Примириться со смертью нелегко. Американский антрополог Эрнест Беккер в книге «Отрицание смерти» писал: «Животные не знают, что смерть происходит, и продолжают спокойно пастись, пока другие падают рядом с ними. Знание о смерти носит рефлексивный и концептуальный характер, и животные избавлены от него»[32]. Последние исследования, однако, показывают, что некоторые животные имеют некоторое ограниченное представление о смерти. Мать-шимпанзе продолжает нести своего детеныша еще долго после его смерти, как и кит-касатка – своего. Слоны тоже неохотно бросают тело одного из членов своей группы. Но являются ли эти реакции выражением горя и утраты или просто результатом стресса и растерянности?

Подсчитано, что со времени последнего ледникового периода умерло более 100 000 000 000 000 человек, что подтверждает слова Корана: «Каждая душа вкусит смерть»[33]. Если гоминины[34] не знали эту неизбежную истину с самого начала, они, несомненно, знали ее по крайней мере на протяжении тысячелетий. «Высшие боги […] смерть и жизнь определили, не поведали смертного часа»[35], – читаем мы в шумерском эпическом тексте, известном как «Эпос о Гильгамеше», самая древняя из известных версий которого датируется началом III тысячелетия до н. э.[36] Как же должны вести себя люди, зная, что они обречены на смерть? Автор дает такой совет[37]:

Самый распространенный эпитет, который греки применяли к своим богам, – athanatoi, что означает «бессмертный», тогда как сами люди – thnêtoi, «смертные». Однако не все боги в каждой системе верований бессмертны. Бытует мнение, что индуистские боги боялись смерти и преодолевали этот страх, лишь произнося мантру «Ом», наделяющую их бессмертием[39]. Быть богом не обязательно означает избежать смерти. Самым известным примером этого парадокса является, конечно, Иисус Христос, но есть и много других. Египетский бог Осирис был убит своим братом Сетом, который разбросал части его тела по всей земле. Его сестра/жена Исида подобрала эти останки, сшила вместе, а также использовала магию, чтобы оживить Осириса, и Осирис стал владыкой подземного мира. В легенде Орфи Гера послала титанов убить Диониса, он же Загрей, которого Зевс породил, изнасиловав Персефону. Титаны расчленили его, сварили, зажарили и, наконец, съели. Зевс метнул в них свою молнию, и из их пепла снова возник Дионис, «дважды рожденный».

Греческий историк Геродот рассказывает, что, когда персидский царь Ксеркс собирался пересечь Геллеспонт[40] перед вторжением в Грецию в 481 году до н. э., он сперва провел смотр своей армии и флота[41]. Затем он приказал установить мраморный трон на холме, чтобы с него открывался панорамный вид на ослепительное зрелище. Его корабли стояли так тесно, что не было видно воды, а солдаты покрывали всю землю до самого горизонта. Любуясь этой впечатляющей картиной, Ксеркс считал себя самым счастливым человеком на свете. Однако через секунду он вдруг разрыдался. Его дядя Артабан, заметив его расстройство, спросил, в чем дело.

Геродот, несомненно, выдумал эту историю. В конце концов, кто из действующих лиц мог бы ему это рассказать? Тем не менее, рассказ этот очень трогателен, тем более что в других частях «Истории» Ксеркс изображен далеко не сочувствующим. Даже самые высокомерные люди на земле смиряются – хотя бы на мгновение – перед осознанием неизбежности смерти. «Ты тоже умрешь, царь царей»[42], – говорит Геродот. Поступай соответственно. Но, разумеется, Ксеркс не послушался. Он продолжил вторжение в Грецию и потерпел катастрофическое поражение.

Люди бродят по земле уже не менее 5 миллионов лет. В прежние времена смерть почти всегда была преждевременной – она настигала людей в полном расцвете сил, если только им удавалось до него дожить. Поэтому не исключено, что, скажем, Homo erectus мог решить, что способен жить вечно, будь удача на его стороне. Если это так, то убеждение в том, что жизнь можно продлевать бесконечно, могло быть вживлено в человеческий мозг еще на пресловутой заре времен. Некоторые палеоантропологи утверждают, что ископаемые останки 28 гоминин, найденные в отложениях пещеры Сима-де-лос-Уэсос (исп. «Яма костей») в северо-центральной Испании, свидетельствуют о коллективном захоронении в эпоху среднего палеолита еще около 430 000 года до н. э.[43] Однако не менее вероятно, что группа упала в яму из более высокой камеры в результате селевого потока (или серии селевых потоков) и просто оказалась в ловушке.

Самое раннее однозначное свидетельство преднамеренного захоронения происходит из стоянки под весьма удачным названием Схул[44], к югу от Хайфы в Израиле, датируемой 120 000–80 000 годами до н. э., где были обнаружены скелеты более десяти человек, некоторые из которых были детьми и принадлежали к виду Homo sapiens. У Схул V на груди лежала нижняя челюсть дикого кабана. Очень вероятно, что это был личный предмет, который мужчина использовал в качестве оружия. Можно вспомнить хвастовство Самсона в Книге Судей[45]: «Челюстью ослиною толпу, две толпы, челюстью ослиною убил я тысячу человек»[46]. Но зачем класть ее в могилу? Неужели родственники мальчика отмечали его охотничьи успехи? Или они готовили его к тому, что в будущей жизни ему представится подобная возможность?

Еще один ранний пример преднамеренного захоронения Homo sapiens происходит из пещеры Кафзех, расположенной к югу от Назарета, где было обнаружено пятнадцать скелетов и восемь неполных останков. Датируемые 100 000–90 000 годами до н. э., они представляют собой самую большую группу захоронений из слоев среднего палеолита. Скелет Кафзех-11 был погребен в яме, вырубленной в скальном основании пещеры. Это ребенок в возрасте 12–13 лет; сохранилась лишь верхняя часть скелета, поэтому пол установить не представляется возможным. Поперек грудной клетки была положена лобная кость с рогами крупного оленя[47].

Неандертальцы также намеренно хоронили своих мертвых. В пещере Шанидар в горах Загроса, Иракский Курдистан, обнаружены десять скелетов, датированных 45 000–35 000 годами до н. э.[48] Мертвых помещали в ямы, а затем намеренно засыпали землей. Особенно интересен Шанидар-4, прозванный «цветочным захоронением»: скопления древних пыльцевых зерен, которые изначально интерпретировались как пыльцевые мешки от срезанных цветов, рассматривались в качестве доказательства, что неандертальцы в знак почтения размещани рядом с телом «букеты». Впоследствии, однако, появилась гипотеза, согласно которой пыльца могла быть занесена в могилу пчёлами или грызунами. Еще один интригующий скелет из той же пещеры – Шанидар-1, известный под неофициальным именем «Нэнди» (сокращение от «неандерталец»), который получил сокрушительный удар по голове. В результате была повреждена правая часть мозга, правая рука усохла, а правая нога стала хромать. О Нэнди, видимо, заботились, так как его травмы со временем зажили, и он дожил до зрелого возраста 35–40 лет. Заманчиво ассоциировать сострадание к живым и заботу о мертвых как связанные явления, которые развивались одновременно, но, возможно, это излишняя сентиментальность.

Свидетельствует ли преднамеренное захоронение о том, что гоминины, жившие в эпоху среднего палеолита, считали, что им есть чего ждать или, возможно, бояться, когда они умрут? Мы не можем ответить на этот вопрос окончательно, потому что у нас нет письменных свидетельств, а в отсутствие таковых все, что касается веры, носит умозрительный характер. Кроме того, существует ряд причин, по которым они могли хоронить своих умерших, не имеющих ничего общего с верой в загробную жизнь. Одна из них заключается в том, что они не хотели видеть, как их друзей и родственников разрывают на части падальщики. Другая причина – нежелание постоянно травмировать себя о разлагающиеся останки. Третья причина – отпугивание хищников. И четвертая – даже необразованный гоминин понял бы, что гниющий труп – это то, чего следует избегать. В то же время мы не можем исключать возможность, что любая из этих причин или все они могли сопровождаться верой в необходимость предпринять какие-то действия в отношении мертвых, чтобы помочь их благополучию в потустороннем мире. Неоспоримым остается, что десятки тысячелетий назад наши предки проявляли «древнейшую заботу о человеческом достоинстве»[49]. По словам римского юриста Ульпиана, погребение – это negotium humanitatis, «занятие, подобающее человечности»[50].

Лишь часть популяции в среднем палеолите удостаивалась погребения, из них гораздо меньшая часть – могильных даров. Можно было бы предположить, что элитные члены общины пользовались особым предпочтением, но так было не всегда. В 34 000 году до н. э. в Сунгире под Владимиром скелеты мальчика и девочки Homo sapiens были положены рядом друг с другом, украшенные 5000 бусин из слоновой кости, а также браслетами и подвесками. Рядом с ними лежали копья из бивня мамонта и бедренная кость взрослого человека, наполненная красным пигментом. У обоих детей были изнурительные заболевания. Было высказано предположение, что они могли быть принесены в ритуальную жертву, чтобы сопровождать вождя племени в загробный мир, так как их похоронили одновременно, что является ранним примером так называемого жертвоприношения свиты. Если это так, то считались ли они особенными или просто «расходным материалом»?[51]

Выяснить, что люди думают о смерти, даже при наличии большого количества информации – задача не из легких. Многие люди придерживаются непоследовательных и даже противоречивых представлений о загробной жизни, и, вероятно, так оно и было с незапамятных времен. В частности, многие верили, что мертвые существуют как в окрестностях могилы, так и в воображаемом мире далеко за ее пределами.

Мало что можно сказать о бессмысленном продлении жизни. Все, к чему оно приводит, – это бесконечное выполнение одних и тех же действий снова и снова, и, что хуже всего, постоянное старение. Греки хорошо понимали это, о чем свидетельствует миф о Тифоне, возлюбленном Эос, богини рассвета. Эос попросила Зевса сделать Тифона бессмертным, чтобы они могли вечно наслаждаться любовными утехами. Зевс согласился, но Эос забыла включить в свою просьбу вечную молодость. Гомеровский «Гимн к Афродите» раскрывает, что произошло дальше:

Другими словами, Эос отправила своего возлюбленного в подобие дома престарелых, где он продолжает лепетать и по сей день, хотя в более поздних версиях мифа он превратился в цикаду. Если бы Тифон умел читать по-египетски, он мог бы обратиться к (теперь уже) 3600-летней «Книге о превращении старика в двадцатилетнего юношу», хотя все, что она предлагает, – это формула крема для лица, чтобы сделать кожу более упругой[54].

Ни один народ не вкладывал столько энергии, изобретательности и ресурсов в обретение загробной жизни, как египтяне. Уже к 4000 году до н. э. они ставили большие кувшины с зерном и пивом у ног тела, меньшие кувшины с маслами и благовониями – у груди, а краски для глаз и палитры – у лица. Другими словами, они уже успели удовлетворить две главные потребности мертвых: во-первых, чтобы их надлежащим образом кормили, а во-вторых, чтобы они выглядели безупречно.

Почему египтяне так зациклились на загробной жизни? Наиболее вероятное объяснение – раскаленный песок пустыни: быстро впитывая влагу из тела, находящегося с ним в контакте, он препятствует развитию бактерий и тем самым способствует длительному сохранению останков. О естественной сохранности тела свидетельствуют шесть мумифицированных тел, захороненных в могилах из камня, которые были найдены около Гебелейна в Верхнем Египте и датируемых примерно 3400 годом до н. э. Одна из этих мумий – мужчина в возрасте 18–21 года, первоначально получивший прозвище Джинджер (Ginger, дословно «Рыжик» – Прим. пер.), стала первым египетским мумифицированным телом, выставленным в Британском музее в 1901 году[55].

Технически Джинджер не является мумией, потому что его тело, обернутое лишь куском циновки, было высушено солнцем, которое нагревало землю вокруг него. У него рыжие волосы – отсюда и прозвище – и фигурные татуировки на правой руке. Его рот слегка приоткрыт, и у него хороший набор зубов. Он лежит на левом боку в позе эмбриона, как ребенок в утробе матери. Возможно, его родственники положили его таким образом, потому что верили, что это поможет его перерождению. Рядом с ним в реконструкции лежат каменные и гончарные сосуды, палитра из глиняного камня, бусы и кремневые ножи. Несколько лет назад Британский музей решил перестать называть его Джинджером из-за «этических соображений, связанных с человеческими останками». Теперь он стал обыкновенным стареньким EA 32751. Такова жизнь.

Примерно в то же время, когда умер EA 32751, в Иераконполе в Верхнем Египте были предприняты первые попытки искусственного сохранения тел с помощью смол и льняных оберток. Так, в общем-то, начиналась долгая история мумификации. Затем, в начале IV династии (около 2575 года до н. э. и далее), те, кто готовил тела к погребению, поняли, что следует удалять жизненно важные органы – кишечник, печень, легкие и желудок, поскольку именно эти части разлагаются первыми. Чтобы компенсировать потерю тканей тела, в мумию помещали лен, солому и опилки. В этом есть горькая ирония. Если бы египтяне продолжали помещать тела прямо в горячий сухой песок, их покойники сохранились бы гораздо лучше, поскольку мумификация – гораздо менее эффективный способ сохранить тело в целости. Короче говоря, это была огромная трата сил и средств, которая не принесла пользы никому, кроме, конечно, бальзамировщиков, которые на этом наживались.

Универсальность смерти не помешала людям стремиться к достижению бессмертия. Этому посвящен «Эпос о Гильгамеше», дошедший до нас в наиболее полном варианте на аккадском языке, в частности на его старовавилонском и ассирийском диалектах. Гильгамеш вполне мог быть историческим царем Урука, города, известного сегодня как Уарка, от которого происходит название «Ирак», поскольку его имя встречается в списке шумерских царей (ок. 2900 – ок. 2350 гг. до н. э.). Позже он стал мифическим героем, на две трети богом и на треть человеком[56]. Однажды он сказал себе: «Я уже на две трети бог, а боги живут вечно, и я тоже хочу жить вечно». Короче говоря, он отправился в путешествие в поисках бессмертия, своим безрассудным бесстрашием довел до гибели своего самого дорогого друга Энкиду, а затем, когда попытался доказать свое бессмертие, заснул и проспал несколько дней подряд. После этого он попытался достать со дна моря растение, которое даровало бы ему вечную жизнь. Это ему удалось, но растение утащила змея. Провалив оба испытания, Гильгамеш обнаружил свою хрупкость и смертность и пришел к пониманию того, что он не бог. Лучшее, что он мог сделать, – это оставить после себя великое имя и остаться в памяти грядущих поколений. Таким образом, он достиг своего рода метафорического бессмертия[57]. «Эпос о Гильгамеше» – это захватывающая медитация как на тему человеческой самонадеянности, так и на тему смысла жизни. Несовершенный герой эпоса считает, что может избежать смерти, потому что он и так уже на две трети сродни божеству. Ни один простой человек, пожалуй, не был бы столь самонадеянным[58].

Изгнав Адама и Еву из Эдемского сада, как повествуется в Книге Бытия, Господь тем самым воспрепятствовал их доступу к Древу жизни – чьи плоды даровали бы им вечную жизнь[59]. Это позволяет предположить, что Господь изначально не наделял Адама и Еву бессмертием – мысль, часто упускаемая из виду. Если так, то кто бы занял их место? Однако даже после их изгнания продолжительность жизни человека вышла за пределы «дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет», что, согласно Псалтири, в конечном итоге было определено как «дни жизни нашей»[60]. Мафусаил, рекордсмен по продолжительности жизни, прожил 900 лет. Енох, которому исполнилось всего 365 лет, «ходил […] пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его»[61]. Возникают вопросы: что значит «не стало», как он был «взят» и что такого особенного было в Енохе, что ему была дарована эта уникальная «диспенсация»?[62] Далее в Бытие Господь заявляет: «не вечно Духу моему быть пренебрегаемым человеками [сими], потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет»[63]. Единственный человек, избежавший смерти в еврейской Библии, – это пророк Илия, который был вихрем вознесен на небеса[64].

Горстке греков, похоже, удалось достичь бессмертия, не умирая. Гомер утверждает, что среди них был греческий вождь Менелай (муж Елены, соблазнение которой Парисом стало причиной Троянской войны):

Гомер рассказывает, что Менелай получил это пророчество, когда его выбросило на берег Египта. Он не говорит нам, как боги доставят Менелая на Елисейскую равнину, но предполагает, что он прибудет туда с нетронутым телом – наверное, можно сказать, как мумия. Быть может, поэт слышал о египетской практике мумификации? Самый известный в мире рогоносец не сделал ничего, чтобы заслужить эту награду, – разве что женился на дочери Зевса. Сегодня мы бы назвали это кумовством. Другим счастливчиком был Ганимед, которого боги взяли в виночерпии Зевса – не в последнюю очередь благодаря семейным связям его жены, мать которой была нимфой[67]. Когда в греческом воображении появлялось нечто похожее на рай, это предназначалось исключительно для элиты.

Можно ли избежать смерти, придумав желаемую замену? Греческий драматург Еврипид трагикомически исследует эту возможность в «Алкесте» (438 год до н. э.). Молодой человек по имени Адмет узнает, что Танатос, Смерть, (в буквальном смысле) стучится в его дверь, и спрашивает его престарелых родителей, не будет ли кто-нибудь из них так добр, чтобы умереть вместо него. Однако оказывается, что жизнь все еще сладка, даже когда ты приближаешься к ее концу, и они оба почтительно отказываются. К счастью для Адмета, добровольцем становится его преданная молодая жена Алкеста. Она тщательно готовится: принимает ритуальную ванну, поручает заботу о своих детях другим людям, прощается с родными и друзьями – все эти действия обычно сопровождают уход любимого человека. Затем она умирает за сценой, не поднимая ни малейшего шума. Никто не выносит никакого приговора Адмету, как будто это само собой разумеется, что его жизнь ценнее, чем ее. Однако тут Еврипид придумывает для своей мрачной пьесы счастливый конец. Герой Геракл неожиданно появляется на пути в Аид, собираясь похитить трехголового пса Цербера. Адмет принимает его в своем доме, скрывая, что в доме траур, чтобы показаться образцовым хозяином. Но буйный и неуправляемый Геракл напивается и устраивает беспорядки. Когда раб рассказывает ему о том, что случилось с Алкестой, тот быстро трезвеет и вызывает Танатоса на поединок по борьбе, который в итоге выигрывает с большим преимуществом. Он возвращается с поединка с женщиной в вуали и уговаривает Адмета взять ее в жены, хотя Адмет обещал никогда больше не жениться – еще одна черная метка против него. И вот женщина с вуалью оказывается Алкестой, Танатос уходит с пустыми руками, а Адмет и Алкеста живут долго и счастливо. Ну, возможно, не «долго». И, возможно, не «счастливо». Кто знает? Как размышление о смертности, пьеса оставляет желать лучшего, но как комментарий к привязанности Адмета к жизни она беспощадна. Невозможная сюжетная линия – потерянный муж соглашается жениться на женщине, сокрытой вуалью, которая оказывается его бывшей женой, – хорошо послужила Шекспиру и в «Много шума из ничего», и в «Зимней сказке».

Что, если бессмертие вам, так сказать, принесли на блюдечке? Вы бы согласились? Гильгамеш отказался от ухаживаний Иштар, богини любви и войны, даже когда она предложила ему бессмертие, потому что знал, что ей лучше не доверять[68]. Его отказ впечатляет, ведь он сам стремился к бессмертию. Когда Анат, ханаанская богиня любви, войны и охоты, попыталась подкупить героя Акхита бессмертием, чтобы заставить его отдать ей свой лук, тот тоже понял, что ее предложение неискренне:

Одиссей, семь лет проживший с соблазнительной Калипсо, отказался от бессмертия и бесконечного секса, когда она спросила напрямую, в пользу обыденного существования со стареющей женой. Однако он был более дипломатичен, чем Гильгамеш и Акхит, признав, что Пенелопа не сравнится с нимфой по внешности[71].

Некоторые недобросовестные люди, чтобы обмануть легковерных, утверждали, что избежали смерти. Утверждалось, что философ Эмпедокл из Акраганта пытался доказать, что он бессмертен, прыгнув в кратер вулкана Этна на Сицилии. Его мошенничество было разоблачено, когда вулкан изверг одну из фирменных бронзовых сандалий философа. Будь на нем сандалии из кожи, обман мог бы сработать. Возможно, эта история была придумана с целью дискредитации мудреца, поскольку он утверждал, что может вывести мертвых из Аида[72].

По словам историка Геродота, бывший раб-фракиец по имени Салмоксис тоже постарался провернуть ловкий трюк[73]. Разбогатев, Салмоксис построил пиршественный зал и приглашал всех выдающихся людей города испить с ним вина. При этом он заверял, что «ни сам он, ни они – его гости и даже их отдаленные потомки никогда не умрут, но перейдут в такую обитель, где их ожидает вечная жизнь и блаженство»[74]. Рассказывая подобный вздор, Салмоксис с усердием рыл для себя помещение под землей. Когда эта подземная камера была закончена, он спустился в нее и прожил там три года. Друзья горевали о нем, считая, что он умер. И вдруг он появился вновь. Геродот не рассказывает, как фракийцы отреагировали на его повторное появление, но упоминает, что они были «несколько глуповаты», так что, вероятно, его уловка удалась. Но почему Салмоксис просто не исчез? Зачем все эти сложности со строительством подземной камеры? Не был ли он таким же глуповатым?

Обратимся к христианству. Евангелие от Матфея сообщает, что в день распятия «гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим»[75]. Кем могли быть эти святые люди и вернулись ли они после этого к своему сну? Согласно католической церкви, Дева Мария избежала смерти в результате своего Успения, то есть была вознесена телом и душой на небеса. Это учение уходит корнями в течение, известное как гностицизм. Гностики утверждали, что преодолеть власть смерти можно через гнозис – особое духовное знание. Гностицизм (от греческого gnôsis, что означает «знание» или «познание») был широко распространен в I–II веках н. э. В V веке гностицизм осудили как ересь, но в 1950 году папа Пий XII официально провозгласил догмат о вознесении Девы Марии. Гностики подчеркивали важность поиска просветления в тайных посланиях, содержащихся в словах Иисуса. Неканоническое Евангелие от Фомы, например, начинается следующим образом: «Тот, кто найдет толкование этих слов, не испытает смерти». Далее автор записывает «тайные изречения, которые говорил живой Иисус», размышление над которыми дарует толкователю вечную жизнь. Например: «Когда вы сделаете два единым, и когда вы сделаете внутреннее подобным внешнему, и внешнее подобным внутреннему, и верхнее подобным нижнему, и когда вы сделаете мужское и женское одним и тем же» – (не малый подвиг, конечно) – «тогда вы войдете [в Царство Небесное – Р. Г.]».[76] Мой совет: не обманывайтесь людьми, которые утверждают, что знают секрет вечной жизни. Цинь Шихуанди (правил в 221–210 годах до н. э.), первый император объединенного Китая, по преданию, умер от того, что выпил ртуть, подмешанную в вино, поскольку его алхимики утверждали, что это эликсир жизни.

Должны ли мы умирать? Можно ли однажды победить в борьбе со смертью? Некоторые ученые активно работают над тем, чтобы продлить человеческую жизнь на неопределенный срок с помощью регенеративной медицины и нанотехнологий, что позволяет некоторым людям надеяться, что смерть – это всего лишь техническая проблема, ожидающая лечения, и поэтому она почти не отличается от любой другой болезни, опасной для жизни[77]. Юваль Ной Харари иронично замечает: «Во Всеобщей декларации прав человека категорически утверждается, что “право на жизнь” – самая главная ценность человечества. Поскольку смерть явно нарушает это право, смерть – преступление против человечества, и мы должны вести против нее тотальную войну»[78]. В то же время спиритуалисты, включая евангельских христиан, утверждают, что околосмертный опыт (near-death experience, NDE) служит доказательством существования загробной жизни, а парапсихологи считают его доказательством того, что сознание не отключается с прекращением деятельности мозга. Пророк искусственного интеллекта Рэй Курцвейл оптимистично предсказывает, что к 2040-м годам мы сможем загрузить свой разум в андроидов, тем самым сделав биологическую смерть пережитком прошлого, а загробную жизнь (судя по всему) – избыточным понятием. Иными словами, бессмертие – в той или иной форме, или, по крайней мере, его поиск – индустрия весьма процветающая. Но даже если это право человека, захотите ли вы жить вечно?

Начиная с 1960-х годов внешняя дефибрилляция, она же сердечно-легочная реанимация, стала стирать границы между жизнью и смертью, поскольку человека, признанного клинически мертвым, в тот момент, когда у него нет дыхания или кровообращения, теперь можно вернуть к жизни. Точно так же человека, находящегося в вегетативном состоянии и помещенного на аппарат искусственной вентиляции легких, можно поддерживать в живом состоянии месяцами.

В древнем мире размывание таких различий носило иной характер, особенно в тех случаях, когда еще живые люди уже считались мертвыми. Мы легко можем понять, как это могло привести к появлению историй о мудрецах и мистиках, воскрешающих мертвых. По одному только факту, что в греческой мифологии Гипнос и Танатос, Сон и Смерть, являются братьями, можно предположить, как трудно отличить тех, кто находится в бессознательном состоянии, от тех, кто умер. Александру Македонскому приписываются слова: «Только секс и сон дают мне понять, что я смертен». И Гомер, и Вергилий использовали сон как метафору смерти[79]. Для христианина глагол «спать» (греч. koimamai) обозначает состояние бытия перед воскресением[80]. Латинское слово coemeterium (от греческого koimêtêrion), которое дает нам слово cemetery (англ. «кладбище» – прим. пер.) и которое буквально означает «спальное место», предвосхищает термин slumber room (англ. «дремотная комната» – Прим. пер.), используемый для обозначения американского похоронного бюро[81]. Для мусульман сон – это маленькая смерть, которая приходит ночью[82].

В еврейской Библии и Илия, и Елисей наделены способностью оживлять мертвых[83]. Даже после смерти Елисея его кости сохранили силу возвращать жизнь. Когда участники похоронной процессии заметили, что к ним направляются нарушители порядка, они бросили труп в могилу Елисея и поспешно удалились. Тотчас же мертвец «ожил и встал на ноги свои»[84], – реакция, впрочем, вполне объяснимая для человека, не подававшего ранее признаков жизни, но внезапно рухнувшего всем весом на чужое тело[85]. Странствующий каппадокийский аскет Аполлоний Тианский (I в. н. э.), как рассказывают, столкнулся с плакальщиками, которые несли телегу с молодой женщиной, умершей в день, когда она должна была выйти замуж. Выслушав ее историю, аскет велел скорбящим опустить ее на землю. Затем он прикоснулся к женщине и прошептал ей на ухо что-то неслышное, после чего та мгновенно ожила. Биограф Аполлония Филострат, живший в III веке, не был полностью убежден этой историей. Он подозревал, что Аполлоний заметил в женщине искру жизни, которую не заметили врачи[86]. Одним из чудес Иисуса было оживление Лазаря, который был мертв три дня[87]. Когда он приказал убрать камень, закрывавший вход в пещеру, где лежал Лазарь, сестра покойника воскликнула: «уже смердит!»[88]. Мы вынуждены сделать вывод, что Иисус не только воскресил Лазаря, но и обратил вспять последствия разложения.

Что испытывал Лазарь в течение трех дней, проведенных в гробнице? Был ли у него околосмертный опыт, о котором говорят от 10 до 20 процентов людей, «воскресших» после остановки сердца? Видел ли он, например, туннель? Ощущал ли он чувство гармонии со Вселенной? Был ли он окружен ярким светом? Был ли он способен наблюдать за тем, что происходит вокруг (так называемый «правдоподобный околосмертный опыт» [veridical NDE])? Согласно Платону, солдат Эр, родом из Памфилии, якобы убитый в бою, чье тело было в идеальной сохранности, когда его обнаружили через десять дней, имел самое запоминающееся околосмертное переживание[89]. Уже находясь на кремационном костре, Эр внезапно ожил и начал описывать, что он видел в потустороннем мире. Он побывал в «божественном месте», где справедливые люди отправлялись на небеса, а несправедливые – вниз, а судьи сидели между этими двумя царствами. Неправедные, покрытые грязью и пылью, стенали и плакали, в то время как праведные пребывали в гармонии со вселенной. Эру было велено вернуться на землю и рассказать живым о том, что их ждет после смерти.

Греческие мифы повествуют о нескольких людях, которые побывали в подземном мире и остались живы. Геракл отправился туда, чтобы похитить трехглавого пса Цербера – это был последний, двенадцатый, и самый опасный из его подвигов. Тесей спустился туда, чтобы помочь своему другу Пирифою похитить Персефону, жену Аида, царя одноименного царства, но, усевшись на троны, сделанные из живого камня, друзья оказались в ловушке. В конце концов Тесей был спасен Гераклом, отправившимся за Цербером, но при этом герой сорвал внешний слой с ягодиц Тесея, так что его gluteus maximus[90] и по сей день приклеен к камню[91]. Прославленный фракийский музыкант Орфей отправился туда с неудачной миссией вернуть свою возлюбленную Эвридику в мир живых. Наказав себе не оглядываться, он повернулся посмотреть, идет ли она за ним, чем навсегда оставил ее в Аиде. В одиннадцатой книге «Одиссеи» описывается, как в один момент Одиссей стоит у ямы, которую он вырыл, чтобы принести жертву мертвым, а в другой – беседует с ними внизу. Как он туда попал – и как вернулся на землю – не сообщается[92]. Согласно Геродоту, неизвестный фараон по имени Рампсинит спустился в подземный мир, сыграл в кости с Деметрой, «причем то выигрывал, то проигрывал у нее»[93], а после ухода получил от Персефоны золотой платок[94]. Никто не может предположить, почему фараон посетил Аид. В «Лягушках» Аристофана Дионис спускается в Аид, чтобы вернуть поэта Эсхила к жизни на земле, но оказывается так напуган увиденным там, что в панике предается малодушию. Фрагмент папируса эллинистического периода рассказывает о человеке, который спустился в Аид в поисках своей умершей возлюбленной. Однако он не собирался возвращать её к жизни – ему лишь хотелось высказать ей упрёки за обман и напрасно потраченные деньги[95]. Нелегко умирают супружеские обиды.

Апостольский символ веры, появившийся в середине V века, утверждает, что Христос сошел в ад, якобы для того, чтобы освободить мертвых. Однако «Изгнание из ада», как называют этот инцидент, не имеет подтверждения в Писании и, похоже, было придумано епископами для запугивания прихожан и укрепления веры в идею о воскресении Иисуса[96]. «Изгнание» имеет место в конце длинного спуска (или, можно сказать, нисхождения), включающего путешествие героя в подземный мир.

Сообщения о том, как люди оживают после смерти, заставляют задуматься и о преждевременном погребении. Даже сегодня бывает трудно определить, действительно ли наступила смерть, особенно если тело очень холодное, ведь тогда сердцебиение может быть настолько медленным, что заметить его оказывается невозможно. Некоторые химические вещества тоже способны произвести эффект, похожий на смерть, как, например, то снадобье, что монах Лоренцо вводит Джульетте в шекспировской пьесе «Ромео и Джульетта». Преждевременные захоронения, вероятно, были очень частым явлением в древности – и оставались таковыми вплоть до XIX века, пока медицина не пришла на помощь, предоставив… не вполне неопровержимые доказательства наступления смерти. 14 июня 2023 года в новостях BBC появился заголовок: «“Мертвая” женщина найдена дышащей в гробу». Женщина, о которой шла речь, сумела оповестить кого-то о том, что она жива, постучав по крышке своего гроба, но, к сожалению, через семь дней она умерла от инсульта. Некий «эксперт», у которого BBC попросили комментарий, заметил: «Смерть – это процесс. Иногда кто-то может выглядеть мертвым, но он не совсем мертв. Для констатации смерти необходимо тщательное обследование»[97]. Плиний Старший, автор сборника знаний «Естественная история», созданного в I веке н. э., описывает два случая, когда люди возвращались к жизни после того, как погребальный костер уже бал разожжен, хотя одного из них спасти не удалось. Это побудило Плиния заметить[98]: «Такова судьба смертных. Мы рождаемся для этих и подобных ударов судьбы, так что человеку нельзя верить даже смерти»[99].

Уильям Тебб и Эдвард Воллум, викторианские авторы книги «Преждевременное погребение и способы его предотвращения» (1896), предложили ряд способов предотвращения преждевременного погребения, включая возбуждение кожных покровов (имеется в виду щекотание), так называемый «волдырный тест», аускультацию (то есть прослушивание сердца и легких через стетоскоп), применение электрического тока и, наконец, введение подкожного укола умершему. Единственным безотказным методом, по их мнению, является кремация, поскольку «применение огня обычно пробуждает каталептика к некоторому проявлению жизни», хотя, как нам поведал Плиний, проявление жизни не всегда успевает произойти своевременно.

Насколько скрупулезно древние определяли, действительно ли наступила смерть? Иудейская практика посещения вырубленной в скале гробницы в течение трех дней после погребения, возможно, отчасти была направлена на то, чтобы избежать возможности преждевременного захоронения. Особая опасность оказаться преждевременно погребенным существовала во времена чумы, когда требовалось как можно скорее похоронить умершего. Во втором издании своей книги, вышедшем в 1905 году, Тебб и Воллум рекомендовали класть на грудь предполагаемого покойника стеклянный шар, который в случае любого движения тела освобождал пружину, заставлявшую маленький флажок подниматься перпендикулярно на четырехфутовом шесте и звонить в колокол. Изобретение оказалось чересчур успешным в своей чувствительности. Флаг взлетал и колокол звонил при малейшем движении трупа, вызванном простым разложением.

Зороастрийцы искали доказательства, проводя так называемую церемонию сагдид или «собачьего зрения»: в комнату, где лежал покойник, приводили собаку, чтобы та взглянула – а возможно, и принюхалась – к предположительно умершему[100]. Индусы обычно кладут на лоб кусочек гхи (топленого масла). Если топленое масло не растает, это считается знаком того, что смерть наступила. Однако это не всегда надежный признак, поскольку масло не растает на лбу человека, страдающего от переохлаждения.

Если бы только кот Шредингера, одновременно мертвый и живой благодаря чудесам квантовой суперпозиции, мог рассказать нам, что лежит за гранью…

Биограф и моралист Плутарх (конец I – начало II века н. э.) рассказывает, что в ночь перед убийством Юлий Цезарь обедал в доме Марка Лепида, своего «начальника конницы»[102], [103], то есть второго по рангу командира. Он занимался официальными бумагами, как часто делал в компании, и это, несомненно, раздражало Лепида. Однако, когда разговор зашел о том, какой род смерти самый лучший, Цезарь поднял глаза и не задумываясь ответил: «Неожиданный!»[104] Он был убит на следующее утро в печально известные мартовские иды у подножия статуи своего врага Помпея Великого – возможно, это не было для него неожиданностью. Как он мог не знать, что обречен? За полгода до этого он написал завещание и назначил посмертным наследником своего восемнадцатилетнего внучатого племянника Октавиана, будущего императора Августа, но политический вакуум, воцарившейся после его смерти, привел к новой гражданской войне. Была ли это достойная смерть? Вряд ли. Так как же, кроме того, чтобы не быть убитым и не оставить мир в полном хаосе, можно добиться достойной смерти?

Прежде всего, необходимо составить завещание – это было известно и Цезарю. Как только люди стали владеть собственностью, возникла необходимость разработать механизм, с помощью которого они могли бы завещать свое имущество наследникам. Египтяне иногда составляли завещания, как, например, мать восьмерых детей Наунахт[105], которая лишила наследства своих «плохих» детей[106] за то, что те пренебрегали ею в старости (XII в. до н. э.)[107]. В Израиле перворожденный сын имел право на удвоенную долю наследства в силу того, что называлось «бекора» или право рождения[108]. Иаков, от природы гладкокожий, обманул своего отца Исаака: надев на руки и шею козьи шкуры, он выдал себя за своего волосатого брата-близнеца Исава, чтобы завладеть его бекорой – правом первородства. Когда ему самому предстояло «собраться к предкам»[109], как он красноречиво выразился, Иаков велел сыновьям похоронить его в пещере Махпела, которую купил его дед Авраам. Затем он «положил ноги свои на постель» – восхитительный штрих – и скончался[110]. «Распорядись по дому твоему, ибо ты умрешь»[111], – сказал Господь царю Иудеи Езекии[112]. Но чего именно ожидал Господь от Езекии, кроме благословения его старшего сына и наследника Манассии?

Греки придерживались принципа партикулярного наследования, при котором имущество распределялось между несколькими наследниками – как мужского, так и женского пола, хотя в разных полисах бывало по-разному. В Афинах отец был обязан разделить свое имущество между сыновьями поровну. При отсутствии законного сына его имущество переходило к дочери или племяннице, которая должна была выйти замуж за ближайшего родственника мужского пола, чтобы наследство осталось в семье. Споры о наследстве были обычным делом и часто имели затяжной характер, как мы знаем из судебных речей, в которых такие тяжбы занимают видное место[113]. В Спарте, как и в Риме, женщинам разрешалось наследовать по их собственному праву. Согласно Корану, дочери имеют право получить вдвое меньше, чем любой из сыновей[114]. Однако с учетом сложившихся социальных практик в мусульманских обществах маловероятно, что эта норма неукоснительно соблюдалась в прошлом – как и сегодня.

Финансовые расходы на надгробие желательно было предусмотреть задолго до кончины, чтобы наследники не нашли вдруг вашим деньгам лучшее применение, когда вас уже не будет на свете[115]. Римляне иногда раскрывали содержание своих завещаний заинтересованным лицам еще при жизни, возможно, чтобы заручиться благосклонностью потенциальных наследников, хотя зачитывать завещание на званом обеде было верхом дурного воспитания, и именно это делает вульгарный выскочка-вольноотпущенник Трималхион в романе Петрония «Сатирикон»[116].

Готовиться к смерти сегодня стало гораздо сложнее, чем в те времена. Многие пишут завещание, где указывают, на какую степень медицинского вмешательства они согласны ради сохранения жизни. Они могут назначить доверенное лицо, которое возьмет на себя ответственность за медицинские вопросы в случае, если они сами окажутся недееспособными. Еще один документ, под которым люди ставят свое имя, – это «отказ от реанимации»[117], где указывают, при каких обстоятельствах следует прибегнуть к такому предписанию. Многие также подписывают распоряжение об окончании жизни (end-of-life directive), разрешающее использовать их органы для спасения жизней других людей. Некоторые проводят свои последние дни в хосписе, призванном обеспечить паллиативный уход, направленный на уменьшение боли, но не на продление жизни. В древнем мире мало что можно было сделать для облегчения страданий умирающих, независимо от их жизненного статуса. Император Валентиниан (умер в 375 г. н. э.)провел последние минуты жизни, корчась от боли, задыхаясь, скрежеща зубами и размахивая руками, и его врачи вынуждены были смотреть на это не в состоянии чем-либо помочь[118].

Греки считали, что неспособность предвидеть собственную смерть – дар титана Прометея[119]. Каждый человек обладает отведенным ему сроком жизни, день завершения которого определяют три богини судьбы – Мойры (у римлян – Парки). Клото прядет нить жизни, Лахеса отмеряет ее длину, а Атропа ее обрывает. Слово «Кера» означает судьбу, что ведет человека к смерти, хотя иногда она персонифицируется в качестве богини смерти – как, собственно, и «Мойра» [120], что к тому же переводится как «доля». В гомеровском эпосе день смерти – это просто «день, который был назначен». Исключением стал Ахилл, когда ему предложили выбор между двумя судьбами[121]:

Но судьба человека – и уж тем более сама Судьба – не высечена в камне. Те, кто совершает кошмарные поступки, навлекают на себя гибель «сверх того, что уготовано Судьбой», как замечает Зевс, когда сетует на то, что люди несправедливо винят богов в своих несчастьях[123]. Хотя боги и обладают властью отсрочить смерть любимца, стоит им это сделать – разверзнется сущий ад. Когда Зевс раздумывает, стоит ли спасать своего любимого сына Сарпедона, когда тому грозит смерть от руки Патрокла на поле боя, его жена Гера говорит[124]: «Что ж, вперед, но имей в виду, что остальные боги не будут к этому благосклонны. […] Кто-нибудь из них может тоже захотеть спасти одного из своих любимцев с поля битвы»[125]. В еврейской Библии Господь в качестве особой милости продлил жизнь Езекии на пятнадцать лет, но это был сугубо единичный случай[126]. Как заметил Гораций: «Смерть преследует того, кто от нее бежит». В Коране говорится[127]: «Ни одна душа не умирает, кроме как с дозволения Аллаха, в предписанный срок», хотя если это «предписанный срок», то почему требуется дозволение Аллаха?[128]

Как бы то ни было, определено ли наше время на земле или нет, в каком возрасте лучше всего умирать? Авраам умер «в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнью». Повтор («в старости доброй, престарелый») указывает на то, что смерть в преклонном возрасте – Авраам дожил до 175 лет – весьма желательна[129]. Аристотель утверждал, что лучше умереть в старости, потому что так вы минимизируете дискомфорт, сопровождающий ваш уход из жизни. «Смерть в старости, – писал он, – безболезненна. Это происходит потому, что старые умирают, не испытывая мучительной боли, и отделение души происходит совершенно неощутимо»[130]. Правда? Звучит как-то противоречиво. Цицерон также придерживался мнения, что, когда смерть приходит к пожилым людям, она происходит в соответствии с законами природы, хотя его рассуждения скорее имеют философский характер, но не лежат в области физиологии[131]:

Альтернативная точка зрения гласит, что лучший возраст для смерти – тот, когда вы находитесь в расцвете своих физических сил. В конце концов, как еще можно убедитьмолодых людей подвергать свою жизнь опасности, если не соблазняя их мыслью о том, что смерть прекрасна? Dulce et decorum est pro patria mori, «Сладостно и почетно – умереть за родину», – провозглашает Гораций. Впрочем, в другом месте он рассказывает, что бежал с поля боя, позорно бросив свой щит, так что вряд ли он сам был поклонником этой идеи, которая, к слову, существует уже сотни лет[133]. Спартанский поэт Тиртей в середине VII века до н. э. написал следующие волнующие стихи о преданности делу[134]:

Тиртей не доходит до того, чтобы утверждать, что тело прекрасного юноши так же желанно, когда оно мертво, но он подходит к этому крайне близко.

А может, лучше всего умереть тогда, когда твоя репутация на пике, особенно если последние годы твоей жизни завершатся чередой ошибок и катастроф? Цицерон размышлял над этим вопросом, когда рассматривал жизнь Помпея Великого в сослагательных формулировках. Умри Помпей за несколько месяцев до начала гражданской войны с Юлием Цезарем, к которой был совершенно не готов, ему не пришлось бы позорно бежать из Италии, он не потерпел бы поражение в битве, не попал бы в руки своих врагов и не умер бы бесславной смертью[136].

А может быть, – вот уж действительно удручающая мысль, – лучше умереть, едва родившись? Пророк Иов, чье имя стало нарицательным для обозначения человеческих страданий, желал быть перенесенным «из чрева во гроб»[137]. Мотив «лучше умереть, чем жить» нередко встречается в мышлении греков. Дядя Ксеркса Артабан, с которым мы уже встречались и который здесь, несомненно, является рупором Геродота, утверждал, что жизнь настолько опутана несчастьями и болезнями, что «смерть для человека – самое желанное избавление от жизненных невзгод»[138], [139]. В трагедии Софокла «Эдип в Колоне» хор дает такую невеселую оценку жизненной траектории:

Выражал ли здесь Софокл свою личную точку зрения? Вполне возможно, ведь, когда он написал эти строки, ему было около девяноста лет. Но многие ли греки согласились бы с ним? Родители Адмета[141], как мы видели, явно не согласились, они отказались пожертвовать сыну даже то немногое, что у них осталось от жизни[142]. Более того, тех, кто умирал преждевременно, называли «недозрелыми» и глубоко оплакивали. На их могилах ставили мраморный памятник в форме лутрофора – сосуда, используемого для ритуального омовения перед свадьбой. Он служил ярким напоминанием о том, что́ они упустили. Выражение «Аидова невеста» иногда использовалось для обозначения девушки, которая умерла, не успев выйти замуж[143].

Апулийский краснофигурный лутрофор, сосуд, использовавшийся для ритуального омовения, ок. 330 г. до н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Смерть младенцев часто отмечалась в римских погребальных надписях[144]. Бедный Луций Валерий прожил всего семьдесят один день и скончался посреди ночи[145]. Должен ли был такой точный подсчет вызывать жалость и способствовать трезвым размышлениям?[146] Несомненно, он побуждал прохожих задуматься о собственной смертности[147]. Согласно Солону, семьдесят лет – это возраст, когда «человек может получить пропорциональную смерть, не умирая прежде времени»[148]. Звучит, как молодость.

С христианской точки зрения, если смерть предпочтительнее жизни, а Царство Божье – то место, куда следует стремиться, то ранний уход может казаться логичным. Апостол Павел признавался, что всерьез размышлял над этим вопросом[149]:

Противостоя этому аргументу и к тому же стремясь предотвратить волну самоубийств, Церковь решительно выступила против самоубийства. В 452 году Арелатский собор заклеймил самоубийство как проделки дьявола. Столетие спустя Брагский собор пошел еще дальше, отказав самоубийцам в христианском погребении и запретив читать мессу за упокой их душ.

Как и сегодня, большинство людей в древнем мире умирали от остановки сердца. Потеря кислорода для мозга и других органов обычно наступала через несколько секунд или, быть может, минут. Однако недавние исследования, проведенные в Лангонской Медицинской школе в Нью-Йорке, показали, что смерть мозга может наступить и через несколько часов после остановки сердца[151]. Другие исследования, проведенные в Мичиганском университете, показывают, что после остановки сердца мозг умирающих людей демонстрирует всплеск нейронной активности. В общем, какой бы ни была смерть, с клинической точки зрения она не всегда наступает мгновенно[152]. Органы чувств умирают по очереди, причем осязание и ощущения сохраняются дольше всего.

Врачи, воспитанные в традициях Гиппократа, обращали внимание на признаки приближения смерти: «Острый нос, впалые глаза, впалые виски, озябшие уши, уменьшенные в размерах с вывернутыми наружу мочками, натянутая, жесткая и пересохшая кожа лица желтоватого или черноватого цвета»[153]. Почерневшие ногти, холодные пальцы ног и сжатые, темные губы также были признаком смерти, не говоря уже о потере телом тепла[154]. Что касается последнего симптома, то слуги царя Давида предусмотрительно предоставили ему прекрасную девственницу, когда тот был на пороге смерти, «чтобы господину моему царю было тепло». Поиски велись по всему Израилю, и была выбрана восхитительная красавица, которую звали Ависага Сунамитянка – потрясающее имя! Увы, «царь не познал ее», предположительно в библейском смысле[155]. Согрела ли Ависага хотя бы его жизненно важные органы?

Практически единственное «научное» объяснение смерти, дошедшее до нас, – это объяснение Аристотеля, который утверждал, что смерть наступает в результате «иссыхания» жизненного тепла[156]. Единственное зафиксированное вскрытие, проведенное в Античности, было сделано врачом по имени Антистий, который осмотрел изуродованный труп Юлия Цезаря и сообщил, что тот получил двадцать три ножевые раны, «ни одна из которых не была смертельной, кроме второй, которую жертва получила в грудь»[157]. Предполагается, что Цезарь умер от остановки сердца, вызванной обескровливанием. Но зачем было вызывать врача для проведения вскрытия, если причина смерти почти не вызывала сомнений? Возможно, он был вызван по инициативе Марка Антония, которому было выгодно распространить мрачный отчет об убийстве, и именно он мог быть тем, кто приказал Антистию подсчитать раны.

Большинство древних культур верили в дуализм тела и духа. Месопотамский этемму, то есть дух, покидает тело в момент смерти, но остается рядом в ожидании, что оно получит питание. Египетские ка и ба проявляют себя только после того, как умерший был допущен в загробный мир – именно тогда они поселяются в гробнице. В зороастризме существует множество слов для обозначения сущности, пережившей смерть, в том числе ашаван, урван и фраваши, хотя вопрос об их отличии друг от друга открыт для споров[158]. У римлян тоже есть несколько слов для обозначения духов умерших, таких как маны, лары, лярвы и лемуры, а также майоры, что означает «бо́льшие». За исключением манов, которые могут встречаться как в единственном, так и во множественном числе, эти слова обозначали умерших в обобщенном смысле. При этом характер этрусского понятия хинтиал, или «дух», совершенно неясен.

Гомер приписывал смерть уходу тюмос, что примерно можно перевести как «место эмоций», которое, как считалось, находится либо в легких, либо в грудной клетке[159]. Он также говорит о сущности, называемой псюхе, которая выходит из зияющей раны, когда умирают четыре главных героя из 240 погибших на поле боя[160]. В «Одиссее» почившая мать Одиссея Антиклея дает следующий клинический отчет[161]:

Кстати, это описание хорошо согласуется с тем фактом, что псюхе также означает «бабочка». Классические авторы утверждали, что псюхе должна бороться, чтобы освободиться от тела, и этот процесс они называли psychorrhagêma.[163] Согласно Платону, Сократ описывал, как псюхе, не желающая отделяться от тела – то есть та, чей владелец не посвятил свою жизнь изучению философии, – будет уведена в Аид только «силой»[164]. Далее он заявил, что «нет ничего важнее, чем делать так, чтобы псюхе была в наилучшем возможном состоянии»[165], [166]. Платоновская псюхе обладает этическим качеством, что предвосхищает ее роль в христианской теологии. Наиболее близкое к слову «душа» древнееврейское слово – нефеш, бесплотный дух, который тем не менее неотделимот тела. Римляне приписывали душеподобные качества аниме или анимусу, хотя эти слова также имеют значение «жизненная сила». Согласно Корану, Бог создал Адама, вдунув свой дух в его глиняное тело[167].

Бог или боги вызывают смерть тех, кто нечестив, но они также могут вызывать смерть врагов, если обратиться к ним с соответствующей просьбой. Египетская богиня-львица Сехмет уничтожала врагов бога солнца Ра. Господь уничтожил жителей Содома и Гоморры за то, что те были подвержены содомии[168]. В ночь исхода Он «поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидевшего на престоле своем, до первенца узника, находившегося в темнице»[169]. Когда египетская армия была потоплена в Красном море, Моисей заявил: «Ты [Господь] простер десницу Твою: поглотила их земля»[170]. В еврейской Библии мы неоднократно встречаем выражение «Господь воинств»[171], чьим самым впечатляющим подвигом было уничтожение – видимо, путем насылания чумы – 185 000 ассирийцев, осаждавших Иерусалим[172]. В начале «Илиады» Аполлон насылает чуму на греческую армию, потому что Агамемнон похитил – и, предположительно, изнасиловал – Хрисеиду, дочь своего жреца. Зороастрийцы считают, что Ахура Мазда создал мир совершенным и что тьма, разложение и смерть были привнесены злым духом Ангра Майнью. Поэтому смерть является следствием неустанного натиска темных сил, стремящихся уничтожить тело.

Учитывая, как распространена была в Античности среди женщин смерть во время родов, естественным было обращаться за объяснением к богам. Смертоносная греческая демоница по имени Гелло считалась ответственной за смерть новорожденных и рожениц, таких как Сократея, чья эпитафия гласит: «Эринии [фурии] деторождения, от которых никто не может защититься, разрушили мою сладкую жизнь кровотечением»[173]. Какую обиду они затаили на бедную Сократею, не поясняется. В одной римской эпитафии говорится о «неудержимой ярости новорожденного», из-за которой его мать умерла от кровотечения – как будто ребенок был виновен в ее смерти[174]. Некоторые индусы считают, что смерть младенца означает, что ребенок должен был быть очень злым в предыдущем воплощении, чтобы навлечь на себя такую ужасную карму.

Ранние христиане тоже верили, что Бог уничтожает нечестивых. Вскоре после того, как Ирод Агриппа, царь Иудеи, был провозглашен богом жителями Тира и Сидона, его поразил ангел, и тело его изъели черви[175]. Когда на Мальте к руке апостола Павла прицепилась гадюка, толпа местных жителей решила, что он, должно быть, убийца. «Суд [Божий] не оставляет [его] жить», – объявили они. Однако, когда стало очевидно, что гадюка на самом деле не укусила его, толпа переобулась в воздухе и объявила его богом[176]. В Коране говорится об Ангеле смерти, известном также как Азраил (буквальное значение – «слуга Бога»)[177], хотя неясно, является ли это существо причиной смерти или, подобно хирургу, просто извлекает дух из тела[178].

Индуистские Веды утверждают, что душа отправляется в место, которым руководит Яма, бог мертвых. Там душа получает тело, с которым она может наслаждаться существованием, подобным тому, которое она вела на земле:

Считается, что индусы, достигшие высот в практике йоги, могут собрать свою жизненную энергию и покинуть тело по своему желанию, как только устанут от существования. Жизненная энергия выходит через черепное отверстие и затем выпускается во Вселенную.

Греки считали идеальной ту смерть, которой распоряжается бог Аполлон. Своим серебряным луком он поражал смертных своими «нежными стрелами» – возможно, инсультом или сердечным приступом. Плиний Старший считал внезапную смерть «величайшим счастьем в жизни» и зафиксировал множество случаев ее наступления. Он рассказывает, как один человек умер, надевая обувь, другой – когда тянулся за куском пирога, третий – когда глотал яйцо, и еще один – когда занимался любовью[180].

Большинство умирало дома, в кругу семьи[181]. Это резко контрастирует с современным миром, где большинство из нас умирает на больничной койке, хотя процент населения США, умирающего дома, в последние годы неуклонно растет, и к 2017 году – последнему году, по которому имеются данные, – он увеличился до 31 %. Если вы, скажем, умирали бы на улице в Афинах, то избавляться от вашего тела должен был местный чиновник, известный как демарх (иными словами, мэр), в то время как в Риме эта обязанность возлагалась на магистрата, чья должность называлась эдил. Весьма отрезвляет мысль о том, что, умри вы за границей – или даже в нескольких милях от дома, – ваши родственники могли бы никогда не узнать, что с вами случилось, если бы вы заранее не указали, куда направляетесь. И даже в этом случае наверняка было немало ситуаций, когда найти тело оказывалось невозможно: дороги за пределами городов были крайне небезопасны для путешественников, а кораблекрушения были обыденностью.

Геродот описывает памятный случай того, что Джон Китс называет «легкой смертью», повествуя о двух братьяхпо имени Клеобис и Битон[182]. В Аргосе на Пелопоннесе, недалеко от места, где жили эти молодые люди, проходило ежегодное празднество в честь богини Геры. Их мать надеялась отправиться на праздник в повозке, запряженной волами, как и подобает женщине, занимающей определенное положение в обществе. Но волы, которые в тот день работали в поле, не вернулись вовремя. (Следует заметить, что волы могут развивать скорость всего 2 мили в час – и это еще на полном ходу, так что их опоздание неудивительно). Вместо того чтобы подвергать свою мать унижениям, заставляя ее идти на праздник пешком, два сына прицепились к ярму воловьей телеги и потащили ее к храму – подвиг, несомненно, требовавший почти сверхчеловеческой силы. Те, кто был свидетелем этого зрелища, были поражены и похвалили мать за то, что у нее такие послушные сыновья. После окончания торжеств она взмолилась Гере, чтобы та даровала им величайшее в мире благо. В ту ночь Клеобис и Битон заснули в святилище и больше не проснулись, так что, умерев хорошей смертью, они получили величайшее благо.

Геродот вкладывает эту историю в уста афинского законодателя Солона, который считался мудрейшим человеком своего поколения. Солон счел Клеобиса и Битона вторыми по счастью людьми, когда-либо жившими, как из-за того как они умерли, так и из-за времени наступления смерти, то есть в момент самого расцвета их доброй славы. Первую премию он присудил относительно неизвестному афинянину Теллу, который пережил своих детей и внуков, погиб, сражаясь за Афины, и был удостоен публичных похорон. Это означало, что его родословная была надежно защищена и что за его могилой должным образом ухаживали – как мы увидим главе 9, и то, и другое – соображения очень важные.

В трагедии Софокла «Эдип в Колоне» Эдип переживает чудесный уход – это, строго говоря, не смерть – обусловленное как его исключительно тяжелой судьбой (он невольно убил отца и женился на матери), так и образцовымповедением после совершения этих ужасных поступков. Как только его дочь Исмена сообщает ему, что боги намерены присвоить ему героический статус – статус выше человеческого, но ниже божественного, – он понимает, что его конец близок. Он знает точное место, где ему суждено покинуть этот мир, и, несмотря на то что сам ослепил себя, способен добраться до него без посторонней помощи. Раскаты грома от Зевса Хтония[183], то есть Зевса подземного мира, возвещают о том, что его конец близок. Божественный глас взывает: «Эдип, Эдип, почему мы медлим? Ты слишком медлишь». Он отдает двух своих дочерей на попечение афинского царя Тесея и прощается с ними. Когда те оглядываются, Тесей прикрывает глаза рукой, «словно перед ним предстало какое-то страшное зрелище, которое никто не мог вынести».

Вестник делает вывод:

А как насчет богов? Были бы они на вашей стороне? Не обязательно. Собакоголовое египетское божество Анубис[185] председательствовало на похоронах, но боги Олимпа держались от умирающих, которых они считали источником загрязнения, подальше. Когда Ипполит, любимец Артемиды, умирает, она ненадолго навещает его, но уходит до того, как тот испустит последний вздох, и объясняет это так: «Божественный закон не позволяет мне ни смотреть на мертвых, ни осквернять свои глаза тем, как умирающие испускают дух»[186]. Единственное греческое божество, которое заботилось об умирающих – хтоническая (подземная) испостась бога-посланника Гермеса в его роли Психопомпа или Проводника Душ (римский эквивалент – Меркурий). Гермес Психопомп мог также облегчать страдания умирающих. Когда Аякс в одноименной трагедии Софокла собирается броситься на меч, униженный тем, что его обошли в борьбе за оружие Ахилла, он молит Гермеса избавить его от болезненных конвульсий[187]. Зороастрийцы верят, что умершие попадают в рай благодаря Ахура Мазде. Индуистские божества также не беспокоятся о загрязняющем воздействии смерти, и умирающие часто обращаются к своим любимым божествам. Индуистский бог Яма – одновременно и предводитель душ, и судья мертвых.

Современная медицина часто продлевает жизнь без необходимости. В «Просительницах» Еврипида старик по имени Ифис так говорит о своем желании поскорее уйти из жизни[188]:

Про магические заклинания – можно понять. Но почему запрет на еду и питье? Нет ли здесь намека на то, что тем, кто был на последнем издыхании, могли отказать в еде и питье, чтобы ускорить их уход? Может быть, это была форма ассистированной смерти? В конце концов, мало у кого было бы время, силы или ресурсы, чтобы ухаживать за теми, кто был постоянно нетрудоспособен или прикован к постели. Геродот рассказывает об ираноязычном народе массагетов, которые следили за тем, чтобы пожилые люди не задерживались слишком долго. В назначенное время они убивали их, тушили и съедали, считая, что это «самый благословенный способ умереть»[190].

Римская элита иногда предпочитала смерть бесчестью. Известный легендарный пример – аристократка по имени Лукреция, которая покончила с собой после изнасилования Секстом, сыном Тарквиния Гордого, последнего царя Рима, что привело к падению монархии. Побежденные генералы также покончили с собой. Брут и Кассий, убийцы Цезаря, покончили с собой после поражения от Октавиана и Марка Антония в битве при Филиппах, а Марк Антоний убил себя после поражения от Октавиана в битве при Акциуме одиннадцать лет спустя.

За исключением отсутствия обезболивающих, смерть в древнем мире имела множество преимуществ, хотя не следует игнорировать тот факт, что, будь вы одиноким, бедным человеком, у которого не было никого, кто мог бы обеспечить вам достойные похороны, вы непременно оказывались в братской могиле.

Сегодня у людей, умирающих естественной смертью, часто есть месяцы или даже годы на подготовку к уходу. В древнем мире, напротив, если вы не страдали от неизлечимой болезни, например рака, у вас не было практически никаких предупреждений. Маловероятно также, что у вашей постели дежурил бы врач. Да и какой в этом смысл? В медицине тогда не было ничего сопоставимого с гериатрией. В Древней Греции строгие законы предписывали заботиться о пожилых людях их потомкам, а тех, кто не выполнял этот сыновний долг, ждало суровое наказание. Мне не известно ни об одном рассказе о последних днях умирающего человека.

Некоторые достойные личности демонстрировали безупречное хладнокровие в свои последние минуты. Сократ закрывал лицо от взглядов скорбящих, пока действие принятого им яда поднималось от ступней к ногам и, наконец, к сердцу. В конце концов он откинул плащ с лица и сказал: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Проследи, чтобы он его получил»[191]. Возможно, он хотел поблагодарить божественного целителя за то, что тот позволил ему умереть относительно безболезненно. Когда убийцы Цезаря нанесли ему множество ударов, он «накинул на голову тогу и левой рукой распустил ее складки ниже колен, чтобы пристойнее упасть укрытым до пят»[192], [193]. Император Август, который умирал мирно, «попросив зеркало, он велел причесать ему волосы и поправить отвисшую челюсть»[194], [195].

У римлян были литературные описания последних минут жизни великих и добрых людей, как отмечает Плиний Младший[196]. Служили ли они им образцом? Стоики, в частности те, кому император Нерон сообщил, что если они не покончат с собой, то их ждет худшая участь, возвели умирание в ранг искусства – отчасти, несомненно, чтобы лишить императора удовольствия, которое он мог бы получить от оповещения о том, как ужасно они умерли.

Классический пример – описанная Тацитом смерть Сенеки, бывшего воспитателя Нерона, который покончил с собой в 65 году н. э. за якобы участие в заговоре с целью убийства[197]:

Мы почти слышим вежливые аплодисменты, когда философ испускает последний вздох, хотя читатели Тацита могли быть благодарны историку за то, что он решил воздержаться от расписывания последних плодов мудрости умершего. Рассказ о смерти Сенеки, несомненно, распространялся среди его последователей, подобно тому как рассказ Платона о смерти Сократа в «Федоне» был сохранен в качестве назидания для его (Платона) учеников[199].

Петроний, другой стоик, который, вероятно, был автором «Сатирикона», проявил столь же впечатляющее театральное чутье[200]:

Показательно, что Петроний не верил в то, что прошлое остается в прошлом – по крайней мере, в отношении рабов. За полвека до этого у римлян было принято освобождать всех своих рабов на смертном одре, но закон, известный как lex Fufia Caninia, ограничил это число, чтобы сократить размеры похоронных процессий[202].

Последние слова умирающих часто бережно хранились их близкими и родными. «Вот, я отхожу в путь всей земли, ты же будь тверд и будь мужествен и храни завет Господа Бога твоего, ходя путями Его и соблюдая уставы Его и заповеди Его», – говорит царь Давид Соломону на смертном одре[203]. Однако за этим бодрым напутствием следует длинный список всех его ненавистных врагов, которых его сыну надлежит предать смерти. Возможно, именно римляне придумали, что последние слова человека должны быть краткими и к месту. Когда Юлия Цезаря заколол Брут, он прокомментировал это по-гречески: «И ты, дитя?». Возможно, Брут и правда был его биологическим сыном в результате внебрачной связи с матерью Брута, Сервилией, и в этом случае последние слова Цезаря были абсолютно к месту. (Он не говорил тех знаменитых последних слов, которые вложил в его уста Шекспир, а именно: «Et tu, Brute?»). Последними словами Августа были: «Прощай, Ливия, никогда не забывай наш брак», хотя более запоминающимися были его предпоследние слова: «Я славно сыграл свою роль, так что хлопните в ладоши и спустите меня со сцены под аплодисменты»[204]. Сенека утверждает, что император Клавдий разрыдался и заявил: «О Небеса, кажется, я обделался»[205]. Нерон с жалостью заметил: «Какой артист погибает!»[206]. Отон ободряюще подметил: «Продлим жизнь еще на одну ночь»[207]. Веспасиан – несомненно, в ироническом ключе – заметил: «Увы, кажется, я становлюсь богом» – отсылка на практику обожествления императора после его смерти[208]. Последним словом Антонина Пия, сказанным военному трибуну ночного дозора, было «Спокойствие». Когда его преемника Марка Аврелия спросили, какие слова он скажет в ночь своей смерти, он ответил: «Иди к восходящему солнцу, ибо я уже захожу»[209]. Иногда и мертвые пророчествуют[210]. Когда Томас Эдисон изобрел фонограф, он предположил, что одним из способов его использования может стать запись предсмертных изречений умирающих. Предложение провалилось.

Индусы перекладывают умирающего с кровати на пол. Они вливают в рот капли воды из реки Ганг, кладут на язык листья базилика, называемые туласи, и мажут лоб белой глиной. Лучшее место смерти для индуиста – священный город Варанаси, также известный как Бенарес, на севере Индии на берегах Ганга, воды которого, как считается, способны смыть грехи и дать душе возможность освободиться от круговорота рождений, и где ежедневно кремируют около двух сотен тел. Последнее слово, которое должен произнести индус, – односложное Ом, призванное сконцентрировать ум на вечном.

Зороастрийцы, умирая, просят прощения за свои грехи. У головы разжигают лампаду, призванную рассеивать зло. Евреи читают исповедальную молитву – виддуй, – в которой они ищут примирения с Богом. Католики проходят последние обряды, включающие исповедь и отпущение грехов, елеопомазание (так называемое последнее соборование) и виатикум (святое причастие). Даже обращение на смертном одре может сотворить чудеса; вероятно, именно это и выбрал римский император Константин. Преимущество этого способа в том, что он позволяет свестик минимуму количество грехов, которые должны быть отпущены перед переходом на другую сторону, хотя время, конечно, имеет значение. Мусульмане поворачиваются лицом к Мекке и произносят шахаду: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – посланник Аллаха». Можно облегчить выход души, влив в горло напиток под названием шарбат. Верующих посещают ангелы, которые заверяют их: «Не бойтесь и не печальтесь, а возрадуйтесь Раю, который был обещан вам»[211]. Неверующим ангелы грозно говорят: «Вкусите мучения от обжигающего Огня!»[212].

Смерть, если только она не наступает в результате несчастного случая, как мы уже выяснили, редко бывает мгновенной. Когда вы перестаете дышать, ваш мозг живет еще в течение нескольких минут. Необратимые повреждения мозга наступают только по истечении трех-шести минут, хотя некоторая его активность может продолжаться до пятнадцати. Иными словами, когда вы произведете свой пресловутый последний вздох, не ждите, что сразу же окажетесь в пункте назначения. В этот момент тоже происходят физиологические изменения. Трупное окоченение наступает примерно через два часа после смерти, достигает своего пика через примерно двенадцать, а затем идет на спад. Считается, что в течение этого промежуточного периода вы будете находиться между двумя мирами, ожидая принятия и ассимиляции в загробном мире. Отчасти это объясняется тем, что усопшим нелегко оторваться от мирских привычек и связей, так что на этом пути им следует помогать.

Как в древности, так и сегодня, похороны обычно представляли собой трехактную драму, состоящую из (1) укладывания тела, (2) похоронного кортежа и (3) погребения. Как и во многих культурах сегодня, за это чаще всего отвечали женщины. Антропологи находят разные объяснения этому. Одно из них заключается в том, что женщинам как бы свойственна биологическая близость к нечистоте и нечистоплотности, связанная со смертью через менструацию и деторождение, а также с приходом менопаузы[213].

Труп вызывает сложную смесь эмоций, таких как уважение, забота и нежность, но также и тревога, страх и, возможно, отвращение. Поэтому близким умершего нужно действовать быстро. В противном случае мертвый может причинить вред, стать источником загрязнения или лишиться возможности попасть в загробный мир. Чтобы помочь умершему перейти в следующий мир, близкие проводят обряды перехода. Определенные вехи в биологическом и культурном жизненном цикле, в частности рождение, достижение совершеннолетия, брак и смерть, отмечаются такими обрядами, которые носят универсальный характер и имеют древнее происхождение. Когда мы приближаемся к таким вехам, мы находимся в промежуточном пространстве между ними[214]. Ритуалы перехода, впервые выделенные в начале XX века французским этнографом Арнольдом ван Геннепом (1873–1957), состоят из трех частей: отделение, переход и включение. Люди, которые связаны со смертью, служат для отделения умершего от мира живых и включения его в загробную жизнь. Вторичная функция заключается в том, чтобы помочь скорбящим вновь интегрироваться в общество. В период перехода обе стороны находятся в опасности. Продолжительность периода, в течение которого умерший, как считается, находится между двумя мирами, варьируется от культуры к культуре.

Хотя различные системы верований предполагают разные обряды перехода, все они, как правило, следуют этой трехчастной структуре, которая, впрочем, приобретает более сложный и продолжительный характер, если умерший имел высокий социальный статус. Обоснование следующее: в то время как каждая смерть вызывает разрыв в человеческих отношениях, когда умирает человек с высоким социальным статусом, это затрагивает гораздо более широкий круг людей. Когда умирал спартанский царь, все лакедемонское[215] сообщество было обязано участвовать в его похоронах. Кроме того, мужчина и женщина из каждой семьи должны были осквернить себя, как если бы они были заражены[216]. Когда умер император Август, все граждане Рима были призваны участвовать в его похоронах. Его тело было перевезено ночью из Нолы, недалеко от Неаполя, в Рим, на расстояние почти 150 миль (около 240 км – Прим. пер.). На Форуме было выставлено не его настоящее разлагающееся (и даже уже разложившееся тело), а его копия из золота и воска. Император Нерон сжег годовой запас аравийского ладана на похоронах своей второй жены Поппеи, и аромат благовоний проник как в общественные, так и в частные помещения[217]. Когда в 2022 году умерла королева Елизавета II, четверть миллиона скорбящих прошли мимо ее гроба в Вестминстерском зале, что, впрочем, представляло собой лишь малую долю от числа тех, кто в течение нескольких минут после смерти королевы написал что-либо в социальных сетях – если это тоже считать своего рода трауром. С другой стороны, римское право запрещало оплакивать детей, умерших в возрасте до трех лет, и, поскольку они не имели социального статуса, для них устраивали лишь минимальные погребальные обряды[218]. Только 3 % раннехристианских надгробных надписей посвящены младенцам, умершим до своего первого дня рождения, которые, по оценкам, составляли десятую часть от общего числа в этой когорте[219].

Индуисты верят, что умершие находятся в переходном состоянии, в котором они уязвимы и способны причинить вред. Поэтому совершаются ритуальные обряды, известные как шраддха, чтобы заручиться благосклонностью умерших и помочь им в их годичном путешествии в царство мертвых. Евреи верят, что их умершие находятся в состоянии дезориентации и уязвимости в короткий промежуток времени между смертью и погребением, поэтому они назначают мужчину-хранителя, известного как шомер, частично в качестве компаньона, а частично для предотвращения осквернения тела, особенно грызунами. Обязанность, которую он выполняет, известна как шемира́. Однако требуется целый год, чтобы душа умершего окончательно освободилась от тела. Римляне также верили, что их умершие находятся в опасности, пока не интегрируются в следующую жизнь[220]. Неясно, как египтяне представляли себе состояние своих умерших во время мумификации и где именно те находились в течение этого долгого промежутка времени. Быть может, они пребывали в неодушевленном подвешенном состоянии[221].

Погребальный ритуал имеет глубокое символическое значение для установления связи между живыми и мертвыми, а обряды перехода к тому же оказывают положительное влияние на выживших, помогая им смягчить свою скорбь и справиться с чувством вины, которое часто сопровождает утрату близкого человека. Высокопочитаемый конфуцианский философ Сюнь-цзы[222] (III в. до н. э.) утверждал, что они формируют людей как морально сознательных существ. И все же важно отметить, что описания погребальных обрядов, приведенные ниже, не следует интерпретировать исключительно как ритуалы, приносившие утешение и помощь скорбящим. Напротив, они считались необходимыми для благополучия умершего.

На промышленно развитом Западе, едва наступает смерть, труп поскорее выносят из дома. Его передают профессионалам, которые оговаривают с семьей покойного вопросы организации похорон, включая свидетельство о смерти, некрологи в местных газетах или в интернете, выбор гроба или урны, украшение их цветами, транспортировку к месту захоронения и обратно, наем религиозного или, возможно, нерелигиозного служителя, поиск поставщиков провизии для поминок и так далее и тому подобное. Если предполагается, что на труп будут смотреть, его сохраняют на более длительное время путем бальзамирования. Это означает, что из тела удаляются все биологические жидкости и через вену вводится раствор на основе формальдегида, чтобы предотвратить размножение бактерий. Греки, в частности, пришли бы в ужас от мысли передать своих близких в руки профессионалов, поскольку они считали заботу о своих умерших священным долгом семьи. Как мы увидим, египтяне и римляне смотрели на это иначе. Евреи доверяют тело членам шевра-кадиша (буквально «святое общество»), которые совершают обряд очищения, известный как тахара́.

Джессика Митфорд резко осуждала современную практику доставки тела в похоронное бюро, где, по ее словам, его «опрыскивают, нарезают, прокалывают, маринуют, обрезают, обрабатывают кремом, покрывают воском, красят, огрубляют и одевают с иголочки – превращают из обычного трупа в чудесную картинку на память»[223]. Она, конечно, права. Но желание видеть мертвых во всем их великолепии – едва ли только современное явление. Жена Одиссея Пенелопа в течение трех лет обманывала 108 женихов, ткала саван для своего свекра Лаэрта, обещая выйти замуж за одного из них, как только закончит работу[224]. Должно быть, этот предмет одежды был произведением большого мастерства, хотя он никогда и не описывается. Неженатых и недавно вступивших в брак покойников укладывали в свадебные наряды – эта практика сохранилась в сельской Греции и по сей день[225]. Спартанских солдат хоронили в красных военных плащах (Спартанский трибон. – Прим. науч. ред.)[226]. Римляне предпочитали для своих покойников дорогой пурпур[227]. Еврейских и мусульманских усопших заворачивают в белый льняной или хлопковый саван без всякой вышивки и кладут прямо в землю. Однако за пределами Израиля труп кладут в простой сосновый гроб. Индусы одевают своих покойников в одежды разных цветов в зависимости от их возраста.

Греки и римляне омывали, помазывали, одевали и укладывали тело на кушетку или кровать, положив голову на подушку, а ноги направив к двери, чтобы подготовить к просмотру скорбящими. Этот ритуал изображен уже на вазах в геометрическом стиле, датируемых VIII веком до н. э. Вокруг головы и под подбородком повязывали ремень, чтобы предотвратить неблаговидное отвисание челюсти. Иногда между губ клали мелкую монету в качестве платы лодочнику Харону[228] за путешествие в один конец – в Аид через реку Стикс. На голову могли положить венок[229]. Зажигали факелы, воскуривали благовония, а вокруг трупа рассыпали цветы. Греки называли такое возложение тела протесис (лат. collocatio)[230]. Ритуал проходил в главной комнате дома, в то время как богатые римляне выбирали внутренний двор в центре усадьбы, который назывался атриум. Как только покойник был готов к просмотру, друзья и родственники приходили выразить ему последние почести[231]. Они окружали тело, обходили его, стояли или опускались на колени, некоторые простирали в сторону трупа руки, другие прикасались к нему или гладили. Они пели погребальные песни, посыпали волосы грязью или пеплом, рвали одежду, царапали ногтями щеки и били себя в грудь.

Чрезмерное проявление скорби подлежало регламентированию. Еврейская Библия прямо запрещает израильтянам заниматься членовредительством[232]. Тексты из Угарита, ныне Рас-Шамра на севере Сирии, свидетельствуют о том, что ханаанеи предавались в своем поведении не меньшим крайностям[233]. Римские Законы двенадцати таблиц запрещали женщинам раздирать щеки или издавать истошный горестный вопль (ок. 450 г. до н. э.)[234]. Если они не выполняли требования, их отдавали в совет цензоров[235]. Но как можно контролировать человеческие эмоции? Можно ли было игнорировать спонтанные вспышки горевания, если те не были заведомо направлены на привлечение внимания? Если да, то как их отделяли о тех, что считались уже чрезмерными?[236]

Именно для того, чтобы предотвратить чрезмерные женские причитания, Сократ, человек большой выдержки, велел женщинам и детям покинуть его тюремную камеру, после чего выпил роковую чашу цикуты[237]. Мне вспоминается один друг, который в шестнадцать лет, когда ему сообщили о смерти отца, начал плакать, на что ему резко сказали: «Будь мужчиной». Однако мало что указывает на то, что в прошлом мужчины были сдержаннее женщин, когда дело касалось скорби. Согласно книге Бытия, Иаков, полагая, что его сын Иосиф был убит диким зверем, разорвал свои одежды, надел мешковину, отказался от всех утешений и объявил: «Я сойду в Шеол [иудейское царство мертвых], к моему сыну, в трауре»[238], [239]. Означает ли это, что он останется в трауре до конца своих дней или что он намерен совершить ритуальный спуск в подземный мир?[240], [241] Когда Ахилл узнал о смерти Патрокла, его горе не утихало несколько дней[242]. Оно лишило его человечности, подчинив все жажде мести, и ужасные последствия этого горя определяют содержание последних семи книг «Илиады». Александр Македонский подражал Ахиллу в крайности своего горя из-за потери Гефестиона[243]. Император Калигула так расстроился из-за смерти своей сестры Друзиллы, что объявил смех, купание или ужин в компании родителей, жены или детей преступлениями, карающимися смертью[244]. Император Адриан «плакал подобно женщине», когда утонул его фаворит Антиной[245]. При этом Корнелия – мать Тиберия и Гая Гракхов, восходящих политических звезд, которые были убиты в 133 г. до н. э. и 121 г. до н. э. соответственно, – напротив, проявляла так мало эмоций, что некоторые стали подозревать, что она сошла с ума[246]. Сатирик Лукиан (ок. 120–180 гг. н. э.), высмеивавший любые похоронные обычаи, заявлял: «Живые более жалки, чем сам покойник: они катаются по земле и бьются о нее головой, в то время как мертвец, спокойный, красивый, украшенный изысканным венком, лежит, возвышаясь, словно наряженный для торжественного шествия»[247].

Аттический кратер в геометрическом стиле, изображающий протесис, т. е. выкладывание тела, ок. 750–735 гг. до н. э. Изображение предоставлено Метрополитен-музеем, Нью-Йорк

В некоторых культурах считается, что чем громче и жалостливее причитания, тем более удовлетворены умершие. Особенно довольны они тогда, когда скорбящие говорят что-то вроде: «Как ты мог оставить меня? Как я буду без тебя? Жизнь потеряла всякий смысл с твоим уходом. Я хочу присоединиться к тебе в смерти». Согласно Гомеру, когда греки оплакивали Патрокла, некоторые, скажем так, использовали Патрокла как повод, потому что их мысли оказывались направлены к их собственным покойным близким[248]. Такой перенос не означает, что их горе было неискренним; просто скорбящие привносили в это событие свое собственное ощущение боли жизни. В основном, сохранившиесядревнегреческие погребальные плачи не богаты религиозным содержанием. Они прежде всего выражают скорбь[249].

Сын индуса обязан обмыть и искупать тело своего отца или матери, которое затем кладут на землю, усыпают цветами и помазывают сандаловой пастой, готовясь к мухагни – церемонии кремации. Традиционно в этой церемонии участвовали только мужчины, но сегодня женщинам тоже разрешено принимать в ней участие. Скорбящие обходят тело по часовой стрелке. Мишна́ предписывает еврейским скорбящим «вынуть матрас из-под тела и положить его на (прохладный) песок, чтобы оно сохранилось»[250]. Мусульмане обязаны омывать покойного трижды. Затем его укладывают, положив левую руку на грудь, а правую – поверх левой, и накрывают кафаном (саваном), обвязанным веревками.

В случае жестокого убийства труп скрывают от посторонних глаз. Тело Юлия Цезаря, изрешеченное ранами, было прикрыто, пока Марк Антоний внезапно не обнажил его для драматического эффекта[251]. Труп убитого ливийского диктатора Муаммара Каддафи был спрятан в коммерческую морозильную камеру для мяса – с целью уберечь от посторонних глаз.

Кстати, о морозильных камерах: в эпоху до появления холодильников, особенно в жарком климате, от трупов необходимо было избавляться как можно скорее. После смерти Патрокла Ахилл наглядно описывает, что произойдет с телом его друга, когда он вернется на поле боя, чтобы отомстить за его смерть[252]: «В раны войдут мухи […] и расплодятся черви, и осквернят его тело […] и вся плоть его сгниет». На что его мать, богиня Фетида, отвечает[253]: «Я отгоню от него дикие стаи мух, что питаются людьми, погибшими в бою. Даже если он будет лежать непогребенным целый год, его плоть останется нетронутой – даже лучше, чем сейчас»[254]. Вероятно, именно для предотвращения столь жуткого зрелища афинский законодатель Солон ограничил срок пребывания трупа в доме одним днем[255]. Вряд ли можно поверить, что римские поминки могли длиться семь или даже девять дней, на что указывают некоторые источники. Индуистские, иудейские, мусульманские и зороастрийские похороны должны были проходить в течение двадцати четырех часов. Во Второзаконии мы читаем[256]: «Ты должен похоронить каждого в тот же день, когда он умер»[257]. У евреев только в исключительных обстоятельствах труп мог быть оставлен непогребенным на одну ночь[258].

Маловероятно, что египтяне могли провести даже символическую церемонию перед отправкой тела к бальзамировщикам, поскольку даже минимальная задержка поставила бы под угрозу его сохранность. Температура в Египте в летние месяцы постоянно превышает примерно 38 °C, и даже зимой может достигать около 21 °C. В современном учебнике по бальзамированию говорится: «Чем раньше это будет сделано, тем лучше, потому что каждый час, прошедший между смертью и бальзамированием, добавит проблем и осложнений. […] Лучшие результаты будут получены, если бальзамировать объект до полного исчезновения жизни, то есть до наступления смерти клеток. Это означает, в среднем, в течение часа после соматической смерти»[259].

Хотя египетским бальзамировщикам, вероятно, было трудно приступить к работе «в течение часа после соматической смерти», они наверняка знали о пагубных последствияхпромедления. Диодор Сицилийский рассказывает, что существовало три типа специалистов по мумификации: grammateus, то есть писец, который отмечал, где нужно сделать надрез, чтобы удалить «все, кроме почек и сердца»; paraschistês, буквально «разрезающий тело на части»; и два taricheutai – собственно, бальзамировщики, один из которых извлекал, а другой очищал удаленные органы. Диодор также утверждает, что после того, как paraschistês совершал надрез, его забрасывали камнями и проклинали за применение насилия к телу[260]. Это кажется, мягко говоря, неправдоподобным – очень скоро в округе не осталось бы ни одного «разрезывателя», – но он вполне может быть прав в своем предположении, что paraschistês считался ритуально нечистым. Когда поднимался ветер, зловоние, разносившееся по Нилу из их помещений на западном берегу, было, должно быть, невыносимым – хуже запаха навоза в жаркий летний день, если вы когда-нибудь жили на ферме. А может быть, некоторые помещения находились под землей? Если так, наши соболезнования бальзамировщикам в отсутствие кондиционеров.

В эллинистическом Египте ближайший родственник обязан был представить свидетельство о смерти окружному чиновнику, чтобы имя покойного было вычеркнуто из списка налогоплательщиков и внесено в «список мертвых»[261]. Но что происходило с людьми, которые умерли за границей, а потом вернулись домой уже после того, как в их честь были проведены полноценные похороны? Учитывая всю неопределенность жизни, а также невозможность поддерживать общение на больших расстояниях, такое, несомненно, не было редкостью. Однако возвращение близкого человека, который считался «пропавшим без вести и предположительно погибшим», не всегда повод для радости, особенно после долгого перерыва. Годы берут свое, и личность вернувшегося может подвергаться сомнению, как в случае с Одиссеем, вернувшимся в Итаку после двадцатилетнего отсутствия. Пенелопа, несомненно, исключительна, поскольку не теряетнадежды, что ее муж в конце концов вернется, но она все равно проверяет его, чтобы удостовериться в том, что это действительно он. В греческом мире людей, которых ранее объявляли умершими, но которые впоследствии оказывались живыми, называли deuteropotmoi или «людьми с второй судьбой». Плутарх рассказывает, что к ним относились с большим подозрением[262]. Им надлежало проходить процесс возрождения, вплоть до того, что их пеленали и кормили грудью – очевидно, символизируя тот факт, что они начинают жизнь заново. Должно быть, за этим было забавно наблюдать. Римляне принимали аналогичные меры предосторожности, запрещая тем, кто ранее был объявлен мертвым, входить в дом через дверь, и вместо этого требовали, чтобы их спускали через impluvium, часть внутреннего двора, находившаяся под открытым небом.

В наши дни похороны проводятся в церквях, синагогах, мечетях, похоронных бюро, в доме покойного и на месте захоронения. Даже в таком постхристианском обществе, как Британия, похороны – единственная церемония в жизненном пути человека, на которой почти всегда присутствует религиозный служитель, к какой бы религии принадлежал или не принадлежал покойный. Я не знаю ни одного популярного движения за реформы, которое бы бросило вызов этой практике, хотя веб-сайт www.childbereavementuk.org предлагает «поддержку» тем, «кто следует принципу, что эта жизнь – единственная, которая у нас есть». Судя по всему, угрызения совести и неуверенность в смерти продолжают тревожить умы самых закоренелых атеистов, даже если они запрещают как-либо упоминать о Боге во время своего погребения.

Одна из целей похорон – дать семье покойного возможность укрепить сеть социальных связей и заявить о своем ранге и значимости. Так что скорбящие иногда соревнуются за статус, стремясь превзойти других. В попытках обуздать излишнюю показную роскошь, и греки, и римляне принимали законы, ограничивающие масштабы и размах похоронной процессии, известной как экфора по-гречески и помпа по-латыни. Афинский законодатель Солон постановил, что экфора должна проходить до рассвета, а число женщин, которые могут участвовать в ней, должно быть ограничено ближайшими родственниками[263]. Иногда экфора происходила ночью[264]. Солон также постановил, что процессия не должна останавливаться для посещения гробниц других членов семьи – видимо, чтобы не превращать шествие в политическую демонстрацию[265]. Богатые люди перевозили умерших в повозке, запряженной лошадьми. Те, у кого не было такой возможности, могли нанять пару климакофорой, буквально «носильщиков лестницы», названных так потому, что они несли тело по лестнице, поскольку современные медицинские носилки еще не были изобретены. Кроме того, Солон запретил приносить в жертву быка на могиле, хотя, вероятно, более мелких животных забивали и делили между скорбящими во время трапезы, следовавшей за похоронами.

Наиболее подробный рассказ о похоронах римской элиты принадлежит греческому историку Полибию, который, вероятно, наблюдал их во время своего вынужденного пребывания в столице[266]. Он рассказывает, что тело выносили на Форум – политический и общественный центр Рима – в сопровождении актеров, одетых в восковые или терракотовые imagines – маски предков покойного. Чем больше было масок, тем богаче родословная семьи. По прибытии труп усаживали в кресло на ростре (ораторская трибуна), что создавало иллюзию участия покойного в церемонии. Старший сын или главный наследник произносил надгробную речь, восхваляя достоинства и достижения умершего (реже – умершей), а значит, и достоинства семьи[267]. Или же речь произносил клиент[268] покойного, то есть человек, тесно связанный взаимными обязательствами и зависимостью[269]. Эмоции иногда зашкаливали, как, например, на похоронах популистского политика Публия Клавдия Пульхра в 52 году до н. э., когда толпа взяла кремацию его тела на Форуме на себя и в результате сожгла здание Сената. Когда Марк Антоний показал обнаженное тело Юлия Цезаря и зачитал его завещание, «невероятное чувство доброй воли и любви овладело народом». Переполненные эмоциями, они тоже сделали импровизированный костер и кремировали тело покойного на Форуме[270]. Позднее на этом месте был возведен храм божественного Юлия. Были ли похороны на Форуме ежедневным явлением? Насколько эта привилегия предполагала конкуренцию? Вряд ли у родственников покойного была возможность заказать билеты заблаговременно.

Были доступны услуги многочисленных профессионалов похоронных дел, известных как либитинарии (лат. libitinarii – названы так в честь Либитины, богини похорон). Среди них были pollinctores, которые наносили на труп косметику, чтобы скрыть его цвет, – аналог современных гробовщиков; praeficae, женщины, которых нанимали, чтобы петь хвалу умершему возле его дома; vespillones, которые несли труп к месту погребения – их название происходит от лат. vesper, «вечер», потому что они выносили тела бедняков ночью; ustores, занимавшиеся кремацией; и fossores, копавшие могилу. За всем этим следил dissignator, то есть директор похоронного бюро. Однако остается неясным, какой процент римлян отдал бы своих умерших в руки профессионалов, будь у них деньги на такие услуги.

Эта профессия строго контролировалась. Закон, принятый в городе Путеолы (современный Поццуоли, недалеко от Неаполя), запрещал гробовщикам появлятьсяв городе для чего-либо, кроме как забрать труп. Если они входили в город с этой легитимной целью, то должны были надеть красный колпак. Гробовщики должны были быть в возрасте от двадцати до пятидесяти лет и не иметь язв – последнее, по-видимому, свидетельствует об осознании опасности, которую умершие от заразной болезни представляют для здоровья населения. Никто из слепых, увечных или татуированных не должен был претендовать на эту работу – вероятно, из уважения к мертвым[271]. Неясно, предписывались ли эти правила для соблюдения во всем римском мире, или же они были характерны только для Путеол. За Эсквилинскими воротами в Либитинской роще в Риме располагались мастерские, где можно было купить или, предположительно, взять напрокат все необходимые погребальные принадлежности, включая похоронные носилки или дроги, а также более мелкие предметы, такие как факелы, духи и благовония, и, вероятно, даже дешевую ткань для обмотки[272].

Ни греки, ни римляне не проводили погребальную службу в том смысле, в каком это воспринимаем мы, то есть с молитвами, литургией и чтением священных текстов. Антигоне для совершения обряда было достаточно совершить возлияния и бросить горсть земли на тело своего брата Полиника[273]. Жрецам запрещалось посещать дом умершего или присутствовать на могиле из опасения, что они передадут загрязнение богам. Причина, по которой римские похороны первоначально проводились ночью, заключалась в том, чтобы процессия не столкнулась с жрецом и не загрязнила его[274]. Еврейским священнослужителям также запрещалось прикасаться к трупу, растрепывать волосы или рвать на себе одежду, даже если умерший был их отцом или матерью[275]. В Египте, однако, жрецы – или эквивалентные им служители – имели близкий контакт с мертвыми, поскольку именно они перевязывали мумифицированное тело[276].

Единственная погребальная церемония, о которой у нас есть какие-то записи, – это египетская саху, означающая «то, что делает ах» (ах[277] – это умерший человек, который успешно перешел в загробный мир)[278]. После того как семья забирала мумифицированное тело у бальзамировщиков, его клали в сани, которые затем тащила к гробнице упряжка волов. За первыми санями шли вторые – со святыней, содержащей жизненно важные органы и прочие отделенные части тела, завернутые в шкуру животного. По дороге читались молитвы. За ними шли скорбящие женщины – часто нанятые профессионалки, – которые причитали, били себя по голове, посыпали волосы пылью и разрывали одежду, чтобы отогнать злых духов и заручиться благосклонностью божеств подземного мира. Сзади шли слуги, нагруженные всем необходимым, что могло понадобиться покойному в загробной жизни. По пути исполнялись ритуальные танцы под аккомпанемент кимвал и ударных палочек[279].

По прибытии в гробницу так называемый жрец-сем, одетый в накидку из шкуры леопарда, и другой жрец в костюме шакалоголового бога Анубиса проводили церемонию отверзания уст, чтобы вернуть умершего к жизни. Сначала мумию устанавливали вертикально у входа в гробницу, читали литургию и проводили очищение, чтобы дать умершему возможность общаться с богами в чистом виде. Кульминацией церемонии было прикосновение жреца ко рту мумии различными инструментами, в том числе долотом[280] и теслом. Умершему предлагалась пища, в частности сердце и передняя нога теленка. Затем мумию помещали в гроб, или, в случае с Тутанхамоном, в «матрешку» из трех гробов, после чего, если семья была особенно богата, – в каменный саркофаг, и наконец переносили в Дом Вечности. Шахта, ведущая в погребальную камеру, засыпалась щебнем, произносились заклинания и заговоры, и гробницазапечатывалась. Само собой разумеется, что таким образом хоронили только представителей элиты. Подавляющее большинство египтян, несомненно, доставляли к месту их последнего упокоения, снабдив лишь самым необходимым, и почти сразу клали в землю[281].

Какие слова произносились над умершими в древнем мире в момент погребения – и произносились ли они вообще, – совершенно неизвестно. Карбонизированная древесина рядом с ямами, а также останки животных, указывают на то, что за этим часто следовал банкет. Популярным римским блюдом был силицерний – кровяная колбаса, которая, как считалось, обладала очистительными свойствами[282]. Римляне также приносили свиноматку в жертву Церере, богине урожая, что, возможно, свидетельствует о смутной вере в возрождение.

Скорее всего, настроение скорбящих к этому моменту улучшалось, как происходит и сегодня на приемах, следующих за погребением. Вернувшись домой, скорбящие очищали себя водой, хотя родственники умершего еще некоторое время оставались ритуально загрязненными. В греко-римском мире каменные обеденные столы и скамьи рядом с гробницами указывают на то, что пир в честь усопшего проходил периодически – в установленные дни. Ранние христиане также разделяли трапезу с умершими, о чем свидетельствуют сцены пиршеств, украшающие стены катакомб[283]. Хотя эта практика была языческой, Церкви было нелегко ее искоренить.

В еврейской Библии нет описания похорон. Автор Второзакония сообщает нам, что Моисей удостоился чести быть похороненным самим Господом, но, к сожалению, умалчивает, что же именно сделал Господь[284]. Сегодня евреи читают поминальную молитву на древнем арамейском языке, известную как «Каддиш». Иисус был похоронен в высеченной в скале гробнице, завернутый в льняной саван, хотя какие слова произносились над его телом, не записано[285]. Его наставление человеку, который хотел похоронить своего отца, прежде чем стать одним из последователей Иисуса – «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов», – говорит о том, что похороны не были приоритетом в его списке дел[286].

Обряд «Отверзания уст» из «Речения о выходе в свет», ок. 1300 г. до н. э. Изображение предоставлено Британским музеем

Раннехристианские погребения в основном представляли собой сочетание иудейских и языческих обычаев. Однако с конца IV века христиане начали читать молитвы за усопших, о чем мы узнаем из анонимного трактата под названием «Апостольские постановления»: «Будем помнить святых мучеников, чтобы они считали нас достойными продолжать их борьбу, и будем молиться за тех, кто умер в вере», – говорится в нем[287]. Нет никаких свидетельств о христианской литургии за умерших примерно до 900 года. Мусульмане читают заупокойные молитвы, известные как «Салат аль-Джаназа», наряду с сурами из Корана.

Требование соблюдать предписанный период траура тесно связано с верой в то, что труп – источник загрязнения[288]. Во многих обществах для того, чтобы родственник умершего стал переносчиком загрязнения, достаточно кровного родства, независимо от физической близости. В Греции было принято обозначать дом, находящийся в трауре, вешая на косяки дверей веточки мирта или сельдерея. В Риме ту же функцию выполняли ветви кипариса или сосны. Срок, в течение которого разрешалось скорбеть, был строго регламентирован: один месяц для ребенка до шести лет, восемь месяцев для взрослого[289]. Мы также рассмотрели, как гробовщикам было запрещено посещать Путеолы, кроме как по рабочим делам.

Откуда взялась вера в то, что окружающая среда загрязняется от умерших? Возможно, это была реакция, хотя бы отчасти, на тот факт, что труп быстро разлагается и подвергается нападению мух и червей, особенно в жарком климате. Вряд ли нужно иметь высшее образование в области гигиены, чтобы сделать вывод, что гниения лучше избегать, а неприятные изменения, которые происходят с мертвым телом, говорят о том, что с ним следует обращаться осторожно. В какой степени это выливается в дальнейшее осознание того, что гниение трупа сказывается на здоровье живых, – спорно, но, как мы видели на примере римского запрета людям с язвами становиться гробовщиками, исключать этого не следует. Зороастризм учит, что труп нечист, потому что Ангра Майнью, разрушительный злой дух, создал смерть. В «Вендидаде» бог-создатель Ахура Мазда заявляет:

Еврейская Библия гласит, что тот, кто прикасается к трупу, нечист в течение семи дней[291]. В течение этого периода, который называется шива, покойные сидят на низких табуретах в доме скорби и вызывают память об умершем. Их изоляция после этого длится тридцать дней. Надписи из греко-римского мира запрещают тем, кто контактировал с умершим, входить в храмовые помещения, как правило, в течение месяца[292]. Продолжительность траура и степень осквернения увеличивались, если речь шла о людях высокого статуса. Поскольку загрязнение окружающей среды затрагивало и богов, примерно в середине VI в. до н. э. афинский тиран Писистрат решил «очистить» священный остров Делос, место рождения Аполлона, раскопав все могилы вблизи его главного святилища и перенеся их в другую часть острова[293]. Конечно, это была политическая уловка, направленная на повышение культурного и религиозного престижа Афин, но она доказывает, что к такого рода загрязнению относились серьезно.

В различных системах верований особое значение придавалось отсчитыванию дней с момента избавления от тела. Афиняне приносили на могилу подношения на третий, девятый и тридцатый день[294]. Римляне подавали на могилу cena novemdialis – трапезу девятого дня. В православной церкви христиане проводят поминальные службы на третий, девятый и сороковой день. Католики придают особое значение тридцатому дню, когда по умершему читается заупокойная месса. Ислам предписывает трехдневный траур, за которым следует церемония поминовения через сорок дней после смерти. В тантрическом буддизме траур длится сорок девять дней – столько времени требуется душе для реинкарнации.

Чем заняты умершие, пока их близкие выполняют все эти обряды? Многие системы верований учат, что они должны совершить последнее путешествие. Путешествие египетских мертвых было настолько сложным, что им требовались услуги подробного путеводителя. Вход в загробный мир зависел от успешного прохождения – как понятно из источников, пешком – через череду ворот, каждые из которых охраняло божество, к которому следовало обратиться с просьбой, назвав по имени. Только после этого вы попадали в так называемый широкий Зал двух истин, где вас ждал финальный суд, как мы увидим в следующей главе. Начиная с 2100 г. до н. э., умершие стали полагаться на «Тексты саркофагов», которые так называются потому, что были написаны на саркофагах, а затем, начиная с 1500 г. до н. э., на «Речение о выходе в свет», которое сегодня известно под менее точным названием «Книга мертвых». Канонического текста «Речения о выходе в свет» не существовало, так что писец мог создать индивидуальную копию в соответствии с запросами клиента. Иногда стены гробницы украшались текстами с наставлениями умершим.

Оказаться между двумя мирами – тревожный момент для любого человека, но до того, как христиане придумали свою версию чистилища и ада, больше всего страха было у умирающих египтян. Прежде всего, они должны были дать отчет о себе перед коллегией судей из загробного мира. Это, казалось бы, и так уже достаточно нервирующее предприятие, но, в довесок к этому, их посмертная судьба зависела от целого ряда факторов, которые, в свою очередь, не зависели от них самих: от того, насколько качественно бальзамировщики провели мумификацию, обеспечили ли их родственники всем необходимым для безбедной загробной жизни, собираются ли эти родственники регулярно подносить еду и питье к их гробнице, и, наконец – что, пожалуй, самое тревожное – от того, избежит ли их Дом Вечности интереса со стороны расхитителей гробниц. Кроме того, действительно жаль подавляющее большинство людей, которые не могли позволить себе даже самый базовый «мумификационный пакет». В каком состоянии духа пребывали они, когда их жизнь подходила к концу?

Лодки, найденные в погребениях и упоминаемые в письменных источниках, свидетельствуют о том, что в Месопотамии в загробный мир можно было попасть по воде[295]. В Аид, однако, можно было попасть как по морю, так и по суше. Ведьма Кирка велит Одиссею плыть через Океан – великое море, опоясывающее землю, – пока он не причалит к дикому берегу и рощам Персефоны, «где растут высокие тополя и ивы, что быстро рассыпают свои семена». Добравшись до туда, он должен отыскать скалу, где реки Пирифлегетон, что значит «пылающий огонь», и Коцит, что значит «плач», впадают в Ахерон, что значит что-то вроде «агонического потока»[296]. Гермес Психопомп ведет женихов, убитых Одиссеем, «по сырым тропам мимо потоков Океана», пока они не достигнут таинственной «страны снов»[297]. Страна снов так называется потому, что живые видят сны о мертвых, или потому, что мертвые видят сны о своей прежней жизни на земле? На мысль о том, что мир мертвых лежит за морем, наводят также изображения рыб, особенно осьминогов, и лодок, украшающие позднеминойские терракотовые ларнаксы[298]. Возможно, вдохновленные египетскими льняными сундуками, которые они напоминают, ларнаксы служили гробами с начала XIV по XII века до н. э. Возможно, морские образы призваны указать на то, что входы в минойский подземный мир находились в прибрежных пещерах[299].

Фрагмент папируса с «Речения о выходе в свет», 304–30 гг. до н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Пускай Гермес Психопомп и подталкивал женихов своим жезлом, чтобы ускорить их путь в Аид, он не был совсем уж бессердечен[300]. Есть восхитительная картина на аттическом лекифе – вазе с оливковым маслом, которую оставляли в погребении или рядом, – где изображен юноша Гермес, терпеливо сидящий на камне, пока молодая женщина поправляет волосы. Понятно, что она хочет выглядеть наилучшим образом к моменту прибытия в мир иной. Ведь первое впечатление имеет значение. «Дай мне несколько минут, милый», – как бы говорит она, пока многострадальный бог все ждет и ждет[301]. Этрусских мертвецов провожали загробный мир крылатые женщины-духи, известные как ванты, которые указывали путь факелами. Путь Энея в подземный мир Вергилия приводит его в темный лес у озера с дурманящим запахом, о котором мы позже поговорим подробнее[302]. Христианские мертвые, похоже, не обязаны совершать путешествие в мир иной, хотя святой Перпетуе Карфагенской, двадцатидвухлетней катехуменке[303], мученически погибшей в 207 году, приснилось, что она вознеслась на небеса по бронзовой лестнице. «Осторожней, чтоб змея тебя не укусила», – предупредил ее духовный наставник и соратник-мученик Сатур, поднявшийся первым, когда достиг вершины. Святая Перпетуя наступила на голову змеи и взобралась на вершину лестницы, где увидела «высокого беловолосого человека, сидящего посреди большого сада, одетого как пастух и доящего овец, а вокруг стояли многие тысячи одетых в белое». Добрый старик предложил ей немного творога, который она съела, после чего проснулась с привкусом чего-то сладкого во рту[304].

Лимб, самый верхний круг ада, – это место, куда, согласно традиционному христианскому учению, попадают ветхозаветные патриархи, несколько добродетельных язычников, таких как Вергилий и Сократ, и некрещеные младенцы, которым не повезло жить до рождения Искупителя. Лимб был изобретен только в Средние века, но уже Августин Блаженный утверждал, что некрещеные младенцы подвергаются адским мукам в «смягченной» степени – эта доктрина была справедливо охарактеризована покойным Кристофером Хитченсом как «садистская» и даже в наше время обсуждалась на Международной богословской комиссии в 2007 году, которая не слишком уверенно заключила, что есть «литургические и теологические причины надеяться, что младенцы, умершие без крещения, могут спастись и обрести вечное счастье». Своеобразный намек на Лимб содержится в греко-римской религии в образе непогребенных мертвецов, которые обречены скитаться вверх и вниз по берегам Стикса; различие же заключается в том, что последние живут в надежде однажды обрести погребальные обряды и быть допущенными в Аид, тогда как души умерших до пришествия Христа и некрещеных младенцев по-прежнему находятся в ожидании богословских решений Католической церкви.

Чистилище, место, куда умершие попадают временно, чтобы «очиститься» от грехов, прежде чем их допустят на небеса, также в значительной степени является средневековым изобретением, которое было признано в качестве католической доктрины лишь на Втором Лионском соборе 1274 года[305]. Однако оно предвосхищено в диалоге «Федон», где Платон пишет о мелких грешниках, которые следует пройти очищение. На сопоставимую обитель или состояние бытия также намекает неканонический еврейский текст, известный как Вторая книга Маккавейская (после 161 г. до н. э.), где Иуда Маккавей, лидер восстания против селевкидского царя Антиоха IV Эпифана, собирает «жертву за грех» (жертву, приносимуюво искупление греха) за своих товарищей по сопротивлению, которые пали в бою, поклоняясь языческим богам:

Сегодня и католическая, и православная церкви считают, что умершие получают пользу от молитв, которые живые читают от их имени, чтобы искупить их грехи.

Мусульмане также верят в промежуточный период между смертью и Судным днем, называемый Барзах, что означает «Преграда» или «Барьер», хотя они не молятся за своих умерших, поскольку между двумя мирами существует непроницаемая пропасть. В Коране Барзах упоминается лишь вскользь, но он подробно описывается в хадисах, где мы узнаем, что умерших будут допрашивать два ангела, Мункар и Накир, которые определят, являются ли те истинными мусульманами[308]. Могилы прошедших испытание разрастутся, на них появится зеленая листва, и они обретут райский вид, а те, кто испытание не выдержит, будут побиваемы молотками, жалимы скорпионами и пауками и заключены в такое тесное пространство, что у них лопнут ребра. Все будут лежать в своих могилах, независимо от того, пройдут они испытание или нет, в полном сознании, до самого Судного дня, который наступит в неопределенное время в будущем[309]. Мученики минуют Барзах и сразу попадают в рай.

Вера в то, что в грядущей жизни вам придется предстать перед судом и ответить за свои поступки, характерна как для политеизма, так и для монотеизма, хотя корнями уходит именно в политеизм. Политеисты верят, что приговор будет вынесен после смерти каждому человеку индивидуально. Некоторые монотеисты причудливым образом полагают, что посмертный суд носит лишь предварительный характер и каждый человек предстанет также перед судом окончательным, когда мир, по сути, взорвется в конце дней и когда Христос или Аллах поставит точку в истории человечества. Очевидно также, что, как только идея посмертного суда вошла в человеческое воображение, она стала бесценным инструментом как для распространения религиозной веры, так и для принуждения к повиновению жесткому моральному кодексу.

В истории не зафиксировано, кому первому пришла в голову блестящая идея, что, попав в мир иной, вы должны будете пройти испытание, но вполне возможно, что это были шумеры. Шумеры процветали в южной Месопотамии, на землях между реками Евфрат и Тигр, примерно с 4500 по 1900 годы до н. э. Их царство, если его можно так назвать, представляло собой непрочную конфедерацию городов, некоторые из которых периодически возвышались и какое-то время доминировали. У каждого города был свой царь-жрец, но ни один из них не смог установить владычество над всем регионом целиком.

Доказательства веры в некий суд содержатся в шумерской поэме, известной как «Нисхождение Инанны в нижний мир». Инанна, царица небес, после похищения и раздевания предстает перед семью божественными судьями, известными как ануна или ануннаки, которые умерщвляют ее и подвешивают на крюке. Однако, когда ее тело окропляют травами и водой, она воскресает[310]. Мы не знаем, были ли человеческие мертвецы в регулярном ведении ануннаков, или это был единичный случай, учитывая, что намерением Инанны было свергнуть свою сестру Эрешкигаль, царицу подземного мира. В шумерской версии «Смерти Гильгамеша», дошедшей до наших дней в виде фрагментов, Гильгамеш, находясь на смертном одре, получает сообщение о том, что ему надлежит «вершить управление в подземном мире и выносить приговоры»[311]. Является ли это наградой за хорошее поведение или просто отражением его статуса как царя?

В старовавилонский период (ок. 1595–1000 до н. э. – Прим. науч. ред.) божественный судья Уту (аккадский Шамаш) по ночам спускается в подземный мир и вершит суд «среди мертвых», хотя неясно, судит ли он всех мертвых или только избранную группу преступников[312].

Если идею посмертного суда первыми придумали не шумеры, то это должны были быть египтяне. Согласно 125 главе «Речения о выходе в свет» в папирусе Ани[313] (ок. 1250 г. до н. э.), вы, умерший, вместе со своим ба, то есть душой, предстанете перед Осирисом (по-египетски – Усир), богом мертвых, которого сопровождают сорок два бога-заседателя в широком Зале двух истин в загробном мире, обычно именующемся Дуат[314]. Осирис – владыка тишины и «Первый обитатель Запада», что является отсылкой к тому факту, что земля мертвых находится на западном берегу Нила. Его невозможно не узнать. Он похож на мумию, в его скрещенных руках – цеп и посох, а на голове – белая корона Верхнего Египта, украшенная двумя перьями маат, олицетворяющими истину, справедливость, гармонию, космический порядок и тому подобное. Обычно у него зеленая кожа, из-за чего он похож на разлагающийся труп, хотя следует отметить, что зеленый цвет был символом возрождения и что Осирис был, кроме прочего, богом растительности.

Осирис и его жена/сестра Исида были первыми правителями Египта, но их ревнивый брат Сет заточил Осириса в саркофаг и бросил в Нил. Исида достала тело Осириса и временно оживила его, чтобы они смогли зачать ребенка, будущего Хора. Затем она построила храмы, где могла делать ему подношения, а шакалоголовый бог Анубис и ибисоголовый бог Тот сохранили его тело с помощью мумификации. Таким образом, Осирис стал первой мумией и предвестником всех умерших, стремящихся к возрождению.

Он подвергнет вас испытанию, после чего взвесит ваше сердце на весах[315]. Сердце, как вы помните, – это именно то место, где находится разум, и потому оно отвечает за ваше моральное поведение. Египтологи называют это «отрицательной исповедью», и даже фараон обязан пройти такой экзамен. Вам придется сделать ряд заявлений, в ходе которых, если у вас есть хоть капля разума, вы будете отрицать, что совершили какой-либо проступок. Вы скажете что-то вроде: «Я не рассказывал сказки о рабе его хозяину. Я не обижал сирот. Я не прелюбодействовал. Я не брал молока изо рта ребенка». И так далее. Это будет общая исповедь перед всеми сорока двумя заседателями. Они не будут вас допрашивать. Они будут просто смотреть. Существуют разные версии «отрицательной исповеди», и есть вероятность, что вам придется обращаться к каждому из заседателей отдельно. В этом случае вы скажете: «О любопытный, вышедший из Гермополя, я не был хитрым. О глотатель теней из пещер-близнецов, я не крал», и так далее. Кроме того, вас спросят, как вы собираетесь вести себя в загробной жизни, потому что в том мире тоже нужно поддерживать маат[316].

Тот, изобретатель письменности, запишет ваши ответы на скрижали. За его спиной сидит чудовище по имени Аммат с головой крокодила, передними лапами льва и ногами бегемота. Она готова сожрать ваше сердце, если вы провалите испытание. Присяжных нет. После того как вы сделаете признание, ваше сердце будет помещено на весы, в одну из чаш, а в другой будет перо Маат. Анубис будет выступать в роли секретаря суда и следить за тем, чтобы весы не перекосились. (В греко-римский период Анубис берет на себя роль проводника душ, как и его греческий коллега Гермес Психопомп, с которым он впоследствии стал синкретическим божеством Германубисом). Если вы пройдете испытание, Тот запишет вас в число аху, буквально «эффективных», вас познакомят с Осирисом, и вы отправитесь на Поля тростника, или Сехет-Иалу, – идеализированное отражение жизни, которую вы вели на земле.

Может показаться, что счастье в будущем зависит от того, насколько образцово вы прожили жизнь на земле. К счастью, это не совсем так. Есть способ обойти систему, если вы не вели образцовую жизнь. Это возможно благодаря магической силе заклинаний. По этой причине жизненно важно убедиться, что в вашем экземпляре «Речения о выходе в свет» есть следующий раздел:

Воистину превосходное заклинание! Иными словами, получается, что по крайней мере некоторые египтяне лишь на словах (в буквальном смысле) поддерживали веру в то, что праведная жизнь – ключ к бессмертию, рассчитывая на существование способа обмануть маат, поскольку папирусы с этим разделом неизменно утверждают, что в прошлом это удавалось. Возникает очевидный вопрос, на каких основаниях авторы этих папирусов основывают это довольно грандиозное утверждение, то есть слова о том, что заклинание было проверено миллионы раз?

Легко быть циничным. Когда египтяне впервые задумали посмертный суд, они, несомненно, делали это в искренней уверенности, что на том свете им придется отвечать за свои поступки. По сути, идея отрицательной исповеди была вызвана тем же инстинктом, что и христианское или мусульманское представление о двойственной загробной жизни, делящейся на два царства – для спасенных и для проклятых, и очень вероятно, что такая вера должна была иметь тот же эффект, то есть побуждать людей жить праведной жизнью в свете обещания об ожидающем их вознаграждении в грядущем мире. Лишь позднее, как мы можем подозревать, некоторые египтяне пришли к выводу, что Осириса можно обмануть. В этом они мало чем отличались от средневековых христиан, которым говорили, что те могут сократить время в чистилище, купив – за немалые деньги – так называемые папские индульгенции, гарантировавшие отпущение грехов.

Вера в то, что мертвым могут помочь магические заклинания, была присуща не только египтянам. В греческом справочнике, датируемом IV веком н. э.[317], содержится несколько заклинаний, где подробно описывается, что делать, когда вы окажетесь в присутствии сил загробного мира[318]. После того как вы назовете свое имя и заявите о готовности проявить покорность, вы должны дуть в рог, произносить различные молитвы, целовать определенные филактерии и заявлять: «Я рождаюсь вновь, уходя из жизни, я расту, умирая, я на пути к новому рождению» и так далее, и так далее.

С блеском пройдя «отрицательную исповедь», не думайте, что ваши проблемы на этом заканчиваются. Вам еще предстоит найти дорогу к Полям тростника, а это путешествие тоже полно опасностей. В частности, вам предстоит обогнуть Огненное озеро, охраняемое четырьмя бабуинами, готовыми бросить вас туда, если вы не произнесете секретную формулу.

Но что, если вы не справитесь с «отрицательной исповедью»? Что будет, если перо маат окажется тяжелее вашего сердца? Тогда Аммат поглотит вас[319], и вы просто перестанете существовать. Вернее, вы окажетесь в мире без маат. Имена некоторых оценщиков – например, «Тот, кто обнимает огонь», «Разрушитель костей» и прочие – косвенно указывают на то, что вы подвергнетесь наказанию, но это может относиться только к разрушению вашего тела. Ничто не указывает на то, что египтяне верили в вечные муки. Даже осужденных преступников такая участь не постигает, поскольку их тела кремируют, и они просто перестают существовать. Один вопрос египтяне, похоже, не рассматривали, а именно: что происходит с не-египтянами? Хотя, скорее всего, Поля тростника предназначались только для египтян.

Конечно, не стоит полагать, что египетская эсхатология оставалась статичной на протяжении тысячелетий. Эта концепция развивалась, претерпевая множество изменений одновременно с изменениями в египетском обществе. Наиболее яркой вехой стало включение людей нецарского происхождения в число надеющихся на загробную жизнь, что началось в последние десятилетия III тысячелетия до н. э. Причем вера в то, что попадание в загробный мир зависит от того, жил ли человек в соответствии с определенными моральными заповедями, появилось только в эпоху Нового царства (ок. 1550 г. до н. э.), хотя на некоторых погребальных памятниках еще за четыре столетия до этого в ограниченном количестве встречаются свидетельства о собственной невинности от лица умерших.

Идея о том, что различение спасенных и проклятых будет проходить именно в результате взвешивания, встречается и в других религиях. В индуизме Яма взвешивает души умерших, чтобы определить, будут ли те отправлены в подобие рая или ада, или же вернутся на землю, чтобы пройти еще одно воплощение. В ветхозаветной Книге пророка Даниила на пиру последнего нововавилонского царя Валтасара пальцы человеческой руки написали на стене дворца: «Ты взвешен на весах и найден очень легким»; однако в тексте ничего не говорится о том, что это как-либо скажется на загробной участи Валтасара[320]. На греческих вазах Гермес Психопомп иногда изображается взвешивающим души мертвых: это действие известно как психостасия[321]. Впрочем, скорее всего, он решает, кому умереть, а кому нет – как в «Илиаде», когда Зевс держит пару весов, наблюдая за полем битвы и определяя, какая армия должна победить[322]. В Коране хорошие поступки взвешиваются против плохих, и малейший поступок, будь он хорошим или плохим, будет включен в окончательный приговор[323]. Во II веке церковь наделила Святого Михаила Архангела весами для взвешивания душ умерших в Судный день, где перо служило в качестве противовеса. Вероятно, этот образ попал на Запад через коптскую церковь в уже мусульманском Египте, которая унаследовала его со времен фараонов.

Гомеровский Аид не содержит свидетельств посмертного суда. Минос, держащий золотой скипетр, призван «выносить приговоры мертвым»: они излагают свои дела перед толпой заинтересованных наблюдателей, «иные сидя, иные стоя у широкостворчатых врат чертога Аида». (Отрадно, кстати, знать, что в Аиде предусмотрены сидячие места.)[324] Но кого он судит и за какие преступления? Нет никаких признаков того, что Минос с нетерпением ждет, как бы обрушить всю тяжесть закона на женихов, которые приставали к жене Одиссея Пенелопе и злоупотребляли его гостеприимством (два самых тяжких греха в глазах греков). Улаживает ли он тяжбы, оставшиеся нерешенными на земле из-за бесконечных задержек судопроизводства? Ссорились ли мертвые между собой? Возможно, весть о посмертном суде дошла до Гомера из Египта, и он решил включить это, чтобы добавить красок в свой подземный мир. Если это так, то он, очевидно, не мог заставить себя принять идею, что мертвым надлежит подвергнуться суду. Сразу после встречи с Миносом в Аиде Одиссей сообщает, что видит на асфоделевом лугу могучего охотника Ориона «собирающим диких зверей, которых он убил в пустынных горах»[325]. Странное сопоставление.

Однако не позднее начала V века до н. э. некоторые греки начинают верить в посмертный суд. Самое раннее из сохранившихся упоминаний – олимпийские оды Пиндара (ок. 476 г. до н. э.), где неизвестный судья «с ненавистной необходимостью выносит под землей приговор за преступления, совершенные в царстве Зевса»[326]. В трагедии Эскахила «Просительницах» Данай говорит, что если кто-то попытается жениться на одной из его дочерей (у него их пятьдесят), то понесет наказание в следующем мире, «где, как говорят, другой Зевс [т. е. Зевс подземного мира] выносит окончательный приговор мертвым», хотя тот факт, что Данай предваряет свою угрозу фразой «как говорят», подразумевает, что сам он (или Эсхил) в этом сомневается[327]. Сократ говорит, что в былые времена мертвым выносились ложные приговоры, поскольку их судили исключительно по внешности или богатству. Чтобы исправить эту ошибку правосудия, Зевс постановил, что посмертный суд должен происходить только после того, как людей разденут догола, и судьи не отвлекались бы на их прекрасные наряды[328]. Как мы увидим в следующей главе, некоторые мистические культы продвигали веру в дуалистическую загробную жизнь, хотя нет никаких доказательств, что эта развилка была следствием посмертного суда. В «Энеиде» Вергилия Радамант заставляет признаться тех, кто избежал наказания за свои преступления при жизни, а затем передает их мстительной Тисифоне, которая избивает их плетьми по дороге в Тартар[329], [330]. Современники Вергилия Гораций и Проперций вскользь упоминают Элизий, Миноса и таких грешников, как Сизиф и Тантал, но это явно литературные аллюзии, а не предметы веры[331].

Зороастризм утверждает, что умершие должны совершить путешествие к Мосту Разделения, где их встретит двойник их души[332]. Там они подвергнутся испытанию, призванному определить, вели ли они праведную жизнь. Вердикт будет основываться на так называемой моральной триаде: чистота помыслов, чистота слов и чистота дел. Если добрые дела перевесят плохие, умершие получат разрешение пересечь мост, и прекрасная девушка проведет их в рай, известный как Дом песни. Это духовная обитель счастья, радости и покоя, предстающая как сад, называемый pair-daisu – это персидское слово обозначает обнесенный стеной сад, и от него происходит английское слово paradise («рай»)[333]. Если же плохие поступки перевесят хорошие, мост сузится, прекрасная девушка превратится в уродливую старуху, и умершие погрузятся в бездну ада, известного как Дом лжи, где обитают скорпионы, змеи и вредоносные насекомые.

Однако это не окончательная судьба человечества. Окончится все только тогда, когда полностью завершится дуализм доброго Ахура Мазды и злого Ангра Майнью. Для счастливого исхода этой космической борьбы необходимо активное участие человеческого рода, который именно с этой целью и был создан Ахура Маздой. После того как гневный Ангра Майнью будет повержен, состоится всеобщий суд – это событие называется Собранием. В тот же момент с неба упадут звезды, горы сравняются с землей, а из каждой расщелины польется расплавленный металл. Расплавленный свинец будет использован для очищения грешников, которые к этому моменту расплатятся за свои грехи в Доме лжи, где до сих пор томились. Ангра Майнью будет отправлен в Ад, откуда больше никогда не воспрянет, и зло закончится. Корова Хадхайош будет принесена в жертву, а ее жир использован для приготовления снадобья, что подарит вечную молодость всем людям, включая, судя по всему, и тех, которые ранее были судимы как грешники, независимо от того, придерживались они зороастрийской системы верований или нет – удивительно щедрая диспенсация.

Монотеистические религии тоже учат, что человечество подвергнется суду, который совпадет с Концом дней и будет предваряться войнами, голодом, землетрясениями, вселенской тьмой, потопом и другими катастрофами, которые нет смысла перечислять. Намек на эту веру содержится в Книге пророка Исайи, где говорится, что после поражения Иудейского царства от ассирийцев в VIII веке до н. э.:

Однако награда праведников – не вечная жизнь, а «вечное имя, которое не истребится»[334].

Согласно Книге Даниила (которая, как утверждается, была написана во времена вавилонского плена, хотя многие исследователи считают, что она была составлена в первой половине II века до н. э., когда евреи подвергались гонениям со стороны Селевкидов), конец времен будет ознаменован появлением четырех зверей, последний из которых, с железными зубами и бронзовыми когтями, будет судим таинственным существом, которое зовется Ветхий днями. Затем возникнет новый мировой порядок – предположительно после разделения на «святых» и всех остальных:

В составном произведении, известном как Первая книга Еноха, ранняя часть которого, вероятно, была написана незадолго до Маккавейского восстания[336] против Селевкидов в 167 г. до н. э. и автор которого, будучи евреем, утверждает, что был патриархом, какого «не было», ибо Бог взял его, в книге говорится также о «дне суда и наказания и мучений», что ожидает грешников, которые до наступления того дня останутся погребенными в земле. Неясно, будут ли эти грешники (в основном, несомненно, греки из державы Селевкидов) подвергнуты вечному наказанию после того, как их осудят, или же просто уничтожены[337].

Иисус почти ничего не говорит о посмертном суде. В притче о безымянном богаче (которого в Вульгате, латинском переводе, часто называют Dives, то есть «богатей») и нищем Лазаре последний после смерти мгновенно переносится ангелами к Аврааму[338]. Когда Иисус был на кресте, он заверил кающегося разбойника: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»[339]. В другом месте он категорически заявляет: «Слушающий слово Мое и верующий Пославшему Меня имеет жизнь вечную и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь»[340]. За это ухватились мученики. Когда Поликарпа, епископа Смирны, собирались сжечь на костре (155 г. н. э.), он заявил: «Пусть я буду в этот день среди них [т. е. среди мучеников – Р. Г.] перед твоим лицом»[341].

Во время Второго пришествия не будет никакого посмертного суда, как говорит Иисус в Евангелии от Матфея:

Другими словами, Сын Человеческий просто разделит человечество на две группы, не позволяя никаким юридическим тонкостям омрачить его суд. Важно отметить, что будут собраны «все народы», так что вполне возможно, что среди овец окажутся и нехристиане.

Единственное альтернативное предположение о посмертном наказании в Новом Завете содержится во Втором послании Петра, которое традиционно приписывается одноименному апостолу. Если Господь смог спасти Ноя от потопа, уничтожить Содом и Гоморру и спасти Лота, который был праведником, то, как утверждает автор, из этого следует, что Он сможет «спасать благочестивых, когда подвергаются они искушению, и как до Судного Дня обходиться с неправедными, несущими уже ныне на себе наказание, в особенности с теми из них, кто идет на поводу у низких похотей плоти и не признает владычества Христова»[343], [344]. Это указывает на то, что неправедные уже будут условно осуждены. Может ли их наказание быть уменьшено или увеличено в Судный день? А что в это время будут делать праведники? Будут ли они присутствовать на Суде просто как незаинтересованные или, возможно, как заинтересованные наблюдатели?

Вера в Судный день – пятый из шести столпов веры в исламе. В первой суре Аллах назван «Владыкой Судного дня»[345], [346]. Никто, кроме самого Бога, не знает, когда наступит Судный день, кроме того, что это произойдет в пятницу[347]. О его приближении будут свидетельствовать различные признаки, включая раскол луны (подобно тому, во что верил Иисус), появление дьявольского зверя (подобно тому, что представлял автор Книги Даниила), разрушительные землетрясения и так далее. Появится лжемессия, известный как аль-Даджаль, и истинный мессия, известный как Махди. Произойдет битва, в которой Махди и Иисус победят аль-Даджаля[348].

Затем души всех умерших выйдут из могил – это событие известно как Аль-Хашр, или Собрание (по аналогиис зороастрийскими верованиями), поскольку мертвые соберутся на обширной равнине, с тревогой ожидая Часа, он же Конец времени, он же Событие, он же День воздаяния. Многие будут напуганы настолько, что будут стоять по шею в поту, в то время как праведники увидят в этом возможность получить возмездие от тех, кто причинил им зло. Бог спросит каждого: «Что ты сделал в своей жизни? Как ты провел свою молодость? Как ты зарабатывал деньги? На что ты их потратил?» Ответы будут записаны в книгу и положены на весы, напоминающие о взвешивании душ, которым руководил Осирис[349].

В Коране говорится[350]: «Аллах поддерживает верующих твердым словом в мирской жизни и последней жизни»[351]. Комментаторы считают, что «твердое слово» означает правильные ответы на вопросы ангелов. Когда мертвые получат свой приговор, они пройдут по мосту, который тоньше волоса и острее меча – этот образ, возможно, заимствован из зороастризма. Верующим будет предоставлен источник света, который укажет им путь, в то время как неверующие будут вынуждены спотыкаться в темноте[352].

Думаю, справедливо будет сказать, что и христианская, и мусульманская вера в посмертный суд немало увеличивают человеческие страдания.

Христиане и мусульмане попадают в один из двух диаметрально противоположных миров в зависимости от того, как они вели себя при жизни. Мы склонны называть эти потусторонние миры Раем и Адом. Впрочем, кальвинисты – или, по крайней мере, некоторые из них – верят в предопределение, то есть в то, что Бог выбрал людей, которых спасет, еще до сотворения мира: эта доктрина известна как безусловное избрание. Звучит несправедливо.

Однако в представлениях большинства древних народов об ожидающей их загробной жизни альтернативные вселенные подобного рода не занимали центрального места. Египтяне и, возможно, этруски представляли себе загробную жизнь как продолжение жизни земной, лишенное большинства неудобств и трудностей и не оснащенное ничем вроде ада. Греки изначально отправляли всех своих умерших в Аид, хотя со временем вера в дуалистичность загробной жизни стала набирать обороты среди так называемых мистериальных культов. И жители Месопотамии, и израильтяне представляли себе свободную от наказаний, морально нейтральную, хотя и неизменно мрачную загробную жизнь. Однако во II в. до н. э. надежда на нечто лучшее начала появляться в иудейских писаниях, в частности в Книге пророка Даниила и во Второй книге Маккавейской. Ни Иисус, ни апостол Павел ничего не говорят о рае или аде, но раннее христианство вскоре сделало потустороннюю компенсацию для угнетенных краеугольным камнем веры. Дуалистическая загробная жизнь, изобилующая ужасными наказаниями и потрясающими наградами, занимает центральное место в учениях Корана и хадисов.

Похоже, людям свойственно думать, что загробная жизнь не эгалитарна. Примерно в 2100 г. до н. э. египетское посмертие впервые начинает открывать свои метафорические врата для тех, кто не принадлежал к царскому кругу[353]. До этого она была уделом фараонов. Но даже тогда загробная жизнь поначалу предназначалась лишь для элиты. И только постепенно туда стала попадать основная часть человечества. Зороастризм тоже предполагает, что бессмертие – скорее привилегия, нежели всеобщее право, поскольку самые ранние тексты этой религии свидетельствуют о том, что женщинам загробная жизнь доступна не была. Элизий и Острова блаженных – также весьма избирательные концепции. Что же касается христианства и ислама, то, хотя они намекают, что ко всем умершим праведникам будет проявлено справедливое отношение, ни в одном из учений напрямую не говорится, что социальные различия будут стерты.

Хотя вполне возможно, что жители Месопотамии были первыми, кому пришла идея о посмертном суде, мало что указывает на то, что они верили еще и в дуалистическоепосмертие. В Месопотамии царство мертвых, «Страна-без-возврата», известное под разными именами, из которых Кур-нуги-а и Ганзир, пожалуй, самые известные, лежит где-то на западе и находится под землей. По пути туда духи мертвых должны избежать множества демонов и пересечь реку[354]. Прежде чем войти в Кур, они должны получить разрешение у каждого из семи привратников, охраняющих семь концентрических стен царства[355]. Кур, похоже, устроен скорее как городское поселение[356]. Им управляет царица Эрешкигаль, и при ней есть судьи, но спорным является вопрос о том, судят ли они мертвых. Жители носят одежду из птичьих крыльев и живут в темноте. Их пища – пыль и глина, а питье – мутная вода. В Кур попадают все, включая царей и жрецов. В тексте новоассирийского периода под названием «Видение подземного мира ассирийского принца» (ок. 900–612 гг. до н. э.), говорится, что это место «полнится ужасами», хотя это видение, пожалуй, скорее египетское, чем месопотамское[357]. Самая ранняя культура, завещавшая нам картину загробной жизни, представляет ее в крайне мрачном ключе[358]. И всё же мертвые не испытывают непомерных страданий, и нет никаких свидетельств о том, что им назначают какие-либо наказания.[359]

Так неужели это все, на что могли рассчитывать месопотамцы? Археологические данные в некоторой степени опровергают эту картину, предполагая, что шумеры верили, что загробная жизнь не так уж плоха, как предполагают литературные тексты, по крайней мере для очень богатых. Как мы увидим в следующей главе, один царь Ура (умер около 2500 г. до н. э.) решил, что может, выражаясь его словами, забрать все с собой, поэтому он принес в жертву своих слуг, полагая, что они присоединятся к нему в следующем мире. Эта ужасающая практика намекает на загробную жизнь, которая предлагала тем, кто находился на вершине общества, возможность получить множество удовольствий.

Если вы египтянин, то после того, как Осирис вас оправдает, вы отправитесь прямиком в Сехет-Иалу, Поля тростника, которые находятся где-то на востоке. Ваша жизнь будет идентична земной, но лучше – это будет идеализированная копия оставленного вами Египта[360]. Там будет река, подобная Нилу, которая также ежегодно разливается, и вся та же флора и фауна, что есть на земле. Ну, может, не совсем уж идеальная. Если вы обычный работяга, вам все равно придется работать, хотя, как мы увидим, существовал способ этого избежать. На росписи, украшающей гробницу Менны в фиванском некрополе, изображен крокодил, пожирающий рыбу, так что, похоже, Поля тростника не вполне свободны от опасностей, к которым добавляются такие вечные угрозы, как зло и хаос[361]. Однако, жизнь на Полях тростника гораздо предпочтительнее, чем здесь и сейчас.

Если судить по настенным изображениям, как рельефам, так и фрескам – хотя фрески вызывают больший ажиотаж, поскольку выполнены в ярких базовых цветах, – у вас будет возможность веселиться с таким размахом, словно завтра вовсе не наступит. Вас будут сопровождать грациозные танцовщицы в полупрозрачных платьях и музыканты. Все женщины, разумеется, будут неотразимы в изящных париках и роскошных драгоценностях. Душистые парфюмерные колбочки будут источать аромат на их волосы, даря вам наслаждение. Другие сцены изображают умерших за рыбалкой и ловлей птиц, поскольку эта загробная жизнь предназначена, в первую очередь, для мужчин[362]. Впрочем, есть и уникальные сцены, как, например, рельеф, изображающий парикмахера, держащего накладные волосы и собирающегося прикрепить его к прическе царицы Неферу[363] (около 2000 г. до н. э.)[364]. Важно отметить, что скульптуры и фрески обладают магической силой, способной оживить изображенный на них образ в Доме Вечности, так что это именно та жизнь, какой вы будете наслаждаться.

Копия египетской росписи, изображающей Менну и его семью, занимающихся рыбной ловлей и охотой на птиц в загробном мире. Изображение предоставлено Музеем Метрополитен, Нью-Йорк

Тексты, например, так называемые «Молитвы Пахери», обращенные к ба или душе писца, описывают, что ожидало умерших в грядущей жизни (1550–1292 гг. до н. э.):

Египетская загробная жизнь представляется довольно приятной, но не стоит игнорировать тот факт, что она определялась независящими от человека обстоятельствами, поскольку всегда существовала вероятность того, что расхитители гробницы проникнут в погребение и заберут драгоценности и другие ценности. Ни один текст не объясняет, каковы в таком случае были бы последствия для умершего, но едва ли можно сомневаться, что они оказались бы ужасны.

Поля тростника были не единственными из образов загробного мира, дошедших от египтян. Согласно более ранним представлениям, мертвые каждый день пересекают небо на солнечной ладье, а ночью проходят через подземный мир, освещенный лучами бога солнца Ра (или Ре), который путешествует на восток в своей ночной ладье или месектет. На Ра ежечасно нападает змей по имени Апоп, после чего он возрождается на следующий день на восходе солнца. Вот почему папирусы, которые современные переводчики называют «Книгой мертвых», на самом деле назывались «Речение о выходе в свет», поскольку воскрешение происходит на восточном горизонте, где мертвые участвуют в возрождении Ра. Еще одно поверье гласило, что мертвые высокого ранга обитают близ приполярных звезд.

Этруски не оставили нам никакой литературы, и мы даже не знаем, как они называли царство мертвых. Так что мы полностью полагаемся на археологические данные, которые оставляют много нерешенных вопросов. Начиная с VII века интерьеры вырубленных в скале гробниц стали напоминать дома, часто со столовыми и спальнями, высеченными из скалы и украшенными фресками[366]. Хотя некоторые из этих сцен были вдохновлены греческой мифологией, большинство из них представляют собой повседневную жизнь. Особенно интересны изображения мужчин и женщин, возлежащих на пиршественных ложах и ведущих оживлённую беседу, которых развлекают танцоры и музыканты. Эти образы, возможно, вдохновлены египетскими погребальными росписями[367]. На крышках каменных саркофагов и урн для погребения супружеские пары возлежат в буйном торжестве супружеской любви. Было бы заманчиво сделать вывод, что этруски рассматривали гробницу как дом мертвых и что эти сцены повседневной жизни происходят в загробном мире, достоверно этого утверждать нельзя. В могилы клали утварь для пиров, такую как сосуды для питья, чаши для смешивания, ножи и тарелки[368]. Были ли эти принадлежности предназначены для мертвых или это остатки погребального пира среди живых? Иногда мы видим, как умершие отправляются в мир иной пешком, верхом на лошади, в колеснице или на морском судне. Популярной темой являются погребальные игры. В них участвуют процессии, возможно, призванные напомнить о политической и социальной значимости покойного. Сцены прощания происходят между живыми и усопшими – возможно, ранее умершие приветствуют вновь прибывших. Возникает множество вопросов. Как именно связаны гробница и царство мертвых? Разрешается ли духу умершего вернуться в гробницу после того, как он достиг своего конечного пункта назначения? Какой контакт он может иметь с живыми? И самое главное – что эти картины говорят нам о том, какое посмертие ждало этрусков?

Раньше считалось, что так называемое пессимистическое отношение к смерти и загробной жизни вошло в сознание этрусков в конце IV века до н. э. Оно было вызвано осознанием грядущего вымирания, поскольку свобода народа и его язык будут вот-вот поглощены римской культурой и не останется ничего, что можно будет назвать своим. Эта теория основывалась главным образом на появлении хтонических божеств в надгробных росписях. Одно из них – Харун или Хару, характеризующийся клювообразным носом и заостренными ушами (образ, явно заимствованный у греческого Харона), который иногда выглядит так, будто собирается треснуть свою жертву по голове молотком – быть может, на случай, если мертвый решит потянуть время[369]. Более ужасающим представляется демон с клювообразными ушами и волосатым лицом, идентифицируемый как Тухулха[370], который изображен со змеями над своей жертвой Тесеем в камере II «гробницы Оркуса»[371] (ок. 325 г. до н. э.)[372]. Порой в одной и той же гробнице в глаза бросается вопиющее несоответствие настроений, как, например, в гробнице Синих демонов (ок. 400 г. до н. э.)[373]. На одном изображении демоны терроризируют женщину (недавно умершую?), которую они толкают к ялику, ожидающему на берегу; на другой беззаботные пары расслабляются на пиру[374].

Появляются и жуткие, кровожадные образы. В гробнице Авгуров мы видим фигуру в маске по имени Ферсу, натравливающую свою собаку на привязанного человека, возможно, осужденного преступника, из многочисленных ран которого обильно хлещет кровь (ок. 540–530 гг. до н. э.). В гробнице Франсуа Ахилл и другие греческие воины убивают троянских пленников у гробницы Патрокла, а дух Патрокла, завернутый в бинты, бесстрастно наблюдает за происходящим. На другой картине из той же гробницы фиванские братья Полинеики Этеокл одновременно убивают друг друга, и обильно истекают кровью (ок. 350 г. до н. э.).

Кажется, будто этруски глубоко сомневались в том, что же ждет их в будущем.

Аид, он же Эреб, стал местом обитания греческих мертвецов не позднее конца VIII века до н. э., но, вероятно, на много веков раньше. Согласно эпическому поэту Гесиоду, люди бронзового века, родоначальники насилия и войн, первымиспустились в «туманный дом холодного Аида»[375]. Mutatis mutandis[376], Аид был греческим эквивалентом христианского наказания за первородный грех, причем «грехом» был не секс, а насилие. Поскольку там нет источника света, мертвые, как отмечал историк Лукиан, вынуждены проводить время в темноте[377]. Когда в греческой трагедии живые размышляют о смерти, они регулярно говорят о «невозможности больше видеть солнечный свет». Воздействие солнечного света, его яркость и тепло – вот что, по мнению греков, определяет жизнь. Яркость – это метафора интеллекта, поэтому причина, по которой мертвые не обладают френес (то есть умом), предположительно, в том, что подземному царству недоступен питательный свет[378].

Является ли Аид густонаселенным или мертвые изолированы друг от друга? Свободны ли они в своих странствиях или неподвижны? В климатическом отношении регион оставляет желать лучшего: здесь не только тьма, здесь еще сквозняки и леденящий холод. Первое литературное описание этой области после рассказа Гомера в «Одиссее» появляется в «Лягушках» Аристофана, откуда мы узнаем о «бездонном озере», «змеях и зверях, которых тысячи», «массе трясины» и, так сказать, «вековечном дерьме»[379]. Более ранних упоминаний о чудовищах в Аиде нет, однако поэт вполне мог основывать свое описание на уже существовавшей традиции. В «Энеиде» Вергилий упоминает о черном иле, отвратительных тростниках и мерзком болоте, но не упоминает змей или чудовищ[380]. В «Циклопе» Еврипида бог Аид описывается как упыреподобный поедатель трупов, хотя комически-сатирическая пьеса, пожалуй, не самый надежный источник информации о пищевых пристрастиях бога подземного мира[381].

За тремя примечательными исключениями гомеровский Аид – это место всеобщих страданий. Здесь вам и Титий, чью печень разрывают стервятники за то, что он пытался соблазнить Геру; и Тантал, который внужден вечно тянуться к недостижимой пище и питью за то, что подал своего сына к столу богов; и Сизиф, который катит в гору постоянно скатывающийся вниз огромный булыжник, так как, помимо прочих преступлений, стремился избежать смерти[382]. Неясно, что между их проступками общего, хотя каждый по-своему стремился переступить черту, отделяющую смертных от бессмертных. Очевидно, Гомер знал о традиции, согласно которой чудовищно злые люди несут наказание в загробном мире. Но мы не знаем, была ли эта традиция исконно греческой или же была откуда-то заимствована.

Можно было бы ожидать, что эти три преступника будут заключены в Тартар – пропасть, в которую Зевс бросил Титанов вместе с отцом Кроносом и которая в более поздней литературе стала местом обитания грешников, но Гомер не подразделяет Аид подобным образом. Он сообщает, что Тартар расположен «так же далеко вниз от Аида, как небо – вверх от земли»[383]. Вход в него обозначен железными вратами и бронзовым порогом. Гесиод утверждает, что бронзовой наковальне, упавшей с небес, понадобилось бы девять дней, чтобы достичь земли, и еще девять – чтобы попасть в Тартар. Интернет уверенно заявляет, что глубина Тартара составляет 4733,22 мили (Примерно 7617 км. – Прим. ред.)[384]. По утверждениям Гесиода, он окружен бронзовой оградой, а «ночь разлита вокруг него в три ряда, как ожерелье на шее» – запоминающийся образ[385]. В произведениях более поздних авторов адское подземелье не фигурирует[386].

Вторая «Олимпийская ода» Пиндара (476 г. до н. э.), которая, как мы видели, представляет собой самое раннее свидетельство посмертного суда в греческой литературе, также является самым ранним текстом, указывающим на дуалистическое разделение загробной жизни. Плохие люди описываются как «беспомощные духи», которые расплачиваются за преступления сразу после смерти и терпят боль, «слишком ужасную для созерцания», в то время как хорошие наслаждаются «несколько безболезненным существованием», без необходимости обрабатывать землю или бороздить моря[387]. Это, можно сказать, скудная награда за праведную жизнь. В «Лягушках» Аристофана каждый, кто причинил вред гостю, не заплатил мальчику за его сексуальные услуги, ударил мать или отца или дал ложную клятву, попадает в «сточную канаву, полную фекалий». Очевидно, что список преступников несколько эклектичен. Плутарх описывает картину художника V века до н. э. Полигнота, которая была выставлена в Лесха (Зале собраний) книдян в Дельфах и изображала человека, оскорбившего своего отца, которого в свою очередь задушил его отец, а другого, совершившего святотатство, отравили[388]. В «Эвменидах» Эсхила чудовищные существа женского пола, известные как эринии (фурии), предупреждают погубителя Ореста, что, спустившись в Аид, он встретит «всех остальных смертных, согрешивших против бога, гостя или родителя, и каждый из них получит по заслугам»[389]. Приведенное ниже высказывание, вложенное Платоном в уста пожилого человека по имени Кефал, также наводит на мысль о народном поверье[390]:

Утверждение Кефала, что чем старше становятся люди, тем больше вероятность, что их охватит чувство вины перед перспективой расплаты в будущем, отражает современные тенденции в посещаемости церквей. Согласно исследованию FACT (Faith Communities), проведенному в 2020 году, 33 % американских общин составляют люди в возрасте 65 лет и старше[392]. Вполне вероятно, что такое же преобладание пожилых людей наблюдается и в других группах верующих по всему миру. Но хотя Кефал представлен как человек без философских притязаний – его персонаж был основан на реальном метеке из Сиракуз, – мы не можем исключить возможность того, что выраженные им чувства призваны поддержать систему верований самого Платона.

Римляне переняли у греков Аид, который они также называли Оркусом, более или менее целиком. Однако в шестой книге «Энеиды» Вергилий придал этой области ярко выраженный римский колорит, снабдив ее географией (хотя и несколько запутанной) и сложной системой наград и наказаний[393]. Кстати, он никогда не называет этот регион Аидом, вместо этого используя различные эвфемизмы, такие как «бесполезные области», «земля теней и в сон уносящей ночи», «заброшенные области»[394].

У Вергилия мы наблюдаем загробный мир сквозь призму его обитателя Анхиса, которого посещает его сын Эней в компании кумской сивиллы. Эти двое попадают туда через пещеру в темном лесу рядом с черным озером Аверн, источающим настолько смрадный запах, что над ним не летают птицы. Стоит им достичь порога, как тут же возникают всевозможные персонифицированные ужасы: Заботы, Болезни, Старость, Страх, Голод, Нищета, Смерть, Муки. Чем дальше, тем хуже. Эней сталкивается с различными чудовищами – вроде кентавров, горгон и гарпий. К счастью, все они бестелесны и не представляют реальной угрозы.

Проникнув, наконец, внутрь, герои пересекают два рукава подземной речной системы, образованной реками Коцит и Стикс. Преодолеть их воды вплавь невозможно, так как воды эти похожи скорее на ил, так что приходится переправляться на лодке. Ведет ее рулевой Харон, красочно описанный как «ужасно грязный, с всклокоченной белой бородой на подбородке, огненными глазами, в грязном плаще, который, завязанный в узел, свисает с плеч»[395]. Вергилий – несомненно в юмористическом ключе – отмечает, что Эней, ступив на берег, едва не опрокинул лодку – из-за собственного веса, ведь мертвые, в отличие от него, почти ничего не весят. Сегодня похоронные гондолы перевозят мертвых с материка на остров Сан-Микеле в Венеции, также известный как Остров мертвых, что было метко описано как «образное взывание в памяти к мертвым, пересекающим реку Стикс»[396].

Высадившись на берег, они сталкиваются с гигантским трехглавым псом Цербером. В другом месте мы узнаем, что Цербер «ластится хвостом и ушами», когда мертвые только прибывают туда, но готов сожрать их, стоит им попытаться выйти[397]. Сивилла подсыпает Церберу в лакомство снотворные травы, после чего зверь погружается в сон, распластавшись по полу своей пещеры. Сначала путники встречают непогребенных мертвецов, самоубийц, преждевременно погибших, а также умерших от разбитого сердца; последние обитают в месте, красноречиво называемом «полями скорби». Затем, после краткого воссоединения Энея со своими товарищами, погибшими в Троянской войне, они приходят к развилке дорог. Один путь ведет в Тартар, обитель проклятых, другой – в обитель благословленных усопших.

В отличие от Гомера, Вергилий многих грешников отправляет именно в Тартар: там те, кто ненавидел братьев, бил родителей, обманывал клиентов, ревностно стяжал богатство, убивал из-за прелюбодеяния, брал в руки оружие против государства и обманывал своих хозяев. Все они понесли ужасные наказания, но это даже не половина всех грешников, которых вмещает Тартар. «Будь у меня даже сто языков, сто уст и железный голос, не удалось бы мне перечислить все возможные виды преступлений и наказаний»[398], – восклицает несчастный по имени Флегий, которого сослали в Тартар за сожжение храма Аполлона в Дельфах[399].

В то время как Гомер поместил свой Элизий «на краю земли», Вергилий расположил его внутри Аида[400]. Анхис обозначает его как «Счастливое место с приятными зелеными рощами, населенное теми, кому улыбнулась удача, это их благословенный дом», и вот как продолжает описание[401]:

Как и египетские Поля тростника, это идеализированный образ земного мира – по крайней мере, для тех, кто склонен к спорту и музыке (аристократов, само собой). Воздух Элизия круглосуточно пропитывается звуками самого одаренного в мире музыканта – видимо, что-то вроде высшего уровня фоновой музыки для общественных помещений. Это Счастливое место населяют пять категорий умерших: герои Троянской войны, «чистые» жрецы, поэты (несомненно, включая и самого Вергилия, когда придет его время), те, кто обогатил жизнь, привнеся в нее благо (эта категория несколько расплывчата), и, наконец, те, кого помнят за их добрые дела – можно предположить, мизерная доля от всего сонма мертвых. Похожим образом в вымышленном «Сне Сципиона» за авторством Цицерона, где описывается мистическое видение, в котором Сципион Эмилиан увидел своего приемного деда Тот говорит ему, что благородно послужившие своей стране занимают «особое место на небесах, где они наслаждаются вечной счастливой жизнью». Интересно, что к числу таких привилегированных Вергилий не относит философов. Это противоречит мнению Сократа, считавшего, что лишь те, кто очистил себя философией, пребывают в блаженном царстве, хотя саму природу обители бестелесных, по его словам, «описать нелегко»[403].

Именно здесь, среди благословенных мертвецов, Эней наконец встречает своего отца, который размышляет о своих будущих потомках, в частности, об «их судьбах и удачах, характерах и достижениях», ведь это загробный мир, который вмещает в себя как нерожденных, так и умерших. После неудачной попытки Энея обнять Анхиса, тот знакомит его с доктриной метемпсихоза, показывая души (animae), ожидающие реинкарнации после того, как изопьют от вод Леты, то есть реки Забвения. Когда Эней узнает, что эти души должны снова повторить цикл жизни, он восклицает: «Как объяснить эту извращенную тягу жалких созданий к жизни?»[404] Этот возглас, несомненно, исходит от самого поэта.

Анхис объясняет, что мертвые, ожидающие перерождения, должны расплатиться за «старое зло» – эта идея, кажется, предвосхищает христианскую веру в чистилище. «Маны (manes) любого из нас понесут свое наказанье»[405], – загадочно объясняет он[406]. Затем он знакомит Энея с длинной чередой своих блестящих потомков, которым суждено, по выражению Анхиса, сделать Рим великим. Это так называемый парад героев, который венчает визит Энея в подземный мир. Последним в очереди стоит сияющая надежда будущего Рима – племянник Августа, Марцелл, который женился на его дочери Юлии, но который заболеет – или скорее, с точки зрения читателей Вергилия, уже заболел – смертельной болезнью в возрасте девятнадцати лет. Другими словами, будущее Рима оказалось погребено в его прошлом. На Энея все это не производит особого впечатления, и он молчит, вероятно, поглощенный тем, что впереди «на каждом этапе, на каждом шагу – лишения, борьба, боль, страдания и мучения, мир без конца», как метко выразился Барт Эрман[407].

Неясно, каким образом Эней и Сивилла выбираются из подземного мира. Поэт сообщает нам, что есть «двое ворот сна»: одни из рога – для подлинных явлений, другие из слоновой кости – для ложных. По необъяснимой причине Анхис проводит своих гостей через ворота из слоновой кости. Хотя мы не обязаны соглашаться с ученым комментатором Вергилия Сервием[408], сказавшим, что Вергилий «хотел, чтобы мы поняли, что все написанное им ложно», возможно, поэт – в свойственной себе вергилианской манере – признавал, что изложенное им представляет собой в лучшем случае лишь слепую догадку.

Загробная жизнь Вергилия почти не имеет аналогов в классической литературе, и это одна из причин, почему Данте избрал поэта проводником для своего «Ада». Открытым остается вопрос: в какой степени Вергилий верил в подземный мир, представший в его ярком воображении, и в какой степени это художественный прием, пускай и основанный на глубоких размышлениях? Не стоит исключать возможность, что к началу I века н. э. римляне все больше верили в дуалистическое посмертие, несмотря на то, что на римских надгробиях упоминания Элизия или его эквивалента встречаются редко[409].

Ранее ученые предполагали, что так называемые мистериальные культы, распространявшиеся по грекоязычному миру с начала VI века до н. э. и далее, были нацелены в первую очередь на то, чтобы предложить привилегированное посмертие для прошедших инициацию. Хотя нельзя исключать, что в некоторых случаях мотивацией была именно надежда на лучшую загробную жизнь, в целом мистериальные культы удовлетворяли широкий спектр духовных и мирских потребностей. Наибольшую известность приобрели Элевсинские мистерии, которым действительно был присущ сильный эсхатологический привкус. Свое название мистерии получили от святилища в городке под названием Элевсин, что примерно в 13 милях[410] к северо-западу от Афин, где посвящение проходило в течение восьми дней. Ко времени Солона (ок. 600 г. до н. э.) они стали общегреческим культом, а чуть более чем через полвека святилище удвоилось в размерах. Оно расширилось еще больше во времена правления императоров Адриана (правил в 117–138 гг. н. э.) и Марка Аврелия (правил в 161–180 гг. н. э.). Однако с распространением христианства количество посвящений резко сократилось. Святилище было закрыто в 393 году н. э. по приказуимператора Феодосия I, когда все формы языческого культа были объявлены вне закона. Два года спустя оно было разрушено вестготами под предводительством Алариха[411].

Согласно местному мифу, именно в Элевсине Плутон «похитил» (то есть изнасиловал) дочь Деметры Персефону, на которой впоследствии женился. Когда Персефона исчезла, Деметра оказалась опустошена. Она пренебрегла своими обязанностями, и, поскольку она была богиней земледелия, на земле начался голод. Вмешался Зевс, и компромисс был найден: Персефона будет жить с Плутоном каждую зиму и возвращаться к матери каждую весну. Таким образом миф объясняет смену времен года. Деметра счастлива в те месяцы, когда ее дочь находится с ней, и потому радует урожаями. Зимой она впадает в траур. Той же сюжетной схеме следует шумерское повествование под названием «Нисхождение Инанны в нижний мир», объясняющее сезонный цикл через необходимость возлюбленному Инанны Думузи проводить половину года в Кур-нуги-а.

Единственное – и весьма косвенное – упоминание о состоянии посвященных в загробной жизни встречается в так называемом гомеровском гимне Деметре который датируется концом VII или началом VI века до н. э.:

«Темное и мрачное царство» уже знакомо нам по Гомеру, но теперь оно становится исключительно царством непосвященных. Где же тогда обитают посвященные? В отдельной части Аида или вообще в другом месте? Более важный вопрос – насколько широко был распространен так называемый гимн в какой мере он отражал верования этих самых посвященных. В 415 году до н. э. выдающийся полководец и политик Алкивиад был обвинен в осквернениимистерий и заочно приговорен к смерти – явное свидетельство того, насколько серьезно воспринималось любое нарушение, – и мы до сих пор остаемся в неведении относительно Элевсинских мистерий[413].

Совершенно очевидно, что они оказывали сильное визуальное воздействие на посвященных в культ, и не в последнюю очередь потому, что старший жрец назывался иерофантом, что означает «тот, кто показывает священные предметы». Возможно, посвященные участвовали в воспроизведении священной драмы Деметры и Персефоны. Нет оснований полагать, чтобы от них требовалась смена образа жизни. Им предписывается практиковать «святость и справедливость», но это могло означать не более чем избегание худших проступков, таких как клятвопреступление и святотатство[414]. Поэтому Диоген Киник не зря высмеивал идею, что люди, не имеющие моральных достоинств, имеют право на привилегированную загробную жизнь только потому, что они стали свидетелями мистериального ритуала: «Ты хочешь сказать, что вор Патайкион будет наслаждаться лучшей участью после смерти, чем Эпаминонд [человек, прославленный своей добродетелью и благородством], лишь потому что он прошел посвящение?» – насмешливо вопрошал он[415]. Хор мертвых посвященных присутствует в «Лягушках» Аристофана – в комедии, поставленной в 405 году до н. э. всего за шесть месяцев до окончательного поражения Афин в Пелопоннесской войне. Я не могу не задаться вопросом о том, как отреагировали те, кто недавно пережил потерю близких, увидев мертвых на комедийной сцене, особенно если их близкие были посвященными.

Элевсинские мистерии, как и христианство, обращались ко всем социальным слоям и жителям всех полисов. До инициации не допускались только не говорившие по-гречески и убийцы. Тертуллиан, плодовитый христианский писатель II–III веков, утверждал, что кульминацией церемонии посвящения было обнажение фаллоса. Вероятно, в этом было столько же правды, как если бы противник христианства утверждал, что кульминацией крещения было пожирание плоти и крови Христа[416]. Но ни в коем случае нельзя с уверенностью утверждать, что этот культ или вообще мистериальные культы представляли собой некого соперника христианства, как считалось раньше.

Еще один мистериальный культ, известный в основном по надписям на найденных в могилах золотых табличках, получил название орфизма, поскольку эти написанные гекзаметром тексты когда-то считались отрывками из поэмы или поэм, приписываемых легендарному певцу Орфею. Однако культ не менее тесно связан с богом Дионисом[417]. Всего было найдено менее пятидесяти табличек, датируемых в основном IV–III веками до н. э. и происходящих главным образом из Сицилии/Южной Италии, Фессалии/Македонии и западного Крита. Учитывая, что золотые таблички явно стоили недешево, нельзя исключать возможности того, что продвигавшие этот маргинальный культ руководствовались отчасти и соображениями выгоды[418].

Надписи советуют носителю скрижали не пить из источника Забытья, но пить вместо этого из водоема Памяти. Но вопрос: что есть что? В большинстве табличек источник Забытья расположен справа, но в одной – слева. В них приводятся кодовые слова и ритуальные формулы, очевидно, для какого-то испытания, которое надлежит пройти мертвым. Две таблички обращаются к Персефоне с просьбой отправить владельца в «места блаженных». Мы читаем там такие высказывания, как «теперь ты бог, а не человек, каким был раньше». Мы не знаем, какие этические обязательства должны были брать на себя орфики, кроме воздержания от принесения животных в жертву и мясо-едения[419]. Мало что указывает на их самоидентификацию как отдельного сообщества, хотя одна надпись из Кум в Италии гласит: «Здесь [т. е. на кладбище – Р. Г.] не может лежать человек, не посвященный в вакхический ритуал»[420].

Еще одним мистериальным культом был культ египетской богини Исиды, поклонение которой распространилось в Италии в конце II века до н. э. В частности, в Афинах ее почитатели, в основном женщины, изображали себя на погребальных портретах в виде Исиды, в мантии с четко выраженным узлом, завязанным между грудей, и с систром (погремушкой) и ситулой (ведром с водой), как будто они стремились уподобиться божеству[421]. Является ли это отражением некоего полубожественного статуса, который они надеялись обрести в грядущем мире? В комическом романе Апулея «Метаморфозы», написанном в 170 г. н. э. или десятилетием позже, рассказчик повествует о том, как во время инициации ему в течение десяти дней приходилось воздерживаться от определенной пищи и вина, прежде чем он стал свидетелем определенных действий и услышал определенные слова, подробности которых ему не позволено разглашать. В конце концов он «подошел к границе смерти и, переступив порог Прозерпины (Персефоны), прошел через все стихии и вернулся. В полночь я увидел солнце, пылающее ярким светом»[422]. Похоже на околосмертный опыт. Но как много Апулей на самом деле знал о практиках и верованиях последователей культа Исиды? И даже если он был хорошо осведомлен, насколько репрезентативно его описание?

В I веке нашей эры поклонение Митре, персидскому божеству, связанному с солнцем, стало особенно популярным среди римских солдат, которые проходили, как предполагается, семь ступеней посвящения. «Ты искупил и нас, пролив вечную кровь», – начинается митраистский гимн, где речь идет о крови быка, которого бог приносил в жертву для возобновления сезонного цикла – этот ритуал известен как тавроктония. Еда и питье занимали центральное место в культе. Однако мало что указывает на веру митраистов в спасение, хотя есть некоторые свидетельства, позволяющие предположить, что их целью было освобождение души от тела – идея, заимствованная из платонизма. Поскольку Митре поклонялись в подземных пещерах, единовременно собраться вместе могло лишь небольшое число поклонников – вероятно, не более сотни. Также спорно, в какой степени митраистское поклонение когда-либо становилось единой и последовательной системой верований[423].

Можно с уверенностью сказать, что количество людей, прошедших такие инициации, исчислялось сотнями тысяч. В одной только Аркадии, регионе на северо-западе Пелопоннеса, было по меньшей мере тринадцать святилищ, где обитали мистериальные культы[424]. Однако мало оснований полагать, что их популярность должна была в качестве следствия иметь широкое распространение веры в дуалистическую загробную жизнь или образование моста от политеизма к зарождающемуся христианству, как предполагают некоторые; к тому же к V веку н. э. все они пришли в упадок. Хотя многие верующие, возможно, искали преображающего религиозного опыта и надежды на блаженное будущее, многие другие, несомненно, проходили посвящение прежде всего ради социальных преимуществ, которые она несла, и ради того, что мы сегодня называем «чувством причастности», подобно тому, как американские студенты проходят посвящение в братства или сестринства.

Ближайшим греческим эквивалентом христианской концепции рая был Элизий, он же Елисейские поля, он же Елисейская равнина, он же Острова блаженных, хотя, за исключением «Энеиды» Вергилия, он никогда не упоминается как место покоя именно праведников. Скорее, это область, куда переселялись люди с хорошими связями, такие как зять Зевса Менелай. Этимология слова «Элизий» неясна. Древние лексикографы считали, что оно означает «место, пораженное молнией», хотя возможно, что оно означает не более чем «место, куда уходят люди»[425]. Гомер говорит, что это «место, где обитает светловолосый Радамант и людям жить легче всего»[426]. Равнина эта (к счастью, здесь нет крутых холмов, по которым было бы нелегко подниматься старикам) обладает мягким и благоприятным климатом. Есть и другие, менее значительные признаки того, что избранные наслаждаются здесь благополучием, например, сцены любви и вакхического веселья с участием мифологических фигур, которые появляются на южноиталийских вазах и на римских саркофагах. Однако было бы необъективно предполагать, что эти сцены обязательно изображают именно те наслаждения, что ожидают смертных в загробной жизни.

Христианская вера в то, что мертвые обитают на небесах, была предвосхищена тысячи лет назад ранними египетскими фараонами, которые ожидали, что будут обитать среди звезд. Греки и римляне придерживались схожих взглядов. Геракл был зачислен в число олимпийских божеств после того, как умер мучительной смертью, будучи заживо сожженным на погребальном костре[427]. Психея, возлюбленная Эроса, обрела бессмертие, когда Зевс накормил ее амброзией, пищей богов. Военный памятник павшим афинянам, погибшим в битве при Потидее в 432 году до н. э., гласит: «Эфир [верхний воздух] получил их души (psychai), а земля – их тела»[428]. Часть умерших подверглась трансформации в звезды – это называется катастеризм. Небесные близнецы, Кастор и Поллукс – одни из самых ярких мертвецов в этой категории, но в ясную ночь вы могли бы различить и незначительного трагического поэта, такого как Ион Хиосский, чье небесное сияние в комической сцене наблюдает герой «Мира» Аристофана[429].

Некоторые римляне удостоились особого статуса в загробной жизни. Сципиона Африканского, которого очень почитали за победу над Ганнибалом в битве при Заме в 202 году до н. э., Цицерон в своем «Сне о Сципионе» называет обитателем «внешнего царства Небес». Другой полководец, Тит Квинкций Фламинин, получил почти божественные почести от греков, приветствовавших его как своего освободителя после победы над Филиппом V Македонским в 197 году до н. э., хотя нет никаких указаний на то, что он был принят среди богов. В письме, предположительно адресованном Гаю Гракху, его мать Корнелия ругает его так: «Когда я умру, ты будешь делать мне подношения и призывать меня как родительского бога», хотя что такое «родительский бог» – загадка[430]. В момент, когда зрители выходили из амфитеатра после просмотра игр, устроенных в честь прародительницы Юлия Цезаря Венеры Генетрии (Прародительницы), в вечернем небе появилась комета, которую плебеи истолковали так: «Анима или душа Цезаря была принята среди бессмертных богов»[431]. Остался ли Цезарь среди бессмертных богов или был отправлен куда-то еще? Его внучатый племянник и приемный сын Август был позже обожествлен, как и пятнадцать других императоров и шестнадцать членов императорской семьи. Для обожествления необходимо было голосование сената. Это можно сравнить с канонизацией святого, хотя в данном случае засвидетельствованные чудеса не требовались. После голосования сената происходила инсценировка апофеоза, называемая consecratio (консекрация), во время которой выпускали орла, что, как считалось, означало вознесение души на небеса. На колонне Антонина Пия изображены император и его жена Фаустина, которых несет на крыльях гений или дух-покровитель императора (ок. 161 г. н. э.). Титул, который получал обожествленный человек, был не deus («бог») или dea («богиня»), а всего лишь divus или diva, то есть «богоподобный» или «богоподобная». Мраморный саркофаг, изображающий римского солдата, парящего на крыльях двух эротов, наводит на мысль, что некоторые простые смертные тоже пытались приобщиться к этому действу (ок. 200 г. н. э.)[432].

Молодые девушки иногда изображались в облике Дианы или Венеры на погребальных памятниках, хотя считались ли они божественными – отдельный вопрос. Вера в награду за хорошее поведение в загробной жизни иногда встречается в погребальных надписях. «Здесь лежит Регина», – гласит одна из них. «Она будет жить снова и вернется к свету […] и будет наслаждаться жизнью, обещанной достойным и благочестивым»[433]. Но что именно это была за обещанная жизнь?

Римский мраморный саркофаг с изображением Вакха и Ариадны, 210–220 гг. н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого содержания Getty

Отчасти основывая свою теорию на выборе сюжетов, украшающих римские саркофаги, Джослин Тойнби утверждала, что погребальное искусство первых веков нашей эры демонстрирует «углубляющуюся убежденность в том, что ужас и власть смерти можно преодолеть и что более богатая, счастливая и богоподобная жизнь, чем пережитая здесь, при определенных условиях доступна душам усопших в будущем»[434]. Мне это представляется весьма сомнительным. На саркофаге из виллы Гетти в Малибу подвыпивший Вакх, поддерживаемый сатиром, надвигается на спящую Ариадну, которую уже начинает раздевать Пан… но что дает нам право предполагать, что такая же жизнь, полная веселья и вольных проявлений сексуальности, ожидает в грядущем мире и нас?

В еврейской Библии отсутствует разработанное учение о рае или аде, а представления о дуализме души и тела выражены слабо. В книге Бытия мы читаем: «Прах ты и в прах возвратишься»[435]. Хотя кажется, что кое-что все-таки выживет, однако чем на самом деле это «кое-что» является, остается неясным[436]. Место, известное как Шамаим, которое имеет некоторое сходство с христианскими небесами, предназначено исключительно для Бога и других небесных существ[437]. Когда Авраам умирает, он «прилагается к народу своему», то есть погребается в общинном месте упокоения[438]. Нигде не говорится о том, что мертвые воссоединятся с членами семьи после смерти. Хотя в более поздних книгах еврейской Библии можно обнаружить некоторые изменения, основное внимание уделяется коллективной судьбе еврейского народа. В подавляющем большинстве случаев упор делается на окончательности смерти. Из этого следует, что наказание за нечестие преимущественно постигает человека при жизни, о чем свидетельствует следующий отрывок из Второзакония[439]:

«Напасть египетская» – разновидность проказы, а «эмероды» читайте как «геморрой» (hemorrhoids), то есть набухшие вены в заднем проходе. Таков перевод Библии короля Якова[441]. Ниже приводится репрезентативная выборка того, что о смерти говорит еврейская Библия[442]:

Это «одно место» – Шеол, слово неопределенной этимологии, оно же царство мертвых, которое, как и месопотамское Кур-нуги-а, является «землей тени и глубокой тьмы, мрака и хаоса, где свет подобен тьме»[446]. В Шеол попадают все, вне зависимости от их моральных достоинств. Самуил, пророчествуя о смерти Саула, говорит: «Завтра ты и сыновья твои будут со мной»[447]. Самуил был послушным слугой Бога, тогда как Саул – глубоко порочной личностью, но это не меняет их одинаковой судьбы в загробном мире. Слово «шеол» иногда встречается в сочетании со словом бор, что переводится как «яма», так что ясно, что речь идет о подземном регионе[448]. Его бесчувственные и бессильные мертвецы, известные как нефеш, кажутся близкой родней немощных обитателей греческого Аида. Их жалкое состояние нигде не выражено лучше, чем в этом отрывке из Екклесиаста:

Как и мертвые в Аиде, мертвые в Шеоле не знают, что происходит на земле. Когда их дети приходят к могилам почтить их, они этого не знают[450]. Хуже всего то, что «сошедшие в могилу не могут уповать на истину твою [т. е. Божью – Р. Г.]», то есть они полностью отрезаны от Бога[451]. В еврейской Библии нет мифов, связанных с Шеолом, возможно, потому, что ее авторы стремились вымарать любые свидетельства многобожия.

Первое предположение о том, что умерших израильтян ждет что-то, кроме чистого несчастья, появляется в литературе эпохи Вавилонского плена, последовавшей за завоеванием Иудейского царства Навуходоносором II в 587/6 году до н. э. До этого события, как мы уже видели, библейская традиция предполагает, что то, что происходит после смерти, не имеет практически никакого значения. Плен длился полвека, пока персидский царь Кир[452] не завоевал Вавилонию и не разрешил евреям вернуться на родину. Робкие зачатки веры в дуалистическую загробную жизнь, появившиеся в этот период, возможно, были обусловлены осознанием не соответствия между библейской доктриной – будто Бог воздаёт нечестивым в земной жизни, – и наблюдаемой реальностью: множество неправедных (прежде всего врагов Израиля) процветали[453].

Иезекииль, священник, жиший в изобилии в это время, утверждал, что в Шеоле есть особое место для необрезанных, а также для других людей, на которых обрушился Божий гнев. К ним относились все египтяне, ассирийцы, эламиты и эдониты, независимо от их индивидуального поведения в земной жизни. Их цари будут лишены своих титулов и поставлены на один уровень с обычными мертвецами, хотя нет никакого намека на то, что они подвергнутся адскому наказанию[454].

Иезекииль также записал странный сон, в котором происходило следующее:

После чего:

После этого Господь заставил четыре ветра войти в кости, и «весь дом Израилев» коллективно поднялся на ноги. Затем он объявил, что ожившим мертвецам суждено вернуться на землю своих предков и что Он благословит их и размножит – лишь бы они соблюдали Его законы и перестали поклоняться идолам[455]. Совершенно очевидно, что сон Иезекииля – это образ возрождения народа[456]. Есть предположение, что видение равнины, усеянной костями, выбеленными солнцем, было навеяно зороастрийской погребальной площадкой, поскольку зороастрийцы оставляют своих умерших гнить под солнцем, но более вероятно, что оно отражает воспоминания о сцене военного опустошения вавилонскими захватчиками[457].

Книга Даниила предполагает посмертие, дифференцированное в зависимости от поведения в земной жизни. Хотя драматический фон книги – Вавилонский плен, она была написана, как мы видели ранее, в первой половине II века до н. э., предположительно, когда еврейский народ восстал против селевкидского царя Антиоха IV Эпифана, который осквернил их храм и вел тотальную войну против иудейских обрядов. Автор описывает посланное ему ангелом видение следующим образом:

Тот факт, что ангел говорит о «спасении [людей] из народа», указывает на то, что это тоже будет народное возрождение. Ничего не говорится о мертвых неевреях, которые, можно предположить, будут продолжать спать во прахе. Аналогично, во Второй книге Маккавейской мы читаем: «Царь мира воскресит нас, умерших за Его законы, для жизни вечной»[459].

В разделе I Еноха, известном как «Книга Наблюдателей», мы узнаем о путешествии в загробный мир, в котором рассказчик в сопровождении ангелов отправился в место, где четыре категории мертвых ожидают суда в четырех вырытых в горе котловинах[460]. Рассказчик узнает, что в Судный день злые ангелы (осужденные за соитие со смертными женщинами), а также цари и другие возвышенные личности будут брошены в огненную печь в Геенне. Геенна – это долина за стенами Иерусалима. Считается, что именно там находилась городская свалка, и именно там израильтяне якобы приносили своих детей в жертву ханаанскому богу Молоху, когда в очередной раз возвращались к идолопоклонству[461]. Худшая категория грешников будет осуждена на вечные муки, тогда как две категории меньшей тяжести останутся навеки запертыми в своих котловинах. Что касается праведных душ, то они будут обитать в сельскохозяйственной утопии, где все будет расти в изобилии и где не будет «ни загрязнения, ни греха, ни чумы, ни страданий»[462]. Тот факт, что рассказчик видит ангела по имени Фануил, который руководит теми, кто раскаивается в своих грехах, «чтобы они обрели надежду на вечную жизнь», с большой долей верояятности является одной из причин, по которой это произведение было исключено из древнееврейского канона[463]. В первые века н. э. было сделано множество переложений Первой книги Еноха, что свидетельствует о ее популярности, хотя этот факт, вероятно, в большей степени связан с его христианской, а не иудейской аудиторией[464]. В христианский канон книга не вошла.

Испытавший глубокое влияние Платона иудейский философ Филон Александрийский (ок. 15 г. до н. э. – ок. 45 г. н. э.) утверждал, что душа философа становится «бессмертной и бесплотной», совершенствуя свои моральные и интеллектуальные способности, но нет никаких свидетельств того, что он верил в воскресение или посмертное существование на индивидуальном уровне[465]. Ссылки на загробную жизнь учащаются лишь в первые века н. э., возможно, в результате контакта с христианством. Но даже в этом случае эсхатология оставалась предметом разногласий между конкурирующими течениями. Фарисеи придерживались веры в загробную жизнь, в то время как саддукеи, ассоциировавшиеся с высшими слоями общества, выступали против представлений о посмертии – быть может, потому, что они были настолько обеспечены, что не могли представить себе ничего лучшего, чем их нынешняя сладкая жизнь.

Существует очень мало археологических свидетельств того, что еврейское население в древности заботилось о загробной жизни. Сохранилось лишь около 1600 еврейских эпитафий за тысячелетний период, на протяжении которого суммарное количество евреев составляло 165 миллионов, и лишь в немногих из них содержится значимая информация о загробной жизни[466]. Так, молитва, известная как Амида, которая датируется временем разрушения Второго Храма в 70 г. н. э., завершается описанием Бога как «того, кто дает жизнь мертвым», а Мишна, кодифицированная в начале III века н. э., гласит: «Этот мир подобен притвору перед миром грядущим; приготовьтесь в притворе, чтобы вы могли войти в банкетный зал»[467]. Но, хотя доктрина о воскресении была официально принята на Ямнийском соборе в конце I века до н. э. и остается объектом веры ортодоксального иудаизма, на современных еврейских похоронах мало говорят о надежде на загробную жизнь[468].

В заключение следует отметить, что, хотя есть некоторые свидетельства в пользу того, что иудаизм двигался в направлении дуалистической загробной жизни, их недостаточно, чтобы указывать на превращение этого концепта в основу веры – даже в те периоды, когда народ сталкивался с большими трудностями и когда вера в благоприятную загробную жизнь служила утешением в жизни земной, полной гонений и борьбы[469]. Главной заботой была судьба еврейского народа, а не судьба отдельного человека после смерти.

Философ Бертран Рассел в своем эпохальном эссе под названием «Почему я не христианин» считал серьезным недостатком учения Иисуса его веру в вечное проклятие: «Я сам не верю, что какой-либо человек, который действительно глубоко гуманен, может верить в вечное наказание», – писал Рассел[470]. Однако факт остается фактом: рассуждения Иисуса о загробной жизни в основном сводятся к притчам и трудно постижимы[471]. В притче о богаче и Лазаре, например, богача отправляют прямо в Аид на мучения только за то, что тот не позволил Лазарю съесть крошки, упавшие с его стола. «Отче Аврааме, умилосердись надо мною», – умоляет он. «И пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем». Все безрезультатно. Когда он спрашивает, нельзя ли послать Лазаря, чтобы предупредить пятерых братьев об участи, которая их ожидает, если они не исправятся, Авраам снова безжалостен, утверждая, что если они не слушали Моисея и пророков, то вряд ли станут слушать человека, восставшего из мертвых[472]. Но действительно ли Авраам говорит от имени Бога? Иисус иногда говорит о «плаче и скрежете зубов»,[473] «огненной печи» и месте «тьмы внешней»,[474] но должны ли мы воспринимать его слова буквально или же как описание духовных, а не физических мучений?

Поразительно, что Иисус ни разу не упоминает «ад» или его древнееврейский эквивалент «шеол». Именно Библия короля Якова ввела слово Hell («ад») в качестве перевода морально нейтрального слова «Аид». (Hell – это древнеанглийское слово, впервые засвидетельствованное в 725 году н. э., которое первоначально означало «место, которое скрыто»). Короче говоря, муки проклятых, похоже, не занимали видного места в его учениях. К слову, бытует анекдот о покойном североирландском политике преподобном Иэне Пейсли, который во время проповеди упомянул о «плаче и скрежете зубов». Одна пожилая женщина подняла руку и сказала: «Доктор Пейсли, у меня нет зубов». Ни секунды не раздумывая, священник ответил: «Мадам, зубы будут предоставлены»[475].

Апостол Павел также ни разу не упоминает о том, что неправедных ждет наказание в грядущем мире. Когда он цитирует пророка Осию, он избегает повторения употребленного автором слова «Шеол» и вместо этого пишет[476]: «О смерть, где твое жало? О смерть, где твоя победа?»[477] Даже перечисляя длинный список грехов, за которые совершающим их будет отказано во входе в Царство Божье: «прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идоло-служение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, (соблазны), ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное» – кажется, список можно продолжать до бесконечности, – Павел не предполагает, что эти негодяи будут на самом деле наказаны[478]. Только во Втором послании к Фессалоникийцам мы читаем, что неправедные понесут наказание «вечной погибели», однако авторство этого произведения остается предметом споров[479]. Христианские погребальные надписи туманно говорят о «наградах», причитающихся умершим за их добрые дела, но, понятно, никогда не упоминают о месте наказания[480].

Иисус, похоже, верил, что Царство Небесное, оно же Царство Божье, наступит при его жизни или вскоре после его смерти. «И сказал [своим последователям]: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе»[481]. Это будет обитель кротких, милосердных, миротворцев, чистых сердцем и «гонимых за правду»[482]. Но как она будет выглядеть? Будет ли она похожа на земное царство? Будет ли существовать на обновленной земле или в каком-то надземном царстве?

Апостол Павел также мало говорит о Царстве Небесном. Также, что несколько удивительно, он никогда не использует слово псюхе для описания христианской души[483]. Цитируя Исайю, он пишет: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его»[484]. Его главная цель – показать, как смерть была побеждена жертвой Сына Божьего, чтобы «как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни»[485].

За более подробным описанием Царства Небесного мы должны обратиться к такой книге, как Откровение. Она была написана, вероятно, в последней четверти I века н. э. и, возможно, была реакцией на гонения на христиан, организованные императором Домицианом. Другими словами, как мученичество иудеев во время селевкидских гонений стимулировало развитие апокалиптической теологии, так и христианское мученичество вполне могло способствовать развитию особого апокалиптического видения, подпитывавшего веру в скорое наступление нового мирового порядка[486].

Автор рассказывает, что видел «новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет»[487]. Он видел «святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего»[488]. Иными словами, это совершенно точно Небо, которое будет существовать на земле. О воскресших мертвых он сообщает следующее: «и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков, стояло пред престолом и пред Агнцем»,[489] тогда как «боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою». Хотя озеро, очевидно, будет гореть вечно, остается неясным, будут ли нечестивцы подвергнуты вечным мучениям или же, поглощенные огнем, перестанут существовать, что, как мы уже видели, египтяне считали как раз уделом нечестивых[490].

Многие ли ранние христиане были уверены в том, что их ждет после смерти? Сколькие из них изучали христианские писания в поисках разъяснений? Сколькие из них нашли подобные разъяснения? В умах многих наверняка царила глубокая неопределенность. Какова, например, связь между воскресшим телом и душой? Происходит ли духовное воскресение параллельно с телесным? Когда именно будут воскрешены мертвые? Могут ли блаженные вознестись на небеса до своей смерти? Второе послание к Тимофею, сочинение неопределенного авторства, приписываемое апостолу Павлу, резко осуждает это последнее предположение на том основании, что оно «подрывает веру некоторых людей»[491]. Некоторые христиане верили, что в итоге все будут спасены, включая отправленных в ад, – сострадательная доктрина, известная как апокатастасис, которую часто связывают с Оригеном Александрийским (III век н. э.). Она была довольно быстро отвергнута Церковью.

В какой степени среднестатистический ранний христианин был озабочен загробной жизнью? На первый взгляд, вера в дуалистическую загробную жизнь, пусть и нечетко определенную, должна была бы стать основной причиной обращения в христианство. Однако поражает тот факт, что из 27 688 надписей, опубликованных в монументальном томе под названием Inscriptiones Christianae Urbis Romae[492], только 456 содержат упоминания либо воскрешения, либо Страшного суда[493]. Раннехристианское искусство, включая картины, украшающие стены катакомб, никогда не изображает загробную жизнь, хотя порой встречаются сцены со спасительным смыслом, например, воскрешение Лазаря из мертвых[494]. Похоже, что средний христианин не видел причин заявлять о своей отличительной христианской теологии посредством собственного погребального памятника.

В отличие от мусульман, христианам никогда не удавалось сделать рай особенно красочным, и он часто сводился к смутному видению блаженства. Один современный исследователь пишет: «На небесах все сомнения устраняются, вся вера подтверждается, все страдания успокаиваются, все счастье усиливается, все одиночество преобразуется в радость общения с другими людьми в теле Христовом». Но что на самом деле значит существовать на подобных условиях? Сатур, духовный наставник святой Перпетуи, представлял себе Небеса как сад, где хор непрерывно поет: «Свят, свят, свят!»[495] Непрерывно? Серьезно? Писатели и художники, напротив, давали волю своему воображению, представляя наказания, ожидающие проклятых, – эта традиция берет начало с рассказа Гомера о судьбе Тантала, Титея и Сизифа. Самое раннее описание, сделанное христианским автором, содержится в Откровении Петра, созданном, вероятно, в первой половине II века[496]. Двадцать одно кровавое наказание будет применено к различным категориям грешников, причем многие из наказаний будут подобраны в соответствии с конкретными преступлениями. Богохульники будут подвешены за языки. Женщины-детоубийцы будут давать молоко, которое свернется и сгниет, и из него выйдут дикие звери и нападут на женщин. Лжецам, из-за чьей лжи мученически гибли христиане, отрежут губы и через рот предадут внутренности огню. Некоторые наказания, впрочем, никак не связаны со спецификой преступления. Например, идолопоклонников будут сбрасывать с обрыва, после чего демоны будут переносить их обратно и снова сбрасывать вниз. Праведники, облаченные в небесные одежды, будут наблюдать за страданиями нечестивых. Но в конце концов Христос окажет милость тем, кого избранные попросят освободить от наказаний[497]. Страшные кары изображены и в написанном в IV веке Откровении Павла. Однако, поскольку христианство стало официальной государственной религией, наказания больше не направленны на язычников. При этом встречаемый нами состав злодеев привычен: прелюбодеи, девы, лишившиеся девственности, и так далее, но самые страшные мучения уготованы для монахов-отступников, прелюбодействующих священников и теологов-еретиков[498]. И все же автор утверждает, что один день в неделю Христос будет освобождать грешников от мучений[499]. Ни Откровение Петра, ни Откровение Павла не попали в Новый Завет – видимо, из-за излишнего великодушия к грешникам.

Во многом благодаря огромному влиянию Блаженного Августина вечное проклятие стало важнейшим инструментом церковного учения, начиная с начала V века[500]. Однако только в эпоху позднего Средневековья ад занял центральное место, в соответствии с диктатом Флорентийского собора (1438–1445), где было грозно провозглашено, что «католическая церковь твердо верит, исповедует и проповедует, что все, кто находится вне католической церкви, не только язычники, но и иудеи, еретики или раскольники, не могут иметь вечной жизни, но пойдут в вечный огонь, что был уготован дьяволу и ангелам его, если только они в течение жизни не будут присоединены к католической церкви»[501]. По сей день Святой Престол утверждает, что ад существует, хотя в последние годы его позиция видоизменилась. В 1993 году Папа Иоанн Павел II предположил, что образ ада следует трактовать метафорически. Он писал, что «Ад – скорее, не место, но состояние тех, кто свободно и определенно отделяет себя от Бога, источника всей жизни и радости»[502]. Когда в 2023 году итальянский журналист спросил Папу Франциска, куда попадают плохие души и наказываются ли они, тот пошел еще дальше своего предшественника, хотя Ватикан поспешил заявить, что он в тот момент говорил не ex cathedra[503]:

Души не подвергаются наказанию. Те, кто раскаивается, получают прощение Бога и входят в число созерцающих Его, а те, кто не раскаивается и не может быть прощен, исчезают. Ада нет – есть исчезновение грешных душ[504].

Можно сказать, весьма по-египетски. Святой отец, возможно, и сдвинулся с мертвой точки, но многие – нет. Как отмечает Барт Эрман, «для большинства христиан в современном мире [вечное наказание] остается страшной реальностью. Ад до сих пор полон своих обитателей»[505].

Вера в дуалистическую загробную жизнь была главной темой учения Мухаммада и резко отличала его последователей от современных им политеистических идолопоклонников Аравийского полуострова. В Коране говорится: «Они [т. е. неверующие – Р. Г.] говорят: “Нет ничего, кроме нашей жизни в этом мире. Мы умираем и живем, и никто не уничтожает нас, кроме времени”». Насколько мы можем судить, это утверждение в целом верно, хотя следует помнить: то немногое, что нам известно о доисламской эсхатологии в Аравии, целиком почерпнуто из исламских источников. Коран осуждает эту еретическую позицию, обильно ссылаясь на дуалистическое посмертие. Более того, несколько сур посвящены исключительно Судному дню и загробной жизни[506]. Как и в случае с распространением христианства, страдания, ожидающие проклятых, послужили для прозелитической миссии ислама мощным стимулом. Однако, в отличие от христианства, ислам не предлагает мусульманским отступникам возможность обращения на смертном одре.

Как отмечает Кристиан Ланге, «неоспоримо, что Коран изображает рай и ад в совершенно конкретных и приземленных терминах». На первый взгляд, это несколько удивительно в свете учения Корана о том, что за мертвыми «стоит преграда до того дня, когда они будут воскрешены». Однако утверждение Мухаммада, что он видел загробный мир во снах и видениях, а также совершил Ночное путешествие и Вознесение на Небеса, может помочь объяснить это кажущееся противоречие[507]. После того как свершится суд, те, кто был допущен на небеса, будут подниматься туда по лестницам или веревкам, встречаемые ангелами. Они будут жить в прекрасном саду под названием Джаннат, где постоянно течет вода, поскольку этот рай был специально создан для тех, кто живет на Ближнем Востоке, где пресная питьевая вода в большом дефиците. Там будет два сословия людей: группа особо возлюбленных, называемых передовыми в вере, и группа пользующихся меньшей благосклонностью, называемых спутниками правой руки[508]. Все они будут носить тонкий шелк и богатую парчу, возлежать на приподнятых диванах, есть вкусные фрукты, а обслуживать их будут красивые юноши[509]. Они смогут употреблять алкоголь, который, конечно же, мусульманам запрещено пить в этой жизни, хотя, предположительно, он не будет их опьянять и не вызовет ужасного похмелья[510]. Они будут наслаждаться обществом своих семей, включая предков и детей. Мужчины женятся на «девственницах с потупленными взорами», «полногрудых» девах, с которыми «не имели близости ни человек, ни джинн»[511]. Хадисы расходятся во мнениях относительно того, будут ли эти девственницы их бывшими супругами, которым вернули девственность, или же это будут девственницы, созданные специально для мужчин, чтобы они могли наслаждаться ими в раю. Неудивительно, что предположение ученого под псевдонимом Кристоф Лаксенберг о том, что «гурии» (этот термин обычно переводят как «девственницы») – на самом деле сирийское слово, означающее «белый виноград», и что благословенные в действительности получат прохладный освежающий напиток – вместо кипящей жижи из свинца или гноя, предназначенной для проклятых, – среди основных исследователей Корана широкой поддержки не снискало[512]. (К слову, женщинам «гурии» или их эквиваленты не положены.) Однако занятия любовью определенно будут присутствовать. Всем будет по тридцать, поскольку этот возраст считался расцветом жизни в обществе, где средняя продолжительность жизни мужчин составляла в лучшем случае около сорока лет. Подводя итог, можно сказать, что Джаннат – это место чувственного наслаждения, предназначенное в первую очередь для мужчин. Оно похоже на земную жизнь, но благословенные будут избавлены от неудобств, которые неизбежно омрачают его земную версию (например, вокруг меда не будут жужжать пчелы). Нет никаких предположений о том, что там будут доступны какие-либо интеллектуальные возможности, что способствовало формированию современного представления о Джаннате как о месте, где преобладают секс и материальные радости. По словам Сэма Харриса, например, это «концепция рая, напоминающая нечто вроде борделя с фресками»[513]. Чтобы отвлечься, блаженные смогут наблюдать за мучениями проклятых и даже насмехаться над ними[514]. Неясно, будет ли в Джаннат вхожи исключительно мусульмане. В одной суре говорится, что туда попадут иудеи, христиане, сабеи (загадочная религиозная группа, о которой ничего не известно) и все, кто верит в Бога и ведет себя праведно, но в другой утверждается, что всем, кто не примет ислам, будет отказано[515].

Те, кому будет отказано во вступлении в Джаннат, то есть так называемые спутники левой руки, будут отправлены в Джаханнам, место мучений, эквивалентное христианскому Аду. Арабское слово «Джаханнам» происходит от еврейского слова «Геенна», что свидетельствует о близости двух систем верований[516]. Отличительной особенностью этого места является огонь, «растопкой которого являются люди и камни» и который «уготован неверующим»[517]. (Это, по нынешним подсчетам, шесть миллиардов немусульман, то есть 76,8 % населения Земли.) Проклятые будут облачены в лохмотья из огня, кипящей меди или смолы и будут пить либо кипящую жидкость, по вкусу напоминающую расплавленный свинец, либо сочащийся гной[518]. В результате все их тела будут сожжены огнем, хотя их шкуры будут обновляться после каждого сожжения, чтобы наказание длилось вечно. Они будут есть некие плоды, растущие только в Джаханнаме, и их наказания будут соответствовать их преступлениям. Так, например, на мошенников и растратчиков ляжет груз украденного ими богатства, высокомерные люди уменьшатся до размеров муравьев и будут давимы ногами, а лживым гадалкам вывернут шеи головой назад.

Однако есть некоторые основания предполагать, что спутники левой руки не будут подвергнуты вечному наказанию. Заявление о том, что они останутся в Джаханнаме, «пока существуют небеса и земля, если только твой Господь не пожелает иного», было истолковано как означающее, что этой области однажды не станет[519]. Существует неопределенность в отношении соотношения мужчин и женщин в раю и аду. В одном хадисе Пророк говорит: «Я заглянул в огонь и увидел, что большинство его обитателей – женщины», а в другом заявляет: «Я вошел в Рай и увидел, что большинство его обитателей – женщины». В целом, однако, мало кто сомневается в том, что женщины считались ниже мужчин по нормативным этическим стандартам ислама[520].

То, чем вы сможете заниматься в загробной жизни, зависит, очевидно, от того, что с вами станет после смерти. Среди древних народов на этот вопрос обычно существовало два разных ответа. Первый заключался в том, что умершие станут развоплощенными духами. Другой – что у них будут физические, хотя, возможно, и бесплотные тела, идентичные тем, что были у них в этом мире, и с теми же частями тела, расположенными на тех же местах. Впрочем, эти противоположные, если не сказать противоречивые, верования не были взаимоисключающими. Египтяне, например, считали, что мертвые существуют и как воплощенные существа, и как бесплотные духи. Какой бы системы верований вы ни придерживались, возникают некоторые фундаментальные вопросы: в какой степени вы сохраните сознание и ощущения? Будут ли у вас потребности, и если да, то как вы будете их удовлетворять? Как вы будете проводить свое время в мире вечности? Хотя эти вопросы могут показаться неважными, попытка ответить на них помогает нам выявить границы нашего, человеческого, осмысления загробной жизни.

Вера в то, что мы вернемся к жизни в воплощенном виде, вызывает недоуменный вопрос: что произойдет, если после смерти наше тело не сохранит целостность? Что, если мы станем инвалидами, калеками, истощенными, дряхлыми или каким-либо другим образом лишимся всего своего потенциала? Продолжает ли Эхнатон, фараон-еретик, стремившийся заменить поклонение многим богам культом единого бога Атона, солнечного диска, страдать синдромом Фрёлиха[521]? Сохранилась ли у Тутанхамона косолапость?

Мы знаем, что греческие и римские мертвецы остаются изуродованными и искалеченными. В трагедии Софокла «Царь Эдипе» хор упрекает Эдипа в том, что он ослепил себя. Тот объясняет, что сделал это для того, чтобы не видеть лиц своих родителей и детей в Аиде, будучи переполненным стыдом и виной за то, что по неосторожности убил отца и женился на матери[522]. Согласно Овидию, Эвридика, возлюбленная Орфея, продолжает хромать после убившего ее укуса змеи[523]. Довольно удивительно, что слепой провидец Тиресий смог узнать Одиссея, как только тот выпил жертвенную кровь. Возможно, его зрительный нерв был временно восстановлен, чтобы он мог передавать электрические импульсы в мозг, хотя также можно предположить, что он узнал своего гостя по голосу[524]. Тиресий, кроме того, единственный из гомеровских мертвецов, чьи умственные способности остались нетронутыми, поскольку «только ему, хотя и мертвому, Персефона вернула разум, в то время как остальные блуждают, подобно теням». Возможно, они страдают слабоумием[525]. Философ-досократик Гераклит Эфесский, живший около 500 года до н. э., говорит нам, что души умерших сохраняют обоняние, но на чем основано его странное утверждение, неясно[526].

Мертвые должны обладать хоть какой-то нейронной системой, поскольку в противном случае мучить их было бы бессмысленно. Наказание, назначенное Танталу, которому навеки отказано во фруктах для утоления голода и в воде для утоления жажды, имеет смысл только в том случае, если его вкусовые рецепторы работают в полную силу[527]. Или – вот уж по-настоящему леденящая душу мысль – его вкусовые рецепторы были специально восстановлены как раз для того, чтобы причинять ему мучения? Христианская вера в ад, очевидно, подразумевает некоторое телесное выживание, сопровождаемое способностью к ощущениям. Едва ли это место могло бы служить «сдерживающим фактором», если бы мертвым была свойственна коллективная анестезия.

Обитатели Аида попали в биологическое искривление времени. Гомер говорит о «невестах и неженатых юношах», «изможденных стариках» и «нежных девах, чьи сердца новы для печали»[528]. Таково, очевидно, было их состояние в момент гибели, и такими они останутся навеки. Каждая из душ заключена в нестареющее тело, хотя и совершенно бесплотное. Их состояние схоже с состоянием олимпийских богов. Зевс, например, вечно находится в среднем возрасте, а Аполлон – на пороге зрелости. Египтяне, по-видимому, считали, что способность человека в полной мере насладиться загробной жизнью зависит от его молодости и бодрости. По этой причине они редко изображали умерших иначе, чем на пике их физической формы[529]. Несмотря на это, в «Речении о выходе в свет» нет заклинаний, дарующих омоложение. На крышках саркофагов мумифицированные дети изображаются взрослыми. Никто не хочет навсегда остаться несовершеннолетним.

Ранние христиане утверждали, что воскресший Христос обладает материальным телом, идентичным тому, которое было у него при жизни. «Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам, – призывал Иисус своих учеников, когда неожиданно появился перед ними, – ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня»[530]. Еще более поразительно, что когда он видит, что они едят печеную рыбу, приправленную сотовым медом, то просит порцию и для себя. Возможно, это его любимый деликатес, а возможно, он просто доказывает свое утверждение. Парадоксально, но он также обладает способностью появляться и исчезать по желанию[531]. Сомневающийся Фома, ученик, которого не было рядом, когда Иисус явился остальным, оспорил их утверждения, заявив, что не поверит, пока не просунет руку в рану на боку Иисуса. Восемь дней спустя – указан весьма точный промежуток времени – Иисус появился вновь и приказал Фоме сделать именно это. «Господь мой и Бог мой», – изумленно восклицает ученик[532].

Доктрину о воскресении тела нелегко понять. Она не только озадачивала первых христиан, но и послужила пищей для нападок язычников, которые считали концепцию телесного воскресения нелепой и гротескной. Апостол Павел, много сделавший для популяризации этой доктрины, объяснял ее с помощью, пожалуй, несколько банального примера:

В другом важном отрывке Павел пишет:

Слово «слава» в греческом языке звучит как doxa (докса), что может означать «сияние», «великолепие» или «лучезарность». Возможно, апостол Павел говорит о том, что после воскресения наши тела будут излучать яркий свет. И быть может, это пояснение к словам Иисуса о Страшном суде: «тогда праведники воссияют, как солнце, в Царстве Отца их. Кто имеет уши слышать, да слышит»[535]. Хотя мы не можем исключить возможность того, что doxa означает нечто сродни телесному совершенству, как традиционно толкуют это слово римские католики, содержащееся в Апостольском Символе веры выражение «верую в воскресение тела», произносимое христианами различных ветвей, может быть неверным толкованием слов апостола Павла. В таком случае он действительно имел в виду, что умершие получат новое духовное тело, которое «не будет ограничено ни временем, ни пространством, ни материальностью»[536].

В своих неустанных путешествиях и переписке Павел стремился просветить не только тех, кто уже называл себя христианами, но и тех, кому еще только предстояло принять веру. Это была непростая задача. Христианский апологет Минуций Феликс (ок. 200 г.) вложил в уста высокомерного язычника такие презрительные комментарии:

В похожей манере греческий философ по имени Цельс, автор диатрибы «Истинное слово» (ок. 178 г. н. э.), обрушился на христианское учение следующим образом: «Выживание тела – надежда червей. Ибо какая душа захочет жить в теле, которое сгнило?» Нападки продолжались и в конце IV века, как отмечал Августин Блаженный, взявший на себя в следующем отрывке роль язычника, как это сделал Минуций Феликс двумя веками ранее:

С языческой точки зрения гниющее тело, кроме того, было источником сильного загрязнения. Как же тогда воскрешение, пускай оно было бы возможно, может быть желательным? Средний христианин, должно быть, не был в состоянии ответить на подобные возражения. На самом деле идея телесного воскресения продолжала озадачивать людей на протяжении веков, если и вовсе не до наших дней[539].

Ислам тоже учит, что человеческое тело в грядущем мире будет совершенным, хотя нет никаких свидетельств о том, сталкивались ли мусульмане с подобными насмешками со стороны многобожников. Согласно зороастрийскому представлению, каждый человек обретет новое тело, которое Ахура Мазда воссоздаст из всех старых частей тела, хранящихся в земле. Кроме того, оно будет вечно молодым благодаря чудодейственному снадобью, приготовленному из жира Хадхайош – той самой коровы, с которой, как вы помните, мы познакомились ранее.

Если в этой жизни вы угнетены, будете ли вы угнетены в жизни грядущей? Если вы могущественны здесь, будете ли вы могущественны там? Ур-Намму (правил в 2112–2094 гг. до н. э.), основатель III династии Ура, принял меры предосторожности: принес дары божествам подземного мира и устроил пир в их честь. Очевидно, он хотел произвести хорошее впечатление в надежде, что они будут относиться к нему как к равному[540]. Египтяне тоже стремились сохранить свой социальный статус, начиная с фараона и ниже по иерархии. На самом деле фараон рассчитывал на загробную жизнь, соизмеримую с жизнью богов, а возможно, и превосходящую ее, о чем свидетельствует так называемый «Каннибальский гимн», высеченный на стене погребальной камеры фараона Униса (ок. 2350 г. до н. э.). В гимне описывается момент превращения Униса из трупа в бога, которое происходит благодаря поеданию плоти низших богов:

Люди нецарского рода также стремились сохранить свой социальный статус в загробной жизни, в том числе представители высоко ценимого корпуса писцов, чьи погребальные статуи изображают их в сидячем положении, иногда со свитком папируса на коленях, что с гордостью демонстрирует их литературные достижения[542]. Один писец, Хоремхеб, даже стал фараоном.

Когда Одиссей встречает Ахилла в Аиде, он говорит ему, что тот «царствует среди мертвых»[543]. Пытается ли он просто утешить своего товарища? И что именно означает слово «царствовать» в данном контексте? Ахилл не отрицает утверждение, но и не одобряет его, ведь в любом случае он предпочел бы быть живым «царствованию» среди гнилых мертвецов[544]. Все мертвые, которых мы встречаем в Аиде, – представители высшего класса, подобные скорее жителям Элизия, хотя последние еще более возвышенны. Где же зависает всякий сброд? В этом плане возникает вопрос о статусе и состоянии порабощенных в христианском посмертии. Хотя «кроткие наследуют землю», Иисус никогда прямо не критикует институт рабства и не предполагает, что когда-нибудь он будет отменен, и остается вероятность, что те же социальные барьеры, которые действуют в этой жизни, сохранятся и на небесах.

Самый очевидный способ представить себе приятную загробную жизнь – это вообразить ее похожей на земную, без всего того, что порой делает подлунный мир таким неприятным: без войн, болезней, старости, бедности, крыс, голода, прыщей, куч мусора, бездомности, тяжелых утрат, пыток, импотенции, венерических заболеваний и так далее. Однако если вы хотите процветать, вам, очевидно, нужно обладать вещами. Древние народы предполагали, что в загробной жизни вещи не будут доступны для покупки, поэтому люди брали с собой украшения, косметику, модную одежду, предметы роскоши, керамику, оружие, ножи, стулья, кровати и прочее. Средства передвижения, вероятно, тоже будут в дефиците. Египтяне давали своим умершим по паре моделей ладей для плавания по Нилу: одну весельную, для передвижения на север по течению, и другую парусную, чтобы двигаться на юг под попутным ветром. Иногда вместе с умершими (предположительно, с той же целью) хоронили лошадей, как, например, в случае с кушитскими фараонами[545] с территории нынешнего Судана, которые правили Египтом во времена XXV династии. Но на что годятся шесть деревянных колесниц царя Тутанхамона без лошадей, которые могли бы их тянуть, или впечатляющая бронзовая колесница богатого этрусского владельца, найденная в Монтелеоне-ди-Сполето?[546]

В гробнице Тутанхамона было найдено около 5000 задокументированных артефактов, а общий вес всех золотых изделий составлял 260 фунтов. Умершие, похороненные в могильных кругах Б и А в Микенах, которые датируются XVII и XVI веками до н. э. соответственно (они перечислены в обратном алфавитном порядке, потому что могильный круг A был обнаружен первым), также были снабжены впечатляющими предметами из золота, и подобные богатства были обнаружены в царских могилах по всему Ближнему Востоку и за его пределами[547]. Еще более впечатляющими являются находки из искусственного кургана, известного как Большой тумулус[548] в Эгах, недалеко от современного города Вергина в Македонии, где, как полагают, покоятся останки Филиппа II, отца Александра Великого, и других членов царской семьи[549]. В их числе большое количество предметов из золота, серебра, бронзы и железа, а также несколько потрясающих настенных росписей, одна из которых изображает похищение Персефоны Аидом. Хотя Эги были разорены галльскими племенами в начале III века до н. э., Большой тумулус чудесным образом остался в первозданном виде. Сегодня войти в его реконструированный, тускло освещенный интерьер – это, по утверждению Lonely Planet, «захватывающий дух опыт».

Беднякам, конечно, придется довольствоваться лишь самым необходимым – ржавым кинжалом, парой сколотых горшков и дешевым кольцом, – как и в их земной жизни. Они справлялись здесь и, несомненно, справятся там. Спартанцы, похоже, были уникальны среди греков, а возможно, и среди древних людей вообще, в том плане, что не разрешали хоронить со своими мертвыми ничего, кроме красного военного плаща и нескольких оливковых листьев[550].

Недавно реконструированная этрусская бронзовая колесница с инкрустацией из слоновой кости (так называемая колесница из Монтелеоне), 575–550 гг. до н. э. Изображение предоставлено Музеем Метрополитен, Нью-Йорк

Предметы, предназначенные для использования умершими, иногда «отменяли», чтобы их больше нельзя было использовать в этом мире и чтобы убедиться, что они достигли своего назначения. Для достижения этой цели их сжигали, сгибали или ломали. Этрусская практика нанесения слова suthina, что означает «для гробницы», также гарантировала безопасное прибытие. Еще одной причиной такой «отмены» было желание сделать предмет безвредным. Статуэткам гиппопотамов из фаянса, популярному среди египтян погребальному предмету, ломали ноги, чтобы животные не представляли угрозы для мертвых. Египтяне также намеренно повреждали головы скульптурным портретам, отламывая им уши или делая прорези на затылке, хотя в этом случае цель[551] таких действий неизвестна[552].

Афинская расписная керамика особенно высоко ценилась мертвыми – или, по крайней мере, живыми – как в греческом мире, так и за его пределами[553]. Полный набор, предназначенный для использования на симпосии, включает чаши для питья, кувшин для воды, псиктер (для охлаждения вина) и чашу для смешивания (т. е. Кратер. – Прим. науч. ред.). Вазы украшены сценами, либо вдохновленными мифологией, либо иллюстрирующими повседневную жизнь: сначала черные фигуры на красном фоне, а затем, начиная с 530 года до н. э., красные фигуры, оставленные на глине среди черного фона. Краснофигурные и чернофигурные росписи обжигались вместе с глиной и потому никогда не скалывались. Рассчитывали ли умершие использовать эти сосуды в загробной жизни или это были предметы, к которым они испытывали привязанность скорее сентиментального свойства? Это тот же вопрос, который мы задавали в начале, когда говорили о погребальных дарах эпохи среднего палеолита.

В Афинах примерно с 475 года до н. э. наиболее популярным погребальным приношением стали белые лекифы (lêkythoi), или сосуды с маслом, часто украшенные сценами, изображающими скорбящих, которые отправляют культ мертвых[554]. Росписи могли облупиться, если бы сосуды использовались ежедневно, но поскольку их сразу клали прямо в могилу, они по большей части прекрасно сохранялись. Нет ли здесь слабого отголоска египетской практики украшения стен гробницы сценами, призванными доставить удовольствие умершему[555]? Некоторые лекифы были снабжены обманной внутренней частью, уменьшавшей количество оливкового масла, которое они могли вместить. Очевидно, мертвые этого не замечали или не возражали. В конце концов, как сообщает Гомер, умом своим они не славились. В конце Пелопоннесской войны экспорт афинских ваз резко прекращается. В Южной Италии их место занимает серия богато украшенных монументальных ваз, многие из которых, как и аттические лекифы, изображают скорбящих, возлагающих дары на могилу. При этом римских художников изображения погребального культа не привлекали[556].

Древние народы не были обременены протестантской трудовой этикой, как некоторые из нас сегодня, и мало кто из них мог бы предположить, что тяжелый труд – это повод для гордости. Все, кто мог себе это позволить, вели праздную жизнь, обслуживаемые с головы до ног. В связи с этим возникает вопрос: как люди собирались выжить без рабов в следующем мире? Неизвестный человек, возможно, царь, из шумерского города Ур на юге Ирака, умерший около 2500 года до н. э., придумал, как ему казалось, идеальное решение[557]. Британский археолог сэр Леонард Вулли, проводивший раскопки в Уре с 1922 по 1934 год, обнаружил в той части кладбища, которую он назвал Великой ямой смерти, останки шестидесяти восьми женщин и шести мужчин, расположенные аккуратными рядами, рядом с захоронениями шестнадцати человек, которых он определил как представителей царского рода из-за обилия и богатства их погребального имущества.

Как эти семьдесят четыре человека встретили свою судьбу? Были ли они убиты или покончили жизнь самоубийством? Каждый из них был похоронен с маленькой чашкой, в которой, по предположению Вулли, находилось либо успокоительное, либо яд. Он причудливо представил себе жертв, которые шли в могильные ямы, возможно, пели или играли на музыкальном инструменте, а затем добровольно выпивали яд, чтобы сопровождать своего царственного господина или госпожу в мир иной. Однако не менее вероятно, что их тела были помещены в могилу уже после царских захоронений.

Фотография реконструкции погребальной процессии у Великой ямы смерти в Уре (ок. 2600 г. до н. э.). A. Forestier. 1928

Недавние исследования, проведенные Музеем археологии и антропологии Университета Пенсильвании, показывают, что некоторые черепа подверглись предсмертной травме, или, говоря более грубо, некоторых жертв ударили острым предметом по затылку. Таким образом, если в них и был введен яд, он не всегда оказывался смертельным, и для завершения работы требовалось более жестокое средство. Британский музей, где хранятся находки из раскопок Вулли, по-прежнему осторожен в заявлениях, и в подписи к выставке говорится: «Причины смерти и детали погребальных ритуалов, имевших место в Уре, еще не выяснены». Следы человеческих зубов на несколькихкостях указывают на то, что, помимо убийства, могла иметь место и какая-то форма каннибализма[558]. «Великая яма смерти» напоминает массовое убийство-самоубийство более 900 членов «Храм народов» в Джонстауне (Гайана), совершенное в 1978 году по инициативе или, скорее, настоянию их лидера Джима Джонса. Жертвы покончили с собой, выпив фруктовый напиток с подмешанным в него цианидом, в то время как вокруг стояли охранники, готовые застрелить их, если они откажутся от яда.

Жертвоприношение свиты, как называют эту практику, возможно, было известно еще Гомеру. В «Илиаде» Ахилл в отместку за смерть друга от рук Гектора закалывает двенадцать троянских пленников рядом с погребальным костром Патрокла, а также четырех лошадей, двух собак и неизвестное количество овец и крупного рогатого скота[559]. Поступок героя настолько возмутил Платона, что он отказывался верить, что Ахилл мог совершить такую мерзость[560]. Не говоря уже об том, какова была в действительности причина жертвоприношения. Гомер дважды говорит нам, что Ахилл был «разгневан» тем, что Гектор убил Патрокла, так что, возможно, этот жестокий поступок был призван смягчить его горе, хотя это не исключает того, что он мог также верить, что это принесет пользу умершему. Иначе зачем бы он зарезал четырех лошадей и двух собак, если бы они не были предназначены для служения Патроклу в Аиде?[561] Спустя столетия после Гомера аристократ по имени Кимон Коалем, который трижды подряд выигрывал Олимпийских игры в гонках на четырех колесницах, был похоронен вместе со своими лошадьми за пределами Афин[562]. Готовился ли он к соревнованиям в Элизии?

Прочие свидетельства жертвоприношений свиты в греческом мире незначительны и неубедительны. Есть слабая вероятность того, что микенцы крайне редко их совершали, но все случаи могут быть «убийствами из мести», подобными, возможно, резне Ахиллом его пленников-троянцев[563]. Из более позднего периода до нас дошел только один возможный пример жертвоприношения свиты. В здании X века до н. э. в герооне (heroön), или святилище героев, в Лефканди на острове Эвбея, был обнаружен скелет женщины рядом с четырьмя захоронениями лошадей и бронзовой амфорой с человеческим прахом. Скрещенные руки и ноги женщины свидетельствуют о том, что она была связана. Рядом с ее головой лежал железный нож. Археологи осторожно заметили, что эти признаки «оставляют, по крайней мере, некоторую возможность для сати» – то есть существовавшей у индусов практики, по сути, самосожжения жены на костре своего умершего мужа. Однако достоверных свидетельств этой практики нигде в Древней Греции нет[564].

Этрусское погребальное искусство иногда принимали за свидетельство человеческих жертвоприношений, как, например, в случае с изображением резни троянских пленников в присутствии призрака Патрокла, о котором говорилось ранее, и двух отрубленных голов, висящих над алтарем на резной алебастровой урне из Кьюзи[565]. Хотя этруски иногда приносили человеческие жертвы, нет никаких археологических свидетельств бытования этой практики в погребальном контексте[566].

Само собой, человеческие жертвоприношения – это огромная трата ресурсов, и, вероятно, именно поэтому они практиковались так редко. Однако остается проблема: если в грядущем мире предстоит работа, нужно найти способ ее избежать. Египетские работяги по-прежнему должны были обрабатывать поля, рыть оросительные каналы и заниматься прочим ручным трудом, и единственной хорошей новостью было то, что им больше не нужно было платить налоги фараону. Умершим давали небольшую статуэтку, напоминающую бога Осириса, известную как ушебти – это слово, как считается, происходит от глагола «отвечать»[567]. Всякий раз, когда мертвого призывалидля выполнения какого-либо задания, ушебти должен был сказать: «Я здесь». Большинство ушебти имеют высоту всего 2–3 дюйма[568], хотя некоторые из них больше фута[569] в высоту. Они, как правило, делались из фаянса, чаще всего покрытого голубой глазурью, поскольку считалось, что голубой цвет увеличивает их силу.

Ноги ушебти сдвинуты вместе, а руки скрещены, как у мумий, то есть, на самом деле, как у их непосредственных владельцев, когда те входили в число египетских мертвых. Некоторые из них несут мотыгу, а на спине у них пристегнута корзина. Это потому, что им придется использовать свои мотыги и ведра для сбора ила, ежегодно образующегося с разливами подземного Нила. Богатым египтянам полагалось 365 ушебти, по одному на каждый день в году, а также 36 надсмотрщиков, которые должны были следить за их работой. Лучше всего держать их в святилище с указанием вашего имени на случай, если кто-то из умерших попытается воспользоваться их услугами. Если вы подозреваете, что один из ваших ушебти может попытаться уклониться от своих обязанностей или даже сбежать – что не так уж редко случается с наемными рабочими в этом мире и, видимо, не редкость в посмертном, – стоит приделать им деформированные ноги или связать руки за спиной. Они все равно смогут работать, даже будучи покалеченными или связанными. Подобное желание магически обеспечить себя обильной группой помощников в загробной жизни, возможно, побудило богатую этрусскую женщину быть похороненной с тридцатью тремя статуэтками плачущих женщин, руки каждой из которых расположены в жесте скорби[570].

Начиная с позднего периода Древнего царства, было принято дарить умершим миниатюрные деревянные фигурки, изображающие людей за работой – ловлей рыбы, забиванием скота, готовкой и подачей еды и так далее, чтобы гарантировать им вечное пропитание. В гробнице главного управителя фараона Мекетра (ум. ок. 2000 г. до н. э.) было найдено два десятка таких фигурок[571]. Вариацией этой концепции является серия коленопреклоненных пленников в натуральную величину, изображенных со связанными за спиной руками, которые были обнаружены в пирамидах фараонов Пепи I и Пепи II в Саккаре (ок. 2250 г. до н. э.). Их лица выражают скорбную покорность. Разрывы на шее, плече или туловище указывают на то, что они были подвергнуты «ритуальной казни», возможно, для того чтобы «отменить» их описанным ранее способом. Такие фигуры могли напоминать фараонам об их военных достижениях и побуждать их радоваться страданиям, которые они причинили[572].

Ушебти Неферибрасанейт из Саккары, 570–526 гг. до н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Иисус ничего не говорит о том, чем воскресшие мертвецы будут заниматься на небесах, как и апостол Павел в своих посланиях. Единственная книга Нового Завета, в которой кратко затрагивается эта тема, – Откровение, где мы узнаем, что мертвые будут стоять «пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих», восклицая: «спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу!»[573] Хотя это вряд ли можно назвать работой в обычном понимании этого слова, можно все же задаться вопросом о том, как долго мертвые будут стоять перед престолом, держа в руках пальмовые ветви, и что они будут делать все остальное время.

Чуть позже нам говорят:

Наверное, это слезы радости…

Мы знаем, что еда и питье доступны на египетских Полях тростника, но есть ли они в Аиде? Афинский поэт-комик Ферекрат, современник Аристофана, описывает следующую аппетитную сцену:

Но комедиограф – едва ли самый надежный свидетель, и во всей греческой литературе я не знаю ни одного сопоставимого рассказа о вкусных удовольствиях в загробной жизни. Это, несомненно, комическая фантазия, ничем не отличающаяся от других фантазий, которые выдумывали комедиографы, как, например, фантазия Аристофана в «Лисистрате» о том, что Пелопоннесская война закончится, если женщины объявят сексуальную забастовку. В последний день битвы при Фермопилах спартанский царь Леонид призвал своих людей: «Ешьте хорошо, ведь сегодня мы ужинаем в Аиде». Быть может, лаконичная шутка?[576]

Единственное, помимо описанного выше, упоминание о наличии алкоголя в загробной жизни содержится в «Государстве», где Платоновский Сократ высмеивает орфиков за то, что те считали «вечное пьянство» наградой за добродетель[577]. Платон, несомненно, искажает учение орфиков, стремясь умалить его значение, которое он, вероятно, рассматривал как взгляд, соперничающий с его рациональным видением загробной жизни[578]. Иконографическим доказательством, вероятно, может служить серия рельефов, известных как пиры смерти, которые появляются на погребальных памятниках начиная с V века до н. э. по IV век н. э. На них изображен лежащий мужчина с чашей для питья рядом с сидящей женщиной, иногда с рабыней и верной собакой[579]. Однако происходит ли эта сцена в загробном мире или она изображает заветный момент жизни умершего, который был запечатлен на камне, подобно металлической печатной форме фотогравюры?

Даже если вы будете способны есть и пить, как вы будете облегчать свое состояние? «Кишки в Аиде не изобилуют», как остро заметила Эмили Вермюль[580]. Ставя на безопасность, египтяне снабжали мастабы – большие прямоугольные гробницы, которые предпочитали фараоны и члены придворного круга в раннединастический период[581], – туалетами, чтобы их обитатели, как выразился один археолог, чувствовали себя «как дома».

Как вы будете одеты? Мы знаем, что мертвые воины облачаются в свое боевое снаряжение. Призрак Патрокла явился Ахиллу в том же одеянии, какое носил при жизни, мертвый Мелеагр тоже «блистал в доспехах»[582]. А как обстояли дела с некомбатантами? Дионис получает удовольствие от мысли, что Пенфей, которого он уговорил нарядиться женщиной, попадет в Аид, все еще одетый в женский наряд[583]. Но придется ли Пентею вечно носить платье? Геродот рассказывает, что Мелисса, покойная жена коринфского тирана-некрофила Периандра, отказалась открыть тому место, где он искал зарытые сокровища, пока он не предоставит ей одежду. Судя по всему, то, что было на ней во время кремации, до нее не дошло. «Я нагая и мерзну здесь», – причитала она[584]. Мы многое узнали бы о царящих в Аиде нормах, если бы понимали, что беспокоило ее больше всего – холод или собственная нагота.

Чтобы успокоить ее, Периандр под предлогом импровизированного праздника приказал всем коринфским женщинам одеться в свои лучшие наряды и отправиться в храм Геры. Стоило им прийти туда, как телохранители Периандра раздели их догола, а одежду бросили в яму и сожгли. Очевидно, Мелисса была в восторге от такой смены своего наряда и сразу же раскрыла местонахождение сокровищ.

Сможете ли вы наслаждаться человеческой компанией в загробной жизни? Египтяне выражали свою веру в непрерывную духовную и физическую связь с помощью так называемых парных статуй, которые изображали мужа и жену сидящими или стоящими вместе. Обычно жена успокаивающе обхватывает спину мужа рукой, иногда муж делает ответный жест. Этруски изображали умерших в более интимной манере. На так называемом терракотовом саркофаге супругов из Цере[585] лежащие муж и жена провожают зрителя взглядом, он – босой, она – в тапочках с острыми носками[586]. На мраморном саркофаге из Вульчи, хранящемся в Бостонском музее изящных искусств, Ларт Тетний и его жена Танчвиль Тарнай нежно смотрят друг другу в глаза, не обращая внимания на зрителя, их обнаженные тела слегка прикрыты тканью[587]. Эти и подобные изображения на этрусских саркофагах – одни из самых трогательных образов любви и физической близости, дошедших до нас из античности.

Как мы уже отмечали, главная проблема мертвых заключается в том, что время для них не стоит на месте. Тот факт, что они не стареют, означает, что у них никогда не будет нового опыта, а это, в свою очередь, означает, что они никогда не извлекут уроков из прошлого. Когда Одиссей встречается с призраком Агамемнона, тот неоднократно говорит своему гостю, чтобы тот не доверял женщинам[588]. У него, конечно, есть веские причины для недовольства. В конце концов, он был убит любовником своей жены. Тем не менее, можно было бы надеяться, что со временем он станет менее жестоко относиться к противоположному полу. Но он никогда этого не сделает, так как никогда не сможет, и никогда не сможет, так как у него никогда не будет нового опыта, который помог бы ему избавиться от испепеляющего женоненавистничества. В общем, по словам Стаматии Дова, он «такой же невежественный, несогласный и эгоцентричный, как и в “Илиаде”»[589]. Если Аид таков, то это, должно быть, действительно ад. Никому не нравится быть мертвым, это уж точно. Ахилл радостно бежит по асфоделевому лугу, узнав, что его сын Неоптолем отличился в бою: его радует редкое известие из страны живых[590].

Агамемнон – не единственный греческий воин, который, как говорится, не может дальше жить. Аякс оказался в схожем положении: он не в силах отбросить пылающий гнев, охвативший его, когда он покончил с собой, не получив награду, присуждаемую лучшему бойцу в битве при Трое. И это несмотря на то, что Одиссей, победивший его в состязании, обращается к нему в весьма примирительном тоне[591]. «Преисподняя» Вергилия действует по тому же принципу. Дидона остается с разбитым сердцем полным ненависти и отворачивается от Энея, когда видит его, потому что тот бросил ее и довел до самоубийства[592].

Другие мертвые, напротив, стремятся поговорить с живыми, но разговаривают ли они между собой? Если да, то о чем они беседуют? По словам Гомера, они «лепечут, как летучие мыши, порхающие в страшной пещере», но неясно, представляет ли вообще это их лепетание какую-либо языковую систему[593].

Крышка этрусского саркофага Ларта Тетния и Танчвиль Тарнай, конец IV – начало III века до н. э. Музей изящных искусств, Бостон, приобретен на средства, пожертвованные миссис Гарднер Брюэр, а также на пожертвования Бенджамина Пирса Чейни

Афиняне демонстрировали свою веру в человеческие взаимоотношения, переживающие смерть, изображая рукопожатия на надгробиях, датируемых IV веком до н. э.[594] Тот же мотив встречается на сопоставимых по датировкам греческих сосудах из Южной Италии. Но где именно происходит рукопожатие? Кто и кому пожимает руки? Прощается ли недавно умерший с живыми или его приветствуют мертвые? Вряд ли это имеет значение. Двусмысленность – часть аффективного богатства этих памятников. Мотив рукопожатия на самом деле подчеркивает, что семья как социальная ячейка будет существовать и в загробном мире. На сегодняшний день в это, кстати, верят 65 % американцев, по данным Исследовательского центра Пью (Pew Research Center)[595]. Именно наши семьи определяют нас как людей.

Антигона в одноименной трагедии Софокла лелеяла надежду, что по прибытии в Аид ее тепло встретят родители и брат[596]. Нельзя сказать того же о ее отце/брате Эдипе, который специально ослепил себя, чтобы не смотреть в глаза своим родителям/жене[597]. Адмет убеждал свою умирающую жену Алкесту подготовить в Аиде дом, чтобы они могли снова жить вместе[598]. Если семьи воссоединяются, то для Агамемнона это довольно паршивая новость. В трагедии Эсхила «Агамемнон», после того как его же жена Клитемнестра убила его, она обращается к хору, чтобы поведать, что задачей их дочери Ифигении, которую Агамемнон принес в жертву Артемиде, будет «приветствовать» отца в Аиде, «обнять и поцеловать его» – эти слова она произносит с жуткой насмешкой[599]. Адмет обещает Алкесте, что, когда он умрет, его положат в тот же гроб из кедрового дерева, чтобы, как он выражается, «никогда, даже в смерти, не покинул я тебя»[600]. Это едва ли может быть серьезным обещанием. Подобное могло бы произойти только в том случае, если останки Алкесты были бы похоронены. И, кроме того, разве ее останки вместе с гробом не сгнили уже давным-давно?

Аттическая надгробная стела, изображающая женщин, пожимающих друг другу руки, около 340 г. до н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Погребальный памятник на кладбище Керамик в Афинах изображает бабушку по имени Амфарета, прижимающую к себе внука. «Я держу сына моей дочери, которого держала на коленях, когда мы вдвоем смотрели на солнечный свет. Теперь, мертвая, я держу его, тоже мертвого», – заявляет она (ок. 410 г. до н. э.)[601]. Один скорбящий римский отец начертал на надгробном камне своей девятилетней дочери Азиатики следующие слова:

Доступен ли физический контакт в Аиде? Вергилий повествует, что Дидона воссоединилась со своим убитым мужем Сихеем, который «отвечает на ее страдания и дарит ей равную любовь»[603]. Означает ли это, что Сихей обречен лишь слушать ее сетования на Энея или они находятся в физических отношениях? Мертвые, конечно, бесплотны, хотя всегда есть вероятность, что они не бесплотны друг для друга. Современник Вергилия, элегический поэт Проперций, галантно уверяет свою подругу Кинфию, что, даже если внизу его встретит целый сонм прекрасных женщин, ни одна не возбудит его так сильно, как она, даже если она придет в образе старухи[604]. Открытым остается вопрос: смогут ли они воплотить свою страсть в полной мере? Единственный классический автор, который отвечает на этот вопрос утвердительно, – Лукиан, который в шуточном рассказе под ироничным названием «Правдивая история» изображает мертвых, безудержно и буйно занимающихся любовью с партнерами.

Иногда эротические сцены появляются в этрусском погребальном искусстве. Известный тому пример – «гробница с поркой», названная так потому, что на ней изображена обнаженная женщина, совершающая фелляцию, пока ее бичуют двое обнаженных мужчин (510–500 гг. до н. э.)[605]. Но происходит ли эта сцена в загробном мире? Является ли это эротической фантазией умершего? Или порка носит апотропейный характер и призвана отпугивать демонов? Даже если там допускются половые акты, загробная жизнь почти во всех случаях бесплодна. Исключение составляет Джаннат, где у тех, кто желает детей, рождаются дети, которые в течение часа вырастают до взрослого возраста.

Для христиан, которые были женаты более одного раза, доктрина телесного воскресения представляет очевидные проблемы. Саддукеи, отрицавшие бессмертие души, пытались подловить Иисуса на этом вопросе. Что произойдет, – хитро спрашивали они, – если женщина выйдет замуж за семь братьев и семь раз овдовеет? С кем она воссоединится в грядущем мире? Ответ Иисуса был загадочен: «Этим ли приводитесь вы в заблуждение, не зная Писаний, ни силы Божией? Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах»[606]. Но как же именно живут на небесах ангелы? Иисус этого не объяснил. Возможно, пуританский поэт Джон Мильтон вспоминал этот момент, когда писал отрывок из «Потерянного рая», где Адам дерзко спрашивает ангела Рафаила, совокупляются ли ангелы, на что Рафаил столь же дерзко отвечает: «Всего они смешиваются, союза чистого с чистым / Желая»[607]. Также остается неясным, остаются ли умершие христиане женатыми и могут ли они вступить в брак, если не состояли в браке в земной жизни[608]. Ответ Иисуса саддукеям был также интерпретирован как доказательство того, что называют его «антисемейным уклоном»[609]. Мусульманские мужчины смогут выбирать себе брачных партнеров (более одного, если захотят), а также вступать в связь с гуриями.

Мы уже видели, что египетские мертвые ходят на охоту и веселятся. Возможно, в ход идут и настольные игры, такие как сенет, набор для которого иногда клали в могилу, хотя не исключено, что движение фигур должно было символизировать путешествие умершего по подземному миру. Согласно дошедшей в фрагментах песне Пиндара, блаженные греческие мертвецы «катаются на лошадях, играют в шашки, занимаются гимнастикой и играют на лире»[610]. Это похоже на эксклюзивный дом престарелых, куда есть доступ только аристократам.

Кстати, о лире: приятно знать, что музыка доступна по крайней мере блаженным праведникам[611]. Когда Орфей спустился в Аид в поисках Эвридики и заунывно пел о своей потере под аккомпанемент хелиса, эффект, произведенный на мертвых, был поистине ошеломляющим[612]:

Их готовность услышать приятные звуки Орфея, возможно, отражает тот факт, что обычные мертвецы изголодались по чему-либо, напоминающему культуру.

А что, если вы ищете интеллектуальной стимуляции? Будет ли таковая доступна? Сразу после вынесения приговора Сократ размышляет[614]:

Предполагается, что Сократ подверг бы своих товарищей по несчастью своей знаменитой философской технике допроса, так называемому сократическому методу, задавая им вопросы вроде: «Как бы вы определили добродетель? Как бы вы определили справедливость? Как бы вы определили благочестие?». Не могу не задаться вопросом, как бы ответили мертвые. Будут ли они более терпимы к нему, чем его сограждане при жизни? Вера Сократа в то, что он встретит единомышленников, не отличается от того, что можно найти на сайте под названием Happy Science («Счастливая наука»), где говорится: «Умерший человек отправляется в мир, населенный людьми с таким же типом разума, как у него, будь то рай или ад»[616].

Спят ли мертвые или неустанно бодрствуют? Судя по тому, в Египте мертвые иногда снабжались подголовниками, древним эквивалентом подушек, в их случае ответ, по-видимому, будет положительным. Ничто не указывает на то, что другие умершие спят, если только речь не о метафоре, вечным сном.

Есть ли в загробном мире животные? 48 % взрослых американцев верят, что они воссоединятся со своими домашними питомцами. Это напоминает мне слова драматурга Джорджа Бернарда Шоу: «Рай будет очень скучным местом без животных». В окрестностях Бонна в Германии около 14 000 лет назад рядом с двумя людьми были похоронены две собаки[617]. Шесть тысяч лет спустя на острове Кипр рядом с человеком была похоронена восьмимесячная кошка[618]. Это самые ранние примеры преднамеренного захоронения домашних животных, а такие можно обнаружить в любой точке света. Египтяне брали своих мумифицированных питомцев с собой в загробный мир. Особой популярностью пользовались кошки, собаки, обезьяны, гуси и газели. Однако большинство мумифицированных животных были так называемыми «мумиями снабжения», предназначенными для употребления в пищу умершими. Мумифицированные животные также служили вотивными подношениями. В Бубастисе в восточной дельте Нила верующие покупали мумии кошек, которые приносили в жертву богине-кошке Бастет. В Саккаре четыре миллиона мумифицированных ибисов были принесены в жертву богу Тоту, а восемь миллионов шакалов – Анубису. Большое количество крокодилов, священных для культа Себека, также были мумифицированы, иногда один на другом, как бы в позе спаривания[619].

Гомеровские мертвецы не знают, что происходит в мире живых, поскольку они полностью отгорожены от мира. Они набрасываются на Одиссея как раз потому, что им не терпится узнать, что же творится среди живых[620]. Единственное, что, предположительно, избавляет их от скуки, – это появление все новых и новых мертвецов. Теоретически эта проблема в равной степени относится как к монотеизму, так и к политеизму. Проявляют ли христианские и мусульманские мертвые интерес к живым или они так же изолированы? Если в конце дней остановится время, будет ли возможно человеческое общение?

До сих пор я исходил из предположения, что мертвые имеют физические тела и способны в ограниченной степени наслаждаться некоторыми удовольствиями этой жизни. Но что произойдет, если вы будете воссозданы в виде бесплотной сущности? Египетские мертвецы были воплощенными, но они также представляли собой триаду бесплотных сущностей. Как функционировали эти внетелесные сущности и как они были связаны с мертвыми?

Прежде всего, это ка, изображаемый иероглифическим знаком с двумя поднятыми руками[621]. Это означает, что он обнимает Нут, богиню ночи, или того, кто присматривает за умершим. Ка пребывает в теле как своего рода двойник, но не обретает конкретной личности или цели до тех пор, пока его владелец не умрет. Тогда он покидает тело и поселяется в погребальной статуе. Именно ка является наиболее важным существом с ритуальной точки зрения, поскольку его необходимо регулярно кормить.

Далее следует ба, зачастую изображаемыйв виде птицы с человеческой головой, который обладает теми же чертами характера, что и умерший. В папирусе, датируемом началом II тысячелетия до н. э., сохранился разговор между человеком, который хочет покончить с жизнью, и его ба, призывающим его продолжать жить. Последние слова ба звучат следующим образом:

Ба очень многогранен. Он может порхать в гробнице и выходить из нее, периодически наведываясь в страну живых и принося оттуда пищу для ка. Он также путешествует по небу на солнечной ладье, возвращаясь ночью в Дом вечности. Обычно он невидим, а значит, родственники и друзья умершего не узнают его, если он, скажем, будет скакать по веткам на дереве. Но он может принять человеческий облик и даже вступить в половую связь с живым человеком[623]. Наконец, есть ах, иногда описываемый как «трансцендентное Я», которое ближе всего к понятию души. Однако каким образом эти три сущности взаимодействуют друг с другом, остается только догадываться.

Образ мертвых евреев в еврейской Библии печально уничижителен. Пока человек жив, он или она воспринимается как нефеш хайя[624] (nefesh hayyah)[625]. После смерти, когда жизненная сила покидает тело, он или она становится нефеш мет[626] (nefesh met)[627]. Подобным образом, гомеровские мертвецы лишены силы (менос) и ума (френес). Они – «лишенные сознания мертвецы, образы измученных смертных», по сильному выражению Ахилла[628]. На греческих вазах они иногда изображаются в виде миниатюрных крылатых существ, витающих вблизи могилы, подобно комарам или мухам. Их бестелесность особенно ощутима, когда их навещают самые близкие. «Трижды я двигался к ней, – вспоминает Одиссей, узнав тень своей матери Антиклеи, – трижды ее подобие ускользало из рук моих, словно тень или сон»[629]. Даже мертвые забывают, что они теперь бесплотны, словно еще не свыклись со своей новой сущностью. Агамемнон «бросился в мои объятия, намереваясь обнять меня, но в нем уже не было силы и мощи, присущей прежде его гибким конечностям», – сообщает Одиссей[630].

Раньше считалось, что римляне представляли своих умерших как совокупность недифференцированных призрачных фигур, но Чарльз Кинг показал, что маны, di manes, то есть «божественные духи» или (иногда) «духи мертвых», были могущественными и индивидуализированными сущностями, «божествами, с которыми человек имел заведомо существующие отношения»[631]. Даже в этом случае остается неясным, в чем состоит существование таких умерших в загробной жизни, помимо активной роли в благополучии живых. В большинстве римских семей имелось небольшое святилище, так называемый ларарий, где почитались лары (еще одна версия мертвых), часто изображавшиеся в виде двух молодых людей. Несчастные мертвецы, известные как лемуры или лярвы, были беспокойны и мстительны. Были ли они беспокойны и мстительны только тогда, когда их провоцировали, или же они постоянно пребывали в таком угнетенном состоянии духа?[632]

Трансмиграция, более известная как метемпсихоз, – это вера в то, что душа умершего возвращается на землю либо в новом человеческом теле, либо в виде растения или животного – например, лягушки. Метемпсихоз занимает центральное место в индуизме, чья доктрина учит, что душа перерождается в другом физическом теле, после чего возвращается в мир подобно тому, как человек сбрасывает старую одежду и надевает новую, если воспользоваться незатейливым образом из Бхагавад-гиты[633]. Цель души, или атмана, – прекратить цикл жизни, смерти и возрождения, известный как сансара, и достичь освобождения, встав на путь, ведущий к богам. Это приводит к тому, что называется мокша, и блаженному состоянию нирваны. Нирвана – санскритское слово, которое означает «потухший», возможно, в том смысле, в каком потухшей может быть свеча.

В Упанишадах ученик задает учителю следующие вопросы:

Мокша достигается отчасти теми, кто «приносит жертвы, дает дары и практикует аскезы»[635]. Однако некоторые индуисты считают, что она автоматически даруется тем, кого кремируют в Варанаси на реке Ганг. Точное состояние атмана, достигшего нирваны, неясно. Наслаждается ли он общением с Высшим Существом или погружается в него? Для буддистов нирвана – это состояние не-самости или полной пустоты, которое является концом страданий и повторяющегося цикла перерождений.

В грекоязычном мире метемпсихоз тесно связан с философом и математиком Пифагором (ок. 570 – ок. 478 гг. до н. э.), более известным благодаря одноименной, хотя и ошибочно приписываемой ему теореме о квадрате гипотенузы. Геродот считал, что учение пришло в грекоязычный мир из Египта, хотя на самом деле оно могло возникнуть в Греции[636]. Проще говоря, души (псюхай) умерших в своем следующем воплощении перемещаются либо вверх, либо вниз по шкале иерархии живых существ в зависимости от того, как они проявили себя в предыдущем существовании: люди – на вершине шкалы, растения – в середине, а животные – внизу. Но кто определяет, куда души (псюхай) отправятся в следующий раз? Нет ни малейшего намека на то, что их будут судить. Философ Эмпедокл из Акраганта (ок. 490–430 гг. до н. э.), один из ведущих сторонников этой системы верований, перечислял свои собственные предыдущие воплощения следующим образом:

Адептам надлежало воздерживаться от мяса, поскольку душа животного, от которого получено мясо, могла ранее быть человеком. Современник Пифагора Ксенофан Колофонский высмеивал эту идею, утверждая, что, когда философ увидел человека, избивающего собаку, он подошел к нему и сказал: «А ну прекрати. Ты бьешь моего друга. Я узнаю его по лаю»[638]. Насколько прочно метемпсихоз обосновался в народных представлениях – вопрос спорный. По понятным причинам он не упоминается ни в одной эпитафии. Зачем кому-то утверждать, что его следующее воплощение может быть в виде скачущей по морям рыбы?

Этой доктрине нет места ни в христианстве, ни в исламе, хотя, когда Иисус открывает свою божественную форму трем ближайшим ученикам в момент Преображения, он говорит им, что Иоанн Креститель был воплощением пророка Илии[639]. Но метемпсихоз засвидетельствован в средневековой еврейской мистической традиции, известной как Каббала, которая учит, что душа, проходя ряды воплощений, вечно стремится приблизиться к Богу.

Вероятно, вы уже решили, как хотите избавиться от тела, но если нет, то вот несколько советов, которые вам помогут. В целом существует четыре основных способа избавиться от трупа. Вы можете захоронить его (с предварительной мумификацией или без нее), сжечь, оставить под открытым небом или, наименее популярный вариант, съесть.

«Грек сжигает, перс закапывает, индус заключает в стекло, скиф съедает, а египтянин бальзамирует», – пренебрежительно замечает сатирик Лукиан[640]. Эсхатология здесь может быть определяющим фактором, но не всегда. Этруски, как и орфики, практиковали как ингумацию (захоронение в земле), так и кремацию. В Греции бронзового века кремация была почти неизвестна, но зато она преобладала в последующий период, когда в керамике был распространен протогеометрический стиль. Затем, в эпоху геометрического стиля, были в равной степени распространены и ингумация, и кремация, а в архаический период греческой истории кремация снова стала более популярной, отчасти, возможно, под влиянием гомеровского эпоса. В классический период предпочтения не прослеживаются, но в эллинистический период преобладает ингумация[641]. Почему произошли все эти изменения? Они, конечно, не были вызваны революциейв эсхатологии. Топография иногда диктует выбор, как на Ближнем Востоке, где стили погребальной практики были тесно связаны с конкретными местами[642].

В песне «Гильгамеш, Энкиду и нижний мир» Энкиду утверждает, что призрак умершего перестанет существовать, если тело кремировать, а другие свидетельства говорят о том, что жители Месопотамии, как и египтяне, предусматривали кремацию в качестве наказания для преступников[643]. Персы практиковали ингумацию, поскольку считали огонь священным. «Не жги Евфрат, Филоним, – призывает раб своего господина в эпиграмме. – Не оскверняй огонь от моего имени. Я перс, как и мои отцы, перс из чистого рода, о господин. Огонь для нас горче жестокой смерти»[644]. В соответствии с верой в то, что Бог создал Адама из земли, иудаизм требовал погребения тел в землю, как это сегодня делают последователи ортодоксальной и консервативной ветвей. В книге Екклесиаста говорится: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который дал его»[645]. С момента своего возникновения христианство учило, что тело должно быть захоронено в земле и ожидать своего воскресения в будущей жизни. Император Карл Великий (правил в 768–814 гг.) дошел до того, что объявил кремацию преступлением, караемым смертью. Протестантские церкви стали принимать кремацию «по необходимости» после Первой мировой войны и эпидемии гриппа 1918 года[646], унесшей жизни примерно 50 миллионов человек. Однако католическая церковь окончательно сняла свой запрет только в 1963 году. Греческая православная церковь до сих пор осуждает, хотя и не запрещает кремацию. Ислам настаивает на ингумации в соответствии с верой в то, что Бог уготовил огненные муки для неверующих и идолопоклонников.

Люди захоранивают своих умерших в земле на протяжение уже не менее 50 000 лет, а возможно, и дольше, хотя за всю эпоху палеолита и мезолита было найдено менее 150 захоронений[647]. Самое раннее идентифицируемое кладбище было найдено в Тафоральте на территории современного Марокко[648]. Оно содержало останки 34 человек и датируется примерно 15 000 годом до н. э. Оно также свидетельствует о вторичном захоронении: кости были сначала погребены, а затем выкопаны, расчленены и перезахоронены, как это делают греческие православные христиане и по сей день. Однако практика ингумации получила широкое распространение только начиная с неолитической революции, то есть примерно с 11 000 года до н. э., когда общины стали вести оседлый образ жизни. Отныне мир мертвых стал, так сказать, продолжением мира живых.

Тело либо покрывали простым саваном и укладывали в голую землю, либо помещали в пещеру, либо клали в гроб или в ряд гробов, либо, в случае младенцев и бедняков, просто запихивали в горшок, расщепленную амфору или между парой терракотовых черепиц. В додинастический период египтяне выкапывали могилы в мягком песке. Микенцы предпочитали шахтовые погребения глубиной до двенадцати футов, вырубленные в каменной породе. Погребения могли быть как одиночными, так и групповыми. Иногда тело укладывалось на спину, иногда – в позу эмбриона. Кочевники практиковали частичную или полную дезартикуляцию, чтобы сохранить часть тела при переезде с места на место. В Британии железного века умерших иногда эксгумировали спустя годы после погребения и извлекали некоторые кости, и те потом служили реликвиями предков. Погребальный инвентарь, отражающий возраст, пол и социальный статус, размещался вокруг трупа, в особенности у головы и ног. Евреи и некоторые христиане хоронят своих умерших лицом к Иерусалиму, мусульмане – лицом к Мекке.

Раньше ученые считали, что переход от кремации к ингумации, получивший широкое распространение в Римской империи начиная с III века н. э., был вызван христианской доктриной телесного воскресения. Однако теперь мы знаем, что ингумация была принята среди язычников задолго до появления христианства. Другими словами, христианство послужило катализатором, но не причиной. Что же побудило десятки миллионов людей начать переключать передачи? Были ли это капризы моды, как предполагают некоторые исследователи?[649] Если да, то что спровоцировало эти веяния? Изменения, в общем, начались на греческом Востоке, а затем распространились по латинскому Западу, причем поначалу это были предпочтения именно элит[650]. К IV веку ингумация стала практически повсеместной[651].

В первые века нашей эры у иудеев было принято сначала располагать тело в пещере, а затем помещать истлевшие останки в небольшой каменный ящик, называемый костницей[652]. Аналогичным образом греческие православные хоронят своих умерших в гробу, а затем, спустя несколько лет, вынимают кости. Они надеются, что кости окажутся белыми – их белизна воспринимается как метафора чистоты. Если кости белые, то душа и тело готовы войти в рай. Если же, напротив, кости почернели, то есть опасения, что покойный совершил какой-то непростительный грех и будет отправлен в ад. К счастью, существует оговорка об отпущении грехов. Кости могут почернеть и в том случае, если не были проведены надлежащие обряды погребения или если кто-то проклял покойного, сказав: «Да останешься ты неразложившимся»[653].

Широко распространено заблуждение, что викинги помещали своих умерших на борт корабля, который затем буксировали в море и поджигали горящими стрелами, как это, собственно, и показано в эпическом фильме 1958 года «Викинги» с Кирком Дугласом в главной роли. Хотя нет никаких археологических свидетельств, подтверждающих эту романтическую идею, погребение на корабле, не предполагавшее, впрочем, горящих стрел, действительно было излюбленным способом среди англосаксов. В «Беовульфе», действие которого происходит в Скандинавии VI века, тело Скильда, короля данов, помещают на борт корабля, который затем выталкивают в море. В Саттон-Ху в Саффолке корабль был погребен в кургане вместе с оружием и другими сокровищами. Датируемое началом VII века, это погребение было описано как «самое богатое нетронутое раннесредневековое захоронение в Европе»[654]. Что ж, нетронутое лишь до определенной степени, поскольку то ли кислая почва унесла останки тела, от которых не осталось и следа, то ли тело было захоронено в другом месте.

Так называемые болотные мумии – то есть тела, сброшенные в торфяные болота, – были найдены в Ирландии, Британии, северо-западной Германии, Нидерландах и Дании, в основном в период с 100 г. до н. э. по 500 г. н. э.[655] Правдоподобное объяснение этой практики заключается в том, что тела предназначались в качестве жертвы богам. Болота часто рассматриваются как лиминальные пространства, соединяющие в себе одновременно и сушу, и воду, и их горючие газообразные выделения служили входом в место, где жили боги. Поскольку слои сфагнового мха и торфа действуют, по сути, как холодильник, тела сохраняются почти идеально. На некоторых из них видны следы насильственной смерти, и порой применялось гораздо больше силы, чем требовалось – эта практика известна под метким наименованием «чрезмерное убийство»[656].

Древних исламских кладбищ раскопано очень мало, но в 2016 году в окрестностях Нима на юге Франции были найдены могилы трех мужчин-мусульман[657]. Считается, что они относятся к периоду кратковременной мусульманской оккупации региона в первой половине VIII века, то есть спустя всего столетие после смерти Мухаммада. В 2020 году вблизи Сарагосы на северо-востоке Испании было обнаружено более 400 могил, некоторые из которых датируются аналогичным образом[658]. Хотя мусульманам не разрешалось (и не разрешается) снабжать захоронения погребальным инвентарем, керамические фрагменты, найденные в некоторых из могил, указывают на то, что этот запрет соблюдался не всегда.

По данным National Cremation, если в 1960-х годах кремацию выбирали менее 4 % американцев, то сегодня эта цифра составляет более 60 %. В Великобритании этот показатель приближается к 80 %. Сравните с 1885 годом: тогда в Англии было проведено всего три кремации[659].

Люди сжигают тела своих умерших уже десятки тысяч лет, хотя, похоже, не так долго, как захоранивают в земле. Самая ранняя из известных кремаций была обнаружена на озере Мунго на юго-западе Нового Южного Уэльса, Австралия. «Леди Мунго», как ее называют, жившая примерно 42 000–40 000 лет до н. э., была сначала кремирована, затем ее кости раздробили, после чего кремировали во второй раз, а затем окончательно похоронили[660]. Во Власаце (Сербия) были обнаружены многочисленные кремационные ямы, датируемые примерно 9500 годом до н. э., причем наряду с ингумационными погребениями. Нет никаких свидетельств о промежутке в 30 000 лет, хотя это не означает, что кремация не была регулярной практикой. Скорее всего, просто не было предпринято никаких усилий для сохранения пепла.

Современные мусоросжигательные печи могут создавать температуру до 1800 градусов по Фаренгейту (около 982 по Цельсию – Прим. пер.), что означает возможность избавиться от тела всего за два часа, тогда как даже в идеальных условиях для кремации под открытым небом требуется от семи до восьми часов. Чем, интересно, занимались скорбящие на протяжении столь долгого промежутка времени? Возможно, они подолгу разговаривали об умершем. Наверняка было немало случаев, когда неблагоприятные погодные условия задерживали процедуру. В «Илиаде» костер Патрокла никак не разгорается, пока Ахилл не призывает Борея и Зефира, северный и западный ветры, которым он обещает великолепные подношения, «лишь бы тела поскорее сгорели в огне»[661]. Слова Макробия (IV–V в.) о том, что при кремации трупов «в былые времена» на каждые десять мужских трупов добавляли один женский труп, «ибо женщины по природе своей пылки и потому сгорают быстро», также свидетельствуют о том, что кремация не всегда проходила по плану[662].

Кремация под открытым небом до сих пор практикуется индусами, которые верят, что огонь очищает тело и способствует освобождению души. При этом, как подчеркивается в Ригведе, необходимо следить за поддержанием правильной температуры:

Традиционно костер сооружается либо на платформе, построенной на земле, либо же на такой, которая плавает по воде. Предпочтительным источником горения является сандаловое дерево. Поскольку труп вызывает загрязнение, каста священников – брахманы – отстранена от взаимодействия с телом в погребальных обрядах. Церемонию проводит представитель угнетенной группы, именуемой далитами (их условно называют «неприкасаемыми»). Считается, что душа покидает тело, как только огонь вырывается из точки на макушке головы, известной как брахмарандхра. Иногда, впрочем, ближайшие родственники облегчают выход души, разбивая череп покойного. Существует поверье, что души нечестивцев выходят через прямую кишку. После того как огонь угаснет, пепел собирают и развеивают над рекой, в идеале рядом с тем местом, где упокоился прах других членов семьи.

В целом можно с уверенностью сказать, что при кремации дары менее многочисленны, чем при ингумации, – наверное, потому, что поддерживать фикцию, что прах якобы зависит от подношений живых, сложнее, чем в случае со скелетами[664]. Однако римляне часто оставляли подношения в колумбариях, где хранились урны с прахом, хотя из-за недостатка места они были не слишком многочисленны (см. далее).

Гомеровских мертвецов кремировали на поле боя, а их прах – по крайней мере, прах аристократов – помещали в урны и впоследствии погребали. Покойники неаристократического происхождения, которых трудно было идентифицировать по отдельности, как рассказывает Гомер, кремировались в общем костре, хотя что происходило потом с их прахом, не сообщается. Тела могли оставлять гнить на несколько дней, ведь когда Нестор и Агамемнон созывают собрание, чтобы решить, что делать после ухода Ахилла с поля боя, они выбирают место, «где земля свободна от трупов»[665]. Афиняне также кремировали своих погибших в бою, но вместо захоронения праха они перевозили его домой. Эсхил рисует зловещий образ бога войны Ареса как «золотого посредника трупов», обменивающего ушедших на войну солдат на прах, который он возвращает домой[666]. В отсутствие каких-либо новостей после ухода военной или морской экспедиции в течение, бывало, нескольких месяцев подряд, вполне можно представить себе беспокойство всего населения, когда к городу подъезжала телега, груженная прахом, или на горизонте появлялась такая же груженая триера. В исключительных случаях афинских военных хоронили на поле боя, в том числе 192 воинов, отдавших свои жизни в бою с персами при Марафоне в 490 году до н. э., и тех, кто пал десятью годами позже в сражении с тем же врагом при Платеях[667].

Римляне иногда нанимали профессионального устора (ustor) или крематора, который проводил церемонию в специально отведенном месте, известном как устринум (ustrinum). В качестве альтернативы на месте захоронения возводили импровизированный костер, известный как бустум (bustum). Перед тем как зажечь костер, рассказывает Плиний Старший, глаза покойного открывали, полагая, что «не следует, чтобы они были скрыты от небес»[668]. Цицерон сообщает об отрезании os resectum или «отсеченной кости», возможно, кости пальца, чтобы затем поместить ее в урну с пеплом[669]. Задача этого любопытного обряда неясна. Чтобы замаскировать запах, в огонь добавляли благовония и духи, а горшки, стеклянную посуду и украшения бросали в огонь, пока тело горело.

Как только огонь угасал, костер заливали вином – эта практика описана уже у Гомера[670]. Пепел собирали и помещали в урну, хотя справедливо задаться вопросом, насколько тщательно следовало изолировать его от других сгоревших материалов. Тень Патрокла сообщает Ахиллу, что хочет, чтобы их прах был захоронен в одной золотой амфоре, очевидно, в знак их глубокой и неизменной дружбы[671]. Большинство урн для погребения делались из терракоты или известняка, но с I века до н. э. распространяются мрамор и стекло.

Керамическая урна с фурнитурой (рекламируемая как «удобная и практичная») из интернет-магазина Amazon стоит скромные 106 долларов 30 центов плюс налог – совсем недорого; а вот большая кремационная урна Diamond Diva («подходит для близкого человека весом до 220 фунтов до кремации») обойдется вам в внушительные 3875 долларов. Если у вас есть деньги, которые вы готовы сжечь, один из наиболее дорогих вариантов – захоронение в космосе. За 12 995 долларов ваш прах поднимут на космическом корабле и запустят в «глубокий космос», где он останется навсегда. Однако отправка праха в космос оставляет большой углеродный след. Более экологичным способом утилизации тела является высыпание праха в море или озеро – эта практика быстро становится в Китае решением проблемы переполненных кладбищ, которые, по прогнозам, будут забиты под завязку в течение ближайших пятнадцати лет.

Римская мраморная ниша для праха (cinerarium), 20–40 гг. н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Если вы в первую очередь заботитесь об окружающей среде, выбор будет непростым. Кремация выбрасывает в атмосферу большое количество углекислого газа, а бальзамирование перед захоронением загрязняет почву формальдегидом, глутаральдегидом, метанолом, боратом натрия и другими растворителями. Один из ответов – «водная кремация», иначе известная как ресомация, в ходе которой тело, помещенное в биоразлагаемый саван или гроб, превращается в пепел под действием щелочного раствора.

В наши дни мумификация не очень популярна, но она заслуживает пристального внимания, не в последнюю очередь потому, что, по оценкам специалистов, за все время существования этой практики ей подверглись не менее 70 миллионов людей и бесчисленные миллионы животных[672]. Слово «мумия» происходит от персидского слова müm и арабского слова mümiya, что означает «воск» или «битум». Такое название оно получило из-за того, что у развернутых мумий кожа почернела, что, как ошибочно полагали арабы, было связано с битумом, который, по их мнению, использовали египетские бальзамировщики. Древнеегипетское слово «мумия» – сах, что означает «благородство» или «достоинство».

Самые ранние мумии относятся к концу V династии (ок. 2400 г. до н. э.)[673]. Сначала мумифицировали только тех, кто входил в ближайшее окружение фараона, но к началу II тысячелетия до н. э. эта практика была принята всей элитой. Мумификация требует значительного мастерства, не в последнюю очередь касающегося тщательного обертывания тела. Искусство достигло своего пика во времена XXI династии (1085–945 гг. до н. э.). Для тех, кто мог себе это позволить, оно оставалось нормой на протяжении всего эллинистического и римского периодов. Однако примерно с 600 года до н. э. техника резко ухудшается, и бальзамировщики начинают заливать труп расплавленной смолой, не удаляя внутренностей. Самые поздние мумии датируются II–III веками н. э., хотя возможно, что практика сохранялась вплоть до исламского завоевания Египта в 641 году[674].

Египтяне не оставили нам руководства, в котором бы пошагово объяснялось, как проводить мумификацию. Однако греческий историк Геродот, посетивший Египет и, несомненно, видевший работу бальзамировщиков, приводит подробный отчет[675]. К моменту его приезда описываемая техника уже существовала – несомненно, со значительнымивариациями – около тысячи лет. Он рассказывает, что существовали различные пакеты услуг по мумификации, так сказать, на любой кошелек. Если вы хотели отправиться в мир иной первым классом, то вам бы подошел восьмидесятидневный пакет.

Представим, что вы – элитный труп, для которого деньги – не главное. Первое, что сделает бальзамировщик, – снимет с вашего тела одежду и промоет его в воде, содержащей натрон. Натрон – это встречающаяся в природе смесь карбоната натрия и хлорида натрия, которую можно найти на окраинах долины Нила в области под названием Вади-Натрун, примерно в 40 милях (около 64 км. – Прим. ред.) к северо-западу от Каира. Это легкий антисептик, так что пахнуть вы будете сладко, по крайней мере, вначале. Затем бальзамировщик удалит ваши внутренние органы, сделав надрез в боковой части тела. Он сделает это, потому что понимает, что гниение в первую очередь атакует вашу брюшную полость. Он будет хранить каждый орган отдельно в так называемых канопах, сосудах с пробками в виде человеческих и звериных голов, которые он поставит рядом с вашим саркофагом. Слово «канопа» – некорректное наименование. Когда первые египтологи увидели банки с человеческими головами, они подумали, что на них изображен легендарный греческий кормчий по имени Каноп, которому поклонялись в виде тела в форме вазы в одноименном городе на западе дельты Нила. Один сосуд предназначен для печени, другой – для легких, третий – для кишечника и четвертый – для желудка. Единственный орган, который бальзамировщик не будет удалять, – это сердце, потому что сердце – это то, чем вы думаете, – так полагали египтяне. Оно понадобится вам в путешествии в загробный мир, а также во время отрицательной исповеди. К сожалению, если оставить сердце в теле, оно начнет разлагаться. В эпоху Третьего переходного периода (1077–664 гг. до н. э.) бальзамировщики отказались от обычая помещать органы в сосуды-канопы и стали вкладывать их обратно в груднуюполость в конце процесса мумификации. Тем не менее они продолжали включать в погребальный инвентарь покойного цельные канопические кувшины, своего рода «обманки». Настолько сильным был мертвый груз традиции.

Затем бальзамировщик извлечет ткань вашего мозга с помощью длинной иглы, которую пропустит через ноздри. Удалив все ткани, он просто выбросит их. Все потому, что, согласно любопытной анатомической теории египтян, ваш мозг – единственная часть тела, которая не служит никакой полезной цели. Кстати, Джинджер, он же мумия EA 32751, человек, умерший около 3400 года до н. э., о котором мы упоминали ранее, таинственным образом лишился верхнего сустава одного из своих указательных пальцев. Он исчез из Британского музея в 1900 году в течение суток после того, как его тело было извлечено из ящика. Половой орган Тутанхамона тоже оказался утрачен, хотя в его случае это произошло до того, как его гробница была запечатана.

Описанный мною процесс займет около десяти дней. По его завершении вам предстоит пролежать на столе, покрытом натроновым порошком, около семидесяти дней – помните, я предлагаю вам лучший пакет услуг. Натрон впитает всю влагу из вашего тела, при этом кожа не потемнеет и не огрубеет. По истечении этого срока бальзамировщик снова вас помоет, набьет льном, чтобы ваш труп приобрел вид живого тела, и покроет расплавленной смолой. Если вы женщина, он может покрасить ваше лицо в желтый цвет, а если мужчина – в красный. Желтая краска укажет на то, что вы – женщина высокого социального статуса, защищенная от солнца, а красная – на то, что вы мужчина, загоревший на свежем воздухе. Если ваша шевелюра немного поредела на макушке, вам могут сделать наращивание волос. Также доступны протезы, если, скажем, вы потеряли большой палец ноги. Когда вы будете выглядеть наилучшим образом, бальзамировщик наденет на вас все украшения, которые вы возьмете с собой в мир иной: ожерелья, кольца, браслеты, браслеты, нагрудные пекторали и прочее.

Теперь настало время обернуть вас льняными бинтами, чтобы воспроизвести контуры тела. Эта высококвалифицированная операция может занять несколько дней. Пальцы рук и ног будут обматываться отдельно. Во время этого процесса над вашим телом будет произнесен ряд магических заклинаний.

Внутрь бинтов помещаются амулеты из кости, стекла, дерева и металла. Особенно действенными считались амулеты в форме жука-скарабея, чье катание навозного шарика напоминало о ежедневном прохождении солнца с востока на запад и символизировало возрождение. По этой причине скарабея помещают над сердцем с надписью, призывающей его не свидетельствовать против умершего во время отрицательной исповеди. Скарабеи были очевидной мишенью для грабителей гробниц, которые частенько, в спешке стремясь их извлечь, оставляли в мумии большое отверстие.

В завершение на голову надевается маска из дерева или картонажа. Картонаж – это похожий на картон материал, состоящий из полосок папируса или льна, склеенных вместе и покрытых гипсом. Важно, чтобы он был похож на мертвого, чтобы ба мог опознать своего владельца, когда ночью вернется в погребальную камеру. В египетском оазисе Фаюм в римскую эпоху было принято помещать поверх лица покойного его реалистичный портрет. Многие из этих портретов, нанесенных на деревянных дощечках, выполнены в перенятой римлянами у греков технике энкаустики, которая заключается в добавлении цветных пигментов в разогретый пчелиный воск.

Забинтованная голова молодого египетского мужчины, римский период. Попечители Британского музея

Бальзамировщик положит вас в деревянный антропоморфный саркофаг, богато украшенный (при условии, что вы богаты) изображениями воскрешения. Желательно снять мерки для саркофага заранее, чтобы убедиться, что вы в нем поместитесь. Если вы можете позволить себе только прямоугольный саркофаг, попросите нарисовать снаружи, где будет лежать ваша голова, пару так называемых Уаджет («глаз Хора»), чтобы вы могли видеть происходящее вокруг. Перед тем как закрыть крышку, бальзамировщик положит внутрь копию «Речения о выходе в свет» – этакое подручное руководство по преодолению многочисленных рисков и проблем, с которыми вам придется столкнуться в предстоящий период промежуточных хлопот. Так сказать, без него из дома ни ногой. Хорошо, если в вашем экземпляре будет заклинание, которое позволит вам обмануть маат, если вы опасаетесь провалить отрицательную исповедь. Ваши родственники также могли попросить бальзамировщикапредоставить вам одну или две «продовольственные» мумии, состоящие из термически приготовленного мяса. Это на случай, если вы проголодаетесь в ожидании обильных подношений еды и питья, которые, будем надеяться, те же родственники в последствии положат к вам в гробницу.

А что, если вы можете позволить себе отправиться в подземный мир только классом эконом-плюс? В этом случае придется довольствоваться тем, что в вас через анус будет впрыснуто масло, которое затем закроют пробкой. Через некоторое время пробку удалят, масло выльется, а ваши внутренние органы, растворенные, просто вытекут наружу. Серьезным минусом является то, что в следующем мире вы окажетесь без внутренних органов.

А если вы, как и большинство египтян, не можете позволить себе даже дешевый пакет мумификации? Тогда вас просто похоронят в вашем праздничном костюме, в горячем сухом песке, как Джинджера. Впрочем, как мы уже убедились, если с вами случится именно это, не унывайте, ведь шансы на то, что ваше тело уцелеет, гораздо выше, чем если бы вы были завернуты в пропитанное смолой белье в сыром деревянном саркофаге, кишащем бактериями.

Разумно предположить, что многие египетские бальзамировщики считали, что загробная жизнь – это сплошной фокус-покус. В конце концов, мумификация была мучительным процессом, и трудно представить, что любой бальзамировщик, обладающий хоть каплей здравого смысла, мог искренне верить, что трупы, с которыми он работал, независимо от того, насколько хорошо он практиковал свое ремесло, будут «служить домом для бессмертных духов их владельцев», как это сформулировал Джеффри Спенсер. Кроме того, поддерживать хотя бы какое-то подобие стерильной среды было бы невозможно, особенно в те времена, когда это все было тяжелейшим трудом. Насекомые откладывали на трупах яйца, а грызуны пробирались под бинты. Во времена Римской империи, когда бальзамировщики стали делать все на скорую руку и сильно экономить, к тому времени, как они приступали к работе, трупы зачастую уже оказывались подвергнуты глубокому разложению[676].

Погребальный портрет мальчика, нанесенный на деревянную панель в технике энкаустики, 150–200 гг. н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Мумификация практиковалась многими древними народами, включая ацтеков, инков, австралийских аборигенов, африканцев и европейцев. Самые ранние намеренно сохраненные мумии, датируемые 5050 годом до н. э., принадлежат культуре Чинчорро, которая была распространена на севере Чили и юге Перу. Мы также периодически слышим о единичных примерах в других культурах. В книге Бытия говорится, что сын Исаака Иаков был забальзамирован в Египте, и этот процесс занял сорок дней. Однако это было сделано лишь для того, чтобы его труп можно было доставить обратно в Ханаан целым и невредимым, а затем похоронить в пещере с его предками[677]. Описания, которые мы читаем в «Илиаде», о том, что тела Патрокла, Сарпедона и Гектора были чудесным образом сохранены богами, также свидетельствуют о некоторых знаниях о бальзамировании. Забальзамированы были тела спартанского царя Агесилая и Александра Македонского, как и тело второй жены Нерона Поппеи Сабины – «в соответствии с обычаем иноземных царей»[678]. Мы можем задаться вопросом, как римское население, не любившее царей как таковых, а иноземных царей в особенности, отреагировало бы на такой отход от традиции. Буддийские монахи «самомумифицировались», соблюдая диету, которая лишала их организм жидкости. Джереми Бентам (ум. 1832 г.), основатель философского течения, известного как утилитаризм (и часто выражаемого фразой «наибольшее счастье для наибольшего числа людей»), в своем завещании распорядился, чтобы его мумифицированные голова и скелет были одеты в его одежду и выставлены на обозрение «в том положении, в котором я сижу, когда занят размышлениями». Его целью было поощрение вскрытий в медицинских целях, поскольку в его время было очень трудно раздобыть трупы для этих целей. К сожалению, мумификация прошла не совсем так, как планировалось, и кожа на его лице сморщилась и почернела. Сейчас голова Бентама хранится в сейфе в Университетском колледже Лондона, который приобрел его так называемую «автоикону» (auto-icon): тело выставлено там в стеклянной витрине, увенчанное восковой копией головы. Состояние тела Владимира Ленина, как говорят, действительно улучшилось с возрастом благодаря революционной технике бальзамирования, изобретение которой подвернулось российским ученым как раз к 145-летию советского лидера.

В наши дни мумификация не пользуется большой популярностью, но такие услуги все еще можно приобрести по внушительной цене в 67 000 долларов. Компания Summum предлагает услугу, удивительно похожую на ту, которую предоставляли египетские бальзамировщики четыре тысячи лет назад. После вскрытия тела органы извлекаются и погружаются в консервирующий раствор. По окончании обработки, их помещают обратно, а тело снова зашивают. Потом тело заворачивают в марлю и помещают в стекловолокно. Затем на лицо надевается спасательная маска. Весь процесс займет около девяноста дней – примерно столько же требовалось в Египте для первоклассной мумификации.

Если бы древние египтяне жили сегодня, они, возможно, выбрали бы крионику – процесс, при котором все тело или, как вариант, только мозг замораживается и хранится в гигантской термо-колбе, называемой криогенным хранилищем Дьюара, наполненной жидким азотом[679]. Однако для полного успеха крионики необходима резервная команда, чтобы добраться до покойного до того, как органы начнут отмирать. Лучше всего иметь в распоряжении частный самолет, так как чем быстрее медицинская бригада до вас доберется, тем выше будет «качество криоконсервации». В настоящее время технология, необходимая для оживления умерших, еще не разработана, а когда она будет разработана, то, скорее всего, окажется непомерно дорогой. Однако торопиться не стоит, ведь время будет на вашей стороне, поэтому после успешной криоконсервации просто подождите, пока оживление станет доступным.

Геродот рассказывает о персидском царе Дарии, который провел, возможно, один из первых в истории антропологических экспериментов. Объектами его эксперимента стали греки и индийский народ, обозначенный как каллатии. Сначала Дарий спросил греков, сколько денег они готовызаплатить за поедание своих мертвых отцов (эта практика известна как эндоканнибализм). Они пришли в ужас и сказали, что не станут есть мертвых сородичей ни за какие деньги. Тогда он обратился к каллатиям, которые ели своих мертвецов и считали огонь священным, и спросил их, сколько денег они готовы заплатить за сожжение своих мертвецов. Те были в похожем ужасе. В ответ они просили даже не говорить о такой мерзости, поскольку это кощунство. Это доказывает, заключил историк, цитируя лирического поэта Пиндара, что «обычай – царь всего»[680].

Существует несколько ограниченных археологических свидетельств эндоканнибализма. В 14 700 году до н. э. древние бритты, жившие в пещере Гофа (графство Сомерсет), ели человеческую плоть, о чем свидетельствует тот факт, что кости и ребра были расколоты с целью извлечения костного мозга. Делали ли бритты это для того, чтобы утолить голод, или в ритуальных целях, не вполне ясно, хотя последнее более вероятно, поскольку черепа были аккуратно преобразованы в чашки и миски. Вероятно, их погребальные обычаи включали тщательную подготовку и ритуальное употребление трупа. Следы человеческих зубов, найденные на костях жертв, захороненных в Великой яме смерти в Уре, также намекают на наличие такой практики. Эндоканнибализм ушел в прошлое, хотя еще в середине XX века люди из народности форе, племени, живущего в Папуа-Новой Гвинее, готовили и ели своих мертвых родственников, чтобы поглотить их дух, причем они предварительно измельчали их плоть и кости и смешивали их с травой. Единственной частью тела, которую они, скажем так, не переваривали, был желчный пузырь.

Зороастрийцы считают, что труп является настолько сильным источником загрязнения, что он не должен вступать в контакт ни с землей, ни с огнем, ни с водой, и поэтомуони отвергают как ингумацию, так и кремацию. Вместо этого они сначала кладут своих мертвых на каменистую поверхность, чтобы звери и птицы могли до них добраться, – такой способ погребения известен как экскарнация или – весьма романтично, учитывая то, что на самом деле происходит с телом, – небесное погребение[681]. Считается, что камни не подвержены загрязнению ввиду своей твердой поверхности. В «Вендидаде» говорится, что до обнажения тело должно оставаться в доме в течение нескольких дней, после чего два носильщика трупов должны отнести его в место, «где, как они знают, всегда есть собаки, поедающие трупы, и есть птицы, поедающие трупы»[682].

Примерно в IX веке до н. э. зороастрийцы начали возводить на возвышенностях круглые сооружения под открытым небом, известные как дахма, что в переводе означает «башня молчания» – тоже весьма романтично. Причина, по которой дахма имеет круглую форму, заключается в том, что это предотвращает скопление загрязнения из-за отсутствия углов. Тело кладут на плоскость лицом на восток, чтобы получить всю пользу от очистительных сил солнца и помочь ему быстрее разложиться. Покрывающий тело саван разрывают, чтобы открыть труп для стихий и падальщиков. После отбеливания и очищения (этот процесс может занять до года) кости хоронят в яме-костнице в центре дахмы, где они будут дожидаться воскрешения в конце дней.

Экскарнация, несомненно, развилась из необходимости. Многие места, где такие погребения практикуется сегодня, находятся выше линии лесов, а значит, там недостаточно древесины для кремации умерших. Из-за холодных условий и тонкого слоя почвы поверх скалы ингумация также невозможна. Однако даже в тех местах, где ингумация и кремация могли практиковаться, многие тела в древности, вероятно, подвергались воздействию стихий или просто оказывались сброшены в ближайший водоем. Это объясняет, почему археологи нашли останки лишь небольшой части – около 6 % от предполагаемого населения Британии железного века.

Экскарнация по-прежнему практикуется в Китае, Индии и Тибете, а также у горных народов Кавказа. Тибетские буддисты перемалывают кости умерших и смешивают их с зерном после того, как падальщики сделают свою работу. Затем они во второй раз предлагают птицам остатки.

Современная армия делает все возможное, чтобы вернуть своих погибших, даже рискуя понести новые потери[683]. В Соединенных Штатах черные флаги с буквами POW /MIA (Prisoner of War / Missing in Action)[684] висят на флагштоках среди деревенской зелени или прикреплены к мостам на шоссе, что свидетельствует о силе общественного чувства. Кодекс чести Французского иностранного легиона гласит: «Вы никогда не бросите своих погибших или раненых». Древние греки, несомненно, поняли бы, что питает эти чувства. После окончания военных действий противники разрешали другой стороне забрать своих погибших – обычай этот был настолько важен, что его считали «панэллинским законом», и не соблюдался он лишь в редких случаях, не в последнюю очередь потому, что его соблюдение означало неоспоримость победы. Подобное наблюдали даже среди воюющих групп муравьев – по крайней мере, именно так считал Плутарх. Он сообщает, что после битвы труп муравья возвращали потерпевшей поражение стороне в обмен на еду – своего рода выкуп, как он это описывает. Впрочем, Плутарх не был целиком не прав. Некоторые муравьи действительно хоронят своих мертвецов, но не из религиозных чувств, а чтобы предотвратить распространение болезнетворных микроорганизмов в своих колониях[685].

Пожалуй, можно с уверенностью сказать, что ни один древний народ не оказывал своим погибшим в бою больше уважения на общественном и личном уровне, чем афиняне. Фукидид рассказывает, что после битвы они разделяли павших по принадлежности к той или иной филе[686], а затем кремировали в десяти отдельных кострах[687]. Пепел возвращали в Афины и в конце сезона военных кампаний (в конце октября или начале ноября), помещали в кипарисовые гробы, по одному на каждую из десяти фил, вместе с пустым гробом для тех, чьи тела не были найдены, – своего рода древний эквивалент могилы неизвестного солдата. На публичной церемонии, проводившейся на кладбище Керамик, один из выдающихся граждан, выбранный путем всенародного голосования, произносил надгробную речь от имени умершего. Наиболее ярким примером является так называемая похоронная речь, которую, по сообщению Фукидида, государственный деятель Перикл произнес в конце первого года Пелопоннесской войны.

Обмен погибшими на войне мог и правда быть панэллинским законом, но вот когда греки воевали с негреками или, на худой конец, израильтяне с неизраильтянами, не говоря уже о том, когда ассирийцы воевали с неассирийцами, трупы побежденного врага просто оставляли гнить. В еврейской Библии геноцид – стандартное наказание за поклонение другим богам[688]. Неужели мы должны полагать, что израильтяне стали бы хоронить мертвых врагов? А что случилось с 6400 персами, погибшими в битве с афинянами при Марафоне в 490 году до н. э.?[689] Скорее всего, их тела просто сгнили и были в конце концов истерты в прах поколениями волов, пахавших почву, в которую они обратились.

Несмотря на все почтение, с которым древние народы относились к своим умершим, было немало случаев, когда проведение даже самых минимальных обрядов не представлялось возможным. Утилизация погибших в бою в соответствии с верованиями должна была быть особенно сложной в Египте. Египтяне вряд ли могли кремировать своих павших воинов, потому что кремация в их глазах была кощунством. Трупы шестидесяти воинов, погибших при Ментухотепе II (правил в 2008–1957 гг. до н. э.), которые привезли в Фивы для погребения, были присыпаны песком. Это свидетельствует о том, что их товарищи временно похоронили их, чтобы высушить перед транспортировкой домой[690]. Процесс наверняка был чрезвычайно трудоемким.

Историк Аппиан утверждает, что римский сенат принял постановление, согласно которому прах погибших на войне следовало захоранивать на поле боя, «чтобы увиденное не отвратило других от призыва в армию»[691]. Согласно Плинию Старшему, римляне впервые приняли эту практику, когда обнаружили, что их враги выкапывают останки[692]. Политика США «Никого не оставлять позади» (Leave No Man Behind) отчасти, несомненно, имеет аналогичную мотивацию. Неспособность победоносного римского генерала должным образом похоронить вражеских мертвецов во время гражданской войны считалась предметом порицания[693]. Однако даже когда захоронение было возможно, процедура, вероятно, носила поспешный и весьма формальный характер.

Во время мора, когда Афины стали жертвой беспощадной эпидемии в первые годы Пелопоннесской войны, все остатки человеческих приличий, как сообщает Фукидид[694], летели прочь:

Бросать своих мертвецов в костер, предназначенный для кого-то другого, действительно шокирующий поступок, но к этому, несомненно, прибегало лишь незначительное меньшинство. Фукидид не упоминает о том, что для захоронения десятков тысяч жертв чумы – возможно, четверти или даже трети всего населения – пришлось вырыть множество массовых могил. Одно массовое захоронение, содержащее около 1000 скелетов, было обнаружено в 1992 году во время строительства железнодорожной станции Керамик, и еще множество других, несомненно, ожидает открытия[696]. К массовым захоронениям прибегали всякий раз, когда приходила эпидемия тифа, малярии, оспы, бубонной чумы и так далее. Римский биограф Светоний[697] сообщает, что осенью 65 года н. э. в Риме от чумы умерло 30 000 человек. Хотя цифры, фигурирующие в древних источниках, часто завышены, здесь следует отнестись с некоторым доверием, поскольку Светоний утверждает, что это число основано на погребальных списках в храме Либитины (богини похорон)[698]. Занятно знать, что римляне вели погребальные списки. Какую именно функцию они выполняли?

Однако не только болезни способны были уничтожать целые народы. Причиной могли быть землетрясения, голод, наводнения и пожары. Некачественные работы при строительстве также приносили свои плоды, как это, к сожалению, происходит и сегодня во многих местах по всему миру. В Риме шаткие многоэтажные дома, известные как инсулы (insulae) или «острова», становились смертельной ловушкой всякий раз, когда происходило землетрясение или вспыхивал пожар в квартире на первом этаже. Как писал сатирик Ювенал, «последним сгорит тот, кого от дождя защищает голая черепица, там, где нежные голуби откладывают яйца»[699]. Обрушение амфитеатра в Фиденах в 27 году н. э. привело к гибели от 20 000 до 50 000 человек[700]. Последовала длительная поисково-спасательная операция, которая стала еще более мучительной из-за споров об идентификации погибших. Само собой, большинство подобных трагедий, независимо от их масштабов, не оставили следов в дошедших до нас записях.

В таком перенаселенном городе, как Рим, невостребованные мертвые и обездоленные, вероятно, оказывались в братской могиле, известной как путикул (лат. puticulus), буквально либо «маленькая яма» (уменьшительное от puteus, «яма»), либо «гниющее место» (от глагола putesco, «гнить»). В среднем площадь путикула составляла 66 футов (примерно 20 метров) в квадрате и 33 фута (примерно 10 метров) в глубину. Путикулы, вероятно, оставались незакрытыми до тех пор, пока скопившееся множество тел не заставляло насыпать сверху землю, как это делалось при массовых захоронениях в Европе раннего Нового времени. Зловоние, должно быть, стояло невыносимое. Археолог XIX века Родольфо Ланчиани описал содержимое одного путикула как «какую-то черную, вязкую, мертвенную, нечистую материю»[701]. Даже когда эти ямы закрывали, они оставались источником антисанитарии. Гораций, писавший в начале I века н. э., сообщает, что на Эсквилинском холме можно было увидеть кости, пробивающиеся сквозь поверхность путикула, хотя не так давно эта земля была превращена в сад для прогулок. Более поздние упоминания о массовых захоронениях отсутствуют, и, судя по всему, путикулы использовались менее полувека. Высказывались предположения, что их место заняли общественные крематории, хотя ни один из них так и не был найден. Но даже в этом случае не стоит думать, что большинство городской бедноты – возможно, до 30 % населения – оказывались в братских могилах. Более того, те немногие раскопанные могилы, что принадлежали городским беднякам, свидетельствуют о том, что немало заботы было направлено на обеспечение достойного погребения[702].

Во многих древних культурах считалось, что если труп не похоронить или потревожить кости, то мертвые будут вечно преследовать живых в виде ревенантов[703]. Это было серьезной проблемой в Месопотамии, как мы знаем из текста, где говорится, что с целью вызвать «непогребенный призрак, или призрак, за которым некому ухаживать, или призрак, по которому некому совершить поминальные обряды, или призрак, для которого некому возлить воду, или призрак, для которого некому произнести его имя», может быть призван экзорцист, предположительно для упокоения умершего[704]. Как-то многовато вырисовывается потенциальных обиженных призраков.

«Похорони меня как можно скорее, чтобы я мог войти во врата Аида», – взывает дух Патрокла к Ахиллу в «Илиаде», когда тот откладывает его кремацию из-за желания подольше оставаться в контакте с его телом[705]. Патрокл обеспокоен тем, что ему не разрешают пересечь реку Стикс. Вместо этого он, как и остальные непогребенные мертвецы, обречен ждать на берегу, тщетно надеясь, что Харон дарует ему свободу. В таком же положении находится и непогребенный Элпенор, спутник Одиссея, который в пьяном виде упал с крыши дворца Цирцеи. Он умоляет Одиссея кремировать его в доспехах, похоронить под могильным курганом и положить сверху весло, которым он греб, и угрожает вызвать гнев богов, если тот не выполнит просьбу[706]. Парадоксально, но мертвые женихи Пенелопы легко получают доступ в Аид, хотя их тела все еще ждут погребения[707]. Является ли это lapsus memoriae[708] со стороны Гомера?

Даже слегка присыпать тело землей – все, что удается сделать Антигоне, когда ее брату отказывают в погребении, – достаточно для того, чтобы мертвый попал в Аид[709]. Символическое погребение – это то, о чем тщетно просит Палинур, погибший в море кормчий Энея[710]. Считалось актом благочестия посыпать землей брошенное тело, случайно встреченное на пустынной дороге. «Невозможно, чтобы кто-то спешил настолько, что прошел бы мимо трупа, не оказав ему должного уважения и не осыпав его горстью земли, пусть даже небольшой», – сообщается в тексте, приписываемом Квинтилиану[711].

Если труп не удавалось найти, обозначать пустую могилу мог кенотаф (греческое слово kenotaphion или kenon mnêma означает буквально «пустая могила»), и тогда крупный камень замещал отсутствующее тело. Слепой провидец Тиресий, предсказывая, что Одиссей погибнет в море, велит ему отнести весло туда, где местные жители не знают мореходства, воткнуть его в землю и принести жертву Посейдону, хотя о необходимости найти камень он не упоминает[712]. Кенотафы были среди могил погибших на войне, что тянутся вдоль Dêmosion Sêma, или Общественного захоронения, в афинском Керамике[713].

Слова bello X desideratus, «пропавший без вести на войне X», начертаны на ряде римских военных надгробий, чтобы обозначить, что останки солдата, которого поминают на этом месте, не были найдены. «Будет законно похоронить его кости здесь [т. е. если они будут найдены в будущем – Р. Г.]» – гласит надпись на кенотафе высокоодаренного легионера Марка Каэлия, погибшего в результате засады, организованной германцами в Тевтобургском лесу. Слова принадлежат брату покойного, который совершил паломничество к месту гибели Марка и позже заказал памятник в его честь[714]. Был ли он исключительным примером подобной преданности? Или представители древних народов регулярно посещали поле боя, где пал брат, сын, отец или муж?

Важно ли, что происходит с нашими телами после смерти? Для некоторых это имеет огромное значение. Индусы верят, что если не провести надлежащий ритуал, то умерший не попадет на землю предков, а останется на неопределенное время между мирами, как это происходило у греков. Однако, когда Сократа спросили, хочет он быть кремированным или похороненным, он ответил: «Как угодно, если, конечно, сумеете меня схватить»[715].

Отличный ход, Сократ.

«Державный Цезарь, обращенный в тлен, / Пошел, быть может, на обмазку стен»[716], – размышляет Гамлет, разглядывая череп шута Йорика в сцене на кладбище в «Гамлете» Шекспира. Все мы в конце концов превращаемся в пыль и прах, хотя нам хочется надеяться, что мы будем жить если не в памяти грядущих поколений, то хотя бы какое-то время в памяти самых близких. Достижение того, что греки называют «бессмертной славой», сегодня, впрочем, не в приоритете. За это приходится платить слишком высокую цену. Ахилл предпочел бессмертную славу долгой жизни[717]. И смотрите, к чему это привело. Когда Одиссей спустился в Аид, он попытался утешить своего старого соратника, сказав: «Никто и никогда не был так благословен, как ты, Ахилл, и никогда не будет. Когда ты был жив, мы, греки, почитали тебя наравне с богами, а теперь, когда ты здесь, ты властвуешь среди мертвых». На что Ахилл ответил: «Не пытайся утешить меня тем, что я мертв, славный Одиссей. Лучше я буду поденщиком, работающим на другого человека, чем властелином всех мертвых»[718]. Это предупреждение для тех, кто ценит славу выше жизни.

«Вся земля – кладбище славных людей», – заметил Перикл в речи, которую произнес в память об афинянах, погибших на войне[719]. Кажется, он хотел сказать, что память о волнующих деяниях знаменитых людей нетленна. Но дело в том, что, перенесись вы во времени в любое место или период Античности, перед вами предстал бы ландшафт, буквально замусоренный (простите за такую метафору) надгробиями, стелами, длинными курганами, погребальными сооружениями, тумулусами, мавзолеями, обелисками, гробницами-толосами, эдикулами, дольменами, колумбариями, катакомбами (хотя это скорее нет, так как они находятся под землей), военными мемориалами, вырубленными в скалах гробницами, пирамидами и так далее – все это там гораздо заметнее и шире представлено, чем в случае надгробных памятников в современном мире. Фараоны в раннединастическом периоде Египта тратили больше своих ресурсов на строительство пирамид, чем на храмы, не говоря уже обо всем остальном, и, хотя они были исключительными, они отнюдь не были уникальными. Множество людей, даже отдаленно не стоящих в одном ряду с фараонами, на протяжении всей истории надеялись, что их погребальный памятник подарит им желанное бессмертие.

Я не буду пытаться проводить археологический анализ различных типов контейнеров для хранения мертвых, каковых напридумывали древние. Это выходит за рамки данного исследования. Вместо этого я намерен изучить, какие представления влияли на выбор того или иного типа подобных контейнеров. Место и способ размещения останков умерших зависели в первую очередь от материальных ресурсов, которыми располагали покойные и их наследники, а также от модных веяний. Однако необходимо учитывать набор прочих импульсов, исходящих со стороны живых:

1. находиться в непосредственной физической близости от мертвых, чтобы получить доступ к их силе;

2. разместить мертвых в структуре, которая облегчит им вход в следующий мир;

3. привлечь внимание к их значимости и, как следствие, к значимости общины и/или семьи, к которой они принадлежат;

4. признать их религиозную и/или племенную принадлежность;

5. уберечь их от опасности;

6. и сохранять дистанцию.

Эти побуждения не являются взаимоисключающими. Например, вы можете захотеть (3) привлечь внимание к своим мертвецам, (5) оградить их от опасности и (6) держать их на достаточном расстоянии. Было высказано предположение, что погребальные практики в древности развивались, руководствуясь, прежде всего, показными мотивами, во вторую очередь – представлениями об эгалитарности, и, наконец, общественным регулированием, и это в значительной степени верно и в отношении способов размещения мертвых[720].

Необходимо помнить об одной важной оговорке. Подавляющее большинство людей не удостаивались никакого надгробия – по одной из оценок, в римской Британии доля захоронений с памятниками составляла всего около 2 % от всех известных погребений[721]. Их останки часто опускали прямо в землю без какого-либо контейнера, место было отмечено лишь куском дерева, который давно исчез, или большим горшком, горлышко которого выступало, быть может, на дюйм или два над землей[722]. Как вариант, в некоторых обществах их нередко могли бросить на произвол зверей или птиц или оставить их кремированный прах над землей. Это тоже было обычной участью большей части человечества. В Древнем Египте и других местах, где так много известно о заботе о богатых, люди, далекие от элиты, редко привлекают наше внимание. Это не осталось незамеченным уже в древности. Историк Тацит писал: «Как те, кто знатно родился, отличаются по способу погребения от обычных мертвецов, так и каждый получит и сохранит особое упоминание о себе, когда в историю будет вписан его конец»[723].

У нас может возникнуть соблазн думать о кладбищах как о местах мирного отдыха, однако необходимо отметить, что кладбища не были исключительно домом для мертвых. Они также были излюбленным местом обитания проституток, ведьм и воров, не говоря уже о призраках, бродячих духах и бездомных.

Возможно, в прежние времена мертвые жили вместе с охотниками-собирателями, когда последние были вынуждены на время отказываться от кочевого образа жизни в зимние месяцы и заселяться в пещеры. В конце концов, вряд ли было достаточно пещер, чтобы вместить живых и мертвых по отдельности. Как тольыко погода улучшалась, охотники-собиратели оставляли своих мертвецов и выдвигались к новым пастбищам, озабоченные охотой, собирательством и в целом выживанием. Они не обращали внимания и на умирающих, оставляя их, когда те падали или были уже не в состоянии идти дальше. У них точно не было бы ни сил, ни ресурсов, чтобы забирать их с собой.

Без постоянного оседлого поселения не может быть связи с умершими и преемственности поколений. Только около 11 000 лет до н. э., когда мир начал выходить из последнего ледникового периода и луга распространились по большей части территории, которую мы сегодня называем Ближним Востоком, у живых и мертвых появилась возможность начать формировать прочные отношения. Это была эпоха так называемой неолитической революции, ознаменованная земледелием и оседлостью. Мертвых и умирающих больше не оставляли на произвол судьбы. Напротив, теперь они могли быть включены в мир живых и участвовать в их повседневном существовании.

Жители Чатал-Хююка на юге Турции, основанного около 7100 года до н. э. и считающегося одним из самых ранних поселений городского типа в мире, хоронили своих умерших под полом своих домов, либо в больших кувшинах, либо в глиняных гробах. Вероятно, это делалось для сохранения связи с духами предков. Иногда умерших обезглавливали, черепа покрывали штукатуркой, красили красной охрой и другими красителями, а в глазницы помещали раковины[724]. Возможно, охру использовали для облегчения возрождения, поскольку она напоминала кровь[725]. Оштукатуренные черепа с раковинами каури, вставленными в глазницы, некоторые со следами краски, также были найдены в Иерихоне в Палестине. Поскольку гипс не наносился на заднюю часть черепа, для придания ему реалистичности могли быть прикреплены волосы или что-то похожее на них (ок. 8000 г. до н. э.)[726].

Лишь небольшая часть умерших могла разместиться под полом одного дома, так что это, должно быть, было привилегией элиты, но какие критерии применялись при отборе, неизвестно. Некоторые скелеты были извлечены из первичного захоронения и разобраны на кости, которые передавались между родственниками, после чего подвергались вторичному захоронению[727]. Любопытная корреляция, по-видимому, существовала между количеством захоронений в жилище и числом окрашенных слоев на его стенах. Вероятно, подавляющее большинство умерших получали лишь наспех организованное погребение в некрополе, расположенном недалеко от поселения.

В Месопотамии также зафиксированы домашние захоронения[728]. Египтяне хоронили младенцев под полом своих домов, возможно, из желания обеспечить им защиту[729]. В эллинистический период мумии иногда хранились в доме в течение многих лет и только потом захоранивались. Это побудило Диодора Сицилийского трогательно отметить: «Глядя на размеры, пропорции и черты их лиц, можно подумать, что они испытывают странное удовлетворение, как будто живут вместе с теми, на кого смотрят»[730]. Подобная практика зафиксирована в оазисе Фаюм во времена римского владычества. Позже эти же мумии были помещены в братские могилы, чтобы освободить место для недавно прибывших[731]. Убитый горем римский вдовец обратился к своей умершей жене Мессии следующим образом: «Я установил твою гробницу во дворе, чтобы видеть тебя в своем доме, хотя ты и умерла»[732]. Мы можем вспомнить современную практику сохранения праха усопших в доме, нередко на виду, скажем, на каминной полке, подпитываемую смутным чувством, что близость с усопшими питает и самих усопших, и живых.

Дом – это место, где находится сердце и где покоятся мертвые. У египтян гробница, если вы не забыли, называлась Домом вечности. Этрусские скальные гробницы, высеченные из туфа, мягкой вулканической породы, датируемые в основном VI–II веками до н. э., также вызывают в памяти домашний интерьер, со собственной столовой, спальнями, окнами и скатной крышей[733]. Сцены пиршеств, украшающие стены этрусских гробниц, предполагают (хотя и не наверняка), что мертвые развлекают своих гостей. Этрусский некрополь обычно строился по стандартному плану, с аккуратно выложенными тротуарами и мощеными улицами, над входом высекалось имя первого жильца. «Гробница как дом» стала стандартным тропом в латинской литературе. Как говорит вымышленный Трималхион в «Сатириконе» Петрония: «Глупо иметь хороший дом при жизни и не заботиться о том, в каком тебе предстоит жить гораздо дольше»[734].

Жители Британии бронзового века использовали кости усопших в качестве музыкальных инструментов. В могиле взрослого мужчины в Уилтшире неподалеку от Стоунхенджа был найден свисток, вырезанный из человеческой бедренной кости, который, видимо, был ценным для покойного[735]. Сегодня, если вы хотите сохранить личные отношения с умершим, вы можете заказать «кремационные украшения», например ожерелье с прахом любимого человека, кулон с отпечатком пальца или кольцо из одного из его зубов.

Богатые евреи хоронили своих умерших в естественных пещерах или вырубленных камерах, к которым часто вел проход, заделанный одной каменной глыбой или грудой щебня. Такие гробницы часто служили одной семье на протяжении нескольких поколений. Первая ингумация, зафиксированная в еврейской Библии, – погребение Сары ее мужем Авраамом в пещере Махпела в Хевроне – была предназначена как раз для семьи[736]. Это вполне отвечает самоидентификации евреев как, по сути, отдельного рода. Авраам решил заплатить за пещеру полную цену, хотя хетт Ефрон, продавший ему пещеру, предложил щедрую скидку, понимая, что впоследствии его право собственности может быть оспорено. Пещера служила семье Авраама на протяжении как минимум трех поколений – это была усыпальница для Сары и его самого, для его сына Исаака и его жены Ревекки, а также для их сына Иакова и его жены Лии. Израильтяне были не единственными, для кого был важен вопрос законности владения гробницей. Надпись из Южной Аравии II века н. э. гласит: «[…] посвятили Та’лабу свою гробницу на горе, [чтобы запретить] ее покупку и продажу»[737].

Когда Иосиф был на смертном одре, он попросил своих сыновей перенести его кости «в землю, о которой [Господь] клялся Аврааму, Исааку и Иакову»[738]. Уезжая из Египта, Моисей исполнил волю Иосифа, и его мумифицированные останки сопровождали израильтян в их сорокалетнем странствии по пустыне[739]. В конце концов Иосиф был похоронен в пещере в Сихеме, которую купил его отец Иаков. Пещера стала «наследием потомков Иосифа», что, иными словами, означает, что она оставалась в собственностисемьи на протяжении многих поколений[740]. Еще одна погребальная надпись из Южной Аравии свидетельствует о схожей заботе о сохранении мертвых в семье (I век н. э.):

Хотя в еврейской Библии ничто не указывает на то, что погребение в семейной гробнице позволяло умершим воссоединиться в загробной жизни, законное право собственности тем не менее считалось необходимостью. Что может быть страшнее, чем если вашу семейную гробницу купит чужак, а хранящиеся в ней останки будут уничтожены? Но место захоронения – это еще не все. Правильно разграниченная могила была важна для того, что антропологи называют «поддержанием идентичности». Обладая неотъемлемым правом на место, где похоронены ваши предки, вы заявляли о неразрывности своего семейного древа. Это было особенно важно в случае с Авраамом и его наследниками, которые утверждали себя как отдельный народ, хотя у них и не было родины. Как писал Дуглас Дэвис, «гробница обозначает территорию, династию и племя». В отличие от них, бедняков хоронили в общих могилах[742].

В Афинах и прилегающих к ним территориях, начиная с последних десятилетий V века до н. э., умерших членов семьи хоронили в внушительных обнесенных стенами сооружениях, известных как перибол (peribolos)[743]. Передняя стена часто возводилась тонкой резной кладкой и иногда возвышалась на десять или двенадцать футов над уровнем улицы[744], что было нужно для удержания земли, которую насыпализа стену. Вход в сооружение осуществляется по узкой лестнице сбоку. На мраморной стеле, украшенной двумя розетками, символами возрождения, и установленной на вершине внешней стены передом к улице, писались имена тех, кто похоронен внутри. По обеим сторонам устанавливались памятники в честь отдельных членов семьи. Внутри ограды на небольших квадратных плитах, возвышающихся над землей не более чем на фут (около 30 см. – Прим. ред.), были написаны имена домашних рабов. Гробницы-периболы расположены вдоль всех дорог, ведущих из Афин, но самые впечатляющие – вдоль Священной дороги, ведущей в Элевсин. Хотя основной целью было обеспечение умерших местом для отдыха, где можно было бы продолжать поддерживать узы родства, расположение памятников на обочинах дорог, использование высоты для драматического эффекта и применение устрашающих символов власти (львы, собаки и прочее) указывают на то, что периболы были также символами статуса, предназначенными для как можно более эффективной демонстрации богатства и престижа. Таким образом, эта серия гробниц рассказывает нам о манипулировании практикой поминовения с целью продемонстрировать силу семейной традиции. Эта практика была резко прервана в 317 году до н. э., когда Деметрий Фалерский, единоличный правитель Афин в период серьезных экономических трудностей, ввел закон, запрещавший на могилах все, кроме самых простых надгробий (см. далее, рис. 8.6).

Надгробный рельеф, изображающий вольноотпущенников, Попилия и Кальпурнию, 1–20 гг. н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Подземная камерная гробница под Вольтеррой в Этрурии служила одной семье на протяжении пяти или шести поколений (III–I вв. до н. э.). Внутри находились пятьдесят три урны из алебастра, большинство из которых были украшены изображениями лежащих фигур[745]. Гробница Сципионов, расположенная вдоль Аппиевой дороги в окрестностях Рима, использовалась на протяжении пяти поколений[746]. В начале нашей эры колумбарии, называемые так из-за их сходства с голубятнями (columba по-латыни означает «голубь»), стали популярным способом хранения праха умерших, особенно рабов и вольноотпущенников, а также членов похоронных клубов, которые воспринимали друг друга как членов расширенной семьи. Интерьер состоял из решетки, разделенной на ниши, называемые локулами (loculi). В большинстве колумбариев находилось по две урны, каждая из которых обозначалась надписью на бронзовой табличке. Средний колумбарий содержал от 50 до 100 урн, но самый большой из всех, принадлежавший жене Августа Ливии, по оценкам, вмещал 1100 урн[747]. Первоначально бывшие подземными, в последствии колумбарии стали строиться над землей, словно теперь мертвые рекламировали свою общинную принадлежность[748]. Эти сооружения давали возможность аристократической семье хвалитьсясобственным престижем, который измерялся числом ее иждивенцев. Но они также отражали необходимость находить экономичные способы погребения в период беспрецедентного демографического роста[749]. Колумбарии продолжали пользоваться популярностью в Риме в течение полутора веков, и за этот период они в общей сложности вмещали, по оценкам, 2–7 % населения. Когда место кремации заняла ингумация, на смену локулам пришли аркосолии, своеобразные арочные углубления, в которых можно было размещать и хранить целые тела.

Надгробные памятники, возвышающиеся над периболом в Керамике, Афины, ок. 400 г. до н. э. Therese Clutario, лицензия CC BY 2.0

Мало что говорит о том, что те, кто проходил посвящение в мистериальные культы, которые мы рассматривали ранее, идентифицировали себя как своего рода расширенную семью[750]. Еврейские захоронения также не надлежало отделять от нееврейских. За пределами еврейской родины на всей территории восточной части Римской империи не было обнаружено ни одного еврейского кладбища[751]. Наиболее излюбленным местом захоронения сегодня является западный склон Елеонской горы, поскольку мидраш гласит, что те, кто будет похоронен в пределах видимости Иерусалима, воскреснут первыми. Ожидается, что евреи из диаспор будут прибывать по сети подземных каналов. Помещение в их гробы масла из священного города ускорит их прибытие.

Классический способ остаться в памяти – построить монументальную гробницу. Эта практика, по-видимому, зародилась в раннем неолите, когда распространение получили дольмены – гробницы, состоящие из двух или более вертикальных мегалитов, на которые укладывался мегалит горизонтальный, после чего он засыпался землей, образовывая купол. Принцип прост. Чем заметнее и пышнее ваша гробница, тем больше вероятность того, что она сохранится и что люди будут продолжать говорить о вас. Никто не приложил больше усилий для проверки этого принципа, чем фараоны IV династии (ок. 2575 – ок. 2465 гг. до н. э.). Фараону было недостаточно стать «великим и могущественным, властвующим над могущественными» в следующем мире. Он также жаждал, чтобы его помнили здесь, на земле. Ничто не говорит об этом более убедительно, чем масса отполированного известняка идеальной формы, возвышающаяся на 455 футов[752] над дном пустыни и имеющая острую вершину, весом около 5 750 000 тонн и объемом 92 миллиона кубических футов[753]. Таковы параметры так называемой Великой пирамиды, известной также как пирамида Хуфу (греческое имя – Хеопс), которая возвышается на плато Гиза в западной пустыне примерно в 4 милях[754] от Каира. Это самое раннее из семи чудес древнего мира и единственное, сохранившееся до наших дней. К моменту смерти Хуфу пирамида оставалась незавершенной, и только благодаря его сводному брату Анххафу этот грандиозный проект был доведен до конца. В непосредственной близости стоят еще две пирамиды – одна немного поменьше, принадлежавшая сыну Хуфу Хафра (греч. Хефрен), и другая еще более скромная, принадлежавшая его внуку Менкаура (греч. Микерин). Все три пирамиды почти идеально выровнены по стрелкам компаса.

Великая пирамида была самым высоким сооружением на планете Земля до начала индустриальной эпохи, хотя достижение грандиозности, возможно, не было единственной целью фараона. Также вероятно, что форма пирамиды выполняла символическую функцию. Согласно одной из теорий, ее основание символизирует землю, а наклонные стороны – восхождение к высшему сознанию. Дорога вела от пирамиды к так называемому долинному храму, где впервые было получено тело фараона. Неподалеку расположен Великий Сфинкс. Четвертая династия просуществовала менее полутора веков, и во время ее царствования наблюдалось такое бурное строительство, равного которому с тех пор почти не возникало.

Однако Хуфу не был первым фараоном, построившим пирамиду. Эта честь принадлежит Джосеру, второму царю III династии (ок. 2650 – ок. 2575 гг. до н. э.), который построил шестиярусную четырехгранную гробницу, известную как Ступенчатая пирамида, в некрополе в Саккаре, к северо-западу от Мемфиса. Все предыдущие постройки в Египте были сделаны из глинобитного кирпича, а эта, возможно, является самым ранним монументальным сооружениемиз камня в мире. Гораздо позже фараоны XXV династии (754–646 гг. до н. э.) возвели над своими гробницами пирамиды уменьшенного размера, всего более 200, в своей столице Мероэ, к северу от Хартума в Судане.

Очевидно, что решение о строительстве пирамиды не было принято ни всем египетским народом, ни даже каким-нибудь консультативным комитетом. Это был единоличный диктат человека, обладающего неограниченными средствами и властью, а также колоссальным эго. Такое могло произойти только в обществе, где власть была неимоверно централизована, где авторитет правителя оставался неоспорим, а нужды живых превалировали над нуждами мертвых. Монументальность такого масштаба также выводит смерть на передний план общественного сознания. Смерть в такой культуре значительно превосходит жизнь, переживает ее и опережает.

В Греции позднего бронзового века, в микенском мире, вошло в моду строить увенчанные сводами гробницы в форме ульев, врезанных в склон холма так, что видна была только треть их высоты. Самая большая гробница ульевого типа (толос), ошибочно названная Сокровищницей Атрея, была высечена в склоне холма в Микенах ок. 1350 года до н. э. Сокровищницей Атрея ее назвал писатель-путешественник Павсаний, а Атрей был легендарным микенским царем и отцом столь же легендарного Агамемнона. Это не сокровищница, и она не была построена Атреем, который, если бы он когда-либо и жил, жил бы лет на двести позже строительства этого сооружения. Перемычка над ее входом – самый тяжелый кусок каменной кладки, известный в греческой архитектуре. По оценкам, для ее транспортировки в гробницу потребовалось более 1000 рабочих, что само по себе свидетельствует о сильном авторитарном правлении[755]. В Микенах и других местах материковой Греции было обнаружено еще несколько гробниц-толосов, но Сокровищница Атрея стоит особняком, как по своему внушительному величию, так и по расположению, поскольку она должна была быть видна всем, кто с разных сторон приближался к Микенам.

В период распространения керамики геометрического стиля монументальные вазы в форме чаш для смешивания и амфор высотой до пяти футов, украшенные сценами протесис и екфора, служили погребальными знаками афинских аристократов на кладбище Керамик. К счастью для умерших и к счастью для нас, вандализм, похоже, пока не был освоен. На самом деле сама по себе уязвимость этих ваз уже была смелым заявлением о власти и престиже, которыми обладали их владельцы. В последующий архаический период аристократы отмечали могилы молодых мужчин мраморными скульптурами стоящих обнаженных мужчин с выставленной вперед ногой и раздвинутыми в стороны руками. Поскольку куросы (kouroi), как называют эти статуи, стояли и в святилищах Аполлона, можно предположить, что умерших отождествляли с этим вечно молодым богом. Статуи одетых в тонкий наряд девушек, известные как коры (kourai), девы, иногда держащие гранат или цветок лотоса, символизирующие их связь с Персефоной, служили маркерами на могилах молодых женщин[756].

Если вы хотели произвести настоящий фурор в IV веке до н. э., то хорошим местом для этого были восточные окраины грекоязычного мира, то есть юго-запад современной Турции, где в моде были монументальные гробницы. Впечатляющим примером из Ксанфа в Ликии, хранящимся в Британском музее, является памятник Нереид[757], названный так из-за статуй морских нимф в натуральную величину в мокрых одеждах, которые стоят в промежутках между колоннами. Памятник очень похож на греческий храм с фронтоном, установленный на высоком прямоугольном основании, украшенном двумя скульптурными фризами. Стирая различия между гробницей и храмом, это грандиозноесооружение как бы намекает, что похороненный в нем человек был изотеосом, то есть равным богам. Еще более впечатляющим является или, скорее, являлся так называемый Мавзолей – гробница, названная в честь Мавсола, сатрапа (регионального правителя) Карии, провинции Персидской империи, в Галикарнасе, современном Бодруме (ок. 350 г. до н. э.). Мавсол был подвержен сильному влиянию греческой культуры, и гробница была возведена греческими скульпторами по заказу его сестры-жены Артемисии II, чтобы в ней покоился прах их обоих. Сегодня от гробницы остался лишь фундамент, но считается, что она напоминала усеченную египетскую пирамиду, венчавшую квадратное храмовое сооружение, высота которого достигала почти 150 футов. На вершине крутой двускатной крыши возвышалась массивная колесница, запряженная четверкой лошадей, в которой ехали Мавсол и Артемисия. Мавзолей, вероятно, был разрушен землетрясением в период между XI и XV веками, после чего крестоносцы, базировавшиеся на соседнем острове Родос, стали использовать его в качестве каменоломни.

Зажиточные греки заказывали погребальные памятники в виде небольшого храмоподобного здания, известного как найскос, где размещались скульптуры усопших и членов их семей, изображенных в высоком рельефе. И здесь снова может содержаться легкий намек на то, что мертвые существуют на более высоком уровне. Римляне адаптировали форму алтаря в погребальном контексте, вероятно, чтобы показать сопоставимое уважение к своим умершим, причем иногда они украшали его рельефом или бюстом покойного. Зачастую убитые горем родители посвящали такие алтари своим умершим детям[758].

Самой большой и грандиозной гробницей в Риме был круглый мавзолей, который император Август возвел для себя на Campus Martius – Марсовом поле – недалеко от берегов Тибра. Увенчанный (вероятно) гигантской статуей и сопровождаемый двумя обелисками из красного гранита в египетскомстиле по обе стороны, он был завершен в 28 году до н. э., за сорок один год до смерти Августа. Его расположение в городе провозглашало нерушимую привязанность императора к Риму, что заметно контрастировало с его заклятым врагом Марком Антонием, чья романтическая привязанность к Клеопатре заставила его вступить в союз с Востоком, где он вел себя на манер эллинистического царя. Монументальность памятника также выделяла Августа среди его сверстников. Хотя вымышленный Трималхион хвастался тем, что построил непомерно раздутый погребальный памятник после того, как Август оставил свой след на небосклоне Рима, благоразумные римляне воздерживались от попыток соорудить что-либодаже отдаленно похожее[759].

Памятник Нереид, Ксанф, Ликия, юго-запад Турции, 390–380 гг. до н. э. Попечители Британского музея

Какова была реакция обычных людей на пирамиды и другие напыщенные погребальные памятники? Были ли они восхищены и потрясены? Далеко не все, о чем свидетельствует тот факт, что пирамиды и гробницы-толосы оказывались разграблены уже в древности. Многие также считали, что затраченные на них средства можно было потратить с большей пользой. В частности, гробница Мавсола стала ярким примером глубоко тщеславного проекта. В «Разговорах в царстве мертвых» Лукиан представляет воображаемую беседу, которая происходит в Аиде между Мавсолом и философом Диогеном Киником. Когда Мавсол хвастается, что его гробница превосходит все остальные, Диоген пожимает плечами и отвечает, что на самом деле он не знает, есть ли у него, Диогена, гробница, и, более того, ему все равно. Для него важно лишь то, что он «оставил после себя для лучших из людей отчет о жизни, что превосходит памятник Мавсола»[760]. Гораций, утверждавший, что его репутация «выше пирамид», наверняка с ним согласился бы. «Не весь умру я, – как известно, заметил он, – большая часть меня избежит богини смерти Либитины»[761]. Его современник Овидий, который не надеялся удостоиться какого-либо памятника, поскольку жил в изгнании на южных берегах Черного моря, был столь же пренебрежителен, утверждая, что его нетленная репутация простирается «далеко за пределы далеких звезд»[762]. Согласно Марциалу, мавзолеи – в I веке н. э. это слово во множественном числе уже употреблялось как нарицательное – лишь учат нас тому, «что сами боги могут умереть»[763]. Фронтину[764], римскому инженеру, написавшему две книги об акведуках и поэтому знавшему, о чем говорит, принадлежали, согласно цитатам, слова о том, что погребальный памятник – пустая трата денег, и что его будут помнить, если его достижения этого заслуживают[765].

Самая серьезная угроза для мертвых исходила от расхитителей гробниц, которых метко называют первыми археологами и которые были постоянной угрозой во всем древнем мире. На самом деле расхищение гробниц было неплохим заработком в Египте уже в период Бадарийской культуры (ок. 4400–4000 гг. до н. э.). Как уже отмечалось, все пирамиды были разграблены в древности, причем, несомненно, вскоре после того, как они были запечатаны, что сделало их, как говорят, самым колоссальным технологическим провалом за всю историю. Не только бедняки стремились пополнить свои доходы за счет ограбления мертвых. Жрецы и стражи некрополей были тоже замешаны в таких делах[766]. Участвовали в этом и те, кто непосредственно запечатывал гробницы, и те, кто изобретал различные хитроумные охранные устройства, предназначенные для противодействия кражам, не говоря уже о судьях, которые с большим желанием смотрели на это сквозь пальцы[767].

Печальная правда заключается в том, что с чем большей щедростью египтяне относились к своим умершим, тем большему риску они их подвергали. Украшения, вазы, амулеты, духи, благовония – все это набивало карманы воров. Даже недорогие захоронения были достойны разграбления, поскольку в них часто находилось что-то ценное, что умерший забрал с собой. Когда наступали экономические кризисы, как в начале Третьего переходного периода (1077–664 гг. до н. э.), даже возникала оживленная торговля подержанными саркофагами. Это легко обнаружить, если имя на гробе было изменено. Часто предыдущий обитатель извлекался из саркофага и оставался гнить на земле, предварительно, бывало, расчлененный грабителями в их спешке скрыться. Знали ли покупатели, когда им продавали «бывшие в употреблении» саркофаги? Имели ли они хоть какое-то представление о том, что было связано с их повторным использованием? И, что еще более важно, было ли им до этого дело?[768]

Подумайте, что чувствовали бы близкие, когда принесли подношения недавно ушедшему члену семьи и обнаружили, что в стене, закрывающей гробницу, пробита дыра и воры не только забрали все дары, но и вскрыли саркофаг, сорвали с трупа повязки и обобрали его до нитки, сняв все амулеты. Вернули бы они тело бальзамировщикам, чтобы, так сказать, заново его забальзамировать? Хватило бы у них средств, мотивации или желания снабдить покойного таким же богатым набором даров, как и раньше?

Какие меры в свете всего этого можно предпринять для защиты мертвых? Не так уж много. Воров, конечно, не отпугивали ни суровые наказания, которые им грозили в случае задержания – смерть через сажание на кол была обыденной казнью, – ни проклятия, которые усопшие обещали обрушить на тех, кто проникнет в их гробницы. Типичное египетское проклятие гласит:

Жители Месопотамии, ханаанеи, греки, римляне, евреи и христиане делали надписи, предупреждающие грабителей гробниц о суровом наказании, которое грозит им в случае задержания. «Дух того, кто вскроет печать этой гробницы, будет бродить по солнечным лучам, испытывая жажду, а когда он спустится в подземный мир, то не получитни пива, ни вина, ни муки, ни каких-либо других подношений», – гласит характерное проклятие из Месопотамии[770]. Римские эпитафии налагали на расхитителей гробниц крупный штраф, в одном случае до 200 000 сестерциев[771]. Христиане угрожали ворам проклясть их.

Вариантом мотива проклятия является история, рассказанная Геродотом о вавилонской царице по имени Нитокрис. Над ее гробницей была сделана надпись, приглашающая любого будущего вавилонского царя вломиться в дом и взять столько богатств, сколько он захочет. Когда персидский царь Дарий захватил Вавилон, то решил, что от такого прекрасного предложения отказываться нельзя. Однако в гробнице он нашел лишь тело Нитокрис и еще одну надпись[772]: «Если бы ты не был столь жадным, то не разорял бы гробниц покойников»[773]. Несомненно, многие читатели Геродота пришли бы в восторг от того, что царя-расхитителя гробниц прямо-таки по-царски кинули. Геродот, кстати, рассказывает еще одну историю о египетском воре, который отрубил руку «у свежего мертвеца», чтобы разыграть жаждущего его поимки правителя[774]. Была ли это, так сказать, разовая акция, или же имела место оживленная торговля частями тела, связанная, возможно, с ранее упомянутой торговлей подержанными гробами?

Еще один бесполезный способ защиты мертвых – снабдить их фигурами-хранителями. Наивная надежда на то, что статуя способна отпугнуть решительного и, возможно, отчаянного вора, может быть причиной того, что фараон Хафра или, возможно, его отец Хуфу решили установить колоссальную известняковую статую лежащего сфинкса с телом льва и головой человека, так называемого Великого сфинкса Гизы, в непосредственной близости от пирамид. В архаический период (ок. VIII–VI вв. до н. э. – Прим. науч. ред.) греческие художники трансформировали образ сфинкса в крылатую женщину с львиным телом. Если охрана мертвых и была когда-то предназначением этого существа в грекоязычном мире, то об этом быстро забыли, и вместо этого сфинкс взял на себя роль скорбящего – нередко слегка эротизированного скорбящего. Грифоны, львы и горгоны следили за границами погребальных участков и были вырезаны в рельефах по бокам саркофагов – и все тщетно.

Распространенность вторжения в гробницы – причина, по которой фараоны Нового царства приняли решение строить свои погребальные комплексы в Долине царей на западном берегу Нила, недалеко от нынешнего Луксора, служившей некрополем для фараонов XVIII–XX династий. К настоящему времени обнаружено 63 гробницы, около 20 из которых содержат останки фараонов. Остальные принадлежат царицам, жрецам и другим представителям египетской знати. Рабочие, нанятые для сооружения и обустройства гробниц, были официально известны как «служители Места Истины», поскольку «Место Истины» – это название деревни, где они жили. При Рамсесе I (правил в 1292–1290 гг. до н. э.) в соседней Долине цариц было создано отдельное царское захоронение, где обнаружено 90 гробниц.

Однако все царские усыпальницы, кроме одной, были разграблены уже в древности. Единственное исключение – Тутанхамон, да и то грабители проникли в его гробницу вскоре после погребения. К счастью для потомков, а также для самого царя, они были остановлены до того, как смогли нанести большой ущерб, поэтому его сокровища превосходным образом уцелели. Внутри гробницы не было найдено никаких надписей с проклятиями, хотя это не помешало возникнуть подозрению, что лорд Карнарвон, финансировавший раскопки и умерший через несколько недель после открытия усыпальницы, стал жертвой «проклятия мумии». Говард Картер, археолог, который первым вошел в гробницу, прожил в добром здравии еще шестнадцать лет.

Афинская надгробная капитель в виде сфинкса, ок. 530 г. до н. э. Изображение предоставлено Музеем Метрополитен, Нью-Йорк

Даже средневековые римские Папы не задумывались о том, чтобы нарушить порядок в гробнице. Некоторые из них предпочли быть похороненными в повторно использованных саркофагах, в том числе в тех, которые когда-то принадлежали неустановленным христианским мученикам[775]. Саркофаги были дорогим товаром, и существовал прецедент их повторного использования. На крышке саркофага римской эпохи, найденного в Афинах, первоначально была изображена лежащая пара. Позже мужская фигура была срезана так, чтобы напоминать стопку папирусных рулонов, а мужская голова была приклеена поверх женского тела[776].

И греки, и римляне запрещали захоронения внутри города, то есть в пределах городских стен, на том основании, что мертвые являются источником загрязнения. За исключением младенцев, чьи тела практически не загрязняли окружающую среду, внутригородские захоронения в Афинах прекратились около 500 года до н. э., и, вероятно, многие города-государства последовали их примеру. Исключением была Спарта, чей полумифический законодатель Ликург активно поощрял внутригородские погребения. Он делал это, как сообщает в его биографии Плутарх[777], «чтобы молодые люди, привыкая к их виду, не боялись смерти и не считали себя оскверненными, коснувшись мертвого тела или переступив через могилу»[778]. В римских Законах двенадцати таблиц категорически утверждается: «Никто не должен хоронить или сжигать труп в пределах города»[779]. Нума, второй царь Рима, якобы дал указание понтификам, высокопоставленным жрецам, не рассматривать смерть как источник загрязнения, но в том случае это было связано с тем, что они отвечали за погребальные обряды предков[780].

Столкнувшись с запретом на захоронения в пределах города, и греки, и римляне сделали из необходимости добродетель и стали хоронить своих умерших вдоль основных дорог. Таким образом, каждый, кто въезжал в город или выезжал из него, должен был пройти через настоящий пригородный лес надгробных памятников. Мертвые могли быть официально изгнаны, но они оставались живой и неизбежной частью общества, заставляя прохожих обращать на них внимание, особенно если их памятник был вызывающим или привлекательным. Как и пышные похороны, внушительный надгробный памятник был весьма эффективным способом заявить о богатстве и престиже. Фасады этрусских каменных гробниц также были обращены к городу, чтобы привлечь внимание прохожих. Лучшее и, несомненно, самое дорогое место находилось сразу за городскими воротами, поскольку это был самый проходной участок дороги. В сельской местности богатые люди возводили гробницы в своих поместьях, особенно вблизи границ владений, где они к тому же служили межевыми отметками[781].

Главным местом захоронения в Афинах был Керамик, расположенный в северо-западной части города, который Фукидид называет «самым красивым пригородом»[782]. Здесь по обеим сторонам от дорог выстроились семейные усыпальницы, о которых мы говорили ранее, и здесь же официально хоронили погибших на войне. Красивое окружение и смерть всегда шли рука об руку, как в случае с современным американским кладбищем, которое может похвастаться «500 акрами земли со струящимися фонтанами, историческими памятниками, живыми цветами и впечатляющими деревьями, призванными создать спокойную и безмятежную обстановку и принести мир даже в самые тяжелые времена». Однако было бы неправильно считать Керамик оазисом спокойствия. Здесь оживленно торговали изготовители и продавцы горшков, а их изделия, как мы видели, были самым распространенным подарком для умерших. Отсюда и название «Керамик» (Ceramicus), что означает «Район гончаров».

Римским эквивалентом была Аппиева дорога, где в позднереспубликанский период представители элиты стремились перещеголять друг друга в виртуозности погребения. Башни, цилиндры, усеченные конусы, колонны, крепости, миниатюрная пирамида с мраморной облицовкой и гробницы, напоминающие дома, соревнуются за внимание прохожего. Все они кричат: «Посмотрите на меня!». Одна из самых грандиозных – гробница Цецилии Метеллы, цилиндрический барабан на вершине квадратного подиума высотой почти 92 фута[783] (30–20 гг. до н. э.)[784]. Хотя фриз гробницы восхваляет военные достижения Лициния Красса, надпись на ней посвящена его матери Цецилии, возможно, чтобы не обидеть императора Августа, который недавно принял на себя роль первого среди граждан (т. е. принцепса – условное обозначение императора. – Прим. науч. ред.). Еще один привлекающий внимание памятник – это тот, который некий Эврисак, мастер-пекарь и, вероятно, вольноотпущенник, установил для себя и своей жены Атистии (50–20 гг. до н. э.). Внешнюю сторону сооружения украшает так называемый пекарный фриз, состоящий из рядов цилиндров, напоминающих печи или тестомесильные машины. Прах Атистии был помещен в мраморную урну, напоминающую хлебницу. Эврисак обладал смертельно опасным чувством юмора[785].

Захоронения вне стен в Риме применялись вплоть до второй половины VI века, хотя официально запрет был снят только в IX веке[786]. Однако не стоит полагать, что модель, которую называют «улицей гробниц», преобладала повсюду в империи. Как только вы сходили с проторенной дороги, мертвым приходилось конкурировать за место с живыми. Изучение погребального ландшафта вокруг Лиона во Франции позволило обнаружить свидетельства, по всей видимости, неорганизованности захоронений[787].

Вид кладбища Керамик, Афины, в его реконструкции IV века до н. э. Фото alexzzamm

Удерживать мертвых на расстоянии, должно быть, и в лучшие времена было нелегкой задачей, особенно в таких гигантских мегаполисах, как Рим, Антиохия и Александрия, где уровень смертности был чрезвычайно высок. По оценкам, в Риме ежегодно оставался невостребованным каждый двадцатый труп[788]. Несомненно, тела тех, кто жил в одиночестве, часто оставались необнаруженными в течение нескольких дней, недель или даже месяцев, как это происходит в современной Японии, где на 2024 год прогнозировалось до 68 000 кодокуси или «одиноких смертей». Ливий рассказывает о телах, разбросанных на улицах во время чумы, «не тронутых ни собакой, ни стервятником, медленно гниющих»[789]. Независимо от вашего положения в обществе, вы никогда не знали, в какой момент вам доведется наткнуться на мертвое тело или его часть. Лошадь Нерона испугалась запаха трупа, оставленногогнить на дороге. Бродячая собака принесла человеческую руку и бросила ее под стол будущего императора Веспасиана, когда тот завтракал[790].

Начиная с VIII века до н. э., отчасти под влиянием гомеровского эпоса, греки стали верить в существование прежней разновидности людей – героев, с которыми города-государства стремились установить тесные связи. Когда в 475 году до н. э. афинский полководец Кимон захватил Скирос, самый южный остров в архипелаге Спорады у северо-восточного побережья Греции, он обнаружил там могилу Тесея, мифического царя Афин. Согласно отчетам, в могиле находился «труп огромного размера с бронзовым наконечником копья и мечом рядом»[791]. Кимон с большим шумом привез кости в Афины и захоронил их в построенном незадолго до того святилище Тесея, недалеко от Агоры, религиозного, политического и торгового центра Афин. В подобных случаях продвижение и прославление умершего было синонимом продвижения и прославления полиса, членом которого он был. Мавзолей на Красной площади в Москве, где покоится забальзамированное тело Владимира Ленина (ум. 1924 г.), недавно облаченного в новый костюм, и Мемориальный зал на площади Тяньаньмэнь, где покоится тело Мао Цзэдуна (ум. 1976 г.), выполняют ту же функцию. Выдающихся римлян тоже иногда хоронили в городе. Одним из них был Ромул, основатель Рима, чье предполагаемое святилище и гробница были обнаружены на Форуме в 2020 году[792].

Кладбища Первой мировой войны в Нормандии (Франция) и Арлингтонское национальное кладбище в Вашингтоне также служат политическим целям, подтверждая и отмечая заслуги перед государством. В V веке до н. э. афиняне начали хоронить погибших на войне в массовых захоронениях, известных как полиандрионы, рядом с Dêmosion Sêma, или Общественным местом захоронения, в Керамике. Каждый полиандрион был украшен рельефными скульптурами воинов в бою, под которыми были записаны имена погребенных. Они были перечислены в соответствии с принадлежностью к той или иной силе, но без патронимика (имени отца, отчества) или демотика (названия населенного пункта, к которому они принадлежали)[793]. Устраняя эти знаки идентичности, государство объявляло, что погибшие на войне принадлежат Афинам, а не их семьям[794]. Полиандрион, содержащий останки солдат, погибших в Пелопоннесской войне, был обнаружен рядом с Dêmosion Sêma в 1997 году[795]. В Спарте только солдаты, погибшие на войне, и, возможно, женщины, умершие при родах, могли удостаиваться чести иметь свои имена на надгробных плитах: аргументом было, что и те и другие погибали, служа государству[796]. Геродот утверждает, что спартанцы хоронили погибших на поле битвы при Платеях в 479 году до н. э. в трех отдельных общих гробницах в соответствии с социальным статусом – жрецов (хотя чтение этого слова сомнительно), граждан и илотов[797].

Римляне лишь в редких случаях ставили памятники погибшим на войне[798]. Вместо этого они прославляли доблесть выживших, сначала в виде триумфальных шествий по столице, за которыми наблюдали тысячи людей, а затем в виде триумфальных арок и колонн, служивших постоянным свидетельством их побед[799]. Император Траян был, пожалуй, уникален в том, что воздвиг алтарь для ежегодного совершения погребальных обрядов над теми, кто погиб в его первой дакийской кампании[800]. В обязанности самих легионеров входило заказывать погребальные памятники для своих товарищей по оружию с указанием звания, возраста, легиона и срока службы погибшего[801].

Память христианских мучеников не сопровождалась пышными гробницами до середины VIII века, когда их останки были извлечены из катакомб, где они находились изначально, и перезахоронены в церквях. Ислам обеспечил сподвижников Мухаммада и шиитских мучеников красивыми погребальными памятниками, но не позволил никому другому быть почитаемым с такой же пышностью[802]. Даже сегодня небольшая каменная табличка – вот и все, что служит памятью о мусульманских мертвых.

Начиная со II века ранние христиане начали строить вдоль дорог, ведущих из Рима, подземные камеры для своих умерших, известные как катакомбы. Они были вырыты в туфе – относительно мягкой породе, которая затвердевает под воздействием влаги. Латинское catacumbas (единственное число) – слово неопределенного происхождения. Возможно, оно происходит от греческого kata kumbas, «рядом с каменоломнями»[803]. Катакомбы не были христианским изобретением. На самом деле, еврейская катакомба уже существовала в Риме в I веке до н. э. Однако раннехристианские катакомбы отличаются своим огромным количеством, хотя следует помнить, что они вмещали и нехристиан, о чем свидетельствуют настенные росписи[804]. Мертвых заворачивали в простыни и помещали в прямоугольные ниши, которые закрывались плитой с надписью имени и возраста.

Раньше считалось, что их популярность среди христиан объясняется тем, что они могли проводить свои ритуалы в тайне. Катакомбы в Риме – всего их было шестьдесят – в итоге протянулись более чем на 600 миль[805] и обеспечили захоронение около 600 000 тел, так что невозможно представить, что такой проект мог остаться незамеченным общественностью[806]. Более правдоподобным мотивом является то, что они предназначались для ограждения мертвых от возможных случаев вандализма, поскольку защищать такие гробницы было бы относительно просто. Христианский богослов Тертуллиан писал: «Безумные, как почитатели Вакха, язычники не щадят даже мертвых христиан. […] Они выкапывают их, а затем потрошат и разрывают на части»[807]. Разрушение христианских гробниц и осквернение тел их обитателей было простым способом продемонстрировать враждебность по отношению к недавно появившейся религии и деморализовать ее приверженцев, лишив их надежды на телесное воскресение. Однако, поскольку большинство катакомб было построено уже после прекращения гонений, это тоже вряд ли можно считать адекватным объяснением. Вероятно, главным мотивом их строительства была высокая стоимость земли за пределами городских стен, поскольку христиане не могли кремировать своих умерших[808]. Пространство было в цене, и подземные захоронения предлагали дешевую альтернативу[809]. Кроме того, катакомбы позволяли верующим собираться в безопасности в особые праздничные дни, такие как Страстная пятница, годовщина мученической смерти местного святого, а также когда в честь обычных умерших устраивались поминальные трапезы, известные как рефриджерии (refrigeria) – слово означает буквально «освежение». Во многих надписях, найденных в катакомбах, говорится о том, что душа «пребывает в покое и освежении».

Однако после того, как в конце VI века церковь отменила запрет на внутренние захоронения, катакомбы постепенно были заброшены. Отныне умерших хоронили на кладбищах, пристроенных к церквям и часовням. Таким образом, по словам Филиппа Арьеса, мертвые «попадали теперь в историческое сердце города, из которого они были исключены на протяжении тысячелетий»[810]. Эти изменения отражали растущую власть и престиж церкви, а также веру в то, что погребение в освященном пространстве дает преимущество мертвым, особенно вблизи гробницы святого. Примерно в это же время христиане стали выкапывать кости мучеников и перезахоранивать их в церквях. «Мученики, – писал Максим Туринский (ок. 380 – ок. 465 гг.), – защитят нас там [т. е. в могиле – Р. Г.] от ужасов ада. Вот почему наши предки заботились о том, чтобы соединить наши тела с костями мучеников»[811]. К X веку катакомбы исчезли из общественной памяти, и только в XV веке их случайно открыли заново[812].

Давайте посмотрим правде в глаза. Умирание может обойтись вам в кругленькую сумму, и чем дольше вы его откладываете, тем дороже оно обходится. Поэтому есть смысл обязать налогоплательщиков платить похоронный сбор, как это делает Швеция, в обмен на который местные власти берут на себя ответственность за все расходы, которые понесете вы или ваши близкие. Средняя стоимость базовых похорон в Соединенных Штатах сегодня составляет от 7000 до 12 000 долларов. В эту сумму не входит стоимость памятника или надгробия. В Costco продаются гробы по цене от 900 до 13 000 долларов. Если вам нужен максимальный комфорт, вы можете выбрать пружинный матрас, хотя, поскольку вы уже будете мертвы, вам будет не менее удобно и на груде кирпичей. В каком бы гробу вы ни лежали, надолго он вас не сохранит, как хорошо его ни запечатай.

О рынке погребального искусства в Древнем Египте известно немного, но предполагается, что ремесленник по имени Тети, назвавший себя «служащим Большого дворца», заплатил за свой первоклассный, искусно расписанный антропоморфный саркофаг почти годовое жалование[813]. Где, спрашивается, он взял такие деньги? Продал руку или ногу? В другом месте мы узнаем, что один покупатель отдал быка в качестве платы за свой гроб[814]. Многие египтяне, независимо от их финансового положения, должно быть, разоряли себя, готовясь к будущей жизни, боясь, что если они этого не сделают, то поплатятся за это в грядущей вечности. Очевидно, что имеет смысл заказать гробницу заблаговременно до своей кончины. Так вы сможете наблюдать за работой и черпать утешение в образах изобильной загробной жизни, которая ждет вас впереди. Многие египетские гробницы оставались недостроенными, что говорит о том, что наследники находили более интересные применения полученным деньгам, чем расплачиваться со всеми строителями, декораторами, художниками и скульпторами, которых нанимал покойный.

Однако были и способы сэкономить. Если высеченная в скале гробница была вам не по карману, почему бы не остановиться на так называемом доме души? Это была дешевая модель гробницы с портиком на фасаде, размером около фута в квадрате. Его размер не имеет значения, потому что, когда вы попадете в загробный мир, он волшебным образом оживет и приобретет пропорции того, что он представляет. В Третий переходный период (1077–664 гг. до н. э.), в эпоху политической нестабильности и финансовых трудностей, маленькие ярко раскрашенные дощечки заменили большие настенные изображения, и продавались, несомненно, по бросовым ценам. Еще один экономичный способ – купить готовую стелу массового производства со стандартным изображением усредненного человека, принимающего подношения в гробнице. Затем оставалось только добавить свое имя. Однако, несмотря на все эти способы экономии, по оценкам специалистов, около 95 % египетских покойников хоронили в общих погребениях, накрывая лишь пальмовой циновкой[815].

Цицерон ссылается на закон, принятый в Афинах «немногим после Солона» (т. е. после 594/3 г. до н. э.), который гласил, что «никому не разрешается класть в могилу тело чужого человека». Это свидетельствует о том, что именно так и поступали некоторые люди, когда покупка гробницы была им не по карману – подобно тому, как во время чумы некоторые бросали тела в чужие костры. Он также сообщает, что позже был принят закон, запрещающий строить любые памятники, «требующие больше работы, чем десять мужчин могут сделать за три дня»[816]. Очевидно, аристократов необходимо было держать в узде. И так было до 425 года до н. э.,когда вновь возникла мода на монументальные гробницы и начали возводиться внушительные серии погребальных сооружений, о которых мы говорили ранее.

Когда Сократ просит Гиппия из Элиды дать определение понятию «благо», тот отвечает: «Быть богатым, здоровым, уважаемым соотечественниками, достичь старости и, благородно похоронив родителей, быть отнесенным в могилу потомками со всей подобающей пышностью и церемонией»[817]. Но многие ли греки могли позволить себе быть похороненными «со всей подобающей пышностью и церемонией»? Чтобы получить некоторое представление о расходах, рассмотрим положение некоего афинянина по имени Диогитон, который должен был потратить на гробницу своего брата 5000 драхм, чего, по оценкам, было достаточно, чтобы кормить семью из четырех человек на уровне прожиточного минимума в течение пяти-семи лет[818]. Не зря Деметрий Фалерский в 317 году до н. э. ввел закон, разрешавший ставить на погребении лишь «миниатюрную колонну высотой не более трех локтей, или стол, или же чашу»[819]. Демократичнее не придумаешь.

Для богатых римлян пределом было только само небо, и не вводились никакие законы, направленные на то, чтобы заставить их ужимать бюджеты. Плиний Старший считал, что покойники были наравне с богами, когда речь шла о стоимости благовоний, закупавшихся для их нужд[820]. Один вольноотпущенник, умерший на рубеже нашей эры, оговорился, что на его похороны должно быть потрачено 1 100 000 сестерциев[821]. Часто римляне указывали в своих завещаниях, сколько средств должно быть потрачено на их погребальные памятники, угрожая посмертно предъявить иск своим наследникам, если те не выполнят свою часть сделки. Как они собирались выполнять эти угрозы после смерти, неизвестно, но, видимо, к ним относились серьезно, поскольку многие погребальные надписи гласят, что пожелания покойного были выполнены в точности[822]. Однако не всегда все складывалось наилучшим образом. Плиний Младший был огорчен, обнаружив, что гробница знаменитого римского полководца Вергиния Руфа так и оставалась незавершенной через девять лет после его смерти[823]. Если вы успевали достроить свою гробницу до своей кончины, на эпитафии можно было начертать слова vivus или viva sibi fecit – «он(а) сделал(а) это для себя при жизни»[824]. Это, несомненно, считалось признаком достойного человека, который, так сказать, расплатился со всеми своими долгами. Если же между наследодателем и его наследниками существовали неприязненные отношения, на стеле наносились буквы HMHNS, означающие «Hoc monumentum herem [или heredes] non sequitur», «Этот памятник не перейдет к моему наследнику [или наследникам]».

Одним из способов сократить расходы на смерть для римлянина было вступление в коллегию (collegium), которую часто переводят как «погребальное общество», хотя это слово буквально означает «гильдия». Членство в коллегии означало полное покрытие ваших похоронных расходов. Часто все члены коллегии занимались одним и тем же видом деятельности: торговцы, производители тканей, кожевники и так далее. Вступительный взнос обычно включал в себя пожертвование амфоры хорошего вина в общий фонд, после чего следовало платить ежемесячные взносы[825]. Поскольку члены коллегии регулярно собирались вместе, они могли выразить искреннюю скорбь по поводу кончины одного из своих собратьев. Таким образом, они оказывали общинную поддержку в период тяжелой утраты[826]. В коллегию могли вступать рабы, с разрешения их владельцев, и вольноотпущенники, а также христиане, если на них в тот момент не происходило гонений. Члены одной коллегии иногда предпочитали быть похороненными в одном колумбарии[827]. Римские солдаты, размещенные на военной базе на границе империи, часто вносили деньги в погребальный фонд на протяжении всех лет службы[828].

Афинские погребальные памятники в виде небольших колонн, 317 г. до н. э. и позже

Факт остается фактом: для подавляющего большинства римлян, вероятно, уже было большой удачей получить простое, ничем не украшенное надгробие с надписью в одну строку. «Тебе, Гней Тудиций Филодам», – гласит одно из таких надгробий, только гравер случайно опустил букву «i» и написал Phlodamus вместо Philodamus. Предоставил ли он в связи с этим скидку своему клиенту? Император Нерва (правил в 96–98 гг. н. э.) помогал бедным оплачивать похороны, введя небольшую субсидию, известную как funeraticium[829]. Не зря в эпитафии из «Греческой антологии»[830] покойный уведомляет живых: «Если хотите хороших новостей об Аиде, здесь весьма низкая стоимость жилья»[831].

В густонаселенных городах, где тела умерших могли быть брошены родственниками, которые не были в состоянии позволить себе достойно похоронить усопшего, власти вывешивали таблички с предупреждением не выбрасывать трупы и другой мусор в определенном месте за пределами городских стен[832]. По самым скромным подсчетам, власти Рима должны были ежегодно избавляться от 1500 невостребованных трупов[833]. В случае эпидемии эта цифра значительно возрастала. В 189 году н. э., когда смертоносная Антонинова чума достигла своего пика, ежедневно умирало около 2000 человек. Смертность усугублялась тем, что «злые люди», по словам историка Диона Кассия (II–III век), заражали ядом крошечные иглы, «чтобы подзаработать», хотя кто им платил и какова была их цель, неясно[834]. Никто не был застрахован. Стойкость древних поражает.

Незавершенный римский саркофаг, 180–220 гг. н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого содержания Getty

Поэт Марциал рисует картину умирающего попрошайки, который завидует участи бедняка, потому что тело бедняка получит хотя бы минимальные последние обряды, в то время как его собственный труп будет пожран зверями и птицами[835]. Обедневшие греки оказывались стесненными в средствах для приобретения гроба, что иногда отражается в комедиях Аристофана[836]. Погребать бедняков, по словам Аристида, было христианским долгом: «Когда умирает бедняк и любой из них [т. е. христиан – Р. Г.] видит его, он обеспечивает его погребение в меру своих сил»[837]. Иностранцев, живших в Иерусалиме, хоронили на Земле горшечника, известном также как Поле крови: это место называется так потому, что первосвященники купили его на тридцать сребреников, которые до того дали Иуде Искариоту за предательство Иисуса[838].

Учитывая все вышесказанное, неплохо застраховаться, чтобы не оказаться в могиле нищего или еще хуже. В конце концов, вы же собираетесь получить с этого деньги. Многие люди сегодня оплачивают свои похороны и связанные с ними расходы заранее – это то, что в похоронной индустрии называют эвфемизмом «предварительная продажа»[839]. Имейте в виду, однако, что, даже будучи похороненными во внушительной усыпальнице, вы не можете рассчитывать остаться там навсегда. На протяжении всей истории человечества люди извлекали скелеты из погребальных камер, чтобы вместить туда недавно умерших. Поэтому в наше время, когда захоронение происходит на кладбище, использующемся уже сотни лет, останки давно усопших выкапывают, хоронят в другом месте или, в некоторых случаях, просто выбрасывают на помойку.

Увы, бедный Йорик!

С точки зрения политеистических представлений, у мертвых свои заботы и развлечения, пусть и несколько ограниченные, а у нас – свои. В то же время разорвать с ними связи весьма непросто. Да и мы, вероятно, вовсе этого не хотим. Одной из очевидных причин является сентиментальная привязанность, но есть и множество других. Несмотря на то, что экосистема мира, в котором они обитают, имеет мало общего с нашей, они по-прежнему от нас зависят. Самый очевидный способ удовлетворить их потребности – это содержать их могилы в чистоте и порядке и предлагать им обильную пищу и питье, что будет иметь дополнительную выгоду, ведь это делает их услужливыми и благосклонными. В конце концов, мертвые, или по крайней мере некоторые из них, обладают большой силой, так что они способны навредить нам, если мы будем пренебрегать ими или оскорблять их. Они также обладают знанием о будущем, и, если мы обратимся к ним с правильным настроем, они, возможно, поделятся этим знанием с нами. Какова бы ни была причина для поддержания контакта с мертвыми, наши отношения с ними основаны на взаимности. Никто в этом мире не делает ничего простотак, и никто не делает ничего просто так в мире грядущем. Каждая из сторон чего-то хочет от другой.

Монотеистические религии, напротив, к контактам с мертвыми относятся отрицательно. В еврейской Библии некромантия карается смертной казнью. Православные христиане молятся за мертвых в надежде, что это побудит Бога простить их грехи, но их миры остаются разделенными. Мусульманам запрещено контактировать со своими умершими, поскольку «позади [мертвых] будет преграда вплоть до того дня, когда они будут воскрешены»[840].

В Месопотамии тексты, выражающие заботу о мертвых (эта практика известна как киспу), восходят к III тысячелетию до н. э.[841] Они указывают, что умершим следует регулярно приносить подношения в виде еды и питья один раз в месяц во время новолуния, хотя исключительные личности, такие как цари, должны получать их ежедневно. Ответственным лицом, известным как пакиду или «опекун», обычно был старший сын умершего или главный наследник. Невыполнение киспу приводило к тому, что умершие преследовали семью до тех пор, пока она не подчинялась. Однако жители Месопотамии хорошо знали, что подношения иногда терялись, поэтому они – посредством молитв и вотивных подношений – специально прибегали к помощи бога Шамаша, также известного как Уту, чтобы обеспечить их доставку по назначению[842].

Почитание умерших было также способом заручиться поддержкой богов. В надписи из Ниневии, которую ассирийский царь Ашшурбанипал установил незадолго до своей смерти в 627 году до н. э., он утверждает следующее: «Я восстановил правила принесения подношений умершим и возлияний духам моих предков-царей, которые были приостановлены. Я поступил хорошо по отношению к богам и людям, как к мертвым, так и к живым». Затем царь жалобно вопрошает:

Это чувство находит отклик на протяжении веков. Менее чем через двадцать лет после смерти Ашшурбанипала Ассирийское царство пало.

А что же фараоны, тайно захороненные в Долине царей? Как их можно было обеспечивать пищей, не раскрывая местонахождение гробниц? Очевидным ответом было предоставить каждому из них так называемый заупокойный храм, где можно было бы совершать культ, и наделить заупокойный храм землей, чтобы жрецы могли продолжать питать фараона в течение миллионов лет. Состоятельные египтяне тратили огромные усилия и средства на благополучие ка, произнося молитвы, читая заклинания, совершая магические ритуалы и, прежде всего, обеспечивая его едой и питьем, а также ладаном и маслами. Хотя ожидалось, что ведущую роль будет играть семья умершего, она могла вместо этого нанять жреца ка, который выполнял бы эту работу за них. Кто может их винить? Это, должно быть, было чрезвычайно трудоемким занятием. Жрец либо сам потреблял пищу, либо избавлялся от нее каким-либо другим способом в качестве платы за свои услуги. Активные и постоянные отношения между живыми и мертвыми были выражением маат, принципа истины и справедливости, который управлял земным обществом.

Те, кто мог себе это позволить, принимали меры предосторожности, предоставляя своим умершим статую, в которой ка мог укрыться в том случае, если по какой-то причине тело окажется уничтожено[844]. Статуя эта стояла внутри закрытой камеры или сердаба (арабское слово, означающее «погреб»), в которой была узкая щель, чтобы ка мог почувствовать аромат ладана за пределами камеры и насладиться ритуалами, которые проводились от его имени. Иногда вторая статуя ка проходит через так называемую ложную дверь, ведущую в гробницу, выдвинув левую ногу, чтобы принять пищу и напитки, которые были помещены на алтарный камень за пределами камеры. На статуе может быть выгравирована формула, гласящая, что умерший уже получил обильные подношения, а также рельеф, изображающий его сидящим за богато накрытым столом в качестве доказательства. На ложной двери из гробницы Метети покойный восемь раз изображен принимающим дары (ок. 2353–2323 гг. до н. э.). Здесь не было опасности, что Метети умрет от голода в загробной жизни. Дома тоже были снабжены ложными дверями, чтобы мертвые могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится[845]. В других домах имелись ниши или комнаты, где размещались небольшие стелы и статуэтки умерших. Очевидно, ба мог явиться с визитом прямо на дом.

Поскольку и слова, и изображения обретают жизнь в загробном мире, некий Неферени поручил своим родственникам произносить следующую молитву от имени его ка (около 1940 г. до н. э.):

У Гомера мы никогда не слышим о том, чтобы кто-то поклонялся могилам [847]. Как будто живые и мертвые эмоционально разобщены – подобно тому, как они разобщены физически. Одиссей не говорит своей матери, что посетит ее могилу, когда вернется в Итаку, и, насколько мы можем судить, она не ожидает, что он это сделает. В «Илиаде» могилы троянских предков служат лишь ориентирами[848]. Только в V веке до н. э. на изображениях с белых лекифов – упомянутых ранее масляных сосудах – появляется множество свидетельств такого обряда. Они приносят еду и напитки в неглубоких корзинах, протягивают руки к мертвым в знак приветствия, обвязывают стелу цветными лентами и ставят лекифы у ее подножия. Иногда покойный изображается так, как будто он является свидетелем этих актов почитания[849]. Афиняне придавали этому обычаю такое большое значение, что считали его отличительным признаком добропорядочного гражданина. Прежде чем какой-либо кандидат мог занять государственную должность, его спрашивали, выполнил ли он для умерших «деяния по обычаю»[850]. Их невыполнение сыном или приемным сыном и наследником было делом настолько серьезным, что могло быть использовано в качестве доказательства в споре о наследстве, чтобы свидетельствовать об отсутствии у претендующего подлинного родства с умершим.

Бездетные афиняне, опасаясь, что за их могилами никто не станет ухаживать, часто усыновляли сына конкретно для этой цели[851]. Закон требовал, чтобы приемный родитель оставил все свое имущество приемному сыну, который, в свою очередь, был обязан обеспечить своему приемному отцу достойные похороны и регулярные подношения к его погребению – замечательный пример принципа взаимности между живыми и мертвыми.

Ложная дверь из гробницы Метети, Мемфис, ок. 2353 – ок. 2323 гг. до н. э. Изображение предоставлено Музеем искусств Метрополитен, Нью-Йорк

Больше всего мертвые любили кровь жертвенных животных, о чем свидетельствует испытываемая ими жажда, когда Одиссей закалывает в их честь черную овцу[852]. Это действовало едва ли не как переливание крови и, видимо, позволяло мертвым общаться с живыми[853]. Также вполне приемлемыми были возлияния, известные как хоэ (choai), главными ингредиентами которого были мед, молоко, ячменное пиво и вино, или, видимо, какая-либо их комбинация. В трагедии Эсхила «Хоэфоры» Клитемнестра приказывает своим слугам принести возлияния к могиле своего убитого мужа Агамемнона в тщетной попытке умилостивить его призрак. Наиболее эффективным способом доставки крови или другой жидкости мертвым было погружение терракотовой трубы прямо в землю или оставление горлышка амфоры над землей, что также фиксируется у римлян. Таким образом, жидкость не просачивалась через землю и глину, а доставлялась напрямую для непосредственного употребления мертвыми[854].

Римляне ежедневно приносили жертвы в своих домах, которые они клали перед ларарием или святилищем ларов. Обычным явлением было также иметь совместные трапезы с умершими у их могил в памятные дни. Надпись из Рима приглашает умерших «прийти в добром здравии и весело провести время вместе со всеми на поминальном пиру»[855]. Как и сегодня, могилы известных умерших посещали многочисленные преданные поклонники. Плиний Младший говорит, что эпический поэт Силий Италик регулярно посещал место упокоения Вергилия, «будто это храм»[856]. Лукиан считал, что кормить умерших – просто глупость. «Мертвые естественным образом получают пропитание от нас посредством возлияний и сожжений у могилы, – презрительно замечал он, – так что, если у кого-то нет друзей или родственников на земле, своими подземными делами ему приходится заниматься в виде недоедающего голодающего трупа»[857].

Афинский белофонный лекиф с изображением погребального обряда, 470–460 гг. до н. э. Цифровое изображение предоставлено программой открытого контента Getty

Во все времена и эпохи культ могил существовал в большей степени в плане спроса, нежели в плане предложения. Иными словами, в то время как мертвые постоянно пребывают в нужде, живые всегда пренебрегают ими. В шумерской поэме «Гильгамеш, Энкиду и нижний мир» Энкиду сообщает Гильгамешу, что, если тот хочет наслаждатьсясчастливой жизнью в подземном мире, ему необходимо иметь по крайней мере четверых сыновей, которые будут обеспечивать его едой и питьем. Однако идеальное число – семь, потому что тогда он, как «спутник богов», будет «сидеть на троне и выслушивать суждения»[858]. Очевидный вывод из этого заключается в том, что большинство шумерских сыновей с треском провалили свою торжественную обязанность. Греческий философ Эпикур (ум. 270 г. до н. э.) откладывал ежегодный доход от состояния, которое завещал своим наследникам, на погребальные подношения своим родителям и братьям[859]. Он тоже не хотел рисковать.

Можно ли всерьез полагать, что древние люди верили, будто бы гниющие рядом с могилой продукты питания содержали питательную ценность для их умерших? Ответить на этот вопрос мы, конечно, не можем. И, наверное, это не тот вопрос, который следует задавать. Культ могилы удовлетворял глубокую психологическую потребность и имел ценное терапевтическое значение для живых, не в последнюю очередь благодаря тому, что предполагал прочную и насыщенную связь между ними и их умершими. Даже Овидий, человек настолько утонченный, насколько это вообще возможно, будучи изгнан императором Августом на берега Черного моря, сетовал на то, что, когда он умрет, его тело «будет лежать в варварской стране без похорон, без могилы, неоплаканное и не получившее почестей»[860].

В большинстве случаев о мертвых помнят три или четыре поколения, после чего они исчезают из коллективного сознания. Могло ли тогда быть какое-то смутное осознание конечности погребального культа и того факта, что, когда прекратятся подношения, мертвые, теоретически, умрут от голода? Или эта трезвая мысль никогда не приходила египтянам и другим народам? Хетты вели записи о жертвоприношениях, приносимых царям, умершим столетия назад, но нет никаких свидетельств, что они заботились о благополучии обычных мертвецов[861]. Еще одной проблемой была повсеместная распространенность воров. Раз уж они готовы были красть содержимое могил, то, безусловно, могли украсть и подношения, а поскольку умершие были похоронены за пределами городских стен, такая добыча была довольно легкой[862].

Хотя монотеистические религии резко осуждали погребальный культ, который они ассоциировали с языческим идолопоклонством, им было практически невозможно искоренить эту практику. Погребальная камера, найденная в Мегиддо на севере Израиля, содержит траншею, которая была предназначена для транспортировки жидкости к мертвым[863]. В книге Второзакония говорится, что когда израильтяне приносили десятину с урожая в храм в Иерусалиме, они должны были принести клятву, что «не приносили никакой пищи мертвым»[864]. Автор книги «Премудрости Иисуса, сына Сирахова», писавший на рубеже II века до н. э., с презрением отмечал: «Добрые вещи, излитые на закрытый рот, подобны подношениям, положенным на могилу»[865]. Эта аналогия могла бы поразить только в том случае, если бы культ могилы все еще практиковался.

Церковь также столкнулась с тяжелой борьбой за запрет культа, который все еще был распространен среди христиан в конце IV века, как с досадой заметил святой Августин:

Еще одной проблемой для Церкви был тот факт, что, хотя верующим было позволено пировать у могилы, им не было позволено пировать с умершими – различие, которое многим, возможно, покажется слишком тонким. Да и, к тому же, в чем именно заключалась разница между поминальной трапезой и евхаристией, которую некоторые христиане также отмечали на кладбищах?

Помимо зависимости от пищи, у мертвых были и другие формы уязвимости. В самой ранней из дошедших до нас историй о привидениях, которая датируется XII или XI веком до н. э., верховный жрец бога Амона по имени Хонсемхаб прогуливается по Фиванскому некрополю, когда к нему приближается призрак надсмотрщика по имени Небусемех и представляется как «глава людей и близкий к богам»[867]. У Небусемеха есть проблема, с которой, вероятно, сталкивались многие египетские мертвецы. Его гробница оказалась погребена песком и стала невидимой, а, следовательно, его родственники больше не приносят ему подношения. Хонсемхаб сочувствует оказавшемуся в столь бедственном положении призраку и собирается заняться поисками его гробницы. Он обещает построить Небусемеху новую усыпальницу, совершать для него возлияния и каждый день приносить ему мешок пшеницы эммер. Призрак сперва воспринимает эти слова скептически – вероятно, раньше он уже не раз слышал подобные обещания, – но Хонсемхаб доказывает, что способен сдержать слово. Он отправляет команду копателей, которые обнаруживают место захоронения. Текст на этом обрывается, но наверняка можно считать, что история закончилась хорошо. Хотя это, вероятно, литературная выдумка, она подчеркивает страх многих египтян быть забытыми, если их гробница окажется вдруг сокрыта от глаз в результате изменения рельефа местности.

Уязвимы мертвые и для жестокого обращения. В 2010 году в новостях появилось ужасающее изображение тела американского солдата, которое сторонники сомалийского военачальника, улюлюкая, тащили по улицам Могадишо. В древности было множество примеров осквернения мертвых. Ассирийцы возвели эту практику в ранг высокого искусства. Сеннахериб (правил в 705/4–681 гг. до н. э.) кичился тем, что «перерезал горло своим врагам, как ягнятам, […] вылил содержимое их желудков и внутренностей на широкую землю, […] отрезал им яички и вырвал их половые органы, словно семена огурцов»[868]. Его преемник Ашшурбанипал (правил в 669–631 гг. до н. э.) «подвесил те трупы [т. е. трупы поднявших восстание – Р. Г.] на шестах, снял с них кожу и украсил городские стены [т. е. их кожей – Р. Г.]»[869].

Древние евреи также унизительно обращались с телами своих врагов. Царь Давид отрубил руки и ноги мужчинам, убившим Иевосфея[870], сына Саула, и выставил их части тела в качестве предупреждения для всех, кто мог бы поддаться искушению совершить подобный поступок[871]. После того как Иезавель, идолопоклонница и жена царя Ахава, была брошена в пропасть, преемник Ахава Ииуй[872] (правил в 842–815 гг. до н. э.) приказал похоронить ее. Однако, когда слуги пошли искать ее, все, что им удалось найти, – это самые несъедобные части тела, а именно ее череп, ступни и ладони. «Таково было слово Господа», – торжествующе провозглашает Ииуй, подразумевая, что падальщики и птицы действовали с божественного одобрения, и добавляет: «и будет труп Иезавели, как навоз на поле»[873]. Пророк Исайя предупреждал царя Вавилона – возможно, Навуходоносора, – что тот будет[874] «выброшен из гробницы, как мерзкая ветвь […] и как растоптанный ногами труп»[875]. Очень эффективным способом оскорбить погибших врагов было выкопать их кости и сжечь их на алтаре одного из их богов. Царь Иосия (правил в 640–609 гг. до н. э.) применил эту стратегию, стремясь искоренить идолопоклонство – и в этом случае снова с благословения Господа[876]. Это служило двоякой цели: навсегда осквернить алтарь и оскорбить родственников и друзей погибших.

После смерти Гектора от рук Ахилла греки собрались вокруг него и «восхищались его величиной и прекрасной внешностью»[877]. Однако мгновение спустя они уже пронзали тело Гектора копьями, отпуская саркастические комментарии о том, что теперь он «гораздо мягче», чем когда поджигал их корабли[878]. Ахилл привязал труп Гектора к своей колеснице, пригнал лошадей и трижды прошелся с ним вокруг стен Трои на глазах с ужасом наблюдавших за этим родителей покойного[879]. Недавние раскопки в бухте Фалерон на побережье Аттики обнаружили массовое захоронение семидесяти девяти мужчин разного возраста[880]. Тела были брошены лицом вниз в землю, руки были закованы в кандалы, смерть наступила от удара по голове. У некоторых были отрезаны ноги. Высказывается предположение, что эти так называемые «пленники Фалерона» были повстанцами, которые участвовали в неудавшемся перевороте под руководством аристократа Килона, который пытавшегося установить тиранию (ок. 632 г. до н. э.). Если это так, то жестокое обращение с ними проливает свет на насильственную главу в истории Афин, когда город был на пороге перехода к демократии.

Римский диктатор Сулла приказал выкопать останки своего заклятого врага Гая Мария и бросить их в реку Анио. Опасаясь впоследствии, что и его собственное тело может постигнуть такая же участь, Сулла приказал кремировать его[881]. После поражения восстания рабов под предводительством Спартака шесть тысяч пленников были распяты вдоль Аппиевой дороги от Рима до Капуи – на участке в 120 миль (около 193 км – Прим. пер.)[882]. Как обычные римляне реагировали на столь жуткое зрелище и как долго гниющие трупы, обожженные солнцем и обглоданные падальщиками, оставались на виду? Тела предателей регулярно таскали по улицам Рима на крюках, а затем бросали в Тибр[883]. Однажды в реку было брошено так много тел, что она оказалась слишком засорена, и судоходство пришлось приостановить[884]. Марк Антоний прибил правую руку и язык Цицерона к трибуне на Римском форуме после того, как тот был убит наемниками[885]. После битвы при Филиппах Октавиан отправил голову Марка Брута, убийцы Юлия Цезаря, в Рим, где она была положена к ногам статуи Цезаря[886]. В литературных произведениях ведьмы калечили трупы, чтобы увеличить свои собственные силы[887]. В «Энеиде» сын Ахилла Неоптолем безжалостно обезглавливает Приама после того, как убил его на алтаре[888]: «Его массивное тело лежит на берегу: голова срублена с плеч, безымянный труп»[889]. Вот вам и вера в богов. Позже римляне приняли строгие законы, запрещающие осквернение мертвых, за которое полагалась либо казнь, либо де-факто смертный приговор в виде подневольного труда в шахтах[890].

Поведение врагов Рима было не менее варварским. Согласно Страбону, кельты и галлы после битвы вешали головы убитых врагов на шеи своих лошадей, а по прибытии домой прибивали их к воротам[891]. Вергилий описывает подобную практику в случае с нечеловеческим существом по имени Как[892], «пол жилища которого всегда был теплым от свежей пролитой крови, а на его надменных дверях были прибиты человеческие головы с полными ужаса и мрака лицами»[893]. Голова и рука Красса были выставлены на всеобщее обозрение победителями-парфянами после катастрофического поражения римского полководца при Каррах на территории современной Турции в 53 году до н. э.[894] Когда Германик в 9 году н. э. вошел в Тевтобургский лес, чтобы похоронить римских легионеров, убитых здесь германцами в резне шестью годами ранее, он обнаружил, что их кости лажели там, где они пали, а черепа были прибиты гвоздями к стволам деревьев[895]. Недалеко от Скандерборга в Восточной Ютландии на дне озера были обнаружены разрозненные останки около 1400 солдат, которые, как полагают, погибли в сражении между соперничающими германскими племенами в I веке н. э. Как на черепах, так и на костях были обнаружены следы порезов, нанесенных через шесть месяцев после смерти[896]. В Британии были найдены обезглавленные скелеты, датируемые IV веком н. э., с черепами, расположенными либо рядом с ногами, либо между ног[897]. В свете того, что многие головы так тщательно удалялись после смерти, можно ли предположить, что обезглавливание было римско-британской традицией, призванной предотвратить преследование живых мертвыми?

Просто отказать кому-то в погребении – само по себе акт осквернения. Когда Бог Ветхого Завета осуждает народ Израиля за неверность, он говорит им, что их трупы «будут навозом на поверхности земли, […] будут пищею птицам небесным и зверям земным»[898]. Подобная судьба ждала бы тело Полиника, если бы Антигона не провела во имя него погребальные обряды. В знак своей неизменной материнской любви наложница Саула Рицпа днем и ночью охраняла тела своих семи сыновей, чтобы защитить их от падальщиков после того, как они были пронзены копьями гаваонитян[899]. Римляне считали преступников, проституток, гладиаторов и гробовщиков недостойными погребения, но как они избавлялись от их тел?

И как нам относиться к раннехристианской практике эксгумации скелетов мучеников и разбивания их костей, которые, как считалось, обладали чудодейственными свойствами, чтобы их «реликвии» можно было затем щедро распределить среди верующих?[900] Было ли это осквернением? Римляне, очевидно, именно так и считали, потому что размещали стражу на кладбищах, чтобы предотвратить столь омерзительные практики[901]. Ранние христиане тоже особо долго не размышляли, оскверняя языческие гробницы и повторно используя их камни для строительства домов. Император Константин разрушил ранний имперский некрополь, чтобы построить базилику на месте, где, как считалось, был похоронен апостол Петр.

Вандализм по отношению к могилам врагов – это форма культурного геноцида. Когда Ашшурбанипал захватил и разгромил Сузы, столицу Элама, в 647 году до н. э., он установил надпись, в которой хвалился следующим образом:

Когда персы вторглись в Аттику в 480 году до н. э., они целенаправленно разрушали гробницы и сжигали храмы. Это было сделано не только для того, чтобы возмутить и деморализовать афинян, но и для того, чтобы разорвать их связи с мертвыми. После отступления персов афиняне использовали фрагменты погребальных памятников для строительства крепостной стены вокруг своего города – так называемые Фемистокловы стены, названные в честь политика Фемистокла, который сыграл ключевую роль в принятии решения о ее строительстве. Основания погребальных памятников до сих пор можно увидеть в сохранившейся части стены, возвышающейся над Керамиком. Они служили и до сих пор служат вечным напоминанием о святотатстве, совершенном варварами. «Да не забудем» – таково неизменно транслируемое ими послание.

Это приводит нас, в конце концов, к некрофилии. Геродот повествует нам, что в Египте было принято не передавать бальзамировщикам «жен известных мужчин» или «исключительно красивых женщин» до истечения трех или четырех дней после их смерти, чтобы бальзамировщики не вступали в половую связь с их трупами. Неудивительно, что профессия бальзамировщика привлекала некрофилов, хотя стоит отметить, что гниение отпугивает их не всегда[903]. Далее Геродот утверждает, что Мелисса, покойная жена Периандра, тирана Коринфа, обвиняла его в том, что он «кладет свои хлеба в холодную печь» – весьма яркая метафора, описывающая его некрофильские наклонности[904]. Геродот не указывает, возбудился ли Периандр от полового акта вопреки тому, что его жена была мертва, или – что куда более тревожно – именно потому, что она была мертва.

Среди группы частных писем, датированных периодом Среднего царства, которые были помещены на столы для подношений внутри гробниц, есть следующее, написанное скорбящим мужем по имени Мерертифи его покойной жене Небиотеф (ок. 1850 г. до н. э.):

Мерертифи осторожно начинает с обращенного к Небиотеф вопроса о том, как у нее дела. Он также напоминает ей, что тщательно произносил необходимые слова, когда, по-видимому, проводил во имя нее ритуал. Но теперь он болен и нуждается в ее помощи. Он явно боится, что она может стать одной из mwtw – мстительных мертвецов, которые вызывают кошмары и болезни (см. далее). Однако он также имеет смелость указать, что если она хочет, чтобы он принес ей дары, то ей сначала нужно вылечить его от болезни. За добро следует сделать добро. Жаль, что у нас нет ее ответа и мы не знаем, что случилось с Мерертифи. Выздоровел ли он полностью? Помочь просили мертвых и при беременности. «Пусть у меня родится здоровый сын, поскольку ты – ах», – читаем мы в другом письме такого рода. Они также могли помогать живым, передавая их молитвы богам, как явно указывают погребальные статуи, установленные в храмовых дворах. Это была особенно ценная услуга, ведь большинству египтян входить в храмы было запрещено.

Клинописные таблички из Угарита, ныне Рас-Шамра, на северном побережье Сирии, рассказывают об избранной группе умерших, известных как рефаимы, которым приносили жертвы в надежде, что они передадут свои благословения по поводу плодородия людей[906]. Те же самые существа появляются в еврейской Библии как тени умерших царей[907].

Согласно Гесиоду, мертвые, жившие в мифическом Золотом веке, периодически возвращались на землю, чтобы защищать живых и даровать им богатство[908]. Мало что указывает на то, что обычные умершие греки вмешивались в жизнь живых, но героизированные греческие мертвые были способны оказывать помощь, когда их призывали. В трагедии Софокла «Эдип в Колоне» Эдип, который вскоре станет героем, обещает прийти на помощь Афинам, когда им будет угрожать опасность, особенно если таковая будет исходить от Фив, города, который он сам ненавидит, поскольку его жители отвергли его. Все, что он просит в ответ, – это быть похороненным на территории Афин[909]. Зороастрийские фраваши также приходят на помощь своим семьям во время войны[910].

Велики были силы римских манов (di manes). Они могли помогать живым в повседневной жизни, выступая в роли их хранителей. Они обладали способностью продлеватьжизнь тем, кто им поклонялся. И наоборот, ускорить наступление смерти, если ими пренебрегали. Они могли улучшить судьбу недавно умерших в загробной жизни[911]. Их можно было призывать массово, чтобы посеять хаос[912].

Самые ранние свидетельства некромантии в Египте появляются на магических папирусах, датируемых эллинистическим периодом, что явно указывает на то, что на эту практику оказали влияние греческие верования[913]. В Израиле, напротив, некромантия была обычным явлением, о чем свидетельствуют многочисленные запреты в еврейской Библии. Например, во Второзаконии мы читаем: «не должен находиться у тебя […] прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых»[914]. Эпизод из Книги Самуила, связанный с царем Саулом, призван подчеркнуть бессмысленность обращения к мертвым. Накануне битвы с филистимлянами Саул посетил таинственное существо, называемое Аэндорской ведьмой, чтобы вызвать дух пророка Самуила. И это несмотря на то, что он изгнал из страны «волшебников и гадателей», а также на то, что Господь приказал побивать камнями тех, кто будет вызывать мертвых или волхвовать[915]. Призрак Самуила должным образом появился, закутанный в плащ, и не слишком довольный тем, что его покой был нарушен. Однако все, что призрак говорит ему, это то, что Господь покинул Саула, о чем он и так знал, и что он и его сыновья умрут в битве на следующий день, что вряд ли могло как-то помочь делу. Автор не утверждает, что призраки не могут предсказывать будущее. Напротив, предсказание Самуила абсолютно верно. Поэтому дело не в том, что некромантия не работает, а просто в том, что она запретна[916]. Эта история также демонстрирует – хотя, конечно, это вряд ли было ее целью – что эта практика представляла собой постоянный вызов яхвистской теологии, которую продвигает еврейская Библия, поскольку в моменты кризиса к практике этой прибегали на самом высоком уровне израильского общества. Враждебность по отношению к некромантии, несомненно, была связана с тем, что она занимала центральное место в религии ханаанеев и напрямую ассоциировалась с идолопоклонством[917]. Однако четыре века спустя волшебники и некроманты по-прежнему занимались своим делом, о чем свидетельствует тот факт, что царь Иосия (правил примерно в 640–609 гг. до н. э.) был вынужден принимать меры по их искоренению в ходе своих религиозных реформ[918].

Некроманты были хорошо известны грекам: самым ранним литературным примером является слепой Тиресий, которого Одиссей вызвал из Аида, когда хотел узнать, что его ждет по возвращении на Итаку[919]. Пророческие призраки также регулярно появляются в греческих трагедиях. В трагедии Эсхила «Персы», после сообщения о поражении флота Ксеркса от Афин в битве при Саламине, его мать Атосса вызывает дух его отца, Дария, хотя неясно, что́ она надеется узнать от него. Странно, что призрак знает только часть информации. Хотя он не слышал о поражении при Саламине, он может предсказать предстоящее поражение при Платеях. Более того, его совет настолько банален, что граничит с трюизмом: «Зевс наказывает всех, кто питает чрезмерные амбиции. Он суров в наказаниях», – заявляет он[920]. Орест призывает призрак своего отца, прежде чем убить свою мать Клитемнестру в трагедии Эсхила «Хоэфоры». Призрак так и не появляется, но зрители приходят к выводу, что он ответил на призыв, потому что Орест успешно выполняет свою миссию. Призрак Клитемнестры кратко появляется, чтобы разжечь месть фурий, обвиняя их в праздности в «Эвменидах» Эсхила. Дух убитого Полидора произносит пролог в «Гекубе» Еврипида. И так далее. О популярности появления призраков на сцене свидетельствует тот факт, что в ряде греческих театров были оборудованы так называемые «ступеньки Харона», то есть подземный проход, ведущий к отверстию в середине оркестра, из которого мог внезапно появиться призрак.

Необязательно верить в призраков, чтобы затаить дыхание в первой сцене «Гамлета» Шекспира. Они являются очень эффективным сюжетным приемом. То же самое верно и в случае их появления в других литературных жанрах. В эпической поэме Лукана «Фарсалия», известной также как «Поэма о гражданской войне», Секст Помпей, сын Помпея Великого, накануне битвы обращается к услугам фессалийской ведьмы Эрихто, чтобы узнать исход сражения. Эрихто ищет тело недавно погибшего солдата, которое еще способно говорить, поскольку его легкие не повреждены, а затем оживляет его, вливая теплую кровь в смертельную рану. После того как Эрихто бичует тело змеей и призывает на помощь божеств подземного мира, призрак оживает, дает краткий обзор римской истории до настоящего момента и предсказывает предстоящее поражение Секста в битве с Юлием Цезарем. Затем труп забирается на погребальный костер, который ведьма приготовила для него, и сразу теряет сознание[921].

Оракулы мертвых, известные как некромантейоны[922], предлагали личную встречу с призраками. Самый известный некромантейон находился в Феспротах, на севере Греции, в месте, которое считалась одним из входов в подземный мир. Консультации проводились внутри мрачной крипты, и царящая внутри сырость, несомненно, способствовала созданию жуткой атмосферы. Обнаружение покрытых коррозией железных и бронзовых колес позволяет предположить, что предполагаемые призраки поднимались на кран, подобный тому, который использовался в театре, чтобы божество появлялось на возвышении – буквально пресловутый deus ex machina[923]. Эффект, вероятно, усиливался серой, кувшины с которой также были найдены в склепе[924]. Учитывая тот факт, что в материковой Греции было еще три крупных оракула мертвых, а также, без сомнения, множество менее значительных, некромантия, очевидно, была делом очень серьезным. Современным аналогом некромантии является психомантия – комната с зеркалом, в которое смотрят в надежде увидеть духи умерших, созданная в сельской местности Алабамы профессором психологии Реймондом Моуди, наиболее известным как автор термина «околосмертный опыт»[925].

До сих пор мы предполагали, что контакт с мертвыми в большинстве случаев был благотворным. Однако это не всегда было так. Преждевременно умершие, убитые и те, кто покончил с собой, навевали страх. Они были способны на всевозможные злодеяния, включая (но не ограничиваясь перечисленным) способность вызывать бесплодие, болезни, неурожай, чуму и прочие никак иначе не объяснимые бедствия. В Месопотамии уже пять тысяч лет назад враждебно настроенные мертвецы творили всяческое зло, вызывая у женщин приливы жара, неонатальные заболевания и выкидыши[926]. Одним из способов нейтрализовать их было изготовление фигурки, которую можно было кормить, если нужна была помощь умершего, или сжечь, если нужно было его изгнать. Другим способом было умолять Уту, божественного судью, успокоить и умилостивить мертвых[927].

В Египте к mwtw, недоброжелательным мертвым, относились те, кто умер от укуса змеи или был съеден крокодилом, что было довольно распространенным явлением[928]. Медицинские тексты указывают, что mwtw могли вызывать болезни, проникая в тело через глаза. Нейтрализовать их злобу помогали ритуалы и заклинания, а также апотропеические[929] фигурки демонов с ножами, особенно если их вставляли в подголовники, поскольку mwtw имели привычку нападать на уязвимых спящих через кошмарные сновидения[930].

Если вы плохо обращаетесь с мертвыми, вы рискуете навлечь на себя гнев Бога или богов. Перед смертью Иосиф заставляет израильтян дать торжественную клятву, что они унесут его кости с собой, когда покинут Египет, угрожающе добавляя: «Бог обязательно обратит на вас внимание»[931] – то есть если этого не сделать[932]. Умирающий Гектор предупреждает Ахилла, что обернется для того «гневом богов» в день, когда Ахилл встретит Париса, поскольку он отказался вернуть его, Гектора, тело его родителям[933]. Призрак Элпенора, который случайно упал с крыши, будучи пьяным, использует те же слова, угрожая Одиссею на случай, если тот не похоронит его тело[934]. Впрочем, возможно, это не более чем пустые угрозы. Нет никаких указаний на то, что боги отомстят Ахиллу за варварское осквернение тела Гектора.

Из греко-римского мира до нас дошло множество рассказов о враждебных действиях призраков. Накануне битвы при Филиппах Бруту, одному из главных убийц Цезаря, явился призрак, объявивший себя его злым духом. После поражения в битве Брут покончил с собой[935]. Нерон, убивший свою мать Агриппину, утверждал, что его преследует ее призрак, а также «кнуты и пылающие факелы фурий». Он пытался умилостивить ее, совершая искупительный ритуал, но это не возымело эффекта[936]. Дома с привидениями были неотъемлемой частью рассказов о духах умерших. Плиний Младший, который признавал, что «склонен» верить в призраков, рассказывал об одном таком – с классической длинной белой бородой, – который терзал один дом в Афинах, гремя там цепями. Жильцы были настолько напуганы, что некоторые из них умерли от сердечного приступа. Когда философ снял этот дом, призрак привел его в сад и тут же исчез. Философ связался с местными магистратами и убедил их начать раскопки, в результате чего была найдена груда костей, покрытых цепями. Кости были похоронены с почестями, и призрак больше не появлялся[937]. Путешественник и писатель Павсаний сообщил, что призрак насильника, который был забит камнями до смерти и остался непогребенным, продолжал насиловать прямо с того света и согласился положить конец своей гнусной деятельности только после того, как ему пообещали ежегодно приносить в жертву девственницу[938]. Много лет спустя некий боксер победил призрака – отголосок состязания между Гераклом и Танатосом в «Алкесте» Еврипида – и женился на девственнице того года. Лукиан, как и следовало ожидать, высмеивает истории о призраках, приводя в качестве примера историю о женщине, которая вернулась и преследует своего мужа только потому, что тот не кремировал одну из ее туфель[939].

Особый страх вызывали мертвецы, умершие насильственной смертью, поскольку, как отмечает хор в «Хоэфорах» Эсхила, «они жестоко мстят и враждебно относятся к тем, кто убил их»[940]. Считалось, что они прибегают к помощи Эриний, или Фурий, чтобы мучить своих убийц[941]. Они также терзали своих убийц кошмарами – наказанием, которое нашло бы отклик у Макбета, чей монолог после убийства Дункана содержит фразу[942]: «Больше не спать, Макбет убил сон»[943]. Бездействие могло иметь дерматологические последствия для человека, назначенного в качестве мстителя за их убийство. Аполлон предупреждает Ореста, что он подвергнется ужасной кожной болезни и сойдет с ума, если не отомстит за убийство своего отца[944]. Кроме того, убитые мертвецы искали справедливости и на стороне закона. Цицерон рассказывает «хорошо известную» историю о жертве убийства, которая явилась человеку во сне в комнате, где она умерла, и указала, где найти своего убийцу, который впоследствии был пойман и наказан[945].

Чтобы нейтрализовать мстительного духа своей жертвы, убийца мог провести жуткий ритуал, известный как масхалисм. Он заключался в отрезании конечностей трупа жертвы и нанизывании их на шею самого убийцы или же трупа жертвы[946]. Впрочем, об этом мы слышим только в трагедиях и эпической поэзии, поэтому неясно, насколько широко такое практиковалось. Менее жутким способом обезвредить духов было прибегнуть к услугам психагога, древнего эквивалента экзорциста[947].

Но если мертвые ядовиты, почему бы не использовать их яд с пользой? Именно это делали греки и римляне, помещая таблички с проклятьями в могилу или рядом с ней, особенно в могилу жертвы убийства или человека, умершего в юном возрасте. Большинство из них были сделаны из свинца, хотя иногда использовались и другие материалы. На самых ранних экземплярах обычно выгравировано только имя предполагаемой жертвы, но позднее их содержание становится гораздо более явным. Например, можно прочитать такое: «О, Плутон, пожалуйста, уничтожь здоровье, тело, цвет лица, силу и способности X. Пожалуйста, наложи на него такое проклятие, чтобы он не мог говорить, спать, мочиться или стоять». Многие таблички проклинают противника в предстоящем судебном процессе, например: «Пусть X покажет плохие результаты, спотыкается в словах, теряет сознание» и тому подобное. Кто-то просит помощи в ухаживании. Таблички также содержат бессмысленные слова или непонятные буквы, представляющие заклинания. Еще встречаются изуродованные фигурки или фигурки со связанными за спиной руками, пронзенные гвоздями и лежащие в крошечных свинцовых гробах. Идеальным местом и временем, чтобы оставить проклятие, была правая рука трупа сразу после погребения, потому что тогда умерший мог взять его с собой, отправляясь в Аид. И скрываться не требовалось, поскольку кладбища обычно просто гудели от активности[948].

На некоторых табличках оставлялось пустое место для имени проклинаемого человека, которое добавлял заказчик, что указывает на их массовое производство. Их можно было купить у людей, называемых magoi (отсюда наше слово «маги»), которые ходили от дома к дому, предлагая свои товары, что было древним эквивалентом современных коммивояжеров[949]. Плиний Старший утверждал, что «никто не защищен от страха быть околдованным проклятиями»,[950] и возможно, что он был прав. Эта практика была свойственна не только язычникам. Евреи и христиане также проклинали своих врагов. Эта практика была в ходу тысячу лет – с конца VI века до н. э.до IV века н. э.[951]

Что в этом было для мертвых? Ответ прост. Убитые мертвецы ничего не хотели сильнее, чем выплеснуть свою злобу, сея хаос среди живых, а преждевременно умершие утешались тем, что их короткая жизнь не прошла напрасно.

Особняком стоит призрак подруги Проперция, Кинфии, которая осуждает поэта за то, что тот щедро раздает свою любовь другим женщинам. Однако она отомстит ему. Скоро он будет принадлежать только ей, и тогда, как она предупреждает его, «я перетру кости о кости»[952].

Это новое слово в некрофилии.

В имперский период римские погребальные надписи обычно предварялись буквами DM, означающими Dis Manibus, то есть «Божественным духам умерших (или духу умершего)». Особый интерес представляют так называемые «говорящие камни», то есть эпитафии, обращенные к прохожим[953]. Многим из мертвых есть что рассказать, и часто стоит остановиться, чтобы их выслушать, даже если беседа будет односторонней. Иногда говорящий камень уговаривает прохожего остановиться:

Очень редко мертвые выбирают, с кем им разговаривать, как в следующей эпитафии, посвященной памяти Гиппонакта, поэта, прославившегося своим злобным юмором:

Формулировка, в полной мере использующая лаконичность латинского языка, гласит:

Иногда мертвые просят путешественников поприветствовать их по имени и произнести слова: «пусть земля тебе будет пухом»[957] – sit tibi terra levis (обычно встречается в аббревиатуре STTL)[958]. Или же резко отправляют живых в путь: «А теперь уходи, странник. Смерть придет!»

Некоторые из мертвых кратко рассказывают историю своей жизни. Невыносимый человек по имени Публий Везоний Филер обращается к прохожим со следующими словами: «Гость, останься на минутку, если это не составит тебе большого труда!». Затем он рассказывает, как его предал близкий друг, выдвинувший против него ложные обвинения, как эти обвинения в конце концов были сняты, и как он до сих пор ненавидит своего бывшего друга, поэтому будет вечно его проклинать[959]. Как и другие умершие, которых мы встречали, Публий унес свою злобу с собой в могилу.

А вот сдержанность всегда достойна восхищения. В метрической эпитафии Эсхила нет упоминания о многочисленных победах, которые он одержал благодаря своим трагедиям, а говорится только о его военных заслугах[960]:

Один мим с юмором замечает:

Но едва ли есть более философская эпитафия, чем это замечание некоего Тиберия Клавдия Секунда:

Ежегодные праздники в честь мертвых известны уже с III тысячелетия до н. э. В древневавилонском тексте сообщается, что мертвые ежегодно поднимались из подземного мира, чтобы получить подношения, и что в этот день следовало избегать половых сношений[964]. Известно о египетском «Прекрасном празднике долины» – двухдневном мероприятии, когда жители Фив переходили на западный берег Нила и пировали в компании своих умерших. Зороастрийские мертвые возвращаются на землю в последние пять дней года.

Присутствие огромного множества призраков, свободно бродящих в определенные дни года, очевидно, представляет опасность для живых. Во время трехдневного весеннего праздника, известного как Антестерии, афиняне жевали крушину, мазали двери своих домов смолой, чтобы не пустить мертвых, и закрывали все свои святилища и храмы. В конце праздника они прогоняли мертвых словами: «Убирайтесь, керы (kêres, название мертвых), Антестерии закончилась!»[965] Нам также известно о фестивале под названием Генезии, посвященном празднованию дня рождения умерших, и о еще одном под названием Немезии, предназначенном для умиротворения их гнева.

Римляне отмечали в феврале девятидневные празднования, известные как Паренталии, схожие по своему характеру с Антестериями. Они проводились в честь их предков, известных как parentes, которых, как и кер, по окончании празднований прогоняли. Во время Розалий римляне клали на могилы своих умерших розы. Более мрачным праздником были Лемурии – считалось, что в эти дни опасные мертвые покидают свои могилы. Чтобы избежать их пагубного влияния, живые ели бобы и выметали их из своих домов. Римский год делился на dies fasti, благоприятные дни, и дни, которые таковыми не были. Dies nefasti отмечали годовщины особенно бедственных событий. Одним из таких событий была битва при Каннах против карфагенского полководца Ганнибала, в ходе которой за один день погибло от 50 000 до 70 000 человек[966]. В дни, считавшиеся dies nefasti, приостанавливалась торговля, не проводились свадьбы, были закрыты храмы. Три раза в год в Риме снимали камень, покрывавший яму, известную как mundus, чтобы позволить мертвым подняться, а в яму бросали подношения, предположительно для тех, кто решил остаться внизу[967]. Даже в конце IV века, после официального запрета многобожия, христиане продолжали участвовать в этих праздниках. Зороастрийцы в последнюю ночь года приветствуют в своих домах фраваши, добрых умерших. Мусульмане посещают могилы своих близких в преддверии Рамадана.

В католических странах День поминовения всех усопших верных, также известный как День мертвых, Dia de Finados или Dia de los Muertos, который приходится на 2 ноября, является поводом для торжеств и радости. С особым энтузиазмом он отмечается в Мексике, где члены семьи приводят в порядок могилы и украшают их цветами, а также приносят в своих домах подношения умершим. Происхождение этого праздника, возможно, лежит в традициях ацтеков и майя. Китайский эквивалент – Цинмин, также известный как День уборки могил, когда миллионы людей преодолевают большие расстояния, чтобы посетить могилы своих предков – замечательное явление, учитывая, что Китай в остальном не то чтобы религиозная страна. Кстати, онлайн-сервисы в Китае недавно начали использовать искусственный интеллект для создания цифровых клонов умерших, чтобы семьи могли «воссоединиться» со своими близкими.

Во время таких ежегодных событий родственники и друзья собираются, чтобы почтить память умерших, часто устраивая трапезу у могилы дорогого человека. Именно по этой причине некоторые римские гробницы были оборудованы печами, каменными скамейками и обеденными столами. Ежегодные поминовения позволяют всему сообществу признать, что потеря каждого человека является отражением всеобщей утраты. Как писал Цицерон[968]: «Права богов-манов (di manes) да будут священны, умершие да причисляются к богам»[969].

Неплохое правило для жизни.