ему по морде, что ли?

Маленький захихикал. Он опять впал в свой дешевый шутовской тон.

— Ты уж сразу по морде… — Не может, — он обратился к Кларенсу, — не может полчаса прожить без того, чтобы не дать кому-нибудь по морде… Ну так как же?

— Ну, а если, — с усилием сказал Кларенс. Он понял, что на этот раз они не убьют его. Им нужно было только запугать. — А если я не послушаюсь?

Маленький удивленно свистнул.

— Ого! Тогда…

Он поднялся и подошел к двери в комнату. Кларенс дернулся к нему.

— Спят, — сказал маленький, прислушиваясь. — Спят спокойно. А может случиться несчастье. — Он показал на верзилу. — Он у нас глупый. Начнет с женщиной разговаривать, может повредить что-нибудь.

— Нет, нет! — воскликнул Кларенс. Он готов был пообещать всё, что угодно, лишь бы бандиты не вошли в комнату. — Я не буду никому рассказывать.

— Ну вот и хорошо, — с ласковой издевкой сказал маленький. — Пойдем, Мальчик. — Он взял детину за плечо. — Мистер Кейтер подумает и поймет, что надо с нами согласиться.

Неожиданно он подошел к репортеру и потрепал его по плечу. Кларенс с омерзением отшатнулся.

— Пугливый, — сказал маленький. — Ну пошли.

Бандиты вышли. Кларенс запер за ними дверь и в изнеможении прислонился к стене. Он не ожидал, что это будет так страшно.

Он простоял с минуту, прислушиваясь к тому, как на мостовой зарычал на холостых оборотах мотор и машина двинулась с места. Уехали.

Пошатываясь, он вернулся на кухню. Ощущение покоя и прочности, которое еще полчаса назад исходило от всего начищенного и тщательно вымытого хозяйства Люси, исчезло. Кухня была осквернена.

Он нагнулся и подобрал спичку, брошенную бандитом, затем достал половую тряпку из-под раковины и затер плевок. Пусть Люси ничего не подозревает.

Скрип отворяемой двери заставил его оглянуться. Позади стояла жена в халате, бледная, с горящими глазами и с утюгом в руке.

В течение целой минуты Кларенс смотрел на жену. Затем нервное напряжение, вызванное только что окончившейся сценой, превысило его силы. Глядя на сжатые губы Люси, ее растрепанные волосы и утюг в руке, он отступил на шаг и разразился истерическим смехом.

Он смеялся до тех пор, пока у него не заболел живот Люси усадила его за стол и дала напиться.

— Ты всё слышала? — спросил он, отдышавшись.

Люси кивнула.

— Что же нам делать?

— Немедленно уехать.

Уехать? Кларенс сгорбился и скрестил руки на груди.

Люси запахнула халат и плотнее уселась на стуле.

«Уехать»? Всё в нем возмущалось против такого выхода. Уехать означало предать Бенсона и Каталони, и грузчиков, работающих в порту, которые хотя и не знали его, должны были теперь по каким-то высшим законам морали рассчитывать на его помощь.

«Уехать»! Кларенс сжал голову руками. Он понимал, что именно сейчас, сегодня вечером, десять минут тому назад в жизни его случилось что-то непоправимое. Еще час назад, когда он собирался теми или другими способами бороться против бандитов, он мог считать себя человеком. Но теперь, если он уедет, вся его прошлая жизнь лишается всякого смысла. Зачем было воспитывать дочь, зачем было стараться поступать всегда с людьми порядочно и благородно, если всё это — доброе, порядочное и хорошее — могло быть сразу разрушено посещением двух подлых, грубых и невежественных существ? Кларенс знал: очень часто он кривил душой, давая по приказанию начальника отдела какую-нибудь заведомо ложную информацию в газете, нередко участвовал в кампаниях против прогрессивных профсоюзов или каких-нибудь организаций, которые считались «красными», участвовал, зная, что правда была на другой стороне. Но он, как и большинство его знакомых — интеллигентных людей, — считал, что это неизбежно, и утешал себя тем, что в личной жизни он оставался порядочным и честным. Но теперь и личная честность его была поставлена под удар. Дело дошло до того, что от него требовали стать мерзавцем. Жизнь добралась до того запретного уголка в его сердце, который один только позволял ему считать себя человеком.

«Уехать»! А разве был какой-нибудь другой выход? Он вспомнил две наглые фигуры у себя на кухне. Да, он хотел бороться, и борьба представлялась ему подвигом. Он хотел выступить против сил зла и победить. Но теперь оказалось, что это было слишком страшно. Когда эти силы появились перед ним в виде двух выродков, с которыми нельзя было спорить или обсуждать высокие материи, которые знали только один довод — кулак, нож и револьвер, решимость его поколебалась. Но ведь были люди, которые шли на эту борьбу. Коммунисты, которых судили и прятали в тюрьмы, профсоюзные организаторы из «розовых»…

Кларенс вздохнул. Теперь он понял, чего стоил подвиг всех тех, кого они преследовали и на кого клеветали в своей газете. Эти люди не только сохраняли свои убеждения для себя, — они боролись за них. Не только мыслили, но и действовали. Они встречались с такими, как Боер, Петух; с такими, как Бирн или эти двое, пришедшие к нему. Они не боялись ударов и наносили их сами. Их избивали, сажали в тюрьмы и убивали, но всё-таки они делали свое дело, шли вперед и добивались своего.

А он? Кларенс вспомнил издевательское, шутовское поведение маленького и наглость верзилы в кожаной куртке. Они пришли к нему не как к борцу, которого можно опасаться. Они знали, кого они встретят. Они пришли к жалкому трусу, которого можно запугать двумя— тремя угрозами.

Он снова вздохнул. Люси смотрела на него. Она ждала.

Кларенс знал, что от его решения зависит теперь всё его будущее. Он понимал, если он уступит бандитам, он никогда уже не сможет считать себя человеком. Где бы он ни был — здесь или в другом месте, — он будет помнить, что отступил при первом столкновении. Он будет знать, что жизнь его подобна существованию червяка, который живет только потому, что никто не обращает на него внимания. Может ли он жить таким червяком?

Он поднялся и зашагал по кухне.

— Уехать! Понимаешь, — он остановился и показал в сторону комнаты, где спала дочь, — мы не можем думать только о себе.

— Да, — сказала Люси. — Больше всего мы должны думать о ней.

Она не поняла его мысли, и Кларенс продолжил ее.

— Ведь ей жить в том мире, который сделаем мы. Ведь нельзя всё время прятаться… Она считает нас самыми сильными, самыми умными, самыми смелыми. Разве мы можем ее обмануть?

Ему хотелось сказать, что бегство было бы предательством и по отношению к дочери тоже. И ко всему миру. Но он никак не мог сформулировать этой мысли.

Люси, однако, поняла его. Она нахмурила брови и снова задумалась.

— Но что же ты можешь сделать? Ты ведь пробовал уже.

— Есть еще профсоюз, — сказал Кларенс.

Он вспомнил о профсоюзе, но теперь у него не было никакой уверенности, что они возьмутся за это дело. У них вполне достаточно своих.

— Какой профсоюз?

Кларенс рассказал ей о швейниках.

— Это значит, — закончил он, — что мы станем изгоями. Профсоюз считается «красным». Если я с ними свяжусь, мне уже будет закрыт путь в газету. Всё равно, помогут они или нет.

— А у тебя есть уверенность, что они помогут?

— Не знаю.

Возбуждение оставило Кларенса. Он почувствовал, что измучен испытаниями последних дней.

— Помогут или не помогут, — сказала Люси, — мы сделаем так. Я и Кэт уедем к маме в Минесоту, а ты передашь им всё дело и приедешь сразу же к нам.

— Хорошо.

Кларенс сел на стул. Он понимал, что это было полумерой. В конце концов передать всё дело профсоюзу означало только сохранить перед самим собой какую-то видимость порядочности.

— Понимаешь, — Люси видела его состояние, — если бы ты мог сделать больше, ты бы сделал. Но ведь ты один.

В конце концов было решено, что с завтрашнего дня Люси начнет переносить вещи к Роджерсам. А те уже отвезут на вокзал в своем автомобиле. Так нужно было сделать, чтобы бандиты, если они будут следить, не заметили приготовлений к отъезду. Люси была уверена, что Роджерсы не откажут. После этого Люси и Кэт уедут первыми, а Кларенс проведет еще день в городе, передаст все свои материалы в профсоюз и присоединится к ним.

Относительно работы в Минесоте Люси была настроена оптимистично.

— Попробуем устроиться в какую-нибудь газету. Если тебя не возьмут, я устроюсь. А ты пойдешь учителем…

Кларенсу тоже казалось, что лучше устроиться учителем. Работа в газете сразу опротивела ему.

Роджерсы действительно не отказались помочь. Люси начала переноску вещей на следующий день. Дом Роджерсов был отделен от того, где жили Кейтеры, всего только маленьким садом, и поэтому никто ничего не мог заметить.

Весь день Кларенс просидел в газете за статьей о переносе трамвайной линии с одной улицы на другую. Ему уже всё опротивело здесь, и он с трудом сдержался, чтобы не вспылить, когда Докси вызвал его к себе и сказал, что решение трамвайной компании поддерживать не нужно, хотя оно, может быть, и было бы полезным для жителей района.

Теперь цинизм газетной работы представлялся ему особенно отвратительным, и он уже считал дни, оставшиеся до того времени, когда он с этим покончит.

Кэт сразу пошла на поправку после кризиса.

Все трое, они собрались на кухне за ужином. Люси и Кларенс были молчаливы, думая каждый о своем. Жаль было ломать созданный с трудом уклад жизни.

Одна только Кэт, обрадованная предстоящей в ближайшем будущем возможностью выйти на улицу, болтала без умолку.

Кларенс смотрел на дочь с горечью. Как много грязного и страшного ей придется узнать, когда она подрастет! Как много светлых представлений о жизни — одно за другим — будут рушиться, по мере того, как она будет взрослеть!

Когда ужин кончился, дочь забралась к Кларенсу на колени. Под влиянием внезапно вспыхнувшего чувства он прижал ее к себе. Разве можно рисковать ею! Разве можно отдать ее бандиту с шрамом на уродливом лице!..

Кэт обняла отца за шею. Круглые синие глаза стали еще круглее.

— Папа, какой ты худой!

Кларенс спустил дочь на пол и подошел к зеркалу. Он брился каждое утро, но, занятый своими мыслями, не замечал изменений в собственной внешности. Теперь то, что он увидел, поразило его.

Из рамы зеркала на него смотрел незнакомый мужчина с горькими складками у рта, с острым носом и настороженным взглядом. Куда девался прежний Кларенс, розовощекий, благодушный, всегда всем довольный?

Репортеру казалось, что он за последние две недели постарел на несколько лет. На висках ясно выделялась седина. Щеки ввалились. Глаза были обведены темными каймами.

Он повернулся к дочери.

— Скоро поправлюсь, Кэт.

Кэт посоветовала ему пить рыбий жир.

Прошло еще два дня. Бандиты больше не давали знать о себе. Они, очевидно, были в полной уверенности, что угроза подействовала.

Все вещи были уже упакованы в несколько чемоданов и тюков. Относительно мебели Кларенс договорился со скупщиком, что тот возьмет ее, когда семья уже уедет. Больше всего Люси жалела большой платяной шкаф, приобретенный в рассрочку. Часть суммы за него еще не была выплачена, и он должен был вернуться в магазин.

Поздно вечером Кларенс проводил жену с дочерью на поезд. Роджерс — молодой темноглазый инженер — остался в машине, чтобы не мешать прощанью.

Люси видела, что муж расстроен, и поняла, что его мучает.

— Ты ведь сделаешь всё возможное. Значит, тебе не нужно терзать себя.

Сама она с ее основательностью не знала никаких душевных сомнений. Раз было решено переехать в другой город, — значит, надо переезжать. Жизнь следует принимать такой, какая она есть, и исходить всегда из существующего положения.

— Ну, хорошо, — осторожно сказал Кларенс. — А если в профсоюзе попросят меня задержаться на несколько дней и помочь им? Что мне тогда делать?

Это был очень важный вопрос. Все эти дни Кларенс мучился тем, что поступает теперь подобно Бенсону, который хотел тяжесть борьбы переложить на чужие плечи. Репортер уже решил про себя не отказываться помочь швейникам, если речь будет идти о двух — трех днях и если они возьмутся за дело всерьез. В последнем, правда, у него не было никакой уверенности.

Он с волнением смотрел на жену. Поймет ли она, насколько это важно даже для его собственного спокойствия? И тут Люси показала, что она такое.

— Конечно, — сказала она. — Ведь ты будешь защищать то, в чем ты убежден.

Кэт нисколько не была взволнована расставанием. Она была у бабушки в прошлом году, и воспоминания, сохранившиеся у нее, были самого приятного свойства. Поэтому она не намеревалась придавать прощанью характер торжественности и серьезности и поминутно перебивала Люси:

— Мама, почему мы не идем в вагон?

Раздался паровозный гудок, и Кларенс поцеловал жену и дочь.

Когда они ехали назад в машине, Роджерс сказал:

— У нас на заводе такое же положение. В заводской полиции одни уголовники. Пока об этом не думаешь, кажется, что так и должно быть.

Кларенс не ответил. Конечно, так не должно быть. Но что может сделать один человек!

Утром в газете он зашел к начальнику отдела объявлений и сказал, что на место Люси можно взять человека, так как жена уехала к матери. Ему дали записку к кассиру, и он получил причитавшиеся ей за несколько рабочих дней деньги.

Это было началом расчета с газетой. На всякий случай он решил о себе пока ничего не говорить. Может быть, ему придется пробыть в городе еще некоторое время. А деньги теперь были очень нужны. Кто знает, сколько времени они пробудут без работы там, в Минесоте!

Сразу после окончания рабочего дня Кларенс отправился разыскивать профсоюз швейников.

После недолгих поисков он остановился у ворот пятиэтажного нештукатуренного дома. Краткая надпись на жестяной доске удостоверяла, что профсоюз швейников помещается во втором дворе направо, на четвертом этаже.

Лифта здесь не было. По лестнице вверх и вниз шло множество людей.

Когда Кларенс добрался до четвертого этажа, он почувствовал, что устал. Устал не от подъема по крутой, плохо освещенной лестнице, а от жизни вообще. Плохо выкрашенные стены с обвалившейся штукатуркой, ржавые перила, сор и бумажки на ступенях — всё это говорило о том, что дела швейников шли не блестяще. Если верить адвокату, с которым он разговаривал несколько дней назад, — для процесса нужны были деньги. А как раз деньгами и не пахло в этом доме.

Профсоюз располагался в нескольких низких и плотно набитых народом комнатах. Так как все здесь кричали и говорили одновременно, в комнатах стоял гул, прерываемый только частыми телефонными звонками. Столы, за которыми сидели работники профсоюза, были окружены людьми.

Кларенс долго не мог решить, к кому обратиться. Наконец он остановил худенькую девушку, пробегавшую мимо него с кипой каких-то листков в руках.

— С кем бы я мог поговорить здесь по важному делу?

Девушка подозрительно оглядела его.

— Вы с фабрики?

— Нет.

— А откуда?

— Я, — Кларенс замялся, — я из газеты.

— Из какой газеты?

— Из «Независимой».

— Из «Независимой»!

Взгляд девушки стал еще более подозрителен.

— А что вам тут надо?

— Мне нужно поговорить по важному делу, — сказал Кларенс, теряя терпенье. — Не буду же я вам прямо тут объяснять.

— Ну хорошо. — Дернув головой, девушка откинула со лба волосы. — Пройдите к Хастону. — Она показала на притворенную дверь.

Хастон был, очевидно, одним из руководителей профсоюза.

Кларенс отворил дверь и очутился в небольшой комнате с голыми стенами и двумя некрашенными столами.

За одним из них сидел высокого роста сутулый мужчина с бледным, утомленным лицом. На столе у него в груде бумаг стоял телефон. Мужчина что-то торопливо писал.

После набитых народом других комнат здесь, казалось, было спокойнее, но этот покой тоже был относителен.

За спиной Кларенса стукнула дверь, и, оттолкнув репортера, в комнату ворвался дюжий мужчина в комбинезоне.

— У меня не хватает людей на железную дорогу, — заявил он, подходя к столу. — Наши все пошли за продуктами.

Хастон поднял голову. У него были большие, глубоко сидящие глаза.

— Возьми у Блука, — сказал он, подумав. — Он мне сам предлагал.

Мужчина в комбинезоне поспешно вышел, но вместо него появилась пожилая женщина. Разговор пошел о выдаче пособий.

Кларенс вспомнил, что профсоюз проводил сидячую забастовку на фабрике готового платья в пригороде. Об этом писали в утренних газетах.

Так как к Хастону заходили непрерывно, Кларенс простоял посреди комнаты несколько минут. Наконец тот заметил репортера и пригласил его сесть к столу.

Комната напоминала Кларенсу вокзал. Кроме ежеминутно входящих и выходящих людей то и дело звонил телефон.

Кларенс понял, что из его планов ничего не выйдет. У профсоюза по горло своих собственных дел. Но уходить, ничего не сказав, не было смысла. В конце концов это его последняя надежда.

— Я вас слушаю, — сказал Хастон, поговорив с женщиной. На лице у него было нетерпение.

— Я по поводу положения в порту, — нерешительно начал Кларенс.

Хастон кивнул ему, приглашая продолжать.

— Дело в том, что ко мне в руки попали некоторые материалы, характеризующие деятельность гангстеров.

— А вы сами откуда? — перебил его Хастон.

— Из «Независимой». Работаю там в городском отделе. Но я сейчас не от редакции.

При упоминании названия газеты брови Хастона чуть-чуть приподнялись. Затем он снова кивнул.

Кларенс начал рассказывать, начав с дела Каталони. Хастон слушал его, то и дело снимая телефонную трубку.

Один раз репортера прервали надолго. Сгорбленный старик с ревматическими руками спрашивал Хастона.

— Так, значит, просить, чтобы мне снизили плату на пять долларов? Самому просить?

— Ну, конечно, — объяснил Хастон. — Если у тебя будет меньше 75 долларов, будешь получать пенсию. Если нет, — не будешь. Теряешь пять долларов, а выигрываешь сорок.

— Так что же я буду делать на сто тридцать? Нас шесть человек?

— Ничего не поделаешь. Такой закон.

Старик ушел, и Кларенс принялся рассказывать дальше. Он уже сам потерял веру в то, что профсоюз должен заняться этим, и сбился с нити своего повествования. Хастон то и дело брался за телефон, который звонил почти непрерывно.

Когда Хастон два раза сам набрал номер, чтобы сказать кому-то, что угля всё равно не будет, а затем принялся записывать что-то на своем листке, Кларенс со внезапно вспыхнувшей злобой спросил его, слушает он или нет.

— А что же я делаю? — удивился Хастон. — Рассказывайте дальше.

Кларенс откинулся на спинку стула. Второй раз за этот день он почувствовал смертельную усталость и разочарование. Он видел, что Хастон едва слушает его, и ему хотелось встать и уйти. Но это было бы глупо. Надо хотя бы довести рассказ до конца. Сбиваясь и перескакивая с одного на другое, он рассказал о своих скитаниях по адвокатам.

— Всё?

Хастон не поднимал головы, продолжая записывать что-то свое. Кларенс хотел еще рассказать о ночном посещении бандитов, но махнул рукой.

— Всё.

Около минуты Хастон продолжал свою запись. Потом, не глядя на Кларенса, он поспешно набрал на вертушке номер.

— … Руфь?.. Скажи Медиссону, чтобы он сейчас ко мне приехал… Да, прямо сейчас. Ну да, я же тебе говорю, что сразу.

Он встал, подошел к двери и отворил ее.

— Мери! Позови сюда Стила. Он где-то здесь. И Боринский пусть придет. Только давай скорее.

Затем он снова вернулся к столу и взялся за телефон. Вызвав ту же Мери, он сказал ей, чтобы она разыскала адвоката и прислала его.

— Нет, не Саймингтона, а нового. Саймингтон пусть сидит на исках. — Он положил трубку и набрал новый номер. — Проходная?.. Это Хастон… Скажи Грегори, чтобы он пригнал сюда свой «Форд». Сразу, как освободится. Может быть, сегодня придется съездить в порт и еще кое-куда…

Кларенс слушал его, еще не совсем понимая, не вполне веря тому, что происходило у него перед глазами. Он почувствовал, что в нем поднимается и растет какое-то великое торжество. У него было такое ощущение, будто после долгих блужданий по темным зловонным подвалам он неожиданно увидел солнечный луч — один, другой, третий и вдруг вышел, наконец, на поверхность, где сияет солнце и несется свежий ветер. Каждое из событий последних двух недель — посещение Розиты Каталони, разговор с Бенсоном, его смерть, встреча с Петухом и ночной приход бандитов, каждое из этих событий как будто задергивало мир какой-то темной пленкой. Эти пленки накладывались одна на другую и в конце концов совсем закрыли от него солнце. Но теперь этот черный занавес был разом прорван, и лучи света брызнули прямо ему в глаза.

Черт побери! Они собирались заняться этим делом. И они уже взялись за него. Взялись, не сомневаясь и не колеблясь.

Нет, еще не всё потеряно. Его страна не погибла, и есть для чего жить…

— Список людей, который вам дал Бенсон, у вас с собой? — спросил Хастон, продолжая что-то записывать.

— С собой.

— А его показания?

— У меня здесь копия, а тот экземпляр, где он поставил отпечатки пальцев, у главного редактора.

Хастон поморщился.

— Это хуже. Ну ладно. Вы посидите пока. Соберется народ, обсудим план действий.

Его прервала девушка, которая принесла несколько листков на подпись.

Затем входили еще другие люди. Некоторые, поговорив с Хастоном, уходили. Другие, кивнув ему и мельком взглянув на Кларенса, присаживались на стулья или на подоконник, вполголоса переговариваясь.

Телефон продолжал беспрерывно звонить, за дверью комнаты стоял тот же гул, но всё это уже не раздражало репортера. Он сидел, откинувшись на спинку стула и наслаждаясь уже давно не посещавшим его чувством покоя. Дело сдвинулось. Оно пошло.

Когда в комнате собралось шесть человек, Хастон выглянул за дверь и сказал Мери, чтобы их не прерывали.

Затем, вернувшись на свое место, он постучал карандашом по столу и оглядел присутствующих.

— Товарищи!

Разговор умолк.

— Товарищи. Тут к нам пришел мистер… — Он посмотрел на Кларенса. — Простите, я не узнал вашей фамилии.

— Кейтер. Кларенс Кейтер, — сказал репортер.

— К нам пришел мистер Кейтер, который имеет важные материалы о деятельности шайки Дзаватини в порту. Как вы знаете, организации западного побережья два раза присылали сюда своих людей, чтобы помочь портовым рабочим, но по тем или иным причинам не смогли ничего сделать…

Голос у него был негромкий и ровный. Голос человека, которому незачем кричать, чтобы его слушали.

Хастон коротко рассказал о том, что сообщил ему Кларенс.

— Я думаю, что мы должны помочь портовым рабочим. Мы сами только недавно избавились от гангстеров. А больше никто в городе не станет этим сейчас заниматься..

Он кончил. Затем рослый молодой мужчина, черноволосый, с блестящими темными глазами сказал:

— Пожалуй, выделить на это дело двух членов комитета будет довольно. Потом в порту найдутся еще люди.

— Двоих хватит, — поддержал его коренастый коротыш с веснушчатым открытым лицом. — Я и сам бы на это дело пошел. Я в порту два года работал. Натерпелся от Дзаватини.

— Ну и хорошо, — сказал Хастон. — Вы двое на это и пойдете. И адвокат, конечно, с вами и сам мистер Кейтер. Никто не возражает?

Возражений не было. Совещание окончилось. Люди опять заговорили о своих делах. Хастон подозвал коренастого и того, который выступил первым, и познакомил их с Кларенсом.

— Это Стил, а это Грегори. Один у нас казначей, а другой редактирует нашу профсоюзную газету.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Сядем, — сказал Хастон. — Адвокат, его зовут Сентнер, будет, наверное, попозже. Мы пока обсудим, что нужно сделать прежде всего.

— Сразу начинать с людей, — предложил черноволосый Грегори. — Разыскать тех, на кого можно опереться. Кто выступит на суде.

Через два часа, закусив предварительно в маленьком баре здесь же в доме, Кларенс, Грегори и адвокат Сентнер отправились по одному из адресов, указанных в списке Бенсона.

Никто не спрашивал Кларенса, намерен ли он участвовать в работе. Это предполагалось само собой, и репортер чувствовал огромную гордость оттого, что эти люди ни минуты не сомневались в его мужестве. Он и не мог теперь поступить иначе. Все его планы о том, что он уедет сразу же, передав дело профсоюзу, исчезли.

Старенький открытый «Форд» вел Грегори. Кларенс и адвокат разговаривали на заднем сиденье.

— До сих пор я не могу понять, — говорил Кларенс. — Неужели и Бирн испугался Дзаватини? Если нет, то почему же он отказался печатать материал?

Сентнер с усмешкой пожал плечами.

— Очень просто. Дзаватини контролирует Объединение розничных торговцев. Объединение перестало давать объявления в «Независимую». Им «Звезда» предложила более выгодные условия. Вы разве не заметили по газете, что некоторое время рекламы было меньше?

— Заметил, — согласился Кларенс.

— Ну, Бирн и нажал на Дзаватини, — продолжал адвокат. — Пожалуй, он показал ему то, что вы записали со слов Бенсона. А когда гангстер сдался и Объединение вернулось в «Независимую», Бирн затрубил отбой.

Ах, вот в чем дело! Кларенс не мог предположить, что Бирн поддерживает такие близкие, даже деловые отношения с бандитом. Значит. Бирн в его кабинете с пушистым ковром и коллекцией фарфоровых тарелок на стенах, Бирн с его мягкими движениями и тихим голосом был таким же преступником, как те двое, что пришли к нему ночью.

Машина мчалась по широкой асфальтированной улице. В лицо Кларенсу дул свежий ветер. И репортер понял, что он избавился от страха, угнетавшего его всё это время. Он включился в борьбу против бандитов, и это сознание уничтожило страх. Оказывается, нужно действовать, и тогда появится мужество.

Он поделился своими соображениями с адвокатом.

— Конечно, — согласился Сентнер. — Когда я был маленьким, мать торговала каштанами на Бауэри. Это было в Нью-Йорке. Выходила каждый вечер с лотком и вставала возле хлебного магазина. И вот, регулярно через два дня появлялся восемнадцатилетний юнец с физиономией орангутанга, молча набивал карманы каштанами и уходил. Мать однажды попыталась не дать ему ничего, и тогда он три дня подряд ногой вышибал у нее лоток из рук. Это даже не был настоящий рэкетир. А так — любитель из начинающих. Мне тогда было десять лет, и я его безумно боялся. Меня прямо трясло от ужаса, когда он подходил. Юнец заметил это и всякий раз не забывал пнуть меня ногой или стукнуть в лоб так, чтобы я ударился затылком об стену. Дело дошло до того, что если я случайно встречал его на улице, я поворачивался, в ужасе бежал домой и не показывался весь день. Никто из взрослых нас не защищал, потому что рэкет был обычным делом, и люди боялись, что юнец связан с какой-нибудь шайкой…

Сентнер вытащил сигареты, предложил Кларенсу и закурил сам.

— А отца не было? — спросил репортер. Он слушал рассказ с живейшим интересом.

— Отца не было… Так вот, однажды мать мне сказала: «Возьми кирпич и ударь его». Я плакал весь день. Но она была неумолима. «Возьми кирпич и ударь его». Я положил кирпич за пазуху. Юнец появился в обычное время и развязно подошел к нам. Мать посмотрела на меня. Я так дрожал, что, когда вытащил кирпич, он выпал у меня из рук. Я уже хотел бежать, но вдруг увидел, что юнец побледнел и отступил на шаг. Это придало мне сил, я схватил кирпич. Юнец отступил еще на один шаг. После этого была драка. Он меня сильно побил, но я его уже не боялся и всегда вступал в бой. Вскоре он перестал к нам подходить.

Сентнер помолчал и добавил:

— То же самое и с бандитами. Это похоже на то, как спускаешься по винтовой лестнице. Если наклонишь голову, обязательно стукнешься о верхние ступеньки, потому что они идут тебе навстречу. А если будешь идти выпрямившись, ничего не будет.

Кларенсу с его ростом никакие винтовые лестницы были не страшны. Но сравнение ему понравилось. Действительно всё дело в том, чтобы идти выпрямившись.

Машина замедлила ход. Грегори, оглянувшись, бросил:

— Кажется, здесь.

Первым, к кому они попали, оказался тот самый парень, который в порту возле доков посоветовал Кларенсу обратиться к Бенсону. Парня звали Даном.

Сначала он наотрез отказался рассказывать что-нибудь. Стоя у стола в маленькой полутемной комнате, он повторял, испуганно глядя на трех вошедших к нему мужчин:

— Ничего не знаю. Никому не плачу и ничего не знаю.

Но от Грегори было не легко отделаться.

— Ты же видишь, что я сам рабочий, а не бандит. Посмотри на руки. Видишь мозоли?.. Может быть, кто-нибудь тут есть, кто на швейной фабрике работает? Там меня все знают.

В доме случайно нашелся такой человек, и после того как он подтвердил личность Грегори, дело пошло быстрее.

Позже Кларенс заметил, что Грегори вообще обладал необыкновенной способностью внушать доверие людям. Рослый, плечистый, с высокой грудью и красивым лицом, он вызывал симпатию и невольные улыбки даже у самых замученных и замордованных жизнью жен портовых рабочих.

У Грегори всё было снаружи — и радость, и гнев, и презрение, и жалость. Он сразу говорил всё, что думал, и шел прямо к цели. В представлении Кларенса он был самой полной противоположностью таким, как Докси или Бирн, которые больше заботились о том, чтобы скрыть свои мысли, а не высказать их.

С Даном Грегори рубил с плеча.

— Не хочешь говорить, — значит, и сдохнешь там, в порту. Неужели не жаль ребят, которые погибли?

После того, как Кларенс рассказал об обстоятельствах смерти Бенсона, Дан сдался.

— Ну ладно, — сказал он неуверенно. — Если дело дойдет до суда, я там расскажу кое-что.

Когда они вышли из дома, Грегори сказал:

— Хватит с него на первый случай. Потом он так разговорится, — не удержишь.

В этот вечер им не удалось попасть еще к кому-нибудь, но Кларенс видел, что борьба началась. План, составленный комитетом, заключался в том, чтобы, заручившись содействием большого числа грузчиков, разбить заговор молчания вокруг положения в порту и на открытом процессе предъявить банде Дзаватини обвинение в терроре и многочисленных убийствах. Хастон смотрел на это, как на первый шаг к организации в порту независимого от предпринимателей профсоюза, но для репортера и этой первой минимальной программы было достаточно. Дальше он не заглядывал.

Когда он прощался со своими новыми знакомыми, Грегори сказал:

— Завтра приходите сразу же, как кончите работу. Поедем опять по адресам.

С этого дня события следовали одно за другим с невероятной быстротой. Кларенс досиживал свое время в газете и ехал в профсоюз. Отсюда они вдвоем или втроем отправлялись к грузчикам в трущобные районы города. Появиться в порту пока еще было опасно, шайка могла заметить новых людей.

Количество адресов у них всё возрастало, так как присоединившиеся к движению грузчики называли новые имена.

В длинных вечерних беседах перед Кларенсом вставала новая Америка — «Америка ниже, чем 2000 в год»,[1] Он поразился тому, как многочисленна она была.

Особенно запомнилась репортеру одна из таких встреч на окраине города.

Условившись с хозяином комнаты — высоким сутулым грузчиком, с очками на длинном обветренном лице, что он тоже выступит на суде, когда «заварится каша», Кларенс и Грегори остались просто поговорить о жизни.

Они сидели вдвоем на старой железной кровати. Грузчик, фамилия которого была Кейн, устроился напротив них на толстом полене. Он рассказывал:

— Раньше я работал шофером, а теперь уже не могу, Глаза стали слабые. Вот я и попал в порт к Дзаватини. Заработки у нас не больше ста восьмидесяти в месяц. За квартиру, — он окинул взглядом сырую, с низким нависшим потолком комнату, — платим тридцать пять. На еду на всех четверых уходит пятьдесят. Это если ничего себе не позволять. Проезд на работу — туда и обратно — мне стоит четыре восемьдесят. А всё остальное банда забирает. Так что, если надо что-нибудь купить из одежды или на доктора деньги потратить, мы сразу начинаем голодать.

Двое его детей — мальчик лет десяти и девочка — двенадцати — стояли тут же, у стенки, во все глаза глядя на репортера и Грегори. У детей были испитые, старческие лица.

— А когда шофером работали, — спросил Кларенс, — всё-таки значительно лучше было?

Грузчик махнул рукой.

— Вот мы все американцы, а дети даже не знают, что такое телефон или ванная комната. Мы никогда не ходим в кино. И раньше не ходили, а теперь тем более. Никогда не слушаем радио и не читаем газет. То, что люди изобретают и придумывают хорошего, — всё не для нас.

Кларенс поманил к себе девочку. Та несмело подошла к нему.

— Ходишь в школу?

Девочка молчала. У нее был отсутствующий, пустой взгляд.

— Она не слышит, — пояснила жена грузчика, стоявшая тут же, в углу комнаты. — У нее дифтерит был, и с тех пор она не слышит.

— Но ведь так же она совсем глухой может остаться, — испуганно сказал репортер. — Надо лечить.

— Надо, — равнодушно согласилась женщина. — Только у нас денег нет. — Затем так же равнодушно она пояснила. — Она меня уже по губам понимает. А отца еще нет. Но потом привыкнет. Девочка слабо улыбнулась. Она догадалась, что речь идет о ней.

Самым тяжелым для Кларенса было во всем этом то, что Кейн и его жена не возмущались и даже не жаловались. Они просто рассказывали, как идут дела: вот такова жизнь, и ничего не поделаешь.

— Послушайте, — сказал он с надеждой. — А если вам уехать? Всё-таки здесь жизнь очень дорогая. На фермах, по-моему, легче.

Кейн пожал плечами.

— У меня жена переписывается с братом. Он в Арканзасе живет. Издольщик. Она ему написала, что хочет приехать, и вот что он ответил.

Кейн поднялся со своего полена, выдвинул ящик покрытого клеенкой стола и, пошарив, достал оттуда аккуратно сложенный листок.

— Я вам сейчас почитаю.

Некоторое время он шевелил губами, разбирая неровные строчки.

— Вот здесь.

Он начал читать:

«А насчет того, что ты хочешь приехать, я тебе расскажу про наши дела, и ты всё поймешь. Я всё лето работал на тракторе и получил 285 долларов. Хлопка мы на своем участке вырастили 14 кип. Из них 6 досталось нам. Остальное отдали за аренду. Свою долю мы продали за 81 доллар. Минни тоже работала, и обоих ребят я посылал к мистеру Уистону ходить за коровами. Так что все вместе мы за год заработали около 500 долларов. Питаемся мы только бобами и солониной. В ней одни волокна, а жира совсем нет. Одежда у нас износилась, а новой купить не на что. Тут многие осенью посылают детей в город просить милостыню, и мне тоже так придется сделать. Издольщики говорят, что за нас кто-нибудь должен очень крепко взяться, иначе мы все пропадем. Если будешь мне еще писать, посылай в конверте марок. Иначе мне не ответить.

Твой Джордж Донан».

Кейн аккуратно сложил письмо.

— Мы сами должны за себя взяться, — прервал молчанье Грегори. — Тут всё дело в том, что никто другой не возьмется.

Когда они попрощались с грузчиком, Кларенс почувствовал, что ему стыдно оттого, что он зарабатывает 400 долларов в месяц.

— Ничего, — сказал Грегори, с которым он поделился этой мыслью, — это не вам должно быть стыдно, а тем. — Он мотнул головой, показывая куда-то вверх.

К концу недели репортер приходил в профсоюз, как к себе домой.

Однажды Грегори, который знал, что Кларенс работает в газете, попросил его составить для профсоюзного листка статью о рейдах, предпринятых хозяйским профсоюзом с целью перетащить людей от швейников.[2]

Он постарался написать как можно лучше и покраснел от радости, когда Грегори, прочтя статью, сказал с очевидным удовольствием:

— Вот это толково написано! Мне так, пожалуй, никогда не сделать.

Однажды, улучив момент, когда они были вдвоем с Грегори, репортер осторожно спросил:

— А что, это правду говорят, что ваш профсоюз «красный»?

Грегори подумал. Затем он неохотно сказал:

— А кто его знает! Если среди наших и есть настоящие «красные» с партийным билетом, они об этом при нынешнем положении дел не кричат. Какая, в конце концов, разница? Лишь бы профсоюз по-настоящему боролся за интересы своих членов.

Кларенс вполне согласился с этим. Его только удивило, с какой скоростью он сам перекочевал из лагеря Докси и Бирна в противоположный.

Когда список тех, кто решил поддержать обвинение, достиг уже сотни имен, в комитете профсоюза состоялось совещание. Присутствовали члены комитета, адвокат Сентнер, Кларенс и несколько грузчиков.

Хастон коротко познакомил всех с тем, что было сделано. В порту положение накалялось с каждым днем. Тем из рабочих, кто знал о том, что готовит профсоюз швейников, сдерживаться было всё труднее. Вдень ближайшей выдачи зарплаты могло вспыхнуть стихийное возмущение. Осмелели, глядя на других, и те грузчики, которые еще не были охвачены организацией. Боер со своими подручными чувствовали — что-то готовится. Бандиты стали грубее и старались вызвать рабочих на скандал.

Слушая его, Кларенс вспоминал свою первую поездку в порт и разговор с грузчиками в доках. Тогда казалось, что этим людям, вялым, запуганным, усталым ничем нельзя помочь.

Стоя по привычке у стола и глядя в свои записи, Хастон сказал:

— Медлить нам больше нельзя. Я предлагаю в день выдачи получки вывести всех грузчиков к воротам порта. Каждый из тех, с кем уже говорили, должен взять своих товарищей. Когда люди увидят, как их много, они перестанут бояться бандитов. И в тот же день мы обратимся в суд и начнем процесс.

Дата выступления вызвала споры. Грегори предложил вторник, когда бандиты обычно проводили сбор денег.

— Люди придут с деньгами и вернутся домой с ними же. Это произведет на них больше впечатления.

После обсуждения собрание решило остановиться на понедельнике.

— Самое главное — сохранить всё в тайне, — предупредил Хастон.

Когда все расходились, адвокат Сентнер обратился к репортеру:

— Пожалуй, уже пора достать подлинные показания Бенсона. Если ваш главный редактор их отдаст, будет очень неплохо. Можно и без этого обойтись, но надо попробовать.

На другой день Кларенс решил, что он отправится к Бирну к концу смены. Это решение совпало с одним обстоятельством, которое усилило уверенность репортера в том, что он должен немедленно расстаться с «Независимой».

Накануне вечером Докси дал ему груду материала для обработки. Просматривая ее, Кларенс наткнулся на статью, подписанную доктором Фрэнком Эристом, занимающим кафедру экономики в местном университете.

Автор обрушился на руководство профсоюза швейников. Хастон, Грегори и еще несколько лиц, теперь хорошо знакомых Кларенсу, назывались в этой статье «агентами Москвы, утопающими в роскоши за счет ограбленных ими рабочих швейных предприятий».

В другое время Кларенс сократил бы те места, которые показались ему растянутыми, расширил то, что, по его мнению, требовало этого, и отнес бы материал наверх к начальнику отдела.

Теперь статья возмутила его.

Собрав разрозненные листки, он вошел к Докси и, положив статью на стол начальника отдела, заявил, что не может работать с этим материалом.

Докси мельком взглянул на листки и поднял на Кларенса рассеянный взгляд.

— В чем дело? Плохо написано?

— Никуда не годится, — сказал Кларенс. Он не испытывал прежней робости перед начальником отдела и наслаждался этим. — Паршиво всё от начала до конца.

— Ну, так поправьте, — сказал Докси.

— Тут нечего исправлять, — Кларенс хотел продлить наслажденье. — Вранье от первой до последней строчки.

Докси проглядел листки более внимательно, поднял на лоб очки и удивленно взглянул на Кларенса. Он всё еще не мог понять, в чем дело.

— Какая муха вас укусила, Кейтер? Написано, как всегда пишут. Сократите самые длинные предложения и пускайте в набор.

Кларенс пожал плечами.

— Речь идет не о стиле. Я имею в виду содержание.

— И по содержанию здесь всё как следует, — недоуменно сказал начальник отдела.

Кларенс усмехнулся.

— Вы думаете? Взгляните, что там сказано про швейников!

Докси в третий раз просмотрел статью. Он откинулся на спинку кресла и агрессивно сказал:

— Ну, и в чем вопрос?

Кларенс бросил свой иронический тон.

— Всё, что здесь говорится про швейников, — гнусная клевета и подлая выдумка.

Докси подумал минуту.

— Повторите-ка еще раз, — сказал он наконец. — Я не уверен, что правильно вас понял.

— Пожалуйста. Этот доктор знает о швейниках не больше, чем я о персидской живописи. Он врет, потому ^!что за это ему хорошо заплатят.

Докси помолчал, затем тихим голосом спросил:

— Вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите?

— Яснее, чем когда-либо в жизни.

— Вам не кажется, что с такими взглядами вам трудно будет работать в нашей газете?

— Конечно, кажется. Об этом я и пришел сказать.

Докси вырвал листок из блокнота, написал на нем несколько строчек и протянул Кларенсу.

— Зайдите к кассиру и убирайтесь отсюда ко всем чертям.

Кларенс взял листок и повернулся к Докси спиной. Сначала он хотел сказать еще начальнику отдела, что он о нем думает, потом отказался от этой мысли. Тот всё равно не поймет.

Когда он был возле двери, Докси остановил его:

— Послушайте! А почему вы думаете, что здесь написано о швейниках неправильно?

— Я их знаю, — сказал Кларенс.

— Откуда?

У Докси был вид рыболова, который знает, что рыба вот-вот клюнет.

— Откуда вы их знаете?

Не отвечая, Кларенс вышел.

Бирн был у себя в кабинете. Девушка-секретарь справилась у него по телефону и проворно растворила перед репортером тяжелую дверь.

Когда Кларенс ступил на пушистый ковер, Бирн держал возле уха телефонную трубку.

— Хорошо, хорошо. Буду иметь в виду.

Вероятно, Докси сообщал главному редактору о только что состоявшемся разговоре. Ну что же. Тем лучше.

Бирн положил трубку на аппарат.

— Здравствуйте, мистер Кейтер.

У него был обычный вид человека, совершенно удовлетворенного жизнью и сознающего, что он устроен в ней неизмеримо лучше других.

Так как Кларенс не поздоровался в ответ, Бирн удивленно приподнял брови, затем, как бы покоряясь тяжелой необходимости разговаривать с невежливым человеком, склонил голову.

— Чем могу быть полезен, мистер Кейтер?

Но Кларенсу, наоборот, хотелось быть невежливым. Подойдя к столу поближе, он сказал:

— Послушайте, вы у меня взяли тогда показания Бенсона. Теперь они мне нужны.

Брови Бирна чуть шевельнулись.

— Зачем? — спросил он очень тихо.

— Думаю, что вас это не касается.

Бирн склонил голову набок и задумался. В кабинете повисла настороженная тишина, та самая, которая так угнетала репортера во время его первой встречи с главным редактором. Кларенсу хотелось разорвать эту тишину, и он громко откашлялся.

— А если, — сказал, наконец, Бирн, — если я вам не отдам этих показаний?

— Я подам в суд, — ответил Кларенс. — Вас заставят отдать.

— В суд! — На лице у Бирна выражалось безмерное удивление. — Разве у вас есть свидетели?

Кларенс вспомнил лицо Докси и его подобострастное поведение здесь, в кабинете. Конечно, он не выступит свидетелем. Они скажут, что никаких показаний и не видели. Значит, они оказались хитрее его.

Репортер сунул руки в карманы.

— Ну, тогда, — сказал он, стоя прямо перед Бирном, — Тогда я скажу вам, что вы такой же убийца, как и сам Дзаватини. Вы прохвост и подлец.

Бирн сделал рукой слабое движение к звонку. Он сидел съежившись, очевидно боясь, что Кларенс ударит его… Лицо у него начало краснеть.

— Да, да, — повторил Кларенс. — Вы такой же убийца. Только еще подлее, потому что прикидываетесь порядочным человеком. Мне даже плюнуть на вас противно.

На лестнице, пересчитав полученные у кассира деньги, Кларенс засмеялся. Ну что же! С газетой покончено.

Еще ни разу в жизни он не решался так разговаривать с людьми, стоящими выше его по общественному положению.

Выйдя на улицу, он оглянулся на здание «Независимой».

Шестнадцать этажей тянулись вверх ровной черновато-серой стеной. Нижняя часть здания была облеплена вывесками магазинов и щитами электрической рекламы, но наверху однообразная казарменность бетона и стекла не нарушалась ничем.

Что в этой огромной безобразной коробке внушало ему когда-то такое уважение? Небоскреб как небоскреб. Пожалуй, еще более безвкусный, чем другие постройки этого типа. И люди, которые там работают, не умнее и не образованнее, чем где-нибудь в другом месте.

Он усмехнулся, вспомнив о своей прежней гордости. Нет, теперь он уже не испытывал бы чувства превосходства над другими, если б ему пришлось вернуться в газету. Да он и не вернется. Куда? К Докси с его лисьей мордой! К беспринципным запуганным репортерам отдела! Тьфу!..

Кларенс чувствовал себя совсем новым, уверенным в себе человеком. Если начать борьбу, то в конце концов можно добиться всего.

Поздно вечером в профсоюзный комитет прибежал взволнованный Дан. В комнате Хастона за списком грузчиков сидели Кларенс и Грегори.

— Бандиты избили Дугласа!

— Какого Дугласа?

Грегори поспешно подошел к Дану.

После сбивчивого рассказа выяснилось, что на верфях во время перерыва Дан разговорился с пожилым грузчиком Дугласом, которого намеревался вовлечь в организацию борьбы с гангстерами. Во время разговора к ним подошел некий Чинг, относительно которого давно существовало подозрение, что он является шпионом шайки. Дуглас поссорился с Чингом, и в тот же вечер старика в бессознательном состоянии нашли в пустом складе возле северной стороны.

— Чинг подошел и спрашивает, — повторил Дан. — «О чем это вы разговорились?» А Дуглас ему говорит: «Проваливай отсюда. Не твое дело». А тот его спрашивает: «Давно ты такой храбрый стал?» А Дуглас ему…

— Подожди! — прервал его Грегори. — Что ты ему успел сказать?

— Кому?

— Дугласу, конечно.

— Ничего не успел. Я ему только сказал, что невозможно столько платить шайке. А он мне ответил, что лучше вообще не работать, чем столько получать.

— Ну, хорошо. — Грегори облегченно вздохнул. — Теперь самое опасное положение. Последние дни. Если бандитам удастся открыть людей, на которых мы опираемся, они постараются их убрать.

— А как Дуглас? — спросил Кларенс.

— Его в портовую поликлинику отвезли, — ответил Дан. — Еще в себя не приходил. Три ребра сломано.

Кларенс предложил навестить грузчика, но Грегори не поддержал его.

— За поликлиникой могут следить. Каждый, кто к нему пойдет, навлечет на себя подозрение.

На улице Дан сказал:

— Як себе домой не пойду. Вдруг они ночью за мной придут. Ведь это я с Дугласом разговаривал, когда Чинг к нему пристал.

Грегори дал Дану записку к своей жене.

— Переночуешь у меня.

Грегори должен был еще по профсоюзным делам поехать на швейную фабрику. Кларенс пошел проводить его до автобусной остановки и по дороге рассказал о ночном посещении гангстеров.

Когда он кончил, Грегори остановился и повернулся к нему.

— С этим не шутят. Почему вы раньше не говорили?

Кларенс пожал плечами.

— Как-то некогда было.

— Послушайте, — Грегори подумал. — Идите тоже ко мне ночевать. Как-нибудь переспите на полу вместе с Даном. А потом устроитесь где-нибудь.

Но сегодня должно было прийти письмо от Люси, и Кларенс решил, что еще одна ночь ему ничем не грозит. Если бандиты не появлялись до сих пор, вряд ли они что-нибудь подозревают.

Грегори принялся его уговаривать, но репортер был тверд.

— Завтра переберусь куда-нибудь к вам поближе. А сегодня переночую дома последний раз.

Подошел автобус Грегори, они попрощались, и Кларенс отправился домой.

Он собирался поужинать в аптеке у Барли и заодно повидаться с ее хозяином.

Со станции метро он направился прямо к аптекарю, просидел у него около часу, и, простившись, вышел на Парковую.

Уже стемнело, моросил мелкий осенний дождь. В лужах на асфальте отражался свет фонарей. Редкие прохожие торопливо пробегали навстречу репортеру.

Кларенс шел, расстегнув пальто и сунув руки в карманы. Он испытывал какое-то, не вполне ясное ему ощущение радости. Такое, какое бывает в детстве, когда, проснувшись, чувствуешь, что в жизни случилось что-то очень хорошее, и только потом вспоминаешь, что тебе вчера подарили велосипед.

Кларенс попытался разобраться в этом ощущении.

Он перебрал в памяти события последних дней и нашел то, что искал. Это была встреча с Родом. Тем самым Родом, которого прогнали с работы как раз в день, когда Кларенс впервые отправился в порт.

Они встретились на университетской, возле табачного магазина, лицом к лицу. У Рода был сосредоточенный вид торопящегося делового человека. Он на ходу сухо кивнул Кларенсу и прошел мимо. И Кларенс тоже торопился тогда и почти сразу забыл об этой встрече.

Но теперь он понял, что этот незначительный случай и вызвал в нем сейчас чувство удовлетворения. Значит, Род вовсе не погиб, уйдя из газеты. Он нашел таких же, как он, и работает теперь с ними.

Кларенс подумал, что они с Родом могли бы теперь пожать друг другу руки, как равные. Теперь нет уже того робкого, запуганного репортера, который испытывал нервную дрожь всякий раз, когда его вызывали к начальнику отдела.

Как давно всё это было! Прошло всего каких-нибудь две — три недели, если судить по календарю. Но в действительности его отделяет от 19 сентября целая историческая эпоха. Такое впечатление, что он и не жил тогда.

— Разрешите прикурить!

Кларенс вздрогнул и остановился. Задумавшись, он не заметил, что прошел уже половину Парковой и стоял теперь на углу Восьмой, рядом с будкой телефонного автомата.

Он рассеянно протянул спички коренастому мужчине в темном плаще с непокрытой головой. Тот прикурил и поспешно кинулся к автомату.

Репортер зашагал дальше. Какая-то особенность в лице мужчины привлекла его внимание. То ли это было выражение, уже встречавшееся ему, то ли какая-то неправильность в чертах.

Пройдя несколько домов, Кларенс оглянулся. Мужчина, очевидно уже позвонивший, куда ему нужно было, шел сзади. Его широкоплечая фигура в темном плаще выделялась отчетливо на фоне освещенного тротуара, но лица было не разглядеть. Напрягая память, Кларенс представил себе его глубоко сидящие глаза, широкие скулы, нос. Да, всё дело было в носе. Репортер улыбнулся, догадавшись, наконец. Такие люди глядели со спортивных страниц каждой газеты. Мужчина, спросивший у него спички, был когда-то боксером. У него был сплющенный нос.

Впереди, в нескольких шагах от Кларенса лучи света падали на тротуар из освещенной витрины булочной.

Репортер вспомнил, что дома у него нет хлеба, и свернул в магазин.

Знакомый продавец спросил его, почему перестала бывать миссис Кейтер и как здоровье девочки. Кларенс сказал, что жена уехала. Они поболтали несколько минут, затем, сунув под мышку пакет с хлебом, Кларенс вышел на улицу.

Дождь кончился, от деревьев веяло свежим запахом листвы. На Парковой было уже совсем пусто.

Репортера дома никто не ждал, он шагал не торопясь. Разговор с продавцом вернул его мысли к жене и дочери. Люси сообщала в последнем письме из Минесоты, что работу найти трудно, но она уже ведет переговоры в одной из газет и что бабушка балует Кэт.

Кларенс знал, что ему еще не скоро удастся увидать семью. Процесс против бандитов будет долгим, и до конца его на отъезд из города рассчитывать нельзя.

Позади него возник шум быстро идущей машины. Кларенс обернулся. Большой автомобиль несся рядом с тротуаром, разбрызгивая скопившуюся у обочины воду. Кларенс едва успел отскочить к стене дома, чтобы брызги не попали на него.

Хлеб вывалился у него из под мышки на тротуар. Репортер нагнулся, чтобы поднять его и, выпрямляясь, увидел позади себя, шагах в двадцати, того же мужчину, который спрашивал у него огня.

Кларенс отряхнул подмокшую бумагу и пошел. Автомобиль, качаясь на неровной мостовой, уходил всё дальше и скрылся впереди, возле железнодорожного переезда.

Репортер миновал меховой магазин с дремлющим на маленькой скамейке сторожем в толстом пальто и вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью.

Почему мужчина в плаще снова оказался позади него? Ведь в булочной он пробыл не меньше десяти минут. За это время мужчина должен был уйти далеко вперед. А если…

Кларенс посмотрел назад. Мужчина всё так же шел невдалеке.

И репортер понял. Конечно, это бандит. Мужчина, очевидно, следил за ним уже давно. Может быть, от самого профсоюзного комитета. Возле аптеки он, видимо, подошел, чтобы убедиться, что это именно тот, кого ему надо, и, убедившись, позвонил своим по телефону. Значит, его будут встречать где-нибудь здесь, на улице, а может быть возле самого дома.

Но почему именно сегодня? Ведь бандиты не могут знать о его связи с профсоюзом. Как же им могло прийти в голову, что его не напугали их угрозы? Выдал ли всех их кто-нибудь из грузчиков, с которыми они разговаривали? Нет, не может быть. А что, если…

Докси! Кларенс чуть не вскрикнул. Конечно, Докси, которому он проговорился сегодня о том, что знает людей из профсоюза. Докси сказал об этом Бирну, а тот позвонил Дзаватини. Ах, вот в чем дело! Ну что же, война так война!

Он оглянулся. Бандит шел позади, сохраняя всё то же расстояние. Мысли репортера заработали с лихорадочной скоростью. Вернуться обратно к меховому магазину, пока гангстер еще не дошел до него? Нет. Старик сторож снаружи ничем не сможет помочь ему. А тот, что внутри, поднимет тревогу только если бандиты будут рваться в магазин. Идти вперед? Но бандиты наверняка будут ожидать его на пустыре или возле дома. Повернуть назад навстречу боксеру, миновать его и пойти к центру города? А что там делать? Обратиться в полицию и сказать, что его преследуют бандиты, или просто подойти к первому попавшемуся полисмену? Но тот только посмеется над ним. Полисмены на посту никогда не связываются с гангстерами из крупных шаек. Да и, кроме того, боксер не позволит ему пройти мимо. Наверняка у него есть кастет и револьвер. Они никогда с этим не расстаются…

Навстречу Кларенсу медленно шла пожилая сгорбленная женщина. Кроме нее, на улице не было никого.

К собственному удивлению, репортер не ощущал страха — только ненависть к Докси и гангстерам. Он вспомнил, как около двух недель назад, возвращаясь также от Б ар л и, он испугался какого-то прохожего. Тогда ему нечего было бояться, никакой реальной опасности не было, и тем не менее им овладел панический безнадежный страх. А теперь страшная угроза была налицо, и он был спокоен.

Значит, он победил свой страх. Тогда он боялся бандитов, они казались ему всесильными. Теперь он знал, что это не так.

Он замедлил шаги и, прислушиваясь к звуку капель, падающих с крыш на тротуар, закурил. Что же всё-таки делать? Пожалуй, быстро идти вперед, вбежать в будку телефона-автомата, в которой он прятался тот раз, и позвонить. Кому?.. Конечно, Грегори. Или Хастону. Если он застанет кого-нибудь из них дома, они тотчас выедут на помощь ему.

На сердце у него потеплело, когда он вспомнил о них. Нет, теперь он не одинок. Он ускорил шаги и тотчас услышал, как человек сзади сделал то же самое.

Впереди показалось два огонька. Приближался автомобиль. У Кларенса мелькнула новая мысль. Кинуться навстречу машине, стать на дороге, остановить ее и объяснить, в чем дело. При людях бандит, преследующий его, не посмеет стрелять.

Машина была уже недалеко. Кларенс быстрыми шагами сошел с тротуара. Сзади раздался резкий свист. Не понимая, что это означает, но уже чувствуя, что сигнал относится к автомобилю, Кларенс стал в нерешительности.

Неожиданно машина остановилась в двух шагах от него. Заскрипели тормоза. Задняя дверца со стуком растворилась.

Кларенс понял, что это значит. Он бросился на тротуар. Но было уже поздно. Выскочивший из машины человек двумя прыжками нагнал его, занес руку с чем-то блестящим в кулаке, и репортер, ощущая внезапно вспыхнувшую резкую боль в затылке, повалился лицом на асфальт.

Кларенс очнулся через полчаса. Он лежал скорчившись на какой-то трясущейся поверхности. Кругом была абсолютная темнота. Он чувствовал, как что-то тяжелое давит на него сверху, и ощущал тупую боль в затылке. Рядом что-то рокотало. Пол под ним вздрагивал. Он вздохнул, напряженно стараясь понять, что произошло.

— Что, не очнулся еще? — спросил чей-то голос над ним.

Другой ответил.

— Нет, лежит смирно.

— А ты его не сильно двинул? Как бы он вообще не подох.

— Нет, что ты! Я его только чуть-чуть и стукнул. Даже крови не было.

Кларенс до боли прикусил губу. Он чуть не вскрикнул. Ах, вот в чем дело! Его схватили бандиты. Схватили и везут куда-то. Тряская поверхность под ним была кузовом автомобиля. Значит, это та самая машина, которая сначала обогнала его, а потом вернулась.

Кларенс вздохнул еще раз и сам сжал зубы. Очевидно, ему обернули голову какой-то темной материей. Потому и темно. А тяжесть сверху — это ноги бандитов. Они сидят на заднем сиденьи, а ноги положили на него.

У него очень затекла рука, подвернутая под грудь, но он не решался шевельнуться. Пусть думают, что он еще не пришел в себя.

Отрывочные мысли одна за другой мелькали в его сознании. Куда его везут, где они сейчас едут?

Он прислушался, стараясь сквозь шум мотора уловить звуки уличного движения. Но вокруг было тихо. Казалось, что машина мчится в пустоте. Значит, они уже за городом. Где-нибудь на пригородном шоссе.

Куда же они едут? Наверное, в какое-нибудь укромное место, где бандиты обделывают свои дела.

Много раз в газетах ему приходилось читать эти строчки: «Похищен такой-то… Найден убитым такой-то». Они с Люси всегда равнодушно пропускали такие сообщения. Обычно речь в таких случаях шла о профсоюзных организаторах, о тех, кого называли «красными». Кларенс сам никогда даже не пытался представить себе, что может существовать человек, которого гангстеры схватили и везут на расправу и гибель. Какие мысли овладевают им в этот страшный час?

И вот теперь это пришло к нему. В газетах напечатают: «Похищен Кларенс Кейтер, ранее работавший репортером в „Независимой“». А может быть, и не напечатают ничего. Пожалуй, это вернее.

Зачем они везут его? Почему его не убили сразу? Очевидно, они хотят узнать от него что-нибудь.

Тяжесть, давившая ему на спину, переместилась. Чей-то голос сказал:

— Я лучше посмотрю, жив он или нет. Если он умрет, Обезьяна нам задаст.

— Ну посмотрим.

Кларенса приподняли. Он закрыл глаза.

Бандиты сдернули материю у него с головы; он почувствовал сквозь веки свет, ударивший ему в лицо.

— Жив, — сказал один из гангстеров. — По-моему, он даже в себя пришел. Притворяется.

— Ну, бросай его обратно.

Его опустили на пол лицом вниз.

«Обезьяна»! Обезьяна — это Боер. Ах, вот в чем дело! Он нужен Боеру. Впрочем, какая разница? Боер или кто-нибудь другой…

Зачем же он им понадобился? И вдруг беспощадная страшная правда молнией сверкнула в его сознании. Они хотят узнать у него, что сделано в порту. Хотят узнать имена грузчиков, — может быть, день общего выступления. Они будут пытать его.

«Господи, боже мой!» — Кларенс покрылся холодным потом. И из этой чаши ему придется испить…

Машина шла ровно, не снижая и не повышая скорости. Глухо рокотал мотор. Бандит, сидевший за рулем, — коренастый мужчина со сплющенным безобразным носом — напряженно всматривался в бегущий ему навстречу черный асфальт. Стрелка спидометра вздрагивала на 60-ти.

Откуда может явиться помощь? Завтра утром он не придет в профсоюз, и Грегори тотчас поймет, что дело не ладно. Люди кинутся разыскивать его. Хастон, Стил, может быть, та девушка, которая неприветливо встретила его, когда он появился впервые у швейников. Может быть, тот рабочий, у которого они сидели так долго однажды вечером. Они побегут в полицию, они пойдут в редакции газет. Они не оставят его, нет. В этом он был уверен. Хастон и его товарищи не успокоятся. Нет. Это не такие люди. Они привыкли брать на себя заботы каждого, горе каждого, боль каждого.

А он сам? Хватит ли у него сил выдержать пытки? Сможет ли он взять на себя боль и муки, которые они предназначают другим — грузчикам в порту, швейникам, Розите Каталони?

Репортер судорожно вздохнул, лежа на дне автомобиля. Он знал теперь, что находится на самом переднем рубеже. Добро и зло сошлись в смертельной схватке, и линия этой борьбы проходила через его сердце…

Автомобиль резко замедлил ход. Шофер вывернул направо с шоссе. Некоторое время машина шла проселочной дорогой; маленький сказал:

— Стой! Кажется, это Альберт встречает.

Бандит за рулем поспешно выключил сцепление и на-жал на тормоз.

Мотор сделал несколько оборотов на холостом ходу и заглох.

Тот, кого маленький назвал Альбертом, отворил дверь и тревожно спросил:

— Ну что, привезли?

— А как же, — ответил верзила.

Он выбрался из машины вслед за маленьким и дернул Кларенса за полу пиджака.

— Выходи.

Репортер решил, что уже нет смысла притворяться. Что должно прийти, всё равно придет. Несколько минут не имели значения.

Кларенс приподнялся, но забытая уже боль в затылке вспыхнула вновь, он упал.

Верзила дернул его на себя и вытащил из машины. Кларенс больно стукнулся подбородком о подножку. Он едва не застонал, но сдержался. Это только начало. Самое главное впереди.

Бандиты поставили его на ноги и встряхнули.

Кларенс огляделся. Ночь была безлунная. Они стояли на каком-то лугу. Свежий запах травы ударил репортеру в ноздри. Но ему сейчас было не до этих ощущений. Впереди темнел контур небольшого, очевидно двухэтажного, здания. Это и была цель их путешествия.

— Надень мешок, — сказал Альберт.

— Какой смысл? — возразил маленький. — Он уже отсюда всё равно не уйдет.

Тем не менее он покорно набросил на голову репортера мешок из плотной материи.

Бандиты взяли Кларенса за руки. Сначала его вели по гравию, затем по траве. Скрипнула какая-то дверь. Значит, они подошли к дому. Он взошел на несколько ступенек вверх, затем прямо по гладкому полу, направо, налево, еще направо и вниз. Вниз на десять ступенек, поворот, еще на десять вниз. Сердце билось у него часто-часто. Он несколько раз судорожно вздохнул, чтобы успокоить его.

Кто-то сдернул с его головы мешок, и яркий свет брызнул ему в лицо. Кларенс зажмурился, ослепленный, затем открыл глаза.

Он находился теперь в низкой комнате без окон, со сводчатым потолком. Помещение было ярко освещено одной лампочкой, которая на коротком шнуре спускалась прямо перед ним. Бетонные стены комнаты чисто выбелены. Мебели совсем мало — один большой стол в углу, еще один низкий с отполированной гладкой поверхностью и несколько стульев. Кроме того входа, через который они попали сюда, в помещении была еще одна маленькая фанерная дверь.

— Вот мы и дома, — сказал верзила со шрамом на щеке.

Боксера не было в комнате. Маленький поспешно подошел к столу в углу комнаты и принялся рассматривать какие-то бумажки.

У Кларенса ослабли ноги, и он оглянулся. Верзила толкнул его к стулу.

— Садись.

Он сел сам и закурил, бросив спичку на пол.

Наступило молчанье. Кларенс слышал, как тикают часы на руке у верзилы и как напряженно бьется его собственное сердце.

То, что в комнате не было окон, делало ее еще более зловещей. Отсюда, через бетонные толстые стены не прорвется ни стон, ни крик о помощи. Минуты тянулись для Кларенса бесконечно.

За дверью, через которую они вошли сюда, раздались шаги. Кларенс привстал, нервы были напряжены у него до предела. Вот сейчас начнется. Вот сейчас.^

Дверь рывком распахнулась, и в комнату поспешно вошли трое. Первым был Боер. Репортер едва узнал его. На нем был темный, с иголочки, костюм, ослепительно белая накрахмаленная рубашка.

За ним следовали Альберт и боксер.

Боер, не глядя на Кларенса, быстро прошел к столу, где маленький разбирал какие-то бумаги.

— Ну что, есть что-нибудь?

— Пока ничего, — ответил маленький.

— Дай, я сам посмотрю.

Он присел на стол и вырвал какой-то листок из рук маленького.

Он был так разительно не похож на того Боера, которого Кларенс видел в порту — медлительного, вежливого, обязательного и даже чуть застенчивого, что репортер подумал, не ошибся ли он. Но тяжелые длинные руки и угрюмый нависший лоб убедили его в том, что перед ним тот, кого он когда-то принимал за грузчика.

Альберт и боксер тоже подошли к столу.

— Где вы его взяли? — голос у Боера был резкий и нетерпеливый.

— Недалеко от аптеки на Парковой, — поспешно ответил маленький.

— Кто-нибудь видел?

— Нет, никто.

— Хозяин не звонил?

— Нет, не звонил, — ответил Альберт. — Я всё время сидел у телефона, только вышел их встретить..

— За Хастоном и Грегори следят?

— Там Молтби и Индеец.

— От них ничего не было?

— Нет, пока ничего.

За всё время, пока происходил этот разговор, Боер ни разу не взглянул на Кларенса. Он вел себя так, как будто репортера, которого по его приказанию привезли сюда, и не было в комнате.

Кларенс глубоко вздохнул, сидя на скамье. Страх его начал проходить, вытесняемый холодной, презрительной ненавистью.

— Ну ладно, — сказал Боер. Он поспешно соскочил со стола, обошел его и сел на стул. — Джон и Фонда наверх. — Он кивнул по направлению к двери. — Сидите у телефона.

Боксер и маленький поспешно вышли.

Некоторое время Боер продолжал рассматривать оставленные маленьким на столе бумажки. Затем он поднял голову и посмотрел на Кларенса. Взгляд у него был угрюмый и встревоженный.

— Идите сюда, Кейтер.

Бандит со шрамом на щеке встал и, схватив Кларенса за рукав пиджака, дернул его.

Репортер поднялся и подошел к столу. У него пересохло в горле, и он откашлялся. Только не показать, что ему страшно, только не показать этого.

Боер посмотрел на репортера долгим внимательным взглядом.

— Садитесь.

Кларенс опустился на стул.

— Так вот, — сказал Боер. — Сейчас вы нам назовете имена грузчиков, с которыми профсоюз связан в порту, и расскажете, что уже сделано и что предполагается.

Кларенс молчал.

— Когда вы это сделаете, — Боер вытащил сигарету и закурил, — вы тотчас уедете к своей жене и дочери. Только не пытайтесь обманывать меня. У нас найдутся способы проверить.

Репортер продолжал молчать. Презрительно выпятив нижнюю губу, Боер нетерпеливо постучал ногтями по столу.

— Если нет, — Боер помедлил, — мне придется заставить вас говорить. Имейте в виду, что вы всё равно скажете. Только это вам дорого обойдется.

Кларенс молчал, и Боер, усмехнувшись, поманил к себе Альберта.

— Посмотрите, у него и не такие, как вы, начинали разговаривать.

Репортер поднял голову, и холодная дрожь прошла по всему его телу. Из провалившихся глазниц бандита смотрели вздрагивающие зрачки сумасшедшего.

Альберт шагнул вперед и вдруг быстро протянул к горлу репортера большие белые кисти с тонкими пальцами. Кларенс отшатнулся.

Верзила позади него захихикал.

— Ну вот, — сказал Боер. — Полюбовались. Теперь даю вам пять минут на размышление. Вот смотрите.

Он снял с руки часы и положил их на стол перед Кларенсом.

— Ровно пять минут. Первая уже идет.

Он молча кивнул Альберту, и тот, отойдя за стол, вытащил ящик и принялся вынимать оттуда какие-то блестящие металлические предметы. Он потирал руки и что-то бормотал себе под нос.

Бандит позади опять захихикал, как бы в предвкушении чего-то очень веселого и занимательного.

На мгновенье вся обстановка комнаты без окон, фантастически худое и отталкивающее лицо Альберта, хихиканье верзилы за спиной — всё показалось Кларенсу каким-то диким сном.

Ведь так не может быть на самом деле. Не должно быть.

Но затем он покачал головой. Всё это есть. Это не сон. Злоба к бандитам вспыхнула в нем и погасла. Они не были людьми. Просто что-то вроде язв на здоровом теле человечества. Их нужно отсечь, отрезать и втоптать в землю. Сжечь, чтобы убить весь яд, в них заключающийся.

— Три минуты прошло, — сказал Боер.

Три минуты! Значит, жить ему остается две. Напрасно Боер надеется, что он расскажет им что-нибудь. Ведь рассказать значило уступить им мир, весь мир здоровых, честных и добрых людей. Таких, как Люси, как дочь, как Хастон или тот старик с его глухой девочкой, у которого они долго сидели. Таких, как тот шофер, который тогда в порту подвез его к северной стороне…

— Осталась одна. — Боер навалился на стол, в упор глядя на Кларенса.

Одна! Значит, он сейчас умрет. Не сразу, но умрет. В конце концов это было не так уже важно. Самое главное в том, чтобы не погиб мир.

— Всё!

Боер убрал часы.

— Где сейчас ваша жена, Кейтер?

Жена! Кларенс посмотрел на листки, лежавшие на столе. Ах, вот что они всё время просматривали. Это бумаги и записи, которые они еще в автомобиле вытащили у него из карманов. Острая радость пронизала его. Письма приходили на имя Роджерсов, как они договорились с Люси. С собой он не носил конвертов. Поэтому бандиты не узнают ее адреса.

Здесь же его записная книжка. Но Грегори уже давно предупредил его, что ничего, касающегося порта и профсоюза швейников, нельзя носить с собой: ни телефонов, ни имен, ни адресов.

— Ну что же, — сказал Боер нетерпеливо. — Он молчит. Начинай, — он кивнул Альберту.

Верзила сзади схватил руку репортера, вывернул ее за спину и подтащил Кларенса к Альберту. Тонкие пальцы, как клещи, схватили ладонь Кларенса.

На мгновение Кларенсу показалось, что он опустил руку в расплавленный металл. Боль была такой резкой, такой неожиданно несправедливой, что он был уверен, если она не кончится сейчас, сию же секунду, то разрушится весь мир. Боль казалась несовместимой с существованием мира.

Задохнувшись, закусив губу, он дернулся со всех сил, но верзила обхватил его еще плотнее, и боль росла, захлестывая всё тело. Кларенс дернулся снова, красный туман поплыл у него в глазах.

Боль кончилась и, к удивлению Кларенса, мир не разрушился от этой несправедливости. Потолок комнаты качался, но это был тот же потолок.

В тумане перед ним возникло уродливое лицо Альберта, потом другое лицо. Это был Боер.

Как будто из другой комнаты репортер услышал слова:

— Ты полегче. А то он долго не выдержит.

Потом его снова посадили на стул. Боер что-то говорил ему о Хастоне. Хастон! Грузчики. Пользуясь передышкой, Кларенс загонял эти слова куда-то дальше в сознание, чтобы они не сорвались у него с языка. Хастон и грузчики. Он напластовывал на эти понятия всё новые и новые мысли и, наконец, поверх всего сумбура воспоминаний, видений и ощущений всплыли слова: «Теперь мы сами должны вступить в бой»… Да, да. За это следовало держаться. Генри Торо был замечательный лирик. Он выступал за негров..

Снова его настигла боль, и опять Боер что-то спрашивал, но всё, что гангстеры хотели знать, было спрятано далеко-далеко.

Бандиты сорвали с Кларенса одежду и положили его обессилевшее тело на низкий стол.

— Приступайте, — сказал Боер.

В середине ночи сам он поспешно уехал на совещание с Дзаватини; к Альберту и верзиле со шрамом присоединился маленький.

Втроем они продолжали терзать Кларенса в течение нескольких часов. Голова репортера падала, он уже не мог держать ее прямо. Всё его тело было залито кровью, и невредимыми остались только серые глаза, которые уже не видели бандитов, а смотрели куда-то дальше, за стены подвала.

К утру, вытирая вспотевшее лицо, Альберт сказал:

— Я тоже не каменный. Надо отдохнуть хоть полчаса.

Верзила рассматривал окровавленные руки.

— Пойдем наверх, выпьем.

Кларенс лежал без сознания. Маленький с верзилой втащили его в чулан за фанерную дверь и бросили там на пол.

— Боер нам задаст, — сказал маленький трусливо.

— Пускай сам возится, — ответил Альберт. Он взглянул на распростертое тело репортера.

— Он теперь в себя придет не раньше чем часа через два.

Они плеснули воды в лицо Кларенсу и ушли наверх, заперев фанерную дверь.

Кларенс очнулся уже в середине дня. Ему казалось, что несколько огромных хищных птиц вцепились в него своими острыми когтями и сжимают их всё сильнее и сильнее. Чтобы отогнать птиц, он дернулся; тотчас резкая горячая боль полыхнула по всему его телу, и он окончательно пришел в себя.

Он лежал на спине на холодном сыром полу. Кругом было темно, только справа от него возле головы по самому полу пробивалась узкая полоска желтого электрического света. От холодного пола спине было хорошо, но руки, ноги, живот и даже лицо горели, как в огне.

Он попытался повернуться на бок, но где-то в плече боль сразу взорвалась с такой силой, что он вскрикнул и опять расслабил тело.

Кругом было тихо. Значит, пытки кончились. Какая-то неясная тревога возникла в его сознании; он закусил губу, стараясь понять, что это такое. Ему никак не удавалось собрать свои мысли.

Бандиты… Бандиты привезли его сюда, а потом… Перед ним выплыло бледное лицо Хастона. При чем же здесь Хастон? Бандиты и Хастон… Какая же здесь связь?.. Потом Боер положил перед ним часы. Зачем часы?

Умственное усилие утомило его, он закрыл глаза и пролежал несколько минут, ни о чем не думая и прислушиваясь, как где-то в руке, в пальцах, возникала, развертывалась, доходила до предела и гасла режущая боль.

За дверью послышались шаги… еще и еще. Кто-то громыхнул стулом. Кларенс знал, что эти звуки имели к нему какое-то отношение. Что-то надвигалось. С огромным усилием он чуть-чуть приподнял голову и опустил ее. Кто-то должен был сейчас войти к нему. Кто? Конечно, бандиты. Но зачем?

Ему стало страшно, что тот, кто войдет, застанет его в этом состоянии, когда он не понимает, что он должен делать и чего не должен. В состоянии, когда не собраны и не приведены в порядок мысли. Репортер сжал зубы. Мысли стремительным потоком бушевали в его сознании. Бандиты… Оглохшая девочка… труп Бенсона на земле возле склада… опять бандиты… Хастон…

Кларенс напрягся и последним усилием вдруг понял всё. Бандиты пытали его, но он ничего не сказал. Не сказал. Он выдержал.

При этой мысли он почувствовал такое глубокое облегчение, что даже боль оставила его на мгновенье. Он вздохнул полной грудью и закрыл глаза.

Он выиграл свое сраженье. Он победил в том тяжелом бою, который пришелся на его долю.

За дверью чей-то голос говорил:

— Так целую ночь не спать, глаза на лоб вылезут.

Другой ответил ему:

— Теперь все сутки спать не будем, раз в порту такая каша заварилась.

Третий голос, помедлив, сказал:

— Ну что, ребята, беремся за него опять?

— Подожди, закурим. Покажи-ка твою колоду. Как ты делаешь?

— На.

— А почему у меня не выходит?

— Нужно вот так держать. Тогда внизу всегда будут бубны.

— Дай-ка мне.

За дверью заспорили. Кларенс продолжал думать. Сначала был Петро Каталони. Он ничего не успел сделать. Только отказался платить, и бандиты убили его. Но за Каталони пошел Бенсон. Он не побоялся рассказать всё Кларенсу. Бенсона тоже убили, но Кларенс уже не мог бросить этого. Если бы он бросил, разорвалась бы какая-то нить… Впрочем, ее, наверное, подхватил бы кто-нибудь другой. Но не сразу. А теперь за это взялись парни из профсоюза. Значит, выходит, что Каталони умер недаром…

— Ну правильно. Или бубны, или картинки… А я раз видел, как один парень накладку делал. В железную дорогу играли. Он вот здесь карты держал.

…Им еще очень трудно придется в порту. Но начало уже положено. Как жалко, что он раньше не знал этих ребят из профсоюза швейников! Он всю жизнь боялся чего-то, старался отгородиться от других и только когда ему осталось жить так мало, узнал, как много хороших людей. Если бы он раньше знал, он не был бы таким пугливым. Как же Люси будет жить без него? Трудно ей придется с девочкой…

— Вот дай сюда колоду. Видишь, здесь пиковая дама. Теперь смотри… Раз! И нету.

— Да, нету. Вон она в рукаве.

— Где в рукаве? Смотри, нету.

— Да вот она.

— Да, правда. Сейчас у меня не вышло. Быстрее надо делать. Смотри еще раз.

— Да брось ты. Всё равно не выходит.

— Тише вы! Кажется, Фонда спускается. Спрячь карты.

За дверью прогрохотали шаги. Кто-то новый поспешно вошел в комнату. Затаив дыхание, Кларенс слушал.

— Вы тут в карты играете, а в порту черт знает что делается. Вставайте! Нужно всё убрать и ехать.

— Что ты орешь-то. Куда ехать?

— В порт. Сейчас Боер звонил от Дзаватини. Он уже выехал. Сказал всё здесь ликвидировать.

— Да скажи ты толком, что там случилось.

— Что случилось! А то, что эта профсоюзная газета вышла, и на три полосы — всё о порте. И про этого репортера тоже. Они еще ночью сделали весь тираж. А сейчас в порту газета у всех в руках. Грузчики уже бросают работу.

Хриплый голос продолжал рассказывать. Но Кларенс уже не слышал дальнейшего.

Значит, в порту началось! Порт проснулся! Он был счастлив, как никогда в жизни. Молодец Грегори! Как же он успел сделать? Кто ему сообщил так скоро? Может быть, Барли? Нет. Он не видел, как его похищали. Тогда продавец в булочной. Он как раз собирался запирать, когда Кларенс вышел. Он увидел и побежал к Барли, Знает, что они приятели. А тот кинулся в профсоюз… Вот как много хороших людей!..

За дверью грохотали столы.

— Кровь сотри! — командовал чей-то голос.

Они всё тут убирают. А что же они сделают с ним? Наверное, убьют.

Как бы отвечая на его мысли, чей-то голос спросил:

— А что с этим делать, с репортером?

— А он еще жив? Прикончить, конечно. Пристрели его.

Значит, его сейчас убьют. Что же делать? Что же делать? Надо попробовать встать. Нехорошо умирать лежа. Пусть эта сволочь знает, что он их не боится.

Задыхаясь от боли, он повернулся на живот. Надо попробовать подтянуть одну ногу. «Нет, эту я не могу, другую. Так».

Сейчас он умрет. Но он им показал, что он такое. И Боеру, и Бирну, и Докси. Они его не забудут. Им теперь будет всё труднее и труднее. Он вступил в бой и выиграл его. Хорошо Торо сказал: «Теперь надо самим сражаться». И грузчики в порту его не забудут…

Со страшным усилием, держась за стену, он встал на колени.

Если бы ребята знали, как он сражался здесь один! Они, наверное, узнают. Эй, фермер в Арканзасе! Как тебя звать? Джордж Донан. Привет тебе от репортера Кларенса Кейтера. Он вступил в бой и выиграл его.

Ему, наконец, удалось встать совсем. Он прислонился к стене. Кровь струилась у него из раны на щеке, но глаза смотрели твердо.

Верзила рывком отворил дверь и отскочил.

— Он встал, ребята! Альберт бросился к верзиле и толкнул его вперед.

— Ну, стреляй, дубина! Он сам торопливо вытащил из заднего кармана брюк револьвер и, не целясь, выстрелил три раза подряд.

Кларенс уже не видел их лиц. Перед ним внезапно появилась Кэт, маленькая, круглоглазая. Он хотел что-то объяснить ей, но вдруг почувствовал, что какая-то сила уносит его от нее всё дальше и дальше. Люси начала говорить девочке о нем. Он уже не слышал, что именно, только знал, — что-то очень хорошее.

* * *

Тем временем в порту грузчики бросали работу и шли к главным воротам. Маленькие группы сливались вместе… Людей становилось всё больше и больше. У многих в руках была газета швейников. Люди возбужденно переговаривались, двигаясь по закоулкам между складов. Когда две большие толпы встречались, люди приветствовали друг друга.

Возле 14-го агентства из-за склада выскочил Боер с двумя рослыми парнями, с изуродованными лицами профессиональных боксеров. Прямо на них шла толпа человек в сорок.

Лицо у Боера покраснело. Губы дрожали.

— Куда! — Он выхватил револьвер. — Куда! Стойте, иначе стреляю.

Но кто-то, вынырнувший сбоку, ударил его по руке. Пуля взвизгнула и унеслась в белесоватое осеннее небо.

Боер огляделся. Он хотел бежать, но высокий грузчик с силой ударил его тяжелым кулаком прямо в лицо, и он повалился на землю, крича от боли и страха.

Тем временем на окраине города в районе фешенебельных особняков из дверей двухэтажного дома выбежал бледный маленький черноволосый мужчина. Это был Дзаватини.

Подпрыгивая от нетерпения, он дождался автомобиля, подкатившего к самым дверям дома, и кинулся на заднее сиденье.

— Скорей! Скорей! — Он кулаком ударил шофера в спину. Он был жесток и труслив и боялся, что полиция вынуждена будет арестовать его.

В порту толпа заполнила всю площадь у главных ворот. На собранную из бочек трибуну взобрался Хастон.

— Товарищи! Сегодняшний день должен стать днем освобождения портовых рабочих от власти бандитов. Это только первый шаг в нашей борьбе, но он уже сделан благодаря мужеству таких людей, как грузчики Петро Каталони и Бенсон, как смелый борец за дело американских трудящихся — репортер Кларенс Кейтер…

Прерывая его речь, загудели сирены пароходов. Это матросы выражали свою солидарность поднявшимся на борьбу грузчикам.

По данным американских экономистов, нормальный бюджет для средней семьи должен составлять 4500 долларов в год. Около 60 процентов семей живут на значительно меньшую сумму. «Ниже 2000 в год» — обозначение беднейших слоев американского народа.

В США реакционные профсоюзы часто устраивают такие рейды. В этих случаях рабочим предлагают более выгодные условия работы. Нечего и говорить, что эти обещания являются только приманкой.