Миг, второй.

Я сам, вооруженный аркебузой, прижался плечом рядом с бойницей гуляй — города. Ждать! Пока бить своими силами, пускай думают что нас тут мало. Четыре полные сотни и те казаки, что отступить успели от первой линии. Сколько их осталось? Многие ранены. Но сотни две тоже укрепились у гуляй — города.

Беда была в том, что возы я растянул от ловчих ям близ оврага, до позиций отца и сына Голицыных. А вот с гуляй — городом получилось хуже. Его центр упирался в то, что осталось от сгоревшего монастырского подворья. Преимущественно два белокаменных здания со следами пожара и несколько остовов выгоревших деревянных построек. С краями же было хуже. Правая сторона упиралась в пруд, и там, и по берегу и по воде можно было нас обойти. А левая заходила за волчьи ямы, давая возможность маневру кавалерии. При должной сноровке и толковости, там тоже можно было нас обойти и ударить прямо на госпиталь.

Поэтому держаться нужно здесь, притягивать силы противника в центр, куда он изначально — то и бил.

Я резким движением высунулся, глянул в бойницу. Вернулся обратно. Пехота ляхов неслась вперед. Бегом преодолевала расстояние от возов до нас.

Тридцать шагов. Пятнадцать.

Лица перекошены, на них застыла гримаса страха и ярости.

— Пали! — Заорал я. И где-то сотня аркебуз разом грохнула. Встретила огнем эту несущуюся орду.

Первые падали, но на их место вставали другие, идущие следом.

В ответ по гуляй — городу ударил нестройный выстрел. Но пули завязли в толстых шкурах. Застряли в дубовых укреплениях. Все же то была настоящая мобильная крепость. Конечно не белокаменный кремль, но вполне себе годная и хорошо укрепленная.

Я откинулся от бойницы.

Руки сами перезаряжали аркебузу, а глаза смотрели по сторонам.

Часть моих бойцов, десятка личной охраны с которыми я прошел через многое, и их молодой десятник Афанасий Крюков, изготовились бить копьями в бойницы, как только там народ полезет. И между сцепок тоже разить, сечь саблями, колоть.

Полтора десятка бойцов на узкий участок фронта, считай, подвода и ее сцепки с соседями.

Привычными движениями я вкатил пулю вслед за засыпанным порохом, придавил…

Взревел рог. Все ближе и ближе. Гусария идет, она на подходе, уже скоро будет здесь. Черт, может быть уже пора? Богдан лихим ударом уколол кого-то слева от телеги, на которой держались укрепления гуляй-города. Еще один боец, по другую сторону от меня, колол копьем. Раз, другой. Но тут древко перехватили. Он взревел, потянул на себя.

Я тут же выхватил пистолет и пальнул, не глядя, в бойницу.

Миг, и такое же могло произойти с той стороны. А нам этого совсем не надо.

Судя по крику, попал. Служилый выдернул оружие, ухмыльнулся и опять ударил. На той стороне орали, отбивались. Люди там совершенно не хотели помирать и делали все возможное, чтобы выжить и выдавить нас с гуляй — города. Их беда была в том, что впереди мы, злые московиты, а позади их паны, которые вряд ли потерпят отступление.

Польская пехота попала.

— Черт. — Выругался впопыхах. Ствол пистолета был горячим от выстрела. Его тоже перезаряжать.

Мои рейтпистоли остались в кобурах на скакуне. Он стоял чуть поодаль, как и все остальные лошади нашего малого конного отряда, вступившего в бой. Там их удерживали вестовые.

Вокруг казаки лихо бились, давали жесткий отпор врагу. И было понятно, что еще чуть-чуть, и покатится польская пехота обратно. Конец им всем. Не поможет даже страх от того, что свои могут не оценить отхода и начать сечь саблями и гнать обратно на приступ.

Но тут, наконец-то, я услышал храпение лошадей и стук копыт. В бой, после нашего дружного залпа, двинулись казацкие хоругви, что стояли за спинами пехоты. Поняли, слишком мало осталось бойцов в первых рядах и слишком тяжело дается им прорыв.

Чем правда паны решили ломать наш гуляй — город?

Неужто, как и там внизу, перед центральным редутом, часть всадников спешится и начнет разбирать ограждения вручную? Видимо так, другого варианта нет. Криво улыбнулся, пальнул из аркебузы и вновь заряжал. Думал. Тут не то, что мы сделали за сутки внизу. Эти конструкции готовились давно, загодя, и имели исключительно важное значение. Все было продумано. Каждый воз укреплен и оснащен.

Поглядим. Я скрипнул зубами. Чем дольше вы тут будете, тем лучше.

Грохнуло несколько выстрелов, затем еще и еще. Конные ляхи целились по бойницам, чтоб подавить наше сопротивление и выстрелы, осыпающие накативших пехотинцев. Несколько казаков слева и справа упали. Люди кричали, ругались. Кто-то начал оттаскивать раненых.

— К бойницам! Бей! — Орали десятники и сотники.

Пора!

Я взмахнул рукой. Дал понять вестовому, что пора.

Тот дернулся, кивнул, помчался к Шереметевским бойцам. Но те ждать и тратить время не стали. Они знали, что надо делать. Вскидывали луки с уже наложенными стрелами. Натягивали тетивы.

Мгновение, второе.

Воздух наполнили сотни стрел. Люди московские, под началом Шереметева, все же были опытные и толковые. Площадь за гуляй — городом покрывали стрельбой. И двинулись неспешно в нашу сторону, продолжая опустошать свои колчаны. От воинства этого отделился сам Фёдор Иванович, ускорился. Я-то его чуть раньше ждал, но что-то он замешкался.

Крики умирающих, проклятия и сорванное ржание лошадей, раздались по ту сторону нашей стены. Не привыкли ляхи к таким потерям.

Дрогнули!

Неужто побегут⁈

Но трубы подходящей крылатой гусарии были все ближе, и вроде бы попятившаяся, на миг смятенная под стрелами сила, замерла, и спустя миг пошла на приступ вновь, с новой безумной яростью. Не желали они отступать, откатываться, ощущали, что еще немного и они могут вырвать у нас победу.

Я слышал как обезумевшие от боли лошади мечутся там, за стеной гуляй — города. Миг, и одна с ужасающим грохотом влетела в сцепку рядом с нами. Богдан еле успел отскочить. Конь совсем обезумел от боли, скинул седока, попытался перепрыгнуть, но зацепился. Врезался, напоролся, заржал в предсмертной муке.

Удар копья все закончил. Туша повисла между возами.

Еще один скакун, воза через два, каким-то чудом смог перелететь на нашу сторону, но приземлился неудачно. Подломились ноги. Забился в судорогах.

Взревев там за стеной, ляхи всеми силами рванулись вперед. И это хорошо. Всех их надо вытащить сюда.

— Пантелей! Знамя! — Закричал я, вновь высовываясь и паля из аркебузы.

Богатырь уставился на меня с удивлением. Казалось бы, выманивать на нас врага слишком большой риск. Их тут и так много, очень много.

Так-то оно так, но нужно!

Беда в том, что сдав первую, созданную из обычных возов линию обороны, мы слегка оголили фланги. Там, где французы сейчас гнали мимо холма шляхту и ближе к построению войска Голицыных, можно было маневром обойти гуляй — город. Да и людей мы теряли. Появлялись в обороне бреши. План был в том, что к моменту сдачи первой линии, мой конный кулак уже должен разгромить основные силы конницы, заманенные в ловушку. Артиллерия, удар во фланг.

Но, ляхи были слишком опытными. Черт!

— Знамя!

Я вновь перезаряжал мушкет. Рядом сражались мои бойцы. И я понимал, нельзя дать возможность крылатой гусарии попытаться, даже подумать, как бы обойти нас. Пока мы не готовы. Нужно выиграть время.

Сколько? Черт знает.

Богатырь медлил, видимо считал, что моя жизнь важнее чем… Чем что?

На воз вспрыгнул какой-то безумно орущий лях. Ого, вот это прыть.

Он размахнулся саблей, но я отреагировал мгновенно. Перехватил, ударил прикладом. Он завалился на ту сторону. Только вот беда. Его примеру последовал еще один, и я видел, что наседают из последних сил пешие польские воины. Рвутся вперед, пытаются достать нас. Отодрать защиту, проползти под возом. На узком месте, между двух опаленных зданий церкви, они пытались массой продавить, разобрать гуляй — город. Уже теснили нас и несмотря на то, что лучники продолжали бить, лезли с удвоенной силой.

Это понятно. Лучше быть ближе к врагу, чтобы не дать его стрелкам, пускающим стрелы навесом, выкашивать строй за строем.

— Знамя Пантелей! — На третий раз он резко дернул, вскинул древко и начал размахивать нашим гордым стягом. Прапором самого Ивана Грозного. Это что-то, да должно значить для тех, кто лезет на нас, и для самого их полководца Жолкевского.

Где знамя, там полководец!

Спешился, подбежал Шереметев. Лицо его было удивленным и возбужденным. Глаза огнем горели.

— Господарь. Их же там… Надо наших скорее.

— Труби. Пускай идут. Поддержат. — Улыбнулся я.

Он вскинул свой рог, выдул в него и конница, пускающая стрелы, ускорилась.

— Мы тут встанем, поддержим. Не на жизнь, а на смерть встанем. — Он улыбнулся криво, но радостно. — Вижу я, что наша берет. Вижу, господарь.

— Не говори гоп. — Хлопнул его по плечу. — Держитесь.

Сам вышел из боя, и махнув Абдулле, вместе с ним и еще парой бойцов рванулся к наблюдателю, что сидел наверху. Сейчас он там прятался, скрывался от случайных пуль за кирпичной кладкой. Но должен сообщить что творится вокруг. Здесь слишком дымно, а там, он словно птица над полем.

Пока двигался, думал.

Черт, может быть уже пора? Я же могу не увидеть в горячке боя и не отдать приказ вовремя. А он не так-то прост. Еще одна моя хитрость из последних. Бить в колокол надо, да так, чтобы услышали меня казаки. Заруцкий нам специально оставил один из своих возов с этой штукой. Их казацкий вестовой колокол. Сказал, что звон за десять верст слыхать, но я, оценивая размеры рынды, очень в этом сомневался.

Был у нас с ним план.

Люди же в бою его не участвовали. Потому что отправились выполнять одно, даже пожалуй два, очень важных задания.

Когда все ляхи завязнут, ударят они на их лагерь. Из леса. А второй отряд перекроет, отсечет проход по дороге. Малым числом, сотней всего. Но с рогатками, заранее заготовленными. Сделаем все так, чтобы никто не ушел из господ панов. Ведь кто с мечом к нам придет… Как известно, от него погибает. Из известной киноленты фраза сама всплыла в голове.

А пока обходили они где-то в лесах, таились, готовились, выжидали.

Только вот время я должен был выбрать верное. Не запоздать, да и раньше не послать их. В первом случае удрать могут или укрепиться. А во втором, несдобровать казакам. Они, конечно, люди славные и отважные, да и к шляхте у них очень много вопросов, только если развернутся гусары и по ним ударят, не устоят казаки. Какие бы злые они не были. В чистом поле не совладают.

Наконец-то добрался мимо сражающихся казаков до стены храма.

— Что видно? — Закричал я.

Вестовой, что был внизу, уставился на меня, проговорил.

— Погиб он. Пулей сбили. Там лежит.

— Черт. — Выкрикнул я. Уставился на лестницу.

Какого черта его не сняли, и никто не занял его место? Что за нерасторопность? Но орать и ругаться буду после боя, сейчас дело делать надо. Шагнул вперед.

— Нэ, господарь. Нэ. Я лезть, ты стоять. — Положил руку мне на плечо Абдулла. — Я оттуда, если что, их главного стрелять.

— Давай. — Я кивнул, зло уставился на тех, кто тут внизу стоял. Трое вестовых, которые должны были доставлять мне сведения от сидящего наверху, глаза опустили.

Что они, струсили что ли?

Ладно. Потом!

Абдулла рванулся по закопченному церковному залу, в несколько шагов достиг лестницы, ведущей к одному из более менее годных для наблюдения уступов. Там можно было и кладкой прикрыться, схорониться, и выглядывать смотреть.

— Давай, Абдулла, давай! — Выпалил я, подгоняя его.

Сам смотрел на то, как бьются казаки Межакова и к ним на помощь идет спешиваясь, московская конница. Чудно. Казалось бы, такого разного сорта люди, а против ляха плечом к плечу встают. Понимают, что если отступиться сейчас, то худо будет. Всем.

Татарин мой верный взобрался быстро.

Присел, мальчишку там нашел.

— Мертв. — Констатировал факт. — Сейчас.

Он столкнул тело вниз.

Жаль конечно парня, но места там для двоих совсем нет. Значит тело оставлять нельзя.

— Господарь. Против нас гусары. Голубой стяг. Подкова и крест.

Черт бы знал, что это значит, но выручил меня один из вестовых.

— Жолкевский это, господарь, точно он.

— Что еще, Абдулла? Что на поле видишь?

— Шагов три сотни. — Крикнул татарин. — Еще… — Он высовывался аккуратно, так, чтобы не приметили его и не пальнули из пистоля или карабина. — Еще против пехоты. Внизу. Крылатые в бой идут. Вижу.

Трубного звука я не слышал. Может слишком далеко. Да и здесь у меня по боком и трубы орали и десятки аркебуз постоянно палили, а сотни глоток орали и гневались. Гул стоял такой, что и взрыв потонуть во всем этом мог.

— Еще?

— На поле. Наши ляхов почти побили. Мал-мал осталось. Совсем мал-мал.

Это была радостная весть.

— Еще?

— Фризы… — Татарин смешал странное общевойсковое название «фряги» и то, как я говорил «французы». — Побили ляха. Отходят. Там, где копано и поле горит. Туда идут.

Отлично. Если что, их тоже подтянуть можно.

— Все.

— Слезай!

Он высунулся на нашу сторону, уставился на меня.

— Я их пана главного стрелять. Надо?

— Слезай. У него доспех лучший в войске. Сам говорил, стрела не возьмет.

— А шайтан. Я в глаз бить. Точно бить.

— Слезай! Ты мне тут нужен.

Татарин не стал противиться, быстро спустился.

Я уставился на одного из вестовых.

— Колокол вон видишь, что казаки оставили?

— Да, господарь. — Кивнул он, вытягиваясь.

— Считай до ста и бей, что есть силы. Долби пока не устанешь. Греми, звони. Оглохнешь, все равно звони. Казаки нас услышать должны!

Он удивленно поглядел на меня, миг выждал, но одумался, кивнул.

— Обратно идем. Обратно.

Я смотрел на то, что творится у гуляй — города. Враг лез, ломился. Подоспевшая, спешившаяся подмога уперлась, не давала отодвинуть, перевернуться, вырвать возы. Отбивала наседающих на цепи ляхов. Люди кололи копьями, стреляли из аркебуз. Кто-то рубил саблей. А если места у бойниц не хватало, то били стрелами навесом, построившись отрядами по десять-пятнадцать человек для кучности.

Там народу — то с той стороны прилично было, и стрелы вполне могли найти противника.

Трубы гудели все ближе. Жолкевский подходил и своим этим воем давал понять, что очень недоволен. Уже должны пасть части гуляй — города, чтобы его славная панская крылатая гусария ударила по нам всем и проломила, втоптала в землю.

А те, кто был послан вперед, не справлялись.

Краем уха я услышал гудение рогов внизу. Все же долетело оно до меня. Там шляхта тоже ударила. Те, кто отступил после первой атаки, выжил, не потерял лошадей, перегруппировался, рванулись вперед в лихую атаку на слегка помятых моих пикинеров.

Должны устоять собратья и наемники. Должны!

Я перехватил получше аркебузу и двинулся к гуляй — городу. Встречать врага привык с оружием в руках. Удержим. А тут и вся сила конницы, как покончит с разгромом второй волны, подойдет. Зайдет во фланг остаткам гусарии и ударит.

Держаться! Нам нужно держаться.

Но тут я услышал дикие безумные крики от одного из возов, ляхи отпрянули там, откатились. Мои тоже, в недоумении, но чуть отошли, инстинктивно понимая — беда. Что-то происходило, и я начал понимать что.

— Назад! — Сам инстинктивно рухнул на землю и тут…

Рвануло!

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно — добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии — https://author.today/work/464355

Цикл постепенно идет к своему финалу, НО! Впереди много интересного. Ведь поляков разбить, это дело, как вы видите — не простое.

По ушам ударило взрывной волной. Но будучи человеком опытным, я успел открыть рот, чтобы барабанные перепонки не так пострадали. Да и расстояние все же было приличное.

Но оглушило сильно.

Заряд был не из малых.

М-да. Хотя этого следовало ожидать. Не только я один соображаю в подрывном деле. Среди польской пехоты тоже нашлись смышленые ребята, которые закатили под воз бочонок с порохом и подожгли. Благо не было там железной начинки. Уже хорошо. Удар пришелся не разлетающейся картечью, как сделал я, а просто взрывной волной.

Но ситуация выглядела неприятно.

Один из возов гуляй — города отбросило метра на три, перевернуло на бок. Конструкция перекосилась, но выдержала. Вроде как, с моего угла осмотра. Хотя и прилично пострадала. Сам он горел, дно занялось, укрепленный верх пока только дымил.

Соседние возы развернуло.

Хорошо, что крепления цепей не выдержали, а то у меня бы тут эффект домино случился и весь гуляй — город волной от взрыва пошел. А тут просто вырвало один и сильно тряхнуло соседние. Но терпимо, их оборонять можно.

Что люди?

Вокруг образовавшейся прорехи лежали, пытались подняться, мотали головами мои бойцы. Кто-то опаленный был отброшен назад, валялся навзничь и не подавал признаков жизни. Несколько служилых людей ошалело пытались сбить огонь. Но действия их были несобранными. Уверен, присутствовала контузия.

— Черт! — Заорал я. Вскочил.

Что творилось на той стороне не ясно. Но вряд ли ляхи подорвали сами себя. Скорее отвлекли, закинули бочонок. Отступили. А значит, пара мгновений и враг ломанется в этот прорыв. Нужно его как-то перекрыть, перегородить хоть чем-то. Желательно вернуть воз обратно. Но это уже план максимум.

— Сбивать пламя! Сбивать! — Я махнул своим, приходящим в себя. — Вперед!

У нас чуть ниже, за линией обороны, имелось несколько обычных подвод, крепких возов для запасного военного снаряжения — стрелы, копья, бочонки с водой для питья бойцов. Ткань для срочной перевязки. В меньшей степени пули и порох.

Можно взять один такой и вкатить, на худой конец. Хоть что-то.

Рванулся вперед, чтобы лично все это устроить. Люди ошеломлены, как бы не запаниковали!

Мои бойцы, видя куда я двигаюсь, покидали ту позицию, которую держали. Их место тут же занимали казаки и спешившиеся бойцы Шереметева.

— Пантелей, сверни знамя! — Выкрикнул я, торопясь вперед, не до него сейчас.

Двигался вперед, смотрел на то, что творится у возов. Противник тоже слегка опешил, бой на время потерял свой накал. Все же не знали ляхи, что будет подрыв. Это провернул какой-то небольшой отряд. Прилично левее центра. Почти впритык к каменной стене одного из храмов. Собственно второй воз от взрыва и пострадал. Первый и третий задеты.

Я бежал, увлекал за собой людей. Благо были лучники Шереметева, как некий резерв. Они откладывали саадаки, хватались за сабли и шли за нами.

Считанные секунды в запасе и враг рванется внутрь. Плохо! Очень плохо! Но нужно держаться.

Радовало меня то, что воз, хоть отлетел и горел, все же еще не развалился окончательно. Не разворотило его взрывом и при должной сноровке, потушив в ближайшее время, можно было вернуть его обратно. Хоть как-то перегородив проход. Понятно что он уже перестал быть частью гуляй — города. Но хоть какая-то защита. Заглушка.

Чтобы коннице не пройти

Эх. Десятка два пикинеров бы сюда сейчас. Устояли бы. Отбросили. А мы бы воз подкатили. Но чего нет, того нет. Есть только легкие казацкие копейщики, аркебузиры да московские всадники с копьями, луками и саблями.

На той стороне взревели сотни глоток. Загудели рога.

Вот оно, помнились! Поняли, что победа близка. Сейчас попрут.

— Туши! — Орал я. — Туши!

Подбежал, но люди уже работали. Огонь почти был сбит. Отлично!

Осмотрелся.

За рядом укреплений гуляй-города, который мы с трудом держали, имелись помимо обозных телег еще и обожженные остовы строений монастырского подворья. Там были какие-то обугленные бревна. Материал плохой, но хоть что-то.

Махнул рукой, приказал тащить то, что есть.

— Давай! Вон из бревен завал! Давай!

Пантелей и еще пара человек навалились, пытались перевернуть потушенный воз. Он скрипел, но не поддавался. А у пролома встал совсем малый заслон, человека три всего.

Мало!

Несколько служилых быстро поняли, что нужны материалы, рванулись вниз. Трое к полупустой подвое, еще пятеро за бревнами. Часть пришедших с нами озирались, ждали приказа. Все они понимали, что инженерное дело оно конечно важно, но тут враг.

Я поднял голову, уставился на пролом.

Оттуда уже поперли ляхи.

Переступая тела павших товарищей и наших бойцов, они, придя в себя после взрыва, с удвоенным рвением полезли на штурм. Много. Причем за парой десятков пехотинцев были еще и всадники. Благо, пока не гусары.

Мы были вблизи пролома и только сами могли остановить их. Больше некому. Лица врагов искажены злобой, перекошены. Кто-то оглушен. Кто-то ранен или просто невероятно зол. Разделяло нас каких-то шагов семь. Не больше.

Мгновения в боевой ситуации.

— Пали! — Дико взревел я.

Десяток аркебуз моих самых ближних бойцов жахнул. Первые, ломившиеся в пролом, упали. Но за ними уже торопились новые. Даже всадник влетел, но конь его взбрыкнул и рухнул в воронку. Забился, получил стрелу, другую. Лучники помогали, как могли.

Последовал нестройный залп с той стороны и несколько рванувшихся защищать пролом бойцов упали замертво.

Все! Теперь время рукопашной! Строй на строй, плечом к плечу в дикой тесноте.

Черт! Как же я это ненавижу, но кто поведет их?

Дыра в укреплениях привлекла многих ляхов. Все они хотели ворваться, перебить нас и на этом поставить точку. Конец битве, можно пировать!

Хрена им! Так просто нас не взять!

— Воз перевернуть! Живо! Дыру закрыть! — Сам получше перехватил рукоять своей легкой сабли.

Ощерился.

Есть у нас еще один козырь.

— Пистолями! Пали! — Я знал, что у всех в сотне Якова есть помимо аркебузы еще и более короткоствольный огнестрел. Все же они рейтары. А их я снаряжал именно так.

Грохнуло еще несколько выстрелов. Я рассчитывал на большее.

Стрелы полетели из-за наших спин, это бойцы Шереметева пускали то, что у них осталось. Несколько десятков развернулись, пока что стреляли, но уверен, прикажи, пойдут в атаку. Да даже без приказа кинутся, когда стрелы иссякнут. Не пойдут за новыми к возам. Некогда.

— Вперед! — Я не узнал свой гневный голос. — Ура!

— Ура! — Общий злой вой разнесся за моей спиной и по бокам.

На той стороне прорыва я видел несколько казаков. Они так же готовы были кинуться вперед. Нужно купировать прорыв. Перекрыть, отбросить, укрепить.

— Сабли вон! — Громко приказал я. Но и без этого уже люди кидались вперед в рукопашную.

На той стороне тоже, издав яростный, дикий, больше звериный, чем человечий крик, в битву ринулись ляхи.

Я сам повел десяток самых ближних бойцов Якова и телохранителей вперед. За первыми, устремившимся бойцами, шли мы. Да, потом будут ворчать мои верные стражи, что риск слишком велик. Но сейчас, так надо.

Только так!

Сердце разгоняло кровь по моим жилам. Я словно подлетал над землей в безумной ярости, готовый рвать врага и отбрасывать его назад. Ярость! Стиснув зубы, я изготовился рубить.

Прорыв покрывало дымом. Видно было плохо. Дышать тяжело. На месте, где стоял воз, образовалась небольшая воронка.

Я налетел на какого-то казака с копьем, что уже преодолел рытвину. Тот, пригибаясь к земле, в нерешительности замер. Ждал атаки. Неловким ударом попытался уколоть меня встречным выпадом, но я ловко перехватил левой древко и рубанул легкой сабелькой. Что там с ним смотреть некогда. Удар прошел, вряд ли встанет.

Следом был еще один. Вылез прямо из этой неглубокой ямы. Тоже какой-то потрепанный, взъерошенный, потерявший в драке шапку и с опаленным лицом, перекошенным от боли. Он прижимал левой рукой окровавленный бок и двигался тяжело.

Попятился, понимая, что на него летит несколько человек. Ведь рядом со мной и чуть впереди, а также сзади, сражались мои бойцы

Удар.

Противник прикрылся палашом, но моего клинка там, куда я обозначил атаку, уже не было. Он свистнул в финте рассекая воздух, встретил сопротивление, рассек плечо. Крик боли. Лях отшатнулся. Толкнул его резко, свалил. Кольнул не глядя, ощутил, что острие вошло во что-то мягкое.

Хрип

Вперед. Вокруг все больше людей. Свои, чужие, нужно замахнуться, бить.

Уже на кромке воронки меня встретил бывший всадник. Казацкие хоругви прорывались, им приходилось спешиваться. Но этот, судя по всему, влетел сюда конным, тот самый, что лишился коня. Поднялся значит.

Я атаковал, но он отбился, поставил блок. Слишком тесно, не пофехтуешь особо.

Мы обменялись ударами. Я потеснил врага, но поразить никак не мог. Пространство было слишком узким для хорошего удара. Напирали мои, тоже били, рубились, каждый со своим поденщиком.

Ноги скользнули вниз. Держать равновесие!

Сцепив зубы, мне это удалось с трудом. Еще один удар. Доспех хорошо прикрывал пана. Клинок скрежетал по кольцам, высекал искры, но не мог пронзить. Пока не мог.

Шаг.

Убитая лошадь лежала прямо на дне воронки, занимая ее приличную часть. Слева и справа от этого, никак не желающего помирать шляхтича, отбивались другие и еще несколько за ними. Давили, напирали. А за их спинами…

Зараза!

Ерехонка давала не очень хороший обзор, но мне его хватило, чтобы увидеть опасность.

Пятеро сплоченно действующих жолнеров, польских стрельцов по факту, перезаряжали свои аркебузы. Пара мгновений, и они смогут бить, а мы тут как раз отбросим этих шляхтичей и будем открыты. На, бей прямо в грудь.

Черт!

Клинок доспешного полетел мне навстречу. Ему тоже было тяжело пробить мой доспех, и он решился колоть. Понимал ли он кто против него стоит.

— Луки! — Заорал я. — Луки сюда! Стрелков!

Резко отбил глубокий удар противника. Обменялся ударами. Раз, другой. Никак не достать. А напирают со всех сторон все сильнее. Черт! Что же они тут саблями, как цепами машут. Надо же культурней, аккуратней, сноровистей. Хотя в такой гуще боя…

Хитро свел атаку. Махнул сам на излете, выходя из защиты. Клинок скрежетнул по кольцам кольчуги. Зараза. Надо действовать решительней. Убить его, идти дальше. А то задавят! Веса моего оружия не хватает для эффективного противостояния таким бойцам. А впереди еще гусария. Сейчас налетит.

От этой мысли сердце заколотилось сильнее. Пот застилал глаза, солью отдавал на языке. Дышать было нечем. Дым, гарь, запах потных тел, крови, боли и ужаса. Настоящего звериного ужаса и того, чем пахнет кровавая драка — яростью, дикой и необузданной.

Идите сюда, гусары! Всех порешу!

Правда в дыму и за спинами врагов я не видел их, и слава богу, что так.

Вновь отбил атаку. Краем глаза увидел или даже больше почувствовал, что в бок мне летит копье. Ушел в сторону, влетел в какого-то нашего бойца, тот взревел от злости. У него там был свой бой. А я мешал.

Да, в строю я биться не привык.

— Бревна! Бревна тащат! — Орал кто-то из-за спины. — Быстрее!

— Давай, давай, братцы. А то ляхи…

— Давай молодцы.

Слева грохнула аркебуза. Туда, за спины первого ряда.

Без щита биться в плотном строю чертовски опасно. Мы сошлись уже почти впритык и рубить саблей становилось все неудобнее. Черт! Погибнуть так глупо! Но… Именно в такой бойне очень просто. Нас тут напирало друг на друга много и выбраться назад я уже не мог. Слишком сложно это было, рискованно, потому что впереди враги, готовые нас посечь, исколость. За спиной свои, тоже готовые драться.

Вновь отбил удар сабли. Замахнуться уже не получалось. Но, надо кончать этого упыря!

Давай Игорь! Давай!

— Господарь! — Услышал справа вопль. Это был Богдан. — Назад, господарь!

Хороший план, казак, но как?

Укол. Рука ушла в атаку, а ей навстречу, напирающая с той стороны все сильнее толпа подставила того самого бывшего всадника. Наконец-то. Он попытался отбить клинок, но не смог. Добрая сталь вошла ему в плечо, пробила, продавила кольчужное полотно. То со скрежетом развалилось, пропустило острие.

Хлынула кровь.

— Ааа! — Заревел он, потом захрипел, начал оседать.

Я рванул обратно оружие. Мне оно еще надо.

Копье ударило мне прямо в лицо. Еле увернулся. Древко перехватить не успел. Рука не поднялась, ей помешало чье-то стоящее слева тело. Спина. Из-за него последовал ответный укол, через мое плечо. Прямо в голову нападающему. Брызнула кровь, на доспех на шлем, попала в глаза. Он упал на колени.

А я на миг ослеп. Проморгаться! Колоть!

Гулкий удар снова пришелся по шлему. Что-то врезалось мне в ногу, прикрытую юшманом, потом в руку, соскользнуло.

Все сильнее напирающий строй давил меня вперед. Мы уже дрались на дне воронки. Полузадохнувшиеся, полуслепые, полуживые. Ноги скользили. Я чувствовал, что земля подо мной, несмотря на то что минуту назад была тверда и опалена взрывом, все больше набухала. Она напитывалась кровью и превращалась в болотину. Туша лошади скользила.

Черт. Чуть не потерял равновесие.

Падать нельзя! Ни в коем разе!

Не устоял, упал на колено. Сабельный удар прилетел мне по куполу шлема. Звонко, хлестко, уши заложило. Сдержала ерехонка, хвала мастерам, которые ее чинили. Шея отдала болью. Чуть не завалился вперед ничком.

Кольнул куда-то вперед. Раз, второй. Уже не понимая куда наношу удары.

Слишком душно, слишком людно, слишком много крови.

Вокруг тела. Внизу под ногами мертвые и умирающие. За спиной свои. Впереди враги. По бокам… А тут как получится, черт. И мы в этой мешанине пытаемся рубить друг друга, колоть, резать.

— Господарь! — Далеко, слишком далеко. — Черт.

Надо выбираться. Дело сделано, мы отбросили их, выдавили. Дальше… Дальше сами, собратья.

Кто-то схватил меня за ногу. Неужто в этой мешанине есть живые? Я резко наклонился, ударил туда рукоятью сабли. Просто присел и опустил руку, ломая чью-то челюстью. Раздался стон, хватка ослабла. Ударил еще раз.

И это меня спасло.

Громыхнуло. Раздались вопли. Слева кто-то начал сползать, упираясь в мое плечо. Давил на меня, пригибал к земле своим весом. Я ощущал как что-то липкое влажное проступает через одежду.

Кровь. Благо не моя, а этого умирающего.

Жолнеры наконец-то отстрелялись. Долго же они выжидали. Теперь спешно стали перезаряжаться. До них было каких-то метра два, но перед ними был враг. Они били на свой страх и риск над головами, по тем, кто лез в воронку, а я был уже в ней. И пригнулся к тому же.

Назад! Надо выбираться.

Сбросил тело, толкнулся, попытался отшагнуть.

Сквозь кровавую пелену увидел падающего к ногам какого-то оборванца, вооруженного копьем. За его спиной стоял жолнер, судорожно перезаряжал аркебузу. Стрела воткнулась ему прямо в глаз. И он начал заваливаться на спину. Но там уже тоже кто-то был. Поэтому боец не упал. А стал оседать.

Еще один, чуть левее. Его поразило сразу две, живот и грудь. Третий, я видел его мельком. Он попытался прикрыться оружием, но получил в горло.

Это дали залп призываемые лучники? Или Абдулла? Плевать! Наконец-то!

— Господарь! — Чья-то рука схватила меня. Потащила. Кажется, ад заканчивался.

Черт, а я оказывается даже не стою, а полулежу в этой жиже. Когда успел? Вроде бы присел, ударил, пригнулся. На одно колено только припал.

— Тащи! — Ревел Богдан. — Тащи!

Еще пара рук ухватили меня за доспехи.

Ляхи, чуть отступив, понеся потери от выстрелов лучников, тут же рванулись вперед. Кто-то из них явно понял речь казака. Хотя… В такой толчее может это просто был звериный инстинкт убить, убить и еще раз убить всех врагов.

Копье полетело мне четко в грудь. Сбил его ударом сабли. Отмахнулся.

Я сам толкнулся пятками, вскочил. Опять споткнулся. Прямо передо мной, закрывая собой, вставая на место, влетел какой-то боец. Хвала ему, прикрыл своего господаря! Сотня Якова, судя по одежде. У них были более-менее единого покроя и цвета кафтаны. Он вступил в бой, махнул саблей. За ним еще влез казак.

Все, вроде бы все. Живой!

Раздалось громогласное «Урааа». Затем где-то впереди, прямо в шаге, что-то грохнулось. Упало нечто массивное. А я все еще не видел. Черт, может я ослеп. Голова гудела, в ушах звенело, а глаза никак не могли проморгаться.

Толчея сходила на нет.

А меня тащили, орали что-то рядом, и я сам, спустя мгновение поднялся окончательно, распрямился. Всем видом своим показал, что в порядке, выбрался из этой дикой бойни, свалки.

Вдохнул полной грудью.

Справа кто-то громко орал, слева было свободно. И только за спиной моей, я понял, есть люди.

— Толкай! Толкай! Браты!

Заскрипело нечто. Видимо воз. Я не видел его. Кровь, благо чужая и пот, уже свой, залили мне глаза. Проморгаться не получалось. Благо я у своих. На нужной стороне гуляй — города.

Снять шлем, вытереться!

— Нельзя! Господарь! — Выкрикнул Богдан. — Не здесь. Идем.

Послушался. Все же он видел, что творится, а я почти нет. К тому же от ударов по шлему, голова моя шла малость кругом. В ушах звенело. А после славной драки в дыму и полной неразберихи, пока что не удалось полностью прийти в себя.

Отошел еще на пару шагов, начал трясти головой. Вроде бы кое-что вижу. Значит нужно осмотреться по сторонам. Вдохнул, выдохнул. Не получалось восстановить дыхание, сопел, как паровоз. Сердце билось как сумасшедшее. Легким не хватало воздуха. Чья-то рука тащила меня все дальше и дальше.

— Да хорош! — Взревел я.

— Господарь! Господарь! Отойти надо! Господарь! — Он испугался, видимо решил, что я сейчас злой кинусь на него.

Ладно. Я подчинился, не очень понимая, что вокруг происходит.

— Воды! Черти! Воды дайте! — Продолжал орать Богдан. — Ты ранен⁉ Господарь. Лекаря!

— Нет. Стой! Не вижу ни черта. Чужая кровь, не моя, в глазах.

— Сейчас. Воды! — Первое относилось ко мне, второе кому-то еще.

— Давай еще несколько шагов. Сюда.

— Веди. Не вижу.

Мы отошли еще немного.

— Садись.

Я плюхнулся на землю.

Мне в руку сунули горлышко бурдюка. Ага. Здорово. Только вот в шлеме это чертовски неудобно делать. Но. Пить хотелось невероятно.

Рука стала нащупывать ремешок, чтобы скинуть.

Богдан помогал, как мог. Руки его тряслись. Еще бы, в драке он тоже побывал.

М-да. Это приключение, не пешая прогулка. Наши предки были невероятными людьми, которые сражались вот в таких свалках, в рукопашных, строй на строй. Это тебе не палить из огнестрельного оружия. Тоже страшно, но не до звериного безумно. А вот здесь все животное естество в тебе просыпается, и ты готов рвать, убивать, резать врага. Главное не дать ему покончить с тобой.

Скинул шлем, начал глотать. Вода лилась мне на бороду, попадала под доспех и на доспех. Встряхнулся.

— Господарь, опять ты… — Сокрушался рядом Богдан. — Нельзя так. Надо себя беречь. В самую гущу.

— Полей, умоюсь. Не вижу ни черта.

Я вернул ему бурдюк. Миг и вроде бы организм пришел в себя. Хотя дыхание еще не восстановилось.

— Что там было? Что…

В подставленные ладони потекла вода. Я плеснул на лицо раз, другой. Промыл глаза. Все вижу. Живой. Кровищи то сколько. Ужас. Тут мой телохранитель малость струхнул. Еще бы. Посмотрел на себя, на свой доспех. Вся левая сторона залита кровью. Ерихонка, что лежала рядом, помята и тоже окровавлена.

Плевать! Я жив и не ранен. Боли резкой не чувствую. А шишки да ссадины, пройдет. Тело — то молодое.

Надо осмотреться.

Линия стояла. Гуляй — город между двумя монастырскими строениями, подвергался дикой атаке, лютой, нечеловеческой, совершенно безумной. Они лезли на нас из последних сил, умирали, но не отступали. Палили из аркебуз и пистолей, орали, кидались на приступ, откатывались.

Даже всадники пытались прорваться на своих лошадях. Неутешительно.

А мы отбивались. Теряли людей, истекали кровью, истощали запас пуль, пороха и стрел. Но стояли. Кое-где им даже удалось перевалить, одному, двум. Но это заканчивалось для штурмующих одинаково плохо. Трупы валялись. Их оттаскивали, чтобы не мешались под ногами.

Прорыв?

С отлетевшего воза сбили пламя. Сейчас там, откуда меня вытащил Богдан, бой утихал. Именно там ляхи откатились, пальнули по нам еще раз, мы ответили. Но самое важное, несколько бревен, мешки, какой-то воз, и… Тела убитых. Все это образовало приличную преграду, лезть через которую будет ой как нелегко. Туда же катили, тащили, как-то пытались перенести то, что осталось от телеги, улетевшей с места.

Пантелей помогал, руководил даже.

Прорыв вроде бы купировался. Десятками жизней, огромным риском, но все же удалось им его остановить.

— Господарь. — Это был опять Богдан. — Ты сущий дьявол. Ты зачем…

— Надо было. — Я хлопнул его по плечу. — Надо, понимаешь.

— Надо приказать. — Он сокрушенно головой мотнул. — Каюсь. — Он уставился в землю. — Я отстал, оттеснили меня поначалу свои. Как-то так вышло. Вроде рядом был, а потом рез и один, двое, между нами, казаков. Вроде парни — то свои, только они же… Они же… — Он опять смешался.

— Чего?

— Да зря я. — Он вздохнул. — Один из них вас от копья прикрыл. Второй потом на аркебузы кинулся.

Я молча смотрел на него. Выходило, что люди жертвовали своими жизнями ради того, чтобы я жил. Чтобы прикрыть меня, вытащить. А я… что я? Я полез в самую гущу, потому что должно было. Не закрыли бы, и они нас всех смяли бы вмиг.

Богдан тем временем продолжал:

— Я как увидел, что там с вами. Что люди вас туда выдавливают… Им же самим не охота, они бы вас прикрыли. Только обратно никак. И как я… Если бы тебя, господарь, я бы себе…

— Спасибо. — Мотнул головой, давая понять, что все эти лишние слова потом. — Пантелей, вижу у воза, где Абдулла?

— Богатырь наш вон же, да. — Махнул рукой казак, улыбнулся. — Воз помогает тащить. Абдулла помчался за стрелами. Как тебя вытащили. Он там троих или четверых подстрелил, которые в тебя целили. Они же там аркан даже притащили. Падаль такая.

Я как-то не приметил этого. Видимо в пылу сражений, в крови и телах в этой воронке от взрыва, все для меня смешалось.

Казак продолжал доклад:

— У него осталось две, сказал мал-мал и рванул вон туда, пониже. Там несколько возов есть с припасами. Скоро вернется.

Я уставился вниз и действительно, татарин мой стоял у воза, пихал стрелы в колчан, ругался что-то

— Ясно… — Хотя, черт, как же ясно. — Знамя?

Уставился на Богдана. Если Пантелей помогает с возом, то кто же хранит хоругвь.

— Вестовому одному на коне дали. — Казак улыбнулся. — Вон скачет. Туда-сюда носится, чтобы не подстрелили. Наши все, как его видят, славу тебе кричат. А ляхи! Ляхи ярятся.

Хорошо придумано.

И действительно парень за нашими позициями погонял лошадь и несся, воодушевляя бойцов. Казалось, что домчится до одной стены, повернет к другой постройке.

— Славно.

Трубы гусарии загудели уже совсем рядом. Я оскалился — хрен вам лысый, а не прорыв. Не пройдете вы в него. Только вот сабельку — то поменять нужно. Взглянул на свою легкую, несколько крупных зазубрин на ней образовалось. Кольчуги такой рубить не с руки. А вот моя баторовка лучше для такого пойдет.

— К коням. Снарядиться надо.

— Добро. — Богдан махнул рукой. Выкрикнул. — Сюда! Крюков! Сюда.

От стен гуляй — города, рядом с прорывом, отделилось шестеро, двинулись к нам. Где еще четверо смысла спрашивать не было. Их жизни — цена за то, что ляхи не прорвались сюда и… Уверен еще и за то, что жив я.

На пути в лагерь войска Речи Посполитой

Кшиштоф — молодой крылатый гусар из «черной» хоругви Александра Зборовского.

Второго боевого коня у него не было, а первый… первый пал в бою, прикрыв славного шляхтича от пуль этих проклятых русских.

Чертова война. Проклятые московиты!

Где слава рыцарского удара? Где доблесть рукопашной схватки с такими же как ты сам, достойными рыцарями? Почему мы должны биться со вчерашними холопами пикинерами и страдать от огня каких-то хамов, решивших, что если они взяли в руки аркебузу, то могут зваться воинами? Господь! Что случилось с войной? Куда катится мир?

В бездну!

Вместо лихой сшибки по стройными рядами лучшей конницы Речи Посполитой жахнула артиллерия.

Кшиштоф сглотнул, подавил чуть проступившую скупую слезу. Вспоминать произошедшее ему совершенно не хотелось. Весь этот позор, весь ужас. Как он расскажет Катажине, что насадил на свою пику чертовых хамов? Соврет ли прекрасной деве, смотря в ее восторженные глаза? Ведь он, как испуганный, поджавший хвост пес, отступал, а потом вовсе бежал. Отбивался кончаром от наседавших грязных московитов. В него палили из аркебуз и пистолей, пускали стрелы. А он…

Заяц! Дьявол, он же сущий заяц!

Зато живой.

Он пересек поле боя. Повезло, что русские уже отступали, опасаясь удара второй волны польской конницы. Он добрался до места сбора, увидел что… Да черт, кровь, боль, раненых собратьев и утомленные лица. Не победу он узрел, а вдохнул полной грудью запах поражения!

От этого злость закипела в жилах. Ярость затмила глаза.

Но, нужно было что-то делать дальше. Кшиштоф поговорил с теми, кто остался от его полка. Их было… Чертовски мало их осталось в строю. От ста пятидесяти семи человек Черной хоругви Зборовского, на конях вернулись из боя тридцать два человека. Еще примерно столько же вернулись пешком, и Кшиштоф был одним из них. Прочие братья встретили смерть, лежат ранеными или попали в плен.

Проклятые русские пушки.

Остатки их полка строились для второго удара. Так приказал гетман и Кшиштоф понимал, что это верное решение. Это месть за павших братьев. Это яростный удар, за которым будет победа. Все же части собратьев, ударивших в первой волне на пикинеров, досталось меньше, потери там были полегче. Кто бы мог подумать, что выйдет так, что при атаке на простых копейщиков и стрелков конница налетит на залп орудий.

Кшиштоф не мог идти в бой и это бесило его.

Его боевой конь, верный друг и настоящее сокровище, пал, на заводном — смех. Он бы не вытянул его в доспехах. Они с собратьями по несчастью обсуждали варианты. Часть панов думала как им поучаствовать, отомстить, но получалось что либо идти в бой на чахлых кониках и без доспеха, либо не идти вовсе.

Первый вариант объединял в себе две очень странные крайности, самоотверженность на грани глупости и выставление себя на посмешище. Первое, потому что, казалось бы, без доспеха идти на верную смерть почетно, лихо, безумно. Второе, сражаться не на боевом коне, без снаряжения достойного шляхтича, это уподоблять себя хамам, казачкам и этим обнищавшим русским.

Разговор и измышления шли долго.

Паны поспорили и в итоге решили, что в бой пойдут только те, у кого есть боевой конь. Кое-кто имел второго, взамен потерянного. Но Кшиштоф не был в их числе, как и прочие многие из выживших. К тому же у него адски болело левое плечо. Он не мог двигать рукой. Казалось, что там под доспехом, под наплечником, разбух вязкий ком, давящий во все стороны. А еще нога. Он хромал и, полезь он в седло, вряд ли мог бы как раньше управлять скакуном.

Было еще несколько повреждений доспеха и синяков, ссадин, но он славный рыцарь и такие мелочи отбросил. Старался не обращать внимания.

По итогу совещания ротмистр, вставший над всем тем, что осталось от трех хоругвей Зборовского — Белой, Красной и Черной, отправил его и таких же побитых жизнью шляхтичей в лагерь.

Кшиштоф хромал, плелся туда, отставая от остальных. Ругался про себя на чем свет стоит, что слуга не торопится ему помогать. Но тот видимо начал сильно икать и примчался на своем коньке, ведя заводного панского под уздцы.

— Пан Кшиштоф, пан… Что с вами?

— Помоги снять доспех? — Процедил молодой шляхтич.

Вроде бы кровоточащих ран он не ощущал, а значит к лекарю ему идти пока не следовало. Там у лагерных медикусов и так слишком много работы. К ним несли раненых, посеченных, окровавленных, искалеченных.

Он потерпит и явится уже вечером или даже поутру, если станет хуже.

Вдвоем со слугой они остановились где-то шагах в ста пятидесяти от первых палаток и возов, на удобном взгорке в тени пары раскидистых молодых дубков, и слуга начал помогать стаскивать доспех.

Кшиштоф кривился.

Рука болела и каждое движение отдавалось острой резью в висках. Словно кололи ему прямо в шею и боль расходилась по всей голове, заставляя стискивать зубы.

Он видел, как бой у русских позиций продолжался. Там творилось что-то странное со второй волной. Она потонула в дыму и перестрелке. Центр московитов вроде продавили. И хоругви ушли туда.

А потом… Не ясно.

Третья волна построилась для удара и медленно двинулась вперед. Сам гетман увел свой полк к холму. Там реяло его знамя и, судя по грохоту выстрелов и гулу рогов, именно там сейчас творилось настоящее доблестное ратное дело.

Там славные сыны Речи Посполитой втаптывали в грязь всю эту обнищавшую и слабую русскую армию. Там, по мнению Кшиштофа, стояли основные силы московитов. Ведь не мог же сам Жолкевский выступить против какой-то малой части русских. Он был опытным полководцем и должен был ударить только туда, где были их основные силы. И этой могучей атакой сломить и принести победу. Добить!

Доспех был почти снят. Это заняло ощутимо больше времени, чем обычно. Все же боль давала о себе знать. Слуга возился с последними поножами. Тот, что был сильно вмят, никак не поддавался. Касание ремней приносили пану резкую боль.

— Да срежь ты их, дьявол! — Наконец-то проорал он. — Срежь и дело с концом.

— Да господин, конечно.

Слуга его был престарелый, медлительный, но вполне толковый. Из знатного, но очень обедневшего рода. Служил Кшиштофу с детства и видел в нем, вероятно, сына. Сына, которого у самого слуги никогда не было.

До ушей пана донесся странный звук.

Он прислушался, насторожился. Казалось к гулу боя, звукам рогов, звону стали и раскатистым выстрелам, добавился колокольный звон. Что за безумие? Два храма, что стояли на холме, давно сожжены. Это видно невооруженным взглядом. Откуда у русских колокола и зачем они им? Религиозный фанатизм или какая-то уловка?

Затем на холме прогремел невероятно громкий взрыв. К небу поднялось настоящее облако дыма и пыли. Раздался звук обвалившейся стены.

Пан дернулся. Что это? Неужто русские решили взорвать свои святыни. Зачем? Или это наших рук дело.

И тут от их лагеря, в самом тылу войска польского, раздались крики и грохот аркебуз.

Кшиштоф вскочил. Боль пронзила руку и ногу, он сморщился, чуть не упал. Но инстинктивно схватился за свой кончар, вынесенный из боя. Устоял.

Что это?

Он осматривался. Вгляделся. Казалось, что от леса к лагерю двигается несколько сотен вооруженных человек и они явно враждебно настроены. Кто это? Нам зашли в тыл? Что за безумие, ведь битва в другой стороне? Откуда они здесь?

Справа от заболоченного леса, который рос на берегах нескольких небольших озер или прудов, тоже двигались люди. Тоже несколько сотен.

Дьявол.

— Господин! — Слуга все это тоже видел. — Казаки, господин! Они… Они…

— Вижу. — Процедил Кшиштоф. — В лагерь. Давай.

— Но доспехи…

— Плевать! Некогда!

Слуга быстро подвел ему коня. Все железо, снятое с пана, было аккуратно, насколько это возможно, сложно и погружено на второго.

Кшиштоф взлетел в седло, согнулся от боли. Прильнул к холке, чуть не свалился. Нога и рука давали о себе знать так, что хотелось выть. Да, а он еще в бой хотел мчаться. Тут бы добраться до своих и как-то отбиться от вылезших из леса врагов.

— Вперед. — Выпалил он с трудом фокусируя зрение. — Вперед!

У лагеря, конечно, была какая-то охрана, но там медики, там много раненых, а эти казаки они… Они же сущие разбойники.

Конь неуверенно, подергивая ушами, двинулся к лагерю. Животному совершенно не нравилось то, что там творится. В отличии от боевого скакуна, он не был так хорошо натренирован не обращать внимания на выстрелы и запах пороха. Да, он был опытен и имел кое какую выучку, но далеко не достаточную, чтобы нести своего всадника в бой.

— Вперед. — Простонал Кшиштоф.

Он понимал — один, он труп. А вместе с другими отступившими панами, вместе с охраной лагеря, они могут что-то противопоставить нападающим.

Яростные крики сражающихся и стоны умирающих тонули в раскатах выстрелов.

Да, стена храма упала, купола не было, но все же внутри полуразрушенного здания грохот раскатывался словно гром. Бил по и без того уже получившей сегодня прилично, голове.

— Готовимся! — Я дал приказ, стоя в притворе, перезаряжать аркебузы.

Впереди звенела сталь. Пыль оседала и вроде бы вот-вот должно стать лучше видно, что там творится. Но дым от выстрелов заменял ее, и дальше двух трех шагов не было видно ничего. Все терялось в этой мгле.

А там шел тяжелый бой, в котором у нас явно не было никаких преимуществ. Только устоять до подмоги.

Афанасий Крюков перезарядил аркебузу. Рука его лежала на рукояти сабли.

— Господарь. Может пора? — Спросил он. — Ударим.

Были бы там не жолнеры с аркебузами, а те, кто больше привык биться в рукопашную, я бы отдал приказ немедля. А так, надо выжидать. Чтобы все они втянулись, а дальше. Дальше уже можно и ударить.

Вновь грохнуло несколько выстрелов.

Шереметев орал в основном храмовом зале, раздавал приказы. Ведь на таком небольшом пространстве его люди схлестнулись с превосходящими силами противника.

— Вперед! — Не выдержал я. Надо отбросить их.

Мой отряд выступил из притвора. Сбоку в дыму видны были польские бойцы, теснившие наших. Под ногами лежали раненые и погибшие, кровь заливала пол. Храм православный стал местом лютой сечи.

— Вперед и палим! — Выкрикнул я, вскинул аркебузу.

Шаг, второй и вот он противник, рукой подать, не промахнуться. Жолнер стал разворачиваться ко мне. Аркебуза хлопнула, лицо его перекосило, а самого отбросило к стене. Следом разрядились остальные.

— Сабли вон. Со мною братья!

Здесь я ощущал себя гораздо увереннее. Не было толчеи и массы тел, которая давит тебя. В дыму были другие опасности. Можно было получить пулю в бок просто из дымки, но мы постоянно двигались. Целиться так, чтобы не пострелять своих, с теми, с которыми мы сражались, было не очень легко.

Чудно, как я не потерял свою аркебузу там, у воронки. Каким-то чудом ее вытащили и вернули мне. Сейчас привычным движением начал закидывать ее за спину. Не успел. На меня выбежал враг. Шапка сдвинута набок, маленькое личико, усики тонкие, какой-то серый помятый кунтуш с бандольерой через плечо. В руках аркебуза. Целится прямо.

Зараза.

Я ударил прикладом наотмашь. Не то, что я люблю, и не так привык воевать, но куда деваться, когда враг перед тобой, а иных вариантов нет. Сбил ствол. Жахнул выстрел, пуля ударила в пол. Свинец, он довольно мягкий. Была бы современная, отрикошетила бы точно.

Из-за моей спины раздался хлопок. Кто-то разрядил пистоль и парень, что пытался подстрелить меня, вмиг согнулся.

Руки инстинктивно перехватили поудобнее карабин, и я обрушил его на спину раненого, добивая, отправляя на землю. Подшагнул, врезал еще сапогом. Куда попал не видел, но то, что сделал больно, понял из-за донесшегося протяжного стона.

Вокруг сражались люди. В дыму, в пыли, бились с остервенением. Наскакивали друг на друга, пытались стрелять у кого еще был заряд. Все чаще слышался сабельный звон.

Наконец-то я отправил аркебузу за спину и выхватил баторовку. Зря сменил саблю, все же здесь бездоспешные жолнеры. Но, черт, лучше действовать ею. Если появятся даже бойцы в кольчугах, она выручит меня.

Шаг по каменному полу. Переступил обгорелые деревянные остовы. Тело павшего товарища. Рядом польский пехотинец валяется ничком.

Слева налетел лях. Этот уже был вооружен шпагой. Пытался колоть, пронзить меня. Целился в бок, довольно ловко и умело. Я приметил, отшагнул, ударил. Резко и хлестко. Клинок противника оказался не таким уж и прочным. Моя баторовка обломила его где-то посередине. Подшаг.

Черт!

Справа краем глаза увидел еще одного атакующего. Палаш летел мне в голову. Шлем конечно надет, но от прямого удара может и не защитить. Извернулся, подставил клинок. Забыл на миг про первого. Схлестнулся со вторым. Отбил, вывернул руку, рассек в ударе снизу. Защититься тот никак не смог. Отпрянуть не успел, закричал от боли.

Хорошо попал, проблем не будет. Уклонился от атаки слева обломанной саблей, но тут…

В бок жолнера воткнулась сабля кого-то из моих бойцов. А на правого налетел Богдан, рубанул еще раз уже падающего без чувств. Взревел.

— За государя! Бей!

На нас вывалились из марева еще трое. Плечом к плечу с казаком мы начали ловко отбиваться от их атак. Сталь звенела о сталь. Удар, отход, финт. Резкий укол через защиту противника, хрип. Они были достаточно опытными, тренированными бойцами. Но все же в первую очередь мастерами огненного боя, а потом уже фехтовальщиками.

Однако их было больше. А люди Шереметева вообще не отличались мастерством владения саблей. Налетели, положили нескольких, а в затяжном бое нас начали теснить.

Бойцы падали, отдавали свои жизни, разменивали их на время, столь нужное нам, чтобы успела подмога.

Свистели стрелы. Это Абдулла прикрывал нас с тыла, как мог. Следил, чтобы никто не подобрался, не напал сбоку или сзади.

Мы пятились, теряли людей.

И вот. Наконец-то я услышал за спиной вначале конское ржание, а затем топот десятков ног.

— Ура! — Взревел кто-то. — Бей!

В противника врезалась наша подмога. Бой пошел с новой силой. А мы отступили, утомленные. Кто-то был ранен, его тащили к паперти. Я же, прикрываясь клинком и ощущая плечо собрата рядом, тоже двинулся обратно.

— Шереметев! Отходи! — Выкрикнул приказ.

Из дымки показался, облаченный в похожий на мой юшман, боярин. Левая рука его висела плетью. Плечо было окровавлено, с кисти на пол капали багряные капли. Шлем он где-то потерял. Все же у него была не ерихонка, а мисюрка, менее практичная защита головы, помогающая только от ударов на излете, идущего вскользь.

Ноги его подкашивались, но он ковылял, тащил какого-то бойца. Тому было явно хуже, чем боярину.

Я подскочил, принял служилого.

— Богдан! Боярину помоги!

— Сам. Я сам. — Отмахнулся тот. — Пустяки.

Черт, какой же он упертый и яростный.

Мы пропустили мимо себя приличный отряд, замерли в притворе у выхода, через который двигались подоспевшие бойцы Голицына. Кто с копьем, кто с саблей. Все без доспехов. Лица суровые, напряженные.

Вышли наружу, на воздух.

Бой здесь у гуляй — города продолжался. Но напор панов иссякал. Заканчивалась и сила, не могли они постоянно и столь яростно ломиться.

Улыбнулся я, подумал, не удалось Жолкевскому лихо нас проломить, продавить. Только вот гусария — то у него осталась. Что делать будем?

И тут слева и справа от гуляй — города услышал крики. Загудел боевой рог.

— Мон Жуа! Сен Дени! — Раздался громкий боевой клич на левом фланге, грохнули выстрелы аркебуз.

— Ура! Бей! — Донеслось справа. И в небо взметнулись сотни стрел.

Что за черт?

Я искал глазами самого Голицына и не видел его среди подоспевших нам на помощь. Да и как-то мало их было. Сотни полторы где-то. Неужто старик повел свои силы в удар против самого Жолкевского? Чудо — легкая дворянская конница, ополчение, била сейчас по элитной польской коннице на холме. Ведь всех доспешных, кроме сотников и полковников, я из сотен изъял в единый кулак для Тренко. Там они были нужнее и важнее, чем в разрозненных рядах своих сотоварищей.

Шереметев выбрался вслед за нами, уставился на происходящее, на меня.

— Эх, черт старый, обошел меня. — Проговорил он сокрушенно.

Богдан воззрился на меня с улыбкой.

— Наша берет! Господарь! Наша!

— Что, пойдем панов гонять? — Улыбнулся я ему в ответ. В теле чувствовалась усталость. Все же саблей махать и бегать от одного прорыва к другому, дело не простое.

Казак криво ухмыльнулся. Не разделял он моего желания. Понимал, что прикрывать собой в случае чего придется. Готов был, только моя жизнь для него ценнее своей была, и он о ней заботился и защищал, как мог.

Я хлопнул его по плечу.

— Надо передохнуть. Осмотреться.

— Добро. — Улыбнулся он устало. — Добро, господин. Не надо больше в драку тебе. Ой не надо.

Начал искать глазами своего скакуна, чтобы с седла чуть повыше взглянуть, понять что творится. Пост — то мой наблюдательный ляхи сбили.

Порядки полка Жолкевского. Холм посреди «безымянного» поля.

Станислав не понимал, как это произошло, как такое вообще возможно.

Он ведь побеждал, одерживал верх!

Казалось бы, что могло пойти не так? Там внизу, его люди храбро сражались, продавили центр порядков противника. Пехота русских уже билась в окружении, конница была рассеяна и не действовала против идущих на помощь сражавшимся резервов. Сам он, славный гетман, выдвинул свои войска против холма, где скрывался, прятался с остатками верных сил, от него этот мальчишка.

Он видел его, суетящегося, скачущего там, за спинами своих людей. За этим проклятым вагенбургом! И вроде бы его жолнеры подстрелили парня, знамя упало на какой-то миг, но… Он словно воспрял из мертвых. Вновь вскочил на скакуна и понесся, выкрикивая призывные кличи.

Они подорвали часть укреплений, часть стены, туда вошли лучшие, личные жолнеры гетмана.

Его разъезды искали место для удара и что же нашли?

Справа от того оврага, где шел бой между стрельцами и гайдуками, на порядки его крылатых гусар вылетели фряги. Их боевой клич гремел над полем, как и звуки боевых рогов. Безумие! Как рейтары могли полезть на гусар? Их карабины и рейтпистоли не могли пробить доспех шляхтича. Только вот те хоругви, что развернулись против атаки, все больше теряли мобильность.

Кони!

Проклятые фряги выбивали лошадей под их седоками. Они даже не пытались целиться в одоспешенных латников. Били по самому ценному.

Жолкевский скрипнул зубами. Миг и они начнут отступать, а мы… Что мы? Как будем догонять их? Если в хоругвях правого крыла такие неприятные потери и строй ломается.

А дальше началось вообще полное безумие.

На левый фланг его хоругвь ударили легкие русские ратники. Эти никчемные вчерашние холопы, вооруженные примитивными луками. Это даже не огнестрел, это какой-то позор. Как можно не совладать с такими!

Но выходило, что две хоругви гусар и две казацкие хоругви вынуждены сражаться с фрягами, а еще две и казаки Збаражского, которые должны были поддерживать прорвавшихся через храм жолнеров, бились с московитами, вылезшими, как чертик из табакерки.

У него на фронте осталось резерва только его хоругвь в две с половиной сотни опытнейших рыцарей. А еще хоругвь князя Янула Порыцкого в сто тридцать коней.

А впереди, в этом тяжелом кровопролитном бою, еще не пробит, не сломлен гуляй-город, хотя в некоторых местах и наметился прорыв, но до того, чтобы освободить путь им ой как далеко.

— Пан гетман, к вам вестовой. — Проговорил хорунжий, державший родовое знамя Жолкевского.

Станислав повернулся, уставился на приехавшего.

Тот был взволнован и в глазах стояла тревога.

— Что стряслось?

— Русские давят от дороги. Они решили зайти нам… Вам в тыл, пан гетман.

— Что? — Глаза его полезли на лоб. — А где полтысячи Казановского? Там же славные латники, доблестные гусары.

— Все так… Пан гетман. Прикажете нам ударить?

Что за глупый вопрос, что за безумие! Конечно, нужно бить.

— Да, дьявол, да!

За спиной вестового, который поклонился и был готов мчаться к своему полковнику, возник еще один. Это был дозорный. Один из тех, кто прикрывал строй их полка, смотрел по сторонам. Жолкевский воззрился на него грозно и выжидательно.

— Пан гетман, наш лагерь… Наш лагерь атакован.

— Что? — Ярость накрыла Жолкевского. Казалось само сердце, душа шляхтича сжалась в каком-то спазме. — Что ты такое несешь? Пес!

— Пан гетман! Гляньте сами, там… Там…

Люди вокруг заворчали, заволновались. Все, кто услышал о том, что на их походный лагерь ударили, резко задумались о том, а не идти ли выручать свое добро, слуг, шатры, коней. Все, что осталось там. Жолкевский развернулся, взглянул туда, вниз по склону, за дорогу на Смоленск.

Дьявол! И вправду их атакуют.

Решение пришло быстро, само собой родилось в голове.

— Живо! К Порыцкому! Пусть берет своих гусар и идет к лагерю. Пусть собирает всех, кого встретит на пути. Русские не могли послать туда слишком много. Это малый отряд. Разбить, убить всех. Не щадить никого. Головы их на пики, в назидание. Живо!

Вестовой дернулся и мигом отправился исполнять приказ.

Жолкевский же повернулся к хорунжему. Он знал его давно. Это был славный шляхтич, достойный носить знамя его рода.

— Труби атаку. Мы идем на русских.

Но даже такой человек, как знаменосец, удивился его словам.

— Пан гетман, там же… Возы. Пехота еще…

— Увидев, что я иду в атаку, вся шляхта воодушевится в едином порыве. Мы прорвем этот чертов вагенбург и убьем царика. И на этом все это закончится. Труби!

Хорунжий больше не сомневался, он поднял горн к губам и выдул лихую мелодию, призывающую к атаке. Застоявшиеся кони двинулись шагом и очень быстро перешли на рысь.

Жолкевский вел их и видел, как впереди, те кто выходил из боя, отступали, собирались, воодушевились и бросались вновь на русские укрепления.

Даже если не прорвут они, мы своими пиками расчистим проход пехоты. Потери будут. Но это путь к победе.

Я всматривался в происходящее. Мои бойцы сковали фланги последнего резерва Жолкевского. У него больше не было сил. Основные части конницы сейчас совершали неспешный маневр за холмом. Часть осталась, чтобы поддержать пехоту, замершую в редутах и ждущую удара кавалерии. Та неслась на нее по полю.

Часть двигалась к нам, чтобы поддержать в случае прорыва.

Ну а основные силы заходили к позициям Голицыных, чтобы лихим ударом на узком фронте пробить ту «заплатку» из изрядно побитой ляшской полутысячи и окружить остатки. Не дать отступить в лагерь, собраться где-то еще для нового удара.

Вмиг для войска Речи Посполитой все переменилось.

И тут я услышал протяжный призывный гул.

Жолкевский обезумел, что ли? Он сам повел центральную часть своего воинства, тех кто остался лично верен ему, на приступ. Но это возымело некоторую роль. Его люди, те, что уже потеряли всякую надежду взять наш гуляй-город и отступали от него, перестраивались. Раз сам гетман идет в бой, то и они, отважные шляхтичи, поддержат эту атаку. Чего бы им это не стоило.

Поляки были хорошими, опытными воинами. Самоотверженными и честолюбивыми. Они решили рискнуть всем, что только у них было. Ринулись в атаку.

Победа или смерть.

А силы казаков Межакова и поддерживающих их людей Шереметева, иссякали. Да, они отбили, почти отбросили врага. И на этом крепилась их вера в победу. Они видели, лях отступает. Но тут все стало резко меняться.

С новой силой израненный враг навалился на наши порядки. А мои бойцы, утомленные долгим, напряженным кровопролитным боем, попятились.

Черт!

Подмога шла, но справятся ли мои конные сотни с ударом хоть и малого числа, но все же самой отборной гусарской конницы?

Богдан тоже смотрел на все происходящее.

— Надо отойти. Встретим их в поле. — Процедил он.

— Это плохой план, казак. — Я покачал головой. — Чем больше скорость они наберут, тем хуже нам.

— И то верно. — Процедил он. — Что прикажешь, господарь.

— Держимся у гуляй — города.

В этот момент один из возов опрокинули. Лихой рык, полузвериный вой огласил поле боя. Это была радость шляхты, которая умудрилась каким-то нечеловеческим усилием разорвать цепи и продавить, используя рычаги, опрокинуть воз. Еще на одном завязалась тяжелая битва. Несколько ляхов перемахнули, перебрались на нашу сторону, схлестнулись с защитниками.

Дело принимало серьезный оборот.

Слишком силен напор, и нет, пока нет резерва.

Все это сейчас превратится в настоящую мешанину боя всех против всех. Где теряется всякое управление. Люди, объединяясь группами, не формируя строй, будут биться с врагом. Терзать его. У нас же нет еще одной линии укреплений. И несмотря на то, что скоро моя конница пойдет в тыл Жолкевскому, его основной последний ударный кулак сейчас прорвет оборону гуляй — города.

— Знамя! Пантелей! Верни знамя! — Заорал я, отдавая приказ.

Мой богатырь сражался у того воза, которым они с казаками смогли перегородить место первого прорыва. Он не очень слышал, и не очень понимал что творится. Удерживал. Давил, прикрывал. По факту он стал там эдакой «щеколдой», которая не давала вновь проломить брешь в обороне именно в том месте.

Значит надо делать все самому.

Я замахал руками. Парнишка, что носился за задними рядами остатков обороны гуляй — города, рванулся ко мне.

— Отходим к храму. Собираем там людей! — Выкрикнул я, указывая ему направление. — Давай!

Он конным понесся туда.

Мы же малым отрядом, пешком, тоже двинулись туда, вслед. Богдан, Абдулла и четыре человека, оставшихся от десятка Афанасия Крюкова. По пути, все отчетливее понимая, что гуляй — городу конец, я увлекал за собой все еще сражающихся бойцов.

Иного варианта нет. Если оборона прорвана, нужно сохранить людей. Храм стенами прикроет нас. По факту мы будем держаться двумя флангами гуляй — города, ну а центр, центр будет прорван и некоторое количество гусар сейчас выйдет на вершину холма.

Как их останавливать?

Бить по флангам. Иного варианта нет.

Мы добрались до остатков второго храма в монастырском комплексе. Бой за первый был выигран, там шляхту и жолнеров потеснили благодаря паре конных сотен, присланных Голицыным.

Я сам перехватил у вестового знамя, велел скакать как раз туда, дать приказ, что как только ляхи прорвутся, а это было уже вот-вот, выждать и ударить во фланг. По факту мы сейчас собирали силы по бокам от образовавшегося прорыва на небольшом участке, на самой вершине холма. Снизу от госпиталя к нам неспешно шла подмога. А шляхта уже почти выдавила нас с гуляй-города.

Жолкевский небось уже праздновал победу. Только вот…

Я криво улыбнулся, все было не так.

Осмотрелся, приметил своего, стоящего тут подле храма скакуна. Люди все прибывали. Отходили те, кто сражался, а сам гуляй — город наполнялся ляхами. Они спешно расцепляли его, разбирали, расталкивали, освобождали проходы для гусар. Но, не смотрели по сторонам, некогда им было.

Часть моих людей отступала к храмам, часть чуть ниже, кто мог, укрылись за несколькими возами со стрелами и копьями.

Миг передышки, ни звона сабель, ни выстрелов. Только стоны, крики, громкие приказы и ругань разбирающих, расцепляющих возы. Гул труб и из-за гуляй — города стала появляться по два-три всадника гусарская конница.

Мы замерли.

План был в том, чтобы ударить и не дать им разогнаться. Их не так много, а нам выиграть всего лишь несколько минут до подхода конницы. Вынудить часть их развернуться. Все тоже самое, что сейчас делали французские рейтары и старик Голицын на другом склоне холма.

Растянуть, размотать, истощить и бить малое число большим. Желательно еще и заходя со всех сторон, окружая.

Я взлетел в седло. Мои бойцы из охраны, а также телохранители, тоже поднимались на коней. Нашелся Пантелей. Я передал ему знамя. Богдан озирался, готовился к атаке. А гусар становилось все больше. Они прямо флангом своим выходили на нас. Прикрывала их совершенно разрозненная и вымотанная пехота. Такая же, как и собравшиеся вокруг меня казаки и дворяне московских сотен Шереметева.

Только вот мои люди с толком использовали передышку. Ляхи разбирали гуляй город, а мы перестроились и зарядили свои аркебузы.

— Пали! — Выкрикнул я, сам вскинул аркебузу и разрядил ее.

Вновь нас покрыло целое облако дыма. Гремели выстрелы от возов, что размещались ниже холма, летели стрелы. Мы били всем, что у нас было. По пехоте, спешившимся и оставшимся немногочисленными, конным бойцам казацких хоругвь и гусарам.

Взревела труба и хоругвь стала разворачиваться, чтобы противостоять нам всем сразу. И по флангам, и по центру.

А снизу, я видел, что уже вот-вот и подойдет к нам подмога. Бойцы вскидывали свои аркебузы, там преимущественно оказались, что в целом логично и потребно для защиты гуляй — города, рейтары. И одна бронная сотня прикрытия.

Гусары ударили на них вниз. Попытались ударить по нам, стоящим по флангам. Первое вышло и порядка полутора сотен, набирая скорость, понеслись с холма на конные сотни огненного боя. Они огибали возы, развивали скорость, орали боевой клич. Остальные же остались здесь и попытались противостоять нам.

— Пали! — Отдал я приказ.

Второй, третий, четвертый ряды стрелков разряжали свои аркебузы.

— Вперед! — После того как мы с хорошей дистанции, с двух сторон прилично проредили прорвавшихся, нужно было довершить дело рукопашной. Утомленные мои служилые люди из последних сил рванулись вперед.

Мой малый отряд и еще несколько всадников двигались за их спинами и готовились стрелять, чтобы прикрыть, хоть как-то поддержать. Вновь завязался бой. Крики и стоны умирающих, грохот выстрелов и все нарастающий звон стали.

— Коли! — Орал кто-то впереди.

— Руби! — Отзывались справа на склоне

— Вали! Вали его! — Тут же слышалось слева от самых крайних возов и той самой баррикады, за которую вновь шел бой.

Кони ржали, люди вопили словно безумные. Битва перешла в свой кровавый апогей. Все смешалось, хотя еще несколько мгновений назад мы более-менее кучно и дружно отстрелялись, налетели на фланг шляхетского воинства, вошедшего в прорыв.

Из дыма услышал тяжелую поступь, несущейся на меня рысью, лошади. В галоп пустить всадник видно не мог, не успевал, но и такого было достаточно, чтобы свалить меня при прямом ударе. Не только меня, кого угодно на своем пути. Отбросить пешего корпусом, поразить копьем конного.

Я выхватил рейтпистоль. Понял, что одним не обойдусь.

Чет бить с двух рук не то, что мне нравилось… Но!

Все вокруг замедлилось. Из дыма вначале появилось несущееся на меня острие копья. Конской гусарской пики. Плохо! Оба рейтпистоля я тут же разрядил. Памятуя горький опыт по очереди. Правая рука уже привычно отреагировала на отдачу. Чуть выставил вперед левую, поддерживая второй, и вот она ответила болью в запястье. Оружие сильно крутнуло, вскинуло вверх, почти выбило. Все же не приспособлены были эти тяжелые пистолеты для такого.

Конь, несущийся на меня, всхрапнул. Споткнулся.

Я увидел его морду. Своего я пятками попытался увести от соударения и вроде бы получалось. Хотя верный скакун дал слабину. Он был не робкого десятка, но тот здоровенный монстр, что летел на меня прямо из дыма, испугал его. Он всхрапнул, отпрянул. Пика шла мимо, хотя ее владелец пытался как-то выровнять удар на озлобленном своем скакуне, получившем пулю.

Каким-то невероятным движением, извернувшись в седле я врезал по пике рейтпистолем. Гусар пролетал мимо, тормозя. Конь его сбивался с шага, ноги подламывались. Вот-вот и рухнет. А поскольку скорость была уже набрана приличная, его разворачивало, заносило.

Но тут слева, я понял это боковым зрением, показался еще один.

Конец. Деваться мне некуда, только если. Безумие!

Я со всей силы толкнул летящую на меня пику правого, вытащил ноги из стремян резким движением, толкнулся и всем корпусом влетел в проносящегося мимо меня славного пана на погибшей, но еще не понявшей это лошади. Грудь в грудь, лоб в лоб. Рукой схватил его за плечо.

Могучая сила вырвала меня из седла.

Он заорал от удивления и непонимания.

Удар был настолько мощный, что казалось, руку мне чуть не оторвало. Плечо отдалось болью. Стиснул зубы, выдержал. Мы врезались шлемами благо не сцепились доспехами. Конь шляхтича начал заваливаться, а тот орал что-то нечленораздельное через забрало шлема. Мы смотрели друг другу считай глаза в глаза. Он явно не понимал, не мыслил, что черт возьми произошло. Как этот русский отвел копье и еще умудрился запрыгнуть и почти выбить его из седла.

Удержали от мгновенного падения нас двоих только его стремена.

Лошадь моя осталась где-то позади в дыму. Видел я, как круп еще одного скакуна врезался, столкнулся со вторым, летящим на меня всадником. Выскочившие казаки ударили копьями, а потом всю картину скрыла дымка, а я летел вместе с шляхтичем к земле. Шаг, второй, третий. Конь уже шел полубоком и заваливался.

Я оттолкнулся.

Попытался приземлиться на ноги, но не удалось. На этот раз досталось коленям, на которые я рухнул, тут же покатился кубарем по инерции, саданулся боком. Сгруппировался, как получилось. Но воздух выбило из груди. Резануло болью спину.

Латник и его конь пали чуть дальше. Шага два-три.

— Зараза! — Заорал я, распластавшись на траве.

В глазах мерцали звезды, болело все. Правая рука, колени, правый бок, спина особенно. Но, опыт подсказывал, переломов, по крайней мере серьезных, нет. Доспех и поддетый под него толстый кафтан спасли.

Перекатился, превозмогая боль.

Начал подниматься. Получилось не сразу. Ноги подвели, пошатнулся, устоял. Вперед! Надо добить.

Рыцарь тоже завозился. Его придавила лошадь, ноги застряли в стремени, и правая его находилась под скакуном, истекающим кровью и бьющемся в предсмертной агонии. Я рванулся к нему. Вот он источник оружия. У меня — то все осталось на коне. С собой что? На поясе только кинжал, мой старый, добрый бебут.

Пальцы правой слушались очень плохо, онемели. Поэтому перехватил рукоять в левую. Ладонью второй страховал кое-как, чтобы ударить надежнее. Этого, закованного в латы, словно рачий панцирь рыцаря, еще поразить надо.

Он дернулся, понял, я, его враг, рядом. Рука потянулась к ножнам, что болтались на левой стороне седла.

Но я был быстрее. Зашел со спины, присел, ударил в стык доспеха. Между горжетом и нащечниками шлема. Сталь скрежетнула о сталь, все же он дергался, не давался. Но почти сразу прошла мимо пластин. Враг захрипел, но я тут же понял, за моей спиной еще кто-то.

Резко метнулся вперед. Перескочил через умирающую лошадь. Ноги еще подергивались, но уже не представляли опасности.

Там, где я был мгновение назад, вонзилось более короткое копье. Четко и уверенно бил всадник в кольчуге и мисюрке, явившийся из дымки. Лицо злющее, лошадь топчется, боится. Сам он ярится, что не попал. Выдернул копье из земли, толкнул скакуна.

Ловушка. До него слишком далеко. А у меня в руках кинжал

Бебутом много не повоюешь.

Но передо мной умирающий конь гусара, седло и сабля к нему притороченная в ножнах. Наклонился, схватил рукоять, рванул клинок на свободу. К нему тянулся добитый мною гусар, не успел. Ну а мне послужит. Баторовка, оно и понятно. Ну, хоть что-то.

Взялся левой рукой, кинжал перебросил в правую.

Всадник заорал что-то на своем, польском. Ткнул еще раз копьем, вонзил в труп, меня там уже не было. Я рубанул древко, но с левой было непривычно, да еще и не отошел до конца от падения и всех прочих приключений последних мгновений. Зарубку оставил, не срубил.

Он дернул обратно. Ощерился.

— Пес! — Выкрикнул на ломанном русском.

Повел скакуна вперед, вновь нацелился бить копьем издали. И тут стрела угодила ему в плечо. Скривился, дернулся, пальцы разжались. Выронил свое оружие. Левой потянулся к рукояти палаша у седла, начал поворачиваться.

Еще стрела, на этот раз в спину, между кольчужных колец. Не сбила его, только разозлила.

Из дыма вылетели три казака, двое с короткими копьями и один с аркебузой наперевес.

— Давай! Братцы! — Закричал стрелок. Сам он начал спешно перезаряжать свое оружие, а товарищи атаковали раненого всадника. Пытались уколоть, но тот гарцевал, уворачивался и отмахивался. Целился в новоявленных противников.

Я рванулся на помощь.

Шляхтич пытался отбиться, отмахнуться, но нас было больше. Пока я заходил с другой от казаков стороны, он ловко сбил резкий выпад копьем ему в грудь. Но людей не достал. Стрела в спине явно мешала ему уверенно работать левой рукой, причиняла боль.

Правая вообще висела плетью.

И тут уже рядом, на удобную позицию выбрался я. Подгадал момент.

— На! — Выкрикнул и вонзил клинок в выпаде снизу вверх. Прямо в бок.

— А! — Заорал он.

Ладная польская сталь пробила кольчужные кольца и вошла на всю длину выпада, где-то на треть клинка. Хлынула кровь. Он начал заваливаться. А я отскочил. Казаки тут же атаковали и свалили, стащили ляха.

Конь замер, дрожал, шевелил ушами.

— Господарь! Сюда! — Из дымки появился Абдулла с луком. — Сюда!

Я рванулся к нему. Пока бежал, он спустил тетиву, пустил стрелу куда-то в дымку. Выругался зло и непонятно. Лицо его было грязным, весь перепачкан кровью, халат порван в паре мест. Явно посечен саблею. Глаз подбит, синяк будет знатный. Губы в кровь, шапка набекрень. Но довольный, улыбается.

Живой и рад этому.

Вблизи запели рога. Наши, я признал звук сигнала своих легкий рейтар. Раздались сотни выстрелов из аркебуз.

— Сюда! — Орал Абдулла. — Идти!

Мы отступали обратно к храму. В дыму, среди трупов и сражающихся бойцов.

Тут же появился Богдан. Помятый, хромающий, припадающий к земле с двумя саблями. Уставился на меня. Выпалил:

— Живой!

Отвечать смысла не было. Факт налицо.

Еще несколько шагов и мы оказались у каменной опаленной стены. Тут было много наших. В основном раненые. Это тыл. Бой где-то вокруг, а сюда стекаются те, кто уже свое отвоевал и стоит пара десятков человек — прикрытия.

Битва продолжалась. Все в дымке. Звучали выстрелы, звенела сталь. Но здесь она как-то, за несколько минут моего отсутствия, сошла на нет.

Пантелей стоял, словно камень. Возглавлял силы прикрывающие раненых.

Их вносили в храм, укладывали. Кто-то отступал сам, сотоварищи перевязывали его и если были силы у бойца, он становился рядом в строй, сжимал оружие, готовился, если надо, защищать импровизированный лазарет. Возможности переправить их к Войскому, на подножие холма, за озерцо, никаких не было. Слишком много и рискованно. Битва еще не закончена.

Сжимая развевающееся знамя, мой богатырь улыбнулся мне. На удивление, хоть и был он грязен, но из всех троих выглядел самым непострадавшим. Он своим присутствием здесь обозначал некое место нашей «ставки». Хотя вряд ли его было видно в этой мгле. Но, люди знали, у храма был господарь и его охрана, продвигались сюда.

Я замер, осматривался. Дымка и не ясно ни черта. Что и как. Где какие силы.

Откуда-то сверху послышалась возня. Задрал голову. В шлеме видно было плохо, но снимать его — лишний риск. Там, в организованном без моей указки наблюдательном пункте, сидел человек. Он осматривал окрестности над дымом и видел, что творится. Отлично!

Внезапно он радостно уставился вниз, на нас, начал выкрикивать:

— Бьем! Пало знамя! Пало синее! — Чувствовалось, что аж трясет сидящего там от избытка чувств. — И алое тоже! Вот-вот! Бьем ляха! Братцы!

Этот громкий вопль поддержала тут же сотня, две, три глоток. Яростный воодушевляющий клич поднялся над полем боя.

— Бьем! Ура! Давай! Наша берет! Бьем! — Заорал, казалось весь дым.

А я понял, что до конца битвы есть у меня некоторое время на отдых. Скоро будут гонцы приезжать, докладывать что да как. Нужно будет с пленными что-то решать. Хотя до боя я уже, признаться, решил многое.

А пока, несколько минут отдыха.

Зашел внутрь храма, где было много наших раненых, привалился к стене, выдохнул. Аккуратно опустился, сел. Уперся спиной и затылком в холодный камень. Вздохнул. Здесь я более-менее в безопасности, а раз победа близка. Раз пали знамена шляхты, можно… Можно и…

Организм сам собой отключился.

Слишком велико было напряжение, слишком многое он сегодня прошел, сделал, и требовалась ему некая перезагрузка.

— Господарь. Господарь. — Этот голос принадлежал Богдану. — Ты как? Ты…

— Жив. — Я открыл глаза.

Сколько проспал? Вряд ли больше четверти часа.

Безумие, вокруг битва, стрельба, порох, крики, стоны, а меня просто-напросто вырубило в этой невероятной суете. Тело болело. Рука, скорее всего она вылетела из сустава, нужно вправлять. В остальном — спину потянул, это быстро пройдет. Ребра помял, бока оцарапал, колени сбил.

Ерунда.

Надо конечно все это осмотреть, где надо обработать, запускать нельзя. Но, ближе к вечеру, после боя. Точно не сейчас.

— Господарь, ты как?

— Что битва? Что ляхи?

Я начал медленно подниматься, опираясь спиной о стену. Богдан стал кратко докладывать.

— Знамя пало. Жолкевского с его хоругвью окружили, добивают. Они… Они черти отбиваются зло. Тут, недалеко. Рейтары наши их зажали. — Он криво улыбнулся. — Пробиться не вышло, лошадей положили. Так они пешими отбиваются. Пистолями стреляют, сами держатся. Наши тут… — Он еще шире улыбнулся, зубы показал. — Наши за пушкой отряд послали. Там же тоже, между возами бой еще идет. В дыму все. Кто, что куда, плохо понятно. Фряги…

— За пушкой? — Я хмыкнул, порадовался идее.

— Да. Сейчас вначале пару возов горящих на их строй скатят. Они же тут чуть ниже. По склону. Шагов сто. Грузят вон несколько бочонков с порохом. Подожгут все и оно прямо на них покатится.

— Толково.

— Вот и я про то. Даже без Филко надумали.

— Что дальше?

— На холме ляхи побежали. Бились с фрягами нашими, но как увидели, что по дороге им в тыл наши сотни пошли. Дрогнули. Кто еще строй держал, отступать начали. Но тут как… — Он плечами пожал, сморщился от боли. Видно, тоже ему досталось. — Кто-то побежал, кто-то не понял ничего. Сломались они, господарь, наша берет.

— Что у редутов?

— Там дыма много. Но… — Он смешался. — Гонца туда пока не послать, да и оттуда не придет. Боя слишком много. Но… Вроде отходят всадники. Не пробили они, не сломили. А как отходить для нового удара начали, поняли, в лагере беда. Часть туда, часть отступать. Неразбериха опять же.

Отлично, я так и предполагал, что атака Заруцкого на лагерь создаст в рядах врага панику. Когда ты начинаешь понимать, что слуги, шатер и имущество под угрозой — есть о чем подумать и прикинуть, что защищать в первую очередь. Панам без всего этого воевать ох как тяжело. Это мы, народ непритязательный. Даже бояре наши, из самых знатных, все же попроще будут, чем шляхта.

Да они, рыцари, дело воинское знают. Живут войной, но все же многие из них не мыслят войну хотя бы без минимального уровня комфорта.

— Голицын? Шереметев? Кто еще здесь? Кто ранен, кто пал? Из наших кто?

— Сложно, господарь. Тут не знаю. Шереметева раненого мы же там, в том храме, где ляхи стену обвалили, видели. И потом все. То ли к Войскому его успели отправить, то ли нет. Не ведаю. Шереметева старшего вообще не видел. — Богдан помедлил. — Он, как говорят его люди, а они тут есть несколько. Вроде как повел основные силы против фланга панского войска, против Жигмунта. Ударил туда.

— Батька твой что?

— Так его к Войскому… — Посуровел казак. — Надеюсь жив. Казак, он же крепкий, тертый, богом заговоренный, потом просоленный, ветром овеянный. Нас так просто саблей и пулей не взять.

— Ага. Вижу помяло тебя хорошо, знатно помяло. — Я улыбнулся ему. — Рад что ты жив, Богдан.

— А я — то как… — Он вновь расплылся в ухмылке. Чувствовалось что по — настоящему доволен происходящим, счастлив. — Я когда увидел что второй этот гусар с пикой на вас идет, а вы с первым — то сцепились еле — еле… Душа в пятки. Я коня то своего.

— Так это ты был? — Я припомнил, как какой-то всадник в дыму протаранил несущегося на меня гусара.

— А то. — Он помрачнел. — Коня жалко. Ногу сломал. Твой — то, господарь, где?

— Чего не знаю… — Вздохнул. Верного скакуна терять мне не хотелось.

Да, здесь будут у нас несколько трофейных. Хотя и били мы преимущественно по ним, кто-то из коней все же выжил. И, естественно, все что будет после битвы, мы себе заберем, как трофеи. Всех ляхов разденем, разуем, до исподнего, это уж точно. Мы их сюда не звали. Кто не повинен ни в чем…

Черт, а как понять — то?

Опять меня стали посещать мысли, а что со шляхтой делать. Одно, в бою их перебить многих, посечь, пострелять, хитростью извести людей и коней. А другое, уже пленных казнить. Да, все они интервенты. Мы их сюда не звали, приперлись сами, по хорошему каждый смерти достоин. Уверен, каждый замешан в военных преступлениях… Да, до самого такого понятия еще годы и годы. Но по факту — если грабили, убивали, жгли, пытали, насильничали… А все это оно налицо же, то и ответить должны.

Как? Самое простое, смерть.

Но, просто перебить всех этих панов? Сколько? Почти десять тысяч сюда привел Жолкевский, насколько я помнил данные разведки. А еще? Еще же есть раненые. Их тоже перебить? Будут те, кого в лагере в плен возьмут — слуги, охрана лагеря, пехота. И как быть? По справедливости… Только мы, русские, все же не народ убийц, мы народ воинов. В бою врага одолеть, это одно. Там и убить и ранить можно. А вот после боя как?

Скрипнул я зубами, крепко задумался. Пока не решалось у меня в голове это уравнение. Не встали все составные на свои места.

Тут же как.

С одной стороны — перерезать всю эту заразу и дело с концом. Но с иной — так мстить будут. А мне как-то так надо их всех запугать, чтобы и в штаны наложили, но и не переборщить, чтобы дети их и братья, двоюродные, троюродные, вся эта шляхта, сейм, да вся Речь Посполитая, не пошла на нас. Пока что получается, насколько я понимаю, войско, что стоит под Смоленском, это люди Жигмонта, им нанятые, им снаряженные. Личное его воинство. Это раз. Дальше всякие наемники, добровольцы и прочие граждане ляхи, жаждущие до добычи и магнаты, которые на нашей земле свои дела решают, политические. Кто-то одного Лжедмитрия поддерживал, кто-то другого. И вся эта зараза здесь у нас, как это по молодежному будет, «тусит».

Да так, что дым столбом стоит.

Но, это не вся сила Речи Посполитой. И если я в ярости своей всех этих панов перережу может быть уймутся их собратья, скажут. Ну, сами дураки, и начнут делить места освободившиеся. А могут решить, что уж больно зол я и всей силой навалиться. А такого мне вот совсем не нужно.

Задачка не простая.

Но из раздумий меня вывел грохот и вопли.

— Рвут… — Усмехнулся Богдан. — Вот и конец им всем.

Грохнуло еще раз и еще. Ага, значит телеги все же наши на остатки хоругви Жолкевского спустили. Ясно. Ну, видимо на этом почти все. Оставшиеся попытаются укрыться в лагере, а там уже мы им уйти не дадим. Может только ночью кто просочится. Что там Заруцкий интересно, вломился, пожег, отступил или закрепился.

Мы с ним обсуждали что рисковать не надо. Важно панику навести, посеять раздрай и если тяжело станет, если сил там много, опять в леса отходить. Его вояки в поле — то не очень стойкие. Как стоять им, коли пик нет. А вот в таких делах, рейдах, атаках и отхода, вполне толковые. Я думал, выбирал слать туда Межакова или Заруцкого. Но как-то решил, что Межаков более стойкий будет. А у Заруцкого есть кое-какие счеты к панам.

Раздумывая я неспешно двинулся к выходу.

Мечтал о том, чтобы доспех стянуть. Все же нужно было, чтобы хотя бы Ванька меня осмотрел. Промыть все ссадины, обработать. К Войскому идти с такими синяками не стоит. У него там работы будет… Дня на три.

Вышел из дверей храма на паперть. Раненых тут поприбавилось, а вот дыма стало поменьше. Людей было прилично. Но многие уже более собранно ходили окрест, собирали брошенное оружие, снаряжение. Многие стояли, опираясь на оружие, озирались, осматривались. Пока что просто сесть, отдохнуть не решались. Мало ли, вдруг враг налетит. Но видно было, что понимали — победа за нами, и сейчас ждали приказа от десятников, а те от сотников, а те в свою очередь от вышестоящего руководства.

Победа! Надо добивать отступающих, только… Сил — то нет, да и не видать. И пехоте — то как?

Явился вестовой, выбежал из дымки, подошел. Усталый, побитый, всклокоченный боец, примчался, уставился на меня. Вроде рейтар.

— Господарь… — Попытался вытянуться, но перекосило его немного. Видимо рана какая-то была или ушиб сбоку. Зубы скривил.

— Откуда ты? — Снизу раздавались вопли. Слышались звуки выстрелов и звон сабель. А также зарево видно было даже через дымку. И к небу поднимался приличный такой грибок от взрыва.

Что-то там мои парни подорвали прилично пороха.

Мимо, в этот момент десяток казаков под руководством пары пушкарей, тащили пушку. Установили ее на самой вершине за остатками гуляй-города.

— Как скатывать то, а? Как? — Выкрикнул один из казаков. — Не удержим.

— Так, ща подумаем! Коней бы. Коней…

Но я отвлекся и вновь устаился на выпрямившегося вестового.

— С чем к нам?

— Да подорвали мы ляхов. — Он улыбнулся довольной улыбкой. — Они гады на нас как налетели, но мы постреляли их. Коней много. И окружили. А они… Они не сдавались никак. Мы били, били… А у них же латы эти…

— Короче. — Уставился на него.

Он кивнул, собрал мысли воедино.

— Господарь. Жолкевский пленен.

— Сам пан гетман? Неужто.

А куда ему было деваться-то. Он же вроде как повел лично свою хоругвь на прорыв. Убивать меня или… Или переломить чашу весов, сместить ее в пользу славы Речи Посполитой. Не вышло.

— Сам. Жив, ранен… Точнее и ранен и обожжен еще несколько. Там же полыхнуло… Ох как сильно. Он правда в атаку повел… но…

— Веди, боец. — Я хлопнул его по плечу. — Враг повержен?

— Да, сдаются. Мы их там здорово.

— Веди. — Повернулся, выкрикнул. — Пантелей, Богдан, Абдулла! Афанасий Крюков, ты тоже! Собратья! Ко мне.

Первым явился Богдан. Он в целом — то рядом был. В паре шагов за спиной стоял. Всегда прикрывал меня, и из боя уже который раз вытаскивал, когда я в лихости своей своим примером прорыв закрывал. И там под Серпуховым, и тут сколько раз? Два, три?

Медаль бы ему. Да и остальным тоже.

Остальные явились чуть позднее. Лица утомленные, побитые, но с чувством радости в глазах. С Крюковым было еще трое. Выглядели они тоже не очень-то хорошо. На лицах замерли скорбные мины. Все же от десятка их осталось вот. Всего ничего.

Теряем, лучших людей теряем.

Вздохнул я, решил сказать слово вначале.

— Спасибо вам, собратья. Спасибо. Не раз сегодня вы меня от смерти спасли. Ход боя не раз помогли повернуть.

Они переглянулись и все, как один на колени пали. Я малость опешил, не знал даже что сказать.

— Господарь. — Начал Богдан — То… То служба наша такая. Мы же… Мы же тебя храним. Человека, что за всю Русь… За всех нас… Мы же видим как… — Он сбился. — Ты, если мы что и против воли твоей, то по глупости. Мы же за тебя, за жизнь твою… Кто мы без тебя?

— Так. — Проговорил я холодно. — Все понимаю. Благодарен вам, идемте.

— Мы же не за благодарность, мы по вере нашей. По службе. Мы… Должно так и будет так. Коли надо, каждый жизнь отдаст. — Все остальные кивали. — Братья аркебузиры отдали. Иван, Петр, Савелий…

Он начал перечислять.

Я вздохнул, перекрестился.

— Собратья. Ценю я ваши дела. Но дело наше не завершено. Вечером, как добьем гадину ляха, как перевяжем раны, как похороним павших, тогда… — Я вздохнул тяжело. — Тогда и слово скажу. И перед вами и перед войском всем. Перед полковниками. А они скажут слово мое всем людям своим.

Они стояли, крестились. Абдулла просто склонил голову вниз, молчал.

— Идем. — Проворчал. Махнул рукой. — Идем.

Наконец-то они поднялись и мы начали спускаться.

Всадников становилось все больше. Видя меня, все они подтягивались, поправляли снаряжение. Под ногами все чаще попадались убитые люди и кони. Наши и гусары. Правда соотношение меня не радовало. Потеряли мы в этом бою прилично хороших людей.

Но вот дальше, когда впереди все сильнее стало вонять паленым мясом, жженой тканью, сгоревшей кожей и порохом, конечно же им. Да так все это било в ноздри, что аж слезы на глаза наворачивались.

Увидел я сквозь дым позицию шляхты. Тут они встретили свой последний бой. Догорало два воза. Вокруг лежали кони. Часть из них была уложена довольно ровно. Видимо стояли они строем, и когда пали от выстрелов, то стали некой защитой для оставшихся в живых наездников. За ними оборонялась личная хоругвь гетмана, взять ее было нелегко, потому что доспехи были слишком крепки. Вот и… Подпалили. Подорвали.

Что-то горело, что-то дымило. Кто-то безумно орал там, внутри этого последнего оплота обороны шляхты.

Слышались стоны и мольбы о пощаде. В дыму возились люди. Скорее мои, чем враги. Искали выживших. Гусары бранились на польском, а наши на русском ругались зло, истошно. Видно, это были раненые, которые хотели жить, привлекали к себе внимание таким образом. Или наоборот пытались доказать, что их нельзя убивать, а надо взять в плен.

— Господарь! Сюда. — Махнул наш провожатый

Еще полминуты ходьбы по этому задымленному аду, и меня с телохранителями вывели чуть поодаль, где воняло не так сильно. Здесь несколько рейтар, спешившись, нависали над связанными шляхтичами. Было их около десятка. Но вроде бы сюда же тащили еще.

— Вот, господарь, гетман их. Жолкевский. Подле знамени нашел его. Доспехи — то…

Я уже не слушал вестового, смотрел в глаза своему врагу, а тот, стоя на коленях замер, гордо вскинул голову и уставился на меня.

— Царик. — Произнес он надменно.

Лица моих людей, окруживших Жолкевского и прочих поставленных на колени шляхтичей, посуровели. Стоящий над гетманом замахнулся, но мой взгляд остановил его. Даже жеста не нужно было, человек все сразу понял, опустил глаза, замер.

Сам разберусь. Сам спрошу с этого, излишне много о себе думающего, пана за такую надменность.

— Здравствуй, Станислав. — Смотрел на него, оценивал.

Доспех помят, есть следы от попадания пуль. Как минимум два. В корпус. Защита плеча левой руки и локтя исцарапана. Видимо он прикрывался ею, когда отбивался. И получил несколько секущих ударов. Но ладно украшенная, травленная золотом сталь выдержала. Шлем скинут, утерян в битве или взят моими парнями, как трофей. На лбу зреет огромный кровоподтек, словно рог он набухает на лбу темным синим цветом. Щека в крови. Губы справа тоже. Видимо прилетело ему хорошенько прямо в голову.

Я тоже не то чтобы цел и невредим. В крови, грязи. Но моей голове досталось ощутимо меньше. Хотя по шлему прилетало и не раз.

— Молчишь? — Жолкевский действительно не отвечал, смотрел на меня, как озлобленный волк, ждущий только момента, чтоб кинуться. — Или языка нашего не понимаешь?

— Разумею. — Процедил он. — С тобой только… С тобой говорить тошно.

В ответ я только ухмыльнулся.

— Отчего же? Побил я тебя и панов твоих, а ты не веришь до сих пор.

— Колдовство. — Он процедил это, резко дернул головой. — Вы московиты все чертовы колдуны.

— Ой ли. — Я продолжал ухмыляться. — Признаешь поражение?

Он вскинул на меня взгляд, ощерился, молчал.

— Скажи мне, пан. Зачем ты шел от Смоленска на Москву?

— Я гетман, я шляхтич, я не позволю говорить с собой вот так. — Зло начал он. — Да, ты одолел меня. Да, я твой… — Он с трудом смог выдавить из себя следующие слова. — Я твой пленник. Но это не значит, что позволю говорить со мной, как… Как…

— А как? Мы на поле боя, а не в шатрах, где идет дипломатическая беседа. Ты пришел сюда с огнем и мечом. — Я махнул рукой на постепенно появляющиеся из оседающего порохового дыма, белокаменные остовы монастырского подворья. — Твои люди жгли и били русских окрест Смоленска. Как мне с тобой говорить, пан?

Вокруг дым действительно рассеивался. Возы, что спустили на последний оплот обороны хоругви Жолкевского, тушили. Люди мои все активнее занимались поисками раненых. Разбирали убитых. Стаскивали с них трофеи. Но большая часть воинства сейчас ушла к польскому лагерю. Уверен и пехота, четыре моих построения, от редутов двинулась туда, напирая на отходящих всадников.

— Я шляхтич, я гетман и требую к себе соответствующего обращения! — Пан был непреклонен.

— Так скажи мне, гетман. Какой приказ у тебя был? Кто его тебе дал? — Я буравил его взглядом. — Хочешь переместиться в мой шатер, отвечай на вопросы.

— Шатер… Твой шатер… Да кто ты такой⁉ — Взревел, дернулся, попытался вскочить разъяренный гетман. Он перестал сдерживаться и наконец-то показал свое ко мне отношение. — Ты… Ты… Очередной самозванец, вчерашний холоп, возомнивший, что можешь быть равным мне, равным королю. Ты… Ты… — Задохнулся от злости и нехватки кислорода, чтобы говорить. Сбился на хрип и гортанные какие-то выкрики.

— Все сказал? — Ответил я холодно.

Он зло смотрел на меня, молчал.

— Все, что тебе надо знать, лях… — Уставился на него. На лице не было ни единого намека на ту усмешку, с которой до этого говорил с ним. Шутки в сторону. — Все, что тебе надо знать, так это то, что я разбил тебя. Как ты там сказал… Холоп и самозванец разгромил лучших рыцарей Речи Посполитой. Сколько ты их привел? Шесть тысяч? Сколько из них мертвы? Сколько еще умрет сегодня? А, пан?

— Дьявол.

— Вот-вот. — Я наклонился к нему, сдавил правой рукой подбородок. Слушалась она уже ощутимо лучше. Все же плечо не выбито, потянул сильно. Пройдет. — Я воевода земли Русской. И я задал тебе вопрос.

— И что ты мне сделаешь? Царик? — Он смотрел зло. — Что? У Смоленска стоит мой король с войском…

— Его войско истощено, гетман. Ты забрал лучшие силы и повел их на Москву. — Холодно проговорил я. — Казаки больше грабят округу, чем служат. Наемники ждут денег. Ты. — Я криво усмехнулся, вспоминая Клушинскую катастрофу. — Если бы ты смог одолеть меня, все пошло бы иначе, а сейчас… Сейчас Жигмонту я не позавидую.

— Жигмонт не вся Речь Посполитая!

— Думаешь твои паны выступят против нас? Все, кто пришел под Смоленск, кто пришел сюда, авантюристы, жадные до грабежа. Уверен, их смерть будет только в радость младшим братьям и прочим претендентам на их земли и имущество.

Гетман скрипнул зубами, а я отметил, что в словах моих, как оказалось, есть доля правды.

— Я знаю зачем вы шли к Москве. — Продолжил говорить холодно и злобно. — Но мне важно, чтобы ты. Ты, Станислав Жолкевский, сам сказал это.

— Иди к дьяволу.

Я посмотрел за его спину, на других пойманных гусар, они перешептывались, смотрели то в землю, то в сторону, то пытались поднять взгляд, но тут же опускали его.

— Кто из вас готов говорить? — Спросил я спокойно, не обращая внимания на пана гетмана.

— Повисла тишина.

— Слишком много гонора у вас, паны. Вы здесь на чужой земле и ведете себя не как гости.

Жолкевский выругался на своем, польском наречии. Злобно, хлестко. Смысла я не понял, но судя по интонации, он поносил и меня и моих служилых людей и все царство Московское, опустившееся до того, что холоп слишком многое на себя берет.

— Никто. — Я не удивлен. Вновь наклонился к Станиславу. — А что же мои гонцы? Где они? Раз ты такой благородный рыцарь, то почему же они не вернулись ко мне и не сказали, что ты принял мое предложение биться в поле?

Он уставился на меня, показал зубы.

— Холоп не может быть гонцом. Вору не стать рыцарем.

— Ясно.

Разговор был окончен. Интересно, а на что надеялся этот пан, так обращаясь с посланными к ним людьми.

Я медленно достал из ножен свой бебут. Сегодня он уже славно послужил мне. Взвесил его в руке. Хотя… Есть у меня идейка получше.

— Убьешь связанного, холоп. — Процедил Жолкевский.

— Да нет, я же не ты. Я не убиваю послов и безоружных, не морю голодом женщин и детей. — Поднял взгляд на служилого человека, что охранял Станислава. — Напоить, развязать и вернуть ему саблю. Биться будем на закате.

— Кто ты, чтобы вызывать меня? — Процедил Станислав.

— Либо ты бьешься со мной, либо тебя заколют, как свинью. Ты же так поступил с моими людьми? Гетман? — Я ногой уперся ему в плечо, толкнул. Этот жест был унизительным. — Что, может приказать измазать тебя дерьмом, чтобы это был достойный повод ответить на мой вызов или как?

— Дьявол! — Взревел он.

— На заходе солнца. Когда всех твоих упырей мы выловим и свяжем, будет поединок. Пешими. Сабля на саблю. Я все сказал.

С этими словами повернулся, ощущал спиной что ждут меня вестовые. Докладывать торопятся о том, что творится окрест.

— Господарь! — Процедил Богдан. — Опять ты рискуешь. Хоть латы прикажи снять.

— Ты не понимаешь, казак. Это часть игры. — Улыбнулся и хлопнул его по плечу. — Часть игры.

Махнул рукой, подзывая первого вестового. Их тут скопилось уже несколько. Стояли, ждали в рассеивающейся дымке. За спиной моей Жолкевского подняли, поволокли куда-то. Надеюсь, к поединку он будет не сильно помят.

— Здравия, собрат, с чем пришел? — Я обратился к первому весовому.

И тут началось.

Слушал одного, второго, третьего.

В общих чертах получалось, что от редутов моя пехота потеснила конницу к лагерю. По дороге, справа от холма, тоже продавили, выбили пол тысячи шляхтичей, и они откатились в походный лагерь. Ну а на холме тех, кто не успел уйти, отступить и как-то тоже отойти, ждала смерть или плен.

Что до потерь, пока что их мои бойцы не считали. Понятно, что победа далась нам далеко не легко. Не по мановению волшебной палочки. И заплатили мы за нее цену тяжкую. Сотни, если не тысячи жизней, а также еще столько же раненых, покалеченных.

Я вернулся к монастырским строениям. Здесь и дым быстрее развеялся и знамя проще было держать, чтобы обозначить где моя «ставка» находится. Гонцы носились туда-сюда. Я раздавал приказы, собирал сведения. Распоряжался что делать с трофеями и пленными.

Солнце уже почти достигло горизонта. Битва была достаточно скоротечной. Всего полдня. Но зато выдалась она очень насыщенной и кровопролитной. Накал был весьма велик.

В лазарет отсюда, от позиций гуляй — города, таскали раненых. Тех, кого переносить было очень опасно, рискованно для их жизни, перевязывали здесь.

Когда бой совсем стих, примчался Ванька на своем коньке, уставился на меня.

Глаза широченные, красные. Ревел что ли? Потряхивало его прилично.

— Господарь! Как ты? Чего сразу за мной не послал — то? Бой как завершился я все ждал… Ждал…

— Так не кончено еще все, Иван.

— Едем, я там уже и воды согрел, распорядился и костюм сменить и доспехи же… — Он видимо сразу не понял, как я выгляжу, а тут уставился и челюсть его отвисла. — Г… г… Господарь мой. Крови — то сколько.

— Это врагов. А я так, помят немного.

Стоял прикидывал. Обмыться перед поединком было бы хорошо. Обработать синяки да ссадины. Но до захода солнца всего ничего, успею ли? В этот момент, говоря со слугой, я все отчетливее начал ощущать, что устал. Это раз. А второе, что одежда липнет к телу. Волосы сплелись и слиплись. Они же тоже кровью были изрядно политы. Мне же прямо в лицо там еще в воронке попало.

Я посмотрел на солнечный диск. Вздохнул.

— Собратья! Ненадолго в лагерь, а потом довершим дела ратные.

Вся моя процессия двинулась неспеша через бранное поле. Бойцы, что встречались, нам кланялись, крестились, смотрели на меня, на знамя, что Пантелей нес. Ведь оно гордо и победно реяло над нашей процессией.

Следующие полчаса я отмывался, переодевался. Ванька причитал, работая с моими синяками и ссадинами, а было их, как выяснилось, прилично. Колени сбиты в кровь так, что корочкой уже покрылись. Локти тоже. На боку три массивных борозды, кровоподтека. На голове несколько шишек. Правое плечо — один большой синяк.

Мда. И так я собираюсь с паном гетманом фехтовать.

Надежда была на то, что и Жолкевский в таком же состоянии.

Пока пытался привести себя в порядок при активной помощи слуги, вестовые продолжали прибывать и отбывать. Бой почти везде стих. Ляхи окопались, закрылись в своем лагере, отгородились телегами. Казакам Заруцкого удалось частично спалить его, но все же не весь, и как было условлено, ощутив мощное сопротивление, они отошли.

Зато они не дали слугам и струсившим шляхтичам разбежаться, скрыться в лесах. Ну а с нашей стороны вскоре к лагерю отошли оставшиеся в живых побитые паны, засели там. Ну а следом за ними и конница подошла, окружила, а потом пехота уже встала. Пикинеры, стрельцы, казаки. Все готовились к штурму.

Филка и его люди при помощи коней тащили туда сейчас через поле пушки.

В целом ситуация ничем хорошим для шляхты не оборачивалась. Полный разгром на поле боя, большие потери и окружение лагеря. В нем мы могли вполне легко учинить настоящую резню. Надо ли только это?

Пока приводил себя в порядок, все больше хмурился. Не мог я никак принять решения. Вырезать к чертям собачьим всю эту шляхту или… Или как? По-хорошему, всех их нужно было отправить в застенки, судить, собирать сведения о том, кто участвовал в грабежах, разбое и прочем насилии. Если вредил — смерть. Ну а если неповинен, то выплаты репараций, контрибуций и дуй домой, пугай московитами своих собратьев.

Только понять польский менталитет мне было тяжело. Убей я всех — испугаются или прогневаются? Мне нужен мир, а не озлобленный, истекающий кровью сосед на западе. А если не вырезать, то вариант такой же. Могут посчитать, как слабость и вернуться мстить.

Замириться как-то надо.

Так, чтобы не лезли лет двадцать. Не мешали мне страну перестроить. Раз уж массы военные хотят меня в цари, значит мне и править. А раз править… Вот не выбирали бы меня царем, я бы иначе думал. Переложил бы ответственность приема столь ответственного решения на звание более высокое. А так выходило я здесь главный. И мне решать.

А как решу, так и ответственность всю на себя возлагать.

Вздохнул, отбросил смурные мысли, начал к бою облачаться.

Пока я мылся, пара ремесленников при войске с доспехом моим повозились. Подклепали поврежденные кольца, сделали латки, почистили как могли на скорую руку. Посмотрев на ерихонку, мастер покачал головой, глянул мне в глаза, поклонился, вновь покачал головой. Промолвил

— Шлем славный, господарь. Не раз, вижу спас тебя. Но… Но поправить так быстро немыслимо. Тут поработать надо. Плотно поработать. День, может два. — Подумал миг, добавил. — За ночь… За ночь я постараюсь, господарь.

— Другой есть?

Он плечами пожал, молвил.

— Найдем, но… Трофейные они все по большему счету. — Не нравилось кузнецу, что его будущий царь будет одевать какие-то обноски с панских голов. Не считал он это верным.

— Работай. — Я хлопнул его по плечу.

Решение пришло само собой. Биться будем в доспехах, но без шлемов. А может и без доспехов.

Солнце закатывалось за горизонт, а я наконец-то в его заходящих лучах с утомленными, но чуть посвежевшими после краткого отдыха и водных процедур, своими телохранителями двинулся в сторону польского лагеря.

Поединок. На виду у сотен, тысяч глаз. Дело важное и верное. Это не просто битва, это суд божий.

Прошли мы по полю. Вороны слетались, в ночи их здесь будет очень и очень много. Работали похоронные команды. Благо посошной рати у нас было много и за день она отдохнула. Но всех так быстро разобрать, раздеть, похоронить, не удастся.

Я распорядился использовать для братских могил шляхты наши редуты. А вот своих бойцов потребовал хоронить у холма, вблизи дороги. Имелись планы восстановить монастырский комплекс, поставить здесь памятник победе нашей над ляхами. И монумент в честь павших воинов. И чтобы имена их были выбиты в камне. Может не сейчас, сейчас слишком много иных дел и трата ресурсов на такое дело не оправдана, но после, на старости лет моих, через годы, когда восстанет, оправится Русь от Смуты — тогда.

А пока, каждый едущий в Москву будь то друг или враг, должен видеть братские могилы павших панов, которые пришли сюда с оружием в руках и понимать, кто остановил их, какой ценой. Свой человек помолится за упокой душ. А враг поймет, что здесь не рады ему. И каждого, кто с мечом приходит, ждет именно такая участь — кусок земли метр на два и в глубину, кому как повезет. И это в лучшем случае. А в худшем — братская могила.

Войска мои, стоя по обе стороны дороги, окружали сейчас лагерь Речи Посполитой. Приметил я пушки, что устанавливал Филко. Почти докатили их через поле бойцы, устанавливали на позицию. Сам мой верный инженер суетился, указывал, командовал расчетами. Народу там много было. Кони и посошная рать помогали.

Проехал мимо коробки пикинеров Серафима.

Люди кланялись, шапки снимали.

Ну а перед всей моей ратью, как я и приказал, были поставлены на колени, раздетые до нательного белья, босые пленные. Руки их были связаны за спиной. Лица полны злобы и отчаяния.

По центру стоял Тренко со своими конными, бронными сотнями. Поредела рать. Примерно треть, если так посмотреть не считая, потеряно. Может кто просто лошади лишился или ранен легко. Тут разбираться надо.

Сам Тренко сидел в седле и говорил о чем-то с Прокопием Ляпуновым. Оба выглядели усталыми и помятыми. Конь под моим замом был другой. Видно, первый пал и пришлось ему искать то ли трофейного, то ли второго своего, какого-то заводного. Скорее первое, потому что в бою ему вряд ли кто-то подвез из лагеря скакуна. Ляпунов смурной был невероятно. Зерцальный доспех насчитывал несколько вмятин, а левая рука висела плетью.

— Здравствуйте, собратья. — Проговорил я.

— Здрав будь, господарь, Игорь Васильевич. — Проговорили они в унисон, глядели на меня.

— Чего смурные такие? Победа же? — Понимал я, что победа далась тяжело, но стоило подбодрить их как-то, узнать, что и как.

— Пало много. — Вздохнул Тренко, подтверждая мои мысли. — Бой тяжелый был.

— Брата помянуть вечером надо… — Тяжело, медленно, проговорил Прокопий.

Я шапку стащил с головы. Все же без головного убора в это время, да тем более мне, считай царю, вообще никак. Если шлема нет, приходится шапку таскать. Хоть и жарко в ней.

— Соболезную твоей утрате, Прокопий Петрович.

Лицо его выражало скорбь. Он помолчал, ответил.

— Спасибо, Игорь Васильевич. Спасибо тебе. Победа, да. Только. — Он кивнул в сторону собранных пленных панов. — Не пойму я, чего ты задумал.

— Паны понять должны, увидеть своими глазами, что сила Речи Посполитой здесь враз вся иссякла. — Проговорил я. — Это сейчас и сделаем.

С этими словами я спешился, двинулся вперед. Искал глазами бойцов, которые должны были мне сюда Жолкевского привезти, готового к поединку. Приметили они меня, тоже двинулись к краю моего воинства.

Вышел я сквозь ряд пленных, уставился на замерший в готовности к обороне, шагах в ста пятидесяти, польский лагерь. Вздохнул. Ночка у нас будет та еще… Непростая ночь.

— Царик! — Я узнал голос Жолкевского. — Коль биться решил, прикажи отпустить!

Его тоже сквозь ряды моих людей и пленных вывели трое. Удерживали. Он смотрел зло, с прищуром.

Я взглянул на своего поединщика.

— Ну что, накормили тебя, напоили? Хорошо ли обращались?

Он ощерился, промолчал.

— Ну раз молчишь, значит соблюсти должны некоторые условия. Вестового к твоим панам пошлем.

— Что за балаган ты здесь устроил, царик? — Процедил он сквозь зубы. — Ты что, правда решил биться со мной?

— Да, я же звал тебя сражаться как рыцари. — Улыбнулся ему. — А ты войско привел, ударил по нам. А мы только встретить тебя, славного пана хотели.

Он понимал что я смеюсь, но, вероятно думал, шустро соображал, зачем мне все это и как мои люди будут сейчас его убивать. Не верил, что я выйду с ним один на один. Он проигравший, я победитель.

— Скажи мне, пан гетман! — Выкрикнул я громко, так чтобы и его сторона, хоть и далеко мы были, но все же слышала хоть что-то. — Скажи! Что с гонцами моими, которых я к тебе посылал?

Он зло улыбнулся, зубы мне показал.

— Убил пан гетман! Убил послов наших! Без всякой жалости!

Воинство мое загудело. Не по нраву такое было им. Все же посланец, вестовой, гонец — это человек некоей силой наделенный, значением, и не по праву смерти его предавать, не по справедливости. Только вот у панов шляхтичей иное понимание чести было. С пикой в дорогих доспехах гонять бездоспешных, а то и пеших, плохо обученных противников — дело богоугодное и славное, а вот получать от них заряды из пушек и мушкетов, совсем иное. Злое и богопротивное.

У каждого своя правда.

Но и у меня она своя.

— Пан гетман! Монастырь твои люди сожгли⁈

— Почем я… — Он скривился, понял, что я все же поймал его. Стену — то он завалил, взорвал. Да и кому еще над святыней надругаться. Не будь их под Смоленском, стоял бы здесь монастырь белокаменный, и под Можайском людей бы больше было. Паломников не от войны бегущих, а святыни посмотреть стремящихся.

— Мои. — Процедил он, глядя на меня исподлобья.

— Сколько деревень вы сожгли под Смоленском! — Продолжал я. — Сколько людей побили! Чего вам у себя не сиделось? У вас земля богатая! Вон, доспехи какие! Мало все вам!

— Кто силен! Тот и в праве! — Выкрикнул Жолкевский. — Мы говорить пришли? Мальчишка! Или биться? Давай! Не томи! Убивай!

Распалялся.

— Я не убийца, в отличии от тебя. — Посмотрел на своих бойцов, стоящих с холодными лицами. — Отпустите его. И знамя тащите.

Сам посмотрел на польский лагерь. Народ там готовился к обороне, но все больше людей поглядывали в нашу сторону. Бой прекратился, мы перестали давить их, атаковать, убивать. Наступило затишье и скопившиеся там понимали, раз вывели какого-то шляхтича, то будет что-то значимое. Приглядевшись, все ляхи, уверен, поймут что это их гетман. Решат ли они его отбить?

Подозвал вестового.

— Собрат мой. Езжай к ляхам, передай, что гетман их у нас в плену и что биться он будет со мной, господарем и воеводой Русским, как требует обычай. Божий суд или как это у шляхты называется.

Повернулся к гетману, улыбнулся криво и проговорил:

— Обвиняю тебя, гетман! Обвиняю и войско твое! Обвиняю в том, что разорение земле моей сотворили! Монастыри жгли! Людей били! Грабили! Рыцарями звались, а вели себя, как воры!

— Сам ты… Вор! — Взревел Жолкевский. Такого обращения шляхтич не потерпел.

— Божий суд решит.

Гонец помчался к польскому лагерю. Над ним развевался лоскут белого полотна. А я махнул Тренко. Тот подошел, поклонился, глянул на гетмана удивленно. Тот продолжал стоять, удерживаемый моими бойцами.

— Если удумают чего во время поединка. Будьте готовы.

— Да, господарь. — Перевел взгляд на шляхтича, проговорил. — Ты бы помолился, пан. Молитва она перед смертью всегда потребна.

В глазах Станислава я увидел непонимание, перерастающее в насмешку. Ему! Одному из лучших рыцарей Речи Посполитой и бояться поединка с этим цариком? Да не смешите. А меня удивило стремление, казалось бы, простого сына боярского из далекого Воронежа, привести великого пана к причастию. Эдакая забота о душе усопшего. Несмотря на все ужасы, сотворенные шляхтичами на нашей земле, Тренко не раздумывая предложил одному из их лидеров покаяться и помолиться. Все же дела духовные для русского человека выше мирских. В очередной раз я это увидел сейчас своими глазами.

Вестовые двинулись по всему строю, предупреждали. От шляхты вернулся озадаченный вестовой, доложил кратко, что весть передал.

— Верните гетману его саблю. — Проговорил я спокойно. Сам достал свою баторовку. Ту самую, свою старую, красивую, хорошо сделанную. Первое оружие, на которое я руку положил в этом мире. В этом времени.

Не очень она мне нравилась, но против закованного в латы Станислава, только ею и биться.

— Отпустите. — Говорил спокойно. Видел, как за спиной гетмана мои люди притащили его измазанное грязью, кровью, местами прожженное, знамя. От голубого, почти василькового цвета, остались одни воспоминания. Грязно — синяя тряпка с какими-то узорами. Вот на что сейчас был похож гордый стяг рода Жолкевских.

Ну а за моей спиной Пантелей развернул гордое, хоть и побитое пулями, знамя Ивана Великого, Грозного.

— Я думал ты… — Жолкевский смотрел на меня и на лице расплывалась улыбка. — Ты умен. А ты, как я и думал изначально… Мальчишка.

Знал бы ты… Я медленно встал в позицию, не отвечал.

— Без шлемов значит. — Он сделал шаг влево, потом вправо. Крутанул саблей в руке. — Мальчик, тебе каким-то чудом повезло. Я даже не знаю… Не мыслю… Твои воеводы видимо сделали все за тебя. Обманули… — Мотнул головой, сокрушаясь. — Обманули меня. Кто-то из вас, русских, все еще достойный противник. Кто-то придумал весь этот хитрый воинский план и обвел меня вокруг пальца. — Он продолжал вращать саблей и подступать ко мне. — Но ты… Ты царик. Как вы там говорите… Кукла… Воренок, за спиной которого…

Я смотрел на приближающегося и что-то говорившего противника, оценивал. Двигался шляхтич хорошо. Ран он практически не имел, видимо доспех сдержал почти все, хотя и пострадал. Чуть припадает на левую ногу, но это ерунда.

А что у меня? Правое плечо отдавалось болью при движениях. Поглядим, но возможно, придется биться левой. Ноги вроде целы. Маневр есть и это главное в фехтовании. Значит весь упор на подвижность. Бок да, саднит, но терпимо. Чай не девка, не развалюсь, не разревусь.

Плюс, у него доспех прочнее моего. А мой подвижнее и легче. Головы открыты. Значит проще целиться туда. Или кисти — они всегда легкая добыча для клинка.

Сабли примерно одинаковые. Так что лучше бы мне под прямой рубящий удар не попадаться.

Дистанция сокращалась, Жолкевский продолжал что-то бубнить, но я все больше понимал — отвлекает.

Он атаковал.

Резко затянулся, сократил дистанцию двумя подшагами и нанес удар в правую щеку. Сверху, мощный, секущий. Решил одним им завершить дело. Хрена! Нас так просто не возьмешь. Принял прямой удар, отвел, но плечо отдалось острой болью. Черт. Вот этого — то я и опасался.

Резко перехватил саблю в левую. Ею я владел ощутимо хуже, но для противника бой с человеком, у которого оружие в неведущей руке, тоже сюрприз. Или… Жолкевский усмехнулся, отступил на миг, вновь атаковал.

В это время умение биться обеими руками против любого противника, залог выживания.

Встретил его прямой удар сикстой, сбил. Уже ощутимо лучше. Правую завел за спину, пускай отдыхает.

Мы обменялись серией ударов. Я пока не делал никаких финтов, и он тоже. Изучали друг друга. Действовал Станислав прямолинейно, бесхитростно, вкладывал больше силы, чем хитрости. Умение у него было приличным и отточенным. Действовал, словно по учебнику. Бил, ставал в защиту, принимал удар, вновь атаковал.

Я отвечал примерно тем же, следил.

Он замешкался, я чуть дальше смог провести удар, чуть ниже наклонить клинок. Сталь проскрежетала по плечевой пластине. Безрезультатно.

— Мальчишка. Тебя многому научили, но ты одет… Не как я. — Усмехнулся Жолкевский.

Резко атаковал. Показал, что полон сил и энергии. Будто взорвался серией ударов. Слева, справа, сверху, подшаг, укол. Я отбивал и показывал, что дается мне все это хуже и хуже. А вот выпад сбил вниз октавой и развернув, провернув кисть на удар, хлестко врезал в корпус снизу вверх.

Будь он в кольчуге… Ему бы точно настал конец. Но лезвие моей баторовки только и смогло, что высечь искры. Пройти вверх.

Станислав отшатнулся, замахал руками, прикрылся клинком.

— Царик! — Взревел он.

Атака моя явно привела его в бешенство. Он — то думал, что уже все, побеждает, а тут такая наглость не желающего умирать противника.

Лицо его покраснело от натуги. Все же биться на скорости в доспехах не такое уж простое дело. А организм его был далеко не молод. Конечно, я за сегодня побывал в куче переделок и изрядно утомился. Но мои двадцать, или сколько там мне? Может восемнадцать даже, и его за пять десятков, вещи несопоставимые.

Вторая серия бешеных ударов быстро сошла на нет. Он тяжело дышал. Вложил слишком много, отступил, поднял клинок в защитную позицию.

Но я не спешил. Это могла быть уловка.

Начал действовать по нарастающей. Проверил быстрым маневром его подвижность, атаковал в ноги, вниз. Станислав не успевал. Резко перевел свой клинок в корпус, махнул раз, второй. Финт, вновь ушел в ноги. Достал.

Он скривился. Выкрикнул что-то бранное, вновь отступил.

Крови не было. Еще бы, у него там латный доспех. Но попал я хорошо, и если корпус — это чертов рачий панцирь, который даже баторовке не пробить, зато конечности прикрывает более тонкая сталь.

Удар прямо в голову.

Он вскинул руку, чтобы прикрыться. Я финтом опять крутанул кисть и вывел атаку с направления в ухо вниз, вбок, под его ведущую руку.

Подшаг. Удар. А потом, резкий и быстрый толчок.

Вложил прилично сил и Жолкевский покачнулся, рухнул. Нога подломилась и он не устоял. Вскинул руки вверх, пытаясь устоять, но не вышло. Сыграли против него латы. Слишком сложно в них было удерживать равновесие. Когда крепко стоишь на ногах, они отлично давят тебя к земле, но стоит выбиться, покачнуться, их вес тянет. Он все же непривычен организму и контролировать его распределение, когда уже устал, сложно.

С диким грохотом гетман рухнул на землю.

Но он был опытным воином, перекатился, начал вставать. Я ждал, ухмылялся.

Нельзя вот так просто взять и прирезать его, как старого борова. Заколоть через защитный панцирь. Нужно сделать все красиво и достойно.

— Ты пожалеешь! — Взревел он. — Что не воспользовался моментом!

Пригибаясь к земле, выставив клинок вперед, вновь двинулся на меня.

А я молчал.

Атака, резкая и хлесткая, все же он еще не полностью обессилел. Или это второе, а может уже третье дыхание? Отбил удар сбоку через грудь. Его рука тут же вышла на укол. Зря. Я же уже показывал тебе, что так меня не достать. Отступил в сторону. Он покачнулся, вот тут я уже не выжидал.

Мощным замахом отправил клинок, раскручивая его из защитного положения к земле, вверх лезвием, и что есть сил врезал в выставленное вперед плечо. Слишком далеко он ушел в своей атаке. А сбоку, куда я смог сместиться, шляхтич оказался полностью открыт.

Оглушительный звон, за которым я слышал хруст и вопль, полный боли.

Нет, так просто ты не отделаешься.

Я отступил, а он рухнул на колено, выпустил рукоять из своей правой, упавшей, повисшей плетью руки. Вот теперь мы бьемся наравне. Чего бы нет. Покажи, умеешь ли фехтовать левой, пан гетман.

— Вставай и дерись! Старик! — Выкрикнул я насмешливо.

Он уставился на меня. В глазах я увидел блестящие капли слез. То ли от дикой боли. Плечо я ему повредил очень сильно. Скорее сломал ключицу, раздробил весь сустав. А может от разочарования в себе.

— Ты же… — Губы его тряслись. — Ты же не убьешь безоружного.

Хитро.

— Бери саблю и дерись. — Проговорил я спокойно.

— Я… Я сдаюсь. — Процедил он тяжело дыша. Воздух со свистом выходил из его рта. Он был весь красный, как рак в своем доспехе. Старость взяла свое, силы покидали моего противника очень быстро. Может у него еще и сердце прихватило?

— Бери саблю, рыцарь! Или ты холоп? Пан гетман?

— Я… — Он тяжело дышал. — Я…

— Видимо, это все на что ты способен. Пан рыцарь.

Я медленно начал поворачиваться к своим бойцам. Добивать этого человека в том состоянии в каком он был, смысла не было. Но краем глаза поглядывал за ним. От этого хитрого старика можно было ждать чего угодно.

Так и было, он тянул руку к клинку, медленно, неуверенно передвигался на коленях. Не будь на нем доспеха, вскочил бы и…

И он решил испытать свою удачу.

Будь я менее внимателен, то пропустил бы начало его движений, и возможно все бы обернулось ощутимо хуже. Старик рванулся. Он специально выжидал, копил силы, собирался с духом. Все же в его возрасте резкие и быстрые движения не то, что можно делать часто. Он потратил слишком много сил. И в эти мгновения вложил все, что у него было.

Вроде бы я стоял к нему боком.

Левая рука его схватила рукоять сабли. Толкнулся, вскочил, но… Покачнулся. Все же доспех и возраст, и поврежденные ноги дали о себе знать, все в комплексе. А я уже был рядом. Встретил его неуверенную атаку дрогнувшей рукой, свел ее вниз по лезвию, к земле. Подшагнул прямо впритык и поврежденной правой рукой, выхватившей за мгновение до этого кинжал, вогнал его прямо в подбородок. Туда, где голова переходит в шею. Под челюстью и над кадыком.

Лезвие вошло с хрустом.

Он захрипел. Глаза расширились.

Попытался отшагнуть, отступить, перегруппироваться вновь, собраться, но не мог. Я насадил его и держал. Рука моя отдавалась болью, но терпел. Нужно так, нужно выдержать секунды, обозначить, показать всем, что вот он, Станислав Жолкевский, славный воин, гетман Речи Посполитой, пал от моей руки в честном поединке. Сам нарушил его правду, признал поражение и был повержен.

Наконец-то толкнул его, вкладывая всю силу.

Он отступил на шаг, взмахнул руками. Глаза бледнели. Жизнь покидала это тело. Как-то неуклюже замер. Кровь лилась из горла за горжет, текла под кирасу. Уверен, он ощущал сейчас ее горячее неприятное липкое прикосновение. Понимал, что умирает.

— Н… Н…

Попытался что-то проговорить, но торчащая в теле сталь не давала.

Ноги подкосились, он рухнул на колени. Сабля выпала из левой, сжимающей руки. Я подавил порыв подойти и отрубить ему хлестким ударом голову. Смысла никакого в этом не было.

Последним движением он поднял ее, пытаясь указать на меня. Лицо перекосила злобная гримаса и он завалился чуть набок и назад.

— Зря ты не послушал моего воеводу. — Проговорил я спокойно. Махнул рукой.

Боец, держащий его знамя, показательно метнул древко с ним в сторону польского лагеря. Оно взметнулось, пролетело несколько шагов и рухнуло на землю.

— У вас час! — Выкрикнул я громко, смотря на возы, которыми противник окружил свои шатры. — Час! Все, кто сдастся! Будут судимы! Кто не жег! Не убивал селян! Не был замешан в грабежах! Будут жить! Остальные!

Зря я это все. Они все грабители, убийцы и насильники. Но, так было нужно. Я богобоязненный, гуманный царь. И как мы будем отслеживать час? Черт! Все забываю, что здесь нет часов.

— Как зайдет солнце! Закатится! Мы разнесем ваш лагерь.

Повернулся, двинулся в ряды своих людей. Понимал, что сильно устал. Но день еще не закончился. Победы еще нет. Эти люди, что стояли здесь, тоже безмерно устали, они потеряли близких, родных, сослуживцев. И очень хотели отойти. Отдохнуть. Но… Но никак невозможно было это сделать.

Я замер, вгляделся в лица тех, кто стоял передо мной. Прошелся мимо них, мимо этих бойцов.

— Спасибо, собратья! — Выкрикнул. — Спасибо! Вы славно сражались! Нужно сделать еще немного.

Строй молчал, они смотрели на меня и я был уверен. Прикажи я, и они свернут горы, сделают все, что только нужно.

Двинулся к Тренко, он спешившийся стоял возле своего коня. Тут были те из десятка Афанасия, кто выжил и не был опасно ранен. Собственно, сам десятник и еще двое бойцов. И конечно моя верная троица.

— Едем в лазарет. Надо поддержать бойцов. Серафим там?

— Не знаю. — Мотнул головой Тренко. Продолжил. — Мы к штурму готовы. Только прикажи…

— Лучше бы они сдались. — Устало улыбнулся я. — Хватит смертей на сегодня. Все же, убивая их, мы потеряем кого-то из наших.

— Лучше бы они… Вообще сюда не приходили. — Пожал плечами мой главный воевода. — Пушки готовы. Проломим их возы, если надо.

— Подождите. Может сдадутся. Пошлите вестового.

Он кивнул.

А я взлетел на своего скакуна и быстрым шагом направил его к позициям. Туда, где люди из посошной рати сейчас искали раненых, спасали живых и оттаскивали к редутам мертвых. Раздевали, снимали все ценное.

Криво улыбнулся. Скажете мародерство? Да нет — вполне обычная традиция. Трофеи. Нам нужно все их снаряжение, все их оружие. Да и одежда, в целом, тоже. Все это пойдет на восстановление мощи Русского царства.

Мы неспешно прошли через бранное поле, свернули мимо редутов к озерцу, у которого стоял госпиталь. И тут за спинами, там где остался окруженный моими войсками лагерь, грохнули сотни выстрелов.

Я резко остановил коня, развернулся. В лучах заходящего солнца увидел, как часть моего воинства пошла на штурм.

— Шайтан! — Выкрикнул Абдулла. — Что?

Через поле к нам несся вестовой. А за его спиной дружным залпом грохнуло три десятка оружий.

— Поворачивай! — Взревел я злобно.

Какого черта, даже нет, не так… КАКОГО ЧЕРТА! Там происходит. Злость подавила усталость и приличную разбитость после невероятно насыщенного дня, где я несколько раз мог погибнуть. Врывалась новым притоком адреналина в организм. Зубы мои скрежетнули.

Я же дал час! Отдал прямой приказ! Кто посмел⁉

Бойцы тоже понимали, что творится что-то немыслимое. Самоуправство!

— Кому-то не сносить головы. Господарь. — Выдавил злобно Богдан.

Мы двинулись обратно. Лошади были уставшими, поэтому приказывать срывать их в галоп я не стал. Уже как бы и смысла нет. Оно там все началось и продолжается. Полки пошли на штурм раньше указанного мной срока. Не дали ляхам времени на раздумья.

Может, провокация? Или все же кто-то из моих удумал чего нехорошего?

Плевать. Да какая разница, бой уже идет. А тот, кто его затеял, ответит по всей строгости!

Шли через поле. Посошная рать, занимающаяся работой с ранеными и убитыми, поднимала головы. Настороженно смотрела что же там происходит. Но, вроде бы беды со стороны ляхов видно не было. Громили их, а не наоборот. Поэтому люди продолжали копошиться в своих мрачных делах.

Примерно на середине пути с нами поравнялся вестовой, несшийся от воинства. Часть которого двигалась на штурм, а часть замерла в ожидании.

— Что там⁈ — Задал вопрос с ходу.

— Тренко послал. Господарь! Рязанцы взбунтовались! — Выпалил он. — Ляпунов с немцами сговорились и ударили на ляхов всеми своими силами.

— Взбунтовались? — Я поднял бровь.

Когда бунт происходит, как бы, одна часть войска на другую идет. А здесь несколько иной расклад.

— Эээ… Господарь. Приказа твоего ослушался Ляпунов. А это же… Это бунт! Тренко войсками его не поддержал. Приказа же не было от тебя. — Несколько растерянно проговорил вестовой. — Тренко как раз его ждет. Приказа твоего. Слова.

— А что пушки?

Пока говорили, двигались обратно к замершим позициям моей конницы, которая никуда не двинулась и несколько нервно, как я видел это, стояла по центру позиции, охватывающей полукольцом с юга лагерь шляхты.

— Да… — Вестовой кашлянул. — Пушкари, они это… Они не поняли…

Что за бардак творится. Как можно не понять… Хотя. Ну да, началась атака, они и жахнули. Им — то что. Приказ был какой? Конкретно у них — вполне позволяющий так действовать. Поддержать наступающих, разнести к чертям собачьим лагерь врага.

Увидели, что бой начался, исполнили. Но бардак.

Я махнул рукой, мол на месте разберемся, но через миг задал еще вопрос.

— Рязанцы и наемники, кто еще?

— Шведы вроде. — Пожал плечами неуверенно вестовой. — Они дюже на ляхов злы.

— Ясно.

Чем ближе подъезжали мы, тем лучше становилось видно, как часть войска в дыму прорывается через баррикады из польских возов. Как раз левый фланг. Не весь. Пикинеры Серафима, которых можно было узнать по поднятому над строем православному кресту и часть пехоты замерли в ожидании. А часть рвалась и громила первую линию обороны.

Сам лагерь за подводами разгорался. Несколько шатров полыхало. Еще немного и займется вообще все. Там сейчас творился настоящий ад.

Основная же часть воинства моего, конница, стояла и ждала приказа. Видел я недвижимые бронные сотни, стрельцов, нижегородцев, людей из Можайска. Всех узнавал по знаменам, высматривал, где мой верный генерал. Он нужен мне был. Шли всем отрядом к Тренко

И тут приметил я еще одного всадника, несущегося от задних рядов наемников, идущих на приступ. Всмотрелся. Это был Вильям ван Врис. Заметив меня, он замахал руками, повернул.

— Мчи за Тренко. — Распорядился я вестовому, и он пошел вперед. А мы, чтобы не лезть в толчею боевых порядков, замерли в тылу.

У задних позиций лучших моих бронных конных сотен дожидались полковника, поставленного над наемниками.

Кинул я взгляд, пока ждал, на доспешных бойцов своих, они переглядывались, ждали приказа, но как-то не чувствовалось в них дикого желания рваться в бой и крушить все и вся. Устали. Да и выучка, дисциплина присутствовали. В этих сотнях были лучше из лучших, собранные отовсюду и прошедшие, хоть и краткий, но все же очень важный курс слаживания. К тому же опыт давал о себе знать. Все они знали что действовать надо обдуманно, четко и по приказу. А раз его нет, стоим ждем.

— Господарь! — Голландец слетел с лошади, подбежал и пал к ногам моего коня.

Как-то по-русски он кланялся, не по-своему. Дело, значит, совсем плохо. Свою вину чувствует.

— Не казни. Прошу. Я… Я не углядел… Я не думал…

— Что происходит? — Уставился я на него, проговорил холодно и не торопился спускаться с лошади.

— Наемники мои. — Он поднялся, уставился на меня снизу вверх. Лицо красное, дышит тяжело. Злой до жути, но сдерживается, понимает что сейчас отвечать ему. И спрос за происходящее с него. Его люди на штурм полезли без приказа. — Ляпунов их подговорил. Половину. Когда они вместе там с рязанцами стояли на центральном редуте. Когда гусар били. Сговорились они и слово твое нарушили.

Стало быть, ты для них не такой уж и большой авторитет. Или… или это иное. Война войной, а трофеи и штурм вражеского лагеря — уже другое? Черт, может у них тут в семнадцатом веке норма остановиться и разграбить побитых недавно противников, чтобы ценные трофеи не достались кому-то еще? Или полезть эти трофеи добывать у недобитого, но изрядно ослабевшего врага?

— Чего он им такого пообещал? — Скрипнул я зубами.

— Трофеи. — Как я и думал. Черт! А Вильям тем временем продолжал. — Они же… Им же сложно претендовать на то, что в бою получено. Там и конница, и пушки ляхов били. То, что навалено перед левым редутом, их. По праву. Без вопросов…

А вот у меня вопросы были. Эти люди сражаются за деньги и все трофеи идут в казну армии, а там делятся и выдаются тем, кому понадобятся. Но… Видимо с наемниками такая логика работала весьма посредственно. Черт, Григория нет, в Москве остался. Он же с ними бумаги подписывал. Там это должно быть прописано. На все сто. Не мог мой верный интендант такое упустить. А вот в норме ли такое для семнадцатого века. Скорее всего да!

— И что твой полк удумал? — Процедил я сквозь зубы после паузы.

— Поживиться. Паны же слабы. Забились там, взять их несложно будет. Вот и… Мало наемникам трофеев, а они же в своем праве. Вот и… — Голландец сокрушенно мотнул головой. — Убедил их хитрый старик. Уговорил рискнуть. Я, как понял…

— Я слышу выстрелы и…

В подтверждение моих слов над полем боя раздался призывный клич шведского воинства.

— Хакка Пяялля!

Вильям пожал плечами.

— Видимо ненависть к шляхте сыграла роль. Ирвант, шведы тоже пошли в бой.

Я скрипнул зубами. Тут как раз из задних линий построения конницы появился Тренко. Лицо его было красное, злобным жаром он пылал весь, словно печка.

— Что творится! Господарь! Ляпунов! Он…

— Вижу. Решил выделиться, что ли? Или как это можно понять? Ослушаться приказа!

— Вестового прислал ко мне. — Проговорил генерал. — Тот передал только, что это за брата месть. Все. Сказал, я слово царское… — Крякнул, продолжил Тренко. — Сказал еще, что просил Прокопий Петрович передать, что слово царское он чтит, но за брата падаль эту побить должен. Со свету извести. И… Кару после принять готов.

— После. — Процедил я.

Потер виски пальцами.

Так! Неподчинение, это в условиях военного времени, смерть. Иначе никак. Если спустить такое на тормозах, каждый из моих полковников и сотников станет творить все, что угодно. Нет. Был прямой приказ!

Казнить Прокопия?

Черт, он же брата потерял. Может умом слегка тронулся с горя? Да как-то не похоже на него. Мы же виделись, говорили. Несколькими фразами перебросились даже. Да — бой, да — потеря. Но он опытный человек. Неужто это все из-за того, что старик лишился своего кровного родственника? Не верится как-то, глупо это. Он умудренный годами человек. На кой черт он все это делал, словно мальчишка безусый?

Дурь какая-то. Но ясно одно, он ответить должен по всей строгости.

Казнить наемников глупо. Они пошли за одним из моих воевод. Ради наживы. И, скорее всего, как говорил Вильям, они в своем праве на трофеи. Хотя контракты глянуть надо. То, что их непосредственный полковник такого приказа не давал, ну… Да — беда. Но с иной стороны контракт. А дисциплина в войсках семнадцатого века строится в массе своей не только на авторитете, но и на возможности что-то получить. Материальных благах. А тут воевода смежного полка предлагает авантюру. Ударить, разбить лагерь и ограбить его.

Черт. С наемниками ладно. Это, конечно, залет. Но у них есть аргументы, чтобы уйти от ответственности.

А вот рязанцы. Ляпунова допросить. Сместить с должности и… Казнить нужно. Наказать так, чтобы неповадно было.

Сделаю и что? Не поднимутся ли на меня все рязанцы? Он их умудренный опытом лидер. Они, добрая часть моего воинства. Приличная, ощутимая. Не хотелось бы, чтобы в самый ответственный момент они отвернулись из-за того, что я снес голову их уважаемому предводителю.

Дал ты мне задачу, Прокопий Петрович!

И кому мне поручить управление, если твой брат погиб, а ты… Бунтовать вздумал.

— Что прикажешь, господарь? — Вывел меня из раздумий Тренко.

— Да что тут… что тут приказывать. — Скрипнул зубами. — Стоим. Даже… Даже чуть отвести людей надо. Если какие пороховые припасы рваться будут, как бы до первых рядов не долетело. Кто попытается прорваться оттуда, из лагеря, либо пленить, либо… Либо если не сдаются, расстреливать. Людей беречь. Самое главное. И так за день потеряли.

Мой верный генерал кивнул, начал раздавать приказы.

А я повел своих людей мимо позиций конницы, по тылам, через артиллерию к небольшому взгорку, чтобы увидеть оттуда что происходит в лагере. Получше позиция и обзор. Нужно понять, как дела там у штурмующих.

Навстречу через минуту выехал озадаченный Филка.

— Здрав будь, господарь. — Выглядел он ошарашенным. — Я к тебе с повинной.

— Что скажешь, инженер мой? — Смотрел на него пристально.

— Да что… Не поняли мы ничего. Ты этого ляха побил, посек. Сказал, что час… А как мерять — то? Сказал до захода солнца, а это… Ну тоже… Оно же вон… — Махнул на закатывающееся за лес, что в стороне Можайска. — И тут… — Он кашлянул, поелозил в седле. — Тут как аркебузами бахнет от нашего строя. И пехота, как ломанется вперед. Слева получается. Почти всей силой. Ну мы и… Поддержали. Готовы были и поддержали. — Он вскинул глаза, чуть помялся, добавил. — Не надо было?

Лицо его выражало какое-то глупое непонимание происходящего.

— Время покажет. — Ответил я холодно. — Надо или нет.

— Мы еще можем, сейчас уже перезаряжаем… Чуть-чуть…

Но увидев мой грозный взгляд, Филко мигом осекся.

— Если полезут на вас, тогда бейте. — Ответил, толкнул коня и двинулся к холму.

Поднялись неспеша, остановились, развернулись и с этой позиции уже всмотрелся я. Телохранители мои замерли вокруг, молчали. Чувствовалось, что с одной стороны негодуют они, ведь приказ мой нарушен. Атака пошла без учета того, как я того требовал и хотел. Но с иной — шляхту никто из них не любил и все, включая людей.

Ляхам, там в лагере, было очень и очень плохо. Били их на чем свет стоит.

В тыл им, видя, что началось давление с нашей стороны, вновь ударили силы Заруцкого. С новой силой навалились.

В лучах заходящего солнца лагерь войска Речи Посполитой превращался в настоящий ад. Пылали недавно поставленные шатры. Туда-сюда сновали люди. Часть возов была разворочена, отброшена, раскинута. Грохотали выстрелы, звенела сталь и слышались безумные крики и ржание лошадей. Хаос распространялся от края и к центру. Попытки сопротивляться как-то организованно были, но с такого расстояния я не видел какой-то действительно значимой силы, которая может остановить идущих вперед наемников и рязанцев.

Они, словно клин, вошли на территорию примерно до трети ее, и сейчас двигались дальше, поджигая и разя все вокруг.

Основное войско чуть маневрировало.

Тренко распорядился окружить лагерь со стороны, где подошли основные силы плотным полукольцом и встречать, судя по всему, огнем из аркебуз и луков, бегущих и идущих на прорыв. Как я и приказал.

М-да… Попали шляхтичи в переделку.

Им же оттуда не выбраться. Это сущая бойня. Без всякой жалости.

Обезумевшие рязанцы во главе с Прокопием Петровичем сейчас прорываются к центру их лагеря. Сеют там смерть и панику. Наемники давят на левый фланг. С правого жахнула наша артиллерия и, ляхи же не знают что второго залпа не будет. Ну а в тыл бьют казаки Заруцкого.

Вся сила шляхтичей в скорости и разгоне ударной кавалерии, терялась в такой мешанине и хаосе.

Доспехи становились настоящей ловушкой. Да, с одной стороны, они защищали от случайных ударов, выстрелов и прочих ужасов битвы, когда не ясно кто слева и справа и кажется, что враги везде. Но огонь! Сталь накалялась, грелась и сводила, находящегося внутри брони шляхтича, с ума. А горело там сейчас многое.

Грохнуло так, что конь подо мной занервничал, затанцевал. Вверх поднялся могучий клуб дыма.

Пороховой припас подорвали. Вряд ли основной, но вполне крупный, приличный.

Я сидел в седле, смотрел на творящееся. Покачал головой, вздохнул, затем толкнул, повернул своего скакуна.

— Идем к лазарету, к Войскому, как и планировали. — Смысла тут стоять не было никакого. Тренко, если что пойдет плохо, справится сам. А рязанцы… Ну сами себе проблем нажили, пускай и расхлебывают. Продолжил. — Вестового отправить к Тренко, чтобы, как только все это завершится, Ляпунова и его офицеров всех ко мне направили. И чтобы Вильям ван Врис отобрал самых ретивых наемников и тоже. Ко мне. Говорить хочу.

Один из рейтар кивнул, припал к гриве и понесся к ставке Тренко Чернова.

Передаст и вернется. Вестовые, мои гонцы, остались там, на холме. Я-то как-то думал, что уже все кончено и распустил верных, шустрых молодцев отдыхать. Им вне боя делать — то особо нечего. Самого бодрого отправил к Можайску. Завтра поутру еще двоих ему вслед пошлю, чтобы уже шли к Москве.

Неспешно свел скакуна с холма, толкнул пятками.

Двинулись мы снова через бранное поле, изрытое копытами коней, к лазарету Войского. Последние лучи заходящего солнца играли на доспехах, а мы скакали, понукая коней. Те слушались уже из последних сил. Роптали, показывали недовольство. Бой, да и весь день, им дался нелегко. А постоянная скачка из одного места в иное, измотала. Уже нужно было расседлывать их, чистить, кормить, поить, приводить в порядок.

Благо на все это у нас есть посошная рать, а лично у меня Ванька.

Все же воин семнадцатого века, хоть и может сам о себе заботиться. Все же после боя сделать ему это очень сложно. Усталость, раны и очень, очень! Много дел. Ремонт имущества, забота о себе, лошади, раненых товарищах.

А наличие посошной рати все эти дела кое-как компенсирует.

Нам эта компенсация была очень потребна, потому что основными силами, что остались, не изранены и не измотаны, я собирался выдвигаться на Смоленск завтра поутру. Почему? Стремиться попасть туда быстрее, чем отступающие, удравшие, рассеянные части Жолкевского.

Даже после лютого погрома, сотворенного рязанцами, кто-то мог выжить. Кто-то мог уйти до его начала, отступить, прорваться через засадные отряды казаков Заруцкого. Шансов мало, но могло случиться.

Поэтому нужно спешить.

Если так подумать, атака и неподчинение приказу Ляпунова, его рязанцев, сыграла нам даже на руку. Ляхов перебьют. Это снимет очень много вопросов.

Что делать с пленными? Как их судить? Как казнить или миловать? — Это раз.

А второе, вестовые от Жолкевского к Жигмонту могут и не дойти. Вряд ли удастся перебить всех. Хотя, судя по тому что я видел, Прокопий Петрович взялся за дело очень толково и со знанием дела. Но даже если кто-то и останется, удерет. Это не будут какие-то официальные сведения. Больше панические слова какого-то бежавшего шляхтича, которому могут и не поверить.

Плюс есть еще важный фактор.

Местность — то очень недоброжелательная к ляхам. Тут и разбойники, те самые казаки и иные паны. Будут ли они слушать какого-то беженца, дезертира? Бабушка сказала надвое. Когда ты идешь в составе армии, как гордый пан, это одно. А когда бежишь, поджав хвост, иное. Могут даже вопросы не задать, подстрелить и ограбить.

А самое главное — русские партизаны.

Эти, вторые, очень злы. Их же здесь и били, и терзали, и угнетали без всякой жалости. Так если им какой-то одинокий беглец попадется, сразу на кол посадят такого. Если только смогут догнать и поймать. Сколько ляхи тут хозяйничали, жгли, убивали, людей морили?

Вот им и будет ответ.

Так что шанс на то, что Жигмонт сведений не получит, есть. И чем быстрее мы пойдем, тем лучше. С этими мыслями мой малый отряд добрался наконец-то до Войского и его лазарета.

Наличие посошной рати сильно помогало не только в подготовке к бою, но и после него.

Я бы даже сказал, очень сильно.

Под Серпуховым, несмотря на то, что я организовал людей среди бойцов и мы обучили их вместе с Войским действовать по оказанию первой помощи прямо на поле, а также выносить раненых уже после боя, все же на деле это было не быстро. Сейчас раненых было больше. И людей для работы требовалось больше.

Вот и пригодились.

С интендантскими, небоевыми и тыловыми службами в войсках семнадцатого века все было весьма не просто. Точнее до ужаса не организовано.

Поэтому русский мужик из посошной рати затыкал дыры.

Да, это были рабочие руки формата — «принеси. подай, иди дальше, не мешай», но даже такие пригодились. Мои «медбратья», обученные и тренированные в оказании первой помощи, не отвлекались на транспортировку. Не понадобилось части войска оставаться на месте боя, силами служилых людей работать с ранеными. Что и позволило мне окружить лагерь шляхты почти всеми оставшимися силами. А это многого стоило. Тактически мобильность, которой не обладает противник, веский довод. Хотя потери, конечно же, у нас имелись, из-за организованной мед помощи и моих военных хитростей, мы смогли снизить их количество.

Надеюсь, хирурги и весь медицинский корпус Войского отработает хорошо и снизится у нас смертность. Каждый человек важен и нужен. Им Русь отстраивать.

Добрались мы. Коней оставил на берегу озерца с Афанасием Крюковым и его людьми. Приказал отдыхать.

Сам с телохранителями двинулся смотреть, как все устроено, работает ли, не филонит ли кто-то из вновь принятых на службу во врачеватели. Не пытается ли гнуть свое и указывать тем, кто получил незаменимый опыт работы. Да, я не был медиком и хирургом, но понимание базовой организации рабочего процесса очень сильно продвинуло познания Войского. Под Смоленском все это было отработано и сейчас должно сработать еще лучше. Дать более высокий результат. Как это говорится — КПД. А еще я передал ему и сотням служилых людей, тех самых медбратьев, познания в тактической медицине и базовое понимание строения человеческого тела.

Выбил из голов всю ту мистическую, алхимическую чушь, что тело состоит из четырех жидкостей и надо поддерживать их баланс. Банально объяснил про костную систему, систему артерий и вен, строение организма и как он функционирует. И, что самое важное, что делать, если что-то физически повреждено.

Выдал минимальную базу по дезинфекции.

Банальное кипячение воды и инструментов с использованием хвои уже повышали процент выживаемости в разы. Меньше заражений, меньше повторных ампутаций, быстрее идет процесс заживления. И многие тяжелые ранения не становятся смертельными.

Да, проникающие раны в живот я не мог научить лечить. Не мог рассказать, как проводить внутриполостные операции. Но кое-что передал, а там уже местные медики подхватили.

Шел, по сторонам смотрел.

Лазарет не то место, куда идешь с улыбкой на лице и довольной рожей. Нет, здесь боль, смерть, страдания. Особенно в первые часы после боя, когда идут операции, когда приносят еще живых людей и приходится выбирать, кого спасать.

Но работало все, как я видел, вполне хорошо. Можно даже сказать — отлично, если учесть в каких условиях и с какой стартовой базой приходилось работать.

Мой четкий приказ был не тратить время на тех, кого спасти очень сложно. Независимо от его «места». Лечить, резать, шить, перевязывать тех, кого можно спасти. Весь упор делать на них. По факту раны средней тяжести, чтобы вытащить пациента, первоочередные. Легкие подождут, а тяжелые, как не прискорбно это признавать, отнимут слишком много времени. Леча одного, можно потерять троих в очереди. Так нельзя. Цена человеческой жизни, она кратна другим. Если на чаше весов спасание одного или двоих, выбор зачастую очевиден.

Осмотр и быстрое принятие решения — залог успеха. И так загрузка огромная.

Двигался неспешно, старался не мешать работе. Осматривался по сторонам.

Унылые, усталые, полные боли и страдания лица. Стоны, крики, стенания. Снующие мимо работяги из посошной рати и утомленные полевые медики, погруженные с головой в спасение жизней.

На удивление, служилые люди при виде меня, все равно старались как-то приосаниться, подтянуться. Кто мог стоять, имел легкие ранения и ждал более качественной перевязки, даже вставали. Кто имел силы, кланялись. Остальные кивали или пытались это сделать. Замолкали, терпели боль. Смотрели на меня, словно на пришедшего к ним ангела. Некую последнюю надежду на исцеление.

Мог ли я их спасти? Конечно же нет. Поддержать — да.

Зачем я пришел сюда?

Все просто. Я пришел сказать им спасибо. Тем, кто отдал свое здоровье ради победы, ради нашей общей победы, ради земли, ради Руси, ради истории и тех, кто придет вслед за ними. Ради новых поколений все эти люди потеряли свое здоровье. По моему слову они пошли в бой и сделали очень тяжелую, смертельно опасную работу. Выстояли, справились.

Я шел и говорил негромко:

— Спасибо. Спасибо братцы. Спасибо вам. — Смотрел на них и тяжело было на сердце. Все же видеть чужую боль это не сказка и не подарок. Это сложно. Но должен я был разделить с ними эту боль. Дать понять им, что я здесь, я с ними. И когда вел в бой и когда ранены они. Не ушел, не покинул. Ведь они, люди служилые. Они сила моя и опора.

Люди, что суетились, таскали раненых, помогали, тоже реагировали. Все также посошная рать при виде меня замирала. Кланялись, не смели, казалось, даже дышать.

Я говорил им тоже:

— Спасибо, собратья… Работайте, сотоварищи… Лечите… Не отвлекайтесь…

Это удивляло их, поражало. Глаза расширялись, на лоб лезли от услышанного, но слова мои вселяли им надежду, давали силу и веру в то, что сражаются они за что-то лучшее.

Если люди военные более-менее понимали, что я все же не то, чтобы царь. Или даже не так — не совсем царь, или царь странный. Знатный, но себя царем не считающий. Воевода, человек достойный, великий, но… В новых традициях мир видящий, если так можно выразиться. Привыкли они к чудаковатости моей и простому отношению к людям служилым. Ну а бывшие холопы и крестьяне просто впадали в какой-то благоговейный ступор. А когда проходил, начинали работать с двойным усердием.

Именно для этого я и пришел.

Я должен был показать им — я, их будущий царь, тот, кого они выберут — с ними. Я вел их в бой. И я пришел разделить их боль и их страдания. Может они уже не смогут нести службу и осядут в своих поместьях. Может от ран погибнут. Не переживут ночи после боя и не встретят нового рассвета. Но многие запомнят это, расскажут другим.

То, что я был с ними в тяжелый час — много стоит. И эта цена очень важна для меня и для них.

Нам еще ляхов добивать и шведов гнать. А потом… Я вздохнул. Потом нам страну поднимать.

Пройдя через лазарет, обойдя его, я начал возвращаться. У меня не было плана идти и мешать Войскому. Лезть в его дела, если все и так хорошо работает. Кому-то еще из его людей советовать под руку. Принимать участие в операциях смысла не видел никакого. Пускай занимаются и не отвлекаются. План был более простой — присутствие, соучастие, сопереживание.

Кто-то молился, кто-то постанывал.

Тяжело им всем здесь было.

— Царство боли. — Проговорил Богдан, идя подле и смотря по сторонам. Перекрестился. — Спасибо господь, что сберег. Спасибо.

— Да, оказаться здесь… — Прогудел задумчиво Пантелей. — Не хочу. Хотя и вижу… Я же Якова как-то после боя, когда он… Еще давно. Здесь — то теперь все иначе. Там, как выжил наш подьячий из Чертовицка, ума не дам. Грязными тряпками, не каленым, не кипяченым железом тогда его… А тут.

Да, выдал он мне базу, от которой мурашки по спине пошли. Яков был удивительным человеком. Весь изломанный и избитый не смирялся и не желал давать хворям, болезням и ранам ни единого шанса. Рвался же с нами, насилу в Москве остался. И, понимал я, многие на Руси, такие же как он. Через тяготы прошли, через беды и изломаны были, но стояли и только тверже становились.

— Господарь. — Услышал я знакомый голос, выводящий меня из тягостных раздумий.

Повернулся.

Это был Шереметев Фёдор Иванович. Горячий московский боярин, что на выручку мне пришел в монастырском подворье и в том храме, где ляхи стену обрушили. Рука его была перевязана, висела на подвесе. Кафтан и доспех сняты. Одет в рубаху свежую. Лицо бледное, истощенное. Видно, что крови много потерял.

— Как ты? — Подошел к нему.

Бойцы, что рядом, кто сидел, кто лежал, кивали, кланялись, шептались. Слышал я, двигаясь мимо них.

— Господарь… Господарь пришел… Сам… Сам царь к нам…

Кто мог, крестился даже, смотрел на меня.

— Я-то. — Невесело хмыкнул полковник мой. — Я-то, господарь, неплохо. Жить буду. В бой может пока не смогу. Но… — Уставился на меня. — Скажи, что там ляхи?

Говорить мне про происходящее не очень хотелось. В деталях.

— Лагерь штурмом берем. Рязанцы и наемники на приступ пошли.

— М-да… — Он почесал бороду здоровой рукой. — Рязанцам крепко досталось. Слышал брата Ляпунова убили. Или… Не нашли пока. Не очень я понял.

— Прокопий говорит, убили. — Я склонил голову в скорбном жесте.

— Мстит значит, Ляпунов. — Нахмурился Федор. — А немцы за добычей.

— Так и есть.

— Эх, жаль Жолкевского не я схватил. — Он криво улыбнулся, резко переводя беседу. — В такой заварушке малой и ранен. Но. — Лицо его посуровело. — Все лучше, чем старик Голицын.

— А что с ним?

— Ранен, тяжело. — Вздохнул Шереметев. — Спина перебита и требуха… Черт… — Он мотнул головой, сморщился. — Сам Войский смотрел, сказал… — Кашлянул, перекрестился.

— А где он?

Я как-то инстинктивно задал вопрос. Попрощаться бы. Если позвоночник сломан, то считай уже полутруп, а с открытой раной в живот, да еще и в таком возрасте преклонном. Войский, уверен, не раз подумал, прежде чем отказать в работе. Все же князь, боярин, но… Если не спасти, то зачем время терять, которое можно на других потратить, у которых шансов побольше.

Тяжело такие решения принимать. Очень тяжело.

А в условиях местнической схемы еще и опасно. Но…

— Так, где он? — Переспросил я.

— Да вон там. — Махнул здоровой рукой боярин, указывая направление в импровизированном лазарете. — Там со своими. Пара слуг к нему примчались из лагеря. Несколько бойцов, по моему четверо остались. Войский позволил. Сказал… Сказал сам не сможет, но если на то воля божья, то… То пускай сами. Ночь переживет, может и…

Он воззрился на меня. Мы вдвоем понимали, не жилец старик. С такими ранами не выживают.

— Пойду. Слова благодарности скажу.

— Господарь. — Шереметев уставился на меня. Лицо его вмиг стало серьезным. — Я… Я тоже сказать хотел тебе…

— Чего, Федор Иванович?

— Да… — Протянул он. — Думал я нехорошо. Думал, что молод ты. А лезешь так. Высоко лезешь. И род твой, думал… Ты прости меня… Прости меня, дурака. — Он вскинул взгляд полный искренней веры. — Ты нам такую победу даровал. Ты, мыслю я, господом самим нам послан. Почему спросишь? — Начал он распаляться. — Почему? А как поверить мы могли месяц назад, год, что вот так, в поле мы ляха побить сможем. Да какого ляха? Лучшие хоругви на нас вышли. Сам Жолкевский Станислав. А разбили. В плен взяли…

— Мертв он. Мертв Жолкевский. — Проговорил я спокойно.

— Мертв? — Чуть смешался Федор, но тут же улыбнулся. — Да и туда ему, упырю дорога. Не будет землю нашу топтать. — Он перевел дыхание. Уставился на меня, перекрестился. — Так я что… Спасибо тебе за надежду. За то, что под знаменем твоим ниспослал нам господь одолеть такого врага сильного. Спасибо.

— Тебе спасибо. — Я положил руку ему на здоровое плечо. — Если бы ты вовремя не пришел со своими людьми. Тяжело бы нам стало. Совсем.

— Дело ратное.

Распрощались и я отправился искать старого боярина, старшего Голицына.

Это оказалось не сложно. Василий Васильевич и его люди располагались на краю лазарета. Здесь лежали те, кому помочь уже были не в силах. Доходили он. Не пережить многим, почти всем, кто здесь был, ночи после битвы. Только вот вокруг старика прилично легко раненых было, которые сильно выделяли место.

Уставились на меня люди, когда шел я к ним.

Один парень вперед рванулся было, но другой, более опытный воин, удержал его.

— Господарь. — Все же проговорил негромко тот, что стремился ко мне. — Господарь вели…

— Молчи. — Процедил сквозь зубы тот, что постарше. — Не знаешь ты о чем просишь.

Тот резко повернулся, уставился на сотоварища своего.

— Где он? — Спросил я спокойно, но со скорбью в голосе.

— Там. — Указал пожилой боец с перебинтованной рукой. — Там мы его положили, на краю, чтобы дышать полегче было. Там князь доходит. Молится и мы все… С ним.

— Спасибо.

Двинулся дальше и через шагов двадцать приметил в череде раненых, посеченных, смотрящих на меня людей, его. Двое слуг на костре грели воду. Удивительно, здесь такого не было ни у кого. Все приготовления к операциям, все бинты, перевязки были организованы ближе к озерцу. Там стирали. А таскали чистую воду из родников, что в озеро впадали чуть севернее. Там она холодная была, но ключами тремя прямо из-под земли била. Чистая.

А здесь получался свой мини лазарет.

Подошел, навис. Глаза Голицына были закрыты.

Двое слуг, увидев меня, переглянулись. Я махнул им, мол работайте, не отвлекайтесь. Вы дело делаете важное, богоугодное, а я так. Посмотреть, поболтать. Взглянул на раненого. Лицо бледное, искаженное болезненной гримасой. Дышит тяжело, пот градом льется. Доспех снять у слуг все же вышло. Уверен, это причинило сильные муки. Хоть и перевязали Василия Васильевича, видно было, что рана очень серьезная. Кровавые потеки на бинтах в районе живота.

— Что? — Тихо спросил я.

— Пика навылет пробила, господарь. — Проговорил один из слуг, подошедший и севший рядом с боярином. Отер ему лоб, смочил губы.

Не смотрел он мне в глаза, понимал, что не лечить я пришел, а проводить его хозяина в мир иной. А я… Я удивлен был сверх меры. Насквозь! Пикой! Как он еще жив — то. Это же…

— Лях его пикой ударил в сердце, но отбил господин и… Прямо в живот. И его из седла выбило. — Слуга перекрестился. — Помолись с нами.

— Кто? — Прохрипел внезапно старик. — Кто?

И как сил хватало еще жить? Смотрел я на него и диву давался невероятной стойкости людей того времени. Именно на их выносливости, их силе духа, их немыслимых, проходящих через пот, боль, кровь, лишения, свершениях строилось государство наше. Русь становилась Россией, ширилась и обретала новые территории, называлась Империей и двигалась к славе своей.

На таких, как Яков, как Василий и многих, тысячах, десятках тысяч иных, таких же.

— Господин, лежи. Тяжко совсем. Лежи.

— Кто? — Не унимался, хоть и говорил с хрипом и придыханием Голицын. — Сын? Андрюшка.

— Нет, старик. Это я. — Проговорил участливо. — Игорь. Игорь Васильевич.

— Игорь. — Лицо его начало меняться. От болезненной гримасы приобрело какие-то несколько устрашающие черты улыбки. — Игорь. А славно мы ляхов — то…

Он засипел, казалось сейчас закашляется, но с такими повреждениями каждый кашель причинял бы ему невероятные страдания. Вдох, выдох. Усилие. Голицын старший открыл глаза, уставился на меня полным боли и страдания взором. Собрался с силами.

— Ухожу я. Но спокоен… Помолись… Помолись Игорь Ва… Васильевич. И сына моего… — Он зашевелил рукой, словно искал что-то. Скорее всего эфес сабли или рукоять кинжала, чтобы попросить передать.

Я сел на одно колено перед этим видевшим много битв и много славы человеком. Он не раз водил войска в битву. Не раз сражался с врагами. Но это поле стало последним для него.

— Дайте ему саблю. — Приказал я резко.

Слуга заозирался, подскочил. Миг и в руку умирающего легла рукоять его доброго оружия. Пальцы сдавили последним усилием, сжали. И некая детская радость, истинное счастье сменила гримасу лютой боли на лице.

— Спасибо. — Простонал, с трудом выдавил из себя старик. — Спасибо. Ты… Ты… Береги…

Я положил руку ему на плечо, уставился в уже невидящие глаза. Понимал, что уходит он. Последние слова почти в беспамятстве говорил этот человек.

— Отче наш… — Шептал он. — Наш… Иже… Иже еси на… — Голос затихал. — На небеси. Святится имя… Имя… И царство твое… — Старик дернулся, зубы скрежетнули. — Царство придет на эту землю… Придет… Игорь Васильевич.

Рука его ослабла. Смерть пришла за ним.

Смотрел на этого человека и казалось, ветерок по спине прошелся легким дуновением. Будто коснулся кто-то вначале ладони, что лежала на плече этого славного боярина, потом по руке провел, по моей, а потом и вовсе на плечо возложил.

Смерть сама порой приходит к тем, кто достоин в последний миг ощутить ее.

Или… или это просто выдумки. Ведь когда видишь сотни смертей, померещиться может многое.

Я уставился на слугу, замершего напротив. Видел, что слезы наворачиваются на глазах у этого человека.

— Надо сыну сообщить. — Проговорил я. — Надо передать клинок, саблю эту, как память. Это много стоит.

— Да, господарь. Мы… — Он хлюпнул носом. — Мы…

Я поднялся, проговорил:

— Сегодня молиться будем и поутру тоже. За всех, кто пал. За каждого, кто землю Русскую собой прикрыл, от ляха защитил.

Повернулся. На меня смотрел Богдан, явно ждал. За ним толокся какой-то еще парнишка. Вроде бы один из вестовых.

— Чего? — Спросил.

— Господарь. Ляпунова везут. — Проговорил мой казак.

От автора:

Он выжил после нападения безумного мага и забрал его силу. Три клана пытаются его переманить, а тайное Братство — убить. Но он не сдаётся и осваивает магию в современной Москве — https://author.today/reader/574465

Как-то быстро. Вроде гром выстрелов все еще слышен. Странно.

Стоп! Везут?

— Везут? — Переспросил я. — Его что сковали прямо там?

Вроде такого приказа не было. Да и Тренко вроде не собирался делать такого.

— Нет, господарь… — Проговорил малость растерянный гонец. — Ранен он. А бой… Бой еще идет. Добивают. Ляхи там у склада своего, внутренним кольцом стали, прямо стеной, но ничего. — Лицо его резко стало злобным. — Мы эту погань всю…

— Ранен? Серьезно?

Меня конечно удивила такая ненависть простого бойца к шляхтичам Речи Посполитой. Но важным сейчас было то, что там с Прокопием Петровичем.

— Серьезно. Тяжело. Меня вперед послали, и в лазарет к Войскому и к тебе. Видел я, что посечен он, а в груди рана, доспех не сдержал.

Да что же это! Черт. Второй полковник при смерти. Тяжело нам битва далась, ой нелегко. Не прогулкой она стала. И даже несмотря на все мои ухищрения и хитрости, пало много добрых, славных и хороших воинов. Значимых для управления воинством сотоварищей.

— Колотая?

— Нет, пулей… вроде пулей. — Он замялся. — Господарь, не знаю я точно. Мне сказали весть доставить, и я помчался. Так-то самого Ляпунова одним глазом видел, но… Не знаю.

— Что Войский?

— Фрол Семенович в работе весь. Устал. Сказал везти сразу к нему. Смотреть лично будет.

— Ясно. Ну веди.

— Куда? — Не понял вестовой.

— К шатру Войского, там и подожду рязанца.

Парень кивнул и быстро повел через ряды лежащих. Суеты здесь, где мы шли, было уже меньше, чем когда я совершал первый обход. Хотя криков, мольбы и стонов не убавилось. Подводы, шатры, много людей просто лежит на шерстяных подстилках, скатках на земле, на траве, на овечьих шкурах. Снуют люди из посошной рати, разносят воду, сопровождают относительно легко раненых. Кого-то после перевязок в основной лагерь, чтобы тут место не занимал. Кого-то даже в ряды сражающихся.

Но последних были единицы.

Как ни рвались некоторые товарищи дальше громить и бить ляха, медики мои настоятельно требовали от них отдых.

Добрался я до основных операционных палаток. Вот здесь самое страшное и неприятное творилось. Кровь ручьями лилась. Бинты грязные утаскивали, новые подносили. Суеты прилично было. И люди, люди, люди. Ведут, тащат. Так. С сортировкой надо еще поработать, недокрутили. Но опыт, путь ошибок трудных. Сделаем. Оно, и в мое время, госпиталь не самая гладкая структура работы. Когда что-то случается, когда поток раненых идет большой, тут уж все вверх дном идти начинает и рук не хватает.

Чего говорить про семнадцатый век.

Вообще, операционные дело страшное. С одной стороны людей спасали. С иной, если смотреть человеку не закаленного болью и кровью, терзали здесь, мучали, кровь проливали, прижигали.

А по факту работали хирурги. А это — кровь, боль, вопли, слезы. Анестезии нет. Откуда?

Полтора десятка шатров.

Центральный Войского и еще несколько его личных протеже. Частью из них были девушки и женщины из-под Воронежа. Те, что еще от поместья Жука с войском моим двигались. И конечно же Настенька — названная дочь Фрола Семеновича.

Остальные набранные, рекрутированные в Туле и Москве лекари. С ними Фрол Семенович поговорить успел за время похода и пребывания в Филях. Кое-что передать, какие-то навыки. Но все же основными работниками тут были, как не удивительно, те люди, с которыми и начинал у Воронежа.

Я замер в стороне этой небольшой центральной площади лекарского лагеря. При первом обходе я ее целенаправленно не посетил. Делать мне тут было нечего. Зачем мешать. Вот и сейчас больше ждал Ляпунова, чем лез куда-то дальше. Все же здесь моя персона не столько поддерживала раненых, сколько могла помешать хирургам. Начнут сбиваться, думать, что рядом сам… Кто сам? Будущий царь, вроде как. И пойдет, поедет все хуже, чем было.

Уверен, люди и так делают все, что могут и даже больше.

— Не приведи господь, господарь. — Богдан выглядел побледневшим, вывел меня своей фразой из раздумий. — Лучше уж сразу и на тот свет.

— Ох казак. — Ответил я холодно. — Жизнь она такая, она один раз дана… — Добавил. — Богом дана. Не торопись на тот свет.

— А как без рук, без ног — то…

— Ты лучше отца своего пойди поищи. Думаю, мы справимся.

Богдан насупился, помялся.

— Чего?

— В слабости, в ранах, не захочет он, чтобы жалел я его. Он сильный казак, он…

— Не дури, Богдан. — Я посмотрел на него строго. — Кто роднее сына батьке-то…

Осекся, понял, что веду себя сейчас ну уж слишком как умудренный опытом старик, а не парень, которому дай бог лет двадцать будет. Миг помедлил, проговорил.

— Я бы на твоем месте батьку раненого, коли жив он был, повидал. Мало ли что. Мало ли как ночь пройдет. И ему радость. Иди казак.

Он кивнул и как-то неуверенно двинулся разыскивать предка своего. Ну а мы втроем начали ждать. Абдулла выглядел спокойным, только усталым. А Пантелей привалился к возу и, казалось, задремал, руки на груди сложил, голову опустил.

День тяжелый, очень тяжелый. Отдыхать надо бы. А мне еще совет по-хорошему держать. Или… Или просто утром двинуться? Только сможем ли, в силах ли будем? Даже из-под Серпухова войско все сразу пойти не смогло. Там потерь меньше было. Да, там конечно, иных дел случилось больше. Два войска в одно объединялись. Но все же.

А надо завтра поутру.

Прошло несколько минут и вновь примчался вестовой, уже другой. Шел он явно к главному шатру Войского, куда заносили людей. Видимо сам Фрол Семенович не очень-то занимался операциями. Он больше на сортировке работал, как самый опытный и внявший мои познания.

Тяжело ему было. Такие решения принимать не каждому дано.

Кому жить, а кому нет.

Я махнул рукой, мол на меня — то, чего ты внимания обратил. Иди, мил человек, сотоварищ, выполняй приказ. Вестовой рванулся к шатру. На него зло смотрели, косо недобро. Ведь он без очереди полез. И видимо там от Войского ответ такой же получил. Что мол, как и было распоряжение, очередь едина для всех. Всех осматривать и по фактору тяжести действовать.

Прошла еще минута где-то.

И тут на площадку между шатров к процессии бойцов, подносивших тяжело раненых, присоединились с десяток человек. Четверо тащили как можно более аккуратно носилки, на которых лежал старик Ляпунов. А еще шестеро, тоже побитые, пожженные, утомленные и явно вырванные из битвы, ошалело оглядывались по сторонам. Они привыкли видеть иные лазареты. Такая организация приводила их в изумление.

— По… Поставьте, други. — Донеслось из носилок. — Поставьте.

— Мы тебя внесем, батюшка наш, воевода. И там уже… — Говорил стоящий рядом, нависший над воеводой боец. Явно кто-то из сотников, приближенных к самому Прокопию Петровичу.

Я тем временем подошел.

Все стоящие поклонились. Те, что без ноши, глубоко, а с занятыми руками кивнули и замерли как-то неуверенно.

— Господарь. — Прохрипел, замерший на носилках Ляпунов. Улыбнулся мне криво, зашелся сухим кашлем, скривился.

Я смотрел на него и понимал. Тут ситуация немногим лучше, чем у старика Голицына. Тяжелый доспех снять не решились, так и тащили его и это, конечно, было ошибкой. Тяжело дышалось рязанскому воеводе.

Повреждения были неприятные. Кроме нескольких секущих сабельных ударов, приходящихся в кольчужное полотно по руке и плечу, где еще и зерцальная пластина прикрыла, опасная рана была в груди. Тяжелая и неприятная, к тому же до сих пор не обработанная хоть как-то.

Всмотрелся.

Верхняя пластина зерцального доспеха, что прикрывала чуть ниже горла и до живота, с правой стороны оказалась помята, проломлена, там под пластиной брони, кольчуга изогнутыми рваными кольцами торчала. Все это залито кровью прилично и, судя по всему, еще струилась она. Не остановили! Да какого черта!

— Поставьте! Я сам! — Взревел я. — Кто досматривал, почему доспех не снят!

— Не… Не велел он господарь. — Пожал плечами один из сопровождавших.

— Да… Да Игорь Васильевич. Пустое это. — Просвистел с трудом Ляпунов.

— На землю. Режьте ремни зерцала. — Быстро распорядился я. — Не слушать его, у него может бред от потери крови.

Сам на колено припал, замер, смотря на рану, пока двое из сопровождавших стаскивали верхние пластины защитного снаряжения.

— Нет… — Выдал Ляпунов. — В разуме я… Я… Ты пойми, господарь. Надо было их всех… Надо…

— Молчи. — Процедил я сквозь зубы.

Постепенно, смотря на него и слушая, я начинал понимать почему это старик решился ослушаться меня. Зачем пошел первым и смерти искал. Может, конечно, сам себя я в этом убеждал, но версия была рабочая. И самое главное, не признается же он мне. Ни в жизнь. Не скажет.

А просто все. Понял Прокопий Петрович, что ляхов добить надо. Так же понял, что я сам сделать это не могу. Почему не могу? А просто все — политика. Если мы начнем убивать шляхту без суда и следствия, то станем совершенно нерукопожатными. Да, тут много всяких нюансов. Но политика, дело сложное и темное. А нам, для укрепления Руси, нужны будут мастера, нужны те, кто научит наших людей русских и литейному делу и новшествам военного и кораблестроению. Деньги решают многое, но если будет откровенно распространяться история, что царь Игорь Васильевич сам лично вырезал всех шляхтичей, перебил их и на колы повесил, не поймет это высший европейский свет. Плохо воспримет.

Ну а если.

Если подать все это как восстание какого-то обезумевшего от горя воеводы. Да, неприятный инцидент, но дело такое. Военное. К тому же Прокопий Петрович молодец. Убивали панов не только рязанцы, но еще и наемники. А так вообще можно заявить, что из-за жажды наживы немцы перебили и пленили, кстати о пленных, это тоже вопрос, с которым придется разбираться.

Пока думал, работал.

Зерцальные пластины снять удалось довольно легко, а вот кольчуга. Черт, как ее-то.

— Полно. Господарь. — Прохрипел Ляпунов. — Я человек… — Тяжело вздохнул. — Я человек конченный. Рад только… Рад… За брата отомстил.

— Тебе жить надо, чтобы карту понести. Ляпунов! — Зло проговорил я. Принял его игру, а что мне еще оставалось — то.

— Оставь. Оставь все… Чую, помираю. Вон она… Вон стоит, смотрит. Пошли! Пошли прочь! Слово… Слово! Молвить желаю! Пошли!

Он гнал собравшихся, а я понимал, что старик вот-вот и перестанет дышать. Каким-то невероятным усилием воли он еще был на этом свете. Носилки пропитались его кровью, поддоспешник хлюпал при попытках как-то поднять ему руки.

— Отойдите. — Холодно проговорил я. — Последнее желание умирающего. Не спасти его. Вижу, конец.

Рязанцы, что притащили его, отошли, образовали небольшой полукруг.

Я нагнулся, придвинулся ближе, чтобы только мне слышно было, что говорит Прокопий Петрович.

— Говори, один я здесь.

— Ты прости меня. — Начал шептать Прокопий Петрович. — Не кори строго. Только пред тобой повинюсь. Ни перед кем больше. Всех их надо… — Он засипел. Воздуха не хватало в его легких. — Всех. Чтобы не поднялись больше, чтобы у них как у нас… Как у нас бедностью все стало. Ни доспехов, ни лат, ни людей обученных биться.

Говорил то, о чем я и думал.

— Брат мой… Братко пал. А детишек моих ты… под крыло… — Улыбнулся он. — А меня… Ругай нещадно. Все на меня… Все вали. Готов я… Готов. — Лицо его исказила предсмертная гримаса, судорога пробила тело. Попытался старик, Прокопий Петрович, вдохнуть, грузную грудь поднять свою, кольчугой сдавленную, не смог, закашлялся и глаза остекленели.

Поднялся я, повернулся к рязанцам.

— Войский уже не нужен будет. — Покачал головой. — Доспех не сняли… Крови потерял. Кого судить — то теперь, а? За самоуправство! — Уставился на них, глаза прищурил.

Стояли, взгляды опускали.

— Что там лях — то? Стоит еще?

— Когда уходили, бой еще был. Добивали…

Перебил я злобно, показательно. Недовольство такими действиями показывал. Хотя на душе стояло чувство неприятное. Понимал, зачем и почему все это произошло. Но не мог принять, показать, что согласен. Люди меня ослушались и это самое важное.

— Что немцы, пленных берут.

— Нет. Господарь. — Отчеканил рязанец. Переглянулся с остальными.

— Как нет? Они же выкупы за них захотят.

— Не берут. Говорят… Говорят веры нет ляху, обманет. Имущество по праву, по договору — то, что ими отбито, то их. И то…

— Чего?

— Говорить с тобой многие думают. Из немцев северных.

— Говорить? — Я вскинул бровь. — О чем?

— То слухи — то. — Он как-то замялся. — Не знаю. Я.

Мучать и задерживать тут рязанцев я больше смысла не видел никакого. Битва завершена. Мои сотни добивают остатки войска Жолкевского. Сам воевода мертв. Поутру, по-хорошему нам нужно вновь идти в поход, двигаться к Вязьме, а оттуда на Смоленск. План такой, только вот выйдет ли.

— Где хоронить дозволишь, господарь?

Я вернулся из своих раздумий, произнес.

— Думаю… Думаю лучше всего в том месте, где вы бойню всю эту устроили. У изгиба дороги. И крест поставьте. А лучше даже пятницу, чтобы надпись там выбить.

— Что прикажешь писать, господарь?

— Повинный в резне польских панов. Славный ратник, воевода, Прокопий Петрович Ляпунов. — Проговорил я медленно, покачал головой. — А вот не ослушался бы слова моего… Жив бы остался. Эх… Прокопий Петрович. Как же так.

Постоял еще мгновение, произнес.

— Кто над вами встанет теперь? Воевода новый нужен.

— Коли наше мнение знать хочешь, если от нас человека, а не сам ставить, то… — Рязанцы переглянулись. — Мы подумаем, обсудим.

— Нужен, живой и здоровый, толковый. За которым пойдут все, как один. А лучше двое. Над конницей и над пехотой. Как и были братья Ляпуновы.

— Сделаем господарь. Завтра утром будут от нас воеводы.

— Добро.

Чем дальше говорил я, тем больше ощущал, что завтра мы не двинемся никуда. Завтра будет очень и очень много дел по войску. Военный совет, общение с наемниками. Не ночью же мне их принимать.

Солнце — то уже зашло. В полутьме все уже происходило. Костры зажигались вокруг, чтобы согревать раненых. В шатрах, где работали медики, масляные лампы и свечи зажигались. Работать им еще и работать. Нельзя же бросать при отсутствии света дела. Жизни людские, раны их, ждать не будут.

— Идем. — Я махнул своим телохранителям, и мы достаточно быстро выбрались из этого пугающего места.

Афанасий Крюков с лошадьми ждал все там же, где мы его и оставили. Богдан пока к нам не присоединился. Искать его мне казалось глупой затеей. Поэтому оставил тут одного бойца с его лошадью и лошадью своего казака, а остальной малый отряд двинулся в лагерь.

Добрались на этот раз без приключений.

Хлопки выстрелов все еще слышались, но казалось, что это патрули уже прочесывают польский лагерь в наступившей темноте и добивают тех, кто прятался, кто выжил или хотел удрать. Жестко поступили рязанцы, но мне, по факту, это как тяжкий груз с плеч. Ляпунов за меня, хоть и непослушанием своим, решил проблему так, как нужно было. И как я, из-за политических последствий, мог это сделать с большим трудом. Жизнь на это положил Прокопий Петрович.

Ванька встретил нас ужином. Напряженный, всклокоченный, суетящийся. Все же война не его стезя. Ему бы домашними делами заниматься, тут он, уверен, мастак будет.

Решил я его малость развеселить. Спросил, садясь есть.

— Что, Ванька. Небось рад, что Мнишек в Москве осталась.

— Господарь. Хозяин мой. — Он уставился на меня. — Конечно рад. Такая вздорная баба. Жуть. Только…

— Только? — Я усмехнулся.

— Только дел от этого и тревог меньше не стало. Ты, хозяин, то в делах, то в заботах, а тут вообще… Молился весь день, чтобы сабли, пули, пики, копыта и все, что повредить может, тебя обошло.

— Спасибо. Иван. — Сказал я серьезно.

Начал есть, и пока прием пищи проходил, разослал вестовых. Все же лучше бы ночью воинство мое отдыхало и отсыпалось, а утром соберем тогда уже военный совет. Смысл рваться и торопиться, конечно есть, но. Мы понесли потери, войско измотано. У нас, как минимум, трое воевод пали. Два Ляпуновых — братья, рязанцев обезглавили по факту, и старший Голицын, что тоже неприятно.

Потери надо посчитать, свести все.

Трофеи тоже нужно учесть. Да еще и с наемниками говорить. Дел много. Может до полудня успею и конным авангардом вперед двинем. Коням, конечно, тоже отдых нужен, но за ночь все же смогут они хоть немного сил набраться.

С этими всеми мыслями о грядущем я постепенно как-то приходил к принятию, что поутру мне не нужно садиться в седло и нестись к Вязьме, к Смоленску.

После столь позднего ужина последовали заготовленные Ванькой легкие, но приятные водные процедуры. Конечно, походной бани у нас не было, но он умудрился нагреть пару кадушек. Знал, что грязным спать я ложиться очень не люблю и за чистотой слежу очень серьезно.

После всего этого меня окончательно сморило. Завтра должен быть очень сложный день. Конечно, не такой, как сегодняшний, по-иному. Но от этого не более простой. С этими мыслями я отошел ко сну в своем небольшом шатре.

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая требует работы над ошибками. Я — Петр Великий, я смогу.

https://author.today/reader/574237

Утро на удивление началось спокойно.

Не ждали меня еще до пробуждения вестовые со срочными донесениями. Не стояла очередь из просителей и требователей. Военный лагерь моего воинства спал, отдыхал после тяжелой битвы. Дозорным в эту ночь было нелегко. После насыщенного дня нести караул то еще удовольствие, но что поделать, такая служба.

Дымились костры, войско постепенно просыпалось. Все же рассвет уже и пора приниматься за дела, а их — то огого как много. После боя и снаряжение и вооружение в порядок привести, коней проверить, их снаряжение тоже осмотреть. Самые малые просчеты и повреждения в походе могли повлечь тяжелые последствия. Чего там, жизни стоить.

Ванька мой уже возился у нашей жаровни. Помимо костра, который теплился и на котором, как я привык по походному, готовилась еда. Он еще добыл для господаря что-то навроде мангала. Штука, судя по всему, невероятно дорогая, кованая. Железа на нее ушло не мало и весила она прилично. Но, видимо апеллируя моим именем, раздобыл. Если уж для Мнишек он сумел найти какую-то купальню, то для меня, уверен, добыл бы больше, если б оно показалось ему нужным.

— С добрым утром, господарь. — Он поклонился, увидев, что я вылезаю из своего персонального шатра.

— И тебе доброго.

Я потянулся. Организм восстанавливался быстро, но даже он, молодой и здоровый, не мог за ночь восстановить все те травмы, которые ему были нанесены. Правая рука до сих пор слушалась не очень хорошо, бок ободранный саднил, ушибы побаливали.

Неприятно, но вполне терпимо.

Я хмыкнул, вспомнил то, через что вчера прошел — свалки и рукопашные, и бой в дыму, когда в любой миг шальная пуля может влететь тебе в лицо, бок, живот, куда угодно. А пулевое ранение в корпус — это зачастую либо смерть, либо месяцы восстановления. С текущим — то уровнем медицины. Оно и в мое время далеко не всегда лечат. А тут…

— Вестовые были?

— Ночью уже, когда Богдан вернулся… — Протянул Пантелей.

Я как-то даже не приметил его поначалу. Богатырь сидел справа, привалился к колесу подводы, смотрел с расстояния на теплящийся и еле дымящий костерок, а также на старания Ваньки по растопке.

— Доброго утра, Пантелей.

— Здрав будь, господарь. Не сплю я. Так… Вяло — то, после сна короткого. — Он потянулся, поднялся. — Если дозволишь, посплю чуть. Или надо куда сопроводить?

— Пока нет, отдыхай, только кратко изложи что да как.

— Да это… Абдулла караулил первым. Мы с ним сговорились, что разбудит меня. Все же Богдан… Не ясно то ли пришел бы, то ли нет. Ты же его сам это… Того, отпустил. — Начал как-то сонно докладывать великан. — Ну и в пересменок как-то так вышло, явился. Ну и на пост встал. А меня разбудил недавно. А я под утро что-то… Ты прости господарь. Не спал я. Нет. Но в сон клонит.

Оно и ясно, день вчера тяжелый выдался.

— Что отец казака нашего, что вестовые?

— А, да… Отец жив. Ранен. Но… В общем Богдан сказал, что если бог даст все сложится и на поправку пойдет.

Я кивнул, слушал дальше. Хорошо было то, что не лишился я еще одного полковника. С этим бы совсем туго мне стало тогда. И так с рязанцами не ясно что делать. А тут пешие казацкие сотни, куда их пристраивать, куда девать?

— А еще… От рязанцев человек был. Доложил, что побили ляха. Осмотрели все. Дозоры там выставили. Преимущественно немецкие и шведские дозоры.

— Ясно.

Я еще раз потянулся, подошел к костру поближе.

— Скоро завтрак, господарь. Готово все, сейчас только чуть… Чуть доделаю и можно уже потчевать будет. — Подал голос от жаровни слуга мой верный.

— Отлично. Как закончишь, ссадины мои глянь, а то бок я сам как-то еще могу. А вот с плечом…

— Все сделаю, господарь. Все. Чуть подождать надо.

Он возился, организовывал завтрак.

Лагерь вокруг просыпался. Туман, накрывший его часть от реки, отступал, но в первых лучах восходящего солнца дымка красиво переливалась, мерцала. Ударил колокол, видно казаки поднимались. Загудел горн тихо так, протяжно больше, чем зычно. Но в утренней тишине раскатился этот звук по всему полю. Ему ответил второй, третий, четвертый донесся со стороны нашего лазарета. Пятый с холма, где был монастырь, там видимо тоже какой-то дозорный пост был. Затем издали, со стороны бывшего шляхетского лагеря. Возможно немцы в массе своей ночевали там. Неужто среди трупов и пожарища? Сомнительно, но кто их поймет?

Поля и вся местность окрест выглядели вполне рутинно. Словно и не было тут вчера страшной, кровопролитной сечи.

Позавтракал поданной пищей, уставился на Ваньку.

— Есть вода обмыться, или до реки двинем?

— Господарь, обижаете. — Улыбнулся мой слуга. — Бадью целую запас. Вчера холопы с посошной рати притащили по моему повелению.

Ох ты… Повелению. Я улыбнулся в ответ.

— Давай тогда, осмотри ссадины мои, перевязывай и пойдем, польешь. Взбодрюсь.

Дальше начались не очень приятные медицинские и водные процедуры. Слуга мой охал и кряхтел, смотря на побитые места моего организма. Сокрушался, ворчал что-то под нос.

А я смотрел по сторонам. Понимал, что двигаются ко мне проснувшиеся вестовые и те, кого требовал я к себе. Самым первым был Вильям ван Врис в сопровождении десятка офицеров-наемников и главный над шведами — Кристер Сомме. Так же присутствовал Луи де Роуэн от французов. Странно. Вроде бы я не видел там в атаке его всадников. Может они подключились потом? В целом не удивительно. Дележ добычи дело, в котором жаждут поучаствовать все.

Подходили кланялись, кто-то на европейский манер делал реверансы.

Я встречал их всех по-походному. Какого-то крупного шатра для приемов организовано не было. Вообще для совета я в очередной раз думал использовать имущество нижегородцев. Там в Филях послужило, и здесь послужит.

Лишняя ткань, лишние сооружения, лишняя нагрузка, снижение скорости и мобильности воинства.

Троица полковников поклонилась, переглянулись слегка удивленно. Видимо не думали, что воевода или… Или почти царь будет встречать их вот так.

— По-походному, сотоварищи мои, господа наемники. Присаживайтесь. Кто говорить будет от вас?

Все начали рассаживаться несколько неуклюже вокруг костра на бревна. А я заметил, что «немцы» ведут себя молчаливо, но вполне собранно. Чувствовалось, что ощущают они истину, правда на их стороне. А вот швед, француз и голландец выглядели менее уверенно. Переглянулись, помялись. Чудно, капитаны уверены, а полковники не очень.

Что бы это значило?

Повисла некая неловкая тишина. Капитаны наемных рот начали переглядываться и почти сразу же всеми уставились на выбранного полковника. Моего Вильяма ван Вриса.

Что, черт возьми, происходит?

— Господарь. Инфант. — Заговорил он на французском. — Мы тут все иноземцы, поэтому дозволь говорить не на твоем родном. Хотя… Хотя мы пришли к тебе со всем уважением и почтением.

Ого, что за прелюдия? Чудно все это? Вряд ли вся эта братия решила перейти к неприятелю. Как-то не вовремя, особенно после грабежа лагеря Жолкевского и жесткого уничтожения его людей, славных шляхтичей.

— Говори. — Я нахмурился, взглянул на него снизу вверх. Сам — то я уже сидел и подниматься мне как-то не хотелось. А он пока стоял на противоположной стороне кострища. — Чего хотел? От себя или от всех?

Он кашлянул.

— От… От всех вначале. Привел я людей, чтобы прощения твоего просить. Не поняли они…

Ага, черти полосатые, немчура проклятая, не поняли. Косят под идиотов, что ли? Я скрипнул зубами, но подавил приступ холодной ярости. Слушал дальше.

— Не поняли они в точности приказа твоего. Не поняли, сколько выждать надо, а как рязанцы твои, господарь, ударили, так и… — Он вздохнул. — Так и расценили мой приказ как желание лишить их законной добычи.

Хитро.

— Капитаны рот, как говорится в их контрактах… А они у них все примерно единые в этом… Так вот. Капитаны наемных рот имеют право на добычу, полученную ими в бою. Добычу они вольны делить между бойцами их рот по их личному, внутреннему уставу. Поэтому… Поэтому разграбление лагеря противника, предложенное им одним из твоих воевод, а именно Ляпуновым. — Он чуть сбился, выговаривая с акцентом имя павшего рязанского полковника. Продолжил. — Предложенное Прокопием Петровичем вписывается в их контракты о трофеях и разделе имущества врага, над которым они в ходе военной компании берут верх.

— Ясно. Сколько шляхтичей в плен взято? За скольких выкуп будут требовать?

Немцы переглянулись. На их лицах я видел самодовольные ухмылки.

Голландец мой кашлянул, вдохнул побольше воздуха.

— Каждый капитан наемной роты доложил мне… Доложил мне, инфант о том, что шляхта дюже злая была и трофеи отдавать без боя отказалась.

Они что, всех перебили? Всех до одного?

— Раненые, пленные?

— Во время боя начался пожар. Неразбериха, инфант. — Помялся он. — Пленных… Пленных брать не получалось, а раненые. Вероятно, кто-то выжил, но нам и рязанцам пришлось отступить, когда стало совсем жарко. Вероятно… Вероятно пленные погибли от огня.

Видно было, что говорил он это не очень-то веря в подобное. Все это выглядело, как какая-то выдумка. Злая шутка. Войско налетело, много раненых, пожар, отступили и ой… Ой все сгорели, никто не выжил. Вы серьезно?

— Я не вижу здесь части капитанов. — Проговорил я холодно. Посмотрел по сторонам.

Действительно. Тут были только северяне. Саксонцы, шотландцы, ганзейцы, голландцы, ну и представитель всех шведов. А вот остзейских, австрийских, по более привычному мне, и баварцев не имелось.

— Они…

— Инфант. Дозволь сказать. — Поднялся массивный капитан шотландцев, говоривший на прилично ломанном французском. Был он широк в плечах и крепок. Видел я его еще под Серпуховом. — Почтенные наши полковники Вильям, Кристер… — Он поклонился им. — И конечно славный рыцарь Луи. Они из света возвышенного, политику привносят в войну. Прошу простить слова мои. Инфант, но раз мы по-походному и… Вижу я ты больше воин, рыцарь, чем… Прости если не так, чем хитрый дипломат. Ты славный человек и я хочу говорить с тобой как мастер ратного дела с таким же мастером. Дозволь.

— Говори.

Я мельком кинул взгляд на всех остальных. Капитаны кивали, а вот трое полковников хмурились. Что-то тут не чисто было, что-то затевалось, и я постепенно начал догадываться. Но, лучше послушать.

— Дело в том, что мы… Мы хоть и наемники, но объединяет нас, пришедших к тебе еще одно. Вера. — Он перекрестился. — Мы чтим веру твоего народа. Она отличная от нашей, но в твоих землях равно относятся и к нам, и к латинянам. А вот между нами… — Он кашлянул. — Кхм, есть давние и все более яркие споры. Ляхи, латиняне. Король их, латинянин и возле него латинские рыцари. Латинянин, иезуит хотел убить тебя и всех шведов. — Он кивнул в сторону. — Всех их в глазах твоих унизить. Ты славно все обставил. И за это тебе мое уважение и низкий поклон. — Массивный боец сделал неуклюжий реверанс. — Я сам что-то стал говорить многосложно. — Он улыбнулся. — Мы убили всех этих ляхов, потому, что они веры латинской. Они твои враги и наши враги. Они… Они могут встать за Габсбургов в том, что назревает в Европе.

— Среди вас же есть несколько наемных рот из южной германии. Не ошибаюсь? — Я свел брови, нахмурился.

— Все так, инфант. Есть. Четыре капитана. Двое баварцы, двое цесарийцы и это… — Он вновь кашлянул. — Это некая проблема.

— Я так понимаю, во вчерашнем деле они не участвовали?

— Нет.

— Они могут предать?

— Нет, они честные солдаты удачи. — Он криво улыбнулся. — Но, на твоем месте я бы не рассчитывал на их излишнюю стойкость. — С этими словами шотландец поклонился Вильяму ван Врису и проговорил. — Полковник. Дальше тебе слово. От всех нас. Мое почтение.

Сказав это, он уверенным движением вернулся в сидячее состояние.

— Говори. — Произнес я, а сам думал, что для меня все это. И зачем оно мне. Как использовать конфликт.

Впереди тридцатилетняя война. Уже заключены союзы. Габсбурги уже доминируют в германии, давя от юга на север. А также в Испании. Терции последних будут наводить ужас на полях сражений ближайшие десятилетия. Но все же, в тридцатилетней, считай минус первой мировой войне, верх одержат протестанты — север Германии, Франция, Швеция, Голландия, Англия, Шотландия. Им удастся потеснить власть Папы.

«Чья земля того и вера» — с тех пор это право укоренится в Европе.

Только вот что мне с этого? Зачем мне, человеку, которого Земский Собор скорее всего изберет царем Российского царства? У нас своя вера, свои обычаи, свой путь. Только вот если мы займем совсем уж нейтральную позицию, ничего хорошего из этого не выйдет.

Нам нужно воспользоваться конфликтом, заявить о себе, получить поддержку верных союзников для модернизации. Ослабить Речь Посполитую как можно сильнее.

Я вышел из раздумий и повторил, смотря на Вильяма ван Вриса:

— Говори, что поручили тебе капитаны.

— Инфант. — Он помялся. — Я не дипломат и то, что меня выдвинули полковником…

— Ты верный мне человек. Ты согласился служить мне не только и не столько за деньги. Я предложил тебе нечто большее, и насколько помню, мы пришли к понимаю, что я смогу дать тебе взамен твоих умений.

— Все так, инфант. Все так. — Он вздохнул, ситуация явно его тяготила. — Мы предлагаем после снятия осады под Смоленском начать переговоры с… С людьми из тех стран, откуда все эти капитаны. Так или иначе рассмотреть вариант присоединения к союзу — Унии.

— Я очень ценю капитанов, уважаю их ратное мастерство, но… Казалось бы это не те люди, при всем моем уважении, которые могут вести переговоры от лица государств, где они родились. — Я криво улыбнулся.

— Все так. Я им сказал то же самое. Но… Но, капитаны не последние люди. Собирая их в свое воинство, король Карл девятый сделал непростой выбор. Они… Они смогут вести переписку с приближенными к королевским персонам людьми.

Как-то все невероятно зыбко. Да, конечно. Капитан наемной роты в семнадцатом веке, это дворянин, причем весьма известный в своей стране. Не то чтобы их было прямо много. Естественно, это не капитан армии двадцатого и двадцать первого века. Это все же фигура. Но, чтобы вот так вот прийти ко мне и заявить о том, что они все могут говорить от лиц, чуть ли не принимающих решения в королевствах Европы. Нет. Это все конечно интересно, но… Выглядит поверхностно.

А самое важное — в чем мои плюсы?

— Как тогда в войско Делагарди попали католики?

— Наемники набирались в разных странах. И… Все же все мы в первую очередь наемники, а потом уже люди, выполняющие некоторые иные роли. — Пожал плечами голландец. На лице его было написано некоторое недоверие всей этой идее, и я вполне понимал, почему.

— Предположим. — Выдал я. — Предположим я соглашаюсь. Что я получаю взамен и что буду должен? По факту. Давайте, по существу, о предмете сделки.

— По существу. — Кашлянул голландец. Ему явно было не так просто доводить до меня все эти пожелания его подчиненных. Но некоторая иерархия требовала, судя по всему, чтобы говорил от лица всех наемников именно он. — По существу до победы над Сигизмундом Вазой ничего не меняется. Контракты подписаны и будут исполнены. Далее, когда и если Смоленск будет отбит у войск Речи Посполитой, тебе нужно будет встретиться с некоторыми значимыми людьми из Унии. Капитаны уверены, что вы найдете взаимовыгодные условия, потому что Речь Посполитая поддерживает наших врагов. А враг моего врага легко может стать союзником. На что мы изначально и рассчитывали.

— Так, а Делагарди об этом говорил со Скопиным Шуйским? — Я поставил вопрос ребром.

Вильям ван Врис закашлялся. Не ждал такого.

— Насколько я знаю, да. — Вмешался Кристер Сомме.

Вот как, интересно — то все поворачивается. Может и Ляпунов, говоря о том, чтобы Скопин становился царем, втягивался в эту глобальную интригу.

Дела.

Я погладил подбородок. Все выглядело пока весьма туманно, расплывчато и непонятно.

— То есть весь вопрос в том, захочу ли я говорить с какими-то людьми или нет?

— Истинно так. — Склонил голову Вильям ван Врис.

— Хорошо. Пишите письма, отсылайте своих гонцов. Только… А что же относительно двух вопросов. — Я пристально уставился на своего голландца. — Первый. Твои люди нарушили мой приказ. Это явное проявление неуважения, ведь так? — Перевел взгляд на всех них. — Что с этим будем делать?

— А второй? Чтобы отвечать сразу. — Напряженно проговорил голландец.

— Второй заключается в том, что среди твоих наемников есть те, кто хотят союза со мной и, как я понимаю, с Россиеей, как царством, целиком. А есть те, кто… Кто либо простой наемник, либо. Возможно. Только возможно. Является стороной противостоящей. И что с этим делать?

Голландец вздохнул, произнес:

— Мы эти вопросы обдумывали. По первому, мы… Я и мои капитаны приносим свои извинения. Мы обсудили ночью перед отбоем возможности компенсации. Мы предлагаем снизить… — Люди заворчали, но он зыркнул на них. — Снизить выплаты за бой под Смоленском на пятую часть, и в качестве компенсации, пятую часть от трофеев… — Он обвел ворчавших взглядом. — Да, да… Пятую часть от трофеев, полученных при взятии лагеря, передать инфанту Игорю Васильевичу.

— Десятую. — Проворчал шотландец.

— Пятую. — Сказал я, как отрезал. В знак грядущего нашего сотрудничества. Думаю и вы и я понимаем, что если переговоры с вашими людьми будут плодотворными, то вы сможете быть наняты и получать жалованье дальше. Взамен некоторых услуг. — Ехидно улыбнулся, намекая на дальнейшую совместную работу.

— Инфант умеет убеждать. — Тяжело вздохнув произнес шотландец.

— А что по второму вопросу, Вильям?

— Под Смоленском контакты южных наемных рот завершатся, как и все прочие. Мы можем продолжить сотрудничество, а с ними… С ними контракты можно не заключать.

— То есть, взаимных претензий у вас друг к другу нет. И здесь, и сейчас мы решаем исключительно вопрос компенсации нарушения вами моего приказа. Верно? — Я вновь улыбнулся.

— Все так, инфант. — Склонил голову голландец.

— Тогда вопросов не имею. — Я поднялся, призвал тем самым встать всех капитанов. — Вильям, проследи, чтобы пятая часть трофеев была передана из обоза почтенных наемников в мой обоз. И, жду тебя на обед, как и вас, Кристер, Луи.

Они, каждый в своей манере, сделали реверансы. И вся эта процессия двинулась от моей стоянки к своему лагерю.

А денек — то начинался интересно. Что еще дальше — то будет!

Проводив всю эту процессию наемников взглядом, я крепко задумался.

Какие перспективы и какие возможности я смогу почерпнуть для России из услышанного. Пока говорить сложно. Капитаны, это всего лишь проводники информации, а политики — граждане более сложные. Они больше понимают в выгодах, ресурсах, целях и возможностях их достижения.

Но именно они управляют ситуацией и именно с ними мне нужно будет говорить.

Это несколько иной уровень. Уровень моих бояр, только из иных стран. Людей с иным менталитетом. Но, я такое видел, с таким работал. В той, прошлой жизни.

Вздохнул, провел рукой по лицу, насупил брови.

По-хорошему нужно стравить одних и других — католиков и протестантов, север и юг, Габсбургов и тех, кто им противостоит. Занять выжидательную позицию и наблюдать. Манипулировать так, чтобы обе стороны истощились в войне как можно сильнее и получить больше. Это не моя война. Не война России и русского народа.

Но! На этом можно и нужно играть.

Причем, скорее против католиков, чем за них. Все идет, ведет меня к этому. Иезуиты несколько раз пытались меня прикончить. Главный враг Руси на текущий момент католическая Речь Посполитая. Союзник… Ну как союзник, скорее источник некоей помощи, партнер с положительной репутацией — шведы. Брать инженеров, мастеров, офицеров мне откуда-то нужно. А это более прогрессивные страны северной Европы.

Как все это будет совмещаться с православием моего народа? Сказать сложно.

Или принять идею того, что вера — это одно, традиции — другое, а развитие государства, экономика, военное дело — третье. Хм. А я же еще не избран Земским Собором. А уже такие повороты.

Богдан, возившийся рядом, вывел меня из задумчивости. Действительно дел очень много. А с полковниками иноземцами я поговорю в обед.

— Готовы, собратья?

Богдан и Абдулла кивнули. Пантелей прикорнул после ранней утренней вахты. Сопел, привалившись все к той же подводе.

Как-то уж больно не по-царски я воюю, путешествую.

Губ коснулась улыбка. Я поднялся, осмотрел своих телохранителей.

Казак проснулся, собирался и облачался, когда совершался этот прием наемников. А сейчас уже был вполне готов сопровождать меня. Татарин, сидя по-турецки, жевал кашу с совершенно спокойным видом, снаряженный и готовый. Два из трех. Да больше и не надо.

— Как отец? — Спросил я у Богдана.

— Должен жить. — Тот невесело улыбнулся. — Досталось ему крепко, рана серьезная и так, ссадин и порезов много иных. Но раз Войский зашивал, то с божией помощью…

Вот, уже и знак качества и доверия растет. Хорошо. Даже отлично я бы сказал.

— Выдвигаемся. — Проговорил я спокойно. Глянул на богатыря, повернулся к Ваньке. — Иван, организуй мне новый десяток при Афанасии Крюкове. До обеда договорись с нижегородцами. У них самый большой, самый толковый шатер во всем войске. Там будем с иноземцами говорить. Тренко мне туда к обеду и Серафима… — Подумал, добавил. — Пожалуй еще князя Трубецкого. Им вестовых с приглашениями разошли, на разговор. И француза моего найди. Куда-то он запропастился. С Луи де Роуэном вроде биться должен был. В одних рядах.

— Сделаю, все сделаю, господарь мой. — Закивал Ванька.

Я понимал, что всех полковников и так объеду, со всеми переговорю, но некая официальность приглашений на отдельный разговор быть должна. Можно, конечно, собрать всех, но лучше это сделать вечером, после дел насущных. Обсудить планы, обозначить их войску. А вот в обед говорить с полковниками о предложении наемных рот, на мой взгляд, лучше.

Мы выдвинулись втроем.

Не редутах работала посошная рать, рыли, формировали могилы, хоронили шляхту. Судя по всему, часть людей трудилась там ночью. Костры дымили, горели вовсю. Кто-то готовил на них пищу, кто-то вялил конину побитых лошадей. Мясо как — никак, в походе сгодится. Таком добру пропадать нельзя.

Бранное поле постепенно возвращалось в свой почти первозданный вид. Немного линий укреплений помято, перекопано по центру, а так, словно и не было здесь вчера лютой сечи. Трава поднималась. Птицы правда пока не пели, шум и запах пороха разогнал все зверье окрест. Только ветерок обдувал лицо.

Зато коней было видимо невидимо. Паслась животина, отдыхала.

Я взял заводного скакуна, как и мои телохранители. Боевой был утомлен и нагружать его еще сильнее казалось мне глупой затеей.

До обеда я с головой погрузился в работу.

Объехал все части лагеря, поговорил со всеми полковниками, выслушал доклады. В целом ситуация меня удовлетворяла. Безвозвратные потери были невысоки, общие, если не считать совсем легкораненых, которые либо уже, либо со дня на день вернутся в строй, были в зависимости от полка от десяти до двадцати процентов. Что говорило о напряженной, лютой сече с очень опасным врагом.

Исключений было два.

Первый — казаки Межакова проявили невероятную стойкость и выдержку, стоя на холме под накатывающими ударами шляхты. Скорее всего, потому что последнюю, самую напряженную часть боя с ними рядом был я сам. А при человеке, будущем царе, проявлять трусость и слабость, бежать с поля — дело небогоугодное. Потери среди этого полка были в районе половины от общего числа. Многие погибли, сам полковник, как я уже знал от его сына Богдана, в лазарете, но жив.

Кругом казачьим, по старинке, они пока что выбрали на должность бывшего есаула.

Я не препятствовал, хотя структура воинства должна быть перестроена на новый лад. В походе, после боя, пока что лучше чтобы люди сами принимали решения, раз могут и привыкли так делать. Казаки отличились в бою, понесли тяжкие потери. Поблагодарил за выполнение тяжелого дела и задумался, как бы их выделить.

Гвардию формировать, что ли?

Если так, то пока что у меня три претендента на гвардейские тысячи. Пикинеры Серафима, отлично зарекомендовавшие себя под Серпуховом. Казаки Межакова и мои легкие рейтары. Сотня Якова, да и те, кто влился в ряды конных аркебузиров.

Но пока поход и война, всем этим заниматься можно будет после разбора основных дел.

Вторым исключением стали люди младшего Голицына. Там потери были минимальны. Битва шла на Смоленской дороге между прудов ни шатко ни валко, а когда уже они ударили в едином порыве. Когда пехота в бой пошла, заходила в тыл тем, кто бился на холме, там лях дрогнул. Боя считай не принял. Но если учесть общие потери еще и старика Голицына, выведшего конницу на ляхов во фланг, то все становилось в рамках средних показателей.

Пока говорил с Андреем Васильевичем, смотрел на него пристально, отмечал, что напряжен он и грустен.

Получив сведения о состоянии отрядов, произнес:

— Соболезную, полковник мой, об утрате твоей. Василий Васильевич славный человек был. — Видел я, что ножны отца с саблей висят на его перевязи взамен своих. Их — то я вчера хорошо запомнил, когда прощался. Слуги успели передать.

Молодой воевода дернулся, уставился на меня.

— Господарь. Ты же был там. Скажи… Скажи мне, что он… Какие последние слова были?

— Саблю тебе передать хотел, вижу слуги дело сделали.

Тот кивнул, а я продолжил:

— Молился он и я с ним. Сказал, что рад, что ляха мы побили.

— Славным воином он был. — Лицо младшего Голицына посуровело. — Жаль, что… Жаль…

Опустил взгляд.

— И погиб славно. — Добавил я. — Если бы не его удар, во фланг резерву Жолкевского, тяжело бы нам пришлось.

Помолчали.

— Кто теперь конницу возглавит? Что я под Можайском собрал, а отец своими людьми московскими усилил?

Вопрос был сложный.

— Вечером совет проведу. Потери у нас есть. Часть войска здесь оставить придется, при части госпиталя. Иначе — то никак. Как мы к Смоленску с ранеными пойдем. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Подумаю и ты подумай. Ты этих людей знаешь хорошо.

— Сделаю.

Смотрел на него и чувствовал какую-то недосказанность. Решил прямо спросить.

— Что, винишь Войского за отца своего?

Тот встрепенулся, вскинул взгляд.

— Я… И да… И нет, господарь. Понимаю я, что в бою жертвовать приходится людьми и после боя тоже. Жизнь и смерть на войне, как грани монеты. — Помолчал немного, добавил. — Отец мой, человек в летах был. Рана. — Вздохнул, вспоминать это все ему явно было нелегко. — Рана страшная. Головой понимаю, а сердцем принять не могу.

— Понимаю, Андрей Васильевич. Все понимаю. — Я хлопнул его по плечу, по-отечески как-то. Он уставился на меня удивленно. А я подбирая слова и обдумывая, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего из прошлой жизни, добавил. — Я бы тоже горевал. Отец мой пал. И, как оказалось, убит был предательски. Тем, кто с ним служил вместе. Время такое. Время Смутное. Но, мы живы. Нам Русь из всего этого… — Кашлянул. — Из всего этого смутного времени вытаскивать. К славе.

— К славе. — Проговорил младший Голицын уверенно. — Память стариков силу нам молодым даст. Тут ты прав, господарь. Во всем прав.

Он чуть отстранился, перекрестился, поклонился мне. Произнес.

— Отец мне сказал верой и правдой тебе служить. Еще там, в Можайске. Сказал, что достойный ты человек, воин, боярин и… И наш царь будущий. — Улыбнулся довольно. — Его служба кончилась, теперь я за него.

— Добро.

Двинулся дальше. Ехал через лагерь, гудящий жизнью, обсуждающий вчерашнее. Люди чистили доспехи, у кого они были, поправляли снаряжение, подшивали, стирали, надраивали оружие. Готовилась еда и горячее питье. Жизнь продолжалась.

Завидев меня, служилые люди вставали, отрывались от дел, поднимались, кланялись. Слышал я за спиной речи о том, что не будь меня, не одолеть им ляхов. Что божье проявление случилось над полем. Что-то про солнца лучи, про звон колокольный над полем, про клин птиц в небе и образ Богородицы в облаках. Про мученика, что себя поджег и ляхов проклятых в ужас лютый поверг.

И несколько еще чудных историй.

Событие обрастало легендами и мифами.

Не очень понимал, о чем люди говорят, но все же семнадцатый век, его начало — это очень мистическое понимание происходящего. Каждое действие оно же богом может быть ознаменовано или дьяволом. И вот в победе вчерашней воинство мое видело явно некое божественное проявление.

Добрался я до Серафима. Хотел с ним поговорить до встречи с полковниками наемников. Романов в Филях под Москвой остался. А иного, кроме Серафима человека, сведущего в делах религиозных, нет. И, возможно, могущего помочь мне с пониманием взаимодействия с латинянами и протестантами.

Добрались мы до его части лагеря.

Здесь суеты и возни было прилично. Бойцы начищали кирасы, примеряли новое, видимо трофейное с ляхов, снаряжение. Слышался звон молотков, звуки начищаемой ткани. Приятно пахло кашей.

Завидев нас, бойцы падали ниц, кланялись и слышал я несколько странное:

— Царь… Государь наш… Царь батюшка едет…

Вроде в иных частях лагеря меня встречали вполне обычно и привычно уже. Хоть за глаза называли меня царем, но приняли игру в воеводу Руси и господаря. Понимали почему так. А тут, видимо тому виной происхождение большинства пикинеров. Все же они бывшие крестьяне, рать посошная, возможно некоторые холопы. Вот и кланяются… Или тут что-то более глубокое?

Мы двинулись внутрь их становища, мимо шатров, к установленному в центре на небольшом взгорке, большому деревянному кресту.

Там и нашелся Серафим Филипьев, полковник и бывший Воронежский настоятель монастыря.

— Здравствуй, отец! — Выкрикнул я, спешился.

Батюшка разговаривал с тремя своими бойцами, облаченными в кирасы, видимо сотники или даже повыше уже кто. Все же войско в управлении своем еще не переформировалось по новому образцу окончательно. Потери, поступление новых людей, неустоявшийся размер и количество офицеров.

— Здравствуй, господарь! Здравствуй, Игорь Васильевич! — Он осенил себя крестным знамением, махнул рукой этим троим, мол разговор окончен, двинулся мне навстречу. Трое поклонились низко-низко в самую землю и быстро ретировались куда-то по своим делам.

Дождался его. Он спустился, перекрестил меня, поклонился в пояс.

— Как люди твои? Довольны трофеями? Потери? Настроение?

— Господарь. — Он распрямился, улыбнулся. — Люди довольны, служат. Был от тебя человек, сказал, что на разговор меня зовешь. К нижегородцам на обед и на совет. Я-то собирался как раз, чтобы помолиться перед обедней. Да с людьми вон переговорил пока, приказы роздал. А оказалось, сам явился.

— Наш разговор приглашения не отменяет. Поговорить хочу о важном. Мнения твоего спросить.

Он нахмурился, лицо стало заинтересованным.

— Господарь. Я же простой человек с Поля. Монах. Ну что отец настоятель, в быту. И так вышло, что… Что полковник воинства твоего христолюбивого.

— Давай по порядку, Серафим. Как потери? Что люди?

Он вздохнул, пожал плечами.

— Потери, Игорь Васильевич, потери есть. Ляхи — то, не дети малые, и от стрельбы от огненного боя получили мы и от пик их… — Он погладил бороду, проговорил. — Даруй господи упокоение всем павшим в битве этой лютой. Прости их, грешных. А раненым, избавления от мук даруй. — Перекрестился, продолжил. — Полторы сотни с небольшим выбывших. Из них в лазарете чуть меньше сотни, но сколько вернется. — Он перекрестился вновь, возвел очи к небу, добавил. — Одному господу известно. Только ему заступнику нашему.

В целом все те же от десяти до двадцати процентов потерь. А ведь по ним била самая лучшая в мире на этот момент латная конница. А не дрогнули. Не побежали. А потом еще от огненного боя стояли, прикрывали стрельцов, терпели. Пока люди Воротынского по коннице били. Славные, достойные люди. Не зря их тоже в гвардию я думал записывать.

— Что по духу боевому?

— Что дух… — Он перекрестился, чуть голос понизил. — Дух святой над нами витает и каждый ощущает это. Бойцы, как услышали перезвон колоколов, как услышали грохот великий и увидели пыль над холмом, решили, что павший храм сам собой звонить начал. За чудо приняли, за знак. Духом — то воспряли. И ударили на ляха с удвоенной силой. Думаю не только мои, но и все, кто тут у редутов стоял. Тот и побежал, отступил в лагерь, а там уже…

— Участие принимал кто в… В разграблении и сожжении лагеря?

— Нет. — Серафим серьезно это сказал. — Нет, Игорь Васильевич. Мы воины христовы, мы не убийцы. Мы тут за веру православную стоим. За землю Русскую. У каждого крест на шее. — Помолчал, добавил. — Да, ляхи проклятые, много горя нам принесли, и они же латиняне, но… Небогоугодное дело совершилось. — Покачал он головой. — Не богоугодно так с теми, кто сдается.

— Да. — Я вздохнул. — И кто затеял его, поплатился.

Серафим встрепенулся, уставился на меня пристально.

— Казнил? А что рязанцы? Ждать беды? Они же отважно сражались. Ох отважно стояли.

— Нет, Серафим. Не я казнил. Господь покарал его. Или… Или злой рок, или сам он свою судьбу выбрал, тут… Тут не знаю. — Проговорил я спокойно. Все же понимал я причинно-следственную связь и не корил в душе своей Ляпунова. — Ранен Прокопий Петрович был тяжело и умер вечером поздним. У меня на руках, в лазарете у Войского. Говорил я с ним.

Повисло молчание.

— Не врут значит слухи. — Перекрестился батюшка через несколько долгих секунд. — Неисповедимы пути господа, господарь. Отважный был человек Прокопий Петрович. Хитрый, умелый и люди шли за ним. Тут ничего сказать плохого не могу про него. За веру православную он стоял. Крепко стоял. Но… Он же брата потерял?

Я кивнул в ответ.

— Месть ослепила старика. — Видно было, что тяжело воспринимает мой батюшка все эти дела. И само непослушание Ляпунова и его смерть. Подумал, уставился на меня, вопрос задал. — Кто же теперь над рязанцами — то встанет?

— Поглядим. Кандидатуры должны мне представить они свои. — Я сделал короткую паузу, перевел разговор в нужное мне русло. — Значит все у тебя в войске хорошо. Дальше воевать готовы?

Он вздохнул тяжело, перекрестился вновь.

— С божией помощью и под рукой твоей, господарь. Готовы в бой идти. В поход. Завтра поутру, коли прикажешь. Думаю я, если прикажешь, то люди эти в самое пекло пойдут. Поведешь в ад, двинутся туда. Там, как бог даст, но чертей побивать — то станут.

Уверен был в своих людях отец. Это хорошо.

— Нет, Серафим, в ад не надо. Но возможно… Возможно, придется на чужбине воевать. Что думаешь?

Он посерьезнел, уставился на меня. Приготовился слушать.

— Я за этим и пришел. Узнать твоего мнения, как человека православного, как воина и как монаха, отца настоятеля.

Серафим ответил медленно, подбирал слова. Понимал, всю ответственность ситуации.

— Вижу, мучает тебя этот вопрос. Я… Признаюсь, вижу я, что не так мудр, как ты. Хотя и прожил, вроде бы, поболе твоего, Игорь Васильевич. — Он говорил это с серьезным лицом, честно и откровенно. — Но, постараюсь помочь, если смогу. Словом, делом или чем нужно. Говори. Говори, господарь, а я чем смогу, как смогу, пособлю.

Серафим смотрел на меня пристально, ждал.

— Дело касается политики, отец. Большой политики… — Я задумался, как бы так зайти и с чего начать.

— Заговор? — Лицо его посуровело. — После битвы такой, бояре…

— Да нет. Тут еще сложнее. Давай я с начала начну, а ты послушай и скажи мнение свое. Мнение человека, с писанием знакомого ощутимо лучше меня. Я-то… — Улыбнулся. — Воевать-то научился, но вот с делами церковными, к сожалению, не так глубоко знаком, как хотел бы.

— Это дело поправимое, господарь. — Он поклонился мне. Но, слушаю тебя.

— Приходили ко мне наемники. Капитаны. Разговор был. — Начал я издалека. — Получается, что в Европе война назревает. А мы, хоть и далеко от нее, но все же, чтобы Речи Посполитой противостоять, чтобы оружие самим делать, пушки лить, латы ковать, сабли, аркебузы и все… Нужны нам мастера. Много.

Он слушал задумчиво, внимал.

— Вроде бы война эта не наша. — Серафим кивнул, такого же мнения он был. — Вроде не наша, но… Воевать там будут Габсбурги. Это юг Германии и Испания, католики преимущественно. Под дланью Папы, что в Риме сидит, собранные. С одной стороны. А с иной, как я вижу север. Серверные земли Германии, Ганза, Швеция, Голландия. Стало быть те, кто Папе Римскому кланяться не хочет. Мы… — Протянул, задумчиво. Говоря с батюшкой, я еще и свои мысли в порядок приводил. — Мы в стороне от всего этого, но. Иезуиты меня убить хотели. Это раз. Два. Сейчас, подчеркну, что именно сейчас, наш враг Жигмонт, Речь Посполитая. Они тоже Папе верны и его дела продвигают. И получается, что… Как я вижу, мы и союз северный, протестантский, заодно, вроде бы. Но, но еще же Крым есть и турки.

Я замолчал, он смотрел на меня, задумчивость в его глазах стояла глубокая.

— Что скажешь, Серафим? Война эта, если уж думать о том, чтобы нам людей православных вернуть. В лоно церкви нашей. Как и что скажешь?

Погладил он бороду свою, вздохнул тяжело.

— Я такие сложные вещи, господарь, не мыслю. Не знаю. Но… Но раз просишь, скажу что мыслю. Первое. Верно ты мыслишь, что война эта не наша. Идти туда, за кого-то воевать, это людей наших терять. А каждый наш человек — это же целый мир. Я это к тому, что… — Он перекрестился. — Коли поведешь ты нас в битву под знаменем своим, по землям и водам в дальние дали, нужно четко понимать, за что люди там погибать будут. Без этого ослабнет рать и дух потеряет свой благочестивый.

— Мудро. Еще чего добавишь.

— Второе. Есть ересь православная, казалось бы. Униатская ересь. В Берестье принята уния была. Церковная. — Он сморщился, сплюнул. Лицо его выражало отвращение. — По ней, по унии этой, люди верные ранее православию приняли главенство Папы Римского. Он теперь над ними владыка, а не закон божий, не сам Христос и Господь бог.

— Иезуиты и ляхи постарались? — Я сузил глаза. Не думал я о таких вещах. Все же для меня перво-наперво было важно всех иноземцев выгнать с земли Русской. А затем разбойников перебить и Смуте точку поставить. Пресечь ее.

— То не знаю. Это дела сложные. Но думаю, не обошлось без них. — Вздохнул и крест широкий, размашистый на грудь положил Серафим. — И получается, что богослужение — то у них идет на церковнославянском. Как и у нас. Получается, что мы тоже из-под слабеющего Константинополя ушли. Свой патриарх у нас. Как нам Константинополю верными — то быть, если турок там сидит. Мусульманин? — Он плечами пожал. — Не ясно. Но… — Покачал головой батюшка. — Чтобы Папу Римского признать главой. Он же не бог, не апостол, даже не святой. Человек. А они его мнят наместником бога на земле.

— То есть, богоугодно было бы православных всех, что жили на землях русских, еще при Ярославе Мудром, в лоно церкви нашей вернуть?

— Богоугодно. Только… только, господарь, это же дело очень непростое. Литва на унию с Польшей пошла как раз из-за того, что испугалась силы нашей. До Смуты — то мы были. Мы в силах были изменить многое. А сейчас вот… Силу растеряли. — Он улыбнулся грустно. — Милостию твоей собираем ее воедино. — Перевел дух, добавил. — Ну а на юге. Киев и прочие земли окраинные. Там народ живет больше на казаков, донцов же наших похожий, а не на нас. Они волю… — Он сморщился. — Волю любят. Не свободу, нет. Ветер когда, конь под седлом, и несешься саблей размахивая. Говорил я с черкасами, говорил с запорожцами. Люди они славные, но лихие больно.

— Лихие?

— Да, господарь. Да и земля там вся магнатами польскими уже куплена. И татарами, крымчаками, да ногайцами хожена. И вроде бы людей там живет немало, не пусто там. Хоть и Поле. Но… Как управлять всем этим, думаю, даже паны польские не знают и не поймут.

Я вспомнил во что выльется для Речи Посполитой обладание Киевом и землями по Днепру. Противостояние с казаками, постоянные восстания, набеги крымских татар, с запорожцами вступающими в союз. Или наоборот — губительные налеты все тех же крымчаков, выжигающих все. Руина. И хоть начнется она еще через пол века, предпосылки к ней уже есть. Уже гремели восстания. С конца прошлого века. А самый апогей начнется, если верить известной мне истории, лет через десять, пятнадцать после.

Только вот сейчас Смута иначе пошла, не так ослабла Русь, моими чаяниями. Может и быстрее все это начнет разворачиваться.

— Как думаешь, Серафим?.. — Решил я подытожить нашу с ним речь. — Сможем ли мы, воспользовавшись слабостью Речи Посполитой и войной на ее северных и западных рубежах, унии их церковной противостоять. Так сделать, чтобы к нам часть земли восточной сама отошла, веру обратно приняла.

— Сложно. — Он покачал головой. — Сложно, господарь. Это с панами говорить надо, с литовцами. А так вышло… — Он перекрестился. — Так вышло, что Прокопий Петрович с рязанцами тех, с кем начать говорить можно было, посек всех и пожег. Думаю, мало кто уйти из той бойни мог.

Да, верно говорил батюшка. Пока что у меня только один момент давления на Речь Посполитую и то очень слабый. Марина Мнишек. Но, где-то же должен быть еще Сапега. Точнее целых два — Ян и Лев. Марина им писала письма, поскольку знакома была.

Первый — полководец при Лжедмитрии.

Второй был под Смоленском. Видимо к нему и ушел от Лжедмитрия родственник. Но потом решил вернуться, осознав, что претендент на русский престол жив. Сейчас… Сейчас все должно быть несколько иначе. Но Сапеги, в теории, могут сыграть важную роль в делах укрепления Руси. По идее надо бы поговорить об этом человеке с Трубецким. Они оба из Тушинского лагеря. Что-то можно почерпнуть.

Так же в голове моей родилась идея о том, что можно выделить православные семьи князей, магнатов, важных в Великом Княжестве Литовском людей, и переманить их на свою сторону.

Интересно, кто из них оказался здесь, в бойне. Многие ли погибли? Сгорели бумаги или нет? Списки войск? За всем этим нужно идти к наемникам и рязанцам. Первых, их полковников, я увижу вот-вот. Со вторыми после говорить можно.

Я вскинул голову, солнце двигалось к зениту. Скоро полдень и обед. Мы как раз в это время должны встретиться у нижегородцев. Время летит быстро, пока всех объехал, пока поговорил, пока информацию собрал. Вот уже пол дня и ушло.

— Серафим, отче. Спасибо за слова. За мысли.

Тот плечами пожал, тоже на солнце глянул.

— Надо бы уже и двигаться.

Мы подождали пару минут, пока батюшка собирался и седлал своего походного скакуна. Вместе двинулись к нижегородцам. Их часть лагеря, как и прежде, отличалась от прочих более качественными и новыми шатрами. На входе встретил нас вестовой, поклонился.

— Господарь. Прошу. Все готово. Человек ваш был, предупредил, Александр Андреевич и Андрей Семенович дожидаются.

Почтительно.

Мы проехали по лагерю, ловя взгляды полные подобострастия и уважения. Спешились. Коней наших приняли и тут же указали на вход в шатер. Он был под охраной, как и положено во время заседания военного совета. Хотя на обед я планировал не столько совет, сколько разговор с наемниками. И Алябьев здесь был, как нельзя кстати. Он чем-то мне напоминал по складу характера Григория. Его — то со мной не было. Остался в Москве делами заниматься государственной важности. Разгребать накопившееся в приказах, настраивать там работу.

Телохранителей я у входа оставил, махнул, указал где разместиться. Те не спорили.

Вошел вместе с Серафимом.

— Здрав будь, господарь наш! Игорь Васильевич! — Громоздкий старший Репнин поднялся. Не говорил, кричал, так рад был видеть меня. — Дай обниму. Такое дело! Такое славное дело ты сделал, и мы… Мы, конечно, все с тобой. Самого Жолкевского…

Он двинулся ко мне с разведенными руками. Приметил батюшку, замер, перекрестился.

— Отче, благослови нас. И господаря нашего. — Поклонился ему.

— Здравствуй, Александр Андреевич. — Проговорил я спокойно. — Как бойцы твои? Тяжело ли вам досталось? Какие потери?

Он посерьезнел, помрачнел. Видно было, что цифры не его конек.

— Андрей! Что там? — Повернулся ко мне, улыбнулся широко. — А войско то. Воодушевлено. Как иначе — то. После победы. Готовимся завтра выступать дальше. Смоленск. Смоленск нужно отбить, освободить. И ляха к чертям прогнать.

Я кивнул, перевел взгляд на почти полную противоположность пожилого, но все еще крепкого старика.

— В пехоте чуть больше сотни человек потери. В коннице побольше. Лошадей до двух сотен, а людей сто шестьдесят два человека. — Последнее число он отчеканил точно. Сразу было видно, что хоть и стоял он воеводой на поле боя над пешими порядками, отлично знал, что происходит в ведомых стариком сотнях. — Завтра выступать готовы.

— О чем говорить будем, господарь⁈ — Репнин махнул рукой указал во главу стола. — Ты садись, место твое по праву. Над нами всеми садись. И ты батюшка, Серафим. Мы же с твоими людьми стояли, славно ляхов били.

— Славно. — Батюшка перекрестил его, отвечая на просьбу.

Мы не спеша двинулись через шатер. Разместились. Вскоре прибыли остальные. Наемники и Трубецкой. Тоже расселись, переглядывались. Последними явились Тренко и Франсуа. Поклонились. Указал на места, кому и куда.

— Собратья, это не военный совет. Он будет вечером, к ужину соберемся, планы обсудим. Вас я собрал поскольку дело важное есть.

Осмотрел их. Полковники от наемников переглядывались, они — то понимали о чем речь пойдет.

— Разговор… Разговор не для чужих ушей. — Начал. — Как вижу, ляха мы побили, и многие это видят и помимо официальных вестей, которые разошлись уже и к Можайску, и к Москве. Думаю и к Смоленску тоже люди пошли. Какие-то.

— Думаешь измена? — Загудел Репнин. — Шляхту всю Ляпунов… Ух зараза злой! Прокопий Петрович, не ждал от него такого. Всю побил, посек, пожег. С наемниками как раз.

— Не торопись, Александр Андреевич. Мог кто-то выжить, мог уйти.

— Ох сомнительно. — Вмешался Тренко. — Конечно кого-то господь и спасти мог. Пути его неисповедимы. Но… — Он покачал головой. — Но, что там творилось, это ужас. Рязанцы ударили с немцами. — Он посмотрел на Вильяма ван Врис. — Ослушались своего полковника…

— Они в своем праве были. — Тот отчеканил зло. — В контрактах так указано. Бумага важнее слова моего.

А Тренко тем временем продолжал.

— Потом пушки Филко дали огня. Потом Заруцкий на них насел, со спины. Ну а как итог, фраги. Луи, твои же люди тоже в бой пошли. И шведы Кристера Сомме. Все.

— Все так, воевода мой верный. Все верно говоришь. Но выжить кто-то мог. Но я не про то больше. Я про то, что показали мы зубы врагу нашему Речи Посполитой и это привлечет внимание многих в иных странах.

— А нам-то что с того. — Прогудел вроде бы сам себе и про себя, но как-то громко Репнин.

Я внимания не обратил, продолжал.

— Дело какое. Там, за Речью Посполитой большая земля, Европа. Людей там много и зреет там война. Война между… Ну скажем так между севером и югом. Верно говорю, господа наемники?

Француз, голландец и швед переглянулись. Обращался я к ним, а кому ответ держать не ясно. Но вроде бы главный у них и самый уважаемый был Вильям ван Врис, поскольку служил мне дольше и не был прилюдно бит мной лично, как оба остальных полковника.

— Инфант. — Заговорил он на ломанном русском. — Так и есть. Империя Габсбургов. Германская империя. Священная Римская. Она с Испанией в союзе. Папа за ней стоит. Иезуиты ее везде. А мы… Мы против. Рудольф не хочет войны, но он стар. На трон взойдет кто-то более молодой и… И тогда запылает пожар войны. Мы уже воевали за нашу свободу от Испанской короны. Мы, голландцы, не понимаем, почему должны подчиняться каким-то людям, сидящим далеко на юге. Уже сформировалось два союза, два блока. И… Только господь знает, когда полыхнет пожар войны.

— Это не наша война. — Покачал головой Репнин. — Пускай латиняне и вы грызут друг другу глотки. Мы за последние десять лет натерпелись ужаса. — Он покачал головой. Храни господь нашу державу от повтора таких событий.

— Кто еще думает, что это не наше дело?

Тренко переглянулся с Серафимом. Оба закивали. Трубецкой сидел неподвижно с насупленным лицом. Алябьев в целом делал вид, что его здесь нет. Судя по всему, он отвечал за экономическую часть войны их небольшого воинства, а не за принятие решений. Чудно. Старик уж больно горяч для такой работы. Может когда они вдвоем, этот сухонький мужичок его сдерживает и вразумляет?

— Скажу, что мыслю я. И кое-что у вас спрошу, поначалу. — Уставился взглядом в воеводу бывшего войска Лжедмитрия второго. — Скажи князь, говорили ли в войске твоем про латинян. Что вообще думали, что мыслили?

Он вздохнул.

— Господарь. Говорили многое. Часть шляхты, что за нас была, латинской веры были. Думали они… — Он кашлянул. — Не я, не русские люди, а шляхта думали, что когда Димитрием названный ими человек взойдет на трон, то постепенно мы все как-то уживемся на земле этой. Были слова о том, чтобы унию продвигать. — Он уставился на Серафима. — И царскую, и по вере.

— Это как? — Загудел Репнин.

— Деметриус был марионеткой в руках панов и… И чего уж там, казаков и части бояр. — Пожал плечами князь. — К нему прибились те, кого не устраивал Шуйский и его власть. А это очень многие. Что бы мы все делали, взойди он на престол? — Трубецкой тяжело вздохнул, мотнул головой. — Да перегрызлись бы все. Или под ляха пошли, не ведаю. — Перекрестился. — Хвала господу, послал он нам Игоря Васильевича.

Повисла тишина.

После короткой паузы я заговорил.

— Как я понял, Делагарди предлагал Скопину что-то, говорил о каких-то вещах и перспективах. Ляпунов… Царство небесное Прокопию Петровичу. Тоже что-то знал он. Не даром писал, что именно Скопин должен царем быть, а не Василий Шуйский.

Вильям ван Врис кивал. Он был того же мнения.

— Делагарди в Москве. — Подал голос Кристер Сомме опять же на очень ломанном русском. — Уверен, он бы сказал большее. Я знаю, что они со Скопиным были дружны.

Хитрецы. Все они ждали, как я зарекомендую себя в первых боях против Польши. Не ожидали, что пойдет так, как пошло. Если бы вышло все плохо, то и смысла раскрывать намерения не было.

— Иезуиты храм наш осквернили. Кровь пролить хотели. — Произнес я.

— Так что ты думаешь, господарь? — Не выдержал нижегородец.

— Я думаю, нужно говорить не с капитанами наемных рот, а с людьми более высокого полета. Это раз. Второе. Нужно понять, что шляхта, что Речь Посполитая думает обо всем этом. У них же как. Король это одно, а сейм… — Я усмехнулся. — Сейм иное. Может если мы короля, скажем, пленим. Сейм — то нам и спасибо скажет, если вскроются какие-то… — Кашлянул. — Какие-то неприятные моменты, связанные с втягиванием Речи Посполитой в войну, которая ей не нужна. Например.

— Толково.

— Луи, как мыслишь, что твоему королю будет нужно от нас? — Я спросил прямо в лоб. — И ты, Кристер, что думаешь?

Они переглянулись.

— Вильям, Франсуа, обсудите с ними сейчас. Они все же не так хорошо знают русский. А потом, когда мы отпустим полковников, поясните в общих чертах.

Те закивали, отсели на другой конец стола, стали общаться тихо на своем, на французском. Ну а я обратился уже к своим, прилично так недоумевающим.

— Еще думаю, собратья, что Смута показала всем нам… — Сделал паузу, посмотрел на них. — Смута показала нам, что жить как раньше, нельзя.

Повисла тишина.

— Мир, где Российская империя владеет сетью колоний

— Охота на попаданцев: история, где иномирцы становятся дичью

— Подковёрные игры тайных обществ и лютые схватки

https://author.today/reader/572181

Лица собравшихся моих русских полковников изменились, брови сошлаись к переносицам, глаза уставились на меня, а я продолжил после паузы:

— Собратья, видно же. Будем жить, как прежде, побьют нас. Вон Серафим не даст солгать. Его пикинеры показали что на поле боя могут. Рейтарская конница под началом Тренко тоже. Хотя и снаряжена пока недостаточно хорошо.

— Легкая конница старого строя тоже ляхов била. — Вмешался Трубецкой. — И стрельцы славно сражались.

— Так-то оно так. Русский воин, человек служилый, храбр и отважен. Когда знает за что сражается. — Ответил я ему. — Только показывает нам Смута, что организовывать все надо по-новому. Вон, Шуйский Дмитрий. По старинке жил, сражался по-старому, войска вел тоже по старинке, и где он? Где войско его?

— Это ты все к чему, господарь? — прогудел Репнин.

— К тому, что учиться нам надо и перенимать. Вооружать войска пиками и аркебузами. Пехоты больше на запад и север, конницы больше на юг, где татары. Строить полки по-новому. Как Смута кончится, так начнем. На основе уже имеющегося. А это люди, это деньги, это земля. Где людей брать для обучения? — Сделала паузу. — Франция, Голландия, Швеция, вот они все сидят. — Махнул рукой в сторону отсевших и обсуждающих между собой. — Учителя наши будущие. Разве нет? А чтобы учиться, чтобы кузни строить… — Чуть не сорвалось у меня с языка «заводы», «фабрики», «колхозы». — Чтобы мастерские работали и войско снаряжали много мастеров нужно и дело по-новому сразу строить, чтобы лучше чем в Европе. Сколько можно все покупать? Что у нас своих мистеров нет?

Сделал еще одну паузу, посмотрел на них. Завершил.

— Поэтому, думаю, говорить нам надо с иноземцами и мастеров больше от них брать. А платить… Подумаем, чем сможем. Вон обсуждают, думают иноземцы, что их королям потребно может быть. Но… — Я поднял руку. — Платить в пределах разумного, чтобы русский крестьянин, на которого это все ляжет, не страдал. Это мы все, как в Москве будем, обсудим еще раз. На Земский Собор я мысли свои выведу.

— Чтобы людей служилых содержать земля нужна. — Вновь прогудел Репнин. — Добрая. А ее у нас не так, чтобы много. Леса за век не обойдешь, а вот земли, господарь… Земли — то мало.

— Вот тут еще мысль кое-какая есть. — Улыбнулся я ему. — Я поэтому и собрал вас в таком виде. Полковники наемников нам свое дело изложили. А потом я вам слово свое сказал. — Усилил голос. — Ну что, господа иноземцы. Вильям ван Врис, Франсуа де Рекмонт, скажете что?

Те переглянулись, поднялся голландец.

— Мы тут обсудили…

— Говори прямо, как есть.

— Если будет война. А она вот-вот должна разразиться. Думаем мы так. Конечно люди нужны будут. Умелые и толковые. Везде. Опытные, прошедшие через многое. Твои люди, господарь, это очень необычный материал.

— Это как понять? — Я вскинул бровь.

— Русский солдат плохо обучен, но хорошо обучаем. А еще многие из вас живут так, как не может жить ни один европеец. Холод, голод, постоянные набеги со степей. Дозоры месяцами стоят там, в Поле. Но, бедны твои воины. Видели мы, ты все им даешь, все что есть на твоей земле, но мало этого. Ты же видел, как шляхта Речи Посполитой разодета.

— Били мы этих фазанов. — Прогудел Репнин, но ни я ни говоривший голландец не обратили на это внимание.

Продолжал он, а я слушал.

— Так вот. Если война начнется, спрос на тех, кто учить твоих людей будет и на оружие. Возрастет. Вам до войны нужно успеть хоть что-то сделать. Мы думаем… — Он пожал плечами. Но это мысли, наши, полковников твоих, а как будет не ведаем. Мы думаем, что года три, может пять есть у тебя.

— Хорошо. — Я припомнил, что вроде бы несколько больше. Вроде бы в восемнадцатом все это начнется и то так, не очень быстро. Не сразу разгорится и всю Европу накроет. — Основной вопрос, что короли северных королевств захотят от нас за… За их мастеров.

— Людей. Оружие. Это всегда ценно. Но с первым у тебя все сложно у самого. А второго пока нет.

«Будет», скрипнул я зубами. «Будет черти!». Да так будет, что мало никому не покажется. Под Тулой железо найдем и заводы там возведем. Жизнь на это дело положу. Под Курском тоже руды много. Там тоже заводы. Только…

Только есть одно но, татары.

— Говори дальше, Вильям. — Произнес я холодно.

— Но война это не только люди и оружие. — Он пожал плечами. — Солдату нужно есть, а это хлеб. Много ли хлеба в твоих землях, инфант? Я этого не знаю. Война, это еще и флот. Это лес, это канаты, пенька, смола, парусина. Крепкая ткань, лен и хлопок. Я вижу, что леса вдосталь, а из него делается добрая половина всего, что я назвал. Война, это порох, это сукно. Это. — Он криво улыбнулся — Это врачи. Признаюсь, то, что я увидел у Войского под Серпуховом и здесь это… Это невероятно. Это выше и лучше всего, что я видел хоть где-то. На голову. В разы. А это мастера.

А вот это хрена вам. Пока что это единственное техническое новшество, которое я смог внедрить. И им разбрасываться я не намерен. Просто так мастеров врачебного дела я не отдам. Только в составе экспедиционного корпуса, если такой будет и, если такой потребуется.

— Что добавишь, Франсуа?

— Что сказать, мой инфант… — Он выглядел задумчиво. — Собрат голландец все четко сказал. Только еще одно думаю. Есть же еще одна сторона. — Он подкрутил свои усы. — Турки. Проклятое семя этих еретиков. Они точно воспользуются войной и ударят. Но. — Француз расплылся в самодовольной улыбке. — Ударят они с юга. А значит первыми попадут под их натиск Габсурги и все сторонники папы. И, я думаю, что они будут выжидать, копить силы. Долго собираться, пока мы будем истощать себя.

Повисла тишина. Мои русские полковники сидели задумчивые.

— Кристер Сомме. Как мыслишь, твой король уступит мне выход к морю. Без войны? — Произнес я на французском.

Швед уставился на меня, помолчал, выдавил.

— Нет, думаю нет.

— А как же мы будем торговать? Как будем поставлять в Ганзу и Голландию хлеб?

— У вас нет флота. Это сможем сделать мы сами. — Пожал он плечами. — Инфант. Я не король, но я бы сделал так.

— Значит союз это одно, а деньги, иное.

В целом ничего удивительного. Европейская дипломатия испокон веков строилась на том, чтобы отделять одно от другого и никогда не поступаться своими интересами. Шведы были конечно не англосаксы, но тоже исповедовали эту логику. Интересно, а «Вы не понимаете, это иное», уже вошло в обиход или это фраза все же двадцать первого века?

Ладно. Разберемся. Дело не близкое, сейчас мне нужно с ляхами завершить дела. Потом Земский Собор, ну и разговоры с этими посланцами из Европы. Когда они прибудут, в каком ключе, в каком количестве, из каких стран? Кто знает. А вот с королем шведским говорить уже можно. Я же ему письма отправлял. Не очень лицеприятные надо сказать, но слал.

И поговорить с ним можно жестко с применением силы, если потребуется. А то, привык он, что мы в позиции просителя всегда. А сейчас у меня его полки в заложниках считай. И Делагарди тоже ценный трофей.

А еще. Еще интересные дела с татарами. Пока что все упирается в скачок на юг. Земли Поля Руси будут потребны больше всего. Там черноземы. Там Курск с его железом. Но все это нужно обезопасить от набегов. Белгородская черта есть, но ее может не хватить.

Думать, буду думать.

Вздохнул, взглянул на собравшихся.

— Вильям, ты как человек, связанный со мной определенными договорами, останься. Франсуа, ты, конечно, тоже. А вас Луи и Кристер жду к ужину.

Они вдвоем сделали реверанс и вышли.

Ну а я остался с несколько ошарашенными темой разговора полковниками.

— Собратья, что думаете? Какую бы вы сторону и позицию заняли? Речь Посполитая наш противник. Сейчас, наш страшный враг. Но… — Я хитро прищурился. — Замиримся, пройдут годы и, возможно, ляхи станут нашим надежным щитом от тех, кто победит в войне между латинянами и протестантами. Например. А шведы, тоже наши соседи и пока что… Пока что очень разорительные партнеры. Те, кто не по доброте душевной и к общей выгоде помогает, а только в корыстных целях. А еще на юге у нас вечная угроза. Татары.

Все молчали, переглядывались, никто начинать не собирался.

И тут Репнин поднялся, массивный, грузный.

— Не наша это война. Вон шведам, как ты, господарь, верно говоришь, сколько отвалили? Сто тыщ! Ефимков Шуйский обещал! Сто тыщ этому Делагарди. — Он пыхтел, покраснел от злости. — Да, войско его крепкое. Да, достигло многого. Но сто! Тыщ! Зачем нам лезть? Наемники и мастера. Их купить можно. Коли надо. Через Архангельск…

Я поднял руку

— Александр Андреевич, мудро. Дело говоришь. Только сейчас это будет дорого. А если вся война эта их начнется зимой или через год? Да к нам наемников просто не пустят. Под страхом смерти. Они там нужнее будут.

— И то верно. — Процедил Трубецкой. Продолжил, поднявшись и взглянув на замершего нижегородца. — Я с князем согласен. Мы представители древних родов русских. Мы традиции чтим. Понимаю я, все понимаю. Смотрю, как ты воюешь, вижу, что так толково. Так мы не умеем. И Скопин с Делагарди, судя по всему, так же воевали. По-новому. Тут, вопросов нет. Надо, сделаем. Вон, даже немец и то сказал, учимся мы хорошо. — Он ощерился, улыбнулся криво. — Но воевать за немцев одних, против немцев других. — Помотал головой. — Нет. А про татар ты толково сказал.

— Что думаешь про татар? И скажи мне, князь, а если замиримся мы с Речью Посполитой? Если сделаем так, что недоразумение все это было. Что все эти Диметриусы часть шляхты и даже самого короля обманули? Что сейм скажет? Ты больше всех нас со шляхтой говорил, под Тушино с ними стоял.

— Сложно, господарь, очень сложно. Речь Посполитая сторона чудная. Там король сам по себе и каждый шляхтич у себя дома выше короля, если тот к нему в гости приехал. — Он пожал плечами. — Мириться с ними. — Мотнул головой. — Да не выйдет. Слишком похожи мы и в то же время слишком разные.

— А что если? — Я решил кинуть козырь. — Что если мы им Смуту устроим?

— Это как? — Удивился Трубецкой.

— Пока не знаю, но мысль следующая, собратья. Речь Посполитая, как верно заметил князь, страна чудная. Сейм, это магнаты. Кого-то можно подкупить. Например. Те земли, что ближе к нам, частью православные. Кто там из магнатов и самых богатых семей защитником православия в Великом Княжестве Литовском является? А?

Я сам, признаться, не помнил фамилии. Все же историю своей отчизны знал хорошо, а вот соседей и мира в целом, в общих чертах только.

— Из Гедиминовичей Вишневецкие, Чарторыйские. Еще Радзивиллы. Ну и… — Хмыкнул Трубецкой. — Сапега Ян. Лев, он католик. Но… Это такой католик, который… Родился он в православии, потом протестантом стал и только потом… Латинские традиции принял.

Ясно. Скорее всего этот Лев готов любую веру принять, какая ему денег давать будет больше. Больше власти, сил и могущества.

— Собратья. Может я вперед забегаю, конечно. Но, что если мы, одолев Жигмонта, предложим этим людям знатным тоже некую унию? Верю, что Смута завершается. Жолкевского разбили мы. Сила на нашей стороне. Что мыслите?

Собравшиеся переглядывались, плечами пожимали. Точного ответа не знал никто.

— А еще есть запорожцы, черкасы, там же тоже православных много.

— Да какие они православные! — Взревел внезапно Репнин. — Разбойники они. Оно и наши казаки — то… Что с Дона. Не то, чтобы добрые люди. Но эти хоть толковые и люди над ними толковые. А черкасы. Нет, собратья… — Он замотал головой. — С этими договариваться… Нет… Нехристи они. Язычники, одно слово. — Он перекрестился.

Интересно, отчего такая ненависть к жителям западной части Поля у него была? Где он с ними сталкивался и где намучался? Так-то оно так. Сейчас для нас они больше, действительно разбойники, пришедшие с литовскими и польскими людьми пограбить. И если шляхтичи все же подчинялись хоть как-то сейму, королю и нанимателю, хоть как-то управлялись, то вот с казацкими ватагами все было ощутимо сложнее.

— Так-то они и вправду православные. — Поднялся, доселе сидящий, Серафим. — От лона церкви только отбившиеся. И… — Он перекрестился. — Боюсь я, что ересь униатская на них все больше давить будет.

— Тьфу, мерзость. — Сплюнул нижегородец. — Батюшка Серафим, ты в этом лучше нас всех понимаешь, но я тебе свое слово говорю. Черкасы… Сущие бандиты. Я с ними еще в Нижнем дело имел. Они аж туда своими бандами проникали. Что они, что лисовчики. Одна беда, один черт и сатана. — Он продолжил креститься. Злой был, сопел яростно, негодовал.

— Собратья. — Я поднял руку, призывая к спокойствию. — У нас сейчас не сбор боярской думы. Я знать ваши мысли хочу. Понимать. Мы под Смоленск идем. Там судьба решаться будет. Но, чтобы дальше смотреть, чтобы понимать куда потом шагать. Нужно мнение ваше. — Повернулся к Тренко, спросил. — Ты что скажешь?

Воевода мой поднялся, кашлянул.

— Собратья. Я… — Он вновь кашлянул. — Я человек простой, из Поля я, сын боярский. Хоть господарем — то и ставленный войском руководить, конницей нашей…

— Ты по делу давай, не томи. — Перебил я его.

— Я в этих делах мало смыслю. Скажу только так. Черкасы Воронеж жгли. Это было. Но черкасы еще и с татарами люто бьются. Воюют. Нас донцы от Крума прикрывают, а запорожцы с черкасами Речь Посполитую. Так что схожи мы. Может стоит говорить о казаках с казаками, чтобы понять лучше? — Он плечами пожал. Продолжил после краткой паузы. — Я вот что скажу. В Поле не спокойно. А земля там славная. Если черту усилить, если не допустить как-то набегов степняков, то лет за пять, десять обросли бы мы землей. Новой, доброй. Князь верно говорит, леса много, а доброй земли мало. Так вот, в Поле ее очень и очень много. Палку воткни, расти будет. Только. — Он вздохнул тяжело. — Защитить тяжело.

М-да. Даже Петру не удалось разбить турок. А это армия была, которая шведов под Полтавой побила. Опытная, состоящая из ветеранов. И не вышло. А тут что, тут как? Думать надо, над картой сидеть. Может… Может и выйдет чего?

Основной вопрос коммуникаций. Если удастся их нарушить, то может и выгореть что-то. Но риск. Это какой же риск!

Тут беда в том, что Крым вассал Османской Империи, а она невероятно сильна. Если воевать с Крымом, всерьез пытаться пресечь угрозу от них, то турки влезут сразу же. Это Суворов и Ушаков их кошмарили. А у меня пока таких сил нет. И Османская империя не катится по наклонной, а как раз на пике своей мощи.

Такой враг может статься не по зубам.

Слабая сторона только одна — коммуникации, преимущественно морские. Через Кавказ даже в мое время с дорогами было не все просто. Горы, как — никак. Через Молдавию, Валахию долго. А морем, быстро, но…

Но не так надежно и может быть опасно.

Ключ ко всему этому делу — Азов!

Как на севере меня ждет противостояние со шведами за выход в Балтийское море, так на юге Азов, турецкая крепость. И что сложнее, вопрос спорный. Петр добился первого, но не осилил второго.

Но набеги крымчаков все же сошли к минимуму. Потеснили их. Но до этого еще сто лет. А как мне решать эту задачу?

Вздохнул, вновь осмотрел собравшихся людей.

Если так подумать, Лжедмитрий же тоже собирался на Азов. В Воронеже и Осколе не просто же так крупные арсеналы были, которыми мы и воспользовались для формирования воинства. Именно для похода на Азов все это дело было.

Как вариант. Мир с Речью Посполитой и удар на Азов, чтобы обезопасить свои южные рубежи.

Сложно.

Я поднял взгляд.

— Собратья, я всех услышал. Кто что еще имеет сказать?

— Господарь. — Подал голос Алябьев. — Раз мы тут за иноземцев речь ведем. Персы есть. Они… Они с Османами друг друга на дух не переносят. А по Волге в Каспий и прямо к ним. Торговля большая с ними. Отношения не то, чтобы добрые, но… но Османы Астрахань не взяли, хотя и пытались.

А этот человек дело говорит. Персия! Иран. Во время моей старости партнер России, и за партнерство это еще с англичанами мы во времена СССР прилично «бодались». Как и в Афганистане.

— Молодец, Андрей Семенович. Это тоже обдумать надо. Это важно.

Осталось все это в голове собрать, продумать стратегию. А пока что нас ждала дорога на Смоленск. Без победы и взятия этой крепости никакие дальнейшие мысли и действия невозможны. Пока иноземец стоит войском у русского города, нет возможности строить иные планы. Только после того, как Жигмонт будет либо выдворен, либо пленен, можно двигаться дальше.

А пока все эти союзы, стратегия, политика, не стоят ничего.

Смоленск — ключ к концу Смуты!

Вторую часть дня тоже посвятил разъездам.

Лазарет Войского, монастырь, захоронения наших воинов подле него, братские могилы шляхты.

Как всегда, когда проезжал мимо работников, те кланялись, сгибались в поклонах глубоких, кто-то даже на колени падал и к земле пригибался. По-разному встречали. Я кивал, здоровался, расспрашивал про житье-бытье. Люди очень удивлялись таким вопросам, крестились и отвечали, что мол все годно, все хорошо и лепо у них.

На холме в монастырском комплексе на удивление встретил Филко. Был уверен, что он со своими пушкарями, а тут как-то внезапно.

— Здрав будь, Тозлоков. Ты чего тут?

— Господарь. — Инженер мой поклонился. — Да вот… — Он помялся. — Под вечер к тебе на совет с поклоном идти хотел, за людей просить.

Здесь действительно было довольно людно, несмотря на то, что возы все уже изготовили к походу. Что-то чинили, что-то оттащили к лазарету. Там имущество пригодится. Может на запчасти что пойдет или на худой конец, в костры.

— Чего просить? Что за вопрос у тебя?

— Да вот, господарь. — Он развел руками. — Ты же здесь людей оставишь. И часть лагеря Войского с ранеными. И часть рати посошной. И охрана какая-то. Без нее же никак.

— Ну да, думал так.

— Вот люди из посошной рати, что тут работали, меня нашли. Прознали, что я не только пушкарь, но еще и… Еще и строительством занимался. Смыслю кое-что.

— И… Давай не тяни.

— Говорят, раз храм сам собой звонить начал, когда взорвали его, голос подал. Надо восстановить.

Я почесал затылок. М-да. Как быстро действие в чудо перерастает.

— Хотят храм строить? Так на то мастера нужны. Тебя тут не оставлю, даже не думай.

— Они говорят, в Можайске есть несколько толковых зодчих. — Он опять помялся. — В общем, господарь. Просят оставить тут столько, сколько можно. В свободное от дел время будут они завалы разбирать, грязную работу делать. Готовить место. Ну а от тебя просят еще письмо в Можайск с гонцом, или даже в Москву. Чтобы им руководителя прислали толкового и инструменты. Богоугодное дело хотят сделать, храм восстановить.

Задумался. А что если мне здесь и разместить сотни Серафимовой рати. Они, считай, монахи. Само собой как-то так вышло, стали моим воинством святым. Против татар воевать на юге, откуда костяк — то их пришел, не с руки. Из-под Воронежа, толку пешком за степняком гоняться. А вот здесь против запада, против шляхетской конницы, самое то такой полк держать на главной дороге. Хорошо бы ближе, конечно, к Смоленску. Но и в глубине, как резерв, как базу для набора и обучения. Как вариант.

Или как их тыловую базу. Что-то вроде зимних квартир и места откуда рекруты пополнения пойдут и провиант. Кормиться — то им как-то надо. Народу целая тысяча уже считай.

— Богоугодное дело. — Подумав ответил своему инженеру. — Подумай, сколько оставить можно, чтобы не бездельничали, и чтобы наша сила не ослабела. Под Смоленском, мыслю, посошная рать нам пригодится может. А там еще Вязьма по пути.

Он закивал довольный, а я продолжал:

— Письма сам напиши в Можайск и к Григорию в Москву. Укажи, что от моего имени. — Подумал, добавил. — Еще бы снабжение какое наладить. Для сева время уже позднее. Люди здесь осели бы и строили, и жили. При монастыре, восстановленном, деревеньки бы монастырские появились. Места — то здесь хорошие. Раньше люди жили. — Помолчал, добавил. — В общем, действуй.

Тот поклонился в пояс.

— Спасибо, господарь.

— Дело доброе. Мы здесь ляха побили. Храм божий на таком месте славу приумножит. И память о павших воинах наших будет.

— Я тоже про это думал, господарь. — Закивал он.

— А не знаешь, чего с местным батюшкой? Мы когда приехали был тут человек. Ты с ним говорил, как раз. Он там масло поджигать собирался, ляхов жечь.

Филка помрачнел.

— Пока не нашли его. Точно знаю, что оставался в редуте, как и обещал. Это многие видели. Я даже у Рязанцев поспрашивал. Дымно было, шумно. Мы же отошли раньше. А он и еще подрывники оставались. Самые отважные.

— Рязанцы не знают?

— Нет. Вроде бы видели человека три говорят точно. А потом отход по приказу, он там остался. Говорят стоял, молился. Факел в руках сжимал.

— Что-то я такое тоже слышал.

— Да, после боя сейчас молва пойдет разная. Вон и про Богородицу говорят и про звон колокола.

— А с Богородицей что?

— Говорят, на закате, словно бы лик ее в облаках проступал.

Я перекрестился. Как-то жест сам собой явился.

— Ясно. Чудо — то какое. С храмом действуй. Вечером на совете жду.

Филка поклонился, а я взлетел в седло и двинулся дальше.

Одним из пунктов был лагерь шляхты, что за дорогой размещался. На подступах к нему прямо у тракта приметил я пятерых. На удивление не из посошной рати. Стояли они над могилой задумчиво. Спорили о чем-то. Один только сидел и на срубленной пятнице резал что-то ножом.

При виде меня переглянулись, встали, уставились.

Рязанцы, точно. Всех из них видел я. Это сотники Ляпуновские. Все пятеро.

Понял, что они тут делают. Последние почести своему воеводе оказывают. Могилу обустраивают. Как я и приказал. С пятницей и, судя по увиденному, с фразой.

— Здравствуйте, люди служилые. — Подъехал, спешился, смотрел на них. — Чего спорите?

— Да вот, господарь. — Проговорил один холодно. — Думаем как украсить. Пятница — то со временем сгниет. А… — Он носом шмыгнул. — А Прокопий Петрович достойный человек был.

В голове у меня зародилась интересная мысль.

— А есть ли среди вас тот, кто камень обрабатывать умеет?

— Нет. Таких нет. Но в Рязани — то найдутся. Там каждый Ляпуновых знает. Каждый для их рода сделать что-то готов. Великий человек был, Прокопий Петрович. — Ответил тот сотник, что ножом до моего приезда резал на дереве буквы.

— Мыслю, уважить такого человека надо. Хоть и ослушался он приказа моего. Но, в назидание врагам пусть он здесь лежит. Пусть земля пухом ему будет. — Я подошел к холмику сырой земли, украшенному свежесобранными цветами.

Склонился, руку приложил.

Бойцы на славу потрудились. Целый курган небольшой сделали. Окопали, насыпали. Видимо впятером с самого утра или даже с ночи тут работали. А может менялись, кто его знает. Сотников — то в их полку побольше чем пятеро должно быть. Ведь там и конные, и пешие есть.

— Спи спокойно, Прокопий Петрович. Мы землю Русскую освободим. Ты за это ратовал. За то, чтобы не было на ней иноземцев всяких, чтобы не было ляшского королька. — Поднялся, посмотрел на скорбные лица собравшихся. — Пусть пал он, но дело — то его живет.

Перекрестились рязанцы, и я вместе с ними.

— Собратья. — Проговорил. — Там на холме ляхи храм подорвали. Там камня много. Мыслю, дело богоугодное оттуда один большой взять. Такой, что на могилах ставят. Сюда привезти и на нем уже надпись памятную выбить.

Рязанцы смотрели с удивлением. Вчера вечером, когда я говорил с Ляпуновым перед его кончиной, казалось, что гневаюсь я. А как иначе — то, когда слов моих и приказа ослушался человек? Иначе никак. А сейчас, с уважением к их лидеру отнесся.

— Господарь. — Проговорил один из них. — Спасибо тебе, господарь.

— И фразу на камне измените. — Выдал я холодно. — Славный ратник, воевода, Прокопий Петрович Ляпунов. Смерть врагов Руси — его дело.

Плевать я хотел на политику. Этот человек помог мне решить невероятно сложную проблему с пленными шляхтичами. Да, может быть, я смог бы получить за них выкупы, смог бы наладить какие-то более хитрые и сложные дипломатические отношения. Но. Стоит признать то, что порой нужно отсечь врагу голову каленым железом, чтобы на ее месте не появилось еще две. Страх — очень сильное чувство. Паны привыкли, что попади они в плен, статус позволит им выкупиться, освободиться и дальше беспредельничать, творить всякое непотребное.

А у нас так не пройдет. Кто пришел к нам со злом, жить не должен.

Посмотрел на рязанцев, замерших с удивленными лицами, спросил:

— Что воевода? Кого над собой хотите.

Они переглянулись. Один, тот самый что пятницу резал, проговорил неуверенно.

— Мы… Мы решаем пока.

— Хочу, чтобы ваш над вами был. Чтобы сила ваша в единстве сохранялась. По другим полкам дробить вас не хочу. Но, если пожелаете, назначу вам воеводу. — Подумал, прикинул. — Чтобы тяжбы не было никакой. Своего человека. Француза. Он вас муштровать будет тяжко. Но воевать научитесь так, что сами черти бояться будут.

Улыбнулся им, а они переглядываться начали.

— Мы… Мы советом решим, коли слово твое такое. — Поклонился один из них, выступивший вперед.

Я кивнул, вернулся к лошади, и мы двинулись дальше.

За дорогой начиналось место вчерашней вечерней и ночной бойни, пожара. Запах гари и жженой плоти ударил в ноздри. Отвратный, вызывающий тошноту. Выгорело здесь прилично территории. Но на ней возились, неспешно перемещались люди из посошной рати. Лица из были обмотаны тряпками. Вереницами они прочесывали территорию, копались в том, что осталось после пожарища.

Тут же, ближе к дороге, стояли возы. Частично заполненные снаряжением. На одной были аккуратно уложены тела, завернутые в ткань. Видимо это наши бойцы, павшие здесь во время яростного штурма. Их нашли и решили хоронить со всеми прочими, у монастыря.

Лошади, запряженные в телеги, нервничали. Запах им явно не нравился.

А за пятном выжженой земли, дальше к лесу, тоже возились люди. Человек сто работали там, копали братские могилы. Всю шляхту, то что от нее осталось, стаскивали туда. Тут уже использовали не конскую тягу, а людскую. Волокуши или так, вдвоем на носилки закинув, несли. Только вначале снимали все металлическое и более-менее ценное. Грузили на подводы.

Здесь тоже у телег я приметил пару рязанских сотников, здоровенного, уже известного мне шотландца — наемника, бойцов охранения, и спорил о чем-то с ними всеми Неждан Гвоздь. Вроде бы ситуация не накалялась. Но начальствующий над посошной ратью руками размахивал, что-то доказывал.

— Что-то эти наемники, как у себя дома себя ведут. — Проворчал Богдан. Скрипнул зубами. — То приходят к тебе что-то требовать, то вот тут вот права свои продвигают.

— Они солдаты удачи. Люди упрямые и злые. Иначе никак. — Хмыкнул я. — Не проживешь иначе. В свое зубами не вгрызешься, отберут. Они знают, что они здесь в лучшем случае гости, а не свои. И когда война кончится, будут не нужны. И как мы с ними поступим? Тоже не ясно. Всякое же бывает.

— А как? — Глаза Богдана полезли на лоб.

— Мы… — Я улыбнулся. — Мы по-доброму… Точнее, по — справедливости. Но у них там, в Европе. Бывало, что после завершения войны ночью, после генерального сражения, одна часть воинства поднималась на другую. Наемникам платить если нечем, то что делать? Или если не хочется? Наемники грозная сила. Могут и к врагу переметнуться.

— Дикие нравы. — Помотал головой Богдан.

— Ага. — Я с трудом сдержал смех. — А у нас, в Смуту, разве не так? Сколько отрядов то к Деметриусу, то к Шуйскому перебегало? И дворян, и казаков?

Он вздохнул, ничего не ответил.

— Жизнь, штука непростая, казак мой верный.

Я пятками направил своего скакуна к спорящим.

— Сейчас разберемся чего у них тут.

Мы подъехали. Спорщики при виде нас расступились. Поклонились. Шотландец сделал неуклюжий реверанс. Все же, судя по нему, не был он вхож в королевские дворы. Простой служака, крепкий, сильный, злой, боевой, но очень простой по складу характера, судя по всему.

— Чего вы тут? — Я спешился, преодолел последние метры уже пешком.

В ноздри все сильнее бил отвратный запах пожарища. Это не просто костер и его дым. Это сгоревшие и обгоревшие тела, их одежда и прочие предметы обихода, которые смердят очень неприятно.

— Этот немец… — Начал раздраженно Неждан Гвоздь. — Этот немец говорит, что все здесь принадлежит им. Ну и. — Махнул рукой в сторону рязанских сотников. — Вот им.

— А ты что? — Я с прищуром глянул на него.

— А я, господарь. — Он насупился. — Я поясняю. Ушли. Бросили, не забрали. Мои люди тут в этом всем возятся по приказу. Разбирают. Значит наше.

Так-то толково. Хоронить же людей кто-то должен. А если на убитых что-то найдено, не забранное как трофей, кому оно все идет? Вроде бы тем, кто нашел. Я повернулся к здоровяку, улыбнулся.

— Капитан. Мы уже не первый раз с тобой видимся. — Перешел на французский. — А я не знаю твоего имени.

Тот тоже расплылся в улыбке

— Инфант, это честь для меня, что ты сам спросил, как зовут. — Он распрямился, выкатил грудь колесом и молвил. — Алистер Мюррей.

— И чего ты здесь хочешь, Алистер?

Он пожал плечами:

— Мои люди вчера здесь били шляхту. Вместе с вот ними. — Он указал на рязанцев. — По праву, все что здесь лежит. Наше.

Я посмотрел на солнце, клонящееся к горизонту.

— Алистер. Время идет к вечеру. Мои люди здесь работают, насколько я вижу, с раннего утра. Разбирают место пожарища и бойни, которая здесь свершилась. Хоронят павших. — С каждым моим словом его лицо становилось все более хмурым. — Ты пришел не утром, не оспорил право сразу, а дождался, когда мои люди сделают часть работы и стал требовать передать тебе уже вытащенные, снятые с трупов, доспехи и прочие ценности. Так?

Он молчал, скрипел зубами.

— Думаю, справедливо будет сказать. Если твои люди хотят получить то, что лежит в земле, то они могут сменить моих людей.

— Эти коттеры заберут все себе. Они овцепасы, а не воины… — Начал он говорить с надрывом.

— Все это пойдет в мой обоз, Алистер. — Я кивнул в сторону Неждана. — Может ты не знаешь, но этот человек, хоть и выглядит не как воин, мой подчиненный. Он как раз следит, чтобы здесь ничего не пропало. А если какую-то монету или мелочь кто-то сможет скрыть… Это останется на его совести.

— Инфант. Но мы… Мы рисковали жизнями. — Процедил он.

— Я смотрю, ты здесь один. Остальные капитаны, полагаю, согласятся со мной. — Ухмыльнулся я. — Полагаю, вы взяли вчера все самое ценное. А мои люди копаются, кхм… Копаются во всем этом, хоронят шляхту и собирают крохи. А ты, славный воин, пришел их обирать.

— Дьявол. — Он рассмеялся. Лицо с насупленного изменилось на веселое. — Говорили мне братья, что оно того не стоит и были правы. С тобой не поспоришь, инфант.

Он снял свою шляпу, склонился в легком поклоне, добавил:

— Мы не будем претендовать на все это. А еще, в знак нашей дружбы, мы передадим на совет с Вильямом подарок. Вчера мои люди нашли несколько шкатулок. Там какая-то переписка. Мы… — Он усмехнулся. — Мы воины, но не торговцы. Если инфанту будет полезно, то мы готовы это все передать. В знак нашего уважения.

— Благодарю.

Шотландец еще раз сделал реверанс и ретировался.

— Чего тут у вас еще? — Это уже к рязанцам было адресовано.

— Да мы… Мы наших искали. А тут спор и… Вот. — Пожал плечами один из сотников. — Я чуть немецкий знаю, помогал.

Они тоже поклонились и двинулись к подводам, где лежали останки наших павших бойцов.

— Чудно. — Я уставился на Неждана. — А наемники своих забирать не будут?

— Они утром приходили, спрашивали. Я сказал, что… — Он кашлянул. — Что в таком хаосе их сложно отличить от шляхты. Но кого сможем, того… — Опять кашлянул, показал на пару отдельно стоящих возов. — Вон, стоят. Снаряжение не снимали. Но… Могли и ошибиться.

— А чего вы этому… Немцу?

— Да он как пришел… Как начал ни бэ ни мэ по-нашему. — Занервничал глава посошной рати. — Прости господарь, не подумали.

— Богдан! Догони его. Скажи, чтобы за мертвецами приходили. Опознать надо. И пускай решают где хоронить.

Казак кивнул и помчался вслед уходящему шотландцу. Тот почти сразу обернулся, они перекинулись парой фраз и тот заторопился обратно.

— Я, собственно, за важным. Вы ларцы какие-то с бумагами…

Гвоздь замотал головой, дал понять, что бесполезно такое искать. Сгорело или уже взято.

— Если найдете, живо ко мне с человеком.

— Понимаем все, господарь. — Склонил голову. — Все понимаем. Но тут только зола и трупы. Шатры и подводы горели. Имущество горело. Благо дерева не так много было, чтобы прямо сильно все пожечь, проплавить, но… Да мне этому немцу и не жалко — то отдать. Но тут особо — то и нет ничего такого. Доспехи. Кое какие. А так тела. Мы же как похоронная команда работаем. А работа сложная.

— Все понимаю. — Хлопнул его по плечу, отчего тот ошалело уставился на меня. — Тяжкая работа, но похоронить всех надо. Их вон, вижу в яму. А наших всех отвезти к монастырю. И там уже со всеми почестями.

— Сделаем. Все, господарь, сделаем.

Шотландец маячил за моей спиной. Я повернулся от Неждана Гвоздя к нему, хмыкнул.

— Что же ты своих павших собратьев — то не приметил? Алистер Мюррей.

Лицо наемника стало хмурым.

— Инфант. Да… — Говорил он на не очень хорошем французском, но по-русски мы бы друг друга не поняли. — Ты скажи, земля — то твоя, где позволишь наших хоронить. Не хорошо как-то с шляхтичами в одну яму. Мы все же за вас стояли. Хоть и иноземцы мы.

— Думаю я, если вера вам позволит, традиция… Хороните у монастыря своих. Отдельно от русских. Место какое-то выделите, выберете себе. Пускай ряды ваших людей там будут.

Он задумался, пожевал губами.

— Хм. Мы думали там, где стояли… Но там ляхов хоронить решено тоже. Больно много их пало. — Он ухмыльнулся. — Думаю да. Думаю доброе дело. Хоть вера и не наша, но храм, дело доброе.

На том и порешили.

Солнце шло к закату, и я двинул свой малый отряд вновь к лагерю нижегородцев, к их штабному шатру. Там уже, скорее всего, собирается народ. Все сотники, все полковники. Совет военный держать. А поутру на Смоленск.

Совет шел вполне рутинно.

Все собрались, потрапезничали чем бог послал и стали обсуждать дела грядущие.

Никаких сложных моментов, никаких разногласий. Все единым порывом готовы были двигаться на Вязьму, а потом к Смоленску. По дороге нам нужно было пересечь несколько небольших водных преград и встретиться с передовыми отрядами сил, которые были направлены из Можайска на запад. Тех самых, что пропустили Жолкевского к нам для решающей битвы и сейчас нависали бы над его тылами или отступающими шляхтичами. Если таковые имелись бы.

Стояли они в острожках под Клушино и у истока Москвы — реки, где Смоленская дорога петляла и шла по топким местам.

Почти сразу после начала к нам привели вестового. Точнее дозорного из этих передовых частей. Наши его встретили, приняли за лазутчика, схватили. Можно даже так сказать почти с боем. Но конфликт, возникший по случайности, быстро был урегулирован. Никто не пострадал, что радовало.

Ну и явили этого служилого нам.

Человек вошел всклокоченный и удивленный. Выглядел устало, если не изможденно, и очень сильно нервничал. Даже в тусклом освещении шатра было видно, что дрожит он и дергается от любого громкого звука или резкого движения собравшихся. А собралось народу — то немало, все сотники, полковники, что не были заняты делами по лагерю и не получили в бою тяжелых ран. Почти все, кто выступал завтра в составе войска, собрались.

Пришедший поклонился. Озирался по сторонам испуганно, не очень понимал, что да как. Смотрел на меня и… Решился наконец-то заговорить.

— Государь. — Он поклонился еще раз низко, поясной поклон отвесил. — Я из острожка, что у Москва — реки в лесах встал. С докладом. От воеводы Елецкого, Федора Андреевича.

— Что у вас там? — Смотрел на него, оценивал. — Говори.

— Ляхи… Ляхи прошли большой силой. Но вижу… Вижу битва здесь была. Мы то… — Он говорил неуверенно, мялся, сбивался. — Мы казака одного от вас встретили. Думали… Думали тать какой-то. Лиходей и разбойник. За то прощения… Прощения просим.

— Жив? — Я вскинул бровь.

Жолкевский — то двоих моих посыльных убил, упырь такой. Для него казаки не люди. Хотя, уверен, пошли я кого другого, вполне могла ждать его такая же участь. Не ценили паны нас. Слишком спесиво себя вели. За что и поплатились.

Парень тем временем кашлянул, покосился на еду, продолжил:

Нет, господарь. Жив. Так… Ты прости, не казни, не гневить, помяли немного. Ну и это. Посадили в поруб. А тут ляхи — то, мимо… Можно сказать всей силой, мимо, как он и говорил. А к нам, стало быть, не пошли. Ну и мы на них. — Он вновь прочистил горло. — И мы на них не пошли. Решили не идти. Шведы думали им вслед ударить, за фрягами послали. По пятам двинуться. Или на Вязьму. Спор завели, как лучше этим панам навредить. Сговаривались долго ну и разъезды… Вот послали. Разведку. Меня то есть. И собратьев еще. А воеводы все еще думали, как действовать. Сами больше разъездами, чтобы снабжение, подводы, обоз какой и фураж отбить. Или идти. Или что… А тут.

— Все изменилось. — Проговорил я спокойно. — Сколько вас там?

— Так это. Четыре полка. Фрягов конных, латных тысяча. С огненным боем. Пьер Де Лавиль над ними главный. Они от Клушино к нам к Москве-реке уже подойти должны. Там места — то им знакомые. Мы там хаживали не раз. Не два. Все облазали за месяц, что стоим. — Он перевел дух, вновь на кашу посмотрел.

Явно голодный был. Доложит, прикажу накормить.

Тем временем пойманный дозорный продолжал вещать:

— Значит Валуев, Григорий Леонтьевич, там остался у Клушино. Со своим полком в тысячу человек где-то. А шведы под Горном, две тысячи, значит и Елецкий, Федор Андреевич, еще с тысячей в острожке на Москве-реке и по лесам сидят. Мы — то думали ляхов не пускать, но мало нас. Пять тысяч всего и то… Ляхи — то вон в латах все, а у нас только воеводы, фряги да еще… Если всех собрать, может пол сотни или сотня, если прямо тегиляи считать, наберется. — Он шмыгнул носом. — А там рать — то кованная, латная. Гусария. Сам цвет шляхетский. Лучшие, отборные паны. Просили помощи из Можайска, из Москвы. — Он перекрестился, сбился окончательно.

— Пришла помощь. Всей силой под Смоленск идем. — Проговорил я спокойно. — Скажи, вестовой, а что про Вязьму слышно, что разъезды западные? Какие известия?

— Да мы это… — Он помялся.

Какой-то нерешительный, забитый малость служилый человек. Измученный голодом и бессонными ночами. Страхом постоянным. Как такого в дозор — то послали? Он же растеряется и не удерет когда надо, или в атаку не ринется

— Да мы… — Продолжал он. — Мы туда мало кого посылали. Так… Там как в начале лета воеводу Барятинского побили, как ляхи там засели Жолкевского с его всей этой силой, так мы туда…

— А до этого что? — Перебил я его. — Крепость там сильная? Каменная? Что там сейчас?

— Крепость деревянная, господарь. Каменной не было отродясь и это… Ляхи — то строить не будут, не собирались они. — Он головой помотал, вновь на еду посмотрел. — Кто там сейчас стоит, то не ведаю. Ляхи, так точно могут. Но вот кто и сколько, какие полки и силы, то не ведаю и из наших вряд ли кто… Сложно сказать. Жолкевский — то всех своих провел… Наверное всех. Но кто-то же остался.

Я пристально смотрел на него, ждал продолжения. Тот, помолчав, заговорил дальше.

— За Вязьму-то бои давно шли, много. Там то казаки какие-то, то народ лихой, то воровские люди, то мы, то опять… И все по новой. Но говорят, кто бежал оттуда, вот в начале лета. Кто из наших и у нас осел. — Вестовой дыхание перевел. — Говорят они, крепость сильно поломана. Пожжена она, пробита в местах нескольких. Церковь Соборную, говорят, сожгли и кремль тоже. Башни есть, а в стенах дыры. Не то чтобы пепелище, нет. Не совсем. Но от пол тысячи дворов, что раньше было, как говорят, почти все пустуют. А в кремле ляхи. Каким числом не ведаю. — Подытожил, так подытожил.

В целом информация — то полезная, достаточно.

Какой-то гарнизон там скорее всего есть, но город маленький. Пострадал сильно. Крепость побита, пожжена и зайти внутрь, видимо, достаточно легко. Нахрапом возьмем. Лучше ночью все это проделать.

А может ляхи сбегут?

Лучше бы не случилось этого. Лучше бы мы их там тепленькими взяли. Окружили и никто бы не ушел. Такого зверства как здесь рязанцы и наемники устроили, нам больше не надо. Пока что. А пленить всех и не дать вестовым к Смоленску уйти, это можно и нужно.

По пути силы дособираем. Может проводники будут. Из тех, кто из города сбежал.

Идти нам до Вязьмы три дня. Это если быстро двинем и будем километров по тридцать с небольшим делать. Но это тогда без обоза и пехоты. В целом, так и за два в теории управиться можно, только смысл? Конный рейд, лихой? Вроде бы и толково. Но если там от Смоленска какая большая сила еще идет.

Только зачем? Жигмонт же уверен, что Жолкевский повел вперед непобедимую армию. Такую, которой ничто не страшно. И все силы, стоящие от Вязьмы до Москвы, острожки эти, Можайск, втопчет, сметет эта сила Речи Посполитой.

А если всей силой мы двинем, совместно. То дня четыре выйдет. А может и больше. Может переправы для артиллерии не подойдут. Хотя. Ее можно и здесь оставить. Под Смоленском мне она зачем? Обдумаем.

Я вновь обратился к вестовому:

— Скажи, что ляхи окрест?

— А что? — Он дернулся, головой закрутил.

Да что же ты такой парень-то неуверенный. Аж зло берет. От тебя же простую информацию получить хотят, а ты дуришь.

— Лютуют ли? Где у них разъезды, разбой может какой, банды?

— Да… Господарь. Тут же все как. — Он руку в волосы пустил, растрепал и без того всклокоченные сильно волосы.

Явно нервничал при разговоре со мной и уж точно голодный был до одури. А то, что десятки пар глаз на него еще откровенно пялятся, совсем не придавало уверенности. Поозирался, продолжил:

— Мы — то, где мы стоим. Да и стояли где, весной еще. Мы — то все это пытаемся… Пресекать. Воеводы у нас ладные, толковые. Несколько банд изловили и по дороге — то вешали. Всяких этих воров да лиходеев. Тут же как. Куда не плюнь, не пойми кто есть кто. — Он плечами пожал. — То казаки какие-то, то воры, то свои, с этими — то проще. То паны, литовцы, черкасы, запорожцы. Мешанина.

Помялся, продолжил после паузы.

— А мы, что мы. Сидим больше в острожках. Мы же их и устроили — то вот всего ничего, пару месяцев. Сами, без посошной рати. Ее всю Шуй… — Он закашлялся, глаза выпучил, быстро сменил тему. — Господарь. Мы на Смоленском тракте, да и на переправах же в основном стоим. Там разъезды, там порядок какой-то маломальский. А они-то по лесам. И… Если казаки какие, черкасы там. — Он плечами пожал, хмыкнул. — Это одно. А когда далеко на восток, к нам от Смоленска уже гусары забредают, чтобы грабить и жечь… Тут, господарь, взвоешь. Их, если одного, то и в десятером не всегда одолеешь. А они же гады по одному еще и не ходят. А против десятка тут и сотни может мало статься. У них же скакуны во. — Он показал высоту боевых шляхетских коней в холке.

— Ясно. — Я буравил его взглядом.

Понятно все в целом мне было по ситуации. То есть, где можно и где это не так сложно сделать — борьба идет, противостоят эти служилые люди разорению со стороны всякого ворья и банд Речи Посполитой. А где добраться не просто, уже и нет. И если враг — умелая, толковая конница, засадами особо не сражаются.

Если подытожить — делают, что могут. Но полного ужаса партизанской войны и ударов по коммуникациям здесь еще делать не догадались или сил мало. Боятся, что по ним ударят так, что откатятся обратно все эти передовые полки прочь к Можайску или даже к Москве с огромными потерями.

— А что крестьяне сами? — Продолжил расспросы. — Местные дворяне, дети боярские вяземские, да и прочие?

— Да тут как, господарь… Я-то мыслю, как… Холопы при виде всадников сразу в лес прячутся. Он тут густой, нехоженый особо. Только поля их пустеют. А без полей, как жить? Если хлеба нет, то что есть? — Он облизнул губы, вздохнул тяжело. — Ты прости господарь, не ел давно. У нас с провизией не очень. Не хватает на всех.

Как я и думал. Все же решился, сам о своей беде поведал.

— Накормим мы тебя и, думаю, как до острожков дойдем, и там людей сможем порадовать. Мыслю, скоро из Можайска обозы пойдут. Хотя… — Договаривать я не стал.

Пока не очень понятно. Если они там все такие голодом изможденные и малость ошалевшие от происходящего, то стоит ли их с собой брать? Может и нет. Сложно, смотреть надо и говорить.

— Спасибо, господарь. — Он поясной поклон отвесил. — Спасибо, а то уже живот к хребту прилип. Что-то еще от меня нужно?

— Что Смоленск? Сведения есть?

Он вздохнул, напрягся, отбросил голод.

— Да что, господарь. Стоит Шеин, держится. Но… Но без пищи, пороха и пуль, с ядрами много не повоюешь. А они кончаются. Нас — то зло берет… — Он вскинул глаза. — Мало нас, помочь хотим, а сил — то нет. Слава богу. — Перекрестился размашисто. — Слава богу ты, государь, войско привел с собой великое. И ляхам… Ляхам битву дал и разгромил их. Надежда теперь — то у нас у всех есть.

— Хорошо. — Я кивнул. Последние сведения были откровенно никакими, но черт с ним. Вроде бы кое-что понял и разобрал. Обратился к тем, кто прислуживал за столом. — Накормите гонца. Проследите, чтобы сыт был, но в меру. А то с голодухи как бы не помер.

— Крепкий, не помру, господарь. — Он поклонился. — Спасибо. Я ждать буду, что доставить. Ждать у шатра.

Поклонился раз, второй, налево и направо собравшимся, попятился.

Дальше все пошло как по накатанной. Сотники доложились о состоянии сотен, о трофеях, о потерях. Войский, который тоже присутствовал, усталый, но собранный, выдал информацию о том, сколько людей, по его мнению, нужно здесь оставить. Кого из вверенных ему хирургов брать дальше в поход, а кого для ухода за ранеными оставить. Говорил о большом и сильном прикрытии, а то ляхи лютуют, разбой всякий чинят.

Я ситуацию обдумал и принял решение оставлять здесь часть рязанцев. Да и вообще использовать их сотни как войска прикрытия. Была у меня какая-то вера в них. В то, что толково все сделают именно в борьбе с лиходеями всякими. Всем пешим составом и частично конным переводил их на караульную и охранную службу. Они понесли приличные потери, а самое главное, руководство, что я мог им выделить не то, чтобы не внушало доверия, нет. Французу своему я верил, почти как себе. Только вот будут ли его слушаться так же, как Ляпунова. Сотню конных для дозоров и порядка полутора тысяч пеших рязанцев.

Тут спор возник. Люди воевать хотели. Хотя большая часть все же смирилась с таким распоряжением.

Спор нарастал. Четверо сотников хотели ляха бить и проклятых иезуитов, что за Жигмонтом стоят. Я это принял и предложил им по иным полкам разойтись. Кто конный, к Чершенскому, например, кто пеший, тут по ситуации, в зависимости от типа боя.

Они поворчали, но к ним еще несколько сотников прибавилось и в целом получилось, что примерно половина конницы рязанской готова влиться в иные полки, ну а пехота, порядка полтысячи только.

На это я добро дал.

Идея основная с рязанцами была такая. Оставить здесь примерно тысячу человек для защиты, дозоров, прикрытия дороги и фуражировки. Навести порядок в регионе. И посошной рати пару тысяч — это строительство храма, восстановление поселков, доведение до ума захоронений и самое важное, помощь по лазарету.

Ну а далее. По ходу нашего движения и вливания в войско передовых отрядов прочих рязанцев оставлять следить также за порядком. Тут общее глобальное командование не нужно. Сотнями действовать вполне можно. По факту, не спеша, медленно двигаясь от «Безымянного» поля на север и юг, создать полосу безопасности и выбить всех лиходеев. А потом, уже вслед за армией основной двигаться к Смоленску и всю падаль разбойничью гнать поганой метлой.

Для этих же целей и усиления действий в Вязьме, как возьмем ее. Думал я казаков Межакова Филата оставить. У них тоже полковник не в войсках. Ранен, отлеживаться будет какое-то время. Пока есаула бывшего они выбрали над собой главным, но тут дело — то какое. Потери среди них большие. Лучше бы оставить их где-то в тылу, отдохнуть, восстановиться. Да и борьба с разбойниками всякими дело очень полезное.

Посмотрели мы с офицерским корпусом дорогу, обсудили. Приняли маршрут самый короткий. Посошная рать есть, значит мосты навести сможем.

Двигаться решили до Вязьмы двумя ратями. Конная под моим началом вперед шла, быстрым ударом. С ней отряды посошной рати, чтобы мосты наводить. Видано ли, на коней этих холопов сажать нужно было и поспешать им.

Ну а основные силы, опять же выпустив вперед дозоры и посошную рать, ползли бы следом. С артиллерией и основным обозом. Как итог, расчетное время — мы у Вязьмы через двое суток, а пехота и подводы через четверо.

На том и порешили.

Завершением совета было то, что Вильям ван Врис доложил о передаче в господарев, мой, стало быть, обоз пятой части трофеев, взятых наемниками. Там были и карты, и знамена, и несколько комплектов отличных доспехов. В целом наемники избавились от того, что стоило очень дорого и было весьма ценно, но сложно реализуемо. Не то чтобы честно, но я был доволен и этим.

Особенно когда Вильям карту, принесенную с собой, явил. Такого качества здесь я еще не видел. Очень хорошо и точно все изображено было.

Так же полковник доложил об уплате наемникам положенного жалования за бой и о том, что капитаны решением своим в дар передают добытое в штабных шатрах войска Речи Посполитой. Несколько ларцов с бумагами внесли и тоже на стол взгромоздили.

Я подошел глянул.

Огромный блок бухгалтерии, списки служилых людей. Покопался быстро. Нашел долговые расписки. А вот это шикарно. Это просто замечательно. Мы же сможем у шляхты под это дело еще и денег тряхнуть. Веский аргумент в переговорах с королем Жигмонтом.

Распорядился все это в Москву отправить, чтобы Григорий и приказы разбирались. У нас свои писари тут были, но мы больше воюем, а читать пока некогда.

Опять же гонец от Москвы до Смоленска, если очень срочно, то примчится за несколько дней. Все же тут и дорога и к тому времени, если потребно будет, уже от лиходеев почистим округу всю.

А еще дневник самого Жолкевского. Видимо на основе всей этой писанины, впоследствии, уже в старости, когда отошел он от военных дел в известной мне истории, была написана книга — «Записки Гетмана Жолкевского о московской войне». Признаться не читал. Но, вероятно труд интересный.

Возможно, эти данные тоже как-то получится использовать.

Совет завершился, когда уже было темно, и я со своими телохранителями двинулся обратно к своему шатру. Совершенно не царскому. Добрались мы и оказалось, что Ванька ждет нас, возится, суетится, а еще у костра сидит фигура в плаще.

Кого это охрана ко мне пустила?

Поглядим, кто в тени кроется.

Телохранители мои напряглись. Это я почувствовал. Стали коробочкой.

Но, ситуация была все же чудной. Мой шатер, подход к нему и воз с личным имуществом, меня и телохранителей охраняла вся сотня Якова. Они стояли лагерем вокруг. Десятка Афанасия Крюкова была более близкая, некое усиление моим личным трем бойцам. Но, отряд потерял много людей, и сейчас фактически вся сотня осуществляла охрану. Тут, хочешь не хочешь, а без вопросов кто-то неизвестный не пройдет.

Заприметив меня, человек скинул капюшон.

Заруцкий, стоит ухмыляется своей злой улыбкой. Иной-то он и не знает небось. Самодовольный такой, гордый. Принес вести какие-то, это точно. Только почему сам пришел, один? Мы же виделись вот на совете. Сидел молчал. А тут явился. Значит интересное. Только нас касающееся и нашего с ним уговора про Мнишек.

— Здрав будь, казак. Вроде же только распрощались. — Я улыбнулся.

Парни мои малость успокоились. Все подошли к костру у наших шатров. Один мой личный, второй для телохранителей. И все это еще, с одной стороны, отгораживалось повозкой. Вокруг лагерь постепенно готовился отдыхать. Ужин прошел, дневные дела откладывались. Все же чинить доспехи и одежду, чистить снаряжение в сумерках занятие негодное. Можно натворить дел.

Конечно же у каждого десятка сотни Якова был свой дозорный, сменяющийся в течении ночи, чтобы все могли отдохнуть. Караульную службу я более-менее наладил. И не только здесь, транслировал выработанные идеи на все войско. Кто-то перенимал быстрее, кто-то отставал. Но учили их.

Заруцкий поднялся, огляделся, улыбнулся.

— Да к тебе на разговор, господарь. Так тебя тут все в войске кличут.

— Раз при всех не говорил, значит что-то… Личное? Или серьезное?

— Да… В целом да. Поговорить пришел. Поведать кой чего о нашем с тобой деле. Так, помочь друг другу чтобы. — Он хмыкнул, а я заинтересованно взглянул на него.

Махнул рукой, мы присели подле костра, недалеко, уставились друг на друга. Он по сторонам посмотрел на моих телохранителей, на Ваньку цыкнул зубом.

— Тут все свои. — Проговорил я, следил за ним, смотрел, думал. — Я им, как себе доверяю.

Иван Мартынович плечами пожал, начал издалека явно.

— В общем так. Мои-то парни поболтать горазды. После драки в лагере с немцами некоторыми сошлись, сдружились. Мы же народ добродушный, простой, открытый. — Лицо его стало еще больше похоже на волчье. В отсветах костра глаза огнем горели и оскал блестел.

М-да, нашли друг друга. Опытные казаки, которые давно воюют и ратное дело знают, с одной стороны, а с иной — иноземцы, наемники. Вот и у простых вояк видимо нашлось кое-что общего. Хоть языка они вряд ли знали, но общий подход к жизни в какой-то мере дал повод поговорить и узнать друг друга.

— Ну и?

— Да, говорят у них там к тебе предложение было некое. Говорить ходили, еще утром. Про бойню. Про дела наемные. Вот и я пришел, поговорить. Сам по себе.

— А к тебе какой вопрос про лагерь? Твои люди увидели, штурм идет. Вмешались. Вопросов нет. Вы же с другой стороны стояли. Вестовой к вам мой точно не поспел. — Я плечами пожал, но пристально смотрел за Заруцким, на его реакцию. Что-то он темнил и что-то хитрое выдать хотел.

— Не буду я вокруг да около. — Он глянул в костер, вздохнул. — Ты мне про Марину как сказал. Про свадьбу по канону православному, так я себе места не найду. И слова твои о том, что черкасы чертовы тоже православные, задуматься заставили. — Головой мотнул, хмыкнул. — Видано ли, парень ты молодой, а меня, казака в летах задуматься заставил. Чудно.

Я смотрел на него, ждал, когда же из всех этих экивоков и прощупываний скажет он что-то конкретное.

— В общем. Тут к моим парням человек приехал. Не спрашивай кто, не скажу. В общем из Вязьмы. — Он ощерился. — Стоит там никто иной, как Ян Сапега. Думаю, знаешь ты такого.

— Слышал. — Информация была интересной. — Сапега же с вами, с Трубецким, Межаковым, и прочими за Деметриуса в Тушино стоял.

— Да, за этого царика стоял, как и мы. А как Тушино разбежалось. — Казак вновь зубы показал. — Как разбежалось, так и он разбежался, как и все мы. Разные мы все. Но… Выживать — то всем хочется.

— И чего он?

— Да ничего. Человек — то давно был. Я это все к чему. Сапега, хоть и шляхтич, хоть и пан, но православный. А ты мне в голову интересную мысль подсадил. Там еще под Можайском. Что… Что можно часть панов на нашу сторону переманить. Как тебе такое?

— Хорошая мысль. А ты с ним общий язык найдешь?

— Язык… — Вздохнул Заруцкий. — Общий… поговорить можно будет, господарь.

Повисла тишина, слышались только звуки лагеря, отходящего ко сну. Потрескивал костер, разгоняющий все более наседающий на землю мрак. Телохранители мои своими делами занимались. Сопели. Ванька возился, что-то по еде на утро варганил. Чтобы в углях оно стояло ночь и томилось.

— Ты, Иван, скажи мне. Я все понять хочу. Как так вышло, что и ляхи, и казаки, и дворяне за Деметриусом пошли?

Он хмыкнул.

— Издали зашел ты, господарь. Издалека. А вышло как. Шуйский нам всем не люб был. А дальше. Кто пограбить хотел. Кто земли получить, кто власти, кто воли. Вот и сплотились.

— А казакам что нужно? — Смотрел я на него пристально.

Война закончится, будет Собор. А эти все вояки, те что не землю не посажены, что в боярских сотнях не состоят, а свободные казаки, что делать будут? Как с ними решать дело? Что им предлагать? Хотелось бы всю эту землю под руку принять. Официально или нет, не так уж и важно. Они же православные все. И Донцы и Запорожцы по большей части. Только народ лихой и силы немалой. Только головы над собой пока не очень-то признают.

— Казакам. — Он задумался. — Сложно. Тут же как, казаков разных много, господарь. Кто-то старый казак, а кто-то новый. Кому дворяне поперек горла, сидение на земле и плата так стала, что либо на Дон беги, либо помирай. А кому наоборот. Крестьяне все разбежались. Кто к боярину, кто в монастырские села. И вроде бы земля есть, а людей нет. И чего? Служить надо, а кому? — Он помолчал. — Казаков много. Но всем нам земля нужна, воля, спокойствие для жизни. А кому спокойствие не нужно, а богатство потребно. — Усмехнулся Заруцкий. — Так то и за Зипунами сходить можно и к Турку, и к Персу.

— Рисковые эти походы.

— А либо так, либо с голоду помирать. Жизнь — то одна, ее во славу христову прожить надо, а не от голода в канаве сдохнуть. Я так мыслю.

— Ладно, Иван Мартынович. Расскажи мне лучше про ляхов.

— А что про них говорить — то? — Усмехнулся он, не понимая вопроса. — Ляхи вон они, червей кормят уже.

— Нет, ты не понял. Ты же с ними в Тушино стоял. Ты их знаешь хорошо. — Я начинал давить свою идею, хотел, чтобы он подтвердил мои мысли, а может и опроверг что-то из того понимания, которое сложилось у меня о Речи Посполитой. Я-то от исторических источников отталкивался больше. Ну и за то время, что здесь был, в этом времени, кое-что собрал, некий багаж знаний.

А он. Он же с ними несколько лет бок о бок воевал.

— Ляхи… Ляхи они не то, что мы или вы. — Пожал плечами Заруцкий. Все же на удивление он четко отделял дворян и бояр, да всех жителей Руси от казаков донских. — Горделивые, власти над собой ничьей не чтут. Свобода у них, только дикая. Вот… Вот смотри. Ты, ну скажем царь… — Он криво улыбнулся, рассмеялся.

— Ну скажем. — Я поддержал его манеру и тоже усмехнулся в ответ. — Скажем царь.

— Вот. Ты решил войной идти на соседа, у которого разброд в стране. Его царь умер, наследников вроде нет, а может есть. Бояре там что-то творят и самое время ударить. Ситуацию видишь, чувствуешь?

— Ну да. Знакомая ситуация.

— Ты полки поднимаешь, сам становишься во главе или воеводу какого-то из бояр ставишь. И пошло-поехало. Так у вас. Да?

— Выходит да. Но… Кто-то может и не подняться, не пойти.

— Да, все так. Может. А у ляхов совет… Сейм. Слово умное. — Он палец вверх поднял. — Там шляхта собирается и решает, а королю мы помогаем, или это его личные дела война с соседом. А нам на это, шляхтичам. — Он грудь выпятил и рожу скорчил. — Плевать.

— Да, хорошее сравнение.

— Добавь сюда еще то, что их магнаты друг друга на дух не переносят. Бояре… Бояре московские тоже, конечно, те еще ангелы. — Он покачал головой. — Хитрые лисы, ужи. Но… До ляхов им далеко. Там тебе в лицо улыбаться могут, а как повернешься, сразу нож в бочину. На! — Он выкрикнул это весело. — Каждый магнат, человек при деньгах и при земле, хочет все это приумножить. Простых шляхтичей подкупает или давит.

— А что православные?

— Тут, Игорь Васильевич, все еще сложнее. — Заруцкий головой покачал. — Есть те из магнатов, кто себя считает защитниками истинной веры. И так как-то получается, что именно они ближе к нам живут. Но, постепенно поляки Литву окаталичивают. Да еще и ересь эта, странная. Где шляхта вроде бы православная, но власть Папы Римского признает. Униатством зовется. У них вообще. — Заруцкий цикнул зубом. — Уния, любимое слово. Что короля касается, так уния Великой Литвы и Королевства Польского. Что веры, тоже уния. И с Москвой тоже же мысли были. Я у них в лагере много всего слышал. Такого слышал. — Он головой помотал. — Оттого и ушли мы.

— То есть выходит, Жигмонт сам по своей инициативе Смоленск осаждает? — Выдал я вопрос, который меня больше всего интересовал. Так в истории было, если задуматься. Сейм же весь этот поход не поддержал.

— И так и не так. Жигмонт латинянин до мозга костей. С ним рыцари эти чертовы, латинские. И кто среди панов, среди магнатов ими соблазнен, те верой и правдой поддерживают. Не все. Далеко не все. Но войска — то там король прилично собрал.

— А если скажешь… Скажем короля в плен взять?

— О… — Заруцкий прогудел, погладил бороду. — О… Господарь. Задачу задал, не решить. Ляхи они гонористые. Могут на смех короля поднять. Что мол дурак и не король он нам больше, коли попал в такую ситуацию. А могут… Могут и всей страной своей, всем сеймом решить, что оскорбление это всей Речи Посполитой.

Как и думал. Ситуация такая же, что и с пленными шляхтичами. Вопрос что с ними делать у меня решился благодаря действиям Ляпунова, но… Но не будь его жертвы, черт знает, как вообще все это лучше было бы решать. Больно горячий и нахрапистый менталитет у наших западных соседей. Порой не головой думают, а гонором.

— Господарь. В общем я тебе тут много чего рассказал, а теперь просьба моя к тебе. — Заруцкий как-то быстро перешел к вопросу оплаты за предоставленные сведения.

Я уставился на него, подняв бровь, а он вздохнул и начал.

— Про шляхту поговорили, про Вязьму… Обещаю я попробовать поговорить с Сапегой. Вызвать его как-то на нейтральную территорию, чтобы мы решили все наши дела. И может ты с ним что-то да как-то определишь. Только…

— Только?

— Письмо хочу Мнишек написать. Взамен. — Видел я, что опытный казак покраснел. Даже в темноте, при свете костра, видно это было. — Написать сам могу. Грамоте я мало-мальски обучен. Но понимаю… Без твоего вестового не передадут ей. Сделай милость, господарь.

И все? Не поместье просит, не землю, а письмо? М-да. Совсем тебе казак старый вскружила голову эта баба. С ума свела. Но, мне от этого убыли никакой не будет. Сделаем.

— Передам со своими гонцами ей письмо от тебя. Иван Мартыныч. С собой принес?

— Принес. — Тот вздохнул. — Принес, господарь.

Забрал я у него свиток, распрощались. Он накинул плащ и двинулся сквозь лагерь сотни Якова к своим. Ну а мне ничего другого не оставалось, как перекинуться парой фраз с Ванькой о том, что поутру мы выступаем, и чтобы снаряжение и кони были готовы.

— Господарь. С рассветом уйдешь?

— Да, Ванька. Ты до Вязьмы с обозом.

Тот вздохнул, мотнул головой.

— Опять господарь один будет. Не поесть нормально, коня не почистить, не выпасти.

— Бойцы помогут. — Я усмехнулся. — Тебе же хуже. Трястись в седле столько. Да и кто за обозом приглядит. Мне в нем свой человек нужен.

— Да… При Григории порядка побольше было. — Он резко дернулся, встрепенулся. — Нет, нет господарь мой. Не то, чтобы плохо. Григорий просто дюже дотошный был. Святой человек. Чуть что, сам во все лез, все беды разбирал. Карал и миловал. А без него, все не плохо, но… Но похуже.

— Ясно. Вот и заменяй его. Помогай по хозяйству.

Он кивнул и тут же двинулся доставать мне снаряжение на завтрашнее утро. Ну а я отправился в шатер. Завалился на шкуры, смежил глаза и провалился в глубокий, спокойный сон.

Ну а поутру, быстро позавтракав, мы основной частью конной силы моего воинства двинулись вперед.

Я вновь возглавлял авангард. Лучшие силы — конные легкие рейтары. Чтобы это не значило, ведь в миропонимании войск того времени рейтар должен был иметь защиту корпуса, доспех. Но моих я, конечно, всех вооружить не смог. Пока что только пара сотен, одна из них Якова, смогли снарядиться трофейными кирасами гусарии.

Казалось бы трофеев много. Столько шляхты мы побили и можно смело переоснастить все войско. Ну или хотя бы все конное войско.

С одной стороны да, но если копать глубоко, все становилось сильно сложнее.

Во-первых, много доспехов было повреждено. Все же мы их не купили, не добыли, а получили как трофей после тяжелого и кровопролитного боя. Кузнецы и прочие мастера железноделы, что были приписаны к воинству в обозе, кое-что поправили, починили, но их было немного, а такую массу доспехов латать, это огромный срок. Большинство доспехов все еще сортировали и завтра поутру должны были отправить в Можайск, а оттуда уже в Москву.

Во-вторых, доспех должен подходить, хорошо сидеть, чтобы не стать настоящей пыточной машиной для носителя. Особенно кирасы. Шляхта — лучшие из лучших, большие, крепкие, отважные, отлично питающиеся люди. А мои дворяне, к сожалению, были весьма различны. Да, подобрать что-то конечно можно было. Но это увеличивало затраты времени. А без хорошей посадки все это шло на нет.

И самое, пожалуй, важное — третье! Кони. Невозможно даже сравнивать возможности боевых коней крылатых гусар Речи Посполитой и большинство коньков моего воинства. Ногайские лошади выносливы, они могут многое, но… Но тащить на себе в бой полный латный гусарский комплект, нет. Даже наличие кирасы, а это плюс минимум шесть-семь килограмм, уже сказывались на скорости. И это если удавалось найти именно кирасу. А это уже четвертое.

Наши трофеи преимущественно состояли из двух типов доспехов, которые плохо подходили моим рейтарам.

Первый, это то, что доставалось от казацких хоругвь. Кольчуги и их варианты — бахтерцы, юшманы, колонтари. Рейтар в такое облачать смысла нет. Кроме сотни Якова, которая решала разные задачи, основная массе держалась далеко от огненного боя. Стрелами по нам не били, а от пуль кольчуги защищали плохо. В сабельный бой же рейтарам лезть не следовало. А наличие доспеха мотивировало бы к таким действиям.

Второй, латные комплексы. И основном количестве это были составные, так называемые рачьи панцири. Очень тяжелые, очень надежные, но для лошадей неподъемные. Даже если убрать защиту ног и рук.

А формировать своих крылатых гусар в массе мне было не из кого. Если людей с выучкой еще наскрести сотню можно было, что я и сделал, укомплектовав и усилив свои бронные силы, то вот коней взять больше, чем всю ту же сотню, было неоткуда. К сожалению, почти всех могучих боевых скакунов по моей же тактике, мы выбили, чтобы ослабить гусар.

И то, собранная сотня, хоть и уверяла меня, что может биться пиками. Все же они имели опыт копейного, таранного удара. Но, я был уверен, что получится у них это ощутимо хуже, чем у элиты войск Речи Посполитой.

С такими мыслями о переформированиях своего воинства мы двигались на запад.

Лесов окрест становилось все больше. Все чаще гонцы докладывали о том, что впереди, у истока Москвы-реки в заболоченной части ее, есть острожек, где нас поджидают шведские и русские объединенные силы.

Пересекли мы пару небольших речушек. Мосты здесь, на удивление, были не уничтожены и срублены довольно хорошо.

И к полудню, когда солнце взошло в зенит я, возглавляя самые передовые отряды, если не считать дальних дозоров, увидел острог.

От автора

Он очнулся в теле психолога элитного лагеря для трудных мажоров. Избалованных сынков ждёт очень плохое лето.

https://author.today/reader/577126

Острожек был построен хорошо. Место выбрано отличное.

Дорога уходила на юг, петляла, огибала топкие места истока Москвы-реки. Севернее было крупное озеро Черное, которое так же питало реку. Холодное, полное подземных ключей.

И вот у изгиба дороги, где-то видимо на границе топи, используя сухие места как опору, а заболоченные как защиту, размещались острожные стены. Это не были едиными какими-то крепостными укреплениями. Больше всего конструкция напоминала подстройку под ландшафт. То здесь, то там, между деревьями проглядывал частокол. Были устроены засеки и рос непролазный кустарник.

А еще канавы. Уверен, они были вырыты еще пока стояли холода.

Когда потеплело, все это заполнилось водой и очень сильно осложняло подход и маневр. Идя на приступ, враг рисковал попросту провалиться в появившееся откуда ни возьмись болото. Даже малая с виду лужица грозила превратиться в настоящее бучило.

Лезть на штурм таких укреплений с наскока, настоящий ад.

Видел я, что на нескольких деревьях вблизи дороги размещены дозорные гнезда. Просматривались веревочные лестницы и канатные дороги. Уверен, там по пути к Черному озеру, имелись и различные ловушки, а также пути отхода. Все, чтобы незваный гость мог получить бревном по своей излишне любопытной голове. Или самонадеянный всадник рисковал провалиться в топь, идя по вроде бы недавно настеленной гати.

Воевода отлично закрепился здесь.

Ляхи, конечно, ударив всей силой, выбили бы его в глубь болота, потеснили, закупорили гарнизон. Но, во-первых, у защитников, я уверен, были пути отхода. Лодки и мокроступы, для перемещения, как отличный вариант. Во-вторых, вопрос — то был не в долгой обороне позиции, ради того, чтобы не пустить врага дальше. А в оттягивании на себя сил, изматывании и нависании над основным путем сообщения и снабжения.

Если нужно, оттянули бы и держались сколько могли. А потом ушли бы по воде, растворились в окрестных лесах и могли еще долго партизанить.

Главное воля, транслируемая из Москвы. В известной мне истории с ней — то как раз все плохо было. Шуйского скинули и ляхам присягнули.

А стояли бы на своем всей силой, большего добиться можно было бы. Без пушек и большого количества опытной пехоты Жолкевский рисковал застрять здесь на пару недель точно. Но штурма не случилось и у нас, и в реальной истории. Сейчас получилась победа на Безымянном поле у разоренного монастыря, а в истории — трагедия под Клушино.

На повороте дороги нас встречал смешанный разъезд.

Трое шведов и четверо русских воинов.

Про нас они конечно знали, да и мы про встречу тоже. Наши дальние дозоры ушли далеко вперед. В остроге точно знали, что идет воинство, ну и естественно вышли встречать. Спешились, поклонились. Иноземцы, в отличии от наших, приветствовали по-своему. Реверансы и помахивание шляпами. Но как-то неуклюже. Все же такая мода шла из Франции, а в Швеции хоть и распространялась, но пока еще видимо не вошла полностью в оборот.

Среди них были и Эверт Карлсон Горн и Елецкий Федор Андреевич. Оба руководителя сил обороны.

Разговор выдался короткий, познавательный и деловой.

Сетовали полковники. Снабжение гарнизона шло плохо, приходилось экономить. Питались мало и так шло уже довольно долго. В целом сразу, как их пару месяцев назад выдвинули сюда, вперед, чтобы контролировать Смоленскую дорогу, так и пошли проблемы. Французы, пришедшие на помощь, чтобы бить по тылам Жолкевского, располагались не здесь. Они встали лагерем по другую сторону Черного озера, выходит чуть дальше. Были готовы вливаться в наше воинство. Здесь от них был только вестовой, в самом остроге с донесением.

Еще пара верст по дороге через заболоченный лес, и мы должны встретиться.

Вся пехота, что здесь была, так же собиралась вливаться в пешие части, которые подойдут позднее. Готовились, снимались с мест. Как раз для единого лагеря и ночлега должна была использоваться стоянка французов.

Там ощутимо суше, чем тут. Пространства больше и вся пешая рать сможет встать, прикрыв себя возами и остатками гуляй — города.

На мой вопрос по противодействию всяким лиходеям и разбойникам, сборный отряд доложил, что да, занимались. Только здесь от монастыря, разоренного еще раньше, до их прихода сюда, до реки Гжать, особо — то и поселений нет. Местность, лес сплошной, много болот, ручьев, речушек. Хутора какие-то есть, небольшие, по большей части беглые. Но так чтобы это чьи-то владения с сидящими там помещиками — нет. Поэтому и всякие лиходеи, что от ляхов, от Смоленска лезли, либо за Гжать ходили, грабили там окрестности. Либо уже малыми отрядами, самыми голодными, лихими или жадными до наживы, просачивались дальше к Можайску. С ними борьба шла, но это были малые банды, двигающиеся по лесам, а воевода все же придерживался идеи не распылять силы.

— Да и всадников — то у нас тут почти нет. Для вестовых, для дозоров, а так чтобы разъезды, господарь по всем лесам… Сложно. А пешими. Ну посылали десятки. Но… — Федор Андреевич замялся. — Леса да болота, а силы тут потребны.

— Что в Вязьме? — Задал я прямой вопрос после того, как мы все дела более-менее обсудили.

— В Вязьме — то… Господарь. — Отвечал все тот же воевода Елецкий. — В Вязьме — то ляхи. Они оттуда по весне как отряд выбили наш, так и… И стоят. Кто стоит, точно не ведаю. Там же войско Жолкевского большое прошло. Может и оставили кого, а кого обратно к Смоленску, но…

Он кашлянул.

— Но?

— Но есть сведения, что бывший воровской воевода там. Сапега Ян. Но точно не ведаю.

Я кивнул, а он продолжал.

— Мы — то это… Последние недели здесь обустраивались и укреплялись. Как слух пошел, что двинет на нас лях. Ну а Валуев Григорий Леонтьевич, под Клушино. Там тоже переправа имеется рядом. И он там удумал тоже… Над переправой нависнуть, аки коршун. И чуть что, бить стало быть, по возам. Хлеб, порох, свинец и все прочее отбирать. Чтобы ляху воевалось — то хуже.

Он перевел дыхание, продолжил:

— Ну и разъезды далеко мы не посылали. Так, от пленных, от татей всяких сведения собираем. Нам — то что, мы готовые сидим. Как силой всей Жолкевский двинул, так мы тут все — то и укрылись. А он мимо. Чудно вышло. Даже не поверили. — Воевода плечами пожал немного неловко. — Мы тут и засели. Ко всему уже готовые, молились, крестились. Но отвел господь.

— Поверили казаку моему? — Я ухмыльнулся.

— Да, так отпустили его уже. — Елецкий глаза опустил. — Мы — то думали какой-то тать непонятный. Мало ли что. Из Москвы — то из Можайска то одно, то иное. Ты, господарь, не обессудь. Мы — то за землю русскою стоим, а тут то вестовые идут, чтобы мы оборону крепили и ляха не пускали до времени. То, что войско на юг вышло, а нам ждать значит. То… — Он прочистил горло. — То, что сворачиваться надо и к Москве идти. Ну а потом уже от тебя, чтобы стояли и ждали. А казак… Казак — то вообще ляхов пропустить требовал. А мы то… Врагов пускать землю нашу топтать. Негоже. Смута. Привыкли своим умом уже мыслить. Иначе — то никак.

— Все верно. Все понимаю. — Успокоил я воеводу местного. — Что с дозорами в итоге? Как далеко ходят ваши?

— Сами за Гжать особо-то и не ходим. У нас конных мало. Мы тут пешей ратью в болото вросли. — Он улыбнулся. — Фряги Делавиля бывали на другом берегу, вроде недавно. У них — то лучше. Но до Вязьмы, это же еще… Если споро конным ехать, больше одного дневного перехода. А пешком, так вообще два или три, тут как пойдет.

— Ясно. — Ответил я. — Благодарю за службу. Все верно сделал, воевода. Теперь сотни твои под Смоленск пойдут.

— Господарь. А что… — Он кашлянул. — Что ляхи — то? По дороге прошли… А обратно ни одного. Неужто… — Он подбирал слова, уж очень ему интересно было. Как же так вышло, что никто не отступал, не отходил. — Мы — то их здесь уже встречать думали. Отступающих. Бить. А ни одного.

— Воевода. — Я ответил холодно. — Скажу так. Кто с оружием в руках к нам идет, того земля наша русская недобро встречает. В тот раз Прокопий Петрович Ляпунов, царство небесное ему и вечный покой… И рязанцы его. Эту мудрость простую в действо привели. Все ляхи побиты, даже пленных нет.

Елецкий побледнел, перекрестился.

— Все?..

— Ну, может кто-то в леса и болота утек. — Я плечами пожал. — Но думаю тоже не обошла его старуха с косой. В бою мы их побили. А как те в лагере заперлись, так рязанцы слова моего ослушались и за поругание земли русской взяли с них всех кровавую плату.

— Господь милостивый. — Вновь перекрестился воевода. — А что Жолкевский? Он же на особом счету был… Опытный, старый пан. С самим королем, говорят, споры вел.

— Пал. — Я ухмыльнулся криво, толкнул саблю свою рукой.

Воевода кивнул. Шведы, судя по всему, хорошо понимавшие о чем речь, тоже. На том разговор наш вроде бы завершился, но тут в него вмешался Горн.

— Воевода, Игорь Васильевич, мы наниматься к царь Шуйский. Мы часть корпус Якоб Понтус Делагарди… — Слушал я и понимал, что могут быть некоторые проблемы, но скорее всего после разговоров с идущими следом за моей конницей пешими шведами Кристера Сомме, все они, или почти все, отпадут. — Где наш маршал? Какой наш договор?

— Можно на французском. — Я перешел на этот язык и заметил, как швед удивленно закивал, а русские, сопровождающие Елецкого и он сам, удивленно переглянулись. — Если ты знаешь его лучше.

— Эверт Карлсон Горн, верно?

— Да. — Ответил он, сделал реверанс. — К твоим услугам, воевода.

— Твои люди и наемники зовут меня, инфант. — Я улыбнулся. — Но это не так важно. Не до чинов сейчас. Кристер Сомме, думаю, и люди его расскажут более подробно, а я скажу кратко. По порядку.

Швед насупился, собрался, слушал внимательно.

— В моей стране Смута. Василий Шуйский болен, и он уже не царь. Царя мы выберем Собором, когда король Сигизмунд и все польское воинство покинет территорию моей страны. Делагарди мой пленник…

При этих словах Горн дернулся, злая ухмылка перекосила его лицо, а рука легла на рукоять клинка.

— Не советую, Эверт. — Улыбнулся я. — Он пленен в честном бою. Он в Москве, его жизни ничего не угрожает. Вы, шведы, здесь, на моей земле, выступаете в роли наемников. Мы платим, вы воюете.

Он буравил меня злым взглядом. Процедил.

— Что с договором с моим королем?

Ого, да ты тоже в курсе.

— Договор с наемниками и их службе на благо моей страны, действует. С твоим королем я ни о чем пока не договаривался. Времени нет. — Смотрел на него, давил взглядом, не давал и слова молвить против. — Поскольку вы, шведы, здесь еще и как подданные шведского короля, то я обязуюсь действовать так же, как и было обозначено. Воевать против Сигизмунда.

— А остальное?

— Ты действительно хочешь знать это здесь и сейчас. — Холодно проговорил я. — В этих болотах, в окружении других людей. Вроде бы это тайная часть переговоров Шуйского и твоего короля.

— Да. — Отчеканил он.

Упертый скандинав. Ну, черт с тобой.

— Значит, придется говорить больше, чем я хотел.

Вокруг ситуация явно накалялась. Елецкий, телохранители, люди из сотни Якова, переглядывались. Все они чувствовали, что разговор идет тяжело и швед явно артачится. Люди Горна так же нервничали, озирались. Их было меньше, и они ощущали опасность. Но с иной стороны, в болотах из было две тысячи и это могло стать проблемой. Если сейчас не договоримся и они восстанут против Елецкого, то беды не оберешься.

— Изволь, инфант. Мы воюем не просто как наемники, а как люди нашего короля. — Процедил Горн. — У нас были договоренности с царем Шуйским.

— Послушай меня, швед. — Голос мой резал словно сталь. — Шуйский простой боярин, возомнивший себя царем. В моей стране идет Смута. Твой король сделал свой ход, поставил на Шуйского, но тот проиграл.

— Земли, часть нашего договора. — Скрипел хриплым голосом Горн. Он зыркнул по сторонам. Напрягся до предела. Рука сдавливала рукоять. — Ты не посмеешь убить меня здесь и сейчас, инфант.

Я невесело рассмеялся.

— Убить? Зачем? Ты и твои люди, будут воевать за меня, за мою землю, как это и было договорено. А я, я буду платить вам.

— У Шуйского и моего…

— Ты хочешь пойти и спросить у Шуйского? Можешь сделать это. — Отрезал я. — Думаю в монастырской келье он будет счастлив поговорить с тобой.

— Мы договаривались…

— О чем? И с кем? — Я продолжал зло ухмыляться. — Шуйский не правит ничем. На момент вашего договора он правил худо-бедно одной Москвой. Еще раз. Твой король, швед, играет в политику. Он сделал ход, но… Но не срослось.

— Будет война.

— Возможно. Это дела грядущих дней. Пока что я исполняю явные, а не тайные условия нашего договора. Мы бьем ляхов. Согласись, они и твои враги тоже. Так?

— Так. Я бы хотел увидеть пленных, увидеть итог боя. Где армия Жолкевского?

Он довольно плохо, видимо понимал, что я сказал Елецкому.

— Горн. Они мертвы. — Ответил я кратко. Смотря в его расширившиеся от удивления и накатывающего ужаса глаза, добавил. — Все. Русская земля забрала их всех.

— Все. — Сокрушенно проговорил Горн.

— Кристер, твой верный полковник решил, что не хочет, чтобы его людей также забрала русская земля.

— Это угроза?

— Нет. — Я пожал плечами. — Это факт. У нас есть договор. Вы наемники, я вам плачу. Тайные условия сделки, заключенной Шуйским, я обсужу с твоим королем, когда и если меня изберет царем Земский Собор. А до этого и ты и я, воины и мы воюем против общего врага. Причем мы помогаем вам бесплатно, а вам мы платим деньги.

— Это… Это…

— Что до вашего Делагарди. Повторю. Он проиграл мне в поединке. И он мой пленник. Когда придет время говорить с твоим королем, он пригодится мне. Еще вопросы есть?

Он смотрел на меня зло. Лицом бледнел, краснел, на лбу выступил пот.

— Ты отказываешься выполнять контракт, наемник? — В лоб спросил я. — Хочешь навлечь позор на себя и свои полки? Сомме сделать этого не осмелился.

Он дернулся, словно получил рану. Сморщился, но все же процедил.

— Нет. Инфант. Нет, я не отказываюсь. — Он тяжело дышал, помолчал, но все же добавил. — Мы идем с тобой до Смоленска.

— Славно. Готовьтесь к походу и еще. — Я понизил голос. — Спроси у Кристера про иезуитов. Подумай, может они есть в твоих рядах. Он расскажет тебе много интересного.

— Иезуиты. — Глаза Горна полезли на лоб.

— Да. Мы здесь с тобой воюем не просто за мою землю против твоего врага. Мы, швед. Ты и я. Противостоим врагу большему. Сильному, опасному. — Перешел на русский, давая понять, что разговор окончен. — Готовьтесь к походу! Вы вольетесь в мое воинство. Несколько сотен моих людей займут эти укрепления.

Воеводы закивали. На том встреча была окончена.

В целом, все прошло не так уж и плохо. Хотя со шведской частью воинства после Смоленска придется что-то делать. Не надежные они. До того, как я одолею Жигмонта, будут подчиняться, а вот потом. Потом могут начать чудить и гнуть свою линию.

А мне это совсем не нужно и не интересно.

Я махнул рукой и мы двинулись дальше.

Пехоту включать в свое конное воинство я смысла не видел. Скоро сюда должна подойти моя более медленная часть войска с обозами, и тогда уже вольются бойцы туда под начало Тренко. Ну а сюда встанет пара сотен рязанцев.

Походные колонны, пока я говорил с воеводами острог, двигались мимо нас.

Пришлось ускориться, растянуться, чтобы с сотней Якова постепенно продвигаться к передовым частям авангарда.

Повеяло холодом, сыростью. Лес все больше становился заболоченным. Под ногами коней стучала то здесь, то там наваленная гать. Видимо без нее тут даже летом было не пройти. Что же говорить о весне и осени, когда распутица?

Мы, немного попетляв, без потерь обогнули самое заболоченное место. Дальше лес редел, становился более светлым.

Здесь нас уже поджидал отряд французов. Их разъезд.

Дальше виделось место для лагеря. Там размещалось порядка тысячи человек и пара тысяч лошадей, готовых к маршу. Бойцы собрались, изготовились вливаться в наши ряды.

Франсуа ехал со мной. Я как-то решил, что раз нам предстоит общаться с его соплеменниками, то хорошо бы было иметь под рукой знаменитого француза. Ну и наемная тысяча Луи де Роуэн шла в основной массе нашего воинства. До нее пока что было еще далеко, но собратья, давно не видевшиеся, сегодня должны были слиться в единую силу.

Только вот Делавиль, вроде более значимая птица, и он выше в войске чем отважный рыцарь Луи.

Французы, завидевшие нас, удивились присутствию Франсуа. Это было видно невооруженным взглядом. Тот снял шляпу, махнул им. Они ответили тем же, приветствовали нас всех, но неуверенно и удивленно переглядывались.

— Это же… Это… — Слышалось их перешептывание.

— Я знаю ваш язык, господа. — Проговорил я. — И да, это Франсуа де Рекмонт. Он мой… — Я улыбнулся. — Мой учитель фехтования и военного дела. Вы готовы выступать? Где ваш полковник?

Франсуа приподнял бровь, глянул на меня, на них. Вояки были разного возраста. Один совсем еще молодой, а двое ну примерно, как и он сам. Ответить они не успели, вмешался мой француз.

— Доброго дня. Хорошая погода, не правда ли. — Он кивнул им, добавил. — Господа. Инфант Игорь Васильевич преувеличивает мою значимость. Вы не поверите, господа, но на просторах этой большой, холодной и, как я думал по началу, варварской страны есть… Есть по настоящему ценные бриллианты мастерства боя на клинковом оружии. Правда, инфант предпочитает не шпагу или рапиру как мы, а саблю. В своей восточной манере. Но, поверьте, любого из вас он разделает даже не запыхавшись.

Удивления французов выросло еще больше

— Доброго дня, шевалье. — Они поприветствовали его, как подобает.

Далее вновь пошла рутина. Разговоры, переговоры.

Французы обозначили, что ситуация со снабжением у них тоже весьма неприятная. Со снабжением проблемы. Их полковник Пьер Делавиль решает проблемы организационного характера. Они ждали подхода русского войска, но дозоры были расставлены слишком далеко. Сейчас их собирают вместе, чтобы единой силой влиться в конное воинство.

Я кивнул.

Здесь разговор пошел быстрее и проще. И буквально минут через пять, французы были готовы пристраиваться в хвост наших походных колонн.

А мы двинулись дальше по пути, через леса и заболоченную местность к Вязьме.

Ближе к вечеру мы пересекли Гжать и ее ощутимо более маленький приток.

Мост здесь был недавно отремонтированный. Все же воинство Жолкевского, по пути к месту битвы, сотворило кое что полезное. Дороги они, конечно, не мостили. Им не нужно было тащить тяжелую осадную артиллерию. Да и нам тоже. Огромные проломные пищали я оставил в Москве, Смоленск наш, пока наш, и судя по известной истории еще несколько месяцев будет держаться. Так что штурмовать крепости нам не нужно. Идти после Смоленска на территории Речи Посполитой и громить врага на его земле я не собирался. Замириться и…

Моей стране нужен мир, пара десятилетий мира для модернизации, восстановления, переоснащения.

Вестовые, отправленные к Клушино, доложили что тамошний воевода выдвинулся для объединения с нашей пехотой. Где-то здесь, в районе теперешнего лагеря конного войска, завтра к вечеру они станут единым целым. Три сотни рязанцев уже отправлены туда в обход озера Черное.

Дальние дозоры докладывали, что местность достаточно безлюдная. Они уходили все дальше и дальше. Разъездов и противника не было. А те, что были посланы к самой Вязьме, пока что не вернулись. Я ждал их утром или даже чуть позднее.

Встали лагерем. Походным, быстро устанавливаемым, без большого числа шатров.

Служилые люди чистили лошадей, пасли их, кормили припасенным овсом. Скорый марш дело хорошее, только трудозатратное. Обоз наш отстает, а ресурсов мы взяли почти впритык, с небольшим запасом.

Телохранители мои занимались костром, лошадьми. Люди из сотни Якова помогали. Как-то так выходило, что я был огражден от трудов постановки лагеря. Объезжать сотни, смотреть и проверять все ли хорошо, как-то глупо. Что полковники и сотники не справятся, что ли? Поэтому предался отдыху и раздумьям о будущем.

Нарушил их, явившийся почти сразу после того, как завершился ужин и начались лагерные дела, князь Трубецкой.

При мне с конницей, помимо него были, еще Чершенский со своими казаками. Репнин с нижегородцами и частью рязанцев и два француза. Так же часть воинства, которыми на Безымянном поле руководил Тренко, теперь подчинялась мне напрямую. Там же в этот большой полк были приписаны несколько сотен конных рязанцев. Так же еще Заруцкий с небольшим отрядом конных людей шел. Он мне был потребен в переговорах с Сапегой. Без него могло, как мне казалось, шансов на решение дела миром было меньше.

Ну и конечно же французское, рейтарское воинство.

— Здравствуй, князь. — Проговорил я, видя, как он движется к нашему костру.

Вокруг к темнеющему небу вздымался лес. Лагерь мы разбили прямо в нем, на опушке, и нескольких крупных полянах вдоль притока Гжати. Как раз здесь вроде бы и деревья для растопки были, и в то же время трава для лошадей и простор кое какой для костров и ночлега. Силу — то мы не малую вели. Места нужно было прилично.

— Здравствуй, господарь. — Он вошел в свет костра, поклонился. Чуть выдержал паузу, понизил голос и проговорил. — Я к тебе с разговором.

— Понимаю, что не просто так. Все бояре со значением ходят. Садись, поговорим, Дмитрий Тимофеевич.

Он присел, кинул взгляд налево, направо. Видно было, что говорить хочет без лишних ушей.

— Телохранители мои верны мне до мозга костей. — Улыбнулся я ему по-доброму, но смотрел и пытался понять, чего он такой напряженный и собранный. — О чем говорить хочешь?

— Да господарь… — Протянул он. — О будущем хочу. О многом.

— Понимаю. Только… Только ляха — то мы еще не побили. — Я хмыкнул, давая понять, что говорить готов, но пока не решено еще же ничего, победа не полная. Какие речи важные то?

— Это да, но с божией помощью. Сладим. — Он перекрестился, продолжил. — Я почему пришел сейчас. Победу ты нам принес, Игорь Васильевич. Если под Серпуховом мы еще друг с другом бились, за власть, за престол, за то, кто на Москве слово свое говорить будет, мы или Шуйские… — Он это мы прямо подчеркнул. — То у монастыря сожженного мы уже всему миру показали, что есть, жива Русь. Царство Московское.

— Жива. — Кивнул я. — Так о чем говорить пришел?

— Собор все ближе, понять хочу, чего ждет нас всех. Я… — Он вскинул на меня взгляд. — Я опасаюсь, господарь… Что сейчас, сейчас вот все мы хотим ляха выгнать. У каждого спроси, так он крест поцелует и клятву даст в том, что ляха зубами грызть готов, особенно после того, как ты, господарь, показал нам всем… Можно ляха бить. Но…

— Но?

— Война закончится, а что дальше то будет?

— А что? — Я усмехнулся. — Собор Земский уже собирается. Если бог даст, если под Смоленском удача нам улыбнется и Жигмонта мы погоним, то… То мир нужен. И долгие годы восстановления. У нас же как? Лях на западе думает северщину, откуда твоих людей много, и Смоленск себе забрать. Швед весь север бы себе прибрал и счастлив был. А на юге татары. А еще Сибирь. За Уралом земель — то сколько? Неосвоенных.

— Все так. Только Смута же она не сама собой родилась. — Он кашлянул. — Многое к ней вело. Бояре… Да, черт, я такой же, боярин. Один из всех вот этих семей у трона, хоть и поменьше малость. Уверен, все мы захотим чего-то своего. И я вот… Я пришел…

Говорил он неуверенно, вроде бы серьезный человек в летах, но видно было, что персона моя все больше пугала всех их. Они уважали меня, ценили, я им нужен был, чтобы решить проблемы. А что потом? И, как оказалось, Трубецкой своим приходом осветил новую проблему. Как внешний враг поутихнет, ослабеет, как бы не столкнулась Русь с тем, что внутренние враги вгрызутся в ее и без того ослабленное Смутой тело.

— Понимаю. Но, мыслю я, что на Земском Соборе решаться многое будет. — Я плечами пожал. — Ты знаешь, я в цари не напрашиваюсь. Я Филарету говорил, чтобы он сына своего…

— Господарь. — Глаза Трубецкого на лоб полезли. Он перекрестился. — Господь с тобой. Мы же с тобой прошли уже сколько? Я-то не совсем про то. Я тут помыслил… Оно может и глупо, но поделиться пришел.

— Так о чем?

— Враг нам нужен внешний. Цель великая. Чтобы всех обьединила, чтобы сил придала. Я вот про что.

— Мысль хорошая, Дмитрий Тимофеевич, только мы за эти десять лет потеряли уж больно много…

Ага. И не будь меня, не повернись все так, как получилось, потери стали бы еще больше. Татары разорили бы всю южную Русь до Оки. Тысячи человек бы в полон увели. Дворянство полегло бы под Клушино, а потом еще два года резни, вражды и братоубийственной войны, с одной стороны, а с иной власти польских панов, которые не правили бы, а грабили. Они же не идиоты, они понимали тогда, что не усидят долго и хотели взять все, что потребно и возможно. А что невозможно, уничтожить. Ослабить нас так, чтобы не воспряли мы духом.

Трубецкой молчал, на меня смотрел.

— Что скажешь, Дмитрий Тимофеевич? У меня — то мысли кое какие есть. Но, думаю, раз ты ко мне пришел. — Я буравил его взглядом. — Говори.

— Мысли у меня, господарь такие. Вижу и слышу я, что немец весь, иноземец разный пошел. Зреет у них там противостояние. Ты вчера нас же звал, мнение спрашивал. Вот я и обдумал, пришел сказать. — Он кашлянул. — Не наша это война, господарь, но…

— Но?

— Вижу я Заруцкий едет с нами, а казачки его с пехотой остались. А в лагере Жигмонта есть человек один. — Он криво улыбнулся. — Сапега. Так я вот и думаю об этом с тобой — то и говорить.

— Опытный ты дипломат, Дмитрий Тимофеевич, и человек наблюдательный. — Отметил я.

— Да что там. Подмечаю. — Он плечами пожал. — Так вот. Мысль у меня нескольких зайцев сразу убить. Если бог даст и под Смоленском Жолкевского мы одолеем, то власть его пошатнется. В Речи Посполитой король, это не наш царь. Точнее… Это как наш царь во время смуты. — Он хмыкнул, продолжил. — Сидит он сам на троне, но без магнатов власть его слаба. Сейм может свое веское слово сказать и за и против. А коли побьют его, да еще с позором… Скажем. Сейм и отвернуться может. А если отвернется, то… Раньше то Великое княжество Литовское, Русское, Жемантийское, оно же… Оно же само по себе было. И людей православных там много. И связи у нас с ним близкие.

— Ты к чему клонишь? — Я смотрел на него пристально. — Давай проще, Дмитрий Тимофеевич, пойму.

— Думаю, если мы победы наши в Смуту в Речи Посполитой превратим и людей православных, к престолу православному вернем, то дело богоугодное будет.

— Богоугодное. Только… — Вздохнул я. — Есть у меня опасения, что если начнем резко и дерзко, то как бы Европа вся на нас не ополчилась.

— А что нам Европа, она далеко. — Он махнул рукой.

— Меха наши только персам продавать будем? Европа их покупает. В Европе, как и не прискорбно мне это признавать, сейчас лучшие мастера. Строительство крепостей, железоделы, оружейники, корабелы. — Вздохнул. — Мы отстали, Дмитрий Тимофеевич. Ты же видишь, как наемники немецкие снаряжены, а как наша пехота…

Он хмурился, лицом суров становился.

— Не выровняемся с ними в блиайшие годы, так они к нам… Как к этим… — Я то слово знал, но как это Трубецкому пояснить? — К варварам. Придут и волю свою навяжут.

— Господь защитит. — Он процедил это зло. Признавать факты Трубецкому явно было тяжело.

— На бога надейся, а сам не плошай, ответил я ему. — И не дав возможности вставить слово, добавил. — Думаю я, Дмитрий Тимофеевич. Думаю. И о персах думаю и о Европе и о Сапеге и о турках. Ты вот подумай сам. Швед, это северное море. Торговля. А юг — татары и турки, это южное море. Черное. И это тоже торговля. А еще… — Я ухмыльнулся. — А еще там тоже люди православные. Там святая земля есть, так древний город, Царьград, Константинополь.

Трубецкой перекрестился.

— Господь с тобой, Игорь Васильевич. Как же мы турка — то бить будем? Турок ужас на всех наводит. К нам — то он не идет только потому, что через степи войском пройти не может. Не привычен он. Это казачки — то наши на стругах раз… — Князь ощерился. — Раз, и там.

— А как же господь защитит? Дмитрий Тимофеевич? — Я махнул рукой, вновь не дал ему слова вставить. — Не серчай. Я к тому, что слишком много всего и слишком сложно. Но, но услышал я тебя и думаю. Думаю от рассвета до заката. А ты, ты скажи мне лучше, что за Сапегу думаешь?

— Сапега, Ян не так силен, как родич его. — После небольшой паузы ответил задумчиво Трубецкой. — Но, он православный человек. Мы с ним когда в Тушино говаривали… Когда говаривали, то выглядел он толково. Да и люди его толковые. За ним стоят. Слышал я даже, что когда лагерь разбегаться начал, он думал вокруг себя все собрать. И люди его царем даже наречь хотели, только… Только силы мало было у него. Да и какой он царь? — Трубецкой хрюкнул.

— Царь, никакой. А вот князь Великого княжества литовского, возможно?

— Сложно. У них там сам черт не разберет, как власть вся эта строится. Но… Коли до власти жадный он… А он жадный, то можно.

— Вот и славно.

Посидели, помолчали, вздохнул Дмитрий Тимофеевич, проговорил:

— Я слово тебе свое сказал. Вижу, человек ты достойный. Не раз это говорил и еще скажу. Сам господь тебя нам послал. Вижу, что за Русь ты всем сердцем и душой радеешь. Если что, то слово мое и люди мои и клинок мой… Да все что есть. С тобой мы. Но… — Он покачал головой. — Берегись заговоров в Москве, Игорь Васильевич. Ты их конечно видишь, но… Но боярские эти все семьи, дело для царя нужное и опасное. Как две стороны монеты любой.

— Спасибо, Дмитрий Тимофеевич.

На том и распрощались.

Я посидел, посмотрел на огонь. Как-то всегда лучше мне думалось так. Задачи — то не шуточные. Север или юг? Царь Петр смог отбросить шведов от берегов Балтики. Смог возвести там новый город, который стал на долгие годы столицей. А вот с турками не совладал. Та армия, что одолела Карла Двенадцатого под Полтавой не сдюжила Азовских походов. А Турция тогда все же силой своей, по идее, уже клонилась к закату. Пройдет чуть больше полувека и Суворов будет громить турка лихо и уверенно.

А что у меня?

Войско есть, никто не спорит, только вот толку… Им бы с ляхами управиться и прочие проблемы решить. Слишком много реформ нужно пройти, прежде чем начинать агрессивное воздействие.

Не заметил я, как напротив сели татарин и казак. Два моих верных телохранителя. Сколько так они сидели и ждали, не знаю.

Глаза поднял — а они вот. Тут как тут.

— осподарь, Игорь Васильевич… — Начало мне не очень понравилось. Богдан так обращался только когда повиниться шел или случалось что-то по настоящему очень значимое.

Приподнял бровь на такое обращение.

Казак продолжал, несколько сбивчиво.

— Господарь мой. Мы тут с сыном степей. — Он хмыкнул, а татарин глянул на него как-то недобро, удивленно. — Прости Абдулла. Дело сложное, вот и… Волнительно. — Он вздохнул, собрался. — Господарь, мы тут краем уха слушаем же все, и… Дозволь слово наше сказать.

— А Пантелей что?

— Пантелей, человек твой и тебе понятный. Он же дворянин, хотя и однодворец. У него уклад весь есть, он в книги разрядные вписан и все с ним понятно.

Богатырь прогудел что-то со своего места утвердительное. Что мол да, так и есть. С ним все верно, и служит он и голову сложит, коли надо. Живота не щадя.

— Вот, а я, казак вольный и рассказать хотел о чаяниях… А Абдулла, он же татарин, из степей, крымчак. Тоже он кое-что про турчина знает.

— Говори. — Я улыбнулся. Лезут в политику, опасаются за решения, дело хорошее, конечно. Только вот хватит ли им мудрости и понимания, чтобы выдать мне стойкую картину? Вопрос.

— Я начну. — Молвил Богдан. — И то не только мое слово. Я с отцом, по твоему разрешению, долго говорил. Он казак опытный, мудрый. Не даром атаман, а сейчас полковник твой верный.

Смотрел на него пристально и ждал, чего скажет.

— Казак донской, он же человек не понятный. Вольные мы. Только далеко не все по своему желанию вольные. Тут же как… — Он кашлянул. — Кто-то на Дон сбежал от помещика лютого, а кто сам помещик бывший и ушел, потому что мочи нет поместье содержать. С одной стороны монастыри, с другой бояре, а ты воюй. Я с такими казаками говорил. Они, что наш Пантелей, вчера были, а сейчас. Сейчас дело иное. Война. А как мир будет… Как сможем жить мы мирно? На юге же татары.

— Татарин злой, большой орда. — Ухмыльнулся Абдулла. — У нас тоже много вольных. Много людей кочевать, грабить, убивать. Татарин крымский, кроме хан, не хотеть сидеть дом. А русский на землю сел и оброс, корень запустил, не сорвать. А казак нет. Казак, как татарин, только… Только русский и… И веры мы разной.

Богдан дождался, пока договорит его сотоварищ.

— Так вот. Если мир будет, мыслю я, часть казаков обратно вернется, на Русь. Если… Если правда на их стороне будет. Если не смогут их те, кто богаче, угнетать, земли лучшие отбирать, крестьян с земли их к себе в деревни сводить.

— Закон нужен. — Проговорил я, вспоминая исторический прецедент, крепостное право. В Европе в это время шел курс на освобождение людей. С одной стороны. А с другой, та же Америка вполне себе активно использовала рабов. Вот-вот и потекут реки чернокожих с берега слоновой кости в колонии. А у нас. У нас вышло закрепощение, и русский крестьянин стал человеком к земле прикрепленным и лишенным многих, если почти не всех, прав.

И, черт возьми, эту проблему мне тоже решать — то нужно будет.

— Так вот. Я о чем. Я человек простой. Но сказать хочу. Если порядок будет, если будет земля и власть крепкая и закон. С Дона многие назад сами по себе вернутся. На Дону жизнь не сахар. А останутся только сторожа, те самые, лихие да злые. А с ними что? С ними же можно договор держать и как Воронеж, постепенно под себя подминать. — Он кашлянул. — Пускай не завтра, пускай наши дети, а может внуки это увидят. Но отодвинется поле к Крыму.

Абдулла проворчал что-то, но тихо.

А я думал — закон. Черт! Нужен какой-то такой закон, по которому и дворяне и казаки и дети боярские и крестьяне и духовенство будут довольны или… Или в равной степени недовольны. И тогда будет счастье на Руси и благодать.

— А ты что, Абдулла, добавить хочешь? — Уставился я на татарина.

— Я, господарь, твой человек. Я Аллаху клялся, что служить тебе буду. Служить так, как никто. Но, я в степь рожден. Я сказать хотеть. Турок очень силен. Турок наш хан вертеть, как хотеть. Русский царь смог, давно, но смог и Казань и Астрахань взять. А там… Там же мой народ. Там, татар. Господарь, подумай, может и Крым ты взять.

— Что на земле жить захотелось? — Я хмыкнул. Понимал, что Казань и Астрахань это в большей степени торговые конгломераты. Их орда уже при Иване Грозном в большей степени была оседлой, а не кочевой. А вот Крым — это настоящий пережиток прошлого. Той эпохи, когда из степей приходили бессчетные полчища всадников и сметали все на своему пути.

Он смотрел на меня и думал. Долго, но сказал:

— На земле жить хан. Простой татарин, жить степь. Но, может того хочет Аллах. А еще… Еще скажу. — Он покачал головой. — Игорь Васильевич. Турок силен, очень силен. Мы перед ним малая сила, а ведь ханы… Ханы на Русь ходят и тоже сильны. Если орду у турка отбирать, надо думать, очень думать, как.

— Как мыслишь Абдулла, а сможет ли турок войско через степь провести?

— Игорь Васильевич. — Ответил он, не думая. — Он уже водил под Молоди. Если турку надо будет, приведет. Вопрос главный, надо или не надо.

Я посмотрел на них, Богдан проговорил спокойно.

— Мы рабы твои, слуги твои, господарь. Царем ты станешь и мы тебе служить будем. А как служить, то тебе одному ведомо. Мы лишь говорим, что думаем. Прикажешь молчать, будем молчать.

— Собратья. Все верно говорите вы. — Покачал я головой. — Ляха побить, дело одно. Иных дел, может даже более сложных, у нас впереди еще много.

Оба они закивали в ответ.

— Утро вечера мудренее. Спать, на рассвете в путь к Вязьме.

Лагерь уже был тих и спал. Только дозорные грелись у костров и стояли окрест во мраке ночи. Высматривали неприятеля.

Утро встретило нас туманом, поднявшимся от речушки Малая Гжать и от болот окрест. Мрачное марево, словно смог или пороховой дым, окутывало коней, людей, костры. Ветра почти не было. Видимость резко ухудшилась.

Кони нервничали. Бойцы просыпались и начинали готовиться к очередному дню марша.

Все они знали, дозоры сторожат. Лагерю вряд ли что-то угрожает. Но туман действовал на более глубоком, психологическом уровне, давил, внушал чувство тревоги.

Я, как и все воинство, проснулся от холода. Сырое выдалось утро, промозглое. Но солнце, первые лучи которого пробивались через чащу, а также отсутствие облаков на голубеющем небе, предвещали отличный день.

Письмо Сапеге было подготовлено загодя, но гонца раньше срока я отправлять не собирался.

Пусть понервничает шляхтич, пусть ощутит все нарастающее на него давление наших сил. Все же не может он не заметить, что русские дальние разъезды появились за рекой Гжать. Тут должны быть его люди, никак не могут они отсутствовать в дне пути от Вязьмы. А раз мы здесь, то не все так хорошо у Жолкевского, как хотелось бы. Это и должно давить и наводить на массу вопросов, по которым ответов у ляхов, стоящих в Вязьме, нет. Пока нет.

Понятно, что могучее конное войско Речи Посполитой прошло на восток и мощью своей кануло в туман войны. Только редкими вестовыми была налажена связь. Не могло же оно испариться? Даже после поражения, хотя уверен, вряд ли Сапега смог бы в такое поверить, кто-то бы отступал, сообщил, требовал помощи.

А тут ничего.

У меня созрел вопрос, а сколько их после битвы добралось до Вязьмы? Что сообщали и были ли послы в процессе или после разгрома? Просочился ли кто-то через отряды казаков Заруцкого, зашедших по лесам в тыл войску Жолкевского и отрезавших основной тракт, Смоленский.

Я до сих пор не мог понять выжил ли хоть кто-то в той бойне, которую устроил Прокопий Петрович, царство ему небесное и вечный покой за такие деяния.

Сапега опытный полководец. Не может он просто сидеть без дела. Какие-то действия он же предпринимает. Возможно, фуражировка и точно дозоры. Иначе — то никак невозможно сидеть в крупном городе. Если враг, в нашем лице, или какие-то озверевшие от разгула войск Жигмонта нагрянет, ввиду отсутствия стен, можно и приличным числом не отбиться. Ночной рейд — дело опасное.

Гонец от нас ушел с первыми лучами солнца.

Это был человек Заруцкого, надежный и известный самому Сапеге. Еще по Тушинскому лагерю, старый боец и старый казак. И вез он письмо с очень витиеватыми намеками на то, что с Сапегой хотели бы говорить некие силы царства Русского.

Почему так?

Вначале я мыслил, что лучше послать четкий ультиматум — или ты с нами или ты против нас и мы тебя, чертов лях, как и собратьев твоих… Но. Посидев, подумал, пораскинув мозгами, принял решение, что в таком жестком давлении нет смысла. Обозлится, напряжется, еще отступит к Жигмонту под Смоленск и мне его ловить, ведя авангардные бои с его силами прикрытия арьергарда.

А так, письмо заставит его задуматься, посеет дополнительную неуверенность, панику. Заставит потратить время. Ну а мы уже подступим. И как… Может и не ударим, но всей силой встанем. Их же там у Сапеги от силы полк, тысяча, может две. Вряд ли больше. Скорее всего многие заняты фуражировкой по селам. Или еще какими делами. Собрать их в кулак или даже подготовить быстро к отходу — время и проявление воли.

Если мне письмом удастся посеять еще больше вопросов, только лучше будет.

Ведь воинство мое конное неумолимо приближается к Вязьме. Сейчас, после ночлега, оно построилось в походные колонны и шагом, изредка срываясь на совсем уж легкую рысь, пошло на запад.

Солнце, вставшее за нашими спинами из-за вековых елей и сосен, освещало наш путь. Сырость уходила. Туман кое — где еще оставался в низинах, и непролазных чащобах, но в массе своей отступил, осел, опал росой. Погода радовала. Пока что вообще нам с ней сопутствовала удача. Не было проливных дождей, что могли остановить продвижение войска. Ни от Воронежа до Москвы, ни от столицы на запад.

Я плюнул через левое плечо. Не хватало еще сглазить.

Шли вперед и постепенно леса, бескрайние и густые, расступались, оставались позади. Дорога петляла, огибала взгорки и заболоченные участки, а также непролазные заросли бурелома.

Внезапно впереди я услышал стук копыт. Вестовой!

Сотня Якова напряглась. Если так быстро идет, то что-то не так. Руки легли на аркебузы, кто-то начал их даже заряжать. Но большинство переглядывались и просто держали руку на рукояти сабель. Все же всадник один, опасность невелика.

Он явился из-за поворота дороги, из дымки, словно призрак, всклокоченный, глаза ошалелые, злые, оскал поблескивает. Одна рука на узде, вторая инстинктивно к оружию тянется. Неладно что-то. Его остановили, ко мне — то теперь просто так и не подпускали никого. Мало ли что и кто. Проверка требовалась.

Но парень был из наших. Верные служилые люди его знали в лицо.

— Там… Там! — Выпалил он злобно.

Я толкнул коня пятками, быстро поравнялся с дозорным

— Говори.

— Там хутор и… — Лицо его перекосила неистовая злоба. — Ляхи там. Разбой.

— Много?

— Нет, господарь. — Но понял, что не обратился и не поклонился, на лице его злобная гримаса сменилась испуганной и напряженной миной. — Нет, господарь, не гневись, помилуй мя, я с вестями. Десятка полтора там, может два, но… Там…

Он был молодым парнем, скорее всего ужасов войны еще в полной мере не хлебнул. Бой, это одно, а вот разбой и сотворение всяческих непотребств с мирными жителями, совсем иное. А я, имея приличный опыт, вполне понимал что два неполных десятка бойцов в разгуле диком могли сделать, при желании, с поселком в три-пять дворов. Они же здесь ради поживы, а не чтобы защищать и оберегать, как мы.

— Вперед. Веди. — Слова как — то сами вылетели, резко и холодно.

Он кивнул, нахмурился, указал направление.

— По основной дороге пол версты и еще столько же чуть на север. Там балка, овражек, по ней лучше обойти. Наших двое остались, следят, мы бы… — Он скривился. — Мы бы может и втроем, но решили доложить.

— Все верно, собрат. Поведешь нас.

Я тут же отправил вестового к основным силам с информацией. Все же мы шли самой передовой сотней воинства конной рати. Дальше впереди только разъезды и дозоры. А воинство знать должно что впереди и куда унеслась сотня и сам господарь.

Махнул рукой.

Коней с медленного шага почти сразу перевели в рысь, поспешали. Видно было, что парень нервничает, ярится. Но понимал он, сорвись в галоп и к хутору животные придут усталыми. А нам нужен яростный, резкий удар. Внезапный и смертоносный.

Пронеслись по тракту, свернули в месте довольно приметном, у развилки, которую отмечала покосившаяся, но довольно высокая пятница.

Вестовой почти сразу повел не по дороге, а по овражку, по изгибам местности.

— Там еще двое наших, следят. Тут ближе всего подойти… Мы сами хотели. — Повторял он уже сказанное. — Но… Но там коней больше десятка. Охрана вроде спит, но нас — то трое. И мы… — Он добавил это с невероятной гордостью — Мы же дозор. Вестовые. Глаза и уши воинства.

— Все верно сделал. — Подбодрил я его вновь.

Не стоило разъездам рисковать. Их задача сообщать основным силам, а там уже решение принято будет. К тому же войско вел я сам, лично. Уж кому, как не мне приказ отдать.

За перелеском показались засеянные поля. Колосилась рожь, подступала слева к краю той балки, по которой мы шли. А за ними небольшой, примыкающий к лесу, сад, несколько огородов, плетни местами завалившиеся и домишки. Я насчитал шесть.

Дымок тянул только из одной избушки. Все такой же, уже привычной мне, высокой, топящейся по-черному.

У околицы паслись кони. Действительно больше десятка. Вроде бы двенадцать.

— Вестовые там… Там следят за ними, господарь. — Дозорный махнул рукой, показывая дальше. — Но там подъем хуже. Там на конях…

А я видел уже, что так взволновало и разозлило паренька.

Повешенные, убитые, замученные из местных. Уверен, ни в чем неповинные люди, у которых отобрали последнее, а потом еще и сами жизни. Двое повешены на деревьях, отсюда сложно разобрать, но вроде женщины. Больно одежды длинные. И еще один человек растянут, словно на дыбе. На всеобщее обозрение вблизи колодца.

Сволочи!

В душе моей словно огонь полыхнул.

— Идем. — Процедил я. — Пару пленных оставить. На разговор.

Уверен, по моей интонации телохранители и бойцы сотни Якова, что были рядом, поняли, после разговора и допроса пленных не ждет ничего хорошего. И это верно. По законам военного времени со всеми вытекающими. А как еще можно относиться к военным преступникам? Они тут что, твари такие устроили?

Пару мгновений потратил. Раздал приказы и сам толкнул коня пятками.

Сотня моя, чуть потоптавшись на подъеме из овражка, вырвалась на простор, рванулась вперед. Часть огибала поселок слева, часть справа, а основная масса шла по центру. Я с трудом подавил желание рвануться первым, возглавить атаку и лично порешить парочку упырей, истязающих мирное население. Но все же решил, что риск не оправдан.

Справятся мои парни со всем этим, подготовят. А я уже поговорю.

Скрипнул злобно зубами.

— Абдулла, по сторонам смотри, а то вдруг в поле кто-то скрывается. — Проговорил я и не торопя своего скакуна, повел его вперед, вслед ушедшей к поселку полусотне.

Оставшиеся бойцы прикрывали меня. Мало ли. Вдруг какая-то засада. Вряд ли, но береженого бог бережет.

Сам осматривался, но больше вперед устремлял взор. Там творилось самое важное.

Видел как всадники, ушедшие вперед, ловко окружают поселение. Вражеские кони занервничали, зафыркали. Они почувствовали и увидели наше приближение быстрее, чем враги.

А вот и первый лиходей!

Среди стреноженных скакунов вскочил человек. Уставился, замер, засуетился. Расстояние было большим, но думалось мне, в глазах его сейчас ужас стоял. Проснулся, а тут такие гости.

— А! — Заорал он что есть мочи, буквально через миг. Видимо столько ему понадобилось, чтобы мозг поверил в увиденное и накативший страх позволил произнести хоть что-то.

Тревога. Но, в целом — то было уже поздно.

Рейтары мои легкие, кто с аркебузой наперевес, кто с саблей, были уже у околицы. Миг и ворвались в поселок. Вряд ли кто-то из разбойников будет готов оказать хоть какое-то сопротивление. Да и запереться в домах идея глупая. Они же не знают, что жечь строения мы не планируем.

Кто-то выбежал из дома, метнулся к лесу. Еще кто-то схватил копье. Они оказывались на улице, выкатывались, выпрыгивали полуголые, в исподнем, подпоясанные только перевязями с оружием. Пытались хоть как-то организовать сопротивление. Понимали — их не простят, не пощадят. Инстинктивно чувствовали это, а помирать явно не хотели. Убегать, вот реальный план, но вокруг уже были мои люди.

Грохнуло несколько выстрелов.

Клубы дыма потянулись к небу, слегка заволокли дворы.

Но, все же до крепкого боя этому налету было далеко. Когда мы неспешно подъехали к околице, все уже было кончено. Их кони захвачены, стоят подергиваются, рядом гарцуют мои бойцы. Трое разбойничков стоят на коленях у колодца. Как раз там, где был привязан, растянут человек. Его снимали мои люди. На улице гарцуют рейтары, врываются в дома, проверяют не спрятался ли кто из врагов.

Хлопнул выстрел, еще один. В саду слышался звон стали и крики. Но почти сразу все стихло.

Подъехал, встретил оставшиеся при мне силы, Афанасий Крюков. Лицо его было мрачным. Привстал в стременах, поклонился. Начал доклад. Говорил холодно.

— Двенадцать человек, господарь. Трое вот здесь. — Кивнул в сторону жмущихся друг к другу испуганных пленников. — Еще девять убиты. Местные… — Он скривился. — Наши все… Потерь нет, но здесь… — Он собрался, подобрал слова. — Здесь в поселке все мертвы.

Я смотрел на него и видел, как холодная ярость пылает в глазах этого молодого служилого человека.

— Убиты?

— Замучены. — Скрипнул он.

Я спешился. Говорить, в целом, было не о чем. Мы налетели на вражеский отряд, занимающийся бесчинствами. Осталось выяснить, кто они такие, что здесь делают. А потом… Потом оставить их здесь мертвыми.

Медленной походкой подошел, взглянул на троих.

Один, средних лет, со сломанным носом. Гордый орлиный профиль ему прилично так помяли при захвате. Еще двое помоложе, но уже с усами вислыми, похожие друг на друга, явно родственники. У одного стреляная рана в плече. Он рукой прижимал то место, из которого струилась кровь. Второй совершенно осоловевшего вида. Все трое в нижних рубахах, бледные, одуревшие от страха.

— Ну что, кто такие будете?

— Мы, мы шляхтичи полка Яна Сапеги. — Попытался сесть поудобнее и набычиться тот, что был постарше. — А вы кто?

Черт! В голове моей весь план начал рушиться. Как можно договариваться с тем, люди которого творят всяческие бесчинства. Да, война. Все понимаю. В это время о таком слове, как гуманизм, мало кто слышал. Но это же православные христиане? Или все же нет.

— Ты веры какой, пан? — Процедил я сквозь зубы.

Он уставился на меня, прищурился.

— А тебе — то что? — Смотрел зло, вину свою явно не признавал. Чувствовалось, что считает, даже сейчас, стоя на коленях, что прав был. И люди, убитые им, это никто. Просто грязь под сапогами.

Абдулла заворчав, сделал шаг вперед. Он стоял рядом и был готов хлестко ударить пана по лицу. Но я вскинул руку, остановил своего татарина.

— Погоди. Поговорим пока.

— Поговорим. Что? Русские. Не наговорились еще с Жолкевским. — Он ощерился. — Что, побил он вас уже, по лесам разбежались, как жуки.

Какой наглый. Ну да ничего.

— Пан, это вы здесь всех? — Спросил я холодно.

— А коли так, то что? Ты меня и так и так бить можешь. — Усмехнулся мне в лицо. — Только смотрю я, беден ты русский, и отряд твой беден. Я тебе денег…

Пока он говорил, рука моя легла на рукоять кинжала, медленно оружие вышло из ножен, а пан не видя этого, продолжал.

— Ты меня к Сапеге веди, на поклон к нему иди и глядишь, он тебе денег заплатит. — Он взревел громко. — Слышите! Пан Сапега всем заплатит! За меня, за нас. А помилует вас, обор…

Договорить он не успел, клинок рассек ему горло. Слишком наглый, слишком глупый, слишком самонадеянный. Шляхтич захрипел, кровь пошла ртом и хлебнув раз, другой, выпучив глаза, он завалился набок.

На лице своих людей я видел вполне довольные мины. То, что сотворили здесь эти люди, зло. Но еще большее зло, это оскорбление. Такое нельзя спускать.

— Сколько сил у Сапеги? — Я уставился на одного из молодых родственничков.

— Я… Я… — Заикаясь выдал тот, что сжимал рану на руке.

— Сколько?

— Полк… Нас… Чуть больше тысячи. — Промямлил он.

— Сколько в Вязьме?

— Так это… Так… Половина, примерно.

— Сколько вы тут убили?

— Так тут это…

— Сколько?

— Да не считали мы! Не считали! — Сорвался он на крик.

Говорить смысла никакого не было. Все что нужно, я в целом узнал. Дальше у людей Сапеги мы спросим за весь тот ужас, что они здесь сотворили. Пан мне пояснит, расскажет и… Ответит.

— Убить обоих. — Холодно проговорил я.

Повернулся, двинулся к домам, которые сейчас осматривали мои люди.

За спиной раздались звуки сабельных ударов и стоны умирающих. Все было кончено быстро. Мы не звери, чтобы мучить и пытать. Но этих гадов оставлять в живых никак нельзя.

На душе было тяжело. Но, что поделать, это война, и это ее истинный лик. Чертовы рыцари, только с виду рыцари без страха и упрека. А когда дело доходит до фуражировки, превращаются в сущих упырей.

Вздохнул. И натерпелась же земля наша.

— Господарь! Господарь! — Выкрикнул один из рейтар, высовываясь из дверного проема.

Он вырвал меня из раздумий, и я уставился в его сторону.

— Тут живая девочка. Наша.

Живая! Хоть кто-то выжил в этой бойне. Невероятно.

Я перекрестился. Инстинктивно как-то это вышло. Вроде никогда я не был человеком религиозным, но время, то время, в котором я пребывал, все больше накладывало на мои действия относительно религии свои отпечатки

— Хвала небесам, хоть кто-то жив в этом царстве смерти.

Девочку вынес на руках один из бойцов, поставил на землю.

— В подполе хоронилась, господарь. Но когда нас услышала, родную речь, позвала. — Но улыбки на его лице не было. — Вытащили, накормить бы.

Да, радовался парень, как и я, что хоть кто-то жив. К тому же ребенок не пострадал от этих упырей, что отлично. Но понимал я, что там, за порогом дома, внутри, трупы. Ее семья погибла от рук шляхты. Никого в своем диком разгуле не пощадили эти фуражиры. Для них, панов и свои — то крестьяне, холопы, не всегда имели ценность. Недаром столько восстаний в восточный части Речи Посполитой происходило. И все они поддерживались самыми низами. А уж на чужой земле, какое здесь человеческое отношение.

Я уставился на девочку, та на удивление, не плакала.

Грязная одежда, чумазое лицо и руки. Что на ней вообще накинуто? Как понять то… Вроде платье, только замаранное все, да и до этого видимо не сильно богатое из дерюги сделанное. Или рубашка родительская, что часто делалось еще и как оберег. Сколько лет ей? Тоже сложно сказать. Слишком худая, изможденная, бледная. Волосы в косу заплетены, русые, наши.

Смотрела она на меня глазами своими большими, голубыми, глубокими. Но столько в них боли было, что… Потом за спину глянула, потом снова на меня.

А я словно обмер.

И в душе просыпалось что-то древнее.

Что сказать ей? Она в свои… Да черт знает сколько ей… Она в эти свои столь малые годы уже столько повидала. Судя по худобе, голод. По мозолям на руках, тяжелый труд в поле, помощь родителям. Лишения, тяготы, все ужасы войны, когда все бьются против всех. И крестьянская семья просто выжить пытается.

Все видел этот ребенок. Смута, чтобы ее черти разорвали, лишила сотни, тысячи, десятки тысяч детей всего, что они имели. У многих отобрала жизнь.

Какова была бы ее судьба?

Не приди мы, может она тоже выжила бы. Может кто-то из местных вернулся бы. Скрывался в лесу, пришел, нашел. Кто-то смог приглядеть. Или умерла бы она с голоду? Ведь ляхи забрали все. А урожай собирать, это же время еще. Может и прожила бы на подножном корме. Да только долго ли. Или нашли ее и…

Думать о таком мне не хотелось. Жива, слава богу!

Смотрел я на нее и слезы наворачивались.

Мне, человеку века иного, было невероятно, безмерно тяжело видеть тот ужас, который отражался в ее глазах. Холодных и почти безжизненных. И понимал я, припоминал, когда с отцом, прошедшим Великую Отечественную, говорил, что о многом не рассказывал он. Спросишь, молчит, только в глазах такая печаль и грусть, что словами не передать.

Видел он все тогда. Видел такое. А мне хоть и приходилось, но все же меньше.

— Дядь… — Прошептала она тихо, обращаясь как-то по — наивному к тому, кто вытащил ее. — А это кто? Кто такой… Красивый?

Служилый человек опешил. На меня уставился, молчал.

А я сделал шаг вперед, присел на одно колено, обнял ее. Каким-то порывом душевным понял, что не могу я иначе. Не в силах видеть это. Должен пожалеть, прижать к себе, сберечь, схоронить девочку эту. И… Может быть в ее лице еще сотни и тысячи таких же детей, которые от Смуты, что в стране моей страдают. Сберечь.

Прижимая ее, я услышал тихий шепот.

— Они же всех нас… Всех… Мама плакала… Кричала, просила. И дед… Дед…

Слезы затмили мне глаза. Злость дикая нахлынула так, что аж дыхание встало. Сердце забилось, запылало жаром. Упыри чертовы! Я прижал ее еще сильнее. А она задала мне еще один вопрос, от которого казалось, сердце в груди моей сжалось и резануло так, что, пожалуй, и саблей не так уж и больно и кнутом терпимо.

— А за что?.. За что нас?

И что сказать ей? Как ответить мне? Человеку, что живет вторую жизнь? За что эти твари пришли и посекли всех здесь. За еду? Просто так? Слова не подбирались. Не мог я из себя этого выдавить.

— Все… Все кончилось. — Только и смог произнести.

Черт. Для нее — то да. А для остальных? Что, когда? Сколько еще? Только зубы скрипнули.

— Спа… Спасибо. — Она дернулась, и я ощутил, как трясет ее. Захныкала.

Сам прижимал ее, чувствовал, как солоно стало на губах. Как по щекам слезы текут. Солоно и очень… По-настоящему зло. Так зло, что хочется рукой одной взять весь мир и вверх дном перевернуть. Праведная ярость, дикая, но такая человеческая.

И мысли в голове.

Как вот с этими людьми мне говорить? С этими… Договариваться? Как? Да. Черт возьми, это жизнь. И война, если мы ее продолжим, она же приведет к смертям и с нашей стороны, и с их. Разорение будет и здесь, и там. И веры они тоже нашей, православные. Сапега этот вроде бы как, по крайней мере.

Но, девочка эта заронила в душу мою такую злость, такие чувства и эмоции, что засомневался я. Крепко задумался.

Стоит ли оно того? Или… Или как Ляпунов?

Крепко сжал ее, поднялся вместе с ней, удерживая за спину, прижимая к себе, согревая теплом своим. Разделял я с ней всю боль ее и скорбь. Все ужасы, через что она пришла. Чувствовал, слышал, что ревет она взахлеб. Все то, что было, перетерпела, но сейчас, сейчас чувствуя безопасность, исходящую от меня, дала волю чувствам.

Уткнулась в плечо и всхлипывала, заливалась, стенала. И я плакал вместе с ней.

Служилые люди, что вокруг стояли, видели все это, глаза их расширялись. Крестились они.

Казалось, прошло… Да черт знает, сколько времени прошло, пока держал я ее на руках и слезы девочки впитывались в мой кафтан. Успокаивал ее теплыми словами, покачивал. Проговорил, обращаясь к бойцам.

— Вестового в войско. — Тихо, спокойно выдал. Все же поток эмоций я смог остановить. Страшно и тяжело видеть такое. Но, опыт давал о себе знать. — Десяток сюда чтобы прислали. Дозор организовали. Наших всех… — Я стиснул зубы. — Всех наших похоронить, а ляхов отдельно, в лог свалить. Пусть воронье их жрет, упырей чертовых.

Бойцы, что слушали, кивали, а я продолжал.

— Ее тут оставим. С ней двух наших. Пока десяток ждать будете, накормить, только немного, чтобы живот ее выдержал. — Пристально посмотрел. — Головой отвечаете за нее.

— Сделаем все, сделаем господарь. — Закивал стоявший вблизи Афанасий. — Самых толковых оставлю.

— Как десяток придет, пусть ее им передадут. А потом уже и войску основному, в обоз. Там Войскому. — Я прочистил горло, кашлянул. — Скажете, лично от меня. Чтобы осмотрел и при нем она была. До приказа

Опустил девочку, поставил на землю, вновь на колено перед ней встал.

— Мне ехать надо. Милая. — Проговорил спокойно, улыбнулся. Погладил по волосам ладонью нежно.

Увидел в ее глазах нарастающий страх и сразу же добавил.

— Не бойся. С тобой мои люди останутся, накормят, напоят. А потом лекарь тебя осмотрит. Все с тобой хорошо будет. Обещаю.

Она помолчала, кивнула, выдавила с трудом.

— Спасибо… — Видно было, что с радостью бы поехала она со мной, а не оставалась здесь. Но так нельзя. Ей нужен уход, а не скачка к Вязьме.

Поднялся, погладил ее по голове еще раз и словно само собой как-то родился вопрос у меня.

— Как звать тебя, милая?

— Надей… Надеждой мамка… — Она всхлипнула.

— Надежда значит. — К горлу словно ком подступил. Надежду значит я спас. Мы спасли. Как после такого в знаки и символы не поверишь.

Отошел на шаг, повернулся, взлетел в седло.

— Не бойся ничего. — Молвил ей, а потом уже громко и зычно своим собратьям — По коням!

Бойцы медленно поднимались в седла, и мы всем отрядом двинулись обратно к дороге.

Ехали молча. Я обдумывал произошедшее.

Вся вылазка заняла у нас не больше получаса. Вернувшись к Смоленской дороге, мы оказались где-то в центре моего конного воинства. Стройные колонны двигались вперед, на запад. Мы, построившись узким строем по двое и чуть ускорившись, стали обгонять.

Служилые люди, видя меня, привставали в стременах, кланялись.

А я думал.

Выходило, что по всей земле русской от Смоленска досюда. На север и на юг на несколько дней пути, растянулись фуражиры короля Жигмонта. И все дальше и дальше эта зараза, гниение это проникает внутрь нашей земли. Все больше банд, отрядов, лиходеев под знаменами Речи Посполитой и Великого Княжества Литовского.

Надо кончать с этой гидрой. Отсечь головы, сжечь.

Понимал я это давно, а вот здесь воочию увидел. И ох как не по — нраву мне оно все это пришлось.

Через некоторое время сотня Якова вновь вышла в авангард. Мы вновь пересекли какую-то речушку, название которой я не знал. Уверен, на картах она была отмечена. Но не до них мне было. Идем да идем по тракту к Вязьме.

Через водную преграду имелся мост. Новый, недавно срубленный.

Каркали вороны. Много их было и вились они, садились чуть поодаль в камыши.

Там, когда переправлялись, я приметил пару сваленных подвод, а еще трупы. Послал разведать. Дозорный вернулся бледный, доложил, что с виду на ляхов похожи, но разобрать трудно. Подойти, смердят сильно. Убиты давно, стрелами. Возы явно пытались оттащить к лесу, чуть поодаль, как-то спрятать, но не вышло. Опрокинули там, где они окончательно встали. Разломали. Сделали так, что ремонту они практически не подлежат.

А мертвецы, числом до десятка раздетые, разутые, полностью нагие. Тоже валяются.

Дозорный был напряжен, говорил поглядывая по сторонам.

— Там дальше, господарь, там в лесу… Я глянул. Мертвые висят, покачиваются, несколько.

Странно, почему ляхи не похоронили своих?

— Давно, значит, говоришь. — Протянул я задумчиво, уставился туда, куда указывал дозорный.

— Давно. Неделю или даже больше. Там… — Он кашлянул. — Уже и зверье, и птицы постарались.

Понятно.

Махнул рукой и мы двинулись дальше. Приказал по сторонам смотреть. А то мало ли что. Если на обоз с парой десятков человек напали, то… Да черт знает, вдруг этим разбойникам в голову взбредет на нас налететь. Примут за врагов.

Тут же как, если пораскинуть мозгами, у них, у тех, кто здесь остался, все враги. Кому им верить? Чья информация для них истинная? Кто для них царь? Все бросили их, ушли и оставили на произвол судьбы перед ликом сильного и страшного врага, шляхты короля Жигмонта. Там, ближе к Москве, какие-то непонятные разборки. Знают ли они, что Лжедмитрий второй уже не правит ничем и сил у него нет? Знают ли, что Шуйский отправлен в Монастырь? Или для них все, это враги?

Сложно будет с ними говорить. Если связь всякая нарушилась давно, то не понимают они что творится.

Из раздумий меня выбил явившийся вестовой. Лицо его было напряженным.

— Господарь. — Поклонился он. — Я с севера. Далеко заехал. Наверное на версту, может даже две. С отрядом небольшим. И… Как возвращались из леска… Следили там. За нами.

— Кто? — Поднял бровь.

— Да… В том и дело. Не ясно. Тут же леса да болота. Много этого. Мы подошли, а их уже и след простыл. Вот к тебе с докладом.

— Ясно. — Я взглянул на небо.

Солнце уже почти достигло зенита.

До Вязьмы всего несколько часов. Это могут быть как бойцы Сапеги, так и те, кто бил фуражиров.

Мы двигались дальше и то здесь, то там на обочине дороги, все чаще видели сломанные, обожженные повозки. Недавние и уже поросшие травой холмики с покосившимися крестами. В траве иногда поблескивали кости. Пятницы, установленные развилках, кое где были покорежены. Где-то прямо вывернуты и брошены.

То здесь, то там на деревьях висели трупы.

Воронье кружилось, гомонило.

— Мда… — Протянул Богдан, поглядывая по сторонам. — Чем дальше на закат, тем… — Он кашлянул. — Тем паршивей.

— Здесь жизнь не мед и не сахар. — Пожал я плечами.

— Так на Поле тоже. — Он вздохнул.

— На Поле людей не так, чтобы много было. А здесь… Здесь — то населения прилично жило. Кто разбежался, кто в леса ушел, а кто вот… — Лицо мое стало суровым, а в голосе послышались стальные нотки. — А кто-то вот как та деревенька. Жили, молились, что обойдет их лихо. Но… Не срослось.

— Господарь. Смута и война. — Кивнул казак. — Оно всегда же так. А девочка… Ты ее прямо… Как родную.

Я уставился на него.

— А чего? Ты же… Господарь, а там девчушка какая-то. — Он явно не понимал отчего и почему сделал я то, что сделал.

— Богдан. Девочка эта натерпелась такого… — Я договаривать не стал. — Как же не родная она мне? Мне все люди русские родичи. И она… Она же без нас пропадет. Я ее защитить должен. Кто же еще? Кто еще, как не я и не мы все? А?

Казак посерьезнел, перекрестился.

— Господарь. Дивлюсь я. Такой лютый ты в бою, а благодати в тебе и… И христолюбия столько… Хоть в храм редко ходишь, и молишься редко, а дела делаешь… Кажется, что и не каждый святой такое все и делать смог бы. — Он похлопал себя по груди. — Вижу оно все в тебе не напоказ, как у многих. А вот тут. В груди. Так как-то.

— Богдан. — Я усмехнулся невесело. — Время такое. Делаю то, что должно. И от вас требую.

— Так мы с радостью же… — Он понял, что сморозил несколько не то, замялся, продолжил. — Мы по твоему приказу все. Верно Абдулла?

— Господарь славен и чист душой, казак. — Проворчал Абдулла. — Мы служим ему по зову сердца. Не только по долгу. Так.

Повисла тишина. Казак явно обдумывал сказанное. Внезапно тряхнул головой, проговорил.

— Точно так, товарищ мой. Не думал, что скажу это. — Улыбнулся.

А мы тем временем двигались дальше.

То здесь, то там, все чаще виделись поля. Вестовые докладывали, что даже кое-где встречались ими совсем недавно покинутые дома, поселки, хутор. При виде людей разбегались все. У местных жителей давно в лесах, судя по всему, были оборудованы укрытия и тайные жилища. Поля — то жечь ляхам, а какой смысл? Они это все прибрать потом смогут. А не сажать… Можно и не сажать было, но тогда, обречь себя на верную смерть.

Видимо тот, кто стоял здесь за сельским населением, принял решение, что сажать надо. Почему? Как? Это сложный вопрос.

Может для Жигмонта они сговорились, чтобы войско его не померло под Смоленском. И все это должно достаться ляхам, а местное население пусть с голоду мрет. Страшный, неприятный, но вполне реалистичный вариант. Ну а второе — местное дворянство, не севшее в оборону Смоленска, а оставшееся окрест, надеется и верит, что придет из Москвы подмога и погонят они Жигмонта поганой метлой.

В таком случае не посадить хлеб, это подвергнуть всех, кто остался здесь, риску голодной смерти.

Видимо поэтому, найдя какой-то компромисс, во время гражданской войны бедное крестьянство трудилось, не покладая рук, снабжая и наших, и тех, кто постоянно приходил, требовал, грабил. Мучил и истязал.

Такова страшная судьба крестьянства во время войны. А какие варианты?

Бежать? На дорогах вооруженные разъезды, убьют. Лесами уходить. Можно заплутать так, что и света белого не увидишь. Не просто все. Ох, не просто.

Тем временем солнце клонилось все ближе к закату. Вестовой, отправленный к Сапеге, не вернулся. Но я, в целом, так и думал. Скорее всего Ян, получив чудное известие от своего старого знакомца Заруцкого, будет допрашивать вестового. Насколько серьезно? Кто знает. Будет ли прибегать к пыткам или просто поговорит? Да тоже не ясно.

Человек отправленный на дело был закален и опытен, но… Мой опыт говорил, что перед серьезными пытками еще никто устоять не смог. Так что при желании, Сапега смог бы получить прилично информации о нас. Сделал ли он это? Сложный вопрос.

Исходя из разговора с Иваном Мартыновичем была у нас надежда, что Сапега, не очень-то любимый королем, может быть хоть какой-то ниточкой к лояльности Великого Княжества Литовского. К тому же его родич, стоящий при короле канцлером, хоть и перекрестившийся в Латинскую веру, все же тоже Сапега. Для таких людей вероисповедание — политическое решение и сила. Откуда ветер дует, чье влияние сильнее, та и вера.

Если мне не изменяли исторические познания, многие князья и магнаты Великого Княжества Литовского прилично так раньше, на заре расцвета этой земли, когда она еще не была связана унией с Польшей, вообще были язычниками. А дальше? Есть плюс в перекрещивании в православие — не проблема, делаем. Нужно стать католиков — да пойдет и так. Конечно, со временем все это в плане традиций становилось все реже и все больше вызывало негатив и некое пренебрежение иных магнатов, более устойчивых в своей вере. Но некие представители значимых семей Великого княжества Литовского того времени не раз меняли в ходе жизни свою веру.

И вот с таким человеком мне придется в самое ближайшее время иметь дело.

С этакой сумой переметной.

Но. В данном случае как раз ставка и делается на это. Есть надежда, что некоторые предложения и преференции клану Сапеги, позволив ему ощутить свое могущество и, возможно, встать против короля. Совсем недавно по Речи Посполитой прокатился рокош Зибжидовского. Гражданская война, вызванная неудовольствием политики короля Жигмонта.

А раз так, то… Как говорится, «можем и повторить»

Все же лучше воевать с ляхами имея не просто стремление одержать военную победу. А заручиться помощью тех, кого можно противопоставить власти их короля. Некую оппозицию действиям Жигмонта и его иезуитам. И, как итог противостояния, вся она, партия противников, по идее, вполне могла отвалиться либо в отдельное государство, либо той же унией или чем-то схожим с ней, объединиться с Московским царством.

А это раскол в стане врага и это замечательно.

В таких раздумьях я провел вторую часть дня. Солнце клонилось к закату, Вязьма ждала нас.

Мы были все ближе.

Вестовые все чаще сообщали нам, что видят дозоры противника. Пару раз примечали фуражиров. Один раз те никак не отреагировали на наш малый, передовой разъезд. Мои люди тоже нападать не стали. Все же разница в силах в той ситуации была не на их стороне. А вот второй раз, побросав все в панике, шляхтичи унеслись на запад по Смоленской дороге.

А вроде бы их было больше.

Сам тракт петлял. Здесь он огибал заболоченные влажные леса, проходил через все чаще попадающиеся на пути поселки. Кое-где даже мы встречали людей. Истощенных, испуганных, с пустыми глазами.

Они уже не бежали.

Чувствовалось в них какое-то полнейшее отрешение, этакий глубочайший фатализм. Словно смирились они полностью со своей судьбой, не имели сил уйти с этой земли и приняли давящие условия поборов со стороны постоянно налетающих шаек шляхты. Работали неспешно, словно во сне, делали свои дела. Берегли силы, которых у них было мало.

Мои люди говорили с ними, поясняли, что войско идет на Смоленск и жизнь их наладится. Те только кивали. Многие не верили в изменения. Ждали, что вот-вот их начнут вновь грабить и бить.

До меня доносилось порой мнение простых бойцов. Когда говорили они, не примечая что я рядом. Думали не слышу.

По их словам конец войне скоро. Победа над Жолкевским и его воинством вселила во многих уверенность в том, что само божие провидение нас хранит. Видано ли. Самых лучших отборных гусар и посекли, побили. Всех. Говорили, что если сам царь, а так большинство из служилых людей за глаза называли меня, ведет их, то все будет отлично, хорошо и благодатно. Враг окажется разбит и отброшен.

С одной стороны меня такое радовало. Уверенность в деле — отлично. А с иной не всегда. Все же слишком высоко нос поднимать не верно.

Как бы в самоуверенность это все не переросло.

Передовые отряды, усиленные мной после полудня, все сильнее давили на отходящих ляхов. Те покидали территорию. Боев почти не случалось, но пару раз все же мне доложили, что небольшие разъезды врага схвачены, допрошены. Поскольку людей этих не заметили в грабеже и прочем разбое, схватили на дороге замешкавшимися, то обошлись с ними вполне гуманно. Разоружили, поговорили, отправили в тыл с сопровождением.

Я сам их к себе не требовал привести. Смысла не было.

Донесения подтверждали уже услышанное ранее. Это люди Сапеги. Занимаются они фуражировкой и наведением порядка в окрестностях. Сам Ян с основными силами полка примерно в полтысячи человек стоит в Вязьме. Собирает там провиант. Еще столько же бродит по деревням и весям запада Смоленщины и Вязимщины, пытаясь добыть провизию для войска короля Жигмонта, вставшего плотно у Смоленска.

Сколько их там осаждает крепость?

На этот вопрос точно никто ответа из пойманных не знал. Все же от Взяьмы до Смоленска три быстрых, сложных перехода. Это даже не сутки вестовому лететь, больше, что усложняет обмен информацией.

Вести о численности и наличии там знатных панов, магнатов, разнились.

Но все говорили, хоть и весьма скомканно, что к королю идут дополнительные силы. Едут пушки и совсем скоро крепость русских падет, и проклятый Шеин сдастся. Все без исключения пойманные шляхтичи откровенно ненавидели этого упертого воеводу, не желавшего сдавать крепость. Обвиняли его в трусости и нежелании биться с ними в честном бою на открытом поле.

Все полезно, но ничего сверхординарного.

Чем ближе была Вязьма и чем ниже опускалось солнце, тем больше думал я, а не встать ли лагерем километров за пять-семь от города.

С одной стороны, если мы к ночи выйдем на задуманные изначально позиции, это внушит страх людям Сапеги. Но с иной, они же и так знают, что какие-то отряды напирают на них с запада. Уверен, что польский полковник уже хорошо осведомлен о происходящем, разослал вестовых, стягивает силы. Он опытный вояка и может устроить нам какую-то пакость. Бабушка надвое сказала согласится он на переговоры или нет и что во время них может произойти.

Чужая душа потемки и если он воевал за Лжедмитрия второго, то не факт, что сильный русский лидер его устроит.

Заруцкий после полудня добрался до авангарда. Переговорили. Лихой атаман хмурился, не нравилось ему, что человек его уехал и нет никаких вестей. Предложил лично ехать к ляхам. Но я отказал. Не стоит так рисковать. Если ничего не выйдет, плевать. Да, в политическом плане мы может и проиграем, но…

После того, что я увидел в той деревушке, может и невелика потеря?

Получится ли вообще договориться с этими людьми, найти общий язык? Хоть какой-то компромисс. Все же мы достаточно разные и то, что они меньше полувека назад выбрали не Москву, а Краков и Варшаву, говорило о многом.

Хотя, может быть это был страх, что мы их подомнем под себя. А получилось, что подмяла их польская шляхта. Все же насаждение католичества стало более явным. И более слабая позиция русских людей в Речи Посполитой показывала себя все отчетливее.

На единстве веры и корнях можно пробовать выехать. Да и в целом. Если обозначить крепкую власть, которая предлагает хорошие условия, но в то же время может обойтись и без них, стратегия хорошая. Либо вы с нами, вы все же наши братья, либо… Либо с ними и тогда пеняйте на себя.

Жигмонт то нам уж точно враг и вся его позиция противна.

Обдумав и взвесив все, я отдал приказ искать место для лагеря. По моим прикидкам так нам останется до города пять, может семь километров. К Вязьме подойдем утром, отдохнувшие, на резвых лошадях, не вымотанных долгой дорогой, а набравшихся сил за ночь. Решит Сапега говорить, может сам послов зашлет, а нет, так одна ночь вряд ли сильно изменит ситуацию в плане его подготовки к бою.

Крепость в очень плохом состоянии. За ночь ее ремонт не продвинется далеко. Да и не те люди шляхтичи, чтобы хорошо уметь за стенами сражаться. Все же традиция воинская у них иная. В поле, на коне лихим ударом.

Дальние дозоры уже нависали над городом, но сильно близко не подходили.

А передовые отряды доложили, что нашли деревеньку небольшую, больше хутор, вполне подходящую для стоянки. Там и несколько озер было и домишки с сеновалами. И даже несколько человек, невероятно перепуганных тем, что мы подходим и планируем у них на постой останавливаться.

Я согласился, все же чем дальше идем, тем ближе к врагу, а так самое то.

И через полчаса передовая моя сотня вошла в поселок.

Поселение было довольно большим, если мерить по тому, что я видел ранее. Двенадцать домов все той же конструкции, без окон, топившихся по-черному. Колодец своим журавлем смотрел в сереющее, отсвечивающее алым закатом, небо. Поля окрест, озеро, огороды и несколько плодовых деревьев.

Одна единственная улица, она же Смоленский тракт, и весь поселок считай слева от нее.

Ни какого-то выделяющегося дома старосты или местного дворянина, сына боярского или кого — то еще, не было. Церкви или чего-то похожего на нее — тоже. Все примерно одинаковые. Только пять обжитых, это видно было, а остальные в запустении стоят. Двери закрыты, подперты бревнами, чтобы не лазал никто, видимо. Уверен, все ценное забрали хозяева уходя, или местные, если что осталось.

Местные сгрудились за спиной однорукого и какого-то перекошенного мужика. Лицо его было заросшим, диковатым, но все же, насколько я понимал, он тут за главного.

Увидев меня, все они пали ниц, прижались к земле, бормотали молитвы. Пять семей — старики, женщины и малые дети. Интересно молодежь прячется или разбежалась. Понятно, что девок показывать служилым людям, дело опасное. Вздумают чего недоброго. Да и парней тоже, этих в холопы при войске забрать могут. Заставить работать под тем же Смоленском непосильно. Так, чтобы спину гнул и голодал.

Или уже и так угнали всех, кого можно было. Оставили тех, кто уже особо-то и не сбежит, но растить хлеб будет.

Все же войску нужна провизия и лучше бы ее кто-то производил. Вот такие вот люди, замученные и угнетенные. А кому еще-то?

Прикинул, что говорить с такими, только пугать. Двинулся в один из домов. Его подготовили для меня дозорные, первыми пришедшие сюда. Вся сотня Якова размещалась здесь, занимала домишки, выставляла дозоры. Бойцы отправились окрест осматриваться что да как в близлежащих лесах.

Ну а мы расположились на постой.

Я распорядился поделиться провизией с местными, накормить. С нас не убудет. У меня тысячи ртов, а здесь вон меньше трех десятков.

Спускалась ночь, пылали костры, пахло кашей. Воинство мое все прибывало и прибывало. Коней расседлывали. Приставленные к ним бойцы кормили животных, отводили к водопою. Водоемов, озер и ручьев, здесь было прилично, поэтому проблем с водой не было.

Передовые силы вставали на ночлег окрест, перегородив полностью Смоленскую дорогу.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.