Лето. Вторая половина замечательно жаркого, сонного дня. Кошачья братия деловито шныряет между сараями. На стене дома снова расцвело: «С + А =!!!». Тетка Анна Приходько, ругаясь, плевалась и стирала, буквы плыли, но держались стойко. Солнце, сбавив зной, неторопливо собиралось в закат. Свет, заливавший двор, стлался, золотистый, медовый и ленивый. Наползала потихоньку свежесть от листвы тополей и лип.

Пахло нагревшейся за день пылью, цветущим белым шиповником. И грибами. Множеством проклятых грибов!

Ольга, Светка и Настя, оккупировав удобную лавочку у стола, чистили от хвои и земли тонны рыжиков, подберезовиков, сыроежек, подосиновиков, наполняя тазы, которые им же и приходилось таскать на кухню. Как много было этих грибов — жуть брала. Колька Пожарский сгоряча проявил солидарность и даже почистил с десяток, но позорно свалил под смешным предлогом. Правда, для порядка спросил, справятся ли без него.

Ольга, сдув со лба мокрую челку, фыркнула:

— Иди уж, незаменимый!

Свалил. Почистили еще немного. Гладкова вытерла тылом ладони трудовой пот:

— Светка, вас в лес пускать нельзя. Другим что-то оставили?

Вежливая Настя восхитилась:

— Ловко у вас получилось. Я по грибы не хожу, все равно ничего не найду.

Светка призналась:

— Я тоже не очень, если только споткнусь о него. Мама говорит: мечтательность на меня нападает.

— Кто ж это все натащил? — удивилась Оля.

— А вот Яшка, — просветила Приходько, — он прям герой. Сначала такой: не пойду, ну на фиг, отвали, а как вытащила — его как прорвало. То есть нет. Они сами на него лезут, а он и гребет обеими руками.

— Везет, — сказала Настя и замолчала, вернулась к труду.

Светка напомнила:

— Оля, так что там дальше-то?

— Ах да. — И Гладкова продолжила пересказывать намедни виденную пьесу.

Подшефные прислали маме билеты, она, как всегда, занята, и на культуру бросили Кольку. Он, само собой, поартачился, но с Ольгой в культурном смысле не поспоришь. У нее был один, но железный довод:

— Малый театр.

И точка. Под этим соусом заставила выскоблиться до гладкой шкуры, самолично отгладила ему брюки и рубашку. Кольке доверила лишь ботинки начистить и напутствовала: чтобы сияли. Колька, плюнув, поручил это дело Цукеру. Рома не подвел — от блеска глаза резало, прохожие оборачивались, театралы любовались, отвлекаясь от того, что там представляли на сцене.

Исключительно хорошо Оля рассказывала, прям театр у микрофона.

— …и вот он такой стоит на скале, весь в бинтах, а вокруг бушует шторм, — радиовещала она, откладывая в сторону чистенький, крепенький подосиновик, — и командир говорит: «Молодой человек, вы ранены, вам нужна срочная операция!» А он в ответ: «Товарищ майор, пока я вижу хоть один огонек на том берегу, я не имею права уйти с поста!»

Настя слушала, с вежливым видом кивала и продолжала работу. Светка же уши развесила так, что они мешали рукам: те шевелились все медленнее, медленнее, потом совсем опустились. Ольга знала, к чему это вот горестное взирание на ведро с грибами, и напомнила:

— Ты чисти, чисти.

Не на пользу все эти постоянные Анчуткины командировки. Мерк в разлуке светлый образ, колебался пьедестал, а Яшка даже не догадывался. Приезжал веселый, тормошил, таскал по кино, на танцы, кормил мороженым и конфетами — и даже не обращал внимания на то, что Светка обфыркивает каждый его шаг.

Яшка-то не замечал, чуткая Оля — очень даже. Хотя это не скроешь. Вот, снова эта дуреха встряхнула пустой головой так, что треснулись друг о дружку две одинокие мысли:

— Бывают же люди, настоящие! Не то что некоторые.

— Ты кого имеешь в виду? — колко спросила Ольга.

Светка бесчеловечно сшибла грибу шляпу:

— Кого-кого, не то не знаешь.

— Так кого?

— Анчутку хотя бы.

Настя удивилась, голову подняла, но ничего не сказала. Ольге экивоки ни к чему, она нагрубила:

— Черт-те что городишь.

— Ничего не черт…

Гладкова на правах старшей оборвала:

— Яшка тебе неровня, героя подавай? Сама-то много подвигов насовершала?

Светкины щеки раскалились, но губы надулись и затряслись. Ольга застыдилась грубости, помягче добавила:

— Светик, героическое — это ж не только кино да тельник на груди рвать. Рядом с нами есть надежные, по-своему героические люди.

Светка, набычившись, спросила:

— Это чем же?

Вообще-то Анчутка и Светку не раз выручал, и благодаря ему Ольга, например, чистила грибы, а не плыла в дохлом виде в рыбьем брюхе. Но сотрясать по этому поводу воздух глупо. Если совесть у Приходько осталась, то сама вспомнит и застыдится. Что до Ольгиного спасения, то если Яшка сам не рассказал, то и не надо. Гладкова педагогически применила округлые формулировки:

— Ну вот, тебя за грибами тетка Анна послала, а Яшка не хотел, да пошел.

— Тоже мне, героизм — оторваться от койки!

Настя со своим тихим плюшевым голоском пришла на выручку:

— Но Яша же после командировки.

— Тоже мне! Туда-сюда сгонять в свое удовольствие!

Но Иванова настаивала:

— Это трудно: заниматься чужими детьми, к тому ж непростыми…

— Да я всю жизнь этим занимаюсь! — закусилась-завралась Светка. Где она тут непростых видела, кроме одной-единственной Соньки? Но Оля не стала ее ловить на враках, а просто похвалила:

— Ты наша надежда и единственная опора. Продолжай героически сражаться с грибами.

Светка снова принялась за дело, но ворчать продолжала:

— Вот-вот, мы тут героически сражайся, а они пусть героически отдыхают. Ой, черт!

Оля вздрогнула. Светка, обычно все-таки спокойная, отбросила нож, нервно задергалась, сворачивалась в штопор, крючилась и пыталась достать через плечо поясницу. Настя заметила:

— Сильно тебя перекосило. Что-то случилось?

Светка продолжала клубиться, плаксиво клянчила:

— Ну девчонки, ну гляньте, что там?

Настя, оттянув ситчик от тощей подружкиной шеи, заглянула за шиворот:

— Там ничего нового.

Оля поинтересовалась:

— А кто там быть должен?

Светка все мялась:

— Да такая мерзота! Переоделась, а все равно мерещится!

— Кто мерещится?

— Клещи! — Приходько передернуло. — Бр-р-р-р, боюсь до чертиков!

— А чего их бояться? — спросила Настя. — Стряхни — и готово дело.

— Ну как цапнет? Мама рассказывала… — Тут Светка осеклась, покосилась на Ольгу, та сделала вид, что ничего не слышит.

Тогда Приходько продолжила, для пущего страху понизив голос:

— Они ж повсюду! Притаятся себе на деревьях и сигают за шкирку, как с парашютом. Мама говорит, что японцы их специально забрасывают к нам, под Москву.

Настя спросила:

— Зачем?

— Ну а как же! Укусит такой мальчика или девочку — и все! Нет человека. А если есть, то инвалид. Или еще…

Оля уточнила:

— То есть это не все еще?

Светка хоть и робела, но заявила твердо:

— Нет! И правда в том, что такие укусы… а они как метка, понимаете?

Гладкова сказала, как бы в сторону:

— Место для посадки.

Светка упрямо продолжила, хотя была уже как свекла:

— И бывает после этих укусов — не сразу, а через какое-то время… Болезнь вроде как отступает, и человек вроде бы здоров. А потом ка-а-а-ак придет ночью!

Ольга поперхнулась:

— Кто придет? Михалыч из ЖЭКа, ставить на разгрузку уголечка?

Светка вспылила:

— Смейся! Ни слова больше не скажу!

Ольга, отсмеявшись и оттерев слезы, отыскала в траве гриб:

— Тьфу. Кажется крепеньким-красивым, а во какая червоточина! — И лишь после этого подбодрила приятельницу: — Да ладно тебе, все равно не смолчишь. Выкладывай.

Приходько подулась, подулась, но от характера никуда не денешься. Светку хлебом не корми, дай что-нибудь эдакое поведать.

— А вот приходит!

— Ну кто, кто? — подначила Ольга.

— А вот не знаю, но наутро раз — и лежит себе, язык набок и без дыхания. И накрыт. — И Светка после драматической паузы добавила: — Черной простыней!

— То есть просто бац — и не дышит, — уточнила Гладкова, — неплохо. Тебе срочно в союз писателей надо.

Приходько крикнула:

— Да вон, сходи в больницу, глянь — палат уж не хватает, покусанные в коридорах лежат!

— Успокойся, — посоветовала Оля, — и насчет японских клещей передай, пожалуйста, тетке Анне, чтобы несильно трепыхалась. Иксодовым клещам условия нужны. Если японский клещ, то и живет он себе там, в тайге, а не в баночке диверсанта.

— Откуда ты знаешь? — с вызовом спросила Светка.

— Из биологии. В наших широтах такого не бывает.

Иванова, кивая, спросила:

— Светик, если ты так боишься, зачем в лес ходить?

— А мама Аня как же? И грибы себя сами в корзинку не положат.

Тут появился названный негероический Яшка — вылез из цукеровского подвала, сияя штиблетами. Такой разодетый, причесанный и пахнущий безгрешным шипром:

— Приве-е-ет! А чего это мы все еще не готовы?

Светка огрызнулась:

— Так ты натаскал пол-леса, а чистим только мы, ага?

Опытный Анчутка на задиристый тон и не чихнул, а просто, вздернув руку, глянул на часы:

— Четверть часа на переодевание. Надо поспеть на электричку.

Но сварливая Приходько не унималась:

— Что за новости?

Яшка возмутился:

— Голова садовая, я ж билеты в «Форум» взял! Ты ж ныла.

— На что?!

— Да героическое, на «Дочерей Китая»! Там девчата жару япошкам задали… Пардон, — он крайне интеллигентно извлек у нее из руки ножик, ловко кинул, воткнув в землю, — Оля, забираю у вас эту вот.

Светка попыталась возмутиться:

— Я тебе не эта вот!..

Тут Анчутка по-свойски, как куклу, ловко развернул ее к себе тылом, приказал:

— Замри. — И, продолжая крепко ее удерживать, чуть ли не по плечо влез к ней за шкирку и извлек что-то в щепоти.

— Клещ! — взвизгнула Светка.

— Ты глянь, зараза какая, жирный, и почти вцепился. — Анчутка казнил зверя путем сжигания.

Ольга, собирая губы в гузку, чтобы не расхохотаться, заметила Светке:

— Во, цени! Жизнь тебе спас. А то забралась бы тебе под кровать бездонная утка — и все, наутро от Светки — только круги по воде.

Яшка ничего не понял, но посмеялся, напомнил:

— Время, время! Электричка же. — И погнал сконфуженную Светку переодеваться.

По дороге она ужасно возмущалась:

— Как так можно себя вести! Да еще при всех.

— При всех я себя так и не веду. А вот кое-кто при всех ужасно выпендривается. Дальше будешь ваньку валять — опоздаем к свиньям… Оп-па.

Последнее замечание было в связи с тем, что в подъезд Светкиного дома перлась незапланированная тетка Анна, что означало лишь ненужные встречи, крики и пустую трату времени. Которого, между прочим, и без того было мало!

Яшка запихал Светку в подъезд, та пошла менять одно платье на «то, другое» (и какая разница? Оба штопаные). Она вновь возникла, вся сияющая, пахнущая земляничным мылом, с втянутыми щеками, Яшка сначала залюбовался, но глянул на часы, охнул:

— Ну все. Поезд уходит! — Ухватил за руку и потащил за собой. Осталось только за ним развеваться флагом.

Мчались они на всех парах — и все равно опоздали. Издалека было видно, как подвалил к платформе нужный поезд и что ждать он их не будет.

Так и вышло. Когда они, отдуваясь, заскочили на перрон, электричка уже махнула хвостом да фонариками помигала.

— Знаешь, кто ты? — начал Яшка.

Расстроенная Светка начала блеять и оправдываться, собралась разреветься — и очень кстати на этом фоне прозвучал клаксон.

Сияющая серая «Победа», выехав с «Летчика-испытателя», сделала шикарный разворот, всеми четырьмя колесами вкопалась в гравий. Выглянула из машины тетя Мура Тихонова.

Красивая, как на выставке! Платье бордо, накидка на голых плечах — как всегда, на голове умопомрачительная шляпка, и стремится на волю из-под вуали выдающийся ее нос. Тетя Мура мастерски свистнула:

— Дети! Айда.

Яшка затолкал Светку на заднее сиденье, сам, предварительно испросив позволения, уселся на переднее. Тихонова позволила:

— Сделай милость, — она повернула ключ, — куда опаздываете?

— Я, Мария Антоновна, билеты достал в «Форум», — сообщил Анчутка. Он развалился на кресле, будто всю жизнь только и катался на «Победах».

— Добытчик, — одобрила Мурочка, выруливая на шоссе. — Что за картина?

— «Дочери Китая».

Тихонова снова одобрила:

— Героически. А что же опаздываете?

— А вот эта, — Яшка небрежно кивнул через плечо, — то платочек, то косынку. Телилась, как на бал.

Ох и хотелось Светке треснуть по этой кудрявой голове. Что же это он возомнил о себе, нахал! Все думает, что она соплячка, что разодолжил он своим вниманием. «Эдакий красавчик, как червончик, всем нравится, поди ж ты!»

Однако Тихонова на этот раз не одобрила и очень серьезно заметила:

— Яков, вы не правы. Настоящая женщина обязана долго собираться.

— Как же, а если не дождутся?

— Ну пропустите журнал, велика печаль. А другие пусть ждут. — Она чуть развернула красивую головку. — Света, слышишь? Не приучай мужчин к свинству, опаздывай минимум на час!

— Спасибо, я запомню, — чопорно отозвалась девчонка, незаметно всовывая сбитые лапки обратно в запыленные сандалии. Хотела незаметно, да Мурка эта подсказала, по-прежнему дружелюбно:

— Утомленные ноги лучше положить повыше.

Светка гордо промолчала. Анчутка, прикинув что-то в уме, откашлялся и спросил:

— Мне просто для общего развития. А если не дождутся?

Тихонова небрежно бросила:

— Куда денутся?

А все-таки замечательно было мчаться на прекрасной машине, оставляя за собой родную и надоевшую окраину. Дороги становятся все шире и оживленнее, фонари — чище и ярче. А дома — все выше, новее, красивее, как на картинках, с колоннами, вазами, мозаиками, закрытыми дворами за высоченными коваными воротами. Яшка спохватился:

— Мария Антоновна, а вам же куда?..

— Неподалеку, — успокоила она, — я в ЦДСА.

— Мероприятие у вас?

— Именно, — Тихонова глянула на золотые часики, — вас у кинотеатра выгрузить? Смотрите, еще сорок минут.

Светка встрепенулась: матушки, а ведь верно, уже приехали! И еще столько времени, погулять бы — в окнах замелькали уютные аллеи, тележки с мороженым. Яшка, уловив затылком ее трепыхание, предложил:

— Мария Антоновна, вы поезжайте на Суворовскую, а мы через парк пробежимся.

— Тоже верно.

Тихонова по-хозяйски въехала в ворота, огороженные от бульвара чугунным литым забором, провела машину по двору, обсаженному густыми липами, вокруг огромной клумбы, посреди которой на столбе был чей-то бюст, причалила к прекрасному подъезду с колоннами.

Светка смотрела огромными глазами и наглядеться не могла. Это был дворец, как в кино: таинственно подсвеченные арки входов, стены цвета чистого сгустившегося неба. Снизу дворец солидный, а чем выше, тем воздушнее — и белые колонны подпирают застывшие облака из мрамора, над которыми парит еще один этаж. И все так таинственно освещают фонари под коваными зонтиками.

А что там за стенами? Тяжелые занавеси закрывают окна, но оттуда льется мягкий, неземной свет — точно там бал, как у Золушки. И уж точно там сплошные настоящие люди и герои, о которых ставят пьесы и крутят кино.

— Выходишь или машину будешь охранять? — Оказалось, Яшка уже открыл ей дверь и ждет.

А к Тихоновой спешил уже незнакомый человек. Маршал, не иначе! Правда, что за форма — не разберешь, и на широкой груди ни одной награды, но видно: непростой гражданин. Лицо как с картины… нет, не картины! С вот этого столба посреди клумбы. Или точно Александр Невский из кино: высокий лоб, белый, как мраморный, и весь в резких заломах, даже складка от носа к краю рта смотрелась как прокорябанная резцом. Виски серые, но волосы темные, густые. Глаза темные тоже, острые и ужас какие внимательные. Нос не как у тети Муры, но выдающийся.

И не задавака: повернулся, поздоровался первым, протянув Яшке руку. И лишь после этого обратился к Тихоновой:

— Что же вы? Все заждались вас.

Она высокомерно соврала:

— Торопилась как могла. — И пожаловала ему руку как высочайшую награду. Он принял ее ладошку как ценность, какую долго искал, и теперь расставаться не собирался.

Правда, потом все-таки повесил эту руку на свой локоть и поволок Тихонову внутрь сияющего дворца — быстро, она лишь успела помахать на прощание.

Анчутка поторопил:

— Чего зря глазеть, насмотришься в кино. Пошли.

Светка шла по прохладной аллее, под августовскими листьями, к тому же обычным, негероическим Яшкой. И понятия не имела о том, что из окна, светившегося неземным светом, смотрела ей вслед Мария Антоновна и завидовала. Кавалер приобнял ее за плечи, она стряхнула его руки, притворившись, что скидывает легкую шаль:

— Пойдемте, Олег Янович.

Расстроила Мурочку эта картинка: двое юных голодранцев, бредущих на глупую киношку. Почему — неясно. У нее самой все прекрасно! Издательство совершенно неожиданно приняло ее сборник. Именно по этому поводу заказан банкет в ЦДСА. Томно, жарко. Густая атмосфера праздника, замешанная на «Красной Москве», «Казбеке», коньяке и дичи. Насыщенно, уже не продохнуть.

— Вы довольны? — спросил кавалер. — Или пригорюнились?

Мурочка глянула на него через острое голое плечо, ничего не ответила. Олег Янович Знаменский, чего-то подполковник, поклонник, вдохновитель и вообще финансирующее лицо праздника, тотчас предложил:

— Немедленно шампанского?

Она приказала:

— Шампанского. Если есть — ледяное. Нет — заморозьте.

Он склонил голову:

— Есть. — И, проводив во главу стола, пропал и возник снова, но уже с ледяной бутылкой. Мурочка залпом употребила бокал шампанского, прислушалась к ощущениям: грусть-тоска не прошла. «Что ж, не все сразу». Да и Олег Янович не допускал сухости в бокале. Тихонова спросила:

— Напоить хотите?

— Отнюдь. Спасти от преждевременного увядания.

— Каким же образом?

— Знаете ли вы, как прекрасны розы в бокале шампанского?

— Фу, какая банальщина.

— Все радости жизни банальны.

Мурочка холодно просветила:

— Прекрасны лишь вначале. От спиртного они быстро увядают и дохнут.

Он улыбнулся, произнес с ужасной, прямо-таки плотоядной нежностью:

— Злюка вы. Злюка.

Тут почему-то у Мурочки ком к горлу подкатил. Давненько с ней так не разговаривали.

Спору нет, обаятелен он, до чертиков. У него такое лицо, что на нем читаются и власть, и абсолютно все регалии, которых нет на плечах, на груди. И всесилие. Похоже, он всесилен. Захотела — издали сборник, пожелала — и нате вам банкет там, куда иные генералы ступить не смеют, скажет слово — и переедет она со своей дачи на дачу куда угодно, хоть в Кунцево.

Вот как раз в дачном вопросе — его самый большой минус. Он просто помешан на том, чтобы куда-то ее сдернуть с места.

А Мурочке неохота. Ей и сейчас хотелось домой — растопить печку, натолкать дров побольше, согреть ледяные руки. Потом еще выпить… что там дома есть? Наверное, кроме коньяка — ничего. Постоять на балконе. Покурить. Поплакать, благо никто не увидит.

— Что это? Слезы?!

Господи, снова он. Как же окружает заботой, даже дышится через раз. Обволакивает вниманием, как жаркое одеяло душной ночью.

Гости эти глупые, точнее, гостьи смотрят, кривясь, шушукаются: цену себе набивает, вдова соломенная. И чего ей надо? Это же Знаменский, лучше его не надо — видный, щедрый, неженатый — или все-таки… Помнится, когда их познакомили, с ним была Валя Белых, давняя приятельница, актриса из Моссовета. Но с тех пор как она покатилась под горочку в запой, ее видно не было. Да и нам-то что за дело?

Мужчины — товар дефицитный, тут каждый сам за себя. К тому же такой шикарный Олег Янович, всего-то подполковник, а размах генеральский. И делает то, о чем не просят. Ведь Мурочка просто мимоходом намекнула: не берут стихи по причине звучащих в них беззубой вертинщины и декаданса. А он раз — и в печать протащил, причем сперва в журнал, потом отдельной книжкой, и банкет этот вот организовал, и даже — да-да! — самолично исполнил пригласительные афиши. Да как красиво, командирским почерком, разными чернилами.

И чуткий какой человек. Безошибочно уловил, что́ ей будет приятнее всего, преподнес экземпляр книжки, умоляя об автографе. Только Мурочка подумала: «Да ни страницы не открыл, не прочел», как он тотчас процитировал что-то из середины книжки и выдал с видом знатока:

— И ведь тонко и неизбито: «Строчка фронтовая, небесная».

Мурочка тотчас поддела:

— А ведь казались честным человеком, Олег Янович.

— В чем же я согрешил перед вами?

«В том, что врун», — чуть не брякнула она.

Толсто это! И избито, как свиной бифштекс. Вот чует Мурочка, что он врун и ничего просто так не делает.

Кто он вообще такой? Утверждает, что хорошо знал Евгения, супруга, — когда знал, откуда? Где они могли столкнуться, ведь он не летчик и не фронтовик, хотя общеизвестно, что подполковник (чего именно, черт возьми?!). На прямые вопросы он не отвечает, но на правах «друга семьи» норовит то приобнять, то пожать руку, то локоток, а то и вовсе… Тихонову передернуло:

— Прекратите!

— Я исключительно по-отцовски.

Она припечатала с отвращением:

— Врете опять, папуля!

Он с отчаянием сложил руки (удивительно неприятные, узловатые, короткопалые, и какие сбитые костяшки — жуть):

— За что казните?

— Да между нами лет шесть разницы!

Знаменский сориентировался:

— Тогда по-братски.

«Интересный. Обаятельный. Целеустремленный. Настойчивый. Глухой. Действующий на нервы!» И снова Тихонова скинула ласковую руку:

— Хватит.

— Хорошо. А почему?

— И без вас тошно.

Знаменский, по-военному равнодушный к чувствам дам, подтащил к лицу ее ладонь, облобызал каждый палец — и тот, что с обручальным кольцом, тоже.

— Предлагаю сбежать со своей дачи.

— Куда?

— Куда угодно. Хотите — в Серебряный Бор, желаете — на Николину Гору, а то и… слушайте! Хотите в Куоккалу? Ну то есть в Репино.

Тихонова даже головой потрясла, выбивая чушь из ушка:

— Не в себе вы, что ли?

Это становится невыносимым. Он напросился на знакомство тут же, на банкете, с полгода, что ли, назад? Он только вернулся с Дальнего Востока, отделался от Вальки — и почти тотчас принялся ухаживать… только вот за кем? За Мурочкой или за ее дачей? О чем бы ни говорили, все сползало на то, что есть места лучше, чем ее дача, удобнее, и он, Знаменский, немедленно готов это доказать.

— Только слово скажите. Сегодня скажете — завтра переедете…

— Что?!

— …нет-нет, перенесетесь! Как на облаке.

Сначала это забавляло: «Ай-ай. Постарела, подурнела. Раньше сулили Ялту и на край света, теперь всего-то дачку где угодно». Далее — начало утомлять и утомило окончательно.

До выхода книги, до банкета приходилось терпеть и улыбаться, теперь незачем. И Мурочка с ядовитым, как каустик, кокетством брякнула:

— Вам что, так нужна дачка в нашей деревне?

— Почему деревне, у вас прекрасные места.

— И что же, никак вам не выделят?

— Вопрос решается, хотя дело непростое. К тому же я не летчик, не испытатель.

— А кто же вы, Олег Янович?

Он сделал вид, что не расслышал вопроса, и принялся заново:

— А между прочим, знаете ли вы, какие рассветы над Финским заливом?

— Упаси боже, — поморщилась она, — ненавижу сырость.

— А Пахра? Пахра вам нравится? Там сейчас такие дома, окна во всю стену, гостиные с камином, комнаты для прислуги…

— Олег Янович.

— Мария Антоновна, ведь ваша стихия — поэзия, воздушность. Как можно управляться с тяжелым хозяйством, да одной? А у вас и места-то нет.

— Хватает у меня места, — прервала Мурочка, — завидуйте молча. Когда нужна будет сельхозпомощь — найму шабашников.

Но подполковник как бы выборочно оглох:

— А еще, говорят, у вас в доме кто-то застрелился.

— Да, у меня дом с привидениями.

— Не страшно? Совершенно не понимаю, как вы там, в пустом темном доме, одна.

— Ваши ухаживания за моей дачей становятся чрезмерно настойчивыми.

— И что же?

— Мы вам отказываем.

— Обе?

— Абсолютно. — Она встала, отодвинув стул и чуть пошатнувшись на каблуках.

Подполковник попытался поддержать, был отвергнут. Чья-то дама — то ли жена, то ли подруга — дернула ноздрями, фыркнула.

— Что ж, — Знаменский губы растянул, но улыбка не дошла до глаз, — вызову вам такси.

— Не нужно.

— Вы выпили.

— Не ваше дело.

— Имейте в виду, у вас там постукивает…

Мурочка уже без церемоний ткнула пальцем в его высокий лоб:

— У вас стучит не меньше. — И побежала вниз по лестнице.

Никто не окликнул ее, никто, кажется, и не заметил. Гул голосов, звяканье бокалов, смех и разборы ратных полетов так и не прервались ни на секунду.

Знаменский проследил, как тает в полумраке бордовое платье, ухмыльнулся, прицокнул языком и отправился к телефону. Ответившему ему с того конца провода подполковник сказал два слова:

— Слил? Добро. Мухой на место и будь готов.

С орудовцами объясняться не хотелось, поэтому Мария Антоновна ехала не как обычно, а крайне осторожно. Потому на окраину добралась уже в темени. До дома осталось совсем немного, и тут вдруг резко упала стрелка топлива.

— Да ладно тебе, — возмутилась Мурочка, — до пробки ж заливала!

Но «Победа» была глуха к упрекам, повздыхала, почихала, как больная сенной лихорадкой, и заглохла. Сглазил клещ Знаменский!

Мурочка вздохнула. Всем хороши автомобили, кроме вот таких вот вещей. Только что летишь сияющей птицей по темени — а теперь стоишь, как в гробу на колесиках, и только полудохлый свет изнутри освещает.

«Так, где это мы?» — по темени ответ неясен, но, похоже, чуть-чуть не доехали.

Она прикрыла глаза, откинулась на спинку сиденья. Хмель выветрился, голова начинала болеть, накатило траурное настроение. Она закурила было, но к горлу подступила горячая тошнота, Мурочка выкинула сигарету.

Тотчас пожалела — ведь немного осталось этих, союзнических, Евгений привез. Когда в доме случилось несчастье, о котором упомянул вскользь Знаменский, муж тотчас прилетел. Привез множество подарков, нянчился, как с ребенком, слезы утирал, спать укладывал, баюкал, сидя рядом на кровати. Зародилась надежда, что он одумался, но увы. Как только она попыталась стать собой — и Евгений Петрович тотчас изменился, сообщил:

— Я не вернусь. Но ты не волнуйся. Все возьму на себя, деньги буду переводить, со стороны все будет выглядеть прилично.

И улетел в Берлин, оставив наедине с пустотой и темнотой. Мурочка ни черта не боялась, ни живых, ни мертвых, но было обидно. И одиноко.

Она снова зажала в зубках сигарету, поднесла зажигалку-браунинг. Не сдержалась, рассмеялась: вот пропасть! Это и был ее браунинг, а зажигалка валялась рядом на сиденье. Прикурив и сунув пистолетик в карман, Мурочка выбралась из машины, подышать.

Ночь, а жарко, пахнет сырой землей, чуть прелыми листьями. Какие-то мошки поналетели, понаползли. Слева, с железки, за густой порослью слышится глухой перестук колес, как тяжелые удаляющиеся шаги, дальше — лес, чернее черного, бездонный, безразличный. Справа — частокол. Вот взяли моду соседушки, возводить высоченные заборы. За счастье свое опасаются, от сглаза, что ли? Случись что — не докричишься. Тут ей показалось, что какая-то букашка пробирается вверх по ноге, и даже почудилось, будто укусила. Мурочка глянула и содрогнулась: мерзкий клещ! Да такой здоровый, наглый! Она ухватила его ногтями, брезгливо стряхнула пакость эту в траву.

Проще всего оставить машину тут и дойти пешком, но, во-первых, так не хотелось каблуки сбивать, во-вторых, может, просто надо что-то подергать под капотом? Ведь она точно помнила, что заправили ей машину до самого горлышка.

Мурочка, нащупав защелку вслепую, подняла металлическую кромку капота, достала зажигалку, собралась чиркнуть — опять этот чертов браунинг! Она повернулась, чтобы влезть обратно в салон — и тут как будто кусок мрака ожил, стремительно налетел, плотная черная ткань обвила, душа́.

Отключилось все, кроме разума. Не ощущая ни боли, без крика и паники, Тихонова резко поджала подбородок, создав крошечный зазор между тканью и шеей, лягнула каблуком — хватка на миг ослабла. Мурочка ткнула дулом в массу за спиной и спустила курок. Глухой выстрел, раздался то ли вой, то ли мат. Тьма отпрянула, кренясь на сторону, пошла быстро-быстро — и растворилась.

Сгоряча хотелось пальнуть еще раз, наугад, но из-за частоколов начали переругиваться собаки, послышались встревоженные голоса. «Зашевелилось болото!» — Мария Антоновна сплюнула сквозь зубы, тотчас, застыдившись, утерлась платочком. Жить стало куда лучше и уж точно веселее.

…Тут заодно выяснилось, что и заборы, и соседи не такие уж глухие. Все всё услышали, и позвонили, куда следует, и вызвали — натурально, не чужаков по ноль два, а Николаича, капитана Сорокина. Поскольку он квартирует в отделении, четверти часа не прошло — он тут как тут.

Правда, картина ему открылась мирная, неинтересная.

Имела место гражданка Тихонова, сидела себе спокойно в своей машине, курила. Дышала, так сказать, духами, туманами и лишь немного спиртным. Николай Николаевич деликатно, согнутым пальцем, постучал в окно:

— Тук-тук, Мария Антоновна.

Та повела глазами — огромными, обведенными черным (или краска с ресниц поплыла?), поздоровалась, спросила:

— Ко мне, Николай Николаевич?

— К вам, само собой.

— Чем могу, что случилось?

— А я только пришел, хотел у вас спросить. Население сигнализирует о стрельбе, я и зашел узнать, все ли в порядке у нас с вами.

— Как у вас — не знаю, — призналась Мурочка, — у меня не все. Карета моя хандрит, вот и стрельнула глушителем.

— Глушителем, — повторил Сорокин, всматриваясь в нее.

Так, видно, что Мурочка с банкета, но трезва. И глаза, хоть и затуманенные, но зеркало души, а душа — чистый алмаз. Однако Сорокин слишком хорошо знал эту персону, чтобы поверить в глушитель.

Капитан оглянулся: бдительные старички Луганские, которые его и вызвали, мялись в своей калитке, не решаясь приблизиться — они Тихонову побаивались, а других свидетелей не было. Тогда Сорокин галантно открыл дверь и подал руку:

— Приглашаю к себе на суаре[1].

— Чего вдруг к вам? — удивилась Мурочка.

— Так если бы у вас было настроение идти домой, уже дошли бы.

— Вроде бы да. — Она зевнула, стыдливо прикрывшись ладошкой. — Простите.

Сорокин приказал, смягчая директиву интонацией:

— Довольно дурака валять.

— Умеете уговаривать, — заметила Тихонова, но руку подала и направилась с ним.

Ужасно она устала, порой даже чуть не падала со своих каблуков, и Сорокин решил ни о чем пока не расспрашивать. Дошли до отделения. Николай Николаевич, по-прежнему никаких вопросов не задавая, не интересуясь, желает дама или нет, застелил диванчик свежим бельем. Подогрел на керосинке заготовленное ведро воды, отнес в уборную. И увенчал хлопоты вручением свежего шерстяного исподнего:

— Идите, отмойтесь и переоденьтесь. Сегодня остаетесь тут.

— Все мною помыкают, — вяло возмутилась Мурочка, но пошла.

…К тому времени, как она вернулась — смешная без краски на лице, с подвернутыми рукавами и штанинами, на голове чалма из вафельного полотенца, — вода в чайнике уже вскипела, и ее ждало одеяло, шерстяное, жесткое, как наждак.

— Этого не надо… — начала было Мурочка, но капитан без разговоров укутал.

— Не будьте дурой, детка.

— Спасибо.

— Теперь поговорим, — распорядился Сорокин, наливая чаю. — Что произошло?

— Ничего.

— В кого палили?

— Не было ничего.

— Не врите, некрасиво. Я вас отлично знаю. Единство вас и звука выстрела означает лишь одно: стреляли вы.

Проще всего рассказать все честно, но тогда это была бы не Мария Антоновна. Она сначала выдала двусмысленный комплимент:

— И откуда вы такой умный в таком возрасте? — и тотчас перескочила на другую тему: — Николай Николаевич, решила пренебречь вашим советом.

— Каким именно?

— Я возвращаюсь на службу.

— И что же, звали?

— Да. Был разговор насчет западного сектора Берлина.

— Понимаю.

— Ни черта вы не понимаете, — нагрубила она, но немедленно извинилась: — Простите, дорогой. Устала. Кругом дураки, подполковники…

Сорокин удивился:

— Неужто от Знаменского отстреливались?

Тихонова прыснула, как девчонка:

— Вы невыносимы. Этого-то откуда знаете?

— Слухами земля полнится.

— Все верно. Впился, как клещ.

— Каков нахал. В вас?

— В дачу мою. Все пытается выжить меня то на Николину, то аж в Репино.

— Неужели?

— Именно. Так глянулась она ему, проходу ей не дает. В моем лице.

Николай Николаевич помешал ложечкой в стакане, проговорил:

— Странно, странно, странно. Но, знаете ли, ему уже выделяют у нас дачку.

— Где? — удивилась Мурочка. — Он разве летчик?

— Нет. Но выделяют, и даже бывшую кузнецовскую, смежную с вами.

— Интересный нонсенс…

Помолчали. Мурочка признала:

— У него масштаб, с размахом. Евгению ее предлагали — он отказался.

— Почему?

— А вы не знаете?

— Меня туда не приглашали.

— Позволите? — Тихонова, пододвинув лист бумаги и взяв карандаш, принялась чертить план дачи, давая пояснения по ходу: — Вот тут главный дом. Отличный, с мезонином, вверх винтовая лестница — загляденье, а на первом этаже еще гимнастический зал с механотерапией.

— Да бросьте.

— В точности как в Цандеровском институте[2]. Вокруг, помнится, нечто вроде регулярного парка, а вот тут — баня да еще и купель… полный плезир.

— Надо же, не знал. — Сорокин подлил чайку. — Детка, не отвлекаемся. Что с машиной? Вы за ней следите хлеще, чем за ногтями.

— Поддето тонко, — одобрила Мурочка, — и все-таки почему-то кончился бензин.

Капитан уточнил осторожно, чтобы не оскорбилась:

— А вы заправлялись?

Разумеется, она обиделась:

— Естественно.

— Так, машина встала. Отстреливались от кого?

Мурочка подняла палец:

— Николай Николаевич, мнительность и истеричность — это часть моей легенды.

— Это к чему ремарка?

— К тому, что, если я вам расскажу, вы решите, что я вжилась окончательно.

— Вы вжились, — подтвердил Сорокин, — но я не решу. Итак?

— Ну слушайте и пеняйте на себя. На меня напала черная простыня.

Капитан потер лоб, начал было:

— Детка, вы…

Мурочка напомнила:

— Сами напросились. И я не пьяна.

— Я и не думал.

— Думали. Машина заглохла, я полезла глянуть под капот — она и обмоталась.

— Похоже на галлюцинации…

— Я пью всего-то неделю. И это правда.

— …или на покушение.

— Кому это надо?

— Это у вас надо спросить. Вы знаете?

— Не-а. — Мурочка совсем сникла, веки слипались, того и гляди уснет сидя. Николай Николаевич растолкал ее, погнал на застланный диван в своем кабинете, а сам же устроился на раскладушке в кабинете Введенской. На всякий случай у входа в отделение.

…Выспались отменным образом, без приключений и кошмаров. Но как-то получилось, что капитан все равно проворонил момент, когда Мурочка бесследно исчезла. Интересно, что ее драгоценная «Победа» долго тосковала там, где ее бросили. Сержант Остапчук предложил:

— Перетащить бы к нам поближе.

— Верно говоришь, — согласился Сорокин, позвонил Эйхе. Андрюха Пельмень, присланный для консультаций, пошарил там и сям, слазил под капот, и на вопрос:

— Жить будет? — по-шоферски сплюнул:

— Заправлять-то не пробовала? Весь бензин выжгла, дуреха.

Сорокин промолчал. Тихонова соврать не могла. И допустить, что она, опытнейший водитель, влезла за руль незаправленной машины, — это то же, что поверить в плоскую Землю. Налили топлива, Андрюха отогнал «Победу» к отделению, а вскоре появился молодой лейтенант, предъявил полномочие от М. А. Тихоновой и, получив ключи от машины, укатил в неизвестность.

Когда Сергей Акимов наведался во время обхода в «Летчик-испытатель», на калитке тихоновской дачи уже красовалась печать хозяйственного управления Военного министерства СССР.

А там и новые хозяева появились — сначала одни, потом другие. Правда, не сразу, а после ряда событий, весьма неприятных.

Этим летом главврач райбольницы Шор убедилась в том, что вышел ее срок, наверху решено отправить в преисподнюю и заранее приучить к адским мукам. Густо пошли грибы, потащились за ними любители тихой охоты. И приволокли с собой такое, чему цензурное название подобрать невозможно.

Помнится, началось с комедии. Остапчук приволок на освидетельствование «пострадавшего», фабричного технолога: тот помирал с редким драматическим талантом — одновременно рыгая, страдая, требуя то пивка, то экспертизы. Он утверждал, что тяжко пострадал от некачественного продукта, произведенного самогонщицей Лещевой. Та прыгала тут же, но стояла насмерть:

— Давно не гоню! Сам хлебнул невесть что невесть где.

Смех, но Маргарите Вильгельмовне было уже не до юмора:

— Под душ его, ледяной, далее в шерстяное одеяло — и под замок в каптерку. Иван Саныч, все дико не вовремя.

Остапчук понял, «пострадавшего» сдал фельдшерице и внушение Лещевой делал уже на улице. Он уже видел, что за носилки там, в приемном покое.

— Клещ небось? — заметил Саныч.

— Похоже, — согласилась медик.

— Тяжко хворают. Видал такое в тайге, но чтобы у нас?

Маргарита Вильгельмовна недоумевала еще больше: все здоровые, фронтовики, сходили по лисички, набрали рыжья полные лукошки, но нажарить не успели — прихватило так, что еле доползли до больнички и тут свалились.

Вялые, мятые, бессильные, они по-детски жаловались на то, что ломота адская, ноги не идут, руки не держат, головы раскалываются, в глазах острая резь и плотный туман. Температура — как в топке, во рту можно яйца запечь.

Маргарита Вильгельмовна осмотрела подмышки — так и есть, клещ, у двоих стопроцентные следы укусов. У третьего нет. Тогда врач потребовала:

— Штаны долой.

Он начал было артачиться, но сил не было, и медперсонал просто стащил лишнее. Врач, осмотрев пах, нашла искомое: бугор, красный, уже почерневший.

— Клещей нахватали?

Двое не помнили, впали в забытье, уже имен своих назвать не могли, лишь один, Кочергин, бормотал более или менее внятно:

— Кто ж их знает? Ползало что-то, а что… Рита, будь человеком, капни что-нибудь, ни пса не вижу.

Прокапали, прокололи, все, что было выбито, потратили на них подчистую. И показалось, что пронесло: пометавшись в печном жару всего-то сутки, уже на второй день они были в порядке и отправились восвояси.

Выписывая, Маргарита Вильгельмовна попросила, внушительно и горячо:

— Не таскайтесь вы по лесам! Подумайте: если на детей перейдет? Пожалейте и себя, и медиков.

Мужики пообещали. Но недели не прошло, как Кочергин приволок дочку свою, Люську.

— Просили же вас!.. — начала было Маргарита, но не было времени на попреки.

Вот она, проклятая вишневая шишка за детским мягким ухом. Девчонка мычала, пыталась смахнуть пальцы Маргариты, но промахивалась, и рука слушалась плохо.

Вскорости на соседней койке в этой палате уже метался Вовка, сын второго грибника, Матушкина. Смешной мальчишка, лохматый, как швабра, — у него шишка от укуса была на «счастливой», двойной макушке.

Сердце главврачебное упало, закатилось в самый беспросветный угол. Под врачебной ложечкой засосало от ужасного предчувствия: неведомые твари приезжали на взрослых и впивались в детей. Взрослых больных было немного, а маленькие шли чередой.

Все пошло по самому страшному сценарию: мелкотня переносила укусы тяжелее некуда. Сначала показалось, что все управляемо: острое состояние купировали, ребята ели с аппетитом, могли подраться подушками, попрыгать на койках с панцирными сетками, выпить по две-три простокваши на ночь — и вот как раз после отбоя начиналось.

Кто-то деревенел, вытянувшись, смотрели в потолок невидящими глазами — и одновременно их рвало. Кто-то, напротив, метался, как бесноватый. Кто-то свисал с кровати тряпкой, точно кости-мышцы растворились, подвывал и так слабел, что головы поднять не мог.

А наутро бац — и температура в норме, ни рвоты, ни воя. Следующей ночью — снова ад кромешный, а с восходом солнца — снова видимость порядка. И эти перепады их опустошали. Тот же Вовка Матушкин, изображая молодца, попытался сам дойти до уборной, упал у двери палаты и встать не мог, только ногами сучил, как перевернутый жук. Благоразумная Люся Кочергина и не пыталась встать. А потом попробовала сама поднять кружку, уронила ее и плакала от того, что не может вытереть лужу на полу.

Маленькие бедняги жаловались нянькам, которые поили их бульоном: ползучка какая-то, ползет — и сил нет.

Было бы время задуматься — началась бы паника, но на нее не было ни минуты. Раньше для изгнания хворей было достаточно хлорки и строгого взгляда — теперь нет. Райбольница, спокойное, размеренное заведение, кипела тревожной круглосуточной жизнью. Рук не хватало.

До выяснения всех обстоятельств дела было решено маленьких строго изолировать, но это было трудно, поскольку из «изоляционных» материалов были лишь закрытые двери.

Главврач велела носить повязки в три слоя — штат саботировал. Дышать ведь нечем! Кого рвет, кого мотает, поносись с тряпками-тазами с таким противогазом.

Но что было славно и вселяло надежду: о помощи никого не просили — не из гонору, просто не успели, но абсолютно все кинулись на выручку. Обычные пациенты стеснялись собственных мелких болячек, приставали с вопросами о том, чем помочь, но их просто выписывали. Отпускники все вернулись. Прибежали практиканты — правда, от них помощи было мало, закалки не хватало. Крошечная Зиночка, отличница, всего-то двое суток не проспав, скатилась в сонном виде с лестницы, чудом не свернула шею. Надя, будущий педиатр, подежурив ночь, обезумела, бестолково мечась по коридорам, камлала:

— Картина смазанная, нетипичное течение, на классический энцефалит не похоже. — И прочее.

Выручила старшая медсестра, направив хаотичную энергию Нади на созидание: выловила ее, всунула в руки швабру и пустила на надраивание полов.

Как раз это было лишнее, на уборку можно было кого угодно пустить — прибежали девчата-комсомолки и девочки, которые прошли курсы первой помощи, та же Гладкова и ее подружки — Приходько, опытная нянька, Иванова — дежурили в палатах. Как минимум могли вовремя позвать на помощь.

Звать было некого. Заместитель главврача, желчная, злющая Лия Беленова, тридцать семь лет, по прозвищу Старуха Извергиль, или просто Старуха, в паузах между уколами и капельницами выловила начальство:

— Звони в главк!

— Через полчаса, — кратко отозвалась Шор.

— Сейчас.

— Сейчас не могу. Разорусь, меня снимут — сама будешь расхлебывать.

— Я отравлюсь, — успокоила Лия, — звони немедленно.

Маргарита Вильгельмовна позвонила. Ее, как положено, поперекидывали по секретаршам и замам и все-таки соединили с нужной персоной. Она напомнила, кто она, откуда, какого лешего ей надо. Кстати, он так и спросил: какого лешего вам надо?

Шор доложила как могла спокойно:

— У нас чепэ. Подозрение на вспышку неизвестной инфекции. Среди детей — тяжелейшие формы. Есть основания полагать природно-очаговое заболевание…

— Что это значит?

— Я не знаю, что это значит. Нужны пробы, лаборатории. Не исключено, что клещевой энцефалит в нетипичной форме. Требуется срочная консультация…

И снова собеседник прервал, таким тоном, точно мог запретить Земле вращаться:

— Диагноз?

Хотелось спросить: «Вы издеваетесь?» — но пришлось по сотому разу объяснять:

— Для постановки диагноза нужны ресурсы, лаборатория на институтском уровне. Все, что можем, — общий анализ крови.

— Тогда что ж вы панику разводите? Что показывают ваши анализы?

— Стандартное воспаление.

— Сколько зафиксированных случаев?

— Пятнадцать.

— В настоящее время состояние?

— Стабильно тяжелое. Нужна консультация вирусолога, нужен противоклещевой гамма-глобулин, вакцинация…

И снова то ли оборвали, то ли обнадежили:

— Препараты и расходные будут в порядке очереди. У вас все?

Шор злобно возразила:

— Нет, далеко не все! Нужны врачи!

— Подайте докладную, рассмотрим.

Она не сдержалась, сорвалась на крик:

— К вечеру некого рассматривать будет! Есть указание на действия при подозрении на карантинные инфекции…

И снова странная реакция:

— Указания не хуже вас знаем. А вы знаете, что специалисты сами по себе не образуются?

— Я не понимаю…

— Тогда тем более незачем претензии предъявлять. Не выдумывайте, не одна в городе. Давайте как-нибудь сами. И ждите.

«Ждите! Ждите?!»

Была бы возможность — помчалась бы сама на метле, и сразу к министру, устроила бы там такой тарарам, никому бы не поздоровилось! Но еще одна нервно выкуренная у темного окна сигарета — вот и все излишество, которое можно себе позволить.

И удивительно. К моменту сгоревшей до середины сигареты усвоились услышанные слова и пришло ценное понимание того, что делать.

Именно «сами»!

Шор позвонила Сорокину, потом Вере Акимовой. Обоим был поставлен ультиматум: или закрываем леса от детей, или останемся без детей. Потом был разговор с Эйхе, которого Маргарита Вильгельмовна спросила:

— Присылали к тебе из других районов больных с клещами?

— У меня все в паразитах.

— Витенька, нет времени. С укусами и лихорадкой.

Он, традиционно подумав, попытался повыступать:

— Что, я бы вас не уведомил?

Она привела его в чувство:

— Виктор!

— Простите. Нет.

Хорошо, значит, не по всему городу беда. Это немного утешает, хотя не отменяет срочных мер на местах.

Наутро по ту сторону железнодорожных путей лесные деревья на опушке обмотали веревками, на которых были развешаны красные флажки. Вылезла из земли поросль предупреждающих табличек на палках. Надписи, исполненные неизвестными авторами, отличались разнообразием. Были тут нейтральные типа «ВХОД ЗАПРЕЩЕН» и директивы «Грибник! Оставь ребенка дома!» Были прямые угрозы в виде нарисованных черепов и костей. Самым лаконичным и доходчивым посланием был кусок фанерки с готической надписью: «АХТУНГ. СДОХНЕШЬ».

Население реагировало по-разному. Разумные бабули, которые шли к лесу затемно, увидев таблички, крестились и уходили. Если с внуками, то уволакивали и их. За них не было боязно. А трудящийся люд, в особенности под хмелем, воспринял красные флажки как посягательство на свободы. Срывали тряпочки, орали, что «клещ им не указ», что другие дураки, «комар цапнет — и они в рев».

Иван Саныч вызвался подежурить, его присутствие дисциплинировало, а он заодно осуществлял санпросвет. Умники задавали каверзные вопросы:

— А что, Саныч, правда ли, что клещ ваш с черным крестом на спине?

И Остапчук охотно объяснял:

— Клещ твой будет, если копыта не унесешь. И клещ — зверь невиданный, Маргарита смотрела в телескоп и все видела: свастика у него меж лопаток.

— Диверсанты то есть?

— Предположительно.

— Откуда ж взялись?

— Заброшены врагами. На парашютах.

— Крупные?

— Ну как сказать. Вроде бы нет, но куски мяса вырывают и кровь в бидонах уносят. Малы́м залезают под кожу и выедают мозг. Ну, сами увидите — если не уйдете, конечно.

Блестяще выкручивался Саныч, но вскорости запросил смену.

Внезапно вызвалась тетка Анна Приходько — и впервые ее луженое горло и скандальный нрав послужили на всеобщее благо. Невероятный страж оказалась.

Стоило ей углядеть кого угодно приближающегося к лесу, она поднимала ужасный крик, причем неважно, с какой стороны приближались. Она ухитрилась задержать даже дачников с «Летчика-испытателя» — а это был товарищ Луганский с какой-то родственницей или кто ее знает. В любом случае герой-летчик на земле заплутал, возвращаясь со сбора грибов, а из лесу их тетка Анна не выпустила.

— Стоять. Не положено.

Непривычный к таким явлениям воин попытался взять на голос:

— Что это значит?!

Но он быстро был загнан за Можай, Приходько переорала:

— Полный карантин! Валите со своими корзинами, нанесете клопов!

Измученная «родственница» умоляла:

— Тетенька, мы же местные, нам бы домой.

Но тетка Анна была непоколебима:

— Прочь от огородки!

По счастью, подоспел на смену Акимов, вызволил и Луганского, и «родственницу». Ох и устроил генерал уже Сорокину, вспоминать больно: что за самодеятельность, махновщина, под трибунал и прочее.

И пусть самодеятельность, самоуправство — только сработало. И красные волчьи флажки, и рассказы тех, кто уже выписался, и слухи, которые распускали тетки, — все вкупе так подействовало, что за следующие несколько дней грибников не поступало.

Потом опять началось, начали поступать ребята — хотя родители клялись, что в лесу ни они, ни дети не были.

— Укусы-то вот они, — указала Шор, — где держите верхнюю одежду?

Разумеется, держали в общем коридоре, а в коридоре на этаже восемь комнат, и в каждой минимум по пять человек, и кто из них ходил по грибы — неведомо.

Старуха Лия зудила слепнем: запасов препаратов нет, на парах работаем. А тут еще среди ночи нагрянула Введенская с Сонькой. После осмотра кончилось терпение Маргариты:

— Тебе что, больше всех надо?!

Ибо мелкая была вся в прыщах, причем ни температуры, ни жара, ни помутнения рассудка у нее не наблюдалось — в отличие от мамы. Та точно была готова окончательно свихнуться. Загибая пальцы, перечисляла отсутствующие симптомы и притом кричала:

— А что же это тогда?! Что?!

Сонька сопела и на все отвечала: «Нет». На подходе было кровавое смертоубийство, но опытная медсестра его предотвратила. Оттерев главврача от Натальи, она закапала в последнюю прилично валерьянки. Маргарита остывала в кабинете, как раз поскребся Эйхе, с покаянием:

— Казните, моя вина.

— Что еще?!

— Она клюквы с сахаром налупилась.

Убить бы его тотчас, но было жалко, сама ведь откачивала. Шор процедила:

— Твое счастье, что признался. — И, вколов Соньке против аллергии, приказала идти вон.

Этот инцидент немного повысил настроение, и ночь оказалась стабильной.

Но тут пришло понимание: след у инфекции тяжелый, инвалидизирующий. Отбились от нее, но после нее, как после Мамая, оставались лишь развалины.

На ребят смотреть было больно. Кто-то ходил, но с палочкой, у кого-то отказывали руки, не могли удерживать даже ложку, карандаш. Кто-то оправился, но оставался таким слабым — ужас. Сил у них хватало хныкать в углу, держась за голову.

Люська вообще отказывалась спать — уложат ее, сядет и таращится стеклянными глазами в стену. Спрашивают: почему не спишь? Отвечает: «Боюсь». Обманом приходилось кормить снотворным, но это не дело.

Бьет и по мышцам, и по мозгу. Шор соображала: «Нужна полноценная реабилитация, не сидеть на лавочке — греть кости, нужен специализированный санаторий — физиотерапия, лечебная физкультура, усиленное питание… или так, или калеки на всю жизнь, а то и идиоты».

Она честно попыталась поднажать на главк, получила еще более грубый ответ:

— Нет мест. И не предвидится.

— У нас дети…

— У всех дети. Соображайте на месте, привлекайте общественность, организуйте…

Маргарита не выдержала, бросила трубку. Так, так… спокойно. «Все решаем поступательно. Сперва текущие проблемы, возможно, что-то подвернется…»

А тут вдруг ворвалась в приемный покой Анна Приходько, волоча Светку, красную, почесывающую пятую точку. Господи, здоровая же кобыла, а названая маманя все охаживает ее прутьями по седалищу, и конца-края этому наказанию не видно. Одной рукой удерживая дочь, другой тетка Анна трясла какой-то склянкой:

— Вот!

Главврач спросила:

— И что это?

— Как это что? Клоп ваш!

В самом деле, шевелилось что-то за стеклом.

— Сцапан враг народа, с поличным! — Анна толкнула Светку: — Эта вот, лахудра, со своим хахалем по кустам трещала…

Девчонка, багровея, лепетала:

— Мама, стыдно!

— Я тебе покажу «стыдно»!

Шор, холодея внутренне, спросила:

— Света, вы в лес ходили?

— Н-нет, — пролепетала та, — не переходили мы через пути.

«Черт. Вы не перешли, а они перешли. Так, тихо, спокойно…»

Приходько-старшая потребовала:

— Вколите ей лошадиную дозу, чтобы вообще сесть не могла! А то заявилась домой — коса на боку, цветет, как подсолнух, а вон какая паскуда по шее ползет.

Главврач взяла бутылочку, пригляделась и не сразу сообразила, что там шуршит внутри. Обычных клещей приходилось видеть, и таежные твари встречались. Но этот был необычный. Во-первых, гораздо крупнее, во-вторых, не однотонный, а вроде бы мраморный — местами темно-коричневый, местами — ржавый. В-третьих, поражали ножки, даже скорее лапы. Они не были такими тонкими, безобидными, как у сородичей. Они отливали неестественным блеском, и когда он ими перебирал, казалось, что они скребут по стеклу.

Маргарита достала увеличилку, разглядела на лапах какие-то крючки, и хобот у этой зверюги был о-го-го, как корона из зазубренных серпов. Вся эта тварь, целиком, не выглядела как обычный лесной паразит. И рассматривать его было невмоготу, он выглядел неестественно, паскудно и гадливо-красиво, ну что твой колорадский жук.

— Так что? — спросила Анна. — Он, вражина?

Маргарита машинально подтвердила:

— Он, он. Баночку я заберу?

— Само собой. А эту? — Мама Аня снова толкнула Светку.

— Все сейчас сделаем. Света, иди на осмотр. Где Канунников, между прочим?

Тетка Анна кровожадно покаялась:

— Упустила сволоча́! Как мой голос услышал, так и задал стрекача. Ну ничего, цапнет его — сам найдется, так ведь?

— Все верно, — успокоила Шор и отправила Светланку к фельдшерам уже как пациентку.

Тетка Анна удалилась, успокоенная и торжествующая. Главврач соображала, что делать с пленным? Того и гляди кончится, а ведь он нужен живым.

Надо его везти в центр, в лабораторию, но кому ехать — некому. Шор как раз прикидывала, не вызвать ли такси, но тут прибежали с известием: поступил еще один, который в лес ни ногой не ступал. Родительница трепыхалась, как флаг на ветру.

Так, похоже, бесценный клещ сдохнет бесславно. Но тут на улице Маргарита узрела интересное и даже обнадеживающее.

Во двор больницы, лавируя меж персоналом, въезжал незнакомый автомобиль. Он был предлинный, угольно-черный, мощный. Блестели хромовые решетки, фар было в два раза больше, чем у обычных машин, вокруг колес удивительные высоченные обводы, одновременно увесистые и какие-то воздушные, крыльями переходящие в подножки.

Чудо-машина почти неслышно причалила к подъезду, выбрался шофер — бритоголовый, уши вразлет, рука на перевязи, распахнул дверь. Вышел пассажир, вроде бы в форме, но без знаков различия. По манерам — не ниже генерала. Личность незнакомая.

«Кого принесло?» — у главврача возникла надежда: может, кто с инспекцией? Приехали наконец убедиться в том, что она не преувеличивает опасность.

Лопоухий шофер отворил пассажирскую дверь, и из нее вылез…

«Да нет. Показалось. Быть не может. Это невозможно». В голове все прыгали неубедительные заклинания, но приехавший поднял глаза, безошибочно отыскав окна ее кабинета, — и все сомнения улетучились, а сама Маргарита отшатнулась.

Да, невозможно. Но это он.

«Что за ребячество!» — Шор постояла, успокаиваясь, и отправилась выяснить, в чем дело.

Она спустилась в приемный покой, где «генерал» стоял и осматривался, то ли соображая, что делать дальше, то ли ожидая, что кто-то спросит, что надо. Маргарита Вильгельмовна поправила волосы, чуть подняла подбородок и собралась было пройти мимо, но «генерал» обратился:

— Товарищ Шор?

Точно незнакомый. Но приметный, вид начальственный.

— Слушаю вас, гражданин.

Гражданин не успел сообщить, что ему надо, поскольку второй пришелец во всеуслышание обрадовался:

— Неужели вы, Маргарита Вильгельмовна! Вот это да.

Глупо было строить из себя слепую. Шор изобразила прозрение:

— Серебровский. Какими судьбами?

Серебровский, Павел Ионович, во тьме веков — любимый ученик, далее — ужасающая, постыдная, позорная мука совести. Проще говоря, Паша. По-прежнему светлолицый, светлоглазый, с вечно приподнятыми углами рта, застенчиво улыбнулся, не показывая зубов.

Маргарита обреченно протянула ему ладонь, он взял ее своими обеими, чуть не с благоговением, даже возникло впечатление, что сейчас припадет к ручке. По счастью, только пожал. Шор отняла конечность, снова обратилась к «генералу»:

— Так я слушаю вас, товарищ.

Тот представился:

— Ах да. Позвольте отрекомендоваться: подполковник Знаменский, Олег Янович, уполномоченный Управления здравоохранения Мосгорисполкома по материально-техническому снабжению специальных лечебных учреждений…

Главврач потерла мочку уха:

— Товарищ Знаменский…

Он поднял руку:

— Можно запросто Олег Янович, нам с вами очень плотно работать.

— Неужели? Вот что, запросто Олег…

И снова он прервал:

— Надо груз принять, тот, что в машине. Шофер у меня на пятьдесят процентов нетрудоспособен. Медикаменты, хлорка, ветошки разного рода.

Вот это другое дело. Шор окликнула Гладкову, которая как раз расхаживала по коридору одного из близнецов, Сашку Макова:

— Оля, кликни Марию Палну.

— Есть, — отозвалась Гладкова, крикнула Насте Ивановой, которая чуть поодаль по тому же коридору выгуливала второго близнеца Макова, Алешку, — Марию Палну в приемный!

Послышался Настин голосок, она передавала послание еще кому-то из девчат. Вскорости появилась сестра-хозяйка, Мария Павловна, Знаменский пошел показывать фронт работ. Маргарита Вильгельмовна, ничего не понимая, но радуясь, смотрела, как из автомобиля появляются все новые ящики, складываются свертки.

«Так, полвопроса выяснили, теперь приступим ко второй его части», — Шор вопросительно посмотрела на Серебровского, тот в точности, как в былые времена, доложил, как она всегда требовала, — кратко и по делу:

— Прислали к вам на подмогу.

— Почему тебя?

— Вам ведь нужны руки.

— Руки нужны, ты нет.

— Все сердитесь, да?

Маргарита Вильгельмовна кожей ощущала, как одна половина персонала пялится в окно, вторая — на них. Это дело надо было прекращать.

— Обо всем после. Помогите в разгрузке, и попросите товарища… как его?

— Знаменский.

— Вот, его попросите ко мне.

Ждать «генерала» пришлось недолго. В кабинете Шор указала ему на вакантный стул, тот отказался:

— Насиделся в машине.

— Как угодно. Растолкуйте еще раз: кто вы такой?

Он начал было:

— Как я уже докладывал, уполномоченный Управления здравоохранения Мосгорисполкома…

Теперь Шор перебила:

— Что означает этот длинный и неслыханный титул?

— Иронию вашу понимаю.

— Ни капли иронии.

— Тогда подозрения.

— У вас есть удостоверение, полномочия, отношения — хоть что-нибудь?

— Простите, Маргарита Вильгельмовна. Я наслышан о вас.

— И что же?

— Абсолютное большинство признает, что вы человек практичны, способный принимать самостоятельные и единственно верные решения.

— Обо мне потом. Сначала о том, кто вы такой и откуда…

Он в долгу не остался, прервал:

— Поясню. Когда на каком-то участке нужны стройматериалы, оборудование, мануфактура, помещения, медикаменты, то выбивать все это через официальные каналы — это значит потратить месяцы. У вас есть время?

— Нет. Дальше.

— Вот и моя задача — задействовать свои связи… а они обширны, можете поверить. И ускорять процессы.

— Я не понимаю.

В голосе у него звякнуло:

— Послушайте. У вас недостаток медикаментов и умелых рук. Во дворе — машина медикаментов, внизу — товарищ Серебровский.

— Вы знаете, кто это?

— Смею вас заверить: не хуже вашего.

— Сомневаюсь.

— Напрасно. Таких, как он, больше нет.

— Я надеюсь на это.

— Паша толковый врач, я лично в этом убеждался, и не раз. Кого ж еще вам?

— Довольно. — Она подняла палец, прося тишины, но решила изобразить, что просто захотелось помассировать висок: — Простите, как ваше…

— Олег Янович.

— Олег Янович, раз вы сами вызвались помогать, да еще и на машине. — Она протянула ему склянку с насекомым:

— Сопроводите эту гадость в лабораторию.

Знаменский, сдвинув брови, разглядывал клеща, как пленного на допросе:

— Ага. Точно.

— Что — «точно»?

— Знакомая морда. Да, и куда прикажете?

— Куда можете?

— Куда скажете. В Щукино?[3]

— Даже так… Это… да, это было бы великолепно. Только вот сопроводительные документы…

Знаменский снова встрял:

— Ни к чему макулатура… то есть, я хотел сказать, не надо. Времени нет.

— Хорошо, я провожу.

Они спустились вниз. Там царила радостная суматоха — еще бы, больница вмиг разбогатела. Добра разного сложилось на египетскую пирамиду. Серебровский, который подтаскивал очередную коробку, спросил:

— Олег Янович, мне с вами?..

Подполковник бросил через плечо, уверенно, как о решенном без вариантов:

— Поступаете в распоряжение главврача. Выполнять.

Отбыл, как и не было. У машины мощный мотор, но как тихо работает: только-только авто стояло у подъезда — и след простыл.

Серебровский стоял как груженый осел, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, куда деться.

«Что ж, — подумала Шор, — назвался груздем — полезай в кузов». И приказала:

— Серебровский, в кабинет.

Шор молча ткнула пальцем в стул, заняла свое место за столом. Некоторое время она демонстративно изучала документы, делала пометки — создавала видимость работы, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Все это время Серебровский сидел с видом святого, по ошибке отправляемого на сковороду.

Паша. Ох уж этот Паша. Когда ж виделись-то последний раз? Вроде бы еще до войны? Да. И ведь почти не изменился. Впрочем, такие северные черти не стареют, ложатся в гроб в полной неизменности.

По-прежнему породистое, гладкое лицо, лоб высокий, без морщин, лишь заметнее стала складка меж бровей и самих бровей асимметрия — одна приподнята, как в немом высокомерном вопросе, — она всегда была, но стала неприятней. Как у умничающего наглого мальчишки.

Глаза тоже прежние, большие, но наполовину скрыты веками и смотрят по преимуществу вниз. Нос кривится на сторону — получил-таки от кого-то наконец, давно пора. Зато верхняя губа по-прежнему вздернута, как у балованной барышни, и углы рта курьезно приподняты, не провисли шнурками вниз, как у многих с возрастом. И по-прежнему весь накрахмаленный, отглаженный, неимоверно славный. Он всегда был невыносимый чистюля — внешне. Интересно, как со внутренней чистоплотностью теперь?

Раньше было очень плохо. Паша, ее выкормыш, любимый ученик, талантливый хирург, смелый ученый, проявил себя бездушным чертом, бессердечным наблюдателем. Черствое, заплесневелое существо.

Маргарита отложила бумаги, глянула прямо, зло:

— Итак, откуда?

Паша смиренно доложил:

— С Дальнего Востока, — и тотчас подчеркнул: — Я не по своей воле. Я не знал, что… ну что несчастье с клещами у вас тут. Я никогда бы не решился…

— Кто тебя спрашивает?!

— Вы ведь злы на меня, да?

— Да.

— До сих пор?

— Что-то изменилось во врачебной морали?

— Нет, ничего, но ведь война…

— Война что-то изменила в морали?

— Во мне изменила. Потому я надеялся на снисхождение, да… впрочем, вот рекомендации, характеристики. — Он потащил из внутреннего кармана пиджака разнообразные листки, какие-то без разрешения выкладывал на стол, какие-то протягивал, чуть ли не с мольбой.

Шор смотрела молча, уложив подбородок на сплетенные пальцы, — и Серебровский сник, повесил голову. «Надо же, седины не видать и волосы не поредели. Где он отсиживался все это время?» Маргарита потерла переносицу, заговорила, глядя в сторону:

— Бумаги могут подтвердить лишь то, что ты по-прежнему способен выставляться в лучшем виде.

— Не только выставляться.

— Заткнись.

Он подчинился. Она резко встала, отодвинув стул:

— Серебровский, ты интригами пробрался ко мне на кафедру, обойдя более достойных соискателей.

— Да, но потом вы меня хвалили.

— Повторяю: ты талантлив, — двусмысленно подтвердила она.

Маргарита подошла к окну, достала из кармана сигарету. Серебровский метнулся, выхватил зажигалку — красивую, черную с золотом, почему-то смешался, спрятал ее. Достал спички. Его пальцы, мелово-белые, идеальный инструмент хирурга, который всегда при себе, дрожали так, что женщина придержала их. Прикурив, Шор резко спросила:

— Что, так и осталось? Хронический?

— Да.

— Пьешь?

— Нет.

Маргарита, усмехнувшись, выпустила дым в сторону, продолжила:

— …И тебе показалось мало просто влезть на кафедру. Ты нацелился на наше семейство. Ты принялся очаровывать мою дочь.

— Маргарита Вильгельмовна…

— Девятнадцать лет.

— Я настаиваю на том, что не виноват. Но вы…

— Нет, не верю.

Серебровский проговорил тихо, упрямо:

— И все равно я не виноват. И это было до войны. Я воевал, попал в плен, бежал, потом оказался в лагере. Я не жалуюсь, но получил свое, полную шапку. А вы сейчас больно препарируете прежнего.

— Не смей мне указывать, что делать.

— Обо мне нынешнем вы ничего не знаете.

— Это-то и пугает.

— И штрафники исправляются.

— Штрафники не исправляются, они искупают вину кровью.

Серебровский вздохнул:

— Искупил ли — не знаю. Но я работал в лагерном лазарете, когда начался мор. «Ускоренная убыль» — так это проходило по отчетам, само собой, «невыясненного происхождения» — кому это интересно. Коновал умер одним из первых, я остался в единственном лице — и фельдшер, и медбрат, и патологоанатом.

— Какая обширная практика.

— Очень злая ирония, — мягко заметил Серебровский. — Но позвольте добавить: я и сам чуть не умер, ведь меня некому было выхаживать. Я гнил на сене под шинелькой и, знаете, думал о вас…

— Польщена.

— …о том, как вы рассказывали про умирающего Пирогова. Представьте, я умирал и записывал. Лихорадка жрет, ползет от пяток к сердцу, а у меня ни страха, ни мыслей, только чистое наблюдение. Вот вирус прокладывает дорожки по нейронам, как червяк по древесине. Вот один участок мозга отключается — и я перестал узнавать лица, вот другой — я забываю слова, вот третий — рука уже чужой предмет. Я почти разрушился — и все равно вернулся…

Маргарита прервала:

— Ошибаешься. Ты сдох и разложился, и давно.

— За что же вы так…

— За все. И за дочь. И за Настю. Ивлеву, помнишь такую?

Он уронил голову:

— Да. Вы правы, вы, несомненно, правы.

— Да, я права. Ведь это ты, ты подговорил ее опробовать твою чудо-сыворотку.

— Так я и себе ее ввел, — напомнил он, — ведь была необходима выборка, чтобы были данные о проводимости и у женщин…

Маргарита не выдержала:

— Заткнись! Ты стоишь передо мной, ждешь признания? Ты жив и здоров, только ручки трясутся, а она лежала в параличе до сорок второго! Бомба угодила в дом, мать скончалась от разрыва сердца, Настя — от голода.

— Я не знал.

— Золотая девочка, талантливей, умнее, честнее тебя — ее нет, а ты целехонький, жаждешь аплодисментов.

— Я жажду прощения. Я хочу работать и заслужить его… но все вздор. Так. — Он встряхнулся, заговорил уже по-иному: Я вас не убедил — и точка. Понимаю. Такое не прощают и не забывают. Теперь вот что: вы вправе подать докладную, меня отзовут. Взамен никого нет. И Знаменскому, который меня рекомендовал, не поздоровится — а ведь он для нашего дела весьма полезный человек. Толкач, извините, до мозга костей.

Хотелось одного — отхлестать по щекам так, чтобы заткнулся и не смел больше рта своего раскрывать. Но главврач Шор не дура. И Паша кто угодно, только не дурак. И не болтун. И потому она молчала.

— Никого не пришлют, — повторил Серебровский, — все, сказанное вами, — ваше субъективное ко мне отношение. Повторить этот монолог в управлении вы не сможете — вы и себя тем самым запятнаете. Я же был ваш аспирант.

Много всего горело на языке, лежало под сердцем, нарывало все эти годы. Но, во-первых, он был прав. Во-вторых, снова по коридору топали, а вот и заколотили в дверь:

— Маргарита Вильгельмовна, вы тут?

Сгоряча она ответила резко:

— Где ж еще! — но тотчас спросила: — Что случилось?

Старуха Лия из-за двери доложила:

— Ничего нового. С тем же.

— Состояние?

— Нестабильные.

Шор, открыв шкаф, бросила Серебровскому халат:

— Переодевайся и за мной.

«Посмотрим, не осталось ли что полезного от “того” Паши», — и она все-таки пропустила его вперед по коридору, точно давая фору.

Недели летели за неделями — да, именно так: летели, не проползали тяжелым, изматывающим мороком. По-прежнему не было помощи, не привезли на собаках через пролив чудо-сыворотку — но стараниями Знаменского не иссякали сульфидин, стрептоцид, глюкоза и прочее базовое. Не приходилось, как раньше, распределять скудные ресурсы стратегически: тому — последнюю ампулу кофеина, тому — стрептоцидную пыль в молоке, тому — универсальную аскорбинку для поднятия духа.

Справлялись. Побеждали. Не давали ни шанса победить обезвоживанию, неподвижности, пневмонии.

И да, Пашины руки — пусть сто раз трясущиеся, но умелые — появились вовремя. И сам он был абсолютно, бесспорно на своем месте. Кругом беготня, рвота, понос — а он спокойный, не выспавшийся, чистенький, невероятно надежный.

Не Паша, а Пал Ионыч. Наполеоныч, прозвала его Гладкова, по созвучию имени и отчества, а еще за привычку по-наполеоновски руки слагать. Но так-то никакому Бонапарту не снилось столь упорное, техничное, спокойное наступление. Он и сам продвигался по всем фронтам, и весьма тактично, незаметно организовывал и других. Причем медикам — в том числе практикантам — не говорил ни слова, только если спрашивали. Зато добровольные помощники — девчонки-комсомолки, пионерки — под его руководством успевали и полы намывать, и уже освоили элементарный массаж, проводили занятия по лечебной физкультуре.

Он и сам умел отлично выхаживать. Никуда не годные пальцы не дрожали, когда надо было выпаивать мальца с параличной глоткой, не коченели, когда часами приходилось растирать одеревеневшие ноги девчонке, разгоняя кровь.

Шор видела: дети его обожают. Паша заявлялся в палату, разгонял страх и отчаяние, которые серыми крысами шныряли по углам, устраивал жуткий сквозняк. Медсестры и нянечки ужасались, но воспитанный Серебровский в этом вопросе был непреклонен.

— Чистый воздух — лучшее лекарство, — и сам, вооружившись шваброй, надраивал полы, ни словом не попрекая ту, что недомыла.

Даже лежащие бревнами старались побыстрее подняться — только для того, чтобы проскакать у него на закорках по коридору. Или сразиться «на руках», и непременно одолевали этого хлюпика. А хлюпик, надо заметить, мог не спать, не есть, сохраняя ясность ума и полное спокойствие, заниматься всем сразу и добиваться своего. Утихала горячка, рассеивалось забытье. Перекошенные шейки вставали на место, онемевшие, скрюченные пальцы понемногу разжимались, принимая почти нормальное положение, мышцы начинали работать.

Серебровский садился у кровати и приказывал:

— Доложите обстановку.

И малыш, преодолевая слабость, оцепенение, старательно выговаривал:

— Д-докладываю, т-товарищ Павел Ионович, г-голова еще… кружится.

Из уголка рта поползла слюна, врач ловко ликвидировал этот непорядок:

— Кружится — хорошо. Это наши войска маневрируют. И вот подкрепление, — он достал из кармана халата бумажку с порошком, — и, раз!

Содержимое перемещалось в послушно открытый рот — и можно было быть уверенным, что отрабатывало все, до последнего грана.

О прошлом Паши и о своем отношении к нему Шор ни слова никому не сказала. Медперсонал воспринимал ее отстраненность просто как недоверие к тому, кто пришел «сверху». Лишь Старуха Лия желала выяснить все до конца. И как-то раз наедине приступила с ножом к горлу:

— Рита Вильгельмовна, выкладывай.

— Что тебе? — отрывисто спросила Шор.

— Что имеешь против Паши? Поделись. Может, и мои восторги поутихнут?

Маргарита Вильгельмовна усмехнулась:

— Есть поводы для восторгов?

Худенькая, утонченная Старуха Лия свернула монструозную «козью ногу», — ничего не поделаешь, фронтовая привычка, — закурила. Доложила так, как привыкла, кратко и по делу:

— Талантлив, умен, самокритичен. Рука твердая.

— Что?

— Твердая, говорю. Уколы виртуозно ставит, кровь берет мастерски, даже из тонюсенькой ручонки. И есть мнение, что он понимает эту напасть, как никто.

— В чем это проявляется? — холодно спросила Шор. Она прекрасно понимала, о чем речь.

— В том, что не успевает начаться кризис — а Паша тут как тут. За сутки до клинических проявлений менингита у Васильева он настоял на противоотечной терапии. Спросила с чего, говорит, глазное дно смотрел — диск зрительного нерва в полосочку.

— Понимает, как же. Подстерегает. Или встречает, как гостя.

— Рита, сейчас тот, кто с нами, — тот за нас.

— Лирика.

— Нет, констатация факта. Но дело твое, не хочешь говорить — не надо.

Не надо. Да, не надо!

И не вправе она рассказывать о том, что ей настойчиво лезло в глаза — именно потому, что она не могла забыть того, каков Серебровский. Ей постоянно казалось, что он не просто лечит-выхаживает, он ведет наблюдение.

То есть нянчится он со всеми одинаково, однако с особым, охотничьим азартом всматривается в тех, чьи организмы давали наиболее ярый, почти агрессивный отпор инфекции. У которых температура под сорок падала быстрее, которые спать начинали нормально уже на второй день.

Тут Лия глянула в окно:

— А вот и толкач наш. Давненько его не было видно. Должно быть, обустраивался на дачке.

— Что за дачка?

— На Нестерова, пять.

Маргарита удивилась:

— Кузнецовская?

— Она, — Лия выбросила окурок, — хотя какое отношение он имеет к летчикам и испытателям — совершенно не понимаю. А ты?

— Нет.

— Уполномоченный из управления… и между прочим, что означает эта длинная, внушительная и несуществующая должность?

— Понятия не имею. Внезапные изменения в штатном расписании?

— Может. Мало ли какие должности бывают. — И Лия, не удержавшись, накаркала: — Неважно, все равно скоро сядет. Проклятая дачка.

Они сошли вниз. Шофер, уже выздоровевший, о двух руках, и сам Знаменский выгружали очередное богатство — шприцы, вату, бинты, стрептоцид и множество вещей, которые сами по себе не могли совершить чуда, но могли помочь его совершить. Все это тратилось катастрофически быстро, но запасы Олег Янович аккуратно пополнял.

А вот из каких источников — непонятно! Потому что на просьбы Маргариты в главке отвечали неизменно, отказом. Олег Янович передал последнюю коробку женщинам и вытирал пальцы о носовой платок:

— Как дела ваши?

— Держимся, — заверила Лия.

— А Паша? В смысле Серебровский?

Шор успокоила:

— Ваш протеже трудится на совесть.

Олег Янович улыбнулся краем рта:

— Протеже? Изящно. — И перевел разговор на сугубо административные дела, рассказывая, что там, в управлении. Рассказал несколько тамошних анекдотов, Маргарита Вильгельмовна слушала рассеянно, но тут прозвучало слово «санаторий». Главврач очнулась:

— Что вы сказали?!

Знаменский заметил:

— А ведь я был уверен, что вы меня совершенно не слушаете. Я спросил вашего мнения о том, понадобится ли санаторное лечение.

— Само собой, — осторожно подтвердила она, — любое заболевание, перенесенное в детском возрасте, может иметь далеко идущие последствия, если не пройти курс реабилитации…

Он перебил, как всегда бесцеремонно:

— Местность?

— А что, есть выбор?

— Местность.

— Швейцария, — вскипев, процедила сквозь зубы Шор. — Хевиз, Рогашка Слатина, южный берег Крыма, Кисловодск… Что вы дурака-то валяете?

Он признал:

— Сейчас не понял.

— Прекрасно вы все поняли. Зачем спрашивать, если ничего сделать нельзя?

— Почему?

— Лимиты выбраны, путевки распределены на год вперед ударникам, ответственным работникам и прочим лицам, которые важнее детей…

И снова прервал Знаменский:

— Об этом позже, а можно и в «Крокодил» написать… Так, а если попытаться организовать на месте?

Маргарита вздрогнула:

— Что?!

Он продолжил, якобы не заметив смятения:

— Я к тому, что вот в Сокольниках есть лагеря. И у нас есть лес. — Подумав, твердо заявил: — Деревьев хватает. И вполне годные помещения.

— Санаторий в эпицентре эпидемии? Исключено. Не одобрят.

— В отсутствие вариантов — вполне.

— Вам виднее.

— Да, мне виднее.

— Что вы имеете в виду?

— Нам велели обходиться своими силами.

— Вы откуда знаете?

Знаменский утомленно уточнил:

— Вам позарез нужны источники информации?

— Не особо.

— Значит, будем обходиться, как предписано.

— То есть?

— Приспособим под санаторий мою дачу.

— Ва-шу?

— Да. Мне выделили невероятно удобную дачу. Мне, одинокому, столько ни к чему — и я снова спрашиваю: она подойдет?

Мысли Маргариты запрыгали козами, настроение — тоже, от отчаяния к надежде, но она сохраняла остатки разума:

— Там мало места.

— Прирезать землю.

— Нет там свободной земли.

— Вопрос решается объединением со смежным участком.

— Он занят, — напомнила Маргарита.

Знаменский терпеливо повторил:

— Вопрос решается.

— В таком случае вернемся к разговору, когда решится.

— А пока не о чем?

— Не о чем.

Невыносимо липучий человек. Хочет казаться всесильным волшебником. И эдакая тонкая, таинственная улыбочка. Мол, вы считаете, что перед вами просто подполковник, а на самом деле перед вами чудодей Гарун аль-Рашид в якобы нищенском плаще с драгоценной подкладкой.

«Пустая болтовня», — решила главврач, но уже тем же вечером появилась дополнительная информация к размышлению.

Маргарита Вильгельмовна заканчивала обход у малышей и в последней палате нашла Серебровского. Чистенький, отглаженный, как в первый день творения, он сидел у кровати близнецов Маковых, Сашки и Лешки. Сам читал им книжку, а потом еще наблюдал за тем, как Светка Приходько массирует Сашкин остаточный вялый парез, а Настя Иванова — жутко трясущуюся руку Алешки. Девчонки трудились, а братья прильнули к врачу, один с одной стороны, другой — с другой. И слушали.

— «Завернутый в одеяла, из которых торчала только голова, Алексей напоминал Дегтяренко мумию какого-то фараона из школьного учебника древней истории… — “Ничего, Лешка! Вылечат!”» — читал он и тут отвлекся: — Настя, под пальцами дрожь идет? Это не спазм, это боль, которая не находит выхода. Не глуши ее силу, перенаправь. — И продолжил читать: — «Есть приказ — тебя сегодня в Москву, в гарный госпиталек. Профессора там сплошные. А сестры, — он прищелкнул языком и подмигнул, глядя в сторону Леночки, — мертвых на ноги подымают!»

Серебровский взял руку Насти.

— Не деревеней, — приказал Паша, — не время. Ладонь плашмя, давление ровное, будто проглаживаешь горячую ткань. Убеди нервы в том, что можно быть сильным и мягким одновременно.

Переведя взгляд на Светку, которая с усердием терла Сашкину безжизненную ступню, он продолжил, обращаясь уже к ней:

— Светик, у тебя тут обратная задача. Тут буря, а здесь — штиль. Твои движения — не массаж, это побудка…

Он пробежал трясущимися пальцами по краю Сашкиной стопы, и та дернулась.

— Видишь? Связь есть — стало теплей. Очнись. — Серебровский окликнул Светку, и Маргарита, скрипя зубами, заметила, как та покраснела и тотчас отвернула вспыхнувшую мордашку.

Серебровский продолжал, ровно, бесстрастно, делая то, что говорил:

— Движения — не растирающие, а пробуждающие. И постукивания подушечками короткие, отрывистые. Стучись, буди его нервы: «Пора, пора на работу!»

— Больно, — вякнул было Сашка, но Паша приказал:

— Будь человеком. Не смей жаловаться. Девочки работают — и ты работай.

— Как? — спросил мальчишка.

— Сражайся. Со слабостью, с болью. Работай.

Маргарита Вильгельмовна помассировала горло, разгоняя плотный ком, и подумала: «Господи, не будь ты мерзавец, какой бы ты был прекрасный человек».

Закончив осмотр, главврач самым официальным образом пожелала всем доброй ночи, напомнив Серебровскому:

— Павел Ионович, режим.

— Мы уже заканчиваем, — пообещал он.

— Приходько, ступай в палату.

Светка напомнила:

— Маргарита Вильгельмовна, меня выписали три дня назад.

— Тогда домой, — поправилась главврач и увидела, как девчонка глянула на Пашу, ожидая приказаний.

Он мягко отозвался:

— Конечно, уже расходимся. Осталось немного.

Маргарита, замешкавшись в коридоре и подписывая бумаги, принесенные дежурной, краем глаза видела, как выскользнули по очереди сначала Настя (поспешно), потом Светка (с крайней неохотой). И, проходя мимо приоткрытой двери палаты, Шор слышала, как Сашка тихо, по-взрослому, доверительно говорил:

— Я, Пал Ионыч, так и останусь инвалидом.

— И я, — вздохнул Алешка, — как мамка с нами будет? Ну ничего. Выдадут нам по костылю, будем работать. Я сапожником, как Рома Цукер.

Оптимист Сашка тоже увидел перспективу:

— Я дежурным по переезду! Будет сторожка, фонарь…

Паша обнял обоих за плечи:

— Никаких инвалидов. Будете летчиками. Вы выиграли бой.

И, видя, что они пытаются возразить, Серебровский приказал:

— Отставить. Вы здоровы. Теперь вскорости направим вас в специальный дом, где будет много питания, свежего воздуха, бассейн, спортивный зал, и вы забегаете, как раньше, а то и лучше.

— Скажите: «Честное слово», — потребовал Сашка.

— Скажу лучше: слово врача.

Маргарита направилась к себе. Что это? Только-только глупо обнадеживающий разговор Знаменского, а теперь это. «Слово врача» — чего-чего, а слов на ветер он никогда не бросал. И обещаний, как ни странно, не нарушал. Неужели им что-то известно? Что-то решено?

Впервые за долгое время Маргарита Вильгельмовна подумала о Паше без зла и горечи, скорее с чем-то похожим на стыд.

Было бы здорово, чтобы сон был честным концом дня — и только. Но у врача сон — не конец дня, а продолжение, да еще в искаженном, изуродованном виде. Маргарите Вильгельмовне снились какие-то дома с забитыми стеклами, лай собаки, дети лежали на кроватях прямо в лесу, а между ними маячили какие-то тени без лиц. И стоял лязг, мерный, ненормальный, точно какой-то изношенный механизм тащился по кирпичам, норовя вывалить на них металлические механические кишки. Кто-то сказал: «Вопрос решается» — незнакомый голос, не Знаменского, а густой, басовитый, жуткий.

Стало страшно, руки-ноги заледенели, а ведь ночь теплая, душная. Шор зашарила вслепую, пытаясь скинуть давно сдвинутое одеяло. Постучали в дверь, Старуха Лия позвала:

— Рита, ахтунг.

Она вскочила, принялась одеваться:

— Что?

— Ненормальность. Взрослый в тяжелом состоянии.

— С клещом?

— Не знаю. Но говорят, ходили по лесу.

С одной стороны, облегчение — взрослый же, не ребенок. Завершив туалет, Маргарита поспешила на выход, и в глазах стояла тьма египетская — и от резких движений, и от недосыпа. А еще почему-то было мерзкое предчувствие огромной беды.

Лия на ходу докладывала:

— «Летчик-испытатель», Нестерова, три.

Ну вот. Какой противный, медный вкус во рту, такой густой, аж голос сел:

— Дом Тихоновых?

— Да. Новые хозяева, въехали неделю назад.

— Фамилия, возраст?

— Гулой, летчик, сорок пять лет. Температура сорок с хреном, помутнение сознания.

— И по грибы ходили?

— Жена говорит: ходили.

— Хорошо, — сказала Маргарита Вильгельмовна, — посмотрю.

— Я с тобой, — вызвалась Лия.

Туман стлался густой, как вата. Погрузились в полуторку скорой. Она, дребезжа всем, что еще не отвалилось, промчалась по молочной слоистости, и полудохлые фары выхватывали препятствия лишь тогда, когда они уже были под носом.

Весь поселок темный, лишь неуместно ярко блистало бывшее кузнецовское поместье. Там вновь строительство за забором: времянки-прожектора развешаны, как гирлянды на деревьях, оживленный галдеж. Переговаривалось, переругивалось множество людей, урчали какие-то механизмы, стоял деловитый стук, скрежет.

На Нестерова, три, было тихо. Калитка отворена, но в ней имела место не привычная вздорная Мурочкина фигурка, а эдакая кутафья[4] — невысокая, кругленькая, славная молодая женщина, глаза-плошки на лбу, полны страха и слез.

— Гулая, жена, — представилась она, зачем-то поправляя пышные волосы. — Наконец-то. Скорее, пожалуйста! Горит весь, а у него сердце, миокард. Опасаюсь…

Старуха Лия одобрила:

— Правильно делаете. Вместе не так страшно.

Тихоновых унесло невесть куда, вместе с ними — и все их вещи. Остались лишь огромный тяжелый обеденный стол и кожаный черный диван. Именно на нем больной и лежал, прикрытый клетчатым пледом. Шор спросила:

— Почему тут?

Гулая пояснила, жалко улыбаясь:

— Так приказал. Чтобы не в спальне, чтобы меня не заразить.

— Надя, кто? — спросил лежавший на диване. Голос надтреснутый, обессиленного человека, но командный.

Гулой, Александр Александрович, в сорока девяти воздушных боях лично сбил сорок самолетов плюс шесть в группе, летчик-ас, инженер, преподавал в ВВИА им. Жуковского.

Герой. Тень героя. Лицо — кость, обтянутая кожей, багрово-сизое, все лоснится от липкого пота, дыхание — с трудом, с хрипами. Весь окоченел, прямой, как бревно, лишь руки поверх одеяла скрючены сучьями, пальцы собрали в горсть плед. Маргарита Вильгельмовна, прощупывая пульс, обратила внимание на свежие, хоть и чуть застывшие порезы на предплечье:

— Что это у вас?

Жена ответила за него:

— Соседу помогал, оградку между участками поправить. Проволока спружинила — и вот.

«Плохо, плохо все. Очень высокая температура, веки прикрыты, глазные яблоки — это не глаза уже — стеклянные, зрачок на свет почти не реагирует». На белых губах пена, но они сухие, как бумага, и шелест слетел с них. Жена склонилась:

— Да, Саша?

Властный полутруп приказал:

— Отойди. — Но эта директива была последней внятной, далее он забормотал чуть слышно. Маргарита разобрала: — Черная, черная… дышать трудно.

В голове прошло большими плакатными буквами: «Этот все. Не жилец». И уже не привычный недуг, а нечто молниеносное подкосило его.

Шор машинально осмотрела, проверила подмышки, пошарила на затылке — следов укусов нет. Есть еще пах, но лезть туда времени нет. Гулой скоро умрет. По-человечески сказала бы: не трогайте, пусть уж дома. Но она распорядилась:

— В машину. В центральный госпиталь, здесь не откачаем.

Жена ахнула, прикрыв рот.

— Есть, — отозвалась Лия, велела: — Все в сторонку, не мешайте.

Маргарита пыталась еще что-то приказать, Лия оборвала:

— Довезем, не беспокойтесь.

Не надо ей ничего объяснять, Старуха орудовала спокойно, хладнокровно. Она не оставит. В два счета погрузились, машина умчалась. Стало тихо и спокойно — все, сбросили с себя ответственность, полегчало.

Маргарита протянула хозяйке дачи пузырек с валериановыми каплями:

— Возьмите.

— Спасибо, это излишне.

— Нет, не излишне. Выпейте, ложитесь и по возможности постарайтесь уснуть. Вам нужны силы. Очень много сил.

Та кивнула и, опустив плечи, потихоньку пошла в дом. Маргарита осталась. И вдруг поняла, что совершенно не хочет идти одна по темени. Ни по дороге от станции, ни напрямую, через лес… ну его к бесу, этот лес, полный нечисти. Оттягивая момент, когда все-таки придется отправиться, Шор закурила. «Сейчас, сигарета закончится — и тогда пойду».

Повезло: из калитки кузнецовской дачи появилась целая компания. Первым выскользнул Канунников, сконфуженный, как вороватый кот. Вторым вывалился Рубцов с видом человека, понятия не имеющего о том, что у него на плече бунт провода, а в руках — ящик инструментов. Далее — капитан Сорокин, заканчивая что-то выговаривать кому-то за забором.

До Шор донеслось:

— …для производства строительных работ предназначено светлое время суток. — Сорокин присмотрелся, кивнул: — Маргарита Вильгельмовна, вы закончили?

— Да.

— Вам домой?

— Домой.

Выглянул из-за забора тот, кому выговаривали, — это был Знаменский, неформального вида, в старых галифе, растянутом свитере. Он поздоровался, поинтересовался:

— Как Сан Саныч? Надо же, угораздило его. И ведь предупреждал: не шарьтесь вы по лесам.

Маргарита спросила резче, чем следовало бы:

— Кто предупреждал, вы?

— Я.

— Вы что ж, общались?

Он пожал квадратными, широкими, как вешалка, плечами:

— Конечно. По-соседски, он и с оградой помогал.

— Заборчик убирали? — зло спросила Шор.

Знаменский удивился, но объяснил:

— Секция забора отошла от времени, натягивали сетку.

— И кто ему порезы обработал? Может, тоже вы?

— Ну я, чего ж нет, дело нехитрое…

Сорокин встал между ними, точно предотвращая драку, и это движение как-то отрезвило главврача. Шор развязнее, чем следовало бы, взяла капитана под руку:

— Николай Николаевич, прово́дите?

Оба ловили намеки на лету. Знаменский вежливо попрощался и ушел, Сорокин пообещал:

— Провожу с удовольствием, только вот. Момент.

Он отвел в сторону парней и что-то им вполголоса сказал такое, после чего скукожились оба. Что именно — слышно не было, только последнее:

— …иначе не поздоровится.

Рубцов тотчас вздыбился:

— Кому?

— Эйхе, — пояснил капитан. — А теперь идите с миром.

Их ветром сдуло. Сорокин вернулся к Маргарите:

— Представьте, все мало этим двум, еще и тут подрядились шабашить. Стройка денно и нощно, а соседи жалуются. — Он предложил руку: — Так я к вашим услугам.

Можно было пойти по твердой, асфальтовой дороге, но они почему-то отправились напрямик через лесополосу. Огни «Летчика-испытателя» растаяли за спиной, фонари жилых кварталов были еще далеко. Липкая какая, осязаемая темнота. Вроде недалеко до утра, а темень — хоть глаз выколи. Николай Николаевич зажег фонарь — хороший, мощный, и все-таки его было мало, жалок был лучик света.

Маргарита Вильгельмовна подала голос:

— А тут жутко. Не обращала внимания.

— Просто устали, — успокоил капитан. — Что, так плохи дела?

— Нет, что вы. Дела швах.

Капитан откашлялся:

— Снова освобождается тихоновская дача?

Маргарита возмутилась:

— Вы считаете, это смешно?!

Николай Николаевич сказал, точно в сторону:

— Устала адски.

Шор тотчас сникла:

— Нет, Николай Николаевич, я не устала. Я струсила.

— Вы? Быть не может.

— Может. И так сверху одни окрики, а еще и летальный исход… — Она замешкалась, но решительно закончила: — Вы, как никто, должны меня понимать.

Сорокин лаконично подтвердил:

— Еще как. Не выкарабкается Гулой?

— Нет. — Маргарита Вильгельмовна, плюнув на приличия — все свои, и темно вокруг, — закурила прямо на ходу.

Капитан подождал, не последуют ли пояснения, не дождался, спросил сам:

— Что происходит у нас?

— Ничего нового.

— Прекратите. Я не слепой.

— Хорошо. Расскажу, только не расстреливайте сразу. Знаменский заявил, что решается вопрос об объединении участков.

— Вот как. То есть до того, как заболел Гулой?

— Да. И он не заболел.

— Что вы имеете в виду?

— Никакой энцефалит не дает такой картины. Судороги, кома — это не то. Похоже на… да, на отравление. Понимаете?

Сорокин солгал:

— Не совсем.

— Как еще пояснить? Разве что факты: появляется Знаменский, привозит Серебровского…

— Который вам не по душе.

— Мне много кто не по душе. Но Знаменский поднимает вопрос о санатории, я возражаю: мал участок — он говорит, что вопрос решается, — и почти тотчас освобождается смежный участок.

— Но может быть…

— Не может. Он умрет тотчас, как приедет в госпиталь. Или в пути. И между прочим, куда делась Тихонова?

— Она вернулась на службу.

— Как — на службу? У нее контузия, астения и вообще…

— А вот собралась.

— Добровольно?

— Простите, я…

— Все, тупик. — Маргарита Вильгельмовна замолчала.

Капитан Сорокин чуть погодя снова заговорил:

— Ну, допустим, единственное лицо, которому нужна дача Тихоновой и Гулых, — это Знаменский. Но цель?

— Я не знаю! Но факты таковы: разговор о санатории завел Знаменский — и вот, земля под него есть, как по заказу.

Николай Николаевич вздохнул:

— Все складно. Но выбивать себе дачу, потом вторую — и чтобы отдать все детям? К чему пользу наносить направо и налево?

Шор абсолютно по-пацански отщелкнула окурок в сырую траву:

— Между прочим, кто он такой? Чего именно подполковник?

— МГБ.

— Как? Что он делает в системе здравоохранения?!

— Не знаю. Не нервничайте. Догадки и прозрения — это дело увлекательное, но вы мне нужны живой, здоровой, в своем уме.

— Это было грубо.

— Простите. Но давайте помыслим вместе: больнице была нужна помощь, переболевшим — санаторий — все получилось. Стоит ли переживать?

Маргарита устала, обмякла, махнула на все рукой. Сорокин с исключительной бережностью проводил до подъезда, распахнул перед нею дверь, впустил. И еще какое-то время проследил за ней взглядом, точно опасаясь, что она куда-то денется. Главврач, растолкав усталую дежурную, задала несколько вопросов, красноречиво покосилась на стеклянную дверь — Николаич понял, развернулся и сделал вид, что уходит.

Шор подошла, чтобы сказать колкость в том смысле, что раз не о чем переживать, так и ступайте себе, и взялась за ручку. Сорокин уцепился за нее же, потянул с другой стороны, шепнул в образовавшуюся щель:

— Звоните в любое время. — И лишь после этого отпустил ручку и ушел.

Потом главврач поднялась по лестнице, как бы со стороны услышала стук своих каблуков — в точности копыта полудохлой коровы стучат. Какая гробовая тишь. Дежурная по этажу бдительно спала на посту. Коридор, на выскобленном полу пятна света — свет, потом чернильная тьма, снова свет, снова темень.

В одной из таких теней, на деревянной скамейке, сидел Серебровский — прямо, спина в струну, халат стоял колом, как гипсовый. Лицо застывшее, как маска, глаза распахнутые, неподвижные, стеклянные. Маргарита потрясла его за плечо, в испуге прощупала пульс, невольно вздохнула — и не смогла позвать по фамилии.

— Паша.

Он вздрогнул, лицо и глаза ожили, глянули осмысленно. Шор провела холодной ладонью по его ледяному, в испарине, лбу:

— Тихо, тсс-с-с.

Серебровский все тер лицо, точно возвращая ему прежний вид, приговаривал:

— Все, все, я тут. Привезли его, да? Я нужен?

— Кого?

— Гулого.

Маргарита ужаснулась, ледяной ком провалился в желудок, но внешне спокойно она спросила:

— А кто это, Паша?

— Как же… ох, — он осторожно, точно стеклянные, разогнул свои суставы, — простите. Видимо, что-то приснилось.

— Надо спать. И в нормальном положении. Иди к себе.

Он пошел по коридору, с каждым шагом все увереннее. Маргарита Вильгельмовна подождала, пока он скроется.

Было неспокойно. Было большое желание посидеть тут, на страже, у палат ребят. Желание-то было, сил — нет. Она тоже ушла спать, и на удивление, удалось позаниматься этим до утра. А при свете ни следа необъяснимой жути не осталось.

Жизнь налаживалась, все больше коек освобождались, дети на своих ногах расходились по домам. Восстанавливались, хотя и медленно. Шор слышала, как девочки, натирая полы, делятся страхами с Ольгой:

— …слабые, как цыплятки раздавленные.

— …говорю ей: что ж ты, снова забыла? А она только глазами хлопает: тут помню — тут не помню.

— …как учиться-то будут?

И здравомыслящая Гладкова лишь отмахивалась:

— Ой, и не говорите. Поголовно все на второй год останутся.

Все верно. Скоро поплетутся эти, с позволения сказать, ученики, а что они там усвоят, полудохлые? «Так, все. Наше дело поставить на ноги — дальше пусть учителя разбираются, родители». Фу, как мерзко. Так же мерзко, как тогда, когда Гулого отправляла в госпиталь — все безукоризненно верно сделано, и все равно ощущаешь себя предателем и хатаскрайником.

«Ничего. Все можно преодолеть, если не опускать рук…»

— …не опускать рук — вот главное.

Это кто тут мысли подслушивает? Надо же, как вовремя прозвучало то, что гнездилось в голове.

А это на посту Старуха напутствовала какую-то настоящую старушенцию: крошечную, усохшую, сморщенную, как компотная груша. Напоследок Лия измерила давление, изучила зрачки, прощупала пульс, и болтала, болтала — как-то очень нетипично для себя:

— Нельзя, нельзя крылышки складывать, вы всем нужны.

— Кому? У меня не осталось никого.

— Ошибаетесь. Вы преподаватель, счастливый человек. У вас ежегодно столько детей появляется, вы всех своих учеников, можно сказать, рождаете для будущей жизни. Ротик откройте, пожалуйста, глазки вверх… вот так, хорошо.

Почему-то фигурка вдруг показалась знакомой. И вот она ужасно характерным жестом поправила пышные, с сильной сединой волосы. Маргарита ужаснулась: так это Надя Гулая, жена того летчика.

Лия быстро и одновременно, как умела лишь она, заполняла и историю болезни, и рекомендации. Почерк у Старухи, в отличие от большинства коллег, четкий, разборчивый, и все равно она по привычке дублировала написанное вслух:

— Строгого постельного режима не пропишу, и не надейтесь. Вот рецептик, это микстура Бехтерева, по столовой ложке трижды в день. Попросите еще капли Зеленина, этого хватит. Ешьте без соли, горчичники на икроножные мышцы. Справитесь?

Та кивнула. Врач протянула бумаги:

— Вот вам на первое время, дальше пусть работает участковый терапевт.

— Я вполне здорова.

— Из здорового я наблюдаю у вас лишь вот такенный невроз, — Лия показала масштаб руками, — не спорьте и следуйте рекомендациям. Вот выписка, печать поставят в регистратуре. Берегите себя.

Гулая ушла. Маргарита Вильгельмовна, остановив заместителя, задала ей какой-то вопрос и, не глядя в глаза, спросила:

— Умер?

— Да, — подтвердила Лия рассеянно, вникая в смысл подсовываемых бумажек.

— В пути?

— Нет. Умер в приемном покое.

— Как именно?

— Как-как. Дышал и просто перестал. Говорят, привезли поздно.

— Вызвали поздно. И нечего было по лесам шастать.

Лия пожала плечами:

— Рита Вильгельмовна, с нас-то спрос какой? Решение приняла верное, у нас ни реанимации, ни реаниматологов нет, он военный, значит — в госпиталь.

— Ладно.

Но Лию, раз она разговорилась, не заткнешь вот этим вот «ладно». Неслышно для окружающих, постукивая для шумовой маскировки карандашом, она устроила краткую истерику:

— Гимназия и дорогие дневники позади. Отвечаем, когда виноваты, когда не виноваты — не отвечаем! Терзания вредны для мыслительной деятельности.

«Права, как всегда». Завершив обход, Маргарита скрылась в кабинете, покурила у окна, успокоилась. Телефон на столе притягивал и глаза, и руки.

«Звоните, сказал Сорокин, в любое время. Позвонить? А сказать что? Умер человек, с хроническими болезнями, последствиями ранений — это трагедия, но камерного масштаба. Вскрытие в госпитале должны были сделать, если бы был выявлен какой-то казус — приехали бы, задали вопросы».

Безумно хотелось вызвать Серебровского, взять его за пуговицу, ядовито поздравить: мол, вот тебе и твоему Знаменскому санаторий. Но тоже глупо: при чем тут он?

Вовремя позвонили по прямой «вертушке», и появились новые поводы для негодования. Завтра в девять ноль-ноль ждут на отчетное «совещаньице».

«Совещаньица-заседаньица! Нашли время! Ну что ж, сами напросились». Маргарита Вильгельмовна принялась быстро составлять список того, что будет требовать. Черновиков было много, и каждый лист был озаглавлен «ПЕРЕЧЕНЬ КРИТИЧЕСКИ НЕОБХОДИМОГО» — огромными буквами, с брызгами чернил, с сильнейшим нажимом.

«Две дополнительные ставки — массажист, специалист ЛФК. 20 путевок в специализированный неврологический санаторий для реконвалесцентов», и подчеркнула трижды. Шор уже практически решилась вписать новый автомобиль вместо старухи-полуторки и заодно уж откомандирование Серебровского П. И. в институт вирусологии, чтобы не грызла совесть за не до конца использованный шанс выбить еще что-нибудь, — как вдруг в кабинет поскреблась Гладкова.

— Да, Оля?

— Я подумала вот что. Ребята уже не лежат пластом, может, нам с ними позаниматься?

— Чем? Лечебной физкультурой?

Оля напомнила:

— А этим мы уже. Павел Ионович…

— Знаю-знаю.

— Нет, я имею в виду — по школьной программе. Мы поспрашивали ребят, они будут рады. Соскучились болеть.

— Кто же заниматься будет?

— Мы. Я математику могу, Настя — чистописание, восстанавливать навыки. Светка может с родной речью помочь…

— С родной речью… ну да, да. Хорошая идея, апатия мешает выздоровлению. А вот вы тут и так пропадаете по целой смене, как дома отнесутся?

Ольга услышала то, что хотела, а насчет того, кто как отнесется, у нее лично сомнений не было:

— Конечно, с пониманием.

— Хорошо, — сказала главврач, и Оля отправилась известить актив о том, что инициатива одобрена.

…Однако далеко не все, которые «дома», отнеслись с пониманием. То есть маму и Палыча никто спрашивать не собирался, а Кольке пришлось сказать. Он выслушал, неодобрения не выказал, но мимоходом сказал:

— Ты помнишь: на выходных едем к моим.

Ольга вздохнула:

— Коля, не смогу.

— Это почему?

«Сейчас начнется», — поняла Оля и быстро, чтобы успеть, проговорила:

— Надо убираться, заниматься и это, помогать Наполеонычу.

Кольке истории об этом тихом герое порядочно натерли уши. Но он сдержался, морды не корчил, ругаться не стал, с деланым добродушием напомнил:

— А ты обещала.

— Да, но мама медик, она поймет.

Прокололся Пожарский, желваки заходили:

— Ловко выкрутилась.

Теперь самое время было кротко спросить:

— Зачем же так? Это не моя прихоть. Если просят помощи…

Он прервал:

— Не ври, никто не просил.

В голосе Оли послышались вкрадчивые ноты:

— Об этом надо просить?

— Вас не надо. Сами лезете.

— Это плохо?

— Это уже желание не помочь, а стать незаменимыми. Строительство своего хутора вокруг двора нового атамана.

Ох, как зло и несправедливо. Тут бы развернуться и уйти, но они сидели у Кольки в комнате. Если удалиться, хлопнув дверью, то эхо пойдет на всю округу. Замкнуться в гордом молчании — тоже как-то не очень. Оля выбрала золотую середину:

— Каждый судит по себе. — И принялась собираться.

— Я провожу.

— Спасибо, не надо.

Но Пожарский не из тех, кто спрашивает разрешения — он ставит в известность. В последнее время у них нередко возникали размолвки, год выдавался хлопотный и тревожный. Однако Колька ни разу не позволил девушке идти домой одной. Даже если Оля открытым текстом отшивала — он не обращал внимания, просто шел на приличном расстоянии. Однако если вдруг кто-то появлялся и пытался прилипнуть, провентилировать вопрос о том, куда идет красавица, тотчас появлялся задумчивый Пожарский, засучивающий рукава. Интерес тотчас становился уважительным и вполне нейтральным.

На этот раз Колька сам пошел на мировую, тем более что Оля создала для этого условия, остановившись. В итоге помирились, хотя и поцеловались в темном подъезде прохладнее, чем обычно.

Колька шел домой и злился. Весьма мило, что твоя любимая отзывчивый и безотказный товарищ. Но когда заранее договорились и Пожарские ждут! Съезди сначала, как обещала, а уже потом бросайся себе на помощь! Пусть у нас нет чужих, все свои, но есть те, которые заслуживают более внимательного отношения!

«Надо как-то растолковать ей это, — соображал Пожарский, — а то женишься, придешь с работы усталый, а вместо ужина какая-нибудь общественная нагрузка».

Между прочим, есть над чем задуматься.

У Акимовых-Гладковых давно такой обычай: мама приходит домой на все готовенькое, и Ольга тоже. Палыч уже и приберется, и наготовит всего, и все всегда успевает — и притом ужасно, просто неправдоподобно спокоен. После того как Маргарита ему чего-то вырезала, теперь благодушнее нет человека.

Колька подошел к дому и увидел, что не одинок в бедах и печали — в полумраке подъезда он налетел на Анчутку. Тот был не просто зол, а озверевший — и это состояние ему, человеку легкого нрава, было несвойственно.

— Твою ж, куда прешь! — рявкнул он, понял, кто перед ним, и просто поздоровался.

Колька мигом все понял:

— Что, и эта твоя с общественной нагрузкой?

Яшка лязгнул зубами:

— Пшли курнем.

Вышли из подъезда, плюхнулись на лавочку, вытянув ноги. Некоторое время дымили в огнеопасной тишине, потом Яшка не сдюжил, вновь взорвался:

— Что за пшенка в голове у этих кур? — И на всякий случай уточнил, что имеет в виду Светку.

— Не извиняйся, — позволил Колька, — обе дуры.

— Моя дурнее! — настаивал Яшка. — Вот сам суди. Работа у меня разъездная, так? Заранее никак не понять, как долго буду в отсутствии. Хорошо, если в Подольск ушлют, а вдруг куда подальше! Скучаю я, понимаешь?

— А то.

— Несусь к ней с поезда — а у нее сплошной долг коромыслом! Дура деревянная! Я скучаю, вся душа исколота, мечтаю хоть в субботу на танцы… а она мне: прости, грит, в больнице помогать нужно. Нет, ну ты понял? Мне уезжать, а она — на́ тебе!

— И главное — что им там всем делать? — поддакнул Пожарский.

— А я знаю?! С тех пор как в больницу загремела, совсем плохая стала. Сидим в киношке, ковбои — пальба, весело, а она рожи корчит. Да потом начинает такие разговоры, что уши вянут. Вот в чем смысл этой картины? В чем твоей жизни смысл? Не жалко тебе минуты тратить вот на это вот все!

Колька удивился, заметил осторожно:

— Накатывает на них. Порой…

Анчутка прервал:

— Да постоянно же! Стоит отлучиться — по возвращении обязательно какой-то выкрутас с сюрпризом. — Яшку осенила идея, он стукнул кулаком о скамейку: — Слу-у-ушай-ка! А не вляпалась она в кого там?

— Да в кого там?..

— Ну я знаю? Ей теперь абы что, только бы не я.

— Успокойся уже, Отелло Иваныч. Не в кого там вляпываться.

Яшка попыхтел, но вроде бы успокоился. Хотя Колька никакой уверенности не ощущал. Приходько — она такая. Покажи ей любого дурака с подписью «Герой» — и готово дело.

Вслух ничего не было сказано, а друга утешить хотелось. Колька пригласил:

— Айда ко мне? Переночуешь, успокоишься.

Яшка горько усмехнулся:

— Со Светкой за стенкой?

— А ты в коридор не выходи.

— Ага, а до ветру как же — в окно? Пойдешь — так обязательно наткнешься, по закону подлости. Пойду уж…

— Как знаешь. — Колька затушил окурок, встал.

Они как раз прощались, когда из-под земли послышались топот, возгласы, стук каблуков. Треснула, отворившись, о стену дверь якобы уже закрытой сапожной мастерской. Оттуда вывалился, вперед спиной и треща ушами, парень, блажил:

— Да че ты, че ты! Я ж грю — отдам, как будет чем.

— Вот и пошел отсюда, — скомандовал сапожник Рома Цукер. — Пока долг не отдашь — греби лаптями…

Тут он увидел Яшку с Колькой и тотчас сменил пластинку, светски сообщил:

— Мастерская работает до шести часов, так что просю пардону, закрыты.

Тут паренек сообразил, в чем смысл, и, сплюнув, пошел прочь. Цукер прежде, чем нырнуть обратно в свое логово, раскланялся:

— Пожарский, Канунников, мое почтение. — И собрался было закрыть дверь. Но, чуть не опрокинув его, полыхнула, вырвавшись на поверхность, огненно-рыжая феечка — такая, что даже Колька обалдел. Кудряшки, глазки, талия — двумя пальцами обхватить можно, — просто все на высшем уровне, красоты такой неописуемой, что даже впотьмах видно.

— Довольно свинства с вашей стороны, — заявила она, искоса глянула на опешивших мужиков, фыркнула и поцокала прочь, а Цукер поспешил за ней и прямо-таки умолял:

— …погодите, вы-то куда!

Они были уже довольно далеко, и девица мяукала лишь вполголоса, но все равно было слышно, как она разоряется: «Кто ж врал, что где-то военный…», «А гранаты где?», «Да подавись своими пряниками» и прочее. Цукер, потеряв терпение, заорал:

— Ну и не засти горизонт, шаланда с баландой!

Очень здорово у него получилось — «фея» офонарела и, всхлипнув, бросилась бежать. Яшка рыпнулся было утешить, догнать и проводить, но Колька ухватил его за рукав.

Цукер продолжал ломать комедию, как если бы так все и было задумано:

— Не, вы видели? Никакого воспитания.

— Что за шум там у тебя? — спросил Яшка.

— Да вот, хам притопал не долг отдавать, а в долг отыгрываться, да еще кралю приволок — чаю выхлебала бочку, пряников одних кульман сожрала — и нате вам! Вы, говорит, нарочно все подстроили. Я думала — вы при погонах, а вы…

Колька уточнил:

— Не такой? Тоже не летчик, что ли?

— А кто еще не? — спросил Цукер.

— А никто, — мрачно сообщил Яшка.

— Ага. Ну раз так, то нечего и время терять. — Распахнув дверь, Рома сделал приглашающий жест. — Айда к моему столику! Много всего, а одному скучно.

— Я иду, — решительно заявил Яшка, — Никол?

— И я тоже, — заявил Колька, рассудив, что все равно не спится, а укладываться в постель, чтобы ворочаться и переживать, — глупее некуда.

Отменным образом жахнули, выговорились, выматерились, сразились — разумеется, в шахматы.

…Ну а наутро трагедии никуда не делись, а лишь усугубились.

Ольга, Светка и Настя (но она не в счет) пропадали в больничке. Колька и Яшка (когда последний не был в очередной командировке) более не заговаривали между собой об их свинском поведении. Внутри все кипело, но было облачено в прочный бетонный панцирь, и даже если в каких-то местах шли трещины, их быстренько заштукатуривали. До такой степени это все было «незаметно», что даже Пельмень замечал. Но, само собой, не лез с расспросами — не бабы, захотят — расскажут, нет — ну и дураки.

С вечера Маргарита Вильгельмовна приготовила бумаги, «наковерное» платье, официальные туфли, всех предупредила, что ей надо вовремя лечь спать, чтобы с первыми петухами лететь на электричку.

Однако к полуночи приволокли на рогожке фабричного. Распрекрасный был молодой человек, живописный богатырь, синий с багровым, и на заплывшем голубом глазу утверждал, что просто «ссыпался со стремянки». Приятели его — тоже разукрашенные, но менее красочно — синхронно кивали. Маргарита Вильгельмовна быстро осмотрела, предписала:

— Стремянку списать немедленно, агрессивная. — И отправила в процедурку. Приятели попытались свалить без объяснений, были вежливо остановлены, водворены на скамеечки и оставлены до прибытия милиции. Как ни ныли они, как ни божились, что ни при чем, главврач была непоколебима: сидеть и ждать, придут — разберутся.

Пришел Остапчук и увел разбираться, но пришлось подождать, пока он придет.

Маргарита Вильгельмовна глянула на часы и ужаснулась. Она стахановскими темпами приняла душ, вымыла голову, вернулась в кабинет, и только принялась сушить волосы над керосинкой — иначе ее грива до утра не высохнет, — забарабанили в дверь. Выскочила впопыхах, ненадежно укутав голову… Ну и готово дело, наутро заложило нос, в горле кошки свербили, глаза опухли и слезились.

Глянув в зеркало, Шор хмыкнула: это не главврач, а синявка привокзальная. «Может, хоть так подадут?» Она ликвидировала внешние признаки катастрофы с помощью подсохших кольдкрема, пудры и пуховки, залила припухшие ноздри каплями, глаза — другими, уложила в сумку побольше платков и поспешила на станцию.

Успела вовремя. Хотя первый час «совещаньица» можно было спокойно пропустить: «…утверждение сметы на капитальный ремонт прачечного комбината…», «переход на новые формы статистической отчетности…», «обеспеченность амбулаторий участковыми терапевтами в рамках выполнения постановления…»

От присутствующих не требовалось никаких реакций, это было кстати, но трудно было не заснуть. Как на грех, место Шор досталось у окна, и приходилось прилагать немало усилий, чтобы не глазеть в него. Там было живенько, птички вот, машины снуют туда-сюда, разбирают кучу хлама, который выносят из здания, полная женщина тоненьким голосом ругалась с работягами…

— Товарищ Шор, вам слово.

Маргарита встрепенулась, поднялась, подровняла стопку бумаг и хотела начать речь — вот-вот, и потечет она, как обычно, гладко. Тут выяснилось, что и голос пропал.

— Прошу прощения, простуда, — просипела она, пуская по рукам чистовик своего списка, — заострила внимание на критической ситуации. Наши ресурсы истощены. Для дальнейшей эффективной борьбы и для реабилитации переболевших остро необходимы… — Она закашлялась, прокаркала: — Там все изложено. — И села.

Пока сморкалась-кашляла, она ничего не замечала, когда прочистила каналы восприятия, с удивлением увидела: коллеги передавали бумагу, невольно знакомясь с ее содержимым, строили премерзкие гримасы, кривились и корчились. Председательствующий же, не глянув, вложил документ в папку с гербом — это будет первая бумага, и сверху на нее навалят кучу и похоронят. Тут коллега-главврач, старикан, служивший в Севастополе с Пироговым, вполголоса, как бы в шутку, пристыдил:

— Ай-ай, Маргарита Вильгельмовна, жадность — грех смертный.

Она удивилась:

— Это вы к чему, Иван Самсонович?

Он скинул очки на кончик острого носа, тонко улыбнулся:

— Как же. Чтобы у нас всех так складывалось, как у вас, по щучьему велению. И специалистов вам, и медикаменты-расходники отгружают. У нас вот снабженцы месяцами бегают, по полгода ждем, а у вас вот как.

Маргарита промолчала, ядовитый Самсоныч продолжил:

— …И, говорят, чуть ли не «Артек» вам одобрили.

— Что вы…

В этот момент председательствующий обратился к Самсонычу за мнением. Опытный старик, излагая свою позицию, умудрялся другой стороной ехидного рта продолжать препарировать:

— Пионерлагерь санаторного типа, для каких-то ослабленных. Сколько их там у вас? Десяток наберется? Да еще Манцева туда главврачом. Лесная школа в Сокольниках его клянчила, а ей отказали: есть уже к вам назначение…

Собственно, все. Пришла Шор, прикидываясь просительницей, как все за этим столом. Ясно теперь, чего они все лица корчат: ну-ну, мол, знаем-знаем, как вы во всем этом вот нуждаетесь.

— Так, стоп. Что значит — Манцев?! Тот самый?!

Самсоныч, который уже выступил и сел, подтвердил:

— Манцев, Манцев, Аркаша Леонтьевич, генерал-биолог, любимчик Чумакова[5].

— Я не знала.

— Да бросьте дамские штучки — не знаете. Он только что японцев распихивал по лагерям — и уже летит спецбортом из Хабаровска, и прямо к вам на ваших мифических клещей.

Шор, глядя на прожженное пятно на поверхности стола, спросила:

— Почему мифических?

Самсоныч раздраженно ответил:

— Да потому что, кроме вас, никто их не видел. Полна Москва зелени, а клещи-то особые только у вас на окраине.

Что-то кольнуло: как же? Не довез Знаменский плененную тварь в Щукино? Но тут до Маргариты Вильгельмовны смысл сказанного дошел в полной мере. Так ведь удача, невероятная и невесть откуда. Ведь это Манцев, военный биолог, врач-невролог и прочая, прочая. Единственный, Кто Знает, Что Делать. А это значит, что он возьмет на себя реабилитацию всех вылеченных, то есть снимет к чертям собачьим груз неизвестности.

«Это же нет слов как прекрасно», — от сердца отлегло, в этой связи Маргарита Вильгельмовна снова стала воспринимать действительность. И что показалось интересным: а ведь Самсоныч прав. Коллеги говорили о чем угодно, но никто ни слова не сказал ни об иксодовых, ни об энцефалитах. То есть по всему выходит, что клещи эти чертовы только у них на окраине.

«Но и это невероятно хорошо. Значит, мы приняли удар на себя, а теперь повезло… нет, не мне, а переболевшим детям. К ним едет Манцев, и наши ребята, с нашей окраины, будут отдыхать и восстанавливаться в нормальных условиях».

Закончилось заседание. Шор не осталась пообщаться с коллегами, понимая, что будет некстати. К тому же она окончательно заболела: голова горячая, першит в горле, в глазах резь. Состояние как у коробки от «Казбека» — пустая, смятая, пропахшая чужим дымом. А ведь еще до вокзала надо добраться, и пережить поездку в электричке и потом еще дотащиться каким-то образом до больницы. Она, разбитая, брела вниз по лестнице, когда с тылу окликнули:

— Товарищ Шор! Маргарита Вильгельмовна!

«О, помяни беса — он и появится». Олег Янович спускался по лестнице. Прямо министр приехал на инспекцию: представительный, штатский костюм сидит как влитой, туфли сияют, из-под мышки, небрежно так, торчит портфель кожи почившей рептилии. Шор, поприветствовав, не удержалась от шпильки:

— Крокодил Гитлера?

Плакатный лик Знаменского проявил тенденцию к удивленному искажению, Маргарита быстро исправилась:

— Шутка, Олег Янович. Чем могу?

Физиономия товарища подполковника приняла обычный вид. Он уже привычно, самым дружеским макаром прервал:

— Это я хотел спросить. Я на машине, вас надо подвезти?

Маргарита посмотрела на его сияющее авто, наверняка внутри прохладно, покойно. Заманчиво. Она замямлила было:

— Нет-нет, это неудобно.

Но Знаменский четко, по-военному отсек ей путь к отступлению в сторону общественного транспорта. И даже, отстранив выбравшегося из машины лопоухого шофера, сам открыл дверь:

— Без возражений. Вы еле на ногах стоите.

Маргарита, мысленно плюнув на все, погрузилась на мягкие кресла. Тотчас начал колотить такой озноб, что зуб на зуб не попадал. Наверное, это отпускает колоссальное, нечеловеческое напряжение, или в самом деле болезнь, но на электричке бы она точно не доехала.

Тронулась с места удивительная машина. Приходилось много на чем ездить, но такого упоительного спокойствия, непоколебимой, даже снисходительной надежности еще не ощущалось. И совершенно не было ничего слышно. Женщина не заметила, как задремала. Однако Знаменский задал вопрос, от которого сонливость улетучилась:

— Нас можно поздравить? Вопрос о нашем «Артеке» решен, положительно решен.

— Я должна вас поблагодарить.

— Меня не за что. Это мы все должны вам в ножки кланяться. Вы были на переднем крае, а мы так, патроны подносили. Теперь самое сложное позади, будет у нас и база, и снабжение, и Паша, поверьте, на своем месте. Вы же его не знаете…

— Вы уверены?

— Уверен. Вот увидите, он выстрелит, ему нужен полигон.

Из-за болезни Маргарита соображала туго, но несуразность уловила:

— Олег Янович, о чем вы? Причем тут Серебровский?

Знаменский напомнил:

— Так это же он назначен главврачом пионерлагеря.

Шор просветила (не сдержавшись, снисходительно):

— Вы просто не в курсе дела. Главврачом назначен профессор Манцев.

Было видно, что Знаменский невероятно и неприятно изумлен:

— Как Манцев?!

— Манцев, Аркадий Леонтьевич, военный биолог, врач-невролог, из Хабаровска…

— Разумеется, я знаю, кто такой Манцев, — прервал он. — Но откуда у вас такие сведения?

— Вам позарез нужны источники информации?

Знаменский дернул ноздрями.

— Благодарю за информацию.

«Хамская манера говорить. Прерывает, лает овчаркой, и сплошные приказы». Тут он накинул на нее плед, тонкий, нежно-колючий, невероятно уютный. Это было кстати, болезненный озноб не утихал. Предписал Знаменский:

— Отдыхайте.

И Маргарита Вильгельмовна обреченно повиновалась, проспав до дома.

В четверг Колька освоил свой фронт работ, побелку стен в учебном зале, привел себя в божеский вид и намылился в больницу. Возможно, Ольга уже остыла, утомилась на общественном служении и согласится с тем, что обещания родным надо исполнять. Но не вышло: стоило занести ногу за порог училища, позвали к директору. Ильич похвалил за внешний вид и сунул пачку какой-то макулатуры:

— Мухой в районо, это документация по новому набору. И чтобы при тебе зарегистрировали.

Колька начал было ныть:

— Семен Ильич, что сразу я?

— Ты самый молодой, легконогий и обаятельный. И вот еще, — директор отгрузил особую папку, — это насчет твоего перевода в мастера.

— Ничего себе.

— Вот-вот. Вези.

— Толстенько.

— Это мы с Николаичем тонну характеристик тебе накатали, вот и отдувайся. На́́́ вот, подходящий портфель.

Колька уложил багаж и помчался на станцию. Народу в вагоне было немного, удалось усесться у окна. Портфельчик на коленках так и звал: а открой свою папочку, почитай, что про тебя пишут, порадуйся. Руки чесались, но Пожарский решил стоять насмерть.

«Что нового Николаич написать может — ничего. Не был, не замечен, норму выполняет, исправленному — верить».

А ну как в райобразе поверят — это ж слов нет, как отменно. Колька идти на повышение не стремился — ответственность, деньги небольшие. Но ведь доверие, уважение, карьерный рост! Мама с отцом обрадуются, да и Ольга не сможет плевать на его мнение. А то так черт знает до чего дойти можно — Яшка вот со Светкой совсем расплевались.

Правда, там идеологический момент: Приходько принялась Анчутку перевоспитывать в духе героизма, да еще тыча носом в какой-то «пример» — тут и святой взбесится. Яшка и взбесился, и в очередную командировку убыл с таким понтом, точно возвращаться не собирался. Ясно, что никуда не денется, но масштаб ссоры серьезный.

Колька в детали не вникал, но слышал, примером подражания для Яшки был какой-то коновал, Маргаритин выкормыш. Раз так, то нашла с кем сравнивать: врач — герой по определению. «Хотя чем Яшка хуже? Попробовал бы этот героический врач управиться с кучей ребятишек, как Анчутка управляется!»

Все нужны на своем месте. Это, надо думать, папочка с хвалебными бумагами так действует. Колька ободрился, смотрит на мир самыми благосклонными глазами. Вот двое славных парней, чуть постарше Кольки, механики или водилы, горячась, тычут пальцами в какие-то бумаги — тоже едут что-то выбивать. Три девчонки в косынках обсуждают учебу, вон какие толстенные книжки. Молодая совсем мамаша качает спеленатого мелкого и заучивает что-то по исписанной тетради.

Солидно думалось: все разные, а в одном вагоне, и каждый делает свое дело, а поезд летит вперед — вот так и живем, и строимся, и все одолеваем.

«И нечего тень на плетень наводить, все нужны» — стоило прийти к такому выводу, как немедленно налезло в вагон столько народу, что подмывало саму основу этого вывода. Сплошные дачники, а значит, по Колькиному мнению, — бездельники. В шляпах, обвешанные всякими вязанками, с авоськами, с капризной мелочью, которая так и топорщилась удочками, сачками, леденцами на палочках. Одна малявка с толстыми ножками ела мороженое, шлепнула его на пол и заорала толстым же голосом. Колька спасся в тамбур, там курили, обсуждали понятные вопросы и было спокойнее.

Купив у трех вокзалов коробку пирожных, Колька добрался до районо. Там все начиналось неплохо, пухлая девица-секретарь потыкала пальцем в жирные журналы:

— Тут распишитесь, и тут, и вот здесь тоже.

Папку с характеристиками она приняла без замечаний, с бумажками по новому набору пришлось поныть. Девчонка утверждала, что какая-то форма заполнена не так, и по этой причине принять не может. Бывалый Колька привычно заныл, поупрашивал, говорил комплименты. Ну и девица сжалилась, позволила переписать на коленке. После этого были вручены пирожные, так что это была не взятка, а благодарность.

Все, с делами покончено. Колька глянул на часы: ага, без пятнадцати четыре. Поспеет заскочить в больницу, сообщить Ольге новость и поговорить по-хорошему.

К вечеру народу в электричке прибавилось. Появилось множество мамаш и бабуль с ребятами, так что, несмотря на свободные места, Колька и не собирался садиться — все равно уступать надо, а потом решил вообще выйти в тамбур, подышать свежим воздухом. В одном тамбуре полно было мужиков, не закурить самому, Колька прошел насквозь следующий вагон — и в его тамбуре толкучка. Через еще один вагон было посвободнее, детей-мам было поменьше, и места имелись свободные. Колька облюбовал одно, у окна, где друг напротив друга сидели двое — дед и какой-то худосочный гражданин, и тихо переговаривались. Точнее, молодой говорил спокойно, а старикан ругался диковинными словами: «медицинский каннибализм», «вивисектор-бухгалтер» и прочее. Тот не возражал, кивал, а если и открывал рот, то говорил более понятно:

— Моя цель: жить и работать.

Старикан каркал:

— Не такой же ценой.

— Любой. Как и все.

— Нет, милейший, не все!

— У вас нет детей, поэтому вы — не все.

Колька буркнул:

— Извините. — И пролез к окну.

Дедок был странный — на дворе август, а он в костюме, шерстяном. Небось под мышками пекло и сыро, как в болоте. Да вот и теплое пальто у него сложено на коленях, и ботинки высокие, закрытые. «Чокнутый какой-то», — решил Колька и отвернулся.

Дед, посопев носом — а он был большой, в красных жилках, из-под него топорщились густые усы, — приказал:

— Прошу в тамбур. Продолжим.

Колька подумал, что, если бы его так «пригласили» — тотчас пошли бы по известному адресу, а худосочный ничего, кивнул, встал, пошел. «Ну и дураки», — решил парень. Некоторое время он еще смотрел в окно, но там ничего интересного не показывали — то лес, то дороги восстанавливают. И тут еще потянуло из тамбура таким вкусным духом, что рот налился слюной и страсть как курнуть захотелось.

В тамбуре клубился этот вкусный дым, а выпускал его из трубки усатый старик, продолжая бушевать. Увидев Кольку снова, он так засопел в мундштук, что посыпались искры и заскакали по полу. Худосочный, аккуратно затаптывая их, заметил:

— Ваша трубка погасла. — И это бытовое, в целом верное наблюдение старика взорвало совершенно, он надулся, налился кровью и прошипел, как пробитая шина:

— Этика для вас — атавизм. Как аппендикс. Вы давно его у себя удалили!

Худосочный, протягивая ему блестящую черную с золотом зажигалку, заметил:

— Нет ничего ни хорошего, ни дурного — все зависит от взгляда.

Старикан чиркнул зажигалкой раз, другой, зашипел, потряс рукой, сунул ее хозяину:

— Грубое, безнравственное, пошлое и бессмысленное…

Он замялся, худосочный подсказал:

— …произведение?

— Насекомое! — крикнул старик.

— Где? — помедлив, спросил молодой.

Злющий дед выпустил клуб дыма, как из трубы паровоза, выбил трубку:

— Вы. Иксод сапиенс.

Колька сути не понял, но было стойкое ощущение, что за такие слова обычно получают по вывеске. Но худосочный лишь наклонил голову, как бы соглашаясь, и отступил в сторону, дав дорогу. Старикан с гневным видом промаршировал обратно в вагон, молодой ушел в другой.

Колька решил остаться в тамбуре, благо тут было спокойнее, да и ехать было уже недалеко.

Он вышел на платформу со всеми. Народ быстро разбежался, а старикан какое-то время сердито озирался, то ли ожидал увидеть встречающих с гвоздиками, то ли красную дорожку. Кольке даже показалось, что сейчас дед снизойдет до него и спросит дорогу, но дядька сам сориентировался, снова закурил трубку и направился по дороге к жилым кварталам.

Дорога была еще пуста, пассажиры не прибывали с работы, так что старикан маршировал впереди, Колька — чуть поодаль. Однако расстояние между ними сокращалось, потому что дед, должно быть, утомился, замедлял ход и дышал все громче, так, что слышно было даже на приличном расстоянии. Хотя было до него уже не более полсотни метров.

Погода была прекрасная, на душе спокойствие, предстоящий разговор с Ольгой уже не волновал — все взрослые люди, надо донести свое мнение, выслушать чужое, а там видно будет. Если не сепетить, то ничего страшного, ну не сможет Гладкова один раз поехать — на другой соберется…

Внезапно Колька увидел, что старик вообще остановился, встал столбом, уронил свою поклажу — пальто и портфель, выставил руки, потом заболтал ими, как бы что-то отталкивая. И вдруг без крика, без звука упал прямо на дорогу.

Колька не сразу сообразил, что произошло, но быстро опомнился и побежал к старику. Со стороны домов выкатил на велосипеде мужик с удочками, тоже бросил транспорт и поспешил к упавшему. Гражданка какая-то за спиной ахнула. Колька и велосипедист сообща повернули старика. Он был весь одновременно и закостеневший, и обмякший, очки упали с носа, глаза закатились, на губах пенилась розовая слюна.

Велосипедист сказал:

— А все.

Колька глупо спросил:

— Да ладно.

— Точно.

Подоспел женский пол, бабы одинаково ахали, пытались что-то у деда нащупать. Тут Кольку похлопали по плечу, попросили:

— Пустите. Я врач.

Это оказался тот самый худосочный, с электрички. Он отодвинул всех, встав на колени, осмотрел, ощупал, раскрыл ворот — и, бережно откладывая взятую было вялую руку, смахнул с колючего костюма наглую синюю муху. Спросил:

— Тут есть поблизости телефон?

Колька ответил:

— Да.

— Вызовите, пожалуйста, ноль два.

Велосипедист поправил:

— Ноль три?

— Можно и ноль три, — разрешил врач, — но смысла нет.

Колька пошел обратно к платформе, потому что и бежать уже было незачем. Было и пусто, и тоскливо, и сосало под ложкой от осознания, что и ты как-нибудь уляжешься вот так, бревном, и все будут бегать вокруг, а потом просто скажут: «Все». Никак не свыкнуться с мыслью о том, что беда эта приходит так тихо, ни стрельбы, ни криков — просто раз, и задула жизнь человека, как свечку.

Вскоре прибыла опергруппа, подошел Акимов, полуторка из больницы прибыла, врачиха, зам Шор, после краткого осмотра подтвердила: картина острой сердечной недостаточности, а дальше «вскрытие покажет». На вопросы все, в том числе и Колька, сказали, что видели: шел человек, шел, упал и умер.

— Никто не подходил к нему, ни с кем не разговаривал?

— Нет, никто, ни с кем.

Врачиха из больницы почему-то уточнила:

— Просто упал и перестал дышать?

Врач из электрички подтвердил.

— А ты что, из управления?

— Из управления.

Она отвернулась, велела санитарам:

— Грузим.

Труп накрыли простынкой, поместили в машину. Милиционеры всех свидетелей происшествия переписали, отобрали обязательства явиться по вызову и прочее, после чего все разошлись. Вот так все просто и неинтересно.

…Сорокин выслушал Акимова, переспросил:

— Как ф. и. о.?

— Манцев, Аркадий Леонтьевич, год рождения тысяча восемьсот…

— Погоди, — Николаич перелистнул несколько листков календаря на столе, — профессор Манцев?

— Да.

— Из Хабаровска?

— Были при нем билеты, — подтвердил Акимов, — знакомый?

Капитан потер подбородок:

— Военный биолог, врач-невролог, генерал… конечно, знакомы шапочно. Так, а Серебровский, он подходил к телу?

— Там многие подходили: Колька Пожарский, граждане Минин, Соболева, Матвеева…

— Понял, спасибо. Свободен.

Оставшись один, капитан походил туда-сюда по кабинету, поразмыслил, поколебался и решился-таки выполнить свою собственную директиву — снял трубку телефона:

— Маргарита Вильгельмовна… будьте здоровы. Вы осматривали Манцева…

Шор раздраженно ответила:

— Нет, не я. Я болею.

— А кто осматривал?

— Лия Беленова.

— И все чисто, ни насилия, ничего эдакого?

— К чему вопросы?

— Хотя бы к тому, что профессор Манцев, насколько я знаю…

— Да, был направлен главврачом пионерлагеря санаторного типа, дальше что?

Сорокин, игнорируя тон, спросил:

— Что делал Серебровский в рабочее время вне рабочего места?

— Его вызывали в управление по поводу… Послушайте! Почему бы вам самому его не спросить?

— Вы правы… — начал было Николай Николаевич, и неузнаваемая Маргарита, буркнув:

— Всего доброго, — дала отбой.

— Нервы, нервы, нервы… что ж…

Сорокин еще походил туда-сюда, поскольку не успел осуществить предписанный кардиологом моцион, но телефон притягивал к себе как магнитом. Отшагав три минуты вместо положенных двадцати, Сорокин плюнул, снял трубку, дождался еще одного недовольно-сварливого ответа:

— Совещание!

— Сорокин.

— А-а. Ладно, приветствую.

— Борис Ефимович, просьба по твоей части.

— Покойничка допросить надо? Фамилия, имя, когда поступил?

— Манцев, Аркадий Леонтьевич…

На той стороне телефонного провода помолчали, потом Симак переспросил:

— Он разве скончался?

— Да, сегодня, прибудет от нас.

— Официальная версия?

Сорокин с наслаждением наябедничал:

— Да, говорят, ничего особенного, сердечный приступ.

По ту сторону телефонной линии послышалось нечто вроде довольного урчания. Старый медик любил, когда другие считали, что нет ничего особенного. Маленькие слабости бывают и у больших специалистов.

Колька очнулся уже затемно, какое-то время лежал пустым мешком. Сознание вернулось не сразу, всплывало из темной мути медленно и нехотя, что твой батискаф. А потом тотчас обрушились холодрыга и оглушительная тишина — это в их-то коммуналке! Никто в коридоре не шаркал тапками, не скандалил, соседка Зойка не устраивала ночные уборки с распеванием песен, коты не скрипели, требуя пожрать и впустить.

Молчание ненормальное, давящее и абсолютное, прям вымерли все разом. Шум стоял только снаружи — лил дождь сплошной стеной. Почему-то окно было распахнуто, занавеска намокла и надувалась толстым пузырем, обвисла, как старое пузо.

Как Колька пришел домой, так и упал при параде. Теперь все стирать и отглаживать заново. «Эк как меня вырубило-то», — он потер затылок, повернул туда-сюда затекшую шею.

И обледенел. Какая-то черная куча торчала в темном углу, у открытого окна, там, где много лет стояла пальма. Пальму-то мама забрала, а теперь что-то уселось на подоконник, спуская к полу черные нити.

«Елки, что это?» Колька понял, что сейчас чокнется. Виски сдавило, будто клещами, дышать тяжело, сердце поднялось под самое горло, что тоже простору не добавляло. Парень сладил с паникой, щипнул себя как следует, дернул за ухо — ничего не изменилось. Надавил пальцем на глаз — куча не пропала.

Остался вариант окрикнуть, но голоса не было. Тогда Колька начал подниматься как из окопа. Хорошо бы пружины заскрипели, но ведь сам же перебирал и смазывал. Колька заставил себя встать, сделал шаг, второй — отпустило. Скрипит пол под ногами, значит, не спит, не оглох.

Всего ничего до окна, руку протянуть. Он и протянул, и ткнул пальцем, если бы это черное растаяло или, свистнув, вылетело в окно — он бы не удивился. Но это что-то невесть что вздохнуло, подняло голову, откинуло волосы с лица и сказало Ольгиным, слегка осипшим голосом:

— Че-го?

«Фу ты, пропасть», — Колька перевел дух и с облегчением разорался:

— С ума сошла?! Быстро под душ.

— Да я уже…

— Без разговоров. — И Колька всунул ей в руки сухое полотенце, завалявшееся в шифоньере.

…Потом сидели за столом, пили обжигающий чай с подсохшими пряниками, которые давеча Цукер всучил (за ненадобностью для себя). Оля — голова заново вымыта, обернута полотенцем, на плечах шерстяное одеяло — объясняла:

— Я по дороге зашла, смотрю — ты спишь. Косу распустила, чтобы волосы высушить, и что-то сморило.

— Отдай-ка, — он отставил ее чашку, обнял ее за плечи, поцеловал в висок, потом в наконец порозовевшую щеку, потом в уголок рта, — охота же людей пугать, а я чуть дуба спросонья не врезал.

— Я тоже.

Колька решительно начал:

— Послушай, бросай ты эту хрень с медициной. Смотри, что делается. Ты устала как собака.

— А ты думаешь, врачам легче?

— Пусть не легче, но они привычнее, это их работа.

— А мы что же, в сторонке отстоимся?

Колька, потирая лоб, попросил:

— Подожди, не сбивай.

— Хорошо.

— Ну вот, я и забыл, что хотел сказать… да и неважно, в общем. — Он прижал ее к себе, крепко-крепко.

Оля, уткнувшись ему в рубашку, вздохнула:

— Ох, славно-то как.

— Не то слово. Говорят, все вроде, всех ребят выписали. Хоть отдохнете наконец.

Она как-то странно замялась, замямлила, начала:

— Коль, тут такое дело…

Он перебил, делая вид, что не слышит:

— А может, прям на этих выходных к моим? Наташка соскучилась, мама с папой ждут.

Оля, вздохнув, отстранилась, заглянула в его глаза, провела ладошками по щекам парня, на которых к вечеру уже колосилась новорожденная щетина.

— Я бы с радостью…

Он все понял. Он научился за последний месяц очень хорошо слышать несказанное «но».

— …но сегодня звонили из райкома комсомола. И вот. — Оля протянула сложенную бумагу, Колька, не трогая, спросил:

— Что это?

— Комсомольская путевка. Направляют в пионерлагерь санаторного типа. По типу «Артека».

— Где?

— А недалеко. В «Летчике-испытателе».

Колька отвел глаза, произнес:

— Понимаю. Подвиг продолжается.

— Коля…

— И сама небось вызвалась?

Оля с деланым спокойствием, ровным голосом продолжила:

— Это неправда.

— Тогда почему ты?

— Так решили наверху. Изначально должна была отправиться Лидия Михайловна, но она в декрете.

Он прищурился:

— Что, все еще?

— Это третий, — чуть покраснев, пояснила Оля, пальцы забегали по столу, точно собирая невидимые крошки, — потом еще Катя Тендрикова, из лесной школы в Сокольниках. Но она заболела.

— И ты заболеешь! — прервал он, повышая голос. — Ты уже больная, дышишь через раз! Вся на нервах, недосыпаешь, усталая. Поправится — и пусть приступает, и…

— Люди, которые будут работать в лагере, назвали наши фамилии.

Колька хотел спросить нечто вроде «ну и че, мол?», но, когда до мозга дошли первые крупицы информации, рот захлопнул.

А вот теперь все ясно. До такой степени, что даже тошно.

Не в детях дело, и не в комсомольской путевке, а в том, что кто-то из героев в белых халатах упомянул Гладкову, Гладкова зашлась в восторге и готова лететь на свершения.

Вот и встало все на свои места. Он, Колька, — это фон, запасный аэродром, куда всегда можно вернуться, если не заладится Настоящая Жизнь — ну там, где героизм, самопожертвование и от хлорки глаза режет.

Что ж теперь? Стукнуть кулаком? Приказать отказаться, заболеть?

Бесполезно. «Собирается спасать весь мир, а до меня, до родителей — что своих, что моих — никакого дела нет. Подождут».

Парень понял, что и у него нет ничего — ни сил, ни желаний, и уточнил уже просто для очистки совести:

— А я как же?

У Оли слезы на глазах выступили, но голос звучал по-прежнему спокойно, уверенно:

— Ты должен меня понять.

Колька вздохнул:

— Нет, не должен, — и, помолчав, завершил речь: — Что ж, раз так. Поступай, как считаешь нужным.

…В этот вечер Оля пришла домой одна. Палыч уже дома, как всегда. Мама снова не дома — как всегда, — на каком-то то ли совещании, то ли комиссии. Отчим, подняв глаза от очередного учебника — наверняка снова поспорил с Сергеевной, опозорился и решил подтянуть теорию, — сделал логический вывод:

— Устала.

— Очень.

— Чайку?

— Спасибо, уже.

Вроде бы напустила на себя сдержанный вид, но отчим сразу все счекистил — и вид, и то, что не поторчала положенное время у окна, строя якобы невидимые миру гримасы, маша рукой Кольке. И задал вопрос по делу:

— Расплевались из-за больницы?

— С чего взяли… — начала было Оля, сникла и молча протянула отчиму путевку.

Тот прочел, соображая и выигрывая тем самым время, уточнил:

— Это что, две дачи на Нестерова?

— Да, кузнецовская и тихоновская, объединили участки.

— Слышал, да. Разве там уже готово?

— Путевка выдана заранее.

Палыч поскреб затылок, промямлил:

— Хорошо, недалеко. Или… ты не собираешься на ночь возвращаться домой?

— Ой, я еще не думала. Но если санаторного типа, то наверняка да, придется оставаться.

Отчим помялся-помялся, но все-таки продолжил:

— Слушай, я-то тебя понимаю, когда такая бумажка на столе — не имеешь права сомневаться. Ну а мать что скажет? А Колька?

Ольга, не ответив, поднялась и начала убирать со стола. Акимов остановил:

— Не надо, я сам. Иди спать. Силы тебе понадобятся.

Ольга, не сдержавшись, ткнулась ему в плечо, Палыч обнял и чмокнул в макушку.

Силы понадобятся, это он правильно сказал, причем сначала как раз ему. Скоро придет мама…

Ольга оборвала переживания, как гнилую нитку: «Все. Хватит на сегодня. Не маленькие, все всё понимают, а до кого не доходит, то или дойдет позже, или…» От последней мысли ужаснулась и, с рекордной скоростью проделав все необходимые манипуляции, скрылась за своей ширмой. Палыч погасил верхний свет, а на настольную лампу накинул кусок фланели.

Но Ольга и сквозь злую, липкую дремоту слышала, как вернулась мама, как они вполголоса скандалили. Как всегда, вслух они произносили какую-то бытовую чушь, а то, что на самом деле беспокоило, давно уже писали на листке, передавая друг другу. Чиркает карандаш по бумаге, шуршит, летая туда-сюда, любимый Акимовский блокнот — несерьезная ученическая тетрадка. Как напряженно звучал мамин голос: «Все взрослые люди. Разберутся» — и непривычно жестко — Палыча: «Это хорошая позиция. Удобная, с краю». Мама, помолчав, произнесла особо нейтральным тоном, который не обещал ничего доброго: «Хорошо, утром поговорим». Ольга нарочито громко заскрипела пружинами — они и смолкли.

Ночью еще тепло, но Ольгу била дрожь. Во-первых, темно вокруг, как в чане с варом. Во-вторых, постоянно казалось, что кто-то увивается за спиной. Ольга разозлилась: «Что за ребячество, стыдно». До «Летчика-испытателя» рукой подать, и дорога знакомая, с закрытыми глазами дойти нетрудно.

Но просто не по себе. Это первый такой случай, когда оставляешь за спиной дом, несостоявшийся разговор с мамой и обиженного Кольку. И да, какой-никакой, а свет домов и фонари. Пусть фонари редкие, но все-таки живые, надежные. А впереди — лес сдавливает дорожку.

Когда быстро и зло кидала в чемодан барахлишко, было куда веселее, и даже в самом деле грела сердце комсомольская путевка, уложенная в карман блузки. Теперь, если честно: безмозглый выкрутас! Смотаться на подвиг в ночь, не дожидаясь утра. Скорее выглядит как бегство от нормального разговора с мамой.

Но морально-нравственные терзания — это пес с ними. Темнота, непонятные тени, шорохи — полбеды.

Вопрос: что делать-то будем, если стучаться будет некуда?! Глубокая ночь. Как это Палыч сказал: лагерь еще не принят. Есть ли там вообще кто-то? Пришла трусоватая мысль: и хорошо бы, чтоб так и случилось! Ушла ночью по-комсомольски дерзко, ну и вернулась, потому как не открыли…

«И чего это дорогу к станции никак не починят? И фонари не повесят…» Тут Ольга почему-то поняла, что сошла с дороги и идет прямо по лесу. Поэтому и ноги проваливаются, и темно.

Почему сюда свернула и как давно? Или что-то внутри заставило так пойти? Ведь идти по дороге — это быть на виду, а красться по колючей темени безопаснее, можно наврать себе, что ты не трусливая жертва, а прямо-таки опасный хищник.

Эта детская, глупая мысль успокоила. И даже когда она выбрела на дорогу, которая шла вдоль заборов «Летчика-испытателя», Оля ощутила радость, точно возвращалась туда, куда нужно.

Наращенный, высокий выкрашенный забор, со стороны дороги — прожекторы. А вот и ворота кузнецовской дачи, и над ними уже красуется вывеска, сваренная из металлического прута: лихо пылающий факел, орел и слово «Прометей».

Забавно.

И сторожка, она же проходная, явно обитаема. В окне свет, из трубы, выведенной из крыши, курился дым. Оля протянула руку постучать в калитку — и тотчас оттуда раздался глубокий гул, как подземный. Убрала руку — гул стих. Снова потянулась — и снова загудело, и снова убрала руку.

Наконец, когда она совсем уже было стукнула, дверь отворилась до того, как ее коснулись пальцы Оли. Вышла собака — огромная, широкая, лобастая овчарка в таком меховом тулупе, что не у каждого сторожа есть. Она высунула морду, посмотрела и подняла край губы, показав львиные клыки. Ну и пасть у нее была — как у крокодила. А уж глаза! Как будто человеческие воткнули в песью морду: зеленовато-коричневые, высокомерные, без интереса. Скорее с какой-то нечеловеческой мыслью на дне.

— Ой, — только и сказала Оля, держа руки на весу.

Но из-за двери скомандовали:

— Карай, на место.

Пес ушел, пожав плечами, появился славный мужик, лет двадцати пяти, в майке, трико и обрезанных валенках. В руках — жестяная кружка, вид спортивный, взгляд — веселый и вопросительный. Он сказал:

— И что?

У него так это получилось, что стало стыдно потусторонних мыслей и глупых страхов да еще и неловко, что побеспокоила во внеурочное время. Оля, смутившись, поздоровалась и отрекомендовалась:

— Гладкова, Ольга. Направлена старшей пионервожатой. — Она потянулась было достать документ, сторож остановил:

— Это все понятно, а дальше-то что?

— Дальше, ну как…

— А так, что ночь на дворе. Куда девать тебя прикажешь, Оля Гладкова?

— Может, где-то до утра…

— Вот-вот. Давай-ка до утра, а там разберемся. — Он собрался закрыть ворота, а Оля — обрадоваться, что пойдет домой.

Но не судьба. Из темени, что по ту сторону ворот, знакомый голос спросил:

— Тарх, в чем дело?

И почему-то стало ясно, что назад дороги нет.

— А вот, — сказал сторож и посторонился.

И собака скрылась, зато высунулась знакомая персона:

— Гладкова, вы что, уже к нам?

— Я, Павел Ионыч, вот…

— Ну зайдите для начала, — пригласил Наполеоныч.

Оля подчинилась, веселый сторож подмигнул:

— Оставь надежду. — И, затворив дверь, ушел в сторожку, забрав и собаку.

Они теперь стояли вдвоем на новехонькой бетонной дорожке, Серебровский явно ждал, когда ему что-нибудь да скажут, и молчал. Ольге, которая только-только оттаяла, снова стало не по себе.

Наполеонычем он был в больнице — эдакий студентик, влезший в чужой халат. Вечно извиняющаяся улыбка, в дрожащих пальцах постоянно что-то, то ручка, то цепочка от часов, то еще какая-то мелочь. Сейчас темно, и луна все по-своему искажает, он был как ворон здешних мест — чем-то недовольный, в черном свитере, отглаженных брюках. Все черное, и потому белая голова маячит, как не связанная с телом, будто висит в воздухе без ничего.

— Вот. — Оля протянула путевку, Серебровский взял, повернулся к свету фонаря, чтобы прочитать. Тут стало ясно, что не такой он сопляк — резкие тени под скулами, между бровями морщина, над одной бровью — другая, от носа вниз идут глубокие прорезанные складки.

— Допустим. — Он сложил бумагу, отдал. — Так ведь тут не сказано, что надо все бросать и нестись на подвиг среди ночи. Хотя, зная вас, я не удивлен.

— Семейные дела, — сухо доложила она. Разговор был неприятен и ставил в положение глупенькой экзальтированной девицы.

— Понимаю. На самом деле это я виноват.

— Вы ни в чем не…

Он улыбнулся, углы рта стали, как всегда, вверх, и он превратился в привычного Наполеоныча:

— Ах, не утешайте. Видите ли, в управлении меня поставили перед фактом.

— Я понимаю.

— Командовать тут должен был заслуженный человек, опытный, но с ним случилось несчастье — и мне сказали: «Надо, Паша». Когда же не получилось с вожатыми… вы же знаете?

— Да, — сухо подтвердила она.

— Мне задали вопрос: кого можешь рекомендовать? Я и брякнул… то есть назвал вас троих: вас, Приходько и Иванову. — Павел Ионович развел было руками, и тотчас сунул их под мышки. — Зябко. Выскочил к вам без ничего. Пойдемте в тепло.

И, не спрашивая согласия, отобрал у нее чемоданчик, пошел, точно зная — она пойдет за ним. Пошли по дорожке, было интересно. Ольге не приходилось бывать на кузнецовской даче, болтали о ней разное, слушать — уши не жалеть. Что тут и аэродром, и метро свое, фонтаны с павлинами. Ничего подобного не было. Чисто, недавно закончили стройку, фонарей немного, но размещены продуманно, освещали только то, что было нужно. Было много пней от старых деревьев, но уже насажены на смену елочки, кустики, были разбиты клумбы, засаженные какими-то растениями.

Шла широкая бетонная дорога, от нее отбегали ручьями поменьше, три упирались в домики. Оля насчитала три корпуса — аккуратные, с верандами, застекленными не небольшими кусочками, а роскошно, цельными стеклами. Для сохранности они были заботливо заколочены крест-накрест досками. Чуть в стороне — пространство под линейку, белела мачта для флага.

Дорога упиралась в главный корпус — это была сама кузнецовская дача. Подновленная, но видно, что не новая, и веранда не за цельными стеклами, а за множеством маленьких разноцветных стеклышек. В темноте дом казался не особо большой, и что интересно: он не устремлялся вверх, а как бы стлался дымом по земле. Хотя вон вроде, то ли толстенная труба, то ли башня?

— Прошу. — Серебровский посторонился, пропуская.

Внутри было темно, пахло одновременно и свежей краской, и давней пылью. Павел Ионович хозяйской рукой включил свет, и Оля не сдержалась:

— Ох, красота!

Дача внутри оказалась бескрайней и почему-то высокой. В просторный коридор выходило несколько дверей — слева застекленная дверь, занавешенная изнутри, с красным крестом на стекле. Потом примечательные двери — раздвижные, гармошкой. Серебровский распахнул их:

— Это столовая.

Помещение просторное, столы сидячие, вместо лавок — табуретки, по стенам — картины, панно. Вместо раздаточного стола — красивая стойка, похожая на буфет в кафе.

Оля спросила:

— А где же пищеблок?

— Будут привозить с комбината. Потому что потребуется усиленное питание, специальный стол и жесткий контроль.

Серебровский взялся за ручку двери справа, пригласил:

— Идите сюда.

Несколько ступеней вниз — и открылась картина еще более удивительная. Это был полуподвальный зал, уставленный какими-то диковинами, в темноте — пугающими. Серебровский включил свет. Ольга увидела невиданные конструкции: колеса, блоки, кожаные сиденья, на одном — темное пятно, как от масла. Один аппарат был увешан грузами и кожаными ремнями, которые тихонько покачивались, дребезжа металлическими креплениями. Знакомыми выглядели разве что непривычно маленькие гирьки, шведская стенка и резиновые эспандеры.

Оля, кашлянув, спросила:

— Что тут такое?

Серебровский любовно провел рукой по мягкой, хотя и пугающей на вид кушетке — точь-в-точь дыба, зачем-то снабженная кожаной подложкой:

— Это наследство хозяина, зал механотерапии. Удивительно, откуда он их изыскал? Это прекрасные аппараты для разработки мышц, восстановления подвижности суставов, укрепления мышц. То, что мы с вами делали руками, можно делать более эффективно. Потом расскажу, если пожелаете.

Вышли в коридор, прошли его — в небольшой арке шла вверх винтовая лестница. Тоже удивительной конструкции — она вилась себе штопором, а от нее отходили еще какие-то помещения. Как удалось все это многочисленное разместить так компактно? Даже удивительно. Впрочем, Кузнецов был мастер утрясать и созидать.

Дошли до последней площадки, Серебровский открыл дверь:

— А вот и мезонин. Я злоупотребил властью и занял самое красивое помещение.

«И я вас понимаю», — чуть не сказала Оля. Потому что просто нет слов, какая это была замечательная комната — под отдельной двускатной крышей, с балконом. Должно быть, она долго пустовала, не вывелся еще сладковатый, тяжелый запах старых книг, оставленных в запертой комнате.

Стол завален папками и бумагами, но видно, что в какой-то определенной системе. Тут же лежали папки с бумажными ярлыками: «ИПО»[6], «ЛФК», «Физиопроцедуры» и прочее.

Серебровский прошел к застекленной двери, открыл ее — в комнату ворвалась прохлада.

— Идите сюда, — позвал он, и Оля вышла на балкон.

Отсюда, как на ладони, было видно почти все внутри и почти все снаружи. За забором торчала Санькина голубятня в зарослях, открывался вид на заливные луга, отделявшие поселок от железной дороги, серебрились рельсы, стоял стеной лес по ту сторону.

— Люблю отсюда наблюдать, — сказал Наполеоныч.

— Понимаю, — призналась Оля, — тут красиво.

— Думается удобно, — уточнил он и указал в сторону от забора. — Да, забыл показать: вон там еще баня с бассейном.

— Да вы серьезно?

— Да, представьте себе. Небольшой, неглубокий, и как раз по нашим задачам. А вон там еще один корпус, — он указал на дом сбоку, в нем Оля угадала бывшую тихоновскую дачу, — там предполагается жилье для вожатых.

Оля зачарованно любовалась и опомнилась, лишь продрогнув до костей. И Наполеоныч тоже как будто очнулся, искренне расстроившись:

— Что ж я за эгоист. Вы устали и замерзли, а я тут с пейзажами. Садитесь, сейчас чай заварю.

— Тут один стул, — заметила Оля.

— Больше нет. — Он принялся хозяйничать, раскочегарил керосинку, поставил чайник, достал несколько кусков сахара и один стакан.

— А вы что же? — спросила Оля.

— Больше нет, — повторил Павел Ионович, уже улыбаясь. — То есть имеется, просто идти за ним неохота.

Он сыпанул в кружку какого-то чайного колдовства, потому что, когда влил кипяток, в кабинете запахло головокружительно.

— Мои таежные припасы, — пояснил Серебровский, — первое средство, чтобы согреться и успокоиться.

— Я не нервничаю.

— Тогда просто пейте.

Оля в самом деле озябла и с большим удовольствием отхлебывала горячий чай. Серебровский вынул пару сухарей.

— Вам нужно лишь слово сказать — я переговорю с руководством, будет решен вопрос с райкомом.

— Не надо.

— Вы не поняли. Никаких последствий не будет, никаких взысканий — я даю вам слово.

— Ничего не надо. Я с вами.

— Принято. Я ставлю вопрос о выплате вам ставки старшего воспитателя или что там по штатному расписанию.

— Не надо.

— Надо. Бесплатно вы работать не будете. И хватит об этом.

— Как скажете.

Серебровский одобрил:

— Вот-вот, это правильный ответ. Теперь следующий процедурный вопрос. Как вы одна пойдете домой, по темени?

Ольга смутилась: в самом деле, как? Наполеоныч продолжил, размышляя:

— И притом если пойду вас провожать — это тоже неловко. Пойдут толки, ваши родители, ваш…

Он замешкался, Ольга колко перебила:

— Неважно.

— Тогда нечего и гадать. Вам где удобнее лечь?

Ольга запаниковала:

— Что?!

Серебровский, не обращая внимания на ее смущения, копался в шкафу — оказалось, что книги в нем наверху, за стеклом, а внизу какие-то тряпочные припасы.

— Ага, вот, — он разогнулся, в руках держал свежайшее, колом торчащее от крахмала постельное белье, — устраивайтесь прямо тут.

Он закрыл дверь на балкон, Ольга попросила:

— Не надо!

Но он уже извлек из-за двери раскладушку, разложил ее, умело постелил белье, вдел — в одиночку! — в пододеяльник шерстяное одеяло.

— Спокойной ночи. — И прежде, чем Оля успела возразить, Серебровский, прихватив какую-то папку, вышел и закрыл за собой дверь. Было слышно, как он сбегает по винтовой лестнице.

Все стихло. Оля, пожав плечами, принялась раздеваться. Действительно, устала смертельно. Выдался такой ужасно длинный, нервный день, а ведь уже… сколько времени?

Часы стояли на столе, Ольга развернула их циферблатом к себе — упала какая-то рамка, приставленная к ним. Третий час ночи. Она поставила часы, как были, подняла упавшую рамку — в ней оказалось старое, все в заломах, фото девушки лет восемнадцати-девятнадцати.

Оле она показалась ужасно красивой и такой же жуткой. Бумажная балерина, как у Андерсена, бабочка, приколотая булавкой, — хрупкая, беззащитная и мертвая — в точности, да-да, только мертвая не как обычно, а как щемящее воспоминание, призрак.

Видно, что еще очень юна, но в лице не было ни одной детской черты: глаза, носик, брови, капризный рот — все, как у куклы, правильное. Толстые темные косы уложены во взрослую прическу. Но главное — взгляд светлых и одновременно бездонных глаз, такой серьезный, аж жуть. Губы улыбались, а глаза — нет. И они как будто фотографировали того, кто смотрел.

Ольга отставила рамку, потушила свет и влезла под одеяло. Поворочалась, чтобы стало теплее. Быстро заснула.

…Из-за дощатого высокого забора был виден лишь контур главного корпуса, мезонин, в котором маячили две тени. Колька, который все это время торчал на Санькиной голубятне, принялся спускаться.

Она не выйдет. Не пойдет домой. Остается там.

В горле стоял ком, горький, как дым выкуренной им последней папиросы. Вся пачка вышла, да. Потому что он очень долго ждал сперва у дома, надеясь, что она выглянет — но дождался того, что она куда-то побежала с чемоданом. Колька крался за ней по кустам. Он же видел, что она боится, упрямая девчонка. Ведь ей больно, одиноко, страшно — неужели непонятно, что надо делать, куда бежать?

Он все ждал, что вот-вот она опомнится, развернется и побежит обратно — и тут он выйдет, обнимет ее и больше не отпустит. Ну погорячились, бывало, и не раз, все же взрослые люди!

Но она не повернулась. И теперь не выйдет. И свет погас.

Стало совершенно ясно: это не просто ссора. Ольга провела между ними глубокий такой драконий вал — он, никчема и простак, по одну сторону, она — по другую. А он, индюк самодовольный, смеялся над Яшкой. Теперь и самому ясно, как это больно и обидно, когда тебя отодвигают не ради кого-то другого, мужика осязаемого, а ради цели, которую возвели на пьедестал и преследуют. Против этого кулаками не помашешь.

Колька побрел домой.

Остапчук пришел на работу и был озадачен: дверь закрыта. «Куда Николаич делся с утра пораньше?» — подивился сержант, шаря по карманам. По счастью, ключ он прихватил, не пришлось ни домой возвращаться, ни ждать Акимова. Серега пришел, мрачнее тучи, физия помятая, рубашка тоже. И в переводе все это означало лишь одно: Верка недовольна мужем. Гражданские рубашки Серега — военная косточка — гладил плохо. Поздоровавшись, сержант попытался успокоить Акимова указаниями на очевидное:

— Серега, дело житейское. Ольга у вас идейная, как попрет — не остановишь.

Акимов удивился:

— Тебе-то откуда…

— Брось. Будто у нас в округе что-то скрыть можно. Все уж в курсе: Ольга средь ночи смоталась из дома, а я и Кольку видел, чернее государевой шляпы. Валяй подробности.

Сергей изложил события вечерне-ночные, об утренних упомянул более скупо — потребовалось бы пересказывать слова Веры, а не все были приличны. Иван Саныч кивал и, заваривая чай, посочувствовал:

— Досталось тебе.

Акимов горестно подтвердил:

— Всю печень выклевала. И главное, что мне-то делать? На цепь посадить? Здоровая девка, голова на плечах, в кармане — комсомольская путевка. И ведь не на позор какой направилась…

Саныч прервал:

— Мне-то чего объясняешь? — И тут же поправился: — Понял я, понял. Еще кто тебя слушать-то будет. — Он вынул из сейфа тещенькино варенье, батон и сахар, нарезал хлеб. — Мать-то тоже понять можно, вылезло черт знает что такое, откуда ни возьмись. Да еще так быстро.

— Быстро, да? А когда самой потребовался пионерлагерь — всех на уши подняла. Тоже вылезло.

— Так то ей. А это откуда ни возьмись. Только-только Мурочка там квартировала — и на тебе. Куда она делась, не знаешь?

— Нет.

Саныч продолжал излагать сомнения:

— К тому же как удалось все провернуть? Луганский пытался прирезать ничейную пустыньку на задах своего поместья — не дали, лимит, что ли.

— Это Данилычу-то?

— Вот-вот. А тут на раз позволили и сшить два участка, и что-то строить там — без согласований-утрясаний.

— Связи большие.

— И дело мешкотное… Сало хочешь?

Акимов плюнул на диеты и избыток жиров, взял кусок, жуя, продолжил:

— Но вообще почин нужный, сколько ребятишек нуждаются.

— Немного ребятишек, — уточнил Саныч, — к тому ж только из нашего района. Чудно́. Ведь Маргарита клянчила просто путевки — отказали, а тут разрешили целый лагерь.

— Может, старательнее надо было клянчить?

— Да и смотря кто клянчит. Врачи клянчить не умеют, а если надо, то могут и сами взять.

— Это ты к чему?

Саныч с готовностью начал говорить:

— Был такой эпизод в начале войны, когда у нас тут еще не больница, а фельдшерский пункт функционировал. Домашка, ныне покойная, тогда еще гнала самогон по-стахановски, а к нам как раз назначили начальника фельдшерского пункта. Ополченец после ранения, очкастый, глаза горят, руки делают — ну вылитый я в детстве.

Акимов хохотнул, Саныч продолжал:

— Во-о-о-от, и он ко мне с претензией: развел самогоноварение, идем искоренять. Я спрашиваю: усы клеить будем? Меня тут каждая собака в лицо знает. Он эдак важно — меня-то не знает. Напялил пальтишко, кепчоночку надвинул и пошел дурак дураком.

— И что ж?

— А нечего. Я отправился следом. Прихожу, Домашку расспрашиваю, она струхнула, но держится твердо. И ваньку не валяет, говорит, приходили уже, изъяли все, что было.

— Иди ты.

— Так и было! Прихожу я в фельдшерский пункт, а этот там уже конфискованный самогон по пузырям разливает. Лапки свои интеллигентные за помочи заложил, нос задрал: что, говорит, мне было делать? Медикаментов не выделяют, спирта — и того нет, чем лечить прикажете? Вот и провел санитарную экспроприацию.

Акимов расхохотался. В дверь заглянула Введенская:

— Доброго утра, товарищи. Из этого вашего милого смеха делаю дедуктивный вывод: обещанная летучка еще не началась, а я не опоздала.

Саныч подтвердил:

— Нет, не опоздала. Чаю хочешь?

Предусмотрительная Катерина подсела со своим стаканом к столу:

— И где ж Николаич?

— Опаздывает, — сказал Сергей, и тотчас из коридора проворчали:

— Ты мне еще прогул поставь. Распустились совершенно, — капитан вошел, официальный, при мундире, не по-утреннему нахмуренный, — лейтенант Акимов, начальство не опаздывает, а приходит… когда?

— В точности тогда, когда требуется, — подсказал Остапчук, переправляя собранные крошки в рот. — Начинаем?

— Что? — спросил капитан.

— Вы летучку желали осуществить. Народ в сборе.

— Подождете, — сказал Сорокин, думая о чем-то постороннем, ушел в кабинет и запер дверь.

— Это мне нравится, — возмутился Остапчук вполголоса, — своих забот полон рот, а тут — «подождете»!

Акимов, который уже смекнул, что ему от разговоров одни неприятности, кивнул, но ни слова не сказал. Но Сергеевна, попивая чаек, завела светскую беседу:

— Между прочим, Сергей Палыч, видела тут товарища Пожарского, напомнила ему зайти, а он как рыкнет: зайду, как время будет. Не знаете, с чего?

— Что ты у меня-то спрашиваешь? — буркнул Акимов.

— Понимаю. Повздорили. — Катерина хотела еще что-то добавить, но тут как раз Сорокин позвал в кабинет.

Не особо внимательно выслушав доклады по текучке, по ситуации похвалив или раздав цеу — вяло, без энтузиазма, — капитан заверил, что все ясно, и уточнил, все ли знают, что делать. Получив положительные ответы, Сорокин вынул какую-то бумагу, при этом зачем-то снял очки с одним стеклом:

— Так, и еще. Сегодня на час тридцать назначена комиссия по новому учреждению, если еще кто не в курсе — пионерлагерь санаторного типа, в «Летчике-испытателе».

— Вечно от него одна боль головная, — вставил Саныч.

— Не скажу нет, — признал Сорокин, — в любом случае на приемку нужен человек от нас. Пойдет Введенская.

— Есть, — отозвалась Сергеевна.

— Ну и вообще, — почему-то сердито продолжил капитан, — поосмотрись там, все ли в порядке, что за народ.

— Будет сделано.

— Все свободны.

Остапчук с Акимовым вышли. Сергеевна замешкалась, делая вид, будто ищет что-то в своем портфельчике, потом вообще закрыла за ними дверь, сама вернулась к столу и села безо всякого приглашения.

В кабинете только часы тикали. Сорокин какое-то время перебирал бумаги в какой-то очередной папке со шнурками, Катерина смотрела. Капитан, не поднимая головы, спросил:

— Что?

Катерина невозмутимо отозвалась:

— Ничего. Спросить хочу.

— Спрашивай.

— Куда именно смотреть в новой богадельне?

— Катерина, не хами.

— И в мыслях не было.

— А что было?

— Было и есть то, что вижу, — таким же манером продолжала Введенская, — прямо с утра вы с Петровки, хмурый. Читаете бумаги, а в них симаковские каракули…

— Тебя в детстве не учили, что нельзя читать документы на чужом столе?

— Я и не читала. Кстати, что пишут?

— Все, отставь дедукцию. — Сорокин запустил по столешнице лист, исписанный четким секретарским бисером. — Сама смотри, какая штука интересная. Ты помнишь, подняли труп профессора на дороге от станции?

— Помню. Манцев.

— Это, — Сорокин указал карандашом, — официальный акт о вскрытии. Если кратко: острый инфаркт миокарда, развившийся на фоне выраженного атеросклероза коронарных артерий и гипертонической болезни третьей стадии. Обширный некроз и все такое.

— Что же Симак, согласен?

— Симак нервничает. — Капитан передал вторую бумагу, исписанную иным почерком, быстрым, корявым, с сильным нажимом, чем ближе к низу листа, тем больше плясали буквы.

— Вижу. — Катерина взяла этот документ, принялась изучать. По мере того, как написанное доходило до ума, ее лисье лицо вытягивалось все больше.

— Уяснила? — уточнил Сорокин, наблюдавший за ней.

Введенская по-пацански поскребла затылок, спохватившись, интеллигентно вытерла ладошки платком, пошевелила носом. Сделала еще несколько сакральных движений, свидетельствующих о пребывании в глубоком тупике. Наконец призналась:

— Ничего не понятно, хотя очень интересно. — После чего замолчала.

— Я слушаю, — напомнил капитан, — сама напросилась.

— Так я ничего. Я в токсикологии не особо сильна.

— Все не особо. Слушаю.

Сергеевна чиркнула куцым ногтем под строчками:

— Вот это, Николай Николаевич: «Следовые количества биологически активного алкалоида, по структуре близкого к группе…» — это наш мастер ребусов шутит или совершенно выжил из ума?

— Что смущает?

— Насколько я знаю… по книжкам конечно, такого рода вещества в наших широтах не распространены. Какие-то восточные мотивы.

— А энцефалитные клещи в наших широтах распространены? — едко спросил капитан. — Я тебя спрашиваю.

— Откуда ж мне… Все-все, поняла. Ну они это… вроде нет.

— А полна больница пациентов с характерными последствиями от укусов.

Катерина снова поскребла затылок:

— Если принять на веру выводы Ефимыча, то генерал-профессор, которого зачем-то в наши края занесло… Кстати, зачем, вы знаете?

— Он должен был занять место главврача нового пионерлагеря.

— Странное назначение для научного светила. Может, он по дороге осознал, на что согласился, — ну и… да. А кто сейчас там за главврача?

Сорокин рассердился:

— Вот иди и узнай. Тебе все на блюдце поднести?

— Не надо на блюдце, — успокоила Сергеевна, — но и внезапный ушат за шиворот тоже не хотелось бы. По тому, что вы Симака привлекли, понимаю, что официально вы не готовы ставить вопросы, но мне-то надо знать то, что знаете вы.

— Доживешь до моих лет — будешь знать, — пообещал капитан. — А так — Серебровский Павел Ионович.

— Это который с трясучкой? — уточнила Катерина, хмуря брови. — Шоровский ученик?

— Да.

— Говорят, толковый.

— Говорят, а ты посмотри.

— Хорошо. Еще что узнать?

— Изучи бумаги, выясни, фигурирует ли в них Знаменский О. Я. Знакомы?

— Не встречались.

Капитан протянул ей бумагу, копию личной карточки. То, что Николаич может выудить из рукава хоть живого кролика, хоть выписку из учетно-послужной карточки МГБ, все еще удивляло. Итак, Знаменский Олег Янович, девятьсот третий, член партии… ого, с девятнадцати лет. Чем-то заслужил, значит. Образование, звания… А, вот: с сорок первого по сорок девятый — комендант спецлагеря № 147 «Владивосток-30», далее — тут неясно, указано: «В распоряжении управления кадров», с сорок шестого по сорок девятый — начальник оперативной части того же спецлагеря.

Катерина вернула бумагу, заметила:

— Интересный товарищ.

— Чем именно?

— Да всем, и в особенности языки: китайский, японский — свободно, а немецкий — со словарем. Слов нет, ценные качества, только зачем все это в нашем захолустье?

Вопрос был оставлен без ответа, вместо этого Николай Николаевич выложил фото. Катя взяла, просмотрела: стандартная «американка» на документы, черно-белая, матовая, анфас, погрудный снимок. Должно быть, узнает его при встрече. Хотя снято так, что сойдет для пропусков десятков таких же — коротко стриженных, с крупными резкими чертами, подбородок — сдвинутая плита. Обычный служака, вот разве что взгляд необычный: смотрит, но не видит, фиксирует. «Фотографирует фотография. Такое нечасто увидишь». Сергеевна вернула изображение.

— Все понятно? — спросил Сорокин.

— Полагаю, что да.

— «Полагаю» не устраивает, — заметил он и принялся выдавать цеу: — Играй максимально просто. Ты дура-баба, по несовершеннолеткам, отправили — пришла, зачем — не знаешь. Дома щи и семеро по лавкам, некогда, а тут изволь на комиссию. Недовольна. Можешь добавить сарказма: ну там, вот на это у них деньги есть — только не переборщи. Запомни реальное расположение, изучи коммуникации, все пути, в том числе к отступлению.

— Вы меня пугаете, — в шутку заметила Сергеевна, — вы меня точно в пионерлагерь командируете или на режимный объект?

Сорокин улыбнулся:

— Конечно, в пионерлагерь, который режимный объект.

— Понимаю. — Она помялась, но решилась: — Мне для себя уяснить: Знаменский и Серебровский — вам кто из них не по нраву?

— Мне не по нраву все, что делается не так, как положено. Ясно?

— Яснее некуда.

— Вот и не ерничай, а иди работай. — Катерина пошла уже было к выходу, Сорокин приказал вслед: — И будь незаметной.

— Зачем?

— Нельзя, чтобы тебя запомнили. Это все усложнит. А мне сдается, что нам снова придется обходиться своими силами… Жду с докладом.

Вообще, у Катерины было полно своих дел. С утра Витя Эйхе звал снова насчет сестер Алиевых. Третий раз попадают в ДПР, умудряются убегать. То есть Канунников исправно довозил их в детский дом, но через какое-то время они снова оказывались на улице. Потом юный моделист, который никак не мог уяснить разницу между своим и чужим и потому прописался на фабричной свалке и тащил через забор все, что мог. Пора навестить «любимое» фабричное общежитие с дружеским визитом и лекцией на тему: «Почему нельзя лупить детей, даже своих, даже без свидетелей».

Много дел было, но было четкое понимание: комиссия — это важно, пожалуй, самое важное на сейчас и на ближайшее время.

Происшествие с клещами ее семейство не затронуло. Сама она человек сугубо городской, к грибам была равнодушна, золовка Наталья боялась их как огня. Но конечно, Катерина слышала о том, что творилось в больнице. И те вводные, которые изложил Сорокин, не могли не занять мыслей.

Николаич редко ошибается, это аксиома. Даже если его идеи показались завиральными — настанет момент, когда станет ясно, откуда они проросли, из какого рационального зерна. Поэтому Катерина решила: раз сказано — идем и смотрим. Только сначала — изобразить дуру.

Волосы она спрятала под старый ветхий парик, скрутила из него пучок, повязала сверху бабью косынку с люрексом — плюс десять лет. Сверху можно для официоза нахлобучить фуражку, но с перекосом.

Поглядевшись в зеркало пудреницы, Катерина достала из ящика очки в страшной оправе, замотанные в одном месте изолентой. Они на здоровый такой хобот, будут сползать на кончик носа, придется то и дело поправлять, — отличная маскировка и глаз, и лица, и выражения. Китель — ну он давнишний, велик, весь лоснится, подойдет. Под него Катерина навязала платок вокруг пояса, ремень с портупеей вообще не нужен — тощая фигурка сразу стала мешковатой. Остальное — осанка, детали, все приложится на ходу, не впервой. Откопав в дальнем углу шкафа старый мятый портфель, набила его папками-газетами — и, глянув на часы, заторопилась.

В коридоре она столкнулась с Палычем, тот что-то втолковывал гражданке с приема и поздоровался, как с чужой. «Отлично». Катерина прибавила ходу и без двадцати двенадцать была уже у ворот нового лагеря.

А там еще никого не было. Катерина оценила вывеску, внушительный забор, проходную, послушала гудение собаки — тут как раз почти бесшумно причалила к воротам еще машина, красивая, черная. Шофер открыл переднюю пассажирскую дверь — и оттуда появился Знаменский. «Ого, ничего себе дяденька». Сергеевна, поправляя сползающие очки, рассмотрела его как следует. На фото он никакой, вживую все было куда интереснее: физиономия острее, складки на лице глубже, нос больше.

И взгляд. Перед войной Катерина с родителями хаживала в зоопарк, и там был тигр, Раджи, что ли? У него такие же буркалы были: вроде сыт, поэтому пока просто следит за всеми, кто попадает в поле зрения, ну а проголодается — невесть что будет. Скорей всего, съест кого-нибудь.

Знаменский же, увидев незнакомую тетку, поинтересовался:

— Добрый день. Вы к нам?

«Ага. “К нам”, как хозяин говорит», — отметила она и сипло осведомилась:

— А вы у нас кто?

По простому пути не получилось пройти, Знаменский ответил:

— Я у нас за транспорт. Подбросил товарищей.

Он, отстранив шофера, сам отворил заднюю пассажирскую дверь, оттуда по очереди выбрались двое товарищей и одна сухопарая гражданка с пухлым блокнотом. Только вступив на землю, она тотчас сделала пометку.

Поздоровались, представились: председатель, из районо, тучный и добродушный товарищ Лямин Семен Игнатьевич, санврач Алейников Петр Ильич. Гражданка была просто секретарь Мари-Ванна.

Выдерживая тон хозяина, Знаменский спросил:

— Все в сборе, передаю с рук на руки. — И постучал в двери проходной.

Катерина вполголоса спросила Мари-Ванну:

— Это директор лагеря?

Та, покрывая листок крючками стенографии, прервалась, подняла глаза:

— Не знаю. В самом деле, кто? — Она вынула из портфельчика папку, развязала шнурки, пробежала привычными пальцами по бумагам, достала лист: — Приказ о назначении… тэк-с. Серебровский Пэ И — начальник пионерского лагеря санаторного типа «Прометей», старшая пионервожатая — Гладкова О Вэ…

Катерина удивилась, но промолчала, Мари-Ванна продолжала:

— Педагог-физкультурник, музрук — Тархов Эс Я, вожатые — Приходько, Иванова…

Введенская удивилась еще больше, но спросила о другом:

— А главврач кто?

— Манцев А Эл.

«Как-то немного глупо. Ну, допустим. Значит, Знаменский никто, с покойником главврачом разберемся. Идем дальше».

Катерина осматривалась. Внутри было все чрезвычайно хорошо, чисто, все в цветах — календула, бархатцы, заячьи ушки. Сияют окнами щитовые корпуса, дорожки пролиты водой, светлые, новые, все по линеечке.

Основная аллея упиралась в дом с мезонином, с крыльца спускался человек. Судя по всему, Серебровский. Первое впечатление было: «Славный мальчишка», когда он подошел поближе, стало ясно, что давно не мальчишка. Он обошел всех, начав с Мари-Ванны, пожимая протянутые руки, приговаривая:

— Добрый день, Серебровский, Павел Ионович, начлаг. — Завершив с приветствиями, спросил: — С чего начнем?

Лямин сказал:

— Вы хозяин — вам и решать.

Начлаг решил:

— Тогда с начала.

Так и пошли: осмотрели один из спальных корпусов, щитовой, похожий на стандартные дачи, которые выделяют на лето ударникам умственного труда средней руки. Крыльцо, просторная застекленная веранда, на стене — распорядок дня стандартный: подъем, гимнастика, завтрак, процедуры — прогулка и прочее. Далее коридор и две палаты — мальчики и девочки. Там уже стояли кровати и тумбочки.

— Замечательно, — одобрил товарищ Лямин, санврач согласился.

— И вот еще. — Серебровский с тихой гордостью отворил дверь в коридоре: это был санузел с умывальниками и даже душем.

Санврач Алейников не просто удивился, он восхитился:

— И в «Артеке» такого не видел. Прямо дворец в табакерке!

— Чтобы ослабленные ребята не простужались, бегая после душа по улицам, — пояснил Серебровский.

Санврач спросил:

— А сколько же у вас в палате детишек будет? Или не все койки еще установили?

— Все, — возразил начальник лагеря.

Тут и товарищ Лямин удивился, попросил у Мари-Ванны документы, просмотрел (стало ясно, что впервые):

— Так у вас расчетное количество — шестьдесят человек.

— Верно, — подтвердил Серебровский, — но первая смена укомплектована не полностью, ожидаем двадцать человек… Идем дальше?

Пошли. Осмотрели кузнецовскую дачу, переделанную под главный корпус, — стало ясно, что рай земной силами одного-единственного вора уже построен. Санврач спросил, где столовая и прачечная, Серебровский объяснил:

— Питание будет доставляться из комбината, мы направляли договор и документы. Так же организованы стирка и глажка — задачи решает прачечный комбинат.

Только зал механотерапии породил затруднения, поскольку никто толком не знал, какие именно нужны бумаги для подтверждения того, что эти диковинки подходят для детей. Серебровский, впрочем, нашелся:

— До выяснения можем передвинуть снаряды к стенам, будет крытый гимнастический зал для плохой погоды… Посмотрим банный комбинат?

Да, Кузнецов умел и жить, и строить, безусловно, тоже. Баня вся утопала в жасмине да можжевельнике, но снаружи выглядела как обычный дом: темные бревна, крошечные окошки под крышей. Но потом Серебровский открыл дверь:

— Прошу.

Тут даже Мари-Ванна отвлеклась от протокола. Внутри было не просто чистенько или приятно — внутри было сказочно! Пахло травами, деревом, в раздевалке вместо гвоздиков в стенке — личные шкафчики, титан в углу. И главное — бассейн. Небольшой, «лягушатник», но все-таки. Товарищ Лямин — видно, что большой любитель баньки, — скинув обувь, в носках благоговейно исследовал парилку и вернулся в полном восторге.

— Прямо водолечебница! А печь-то какая, сказка!

И, тотчас потеряв интерес до всего прочего, принялся расспрашивать: как топится, каков плановый расход дров, как контролируется температура и прочее. И санврач был под впечатлением, потому что из замечаний было только то, что, мол, «дерево полезно, фитонциды» и «решетки надо почаще ошпаривать».

…После осмотра баньки настроение у комиссии стало нерабочее, Лямин попытался было подвести итоги:

— Павел Ионович, выражу общее мнение: хозяйство образцовое, дадим положительное заключение. — Для очистки совести он спросил других: — Можем завершать или будут вопросы?

Санврач мигом отошел от восторгов:

— У вас там еще корпус есть? Там размещается педсостав и прочий штатный персонал?

Серебровский объяснил:

— Из приходящего у нас будет только уборщица. Наши отдыхающие ребята нуждаются в круглосуточном наблюдении, вожатые будут ночевать тут.

Санврач заметил:

— Семен Игнатьевич, для очистки совести заглянуть бы.

— А вот вы и сходите, Петр Ильич. А мы пока, того… разрешите, Павел Ионыч? — И так умильно Лямин смотрел на баню, что начлаг немедленно позволил:

— Конечно, пойдемте. Я все вам расскажу и покажу.

Санврач пригласил:

— Ну а мы сходим посмотреть.

Бывшая тихоновская дача тоже была подновлена, подкрашена, имела более опрятный и ухоженный вид, чем под господством Мурочки. Внутрь навезли новой типовой мебели, возвели перегородки, все было чисто, образцово, безлико, ни следа веселой безалаберности и беспорядка. Катерине, которая бывала тут раньше, стало грустновато, а санврач был доволен — в нем этот дом вызвал более приятые воспоминания:

— А помните, Мари-Ванна, в сорок третьем, под Вязьмой на такой же даче санбат развернули?

— Как не помнить, Петр Ильич, — отозвалась секретарь, на этот раз все-таки оторвавшись от блокнота, — в такой комнате оперировали и кровь переливали. Пахло тогда тем же, чем и сейчас, — карболкой и яблоками… Вот тут коечка стояла… — Она указала на угол, в котором стоял какой-то нераспакованный еще ящик, деревянный, обитый по углам жестью. На боку, поверх стандартной трафаретной надписи «МЕД. ИМУЩЕСТВО», кто-то от руки, но четко вывел черной тушью: «ХРУПКОЕ. СТЕКЛО».

— Да, именно так, — санврач вздохнул, поправил очки, заговорил официально: — Пометьте, пожалуйста. — И снова завел шарманку, мол, помещение сухое, хорошо проветривается, уровень естественного освещения и прочее.

Сзади тихонько кашлянули, Катерина, обернувшись, увидела Ольгу Гладкову — в фартуке, голова повязана косынкой, в руках таз. Она тоже ее не узнала, поздоровалась, как с чужой, пояснила:

— Простите, товарищи, мы тут прибираемся после ремонта.

— Конечно, мы уже закончили, — сообщил санврач. — А вы кем будете?

— Старшая вожатая.

— Стало быть, вы тут квартировать будете. И как условия?

— Очень хорошие, спасибо.

Санврач, никак не в силах унять контролерский зуд, расспрашивал о том, где мыться, стираться, о водоснабжении и прочем, Ольга ему отвечала. Катерина вышла обратно, где раньше была гостиная, поздоровалась со Светкой Приходько и Настей Ивановой, одна намывала полы, вторая развешивала шторы. Убедившись, что и эти ее не узнали, Катерина решила уточнить процедурный вопрос:

— Вы, девочки, кто?

— Вожатые, — пояснила Светка.

— На лето?

— Да, нас оформили по срочному трудовому договору, — сообщила Настя.

— Ясно. — Катерина вышла обратно, где комиссия уже собиралась отбыть восвояси.

Завершив формальности, расходились, исключительно довольные друг другом. Возник шофер товарища Знаменского, завел мотор, комиссия, исключая местную Сергеевну, принялась прощаться. Пожимая руку Серебровскому, товарищ Лямин снова заверил:

— Заключение будет самое положительное.

Машина уехала, Катерина попрощалась и тоже удалилась.

…Серебровский, с наслаждением содрав с лица надоевшую улыбку, отправился к себе. Войдя в корпус, он почти дошел до винтовой лестницы — окликнули:

— Паша, сюда.

У дверей медпункта был хмурый Знаменский. Некоторое время он просто стоял и смотрел, как обычно, одновременно в упор и мимо. Привычный ко всему Паша молча ждал, пока ему скажут, что он опять не так сделал.

— Ты зачем их одних отпустил в тихоновский корпус? Глянули баню — и будет с них.

— Комиссия выразила желание.

— Обошлись бы. Их дело: проверить детские помещения, нечего и лезть было.

— Олег Янович, вы и сами могли бы…

Знаменский прервал:

— Не мог. Я тут никто. Ты руководитель и с самого начала должен поставить себя именно так.

Руки снова заплясали, Серебровский по привычке сунул их под мышки, но спохватился, вынул, заметил вежливо, но не без язвы:

— Я не смогу быть администратором и одновременно решать вашу задачу.

— Нашу, — поправил Знаменский, — нашу задачу. Прекрасно сможешь. От тебя требовалось поторговать благостной образиной — молодец, справился. Теперь работай, все процедурные вопросы беру на себя. И никаких фокусов, понял, Паша?

— Так точно.

Серебровский хотел что-то сказать, но кивнул молча. Знаменский развернулся, ушел.

Сорокин выслушал Катеринин доклад и уточнил:

— Итак, Серебровский — не более чем начлаг, а главврачом — все еще покойник Манцев?

— Верно.

— Знаменский — официальное, бесспорное никто?

— Так точно.

— Сама что думаешь?

Сергеевна, помешкав, прибавила:

— Я, Николай Николаевич, ничего особо подозрительного не вижу. Исключая одну вещь.

— Ну-ну? — подбодрил капитан.

— Побьете.

— Короче.

— Зачем на столь небольшое количество местных ребят со специфическим заболеванием… извините за цинизм, ведь его нельзя назвать распространенным?

— Это лучше к Шор.

— В общем, ребят мало, Серебровский сказал, что в смене будет два десятка человек. А денег потрачено несопоставимо много. А сколько пришлось пройти согласований? Сколько разрешений получить? Все это ну абсолютно нерентабельно.

— Ты уже все подсчитала. Откуда исходные данные?

Введенская — экономист по первому диплому оскорбилась, Введенская-опер не подала виду:

— Данных при визуальном обследовании хватает. Если желаете, то можете пойти и получить их сами. Мое же мнение: это ширма.

Сорокин был занят обдумыванием чего-то более важного, чем тон подчиненной, и видно было, что не мог прийти ни к какому решению. Поэтому он пожал Катерине руку, поблагодарил, пообещал дать отгул и тут же оговорил:

— Только вот, можешь понадобиться.

— А то нет, — улыбнулась Катерина, — я как раз хотела с вами обсудить.

Сорокин, задержав ее руку, заглянул в лицо:

— Так чего ждем? Сейчас и обсудим. Есть одна мыслишка, и без тебя никак.

Ночь лежала густая и, как влажное шерстяное одеяло, липла к коже. Казалось, что дышишь не чистым воздухом, а испарениями тяжко спящей земли. Бледный лунный свет пробивался через вымытые, запотевшие стекла, отбрасывая на пол ужасно ровные пятна. Ни ветерка, ни движения, ситцевые занавески висят как паруса в штиль.

Но скоро гроза. Она уже ворочалась за черной стеной леса.

Ольга спала на веранде, на раскладушке. Душно и тревожно.

Вот она стоит на какой-то поляне, то есть опушке, залитой вроде бы веселеньким, но неестественно ярким, режущим глаз светом. Из лесу идет Колька, да еще не такой, как надо, — хмурый, колючий, — а сияющий тихой, ясной и совершенно не своей улыбкой. Он протягивает руку, и в ладони его лежит крохотный, еще слепой птенец, трепещущий в такт своему маленькому сердечку.

— Зачем ты его взял? — спрашивает Оля, и Колька отвечает, но голос не его, глубокий, глухой, точно сквозь плотное одеяло:

— Потому что это надо другим. И видишь — он не боится. Совсем не боится.

Свет разом меркнет, точно его хап — и поглощает тьма чащи. Колькино лицо искажается, он шевелит губами, уже без звука, и его фигура начинает распадаться, истаивать.

— Стой! — Она пытается ухватиться за его руку, пальцы ее проходят насквозь, лишь птенец, уже мертвый, выпадает из призрачной ладони…

Ольга проснулась от крика — высокого, пронзительного, не несущего ни слова, ни смысла, только боль и жалоба. Поспешно утирая слезы, она накинула на сорочку ситцевый халат и метнулась в палату к мальчикам.

Снова Сашка? Или Алешка? Она их вечно путает, похожи, как два птенца из одного гнезда. Один из них бился на койке, рот в крике, будто разорван, глаза распахнуты, полны лунного безумия, синеватые пальцы цепляются за шею, будто отрывая что-то. Крик стих, вместо дыхания — короткие, захлебывающиеся хриплые спазмы. Рядом на койке сидел точный его двойник, беззвучно плакал, тоже задыхаясь, как бы за компанию. Точно один призрачный мучитель, выбрав одного, терзал их обоих, они ведь одно и то же.

И не только их. Остальные мальчишки, перепуганные спросонья, Олю пугали — один, уткнувшись лицом в стену, якобы спал, а спина дрожала, как в судорогах, смотреть на него было больно. Двое других сбились на одной кровати, не плакали, не кричали, один обнимал другого, и несся его тихий, монотонный шепот. Бессвязный поток слов, обрывков заклинаний против тьмы, только они не утешали, а как бы заражали окружающих страхом.

Из палаты девочек доносились тихие шорохи, но там было дисциплинированно тихо. Только старшая из девчат заглянула в дверь, позвала ломким голосом:

— Оля…

— Цыц, — сгоряча приказала Ольга, укачивая бедного мальчишку, но тотчас попросила: — Иди в палату, скажи всем, что все хорошо.

— Что хорошо? — пролепетала девчонка.

— Все, — твердо заявила вожатая.

В палате появился сам по себе Наполеоныч. Никак нельзя было привыкнуть к тому, что он вот так, будто сгущался из воздуха, и к тому, что в любое время дня и ночи он при параде — никаких пижам-подштанников, брюки, рубашка или свитер. Когда ситуация требовала, как сейчас, то и белый халат. Бережно забрав у Ольги мальчишку, он посадил его обратно на койку, удерживая, чтобы не упал, говорил спокойно, даже с укором:

— Что это ты, Шурик, народ пугаешь? Ну-ка, дыши, как я тебя учил — и раз, и два, ладошки вверх, тяни носом.

И странное дело: слушая его голос, мальчик немедленно перестал биться в судорогах, и послушно делал диковинное упражнение, сопя носом, а заодно умудрялся жаловаться:

— Пал Ионыч, опять она пришла!

— Вот эта, что ли? — пошутил Серебровский, кивнув на Олю.

Та вымученно улыбнулась.

— Не! Ч-черная П-простыня!

— Не ходят простыни, — напомнил начлаг.

— А она пришла! Душная-предушная! Хотела меня удушить! Я от нее, а она за мной, глаз у нее нет, а видит все! — Сашка уже тараторил, то есть дышал совершенно нормально.

— И шлепало за окном, — сказал тот, который так и лежал лицом к стене, — шлепало, как будто мокрое белье по ветру.

— Хорошо, — Серебровский достал бумажку с порошком, — от черных простыней обычно принимают антипростынное, и обязательно белое… Оля, водички, пожалуйста. Ну-ка, скажи: «А-а!»

Ольга, подав стакан воды, вышла из палаты, потом вовсе из корпуса. Самой было удушающе плохо.

Хорошо все начиналось, прямо мечта. Оля, вспоминая прошлые пионерлагерные опыты, не могла не нарадоваться — и ребят немного, всего-то двадцать человек, от восьми до двенадцати лет. Долго думали, как их распределить по отрядам. Решили — просто по жребию, так, чтобы в каждом из трех отрядов оказался более взрослый пионер, который при необходимости мог помочь вожатому. Но управляться с ними было просто. Все были знакомые, из других районов никого не было. И все серьезные, смирные — ну а какими они могли быть, после таких-то болячек?

И все, буквально все в лагере уже было — и прекрасные палаты, и горячая вода в кранах и в душевой. А если не было, то появлялось, как по волшебству. Старое белье не надо было стирать, а полагалось складывать в особые кофры — они исчезали, оставляя взамен наисвежайшее, крахмальное. Отдельное удовольствие было его заправлять.

Мыть посуду тоже было не надо. Ни в палатах, ни еще где-то убираться, как это было в фабричном лагере, было без надобности — приходила молчаливая безымянная тетя-техничка, наводила стерильность и исчезала. Очень ловко она со всем справлялась, поспевала повсюду и растворялась невесть куда. Приходящая, незнакомая.

Сначала вожатые — Оля, Светка, Настя — разместились на бывшей тихоновской даче, там было просторно и очень удобно.

Жизнь была легка и чиста, утопала в солнце. Утро начиналось с горна, все выбегали на линейку, весело делали зарядку — все шло как по маслу, даже если маленькие растяпы путали на линейке право и лево. Далее — водные процедуры, нестрашный медосмотр, завтрак — каша на молоке, яблоки, прочее объедение. Ну и дальше… вообще распорядок дня был мягким, приспособленным для ребят, чьи возможности и силы ограниченны.

Обязательным был только медосмотр с утра. Пару раз пришла врач из больницы, потом сам Наполеоныч проводил медосмотр. А дальше — благодать: погуляли, поиграли, пообедали, поспали, поели, позанимались в кружках, по вечерам — костры, песни под баян. Кстати, сторож, встретивший Ольгу в первый раз, — Тархов со странным именем Совет — оказался в одном лице и музруком, и физруком, и душа-парень. С ребятами возился с огромным удовольствием, знал много игр, умел отлично играть на баяне и знал много веселых песен.

Если бы не Светка…

…И, кстати, о Светке. Она как раз притащилась из соседнего корпуса, заблеяла:

— Как дела?

— Да все то же… — начала было Ольга и замолчала.

На веранду вышел Серебровский — и Светка вспыхнула сигнальным фонарем. Гладкова, подавив вздох, спросила:

— Все в порядке, Павел Ионович?

Начлаг, как бы размышляя вслух, произнес:

— Нельзя сказать с уверенностью, но предсказуемо. На фоне астении случаются такие спазмы, сопровождаемые некоторым образом… галлюцинациями.

Хотелось спросить, с кем это он разговаривает, но Оля сухо соврала:

— Понятно.

Серебровский, старательно не глядя на Светлану, спросил:

— У вас что, Приходько?

Светка пропищала:

— Зеленые глаза.

Он чуть запнулся, потер переносицу:

— Зеленые… что? Что еще за новость?

Светка доложила:

— Малинина повесила на стенку фото дедушки, погибшего на фронте, а Кочергина плачет каждую ночь, говорит: он всех задушит глазами.

— Какими глазами?

Та совсем съежилась:

— Зелеными. Что бегают по стенке…

— Посмотрим. — Начлаг спустился с крыльца, направился в корпус Светки. Ее унесло за ним легким листом.

И вот Светка.

Ее хотелось придушить черной простыней. Никогда в жизни она не делала столько глупостей. С Анчуткой они расплевались, и Светка, чтобы не простаивать, немедленно втюрилась в Наполеоныча. Окончены поиски героя, вот он! Ее глупая жизнь обрела высший смысл и упорядоченность, строго на два режима: «ОН тут» и «ЕГО нет». Нет, дело не в том, что она втюрилась в том самом смысле. Она решила следовать ЕГО примеру во всем. Точнее, стать доктором. А пока — от и до повторять повадки своего кумира.

Когда ОН был «тут», Светка превращалась в верную шавчонку, которая не видела хозяина целых восемь часов. Повизгивая, метя хвостом, завязываясь в узлы и вытягиваясь в струнку, девчонка ловила каждый жест. На планерках она еле сдерживалась, чтобы не аплодировать каждому его слову. Начлаг, потеряв терпение, теперь передавал свои пожелания по организации работы Оле. Это новшество привело к невидимым миру истерикам. Светка нередко выходила с утра на построение опухшая и зареванная, как матрас барышни-институтки.

В режиме «ЕГО нет» все было еще хуже — Светка иной раз просто впадала в оцепенение, глядя в никуда, точнее, в ту точку, где ОН только что был. И мятый несвежий галстук висел горестно, не по-пионерски, смущая детей. До нее приходилось буквально докрикиваться — неважно кому, Ольге или ребятам. Кружок чтецов-декламаторов пришлось закрыть: она забывала даже давно и накрепко заученные стихи.

Самое отвратительное произошло тогда, когда она решила — изящно, как дорожная тумба, — ответить на ухаживания Тархова. Глянулась она ему прямо до невозможности, хотя вел он себя как положено взрослому человеку — носил ей булки, яблоки, пел песни, которые она заказывала. Но ведь симпатии не спрячешь, и она прорвалась самым пошлым образом.

Анчутка перед отъездом в командировку вызвал эту психическую на разговор — в то время она еще уходила на ночь домой, это потом окончательно разругалась с мамой Аней, и та выставила ее вон. Яшка ссыпался с Санькиной голубятни, воодушевленный, обновленный, готовый все простить — даже то, в чем был виноват сам. Светка пришла на разговор замороженная, прямая как швабра, с наетыми на булках и с трудом втянутыми щеками.

В общем, смысл был такой: она, Приходько, — что-то одно, а Анчутка — нечто совершенно другое. Хотя и нехорошо подглядывать, но что делать, если хочешь быть в курсе важного? И потому Ольга и подглядывала, и подслушивала.

Слов, правда, не слышала, но пантомиму видела и читала, как книгу. Анчутка, все еще целиком полагавшийся на свое обаяние, пытался достучаться до упрямицы, та сохраняла ледяное спокойствие и высокомерие. Ольга, которая знала этих двоих вечность, за обоих болела собственной исстрадавшейся душой, глотала слезы, глядя на эту беду.

Анчутка сначала уговаривал, потом — судя по позе (руки в карманы, шея вытянута, как у борзого страуса) — начал не то что угрожать… но угрожать. Разумеется, не мордобоем, не расправой, но тем, что прямо сейчас уйдет и больше не вернется, — на этом месте Оля не выдержала, расплакалась, пусть неслышно. Светка же, к немалому удивлению, стояла насмерть с такой миной, что Яшка не выдержал и ухватил ее за рукав блузки и дернул — негрубо, не угрожающе, скорее просто убедиться, тут ли она, понимает ли, о чем речь.

Вот тут Тархов и вылетел из сторожки, и получилась глупая драка. Тархов был старше, сильнее, Яшка — злее и ловчее. Битва выходила страшная и нешуточная: в пыли дороги клубился шар-колесо из рук, ног, голов, вылетали из этого месива жуткие слова и кровавые сопли.

И что самое страшное: Приходько стояла королевой, отставив ногу, задрав подбородок, и смотрела на это смертоубийство спокойненько. Пока Ольга соображала, что делать, сорвалась с цепи овчарка Карай. Он врезался в драку, и через какое-то время Яшка уже лежал на лопатках, придавленный огромными лапами, отворачиваясь от слюны, капающей с клыков.

Ольга, придавив стыд, вышла и скомандовала:

— Приходько, вернитесь в лагерь. На вас, Тархов, я докладную подам. А вы, Канунников… — Тут увидела Яшкины глаза, застыдилась до смерти и мысленно была готова встать перед ним на колени! Но было понимание того, что сейчас она начальник, и обязана, и ничего более.

Яшка, поднявшись, сплюнул красную юшку и ушел.

Ольга, помнится, повернулась к Светке — та хлопала рыбьими своими глазами и была до ужаса, до тошноты противна! Не повернулся язык высказать ей все, что думалось о ее поведении. Лишь Настенька, честная душа, тихонько сказала:

— Нехорошо же.

И вякнула неузнаваемая Светка:

— Не твоего ума дела. — И, глянув через плечо, как через соболя-песца, царственно спросила: — Совет, вы идете?

И пошел дурной Совет, и с тех пор все пытается излить ей свою душу, а эта вертихвостка над ним издевается. Он хоть и в возрасте, лет двадцать пять, но ужасно славный, добрый, и честный. Он не заслуживает, чтобы так с ним игрались, как с общажным отбросом. А она с ним воркует — правда, только когда восходит на горизонте Наполеоныч.

Ну откуда, откуда она набралась таких дамских пошлостей?!

…Оля устала смертельно, все в мире надоело, нет никаких желаний, кроме как забыться и заснуть. А еще лучше — махнуть через дощатый забор, домой. К Кольке.

Нет, невозможно.

Она без сил опустилась на ступеньку крыльца, влажную от ночной росы, почему-то не ощущая ни холода, ни сырости. То ли от недосыпа или потому, что чуть отпустило напряжение, внутри стало тихо и пусто, голова — легкой, веки — тяжелыми. Какое-то время она, должно быть, так и проспала, пока не застыло то, на чем сидят. Оля как раз мутно соображала: «Пойти, что ли, на раскладушку? Ну их всех к черту» — и тут увидела что-то.

Сперва — лишь смутное движение в тумане, который стлался между елками и кустами. Затем стал отчетливым силуэт — фигура протяженная, с неопределенными очертаниями, изменчивая, несомненно живая, как туман, только черная-пречерная. Эта фигура скользила в тени, а потом луна вышла из-за туч, бледный и обманчивый свет выхватил из тьмы снежно-белую маску с дырками вместо глаз.

Оля потрясла головой, поморгала, поднялась, спустилась на одну ступеньку, на вторую — и остановилась, позорно не решаясь идти дальше. Не то что было страшно — это было ощущение противоестественной, абсолютной неправильности. Все равно как если бы вместо ноги оказался нос или вместо луны — квадратная дыра.

Галлюцинация от усталости? Мираж? Но вот он — холодный серый туман, он реален, и влажные ледяные ступени — осязаемы, а фигура, которая застыла шагах в ста, — она материальна, можно камнем добросить.

«А между прочим…» — Оля поискала глазами, но вокруг ужасная чистота, ни камешка.

— Сбрендила от усталости, — вслух произнесла она, и показалось, что голос у нее глупый, дрожащий и позорный.

— Привет, — чуть слышно произнесли рядом, она чуть не взвизгнула. Совершенно обычная, осязаемая Настя, с шерстяным платком на плечах. Как всегда, спокойная, разве чуть осунувшаяся, с синяками под глазами, она подошла к крыльцу, спросила:

— С кем разговариваешь?

Оля заставила себя глянуть ТУДА — но там уже ничего не было, только туман.

— С тобой, — отшутилась она. — У вас что?

Настя вздохнула.

— У нас Пиковая дама.

— И что это такое?

— Да вот, мальчики пробрались в палату к девчатам, накалякали на зеркале мылом ступеньки и пику, и ночью, мол, в окно влезла Пиковая дама.

— И, натурально, всех задушила? — кисло закончила Ольга.

Честная Настя поправила:

— Нет, не всех. Но Павлу Ионовичу надо посмотреть.

— Надо так надо, он во втором корпусе, потом может и к вам. — И Оля, чуть саркастично пожелав доброй ночи, ушла.

Уснуть долго не получалось, все чудились то шепот в палате (где все спокойно спали), то шорох под окнами, то ли шелест травы, то ли легкие шаги. И когда удалось все-таки заснуть, слышался снаружи влажный, прилипчивый какой-то шлепок, будто о дощатую стену стучала тяжелая от сырости простыня.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Оля выдернула из-под головы подушку, прижалась щекой к брезенту раскладушки, подушкой зажала ухо. «Чушь. Самовнушение. Истерика. Утомление…» — и, повторяя эти заклинания, она все-таки умудрилась уснуть.

Паша вышел из третьего корпуса, где выслушал бред про Пиковую даму, которая спустилась по лестнице, нарисованной на зеркале, выперлась из этого самого зеркала и теперь шлялась по лагерю, заглядывая в окна.

А все-таки устал. И спать охота. Увлекаться кофе уже опасно — могут начаться пионерские галлюцинации. Шея затекла, Серебровский запрокинул голову, разминаясь. Небо-то какое, все в пелене, и давление повышается — вот тебе и три вспышки коллективного безумия, для дураков и дурочек — необъяснимого и пугающего.

Хотя, признаться, и ему не все понятно. Шурикова «черная простыня», скорее всего, классический спазм гортани на фоне гипервентиляции, плюс тактильные галлюцинации — прикосновение — стандарт при панической атаке. Почему простыня — ну а что еще могут надумать эти пионерские дети? Читают по слогам, воображения никакого, за последнее время они только и видят, что палаты да койки.

«Зеленые глаза» Люськи — это чисто его, Пашина, недоработка. Надо настоять на том, чтобы или не присылали по ночам машину, или снимали эти дурацкие светофильтры. От кого они тут маскируются? Когда трофейный «Хорьх» Знаменского плывет по сумеречной дороге — бесшумно, как тать в ночи, да еще и не с нормальными фарами, а с тусклыми зелеными огнями, то кто угодно заикой может остаться.

«Правда, она жалуется на вспышки, — вспомнил Паша, — пятна, которые бегают. С чего им бегать? Машина проехала, «глаза» должны пропасть. Возможно, вследствие микроскопических кровоизлияний в сетчатку после процедур. Объяснимо».

Надо настоять только на дневных визитах. Не нужен этот лишний ажиотаж. И без того будет масса хлопот с этой секретностью, нужна же уборка до и после, стерилизация, белье-тряпки стирать — где брать руки?

Паша провел по лицу, смахивая липкую влагу. Зудил в мозгах этот последний случай — с Пиковой дамой, — по его поводу не было уверенности, это самый неудобный казус. «Галлюцинации на фоне истерии? Но они не маленькие, во всем прочем разговаривают разумно, объясняют четко, детально. Или просто недоразвитые мозги проецируют внутренние образы?»

Да, но они бормотали: Дама выглянула из зеркала, заглядывала в окна.

«Да ну, бред. Истерия. Зеркальная поверхность могла создать оптическую иллюзию, игру теней от уличного фонаря…» — но упорядоченный ум тотчас выловил логический скачок. Зеркало висит напротив окна, и зеркало не создает образы, оно их отражает. Должен быть источник.

Что же, кто-то рыскает под окнами. Некому. Да и как сюда попасть? В общем, пока неясно было, к чему пристегнуть эту Даму.

«Ну и пес с ней», — решил Паша, входя в главный корпус.

Дверь на новеньком доводчике захлопнулась с глухим окончательным стуком, отсекая от внешнего мира и звуков — сверчков, шепота липких листьев, грозы, которая тяжело ворочалась под небесами.

Внутри дома царил мир. Полы чисто вымыты, пахнет влажным деревом, несет из медпункта успокаивающей химией — хлорка, эфир и прочее.

Паша шел, избегая наступать на светлые квадраты лунного света, и вдруг понял, что не слышит собственных шагов. Он помассировал виски, потер уши — звуки появились, но отдавались гулко и одиноко, будто он шел по тоннелю.

«Сорок восемь, сорок девять…» — мозг автоматически вел этот бессмысленный счет.

И тут он услышал еще кое-что. Сначала показалось, что это просто эхо, игра воображения. Но нет, через два его шага раздавался третий. Паша замер с поднятой ногой — снова тишина, звенящая и напряженная, поглотившая звук его затаенного дыхания.

Паша сделал шаг — и четко, неоспоримо прозвучал еще один шаг. Не позади, а рядом, будто кто-то шел невидимо, в такт с ним. Еще шаг — и снова та же история. «И у тебя истерия. Слуховые галлюцинации на фоне переутомления». Но врач испарился, остался мальчишка из детдомовского барака, который знал точно: когда счет шагов дойдет до ста, тебя не станет.

«Что за чушь в мозги надуло». Он шел, невольно ускоряясь и уже стараясь не скрипеть — бесполезно. Чьи-то шаги подстраивались под его ритм, но не тяжелые, сухие, чокающие, костлявые.

«Семьдесят два. Семьдесят три…» — он не слышал своих шагов, только чужие, и внутренний счет шел, неумолимый, как метроном.

Ему казалось, что бежит, на самом деле он еле отрывал ноги от пола, тащился еле-еле, чинно впившись туда, где виднелся выход на лестницу в мезонин. Этот темный пролет казался лестницей в светлый рай, и его сердце, здоровый, береженый мотор, изученный до последнего клапана, колотилось в горле, сбиваясь с ритма.

Девяносто. Девяносто один…

Он даже ощутил дыхание на затылке, взмокшем от пота.

Девяносто восемь.

Он влетел на лестницу, хватаясь за перила, буквально втаскивая себя вверх по ступеням. Влетел с последней в мезонин, с силой захлопнул дверь, прижался к ней спиной, прислушиваясь.

Безмолвие.

Счет оборвался на девяносто девяти. Не догнал на этот раз.

Ужасно дрожали руки, он засунул ладони под мышки, дышал так, как учил детей. Потом подошел к раковине, плеснул воды в лицо, поймал свое отражение в зеркале — бледная искаженная образина.

Паша смотрел-смотрел, от души, как по чужим, отхлестал себя по щекам, спасаясь от подкрадывающейся истерики.

«Ну и рожа. Как этот… вожатый с вывернутым лицом, всегда улыбается».

Паша резко отвернулся, так резко, что все поплыло перед глазами. «Бред. Бред и чертовщина. Антипростынное, себе, лошадиную дозу».

А еще лучше — поработать, предварительно заранее разложив раскладушку. Очень удобно спать там, где думаешь — мысли, не находя выхода, продолжают работу во сне, выдавая неожиданные решения. Он устроился за столом, расчистил место: «Сейчас сообразим, как писать жалобы на черную простыню, зеленые глаза и прочую пионерскую чушь — это как раз просто. Нет мыслей о том, как вносить основную процедуру, которая предшествовала приступу».

Никто не собирается это записывать. И все-таки мысль работала: «Введение активированной аутологичной сыворотки…» — не пойдет, «проведение курса гирудотерапии с сопутствующим забором биоматериала для…» — для чего? Ну пусть будет просто анализ…

Это формальности. Мозг заполнял другой, невидимый реестр. Столбцы были те же, но строки — другие. Паша швырнул ручку в подставку, как копье.

Глаза с фото сверлили. Он встал и заходил туда-сюда по кабинету и все ловил этот взгляд — неподвижный, наследственно-фиксирующий. Стоило повернуться спиной, как в затылок впивался тот же самый взгляд — два ледяных буравчика, вкручивающихся в основание черепа.

«Это бумага и усталость, — напомнил он себе, — бумага и усталость, свет, угол и тень…»

Хватит. Чистейший бред на фоне длительной психотравмирующей ситуации, побочных эффектов, недосыпа.

С безумием не спорят. Его купируют.

Паша полез в сейф, достал флакон снотворного — поставил на место. Химический сон сейчас ни к чему, слишком похож на смерть. А вот коньяк, подаренный кем-то сто лет тому назад, — пожалуй, что и к месту. Паша налил полный стакан, опрокинул — не для удовольствия, для удара по мозгам. Огонь разлился по жилам, ледяной спазм отошел, хмель немедленно придал сил.

— Хватит, — сказал он вслух и с силой, с остервенением шлепнул рамку лицом вниз.

Сделано. Отогнал призрак, но ненадолго. На обороте фоторамки было выведено его собственным почерком: «ПОСТАВЬ КАК БЫЛО».

Когда он это написал — не помнил. Медленно, будто против воли, он потянулся к фото, позволил ему снова встать на место — а как иначе? Оно здесь царит, все ради него.

Паша стащил брюки, свитер, бросил все на стол и сам рухнул на раскладушку, провалился в сон, черный и безвоздушный, с благодарностью, как в небытие. Но не судьба.

Стук. Стук. Стук.

Сначала это было просто ощущение — навязчивый внутренний ритм, выбивающийся из общего фона. Тахикардия? Но стук учащался, становился громче, назойливее. Нет, это не внутри, это снаружи. Не сердце это, а шаги.

Кто-то поднимался в его мезонин.

Паша ворочался, пытаясь глубже уйти в сон, убежать от звука: «Спи. Этого нет, не существует», но шаги никуда не девались, и ступени скрипели все ближе. Он зажмурился под веками, стиснул зубы: «Истерия. Не позволю. Я врач. Я…»

Оно было уже за дверью. Она тихо скрипнула, отворяясь. Зажмурившись, он слышал тихое прерывистое дыхание. Кто-то навис над ним. Что-то холодное упало на щеку — Паша не выдержал, подскочил на раскладушке, заорал от ненависти:

— Что?! Что теперь?

— П-павел И-онович, — заикаясь, пролепетала Светка. Это она маячила перед ним, немочь бледная в пионерском галстуке, теребя конец косы.

— Что тебе? — повторил Серебровский и, спохватившись, завернулся в одеяло. — Панночка померла?

Слабоумная перепугалась:

— Ч-что?!

— Небо упало на землю? Жить стало лучше?!

— Я, Пал Ионыч, ничего…

— Раз ничего, то Что! Вам! Надо-то?!

Она набрала полную грудь воздуха и заблажила:

— Я не могу! Я тоже хочу стать доктором! Прямо как вы!

Затряслись уже не только руки, всего колотило от ярости и брезгливости. Накатывали волны страха — давнего, похороненного, зацементированного. «Это что, снова? Опять?! Где ж я так нагрешил…» Паша взял себя в руки, заговорил без гнева и воплей, своим обычным тоном:

— Тэк-с, диагноз вижу. Будем купировать острое состояние.

Дотянувшись до стола (славно, что кабинет маленький), он забрал с него свое барахло, прикрываясь одеялом, привел себя в порядочный вид. Уже застегиваясь, он продолжал спокойным, доброжелательным голосом врача:

— Я прошу вас явиться в медпункт завтра с утра, скажем, около одиннадцати. После утренних процедур.

— Я приду, приду! — заблажила она, ломая пальцы, глядя с глупым обожанием. — Обязательно приду! А зачем?

— А затем… — Он демонстративно распахнул дверь и добавил коротко: — На выход. — В ответ на недоумевающий, растерянный взгляд объяснил: — Вы не можете не понимать, что все это глупости. Ночью такие разговоры не ведутся. Хотите стать доктором — извольте являться на работу выспавшейся и бодрой. Учитесь работать с пациентами. Если же вы не хотите спокойно работать, завтра с утра — с чемоданом на выход, и домой.

Но эта ненормальная к голосу разума прислушиваться отказалась, то ли наигрывала, то ли свихнулась всерьез:

— Прогоните — я повешусь! Утоплюсь! Под поезд брошусь, ясно?

Услышав эту блажь — такую до боли знакомую, такую страшную, — он испугался до колик. «Твою ж мамашу, опять?! Вот ведь поганка, угораздило же меня».

А она к тому же вырвалась, кинулась на балкон и даже ножку свою цыплячью задрала на перила.

Паша лихорадочно перебирал варианты — их не было. Сейчас и эта впадет в амок, как и та, на фото. Кинется с балкона — не убьется, но покалечится, уляжется. Повесится, как обезьяна, оставив сопливую записку или что там?

«Черт. Бешеные! Бессовестные! Остановить это все, заморозить… но как?!»

Тут выключились все эти неконструктивные ярость, страх, отчаянье, осталось острое, как скальпель, озарение: «Погоди, так ведь… удача?! Истеричная, преданная до соплей, дурноголовая. Да, опасно. Но при правильном применении — нет. Старательная, чистоплотная, стерилизовать умеет. А ведь мысль!»

Паша развел руки, как бы сдаваясь. Расслабил мышцы физиономии, улыбнулся — и тотчас, ликуя, увидел, как и ее лицо поплыло, бешеные глаза повлажнели, рот оскаленный закрылся, губы вспухли.

«Ах ты кукла ватная. Просто молниеносная реакция». И он ласково начал:

— Света, простите меня. Я очень устал, и потому…

Она тотчас отлепилась от перил, ногу поставила на пол и шатнулась к нему, ломая пальцы:

— Нет-нет, это вы простите!

Он просто сказал, шагнув на балкон:

— Давайте забудем. — И, предупреждая очередной виток истерики, добавил умиротворяюще: — Пока. Пока вы спокойно работаете. Делаете то, зачем вы здесь.

Девчонке и этого хватило!

— В-вы не представляете, как мне тяжело, — всхлипнула она. — Я одна… все, все против меня… даже Оля, а ведь подруга. Даже Настя!

— Чем же они вас обидели?

— Мне стыдно.

— А я приказываю, как начальник.

Что уж там у Светки перещелкнуло в голове, но она, не раздумывая, совершила подлость и предательство — только ради того, чтобы пошло, по-бабски набить себе цену.

— Приходил один человек.

— Какой?

— Мой бывший… ну друг.

— Надо же.

— Да, и он требовал, ну… чтобы я ушла с работы. Сидела дома, его ждала, пока он катается по командировкам. А у меня работа, важная, вы же понимаете?! И вообще, мне практика нужна! Я в медицинский хочу!

— Конечно. Вы незаменимый сотрудник. И что же, ваш… кхм, бывший понял вашу позицию?

— Нет! — горестно воскликнула она.

— И что же дальше?

— Тут выпрыгнул ненормальный Тархов и случилась прекомичная сцена.

Серебровский, который, само собой, был в курсе событий, подивился: откуда у этой драной кошки с окраины такая лексика — заслушаешься. А уж сколько наглости, самоуверенности… Или это он в тайге так безобразно отстал от жизни? Светка же продолжала разливаться соловьем о себе любимой:

— …и вот Оля устроила ужасную, просто нетактичную выволочку, а Настя ее поддержала. А еще подруга!

— Понимаю. Это в самом деле неприятно. Но друзей надо извинять, такие правила.

— Я постоянно, постоянно их прощаю! Они не ценят и только наглеют.

— Я ценю, — заверил Паша.

— Спасибо. — Рев сходил на убыль.

— И, раз уж у нас такой хороший разговор получился, вы меня должны извинить. Я очень устал.

Светка с готовностью воскликнула:

— Да-да, конечно! Спасибо, что выслушали, а вы… вы всегда можете на меня положиться!

«Чур меня», — подумал он, сказав вслух:

— А вы на меня. Я всегда за вас, и даже не сомневайтесь. И… из вас получится хороший доктор. — И все, уже без малейшего сопротивления она убралась. Было слышно, как она веселой козой скачет вниз по лестнице.

Паша потер лоб, произнес банальное: «Фу-ты, пропасть» — и принялся раздеваться опять. Но не судьба была ему успокоиться прямо сейчас.

Снизу раздался дикий гвалт. Он снова влез в брюки, натянул опостылевший, несвежий уже свитер, сбежал с лестницы. Нет, не просто шум — форменный скандал это был.

«Интересно». Паша спустился вниз, но решил не выходить, а прилип к стене в глубокой тени, прислушиваясь.

Светка летела по ступенькам — вниз, но одновременно парила в небесах. Сердце распевало гимны, в пылающих ушах звенели волшебные слова: «я ценю», «всегда за вас», «из вас получится хороший доктор»…

Он не гонит, не смеется над ней — значит, есть надежда на его внимание! Ведь это он настоял на том, чтобы оформить ее вожатой. Незаменимая, сказал он. «Не-за-ме-ни-мая!» — повторяла Светка слоги, они искрились и пьянили. В глубине души она уже, важная, расхаживала в белоснежном отутюженном халате по больнице. Главный врач? Почему бы и нет. Или все-таки терапевт? Или… Она выпорхнула с лестницы — и тотчас сдулась.

Стоял Тархов и ждал. Так-то он обычно опрятный, гладко выбритый, пахнущий свежим мылом и одеколоном, но Светке показалось: какой же он поганый! На морде черная щетина, на шее полотенце, сам в майке, отовсюду лезет шерсть, треники пузырятся на коленках, тапки на босу ногу. К тому же держал в руке какой-то сверток и протягивал, как пропуск в рай.

— Что надо? — спросила Светка, а ноздри сами по себе затряслись, как у голодной дворняги.

Он шагнул, развернул салфетку:

— Булка. С изюмом. Тебе.

А кому же еще! Пышная, прекрасная булка, с огромным, просто невозможным количеством изюма. И сверху лоснящаяся, румяная, щедро засыпанная аппетитными крошками. И не на машинном масле, от которого гнилая икота, а на чистейшем коровьем!

Глупый Тархов сделал еще шаг:

— Держи. Ты ж вечерний кефир пропустила.

Разумеется, она взяла булку. Вроде давно с кормежкой нет перебоев, а она никак наесться не может.

— Спасибо, — сказано было высокомерно, и все-таки Тархов расцвел, как подсолнух, вспыхнул улыбкой, щербатой, милой.

Светка отщипнула кусок, положила в рот — ой-ой! Что за вкуснотец, слов нет! Тархов подождал, пока она прожует, и начал:

— А ты… зачем сюда? В пустой корпус, ночью. Это что, по работе или…

Голос у него все еще был тихий, уважительный, но Светка ясно слышала такой же грубый, грязный намек, как у Яшки. Как Яшка, он смотрел, как Яшка, нагло требовал отчета — кто? Дурак с куском теста?! И у кого — у нее, друга, доверенного лица ЕГО, Самого?

Немедленно перестав жевать, она заносчиво спросила:

— А на каком таком основании вы, Тархов, требуете каких-то объяснений? Вы мне не начальник.

Он тотчас сник и увял, опустил голову:

— Так-то верно. Но… разве можно? Ты же говорила… я думал.

— На-а-адо же! Вы что же, и думать умеете?

— Я тебе не врал. Я готов ждать. Я знаю, я тебе неровня, но я человек честный, я подожду, пока подрастешь. Чтобы, значит, все как у людей. А ты ночью, да еще куда? К нему… или все-таки по работе?

Вообще он сам подсказывал ответ, умолял о нем. Но Светка услышала иное: этот кусок мяса, вообразивший себя человеком, так говорит о самом замечательном Человеке на свете?! А прожевав кусок, докумекала, что имеется в виду еще кое-что. Глупая булка и слова о каком-то «ожидании» — это предъявление прав на ее новую, блестящую жизнь? Они что все, серьезно думают, что она будет вечно ждать одного из командировок, а второго — пока он решит, что она достаточно взрослая для него?

Светка отчеканила:

— Врете! Ничего я не говорила, не обещала, — и, подумав, добила гвоздь в крышку гроба: — Завалите свой рот, когда говорите о начальнике лагеря. Он человек, а вы тряпка половая.

Он, сузив глаза, изобразил плевок на чистый пол, но сдержался, а вот заговорил совершенно по-другому:

— Вот оно что. Я решил, что наконец чистую встретил, а ты шкура похлеще других.

Ну, к обзывательствам Светка привычная, хотя не к таким взрослым, отбрила:

— Хам, дурак и бычара. Подавись. — И прежде, чем сердце кровью облилось, швырнула ему под ноги надкусанную булку.

Тут он сказал деловито, как о решенном сказал:

— Поговорим. — И сцапал ее за запястье. Мало того что сцапал, еще и подтащил к себе. Стало больно, тесно, противно — Светка дернулась, взмахнула свободной рукой. И полоснула отросшими ногтями прямо по глазам, по щекам.

— Прекратить, — негромко приказал начлаг Серебровский, возникая из тьмы, — что за бедлам, граждане?

Светка, не в силах вынести этого контраста — между его светящейся чистотой и их грязной, убогой ссорой, — бросилась бежать, шлепая тапками. Хлопнула дверь.

Тархов даже головы не повернул, закрывая лицо руками. Паша скомандовал:

— Клешни убери!

Тот подчинился, Серебровский увидел глубокие кровящие царапины, оценил: «Ах ты падаль. Нарочно треснула, с силой, злобно, целила в глаза».

— Тарх, тебе не стыдно? Взрослый мужик. И так стлаться, да перед кем? — сказано было совершенно искренне.

Тархов попросил, спокойно и зло:

— Ты-то помолчи, а? Коновал ты потрошеный, мало тебе Верки? Опять за свое.

— Тарх.

— …И что они все к тебе липнут? Что в тебе? И эта туда же. А я-то разлепещился, поплыл, думал, моя…

— Тарх, потише. Девчонка просто решила, что мечтает стать врачом. Вот и… ходит хвостиком, — тихонько сказал Паша, уставший уже и от этой бессонной ночи, и от истерик.

— Что ты мне сделаешь-то? — миролюбиво спросил тот. — Не в лагере, не в тайге. Я не япошка подопытный, я ж могу…

Серебровский прервал:

— Ничего ты не можешь. Не грохочи зря. Маши руками-ногами на свежем воздухе да на баяне наяривай — все, что можно тебе. Или забыл, почему ты тут? Забыл, где ты должен быть?

Тархов снова осел:

— Ладно. Понял.

Паша, сунув руки под мышки, излагал, как скучный, но важный урок:

— А вот придут, спросят: почему не на зоне, гражданин зэка? Не попутал? Я ж тебя, как своего человека…

— Я не твой.

— А чей же, дорогой? Ты тут не сбоку припека, а штатный сотрудник, на три ставки оформлен. Сиди уж мирно. И послушай. — Тут Серебровский положил руку ему на широченное плечо, сжал пальцами трясущимися, но по-прежнему сильными: — Ни полмизинца твоего она не стоит.

Тот поднял глаза, воспрял духом:

— Что же, она тебе… ни того?

Паша вздохнул, уже по-доброму сказал:

— Ну олух же, — и, переборов брезгливость, потрепал по сырым от пота волосам, — если она и сейчас глупая, пустая бабенка, то что из нее вырастет, а?

— Прав ты, Паша.

— Как всегда. Пошли, царапины подрихтуем, а то ну как с утра в милицию побежит, с такой станется.

— Пошли, — отозвался Тархов. Он снова опал и голову повесил.

Паша отпер медпункт, свет зажег, указал на табурет:

— Ты тут сядь, а то грязи своей занесешь.

Тархов сел и свернулся, как больной пес.

Паша же прошел в помещение, достал и нацепил перчатки, маску, отворил сейф с медикаментами, вытащил из дальнего потаенного угла пузырек из темного стекла.

Он вышел, скомандовал глуховато, через маску:

— Подними рожу-то и глаза прикрой, чтобы не щипало.

Тархов подчинился, зажмурившись, подставив исцарапанное лицо, ожидая знакомого жжения спирта, обещающего очищение и исцеление. Но жидкость была без запаха и не щипала. Не торопясь, аккуратно, с хирургической точностью провел Паша влажной ватой по кровящим дорожкам.

— Ну вот, молодец, — ласково сказал он, — теперь все будет хорошо.

Тархов глухо возразил:

— Не будет.

— Будет. Исключительно хорошо. И тишина, — пообещал Паша.

Гроза собиралась-собиралась, но так и не собралась. К утру небо совершенно очистилось, солнце встало начищенным до блеска, а свежесть осталась, летучая, радостная. Линейка, залитая светом, всем своим видом наводила на мысль о том, что пуля — дура, штык — молодец и всем по порядку пора на зарядку.

Из корпуса вышла Ольга, заместитель Цезаря в «Прометее»: она умудрялась зевать, одновременно поддергивать на ходу спортивные брюки (великоваты достались), тащить табуретку и не ронять установленный на ней новехонький патефон. Установив все это на твердую ровную поверхность и покрутив ручку патефона, Оля запустила пластинку — самую бодрую, звонкую, маршевую. Не захочешь — воодушевишься и решишь: прочь, ночные страхи, туманы и прочая психиатрическая чушь!

Потом еще Гладкова дунула в свисток, болтающийся на шее:

— На зарядку… стано-вись!

Из корпусов высыпали ребята, и Ольга в очередной раз подумала, что все ерунда, а Наполеоныч — чудо-доктор. Где все эти истерики и истерички, которые выли от страха полночи? Все светлолицые, свежие, румяные, бодрые — будто ничего и не было! Шурик (или Лешка?! Надо им какой-то знак привязать, что ли…) хоть и был бледноват, но смотрел молодцом, улыбался и дышал по-богатырски, полной грудью. Люська Кочергина тормошила подружек и тараторила как заведенная, что-то им втолковывая. Вовка — тот вообще раздался, пополнел, вон какие мышцы на ранее тощих руках и на ногах появились.

И все остальные были как с плакатов «Все лучшее — детям». Все подтянутые, поздоровевшие — это всего-то за неделю. Одежда всем полагалась одинаковая, поэтому все было новенькое — хрустящие майки заправлены в трусы, легкие невесомые тапочки на босу ногу. А многие, и это было особенно трогательно, повязали на зарядку пионерские галстуки, алые треугольники сверкали прямо-таки кремлевскими рубинами.

Итак, все выстроились, были готовы — а физрука все не было. С утра обычно Тархов уже поджидал на линейке, которую сам тщательно проливал водой от пыли. Теперь пыль была на месте, а Тархова не было. Все стояли, ждали, пластинка играла впустую. Вот она закончилась, зацокала игла. Оля подняла ее, чтобы не повредить механизм, глянула в сторону Светки — та нарочито повернулась спиной, точно прямо сейчас позарез надо было поправить кое-кому одежду. Гладкова глянула на Настю, та просто предложила:

— Начнем? Ты, Оля, веди, я пластинки буду менять. — Она подошла, быстро, тихо, чтобы никому более не слышно было, шепнула Оле:

— Был безобразный скандал. Она полночи прорыдала. Может, подтянется.

Настя запустила пластинку, полились бравые ритмы. Оля, встав перед строем, звонко и четко командовала:

— Равняйсь! Смирно! Нале-во! Шагом марш!

Все двинулись гуськом по периметру линейки, по команде ускоряли и замедляли шаги, ходили то так, то эдак. Ольга, пользуясь тем, что она командир, то есть ей это все не надо, только давала цеу и лишь изредка показывала, как следует:

— Руки на пояс! Ходьба на носках! Теперь на пятках, выше, выше! Руки в стороны! Наклоны влево! Вправо! Солнышко над нами, тянемся к нему!

Потом распределились на расстоянии вытянутых рук, Ольга продолжала командовать «Прыжки на месте!», «Наклоны! Колени не сгибать», «Веселей, ребята!», «Раз-два! Раз-два! Молодцы», а сама все косилась и оглядывалась.

Не видать Тархова.

Приступили к упражнениям с палочками и мячами — тут из-за забора послышалось настойчивое, нетерпеливое бибиканье. Странное дело — и на сигналы никто не вышел из сторожки, не открывал ворот.

Ребята начали отвлекаться, кто-то в результате получил палкой по ногам, кто-то — мячиком, Оля строго прикрикнула:

— Внимание! И раз, и два, продолжаем!

На шум поспешил начлаг. Когда он проходил мимо линейки, все четко отсалютовали и дружно скандировали:

— Физкульт-привет, Пал Ионыч!

Тот, улыбаясь, разрешил:

— Линейка, вольно! Продолжайте.

Продолжили. Начлаг сам отворил ворота, пропустил машину с питанием, автомобиль поехал к главному корпусу на разгрузку. Сам Серебровский, закрыв створы, позвал Карая — тот не обратил на него внимания, лежал, отвернувшись, в будке. Начлаг вошел в сторожку, довольно быстро вышел и, дождавшись, когда пластинка кончится, позвал Ольгу:

— Гладкова, на минуту.

— Товарищи, переходим к водным процедурам, — скомандовала старшая пионервожатая, просто вожатые повели ребят растираться и обливаться из ушатов. И Ольга, поспешая к сторожке, ощущала между лопаток взгляд Светки, жгучий, острый, как раскаленное шило. Гладкова даже не выдержала, обернулась — но увидела лишь спины, чинно, парами удаляющиеся к бане.

К Ольге Карай вылез из будки, и это был уже не тот оборотень со страшными глазами, а помятый пес, который подошел и ткнулся в колени огромной головой. Оля испугалась было, но поняла, что псу не до кусьбы. Оля, поглаживая широченный лоб, проговорила:

— Что ты, маленький. — И, найдя сухарь в кармане, отдала ему. Он взял из вежливости, вздохнул. Тут из сторожки позвал Серебровский:

— Вы где?

Пес, взъерошив загривок, снова скрылся в будке. Дверь в сторожку была приоткрыта, Оля вошла, начлаг попытался запоздало остановить:

— Погодите, не надо вам сюда.

Но она уже проникла внутрь. В сторожке было тепло, пахло свежим деревом, краской и чуть-чуть махоркой. На столе стояла керосинка, на ней — чайник, потом еще бутылка, стакан в подстаканнике, тарелка с чем-то, накрытая вчерашней газетой.

На столе, уронив на него голову, полулежал Тархов — затылок выставлен, рука свисает до пола, босая нога вытянута к двери.

Ольга почему-то решила, что он спит, налившись водкой, и потянулась потрясти за плечо, Серебровский отвел руку:

— Нет.

— Он что же…

— Оля, не время для нервов.

— Но как же…

— Никак. Сохраняйте спокойствие. Не пугайте детей, вы слышите меня?

Она кивнула, закусив губу.

— Идите в главный корпус. Поднимитесь ко мне в мезонин, вызовите врачей и милицию. И ни с кем ни слова, это ясно?

— Так точно. — Оля отняла руку, попятилась к выходу — почему-то было ужасно страшно повернуться спиной… нет-нет, не к мертвому. К живому. Хотя и на Тархова смотреть было жутко, пусть Серебровский накинул на него какое-то полотенце, все в неопрятных темных пятнах.

Ольга, выйдя, нервно усмехнулась: «И накрыт… Черной простыней». Приказала себе не дурить, пошла звонить.

…Гладкова убралась наконец. Паша закрючил дверь, привычно извлек из кармана перчатки и натянул их, скинул тряпку, ухватив труп за волосы, поднял голову, опустил веки, осмотрел. Глубокие царапины успели подсохнуть, но все равно выглядели свежими. Паша сдернул с гвоздя полотенце, зажал им горло бутылки, опрокинул дном кверху, раз, другой. Тщательно протер проспиртованной тканью каждую царапину, после чего повесил полотенце, где было. Уложил голову обратно, снова накинул тряпку на труп.

Порядок.

Через минуту начлаг Серебровский, закрыв сторожку снаружи, проследовал туда, где воспитанники завершали обтирания. Кого-то похвалил, кого-то по голове потрепал, для каждого находились и добрые слова, и ободряющие шутки.

— Будем постепенно понижать температуру и вскорости освоим суворовское ведро воды. Продолжайте. — Он невзначай прошел мимо вожатой Приходько, подкинул ей в таз одно из использованных полотенец, шепнул:

— Тархов все.

Она вздрогнула, с оглушительным грохотом уронила таз, Серебровский мягко укорил:

— Что ж вы, товарищ Приходько? — Лично подняв инвентарь, протянул его растяпе и добавил так же тихо: — О том, что было ночью, — ни звука.

Она перекинула через плечо белую косу, улыбнулась с милым недоумением:

— О чем вы, Павел Ионович?

Вечно приподнятый уголок рта полез вверх. Паша кивнул, внезапно обратил внимание на пальцы девчонки — тонкие, со сморщенными кончиками:

— Так держать. И ногти долой. Немедленно.

Он ушел. Света, переведя дух, принялась командовать:

— Ребята, завершаем! Щетки вымыть, зубной порошок не жевать! Полотенца сдаем мне! — И, достав из кармана спортивных брюк щипчики, быстро отчекрыжила себе ногти, суеверно собирая обрезки в кулак.

«И это мы освоили», — Паша, ретроспективно отмотав все события безобразной ночи, был доволен. Кажется, со всех сторон все прикрыто. Вскоре прибудут лягаши — значит, сегодня никаких медпроцедур, будем имитировать безмозглое пионерское счастье.

Начлаг Серебровский оглядел вверенное ему пространство счастья, смеха и здоровья — и тотчас ощутил некий беспорядок. Уборка корпусов еще не была окончена, хотя должна была быть окончена, техничка все еще копошилась у одного из домиков. Проходя, Паша предписал:

— Заканчивайте поскорее, дорогой товарищ, нет времени тянуть волынку.

Она что-то буркнула в ответ, это показалось странным, обычно техничка — то ли полуглухая, то ли немая — ни слова не говорила, дыша одеколоном и перегаром. Но времени разбираться не было. Надо было проконтролировать столовку.

Там уже завершили разгрузку питания. В «Прометей» еду привозили уже готовой, в специальных емкостях — термосах, бидонах, обычных и утепленных. Поэтому в столовой никогда не воняло ни пережаренным постным маслом, ни кислой капустой, ни комбижиром, ничем иным неаппетитным. Традиционно пахло деревом, свежевымытыми полами, иногда чуть-чуть хлоркой. А дальше — в зависимости от того, какой это был прием пищи: витали ароматы кофе с молоком, свежих сырников, в обед сытно, аж слюнки текли, благоухал борщ или там куриный бульон с сухариками, картошечка с луком, на полдник — выпечка и так далее.

Ряды столов с чистыми скатертями были еще пусты, но вскоре их заставят самыми вкусными вещами. На стенах, обшитых светлой сосной, висели красиво выписанные плакаты: «Все лучшее — нам!», «Твой вклад в светлое будущее — чистая тарелка!», «Каждая ложка — шаг к здоровью!», санпросветбюллетень «Друг здоровья».

Паша проверил — все было в полном порядке, направился к буфету — вот тут порядка не было. Там орудовал сам Знаменский, чей чеканный профиль странно смотрелся под белым колпаком, а массивная фигура — в кипенно-белом халате. Само собой, действовал он привычно, сказывалась сноровка, приобретенная многолетней практикой. Серебровский осмелился пошутить:

— Опрощаетесь, Олег Янович?

Не поднимая глаз, Знаменский дал сдачи:

— Я не из тех вялых начальничков, которые не видят, что у них под носом. Доложи.

— Тархов.

— Что — «Тархов».

— Скончался.

Знаменский скрипнул зубами, раздул ноздри, но показался один из раздатчиков, и подполковник сделал вид, что наслаждается витающими в помещении ароматами. Раздатчик спросил кое-что, получил ответ и убрался.

— Почему так? — процедил сквозь зубы Знаменский.

— Начал болтать.

— Ты назвал его. Ты за него ручался.

— Моя вина. Но, понимаете, так получилось…

— Довольно, — перебил Знаменский, — пора начинать. У тебя все готово?

— Хотелось бы еще как минимум день-другой.

— Пора начинать, — повторил подполковник.

— Мало материала.

— А когда будет хватать?

— Нужно время на восстановление, — с видимым спокойствием объяснил Серебровский, — по протоколу между заборами должно пройти минимум полтора месяца, поддерживающая терапия дает результаты почти немедленно, но постоянная стимуляция гемопоэза…

— Не пудри мозги. Нужен результат. Положительный, Паша.

Снова приблизились чужие уши, Знаменский стих, начлаг продолжил, еще более поднимая и без того вечно приподнятые углы рта:

— Ин витро сыворотка на основе нашего биоматериала показала уникальную избирательность. Она не просто подавляет штамм, она блокирует его механизм репликации, оставляя клетки-носители живыми. Шесть часов!

— Всего шесть?!

Серебровский поправил:

— Целых шесть. Это целенаправленное действие. Это то, с чем можно работать.

Знаменский проговорил тяжело, с чугунным усилием:

— «Работать»? «Работать»?! Что, черт побери, ты предлагаешь?

— Работать, — повторил Паша, — нужен не разовый забор, а стабильный источник.

Знаменский стал белее колпака, опустил голову, спросил глухо:

— Варианты?

— Никаких.

— Скоро кончится смена. Их нельзя держать тут вечно.

Снова дернулся угол рта, полыхнула та же светлая, мальчишеская улыбка:

— Можно искать новых, в том числе в регионах. Оставить нынешних на вторую смену… но это как раз. — Паша сделал паузу, продолжил с нажимом: — Процедурные вопросы.

Знаменский соображал быстро. Усвоив, он улыбнулся в свою очередь, своей улыбкой, не доходящей до глаз, протянул товарищу начлагу накладные на подпись, услужливо предложив свой паркер. И тихо, задушевно произнес:

— Вопрос решается. Обманешь — уничтожу.

Серебровский, расписываясь, также вполголоса объяснил, охотно и без тени страха:

— Уничтожите — останетесь на бобах. Точнее, с ящиком овощей. Мороженных. — И, протянув завизированные бланки, резюмировал: — Начинаем раздавать?

— Хорошо. — Знаменский занялся раздачей.

Вскоре в столовую начали прибывать пионеры — уже переодетые, свежие после зарядки и обтираний, на всех галстуки горят, как маковые поля. Все чинно рассаживались за столы, и перед каждым уже стояла не миска, а фаянсовая тарелка с горячей овсянкой, лежали ломти душистого белого хлеба и — каждому! — порция свежего масла. Причем не тощие стружки-завитки, а полноценные бруски. Что до сахара-соли, то этого добра хватало, и можно было есть, брать и с собой уносить. Первое время с непривычки ребята хапали со столов наперегонки, запихивали в рты, торопливо жевали, закрываясь ладошками, сыпали соль-сахар в карманы. Потом, отъевшись, прекратили.

Серебровский собрался уйти, Знаменский остановил:

— Кто тут основной?

— Что вы имеете в виду?

— Не дури.

— Маковы, Александр и Алексей. Кочергина. Матушкин.

Знаменский подозвал своего шоферюгу, который трудился за раздатчика, повторил фамилии:

— Дополнительно гематоген, сметана.

— Как же… — начал было тот.

— В машине ящики.

— Есть, — шофер отправился было, Знаменский скомандовал:

— Стоять. — И, достав из коробки несколько темно-рубиновых гранатов, протянул четыре штуки.

— Для пущего гемоглобина. Правильно, Павел Ионович?

Серебровский начал:

— Не стоило бы… — Но, уловив красноречивый взгляд Знаменского, смолк.

Пионеры принялись переглядываться — кто-то удивленно, кто-то обиженно, кто-то вообще спросил тонким голосом: «А нам?» У въедливой Гладковой аж нос задергался. Но тут у ворот снова заклаксонили, прибыли наконец неторопливые сыщики.

Прибыли с Петровки, прихватив по дороге капитана Сорокина и врача Беленову, которая не дежурила, но вызвалась поехать. Группа была незнакомая, из новеньких, и руководитель сыскарей был из демобилизованных, так что все были весьма компетентны и деятельны. Николай Николаевич скромно обеспечил понятых и охрану места происшествия, то есть вполголоса приказал посторонним (это касалось Ольги и Насти) очистить помещение. Лия, осмотрев тело, лаконично констатировала только:

— Смерть предположительно вызвана остановкой сердца.

Товарищ с Петровки, который составлял протокол, поторопил:

— Так, а конкретно-то что? Любая смерть вызвана остановкой сердца.

— У некоторых она наступает в связи с отмиранием мозга, — двусмысленно разъяснила Старуха Лия, — а он просто перестал дышать.

Опер продолжал требовать деталей и выводов:

— Сердечный приступ? Хватил лишнего?

— Понятия не имею, — равнодушно парировала Лия, — из сторонних повреждений наблюдаю относительно свежие царапины на лице, от этого обычно не умирают. Для стопроцентно точного диагноза необходимо вскрытие и исследования. С моей стороны все.

Пауза.

— Позволите? — откашлявшись, спросил Серебровский неясно у кого.

— Да, — ответили в унисон двое: руководитель группы и Знаменский. Он каким-то образом не попал в «посторонние», удаленные Сорокиным.

Подполковник извинился:

— Привычка.

— Ничего.

Начлаг, откашлявшись, подал голос:

— Я, если позволите, соглашусь с мнением уважаемого врача. Вынужден признать, что наш сотрудник, пребывая в меланхолии…

— Это что? — рассеянно спросил тот, кто писал протокол.

— Расстроился по личным вопросам, — растолковал Серебровский, — и потому сразу после физических нагрузок… у нас зал механотерапии, снаряды с весами. После упражнений он зачем-то выпивал, хотя я, как врач и как руководитель, категорически запрещал.

— Понятно, — прервал старший опергруппы. — У вас все?

— Да.

— Короче говоря, естественная смерть с перепою. Черт, у нас и так морг под завязку… ну забирайте.

Капитан Сорокин, со скучающим видом «обеспечивающий порядок», спросил:

— А смысл? Пока ваша перевозка приедет, пока суд да дело — сплошные хлопоты и трата времени.

— У нас и тут все условия есть, — подтвердила Старуха Лия, с таким же скучающим видом, — у нас в морге прохладно и уютно. И на кладбище не так людно, как в центре. Была как-то на Преображенке — в три этажа уже, как в коммуналке.

— Или его где-то в определенном место прикопают? — спросил капитан.

— Неясно, — признал Серебровский. — Ведь он одинокий и не москвич.

— Так и тем более, — кивнул Сорокин и обратился к старшему: — А протоколы и все, что положено по делопроизводству, пришлем оперативно, у нас места тихие, дел немного.

— Что, и патологоанатом тут есть? — вдруг вмешался Знаменский.

Старуха тотчас пошутила в ответ:

— Поищем — так найдем. Не найдем — вы обеспечите, как всегда. А, Олег Янович? Вам же нетрудно.

Она обратилась к Серебровскому:

— Где телефон? Вызови нашу машину.

— Пойдемте, — пригласил начлаг, — только надо по лестнице подниматься, как вы…

— Паша, не утомляй. — Уже без обиняков Лия взяла его под руку, они ушли.

— Что писать-то? — спросил тот, кто вел протокол. Старший опергруппы на него цыкнул и обратился к Сорокину:

— Товарищ капитан, вы тогда оформляйте и того… ну поняли.

— Рапорт пришлю, — заверил капитан.

…Опергруппа отбыла, в сторожке стало свободнее дышать, только Знаменский продолжал маячить, как будто так и надо. Слонялся вокруг трупа и охал:

— Эх, угораздило же. И ведь предупреждал его — завязывай.

Сорокин поддерживал светскую беседу:

— Да уж, столько народу через это пропадает. Вы знали его?

— Служил у меня.

— И что ж, часто закладывал?

— Было дело. Фронтовик, пограничник, что ж… иной раз брал себя в руки, мог месяцами в рот не брать, потом опять. Неполезное занятие.

Не хотел Олег этот Янович оставлять их наедине. Однако не удалять же его, обостряя обстановку. «Сыграем в дурака. Да попроще». И капитан также продолжил как бы просто слоняться, продолжая осмотр — быстро и для постороннего взгляда незаметно.

Имеет место все, что бывает обычно при таких ситуациях. Даже традиционные пустые бутылки — из-под «Пшеничной» и «Жигулей» — это практически при полном отсутствии закуски. На тарелке под газетой лежали подсохшие куски сдобы с изюмом, по сути — сухари.

«Что ж это он, неугомонный, сходил спортом позанимался, а потом начал трескать в три горла, закусывая сладкими сухарями?» Тут хорошо бы уже подробнее осмотреть помещение, но Знаменский мешал. Наконец получилась отличная оказия: к воротам поехала машина, которая еду привозила, высунулся шофер, кликнул Знаменского. Он явно колебался, а Сорокин сделал вид, что только сейчас спохватился:

— Что это мы с вами миазмами дышим? Пойдемте-ка на природу. — Вышел сам, и Знаменскому ничего не оставалось, как сделать то же самое, и, ясное дело, он погрузился в машину. Она выехала за ворота.

Сорокин вернулся в сторожку, вынув из кармана вчерашнюю «На боевом посту», упаковал бутылку с водкой. Сняв грязное полотенце, осмотрел лицо мертвеца, еще не закоченевшие руки — в самом деле, мускулистые, спортивные, отметил характерные потертости на ладонях от грифа штанги, грузов. Тут за спиной тихонько позвали:

— Николай Николаевич.

Сорокин, не оборачиваясь, проворчал:

— Гладкова, не подкрадывайся. Что надо?

Оля, ничуть не испугавшись, проникла в сторожку, спросила:

— Николай Николаевич, неужели сердце? Такой молодой, сильный.

— Выясним. Лучше скажи: ссоры какие-то были? С кем-то конфликтовал?

— Да вроде нет… — начала Оля, справедливо полагая, что Яшка-то тут точно ни при чем, но тут Настя Иванова подала голосок:

— Они только со Светланой ссорились.

Сорокин обоснованно удивился:

— С Приходько? В связи с чем?

Оля вмешалась:

— Ухлестывал он за ней, а она…

И замолчала, потому что вернулись Серебровский с Лией, завершая некий сугубо врачебный разговор.

— Сейчас будет карета, — сообщила Беленова.

Серебровский хотел было снова зайти в сторожку, Сорокин остановил:

— Нечего нам тут делать, товарищи. Постоим на воздухе. И вам, девушки, тоже небось есть чем заняться? — И, подхватив под руки обеих, Олю и Настю, отправил их шагать по дорожке. Потом вернулся к медикам, а тут за воротами как раз послышался грохот и характерные скрипы полуторки скорой.

…Старуха демократично устроилась не в кабине, а там же, где и Сорокин, где и Тархов. Ехать было недалеко, санитар, достав газету, погрузился в шахматную задачу, так что можно было без обиняков переговорить. Начал Николай Николаевич:

— И снова — просто перестал дышать?

Лия подтвердила:

— Да. Имбецилов устроит.

— А меня должно?

— Нет.

— Такая же история, как со стариком и Гулым?

— Старика звали Манцев, — колко напомнила старуха Лия, — профессор и человек с мировым именем, надо бы знать.

— Обязательно прочитаю его некролог, — пообещал Сорокин. — И вообще все, что найду.

— Принято, — успокоила Лия, отогнула край простыни, прикрывающей лицо трупа, — но так-то да, этот… физрук? Или кто это? Таким глупым образом он не должен был умереть. И он не пьян.

— Уверены?

— Подежурьте с мое на рабочей окраине — сами научитесь определять, кто сколько и чего принял.

Она накинула простыню обратно, сплела пальцы:

— Итак, Николай Николаевич. Что скажем нашей Маргарите Вильгельмовне? Имейте в виду, у нее операция, гнойный перитонит, будет не расположена ни к какой беседе.

Сорокин успокоил:

— А я многого не попрошу. Подержите человека у себя, пока я не уговорю одного старого ворчуна приехать. Должно получиться.

Лия чуть прищурила острый глаз:

— Подержим.

…Как и предсказывала проницательная замглавврача, главврач была измотана и зла. Новую «единицу», претендующую на место в морге, она встретила неласково, его рекомендателя Сорокина — откровенно свирепо:

— Что это значит? Почему везете не как положено, а куда попало? Тут что, гостиница? Мне что, больше всех надо?

— Маргарита Вильгельмовна, тут вот такое дело…

— Дело такое, что есть инструкции! Есть порядок — и в нем нет таких положений, чтобы всех везти в ближайшую больницу.

Сорокин, как говорят на бегах, засбоил и заскакал, то есть попытался объясниться без подготовки — это у него всегда получалось плохо:

— Послушайте, это исключительно для того, чтобы провести вскрытие, отобрать пробы…

Вмешательство в медицинские вопросы главврача разозлило окончательно:

— Вскрытие?! Пробы? Вон, и немедленно в центр, знать ничего не знаю. — И уже даже развернулась на каблуках, но Лия обещала поддержать — и поддержала:

— Рита Вильгельмовна, это из лагеря.

— И что?!

— Пашиного, Рита.

Главврач тотчас развернулась обратно, санитаров попросила:

— В морг, — а капитану с Лией приказала: — Пройдемте.

В кабинете, заперев дверь, Шор предписала:

— Растолкуйте, в чем дело. У вас пять минут!

Лия отрапортовала:

— Это третий случай со схожими признаками. Манцев — старик, Гулой — человек с ранениями, тут — физически здоровый, крепкий и молодой бугай. Общего у них только то, что скончались вдруг. Надо разобраться.

Маргарита, закурив, резко выпустила пароходную струю дыма:

— Надо? Прелестно. Кто займется? Ты?

— Зачем же. — Лия протянула руку, Сорокин с готовностью вложил в нее бумагу, исписанную нервным Симаком.

Шор пробежала глазами, легко разбирая каракули коллеги. Вернув документ, главврач еще немного покурила, потерла лоб, поежилась и лишь после этого спросила Сорокина, уже совершенно по-иному:

— Это Симак?

— Симак, — подтвердил капитан.

— Сам приедет?

— Если официальная версия его не устраивает — обязательно.

— Хорошо, — Шор указала на телефон, — звоните отсюда.

— Вот и ладненько, — мирно резюмировала Лия. — А я пойду?

Маргарита, уже заметно дергаясь, поторопила:

— Иди, иди уже.

Лия ушла, главврач замешкалась у двери, спросила:

— Мне выйти?

— Это ваш кабинет, — напомнил Сорокин, накручивая диск.

Маргарита осталась, совершенно обычным образом послушала чужой разговор. И когда прозвучало финальное и желаемое: «Ждем вас в больнице» — и трубка легла на рычаг, главврач потребовала:

— Расскажите все.

— Хорошо, — согласился капитан, — если вы расскажете тоже.

День прошел более или менее, а вот ночью наступили ожидаемый беспорядок и кавардак. Оля, опытный воспитатель, ожидала их. Этого надо было ожидать с тех самых пор, как гематоген, дополнительная сметана и гранаты появились на тарелках лишь четверых из двух десятков пионеров.

Казалось бы, странно: все кругом юные ленинцы, то есть честные товарищи, смело стоящие за правду — а что на поверку? Как только сложилась цепочка причин и следствий: видишь черт знает что — получаешь конфеты, и тотчас порядочные юные граждане обратились в обычных лгунишек.

Была призрачная надежда на то, что днем они снова станут людьми. Но пока вот уже полночи вожатые занимались тем, что носились по палатам, успокаивая перепуганных, ноющих, плачущих. Причем те, кто получил доппайки, — Сашка, Алешка, Вовка и Люська — спали без задних лап, лишь подушками уши прикрывали, чтобы не мешали. У них днем были пиявки, «свидание» с этими целительными червяками ребят измотало, они и с сончаса не хотели просыпаться, и с трудом дотянули до вечера.

Остальные вели себя как последние гады. Ладно бы сами якобы видели и по этому поводу ныли, они же другим лили в уши и запугивали! Сыграли отбой, все разошлись по палатам, Ольга, набегавшись за день, начала забываться. Но только милосердный сон подступил — и нате, первый шепот:

— Спите?

— Не, не спим. Че там дальше-то?

И пошло шептание. Фанерная перегородка между девчонками и мальчишками совершенно не препятствовала разговорам. Им даже интереснее получалось: в одной палате рассказывали, в другой торчали, прислонив кружки горлышками к стенке — так было куда лучше слышно.

Оля тихонько, стараясь не скрипеть, поднялась с раскладушки, подобралась поближе. Сначала было желание просто гаркнуть страшным голосом: «Отбой!», но бес любопытства попутал. Она прислушивалась, прислушивалась — и заслушалась.

— …а гипсовая горнистка и говорит: «Девочка, бойся Черного Пятна!»

— А что это? — вякнул кто-то сопливым, готовым разреветься голосом.

— Это такое… ну ты идешь ночью в туалет, видишь пятна на полу, тень?

— Ясное дело.

— Ну вот одно такое без дна — наступишь, и все.

— Что — «все»?!

Тут кто-то из мальчишек тихо завыл из-за фанерки:

— Все-е-е-е! — потом чуть гавкнул: — Нет, нет тебя!

Рассудительный девчоночий голосок храбро заявил:

— Враки. Поповские басни.

— А ты прове-е-е-ерь, — продолжил пугатель, — выйди вон ночью на горшок. Оно наверняка уже тебя ждет, а может, уже заползло… под твою койку!

На девчоночьей половине повизжали, уткнувшись в подушки, потом решили не оставаться в долгу. Начала одна:

— А вот еще… — и замолчала.

Мальчишки подождали-подождали, потом спросили:

— И чего?

— Тсс-с-с! — шикнула сказочница страшным голосом. — Разбудите.

— Кого? — спрошено было уже менее уверенно, но все равно насмешливо.

— Шепчущие батаре-е-е-е-еи!

«Что за батареи?» — чуть не спросила Оля и даже огляделась. Не было батарей. Но тут такие чудеса творятся… Маленькие фантазеры рассказывали между тем возмутительные вещи, сочиняя на ходу:

— Около трех ночи, когда самая тьма! Они шепчут: «Спи-и-и… спи-и-и…» Потому что эти батареи из Ленинграда, а в них души замерзших мертвецов!

Кто-то из впечатлительных мальчишек всхлипнул, но рассудительный голос сказал:

— Какие души? Нет никаких душ. А вот будешь болтать — прикатится голова и ноги отожрет.

Девочки замолчали, оценивая масштаб новой угрозы, потом одна спросила:

— Это что прикатится?

— А вот голова! — с мрачным торжеством проговорил мальчишка. — Отрубленная!

— Чья?!

— А вот бывшего хозяина этой дачи! Его увез гроб на колесах, его расстреляли, а голову оторвали, выбросили, а она обратно прикатилась…

— По-че-му?

— Потому что это… страсть какой головастый мужик был! Вот и валяется теперь днем мертвая, а ночью рыщет по траве, жрет червей, а найдет новых жителей — хап, и ноги отгрызает. По шею!

Оля, вспомнив Кузнецова, поежилась. Время прошло, ненависть утихла, и потому мысль о том, что живой и в целом неплохой человек давным-давно не более чем горсть костей и жирной земли с червями, показалась ужасной. Страшно вот так вот, среди ночи, думать о том, что там, дальше — ничего.

Снова сдавленный визг в подушки. Потом кто-то из девчат, желая, чтобы последнее слово оставалось за пионерками, начал вкрадчиво-угрожающе:

— А вот еще. Жил-был один принц… дурак дураком, заграничный. И пришла к ним в страну Красная Смерть.

— Че-го?! — возмутился некий юный ленинец. — Белая!

— Красная. Ну вот пришла такая. И все бац — стали мертвые.

— А принц что?

— Как положено эксплуататору — вперся, лопух такой, в зимний дворец, заперся и ну пировать. Пируют, значит, — тут пирожные, тут яблоки, и все в масках.

— Это зачем?

— Ну так принято. А в полночь надо было маски снять и объявить, у кого маска самая страшная. Вот часы пробили, все маски сняли, а самая страшная не снялась. Ну, казаки принца кинулись сдирать эту маску — а там нет ничего. Свет погас, а когда зажгли снова — там все мертвые были.

Ольга ужаснулась: «Это кто посмел?! Кто позволил себе эту дьявольскую шутку? Тьфу, то есть стащил из библиотеки Эдгара По?! Так, ну все, получат они у меня! Сейчас еще полночи будут чертей гонять, изволь будить Наполеоныча, чтобы с утра гематогену дал…»

В общем, она распахнула дверь и провозгласила универсальное заклинание:

— Как не стыдно, а еще пионеры! А ну, отбой! Руки под щеку!

Кто-то за фанеркой бросился плашмя на койку и изобразил сон с храпом, кто-то из девчонок пропищал:

— Мы не можем. Нам страшно!

— А вы больше враки слушайте!

Тут Сашка, который — это Оля только сейчас поняла — молчал во все это время поразительных историй, вдруг подал голос:

— И вовсе не все враки.

Оля заглянула за фанерку. Санька, надувшись и завернувшись в одеяло, сидел на своей койке у окна. Между прочим, розовый и вполне спокойный, только какой-то неправильно спокойный и уверенный не по-детски, по-взрослому.

— Это ты говоришь? — уточнила Оля колко, чтобы выиграть время.

— Я говорю, что не враки, — повторил упрямо Сашка, — я видел этот, как его. На колесах.

— Гроб? — усмехнулась Оля.

— И ничего смешного. Видел. Я в медпункте в изоляторе лежал, ночью проснулся — а он едет по дороге к главному корпусу, только колеса постукивают.

Ольга невольно поежилась, представив картинку, но снисходительно уточнила:

— Что же, сам прям ехал.

— Нет, везли его. Черные люди. Двое.

Оля, подойдя к Сашкиной койке, как бы невзначай дотронулась до его лба. Он забурчал, как медвежонок, отмахнулся. Оля, ухватив его ручонку, повернула на свет:

— Ух, синяк-то какой у тебя.

— Это не синяк, — важно поправил Сашка, — это у меня на анализ брали, на этот… гомеглобин!

«Странный он какой-то, — подумала она, — не один синяк, а несколько, да еще какие-то желто-зеленые».

Она решительно уложила Сашку на раскладушку, накрыла одеялом и провозгласила:

— Ну, вот что! Немедленно всем спать. И если еще хоть скрип услышу — будет вам гроб на колесиках! То есть все расскажу Пал Ионычу, он вам ка-а-а-ак пропишет.

Ребята, устраиваясь, сонно ворочаясь, все-таки посмеялись, кто-то заметил, уже в подушку:

— Он добрый.

«Мне б вашу уверенность», — подумала Оля и приказала:

— Отбой. До утра ни звука.

Как всегда — всех угомонила, сама завелась до последнего предела. Не уснуть. Снова Оля вышла поторчать на веранде, пусть пообдует ночным воздухом. Нет, все-таки тут хорошо. Шаркала по дорожкам метла — это техничка продолжала неоконченную с вечера уборку, как заведенная. Раньше водкой от нее несло — и все успевала. Теперь не несет — и не успевает.

Головы вон шуршат под ногами, жрут червей. Вот одна подкатилась к самому крыльцу, выставила глаза-бусинки, недовольно хрюкнула, но все-таки принялась пить молоко из блюдца. Оля, не сдержавшись, коснулась жестких иголок — еж тотчас свернулся в клубок.

— Все-все, не трогаю, — пообещала она.

Тихо, спокойно, только фонари светят над спальными корпусами и привычный огонь в мезонине начлага. «Да он вообще не спит, что ли? Так и чокнуться недолго. А может, боится свет выключать?» — смешная мысль, даже улыбку вызвала. Мышцы расслабились, Оля, ощущая усталость, собралась уже пойти на встречу с раскладушкой, но тут увидела, что из следующего корпуса выскользнула фигура. Не темная, светлая. Не страшная, но страшно противная. Светка Приходько, озираясь, прикрыла дверь и посеменила по дороге к главному корпусу.

«Это уже ни в какие ворота… что происходит вообще?!» — хотелось бы знать, но немедленно выяснить это мешала страшная гадливость. Совершенно не хотелось убедиться в том, о чем и думать не хотелось! Ольгу передернуло. Было огромное желание от души сплюнуть, но старшие вожатые не харкают, не верблюды. Она просто пошла спать.

Между тем Светка, дрожащая от страха и воодушевления, спешила получить секретное задание от Самого. Еще днем Павел Ионович, отозвав ее в сторонку, самым таинственным образом начал так:

— Света, вы же понимаете, что я только вам могу довериться. Тем более, раз вы хотите стать доктором, вы должны знать, что такое — серьезная ответственность.

Она мысленно взвыла и завязалась пышными бантами, но внешне все было пристойно, солидно, как настоящий главный врач местной — хотя, может, даже и столичной — больницы:

— Конечно.

Серебровский загадочно молчал, хотя на самом деле пытался согнать воедино мысли и подобрать слова. Проще всего было сказать: придешь, когда позову, и уберешься как следует. Но так не пойдет, надо подбирать красивые, в меру сопливые слова, а голова ужасно раскалывается. Вроде что-то сдвинулось, хотя непонятно — то ли его мозги стали набекрень, то ли имеет место научный прорыв.

Знаменский поставил ультиматум: приступаем. Приступили, то есть привезли, провели, прокапали… Как же он смотрел, как впивался глазами своими совиными — как на Деда Мороза! Окончательно сбрендил и ждет «результат». Если бы в подполковничьем жбане остался хотя бы признак мысли, то должен был смекнуть: максимум, что ему светит, — бесконечный конвейер. Достать — прокапать, достать — прокапать, и без вариантов.

Сам Паша не собирается отказываться от такого шанса, ведь ин витро — это не то, на ин витро плевать, а тут есть шанс, что живой организм даст нужную реакцию. А это прорыв, открытие, ну и конечно, сотни, тысячи спасенных жизней.

Изматывает то, что положиться не на кого. Некому поручить черную работу. Ведь в больнице как — провел мастерскую операцию, героически спас, а потом надо, чтобы кто-то убрался, простерилизовал, ну и дальше — расходить, выпоить и прочее. А где руки взять? Подполковник не в состоянии обеспечить, у него в заводе только зэки, бывшие и нынешние, да Глеб-недоумок. Даже ту же уборщицу пришлось самому искать.

Потому-то Приходько и была таким большим, бесценным подарком. Исполнительная, легковерная, готовая на все — и, кстати, исключительно аккуратная. Не может же он допустить елозить эту глупую уборщицу, которая с основной-то работой уже справиться не может, а то и разобьет все, слониха. Сколько раз ей говорил: не лезть в мезонин, а она все лезет и лезет.

Вчера после всего произошедшего у Паши сил хватило только на то, чтобы просто закрыть медпункт. Сегодня он провел девчонку к процедурке:

— Друг мой, постарайтесь, пожалуйста, ничего не разбить. — И тут же спохватился: — Простите меня. Вы же легкая, как облачко. Вы не способны… — На что именно, он не сообразил, поэтому просто вложил в руки древко швабры.

Светка солидно заверила:

— Ни о чем не переживайте, Павел Ионович, — и мужественно проявила заботу: — Вам бы отдохнуть. Вы устали.

— Благодарю вас. Постарайтесь, пожалуйста, не дать ни шанса остаться грязи на местах, — Серебровский улыбнулся как мог ласково. И в самом деле решил поспать. Невозможно устал.

…Светка осталась одна в прохладной, пахнущей хлоркой комнате и принялась за дело. Она вымывала все с усердием, с фанатизмом, выискивая мельчайшую частичку пыли, грязи. Она отдраила раковину, всю в брызгах, белых разводах от смытого физраствора. Вычистила, насухо вытерла все поверхности, чтобы не осталось ни капли от дезинфекции. Аккуратно, по линеечке сложила, выровняла стопку чистых простыней, с которой Павел Ионыч второпях снял верхнюю, слегка скомкав остальные.

Светка навела блеск на полу, не оставляя ни пылинки, точно от этого зависел мир во всем мире. Точнее, он и зависел, только в ее мире, в котором только и есть что лунный свет, темнота, будущие свершения на медицинском поприще…

Светка убиралась и размышляла о главном (какой больницей она все-таки будет заведовать, может быть, и впрямь московской? Или на Ленинград замахнуться? А может быть, лучше Мурманск?). И наконец привела все в полный порядок, как и положено ответственному человеку. И решила, что должна доложить об этом.

…Серебровский вел записи, но чугунная голова отказывалась и думать, и держаться на шее, и наконец сама упала на стол. Хватило сил только обхватить ее, квадратную, руками — и Паша отключился. И даже не сразу услышал, как стучат тапки по ступеням, как распахнулась дверь.

И все же заставил себя очнуться, услышав тонкий голосок:

— Павел Ионович, я закончила.

— Ну пойдемте посмотрим, как наши успехи, — кивнул Паша.

«…Недоумок, а убралась очень даже чисто». — Серебровский ее от души поблагодарил и предупредил:

— Скорее всего, на днях снова понадобится ваша помощь. Предстоит ответственная процедура… я могу на вас рассчитывать?

Она сцепила ручонки, принялась трещать пальцами.

— Конечно, конечно!

— Я вам заранее все сообщу.

…Возвращаясь в свой корпус, уставшая Светка насторожилась: точно помнила, что свет тушила, кроме фонаря над крылечком, — а вот, горит что-то внутри? Ноги сразу стали ватными, закрутились в голове разного рода глупые мысли. А уж когда приблизилась и стала видна какая-то белая бесформенная фигура, подсвеченная изнутри, то вообще чепуха захороводила: а вдруг Пиковая дама?! Или вообще Севка Тархов, мертвый, окоченевший, накрытый с головой простыней?!

И все-таки, совладав с собой, она поднялась на крыльцо и проползла, уже волоча ноги, на веранду — да, была белая фигура, но не более чем Настя, которая, накрывшись простыней, сидела на раскладушке и читала с фонариком книжку.

Светка, переводя дух, буркнула:

— Ты чего тут делаешь? Своих дел нет?

Настя подняла спокойные глаза, объяснила:

— Люся плакала, я и решила посидеть, пока не уснет.

Светка готова была выпалить что-то колкое про идиотские страхи детей, но Настя вдруг спросила со своей обычной ласковостью:

— Устала, Светик?

И весь злой пузырь прорвался, вся эта важность, притворство, чванство, из глаз брызнули горячие слезы, Светка плюхнулась плашмя на раскладушку, вниз лицом, заревела бесшумной белугой, а Настя, прикрыв книжку, стала просто гладить ее по голове, ничего не говоря. А сама думала: «Хорошо, что Оля согласилась не ругаться до завтра».

И, сама подавляя зевок, попрощалась:

— Я, Светик, тоже пойду спать. Доброй ночи.

А наутро снова было все хорошо.

Пионеры были в полном порядке, розовые да выспавшиеся, в отличие от вожатых. Светка была томная и опухшая, как подушка, Настя — с черными синяками под красными глазами. Ольга, хоть и более привычная к ночным бдениям (не раз случалось ночи напролет просиживать за книжками), тоже выглядела как спящая красавица, не вовремя разбуженная.

Чинно пришли на завтрак. Он был, как всегда, вкусный, горячий, сытный, сколько угодно белого пухлого хлеба и масла. Но Ольга, у которой после полубессонной ночи обострились и зрение, и слух, и нервы, видела, что все крутят головами, зорко наблюдая: кому дадут доппаечку?

Нет, это не должно продолжаться. Оля решилась. Проглотив то, что было в тарелке, и быстро выхлебав кофе на молоке, она понесла тарелку на стол для грязной посуды. А на обратной дороге как бы невзначай подрулила к столу начальства.

Наполеоныч, возмутительно выглаженный, причесанный, узкая морда гладко выбрита — правда, до синевы обалдевшая, сидел за столом и пытался вникнуть в смысл написанного в бумагах на столе. Он, не глядя, пригласил:

— Присаживайтесь. Что случилось?

Оля села, откашлялась, задумалась. Серебровский молча пододвинул кофейник, она машинально налила себе немного в стакан, отведала — и глаза подскочили на лоб. Точно в кофе сыпанули черного перца и залили кипятком. Зато глаза открылись, бодрости прибавилось, заодно и решимости.

— Необходимо обсудить педагогический момент.

— Я готов.

— Некрасивая ситуация с дополнительными лакомствами. Ну, теми, вы помните, гематоген, гранаты.

— Продолжайте.

— Такого рода выборочное угощение порождает зависть, что побуждает наших детей… — Ольга поколебалась, подбирая слова, и выразилась обтекаемо: — Выдумывать и врать. Заниматься, так сказать, мистикой, сознательной и корыстной.

— Знаю, — рассеянно поддакнул он.

Ольга смешалась:

— То есть как?

Наполеоныч, отложив чтение, потер переносицу, пояснил:

— Вы, наверное, видели, что я каждое утро провожу медосмотр.

— Конечно, но…

— Я же не просто лазаю палочками в горло, проверяю кожные покровы, я еще и жалобы выслушиваю. Так что да, я в курсе, что ночью все видели многочисленные фантазмы. — Он усмехнулся: — Гематоген, даже не принятый, развивает воображение. Интересный эффект.

Ольга, уставившись в пол, спросила:

— Вы находите забавным то, что они приучаются врать за еду? Или то, что мы вырабатываем условный рефлекс: брехня — конфетка?

Наполеоныч, отпив свой зверский кофе и не поморщившись, заметил:

— Всем не угодишь. Но что плохого в том, что дети творчески осмысливают реальность? А для вас такие возможности: можно же направить поток этой бурной фантазии в творческое русло. Не исключен терапевтический эффект, да…

Он стих, Оля удивленно подняла на него глаза. Наполеоныч сидел, глядя остекленело в стол, но в пальцах со страшной скоростью вертелся карандаш. Причем не так, как крутят многие, а карандаш как будто сам перепрыгивал через пальцы и обратно. Смотрелось пугающе.

Гладкова осторожно позвала:

— Павел Ионович?

Он очнулся и произнес с таким видом, точно делал одолжение, причем не ей, а лично Антону Семеновичу Макаренко:

— Хорошо, вы правы. Непедагогично. Вон там, за буфетом, два ящика гематогена. Правда, это для ребят с ярко выраженной анемией и пониженным гемоглобином, но все лучшее — всем. Делите на всех. Гемоглобин это не поднимет никому, зато никому не обидно.

Ольга проглотила пилюлю. Да, по сусалам получено, и получено знатно. Чувствуя себя круглой идиоткой, она вышла из-за стола и голосом начальственным, скрежещущим, как наждак, поручила вожатым раздачу. Настя только кивнула, Светка начала было: «Как же…» — но замолчала и принялась за то же дело, старательно не глядя в сторону начальственного стола.

Ольга же, поддавшись недостойному духу противоречия, вкрадчиво обратилась к начлагу:

— Павел Ионыч, позвольте вопрос личного характера.

Голос у Оли вполне приятный, но Наполеоныча передернуло, как от скрежета по стеклу, и он спросил, уже грубовато:

— Что еще?

— Вы женаты?

Серебровский глядел на нее в упор, углы рта дергались, но теперь как у Карая, точно он с трудом сдерживался, чтобы не разлаяться. Разумеется, ничего такого не случилось, он просто ответил:

— Нет. А почему спрашиваете?

Было ужасно стыдно, но внутри все клокотало и требовало выхода.

— К тому, что с вашей стороны было бы правильным терпеливо и с тактом объяснить товарищу Приходько, что…

— Остановитесь, — приказал Наполеоныч, и такое что-то звякнуло в его мягком голосе, что Оля подчинилась тотчас.

— Послушайте. Когда меня поставили перед фактом: ты командуешь лагерем — и задали вопрос о штате, я назвал вас троих. Почему, как думаете?

— Мы знакомы…

— Да. И потому что был уверен, что вы разумные, вменяемые люди, не безмозглые куклы с фарфоровыми головами. Попытайтесь понять, что далеко не все живут мечтами о юбках.

— Да, но Света…

— Единственное, что я могу вам сказать на этот счет, — вы не правы в оценке ее устремлений. Товарищ Приходько хочет стать врачом, доктором. И по какой-то причине выбрала меня в качестве эталона представителя этой важной и нужной, согласитесь, профессии. Все. Вы подруга — вы и объясняйтесь. У меня нет ни желания, ни времени.

Ольга чисто физически проглотила ругательства, но не отстала:

— Допустим, я попробую ей объяснить, что ходить за вами хвостиком — это значит мешать вашей работе. А если ничего из этого не выйдет?

— И что с того?

— Она уйдет. Работать будет некому.

Карандаш с огромной скоростью пробежался по дрожащим пальцам, замер, пробежался в другую сторону — Наполеоныч, точно спохватившись, отложил его.

— В таком случае я подам докладную записку.

— О чем?

— Я уволюсь.

— То есть как?!

— Ну я же не прикован здесь, как на галере. Просто напишу заявление. Найдут другого или другую.

— А если не найдут?

Начлаг вдруг зевнул — широко, по-кошачьи, но тотчас извинился и заявил:

— Значит, лагерь расформируют. — Он с деланым беспокойством взглянул на нее. — А вы какого исхода ожидали?

Признаться, Ольга восхитилась сквозь стыд. Вот это высекли — так высекли, хорошо еще, что не перед строем. Она смирилась:

— Простите меня, пожалуйста. Я глупа.

— Ошибаетесь. Вы умная, и даже сверх меры, — констатировал он, точно ставя диагноз, но все-таки с улыбкой, — поэтому давайте работать, а не болтать.

Серебровский глянул на ходики:

— У нас сегодня баня с бассейном. Тархова нет, топить буду я, так что начнем позже намеченного. Вы пойдете с девочками, а я чуть позже — с мальчишками.

«Ох, как неловко-то. Он еще и печь топить будет». Чувство вины достигло такой концентрации, что требовало немедленного искупления.

— Я умею, я могу растопить. Техничка наша не поспевает, так я могу дополнительно убраться.

Его так передернуло, что Оля испугалась, спросила:

— Что?!

— Не надо убираться, — попросил он, с трудом приводя лицо в порядок, — ваша задача — воспитание, с остальным я справлюсь. Извините, есть еще дела.

Начлаг, собрав бумаги, ушел.

…Часа через два с половиной завтрак благополучно переварился, перешел в стадию чистой энергии. Дым над банной трубой свидетельствовал о том, что товарищ начлаг вполне исправный истопник. Вожатые принялись собирать ребят на водные процедуры. Поднялся радостный гвалт, ведь баня в «Прометее» — это праздник! Это значит как следует пропариться в душистом пару, а потом бултыхнуться в небольшой, но замечательный бассейн. Пусть небольшой, неглубокий, так где еще такое получишь.

Мальчишки ворчали от того, почему это им всегда вторая очередь. Оля мстительно оставила их под надзором Светки, а сама с Настей повела девчат. Развеселая стайка с полотенцами на плечах, с мыльницами и прочими вещами весело шагала к бане. Встреченная ими техничка сошла с подметаемой дорожки и занялась другой, мела ее с каким-то ожесточенным упорством, то и дело поднимая глаза и глядя вслед.

— Ничего не успевает, — заметила Настя, — какая-то она не такая стала.

— Не может в себя прийти от счастья, одной ей целый дом, — пошутила Оля.

Ведь после того, как они втроем переселились в спальные корпуса, техничка одна осталась на бывшей тихоновской даче.

Подошли, вышел из бани Серебровский, в майке и тренировочных штанах, местами перемазанный, но руки оттирал чистейшим платком и, улыбаясь, напутствовал:

— Товарищи, отнеситесь к бане ответственно! Кстати, — он поднял палец, — в бассейне имеются мячи, вода теплая. Приступайте, в вашем распоряжении два часа.

Чудесный аромат ощущался даже за закрытыми дверями. Настя, большой любитель бани, робко спросила:

— Оля, ты париться идешь?

— Нет, я у бассейна подежурю.

— Так, я пойду, — заявила Настя и поспешила в раздевалку.

Оля проверила пол в зале с «лягушатником» — условно чистый, но было видно, что убирались второпях. Ольга решила протереть еще раз, тут же появилась техничка, которая вдруг проговорила:

— Вам не стоило беспокоиться, позвольте мне… — и тут же, будто спохватившись, замолчала, подошла, протягивая руки к швабре.

— Не надо, я сама, — сказала Оля, продолжая уборку.

Женщина ушла, и лишь тогда дошло: ух ты, разговаривает! Гладкова порылась в памяти — а ведь она ни разу ее голоса не слышала. Между прочим, ничего себе, красивый голос, даже странно. И лексика какая: «позвольте», «беспокоиться».

Тут хлопнула дверь парилки. Вывалился народ, все красные, распаренные, шлепая тапками, сигали с разбега в бассейн, что было строго-настрого запрещено. Вожатые напрасно надрывали глотки. Массовое ныряние удалось пресечь лишь угрозой: еще один бег с прыжком — и никаких бассейнов! Подействовало, в следующий заход было поспокойнее. Снова девчонки пошли греться — Наполеоныч запрещал высокую температуру, — Ольга, протирая мокрый пол, восхищалась: как же по уму все сделано! И мыть удобно, и не скользко. Снова вышли девчонки, принялись чинно спускаться в бассейн. Настя выводила за руку Люську Кочергину, что-то расспрашивая, а та нетерпеливо дергалась.

— Что такое? — поинтересовалась Оля.

Настя объяснила, разворачивая руку Люськи тылом вверх:

— Да смотри, синяк какой. Надо же Пал Ионычу показать.

Люська же, вытаскивая руку, ныла:

— Да не надо ничего, он все знает!

Оля посмотрела, и засосало под ложечкой: в точности такой же синяк, как у Саньки, несколько похожий на старые.

— А сколько ж раз у тебя анализы брали? — спросила Оля.

— Когда пиявки ставили, заодно и кровь брали. Чтобы новая, хорошая, богатая быстрее народилась!.. Ну можно, ну…

И, отделавшись от расспросов, Люська плюхнулась в «лягушатник», где уже кипела игра.

— А она вообще как себя чувствует? — мимоходом поинтересовалась Оля.

Настя пожала плечами: в самом деле, странный вопрос. В особенности по поводу Люськи, от которой по воде буруны во все стороны клубились. Носилась она прям как заведенная.

Время сеанса водных процедур подходило к концу, уже было слышно, как мальчишки за стенами нарочито топают и громко разговаривают. Девчата оделись, привели себя в порядок, замотали головы полотенцами на манер тюрбанов и отправились к выходу. Ольга быстро протерла пол, вошедший начлаг окликнул:

— Благодарю вас, довольно!

— Я сейчас. — Ольга, завершая манипуляции, с недостойной завистью отметила, что мальчишки ведут себя куда более дисциплинированно, Серебровский их просто отправил в раздевалку, дав команду приготовиться, — они и пошли.

«Нет, все-таки надо уточнить. Вдруг не знает», — решила Оля.

— Павел Ионович, у Кочергиной и Шурика такие синяки…

Наполеоныч, проверяя температуру воды в бассейне, вглядывался в термометр, будто близорукий, рассеянно успокоил:

— Значит, сменим место забора, спасибо за сигнал.

— Там несколько…

— А это у меня рука дрогнула. Идите, Гладкова, спасибо.

Она и ушла, что ей еще было делать. Хороший он все-таки человек, терпеливый, спокойный. Правда, за все время работы в больнице Ольга ни разу не видела, чтобы вечно трясущиеся руки дрогнули при манипуляциях.

Она тряхнула головой: «Все, хватит. Занимайся своим делом».

После сончаса, когда пришло время работы кружков, Ольга выступила с предложениями:

— Между прочим, ребята, пора обновить стенгазету «Факел Прометея». У меня и тема есть, как раз подсказанная нашей с вами жизнью: «О губительности суеверий». Кто знает, что такое суеверия?

Оказалось, что никто. Максимум, что вспомнили, — о черных кошках и рассыпанной соли. И то лишь потому, что во время завтрака за столом случился небольшой бой, как раз после того, как щепоть просыпалась. Тогда одна из девочек с важным видом объясняла: мол, надо было бросить соль за левое плечо — тогда бы ничего не было. Вот отличный повод (по совету начлага) направить энергию в нужное русло.

Разложили ватман, распределили задачи, кто какие рамочки будет обводить. Обладателей самого красивого и четкого почерка бросили на главный заголовок, и они вот уже четверть часа вспоминали, как пишется буква «й». Настя начала было стыдить за бескультурье и отсутствие грамотности, на что ей огрызнулись: а мифология — это что, не суеверие? Пришлось вмешаться и раздать всем по шапкам:

— Прометей — это не враки, а символ знания и заботы о людях, ясно? Вот и занимайтесь. И на конце должно быть «е» и «я».

Основная беда была не с формой, а с содержанием. Читать популярные статейки из «Безбожника» никто не станет, скучно. Значит, картинки, а рисовать будем… «А вот и оно, вдохновение», — обрадовалась Оля.

— Я, ребята, как и Настя и Света, выслушиваем ваши рассказы про разного рода удивительные явления. Вы понимаете, о чем я. Всякие наши черные простыни, головы под окнами и пиковые дамы.

Нестройное, но в целом понимающее «угу» прошло по публике. Некоторые начали отворачиваться, ерзать, втягивать головы в плечи — но на дворе пока белый день, так что стыдно было бояться.

— Вот именно, — одобрила Оля, все правильно поняв. — Ну а раз бояться стыдно, то давайте их, этих чучел, на бумаге и изобразим. Обычно боятся неизвестности, а мы будем их знать и в следующий раз просто посмеемся им в лицо… ну или что там?

— Морду, — подсказала вежливая Настя.

— Пусть так. В общем, кто видел Простыню — рисует простыню, кто Зеленые глаза — пусть тоже не отлынивает. А потом все вместе над ними посмеемся, потому что смех — лекарство от страха.

Идея пришлась всем по нраву. Такая тихая охота на неведомое с карандашами в руках — занятие куда как более увлекательное, чем выдумывать их на ходу. Правда, как заметила Оля, ни Шурику, ни Люське, ни другим видетелям не особо хотелось рисовать, но Настя все-таки сумела уговорить. Точней, пошла на хитрость: начинала от фонаря, из головы то есть, выдумывать картинки, нарочно задумываясь и рисуя какую-то чушь.

Ну а разве можно удержать знание при себе? Вот Шурка сдался первым. Увидев, что вожатая, взрослый человек, изображает какую-то ерунду, марая тушью на пол-листа, Шурка сначала отобрал у нее все предметы для рисования, потом выбрал самое тонкое перо и начал выводить что-то летучее, с рваными краями — то ли с пальцами, то ли с щупальцами. Увидев, что пошло дело, хитроумная Настя оставила Шурку творить и принялась вырисовывать круглые зеленые шары с ресничищами по полметра. Не стерпела Люська. С утомленным видом она отобрала листок, принялась поправлять.

Пиковую даму, правда, отказались рисовать все, пришлось Оле творить. Рисуя, она зорко наблюдала — не дернется ли кто помогать? Но все только смотрели и молчали, в основном насупившись.

И вскоре материал для стенгазеты был готов. Тут было вперемешку все. И Отрубленные головы с зашитыми ртами, и Простыня, навеки прищепнутая на бечевку, наряду с носками и подштанниками, и Зеленые глаза, один из которых был подбит. Шепчущим батареям завязали трубы бантом и даже маске Красной Смерти приделали клоунский нос и рыжий парик.

А вот насчет Пиковой дамы так и остались сомнения. Она у Оли получилась прямо как живая, загадочная и жутковатая, без лица, в черном длинном одеянии, на голове — капюшон. В общем, совершенно не то, что надо было. И почему-то никто к ней так и не притронулся. То есть некоторые осмелились браться за карандаши, вертели так и эдак — и отступались.

— Отложим пока, — решила Оля.

Принялись сообща размещать картинки на ватман, заодно придумывая подписи. В итоге стенгазета «Факел Прометея» выходила на редкость душераздирающей: в веселых рамочках выступал целый бестиарий, порождение воспаленного воображения и анемии. И под всем этим Настя вывела аккуратным почерком: «Пионер, помни! Суеверие — это пережиток прошлого, страх — это болезнь, смех — это лекарство». И даже после написания надписей и поучительных текстов оставалось свободное место. Ольга начала раздумывать, не втемяшить ли какой-нибудь веселый ребус или там кроссворд, но тут пришла помощь, откуда не ждали.

Пришел начлаг. Судя по необычно ясному взору и даже чуть подрумянившимся щекам, он использовал сончас по назначению. Окинув взглядом и оценив масштабы творчества, Наполеоныч искренне восхитился:

— Ребята, это шедевр. Красота. Какие рамочки! И заголовки без ошибок. Прям на доску: «Их разыскивает сказочная милиция», да? Вот разве что…

Он взял перо, окунул в тушь, критически осмотрел «фото» Зеленых глаз — и четко, уверенно очертил зрачки каким-то диковинным образом:

— Вот так вернее?

— Точно! — обрадованно заявила Люська. — Прямо в точности! А я и думала: чего-то не хватает же!

А Наполеоныч уже исследовал Простыню, вдумчиво, упершись костлявыми кулаками в стол и нависши над ней. Наконец решился, взял кисточку, набрал совсем чуть-чуть никому не нужной, потому вечно чистой белой гуаши и даже не нарисовал, а брызнул на бумагу. И тотчас Простыня, которая вроде бы и висела на бечевке, намертво прищепнутая, угрожающе заколыхалась, как морозное небо зимой.

Шурик, сдвинув брови, осмотрел, кивнул:

— Так. Как звезды вспыхивают перед глазами.

Тут начлаг увидел Олину отложенную работу. И снова, уперев кулаки в стол, он некоторое время повисел, вглядывался в изображение, что-то прикидывая. Оля не без ревности творца наблюдала за ним. Наконец Наполеоныч принял решение: взяв перо, несколькими точными штрихами вложил Даме в руки длинную метлу.

— Вот теперь порядок. Белоручкам не место в нашем лагере, все согласны?

И подмигнул — заметно лишь самой Оле. Она улыбнулась, как самой показалось, вымученно: «Ну честное слово, взял и испортил боевой листок. Это не карикатуры, это прямо протокол галлюцинаций».

А чем-то ужасно довольный Наполеоныч выразил надежду, что теперь всем можно спать спокойно. И пообещал на ночь по стакану сметаны, «для восстановления творческих сил».

Вечером Оля распределила свой стакан сметаны на всех, по-братски, почитала на ночь «Судьбу барабанщика», намеренно оборвав на самом интересном месте и клятвенно пообещав: если этой ночью не будет ни звука — следующей будет продолжение. Шутки шутками, но стенгазета подействовала, по крайней мере в эту ночь ребята заснули мирно и со своими глупыми историями не шуршали.

Оля тоже улеглась, но почему-то сон не шел. Подумалось: «Да ясно все. За эти дни так привыкла к тому, что по ночам тарарам, — невольно ждешь, когда начнется». Но ничего не начиналось. Даже ежи не катались у веранды с отрубленными головами, и лагерная черная кошка не собиралась обращаться в Пиковую Даму — пришла на веранду, посидела, дивясь на звезды, и растворилась в темноте.

Темно. Молчание стояла такое, что в ушах звенело. Даже сверчки, неутомимые стахановцы ночи, будто в отгулах. Появилось время на тоску — и она пожаловала. Раньше не было ни минуты для саможалости, теперь появилась и она, и настроение было самое подходящее.

Ольга лежала, уставившись в потолок, и немедленно полезли в голову всякие дурацкие мысли. О Кольке. Злость, которая когда-то клокотала, испарилась, обида утихла. Осталось физическое ощущение того, что не хватает жизненно важного — ну, там, руки, ноги. Ведь Колька, он всегда был где-то рядом, даже когда они ругались. И она, взъерошенная и гордая, шагала домой по темени именно потому так храбро, что знала: он идет следом. Не навязывается, не лезет с примирениями, просто идет рядом, пусть и невидимо. Он такой, иногда шумный, орет, как пьяный слесарь, а иной раз такой тихий, что и не заподозришь, что он рядом. Она могла хоть на край света уйти, не боясь. Потому что знала: крикнешь — он появится, споткнешься — подхватит.

А тут тишина. И нет Кольки.

Несколько раз Ольга, глотая слезу, уже почти засыпала — тут чудились шаги или хруст, она просыпалась, поднимала голову, прислушиваясь. И снова ни шагов, ни условного свиста. Ни камушка в окно.

Все-таки она задремала, а глаза открыла потому, что по ним снаружи будто полоснуло резким светом. Шутка такая есть глупая, по закрытым векам лучом фонаря туда-сюда поводить. А открыв глаза, увидела взрослая вожатая комсомолка Оля те самые Зеленые глаза, что и маленькая глупая Люська.

Конечно, ресниц у них не было, не было и злых зрачков с иголочку, и по деревянной стене они не бежали, а плыли скорее, неторопливо и, главное, бесшумно. Скользили себе по доскам, как два прожектора, которым не нашлось другого дела.

И главное, — полное безмолвие! «Как в кино, да еще и в немом, — соображала Ольга, ощущая, что вот-вот сама заорет Люськой, — что это за?..»

А Глаза меж тем продолжали немое шествие по стене, становясь все зеленее и ярче. И кто знает, чем бы дело закончилось, если бы посреди всей этой ерунды не послышался такой обычный и потому успокаивающий звук — открылись ворота и вплыл в лагерь автомобиль.

Ольга постыдно перевела дух: «Ну, товарищи, откуда это лезет-то? Нервы как у барыни». Приехала прачечная, что ли, или еще что. Только вот зачем фильтры на фарах?

Она, поднявшись, выглянула в окно: так и есть, за угол главного корпуса проследовала машина. Вроде бы та, на которой ездил Знаменский, возил в больницу разные припасы. Наверное, и теперь привез. Почему ночью? Ну, когда время появилось — тогда и привез. Почему с фильтрами на фарах? Ну не снял со времен войны, вот и ездит…

Множество разумных объяснений и мыслей вертелось в голове, но все они со свистом испарились: Оля увидела, как из соседнего спального корпуса призрачной лисой выскальзывает… Светка!

«Ну, вот это дудки. Хватит». Ольга быстро оделась, как человек, у которого вместо душевных терзаний появилось реальное дело.

Все эти Зеленые глаза, бесшумно шаркающие по стенам, и черные автомобили во внеурочный час, — это все цветочки. А вот балбеска Светка, крадущаяся по ночному лагерю, — явно на какое-то глупое приключение, это факт возмутительный и требующий действий.

«Как это Наполеоныч изволил сказать? “Вы подруга, вы и разговаривайте”. Сей же час и побеседуем…»

И она бесшумно скользнула — явно навстречу назревающему скандалу.

…А Светка, чуть не попискивая от нетерпения, ждала-мялась-слонялась в тени главного корпуса, не выпуская из виду ни крыльца, ни мерцающих окон. Ноги затекали, в животе урчало — от волнения и голода. Ведь Он лично велел вечернюю сметану не трогать, она не посмела ослушаться. И еще велел сидеть в корпусе, но быть наготове, ждать, пока позовет.

Но как тут ждать! Тем более что весь корпус заснул как по волшебству — дружно, быстро и без видений. Она и ушла. Это не потому, что ослушалась, а чтобы быть рядом, когда будет сигнал — какой? Она не знала. Может, он из окна мезонина фонариком мигнет? Или выйдет и кивнет?

От нервов очень есть хотелось, и, чтобы отвлечься, Светка предалась мечтам. Она смотрела на небо, усыпанное удивительно крупными звездами. Представляла, как Он, усталый, выходит, улыбается, говорит: «Куда я без тебя, моя хорошая. Ты — мой единственный друг. Будь моим ассистентом. Я тебя подучу, а там и в медицинский институт поступишь. Будем работать вместе». Возможно, скажет еще что-то более щемящее, а она… да она просто расплачется от счастья и пойдет надраивать полы…

Но пока оставалось только ждать, но можно было и пустить слезу-другую. Глаза туманились, мысли были далеко от земли. Потому она не заметила, что темнота позади сгустилась, ожила, неслышно подкралась к ней — и ухватила Светку, зажав рот, заглушив вскрик, обхватила и потащила куда-то. Светка отчаянно билась, пыталась кусаться, лягала пустоту — но все напрасно. Ее мигом отволокли, как мешок с картошкой, и впихнули в баню.

Светка, плюхнувшись на пол, плача уже от унижения и страха, подняла глаза и ужаснулась. Ольга стояла, потирая пострадавшие от зубов руки, злая-презлая, и зло-презло провозгласила:

— Прекратить шатания в «Прометее».

Светка полыхнула, залепетала, одновременно возмущенно и трусливо:

— Да я, да ты… Что ты городишь! Ша-шатания… Ты же ничего не знаешь!

— А мне плевать, — отрезала неузнаваемая Оля, — посиди тут, охолонись немного. Может, голова на место встанет.

Она развернулась, чтобы закрыть дверь, и, вспомнив еще кое-что, бросила через плечо:

— Решишь утопиться — не советую. Наполеоныч сядет первым.

Ольга захлопнула и заперла дверь. Уходя, она слышала, как Светка, опомнившись, скандалит и колотится о дерево, но ничуть это было не страшно. Кузнецов строил на совесть, в том числе и баню.

«Так. Будем считать, что с этим вопросом разобрались. Теперь к делу». Ольга сошла с дорожки и, держась по-прежнему в густой тени, направилась обратно к главному корпусу.

Понятно, что раз какие-то дела вершатся под покровом ночи, то и разъяснять их следует тихо, а не врываться, маша шашкой. К тому же неясно, кто там и что. Ольга легкой тенью — благо тапки казенные без каблуков — скользила вдоль деревянной стены главного корпуса. Волнения не было, сердце колотилось скорее от лютого интереса.

И в этот момент она услышала… Его. Тот самый скрип колес, о котором толковал Шурка. Чуть слышный скрип вполне хороших, с плавным ходом, смазанных колесиков, катящихся по дорожке. Оля, чуть отстраняясь, глянула из-за угла.

А вот и гроб. И даже на колесиках.

На колесиках, точнее, на каталке ехал продолговатый ящик, с высокими бортами, сверху крышка — на две трети такая же вишнево-черная, на одну светлая, прозрачная. И конечно, не сам катился гроб, как и говорил честный мальчишка. Везли каталку двое — в одном запросто узнавался Знаменский, другой — его неоднократно виденный лопоухий шофер, вроде бы Глеб. Оба в гражданском, оба в темном. Ничего эдакого.

«Ну это как посмотреть — ничего эдакого. К чему это все? Почему ночью? И почему в главный корпус? И что это за тележка? И знает ли Наполеоныч?..» Ответ на последний вопрос вышел сам собой. То есть сам начлаг вышел, они все вместе, подхватив «гроб», подняли его вверх по ступеням крыльца.

Дальше Оля уже не видела, было рискованно высовываться. Лишь слышно было, как мягко захлопнулась входная дверь и как колесики скрипят уже по дощатому полу.

«Интересно, куда это, в медпункт? Или в столовую? Какой-то особый продукт привезли или, наоборот, препарат?..» Но тут стряслось такое, отчего Оля чуть не взвизгнула — и то промолчала только потому, что сердце ушло в пятки.

Буквально в нескольких шагах от нее возникла черная фигура — та самая, высокая, с бледной маской вместо лица, и провалы на месте глаз были уставлены прямо на Олю, в упор. Как она ее раньше не увидела?! И эта штука смотрела туда, где скрипел «гроб», и белой морды ее видно не было.

«Она вообще настоящая?» — рука сама потянулась дотронуться, но тут складки одежды «дамы» зашевелились, разошлись — Оля в ужасе увидела, что там, под ними, пустота — и ничего нет. Или такое черное в белых звездах, что накалякали в стенгазете.

Но нет, из-под тьмы ткани появилась рука — настоящая, страшная, костлявая и синеватая, а в ней был зажат ствол.

Пистолет. Или револьвер. Не было времени классифицировать.

Ольга бросилась бежать сломя голову в темноте, спотыкаясь о корни. Гладкая подошва тапки поехала по траве, сырой от росы, и Оля плюхнулась на землю. С перепугу показалось, что эта черная нежить бесшумно летит к ней, вот-вот охватит, задушит.

Схватили, и сзади. Ладонь зажала рот, не давая разжать губы, другая ухватила за пояс — точь-в-точь как недавно Светка, теперь дергалась Оля, кусалась, пиналась, а ее тащили, тащили, иногда и вовсе отрывая от земли. Воздуха не хватало, саднило легкие, губы затекли, дышать было нечем, ведь ладонь широкая, зажимала и ноздри — и вот, когда Оля уже готова была потерять сознание, сквозь звон в ушах услышала такое родное, знакомое:

— Не дергайся! Голову оторву.

Колька.

Пропали ярость, ужас — все разом, осталась дикая радость и вата в коленках. Хотелось одновременно треснуть ему по шее, плакать, ругаться, прыгать от счастья, но, когда Колька разжал руки, Оля только вцепилась, вжалась так, что он пошатнулся. Он и сам стиснул ее так, что чуть косточки не хрустнули, целовал, куда придется, гладил, зарываясь носом в растрепанные волосы. И само собой, привычно ворчал:

— Делай сюрпризы тебе — жив не останешься. А вот в окно бы к тебе полез — небось вообще бы пристрелила.

— Как ты вообще сюда пробрался? И зачем?

Он изобразил, что обиделся, даже чуть по корме шлепнул:

— Свинство. Как это «зачем»? Мириться. Я тебя сто лет не видел… А как — ну ясно, через калитку тихоновскую.

Оля прыснула:

— Да ладно!

— Вот и ладно. Забор-то нарастили, а калитка как была на вертушке, так и осталась. Так, — Колька, вздернув руку, глянул на запястье, — по времени скоро валить надо будет, так что пошли, что ли?

— Куда?

— Как куда? К Мур-мурочке.

…После того, как девчонки переселились в спальные корпуса, тихоновский бывший дом тосковал запертый, с закрытыми же ставнями, техничка почему-то не открывала их. Колька, достав ключ из «тайного» места (под ковриком), по-хозяйски отпер — и стало понятно, что жизнь там все-таки шла. Неопрятная, но все-таки. Мебель — черный диван, обеденный стол, табуретки. Остался и «хозяйственный» стол, на который при въезде поместили керосинку, кое-какие припасы — соль, крупа, масло, — определили кастрюли-сковородки-чайник. Готовить в помещениях было строго запрещено, да и кормили от пуза, но, во-первых, мало ли, во-вторых, а вдруг ночью чаю захочется.

Все это осталось, но было такое замызганное жиром, грязное до ужаса, ножи ржавые, коробки мятые — ужас. Оля, проведя пальцем по столешнице, сказала:

— Фу. Это кто же тут так насвинил?

— Это не я точно, — заверил Колька.

— А кто же тогда? Я к тому, что мы тут, когда въезжали, все отдраили.

— Мне-то почем знать? Может, вон, нечисть в мансарде.

Оля, сбитая с толку, переспросила:

— Что-что?

— А вот.

В углу тосковала давно покинутая швабра, Колька взял ее и хулиганским образом два раза стукнул древком в нависающий потолок. Откуда-то сверху донесся глухой, неразборчивый гул, ругань, что-то упало на пол, рыча, покатилась бутылка. Все стихло. Оля благоговейно шепнула:

— Кто там?

— Я думал, ты знаешь. Кто-то из ваших. Сидит, только булькает да песни мычит.

— Можно посмотреть? — подумав, спросила она.

Колька, ставя чайник, рассеянно дозволил:

— Да иди, если интересно. Оно вроде не кусается.

Оля, поднявшись по лестнице, прошла на густой запах, осторожно приоткрыла дверь — за ней оказалась просторная, должно быть светлая комната, в которой было невообразимо грязно. Воздух стоял густой, тяжелый, состоял не из кислорода-водорода, а паров сивухи, пота и какой-то жуткой кислятины. На койке валялась какая-то куча тряпья, прикрытая синим халатом, рядом на полу — чтобы далеко не тянуться — стояла початая бутылка и грязная тарелка, на ней надкусанная буханка и что-то вроде раздавленного огурца.

Оля, прикрыв дверь, спустилась. Колька полюбопытствовал:

— Ну и кто это? Знакомы?

— Похоже, что да. Но я не уверена… так, погоди, — Ольга, забывшись, поскребла за ухом, — если эта техничка тут, то кто там?

Колька подумал, признал, что не знает, и заметил:

— Я вообще думал, что вы тут, а вы где-то там.

Ольга вкратце пересказала историю с переселением в спальные корпуса, Пожарский поставил диагноз:

— Все дурь. От безделия и очень сытной пищи. — И, тотчас выложив на стол пряники, пригласил: — Давай чаю треснем, а то мне бежать скоро.

— Куда и зачем?

— Да вот как раз насчет продуктов. Разъяснить крысу одну надо, из ваших…

Оля, не сдержавшись, провела рукой по его жестким волосам, притянула к себе, чмокнула в щеку (соскучилась ведь ужасно). Колька смутился было, но настаивал:

— Ну да, крысу. Глеба, шофера, знаешь?

— Имя знаю.

— Во-о-от. На. — Колька протянул чашку с чаем. — Он, подлец такой, продукты отсюда тырит и на сторону толкает.

— Какие?

— Гематоген да гранаты.

— Вот подлец. Уверен?

— Ну да. Санька-то со своей голубятни много что видит, и что ящиками тащит, туда-сюда, ну и еще и это… безобразие.

Пожарский почему-то отвел глаза, поболтал ложкой в чашке.

— Коль, ты бы говорил толком, — попросила Оля, — а то тебе вон куда-то надо, а у меня пионеры там одни.

— Да че говорить-то. Видел Санька, как лахудра, сестра его, к вашему главному туда-сюда лаптями загребает, как на танцы. Скандалят на балконе.

— Пакость какая, но это мы прекратим, — заверила Оля, — я ей такое внушение сделаю — неделю ходить не сможет. Только Яшку сюда не пускай. И да, можешь его успокоить. Тут не шуры-муры. Светка решила в доктора податься, вот и ходит за Наполеонычем хвостиком, пример берет, так сказать.

— Он и так не пойдет. Он гордый.

— Ты про Глеба начал.

— А, ну Саныч Маслова заловил с дефицитом, как всегда — сделал внушение «ай-ай-ай, как не стыдно» и отпустил. А Пельмень, ты ж знаешь, он идейный, тотчас завелся: что за падла у детей тырит. Взяли Витьку в оборот, он поплыл и сдал Цукера. Ну мы и… — тут Колька смутился, хрустнул пальцами.

Оля охнула:

— Господи, опять?!

— Мы не больно, — успокоил он, — исключительно для воспитания. Только он потом побожился, что у детей не тащил.

Гладкова восстановила хронологию:

— Вы его сначала изметелили, а потом расспросили?

— Так само получилось. Спустились к нему в подвал, а там ящик, половина гематогеном забита, половина — гранатами.

— Ну вы и…

— Мы и, — признал Колька, — но как только он юшку утер, то все и объяснил. Пока подполкаш его добро наносил, Глебушка у Цукера в подвале торчал, и в пух проигрался. Кое-что деньгами отдал, часы там, а оставшееся, сказал, сегодня отдаст, на перекрестке со старой дорогой, как назад поедет.

— Ага, ага… а когда он назад поедет?

— Вроде бы через три четверти часа уже должен, — Колька снова глянул на запястье, — мужики там уже, и мне надо поспеть.

— Хорошо. А самого-то Знаменского вы куда девать собираетесь? — поинтересовалась Гладкова. — Попросите выйти из машины и в сторонке постоять?

Колька встревожился:

— А он что, с ним, что ли?

— С ним, сама только что видела.

— Да, хреновенько, — признал Пожарский, — Цукер-то сказал — Глеб поедет — передаст, мы и решили…

Он не договорил: за окном грянул выстрел. Крики, возня, топот — и второй выстрел. Потом все стихло, только бесновался, с лая на вой, Карай на цепи.

Колька решил быстро:

— Сидеть здесь.

— А ты?!

— Сидеть, я сказал. Чай пей.

Захлопнул за собой дверь, нагло ее запер и смылся! Да, не всегда так скоро получаешь то же, что только что выдал другому…

Ольга подергала одну дверь, в бывший кабинет — заперто. Ткнулась в следующую, с книгами — та же история. А даже если и нет — никакой разницы, ставни-то закрыты снаружи. Хоть в печь лезь. На всякий случай она отодвинула заслонку — и тотчас закрыла. Нечищено тут, и о-о-о-очень давно.

«С балкончика попробовать? А что, пожалуй». Оля осторожно, стараясь не скрипеть, поднялась по лестнице на мансарду, подергала ручку — ага, дверь на балкончик открыта, но высоко. Где-то должны были остаться запасные простыни, но где? Пока она соображала, нечистая рука сжала плечо, что-то холодное ткнулось между лопаток. Смутно знакомый голос приказал негромко:

— Стоять столбом. Ни звука.

И снова ночь, вновь долгие бессонные часы сменила знакомая каталепсия. Она накатывала так: сначала свинец в конечностях, потом мучительное, парадоксальное состояние, когда сознание ясное, а тело не желает служить, застывая в той позе, в которой застал приступ.

Он мог просидеть десять, двадцать минут, час — уставившись в одну точку, не в силах пошевелить ни пальцем, ни веком. Такая вот расплата за искусственную бодрость.

Но сейчас не время для расплат. Он успел выпить две чашки крепчайшего кофе для бодрости, подождал, пока напиток подействует, встал, расходил скованные суставы. Плеснул на голову ледяной воды из графина — и доктор Серебровский снова готов к свершениям.

Он, конечно, помог с перемещением, но облачаясь в мантию — белоснежный халат, уже совершенно по-иному бросил через плечо:

— В процедурную ни ногой. — И не стал проверять, послушают ли. Никуда не денутся. Шофер, что-то бормоча и стягивая на ходу свитер, пошагал в зал, тягать штангу, Знаменский остался. Как только лишние глаза убрались, бронеподполковник превратился в мягкотелое, на все согласное, аморфное в своем горе существо. Он, ростом куда выше, умудрялся смотреть снизу вверх. Причем с выражением, которое вознаграждало Пашу за все, что он претерпел от этого человека — унижения, мат, зуботычины, пустую баланду, тяжелый, бессмысленный, унижающий труд. Были времена, когда его подписи было с лихвой достаточно, чтобы пустить на удобрения зэка Серебровского. А теперь бессильный гной и навоз — это он, всесильный Знаменский, и он смотрит на бывшего зэка как на бога. С надеждой и немой мольбой помочь своему неверию.

Паша снизошел до того, чтобы похлопать его по бронзовому плечу, деликатно отстранив, сам взялся за рукоятки каталки. Знаменский шатнулся было за ним, но Серебровский приказал:

— Туда нельзя. Ждите здесь, — и запер за собой дверь процедурной.

…Пылала круглая лампа, освещая каталку с жестким корпусом и прозрачным колпаком. Со стороны выглядит как приспособление для транспортировки хрупкого оборудования или особо ценного медицинского груза. Хотя по сути — так оно и есть.

Серебровской, уже в маске и перчатках, сдвинул колпак из немецкого плексигласа, чуть склонившись, зачем-то шепнул:

— Здравствуй, Вера. Как ты себя чувствуешь?

Она лежала на ослепительно-белых простынях, неестественно прямо, как лежат только куклы и мертвецы. Ее лицо, некогда такое подвижное, как ртуть, идеально красивое, теперь было абсолютно неподвижно. Старательная сиделка прилежно смазывала кремом синеватые веки, капризные губы, сохранившие юношескую пухлость. Они были приоткрыты, и казалось, что она вот-вот тихо вздохнет, снова заноет, потребует невозможного. Черные ресницы по-прежнему густые, чудесные темные волосы — аккуратно уложены. То есть они под косынкой, как и всегда требовал врач, но видно, что из кос построена какая-то взрослая прическа. Знаменский платит щедро, и сиделки ухаживают на совесть, можно и не проверять — нет никаких колтунов, кожные покровы в порядке, и ни следа пролежней, нигде.

Серебровский взялся за руку — как всегда подсознательно боясь ощутить мертвенную, деревянную жесткость, — но нет, рука прохладная, но гибкая и живая. Что за рука это была — с ума сойти! Неудивительно, что он, не сдержавшись, на мгновение прикоснулся губами к тыльной стороне этого произведения искусства.

К делу. Серебровский приступил к работе. Он прекрасно понимал, что чуда не случится. Но так же хорошо осознавал, что только такими, рутинными для него, действиями может достичь успеха в дальнейшем. Паша поставил капельницу, и осторожно, по капле, потекла смесь, вытянутая из чужих вен, сдобренная ночными страхами и гематогеном.

Подполковник Знаменский Олег Янович стоял, прильнув к холодному стеклу, наглухо занавешенному изнутри. И все равно впился глазами в это слепое стекло, как в экран, на котором шел — без него — самый важный фильм его жизни. Ничегошеньки в этом экране видно не было, кроме его собственного отражения — кривой, страшной маски с глазами — черными дырами. Но все равно, не видя, он видел и сложную, страшную конструкцию, и черную жидкость, каждая капля которой то ли возрождала, то ли убивала в нем надежду. Он и не слышал ничего, а все равно знал каждый звук за этой дверью. Он даже физически ощущал едкие запахи, кожей чувствовал холодный тампон, прикасающийся к коже его девочки. Каждая капля, падающая в прозрачную камеру капельницы, грохотала в его подбритых седых висках.

Одна, две, три… триста… это был обратный отсчет, отсчет до чуда, в которое он свято верил. Он верил, что его дочь очнется, придет в себя. Верил в то, что Серебровский, с его цепкостью, создаст лекарство — новое, уникальное, — которое спасет Веру. И да, поможет множеству людей, впавших в кому. Впрочем, до остальных ему дела не было. Он просто ждал, когда раздастся тихий вздох, зашуршит простыня… наверняка снова донесется из-за двери звук скандала и бой стекла, ведь Вера будет в ярости, смахнет все эти колбы-шприцы, как тогда. Наверняка последует и пощечина, как тогда, а потом с грохотом откроется дверь и дочь потребует, чтобы ее немедленно отправили на Большую землю, к маме. Он уже мысленно падал перед ней на колени, обнимал ее колени, выл от счастья, клялся, что все кончено, обещал все, вплоть до звезды с небес — немедленно! Сию минуту!

Вот сейчас дверь откроется. Вот. Сейчас. Ну же.

Дверь оставалась закрытой.

С каждой минутой, с каждой падающей в черную бездну каплей черной жидкости, его надежда, разогретая до белого каления, выжигала его изнутри. И он уже понимал, что единственное, что он услышит сегодня:

— Процедура окончена. Все стабильно.

Который раз он слышал эти слова, и они всегда порождали в нем или надежду, или злобу. Но теперь что-то случилось. Грозный Знаменский, не человек — чугунный памятник на вокзале, с какой-то старческой униженностью спросил:

— Ты же обманываешь меня, Паша?

И услышал в ответ холодное, но такое отрезвляющее:

— Я делаю все возможное. Чудеса не случаются, чудеса творят.

Вышел из зала, вытираясь полотенцем, шофер, приводя в порядок довольное лицо, натянул свитер, взялся за каталку. Теперь доктор Серебровский не станет помогать, катить вниз всегда проще, чем вверх, а у него еще есть работа. Надо систематизировать полученный материал, да и вообще… утомило все.

…Обратный путь был куда мучительнее. Каталка шла тяжело, как чугунная, а ведь ничего не изменилось — колеса заботливо смазаны, и Глеб помогает. Паренек пустой, вороватый, но из «крестников», то есть из посаженных, пригретых, прикормленных, поэтому и предан до смерти.

Знаменский замешкался у открытой калитки, оглянулся. Сколько сил потрачено, сколько сделано — и для чего? Кому это останется? Чужим, ненужным детям… или все-таки нужным? От осознания чудовищной, но единственно возможной перспективы у него нутро заледенело: это навсегда. Не будет чуда, будет бесконечный конвейер, и все это в вечной темноте, в страхе разоблачения…

«Довольно», — он прервал камнепад мыслей, каждая из которых была тяжелей бетонной плиты. Подошли к машине, Глеб открыл заднюю дверь. Вместе, сложив ножки каталки, они поместили «гроб» на заднее сиденье.

И тут словно острый ледяной ветер прошелестел за спинами:

— Руки вверх. Отойти от машины.

Глеб вздернул обе клешни, Олег Янович неторопливо повернулся, скривил рот от брезгливости, точно увидел дохлую лошадь на цветущем лугу.

— Валя. Какая встреча. Тебя уже выпустили из Кащенко?

— Руки вверх. Ну!

А ведь была невероятная красавица, раз увидишь — и у ног. Безумие и водка все выжгли, кроме костяка былой красоты — глаза, скулы, носик, гордая шея, осанка. Но кожа была землистая, прекрасные волосы — под ужасной косынкой, тусклые, колтуном, алый рот перекошен от злобы, вырывается из него гадючье шипение — ничего общего с прошлым ангельским голоском.

— Олег, считаю до трех. Раз.

Какая ирония судьбы. Впрочем, ирония иронией, а наган — наганом. Знаменский поднял руки.

— Что тебе надо?

— Отдай мою дочь, чудовище.

— А это интересно, если разобраться, — помолчав, сказал он, — разве это я с младенчества наряжал и красил ее, как шлюху? Разве я учил кривляться, чтобы добиться того, что хочешь? Я приучил к мысли о том, что ей все можно?..

— Не смей.

— Это не я. Это ты и твое воспитание. Это из-за тебя все произошло вот так… Довольно. — Подполковник опустил руки, сказал, подчеркнуто обращаясь к шоферу: — Заводи.

Тот начал было говорить, держа руки по-прежнему:

— Да, но…

— Что? Все шлюшьи драмы да пьяные истерики.

Она, дернув дулом, каркнула:

— Два!

Знаменский, не глядя на нее, приказал:

— Заводи.

Глеб никак не решался опустить руки, рыская побелевшими глазами, глядя то на страшную бабу, то на еще более страшного начальника — черт их разберет, кого бояться больше. Знаменский утомленно продолжил:

— Таблетки не принимает, вот ее и трясет. Или набралась снова. Или очередной подзаборный обожатель надавал по мордасам.

— Да? — вякнул шофер, жалко улыбаясь.

— А сейчас узнаем. — И подполковник, играя с огнем, повернулся к женщине: — Разреши сомнения, Валя: таблетки, водка или, как всегда… как это? Бьет — значит любит?

Она стояла зеленая, как мертвец, ответила, и голос ее звучал страшно разумно:

— Пес ты бешеный. За всю жизнь никто меня пальцем не тронул, кроме тебя. Ты мужа моего сгноил в бараке, меня уничтожил, теперь дочь… — Она вдруг сказала громко, уверенно, повелительно: — Вера! Вера, идем домой!

Знаменский, который только-только молил о том же у процедурной, пусть и бесшумно, померк, шагнул и проговорил мягко:

— Валя, не надо. Послушай…

— Три! — Из дула плюнул огонь. Знаменский зашипел, схватившись за плечо.

Женщина давила на спусковой крючок — раз, второй, третий, но далее лишь сухо щелкало. Тогда выстрелил Глеб.

Она странно выдохнула, как человек, сбросивший наконец непосильную ношу, и повалилась на землю, но не плашмя, а как бы растекшись грязным пятном. Глеб бросился к Знаменскому, тормошил, тот, отпихиваясь, поднялся и скомандовал:

— В машину ее. Быстро. Все, все убрать. Гони домой. Поможешь этой… кто сегодня. Матвеевна, она все сделает.

— Вы как же…

— Не твое дело. Пошел.

Глеб без труда поднял почти невесомое тело, запихнул кое-как на заднее сиденье, включил зажигание, высунувшись, спросил нерешительно:

— Вернуться за вами, а?

Знаменский, бледный, скрипнул зубами:

— Нет! Веру — домой, шваль — куда хочешь… — и, потеряв терпение, гаркнул: — Ходу, твою мать.

Дошло до дурака. Он рванул с места, вскоре красные фонари пропали из виду. Знаменский, зажимая рану, побрел обратно за ворота.

…Паша слышал и выстрелы, и шарканье в коридоре, так что уже ждал. Поддерживая, он повел раненого обратно в процедурную, разрезал свитер, набухший от крови, принялся за обработку раны. Спросил лишь:

— Кто там?

Знаменский, кривясь от боли, все-таки усмехнулся:

— Техничка-то твоя того, тоже с секретом.

Паша удивился:

— С этой-то что не так?

— Не так то, что это Валентина.

Серебровский уверенно возразил:

— Быть этого не может. Я лично ее оформлял, взяли обычную бабу из местных, пьющую. Да и не похожа.

— Что ты мне-то толкуешь, похожа — не похожа. Она актриса… и не твое дело! Это она.

Паша, продолжая работу, согласился:

— Пусть. Что с ней?

— И это не твое дело. Вопрос решается.

Доставая шприц и подготавливая к стерилизации, Паша констатировал, как бы решая самую насущную на сегодня проблему:

— Во, теперь еще и без технички. Всем работы прибавится. Так. И где же та дурочка-то? Я зову, зову…

Знаменский не успел уточнить, о ком речь. Дверь приоткрылась, просунулось заплаканное лицо Светки.

— Павел Ионыч, я тут! Я не виновата. Меня заперли…

— Кто? — машинально спросил Паша.

— Гладкова.

Он пробормотал:

— А, эта… да, может.

Знаменскому болтовня надоела, он вырвал у него руку, из кобуры — «ТТ»:

— Вон, малолетняя… — И прибавил несколько эпитетов.

Повязка сползла, кровь полилась, Светка, посинев, ахнула, сползла по стене.

— Тихо, тихо, — Серебровский отнял у него оружие, отложил, принялся заново. — Приходько, вы пока ни к чему. Хотя…

Он не успел договорить, Светку выдуло из процедурки дурным ветром.

Знаменский шипел и ругался, Паша накладывал повязку, приговаривая, точно читая лекцию:

— Раненой конечностью не рекомендуется делать такие резкие движения.

Знаменский перебил:

— Ты думай, как выкручиваться. Выстрелы. Сейчас понаедут.

— Я думаю, думаю, — утешил Паша, протер ему кожу на плече, сделал укол.

Знаменский дернулся:

— Что это?

— Против столбняка. И для общего спокойствия и тишины. Вот так, — он глянул на часы, — минут через пять все будет хорошо.

Относительно недалеко от перекрестка, где дорога на «Летчик-испытатель» соединялась с основной, под звездами и посреди спокойствия тосковал Анчутка. При этом сидел на пне, курил и глазел на небо. Цукеру на пне места не было, сидеть на земле было противно, поэтому Рома только тосковал, курил и пытался разъяснить один вопрос. Даже этическую проблему, которая его, человека начитанного и развитого, крайне интересовала — как минимум потому, что ему уже за нее намяли бока.

— Я, понимаете ли вы меня, все-таки не до конца уразумел линию партии.

Анчутка, отвлекшись от отелловских мук, протянул:

— Че-го?

Цукер разъяснил:

— Я к тому, Канунников, что вот вы мне устроили воспитание — а за ше? Ше с того, что один порядочный человек возьмет продукты на реализацию у другого аналогичного, и притом за вполне малую долю.

— Это ты к тому, что Витька для тебя ворованные продукты толкал. Сам понимаешь, не дело это — красть. И торговать ворованным — тоже. Посадят!

Рома тотчас возразил:

— Это я к тому, что они никак не ворованные. Они получены честно, в счет долга — от третьего порядочного человека.

— Это Глеб? Он крыса, твой порядочный. И его посадят. Дело-то нехитрое и правильное! — глубокомысленно пошевелив губами, веско проговорил Анчутка. — Если ворует — значит, должен сидеть в тюрьме.

— А почему я должен знать, откуда он взял товар? — не сдавался Цукер. — На гематогенах и фрукте никаких штампов нет. Может, маменька из деревни прислала. Ше мне с него, накладные спрашивать? Он проиграл — я получил. Все честно, и нет повода для драк.

— Ты к чему мне уши промываешь?

— К тому, что мы его сейчас бить будем…

— Мы? — уточнил Яшка.

— Тем лучше, что вы. А за какую причину, позволь узнать? Тащит-то не он, а его шеф?

Анчутка сначала хотел разораться, но подумал — и цепочка цукеровских тезисов его заинтересовала. Он вступил в дискуссию:

— Если вор у вора припасы украл, конечного вора не бить, что ли, так?

— А! — Рома поднял палец. — И не только конечного!

— Что, и нулевого не бить?

— А вор ли он? Вспомни, как этот подполкаш вокруг нашей больнички менуэты крутил: хочешь — порошки-таблетки, хочешь — бинты-ветошки. Что получается?

— Что?

— Получается то, что воровал он не себе — стало быть, как бы не воровал. А один порядочный человек занял у других таких же — и перераспределил так, как надо именно сейчас.

Рома уже видел, что Яшка слушает. Раз не возражает, то вроде как уже и согласен, потому Цукер уже без опаски штымкнул его в плечо, вразумляя:

— Ты сообрази, бичок в томате: все это надо было тогда, а эти в кабинетах решили еще сейчас, а может, и вообще еще не решили. Я-то слышал, Маргарита рассказывала, как она побирушничала и получала только фиги…

Невесть до чего дошла бы эта проповедь, если бы вдали не грохнул выстрел, потом второй. Цукер заткнулся.

— Где это? — шепнул Анчутка.

— Вон там, — Рома ткнул в сторону «Летчика-испытателя», — тикаем?

— Обойдешься.

— Яша, он бы уже сто лет как приехал. Мало ли, не смог.

— Ждем, — приказал Анчутка.

— Да кого?! — возмутился Цукер. — Ночь на дворе, порядочные люди спят!

Яшка немедля прицепился:

— Ты кого негодяем назвал?!

Рома с готовностью вскинул руки:

— Тихо-тихо. Себя.

— Ждем, — повторил Анчутка, — или крысюка твоего на машине, или Кольку пешком… А вот.

В самом деле, со стороны лагеря послышался нарастающий шум мотора, в темноте запрыгали узнаваемые темно-зеленые огни.

Яшка скомандовал:

— Выходи на обочину. Останови его.

— Эх, Яша, Яша, — горестно вздохнул Цукер и пошел к дороге, голосуя.

Зрение у Глеба было отменное, обычно хватало взмаха одной руки. Но «Хорьх» не собирался тормозить, напротив, было понятно по звуку, что шофер поддал газу. Рома лишь для очистки совести посемафорил обеими руками — и заблаговременно отошел в сторону, когда машина пролетела мимо.

— Не остановился, — констатировал Цукер, поворачиваясь, — спешит, наверное. И там с ним пассажир.

Яшка, построив из пальцев сложную фигуру, оглушительно свистнул.

Дальше, ближе к перекрестку, свистнули в ответ — понял, мол. Когда в ушах перестало звенеть, Рома вежливо поинтересовался:

— Что за какофония?

— Цыц ты, балабол, — заткнул парня Анчутка, прислушиваясь.

… При планировании операции побиения учли, что крыса на «Хорьхе» может не остановиться. И у Пельменя был на этот вариант свой план. Потому, услыхав сигнал, Андрюха вышвырнул на дорогу пять «ежей», сваренных из гвоздей, соединенных для надежности цепочкой — удобно бросать, удобно и убирать.

Блеснув, «ежи» рассыпались по дороге, — даже если Глеб их и увидел, затормозить не успел: машина тяжелая, скорость — большая. Влажно хрупнуло, раздалось злое и бессильное шипение, «Хорьх» дернулся, закрутился, пошел юзом и, волоча по асфальту разорванное в клочья колесо, выполз на обочину.

— Вот таким вот образом, — подвел черту под своими действиями Пельмень, подтягивая «ежиков» и заталкивая под корни дерева, — потолкуем насчет честности и законности.

Но все шло не так.

Когда Андрюха подошел к машине, бросилась в глаза фигура рядом с водителем. Да не просто фигура, а какая-то тетка — видна была шея, явно не мужская, задранный узкий подбородок, полуоткрытый рот. Спала, что ли?

Андрюха пытался сообразить, как поступить что делать, а из водительской двери вывалился Глеб. Расхристанный, взмокший, морда перекошена, завизжал как порося:

— Стой, где стоишь! Не подходи! — И в руке дергался пистолет.

Андрюха удивился и прыжкам этим, и оружию, и тому, что баба даже не пошелохнулась. Растягивая время, он остановился, подняв руки, заговорил дружелюбно:

— Стою я, стою. Я ж смотрю — авария у тебя, а ты к тому же с пассажиркой.

Тот вздрогнул:

— А? Что?

— Да вон же.

Глеб, видно, взял себя в руки:

— Ну это. Да. И что?

— Я и подумал: дай помогу. Так если и сам справишься, так я и пошел.

Надеясь на лучшее, Пельмень бестрепетно повернулся спиной к дулу и, держа руки вверх, пошел туда, откуда — он прямо-таки печенками ощущал — бежали еще два дурака. Их надо было остановить.

Глеб позвал, уже спокойнее:

— Погоди, друг.

Андрей подчинился.

— Ты ж этот, Пельмень, так? Андрюха?

— Я, да, — подтвердил он как можно громче, вглядываясь в темноту.

— Помоги, друг.

— А че там? — Андрюха повернулся, специально громко присвистнул. — Э, а шина-то в лоскуты. Запаска есть?

— Есть, есть! И запаска, и домкрат — все есть! Я бы и сам, но вдвоем-то быстрее, а у меня это… — Глеб кивнул внутрь салона, — вон, больная совсем.

— Раз больная, то побыстрее надо.

Пельмень направился было к кожуху с запаской, но водила снова переполошился:

— Стой-стой, я сам, ага.

И, оттирая от машины, сам открыл водительскую дверь, полез внутрь, за домкратом под сиденьем. Андрюха, заглянув в салон, глянул на пассажирку — и аж перещелкнуло внутри. Не то что-то: авария, крики — и абсолютно спокойная баба?

Да, он видел лишь темный силуэт на фоне сиденья, но увидел и то, что она не сидит, не лежит, а висит на ремне. И запах в салоне стоял такой, что… у-у-ух! Сырость, пыль, кислятина — так не пахнут ухоженные дамочки из «Хорьхов», это что-то подзаборное. Или вообще…

«Чего это она молчит, ни мур-мур? Треснулись, она должна пугаться, орать, стонать» — тут до Пельменя дошло, а дальше все произошло само собой: бросился в глаза Глебов затылок, рука сама пошла вверх, а потом резко вниз, ребром ладони как раз по тому месту, где шея переходила в череп. Глеб повалился мешком.

Тут как раз подоспели эти двое, Яшка охнул, Цукер завопил:

— Что творишь?! Нам за машину головы поотрывают, теперь это!

Анчутка поддержал:

— Не было уговора.

— Да заткнитесь вы, — бросил Пельмень. Он чиркнул спичкой, осмотрелся в салоне и второй, свободной, рукой махнул: — А поди-ка ты сюда, Рома.

— Зачем? — с подозрением спросил Цукер, но все-таки подошел, заглянул тоже, присвистнул.

— Вы точно на харчи играли? — уточнил Андрюха. — А то тут в ящике, похоже, не совсем гематоген.

Яшка заинтересовался:

— А че там? — сунул туда голову.

Там, под пологом брезента, таинственно сияла темно-серая сталь обшивки, приборная панель темного дерева, с немецкими надписями, рычаги с массивными черными рукоятями. На переднем сиденье рядом с водителем сидела женщина, примотанная к креслу. Голова откинута, подбородок вверх, зубы оскалены, зияет провал рта, черные ямы под скулами. Кожаный солдатский ремень, пропущенный под мышками и вокруг талии, сковывал ее, как куклу, бесцеремонно сминая в складку неопрятное черное платье. Ветхая ткань разъехалась, открывая подвядшую кожу, и под ключицей ясно видно было входное отверстие от пули. Аккуратное, в отличие от одежды, ни брызг, ни подтеков. Скорее такая одинокая, точная метка, указующая, откуда дух гражданки совершил окончательный выход.

Сзади на сиденье был бережно уложен длинный ящик. Часть крышки у него была прозрачная, и через него была видна лежащая там девушка — бледная, как молоко, с закрытыми глазами, руки по швам.

Цукер, невнятно выматерившись, отшатнулся, кинулся в темень. Послышался звук рвоты. Яшка помолчал, унимая то же, подползала гадость к горлу, горячая, поганая. Сладив с собой, он прохрипел:

— Андрюха, что это?

Пельмень, подышав в сторону, решительно вдавил пальцы в вялую кожу под челюстью женщины, нарочито грубо ответил:

— Этой коновал не нужен, точно. — Присмотревшись к тому, что покоилось на заднем сиденье, добавил: — Эта, в гробу, вроде жива.

— Уверен?

— Вон, туман на стекле, — он повернулся к Яшке, — да хорош сепетить. Мертвяков не видел, что ли?

Анчутка честно признался:

— Таких — нет. Слушай, чего ж мы милиционерам-то скажем?

— Так и скажем: идем, смотрим, машина сломалась, подгребли помочь…

— …а водила хлоп на землю — и скучает?

— Так за рулем не мы были, — резонно заметил Пельмень, — это уж не наше дело, откуда он ехал и куда. Так — нет?

Вернулся, утираясь, Цукер, хотел было подойти поближе, но Андрюха остановил:

— Э, нет, стой там.

Анчутка поддакнул:

— Загадишь все улики. Лучше поди звякни в отделение.

Цукер начал было:

— Погоди, а как же. — Но Андрей отослал его на дело жестом и кратким матерным приказом.

— Слушаюсь. — Рома пошел, но удалился недалеко. От жилых кварталов на перекресток сворачивала полуторка скорой.

— А че, кстати, — констатировал Яшка.

Пельмень напомнил:

— Главное — лишнего не сболтнуть.

Цукер пошел наперерез скорой, размахивая руками. Полуторка подъехала к месту аварии, и первым из нее выпрыгнул почему-то Сорокин, потом Шор, следом ядовитая Старуха Лия по прозвищу Извергиль. Она первым делом съязвила:

— У нас красиво гуляют ночами, Николай Николаевич.

— Так ведь умеют жить, — отшутился Сорокин, который одним своим глазом мигом выцепил всю панораму: и невинные физиономии полуночников, и «Хорьх» товарища Знаменского, без хозяина, зато носом в обочину и с разодранной шиной, гражданина, стонущего мордой вниз на сырой земле. Когда Сорокин влез в салон и огляделся уже там, то тотчас позвал на подмогу:

— Товарищи медики, по вашей части.

Лия влезла в переднюю дверцу, Маргарита — в заднюю. Потом молча поменялись местами. Старуха произнесла, почему-то с удовлетворением:

— Так я когда еще сказала: сядет. Проклятая дачка.

Время поджимало, медики медлили, Сорокин предложил:

— Их, видимо, в больницу? Поезжайте.

Лия предложила:

— Рита Вильгельмовна, может, тебе с этими двумя в больницу… или в морг? — Она еще раз заглянула, уточнила: — Одна точно в морг, еще двое — в больницу. А мы сгоняем к нашей обители зла, дело знакомое. Хочется кинуть взгляд.

Но Шор твердо заявила:

— Нет, Лия. Моя очередь.

— Хорошо, — согласилась Лия. — Тогда так: раз двоим в салоне спешить некуда, молодчика я замотаю, до милиции доживет. И мы с молодыми людьми посторожим. — И она обратилась к мужикам: — Вы как? Поможете даме последить за девочками?

— Может, мы с вами, Николай Николаич? — предложил Пельмень, и Цукер подхватил, старательно отворачиваясь от света фар:

— Поедем, поедем, мало ли дела какие.

Маргарита отрезала:

— Мы едем, вы тут.

Сорокин поддержал:

— Согласен. Лишних не надо.

Яшка, робкий, как подснежник, попросился:

— Мне очень туда надо.

Сорокин разрешил.

Колька рассудил здраво: стреляют за воротами — значит, перевязываться будут в медпункте. Поэтому он двинулся туда, к кузнецовской даче. Все так и получилось: таясь в тени, он видел, как ковыляет по дорожке Знаменский, держась за плечо, слышал, как отъезжала машина.

Колька порадовался, что Глеб получит-таки на орехи — раз шеф тут, то он не помешает, — и тут пришлось отпрыгивать в еще более темную темень. Со стороны баньки послышался звон стекла, мелкая фигурка, отчаянно извиваясь, протискивалась в крошечное окно, годное разве для кошки, шлепнулась, поднялась и промчалась к главному корпусу. Когда она неслась мимо, шмыгая, утираясь и всхлипывая, Колька без труда установил: дура Светка. Но осуждению предавался недолго: она как вбежала, так тотчас и вылетела, скатилась с крыльца, заметалась, как мышь, туда-сюда, глаза на лбу, большой рот квадратом, вместо крика неслось из него икание.

Колька, протянув руку, сцапал девчонку, подтащил к себе, на всякий случай зажав этот рот, готовый разораться.

— Тихо-тихо. Света, это я, не бойся, тсс-с-с…

Она сначала вырывалась, потом опомнилась:

— Коль… ик! … ка! Там этот… с пистолетом! Кровь!..

— Так и пускай, — убедительно заявил Колька, — кровь в медпункте — это ничего.

— Д-да?

— Само собой. Я тут, значит, все хорошо. А ты знаешь что, беги-ка за околицу и звони-ка ноль два. Поняла?

Та закивала, он потребовал:

— Словами скажи.

— Аг… ик! Поняла — за околицу и ноль два. — И помчалась на проходную.

Колька колебался. Пистолет — это ж совершенно ни к чему, в особенности в руках непонятно каких людей. Но все-таки Пожарский двинулся к крыльцу, попутно соображая, что делать.

Заглянуть в окно — нет, туда глазенапы не запустишь, замазано там. Осталось только одно: рискнуть. То есть вползти по крыльцу вверх, пробраться, стараясь не скрипеть, к медпункту, ну и глянуть через дверь. Так себе план, но ничего другого на ум не приходит.

Он поднялся по крыльцу — все спокойно. Вообще тут как повымерли все — за воротами стрельба, тут вопли, а все дрыхнут как убитые.

Колька миновал веранду, осторожно открыл дверь, вошел в дом — ни скрипа, ни треска. Прошел по дощатому полу — ни звука (нет, правда, на совесть строил Максимыч, монолит, а не пол!). Осторожно прошел в предбанник медпункта, прислушался — ни звука. Дверь туда чуть приоткрыта, но внутри тоже молчок.

«Кто ж тут с кровью да пистолетами?» — Колька пытался рассмотреть что-то в щелку, шириной в три пальца, когда изнутри позвали, как на профосмотр:

— Кто там у нас следующий.

Пожарский и зашел. И, признаться, не сразу понял, что это за добрый доктор за столом. Сидел, что-то записывая, и будто понятия не имел, что вот у него под рукой лежит пистолет, да еще фигура валяется на кушетке, с кровавым бинтом на плече, неподвижно, но в сознании. Вон как буркалами вращает.

Обычный паренек сидит за столом, с первого взгляда кажется, что ненамного старше самого Кольки. Светлоглазый, светлолицый, смотрел себе — и только когда улыбнулся, точно контуженный, Пожарский узнал врача — того, с электрички, которого ругал странными словами старик с трубкой.

«Что за ерунда тут творится?» — пока парень осматривался и соображал, что к чему, врач напомнил:

— Что хотели-то, молодой человек?

Колька осторожно отозвался:

— Да так.

Тут и врач озадачился, присмотрелся, в раздумье постучал о зубы перьевой ручкой:

— Мы с вами встречались?

— Да так.

Тот два раза щелкнул пальцами, первый раз промахнувшись.

— Вспомнил! В электричке вы курили. А потом на пути со станции, когда несчастный старик…

— Ага, с которым вы тогда что-то не поделили, — подтвердил Колька.

— Что вы, вовсе не тогда. Это было гораздо раньше. Ну да неважно.

Колька следил за его руками, почему-то была полная уверенность, что он обязательно цапнет оружие. Ясное дело, никто ему этого не позволит. Врач, однако, даже не смотрел на пистолет, а занялся хозяйством. Присев у печи, открыл заслонку и пожаловался:

— Что ж такое? Никак не раскочегарится, все тухнет и тухнет. Не успели прочистить дымоход впопыхах. — Присевший у печки доктор глянул через плечо, попросил: — Не затруднит зажигалочку мне подать? Да-да, вот там, где-то у умывальника, спасибо.

Колька взял зажигалку — красивую, темно-вишневую, похожую формой на резец, но детальки прям филигранные: вихревое колесико как спинка жука, а по боку корпуса шла чешуйчатая полоска — змеиная кожа.

Странный врач, не глядя, протянул руку, которая порядочно тряслась:

— Фурычит?

Колька машинально щелкнул колесиком, но раздался не привычный треск кремня, а короткое, сухое «щ-щ-щ», выпрыгнула какая-то заноза, воткнулась в палец, не больно, но глубоко, аж кровь выступила.

— Ай, черт. — Колька, сунув палец в рот, подал зажигалку.

— Работает? Славно, — порадовался тот, — люблю, когда все идет по плану.

— А что идет по плану? — вежливо спросил Колька. — Или секрет?

Врач взял со стола очередную папку, развязал, бегло глянул, сунул в печь. Потом вторую, третью. Вытирая руки, беспечно отмахнулся:

— Да сущие пустяки. Хотя насчет вас — рассказать могу.

Он разогнулся, какой-то высокий, под потолок, и скалился уже, не улыбался — ну и зубы у него, клыки глазные торчат, как у змея. И колыхался перед глазами, точно свиваясь кольцами.

«Черт, голова…» — она кружилась каруселью, мысли расплескивались, никак не сосредоточиться. В горле у Кольки стало сухо, как песка нажрался, перед глазами то тьма кромешная, то ослепительный свет. В ушах нарастал гул, пугающе громкий, вот он будет все громче, громче, а потом голова лопнет.

И все равно был слышен ровный голос:

— Хорошо, что вы сами пришли. Хорошо, что напомнили о себе. Признаться, я забыл о такой важной мелочи. Вы ведь единственный, кто может навести на меня в том дельце со стариком… редкий паразит был, строго между нами. Лицемер и моралист. Ну да вам неинтересно. Вы отдохните, готовьтесь: минуты через две наступит забытье, и придется вам пожертвовать собой ради науки.

— Это… как? — проскрипел Колька.

— Вы не бойтесь, нетрудно.

Колька, пытаясь поймать падающую голову, неловко повернулся вокруг своей оси и осел на пол. Мозги остались ясными, зрение тоже, ничего не двоилось в глазах, соображал Колька, как и раньше, но не мог пошевелить и пальцем.

…Серебровский, пристроив в печку еще папку, прислушался: тихо. И в лагере, и за его пределами. Действенное снотворное.

Но к делу. Лягаши, должно быть, уже на подходе.

«Скажем, раненый товарищ Знаменский, находясь на нервах и прочее, стреляет в… между прочим, что этот пионер тут забыл? Не мое дело, допустим, влез ночью в лагерь подтибрить или за срамом каким. Похоже на правду? Нет? Что ж делать».

Паша натянул перчатки, оценил ситуацию чистым, посторонним взглядом. Места маловато, но развернуться можно. Он потащил с кушетки подполковника, тяжелого, как дохлый дог: «Этого усадить за столом, спина прямая — можно вот свернуть валик из его же свитера. Так, вы у нас вроде правша? Значит, тэтэшник должен быть в правой руке, кисть на колене, палец — на спусковом крючке…»

Теперь жертва. Паренек сильный, логично, если он, натолкнувшись на выстрел, обрушится с размаху, как бревно. Паша подтащил Кольку к порогу и подумал:

«Так, как стреляем… пожалуй, что в висок, и тогда голову развернем набок. Со стороны двери. Ворвался, получил пулю».

Лютый застывший взгляд Знаменского жег спину, Паша резиновыми пальцами сдвинул ему брови, опустил углы губ:

— Во, теперь красавец, Олег Янович. И глазки вверх, герои в пол не зырят, — он наподдал ему под подбородок, — смотреть прямо! Что, не нравится дергаться на нитках? Так и мне не нравилось, привыкай терпеть.

Застывшие губы растянулись в неимоверном, нечеловеческом усилии, даже слышно было, как ворочается в сухом рту одеревеневший язык.

— На Лубянке наговоришься. Что? — Паша сделал вид, что прислушивается. — Ага, надейся. Я незаменим, Яныч. Один ты из-за своего выродка сколько наворотил, а таких много… тэ-экс.

Паша взял пистолет, прикинул еще раз траекторию, опустился на колени рядом с лежащим Колькой, ухватив за волосы, поднял голову… Поколебался. Не так-то просто было нажать на спусковой крючок.

Тихо-тихо сказали из-за двери:

— Что же вы творите, Пал Ионыч?

Паша вздохнул. Он и не поднимая головы понял, кто это:

— Гладкова, уймись.

Оля, осторожно приоткрыв дверь, пообещала:

— Сядете — уймусь.

— Сяду я, сяду, — утешил он, морщась. Здравый смысл нудил: «Да стреляй уже», а палец не шел — и все тут.

— Не так, как тебе угодно, но сяду.

— А как сядете?

— Не твое дело, — заметил Паша. — Но, вероятно, замзавом закрытой лаборатории тайного НИИ.

Оля усомнилась:

— Такого упыря до смерти кормить — кому это надо?

— Ну а как иначе? То, что знаю я, ни в одной книге нет. Все тут, — Паша стукнул себя по лбу, — а остальное уже в печке.

— Уверены?

Как-то не так она это сказала. Что-то заставило Серебровского все-таки глянуть в ее сторону — и то, что он увидел, дало по темени, как дубина в войлоке.

Дрянь эта, Гладкова, стояла, выкатив черные шары, трясясь, как лист, белая, в руках — папка, такая же, как многие уже сожженные. Но тут Ольга вынула из нее лист и зачитала:

— …«резко снизил кардиотоксичность высокоочищенного…», «добавка микродоз… без потери сознания создает состояние “заключенности”, «временная, обратимая связь с белками плазмы», «распад через 40–90 минут»…

Серебровский задохнулся, побелел:

— Откуда?!

Он подскочил к столу, где лежали папки, обреченные на аутодафе, распотрошил… так и есть: сверху уложены для виду его записи, а так набито все старыми бумажками — какие-то докладные, акты, протоколы, «слушали-постановили». От бешеной, невероятной ненависти заломило затылок, он сделал шаг, протягивая трясущуюся руку:

— Отдай. Немедленно.

Та покачала головой:

— Не-а. — И спрятала папку за спину.

— А так? — Серебровский навел дуло «ТТ» на лежащего Кольку, было видно, как палец его, до синевы белый, медленно усиливает давление на спусковой крючок.

Но Ольга, хоть и куснула губу, вздернула подбородок:

— Да пожалуйста. Мы разбежались.

— Что?! — переспросил он.

«Разбежались» — что это, не понял сразу. Слово было настолько детским! «Быть не может. Опять. Снова зло в юбке собирается разрушить все труды. Этого нельзя, нельзя допустить…»

Искаженное лицо Паши дрогнуло, снова приобрело мягкое выражение, углы губ приподнялись, голос зазвучал, как всегда, ласково-успокаивающе:

— Разбежались? Так это же совсем другое дело, — он поднялся, привычным жестом сдернул, разорвав, перчатку, — слов нет как великолепно. Значит, у меня есть надежда? Я был бы счастлив…

Ольга отступила:

— Не трогайте.

— Я и не думал, — солгал он и вдруг бросился внезапно, молниеносно. Но Ольга была настороже, отпрыгнула козой, бросилась к выходу.

«А она дура», — мелькнула мысль, и так ясно: он быстрее, руки длинные, ворота заперты. Некуда ей деваться.

Но случилось непонятное: только оба сбежали с крыльца — погас свет по всему лагерю. И Гладкова метнулась со светлой дорожки, канула в густую, сырую темень.

— У-у-у-у, — протянул Паша, невольно улыбаясь.

А что, зрелищно!

Он чуть замешкался на краю дорожки, смиряя дыхание. Что слух, что зрение у него — преотличные. Паша неслышно двинулся на звуки — вот мелкий камушек попал под мягкую подошву тапочки. Ага, больно. То ли еще будет. Вот приглушенный стук — это в темноте налетела на корень. А они такие, да — не видны днем, выползают ночью.

Он не торопился, шел наверняка.

— Оля-я-я-я, — тихо позвал он, — ну хватит. Забор кругом. Некуда деваться, и все спят. Оля, все спят, никто ничего не слышит. Отдай бумажки, пообещай молчать — и все будет исключительно хорошо! Оля. Хочешь — сожжем вместе?

Притаилась. Слушает. Что за глупенькая курица. Нет, мышь. Мышь в аквариуме — бегает туда-сюда вдоль стенки, небось взмокла вся от страха, оглохла от стука сердчишки в ушах.

Паша следовал на звук, запах, колебание воздуха — то, что безошибочно указывает на того, кто боится рядом, в темноте. Она отводила его в сторону забора, от спальных корпусов, видимо, думала побегать вокруг бани или второго дачного дома.

Паша ускорился — и вдруг услышал сзади чьи-то шаги. А ведь он давно сошел с дорожки, и ступал, как кот, мягко, бесшумно. Однако каждый его шаг повторял кто-то сзади. И звук был до боли знакомый, костяшкой о костяшку, и он отдавался внутри черепа. Паша нетерпеливо отмахнулся, замер, прислушиваясь — ага. Девчонка вот, теплится за углом бани, и можно шугануть ее с другой стороны, чтобы выгнать прямо на себя…

Но он сделал шаг — и стук повторился, еще — и вновь костяной щелчок. Вдруг он понял, что это не звук, а ощущение — того, что темнота уплотнилась, сгустилась, обрела волю и контуры. Дыхание застряло в горле, он просипел:

— Кто… тут?

В ответ — тишина, не пустая, а внимающая. По хребту прошла ледяная волна — не страха, а, еще хуже, узнавания. Древнее, доречевое еще узнавание Того, Кто Считает Шаги.

«Нет, — подумал он, ощущая, как будто тают кости, обмякают колени, — не надо. Это… астения. Слуховые галлюцинации на фоне… это… длительная психотравмирующая… я помню, помню! Я доктор. Не надо».

А доктор-то помер, и давно. Остался мальчишка, который мчится по ночному коридору от кого-то, а тот не отстает со своим глупым счетом — и, когда дойдет до ста, ничего не станет.

И все-таки Серебровский шел, теперь уже едва волоча ноги, но не отставая, как подстреленный, парализованный волк ползет прочь от охотников — и нервы у Оли сдали. Она, отлепившись от стены бани, бросилась бежать наугад — то есть куда угодно, лишь бы подальше от него. И он помчался за ней. Стало хуже, счет ускорился, щелкал, как в секундомере. И все-таки он уже был рядом — вот она, руками подать.

«Девяносто девять», — щелкнуло в голове, и он, не решаясь шагнуть, прыгнул, ухватил ее, сбил на землю. Она отбивалась свирепо, молча, лупила острыми кулаками — но все это игрушки, и уже пальцы жадно хапнули горло, начали сдавливать…

Вспыхнул свет. Ослепительно, режуще-хирургически вспыхнули прожектора.

Паша встал с земли, одернул халат, провел ладонями по лицу, стирая звероватую маску, полез было в карман за платком, но со стороны света приказали:

— Нет-нет, Серебровский. Руки вверх, пожалуйста.

Вышел, загораживая собой контровый свет, одноглазый этот, как его… Сорокин, держа пистолет так, будто ему это неприятно и неудобно, но положено.

Потом старик позвал:

— Сергеевна, детка, где ты?

И вот сгустилась пустота за спиной. Знакомая фигура. Вечно пьяная, полунемая, неопрятная, но такая старательная, умелая техничка, только в руках не метла, не швабра, а еще один пистолет. Дуло смотрит в район желудка. Она протянула руку, помогла Гладковой подняться, та, вскочив, тотчас помчалась обратно к главному корпусу. И когда девчонка отдалилась, «уборщица» негромко спросила:

— Предпочитаете того, при попытке к бегству? Могу устроить.

Паша вежливо отказался:

— Благодарю, это излишне.

— Как угодно.

Глаза привыкли, Паша теперь видел всю кодлу: за Сорокиным торчала дурная Приходько, заливаясь крокодильими слезами, вокруг нее обвился, как змей вокруг чаши, некий белобрысый недоумок, который собачился с покойным Тархом. И стояла Шор — вроде со всеми, но сама по себе в своем бездонном, ужасающем коконе самого горя. И чуть слышно — пожалуй, только для него — прозвучало то ли тоскливое, то ли брезгливое:

— Что ж ты с собой сотворил, Паша, Паша…

Сгорающую от стыда, красную и сопливую, Светку отправили в спальный корпус. Яшка, как самый опытный из присутствующих по детской части, вызвался помочь и увязался следом.

— Пойдемте в медпункт? — предложил Серебровский, снова радушный хозяин. — Или угодно в мезонин, телефон там?

— Вызвали уж, без вас, — успокоил Сорокин, — пойдемте. Только руки дайте, на всякий случай.

Паша без слов возражения протянул руки, Николай Николаевич на одно запястье накинул наручник, другая рука плясала так, что в первый раз промахнулся, пришлось придержать.

Они шли к главному корпусу, и Шор, впервые открыв рот, заметила:

— Как тихо у них тут. Крики, беготня — а детки спят без задних ног.

Паша только улыбнулся, ответила Введенская:

— Сметана — лучшее снотворное.

Серебровский вздрогнул, повернул голову, присматриваясь. Потом пробормотал вполголоса:

— Где глаза мои были? — И только.

Как только зашли в главный корпус — из медпункта вылетела Гладкова, оскаленная, белая-пребелая, первым делом залепила оплеуху Серебровскому. От внезапности он вышел из благостного анабиоза, из глотки вырвались слюна, вой и хрип:

— Сука ты липкая, тварь, парша, морда рваная, кишки через глотку выдеру, — прорычал он, после чего ринулся вперед, но капитан крикнул:

— Прекратить, оба! Гладкова, на место.

Ольга, раздувая ноздри, повиновалась, вернулась к Кольке — тот сидел столбом, прижатый спиной к стене, и даже уже издавал невнятные звуки. Знаменский же безо всякого почтения сброшен на пол, только из милости Оля запихала ему под голову сверток из какого-то тряпья. Сорокин толкнул Серебровского за стол:

— Сидеть.

Тот, поклокотав глоткой, привел лицо в порядок, глянул на ходики, не стесняясь, сплюнул на пол:

— Через четверть часа придут в себя, оба.

Маргарита Вильгельмовна бегло осмотрела Пожарского, опустившись на колени, еще менее внимательно осмотрела подполковника, негромко произнесла:

— Бревна в полном сознании.

Помолчали. Серебровский, откашлявшись, подал голос:

— Будем просто ждать или что-то интересует?

— Жаждешь похвал, — констатировала главврач. — Клещи — твоя работа?

— Я не знал, что они выбрали ваш район.

— Другие районы не жалко? — уточнил Сорокин.

— В других было бы безопаснее.

Товарищ главврач произнесла долгое, многоступенчатое, скверно звучащее слово. Серебровский, побледнев, заметил:

— Это к делу не относится. Еще есть вопросы?

Шор, подойдя к окну, отворила форточку, достала портсигар, похлопала по карманам, потянулась к зажигалке, лежащей на столе. Колька замычал, дико пуча глаза. Шор потрясла вещицу, поднесла к папиросе, зажатой в зубах…

Серебровский вскочил, уронив стул — тотчас с двух сторон клацнули курки. Паша поднял скованные руки, улыбнулся по-старому:

— Тихо-тихо. Маргарита Вильгельмовна, поставьте на место.

— Что, кремешка жалко? — холодно осведомилась главврач.

Николай Николаевич, не снимая задержанного с мушки, протянул руку:

— Дайте.

Она, передернув плечами, послушалась. Ольга отыскала у Кольки спички, протянула.

— Спасибо. — Маргарита Вильгельмовна, прикурив, окуталась крепким дымом, разогнала его взмахом руки.

Сорокин, осмотрев зажигалку, завернул ее в платок. Серебровский доброжелательно подсказал:

— На сейфе жестянка есть, лучше туда.

Капитан, сказав «спасибо», уложил вещь в подсказанную коробку:

— Ваше?

— Подарок генерал-лейтенанта Кусами, — поведал Серебровский, — очень удобно, можно залить что угодно.

Маргарита, поежившись, спросила:

— И что же там было залито для Гулого?

На полу завозились. Серебровский, усмехнувшись, напомнил:

— Гулой не курил. Олег Янович подтвердит. Правда, Олег Янович?

Послышались невнятные звуки, похожие на бульканье или рвоту.

— Манцев курил, — сказал Сорокин.

Серебровский прищурился:

— А вы и это знаете. Ну что ж. Если не вдаваться в формулы, то яд несколько отсроченного действия.

Сорокин отрывисто бросил:

— Тархов.

Паша признал:

— Моя вина, но не только. — И, улыбнувшись, кивнул в сторону Оли, — Гладкова может пояснить, если интересно. Еще вопросы?

Введенская по-школьному подняла руку:

— Можно я?

Сорокин кивнул, она спросила:

— А совесть?

— Ну вы бы помолчали, а? — призвал Паша с задушевным укором. — Пролезли червем… и как, главное?

— Вы же сами меня приняли на работу.

— Теряю бдительность. А Валентина откуда?

— Так это в самом деле была Белых, — в сторону отметил Сорокин.

Катерина пренебрежительно объяснила:

— Просто пришла, предложила денег, водки и поработать за меня — вы бы отказались?

Паша задумался, потер подбородок, но признал честно:

— Пожалуй, нет. Как пришла?

Ольга нетерпеливо объяснила:

— Да через калитку, в тихоновском заборе. Начлаг, ха!

Было видно, что Серебровский вскипел, но сдержался на этот раз, промолчал.

Главврач Шор спросила:

— Главный вопрос: ради чего это все?

Снова завозились на полу. Знаменский, тяжело постанывая, раскачивался туда-сюда, с боку на бок. И наконец умудрился перевернуться, теперь, ошалевший, осматривал всех стеклянными глазами. Ольга, которая до того лишь брезгливо подбирала подолы, как-то по-иному на него взглянула, пристально. Потом, невнятно извинившись, поднялась и вышла из медпункта. Было слышно, как она стучит тапками в сторону лестницы.

Серебровский, дернув ртом, весело предложил:

— А вот его спросите. С него началось, я всего лишь…

Шор перебила:

— Ты изыскал средства для его цели.

— У меня не было выбора.

— Мог отказаться.

Тут Серебровский, которого давно распирало, рассмеялся. То есть не от истерики, а от сердца, чуть не подвизгивая, по-мальчишески:

— Отказаться?! От лаборатории, от материала?! Ну вы… идеалистка! — Он угомонился, утирая выступившие слезы, продолжил: — Маргарита Вильгельмовна, я ученый. Я на этой базе на госпремию, а то на две наработал. Успокоительные, гиперстимуляторы — коры и подкорки для мозговой деятельности и костного мозга для кроветворения…

Маргарита прервала:

— Ты больной?

Серебровский, посерьезнев, рявкнул:

— Я для людей стараюсь! Только представьте — излечение деменции! Спасение умирающих от болезней крови!

— Это отвратительно! — припечатала Маргарита. — Ты же знаешь, куда ведет дорожка благих намерений! Нельзя нарабатывать имя и славу на чужой беде.

Колька отверз уста, было видно, как ворочается во рту обложенный белым язык. С сухих губ слетело наконец:

— С-сука!

Маргарита Вильгельмовна похвалила:

— Очень точный диагноз. Молодец, Николай. Я бы предложила тебе воды, но опасаюсь тут что-либо трогать.

Сорокин, помолчав, признал:

— Я недопонимаю, зачем гражданину Знаменскому устраивать вам… хм, вот это все.

— Я все сказал. — И Серебровский сжал губы.

Простучали тапки по коридору, снова возникла в двери Ольга, передала Сорокину деревянную рамку:

— А вот, Николай Николаевич. А я все думала, где такие буркалы видела.

— Во девка, — пробормотал Серебровский, забыв, что уже «все сказал».

Сорокин глянул на фото, передал Шор, спросил:

— Она в гробу?

Главврач глянула мельком, побледнев, скрипнула зубами:

— Сколько лет?

С пола подали хриплый голос:

— Восемнадцать. — Подполковник медленно, со скрипом и скрежетом, но верно восставал из праха.

Серебровский хлопнул по столу:

— Стоп. В этой глупой пьеске виноват не я. Папаша приволок в тайгу избалованную, испорченную девицу, никто не собирался потакать ее пошлым капризам…

— Заткните его, — проскрежетал Знаменский, шаря руками по полу.

— Да уж извините, народ интересуется, — холодно заметил Паша. — Папу жалея, я сказал: мол, последствия укуса клеща. На самом же деле сама ворвалась в лабораторию, грозила и шантажировала, была послана подальше. А потом цоп пузырек — «умираю на твоих глазах» — и хлопнула. А это лаборатория! Опасные вещества, понимать надо! И готово дело. Стойкая постгипоксическая энцефалопатия с картиной декортикации.

— Что было в пузырьке? — хмуро спросила Шор.

Паша, попросив разрешения, открыл сейф, достал склянку из темного стекла:

— Прошу.

— Что это?

— Рабочее название. — Серебровский произнес некое словосочетание, звучащее дико и уродливо.

— Твоя работа, — утвердительно произнесла Маргарита Вильгельмовна.

— Нет. Токсин. Подарок. Прощальный.

— Почему прощальный? — спросил Сорокин, уже утомленно.

— Даритель умер.

— Твоя работа, — повторила Шор.

Углы рта вновь поползли вверх:

— Ну… он просто перестал дышать.

За воротами послышался сигнал, потом другой, потом начали клаксонить без перерыва.

— Вот и сказочке конец, — констатировал капитан, поднимаясь, — что ж вы, товарищи? Разбираться с вами будут не здесь.