НАВСТРЕЧУ БОЯМ⁸³

Когда пришло предварительное сообщение о событиях в Тегеране, мой эскадрон, эскадрон «В», находился на зимней горной подготовке на западе Соединенных Штатов. Эскадрон «А» уже перебросили на секретный объект ЦРУ, чтобы начать планирование операции. Мы немедленно вернулись в Форт-Брэгг и быстро последовали за нашими товарищами в обособленное место для подготовки и планирования.

Самая напряженная часть любой операции — это предварительное боевое распоряжение. Это когда вы оперируете недостоверной информацией и окружены слухами. Этот раз не стал исключением. Большинство новостей, которые мы получали поначалу, были настолько смехотворными, что не заслуживали даже термина «разведывательная информация». У ЦРУ не оказалось пригодных для использования разведывательных активов, оно оказалось неспособным предоставить нам ту информацию, которая была необходима, и они ясно дали понять, что не собираются идти на риск ради того, чтобы получить то, что нам нужно. (Это оказалось для нас долгосрочной проблемой, которая так и не была решена).

Именно тогда возглавить небольшую группу под прикрытием в Тегеране вызвался Дик Медоуз. Дик был легендой спецназа и рейнджеров, возглавлял наземные силы во время рейда на Сон Тай в 1970 году по освобождению американских военнопленных в Северном Вьетнаме, а теперь, будучи майором в отставке, был нанят полковником Беквитом в качестве гражданского консультанта, когда мы формировали подразделение. Как только Дик оказался на территории Ирана, к нам начал просачиваться поток полезной информации, и мы смогли серьезно приступить к планированию.

До тех пор, пока полковник Беквит не нажал на газ, у нас повсеместно было распространено пресловутое явление, когда операция планировалась людьми, которые не принимали в ней участия и не подвергали свою жизнь риску. Несмотря на то, что спецназовцы САС на протяжении уже многих лет планировали свои собственные операции, Чарли Беквиту понадобилось «продавать» эту идею американским военным. Это была коммерческая работа, сродни принудительной постановке клизмы, и она не добавила симпатий к Чарли ни у кого из сидячих «коммандос» Пентагона, которые считали, что должны руководить операцией. Но такой подход стал требованием отряда «Дельта»: только те, кто фактически проводит операцию, и должны планировать, как ее проводить. Это также предотвращает проявление «синдрома Рэмбо»: для тех, кому на самом деле это не нужно, нет ничего невозможного.

Итак, мы зарылись вдали от Форт-Брэгга, в уединении нашего убежища ЦРУ, и начали выяснять, как разбить яйцо, не повредив его внутренности. По сути, комплекс посольства превратился в тюрьму. Это было яйцо, в которое нам предстояло проникнуть, и где нужно было взять, обезопасить, удержать, защитить, эвакуировать заложников и, что не менее важно, сбежать самим.

Вскоре у нас нарисовался общий план, относительно которого мы были уверены, что он сработает. План уточнялся, отрабатывался, уточнялся, отрабатывался и снова уточнялся по мере того, как появлялись новые разведывательные сведения. Изменения казались бесконечными, но никто никогда не отчаивался, потому что такова природа этого зверя. Боевой план — это животное, находящееся в состоянии постоянных метаморфоз, и он постоянно пересматривается вплоть до первого выстрела — и в этот момент он обычно перестает быть актуальным.⁸⁴

Поэтому каждый раз, когда мы узнавали что-то новое и важное об обстановке внутри Ирана и в захваченном посольстве, мы включали это в разрабатываемый план. В конце концов, разрозненные части начали собираться вместе, пока все не стало выглядеть вылизанным. В тот момент мы, наконец-то, точно знали, что делать, когда доберемся до посольства. Труднее всего было добраться туда.

Все это время ВВС мастерски играли в «угадайку»,⁸⁵ между делом сосредотачивая и размещая случайным образом самолеты со всего мира, чтобы не предупредить Советы о том, что мы что-то замышляем. Отряд «Дельта» играл в похожую игру. Когда над головой открылось окно советского спутника-шпиона, наше тренировочное место было разобрано и спрятано, а мы проскользнули в укрытие.

Вернувшись в Форт-Брэгг, силы обеспечения подразделения делали двойную работу, выполняя свои собственные сложные задачи, а также выходили на полигон, стреляли, взрывали взрывчатку и в целом создавали впечатление, что сабельные эскадроны находятся все еще дома, а их внимание сосредоточено в миллионе миль от Ирана.

Наша самая большая нерешенная проблема заключалась в том, как попасть в Тегеран. Военно-воздушные силы могли бы доставить нас в Иран и эвакуировать из него на своих «рабочих лошадках» — транспортниках С-130. Но нам нужны были вертолеты с большим радиусом действия и большой грузоподъемностью, которые могли бы перебросить нас близко к городу, а потом снова вытащить нас вместе с заложниками. И вот тут начал вылезать ряд настоящих проблем.

На уровне Объединенного комитета начальников штабов было принято решение, что «винтокрылой» частью операции будет авиация Военно-морских сил. На первый взгляд это казалось разумным решением. В конце концов, вертолеты должны были вылетать с авианосца, а мы хотели, чтобы все выглядело как можно более нормально.

Но с вертолетами были одни проблемы. В то время, — вскоре после Вьетнама и во время скудного военного бюджета администрации Картера — когда техническое обслуживание и запасные части не являлись приоритетом, они были сущим наказанием в обслуживании. Грубо говоря, от «птичек» дурно пахло. Экипажи не были готовы, и, что более важно, полагаю, пилоты убедили сами себя, что операция никогда не состоится.

Вопрос о вертолетах просто так не исчезал, и вот тут-то и подняло свою безобразную голову служебное местничество. Даже когда стало очевидно, что ни экипажи морской авиации, ни вертолеты ВМС не способны выполнить поставленную задачу, вышел приказ: никаких изменений. Адмиралы хотели сохранить свой кусок пирога любой ценой.

Моя группа была последней, которую планировалось выводить из Тегерана, и мы были уверены, что вертолеты не выйдут из строя на этапе эвакуации. План предусматривал, что мы должны были взлетать с футбольного стадиона, находящегося через дорогу от здания посольства. В то время как стадион был относительно защищенным местом (и безопасным для заложников), он был кошмаром для вертолетов, — даже для лучших из них.

После нескольких действительно неудачных опытов с этими «птичками», мы были уверены, что по крайней мере один из вертолетов разобьется на стадионе. Поскольку такая авария оставляла нас в Тегеране наедине с самими собой, моя группа подготовила план действий в такой нештатной ситуации.

Мы должны были покинуть город на угнанных машинах, затем уйти пешком на север, в далекие горы Эльбурс, а после перейти через границу в Советский Союз. Оказавшись там, мы должны были сдаться русским властям. Ситуация не идеальная, но это гораздо лучше, решили мы, чем уходить по очевидному маршруту в Турцию, где нас будут ждать приспешники Хомейни.

На этот случай мы взяли с собой наши наборы для угона автомобиля, аварийные комплекты с картами, панелями визуальной сигнализации, десятью тысячами долларов в иранских риалах и валюте США, несколько карточек с наиболее ходовыми фразами и письмо, написанное на фарси на фирменном бланке саудовской королевской фамилии. В письме содержалось обращение с просьбой к читателю, как к доброму мусульманину, оказать нам помощь. У нас также был фонетический перевод этого письма на английский. Основная проблема с этим письмом о помощи заключалась в том, что по нашим предположениям, любой, кто окажется достаточно глуп, чтобы поверить в то, что в нем написано, не сможет его прочитать!

К концу января 1980 года мы были уверены в своем плане. Если нам немного повезет, мы сможем провернуть эту штуку. Но нам необходимы были продолжительные темные зимние ночи, чтобы укрыться, и холодный зимний воздух, чтобы обеспечить максимальную подъемную силу для вертолетов. Поскольку дипломатические усилия ни к чему не приводили, ночи стали короче и теплее. Если мы собирались проводить операцию, то нам нужно было отправляться в ближайшее время.

Замысел операции состоял в следующем:

Группы отряда «Дельта» выводились на промежуточную базу в США. Оттуда мы должны были вылететь на удаленный пункт сбора (REMAB),⁸⁶ располагавшийся на аэродроме советской постройки в Египте, где нам предстояло собраться вместе с другими силами и средствами.

Другие силы для проведения операции в себя включали: роту рейнджеров, которая должна была захватить иранский аэродром в Манзарии для его использования на этапе эвакуации; отделение рейнджеров, которое должно было отправиться с нами в пункт «Пустыня-1» с задачей обеспечения безопасности вертолетов во время их стоянки; группа армейского спецназа из подразделения, дислоцированного в Западном Берлине, которая должна была найти американцев, засевших в канцелярии посольства Канады; и пара бывших иранских генералов, которые должны были оказать какую-то помощь (я так и не понял, какую именно), когда мы окажемся в их стране.

Мы также должны были взять с собой чванливого, шумного и хитрожопого бывшего члена САВАК, иранской тайной полиции. Предполагалось, что он был человеком, который знал изнанку Тегерана, но когда пришло время покинуть Соединенные Штаты, у него развилось то, что полковник Беквит называл «проблемами с кишечником» (попросту, трусостью), и он отказался садиться в самолет. Предполагаю, что он был принципиально против того, чтобы вступать в бой против кого-либо, кроме безоружных гражданских лиц.

Из Египта мы должны были перебазироваться на островной аэродром у побережья Омана, выждать там несколько часов, а затем сесть на самолет C-130 «Комбат Тэлон» для перелета в Иран. Вертолеты с несколькими радистами из нашего эскадрона связи на борту должны были вылететь с авианосца «Нимиц» в Персидском заливе в точку в пустыне с кодовым названием «Пустыня-1» для дозаправки от самолета-заправщика С-130.

В точке «Пустыня-1» мы планировали сесть на вертолеты и перелететь в укрытый каньон, где «птички» будут замаскированы и оставлены на ночлег. В тот же день, на закате, Дик Медоуз и его группа должны были встретить нас на крытых грузовиках, чтобы доставить нас в переулок, примыкающий к посольству. После этого мы должны были проскользнуть через стены посольства и осуществить освобождение заложников, в то время как над головой должны были кружить боевые ганшипы AC-130, чтобы противостоять ожидаемым полчищам вооруженных боевиков, а истребители ВМС должны были контролировать небо, чтобы отразить атаки иранских ВВС.

Задача моей группы состояла в том, чтобы провести штурм и зачистить резиденцию посла, а также освободить находившихся там американских женщин. У меня до сих пор хранится ключ от входа на кухню, через который мы планировали войти — повар прихватил его с собой, когда бежал из страны. Другим группам было поручено атаковать и зачистить соответствующие участки территории посольства и освободить заложников в этих местах. Для того, чтобы отбиться от неизбежных и непрошенных гостей у парадных ворот, было выделено два пулеметных расчета; они были нагружены, как вьючные мулы, таща на себе без малого сотню фунтов боеприпасов.

После этого должен был начаться этап эвакуации. Быстрый Эдди, наш подрывник, должен был пробить дыру в стенах посольства — прямо через дорогу от стадиона. Заложники выводились из здания через коридор, подготовленный пулеметчиками, далее через улицу к стадиону, после чего загружались вместе с сопровождающими их группами охранения на первые вертолеты и доставлялись на захваченный рейнджерами иранский аэродром. Остальные из нас должны были эвакуироваться другими вертолетами. Оказавшись на аэродроме, мы должны были загрузиться в транспортник C-141 для вылета из страны вместе с истребителями ВМС, обеспечивающими прикрытие. План амбициозный, но, безусловно, осуществимый.

Хорошо, что мы не можем предсказать свое будущее, иначе большинство из нас никогда не вставало бы по утрам с постели. Пока мы на этапе планирования все еще находились в обособленном лагере ЦРУ, единственным посторонним, которого мы видели, кроме нашего куратора, был повар. Это был старый сотрудник ЦРУ, который за эти годы повидал, как приходили и уходили самые разные персонажи. Однажды вечером после ужина он стоял с несколькими из нас, курил и шутил, ожидая, пока погрузится его грузовик. Внезапно замолчав, он огляделся, как будто впервые видел это место.

— Ребята, кажется, в последний раз мы пользовались этим домиком перед работой в заливе Свиней.⁸⁷

*****

К первому февраля «Дельта» была готова предпринять попытку. Мы не были довольны вертолетами, но опять же, мы никогда и не были бы довольны до конца. Мы просто собирались доверить эту часть плана удаче и понадеяться на лучшее.

Февраль сменился мартом, а мы продолжали отрабатывать план и вносить в него изменения. Несколько раз на протяжении зимы мы наклонялись вперед, сидя в окопе, и готовились к неизбежному отбытию, только чтобы затем разочароваться в очередной задержке.

Прошел март. К тому времени, когда наступил апрель, мы вернулись домой в Форт-Брэгг и были встревожены как никогда. Становилось теплее, а ночи становились короче.

Когда, наконец, пришел приказ о проведении операции, мы просто погрузили свое снаряжение в самолеты и тихо ускользнули. К этому времени никто уже не обращал ни малейшего внимания на наши передвижения. Первой остановкой стал удаленный пункт сбора в Вади-Кена, в Египте. Основным силам предшествовал небольшой передовой отряд, чтобы должен был подготовить место для приема основного подразделения.

Защищенные ангары для самолетов еще советской постройки были внутри завалены человеческими экскрементами. Египтяне использовали их как огромные общественные уборные, и передовая группа провела несколько дней до нашего прибытия, очищая ангары дезинфицирующим средством, чтобы сделать их пригодными для жилья. Когда мы прибыли, на заброшенной взлетно-посадочной полосе кипела активность. Установив связь с другими нашими силами, мы несколько дней прождали крайнего распоряжения о начале работы.

Незадолго до посадки в C-141 для следующего этапа путешествия, полковник Беквит попросил нас сделать паузу для молитвы. Затем, когда в воздухе все еще висело последнее «аминь», мы загрузились для следующей остановки в пути — аэродрома на оманском острове Масира.

Прибыв туда в середине утра, мы обнаружили — чудо из чудес! — палатки, расставленные для нашего укрытия. Сегодня большинству людей это может показаться мелочью, но те, кто когда-либо служил в боевых частях, знают, что это был настоящий подарок. Как и любая другая группа кочевников, мы привыкли заботиться о себе сами, а мысль о том, что кто-то другой предоставит нам не только укрытие от Солнца, но и холодную газировку, была почти немыслима. Мы с товарищами до сих пор благодарны ребятам из ВВС за этот добрый жест.

Если и существует что-то, что всегда осталось в моей памяти о том, как отряд «Дельта» отправляется на операцию, так это абсолютно деловое отношение людей к этому процессу. Нет всего этого голливудского дерьма, — никаких понтов, лозунгов, вот этих вот «дай пять», позёрства, бахвальства и напыщенности. Просто спокойная решимость продолжать свою работу.

Таким образом, ближе к вечеру 24-го апреля 1980 года мы очнулись от сиесты, произвели крайнюю проверку снаряжения, произвели пристрелочную стрельбу и поднялись на борт самолетов С-130, которые должны были доставить нас в Иран.

Мой эскадрон находился на борту головного самолета. В ходе операции мы — вместе с приданым отделением рейнджеров, двумя иранскими генералами и несколькими водителями, говорящими на фарси, — будем известны как «Белая команда». Нам предстояло приземлиться в пункте «Пустыня-1» примерно на десять минут раньше остальных и обеспечить безопасность прибытия остальной части подразделения.

Мне сказали, что командиром транспортника «Белой команды» является старый подполковник, налетавший на С-130 больше часов, чем любой другой живой человек. Вероятно, это правда. И я не сомневаюсь, что сидел он на специально сконструированном сиденье — достаточно большом, чтобы вместить его огромные стальные яйца.

Выписывая зигзаги и уворачиваясь, прижимаясь к земле, летя на волосок от нее, самолеты «Комбат Тэлон» прокладывали себе путь через бреши в зонах действия иранских радаров. Полет осуществлялся достаточно низко, чтобы, по выражению доктора Стрейнджлава, «жарить цыплят на скотном дворе».⁸⁸

Даже по меркам спецопераций это был незабываемый полет. По пути я лежал у края рампы, под джипом отделения рейнджеров. Но когда прозвучал сигнал о трехминутной готовности, и выпускающий завопил: «Хватайся за что-нибудь и держись!» — я сменил свое положение и обнял диагональную распорку сразу за поворотным механизмом рампы.

Мы сильно приложились о землю — очень сильно — и без заметного изменения скорости или звука двигателя. Самолет не подпрыгивал; винты только изменили шаг, и мы замедлились так быстро, что казалось, будто приземлились в озере из патоки. Позже я узнал, что летчик выбрал аварийную скорость посадки на тот случай, чтобы, если самолет провалится сквозь корку на поверхности пустыни, у него все еще оставалась достаточная скорость, чтобы поднять его обратно в воздух. Охрененный пилот.

Рампа начала опускаться, как только на земле оказались все три колеса. Задолго до того, как самолет остановился, рейнджеры сняли цепи со своих мотоциклов и джипа и были готовы выпрыгнуть в пустыню. Моя группа должна была высаживаться первой, за ней следовали рейнджеры и остальная часть «Белой команды».

Но когда задняя часть самолета открылась, и мы смогли выглянуть наружу, мы увидели фары — прямо над нами! Мы выпрыгнули из самолета, как леопарды. Три машины выше нас! Впереди шел автобус, за ним бензовоз, и колонну замыкал небольшой пикап. Моя группа двинулась прямо к автобусу, обстреляв переднюю часть машины, — прямо в передний бампер положили сорокамиллиметровую осколочно-фугасную гранату из подствольника, а потом дали залп ниже, в выемку подножки, где пассажиры садятся в автобус. Огонь велся настолько близко к водителю, что он сразу же остановил свой автомобиль.

Билл распахнул плечом дверь, и командир нашего эскадрона, майор Логан Фитч, ворвался внутрь, пронесясь по центральному проходу как командир группы зачистки. Логан никогда не стоял в стороне, отдавая указания, он всегда вел за собой — и на этот раз поплатился за это. Когда он несся по проходу в заднюю часть автобуса, молодой человек сзади вскочил и ударил Логана по носу. Храбрый парень! Парня быстро стреножили, и Логан первым рассмеялся, вытирая кровь с губы.

Тем временем там, на Боговой делянке,⁸⁹ происходили и другие события. Рейнджеры преследовали бензовоз, который теперь пытался уйти. Я хорошо знал всех этих людей — это было третье отделение моего старого взвода. Молодой Рикки Маги теперь был командиром огневой группы, а Элли Джонс — командиром отделения. Я также отчетливо помню, как кто-то кричал рейнджеру с противотанковым гранатометом М-72: «Стреляй в тот грузовик!».

«Ба-вуууум!» Вылетела граната, и сразу же последовал другой, бесконечно более эффектный «Бадабум!», когда головная часть прошла под передним бампером, ударилась о землю, подпрыгнула вверх и взорвалась под днищем бензовоза, воспламенив содержащийся в нем бензин. Водитель и его напарник выскочили из кабины и нырнули в пикап, следовавший за ними. Затем в облаке пыли маленький грузовик умчался с этого места так быстро, что мотоцикл рейнджеров не смог его догнать, и его отозвали, прежде чем он оказался слишком далеко.

Пока все это происходило, мы высаживали и обыскивали пассажиров автобуса. По бóльшей части это были старики и женщины, разбавленные добротной долей детей и несколькими молодыми людьми. Всего около сорока очень напуганных человек. И у них были веские основания для страха, ведь вокруг них, похоже, разразилась Третья мировая война. В мире мало армий, которые не убили бы их на месте, но по милости Божией, мы испытывали к ним чувства, что на их месте могли бы оказаться наши родные или друзья. К тому времени, как их обыскали и усадили на обочину дороги, из темноты уже выныривали другие самолеты. Вскоре повсюду сновали люди.

Пассажиров автобуса мы решили задержать. Нам предстояло погрузить их на один из самолетов С-130, отправлявшийся в обратный рейс из страны той же ночью, и привезти потом обратно для освобождения после завершения операции. Майор Фитч поручил моей группе охранять пассажиров, поскольку именно мы взяли их под свой контроль.

Я закончил обыск задержанных при свете горящего бензовоза. После того, как их усадили на небольшой гребень грязи, окаймляющий дорогу, мы с Биллом Освальтом подошли к концу очереди, чтобы перевести дух и обменяться впечатлениями.

Мы стояли, загипнотизированные, в ночной пустыне, наблюдая за пылающим бензовозом в этой отдаленной части древнего мира. Столб огня, взлетевший на триста футов в небо, был абсолютно библейским. Я был уверен, что зарево можно было увидеть за сотню миль через всю иранскую пустыню.

— Билл, как ты думаешь, операция раскрыта? — спросил я.

Билл кивнул в сторону бензовоза.

— Эрик, держу пари, что эту штуку мог заметить даже Рэй Чарльз.⁹⁰ — А потом, взглянув на сидящих пассажиров-задержанных, добавил: — Ты только подумай, на протяжении года мы работали как собаки, чтобы превратиться в антитеррористическое подразделение Америки, и что мы делаем в нашей самой первой операции? Угоняем чертов автобус!

В каждой группе людей всегда находятся несколько выделяющихся членов, и наши гости не стали исключением. Одним из них был мальчик лет пяти. Он сел рядом с бабушкой, и хотя его испуг был очевиден, он сделал суровое лицо и дал понять, что готов защищать свою бабушку, если кто-то будет ей угрожать. Другим был храбрый парень, теперь скованный гибкими наручниками, который ударил Логана по носу. И последним, но не менее важным, оказался тот, кого мы быстро окрестили «деревенским идиотом».

На своем очень ограниченном словарном запасе фарси (мы выучили всего около двадцати фраз) мы приказали людям сидеть смирно и заткнуться, но всегда найдется человек, до которого это не доходит. У нас таковым стал бедный парень лет двадцати пяти, ненамного, но явно ограниченный в своих умственных способностях. Он наклонялся, чтобы поговорить со своим соседом громким шепотом, а его съежившийся от страха сосед отклонялся, жестом призывая его заткнуться, — и, конечно же, говорил парню сквозь стиснутые зубы, что тот убьет их всех. Дважды я подходил к молодому человеку, чтобы попросить его замолчать. Во второй раз я сунул дуло своего карабина CAR-15 ему под нос, чтобы подчеркнуть суть сказанного.

Он молчал не меньше минуты, а потом снова заговорил. На этот раз, когда я бросился к нему, его соседи с обеих сторон откатились в целях самозащиты. Он с ужасом посмотрел на них, когда я сунул дуло своего оружия ему под левое ухо, поднял его на цыпочки и лягушачьим маршем повел по дороге в сторону от общей группы. парень был убежден, что его везут на казнь, и я уверен, что его товарищи думали так же.

Когда я уводил его от группы задержанных, молодой человек издал жалобный вопль, на который, кажется, способны только выходцы с Ближнего Востока. Он орал и пускал слюни, причитал и умолял, все это с воздетыми руками, сложенными в молитве. Я отвел его на двадцать метров, повернул спиной к друзьям, повалил на землю и… оставил его сидеть в одиночестве. Было слышно, как он сопит и бормочет, вероятно, благодарственные молитвы (или проклятия) за свое избавление от верной смерти, когда я возвращался на свою позицию рядом с остальными пассажирами.

В отблесках огня на лицах пассажиров читалось облегчение. То ли из-за того, что их попутчик не был убит, то ли из-за того, что он больше не мог доставить неприятностей остальным, я не был уверен.

Итак, мы все там собрались. Хороший костер, чтобы не замерзнуть, несколько новых друзей, которые составят нам компанию, но никаких вертолетов. Прибыли заправщики С-130, и «птичкам», которые нас привезли, нужно было улетать. Но полковник Кайл, командир авиационной части операции, задержит их с нами, пока не прибудут вертолеты. На всякий случай.

Часы тикали. Мы впустую тратили драгоценную темноту, а вертолетов по-прежнему не было. Несколько раз нам казалось, что мы их видим, но это был всего лишь плод нашего воображения. И вдруг высоко в небе — даже слишком высоко — показался один из них. У него был включены посадочные огни, и он направлялся к пылающему «маяку», который мы подожгли. Вслед за ним подошли остальные, но оказалось, что нам не хватает одной «птички», — у одного вертолета возникла какая-то проблема с двигателем, как только он пересек береговую линию Персидского залива и он повернул обратно к авианосцу. Остальные двинулись прямо вперед, прямо в хабуб — бурю из очень мелких частиц песка и пыли, которые могут подниматься в небо на тысячи футов. Это стало уничтожением вертолетных сил.

Командир морских летчиков был сильно потрясен, когда прибыл. Я слышал, как он, будучи сильно взволнованным, сказал, что никогда в жизни не испытывал ничего подобного, и вел себя как человек, который искал дверь на выход. Его увели на совещание с полковниками Кайлом и Беквитом.

Пока шел весь этот слёт, подбежал другой летчик и сообщил, что в его машине загорелись предупредительное табло о неисправности главного редуктора, и он не может лететь. План предусматривал, что из «Пустыни-1» отправятся шесть вертолетов, и мы рассчитывали, что по крайней мере один из них не заведется в укрытии, потому что их, как известно, трудно запустить самостоятельно. Теперь же у нас осталось пять вертолетов, и мы ожидали потерять по крайней мере еще один.

Все, казалось, неуклонно разваливалось на части, но мы зашли так далеко, а Тегеран был теперь так близко. Вызвали по радио командира оперативной группы генерал-майора Джеймса Воута, чтобы доложить ему об обстановке. Он мудро предоставил право принятия решений командирам на местах. Даже в самых благоприятных обстоятельствах Чарли Беквит не отличался терпением, но до сих пор он довольно хорошо контролировал себя. Однако когда он услышал, как пилоты отговаривают сами себя идти вперед, с него оказалось достаточно.

— Хорошо, черт возьми! Уходим к чертовой матери! На сегодня сворачиваем операцию! Возвращаемся на Масиру и на «Нимиц», пока еще темно, перегруппировываемся и возвращаемся завтра вечером. Передайте по радио Дику Медоузу обстановку и грузитесь на самолеты-заправщики для вылета. Все, работаем!

Пока мы грузились на борт самолета-заправщика, он заправлял три вертолета. Заправщик С-130 перевозит топливо в огромных плоских резиновых резервуарах, полностью покрывающих полетную палубу, на которых мы и растянулись. Подумайте об этом, как о сидении на ковре, изготовленном из двадцати тысяч фунтов реактивного топлива. Но, по крайней мере, резервуары снаружи были сухими. Внутри вертолетов всегда протекало топливо и гидравлическая жидкость, из-за чего в них было трудно даже ходить. В ВВС такого разгильдяйства не терпят.

Мы разбились на группы и разбрелись по самолету. Мы вчетвером (Билл, Крис, Майк и я) прижалась к фюзеляжу прямо перед левой колесной нишей и немного расслабилась. В самолете было жарко, поэтому мы сбросили свои черные полевые куртки и заткнули их за спину в качестве прокладки между собой и металлическими краями, торчащими из внутренней стенки самолета. Свои CAR-15 мы втиснули между краем резервуара и обшивкой, чтобы они не тряслись во время взлета — чтобы держаться, нам потребуются обе руки. Взлет будет намного тяжелее, чем приземление.

Наконец вертолеты были заправлены, а самолет закрыт и готов к взлету. Все время, пока C-130 находились на земле, их двигатели работали на полных оборотах, но с флюгированием винтов,⁹¹ так что для тех из нас, кто находился внутри, не было никакой разницы в звуке между самолетом, находящимся в полете, и самолетом на земле.

Несколько моих товарищей уже спали, когда мы почувствовали, что самолет начал двигаться вперед. Но потом что-то чудовищно пошло не так. Как только мы рванулись вперед, будто бросив тормоза, впереди над головой взорвался сноп голубых искр.

Моя первая мысль была о коротком замыкании в блоке электроники, расположенном между кабиной экипажа и грузовым отсеком — «а мы вот сидим на всем этом реактивном топливе!» Потом мелькнула следующая безумная мысль: «Где ближайший огнетушитель?» Я оглянулся, выискивая его.

После этого события начали происходить молниеносно. Вселенная переключилась на замедленное движение, как это со мной часто происходит, когда моя жизнь находится в страшной опасности.

Искры еще летели, когда с сильным хлопком и волной огня взорвалась дверь в кабину экипажа. В тот момент, прямо перед ней, в нише трапа, ведущего в кабину, сидел Вилли Корман. Но пламя устремилось вверх, а не вниз, и он вылетел из ниши, как будто им выстрелили из пушки. Мой товарищ по группе Крис вскочил на ноги и заорал:

— Валим отсюда нахер!

В этот момент в кабине экипажа вспыхнул огненный шар, и потолок над нашими головами в носовой части кабины охватило ревущее пламя.

Я было подумал, что отсюда даже бесполезно дергаться — сидя на десяти тоннах реактивного топлива, на расстоянии всей жизни от задних люков, и мне никак не удалось бы оттуда выбраться, но потом я решил: «Черт с ним! Я должен попытаться!» Так что сделав глубокий вдох, — с уверенностью, что это будет мой последний вдох, — я задержал дыхание и начал двигаться.

Сейчас это может показаться горькой иронией, но во время обширного психологического тестирования, которое мы проходили во время отбора, я помню, как мне задали вопрос: «Чего ты боишься?» И я не раздумывая ответил: «Огонь!» Я боюсь этого больше всего на свете.

Быстрый взгляд назад показал, что бóльшая часть эскадрона уже скопилась у правого заднего люка в сорока футах далее. Он еще не был открыт, но даже если бы и открылся, я не успел бы добраться туда до того, как меня не охватит пламя. За долю секунды, которая потребовалась мне, чтобы подорваться на ноги, языки пламени прожгли верхнюю часть фюзеляжа и начали каскадом стекать вниз по бортам.

Я повернулся и сорвал светонепроницаемую заглушку с иллюминатора посередине левой стороны. Снаружи ничего, кроме стены огня! Я продолжал двигаться к хвосту по левой стороне самолета прямо перед водопадом пламени, находясь в гонке за свою жизнь, и огонь подгонял меня шаг за шагом. Наконец, я добрался до хвостовой части самолета, прямо перед пламенем, к левому заднему люку, схватился за ручку и дернул ее. Когда дверь оторвалась от пола, внутрь хлынула широкая плоская полоса пламени, и Дон Фини заорал на меня:

— Закрой этот чертов люк!

Я захлопнул его и на мгновение перекрыл доступ к этому потоку огня.

Пока я мчался по левому борту самолета, сержант-майор нашего эскадрона Делл Рейни убрал первоначальное замешательство короткой командой:

— Выпрыгиваем в люк, ребята, как на прыжках!!!

Все мы так и сделали, и это нас спасло.

Пробка у люка сразу же рассосалась, и очередь двинулась с поспешностью пожарного шланга — точно так же, как мы прыгали на парашютных прыжках на короткую площадку. Спокойствие и присутствие духа Делла спасли многих из нас. Знаю, что это спасло и меня.

Когда я захлопнул левый люк и развернулся, в очереди с другой стороны было всего три или четыре человека, которые исчезли в проеме. Тогда я нырнул прямо через самолет и последовал за ними в эту открытую дверь, дарующую надежду. К тому времени, как я добрался туда, она была окружена огнем до уровня пола. Пожар только начал пожирать резиновые резервуары с горючим, и я мог видеть бушующий снаружи бешеный ураган огня, через который мне еще предстояло перепрыгнуть.

Но я вышел. Вышел и упал на землю на кого-то, кто вывалился ранее (это был «счастливчик» Вилли), и вместе мы выкарабкались из этого ада. Вскочив на ноги, я выдохнул воздух, который сдерживал, и вновь набрал полную грудь горячего воздуха. Однако мне нужно было двигаться — нас осыпало горящими обломками быстро распадающегося С-130. Я пробежал около пятидесяти метров, повернулся лицом к самолету и упал на песок, чтобы увидеть катастрофу своими глазами. После первого взрыва, вероятно, прошло не более тридцати секунд. Целая жизнь!

Я увидел тело, лежащее в люке яростно горящего самолета, и как раз в тот момент, когда я его заметил, «птичка», казалось, икнула, пламя сделало короткий глубокий вдох, а затем выплюнуло человека на песок пустыни. Двое других подбежали и оттащили его.

Этим человеком оказался сержант ВВС Джо Байерс. Он упал с горящей полетной палубы настолько обгоревший, что едва мог позвать на помощь. Джефф Хаузер и Пол Лоури услышали его слабый крик, набросили свои куртки на лица и побежали обратно в пламя, чтобы вытащить его. Они подтянули его к двери, но он уже обмяк, и им пришлось оставить его, чтобы спастись самим. Но, похоже, пожару не понравился вкус Джо, и он выплюнул его. Невероятная удача!

Когда самолет взорвался, один из наших товарищей, Фрэнк Макалистер, крепко спал. Он проснулся от яростно горящего самолета и людей, выпрыгивающих из заднего люка. В замешательстве Фрэнк подумал, что пока он спал, мы взлетели, и кто-то в полете нас сбил. Его первой мыслью было: «Где парашюты?» — а потом подумал: «Куда выходят эти идиоты?» Но оставаться в топке горящего транспортника было невозможно, поэтому он выпрыгнул из проема, пригнувшись и сгруппировавшись как при прыжках с парашютом, и через полсекунды свободного падения врезался в землю. Несколько дней спустя я спросил его, что он собирался делать после того, как выйдет из самолета без парашюта. Он ответил:

— Я бы решал проблемы по мере их возникновения. Одной проблемы за раз достаточно, сержант.

К тому времени самолет почти сгорел. Внутри поджаривались боеприпасы, в ночное небо взлетели две зенитные ракеты «Редай»,⁹² которые мы прихватили с собой. Я было подумал, что нас атакуют с земли и что в самолет попали из гранатомета, поэтому, изо всех сил стараясь выглядеть мертвым, лежал, уткнувшись правой стороной лица в грязь, спрятав под собой правую руку с пистолетом .45-го калибра, и смотрел вокруг левым глазом. Я решил, что подожду, пока наземные силы не окажутся у уцелевшего хвоста сгоревшего самолета, позволю первой волне солдат пройти мимо меня в надежде, что они не будут стрелять в мертвых, а затем убью крайнего и заберу его винтовку. Если повезет, то смогу заполучить пулеметчика.

Обдумывая это, краем глаза я увидел, как ко мне подбежал мой близкий друг Джей Ти Робардс. Он упал на землю и обнял меня рукой.

— Ты в порядке? — спросил он. — Я думал, ты умер.

— Да, Джей Ти, я в порядке. Просто играю в опоссума, — и рассказал ему о своем замысле.

— Неправильный ответ, Бабба, — ответил он. — Нас не атакуют. Нас ударил гребанный вертолет. Смотри. — Он указал на обломки. Именно тогда я, наконец, заметил то, что осталось от вертолета у кабины транспортника, когда вся пылающая масса начала разрушаться.

Мы встали на ноги и начали уходить. Другие выжившие в столкновении возвращались туда, где стояли другие самолеты, крича: «Садитесь на борт, самолеты взлетают!»

И это была не шутка. Они действительно взлетали.

— Мы должны уничтожить вертолеты?

Экипажи бросили машины, и их нигде не было видно.

— Нет, они собираются вызвать авиаудар, чтобы позаботиться о них, просто садитесь в самолеты!

К этому времени примерно полдюжины из нас собрались вместе и начали преследовать выруливавший С-130. Но по мере того, как мы приближались, он закрывал рампу и набирал скорость, ослепляя нас своей пылью, готовясь к взлету. Джей Ти показал на него и крикнул:

— Это последний. Мы должны поймать его!

И тогда я смог разглядеть его сквозь пыль. Кто-то освещал заднюю часть рампы, осматривая пустыню туда-сюда.

Мы рванули к этому свету изо всех сил. Борт набирал скорость для взлета, и когда мы приблизились к рампе движущегося самолета, я увидел свисающего с нее Родни Хедмана, которого держал за ноги Логан Фитч. Он освещал пустыню фонариком, выискивая потерявшихся. Я был последним человеком, которого втащили на борт как раз в тот момент, когда рампа закрылась и самолет приготовился к взлету.

Проклятье! Я снова оказался на борту, но уже другого самолета-заправщика! Но все же это было лучше, чем остаться позади. На разбеге мы пронеслись прямо через грязевую насыпь вдоль проезжей части, подпрыгнули футов на пять в воздух, рухнули обратно вниз, но продолжали набирать скорость, пока, наконец, не оказались в воздухе.

Но где были все наши товарищи по группе? Билл и я были вместе.

— Когда вы в последний раз видели Майка и Криса? Они выбрались?

— Думаю да. Оба были передо мной, но снаружи я их не видел.

— Кто-нибудь еще их видел?

Все начали искать пропавших товарищей по группе. Самолет был уничтожен менее чем за минуту, и было невозможно узнать, куда все делись. Мы получили список тех, кто был на борту нашего самолета, и передали его командиру экипажа с просьбой передать его на другие самолеты, чтобы они сделали то же самое. Он ответил, что сделает это, когда все немного уляжется.

Дон Фини и Кит Парсонс оказывали помощь раненому члену экипажа. Его руки были обожжены до костей, а лицо и голова обуглились и были в довольно плохом состоянии. Чтобы охладить его, они вылили на его летный костюм фляги с водой, и он был настолько горячим, что когда на него попадала вода, с летчика шел пар. Но он выжил. Благодаря пластической хирургии через год его руки выглядели вполне сносно. Хуже всего было с его легкими.

Охренеть просто! Это была еще та ночка! Все развалилось, расползлось, как двухдолларовая рубашка. Быстро светало, а мы все еще были далеко от дружественной территории. Насколько еще станет хуже? Поскольку с этим ничего нельзя было поделать прямо здесь и сейчас, и я снова стал просто пассажиром, то, как любой хороший солдат, свернулся калачиком на топливном резервуаре и заснул.

Проснулся я от крика.

— Что, черт возьми, сейчас происходит? — спросил я.

— Борттехник сказал, что у нас мало топлива и мы можем не долететь, поэтому они хотят опустить рампу и выбросить насосы, шланги и все остальное, что можно вытолкнуть из самолета. Может быть, мы сможем хотя бы добраться до Персидского залива и плюхнуться рядом с кораблем ВМС!

Вот это просто здорово. Именно то, что нужно, чтобы завершить эту феерию. Я не мог припомнить, чтобы кто-нибудь выжил после того, как C-130 садился на воду. Это последнее действо должно было стать настоящим праздником для публики.

Мы выбросили все, что нам не нужно было для удержания самолета в воздухе, и надеялись, что этого окажется достаточно. Так и случилось — мы вернулись на остров Масира. Позже я слышал, что когда двигатели наконец остановились, в баках не было даже аварийного запаса топлива.

Оказавшись на земле, мы осмотрелись. Все в эскадроне остались живы — настоящий подарок после случившегося. Большинство из нас обгорело — Джефф и Пол больше других, — но ни у кого из нас не было сильных ожогов.

А как же экипажи самолетов?

Трое морских пехотинцев погибли в вертолете, оба пилота остались невредимыми. Пятеро погибли в кабине экипажа С-130. Только двое смогли уйти из передней части, и оба сильно обгорели.

Что, черт возьми, произошло?

Именно тогда мы узнали, что, когда крайний вертолет закончил дозаправку, он начал взлетать, уходя от места заправки. Но летчик потерял ориентацию в облаке пыли и отклонился слишком далеко вправо, так что лопасти вертолета пробили верхнюю часть С-130. Это привело к тому, что вертолет оказался сверху самолета у основания его левого крыла. При ударе огромный дополнительный топливный бак, расположенный в грузовом отсеке вертолета, взорвался, и горящее топливо залило транспортник, а вращающиеся винты самолета разбрызгали на себя топливо, способствуя собственному самосожжению.

Беквит приказал подняться на борт С-141, который ждал нас, чтобы доставить обратно в Египет. Оттуда мы возвращались в Штаты и думали о чем-то другом. Это был печальный, тихий, полет. Все были погружены в себя.

Когда мы прибыли в Штаты, то перегрузились на пару C-130 для короткого перелета на наше конспиративное место, принадлежащее ЦРУ. Весь эскадрон «В» расселся в кормовой части нашего самолета для взлета. Старший борттехник размахивал руками и кричал, что половина из нас должна переместиться вперед, но мы послали его к черту. Никто не двинулся с мест, занятых возле этих спасательных задних люков.

Вернувшись в лагерь, мы бездельничали в своем укрытии, пока снаружи бушевали страсти и споры о неудачной попытке спасти заложников. Это было началом лихорадочного драматизированного освещения новостей, которое сейчас стало частью нашей национальной жизни. И пока мы смотрели и слушали телевизионных комментаторов, бесконечно пережевывавших это событие, я заметил Джей Ти:

— Парень, мы стали теми, кто стал причиной всего этого.

Однажды воскресным утром к нам прибыл президент Картер. До этого для нас он являлся далекой фигурой, но после визита мы очень полюбили его и прониклись большим уважением и привязанностью к этому человеку. Он сказал нам, что берет на себя полную ответственность за то, что произошло, и что с нашей точки зрения никакой охоты на ведьм не будет.

Во время визита президента случился забавный эпизод. В поездке Картера сопровождал советник президента по национальной безопасности Збигнев Бжезинский. Президент прошел сквозь ряды собравшихся, разговаривая с нами по отдельности, а Бжезинский следовал за ним. Именно тогда мы заметили, что у того, хотя он и был одет в деловой костюм, на ногах была пара ярко-зеленых высоких резиновых сапог, из тех, что носят, когда вычищают конюшни или кормят свиней.

Мой товарищ, Бранислав Урбански, стоял справа от меня, и, когда Картер остановился, чтобы поговорить со мной, я услышал, как Бжезинский и Бранислав болтают по-польски. Когда политики ушли, я спросил Брани, что он сказал своему соотечественнику. Тот с восторгом ответил:

— Я спросил Бжезинского, почему он надел эти дурацкие сапоги, и он ответил мне: «Президент позвонил мне всего за несколько минут до того, как мы покинули Вашингтон, и сказал: “Я хочу, чтобы вы отправились со мной, мы едем на ферму”. Ну и я подумал…» (Секретное место ЦРУ, которое мы использовали, называется «Ферма»).

Когда мы, наконец, вернулись в Форт-Брэгг, нам сказали уйти — исчезнуть на две недели — а затем позвонить и получить новые инструкции. До тех пор мы должны были залечь на дно, избегать прессы и расслабиться. И это именно то, что я сделал. С удочкой, маленькой лодкой и девятнадцатью жирными окунями в Джорджии в первый же день.

*****

ПОГИБШИЕ НА ПУНКТЕ «ПУСТЫНЯ ОДИН»

25 апреля 1980 года

КОРПУС МОРСКОЙ ПЕХОТЫ

Штаб-сержант Дьюи Л. Джонсон

Дублин, Джорджия

Сержант Джон Д. Харви

Роанок, Вирджиния

Капрал Джордж Н. Холмс

Пайн-Блафф, Арканзас

ВОЕННО-ВОЗДУШНЫЕ СИЛЫ

Техник-сержант Джоэл С. Майо

Рузвилль, Мичиган

Майор Ричард Л. Бакке

Лонг-Бич, Калифорния

Майор Гарольд Л. Льюис

Форт Уолтон-Бич, Флорида

Капитан Чарльз Т. Макмиллан

Коритон, Теннесси

Капитан Лин Д. Макинтош

Валдоста, Джорджия

*****

ИТОГИ БОЯ

Ужасно быть частью неудачи. Не имеет значения, была ли неудача вызвана чем-то, что вы сделали или не сделали, — вы все равно не выполнили задачу, и это жалкое, горькое, и ненавистное событие. Вина? Судьба и невезение, безусловно, сыграли свою роль.

Но важно понимать, что у нас есть возможность творить свою собственную судьбу, когда мы этого хотим. Мы можем собраться с духом и действовать, когда дела обстоят плохо, или мы можем найти множество причин, чтобы уйти, если мы не хотим двигаться вперед.

Довольно большое число экипажей вертолетов предпочло уйти, и именно это обрекло операцию на провал. Столкновение вертолета с C-130, когда на борту находился эскадрон «B», стало просто вишенкой на торте.

Полковник ВВС США в отставке Джеймс Х. Кайл, командир авиаторов, подробно рассматривает авиационную часть операции в своей превосходной книге The Guts to Try (Orion Books, 1990).

Вот его вывод:

По моему взвешенному мнению, мы были на волосок от успеха. Несмотря на все препятствия, разочарования, человеческие неудачи и невезение, несмотря на все это, мы были на грани. Мы были там, у нас были закаленные в бою спецназовцы из отряда «Дельта», находившиеся на расстоянии вытянутой руки от нашей цели. Я знал Чарли [Беквита] и его людей — их отношение, их навыки, их компетентность и их руководство — и не сомневаюсь, что если бы мы могли доставить их в Тегеран, они бы справились. Также имеется достаточно свидетельств опрошенных бывших заложников, которые позволяют предположить, что попытка спасения оказалась бы успешной. Подумайте об этом! Недоставало только смелости попробовать.

Это довольно суровое обвинительное заключение, но я также считаю его верным. Так чем же все это закончилось?

Что ж, конечно, была неизбежно создана полномочная комиссия, назначенная для проверки операции, выявления причин ее провала и вынесения рекомендаций по устранению этих проблем.

Эта конкретная комиссия получила название Комиссия Холлоуэя, в честь ее председателя, адмирала в отставке Джеймса Л. Холлоуэя. И она довольно умело выполняла свою основную задачу: защищала действующих адмиралов, которые настаивали на том, что вертолеты должны быть из состава Военно-морских сил и что никаких изменений не будет, даже если будет доподлинно известно, что эти вертолеты ВМС не годятся.

Но из провальной операции выросли некоторые положительные моменты. Полковник Беквит все это время лоббировал одну из них: постоянное Объединенное командование специальных операций (ОКСО),⁹³ которое могло бы объединять и контролировать усилия различных служб по проведению специальных операций. Вскоре Командование было создано, но его юрисдикция распространялась только в отношении контртеррористических операций.

Вторым положительным результатом — и самым важным для нас в отряде «Дельта» — стало формирование армейской авиационной группы специальных операций. Это подразделение первоначально было известно как «160-я тактическая группа», и в конечном итоге превратилась в 160-й авиационный полк специальных операций — сегодняшние «Ночные охотники». Это единое, очень крутое авиационное формирование, способное действовать ночью и при любых погодных условиях в любой точке мира. Это целеустремленная, очень опытная и абсолютно смелая группа летунов. В авиации они то же, что и отряд «Дельта» в специальных операциях.

Третьим результатом неудачного рейда стало то, что мы начали что-то записывать. До этого Беквит был непреклонен в том, что ничего не должно фиксироваться на бумаге. Это означало, что все конспекты занятий, учебные документы и материалы, относящиеся к отбору и внутреннему обучению, состояли не более чем из загадочных заметок на разбросанных клочках бумаги.

Но эскадрон «В» — целая половина подразделения — чуть было не погиб в иранской пустыне. А вместе с ним погибло бы чертовски много с трудом завоеванных институциональных знаний. Итак, мы приступили к работе, чтобы систематизировать все, что мы знали и делали, и то, как мы это делали, на случай, если нас всех когда-нибудь убьют и нашим последователям придется восстанавливать это из пепла.

И последнее, но не менее важное: мы разработали и изготовили огнестойкие штурмовые костюмы. Эскадрон «B» почти сгорел заживо, а исторические исследования показывали, что около 30 процентов боевых потерь являлись результатом ожогов. Так что с тех пор, в своих будущих операциях, мы будем носить наши черные костюмы. Фактически, костюмы, которые мы разработали изначально, стали идеалом для групп спецназа по всему миру.

Люди из «Дельты» — довольно стойкие люди, и хотя никто не любит терпеть неудачи, мы собрались с духом, отряхнулись и приготовились к новой попытке. На высшем командном уровне предпринимались малодушные попытки спланировать вторую операцию по освобождению заложников, но для нас было очевидно, что никто в Вашингтоне не разделял эту идею. Это были просто движения ради движений.

Полагаю, что самый сильный удар испытал на себе полковник Беквит. После случившегося он уже никогда не стал прежним. Провал операции, казалось, полностью вымотал его, и я больше никогда не видел в нем того проблеска невероятного внутреннего огня, который покинул его существо, чтобы никогда не вернуться.

Чарли пришлось пережить еще одно разочарование до того, как его день закончился. Он упорно трудился и лоббировал создание объединенного штаба, который бы координировал и контролировал силы специальных операций всех служб и ведомств, и не скрывал, что хочет возглавить эту организацию. По всем рациональным критериям Чарли, бесспорно, был самым логичным выбором для командования этой структурой. Но этому не суждено было случится.

Наставник и защитник Беквита, генерал Эдвин «Шай» Мейер, уходил в отставку, а Чарли нажил слишком много могущественных врагов на двух-, трех- и четырехзвездных уровнях, чтобы остаться безнаказанным. Врагов, которые знали, что делать с мятежными полковниками. Это была их возможность нажать кнопки на своих выкидных ножах, закутаться в мантию бюрократического тумана и перерезать ему сухожилия. И, нанося свои трусливые удары, они не теряли времени даром. С Чарли было покончено — его выпотрошили и оставили болтаться на ветру. И оттуда он просто ушел на пенсию.

Многие люди спрашивали меня, что за человек был Чарли Беквит, и на этот вопрос мне всегда было трудно отвечать. Полковник Чарли Беквит был одновременно очень сложным и очень простым человеком. Он был человеком крайностей, который жил с крайностями, командовал ими и пользовался уважением. В те времена, когда я его знал, это был крупный, вспыльчивый мужчина с непредсказуемым характером.

Рядом с солдатами Чарли вел себя скорее как штаб-сержант, чем как офицер. Его самыми доверенными лицами были сержант-майоры. Это не значит, что он был слишком дружелюбен с солдатами, но у него была близость к своим «мальчикам», близость очевидная и искренняя.

Он был единственным полевым офицером из всех, кого я когда-либо знал, который провоцировал грубые словесные перепалки со своими подчиненными и не прятался под защиту своего звания, если его побеждали. Чарли презирал бездельников. Ему нравилась хорошая драка, и он ожидал получить столько же, сколько и давал. Но сомнений в том, кто здесь главный, никогда не было — он мог надрать задницу так же, как и любой сержант-старожил. На самом деле, я считаю, что на моей филейной части все еще остаются следы его зубов.

Чарли не был хитрым человеком, но когда обстоятельства требовали хитрости, он мог быть хитрым, как змея. Он также был весьма эмоционален, как он с готовностью и признавался. Он легко впадал в гнев или радость и не умел скрывать своих чувств.

Он признавал, что его никогда не спутаешь с интеллигентом, но он не был скучным человеком. Отнюдь нет. Он приложил большие усилия, чтобы подобрать себе сотрудников и подчиненных по их умственной глубине и способностям к мышлению. Ему нравилось иметь вокруг себя интеллигентных людей, он восхищался великими мыслителями и был жадным читателем классической литературы и книг по истории.

Полковник был убежденным сторонником философии: «Если ты командир, то командуй!» — и он так и делал. Отсюда и его прозвище «Молниеносный Чарли». Он приобрел во Вьетнаме репутацию человека, убивавшего войска из-за своего нетерпения и безрассудного пренебрежения опасностью. Многие люди в сообществе спецназа даже использовали это как оправдание, чтобы не попытаться испытать себя в отряде «Дельта». Странно, но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из этих парней появился на отборе после того, как Чарли ушел.

Я не знаю всей правды об этих слухах, но, зная полковника Беквита, наверно, в них что-то есть. Знаю, что такая молва его сильно задевала. И знаю из личного опыта, что Беквит чувствовал большую ответственность и заботу о людях, находящихся под его командованием. Он никогда не переставал учиться выполнять обязанности командира и всегда работал над совершенствованием своих методов и способов руководства. Но Чарли также был солдатом, а выполнение поставленной задачи является первоочередной задачей боевого командира.

Чарли Беквит был человеком, искренне и глубоко любившим Америку и все то, что она отстаивала. Человеком, который сделает все, что, по его мнению, будет правильным, чтобы защитить нашу страну и ее граждан. Он был нравственным человеком и считал человеческую жизнь самой драгоценной вещью на свете. Он был совершенно самоотверженным, никогда не щадил себя, никогда не уклонялся от выполнения своего долга или опасности. Он был командиром, который не отправил бы вас туда, куда не пошел бы сам, и всегда действовал так, как он полагал, будет правильным в интересах страны, армии и подразделения… невзирая на все последствия для своей карьеры.

Я не верю, что в армии Соединенных Штатов был какой-либо другой офицер, у которого хватило бы честности, настойчивости и мужества, чтобы выполнить работу, которую проделал Чарли Беквит, сформировав и вдохнув жизнь в 1-й оперативный отряд специального назначения «Дельта».

И конец его жизненного пути принес ему богатый урожай.

Полковник Чарльз Элвин Беквит был великим американцем, великим командиром и великим человеком. Он ушел из этой жизни 13-го июня 1994 года, оставив после себя безмерную скорбь и почитание его товарищей.

*****

После возвращения в Форт-Брэгг скорость мы не сбавляли. Во всяком случае, темп ускорился. Если раньше вся энергия подразделения была сосредоточена на операции в Иране, то теперь людей разбросали по всему миру. Кое-кто работал с Госдепартаментом, защищая послов в горячих точках, другие обследовали находящиеся под угрозой американские объекты в опасных регионах земного шара.

Меня назначили в комиссию, созданную по поручению президента, которой было поручено оценить состояние безопасности нашей производственной цепочки по созданию ядерного оружия. Это была миссия, в которую также была включена область, касающаяся химического оружия, и в обеих областях я работал по несколько месяцев на протяжении следующих трех лет.

Тем не менее, тем из нас, кто в лето находился дома, было поручено участвовать в Комиссии Холлоуэя. Наша часть шарады состояла в том, чтобы провести «Капекс», или, по другому, учения по проверке боеспособности.⁹⁴ Это то, что любят все адмиралы и генералы. В искусственном и тщательно поставленном представлении подразделения демонстрируют свои уникальные таланты. Сами навыки подлинные, но то, как они демонстрируются, мало похоже на действительность.

Со своей стороны, мы стреляли по мишеням, взрывали разные вещи и штурмовали здания. Также совершали затяжные прыжки с парашютом и после приземления с ревом проносились на мотоциклах мимо VIP-трибун, стреляя из наших автоматов.

Уверен, что Военно-морские силы также устраивали не менее липовое представление. Мы чувствовали, что бóльшая часть всего этого действа была шуткой. Но начальству это шоу так понравилось, что несколько лет спустя оно стало ежегодным, с привлечением рейнджеров, 1-го крыла специальных операций ВВС (1-го SOW) и недавно сформированной 160-й тактической группы. Мероприятие всегда проводилось в месте под названием Норт-Филд, — заброшенном аэродроме времен Второй мировой войны, расположенном недалеко от Оранджбурга, в Южной Каролине.

Армия дала ему какое-то глупое и совершенно забытое кодовое название, но мы сразу же окрестили эту феерию «Великим нортфилдским цирком с конями». Естественно, нас предупредили никогда не произносить эту фразу в пределах слышимости тех, кто носит на кителе большие звезды. Мы просто считали это мероприятием поводом для относительно безобидной взаимной мастурбации генералов и адмиралов и их приглашенных гостей, и использовали его, чтобы с максимальной пользой провести тренировочное время, которое на него выделялось. Вы же понимаете, что если присмотреться повнимательнее, то в любом событии всегда найдется серебряная подкладка.⁹⁵

Внутри подразделения мы были разделены на два сабельных (боевых) эскадрона, и для того, чтобы один эскадрон всегда был готов к немедленному развертыванию в любой точке земного шара на случай террористического акта, мы внедрили порядок действий, известный как «Тетива лука».

«Тетива лука» представляла собой порядок несения боевого дежурства, на котором эскадроны менялись друг с другом с циклом примерно в тридцать дней. Находясь на боевом дежурстве, эскадрон находился в Форт-Брэгге и выполнял учебные задачи по борьбе с терроризмом, имея приоритетный доступ к полигонам и Стрелковому дому, а также мог привлекать сотрудников из другого эскадрона, если им не хватало людей с определенными критическими навыками.

Эскадрон связи выделил группу связи, которая прошла боевую подготовку и находилась с эскадронами, чтобы могла сражаться, если потребуется. Если вы были «натянуты на тетиве», то у вас всегда был с собой пейджер, и вы не могли удаляться от Форт-Брэгга дальше, чем на двадцать миль.

Цикл боевого дежурства всегда начинался с учебной тревоги и полной загрузки снаряжения. У нас было два часа, чтобы собрать дежурные силы, загрузить все имущество, взвесить загруженные машины и занять место на стоянке в готовности к маршу на авиабазу ВВС Поуп, — аэродром, находившийся рядом с Форт-Брэггом. Все присутствующие военнослужащие из эскадрона, не находящегося на боевом дежурстве, должны были оказывать помощь любым возможным способом и быть наготове на случай полного развертывания. Редко когда «натянутый на тетиве» эскадрон не был готов к выходу через семьдесят пять минут.

В приемной штаба у нас стоял телетайп службы новостей, за которым следили день и ночь. Мы никогда не ждали официального уведомления от государственных органов на Потомаке, и сами инициировали подготовку к выходу, если где-то в мире происходило потенциальное обострение. Мы всегда были готовы к реальным инцидентам задолго до того, как в Вашингтоне могло быть принято какое-либо решение относительно нашего боевого применения.

И если развертывания не случалось, то по крайней мере, у нас была хорошая практика. Мы находились в боевой готовности круглосуточно, 365 дней в году.

Эскадрон, не находившийся на «тетиве», брал на себя то, что мы называли «одиночными» обязанностями, — задачи, которые требовали отправки только одного или двух человек одновременно. К ним относятся такие вещи, как решение задач в интересах Государственного департамента и Министерства энергетики или боевая командировка группы за рубежом. Мы также использовали время вне дежурства для проведения боевой подготовки в составе роты или эскадрона, таких как обучение в арктических условиях, пустыне или джунглях. Снайперы пользовались этим временем, чтобы пострелять в каком-нибудь стрелковом матче или поработать со снайперами Секретной Службы или ФБР.

Проще говоря, на дежурстве вы оставались рядом с домом, находясь вне дежурства вы путешествовали. Исключения составляли длительные одиночные операции или периоды, когда люди посещали языковую школу. Но даже для языковых курсов, которые могли длиться много месяцев, мы нанимали преподавателя, и люди обучались в принадлежащем нам здании, которое находилось очень близко к «Ранчо». Так что, когда поднимался воздушный шар, эти люди находились рядом и могли быть развернуты вместе с подразделением.

Это была хорошая система, которая отвечала всем требованиям. Но настоящий смысл существования оператора заключался в боевых командировках; это был как раз тот случай, когда мы зарабатывали свою зарплату. И одной из таких командировок, которая имела для меня большое значение, стала моя первая поездка в древний, исторический, но чрезвычайно опасный город Бейрут. Место, которое привлекало внимание Америки в 1980-х годах, как пульсирующая зубная боль.

*****

Когда я однажды днем возвращался из Стрелкового дома, меня поймал Дэн Симпсон, сержант нашей роты.

— Эрик, как только почистишь оружие, отправляйся к Ричардсу в разведотдел и пройди вводный инструктаж, — сказал он. — Отправишься в Бейрут, заменишь там Фини на «Эс-Уай» [термин Госдепартамента, означавший задания по обеспечению безопасности].⁹⁶

Он произнес это бесстрастно, как будто сообщал мне, что на следующей неделе я буду водить грузовик на полигоне, а затем, прежде чем мы расстались, добавил:

— Только не торопись. В четыре часа у нас игра в волейбол.

— Добро, Дэн. Я буду там.

Если позволяли условия, эскадрон «В» играл в волейбол каждый день после обеда. Даже когда нас отправляли в какую-нибудь дыру в мире, мы брали с собой мяч, сетку, шесты и инженерную ленту, чтобы разметить площадку. Это была стандартная часть нашего снаряжения на случай боевой командировки.

Дэн был фанатиком волейбола, и это передалось всем в эскадроне. Мяч, которым мы играли, был чуть более накаченным, чем обычно. Об этом мне напоминают два скрюченных пальца, которыми я пишу эти строки. Я выбил их, когда пытался блокировать сильные удары то одного, то другого товарища. Но от игры мы все получали огромное удовольствие, это был отличный способ закончить рабочий день.

Я почистил оружие, запер его в дежурном помещении своей группы и пошел по коридору к кабинетам разведывательного отдела, которые находились в дальнем конце здания рядом со штабом. Когда я проходил мимо входа в столовую, мне вспомнился небольшой случай, произошедший несколько недель назад.

Я всегда завтракал в столовой, а когда уходил, то брал с собой в дежурку стаканчик кофе. Однажды утром я шел по коридору с переполненным стаканчиком, когда заметил, что на пол падают капли. Кантри Граймз, сержант-майор подразделения, в последнее время придирался к нам по поводу состояния коридора, и, будучи сам опытным следопытом, я знал, что если продолжу идти по коридору, то приведу эти свидетельства лени в свое собственное расположение, и Кантри заставит нас заплатить за это.

Поэтому я сделал первое, что пришло в голову. Я чуть-чуть увеличил скорость падения капель и резко повернул в сторону расположения штурмовой группы эскадрона «А», оставляя за собой слабый след до их комнаты для совещаний. Там я немного потрепался с несколькими друзьями, поговорил о предстоящих стрелковых соревнованиях и проверил график восстановления стен Стрелкового дома. Допив кофе, я выбросил стаканчик в урну, попрощался и направился в свое расположение в дальнем конце коридора.

После обеда я наткнулся на группу из эскадрона «А», которая мыла пол в коридоре. Одним из уборщиков оказался мой приятель Джерри Нокс, и я остановился, чтобы поговорить с ним.

— Черт, Джерри. Нахрена вы сегодня полы драите? Сегодня же не пятница. И, кроме того, на этой неделе моя группа должна дежурить по расположению.

Джерри оторвал глаза от своей швабры. Он не выглядел счастливым мальчиком.

— Дьявол, Эрик! Сегодня утром кто-то из эскадрона разлил в коридоре кофе, и Кантри проследил его прямо до нашей комнаты. Кем бы ни был этот бездельник, он не признался, поэтому «Храповик» [Рэтч Ханна, сержант-майор эскадрона «А»]⁹⁷ просто выбрал группу, чье расположение было ближе всего к тому месту, где заканчивался след от кофе, и приказал им вымыть пол. Угадай, чье это было расположение? — рычал он. — Если поймаю того, кто это сделал, надеру ему задницу, как коридорному.

Джерри размахивал своей шваброй, как копьем.

— Ого, теперь я понимаю, чего ты злишься, — произнес я с отеческой заботой. — Но не хочу тебя задерживать, потому что знаю, что на весь этот этаж уйдет не меньше часа. Пообщаемся позже.

— Ага, — ответил он, засовывая швабру обратно в ведро и разбрызгивая мыльную воду на пол и по сторонам.

«Ах, эти приятности жизни в общежитии», — подумал я, уходя. Знаю, что с моей стороны это было несерьезно, но я был очень доволен собой. На самом деле, мне так понравилась моя маленькая хитрость, что я проделывал ее по крайней мере пару раз в год на протяжении следующих пяти или шести лет — и всегда с неизменным результатом. Я никому об этом не рассказывал, и меня никогда не вычислили. Эскадрон «А», теперь вы знаете, кто это был, но поскольку это было давно, надеюсь, вы не держите на меня зла.

Инструктаж был чисто для проформы. Я должен был заменить Дона Фини в качестве сотрудника эскадрона «В», выделенного для охраны американского посла в ливанском Бейруте. От эскадрона «А» в наряде по охране тогда находился Карл Истман. Я должен был работать под прикрытием агента службы безопасности Госдепартамента; о том, что я из отряда «Дельта», должны были знать только посол и сотрудники службы безопасности посольства. Государство должно было обеспечить все необходимое сопровождение и полномочия.

В разведотделе я также сделал несколько фотографий и заполнил бумаги для получения дипломатического паспорта. Я мог взять с собой в Бейрут свои собственные пистолеты; по приезде в Вашингтон их упаковали в чехол, и я вез его с собой как агент, временно выполняющий функции дипломатического курьера. В посольстве имелось и другое оружие, но мне посоветовали иметь при себе много боеприпасов, поскольку они были в дефиците.

Ричардс извинился за скудную информацию и сказал, что более подробный, детальный инструктаж я получу, когда буду докладывать в Госдепартаменте. Но у него оказалось для меня несколько карт и анализ региона, в котором была сделана попытка хронологического объяснения стремительного роста насилия и анархии, охвативших Ливан. Я взял его с собой, чтобы прочитать в расположении своей группы.

Выйдя из разведотдела, я зашел в соседнее административное помещение, чтобы обновить свой пакет оказания помощи семье погибшего военнослужащего и просмотреть свое завещание — это была стандартная процедура всякий раз, когда мы уезжали из страны на задание. Затем отправился в медпункт, чтобы обновить свои прививки и узнать, нужно ли мне принимать какие-либо особые медицинские меры предосторожности во время командировки.

К этому моменту в своей армейской карьере я был твердо убежден, что прививки нужно обновлять. Если я видел, что у дверей медпункта образовалась очередь, я становился в нее, просто подозревая, что они делают уколы. Лучше слишком много, чем недостаточно. То же самое касалось таблеток от малярии или любых других защитных и профилактических средств. Нет ничего хуже, чем оказаться в каком-нибудь отдаленном, кишащем болезнями уголке мира и заболеть. Кроме, пожалуй, пули.

Вернувшись в расположение своей группы, я устроился поудобнее, чтобы почитать анализ региона. Я вспомнил рассказы о Бейруте своего старого сержанта. Взводный сержант Арт Колвилл служил в морской пехоте в начале 1950-х годов и часто рассказывал о замечательных свободных днях, проведенных им в Бейруте во время службы на Средиземноморском флоте. Как для пехотинца Колвилл был диковинкой: грубый и неуклюжий солдат, который наслаждался культурой, искусством, хорошей кухней и изысканной жизнью. Он внушил мне, что Бейрут — один из самых изысканных, космополитических городов в мире — город, который стоит увидеть. Но это было много лет назад, задолго до того, как местное общество разорвало самого себя на части.

Сейчас Бейрут был самым опасным городом в мире. Число насильственных смертей в нем превышало тысячу в месяц, и самой желанной мишенью в этом месте были американцы.

Я был взволнован. Арт был прав, Бейрут был местом, которое обязательно нужно посетить.

*****

Рейс Ближневосточных авиалиний из Рима низко и быстро пролетел над побережьем, чтобы стать более трудной мишенью для тех, кто находился внизу, страдал от скуки и мог быть вооружен ракетой, запускаемой с плеча.

Я никогда не видел такого зрелища полного разрушения, как трущобы и лагеря беженцев на южной окраине города, проплывавшие под моим окном. Это был город в своем абсолютном разрушении. Он напоминал Берлин из старой кинохроники, сразу после штурма и взятия города советскими войсками.

Когда мы подлетали к аэропорту, я увидел десятки вкопанных в землю танков сирийской армии советского производства, которые окольцевали аэропорт, словно бусины смертельного ожерелья. Это было леденящее душу приветствие, но оно подготовило меня к хаосу и неразберихе в терминале аэропорта — и это было еще ничего по сравнению с жизнью в городе.

Когда я сошел с самолета, меня ждал Дон Фини и несколько крепких местных жителей.

— Эй, Бо Диддли,⁹⁸ добро пожаловать в рай, — сказал он с лукавой ухмылкой, обнимая меня.

— Да, привет, Дон. Хорошо оказаться здесь, — ответил я, возвращая ему abrazo,⁹⁹ и переключил свое внимание на его спутников. Каждый из них нес CAR-15, укороченный вариант винтовки M-16, висевший на шее дулом вниз, правая рука лежала на пистолетной рукоятке. Я видел, что оружие стояло на предохранителе, однако большие пальцы были на переводчике огня. Они выглядели как люди, которые знают, что делают. Сначала они посмотрели на меня, но быстро переключили свое внимание на толпу, окружавшую нас со всех сторон. Донни, между тем, вводил меня в курс дела.

— Эрик, я хочу познакомить тебя с двоюродными братьями Мокдада, — Али и Махером. Ребята, поздоровайтесь с Эриком Хейни. Это человек, о котором я вам рассказывал. Считайте его моим братом.

Я переложил дипломатическую почту в левую руку, а правую по очереди протянул Али и Махеру.

— Салам алейкум, — произнес я, пожимая каждому руку, а затем коснулся соединенными пальцами руки места на груди, расположенного над сердцем. В ответ на арабское приветствие они едва приподняли брови, но каждый тепло ответил:

— Ва-алейкум эс салам.

Донни рассмеялся и произнес на своем лучшем бруклинском акценте:

— А, с этими парнями тебе не нужно ни о чем говорить, Эрик. Они хорошо говорят по-английски, почти так же хорошо, как ты и я.

Он имел в виду мой акцент, а не свой. Донни всегда рассказывал о моем диалекте горной местности Джорджии, который я позволял себе использовать только в кругу семьи или близких друзей, но всегда вел себя так, будто это у меня смешной акцент.

— Рад этому, потому что на этом мой арабский словарный запас исчерпывается, — ответил я.

— Это не будет проблемой, мистер Эрик, — сказал Махер, когда сотрудник иммиграционной службы вышел вперед, чтобы поставить штамп в мой паспорт. Мы забрали мой багаж и прошли через таможенный пост. — Я верю, что вы быстро научитесь; у вас такой взгляд.

Мы вышли из терминала и попали в обстановку, которая словно была воссоздана из Дантового «Ада», — жаркая, как преисподняя, и вдвое более мрачная. Если в здании терминала царил хаос, то на улицах снаружи царил бедлам.

Машины и фургоны носились во всех направлениях со всей упорядоченностью растревоженного улья. Казалось, никто не думал о том, что существует даже намек на дорожные полосы. Автомобили ехали где попало, в том числе по тротуарам и через потенциальные разделительные полосы.

Перед терминалом прямо посреди проезжей части лежала куча багажа, коробок и свертков. Вокруг нее копошилась семья из двадцати человек, все кричали, размахивали руками и пытались погрузить вещи и себя в старенькое такси «Фиат».

На соседнем перекрестке с двусторонним движением пять машин стояли нос к носу, водители и пассажиры были красными от выкрикивания проклятий и потрясания кулаками друг на друга. Никто не прилагал ни малейших усилий, чтобы распутать эту кашу, особенно водители. Ни один из них не хотел оказаться тем, кому придется сдавать назад и распутывать эту пробку. Вокруг затора было достаточно места, чтобы допускать проезд с обеих сторон, поэтому другие участники движения просто объезжали их, как вода обтекает валун посреди потока. Это было худшее проявление ада в представлении сержант-майора.

Донни взял меня за руку, и повел влево. Направляясь к неподвижному автомобилю, который представлял собой единственное видимое место спокойствия посреди бурлящей суматохи, он крикнул:

— Вот наша машина.

Нашей машиной оказался большой черный «Шевроле Каприс» начала 1970-х годов, похожий на беглеца из «Придурков из Хаззарда».¹⁰⁰ Его передний бампер был сделан из железнодорожной шпалы, а кузов выглядел так, будто его использовали на одном из тех сборов средств на футбол в средней школе, где люди платят доллар за то, чтобы три раза ударить кувалдой по старой машине. Он был оснащен шинами, похожими на шины грузовика, а по правой стороне и на крышке багажника виднелась россыпь пулевых отверстий (в левой стороне тоже были отверстия, но я заметил их только позже). Боковые стекла были заменены на плексиглас толщиной два дюйма, в каждом из которых были прорезаны бойницы для стрельбы. Но, несмотря на свой потрепанный вид, этот старый «Шевроле» был чист и натерт воском, и сиял на ярком средиземноморском Солнце, как бриллиант в козьей заднице.

Водитель заметил, что мы приближаемся. Он подошел к задней части машины и сильно ударил по багажнику, затем сделал один шаг назад, чтобы тот открылся. Двоюродные братья Мокдад бросили мои вещи в багажник, и водителю пришлось дважды хлопнуть по крышке, чтобы она снова закрылась. Он посмотрел на меня с широкой улыбкой, которая открывала панорамный вид на его сверкающие белые зубы. Но когда я протянул руку и начал произносить свое приветствие на арабском языке, он хлопнул по ладони моей протянутой руки, щелкнул пальцами в воздухе перед моим лицом и сказал на чистом, разговорном английском языке:

— Что это, любезный!?

Я был так поражен этим приветствием, что чуть не сделал шаг назад. Но потом рассмеялся, вернул «пять» и спросил:

— Как тебя зовут и откуда ты, брат?

— Абдо — это имя, а телохранитель — это занятие, — засмеялся он. — И я родом прямо отсюда, из Бейрута. Но я также человек из «Эль-Эй» — нет, это не значит «из нижней Алабамы».¹⁰¹ Я прожил в Калифорнии восемь лет, работал там в бизнесе своего дяди, — сообщил он, когда мы сели в машину, и он начал агрессивно ехать в водовороте мчащихся автомобилей.

Пока мы пробирались через разрушенный город, Дон вводил в курс дела и пояснял.

— Это Чеви Сёркл, одна из главных достопримечательностей этой части города. Здесь единственный действующий светофор в городе, но сам увидишь, как много внимания на него обращают. Он бесполезен, как сиськи на борове.

Я действительно заметил бесполезность светофора. Проезд через перекресток нашего автомобиля отличался от проезда других машин только тем, что наши телохранители размахивали своим оружием перед другими автомобилистами и таким образом получили небольшое преимущество в преодолении автомобильных пробок. Пока я любовался пейзажем, Дон продолжал свой рассказ.

— Город разделен между христианским Восточным Бейрутом и мусульманским Западным Бейрутом. Граница между этими двумя районами называется «Зеленой линией» — не знаю почему, вблизи этой линии нет ничего зеленого. Это просто полоса щебня между двумя сторонами.

Разные части города соединяются в трех основных местах. На севере вдоль набережной находится Портовый переход. Дальше на юг — Содеко, а затем Галерея Симона. Портовый переход почти всегда открыт, но два других обычно заблокированы. Различные бандформирования, контролирующие территории вокруг переходов, с помощью бульдозеров насыпают большие отвалы песка и щебня, чтобы не пропускать машины, а снайперы отстреливают тех, кто идет пешком. Но не стоит воспринимать слова о «снайперах» слишком буквально, по нашим стандартам они не являются таковыми. Это просто придурки, которые стреляют в безоружных людей. Чаще всего они убивают бедных женщин, которые пытаются купить еду для своих семей.

Время от времени объявляется, что в такой-то день откроются Содеко или Симоне, после чего приходит сирийская армия и зачищает переход. Солдаты остаются там до конца дня, а на следующий день стрельба начинается снова. Всегда страдают и гибнут невинные люди. — Он покачал головой, демонстрируя отвращение от глупости происходящего.

— Переходы важны для нас потому, что, хотя посольство находится в Западном Бейруте, который также называется Рас-Бейрут, резиденция посла находится на востоке, на холмах Ярдзе.

Он увидел возражение, написанное на моем лице, и отмахнулся от него.

— Да, да, знаю. В этом нет никакого смысла, но так оно и есть. Президентский дворец находится прямо рядом с резиденцией, выше по склону холма, и посол считает важным находиться там. Он хочет демонстрировать, что Соединенные Штаты равноудалены от местных разборок, и что мы можем и будем ездить куда хотим и когда хотим.

Как я уже сказал, Портовый переход почти всегда открыт, но даже если он не работает, мы обычно можем пробиться через него силой. Ополченцы, контролирующие территорию вокруг порта, довольно малочисленны и слабы. Но каждый раз, когда мы там проезжаем — а это случается по крайней мере два раза в день — нас обстреливают.

— Ага, — со смехом вмешался Абдо, — но у человека, который обычно там дежурит, плохое зрение и он очень плохо стреляет.

— Это правда, — продолжил Донни, — но по нам прилетало несколько раз. По крайней мере, они используют только винтовки. Когда здесь находился Билли Освальт, однажды утром возле Ярдзе он попал в засаду с пулеметами и ручными гранатометами.

— Интересное было утро, — задумчиво Абдо, задумчиво кивая головой.

Я обсуждал с Биллом это нападение. Кортеж был атакован, когда он находился в самом медленном и уязвимом месте — на повороте, идущем вниз с горы. Броня лимузина остановила пулеметные пули не дала им проникнуть внутрь, и, к счастью, парень, стрелявший из РПГ, дрогнул и выстрелил низко (совсем как тот рейнджер в «Пустыне-1»). Поэтому граната попала в асфальт под кузовом лимузина, вылетела с противоположной стороны и взорвалась в оливковой роще. Также, по счастливой случайности стрелки выбрали в качестве мишени именно лимузин, а не головную и следующую за ней машины; если бы они обездвижили их и заблокировали лимузин, то могли бы вскрыть его, как большую стальную бочку. Проникнуть в бронированный лимузин можно, но для начала его нужно остановить.

Засада была устроена христианским ополчением, якобы дружественным Соединенным Штатам. Позже стало известно, что они разозлились на ЦРУ из-за какого-то спора о финансировании или вооружении, и решили не впадать в депрессию и не сдерживать свой гнев — засада обычно является хорошим тонизирующим средством для катарсиса.

Вывод Билла о нападении был таков: «Аллах в тот день был, безусловно, очень милостив и благосклонен».

Донни продолжил исполнять роль гида.

— Мы никогда не пользуемся ни одним из основных переходов, кроме Портового; два других просто слишком опасны. Если все закрыто, ребята знают несколько маршрутов через улицы, которые некоторые из их друзей в ополчении открывают на несколько минут. Но, как видишь, несмотря на все правила здравого смысла, наши передвижения очень ограничены. И это только в отношении переходов через «Зеленую линию». По обе стороны от нее, в любой части города постоянно вспыхивают бои между соседними отрядами ополченцев, между ополченцами и сирийцами, между сирийцами и христианами. Между христианами, мусульманами, сирийцами, а иногда и между всеми ними, ведутся дальние артиллерийские и ракетные обстрелы.

Потом, чтобы подлить масла в огонь, это место бомбят израильтяне, когда им становится скучно. Просто для острастки они отправляют вдоль берега группу арабоговорящих агентов, чтобы те выставили блокпост, — как это делают все ополченцы, — но в данном случае они проверяют документы у палестинцев. И когда они их находят, то вытаскивают их и казнят. По факту, последние два раза, когда израильтяне такое проделывали, они взяли напрокат автомобили в агентстве, расположенном прямо через дорогу от дома, где мы живем. Когда палестинцы нашли этот прокат, то просто сожгли его нафиг.

Пока мы пробирались на север по чертовски запутанной дороге, я впитывал все, что рассказывал Донни. Иногда мы ехали по широкой, современной, многополосной autopista,¹⁰² а иногда Абдо маневрировал по самым убогим городским тропам, которые я когда-либо видел. Иногда Донни и Абдо спорили о том, какой маршрут выбрать, но где бы мы ни находились, неизменным оставалось одно — разрушения со всех сторон. Я еще не видел ни одного неповрежденного здания. Те магазины, которые еще функционировали, можно было различить по многослойным стенам из мешков с песком и замурованным входам, защищавшим их фасады. В других местах оставались лишь выпотрошенные остовы.

— Сначала мы заглянем в посольство и откроем твою сумку, — сказал Донни. —Там же находятся остальные телохранители, чтобы познакомиться с тобой. Тебе понравятся эти парни. У них такое отношение к работе, что ты можешь решишь, что они из Джорджии. Ты понял, о чем я, — они любят подремать под деревом в тени и стрелять по разным предметам, когда не спят.

Он хихикнул над своей маленькой межкультурной шуткой.

— После этого мы заедем в отель и разместим тебя. Если у нас еще останется время до наступления темноты, мы поднимемся в Ярдзе, чтобы ты смог осмотреть то место и познакомиться с ребятами, которые там дежурят. Сейчас там Карл, он ночует в комплексе. У нас есть квартира на территории резиденции, и один из нас всегда остается там на ночь и на выходные. Эта часть службы тебе понравится. Там тихо, воздух чистый, и ты можешь пользоваться бассейном. А вот и посольство.

Всю последнюю часть нашего путешествия мы ехали по широкому бульвару, выходящему на Средиземное море. Когда мы подъехали к парадному входу в посольство, стало ясно, что здание изначально было роскошным отелем. Широкий портик прикрывал полукруглый проезд, который отходил от главной улицы, названной бульваром Кеннеди, и выходил затем на большую боковую улицу, ведущую вверх по склону мимо французского посольства к главной магистрали «центра города», улице Хамра. Меня поразило отсутствие охраны на входе в посольство. Любой автомобиль мог просто проскочить внутрь и подъехать к зданию.

Донни заметил мое беспокойство.

— Эрик, я знаю, о чем ты думаешь: нет ни заграждений, ни контрольно-пропускного пункта, только пара швейцаров у входа. Любой старый гопник может запросто ворваться сюда и устроить хаос. И ты прав. И можешь спорить с Госдепартаментом до посинения, но такова их позиция, — он задрал нос и коснулся его мизинцем, спародировав аристократический акцент, — Американское посольство должно иметь открытый и гостеприимный вид, который символизирует открытость и вовлеченность американского общества.

Он отвращением фыркнул, снова принимая привычный вид.

— Но я не молчу об этом. Каждую неделю я пишу об этом в отчете для РСО [региональный офицер по безопасности]¹⁰³ и посла, и собираюсь написать об этом в своем отчете, когда вернусь в Штаты, и хочу, чтобы ты делал то же самое. Это не Париж и не Лондон, и не обеспечивать надлежащую безопасность в месте, имеющем такие угрозы, как здесь у нас, просто преступно. Рано или поздно кого-то убьют.

К сожалению, это оказалось не только точной оценкой обстановки, но и ужасно пророческим высказыванием.

После того как мы вытащили из сумки мои «инструменты», Донни устроил мне экскурсию по зданию, показав кабинеты Службы безопасности и три маршрута к кабинету посла. Затем мы спустились в подвал, чтобы встретиться со штатом местных телохранителей. Или, по крайней мере, с мусульманами. Поскольку мусульманам было трудно переходить на восточную сторону, а христианам — на западную, а также из-за определенной враждебности, существовавшей у персонала, местные телохранители были в основном разделены по религиозному признаку. Христиане охраняли резиденцию в Ярдзе, а мусульмане составляли штат телохранителей и охраны посольства.

В таком разделении труда было одно заметное исключение, и это был самый примечательный человек — армянин-христианин по имени Сезар, который являлся и телохранителем, и водителем кортежа. Армяне живут на Ближнем Востоке повсеместно, и Сезар, как и многие его соотечественники, был не только мужественным человеком, но и тем, кто не думал о трениях между христианами и мусульманами. Кроме того, как и у многих его соотечественников, у него были огненно-рыжие волосы и голубые глаза.

Я защищал послов, президентов, принцев, принцесс, руководителей компаний, заключенных знаменитостей и отпрысков всех вышеперечисленных, и единственная константа в такой работе заключается в том, что вы должны поддерживать совершенно деловые отношения на расстоянии вытянутой руки. Если вы эмоционально привязываетесь к Первому Лицу, вы начинаете идти на компромиссы, которые в конечном итоге нанесут вред тому самому человеку, которого вы должны охранять. Мне никогда не хотелось находиться в приятельских отношениях с человеком, которого я защищаю. Мне не нужна их дружба, единственное, что мне нужно или чего я хочу, — это человеческие и профессиональные отношения.

Но с местными телохранителями, работающими в охране, совсем другая история. Отношения с этими людьми — это те же отношения, что и в боевом отряде или группе. От этих парней зависит не только выполнение работы, но чаще всего и ваша жизнь. Я полюбил местных телохранителей, и если бы не они, то я, наверное, не дожил бы до конца той командировки в Бейрут.

Когда я впервые встретился со своими местными товарищами, они отдыхали в подвальной комнате для подготовки. Должен сказать, что это была самая пугающая группа персонажей, которую только мог надеяться (или бояться) встретить потенциальный противник. Не хочу сказать, что они выглядели по-пиратски, были изуродованы или даже уродливы — это далеко не так. На самом деле, ливанцы, как мужчины, так и женщины, являются одной из самых красивых национальностей на земле, и эти ребята не были исключением. От них исходила такая атмосфера компетентности, решительности и уверенности в себе, что вокруг них витала почти осязаемая аура контролируемой, умной и дисциплинированной силы.

Это были шестнадцать крепких, способных мужчин, которые изо дня в день выполняли чрезвычайно опасное задание в самом опасном месте на планете. На такой работе невозможно выжить, если только ты не хорош — очень, очень хорош. И как мне предстояло выяснить, эти люди были очень, очень хороши.

Я представился всем присутствующим. С Абдо и двоюродными братьями Мокдад мы уже были знакомы, и когда я обошел комнату и поприветствовал каждого, то понял, что попал в хорошую компанию.

Двух начальников смен звали Махмуд Бутари и Мустафа Кридье, и они были настолько разными, насколько вообще могут быть разными два левантийца. Бутари был среднего роста и имел телосложение футбольного защитника.¹⁰⁴ У него был голос, как у быка, и при необходимости он мог использовать его, как оружием, но в остальном он был человеком довольно профессорского вида. Его внешность была европейской, его французский был безупречен, а английский очень хорош. Махмуд занимался всеми административными вопросами и был человеком, который знал в городе всех, кто что-либо из себя представлял. Он также каждый день занимал свое место в охране.

Мустафа же выглядел как бедуин, имел стройное телосложение и хитроватое, тонкое чувство юмора. Но в нем также чувствовался неоспоримый авторитет, его слово всегда было решающим, независимо от обстоятельств и ситуации. Английский у него был в порядке, и он каждый день занимался со мной арабским языком, — как он объяснил, однажды я могу оказаться в одиночестве, и чтобы выбраться из неприятной ситуации, мне придется полагаться на слова. А поскольку половина телохранителей очень плохо понимала по-английски, мне нужно было знать, как отдавать команды по-арабски в чрезвычайных ситуациях. Мустафа также обладал безошибочным шестым чувством, и когда он чуял беду, она всегда находилась за горизонтом.

Головным автомобилем управлял Мохамед аль-Курди, и по любым стандартам он был добросовестным парнем. В его обязанности входило находить для нас самые безопасные и лучшие маршруты по городу, и в этом он был мастер. Если бы Мохамед оказался в Голливуде в 1930-е годы, он стал бы естественным героем задорных утренников — он выглядел как более темная, мускулистая и немного зловещая версия Эррола Флинна.¹⁰⁵ Жил он в подвале посольства, в комнате, где до поздней ночи сочинял стихи для женщин, с которыми встречался днем, и в этом деле он был столь же настойчив, сколь и плодовит. Сидя в своем подвальном убежище, Мохамед был в полной безопасности от раздраженных мужей, отцов и женихов, которым видимо, не нравились его стихи. Его радиопозывной был «Эйзенхауэр», и он считал себя главнокомандующим.

Махер Мокдад стал моей правой рукой, это был человек, от которого я во многом зависел. В двадцать два года он был самым молодым человеком в группе, но уже демонстрировал необыкновенную зрелость. Он был очень умен (сам выучил английский язык), хорошо сложен и имел потрясающие янтарные глаза льва. Родом из Баальбека в долине Бекаа, — места, хорошо известного на всем Ближнем Востоке как родина мужественных людей, — Махер был чемпионом своей нации. Он научил меня маленькой личной мудрости: каждое утро брать в резиденции лайм и держать его в кармане рубашки. Когда дурной запах города становился слишком сильным, я мог сжать маленький зеленый плод и натереть его соком нос и губы. Сладкий, чистый аромат на некоторое время изгонял зловоние смерти. И по сей день мой любимый запах — это запах маленького свежего лайма.

Я очень сблизился с Салимом Тамимом. Если воспользоваться другой голливудской метафорой, то если бы вы проводили кастинг на роль красивого и лихого шейха-воина, Салим стал бы вашим первым выбором. Я всегда мог рассчитывать на его мудрый совет и действенное руководство, которые часто исходили от таланта, которым он обладал. Салим прекрасно умел передавать сложные мысли, отдавать команды и задавать вопросы, используя только движение бровей и мимику, и это пробивало любой языковой барьер. Это было нереально круто, но казалось настолько естественным, что я понял, что он это делает, только после того, как проработал с ним несколько недель.

Несколько ребят иногда проверяли мои лидерские качества, и время от времени мы вступали в жаркие споры. Но это было вполне естественно, и даже когда мы не соглашались между собой, или когда кто-то ставил под сомнение мои методы работы в той или иной ситуации, это всегда было связано с техникой, а не с самими принципами. Мы все хотели одного и того же — как можно лучше защитить нашего посла и остаться при этом в живых. А если человек не увлечен своей работой, значит, его сердце и разум не на месте.

Познакомив меня с телохранителями, Донни отвез меня в наш дом в отеле «Чарльз», который находился примерно в шести кварталах от посольства и менее чем в половине квартала от «Зеленой линии». Владельца отеля, человека по имени Чарли, не было дома, поэтому мы прошли прямо в наш номер, расположенного на этаже чуть ниже пентхауса. С балкона квартиры просматривалась бóльшая часть северной части города, и Донни указал мне на основные достопримечательности. В нескольких сотнях метров к востоку, прямо посреди «Зеленой линии», стояла старая гостиница «Холидей Инн».

Если вы помните кадры из новостей о гражданской войне в Ливане, то, возможно, вспомните сцены постоянных боев за контроль над этой гостиницей. Это было самое высокое здание в этом районе, расположенное в стратегически важном месте, что и делало его эпицентром боевых действий, подобно тракторному заводу в Сталинграде во время Второй мировой войны.

Здание было разбито и изрешечено пробоинами от всего, что стреляло: от винтовок и пулеметов до минометов и артиллерийских орудий. Но оно все еще стояло, и являлось горячей точкой. Донни предупредил меня никогда не стоять перед маленьким окном над нашей кухонной раковиной, потому что пулеметный огонь из отеля «Холидей Инн» иногда достигал стены с нашей стороны здания, и в кухонном окошке без спроса образовывались круглые дырки. Таким образом, в результате обстрела за последний месяц они уже потеряли два холодильника. Он также с некоторым удовольствием сказал мне, что мыть посуду, скрючившись на полу, было бы хорошей идеей, особенно для такого рослого человека, как я. Похоже, он считал, что подобная картина просто уморительна.

Из квартиры мы могли вести наблюдение вниз по склону и вдоль береговой линии до порта, просматривались также близлежащий отель «Джордж» и позиции сирийской армии вдоль северной части «Зеленой линии». Меня предупредили, чтобы я остерегался сирийцев: обычно они стреляют первыми и не утруждают себя вопросами. Их солдаты не были особенно злобными, но они находились в незавидном положении, пытаясь сохранить мир в городе, тогда как мир покинул это место много лет назад. По всем признакам, ближайшим местом, где можно было найти мир, был остров Кипр, но даже там он не особо отсвечивал.¹⁰⁶

Затем он указал на близлежащие кварталы, которые были заняты различными группами военных и ополченцев, и на перекрестки, где они обычно устанавливали свои блокпосты. Прямо под нами, между отелем и набережной, находилась небольшая группа, известная как «Насериты», которая почитала покойного президента Египта Гамаля Абдель Насера. У них даже была его статуя на углу улицы.

Прямо рядом с отелем «Джордж» располагалась «Банда мусорной свалки», которая контролировала подходы к порту и мусорной свалке, образовавшейся на косе земли рядом с отелем. Донни сказал, что они чем-то напоминают ему профсоюз ассенизаторов в Нью-Йорке. В западном направлении и чуть выше от набережной расположилась группировка под названием «Мораби Туун» — небольшая группа, которая свой недостаток в размерах компенсировала абсолютной злобностью.

На подступах к «Зеленой линии» стояли сначала сирийские, а затем ливанские армейские блокпосты. На самой «Линии» жили беженцы, которые, спасаясь от боев в других частях страны, обживали руины на ничейной земле. Если вы решили жить на «Зеленой линии», в самом центре боевых действий в Бейруте, значит, там, откуда вы приехали, все было очень плохо. Ополченцы на «линии» никого не беспокоили; они просто старались не пускать других скваттеров¹⁰⁷ и претендентов.

По другую сторону от «линии» находилось монолитное христианское ополчение, Фаланга, самая сильная из всех противостоящих фракций. Фалангу снабжали, оснащали и финансировали израильтяне. По какой-то непонятной причине — возможно, просто из-за высокомерия, свойственного власти — они были единственными, кому нравилось нарушать нашу свободу передвижения. Они могли быть откровенно враждебными и часто пытались доставить неприятности кортежу посла.

Ближе к дому располагалось местное ополчение, которое контролировало район вокруг отеля «Шарль» и территорию, простирающуюся до посольства Соединенных Штатов. Они были известны как ПСП, что означало «Народная социалистическая партия».¹⁰⁸ Несмотря на то, что в целом они были довольно тихой группировкой, они не подвергались преследованиям со стороны соседних ополченцев и не позволяли сирийцам действовать в этом районе, что само по себе было немалым достижением. Штаб-квартира этой группы находилась в кофейне на Корнише (бульвар на набережной).

Донни сообщил мне, что в этом районе живет Абдо и что я должен попросить его познакомить меня с лидерами ПСП. По тому, как он говорил (а также по тому, что он не говорил), у меня сложилось впечатление, что Донни, возможно, имел к этой группе какое-то отношение. В этом не было ничего необычного, — обычно он вызывал сильные чувства у людей, с которыми встречался, и эти чувства не всегда были теплыми. Но Донни это не беспокоило, и всякий раз, когда он получал негативную реакцию от кого-либо, он отмахивался от нее с помощью подходящего бруклинского уличного выражения — что-то вроде: «Да пошли они, если шуток не понимают!»

Мы позвонили в посольство, и Абдо с братьями Мокдад приехали за нами, чтобы отвезти в резиденцию посла. Из отеля мы свернули вниз по склону к набережной и уже через несколько минут вели переговоры о пересечении «Зеленой линии». Сначала мы прошли через контрольно-пропускной пункт сирийской армии, где они узнали машину и пропустили нас. Далее находился пост ливанской армии. Солдаты там оставались на своих позициях, обложенных мешками с песком, а один парень высунул руку из амбразуры бункера и предложил нам ехать дальше.

После мы оказались в самом порту.

Слева находилась гавань и причалы с затонувшими возле них грузовыми судами, которые попали в зону боевых действий, что сделало сам порт непригодным для использования. Справа находились огромные штабеля и беспорядочные нагромождения старых грузовых контейнеров, откуда, по словам Махера, обычно и велась стрельба. Абдо на старом «Шевроле» втопил газ в пол как раз в тот момент, когда дорога, по которой мы ехали, шла через центр большого склада, и мы влетели в него с одной стороны и сразу вылетели с другой. На въезде в склад, по бокам проезжей части, стояли контейнеры, сложенные от пола до потолка, поэтому проезд через сооружение напоминал стремительный спуск по узкому каньону. Выскочив на солнечный свет с другой стороны, мы пролетели мимо еще одной позиции ливанской армии и оказались в христианском Восточном Бейруте.

— Приготовиться! — произнес Донни. — Если и будет какое-то дерьмо, то оно произойдет здесь.

В этом месте дорога с каждой стороны была ограничена тройным рядом нефтяных бочек, заполненных песком. В этом канале с бочками мы прошли через крутой S-образный поворот, который вывел нас к первой баррикаде, установленной фалангистами.

Это была впечатляющая серия позиций, взаимно прикрывающих друг друга. Здесь стоял сам контрольно-пропускной пункт, где машины останавливались и досматривались, а по обеим сторонам проезжей части располагались огневые позиции, обложенные мешками с песком, которые находились в пределах досягаемости ручных гранат. В пятидесяти метрах дальше, на крыше двухэтажного здания, находилась обложенная мешками с песком позиция с пулеметом .50-го калибра.

На каждой позиции стояло по четыре человека, вооруженных винтовками M-16. Люди были полностью экипированы и носили стальные каски с подбородочными ремнями — они находились в полной боевой готовности. Военнослужащие, охранявшие сам блокпост, имели бронежилеты. Нас не останавливали, но бойцы открывали шлагбаум и пропускали нас нарочито медленно. Я кивнул человеку, стоявшему у стальных ворот, и он ответил мне признательным кивком, скривив губы в усмешке.

В отличие от блокпостов ополчения на западной стороне, где все галдели и разговаривали, здесь, пока мы проезжали, все было тихо, но нас не оставлял ледяной взгляд солдат Фаланги. Не покидало нас и дуло крупнокалиберного пулемета. Мне совсем не нравилось ощущение этого места, но я поневоле восхитился дисциплиной, структурой, организацией и глубиной силы, которые здесь проявлялись. Очевидно, что на этой стороне города действовало твердое, умное руководство.

После того, как прошли через христианский контрольно-пропускной пункт, мы все расслабились, и атмосфера в машине стала заметно легче. Когда мы помчались по широкому чистому бульвару, Абдо начал петь, и братья Мокдады к нему присоединились.

Это одна из тех вещей, которая мне нравится, когда я работаю с арабами. Когда есть настроение, они любят музыку и любят петь. Уже через месяц я знал несколько песен и мог поддержать их пение, хотя по-прежнему не понимал их смысла. Но я понимал радость жизни, которая выражалась в песнях, и это было главное.

Вскоре мы начали подниматься к подножию гор Шуф. Донни указал на поворот под названием «поцелуй в задницу», где кортеж попал в засаду. Это было идеальное место для нападения, которое я бы выбрал сам.

На перекрестке мы снова свернули в гору и по крутому повороту на гребне холма проехали мимо президентского дворца. Абдо остановил машину, и мы осмотрели пейзаж, расстилавшийся внизу перед нами.

Сразу за холмом находилась резиденция посла. Вокруг раскинулась сельская местность, в основном открытая, с редкими разбросанными кустарниками и небольшими оливковыми рощами. В пятистах-шестистах метрах к западу местность перед нами понижалась и переходила в широкую долину, откуда пейзаж снова становился городским и взбирался ступенчатой чередой террас вверх на следующий холм, где виднелся измученный шрам «Зеленой линии», змеящийся с севера на юг по гребню возвышенности на расстоянии около двух миль.

Позади нас местность поднималась к востоку, пока не упиралась в горную цепь, отделявшую прибрежную часть Ливана от долины Бекаа. После моего общего ориентирования мы вернулись в машину и через две минуты въехали в ворота жилого комплекса.

Пока Донни и ребята отправились на кухню, чтобы найти свою подругу Жозефину, повара, и узнать, смогут ли они уговорить ее приготовить нам что-нибудь поесть, я встретил Карла.

— Рад тебя видеть, Карл, — сказал я, когда мы поприветствовали друг друга, — Черт возьми, брат, ты немного похудел с тех пор, как оказался здесь, не так ли?

— Парень, и ты мне будешь рассказывать!? В прошлом месяце я слег с «Бейрутским животом»,¹⁰⁹ и это меня почти доконало. Потерял больше двадцати фунтов, все вытекло через задний проход. И, дружище, могу сказать, что это совсем не весело. Подхватил эту заразу, выпив стакан воды из-под крана в нашей квартире, — сообщил он. — Я знаю об этом, но однажды ночью я проснулся от страшной жажды и, не задумываясь о том, что делаю, пошел на кухню и выпил полный стакан из раковины.

Он пошевелился в своем кресле, как будто воспоминание все еще причиняло ему боль.

— Город сильно разрушен, канализация и водопровод не работают, и вся эта дрянь попала туда. По сути, в тот вечер я выпил стакан дерьма, и на следующий день оно разорвало мои внутренности на части. Ужасные спазмы, диарея, озноб и скачущая температура, ночная потливость, усталость, из-за которой я чувствовал себя как мешок с желе. Были дни, когда мне становилось лучше, — просто чтобы я чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы умереть. И мне приходилось со всем этим работать. Но теперь со мной все в порядке, даже если моя одежда мне не подходит. Но даю тебе совет, мой друг: «Никогда не пей местную воду!». — Мы рассмеялись, произнося фразу одновременно.

Пока мы осматривали территорию, Карл рассказал мне о графике работы.

— Парень, который остается здесь на ночь, на следующий день становится старшим смены охраны. Лимузин и машины сопровождения на ночь остаются здесь, а головная и последующая машины забирают ребят и возвращаются в посольство. На следующее утро они возвращаются с группой охраны, и шоу начинается заново.

Мы оба работаем каждый день, круглые сутки, и чередуемся в исполнении обязанностей старшего смены и начальника охраны. Как ты знаешь, начальник охраны работает со Стариком, а старший смены занимается ребятами и машинами.

— Как насчет ребят из Госдепа? — спросил я его. — Что делают они?

Карл подумал несколько секунд, прежде чем ответить.

— Эрик, РСО и два его помощника практически оставили нас в покое, чтобы мы занимались охраной. Они все хорошие ребята, но им не очень нравится все это. И, кроме того, именно поэтому мы здесь. Майк и Уильям, два помощника РСО, по очереди остаются на ночь здесь, в Ярдзе. Когда в каком-то месте проходит большая дипломатическая церемония, они заступают на дежурство.

— Чарльз, РСО, занимается административными вопросами и не отсвечивает. Ты можешь его увидеть раз в неделю, а можешь и не увидеть совсем. Он появится, если произойдет что-то действительно важное и рядом окажутся камеры новостных каналов, но в остальном он — человек-невидимка.

Я хотел было сделать умный комментарий, но прежде чем успел что-то сказать, Карл поднял руку, останавливая меня.

— Эрик, прежде чем ты начнешь горячиться по поводу разделения труда, подумай о нескольких вещах. Во-первых, их обучение или опыт, в отличие от нашего, не подготовили их к ситуации, которая сложилась здесь. Во-вторых, они находятся здесь в годовой командировке, а это выматывает любого, в то время, как каждый из нас приезжает сюда всего на семьдесят пять дней. И, как говорится, я могу все это время простоять в ведре с дерьмом — пока мне не придется его пить. — Он усмехнулся.

Но самое главное, мы знаем, как драться, когда это необходимо, и как избежать драки, когда это возможно. Мы знаем, как руководить местными жителями, и нам нравится это делать, а им нравится работать с нами. Это приносит пользу всем, и все довольны. Так что будь готов в течение следующих двух с половиной месяцев работать без перерывов. Без перерывов и выходных. Когда ничего не происходит и Старик остается на день, у каждого из нас может быть несколько часов затишья. Но один из нас всегда застегнут, заряжен и готов к работе — точно так же, как на «тетиве лука».

— Карл, я думаю, ты только что ответил на все мои вопросы.

— Хорошо, — ответил он, — но есть еще одна вещь, о которой я тебе не сказал. Когда ты останешься здесь, бассейн будет в твоем распоряжении. Старик ненавидит воду и использует бассейн только для редких барбекю и дипломатических вечеринок, так что обычно он весь наш. Пойдем, я тебе покажу.

— Веди, дружище.

*****

Как я могу описать эти следующие одиннадцать недель? Каждый день, каждое событие, каждый инцидент казались разрозненным, мимолетным взглядом на какое-то калейдоскопическое и кафкианское видение жизни.

Рассвет каждого утра, первым делом — смести с края балкона упавшие за ночь пули и послушать, как они сыплются на улицу внизу.

Тощие одичавшие кошки, преследующие гигантских грызунов через кучи мусора высотой в двадцать футов на углах улиц; мусор, вываливающийся на улицы, наполняющий миазматической вонью целые кварталы.

Пацаны, пинающие мяч, используя остов разбомбленного дома в качестве футбольного поля.

Другие мальчишки ловят рыбу ручными гранатами у кромки воды перед посольством. Приглушенные взрывы, гейзеры воды, крики детей. Вытаскивание из воды обмякшего и безжизненного тела десятилетнего ребенка, который нырнул слишком близко к рыбакам.

Еще одна граната, брошенная из-за угла улицы, проскакивает под нашим проезжающим кортежем. Крик по рации, резкое ускорение, взрыв на улице позади нас — «слава Богу, он не знал, как подрывать такую гранату».

В нас стреляли — каждый день. Иногда случайно, иногда по ошибке, иногда намеренно. Приходится беспокоиться только о гранатометах, минометных и артиллерийских обстрелах. И не думать о мелочах.

Со звоном и грохотом сдувается шина автомобиля. Сердце на мгновение замирает в горле — ее разрыв приняли за удар гранаты. Вокруг раздается облегченный смех.

Сирийский солдат показывает девушке, что он на самом деле может стрелять из артиллерийского орудия. Снаряд падает на пляж в христианском городе Джуния. Десятки убитых и раненых — в основном женщины и дети.

На следующий день — ответный удар, в Рас-Бейруте. Ракеты попадают в парк развлечений «Саммер Лэнд». Десятки убитых — в основном женщины и дети. Око за око. Трагедия за трагедию.

Счастливый отец стреляет в воздух из АК-47 в честь свадьбы сына. Попадает и убивает наповал жениха, когда тот появляется на балконе со своей невестой. Отец в отчаянии убивает себя.

Храбрый мужчина под огнем снайпера вытаскивает с улицы раненых женщин. Ранение в позвоночник, он парализован. Ему никто не приходит на помощь, и вокруг него завязывается бой, пока он пытается дотащить свое безжизненное тело до безопасного места.

Собираюсь выстрелить в машину с людьми, размахивающими оружием и пытающимися объехать наш скоростной кортеж по обочине дороги. В последнюю секунду Мустафа кричит:

— Они везут раненых в госпиталь.

Израильские самолеты американского производства проносятся низко над водой. Грохочущие взрывы. Дымящиеся дыры там, где мгновение назад живые люди занимали позиции ПВО.

Еще бомбы, еще взрывы. Девятиэтажный жилой комплекс сложился, как детская игрушка. Истребители, задрав нос, устремляются прямо в небо, выплевывая тепловые ловушки. Другие продолжают бомбить. Зенитные снаряды разрываются в небе, образуя маленькие, беспорядочные узоры из сердитых черных облачков. В небе мелькают зенитные ракеты, тщетно преследуя обманчивые вспышки.

Наконец, наступает тишина.

Секунды спустя — первый низкий, пронзительный вопль горя.

Обезумевший от горя отец, с искаженным от страдания лицом, мечется, неся на руках тело своего мертвого ребенка. Но идти ему некуда, нет никого, кто мог бы ему помочь. Он замирает в печали и рыдает от непостижимых мучений над раздавленными останками своей дорогой пятилетней дочери.

Длинные, скучные дни, проводимые на улице во время встреч в иностранных посольствах. Организация перерывов на еду и отдых для людей. Смена постов охраны, — одни на солнце, другие в тени. Сохраняем бдительность. Надеемся на спокойствие, но всегда готовы к худшему. Радиопереговоры с посольством. Приветственный глоток прохладной воды, которую по-бедуински льют прямо в рот из носика общего кувшина.

Любимая еда: хлеб, хумус, оливки, мята, шиш-дауль, персики из долины Бекаа. Едим с товарищами поздно вечером с капота машины, стоя на страже у дипломатического представительства.

Конец обычного дня, останавливаемся в городе для выполнения небольшого поручения Старика. На углу внезапно попали под артиллерийский обстрел. Снаряды рвутся высоко на зданиях и на улице с сотрясающим грудь грохотом. Осколки, летящие камни и стекло, разрывы в воздухе. Крики, бегущие люди. Пятьдесят метров до отчаявшихся товарищей в машине с ревущим двигателем. Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ!!! От двери к двери. «Быстрее! Быстрее!» Сбит с ног взрывом — почувствовал удар, но не услышал его. Горящая машина позади меня — «Я только что там был! Не бросайте меня!» Ныряю на заднее сиденье через колени товарищей. Машина летит вперед и в сторону. Пятьдесят метров дальше, за угол, и побег из ада.

Проверяю себя на наличие повреждений. Весь в грязи, одежда порвана и изодрана, колени и локти в царапинах, в ушах звенит. Чувствую себя пьяным. Но ни сломанных костей, ни настоящей крови. В машине никаких повреждений. Огромное облегчение, раскатистый смех. «Эрик, ты бы видел себя! Ты выглядел так забавно, бегая из стороны в сторону, когда вокруг раздавались взрывы. Потом этот взрыв сбил тебя с ног, и мы так испугались, но ты снова вскочил, быстрый, как кролик».

Чья артиллерия? Да какая разница, удача снова на нашей стороне. Почти дошли до посольства. Раздается громкая, радостная песня. Благая, сладостная весть и радость от того, что мы живы. «Спокойной ночи, спокойной ночи. До завтра. Баа’ Салама».

Внезапный стрелковый огонь ночью. Мерцающие красные дульные вспышки в темноте. Треск разъяренных пуль. Головная и следующие за ней машины открывают ответный огонь. Кортеж вжимается в сиденья, нажимая на педаль газа. «Старик в порядке? Кто-нибудь ранен? Все в порядке! Не останавливайтесь ни на минуту, пока не доберемся до посольства».

Посол валяется в постели с «Животом». Выходной день! Пикник в горах. Богатые ковры на роскошной траве в прохладной тени оливковой рощи. Друзья сидят вокруг яств. Еда. Тихий смех. Особое угощение — кувшин воды из священного источника Зам-Зам, привезенный из Хаджа¹¹⁰ — напиток для всех! «Шухран хабиби». Послеобеденный сон под древним деревом. Довольный храп. Короткая иллюзия нормальной жизни. Наслаждение моментом. Город и море мягко и туманно виднеются вдали, далеко внизу.

«Отсюда все выглядит так мирно и красиво». Если бы только это было правдой.

Время уезжать. Прощания. Объятия. Дружеские поцелуи. «Оставайтесь в безопасности. Берегите себя. Алхамдулила. Будьте здоровы. И вы тоже. Буду! Мы будем! Увидимся снова. Ин’шалла. До свидания! До свидания! Баа’ Салама».

В аэропорту столпотворение. Никаких очередей. Толпы потенциальных пассажиров толпятся у стойки вылета, кричат и размахивают в воздухе билетами. Пройдите в дипломатический зал. «Хвала Господу за черный паспорт».¹¹¹ Сажусь в самолет. Колеса отрываются, земля уходит из-под ног. «Скотч со льдом, большое спасибо».

Ночь в Афинах. Поездка на такси в отель. Недоумение. В чем дело? Что-то случилось? Потом доходит: никаких дыр в зданиях, никаких разрушений.

Сажусь поудобнее и расслабляюсь.

Скоро домой.

*****

ДВА ГОДА СПУСТЯ

В час дня 18-го апреля 1983 года группа из одиннадцати ливанских телохранителей во главе с оператором отряда «Дельта» Терри Гилденом ждала перед американским посольством в Бейруте, чтобы отвезти посла на встречу, когда начиненный взрывчаткой грузовик, которым управлял водитель-смертник, вылетел из соседнего переулка и врезался в здание посольства. Люди, стоявшие под портиком, мгновенно разлетелись на части в результате ужасающего взрыва, снесшего фасад здания.

Рик Даунинг, другой оператор «Дельты», ждал наверху, чтобы сопроводить посла к кортежу. Через открытую дверь в кабинете службы безопасности его сдуло со стула в коридор позади. Он пришел в себя лежа в холле, свесившись ногами в открытое пространство. Кабинет, в котором он сидел, исчез — вместе с передней частью здания.

Рик пробрался наверх к послу, стащил его через черный ход к машине скорой помощи, стоящей на задней стоянке, и отвез в квартиру-убежище, расположенную по соседству, которую содержала служба безопасности.

В возникшей путанице потребовалось некоторое время, чтобы точно определить, что произошло. Но первым делом нужно было эвакуировать раненых и спасти тех, кого завалило. Рик организовал и возглавил эту работу.

Окончательное число погибших в результате теракта составило шестьдесят четыре человеческие души. Раненые и искалеченные исчислялись десятками.

Никто с обеих сторон так никогда и не был привлечен к ответственности.

*****

СОТРУДНИКИ ОХРАНЫ, ПОГИБШИЕ ВО ВРЕМЯ ВЗРЫВА БОМБЫ В АМЕРИКАНСКОМ ПОСОЛЬСТВЕ В БЕЙРУТЕ

18 апреля 1983 года

Сезар Батьяр, телохранитель

Сержант 1-го класса Терри Гилден, эскадрон «А», 1-й отряд спецназ «Дельта»

Хассан Хаммуд, телохранитель

Мохамед Обейка, телохранитель

Мустафа Кридье, телохранитель

Аббед Кронфол, телохранитель

Мохамед Мейо, телохранитель

Хассан Мула, телохранитель

Али Мурад, телохранитель

Али Найем, телохранитель

Тахир Слиман, телохранитель

Салим Тамим, телохранитель

*****

На протяжении многих лет Бейрут являлся для операторов отряда «Дельта» своего рода вторым домом. Мы преследовали, а иногда и догоняли угнанные самолеты, которые отправлялись в полет из бейрутского аэропорта (или добирались там до временного места отдыха на стоянке). Мы рыскали по трущобам и подворотням города в поисках жертв похищения.

Но результат этих операций всегда был один и тот же. В тот самый момент, когда у нас все было готово, и ловушка была расставлена, «лица, принимающие решения» на Потомаке, в последнюю секунду, — но надолго, — впадали в нерешительность, которая неизбежно становилась фатальной для всей операции.

Самолет перелетал в другое место, похитители перемещали своих жертв в новое укрытие, и охоту приходилось начинать заново. Я стал по-настоящему ценить те тренировки, когда мы занимали позицию для штурма, но нас отзывали от объекта в тот момент, когда начинался обратный отсчет. В реальном мире чаще всего так и происходило.

Почти для всех, кто хорошо его знал, Бейрут являлся городом несбывшихся надежд. Но, по крайней мере, один наш опыт, связанный с этим нестабильным местом, являлся на 100 процентов нашим отечественным абсурдом.

Однажды утром в Форт-Брэгге, после обеда в коридоре меня поймал сержант-майор эскадрона.

— Хейни, вместе с Энсли отправляйтесь к заместителю командира. Он ждет в своем кабинете, у него для вас двоих кое-что есть.

— Хорошо, Дэн. Есть идеи, что за дело?

— Что-то связанное с Бейрутом, полагаю. В любом случае вам нужен отпуск, не так ли? — сержант-майором эскадрона «В» теперь был Симпсон, и не будет преувеличением сказать, что он являлся тем фундаментом, на котором стояли все мы.

— Да, — ответил я. — Но я надеялся на спокойную рыбалку на Внешних отмелях.¹¹²

— Ну, увидимся, когда вернешься — если вернешься — и мы для тебя все устроим, — усмехнулся он.

— Хорошо, Дэн, увидимся позже.

Джесси Андерсон, наш замком, стоял под навесом у входа и смотрел на розовый сад, который мы посадили, когда формировали подразделение. Когда мы присоединились к нему, он вытащил изо рта свою вездесущую сигару.

— Ребята, вы когда-нибудь видели, чтобы цветы росли так, как эти розы? — спросил он, махнув сигарой в сторону зубчатых, разноцветных рядов цветника.

— Я был в группе, которая высаживала этот сад, — ответил я. — И знаю, что когда мы их сажали, эти розы были хорошо удобрены.

— Должно быть, вы использовали какое-то удобрение.

— Да, сэр, так и было.

Я не сказал ему, что клумба была заполнена пятью грузовиками навоза, который мы привезли с местных очистных сооружений, и что за четыре года, прошедших с тех пор, этим розам ни разу не понадобилась подкормка. О некоторых вещах лучше не говорить.

Джесси переключил свое внимание с цветника на нас.

— Ребята, отправляйтесь в ОКСО [Объединенное командование специальных операций] и доложитесь J-3 [начальнику оперативного отдела]. Ему нужна пара человек, которые недавно были в Бейруте и знают там все входы и выходы. Командование обеспечит все необходимое взаимодействие и поддержку, но позвоните мне, если столкнетесь с чем-то, что вызовет у вас головную боль больше, чем обычно.

Он затянулся сигарой и прищурился на нас, выпуская дым из уголка рта.

— Но как обычно — и я уверен, что мне не нужно повторять вам двоим об этом — то, как вы справитесь с заданием, зависит только от вас.

— Хорошо, jefe,¹¹³ — сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

— И вот еще что, мужики.

Мы остановились и подождали, пока он снова затянулся сигарой, его глаза изучали наши лица.

— Что-то еще, сэр?

— Не вляпайтесь в какое-нибудь дерьмо, — сказал он тихим голосом и кивнул головой, отпуская нас.

— Мы никогда этого не делаем, — ответил Стив, когда мы повернулись и направились к стоянке.

— Как ты думаешь, к чему это все? — спросил я Мустафу (это было мое прозвище для Стива), когда мы садились в мой пикап.

— Хер его знает, — ответил он. — Скоро мы все выясним.

Мы предъявили свои удостоверения на въезде в расположение Командования, а затем еще раз, чтобы войти в здание штаба. Сержант проводил нас наверх, в комнату для совещаний Оперативного центра. Там, на протяжении нескольких минут, мы сидели, бездельничая и изучая карту мира на стене, пока не прибыл оперативный офицер.

«Третий» являлся армейским полковником и обладал мальчишеской внешностью. Когда он вошел в комнату, то практически потирал руки от радости. Мы встали и поприветствовали его, он уселся на край стола, жестом предложил нам занять свои места и посмотрел на нас с заговорщицкой улыбкой на лице. Еще несколько секунд офицер просто сидел и смотрел на нас, и у меня сложилось впечатление, что его молчание было рассчитано на внешний эффект.

— Ребята, — сказал он, наклонившись вперед и заговорив с нами театральным шепотом. — Как считаете, вы готовы к быстрой поездке в Бейрут?

— Да, сэр, мы готовы. Какова наша задача?

— Вы знаете, что даже сейчас, когда мы разговариваем, израильтяне пробираются в Ливан с задачей разгромить палестинцев. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Обстановка быстро накаляется, и нам нужно срочно доставить в наше посольство станцию спутниковой связи, однако бейрутский аэропорт в настоящее время непригоден для использования. — Теперь он заговорил без пауз. — И вот как мы собираемся это сделать.

Мне всегда нравится это «мы» в речи штабного офицера.

— Сегодня вечером вы, ребята, возьмете спутниковую радиостанцию и все снаряжение, необходимое для операции, и полетите на самолете C-141 на авиабазу Сигонелла в Италии. В следующую ночь вы сядете на борт C-130 для перелета в Ливан, где вы совершите затяжной парашютный прыжок (HALO) в Средиземное море в нескольких милях от посольства. Прыгать вы будете с высоты 28000 футов,¹¹⁴ в кислородных масках, в снаряжении для подводного плавания и с радиостанцией. Потом, проплывя под водой до исчерпания запасов кислорода, выберетесь на берег возле посольства, и войдете в него прямо через парадный вход, как будто вы пришли на вечеринку. Все очень просто.

У меня было ощущение, что он ждет от нас аплодисментов. В армии среди офицеров бытует мнение, что если задачу придумал ты, то это ничуть не хуже, чем если бы ты сам ее выполнял.

Несколько секунд мы со Стивом сидели неподвижно, размышляя над этим вопросом. Затем посмотрели друг на друга.

— Стив, хочешь, чтобы я сказал ему, или предпочитаешь сделать это сам?

— Позволь мне, Эрик.

Стив поерзал в своем кресле. Поставив локоть на колено, и оперев подбородок на кулак, он наклонился вперед, пока его лицо не оказалось в футе от лица полковника. После этого мой напарник очень вежливо произнес:

— Сэр, мы не собираемся этого делать.

Полковник подскочил, как будто его ударили кнутом. Улыбка слетела с него, как и ложная фамильярность.

— Черт возьми, что значит, вы не собираетесь этого делать!? Вы двое будете делать то, что вам говорят, сержант! — Полковник встал, чтобы накричать на Стива с высоты всего своего служебного положения.

Я поднялся, чтобы уйти — я уже много раз сталкивался с этим парнем, он с радостью отправил бы на верную смерть целую пехотную роту, если бы решил, что за это ему полагается Серебряная Звезда.

— Пойдем, Стив, — сказал я. — Давай вернемся в подразделение. Мы здесь ничего не добьемся.

Полковник быстро вернул на место маску товарищества, которая на мгновение сползла с его лица.

— Минуточку, ребята, минуточку. Против чего вы возражаете? Мы ведь сможем что-нибудь придумать. Мы же можем что-то сделать, верно?

— Полковник, послушайте, все дело в концепции, — объяснил я. — Во-первых, свои операции мы планируем сами. Поставьте нам задачу, и мы придумаем, как ее выполнить. Во-вторых, все, что вы предложили по части «как сделать», звучит круто в теории, но в реальной жизни становится очень сложным. Ночные затяжные прыжки в неизвестных районах почти всегда являются проблемой. Вы не знаете скорость и направление ветра, и самолет почти наверняка выбросит вас не в том месте. И последнее, но не менее важное: израильтяне высаживали ночью с катеров в Бейруте слишком много разведгрупп и наемных убийц. Местные ополченцы настороже и будут стрелять в любого, кого увидят ночью на берегу. А если они поймают вас в воде, то забросают гранатами. И уверяю вас, полковник, граната лишит вас всего удовольствия от прогулки.

— Ну и как вы, двое, собираетесь это сделать? — Он позволил в своем голосе появиться презрению.

Стив ответил немедленно.

— Едем в Вашингтон и упаковываем радиостанцию в дипломатическую почту. Потом летим в Амман, столицу Иордании, как дипломатические курьеры. На машине с водителем из амманского посольства доезжаем до ливанской границы, где встречаемся с машиной с водителем из посольства в Бейруте. Пересаживаемся в нее и едем в Бейрут. Передаем радиостанцию тому, кому она нужна. Меняем процесс на обратный и возвращаемся в Форт-Брэгг. Это будет дешевле и быстрее, чем ваш план, и к тому же, добавлю, чертовски безопаснее.

Полковник не мог упустить возможность, которую Стив предоставил ему для последнего выпада в наш адрес.

— Значит, вас больше всего волнует личная безопасность. Так?

Теперь была моя очередь, и я поднялся, чуть опередив Стива.

— Полковник, предлагаю вам сделку. Вы выпадаете с задней рампы C-130 и плывете с нами на берег, — и мы делаем все, как вы говорите. Тогда вы станете настоящим героем.

Когда мы выходили из комнаты для совещаний, он все еще сыпал угрозами в наш адрес. Пока мы не оказались в моем пикапе и не выехали за ворота, никто не произнес ни слова. Я был более чем раздражен. Я был раздосадован тем, что взрослый человек, полковник, выпускник военной академии, офицер, который должен все знать лучше нас, придумал такую заумную схему и ожидал, что мы будем ослеплены ее гениальностью.

Стив заговорил первым, качая головой и шлепая ладонью по приборной панели.

— Слишком много фильмов, Эрик. Этот человек пересмотрел слишком много фильмов и прочитал слишком много романов о супергероях.

— Да, я знаю, Мустафа. Но посмотри на это его глазами. Бедолага работает всего один год, нужно же ему как-то отметиться. И если единственная цена — это жизни пары зажравшихся сержантов — что ж, пусть будет так. Держу пари, у него даже найдутся добрые слова для нас на поминальной службе. В конце концов, мы же рассуждаем о чем-то действительно важном. О карьере человека и о том, станет ли он бригадным генералом или нет. — Воскликнул я. — И по сравнению с этим, что такое пара легко заменяемых придурков вроде нас с тобой? В смысле, где твое чувство меры, мужик?

По дороге на «Ранчо» мы от души посмеялись, но знали, что нам придется расплачиваться.

Когда мы зашли к Джесси в кабинет, чтобы доложиться, он нас уже ожидал. Сняв ноги со стола, он одарил нас улыбкой, от которой его глаза сузились до щелочек, напомнивших рептилию.

— Несколько минут назад мне звонил генерал Шукман — хотите угадать, по какому поводу? Похоже, кто-то в Командовании хочет, чтобы вас двоих поставили к стенке и расстреляли. Вы, парни, действительно знаете, как наживать врагов в высших сферах, не так ли?

— Да, сэр. Мы всегда делаем все возможное, — ответил я. Мог побиться об заклад, что Джесси наслаждался этим.

Наклонившись в сторону и сплюнув хлопья табака в общем направлении мусорного бака, он не сводил с нас глаз.

— Я знаю, Эрик, знаю, что ты знаешь, и поэтому отправил тебя туда. И генерал сообщил, чтобы вы все двигались дальше и делали все по-своему, не беспокоясь о том, что могут подумать другие. Однако вы должны приступить к работе. Отправляетесь сегодня днем. Детали уточните у начальника отдела личного состава; они организуют вам транспорт, все необходимые средства вы сможете получить в финансовом отделе. Эскадрон связи подготовил ваш пакет к отправке. И если вам что-то понадобится в пути, просто крикните нам. Впрочем, у вас же есть рация.

— Будет сделано, сэр. Надеюсь, мы не доставили вам слишком много проблем с генералом.

— Нет. Черт, парни, вы сделали мой день! А теперь все, отправляйтесь. Увидимся, когда вернетесь. — Он прикуривал очередную сигару и хихикал про себя, пока мы шли по коридору.

Мы со Стивом сделали все по-своему, и все прошло без заминок. Но рыбалка, когда я вернулся, была довольно скверной. Наверное, на Внешних отмелях было не то время года. Но это был важный мирный перерыв. Слишком скоро я снова оказался в Бейруте с миссией, которая оказалась совсем не мирной.

*****

— Похоже, что у стрелков нет какого-то определенного графика. Иногда они появляются несколько дней подряд, а затем мы снова не видим их в течение дня или двух. Единственный неизменный факт — они всегда появляются во второй половине дня в одном и том же районе и всегда среди толпы детей и подростков.

Я оглядел осунувшиеся лица остальных людей, столпившихся в пропахшем плесенью бункере, пока майор морской пехоты продолжал свой доклад.

— Последний момент — это то, что так затрудняет нам борьбу с ними. Когда это были одиночные стрелки, наши собственные снайперы могли справиться с проблемой. Но эти парни, похоже, обнаружили ограничения в наших правилах применения оружия и воспользовались этим. Они знают, что мы не можем позволить себе лишние жертвы среди гражданского населения, поэтому, открывая по нам огонь под прикрытием окружающих их детей, они поставили нас в тупик.

Мы не можем вести ответный огонь. Наши снайперы сообщили мне, что, хотя они, вероятно, и смогут вычислить в толпе отдельного стрелка, почти наверняка пуля пройдет сквозь него и попадет, по крайней мере, еще в одного человека. Этим другим человеком может быть ребенок, а это цена, которую мы не хотим платить.

До сих пор у нас было несколько раненых — к счастью, никто не был убит. Но если так пойдет и дальше, то потеря нескольких морских пехотинцев — вопрос времени. Уверен, что мне не нужно говорить вам о том, как это повлияло на моральный дух. Нам сказали, что у вас есть ответ на эту проблему. Если это так, мы будем очень признательны за помощь.

Майор морской пехоты закончил свой внутренний монолог и спокойно ждал ответа.

Андрес и я получили информацию о проблеме, с которой столкнулись морские пехотинцы в Бейруте, всего за пару дней до этого. Сначала нам сказали, что у морпехов проблемы со случайными стрелками, обстреливающими их позиции в районе бейрутского аэропорта. Это звучало странно, потому что морские пехотинцы всегда являлись высококлассными снайперами. В отличие от сухопутных войск, подразделения морской пехоты имеют в штате хорошо обученные снайперские команды, и командиры-морпехи знают, как их использовать. Мы неоднократно стреляли с морскими пехотинцами и считали их лучшими в своем деле. Но потом мы узнали остальную часть истории, и все стало на свои места.

Снайперы морской пехоты не могли стрелять, потому что снайперский патрон со 173-грановой, полностью оболочечной, пулей, используемый ими, был создан для обеспечения стабильности и точности — и высокой проникающей способности.

Это была одна из первых проблем, с которой мы столкнулись, когда решали, как стрелять в переполненном людьми месте при выполнении контртеррористической задачи: как убить одного человека в группе на большом расстоянии, не причинив вреда остальным? Это была главная дилемма «штурма под открытым небом» — нападения на открытой местности, когда террорист окружен заложниками и защищается ими. Это была техника, которой, по крайней мере, один раз успешно воспользовался Карлос Шакал,¹¹⁵ великий организатор терроризма, чтобы перебраться из здания в автобус, а затем, в конце концов, и в самолет для побега. Но мы разгадали этот код много лет назад.

Ответ пришел в виде пули, которая была бы точной и мощной, но при этом оставалась бы в теле человека после попадания. Проведя несколько экспериментов в течение первого года обучения, мы придумали винтовочные патроны, которые решили эту проблему.

Снарядив вручную патрон легкой пулей облегченной конструкции, имеющую очень высокую начальную скорость, мы получили точный боеприпас, который при попадании в цель терял свою энергию так быстро, что пуля оставалась в теле жертвы, не выходя с другой стороны. Компромиссом при использовании этого патрона стало то, что дальность его действия была несколько ограничена.

Несмотря на то, что пуля вылетала из ствола с очень высокой скоростью, тот же небольшой вес, который заставлял ее быстро терять энергию при ударе, также заставлял ее быстро терять скорость в полете. При этом пуля отлично работала на дистанциях до четырехсот метров или около того. Как мы узнали? После расчетов и предварительных исследований мы провели эмпирические испытания на различных дистанциях на живых козах. Никому не нравилось стрелять в животных, но поскольку испытания проводились ради того, чтобы избежать убийства невинных людей, они имели меньший вес в великом балансе вещей.

Когда передо мной с Андресом поставили эту задачу, мы сначала провели несколько часов в комнате для снаряжания боеприпасов, где подготовили патроны, затем еще пару часов на полигоне, чтобы подтвердить настройки прицелов своих винтовок, использующих эти боеприпасы. Затем мы поднялись на борт транспортного самолета ВВС для длительного перелета в Бейрут.

Я знал, что морские пехотинцы были не в восторге от просьбы о помощи в этом деле. Ни одна структура не любит обращаться за помощью к другой службе или ведомству. Но я также кое-что знал о морских пехотинцах, то, что не было общеизвестным: они очень умные люди. В отличие от своего грубоватого и неуклюжего публичного образа, морская пехота — это род войск, который использует свою голову. Там верят в применение насилия, когда это необходимо, но там также верят в то, что применять его нужно с умом. Убежден, что это потому, что ими руководят самоотверженные и высококлассные офицеры. Мне всегда нравилось работать с морскими пехотинцами.

На время нашего пребывания здесь я попросил и получил во временное распоряжение пехотный взвод. Я хотел, чтобы он находился в состоянии круглосуточной готовности. Морпехи должны были оставаться вне поля зрения, но одно отделение должно было быть экипированным и готовым к бою, в то время как остальные военнослужащие отдыхали бы прямо на месте. Приятно было иметь подкрепление, готовое прийти на помощь, если мы разворошим осиное гнездо. Никогда нельзя сказать, что может случиться в таком месте.

После инструктажа командира взвода и его командиров отделений мы с Андресом достали свои оптические прицелы и провели остаток дня, осматривая местность, ставшую привычную для морпехов. Определив несколько потенциальных позиций для укрытия, мы потом сделали подробную схему местности, после чего, оставшись на своем наблюдательном пункте, вели наблюдение в течение двух часов после наступления полной темноты, — нам нужно было познакомиться с местностью как при низкой освещенности, так и после наступления темноты.

Затем мы вернулись в штаб морской пехоты для получения рациона «С» и последнего совещания с майором. Когда мы, наконец, вышли оттуда, все должны были вести себя привычным образом. Нам не хотелось, чтобы кто-то наблюдал за нашими передвижениями или оказывал нам помощь, если мы сами того не потребуем. Радиомолчание было обязательным условием. Если бы нам понадобилась помощь, мы бы ее вызвали. Пока «дежурное отделение» бодрствовало, находилось в полном снаряжении и готово к действиям, остальные военнослужащие взвода быстрого реагирования могли спать. На самом деле, мы предпочитали работать именно так.

Мы должны были находиться на позиции четыре дня. Если по истечении этих четырех дней задача не будет решена, мы должны были отойти, пополнить запасы и вернуться на позицию. Приходили и уходили мы только ночью, и всегда сначала делали радиовызов. Отметив на карте свои вероятные позиции, я попросил майора проследить за тем, чтобы ночью никто не пускал сигнальные ракеты. Если нам нужно будет передвигаться, то только в темное время суток, и мы не хотели, чтобы наша позиция оказалась демаскирована. Это был простой план, не требующий особого взаимодействия, нужно было только, чтобы каждый вел себя спокойно, пока задача не будет выполнена.

Крайний раз проверив снаряжение, мы сообщили командиру взвода, который отвечал за этот участок, что уходим, и прокрались в темноту, расположившись между позициями морских пехотинцев и людьми, которые стреляли по ним.

Мы устроили свое гнездо посреди большой разбросанной кучи обломков и мусора. Само место выглядело так, будто его использовали для утилизации материалов из разрушенных зданий, и, видит Бог, подобного мусора здесь было предостаточно. Удовлетворившись своей позицией, мы по очереди выползли наружу и вперед, чтобы осмотреть ее со стороны противника через очки ночного видения. Это был не самый идеальный способ проверки укрытия, но это было лучшее, что мы могли сделать в данных обстоятельствах.

Затем мы измерили расстояния и углы до нескольких близлежащих местных предметов. Завтра нам предстояло взять на прицел возможные цели, а после, используя тригонометрические таблицы в своих снайперских книжках, рассчитать до них дистанции. Несмотря на то, что у нас с собой был новый лазерный дальномер, мы еще не совсем доверяли ему, поэтому хотели проверить его результаты измерений старым проверенным способом.

Наконец мы заняли свои позиции и оба погрузились в «полевой сон» на оставшиеся часы темноты. Старые боевые солдаты знают, о чем я говорю.

Когда вы находитесь в полевых условиях на задании, всегда есть кто-то, кто бодрствует и находится в охранении. Но когда нас только двое, мы не могли разделить сторожевую службу, поэтому ночью полагались на скрытность своей огневой позиции. Полагались на это и на тот факт, что мы оба были обучены спать и отдыхать, но при этом сохранять часть своего сознания в состоянии боевой готовности. Ты спишь, но в то же время бодрствуешь. Ваш разум отдыхает, но если что-то движется рядом, или что-то издает звук, который воспринимается как опасность, вы мгновенно и полностью просыпаетесь.

Полевой сон был не единственным умением снайперов отряда «Дельта» работать с телом. Нас также учили сознательно замедлять пульс, что позволяло нам буквально стрелять между ударами сердца — что очень важно, когда понимаешь, что на большой дистанции стук сердца может отклонить выстрел на несколько футов от траектории. Это также давало нам возможность направлять тепло в разные части тела, так что мы могли выборочно согреть палец на спусковом крючке или ноги, которые слишком замерзли. Мы также могли лежать совершенно неподвижно в течение нескольких часов подряд, позволяя телу отдыхать, хотя разум оставался активным — это давало возможность пристально наблюдать за целью на протяжении многих часов, не теряя внимания (и не отвлекаясь умом), и при этом быть готовым к немедленному действию. Считайте, что это терпение рептилии.

Эти бесценные навыки были приобретены благодаря занятиям по биологической обратной связи, которые мы проходили у психолога подразделения.

Первый день прошел спокойно. На протяжении светового дня мы чередовались в наблюдении через оптический прицел каждые тридцать минут, чтобы свести к минимуму усталость глаз. Пробив пару направлений с помощью лазерного дальномера, и сравнив потом результаты с нашими математическими расчетами, мы убедились, что он идеально точен.

Расстояние до трущоб, которые являлись нашей целью, составляло примерно 250-350 метров. Поверхность земли от нашей позиции до них шла под уклон, между нами находилось несколько разбросанных куч мусора и заброшенные здания. Здесь не было ни одного заметного дерева, только редкая земля, покрытая клочками сорняков и сухим кустарником, среди которого бесцельно бродил старый осел в поисках корма. У крайней правой границы участка виднелся ряд частично разрушенных теплиц, напоминавших о более благополучных временах.

Мы могли видеть довольно много людей, занимающихся своими повседневными делами, и, как всегда, когда смотришь на них через мощные линзы, мы вскоре стали узнавать людей, за которыми наблюдали. Несколько маленьких мальчиков вышли в кустарник между нами и деревней, и я наблюдал, как они бегали взад-вперед, крича и шлепая палками по земле. «Что, черт возьми, они делают?» — недоумевал я. Затем один из них поднял трофей, и другие мальчишки подбежали полюбоваться его добычей. Они охотились на ящериц.

Я надеялся, что охота не приведет пацанов к нашему укрытию. Чтобы обнаружить наше местонахождение, им пришлось бы на нас наступить, но мальчишки имеют привычку совать нос во всякие места. Если бы дети нас обнаружили, то мы бы просто ушли и попытались выполнить задание позже, но конечно, это усложнило бы все дело. Единственный случай, когда нам пришлось бы стрелять в целях самообороны, — это если бы на нас наткнулся вооруженный человек. Тогда мы воспользовались бы пистолетами с глушителями — но только если были бы уверены, что нас обнаружили, и у нас не осталось другого выхода.

Но ничего не произошло. День прошел без происшествий, и вскоре послеполуденное Солнце постепенно опустилось за нами и погасло в голубом Средиземном море. Ночной воздух легко разносил голоса, и мы могли слышать разговоры и семейные дела в «мизинце» Бейрута, торчащем перед нами. Быть снайпером — то же самое, что быть вуайеристом, но зачастую ты видишь то, чего предпочел бы не видеть.

В ту ночь я видел, как мужчина избивал своего маленького сына, и мне очень хотелось пустить пулю в руку, державшую эту палку. Не понаслышке знаю о подобных побоях, и ни один ребенок не заслуживает такой порки. Я также знаю, что такое дисциплина, когда ее вижу, но это была не дисциплина — это была чистая подлость ради подлости. Я надеялся, что тот ублюдок является одним из стрелков, но знал, что это не так. Тот человек был трусом. Он никогда бы не рискнул стрелять в американских морских пехотинцев, даже из безопасного места посреди толпы детей. Нет, стрелки, которых мы искали, могли быть кем угодно, но они не были трусами. Возможно, они заблуждались. Возможно, они были глупцами. И уж точно они были обреченными.

Второй день стал практически повторением первого. Такой же ленивый, тихий, сонливый. В тот вечер мы по очереди смотрели фильм Джона Уэйна, который крутили по телевизору в одном из домов. Это был один из моих любимых фильмов: «Искатели».¹¹⁶

До сих пор морские пехотинцы вели себя отлично. Я немного беспокоился, что в своем стремлении помочь они могут выдать нашу позицию каким-нибудь действием, которое привлечет внимание, но этого не произошло.

Я очень живо припомнил один случай во время ночного прыжка на базу морской пехоты «Туэнтинайн палмс»¹¹⁷ несколько лет назад, когда подобное произошло. Морские пехотинцы хотели помочь нам, потому что они просто не могли себе представить, что кому-то взбредет в голову прыгать с парашютом в пустыню посреди ночи. Поэтому несколько парней окружили площадку приземления, ожидая нас, и когда услышали самолеты над головой, выпустили в небо сигнальные ракеты.

Это был худший прыжок в моей жизни. Ночное зрение испортилось, меня ослепили сигнальные ракеты, и под порывами сильного ветра я врезался в землю, как мешок с дерьмом, вывихнув при ударе бедро. Потом вспышки погасли, и я снова на некоторое время ослеп. Но у одного рейнджера дела оказались гораздо хуже. Я нашел его лежащим на рюкзаке, без сознания, с торчащей из голени костью.

«Спаси нас от помощи доброжелателей», — размышлял я, лежа с напарником в нашем тесном, но уютном месте. Некоторые из вас, вероятно, задавались вопросом, как снайперы заботятся о физиологических функциях, находясь в таком положении в течение длительного времени. Ответ таков: жидкости — в бутылку, твердые вещества — в пластиковый пакет. И пока вы их туда складываете, ваш приятель дает вам немного больше места и дружески подбадривает. Когда наступает его очередь, вы делаете то же самое для него. А когда вы покидаете это место, вы забираете наполненные контейнеры и все остальное, что вы принесли с собой.

Шел третий день, незаметно проходили часы. Я только что взглянул на часы — было 5:35, — а когда снова посмотрел на местность, в месте, которое мы назвали «Позиция четыре», уже начала собираться группа людей. Она находилась в конце узкого переулка и была ограничена справа высокой стеной из бетонных блоков.

— Движение на «четыре», Андрес, — сообщил я, выглянув из-за оптического прицела, и мы оба заняли положение для стрельбы за своими винтовками. Я навел прицел на точку «четыре» и быстро отрегулировал прицел на дальность 320 метров, после чего полностью опустил рукоятку затвора, надежно зафиксировав патрон в патроннике, и позволив пальцу найти свое место на спусковом крючке. Выбрав такой ритм дыхания, который вызывал бы наименьшее движение прицела, я настроился на выстрел, отведя правое колено назад и подальше от сердца. Я знал, что Андрес делает то же самое.

В отличие от последних трех дней бездействия, теперь все двигалось с необычайной скоростью. В том, что открывалось передо мной, чувствовалось что-то зловещее. Еще несколько секунд назад вход в переулок являлся пустым, пыльным местом, но тут, будто из ниоткуда, появилось четверо или пятеро подростков. Теперь в том месте собралось, наверное, двадцать или двадцать пять детей, все они смеялись, кривлялись и показывали на позицию морпехов вдалеке. Они звали и махали рукой кому-то позади них, кому-то, кто прятался за бетонной стеной.

— Вот оно, Эрик, — выдохнул Андрес.

— Готов, — прошептал я, когда вышел первый стрелок. Я взял его на прицел. У него был АК, и он радостно приветствовал толпу. — Командуй, когда выйдет второй, — тихо добавил я, — И выстрел твой.

Человек, бывший моей целью, теперь стоял лицом в мою сторону и начал поднимать свое оружие. Я знал, что Андрес тоже держит своего человека в поле зрения, когда через долю секунды он произнес: «Снайперы… Готовность… Огонь!

Вууууумп!

Обе винтовки выплеснули свой яд в одно и то же мгновение. Я держал перекрестие прицела на верхней губе молодого человека, когда мое оружие кашлянуло. Я отшатнулся назад от отдачи, а он исчез. Смертельный выстрел отбрасывает человека так быстро, что кажется, будто земля просто проглатывает его. Когда я вернулся в исходное положение, единственным намеком на то, что мгновение назад здесь стоял человек, был слабый розовый ореол распыленной крови и тканей, на мгновение зависший в воздухе. Химера растворилась почти сразу, как только я ее увидел, и померкла в лучах жаркого полуденного солнца.

— Попадание, — сказал я, досылая новый патрон.

— Попадание, — ответил Андрес, делая то же самое.

Мы видели, как всколыхнулась толпа. Тела двух мужчин оказались на земле еще до того, как до нее донесся звук выстрелов.

Некоторые люди в толпе побежали. Другие, казалось, хотели помочь, но явно не знали, что делать. Третьи склонились над телами, на их лицах был написан ужас. Несколько более опытных бросились наутек и крикнули остальным, чтобы те уходили в укрытие.

Мы с Андресом внимательно осматривали местность от центра к периферии. Я наблюдал по дуге влево, Андрес — по дуге вправо. Мы должны были убедиться, что никто не догадался, откуда стреляют. Когда я вернулся назад, то увидел несколько лиц, выглядывающих из-за угла стены, а другие — из-за угла здания. При следующем осмотре я заметил, как несколько более смелых парней подошли и утащили тела своих друзей с глаз долой.

Дело было сделано.

Остаток дня мы почти не разговаривали. Но я мог читать настроение Андреса, и был уверен, что он читал мое. Мы выполнили свою задачу, но это было не то, чем можно было бы гордиться. Я чувствовал себя извалявшимся в грязи и чуть виноватым — так, как будто я что-то украл, и никто, кроме меня, об этом не знает. Когда действие разгорается, и ты знаешь, что своим стрелковым мастерством спасаешь жизни невинных людей, то в снайперской стрельбе есть определенная эйфория. Но в этот раз все было не так. Это был необходимый, но неприятный поступок, и единственное, что от него осталось — это смутный, неприятный привкус в горле, который никак не хотел проходить.

Мы сидели в своем логове до тех пор, пока на землю не опустилась темнота, а потом отползли назад в относительную безопасность американских позиций.

*****

Весной 1981 года отряд «Дельта» начал более чем двухлетнюю работу по подготовке к операции, которая так и не состоялась.

Это утраченное задание преследует меня и по сей день. Более того, с течением времени оно беспокоит меня все больше и больше. Я долго размышлял над тем, стоит ли писать об этом, и когда все-таки решил это сделать, то стал размышлять, как об этом написать. И пришел к выводу, что есть только один способ: жесткий и быстрый.

В 1981 году мы (правительственные органы США) знали, что примерно 125 американских военнопленных все еще живы и находятся в руках правительства Северного Вьетнама. Эти люди содержались в секретных лагерях, расположенных в Лаосе, поэтому, когда Северный Вьетнам периодически заявлял: «Во Вьетнаме нет живых американских пленных», технически они говорили правду.

Немедленно были предприняты усилия по разведке, чтобы определить точное местонахождение пленных, одновременно с этим отряд «Дельта» приступил к планированию спасательной операции. Мы работали очень быстро и уже успели завершить полномасштабные итоговые учения по отработке предполагаемого рейда, когда операция начала разваливаться. В итоге она была сорвана.

«Сорвана» — это, наверное, неправильное слово. Спасательную операцию методично разваливали на части, кусочек за кусочком, пока от нее не остались только неприятные слухи о живых военнопленных.

Я не претендую на знание всей подноготной этой истории. Мне известны только та небольшая ее часть, в которой участвовала «Дельта», а также другие крупицы информации, собранные мной за прошедшие годы. От первого до последнего дня, операция была настолько засекречена, что уверен, что всю ее историю знают только несколько человек.

Но на основе того, что мне известно из первых рук и от людей, которым я доверяю, считаю, что некоторые из тех, кто был в курсе событий, предприняли отчаянную и в конечном итоге успешную попытку сделать так, чтобы ни один живой американец не вырвался из вьетнамского плена.

И да, об этом больно даже думать.

К лету 1981 года мы были готовы к проведению операции. Мы только что закончили итоговые учения, успешно отработав такие тонкости операции, как ночная дозаправка вертолетов в воздухе (от самолетов-заправщиков С-130) во время полета на сверхмалой высоте через горные перевалы на большие расстояния.

Поскольку все происходило всего лишь через год после Ирана, эскадрон «B», в частности, не испытывал восторга от этого аспекта операции. Но в отличие от иранского рейда, на этот раз мы использовали вертолеты ВВС, управляемые экипажами ВВС, большинство из которых летали на поисково-спасательные операции во Вьетнаме. На этих людей можно было положиться в том, что они не бросят работу.

Чтобы сделать нашу тренировку как можно более реалистичной, во время нее мы фактически «спасли» учебный класс летчиков Военно-воздушных сил, отрабатывавших действия в качестве военнопленных. Для учений нам нужны были люди, которые действительно будут вести себя как заключенные — и каждый, кто когда-либо проходил курс по выживанию (SERE),¹¹⁸ скажет вам, что через двенадцать часов пребывания в лагере вы сами считаете себя военнопленным. Этот курс — жестокая реальность, потому что так и должно быть. Он предназначен для того, чтобы подготовить людей к плену и допросам.

Мы с боем пробились в лагерь «военнопленных», и, конечно, пилоты вели себя как настоящие заключенные. Пятьдесят человек в бункере, в который ворвалась моя группа, в страхе забились в самый дальний угол своей темной, сырой тюрьмы. Они так боялись своих похитителей, что нам пришлось буквально вытаскивать их наружу к ожидавшим их вертолетам. У группы, находившейся в другом бункере, возникла прямо противоположная проблема — когда люди поняли, что их спасают, они были в таком восторге, что их пришлось удерживать от убийства своих тюремщиков.

Мы быстро погрузили спасенных «заключенных» на ожидающие вертолеты и убрались из Доджа. Это была хорошая тренировка. Все сработало идеально, и мы были уверены, что настоящая спасательная операция пройдет успешно. Все, что нам было нужно, — это получить приказ к ее началу. Но в этот момент произошла одна из самых странных вещей, которые только можно себе представить.

На национальном телевидении нарисовался подполковник спецназа в отставке Бо Грайтц, объявивший о своем намерении спасти группу американских военнопленных, удерживаемых в Юго-Восточной Азии. Грайтц заявил, что у него есть конкретная информация о местонахождении пленных и он собирает группу для их спасения. Во время интервью он рассказал о сотрудниках своей предполагаемой спасательной группы и горстке оружия, составляющего их арсенал. Особого впечатления они не производили. Далее он сообщил, что его группа только что закончила тренировки на «секретной оперативной базе во Флориде», и что они начнут операцию в течение нескольких дней.

Мы были совершенно ошеломлены.

Единственное, чего смог добиться Грайтц подобным трюком, — это демаскировать и дискредитировать операцию. И свою, и нашу. Было невозможно поверить, что такое мог совершить бывший офицер спецназа. Чем можно было объяснить безрассудное поведение Грайтца? Им манипулировали или он просто хотел саморекламы?

В нашем подразделении было несколько человек, которые служили с Грайтцем в других частях, и они рассказали, что он вполне способен на саморекламу.

Но я не мог полностью поверить в это. Я просто не мог и не хотел верить, что профессиональный американский солдат — даже тот, кто, по слухам, являлся легендой в своем собственном сознании, — может целенаправленно сделать что-то, что причинит вред его бывшим товарищам. Это просто не сходилось.

Я пришел к выводу, что Грайтца использовали люди, которые хорошо знали о его личных качествах.

На следующий день после той ужасной пресс-конференции мы собрались на удаленной посадочной площадке в Форт-Брэгге, где целый день выполняли затяжные парашютные прыжки. Наш новый командир собрал операторов в тени близлежащих сосен, и мы обсудили ситуацию. Он сообщил нам то, о чем мы уже догадывались: такие новости означали, что операцию придется на некоторое время отложить. Единственное, что мы можем сделать сейчас, сказал он, это отложить операцию на второй план, затаиться, дать всему этому утихнуть и вернуться к ней, когда наступит подходящий момент. А пока у нас было много других дел, которыми нужно было заняться.

Чуть больше года спустя мы снова смахнули пыль с плана по спасению военнопленных. И снова, как раз в тот момент, когда все шло своим чередом, на национальном телевидении появился Грайтц. На этот раз он находился в Бангкоке, в Таиланде, и давал телевизионную пресс-конференцию о проведенной им недавно обширной разведке в джунглях Лаоса, во время которой он лично убедился в местонахождении американских военнопленных. В завершение пресс-конференции он объявил, что немедленно приступает к попытке спасения.

Когда эта вторая пресс-конференция вышла в эфир, мы были вынуждены снова отказаться от идеи провести спасательную операцию, и в конечном итоге больше никогда не поднимали эту тему. Я твердо убежден, что американские пленные, которые в то время были еще живы, впоследствии были казнены, их останки разбросаны, а все свидетельства их существования уничтожены.

Даже сейчас, спустя двадцать лет, я все еще ошеломлен, когда думаю об этом. Мне остается только предполагать, что некоторые очень влиятельные структуры и люди, как в правительстве, так и вне его, приложили все усилия, чтобы сорвать спасательную операцию, как только им стало известно о ее начале. И когда информация о брошенных на произвол судьбы американских военнопленных начала просачиваться, те же люди и структуры впоследствии упорно работали над ее дискредитацией.

Для большинства из нас непостижимо, что американец может поступить подобным образом. Но с грустью и неохотой я начинаю верить, что это правда.

Тогда возникает вопрос: кто и зачем мог это сделать? Что они могли надеяться получить? Думаю, вопрос был не столько в том, что можно было получить, сколько в том, что можно было потерять.

Много лет спустя я долго и подробно беседовал с бывшим высокопоставленным сотрудником дипломатического корпуса Северного Вьетнама, и этот человек спросил меня в упор: «Почему после окончания войны американцы никогда не пытались вернуть своих оставшихся военнопленных?»

Мы сравнили записи о том, что было известно нам обоим, что мы слышали, что нам казалось достоверным, и что мы в связи с этим предполагали, и пришли к очень похожим выводам. Различия касались лишь суммой задействованных денег и количеством брошенных пленных.

Вот что, по моему мнению, произошло.

В своем торопливом желании заключить договор, завершающий войну с Вьетнамом, администрация Никсона пошла на самую лучшую, самую выгодную сделку, которую только могла получить, и вернулась из Парижа в 1973 году, заявив, что мы достигли «мира с честью».

Вьетнамцы знали, что нам известно о том, что они все еще держат пленных, и рассматривали это как козырь, который можно было использовать в последующих переговорах о выплате репараций. (Почему бы и нет? За два десятилетия до этого они успешно использовали ту же уловку против французов). Мой друг-дипломат сказал мне, что сумма секретных ассигнований на восстановление составила одиннадцать миллиардов долларов. Аналогичную цифру я слышал и от других людей.

Но потом случился Уотергейт.¹¹⁹ А когда администрация Никсона распалась, у вьетнамцев не осталось игроков, против которых можно было бы разыгрывать карту с пленными.

Более того, к тому времени американская общественность настолько устала от войны, что не хотела слышать ни о чем, что могло быть связано с Вьетнамом. Страна отчаянно хотела забыть об этом. И политики, которые обрекли американских пленных на живую смерть, так же отчаянно хотели забыть о том подлом, бесчестном поступке, который они совершили.

Так что если бы через восемь лет после нашего ухода из Вьетнама стало известно, что американские пленные были брошены ради политической целесообразности — что ж, эффект оказался бы разрушительным для многих карьер и репутаций. А на высших уровнях власти нет ничего важнее этих двух вещей: карьеры и репутации.

Поэтому попытка найти и спасти этих военнопленных должна была быть пресечена любой ценой. Это было крайне необходимо.

Мое личное и профессиональное мнение состоит в том, что ЦРУ было ведущим органом, использовавшим свою власть, чтобы помешать любым действиям по спасению. Помимо всего прочего, это единственная структура, обладающая для этого достаточными связями. Первое давление с целью сорвать операцию было оказано на старших военных командиров, которые знали о ней, поэтому были отменены усилия военной разведки по сбору информации, — но кот уже был выпущен из мешка.

Несколько упрямых и смелых людей неустанно настаивали на продолжении операции по спасению военнопленных, но им было приказано замолчать об этом или предстать перед военным трибуналом. Майор Марк Смит и мастер-сержант Мелвин Макинтайр, двое из тех, кто сыграл важную роль в выявлении местонахождения пленных, совершили немыслимый для военных поступок: они подали иск против правительства Соединенных Штатов.

В сентябре 1985 года Смит и Макинтайр пошли на крайний шаг: они обратились в федеральный суд и подали иск против правительства США с требованием обнародовать доказательства того, что некоторые члены нашего правительства знали, что американские заключенные в Юго-Восточной Азии живы, и знали, где они находятся.

Правительство ответило, что эти материалы «строго засекречены», а судья отказался заставить правительство раскрыть информацию. Смит и Макинтайр подверглись публичному осуждению, а их карьера оказалась разрушена. Эти два храбрых солдата заплатили высокую цену за попытку поступить правильно, но они знали, что это ничто по сравнению с ценой, которую заплатили те забытые американцы в своих проклятых лагерях.

Затухание операции по спасению военнопленных и соответствующее сокрытие информации о том, что в Юго-Восточной Азии остались живые военнопленные, — одно из самых печальных дел, которые когда-либо затрагивали меня лично. Только в последние годы мне удалось собрать воедино те немногие факты, которыми я располагаю, но, к сожалению, вынужден заключить, что из этого ничего не выйдет. Хуже того, люди, которые сознательно оставили этих людей и намеренно препятствовали их освобождению, никогда не ответят за свои поступки.

Во всяком случае, не на Земле.

Отказ от этих людей возымел в сообществе Сил специальных операций эффект камня, упавшего в воду, рябь от которого распространилась на многие мили. Послание было четким и недвусмысленным. Мне и моим товарищам оно показало, что на наше правительство нельзя рассчитывать в том, что оно придет и заберет нас, если мы попадем в плен во время выполнения задания в чужой стране. Если ради целесообразности нас необходимо отвергнуть, дезавуировать и оставить гнить, то что с того? Все равно существование отряда «Дельта» официально не признавалось. С нами правительству будет еще проще, чем с военнопленными.

Этот опыт также научил меня оценивать каждую операцию по своим собственным врожденным критериям справедливости и правильности. Я понял, что не существует монолитного правительства, всегда стремящегося поступать правильно, даже если оно иногда совершает ошибки. Я слишком хорошо понимал, что правительство состоит из множества людей с разными — иногда корыстными — намерениями. И иногда такие люди занимают высокие посты и обладают огромной властью просто для достижения своих собственных целей.

Тем не менее, я знал, что нахожусь настолько далеко внизу от тех, кто принимает решения, что никогда не смогу вынести обоснованное суждение об их намерениях. Я мог лишь попытаться понять истинную причину проводимой операции, а затем оценить ее последствия.

Когда эти американские военнопленные оказались для нас потеряны, что-то во мне потерялось вместе с ними. Много раз в последующие годы я мечтал о прежних, более простых днях моего блаженного неведения. Днях, когда я мог безоговорочно верить нашим лидерам. Но никто из этих людей не изменился. Изменился я.

*****

Жизнь продолжалась. Возникали и исчезали тревоги, боевые задачи, операции и слухи о них. Однажды утром, в период затишья между командировками, я сидел в столовой и завтракал с Ларри Фридманом, когда к нам подсел Уолт Шумейт. Уолт вышел в отставку всего за несколько месяцев до этого, но остался в подразделении как гражданский специалист в качестве сотрудника по обеспечению безопасности. Думаю, это было вполне логично. Уолт знал о том, как быть небезопасным, столько, сколько никто из тех, кого я когда-либо встречал, поэтому вопрос безопасности был для него довольно простым.

Когда к нам присоединился Уолт, Ларри рассказывал мне историю из своей жизни, когда он был молодым солдатом 82-й воздушно-десантной дивизии. Шумейт внимательно слушал, пока доедал свой SOS,¹²⁰ а когда Ларри закончил, то начал рассказывать свою историю.

— Знаете, я сам служил в 82-й. Был сержантом в те дни, сразу после возвращения из Кореи. Помню одного сержанта-старожила, первого сержанта Гарольда Дженкинса, мы называли его лорд Гарольд, и был он, скажу я вам, грубым старым служакой.

Во времена, когда я его знал, он как раз собирался уходить на пенсию после тридцати лет службы — было это примерно в 1953 году, полагаю, — и был он не очень рад, что ему придется уйти. Весь последний год он был занозой в заднице, постоянно напивался и хотел подраться. Потом начинал плакать, висел на тебе, рыдал и все такое.

Однажды вечером, — а это была пятница, день выдачи денежного довольствия, — лорд Гарольд заставил всех нас остаться с ним в клубе сержантского состава до тех пор, пока заведение не закрылось, и нас наконец-то не выгнали. В тот вечер он вел себя хорошо, но был пьян в стельку, поэтому я и еще пара сержантов отвезли его домой. Жил он в Бастони, в вашем районе, Хейни.

А миссис Дженкинс была та еще штучка. Школьная учительница, строгая, суровая женщина, но при этом настоящая леди — вы представляете, о чем я — и уверен, что старый Гарольд иногда просто смущал ее до смерти. Так или иначе, мы подъехали к дому и вытащили лорда Гарольда с заднего сиденья. Подхватив его под руки с двух сторон, мы проводили его по ступенькам, прислонили к дверному косяку, после чего позвонили в звонок, и спрыгнули с крыльца в кусты, чтобы посмотреть фейерверк.

На крыльце зажигается свет, миссис Дженкинс распахивает дверь и видит, что Гарольд как бы прислонился к ней. Свет режет глаза, поэтому он прикрывает их одной рукой, а другой держится за дверь, пытаясь не упасть. Мы с приятелем выглядываем из-за крыльца, потому что происходящее слишком хорошо, чтобы пропустить.

Миссис Дженкинс смотрит на него с отвращением на лице и говорит:

— Опять надрался, Гарольд?

— Ммм… Да, — произносит он. И просто наклоняется, пока она смотрит на него уничижительным взглядом.

Наконец она произносит:

— Гарольд, сколько денег ты потратил сегодня вечером?

Тот нащупывает бумажник, долго смотрит на него и говорит:

— Думаю, около ста долларов.

Тут женщина взрывается:

— Сто долларов? Ты потратил сто долларов за одну ночь? Ты хоть представляешь, насколько мне хватает ста долларов?

Старый Гарольд подумал некоторое время об этом, а потом посмотрел на нее и выдал:

— Ну, давай посмотрим, женщина. Ты не куришь… Не пьешь… У тебя есть твоя чертова киска. Думаю, ста долларов тебе хватит на всю жизнь.

Смех меня порвал так неожиданно, что я выдохнул яичницу по всему столу. Ларри опустил голову на стол и хохотал до тех пор, пока не задохнулся. В столовой на секунду стало тихо, но когда все увидели, что за столом сидит Шумейт, то поняли, что происходит, и вернулись к своему завтраку.

Я посмотрел через стол на Уолта. Он всегда смеялся над своими историями, но в своеобразной манере, свойственной только ему. Его улыбка растягивалась по всей ширине лица, а глаза почти закрывались, распространяя лучики морщин до самых ушей. Когда волны смеха сотрясали его, его плечи горбились, а верхняя часть тела подпрыгивала вверх-вниз, но сам он при этом не издавал ни звука.

И тут меня осенило. Это был смех разведчика. Такой смех, когда ты патрулируешь в стране индейцев и не можешь позволить себе смеяться вслух, поэтому просто подавляешь звук, но делаешь все остальное. Вероятно, Уолт научился этой привычке будучи еще молодым солдатом во время войны в Корее, и с тех пор она осталась с ним.

Уолтер Шумейт был чертовски хорошим человеком, так же, как и его друг и товарищ Кантри Граймз. Они вышли на пенсию друг за другом, в течение нескольких месяцев, прослужив каждый по тридцать лет, и нам повезло, что оба остались в подразделении — Уолт в качестве сотрудника по обеспечению безопасности, а Кантри в качестве управляющего объектами нашего нового отборочного центра.

Кантри пригласил меня в «Дельту» и, будучи сержант-майором, стал для меня большим другом и советчиком. Помню, однажды я совершил серьезную ошибку и провел остаток дня в ожидании встречи с Кантри. Когда пришло время, мне так не терпелось покончить с этим, что я почти бегом бросился к нему в кабинет, и когда вошел, Кантри лишь на секунду посмотрел на меня, а затем спокойно сказал: «Хейни, у тебя был единственный шанс». Он преподал урок без гнева или злости, но смысл его слов был предельно ясен: Кантри готов оплатить одну ошибку человека, который ему дорог, но после этого за последующую глупость придется заплатить сполна. Я всегда помнил об этом и действовал соответственно, когда стал сержант-майором.

Когда для них, наконец, пришло время покинуть нас, Уолт и Кантри умерли в течение одной недели — оба от рака, вероятно, вызванного длительным воздействием «Эйджент Оранж»¹²¹ в первые дни пребывания во Вьетнаме. Мы провели совместную поминальную службу по ним, и люди приехали со всего мира, чтобы попрощаться с этими двумя выдающимися людьми. Как принято в нашем племени, оба оставили в своих завещаниях своего рода дарственную — по тысяче долларов на организацию открытого бара для своих друзей и товарищей в парашютном клубе «Зеленых беретов» в Форт-Брэгге.

А Уолт — как и подобает Уолту — сделал еще один шаг вперед. Он завещал подразделению свои знаменитые усы. Они вставлены в рамку под стекло и выставлены на почетном месте в Зале героев на «Ранчо», где стали что-то вроде святыней.

Это были два отца отряда «Дельта» — добрые, сильные люди, которые сделали все возможное, чтобы сформировать и направить нас. Мы чтим их память, и я с гордостью могу сказать, что знал их обоих.

*****

Стояла середина восьмидесятых, и годы летели так быстро, а мы были так заняты, что трудно было уследить за тем, где в мире находятся мои товарищи. Некоторые ребята работали в одиночку, некоторые — в составе групп из двух человек, а некоторые — в составе групп из четырех человек, которые находились в разных точках земного шара, занимаясь своим ремеслом. В подразделение приходили новые люди, а старые уходили.

У меня была прекрасная возможность посещать испаноязычную школу, и это было большим благом. Мой уличный испанский всегда был достаточно хорош для того, чтобы втянуть меня в неприятности. И вы можете себе представить содержание фраз, которые я выучил от своих друзей-пуэрториканцев и чикано.¹²²

Вместо того чтобы послать нас в армейский институт иностранных языков в Монтерее, в штате Калифорния, подразделение наняло преподавателя, и дюжина из нас прошла языковые курсы в Форт-Брэгге. Уже на второй месяц я начал видеть сны на испанском, и после этого занятия стали сплошным удовольствием. После окончания шестимесячных курсов я довольно хорошо владел языком, и Латинская Америка стала моим основным регионом для работы, а Ближний Восток — второстепенным.

Все случилось как раз вовремя, потому что Центральная Америка стала одним из наших основных мест пребывания. На самом деле, мне посчастливилось провести там удивительно скучную и успешную операцию.

Я возглавлял двойную группу — две группы по четыре человека — в Гватемале с заданием помешать одной из местных партизанских группировок взорвать американское посольство в столице страны. Мы узнали, что эта группировка хотела отметить свою предстоящую годовщину эффектным образом, который одновременно принес бы им большой престиж и привлек бы дополнительных сторонников. Естественно, партизаны считали, что самым праздничным способом отметить это событие будет запуск посольства США в стратосферу.

Я позаботился о том, чтобы наблюдатели партизан видели нас, а также о том, чтобы они могли видеть приготовления, которые мы осуществили, чтобы поприветствовать их и сделать их жизнь еще более захватывающей, если они решат следовать своим планам.

Когда мы точно вычислили наблюдательные пункты партизан, то повесили таблички на испанском языке с надписями о том, что намерены оказать им теплый прием, если они нас посетят, и что помимо неприятностей, которые они могут встретить, здесь есть много такого, чего они пока увидеть не могут. Затем мы развесили таблички с вежливыми словами, говорящие им, что мы будем признательны, если они отпразднуют свою фиесту в другом месте. Через несколько дней мы подружились с партизанскими наблюдателями настолько, что обменивались товарищескими взмахами — мы со своих позиций на крыше, а они со своих наблюдательных пунктов вокруг посольства.

Через день партизанское наблюдение было снято. Мы оставались в посольстве еще неделю после того, как прошла их годовщина, а затем повесили на крыше посольства табличку: «Спасибо за гостеприимство», — попрощались с послом и начальником службы безопасности и вернулись в Форт-Брэгг.

Худшей частью миссии было стоять на крыше посольства всю ночь, каждую ночь. Мало того, что там было холодно, так еще и рядом, с подветренной стороны посольства, находился самый потрясающий стейк-хаус в мире. Каждый вечер, прямо к нашим раздувающимся ноздрям на крыше ночным бризом доносился восхитительный аромат откормленной гватемальской говядины, жаренной на углях на крыльце ресторана.

Так близко, но так далеко. Вот это была пытка.

Операция оказалась успешной. Не тот случай, о котором можно рассказать захватывающую историю, а тот тип контртеррористической операции, который я называю настоящим — превентивным — успехом.

Никто не пострадал, никто не погиб и не потерял имущество, и теперь, пару десятилетий спустя, и партизаны, и «Дельта» понимают, что в любом случае во взрыве посольства не было ничего такого уж важного.

*****

Партизанские формирования были присущи не только Латинской Америке, но и другим частям света, в которых мы тоже работали. Тихо и спокойно, не в полной мере, но, тем не менее, работали.

За несколько лет до моего гватемальского «отпуска», в одном из таких мест работал Дон Фини. Он и его группа были отправлены на очень секретное задание по подготовке антитеррористических сил для суданской армии. Как и сейчас, Судан тогда являлся страной, прямые отношения с которой нами публично не признавались, но кто-то в Госдепартаменте или ЦРУ решил, что если мы окажем им небольшую секретную помощь в обучении тамошних военных, это сможет слегка приоткрыть дверь для последующего уютного общения на заднем дворе. Поэтому Донни и его товарищей отправили создавать и обучать суданские силы по борьбе с терроризмом — несмотря на то, что здравый смысл подсказывал, что подобное формирование, скорее всего, будет использоваться военным правительством Судана как инструмент подавления.

У суданцев не было ничего. Ни полигонов, ни снаряжения, ни боеприпасов. Фини и его ребятам пришлось начинать все с нуля, но за несколько месяцев они создали небольшое, но довольно неплохое, подразделение. Конечно, нужно помнить одну вещь: «неплохо» — понятие относительное.

Один из сотрудников группы, Фред Брэнди, отвечал за строительство и подготовку полигона и Стрелкового дома, и в силу самой сути проекта ему пришлось учить арабский язык. С этого задания он вернулся с арабо-английским рукописным словарем и словарным запасом, насчитывающим более тысячи слов. Фред продолжил обучение на курсах арабского языка в школе иностранных языков в Монтерее и является одним из немногих гринго,¹²³ кого я когда-либо знал, свободно владеющим этим языком.

Почти сразу после того, как группа вернулась из своего небольшого отпуска в пустыне, они были подняты по тревоге — сепаратистской партизанской группировкой была захвачена группа американских миссионеров, которых удерживали в деревне у южной границы с Угандой. Посольство США потребовало помощи, но Вашингтон сказал, что спасательные силы должны быть небольшими — мы не хотели, чтобы кому-то стало известно, что у нас есть какие-то отношения с правительством Судана. Поэтому, подобно старому символу Техасских рейнджеров, гласящему: «Один бунт — один рейнджер»,¹²⁴ — мы отправили одного оператора. «Фини, ты их обучил, теперь ты их и веди».

Дон был направлен на помощь в возвращении американцев. Когда он прибыл в страну, он был приятно удивлен, увидев, что контртеррористические силы все еще целы. Когда мы подготовили такое же подразделение для египтян, кто-то во властных структурах убедил президента Мубарака, что эта группа представляет собой угрозу, и обученные нами сотрудники были распределены среди египетских военных. Всего несколько лет спустя это решение принесло горькие плоды.

Главная проблема Донни находилась в американском посольстве. По той или иной причине местный резидент ЦРУ и два его приспешника пытались убедить посла, что миссионеров должны спасать именно их клиенты, — конкретная бригада суданской армии. Донни сообщил послу, что если попытку предпримет регулярная армия, то в лучшем случае операция будет крайне медленной, а в худшем — партизаны, скорее всего, убьют своих пленников и ускользнут за границу. Если же вместо этого будут задействованы контртеррористические силы, то, по мнению Донни, у них есть все шансы вернуть заложников живыми.

Посол принял решение: «Фини, отправляйся за ними и верни их обратно». С этого момента маленький клан ЦРУ делал все возможное, чтобы сорвать операцию. Они испортили отношения с командованием суданской армии и пытались помешать контртеррористическому подразделению воспользоваться единственным военным самолетом, способным добраться до места кризиса. Но если Дон Фини и является в чем-то специалистом, так это в уличной драке, и он смог преодолеть препятствия, которые резидент попытался создать на его пути.

Силы спасения смогли получить в свои руки единственный самолет С-130, находившийся в составе суданских ВВС. К счастью, менее чем в полумиле от небольшой деревни, где держали пленников, находилась взлетно-посадочная полоса. И Донни, и бойцы контртеррористического подразделения, хорошо знали местность. Поскольку удар нужно было наносить на следующее утро, сорок сотрудников штурмового отряда не смогли провести полномасштабную тренировку, посему Донни отработал с ними действия по схеме, нарисованной мелом на взлетно-посадочной полосе аэродрома.

Когда он убедился, что каждый знает свое место в боевом порядке и задачу во время атаки, Донни был готов отправляться в путь. Погрузив свои силы, немного продовольствия и воды, некоторые элементарные медицинские средства, которые удалось раздобыть, и три джипа с пулеметами .50-го калибра на борт транспортника C-130, он отправился в тысячемильный перелет на перевалочную базу, расположенную менее чем в двадцати милях от кризисной точки. Они должны были нанести удар по лагерю партизан как раз на рассвете, в то время суток, которое в военной терминологии известно, как «начало утренних навигационных сумерек».¹²⁵ В просторечии это время известно как утренние сумерки, время, когда вы только начинаете что-то видеть.

C-130 сел на взлетную полосу как раз в тот момент, когда по пыльному африканскому ландшафту разлился утренний свет. Три пулеметных джипа, полностью укомплектованные суданскими «коммандос», с ревом выехали из самолета и по пыльной трассе поднялись на небольшой холм в 150 метрах к западу от лагеря партизан. Пулеметы открыли огонь по основным зданиям лагеря, в то время как Донни повел наземные силы с фланга на зачистку южной половины деревни.

Горстка повстанцев успела сделать всего несколько выстрелов, после чего бросила оружие и скрылась в кустах. Остальные проснулись от огня трех пулеметов .50-го калибра и быстро решили последовать за своими товарищами в поисках более безопасного места.

Пулеметы продолжали стрелять еще несколько минут, чтобы дать понять партизанам, что «коммандос» действительно настроены серьезно, а затем двинулись вперед и заняли здания, которые партизаны так поспешно покинули. Донни и его обходящая группа обнаружили миссионеров живыми и невредимыми в хижине в южном квартале деревни.

Штурм прошел отлично — даже легче, чем поход накануне. Контртеррористические силы потерь не понесли, а партизаны настолько быстро «встали на тапки», что потеряли только четырех человек. Пока Донни и суданский командир собирали отряд и заложников для обратного вылета, на самолете прилетели ребята из ЦРУ, чтобы посмотреть, что произошло.

Как рассказывал Донни, как только он их увидел, то понял, что сейчас произойдет. Поскольку им не нужно было возиться с войсками или заложниками, и к тому же у них был более быстрый самолет, парни из ЦРУ поспешили обратно в Хартум, стремясь рассказать всю историю, и присвоить себе как можно больше заслуг.

Я знал об этой операции только потому, что на протяжении всей операции держал связь с Донни по нашей новой системе спутниковой связи, — на случай, если что-то пойдет не так и нам придется его вытаскивать. А так мы хотя бы знали его последнее местонахождение и смогли бы начать поиски.

Но мой старый приятель, Ловкий Плут,¹²⁶ снова выжил и вернулся домой, где его, как всегда, никто не встречал. Ему сказали никогда ничего не говорить о том, что он был в Судане, и на этом все закончилось.

Правда, после спасательной операции у него появился один важный сувенир. Миссионеры подарили ему Библию со своими благодарными подписями, и, как говорил Донни, это было лучше любого официального признания.

*****

Как я уже говорил ранее, Центральная Америка являлась местом непреодолимых политических потрясений, и ни одно место не было более нестабильным, чем маленькая страна Сальвадор. Это особенно иронично, когда понимаешь, что название страны означает «Спаситель».

Сальвадор имеет многовековую традицию политического насилия и гражданской войны. Плотность населения здесь больше, чем в Индии, и традиционно им управляла небольшая горстка семей, которые считали, что единственный способ удержаться на вершине власти — это твердо и, при необходимости, жестоко наступать на шею «низшим слоям» населения. В 1980-х годах, когда наша страна пыталась помочь сдержать там недовольство существующим положением вещей, отряд «Дельта» увяз в этой воинственной маленькой стране по пояс.

Это была трудная работа. Армия Сальвадора была плохо оснащена, плохо организована и ею плохо руководили. Офицерский корпус был настолько коррумпирован, насколько это вообще возможно. Они убедили себя, что если долго тянуть время, то президент Рейган введет американские войска и сделает за них всю работу. И если за основную революционную группировку, ФНО (Фронт национального освобождения им. Фарабундо Марти),¹²⁷ они взялись неохотно, то когда дело доходило до убийств священников, монахинь и бедных сельских жителей, сомнений у них не возникало. Как я уже сказал, это должна была быть тяжелая работа.

Некоторые из нас обучали их силы специальных операций, делая все возможное, чтобы вбить им в голову мысль о том, что неизбирательные убийства campesinos¹²⁸ только создают партизан. До сих пор я встречал только четырех офицеров латиноамериканских армий, которые искренне понимали эту истину.

Другие операторы участвовали в приграничных операциях по перехвату оружия. Работая в сотрудничестве с властями Гондураса, мы довольно успешно перекрыли поставки оружия из Никарагуа по суше, что вынудило никарагуанцев, при обеспечении своих сальвадорских товарищей всем необходимым для восстания, пользоваться водными путями.

Если вы посмотрите на карту тихоокеанского побережья Центральной Америки, то увидите залив Фонсека, — красивую полосу воды, граничащую с Сальвадором на западе, Гондурасом на севере и Никарагуа на востоке. В центре северной части залива находится древний вулкан, который образует остров Тигр. На вершине этой горы у нас стояла станция «смотри и слушай», и с этой точки обзора мы могли острым и критическим взором просматривать весь залив и прилегающую территорию. А ночью, с помощью наблюдателей с острова Тигр, мы очищали воды залива от контрабандных лодок с оружием.

За операцию по борьбе с контрабандой отвечал мой старый товарищ Андрес Беневидес. Если вам интересно, почему программу возглавил американец, а не кто-то из местных жителей, то ответ прост. Сальвадорцы не могли доверять своим собственным людям, которые могли бы конфисковать лодку с оружием, убить контрабандистов, а после толкнуть налево оружие и лодку, на которой оно перевозилось. Но при наличии американца, который бы присматривал за порядком, местные жители хорошо справились бы с работой.

Флотилия перехватчиков Андреса состоял из трех двадцатисемифутовых «Бостонских китов»,¹²⁹ на каждом из которых был установлен пулемет М-60, а экипаж состоял из четырех человек. Мой коллега хорошо обучил свою небольшую флотилию — они могли двигаться в строю ночью в очках ночного видения, могли точно стрелять из своего оружия и переговариваться по радио, не болтая, как старая дева (что само по себе было немалым подвигом). И как только они вышли в море, их дела пошли в гору.

На протяжении двух недель они прекрасно проводили время. Следуя навигационным указаниям с наблюдательного поста на острове Тигр, они почти каждую ночь перехватывали груженые оружием лодки. Андрес придумал простую и эффективную тактику, которая работала как швейцарские часы. Когда радар засекал цель, он располагал свою флотилию перед приближающимся судном в форме буквы V, и когда контрабандист оказывался охвачен с двух сторон, три катера одновременно освещали его своими прожекторами, а Андрес объявлял через мегафон, что прогулка окончена. Окруженные со всех сторон, капитаны лодок непременно сдавались. Кроме одного случая.

Ночь была темная, вода в заливе была очень неспокойной, волны достигали четырех-пяти футов. Вскоре после полуночи они получили сигнал с острова Тигр о приближении цели. Андрес дал сигнал своей группе и расставил ловушку. Вскоре они увидели, как сквозь волны, не обращая внимания на натянутую перед ней «сеть», пробирается лодка.

Когда все было готово, американец передал по радио команду: «Вперед!», — и три прожектора осветили нарушителя с трех сторон. Но тут контрабандист совершил немыслимое — он развернул свою лодку, дал полный ход и попытался сбросить эти чертовы фонари со своей спины. Андрес еще один раз крикнул, чтобы лодка остановилась, а затем дал по ней пулеметную очередь.

Очередь попала в лодку у ватерлинии и прошла вдоль ее борта прямо перед шкипером. От пулеметного огня двигатель заглох, и шкипер упал на дно лодки. Андрес и его небольшая флотилия приблизились, чтобы завладеть судном контрабандистов до того, как оно успеет затонуть.

Это была типичная океанская cayuco — тридцатифутовое судно, сделанное из цельного гигантского бревна тропической лиственной породы, тщательно выдолбленное и точно обточенное. Такие лодки использовались на протяжении веков и до недавнего времени приводились в движение только веслами и парусами. Сейчас на большинстве «каюко» установлены подвесные моторы, а некоторые из них, более крупные, как та, с которой столкнулся Андрес, могут похвастаться даже небольшим дизельным двигателем.

Андрес лег на параллельный курс и как только обе лодки сошлись борт о борт, контрабандист выскочил со дна лодки, как черт из табакерки, излучая бешеную злобу.

— Почему ты в меня стрелял? — крикнул он американцу.

Андрес настолько удивился, что так же быстро ответил:

— А почему ты не остановился, когда я тебе сказал?

Контрабандист, потрепанный непогодой и жизнью старик, ответил:

— Я думал, что вы пираты. Я везу ценный товар.

Андрес быстро проверил «каюко», чтобы узнать, сколько воды успела набрать лодка, и был поражен, увидев, что пули, выпущенные им с расстояния менее тридцати метров, даже не пробили ее корпус. Убедившись, что в лодке действительно находится оружие и боеприпасы, он попытался серьезно поговорить с крепким и довольно невозмутимым капитаном.

— Abuelo,¹³⁰ зачем ты это делаешь? Почему ты подвергаешь себя такому риску, перевозя оружие людям, которых ты даже не знаешь? Неужели ты не понимаешь, что то, что ты делаешь, очень опасно?

Старик несколько секунд спокойно разглядывал Андреса, а потом стал говорить.

— Молодой господин, разве вы не знаете, что происходит в моей стране? Времена, они очень плохие. Они были плохими и раньше, в годы правления Сомосы. Но тогда, по крайней мере, если вы вели себя тихо, не вмешивались в политику и голосовали так, как вам говорил деревенский alcalde,¹³¹ вы могли жить относительно спокойно. Но сегодня в Никарагуа все связано с политикой. Никто больше не может позволить себе роскошь вести себя тихо. Теперь нужно быть воинственным, нужно быть революционером, нужно нанести удар по империализму, нужно действовать в знак солидарности с революцией. Этого от нас требуют.

Когда важный и влиятельный человек из Манагуа приезжает в мою деревню и говорит: «Граждане, вы рыбаки и знаете эти воды. Теперь у вас будет славная возможность помочь нашим доблестным товарищам в Сальвадоре в их борьбе против капиталистических империалистов. Вашей деревне разрешено совершить пять рейсов, чтобы доставить освободительные грузы нашим друзьям по ту сторону залива». Кто-то должен был сделать это, и сделать беспрекословно.

Поэтому я и вызвался совершить эти рейсы. Я не хотел, чтобы мои сыновья, или сыновья моих братьев, или другие молодые люди в моей деревне совершали такое опасное путешествие. Если кому-то суждено погибнуть или быть схваченным и отправленным в тюрьму — то пусть это буду я. Я старый человек. Моя жена умерла, и больше нет никого, кто зависел бы от меня в пропитании или отцовской защите. Потеря меня мало что даст, и обо мне скоро забудут. Вот почему, молодой человек, я делаю это дело.

Андрес спросил старика, сколько ходок тот уже совершил, и с удивлением услышал, что это пятое и последнее путешествие. На этот раз он выбрал прямой переход, потому что ночь была безлунной, тогда как в других случаях он держался далеко в море и подходил к побережью Сальвадора кружным путем. Это объясняло то, почему ему удавалось избегать Андреса и его людей.

Теперь мой товарищ оказался в затруднительном положении. Это был первый захваченный ими гражданский, и ему очень не хотелось отдавать его сальвадорцам — те, как известно, очень жестоко обращаются с пленными. Но если бы он конфисковал лодку и арестовал старика, Андресу пришлось бы отвечать за груз и шкипера. Американец посовещался с членами экипажа своей маленькой флотилии, и после продолжительного разговора со своими людьми снова обратился к старому рыбаку.

— Viejo,¹³² если я верну тебя домой, придется ли тебе и твоей деревне делать это снова? Придется ли тебе совершать другие подобные путешествия?

Старик медленно ответил:

— Я не могу с уверенностью сказать ни да, ни нет. Человек из Манагуа говорит, что с этими пятью ходками наша деревня выполнит свою квоту. Похоже, что наш алькальде считает, что это правда. Но мы имеем дело с правительством, а в любом правительстве мало правды — там только аппетиты. Так что, придется ли мне делать это снова…? Я не знаю.

Андрес принял решение.

— Отец, мы выбросим все это за борт, и ты отправишься домой. Иди медленно, чтобы вернуться в свою деревню в привычное время. Никому не рассказывай о нашей встрече. Если тебя спросят, просто скажи, что ты доставил груз, как было приказано. Если тебе скажут, что люди на сальвадорской стороне так и не получили материал, ты должен ответить, что они известные воры и, вероятно, придержали груз, чтобы продать его для своей выгоды. А теперь возвращайся к своему народу, и когда эти плохие времена закончатся, я приеду навестить тебя в твоей деревне. Иди, и да хранит тебя Бог.

Старик кивнул Андресу и его людям в знак благодарности, попрощался, завел мотор своей лодки и исчез в темноте. Мой товарищ купил молчание членов своей команды щедрой взяткой, и на этом все закончилось. Или же он просто понадеялся на них, потому что почти наверняка рисковал попасть под военный трибунал, если бы где-нибудь просочилась информация о том, что произошло на самом деле.

Но секрет сохранился, и спустя несколько лет после падения сандинистского режима американец сдержал обещание, данное старому рыбаку. Во время поездки в Центральную Америку он заехал в его деревню на побережье Никарагуа. Там он нашел тихую, сонную рыбацкую деревушку, полную потомков и родственников старого шкипера. Но, увы, старик уже умер несколько лет назад.

Андрес рассказал жителям деревни, кто он такой и каким образом он познакомился с их родственником. Они были поражены самим рассказом, но не поступками этого удивительного старика. По их словам, он был известен своим спокойным мужеством и всю жизнь защищал свой народ и свою деревню. Их не удивило, что незнакомец, даже тот, кого он ночью на водах залива встретил как врага, понял, какой он особенный человек, и захотел снова его навестить. Андрес пробыл у этих добрых и отзывчивых людей два дня, посетил могилу старика и был счастлив как никогда за то свое решение отправить этого хорошего человека домой, принятое в ту далекую ночь.

В Никарагуа все еще не очень хорошо, но, по крайней мере, в эти дни у нее есть правительство, которое практически не мешает ее людям жить своей жизнью, заставляя их демонстрировать свою преданность непонятному делу. И не заблуждайтесь на этот счет — это уже само по себе чертовски хорошее благословение.

*****

В бурное десятилетие 1980-х годов Гондурас стал несколько неохотным союзником Соединенных Штатов. Самая бедная страна на американском континенте, она делала первые реальные, но неуверенные шаги в сторону демократии, и делала это между молотом и наковальней. На юге продолжался беспредел в Сальвадоре, который привел к тому, что через границу хлынуло несколько волн беженцев. На востоке Гондурас разделяла длинная, малонаселенная и дырявая граница с Никарагуа, которая была удобна для трансграничных рейдов поддерживаемых американцами Контрас и ответных атак сандинистов.¹³³

Больше всего на свете жители Гондураса хотели, чтобы все это исчезло. Но пока дядя Сэм был намерен сделать мир безопасным для олигархов-производителей фруктов, этому не суждено было сбыться. А пока янки были зациклены на Никарагуа и нуждались в потенциальных базах в Гондурасе… так почему бы и не взять миллионы долларов у этих гринго, которыми они швыряли в округе, и не выжать по максимуму из неудобной ситуации?

У Гондураса уже была довольно приличная и относительно хорошо обученная армия, но когда у него начались проблемы с похищениями по политическим мотивам, убийствами и трансграничными рейдами, было принято решение обратиться к американцам за помощью в формировании небольшого специализированного подразделения, которое могло бы противостоять этим проблемам. Просьба была воспринята в Вашингтоне благосклонно, и в итоге для оказания помощи был направлен мастер-сержант Сантос Матос.

Сантос присоединился к нам в 1981 году после многих лет знаменитой службы в спецназе и в еще старых разведывательных ротах рейнджеров. Его превосходной репутации, которую он заслужил во Вьетнаме и других странах, будет просто недостаточно, чтобы описать, каким по-настоящему хорошим человеком он был.

Уроженец Пуэрто-Рико, он почему-то больше походил на полинезийца, чем на выходца с Антильских островов. Это был высокий, сильный человек со спокойной уверенностью, которая заставляла других людей чувствовать себя хорошо, просто находясь рядом с ним. Он обладал удивительно тонким тактическим чутьем, но в то же время отличался очень детальным отношением к планированию. В отличие от многих других так называемых экспертов-планировщиков, Сантос прекрасно понимал, что сработает в бою, а что окажется пустой тратой сил.

Однако по-настоящему сильной стороной у него было умение управлять людьми. Неважно, руководил ли он американскими войсками или племенем коренных воинов, Сантос всегда мог довести дело до конца и вернуть своих солдат домой.

Это была задача, достойная Титанов, но за десять недель, отведенных на подготовку, Сантос организовал внушающее доверие подразделение из сорока человек. Они умели стрелять, двигаться и взаимодействовать. Их навыки оперативного планирования были не очень хороши, но с практикой они должны были улучшится. Однако Сантос не питал иллюзий относительно срока службы нового подразделения. Они не были способны к самообеспечению, — и это был культурный факт.

В гондурасской армии нет сержантского корпуса. Такого нет ни в одной латиноамериканской армии. В их рядах есть сержанты, но не в том качестве, в каком мы их привыкли видеть. В латиноамериканской армии сержант — это более или менее слуга или водитель своего офицера. В лучшем случае, это старший рядовой солдат. Но у него практически нет полномочий и очень мало ответственности, если она вообще у него существует, и от него не требуется ничего, кроме как говорить «да» своему командиру. Офицерский корпус отвечает за все функции, какими бы мелкими они ни были, а поскольку такие обыденные задачи, как обучение, обслуживание техники и забота о людях, ниже офицерского достоинства… ну, в общем, вы поняли.

Итак, Сантос дал своим маленьким силам около года, прежде чем проявит себя процесс естественной энтропии, и его парни снова превратятся в группу относительно хорошо вооруженного, но малоэффективного сброда. Позор всего этого заключался в том, что при достойном руководстве из этих парней получаются чертовски хорошие солдаты. Но Сантосу не пришлось ждать целый год, чтобы проверить свою теорию. Через несколько месяцев после возвращения домой он был отправлен в Гондурас, чтобы возглавить подразделение в его первом задании.

Была похищена взрослая дочь очень известного гражданина Сальвадора, человека, который был настоящим и преданным другом Соединенных Штатов. Разведка точно определила место, где держали заложницу — гондурасская партизанская группировка в знак солидарности со своими товарищами из Сальвадора удерживала молодую женщину в специально построенном доме в пригороде крупнейшего города Гондураса, Сан-Педро-Сула. Гондурасцы хотели провести спасательную операцию самостоятельно, но им нужен был Сантос Матос, чтобы придать им уверенности в своих силах. Вашингтон удовлетворил эту просьбу.

Сантос сел в самолет Военно-воздушных сил и снова отправился на юг, имея при себе один ограничивающий приказ прямо с берегов Потомака: он может вывести свои гондурасские контртеррористические силы прямо к дому, где держали пленницу, но он не может вести людей на штурм. Эту часть операции они должны были выполнить самостоятельно. Наш товарищ не был согласен с таким решением, но должен был его выполнять. Приказ есть приказ, пусть даже он и глупый.

Оказавшись в Гондурасе, он быстро приступил к работе. Контртеррористическое подразделение перебралось в Сан-Педро-Сулу и приступило к планированию. Пока штурмовые группы начали подготовку к штурму, снайперы наблюдали за домом. С тактической точки зрения, быстрая атака не требовалась, но Сантос знал, что медлить было опасно. Его снайперы могли быть обнаружены, могла быть нарушена оперативная маскировка, или его парни могли утратить уверенность в себе, поэтому он должен был не останавливаться на достигнутом. У контртеррористических сил не было очков ночного видения, поэтому Сантос решил атаковать на рассвете.

К счастью, окна в доме были заколочены. Даже если снайперы не могли видеть, что происходит внутри, то и похитители не могли видеть, что творится снаружи. Это могло помочь занять исходную позицию прямо у стен дома без необходимости выполнять долгий и потенциально опасный подход. Сантос провел со своими ребятами крайнюю тренировку, определил порядок смены штурмовых групп, а затем уложил свое подразделение спать. Им предстояло действовать в предрассветной темноте на следующее утро.

Их подход не был ни высокотехнологичным, ни броским, а просто эффективным: Сантос посадил своих людей в два бортовых грузовика, и они поехали проводить штурм. Остановившись примерно в двух кварталах от намеченного дома, парни построились по группам, и командир снайперов повел их к месту событий.

Когда бойцы заняли исходную позицию, все выглядело хорошо. Они выглядели уверенными и способными. Группы установили подрывные заряды на двери, и когда рассвело, Сантос сказал teniente¹³⁴ дать сигнал к началу штурма.

Лейтенант в последний раз оглядел своих людей, а затем подал им знак.

Бабах!

Двери взорвались с ослепительной вспышкой света и грохотом искусственного грома. Штурмовые группы хлынули внутрь, как вода из пожарного шланга. Сантос с лейтенантом подбежали к тлеющей двери и замерли, прислушиваясь к первым выстрелам изнутри. Что-то шло не так. Все должно было закончиться в считанные секунды, но после первого выстрела стрельба перешла в нечто похожее на продолжительную перестрелку. И тут в дверь влетела граната!

Они оба нырнули в близлежащую дренажную канаву как раз в тот момент, когда граната взорвалась и осыпала окрестности смертоносными осколками. Этого было достаточно. Сантос выскочил из канавы, достал свой .45-й калибр и запрыгнул через дверь внутрь здания. Там он увидел то, что и ожидал — его ребята потеряли самообладание и не смогли продолжить штурм. Теперь они укрылись в здании и перестреливались с похитителями.

И вдруг, словно в сцене из мультфильма «Дорожный бегун», из боковой комнаты выскочила связанная веревкой фигура с завязанными глазами и поскакала по полу — прямо через грохот ближнего боя.

Это была та молодая женщина, которую они пришли спасать, пытавшаяся бежать на своих двоих. Но если что-то пойдет не так, ее собирались убить, поэтому Сантос бросился в середину комнаты, прямо в эпицентр сходящегося огня, и повалил женщину на пол. Прикрывая ее своим телом, он застрелил двух похитителей, и этого оказалось достаточно, чтобы вернуть его бойцам мужество. Они возобновили застопорившийся штурм и быстро ликвидировали оставшихся трех террористов.

Примечательно, что женщина не пострадала, а штурмовая группа не понесла никаких потерь. На место происшествия прибыли полиция, гондурасская разведка и ЦРУ. Освобожденную пленницу увезли и доставили в больницу, а контртеррористическая группа собралась и без шума вернулась на свою базу в Тегусигальпе. После обеда Сантос попрощался со своими друзьями и поднялся на борт самолета ВВС, чтобы вернуться в Форт-Брэгг. Через несколько часов он вернулся домой и прибыл в подразделение, где еще через несколько дней получил заслуженную награду: ему надрали задницу.

Гондурасцы были настолько впечатлены самой операцией и личным мужеством Сантоса, что немедленно отправили в Вашингтон сообщение с подробным описанием выдающихся действий американского сержанта. Ситуация усугубилась, когда свою благодарность выразил президент Сальвадора и сообщил Госдепартаменту, что собирается наградить сержанта Матоса высшей наградой своей страны за храбрость.

Люди, пьющие воду из реки Потомак, были недовольны тем, что был нарушен священный приказ, отданный свыше. И по мере того, как вода текла вниз по склону к Форту Брэгг, их недовольство росло.

В то время «Дельта» была одарена человеком, который, мягко говоря, не являлся самым сильным командиром из всех, кто у нас когда-либо были. И чтобы задобрить своих политических хозяев, на которых он рассчитывал в будущем, он разорвал Сантоса за неподчинение приказам на куски.

И вот, за выполнение необходимых и мужественных действий, за которые капитан или майор могли бы получить «Крест за выдающиеся заслуги» или «Серебряную звезду», Сантос получил грубый язык своего командира и бумажку в личном деле, в которой его обзывали нехорошим человеком.

Но подобное обращение нашего товарища не особо беспокоило. Его не слишком волновали последствия, потому что он знал, что поступил правильно. А злиться на действия полковника, делавшего карьеру, было все равно что злиться на ночь просто потому, что она темная.

Сантос был замечательным, прекрасным человеком. И, как это часто бывает с людьми его уровня, он слишком рано нас покинул. Сержант-майор Сантос Альфред Матос погиб в 1991 году в результате несчастного случая при прыжке с парашютом. Как и другие члены нашего племени, он оставил в своем завещании деньги на поминки в парашютном клубе «Зеленых беретов».

Но даже среди такой необычной группы, как наша, Сантос был необыкновенным человеком. Он был настолько любим своими друзьями, что они установили в честь него каменный памятник, на тротуаре у парадного входа в парашютный клуб «Зеленых беретов».

Если вы когда-нибудь окажетесь на трассе I-95 недалеко от Форт-Брэгга, загляните в парашютный клуб и отдайте дань уважения Сантосу. И если вам посчастливится занять там место рядом с седым ветераном Сил специальных операций в отставке, упомяните имя Сантоса.

Этого будет достаточно для бесплатного пива и интересной беседы.

*****

Был расцвет эпохи Рейгана. Гондурас, как и Бейрут, продолжал оставаться для нас вторым домом. Казалось, что на эту бедную, но стратегически важную страну тратится огромное количество нашего времени и усилий. И хотя мы обычно работали там небольшими группами, это не означало, что мы всегда поступали именно так. Как у плотника, планирующего работу, большие пиломатериалы требуют бóльших гвоздей, а большие гвозди — больших молотков, у нас иногда возникали ситуации, которые требовали бóльших сил. Несколько раз в год все дежурные силы «Дельты», находившиеся на «тетиве лука», вызывались на операцию, для которой нужно было немного больше мускулов.

Подъем по тревоге дежурных сил обычно становился результатом угона самолета, и чаще всего это означало поездку в восточное Средиземноморье. Это происходило настолько часто, что стало чем-то вроде летнего спорта. В том регионе мы проводили так много времени, что всерьез предлагали с мая по сентябрь размещать эскадрон в Италии или на Кипре. Мы преследовали множество самолетов на Ближнем Востоке, но нам никогда не разрешалось к ним прикасаться — мы могли наблюдать, но не трогать. Трогать разрешалось только в редких случаях угона самолета в необычных местах, таких как Восточная Азия или Южная Америка.

Однажды мы отправились в одну из таких погонь и были уже почти готовы спустить курок, когда пришло сообщение, что, поскольку захваченный самолет был египетским, то и брать его будут египтяне. И так получилось, что у египтян были совершенно новые контртеррористические силы, полностью обученные и готовые, любезно подготовленные их хорошими американскими друзьями из 1-го отряда спецназ «Дельта».

Я был отправлен в качестве бойца ВМС, чтобы присоединиться к нашим египетским товарищам и поехать с ними в качестве «советника». Но когда я прибыл в Египет и попал в отряд, в нем не оказалось ни одного знакомого лица. Это пример, о котором я говорил ранее. Египетское правительство пришло к выводу, что дееспособные контртеррористические силы представляют собой скорее внутреннюю угрозу, чем что-либо еще, и поэтому разбросало солдат, которых мы обучали, на все четыре стороны, и пополнило формирование своими «политически благонадежными сотрудниками».

Я связался по радио с нашим командиром в Италии и сообщил ему о ситуации. Он сказал мне, что пришлет самолет, и что я должен тихо проскользнуть на аэродром и быстро убраться оттуда. Вернувшись на авиабазу, я встретил присланный за мной борт и вернулся в Италию.

Впоследствии египтяне штурмовали самолет. Для того чтобы попасть внутрь самолета, они выбрали следующий способ: поместили на брюхо самолета пятидесятифунтовый подрывной заряд С-4 и взорвали его. Никто так и не выяснил, почему они это сделали. В конце концов, всем известно, что взрывчатые вещества и самолеты плохо сочетаются друг с другом. В результате взрыва и пожара погибло более шестидесяти человек.

Вот вам и вся политическая благонадежность.

После этого мы перестали заниматься подготовкой иностранных сил по борьбе с терроризмом. Это никому не помогло и являлось пустой тратой нашего времени и ресурсов.

Нашим особым даром была борьба с угонами, и вскоре у нас появилась возможность добавить еще один трофей в свою копилку.

Однажды одним ленивым днем, всего за несколько дней до того, как мы должны были передать дежурство на «тетиве» эскадрону «А», пришло сообщение об угоне самолета в Гондурасе. Самолет был захвачен на земле и стоял на асфальте в Тегусигальпе. И на этот раз Вашингтону захотелось надрать задницу, чтобы произвести впечатление на местных князьков в регионе. Была только одна проблема: это был самолет, которого не было в нашем дежурном справочнике — это был «ДеХевилленд» DH-7, четырехмоторный турбовинтовой самолет, который брал на борт около пятидесяти пассажиров.

Поэтому, пока весь эскадрон загружался в C-130 для перелета в Гондурас, я отправился в Вирджиния-Бич, чтобы заполучить в свои руки «Дэш-7», как называют эти самолеты, и произвести его замеры. На них летала небольшая чартерная авиакомпания, базирующаяся в Новой Англии, и в тот вечер они с радостью предоставили мне один из таких бортов.

Я встретил самолет в аэропорту Вирджиния-Бич и провел около двух часов, осматривая его, делая заметки, снимая размеры и рисуя эскизы. Все оказалось проще простого. Нам не нужны были лестницы — все двери и люки находились на уровне земли и открывались наружу. Все места в салоне были без перегородок, разделяющих фюзеляж на отдельные отсеки — салон можно было простреливать из пистолета на всю длину. После того, как у меня появилась вся необходимая информация, я отправился на юг, чтобы присоединиться к своим товарищам в прекрасном Гондурасе.

Я прибыл в Тегусигальпу около 10 часов утра следующего дня рейсом из Панамы. Наш самолет подрулил к военной части аэропорта, и когда он заглушил двигатели, я вылез и отправился на поиски своих соотечественников, и после недолгих поисков наткнулся на одного из наших ребят, Гая Хермона, который медитировал и курил одну из своих фирменных плохих сигар, сидя на перевернутом ведре.

Позывной у Гая был «Осо», что по-испански означает «Медведь», и он ему очень подходил. Он был космат, говорил медленным, глубоким рыком и ходил косолапой походкой, похожей на походку медведя. Но он обладал и другими физическими качествами, присущими медведю. Ведь этот зверь может двигаться с молниеносной скоростью, когда возникает необходимость, у него феноменальная физическая сила и непоколебимая решимость, в драке он бесстрашен и смертоносен.

Когда мы увидели друг друга, он ничего не сказал, а просто продолжал вяло курить свою сигару, наблюдая за мной, пока я подходил. Я его не окликнул: парень явно о чем-то думал, и мне не хотелось нарушать его сосредоточенность. Когда я остановился перед ним, он выпустил в меня колечко дыма и произнес:

— Эй, гринго, откуда ты взялся?

— С той стороны, я ходил туда-сюда по Земле, — ответил я.

Мой товарищ улыбнулся.

— Что ж, вероятно, ты нашел правильное место, Люцифер, — сказал он, оглядывая окрестности. — Если ты ищешь остальных членов банды, то иди по этой дороге дальше, за подъем. Там, за тем скопищем зданий технического обслуживания и тяжелого оборудования, найдешь Дэна и командиров групп. У них есть штабная хибара, обустроенная между нашими дежурными микроавтобусами. Не пропустишь.

— Что происходит, Гай? У тебя что-то на уме, так ведь? Что-то здесь не так, — у тебя такое выражение лица.

— Я не уверен, Эрик, но здесь точно происходит что-то нехорошее. Ты ведь знаешь, что на месте угона обычно находимся только мы и несколько представителей местных властей?

— Да.

— Так вот, это место просто кишит людьми — и это не местные жители. Похоже, что здесь собрались все секретные агенты американской разведки — ЦРУ, АНБ, РУМО, ну ты в курсе. Невозможно ухватить дохлую кошку за хвост, не ударив при этом по меньшей мере трех двойных агентов по голове.

И вот что странно, Эрик. Они как будто знали, что все произойдет. Прибыли сюда раньше нас; да что там, они уже все заранее подготовили. Заполнили все свободные места в зданиях, — мы не могли попасть ни в одно из них, — в которых, должно быть, установлено пятнадцать мощных радиопередатчиков, и повсюду тянутся телефонные провода. Плохой Боб [командир нашего эскадрона] сегодня утром уже имел две серьезные стычки с местным резидентом ЦРУ. Похоже, этот парень думает, что мы работаем на него.

А теперь смотри. Угонщик — какой-то старый хрен лет шестидесяти с парой мальчишек-подростков в качестве помощников. Говорит, что у него нет политических планов — ему просто нужны деньги. И он уже проделывал такое раньше — около пяти лет назад захватил самолет, получил выкуп и уехал на Кубу. А сейчас вернулся.

Гай сделал паузу и задумчиво затянулся сигарой, прежде чем продолжить.

— И еще кое-что. В самолете находятся пять или шесть членов съемочной группы местного кабельного канала новостей, и они устраивают настоящий ад. Руководитель группы выходит на радио по крайней мере два раза в час, крича гондурасцам, что он важный человек, поэтому они должны заплатить выкуп. Несколько других членов телевизионной группы, которые не попали на рейс, сейчас бегают по всему городу, пытаясь собрать деньги на выкуп. Полагаю, они собирают деньги в отеле «Майя» и других тусовках болтливых гринго. Зная, насколько эта публика любит друг друга, они, скорее всего, уже собрали центов тридцать пять или сорок. Говорю тебе, Ватный Рот,¹³⁵ это настоящее шапито.

Хм, единственное, что было для меня очевидно.

— Дружище, у тебя есть какие-нибудь идеи о том, что здесь на самом деле происходит?

— Пока нет, — ответил он, засовывая сигару обратно в уголок рта. — Если я что-нибудь выясню, Эрик, то дам тебе знать.

— Хорошо, Осо. Увидимся у ринга.

— Конечно, — сказал он, наклонив голову, чтобы выпустить продолговатое облако дыма, похожее на струю кита.

Я нашел ребят, бросил свою сумку в тени небольшой рощицы банановых деревьев, и пока доставал свое снаряжение, Дэн собрал других руководителей групп, чтобы я мог доложить им об особенностях самолета DH-7. После того как инструктаж закончился, Дэн рассказал мне, что ему известно.

— Командир находится в посольстве и борется с местным резидентом. Этот бой судит посол. При нынешнем положении дел мы должны были штурмовать борт завтра утром. Но все выглядит не очень хорошо — у них на борту взрывчатка. Около часа назад угонщик связался по радио с гондурасцами и попросил известь. Сказал, что его динамит протекает, и ему нужна известь, чтобы покрыть его. Мы в ответ передали, чтобы он оставил все как есть, а мы вышлем кого-нибудь ему на помощь.

Туда отправился Андрес с опилками. Они пустили его на борт, и оказалось, что у них восемь шашек «потеющего» динамита, обвязанных в две бомбы.¹³⁶ Старик знает о динамите достаточно много, чтобы понять, что у него на руках охренительная проблема, поэтому он позволил Андресу положить каждую бомбу в коробку и закрыть динамит опилками. Затем старик показал ему, как он крепит взрывные устройства к главным выходам — на случай, если кто-то надумает напасть на самолет.

Сейчас мы разместили снайперов и держим наготове аварийную штурмовую группу. Дежурит группа Фини; смените его в 14:00.

Но самое забавное, Эрик, что никто не ведет переговоры с угонщиком. Нет, они разговаривают с ним время от времени, вроде как полусерьезно, но похоже, что никто не хочет, чтобы он сдался. Похоже, они просто хотят его смерти.

— Дэн, во всем этом нет никакого смысла, — сказал я. — У нас здесь тысячи людей, которые бегают и делают неизвестно что. Отсюда в эфир летит столько радиопередач, что их хватит, чтобы закоптить низко летящую птицу. Старик и резидент ведут борьбу за территорию в кабинете посла. Черт, я был на обезглавливании в Саудовской Аравии, на шести окружных ярмарках, следил за мельницами по всей Северной Джорджии, и никогда не видел ничего подобного. Что случилось?

Дэн был замкнутым человеком и редко говорил больше, чем нужно. Но он все чувствовал, и обладал удивительной способностью видеть за деревьями лес и определять, что лежит в сути дела. Также он был очень проницательным и видел людей насквозь.

— Эрик, я думаю, что вся эта чертовщина — неудачная операция ЦРУ, возможно, связанная со сбором средств для Контрас. Но что-то пошло не так, гондурасцы не смогли расплатиться достаточно быстро, и никто не рассчитывал, что на борту окажется съемочная группа местных новостей. Прежде чем они поняли, что происходит, кота вытащили из мешка, и последнее, что Управление может себе позволить, это чтобы парень сдался и заговорил.

Поэтому, чтобы защитить свои супер-секретные задницы, угонщиков нужно убить, а мы — те, кто это сделает. И вот почему это место забито этими ублюдками — они должны убедиться, что все не станет еще хуже, чем есть сейчас.

Я немного поразмыслил над этим. Прозвучавшее имело смысл. Другой веской причины для чрезмерного внимания, которое Управление уделяло этому делу, не было. Конгресс недавно поставил точку в вопросе финансирования Контрас, и ходили слухи, что ЦРУ проводит какую-то внештатную работу, чтобы собрать деньги для своих любимцев-никарагуанцев. Так что да, в этом был смысл. От наркоторговли до угона самолетов всего один шаг, но я готов был поспорить, что тот, кто это придумал, сейчас потеет кровью.

— Дэн, довольно дерьмовое положение дел, — высказался я. — Они в заднице, а мы становимся их киллерами, чтобы скрыть это. Что за крысиные ублюдки так работают?

— Полностью прогнившие, mi amigo,¹³⁷ — ответил он со вздохом. — Гнилые до глубины души. Но это, знаешь ли, всего лишь теория. Уверен, что все так и есть, но мы никогда не найдем ни малейших доказательств того, что это действительно так.

Я присоединился к остальным своим товарищам и облачился в штурмовое снаряжение. Остаток дня прошел в густой тропической жаре. Ребята были неестественно тихими. Не было привычных шуток и рассказов; в основном они казались погруженными в свои собственные мысли, как будто пытались перенестись в другое время и место. Знаю, что именно это я и пытался сделать.

Чтобы прервать эту амнезию, связанную с прошлым, я время от времени подходил к гондурасскому радиопосту и слушал последние переговоры с самолетом. Там всегда было одно и то же — руководитель группы новостей спрашивал о том, как продвигаются дела у его друзей, которые пытаются собрать деньги на выкуп. У него был плаксивый, снисходительный голос, и я мог с уверенностью сказать, что он уже успел разозлить гондурасские власти. Гадкий американец — он не помогал своему делу.

Незадолго до наступления темноты командир эскадрона собрал нас вместе. У него был сюрприз.

— Ребята, нам не удастся провести штурм. Это сделают гондурасцы, а мы обеспечим снайперскую поддержку штурма; Эрик, вы с Андресом пойдете с гондурасцами и будете держать их за руки. Штурм назначен на 05:00 утра.

Все посмотрели на нас. Я посмотрел на Андреса и поднял брови. Тот посмотрел на мыски своих ботинок и пожал плечами.

— И какие у нас инструкции, jefe? Мы командиры или советники? — спросил я. — Вы же знаете, что гондурасцы никогда раньше не работали на самолетах — думаю, что они даже не тренировались на гражданских бортах. Если они туда полезут в одиночку, вероятно, это превратиться в кровавую баню. И не забывайте о тех «протекающих» ящиках с динамитом на борту.

— Вы поведете гондурасцев. Ты — командир штурмовой группы, Эрик; Андрес, ты — заместитель командира. Я рассчитываю на вас двоих, чтобы это не превратилось в месиво. Мы все рассчитываем на вас.

Гондурасцы вас ждут. Когда соберете свое снаряжение и будете готовы к выходу, загляните ко мне. Хочу поговорить с вами наедине.

Все становилось все хуже и хуже. Гондурасцы не были плохими, но они не были и хорошими. Они не обладали большим опытом, и мы мало что могли дать им за оставшееся время. Прежде чем отчитаться перед Плохим Бобом, мы с Андресом посовещались. Нас сильно беспокоил динамит. Мой напарник сказал, что, когда он был на борту, один из пассажиров смог сказать ему, что угонщики крепили бомбы к главным выходам только тогда, когда происходило что-то, что заставляло их нервничать. В остальное время взрывные устройства лежали на первом ряду кресел под непосредственным контролем старика.

Это была хорошая информация. По крайней мере, у угонщиков хватало здравого смысла не держать мины-ловушки постоянно взведенными. Когда вы так поступаете, то подвергаете себя реальному риску случайно привести их в действие. И если они подключали устройства только к двум основным люкам, то возможно, нам удастся попасть внутрь, не взорвав эти чертовы бомбы.

Мы присоединились к боссу. Также подошел Ларри Фридман, чтобы мы могли скоординировать действия со снайперами. Андрес и я почувствовали, что у нас есть план, и обсудили его с нашими ребятами.

— Ларри, вы четко держите угонщика на прицеле, когда он говорит по радио?

— Да, Эрик. Он должен стоять посередине кабины, чтобы держать микрофон, и у нас есть пересекающиеся сектора стрельбы через каждый боковой иллюминатор кабины. Пилот и второй пилот сидят гораздо ниже траектории стрельбы, так что они в безопасности. Это был бы безупречный выстрел.

Именно это я и надеялся услышать. Я повернулся к Бобу.

— Мы можем попасть в самолет через люки аварийного выхода, расположенные с каждой стороны примерно посередине фюзеляжа. Люки подпружинены; они открываются наружу. Это дает нам две точки проникновения, по одной с каждой стороны, которые нельзя заблокировать или заминировать взрывными устройствами, которые у них есть на борту.

Если мы сможем перед рассветом разместить штурмовые группы на позиции у этих люков, а затем передать радиосообщение на самолет, снайперы смогут уничтожить по крайней мере одного из угонщиков. Со звуком выстрелов мы сразу же окажемся внутри и, что более чем вероятно, пронесемся прямо через двух других, прежде чем они успеют насторожиться и сообразить, что произошло.

Андрес возглавит первую штурмовую группу, а я — вторую. Таким образом, гондурасцам не придется думать о том, что они делают. Они просто идут туда, куда идем мы, и делают то, что делаем мы — у них это неплохо получается.

— Мы обеспечим вам хорошую попытку, — сказал Ларри. — Хочешь, чтобы я вел обратный отсчет или посчитаешь сам?

— Буду отсчитывать я, Ларри. В этом случае, если что-то пойдет не так, я смогу остановить отсчет, если понадобится. Не уверен, насколько легко будет с гондурасцами, когда мы выведем их на улицу и посадим рядом с самолетом. Они могут быть возбуждены, их будет трудно контролировать, или они могут оказаться нерешительными. Никаких проблем с ними я не ожидаю — они хорошие ребята, но мы должны быть готовы ко всему.

Ларри кивнул в знак согласия, и тут заговорил Боб.

— Ребята, основной приоритет — это зачистить самолет и освободить заложников невредимыми. Если вам не понравится то, что будет, когда вы выйдете наружу, отходите, а мы подождем — или попробуем что-нибудь другое. Некоторые люди здесь думают, что время атаки определено, но я не из их числа. Делайте то, что считаете лучшим. Я не хочу, чтобы вы двое рисковали без необходимости.

Андрес усмехнулся:

— О каких рисках вы говорите, jefe? Это всего лишь самолет с тремя террористами внутри, вооруженными автоматами и бомбами. Вы сразу поймете, победили мы или нет.

— Ты о чем, Андрес? — спросил Боб.

— Очень просто. Если самолет не взорвется — мы победили.

Боб улыбнулся и ответил:

— Тогда мой совет вам двоим: не взрывайте этот чертов самолет! Я хочу видеть вас обоих завтра, рассказывающих мне, какую великолепную работу вы проделали, и пытающихся уговорить меня дать вам неделю отпуска, чтобы вы могли оправиться от пережитого испытания.

— Можете рассчитывать на это, Боб, — сказал я, когда мы завершили нашу встречу. Атмосфера была нормальной. Утром мы закончим работу, а потом все разойдутся по домам. Что бы здесь ни происходило, все будет улажено до того, как Земля совершит еще один оборот вокруг своей оси. Это может показаться странным, но все это было частью великой пьесы жизни, и я знал, что мы, как и угонщики, должны были сыграть свою роль в этом спектакле.

Мы взяли несколько дополнительных батарей для радиостанции, провели проверку радиосвязи и в последнюю минуту отработали взаимодействие с Ларри. Затем сели в пикап и поехали на другую сторону рулежной дорожки, где расположились гондурасское подразделение «Кобра». Мы с Андресом уже работали с этими ребятами раньше, поэтому, когда мы присоединились к группе, это напомнило старые добрые деньки.

Гондурасская армия была лучшей из всех центральноамериканских армий. Армия в Гондурасе никогда не являлась такой репрессивной силой, как в других странах Центральной Америки. Служба в армии рассматривалась как возможность подняться по социальной лестнице, поэтому призывники обычно старались изо всех сил. «Кобры» еще не были уверены в своих силах, но они были выносливы и хотели добиться успеха.

План, который мы наметили, был простым. Обсуждая его, мы нарисовали мелом на полу ангара схему самолета и начали тренировки. Понять все было весьма несложно. Когда снайперы открывали огонь, мы начинали штурмовать самолет. Андрес должен был вести свою группу внутрь через левый аварийный выход и зачищать корму. Одновременно я и мои ребята заходили через правый выход и уходили вперед.

После того, как мы убедились, что каждый знает, что он должен делать, мы проверили их оружие. Наполнив пятидесятипятигаллоновую бочку наполовину песком, и наклонив ее на сорок пять градусов, мы заставили каждого произвести пробный выстрел из своего оружия в горловину бочки.

Затем мы проверили радиосвязь и уложили ребят спать. Мы должны были поднять их в 04:00, и штурм последовал бы быстро. Мне не хотелось, чтобы у них было много времени на раздумья. Времени должно было быть достаточно, чтобы выкинуть сон из головы, в последнюю минуту проверить снаряжение, сделать большой глоток воды и выдвинуться на позицию.

Мы с Андресом расстелили свои пончо на земле перед ангаром и немного отдохнули. Слушая медленные, ритмичные шаги гондурасского охранника, который расхаживал взад-вперед по асфальту неподалеку, я заснул.

В три часа утра я проснулся. В это время в мире наступает тишина. Ночные животные закончили свои дела, а дневные еще тихо отдыхают. В это время утром ничто не движется, молчат даже насекомые. Это одно из моих любимых времен дня, и бодрствование в этот час всегда вызывает у меня чувство легкого самоудовлетворения, как будто я становлюсь причастным к какому-то секрету. Еще несколько минут я лежал, уютно устроившись под своим пончо, подложив руки под голову, просто думал и смотрел на ночное небо.

Со своего теплого, уютного места на Матери-Земле я мог наблюдать бесконечное пространство и вечность времени. «Через несколько часов, — подумал я, — некоторые из нас совершат этот прыжок в вечность. И я буду одним из инструментов этого путешествия. Возможно, я также буду одним из путешественников… рано или поздно это произойдет. Но если сегодня мой день, — то сначала я выпью чашку кофе».

Я перевернулся и покопался в своем рюкзаке в поисках остатков большой столовой чашки кофе из сухпайка MRE.¹³⁸

Зашевелился Андрес и перевернулся, чтобы посмотреть на меня внимательным взглядом. Он ничего не сказал, просто потянулся во внешний карман своего рюкзака и бросил мне пакет MRE, наполненный кофе, какао, пакетиками со сливками и сахаром, а также таблетками сухого горючего. Затем лежал и смотрел, как я наполняю флягу водой и ставлю ее на крошечную плитку, на которой горели синим пламенем таблетки. Когда завтрак был готов, Андрес поднялся, и мы достали свои наборы для бритья и приготовились встретить новый день.

Я сварил густой, крепкий кофе и какао, с большим количеством сахара и сливочной пудры. Это будет наша еда. Когда кофе достиг оптимальной температуры, чуть выше точки кипения, Андрес протянул свою флягу, и я наполовину заполнил ее густой, ароматной жидкостью. Вдохнув сладкий запах, он поднес чашку к губам, но перед тем, как сделать глоток, остановился и сказал:

— Знаешь, Эрик, я не хочу убивать этого старика и тех парней. Я сделаю это. Но я не хочу.

Я знал, что он чувствует. Именно эта мысль и разбудила меня — та же самая, которая работала над моим сознанием, пока я спал. Угонщики — это террористы. Наша работа заключалась в том, чтобы убивать террористов. Но в этом угоне было на удивление мало террора. Когда старик сел в самолет, он извинился за неудобства, которые он всем причинил. Ни на одном этапе никто не пострадал, Он добровольно отпустил женщин и детей, больных и пожилых людей. Он начал с полного самолета, в котором было около пятидесяти пассажиров, но теперь у него осталось менее тридцати заложников.

И он никогда не требовал запредельного выкупа — только пятьсот тысяч долларов и продолжение полета на Кубу. Но это было смешно само по себе, потому что в те дни Куба всегда выдавала воздушных пиратов, и он должен был это знать. Многое из того, что он делал, просто не имело смысла. Не могу сказать, полностью ли я верил в теорию Дэна о том, что за всем этим стоит Управление, но в аэропорту Тонконтин в прекрасном городе Тегусигальпа, Гондурас, что-то определенно было нечисто.

Пока мы потягивали кофе и пережевывали свои мысли, я включил рацию, подключил наушник и проверил связь со оперативным штабом, управлявшим снайперами. Докладывать было нечего. Всю ночь в самолете было тихо, никакого движения внутри не наблюдалось. Это было логично: угонщики и заложники должны были уже почти выдохнуться.

Я посмотрел на свои часы, допил кофе и уже сворачивал подкладку своего пончо, когда у меня в ухе запищала рация.

— Ватный рот, прием! Ты видишь самолет со своего места? — Голос был энергичным.

— Нет. Отсюда нет, — ответил я.

— Добирайтесь туда, откуда сможете наблюдать. Заложники бегут. Многие из них выпрыгнули из R-2 [аварийный выход с правой стороны самолета]. Группа Отто сейчас занимается их задержанием. Подожди секунду, у меня есть еще информация.

Андрес тоже слышал доклад, он вскочил и повесил свой MP-5 на шею. Я схватил свое оружие, и мы помчались в конец соседнего ангара, откуда можно было наблюдать за самолетом. В тусклом свете аэродромных фонарей мы увидели, как две фигуры в черной одежде уводят с летного поля в близлежащую канаву толпу людей. Радио снова ожило.

— Отто сообщает, что около дюжины заложников смогли выбраться, прежде чем угонщики восстановили контроль. Старый Петух [угонщик] сейчас на радиосвязи с гондурасцами. Ваш приказ — быть наготове. Штурм отменяется. Повторяю, штурм пока отменяется. Подтвердите.

— Вас понял, штаб, — ответил я. — Штурм отменен, пока я не получу другие указания.

— Андрес, поднимайте «Кобру» и приведите ее в готовность к экстренному штурму. Кто знает, что может произойти дальше? Я свяжусь с Отто и посмотрю, смогу ли я разобраться в этом. Оставайтесь на командной частоте, но мы с вами будем вести переговоры на четвертом канале. Вызову вас, когда узнаю больше.

— Хорошо, hermano.¹³⁹ Я возьму ребят и приведу их в заднюю часть ангара. Там мы будем ближе к самолету, но все равно вне поля зрения, когда рассветет. Я дам тебе знать, когда будем на месте.

Андрес рысью побежал назад, чтобы подготовить «Кобру», а я направился в противоположную сторону, чтобы посмотреть, что скажут сами заложники. Я нашел толпу в канаве, в которой, как я видел, они исчезли. Рик Даунинг оказывал первую помощь одному из них, а остальные столпились у ног Отто, как испуганные птенцы вокруг курицы-матери. Отто докладывал по рации, и я пошел посмотреть, не нужна ли Рику помощь с раненым.

Человеку вручили химический источник света, и он держал его возле своего поднятого лица, чтобы Рик мог видеть, что он делает. У бедняги был сломан нос — это было совершенно точно, — но, если не считать вывихнутого, но не сломанного запястья и хорошей асфальтовой болезни на лице,¹⁴⁰ с ним, похоже, все было в порядке. Никто из других заложников не пострадал, но все они чертовски хотели пить и глотали воду из фляг, которые мы им давали.

Мы с Отто посовещались, когда он закончил свой доклад в оперативный штаб.

— Эрик, парень с разбитым носом — руководитель группы новостей, которая была на самолете. Ну ты понял — это тот парень, который поднял всю эту шумиху. Вот какую картину нам удалось собрать воедино, и думаю, что она в общем и целом верна.

Незадолго до полуночи Старый Петух поручил пассажиров двум пацанам и прилег соснуть пару часиков. Пока он спал, двое молодых придурков приложились к спиртному, находящемуся на борту, и устроили небольшую частную вечеринку. Когда они уснули, наш новостной корреспондент, прислонившийся к люку R-2, просто взял и потянул за ручку. Но он не знал, что люк был подпружинен, поэтому, когда тот открылся наружу, он вылетел вместе с ним — лицом вперед на асфальт. Как только он исчез, все, кто был рядом, начали выпрыгивать наружу. Если бы все вели себя тихо, то уверен, что смогли бы выбраться, но они начали кричать и подняли такой шум, что Старый Петух проснулся и положил конец великому побегу.

Он указал на пассажиров, которые все еще передавали друг другу фляги и вели себя довольно бодро. Ничто так не скрашивает жизнь, как побег от смерти.

— Если вы переведете этих людей в ангары, Ларри пришлет за ними грузовик. Потом мы с Риком вернемся на свои позиции и посмотрим, как все будет происходить дальше. Насколько я понимаю, штурм приостановлен, — закончил он, посмотрев в сторону самолета.

— На данный момент так оно и есть. Но кто знает, что может случиться, — ответил я.

— Да уж. Ну что ж, надеюсь, что все останется как есть, Бубба, — мрачно сказал Отто, его брови нахмурились под камуфляжной краской на лице. — Нет необходимости убивать этого старика.

«Отто тоже это чувствует», — подумал я, поднимая бывших заложников на ноги и начиная перемещать их в ангары.

Когда старик увидел, что половина его заложников сбежала с корабля, он вышел на связь по радио и сообщил гондурасским властям, что с ним покончено, и потребовал разговора с менеджером местного офиса авиакомпании.

Вызвав по радио представителя авиакомпании, он изложил свои новые требования: топливо для самолета, продукты питания для себя, своих сообщников и экипажа, а также денежное вознаграждение в размере двухсот пятидесяти тысяч долларов.

Если все это не будет получено к десяти часам, заявил он, то освободит оставшихся пассажиров и членов экипажа и подожжет самолет. Старик предложил представителю авиакомпании, чтобы его фирма связалась со своим страховщиком и узнала, что скажут здравомыслящие люди по поводу этой идеи — выложить какие-то жалкие двести пятьдесят тысяч долларов или купить новый самолет.

Он добился своего. Деньги были быстро доставлены — вместе с картами воздушной обстановки и схемами захода на посадку на Кубу. Экипаж самолета был настолько высокого мнения о старике, что сам вызвался совершить полет.

Отто, Андрес и я сгрудились на нашем маленьком пригорке возле рулежной дорожки и наблюдали, как самолет завелся и поднялся в воздух. Через несколько минут вдали осталась блестящая точка, а затем она исчезла.

Я больше ничего не слышал ни о Старом Петухе, ни о двух его молодых учениках. Хочется думать, что он мудро распорядился своими деньгами и смог насладиться оставшимися годами в мире и спокойствии.

Журналист некоторое время бегал вокруг, пытаясь заинтересовать кого-нибудь своей историей, но его игнорировала даже его собственная новостная сеть.

Мы с товарищами вернулись домой, довольные исходом дела. Иногда наибольшее удовлетворение тебе приносит не та работа, которую ты делаешь, а та, которую не нужно было делать.

Мастер-сержант Отто Кларк погиб во время «Бури в пустыне», пытаясь спасти своего раненого товарища Пэта Херли. В этой попытке погибли они оба.

После этого мы недолго пробыли дома, прежде чем наше внимание привлекла другая тема. Бóльшую часть года мы провели, планируя вторжение в маленькую тропическую страну, которая успела попасть в черный список правительства США. Не буду называть эту страну, сейчас это не имеет смысла и только ранит их чувства.

Вторжение планировалось как довольно масштабная операция. Наряду с отрядом «Дельта», в ней должны были участвовать 1-й батальон рейнджеров, амфибийная часть морской пехоты в составе бригады, истребители и бомбардировщики ВМС и ВВС. К моменту завершения крайних учений стоимость подготовки к этой феерии превысила миллиард долларов.

Что же такого, спросите вы, могла сделать маленькая страна, чтобы оказаться в столь печальном положении, при котором величайшая держава мира почувствовала такую угрозу, что у нее не осталось иного выбора, кроме как начать войну? Все просто. Она решила обложить налогом крупнейший концерн, расположенный в пределах ее границ. Но это была не просто компания. Это была огромная и могущественная американская корпорация. Будучи самым крупным и богатым предприятием в этой маленькой стране, эта компания самодовольно привыкла идти по своему собственному пути. А этот собственный путь не предусматривал уплату налогов бедным хозяевам из третьего мира.

Когда усилия американской корпорации по предотвращению введения этого налога оказались безуспешными, она обратилась со своими проблемами к дяде Сэму, где нашла понимание. Там быстро решили, что такой налог, удавкой накинутый на горло одной из крупнейших и наиболее уважаемых американских компаний, не просто неправильный — он коммунистический!

Но в итоге вопрос был решен другим способом. ЦРУ сделало одну из тех вещей, которые оно делать умеет и делает это хорошо. Молодого человека, служившего в армии этой маленькой страны, вместе с несколькими его друзьями склонили к восстанию и началу небольшой партизанской войны. И что удивительно, одним из центральных пунктов политического манифеста этого партизанского отряда было положение, решительно выступающее против налогообложения иностранных корпораций.

Вскоре был достигнут консенсус. Старый президент согласился уйти в отставку, партизаны вышли из леса, неприятный налоговый закон был отменен, и все вернулись к прежней беззаботной и легкомысленной жизни.

Вторжения не будет. По крайней мере, не в эту страну. Но у нас на полке лежал специально разработанный, очень дорогостоящий, план вторжения, — и было жаль пускать его на ветер.

Я возвращался домой после поездки в Корею, где работал советником южнокорейских военных, которые пытались отобрать и сформировать контртеррористические силы. Задача заключалась в том, чтобы обучить эти силы до того, как Корея примет предстоящие Азиатские игры, и использовать эти игры в качестве генеральной репетиции для своих сил безопасности в преддверии летних Олимпийских игр в Сеуле.

Это была долгая, утомительная поездка. Корейцы — динамичный народ, они подходят к любому делу с неослабевающей интенсивностью. Находясь рядом с такими активными людьми, вы просто выматываетесь. Но во время долгого перелета из Сеула меня беспокоило другое. В аэропорту, перед самой посадкой, я увидел телевизионные новости: начиненный взрывчаткой грузовик, управляемый террористом-смертником, атаковал казармы морской пехоты США в Бейруте. Сотни людей погибли, многие были ранены.

Подобная атака не останется безнаказанной, и мы знали, куда нанести ответный удар. Уже несколько месяцев мы отслеживали несколько наиболее активных террористических ячеек в Бейруте и были готовы провести зачистку. Это не положит конец террористической деятельности в регионе, но точно выведет их из строя на некоторое время. Я был в полном ожидании нашего ответного удара в Бейруте.

Когда мы приземлились в Файетвилле, был уже поздний вечер, и когда я вошел в терминал, одним из первых, кого я увидел, была Джуди, жена Дона Фини. Мы были старыми и близкими друзьями, но было понятно, что она здесь не для того, чтобы встретиться со мной. После того как мы поздоровались, она сказала мне, что встречает своего двоюродного брата, который учится на курсах офицеров спецназа. Затем, отведя меня в сторону, она сказала приглушенным голосом.

— Эрик, Донни вызвали меньше часа назад. У вас там боевая тревога. Если ты захочешь сразу отправиться в часть, я заеду к тебе домой и сообщу твоей семье, где ты находишься.

«Черт, вернулся как раз вовремя». Все происходило быстрее, чем я предполагал. Терять время было нельзя.

— Спасибо, Джуди, очень мило с твоей стороны. Просто скажи, что я буду дома, когда смогу.

— Конечно, Эрик. Мы слышим такое постоянно, — ответила она. После обняла меня и сказала: — Вы с Доном будьте осторожны — вы все будьте осторожны.

— Мы всегда такие, Джуди, — бросил я через плечо, направляясь к парковке. Уже тогда Джуди Фини была одной из самых способных и мужественных женщин, которых я когда-либо знал. В последующие годы она прекрасно проявила себя, действуя с холодной головой и твердой рукой во многих опасных миссиях по спасению детей, которые они с Донни предпринимали по всему миру. По правде говоря, последние две операции по спасению детей я проводил вместе с Джуди.

Одна из самых трудных вещей в реагировании на сигнал тревоги — это заставить себя ехать на предельной скорости, пока вы добираетесь до подразделения. Все ваше существо кричит: «Поехали! Пусть эта чертова штука движется!» — но вы должны сопротивляться этому желанию. Нельзя позволить себе привлекать внимание, и последнее, что вам нужно, это получить штраф за превышение скорости. Но была полночь воскресенья, движения почти не было, и я успел проехать через Файетвилль и Форт-Брэгг к нашему расположению на Батнер-стрит.

Когда я туда добрался, парковка была переполнена, как в понедельник утром. Войдя через боковые ворота, я прошел по длинному коридору к помещению своей группы. Один из моих товарищей по эскадрону, Дэрил Эванс, выходил из склада снаряжения дежурных сил, таща за собой тележку, нагруженную ящиками с боеприпасами. Я взялся за ручку и помог ему тащить груз по коридору.

— Готов отправиться в Бейрут, Дэрил? — спросил я, когда мы напряглись от тяжести.

— В Бейрут мы не едем, Эрик. Мы совершаем вторжение, — произнес он, опустив голову, опираясь на тяжелую тележку.

— Так что, мы наконец-то сделаем это, да? Собираемся ударить по тому месту?

— Не-а. И не по нему тоже, — ответил он, по-прежнему не поднимая глаз. — Мы вторгаемся в Гренаду.

Гренада? Гренада?

Какого хрена? В этом не было никакого смысла. Примерно за месяц до этого я видел по телевизору выступление президента Рейгана, который рассказывал стране об аэродроме, который кубинцы помогали строить в Гренаде, но все знали, что в этом нет никакой угрозы. У кубинских военных не было войск, которые могли бы его использовать, а Советы никогда бы не вывесили свои задницы в таком удаленном и неохраняемом месте. Это была просто хорошая пропагандистская миссия — проявление социалистической доброй воли в работе, помощь братской стране третьего мира.

Я просунул голову в расположение эскадрона, чтобы сообщить о своем прибытии. Там стоял Плохой Боб, рассматривая на стене карту. Когда я вошел, он поднял глаза.

— Гренада? — спросил я.

— Да, Гренада, — подтвердил он. — У тебя случайно нет хорошей карты этого места? А то у меня только ксерокопия страницы из путеводителя, и она ни к черту не годится. Мы направили запрос в картографическое управление Минобороны и ЦРУ, но ты же знаешь, чего это стоит. Карт мы не получим, но зато получим чертовски интересные оправдания, — добавил он.

— Когда мы выдвигаемся? — спросил я.

— Завтра… э… сегодня, — ответил он, глядя на часы. — Транспортники C-5A, загруженные вертолетами 160-й тактической группы, летят на Барбадос. Когда мы приземлимся, вертолеты вытащат и соберут. Потом стартуем мы. Сегодня вечером вылетаем на Барбадос, а на следующее утро перед рассветом совершим высадку на Гренаду. Эскадрон «В» атакует тюрьму Ричмонд-Хилл, чтобы освободить всех содержащихся там политических заключенных. Мы также попытаемся снять напряжение с рейнджеров, когда те выйдут на аэродром. У твоей группы есть вся информация. Вы все, как командиры групп, разберитесь в ней и подготовьте свой план.

— Конечно, Боб. Задача есть задача. Но не кажется ли тебе, что эта операция немного flojo?¹⁴¹ Я имею в виду, какая, ради всего святого, Гренада? Если это должно стать ответом на бомбардировки в Бейруте, то это все равно, что стрелять в собаку, которая тебя не кусала. Это как когда никарагуанцы наконец-то выгнали Сомосу, а администрация Картера ввела санкции против Гватемалы. Мы не просто не попадаем в цель, Боб. Черт, мы даже не стреляем в нее.

Он поднял руку, чтобы я остановился.

— Эрик, ты же знаешь, что я принимаю такие решения не больше, чем ты. Мы просто делаем лучшее, что можем, из того, что нам говорят делать, и стараемся, чтобы все вернулись домой живыми.

— Конечно, Боб, и, пожалуйста, поверь, я не срываюсь на тебе — отнюдь нет! Я просто старый деревенский парень, который пытается пробиться в этом мире наверх как можно лучше. Но путь, по которому мы идем, иногда становится немного трудным для понимания. Как сейчас, например.

— Возможно, ты прав, Эрик, — сказал он, похлопав меня по плечу. — И именно поэтому мы рассчитываем на то, что вы, старожилы, поможете нам пройти через все это.

Вот план, который мы разработали.

Эскадрон «B» должен был атаковать в первом эшелоне. Нам предстояло перебросить семь вертолетов «Блэк Хок» из Барбадоса на самую южную оконечность Гренады и провести десантно-штурмовую операцию по высадке на крепость-холм тюрьмы Ричмонд-Хилл.

Далее мы прочесывали возвышенности над аэродромом Пойнт-Салинас и уничтожали все вражеские позиции, которые могли бы помешать парашютному десанту рейнджеров на рассвете с целью взятия под охрану взлетно-посадочной полосы.

После того, как рейнджеры овладеют взлетно-посадочной полосой, на нее должны были сесть самолеты C-141 с эскадроном «А» и вертолетами «Литтл Бёрд», которые должны были атаковать объект, известный как Форт-Руперт.

Затем начинает высадку бригада повышенной боеготовности из состава 82-й воздушно-десантной дивизии, а рейнджеры выдвигаются вглубь острова, вверх по близлежащей долине, чтобы захватить объекты кубинцев, находившиеся на острове.

Тем временем на северной стороне острова с моря высаживаются морские пехотинцы. Как только они благополучно достигнут берега, то выдвигаются на юг для последующего соединения с рейнджерами.

В этой операции, в мою усиленную группу из шести человек входил один совершенно новый сотрудник. Пока я находился в Корее, закончился крайний курс КПО, но я уже подал заявку на «призыв», и теперь настала моя очередь выбирать в первом раунде. Я выбрал Барта Премингера, крупного, высокого, симпатичного парня из Канзаса. Мы пересекались в батальоне рейнджеров, где он прошел путь от рядового до сержанта в отделении огневой поддержки. После службы в рейнджерах Барт перешел в спецназ и прослужил там три года, после чего прошел отбор в «Дельту».

Другими товарищами по группе в операции «Вспышка ярости», как она называлась, были мои старые приятели Смайли и Андрес, а также Альберт Мейкер, Стэн Джонсон и Роберт Уилсон. Нашей задачей во время штурма тюрьмы было спуститься по канату в тюремный двор, пробиться в здание и освободить всех политических заключенных, которых мы обнаружим внутри. Оттуда мы должны были перебраться на холм, возвышающийся над аэродромом Пойнт-Салинас, и помочь рейнджерам.

В общем, не такая уж сложная задача. Но у нас не было абсолютно никакой информации о том, чего и где ожидать. Мы понятия не имели, есть ли в Ричмонд-Хилле заключенные. Мы не знали, охраняется ли это место — и если да, то не имели никакого представления о численности и составе охраны. Мы не знали, как организованы гренадцы, что за кубинские силы находятся на острове и какое у них вооружение.

У нас не было даже намека на приличные карты. Удалось раздобыть только путеводитель «Мишлен» по Наветренным островам с частично пригодной для использования картой Гренады, что позволило нам получить базовое представление о расположении острова. Нам предстояло вылететь с Барбадоса по курсу 186 градусов на семи вертолетах, причем моя группа — на борту номер три. Наш маршрут полета пролегал через весь остров и приводил нас в точку к востоку от столицы страны Сент-Джорджес. При приближении к Ричмонд-Хиллу, Форт-Фредерик должен был находиться на возвышенности, всего в 450 метрах к востоку от нас.

«От Ричмонд-Хилла нас отделяет всего один винтовочный выстрел», — размышлял я, изучая путеводитель «Мишлен». Максимальная эффективная дальность стрельбы из М-16 составляет 465 метров. Это наводило на другую мысль — на эту операцию мы не будем брать с собой пистолеты-пулеметы. Я понятия не имел, с чем мы можем столкнуться, поэтому нашим оружием во время штурма будут М-16 и CAR-15.

К середине дня группы разработали свои индивидуальные планы, а командиры групп отработали взаимодействие при действиях на объекте. Но мысль о том, что Форт-Фредерик, расположенный на соседнем хребте, не блокируется, продолжала не давать мне покоя. Это место находилось достаточно близко, чтобы доставить нам серьезные проблемы, но никто не собирался наносить по нему удары. Потом ВВС пообещали нам нанести удар по этому месту, если оно будет нам мешать, поэтому мы оставили все как есть.

Мы приземлились на Барбадосе в полночь. Самолеты C-5A стояли на рулежной дорожке с открытыми аппарелями и с полными животами собранных вертолетов «Блэк Хок», но экипажей нигде не было видно. Я не знал, сколько времени требуется, чтобы вытащить «Черного ястреба» из C-5A, разложить лопасти и хвостовую балку, но я знал, что это должно занять больше времени, чем нам требовалось на подготовку «Маленькой птички» или ударного вертолета «Яйцо-убийца».

Нам сообщили, что экипажи «Блэкхоков» не нуждаются в нашей помощи, а приведение «птичек» в летное состояние входит в обязанности команд технического обслуживания. Все это было хорошо, но вертолеты продолжали сидеть в брюхе этих самолетов, а темное время суток уже заканчивалось.

Когда вертолеты были окончательно готовы к вылету, до рассвета оставалось чуть больше часа. Время полета до цели должно было составить один час двадцать одну минуту, и если мы не наверстаем время по пути, то доберемся туда за несколько минут до высадки рейнджеров. Мы поднялись на борт сразу же, как экипажи сказали, что готовы, и, наконец, взлетели.

Нет в мире более захватывающего ощущения, чем атака на вражескую цель с помощью вертолета. Двери снимаются, и ты сидишь, свесив ноги наружу — по крайней мере, так было на старых «Хьюи». «Черный ястреб» был настолько быстрым, что приходилось держать ноги внутри, пока вертолет не начинал гасить скорость, просто чтобы тебя не выдуло наружу.

Но рев двигателей, вой лопастей, вздыбленная земля внизу и нахлынувший поток воздуха, обдающий тебя и рвущий на тебе одежду, вызывают ощущение кавалериста былых времен. Вы мчитесь к цели, как неумолимое и непримиримое копье, брошенное богом войны. Это волнующее, феноменально захватывающее чувство — оно почти стóит того, чтобы потерять ради этого жизнь.

Мы пересекли побережье Гренады в самый разгар ливня, когда на востоке забрезжил рассвет. Местность была гористой, с крутыми, покрытыми джунглями хребтами, разделенными глубокими, узкими долинами.

Приготовились!

Мы заскользили ногами по краю пола «Блэкхока», стрелой прокладывающего себе путь к цели. Я высунул голову из проема, пытаясь разглядеть что-нибудь впереди, когда услышал первый винтовочный выстрел. Сначала выстрелы были разрозненными, но их сила и звук быстро возрастали. Затем нас нащупали пулеметы, и воздух наполнился трассерами — красными уродливыми пальцами, пытавшимися вырвать нас из неба.

Первый снаряд, который попал в нас, был выпущен из 23-миллиметровой автоматической пушки. Он пробил кабину пилота, выбив оргстекло, и попал в огнетушитель, который взорвался, на мгновение наполнив «птичку» густым белым облаком, которое затем унеслось потоком воздуха. Идеальное средство для поднятия настроения.

Почти сразу же следующий снаряд нашел штурмана — он попал ему в левое плечо, прошел через шею и вышел из правого плеча. А ведь этот бедолага был единственным выжившим в смертельной катастрофе в Панаме всего неделю назад.

Затем огонь стал таким плотным и сильным, что невозможно было уследить за его последствиями. Глядя с моего места через широко открытый проем, он представлял собой просто красный шторм, ищущий нас. Он бил и жалил нас, разрывал «птичку» на куски и прокладывал борозды в человеческой плоти.

Пока мы все стреляли по ненавистным вражеским пушкам на земле, бортовой стрелок палил из своего пулемета — потом замолчал и завалился на него. Я оттащил его назад и крикнул через грохот боя:

— В чем дело?

Он крикнул в ответ:

— Меня ранили!

Мы со Стэном обшарили его лицо и грудь в поисках раны, но ничего не нашли. Если в него и попали, то это была не смертельная рана.

— Ты в порядке, — крикнул я ему в ухо, и, получив от нас заверение, он схватил свой пулемет и снова начал стрелять.

От вертолета продолжали отлетать разные куски. Я чувствовал жар снарядов, пролетавших через «птичку» и рядом с моим лицом. На другом борту вертолета Дэн Брайерс был ранен в живот, а через несколько секунд повторно ранен в бедро.

Барт получил ранение в правое бедро, рана выглядела так, будто его рубили мачете. Я видел, как его глаза расширились от первого шока, когда он посмотрел на свою разрубленную ногу. Кровотечение было небольшим, но была значительно разорвана плоть. Я подошел, взял его за руку, встряхнул и крикнул:

— Ты в порядке?

Его глаза сразу же сфокусировались вновь, и он закричал:

— Да! Я в порядке!

Я почувствовал резкий толчок в левое плечо и жгучий шлепок по левой стороне лица и шее, — в фонарь, который я носил на плечевой лямке своего снаряжения, попала пуля, и он разлетелся в брызгах пластика. Я поднял руку, чтобы нащупать свой левый глаз. Он все еще был на месте и вполне функционировал.

Затем бортстрелок снова склонился над своим оружием.

— В чем дело? — крикнул я.

— Меня снова ранили, — прохрипел он, и на его лице появилось выражение жалости к себе.

Я еще раз осмотрел его лицо и голову, проверил грудь и живот — никаких ран.

— Ты в порядке, — снова крикнул я. Но он покачал головой и ответил:

— Нет, не в порядке. Я ранен в спину, все хреново.

Стэн вскрыл заднюю часть летного комбинезона бортстрелка и обнаружил две рваные раны длиной почти в фут, идущие параллельно друг от друга на расстоянии двух дюймов, от правого бока почти до позвоночника. Я вытащил стрелка из его кресла, а Стэн перелез через него, чтобы занять его место за пулеметом.

Затем мы попали под такой сильный обстрел, что казалось, будто разъяренная рука великана схватила нас в полете и встряхнула, как полотенце для посуды. «Птичка» вздрогнула и накренилась так сильно, что я уж подумал, что мы упадем, но вскоре она восстановила положение и продолжила полет.

Прямо у моего лица пронесся крупнокалиберный снаряд, и я так задохнулся, что мышцы груди свело судорогой — на секунду мне показалось, что мне продырявили легкие. Затем Андрес хлопнул себя рукой по правому бедру и повернулся, чтобы посмотреть мне в лицо. Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, и теперь оба перестали стрелять и глянули вниз. Когда он медленно отнял руку от ноги, мы увидели, что она покрыта… комочком белой слизи.

Думаю, что видел все, что только может находиться внутри тела человека, но никогда не видел ничего подобного. И, судя по выражению лица моего товарища, Андрес тоже с таким не сталкивался. Мы посмотрели на его липкую руку, затем в недоуменные глаза друг друга, и я крикнул:

— Что это, черт возьми, такое?

В его глазах зажегся огонек понимания, и он с ухмылкой на все лицо крикнул в ответ.

— Зубная паста! Они прострелили мне тюбик зубной пасты!

Андрес чрезвычайно гордился своими жемчужно-белыми зубами и всегда носил с собой зубную щетку, пасту и зубную нить, куда бы он ни шел — даже в бою. В этой операции он положил свои зубные принадлежности в правый грузовой карман брюк. Пуля пробила днище вертолета, тюбик зубной пасты в его кармане, а затем бедро Андреса. Я на секунду забеспокоился, не задела ли пуля его бедренную артерию, но он не проявлял никаких признаков болевого шока. Пуля насквозь прошила его ногу и остановилась под кожей у верхней части бедра, не задев артерию и бедренную кость.

Но огненный шторм еще не закончился. Нас продолжали с остервенением колотить.

Я снова высунулся из «птички», чтобы проверить остальные вертолеты. Большинство вражеских орудий стреляли по головной машине, что давало им идеальное упреждение для удара по нам. Вот почему наш вертолет получил такие повреждения. Затем что-то ударило меня сзади, почти выбросив из вертолета. Мое правое бедро онемело, и я почувствовал, как по заднице и ноге стекает влага. «О, черт, они отстрелили мою задницу», — подумал я, засунув руку за спину, чтобы найти рану. Но вместо этого обнаружил разлетевшуюся на куски флягу. Я с удовольствием посмотрел на свою руку, мокрую от воды, но не от крови.

Оглянувшись на другую сторону «птички», я увидел, что на той стороне все так же плохо, как и на этой. Ничего, кроме моря красных трассеров и раненых людей. Я повернулся назад, чтобы снова высунуться наружу и попытаться увидеть цель; мы уже должны были быть почти у цели.

Как раз в тот момент, когда мы вели ужасающе интенсивный огонь, я увидел, как борт номер пять нарушил строй и нырнул в глубокую долину, подставляясь под поток огня из 23-миллиметровки. За ним потянулся густой серый шлейф, и он быстро снижались — но все еще летел, значит, управление летчики не потеряли. Я надеялся, что им удастся добраться до безопасного места и посадить вертолет на землю.

Вдруг впереди показалась цель.

Альберт держал на коленях смотанный трос для быстрого спуска и уже встал на колени, чтобы выбросить его, когда я крикнул группе: «Приготовиться!» Как только мы набрали высоту, Стэн заставил замолчать пулемет на другой стороне долины. Мы все посмотрели вниз — на заброшенный и пустой комплекс. Это проклятое место было заброшено! Главные ворота тюрьмы были широко открыты, как и все двери, которые мы могли наблюдать сверху. Окна были разбиты, а двор зарос сорняками и кустарником. Земля была завалена сломанной мебелью и мусором, а запах этого места я почувствовал даже с вертолета. Пахло, как в писсуаре.

— Нет! Нет! Нет! Нет! — закричал я Альберту, отрицательно качая головой, пока он занимал положение, чтобы сбросить трос. Боб закричал по рации: — Уходим отсюда! — когда он и остальные командиры групп пришли к тому же выводу, что и я: «Пустышка!»

Вертолеты «клюнули» носами, чтобы набрать скорость и выйти из ужасного огня, который по нам вели. Через несколько секунд мы оказались над океаном, вне зоны досягаемости зенитных орудий. Я посмотрел на воду, — что за зрелище! — повсюду виднелись корабли ВМС. Здорово! На кораблях есть врачи, а мы остро нуждались в медицинской помощи. У Дэна был шок от ранения в живот, а штурман быстро отключался.

На нашей «птичке» пока никто не погиб и не умер, но, если быстро пересчитать по головам, оказалось, что у нас восемь раненых. Восемь из пятнадцати — довольно высокий показатель, но если откровенно, я был поражен тем, что мы все еще живы. И еще больше я был поражен тем, что вертолет все еще летел. Если бы мы летали на этом задании на старых «Хьюи», нас бы уже всех сбили. «Эти “Блэкхоки” — чертовски крутые “птички”», — думал я, пока мы проносились над поверхностью океана. Но я никогда, никогда не видел такого концентрированного и эффективного огня с земли. «Казалось, они знали, когда и откуда мы появимся».

Все испытание длилось не более десяти минут, но казалось, что прошло несколько жизней. Даже сейчас, вспоминая об этом, я внутренне содрогаюсь. Как объяснить, что такое оказаться в центре внимания двадцати пулеметов? Это хуже, чем попасть под артиллерийский обстрел. По крайней мере, когда по тебе лупят большие пушки, есть возможность укрыться. Даже если вас поймали на открытой местности, вы можете укрыться на земле — и поверьте мне, вы постараетесь спрятаться даже за густой травой, если это все, что у вас есть.

Но в воздухе нужно просто взять себя в руки. Вы делаете себя настолько маленьким, насколько это возможно. Вы даже думаете о малом. Вы втягиваете голову как можно глубже в плечи, стягиваете все мышцы в узел, притягиваете конечности так плотно, как только можете, и делаете маленькие неглубокие вдохи. Когда вы видите, как в вас летят трассирующие струи, в голове постоянно крутится мысль, что между каждой трассирующей пулей есть еще четыре пули, которые вы не видите.

Мы садились на маленькую вертолетную площадку на задней палубе эсминца — как я узнал позже, это был «Мусбраггер», — потом шлепнулись о палубу и остановились. «Вытащить раненых и затащить их внутрь», — это все, о чем я мог думать, пока пытался выпрыгнуть. С тех пор, как мы покинули Барбадос, я сидел с согнутой под себя левой ногой, не в силах пошевелиться. Нога онемела и затекла, но я этого не знал, и когда попытался выпрыгнуть из вертолета, она подкосилась подо мной, и я рухнул на палубу. Перекатившись и осмотрев ногу на предмет неизвестной раны, я с радостью обнаружил, что ее нет.

Я пытался подняться на ноги, чтобы помочь членам экипажа корабля, которые вытаскивали раненых из «птички», но тут мне помог член экипажа, руководивший посадочной площадкой, который спросил с шокированным выражением лица:

— Ты в порядке, приятель?

— Да, я в порядке, — крикнул я, перекрикивая рев вертолета. — Моя нога онемела, вот и все.

— У тебя лицо и голова в крови! — закричал он в ответ.

Я провел рукой по черепу и лицу и отдернул ее — все было в крови. Потом до меня дошло — это не моя, это была кровь раненого штурмана, сидевшего прямо передо мной в вертолете.

— Это не моя, — ответил я.

— Хорошо, — закивал он мне в ответ. — А теперь помоги мне заставить летчика улететь отсюда, пока мы не столкнули его за борт.

— Почему? — крикнул я через рев вертолета.

— Потому что он настолько дырявый, что когда вы заходили на посадку, я мог видеть сквозь него. Топливо и гидравлическая жидкость в него льется, как из решета. Это угроза безопасности корабля.

— Это твоя проблема, — ответил я, прихрамывая, чтобы помочь раненым. Но это была крепкая «птичка». Она летала и сражалась весь оставшийся день.

Всех нуждавшихся в медицинской помощи мы затащили в небольшой отсек перед вертолетной площадкой. Внутри, на его палубе вповалку лежали раненые с первого и второго вертолета, в воздухе чувствовался медный привкус крови. Смайли был спецназовцем-медиком, и уже работал с санитарами ВМС и судовым врачом. Я помог поставить капельницы, а затем переместился поближе, чтобы переговорить с ребятами.

Я посидел с Дэном перед тем, как прибыл вертолет, чтобы доставить его в операционную на госпитальном судне «Иводзима». Он был серым, сидел с расширенными от потери крови и вызванного этим шока глазами. Но как раз перед тем, как его отнесли в вертолет, снизу прибежал Смайли с кислородным баллоном, надел ему на лицо маску и дал кислород. Через несколько секунд бледность смерти покинула его лицо, а размер зрачков начал уменьшаться.

Потом я переключился на разговор с одним из наших радистов, который скрипел зубами и ругался от боли. Он был дважды ранен в бедро, почти в одно и то же место. Когда в него попал первая пуля, он прижал руку к ране — как раз вовремя, чтобы вторая пуля оторвала кончики двух пальцев. Теперь радист лежал на животе с разорванной на куски задней частью правого бедра. Я спросил его, как он себя чувствует, и он ответил, что нога его не сильно беспокоит, но пальцы болят просто адски!

Чуть в стороне, с задумчивым выражением лица, сидел Андрес. Я сел рядом с ним и спросил, не думает ли он, что ему стоит обратиться к медику. Он только покачал головой и ответил:

— Нет.

Я оставил его в покое и пересел к Греггу Халлигану, одному из наших новичков, который тоже сидел в одиночестве. У Грегга было грустное, как у побитой собаки, выражение лица, и я решил поднять ему настроение.

— Эй, парень, как дела, ты ведь не ранен? — спросил я, хлопая его рукой по спине.

— Не, я в порядке, наверное. Но у меня болит нога, — сказал он, оглядывая комнату, полную раненых людей. — Я сидел на ней всю дорогу от Барбадоса, и она затекла. Теперь она адски болит.

— Что ж, дай мне взглянуть на твою ногу, — сказал я, пытаясь свести все к шутке. — Может быть, все, что ей нужно, это небольшой массаж, чтобы она снова стала как новая. Какая из них?

Он выдвинул вперед левую ногу. Я взглянул на нее и сказал:

— Друг мой, у этой ноги есть все основания для боли. Ты ранен чуть ниже края ботинка. Пуля попала спереди и вошла примерно на полдюйма в глубину.

Он посмотрел вниз на свою ногу, немного пошевелил ею и с удивлением в голосе произнес:

— Черт возьми. Неудивительно, что она болит.

Его лицо почти сразу же просветлело. Ничто так не бодрит человека, как осознание того, что ты ранен. Мы наложили ему на ногу повязку.

Вертолет возвращался за нами, так что ходячие и легко раненые поднялись на борт, чтобы вернуться на остров и закончить свою работу. Рейнджеры уже находились в нескольких минутах от цели, и мы должны были помочь зачистить возвышенности над аэродромом, где им предстояло приземляться. До берега было меньше мили, поэтому мы пролетели над поверхностью воды в направлении конца аэродрома, выходящего в сторону моря. Несколько других вертолетов уже приземлилось, и ребята двинулись вверх по холмам, покрытым кустарником, чтобы уничтожить стрелков или пулеметы, которые могли помешать выброске парашютистов.

К нам присоединилась группа Дона Фини, и вместе мы переместились на один из хребтов, где, выстроившись цепью, начали продвигаться к самой высокой точке холма. Мы только добрались до вершины, как кто-то крикнул:

— Вон самолеты!

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть вереницу низко летящих с востока C-130. Но когда они приблизились к переднему краю аэродрома, первые два самолета были обстреляны из автоматических пушек. Ведущий самолет отвалил в сторону, но остальные продолжали приближаться, и тогда мы увидели, как из них в небо выходят рейнджеры. Они прыгали на такой низкой высоте, что их парашюты раскрывались лишь за несколько секунд до того, как они приземлялись. Черт возьми, захватывающее зрелище! Это была первая боевая парашютно-десантная операция со времен Второй мировой войны.

Мы быстро достали несколько сигнальных панелей для быстрого опознавания с воздуха, чтобы дать им знать, что здесь свои войска, и открыли огонь через хребет в направлении тех 23-миллиметровых зенитных пушек, чтобы создать зенитчикам повод для беспокойства. Первая волна самолетов выбросила около роты рейнджеров, и теперь транспортники кружили и возвращались для выброски второй волны десанта. Рейнджеры оказались разбросаны по всей длине взлетно-посадочной полосы длиной в десять тысяч футов, и только освободились от парашютов, когда на аэродром выкатились два бронетранспортера, открывших огонь из пулеметов и тяжелых автоматических пушек.

— О, черт! Только не это! — крикнул я в расстройстве. — Эти сукины дети порежут наших людей на куски.

Но почти сразу после того, как машины достигли центра взлетно-посадочной полосы, рейнджеры открыли по ним огонь из двух 90-миллиметровых безоткатных орудий, что положило конец угрозе со стороны бронетехники на Пойнт-Салинас. Теперь над головой находилась вторая волна, и воздух был полон зеленых парашютов, под которыми болтались храбрые мужчины.

Поэтому автоматическое оружие переключилось с самолетов на людей, находившихся в воздухе и на земле.

«Это плохо, плохо, очень плохо!» — размышлял я, наблюдая за огнем с дальнего конца взлетно-посадочной полосы. Именно в этот момент подразделение наиболее уязвимо — в тот момент, когда люди приземляются, а их командиры разбегаются, и у них нет времени на реорганизацию.

Но потом мне предстало удивительное зрелище. Рейнджеры поднялись с земли, как единый организм, выкрикивая свой боевой клич, и атаковали прямо через летное поле в направлении вражеских орудий. В течение десяти минут орудия замолчали. Третья и последняя волна десанта прошла почти без помех.

Позже в тот день я узнал, что спонтанную атаку через летное поле возглавил капрал. Кто-то сказал, что этот парень вскочил с земли и с криком: «Хватит с меня этого дерьма!» — и бросился через аэродром в сторону вражеских позиций. Каждый человек, находившийся рядом с ним, тоже вскочил, чтобы последовать за ним, и атака распространилась как лесной пожар по всей протяженности аэродрома. Проклятье! Какие солдаты!

Мы переместились на соседний холм, чтобы посмотреть, сможем ли мы оказать какую-нибудь поддержку, но теперь это был чисто пехотный бой, и, кроме того, мы были довольно ослаблены. Несколько минут спустя начали приземляться самолеты и выгружать войска и снаряжение. На своих C-141 прибыл эскадрон. Они вытащили «Маленькие птички», которые собирались использовать, разложили лопасти, включили двигатели и взлетели, чтобы атаковать Форт-Руперт. Вернулись они через десять минут. Зенитный огонь из тяжелых орудий вокруг форта был настолько сильным, что пилоты не решились в него влетать — и, на мой взгляд, вполне обоснованно.

Примерно в то же время, когда вернулся эскадрон «А», появилась и группа Стива Энсли. Они отправились на задание по спасению ребят, которые разбились на пятой «птичке».

Борт почти долетел до побережья, прежде чем упасть. Летчик смог направить «птичку» к земле, но при приземлении она сильно приложилась. Вся гидросистема оказалась перебита, поэтому летчик практически не мог управлять вертолетом, когда врезался в деревья. Удар оказался настолько сильным, что хвост полностью отломился, а лопасти несущего винта разлетелись во все стороны, после чего «птичка» дважды перевернулась. По милости Божьей, только одного человека выбросило при переворачивании, но его придавило вертолетом. Он оказался наполовину зажат под ним как раз в тот момент, когда они загорелись, и в это же время напал кубинский патруль.

Люди на борту были в очень плохом состоянии из-за травм, полученных при крушении. Более половины из них ослепила обжигающе горячая гидравлическая жидкость, хлеставшая из пробитых магистралей. Но даже ослепший и дезориентированный Крис Кейбл сумел проползти вверх по склону в направлении атакующих кубинцев. Прислушиваясь к выстрелам и стреляя на звук, он смог сдержать их натиск.

Огонь охватил кабину, летчик оказался зажат в своем кресле, его тело охватило пламя. Будучи сам тяжело раненным, Амос Хортон подбежал к вертолету, намереваясь скорее убить пилота, чем дать ему сгореть, но увидел, что тот получил пулю в голову и был уже мертв.

Оператором, оказавшимся в ловушке под вертолетом, был Джон Гиннифф, и когда пламя быстро распространилось по фюзеляжу, он крикнул своим товарищам:

— Не дайте мне сгореть!

Трое его раненых товарищей забрались под горящий вертолет и, проявив на удивление отчаянное усилие, выпрямились и приподняли массивную «птичку» своими спинами, дав возможность оттащить Джона в безопасное место.

Группа Стива высадилась на пляже рядом с местом крушения и двинулась на помощь. Сам Стив двинулся вверх по склону, ориентируясь на звуки стрельбы, и обнаружил Криса за небольшим деревом, его магазины и гранаты были разложены перед ним, чтобы он мог отличить их на ощупь, — он в одиночку сдерживал нападавших кубинцев. Вместе они отстреляли несколько магазинов, и Стив бросил пару ручных гранат — достаточно, чтобы обескуражить атакующих. Кубинцы отступили, и Стив смог спустить Криса с холма без помех.

Все на борту вертолета оказались тяжело ранены. Больше всех пострадал бортовой стрелок: он был ранен крупнокалиберной пулей, которая практически оторвала ему ногу. Когда его переносили на берег, нога болталась на клочке кожи и сухожилий. Гиннифф также находился в тяжелом состоянии. Перед падением он был ранен в ногу, а когда вертолет перевернулся на него и прижал к земле, ему раздробило таз. В итоге, из-за полученных ранений, он и бортовой стрелок были комиссованы из армии. Парней доставили на госпитальное судно «Иводзима» и передали медицинским бригадам ВМС.

На нашем холме было жарко и сухо, поэтому док Смайли отправился на поиски для нас воды. Когда он вернулся, то подсел к Андресу и попросил посмотреть на его ногу. В ответ тот попросил скальпель. Смайли снова ушел, а через некоторое время вернулся с тюбиком бетадина,¹⁴² свежим бинтом и совершенно новым скальпелем в бумажной обертке.

Андрес разрезал брюки своим ножом и обнажил на верхней части бедра черный синяк размером с кулак. Прямо в центре синяка под кожей виднелась небольшая шишка. Мой товарищ вымыл руки, а затем намазал синяк бетадином и, зажав шишку в синяке, как будто выдавливал прыщ, скальпелем сделал ловкий надрез посередине. Пуля выскочила. Он отложил ее в сторону, пока очищал входное отверстие и место «операции», а затем перевязал ногу. Пока он лечил себя, я ни разу не видел, чтобы он вздрогнул. На самом деле, он все время напевал какую-то мелодию.

Когда на следующий день рану осмотрел хирург подразделения, он заявил, что сам не смог бы сделать работу лучше. Мой друг Андрес — настоящий hombre.¹⁴³

На том мы и закончили свой день на прекрасном райском острове Гренада. В тот вечер мы вернулись домой к десяти часам. Я вернулся через несколько дней, чтобы немного пострелять, но из этого ничего не вышло. Рейнджеры и бригада 82-й дивизии остались на острове еще на несколько недель, чтобы закончить зачистку, а после была создана многонациональная карибская полиция для поддержания порядка, пока на Гренаде вновь все не наладилось.

Америка объявила о великой победе и снова обрела покой. На самом деле, найм в армию был настолько стремительным, что был сформирован третий батальон рейнджеров — так появился сегодняшний полк рейнджеров. А по инициативе Конгресса американские военные начали уделять более пристальное внимание повышению оперативной совместимости различных военных служб и родов войск. В конечном итоге это привело к созданию Командования специальных операций США (СОКОМ),¹⁴⁴ которое произвело революцию в планировании и проведении специальных операций нашей страной.

Кастро впал в ярость и заявил, что не хочет возвращать пленных солдат. В итоге перелет бедных парней домой организовал Красный Крест. В остальном мире жизнь продолжалась, как будто ничего особенного не произошло. А взлетно-посадочная полоса длиной десять тысяч футов время от времени принимает мирных гостей, прилетающих в Гренаду.

*****

Спустя десятилетие оказалось, что ни в одной из горячих точек в мире никаких улучшений не наступило. Более того, ситуация там становилась все хуже, а мы были заняты как никогда. Казалось, что суррогатные войны, спонсируемые Соединенными Штатами и Советским Союзом, кипели при еще более высокой температуре. Продолжал искрить своими вечными проблемами Ближний Восток. Похищения граждан западных стран в Ливане стали обычным явлением, а угон самолетов превратился почти в летний спорт.

Континентом, охваченным конфликтами с востока на запад и с севера на юг, стала Африка. В Эфиопии, как и в Судане, шла гражданская война. Южная Африка корчилась в муках гражданских беспорядков, и ее проблемы перекинулись через границы на всех ее соседей.

Южный регион Азии колебался от одной проблемной зоны к другой. Индия и Пакистан находились в состоянии конфликта низкой интенсивности, а тамильские сепаратисты в Шри-Ланке, которые вели гражданскую войну в стране, стали открыто переходить к использованию терроризма.

За несколько лет до этого в Италии был похищен американский генерал Джеймс Дозиер, и эта страна испытывает большие трудности с доморощенными террористами. Хорватские сепаратисты создавали проблемы на Балканах, а турецкие террористы убивали турецких дипломатов по всему миру.

Наши сотрудники были разбросаны по всем местам, где только можно было столкнуться с проблемами, но нигде ситуация не выглядела настолько безрадостной, как в Центральной Америке. К этому времени Гондурас представлял собой не более чем огромную военную базу США. Там, в центре страны в Сото-Кано, у нас была впечатляющая авиабаза и пункт базирования. Кроме того, на побережье Карибского моря вблизи города Трухильо находился большой, но почти никому неизвестный учебный центр, где советники американского спецназа обучали гондурасские, сальвадорские и гватемальские боевые батальоны. Удаленные от берега Лебединые острова в море использовались для поддержки тайных операций в Никарагуа.

Повсюду в стране работали инженерные подразделения сухопутных войск и Национальной гвардии США, — они строили аэродромы и дороги и, что самое важное, бурили скважины. Гондурас — относительно засушливая страна, в которой нет ни ручьев, ни рек, поэтому перед военными инженерами была поставлена задача пробурить в нескольких стратегически важных местах по всей стране большие по размеру скважины для добычи воды.

После того как источники воды были проверены, их закрыли крышками, чтобы местные жители не смогли ими воспользоваться. Скважин и других построенных объектов было достаточно, чтобы обеспечить действия целого корпуса армии США на случай, если мы когда-нибудь решим напасть на Никарагуа. Все это было сделано в интересах повышения ставок в игре.

Но и оппозиция тоже не сидела сложа руки. Советы внимательно наблюдали за нами со своих спутников и точно знали, что мы замышляем. И этой информацией они делились со своими подручными в регионе.

Сандинисты, при поддержке кубинцев, вели в Гондурасе очень активную разведывательную деятельность. Особенно активно эта работа велась в национальном университете, поскольку большое число студентов выступало против американского присутствия в стране, а также, как утверждали некоторые, доминирования гондурасского правительства. Трения нарастали, и тут произошло одно из тех определяющих событий, которые вызываются непредвиденными обстоятельствами и приносят небывалые результаты.

В Гондурасе существовало около полудюжины потенциальных партизанских группировок. Небольшие и малоэффективные, они установили связь как с кубинцами, так и с никарагуанцами, прося о помощи. У Кубы была программа по оказанию такого рода помощи странам Латинской Америки, но она проводила очень разумную политику — кубинцы не будут оказывать никакой помощи до тех пор, пока диссиденты в той или иной стране не выступят единым фронтом. Куба не собиралась иметь дело с разрозненными группировками, конкурирующими между собой.

Я на протяжении более полутора лет внимательно следил за ситуацией и уже ожидал, что ничего не получится, как вдруг случилось невообразимое. Гондурасские группировки достигли соглашения между собой, и в следующее мгновение мы узнали, что более трехсот гондурасских повстанцев пересекли Никарагуа и направились на Кубу для прохождения длительной боевой подготовки.

Ситуация начинала выглядеть серьезной. На протяжении нескольких месяцев гондурасские военные кричали, что сандинисты отправляют патрули через границу Гондураса, но всякий раз, когда мы рекомендовали перебросить несколько наших групп следопытов в приграничные районы, начальник штаба Гондураса генерал Густаво Альварес отказывался. (Несколько лет спустя Альварес обратится к Чарли Беквиту за помощью в осуществлении переворота в Гондурасе; Беквит незамедлительно оповестил об этом ФБР, и Альварес впоследствии был арестован и осужден).

Я был почти уверен, что знал, что задумал Альварес. Он быстро и хорошо научился выкачивать деньги из гринго. Громко кричал об угрозах на границе, и деньги текли фонтаном. Он уже разъезжал по Тегусигальпе на огромном бронированном «Мерседесе», было известно, что он приобрел несколько прекрасных вилл и разместил в них соответствующее количество любовниц. Было известно, что у него несколько крупных счетов в иностранных банках.

Может быть, потому, что гондурасские повстанцы так долго находились на Кубе, а может быть, потому, что нас отвлек резкий рост числа угонов самолетов на Ближнем Востоке, но какова бы ни была причина, я со своими товарищами, были застигнуты врасплох, когда только что обученный и полностью боеспособный партизанский отряд проскользнул через границу Гондураса и вернулся на родную землю. Мы предусматривали такую возможность, и хотя уведомление было коротким, времени на принятие соответствующих мер мы зря не теряли. И снова я оказался на месте событий.

*****

Бой был долгим и ужасным. Мы настигли партизанский отряд восемь дней назад и, после долгого, почти непрерывного, боя, наконец, отбросили повстанцев на одну из пустынных горных вершин Гондураса.

Отряд, который я возглавлял, состоял из гондурасского спецназа, следопытов «Черных Карибов» и двух групп из моей роты «Дельты». После того как следопыты взяли след партизан, я днем и ночью преследовал их, не давая им отдыха. Я постоянно высылал на фланги и в обход небольшие обходящие отряды, и на каждом шагу наносил им удары из засад. Снайперы отстреливали зазевавшихся и неосторожных. Одним из важнейших моментов этой операции была вода, и я был уверен, что партизаны не получат ее. Каждый раз, когда они пытались наполнить свои фляги у какого-нибудь маленького мутного ручейка, мы оказывались рядом и беспощадно расстреливали их из пулеметов.

Повстанцы решительно сопротивлялись и отчаянно пытались поколебать нас, но по мере того, как партизанский отряд слабел от потерь, болезней и дезертирства, они становились все более ошеломленными и менее эффективными. И по мере того, как сила их сопротивления ослабевала, я целенаправленно уводил их подальше от потенциального укрытия на границе, все глубже в самую отдаленную и негостеприимную местность.

Я подготовил для них определенную цель, и, убедившись, что это лучший из нескольких плохих вариантов, повстанцы направились к ней. Путь к вершине горы намеренно был оставлен открытым, и когда партизаны окончательно нашли там убежище, я захлопнул ловушку, которая уже была подготовлена на месте, и медленно затянул петлю вокруг небольшого периметра на вершине.

Первоначально партизаны перешли границу отрядом численностью около трехсот человек. По моим оценкам, с учетом дезертирства и потерь от непрекращающихся боев оборону на горе держало не более шестидесяти человек. И эти люди были ослаблены и деморализованы.

Мои собственные войска тоже находились в тяжелом состоянии. Мы прилагали значительные усилия, быстро передвигались, мало спали и непрерывно сражались на ужасно труднодоступной, выжженной солнцем местности. Но, по крайней мере, у нас была вода, чтобы пить, пища, чтобы есть, много боеприпасов и вьючные животные, которые несли на себе самые тяжелые грузы. И что еще важнее, у нас была инициатива и надежда.

У повстанцев ничего этого не было. Они отчаянно надеялись на пополнение запасов с воздуха из Никарагуа, но этого не произошло. Руководитель партизан уже должен был понять, что его штаб списал их со счетов. И теперь, когда конец был близок, он должен был либо неистово попытаться разорвать удушающий захват, который так крепко сжимал его силы, либо окончательно смириться со своей судьбой. Но в любом случае, он оставался очень опасным противником.

Дважды за ночь партизаны пытались вырваться из ловушки, и дважды мы отбрасывали их назад. С их стороны это была благородная попытка, но атаки были слабо подготовлены, и, таким образом, они стали лишь фатальной тратой боеприпасов и живой силы.

После того, как мы отбросили их назад во второй раз, я приказал своему подразделению подготовиться к последней атаке при свете дня. В начале операции я получил приказ загнать это подразделение в угол и уничтожить до последнего человека. Для того времени это была стандартная практика — слишком часто пленные становились поводом для переговоров или будущих террористических акций. Всегда гораздо легче было иметь дело с мучениками, чем с живыми противниками.

Пока до рассвета оставались часы и минуты, я обходил наши позиции, разговаривая с каждым человеком из своих подразделений и давая им последние инструкции. Я хлопал по спинам своих изможденных, измазанных грязью людей и хвалил каждую группу, говоря им: «Еще один, последний, рывок, и скоро мы покончим с этим жалким делом. После этого вернемся на базу и будем пить пиво, пока не перестанем ходить, а я оплачу счет».

Последняя часть гондурасцам понравилась. Эти невысокие, застенчивые люди были злыми бойцами. Им нужно было только справедливое обращение и достойное руководство, чтобы выступать как чемпионы. И я был рад, что мы с ними были по одну сторону.

Командирам своих подразделений я сообщил, что после того, как я отдам приказ об атаке, они должны продвигаться вперед медленно и осторожно, спешить не нужно. Нужно двигать своих людей от укрытия к укрытию, прижимаясь к земле, и выжигать все перед собой. Я не хотел, чтобы кто-то без нужды выставлял себя напоказ — это был верный способ схлопотать пулю. Не брать пленных и не рисковать без необходимости.

Затем наступило наше время. Мы начали атаку как раз в тот момент, когда на востоке в небе забрезжил первый серый свет нового — а для некоторых из нас и последнего — дня. Атака представляла собой хрестоматийный пример огня и маневра. Одно подразделение пробиралось вперед, подобно ядовитым змеям, в то время как другие занимали укрытия и поливали их смертельным свинцовым дождем. После этого первые залегали, а другие выдвигались из укрытий и преследовали свою добычу.

Смертоносные, но гипнотически красивые нити пулеметного огня пересекали небольшое горное плато на уровне колена, уничтожая все и вся, до чего они дотрагивались. Земля дрожала, когда ручные гранаты искали щели и углубления в земле, в которых люди отчаянно цеплялись за жизнь. Облака пыли поднимались в небо, а затем снова опускались на землю, накрывая и друзей, и врагов.

Мы еще плотнее затянули свою петлю и с дикой свирепостью пошли в атаку. Постепенно и безжалостно, мы выбивали остатки жизни из наших врагов. Они больше не могли бежать, укрыться им было негде.

Через час все было кончено. На протяжении всего боя я наблюдал, ожидая, когда проявит себя партизанский командир, и наконец, заметил его. Он был на ногах и двигался, в последний раз отчаянно пытаясь организовать сопротивление нескольких оставшихся разрозненных групп. Рядом с ним находился его радист. Я вскинул винтовку к плечу, увидел, что перекрестие прицела находится прямо под его ухом, нажал на спусковой крючок и выстрелил ему в шею. Когда в него попала пуля, он упал так быстро, что, казалось, испарился. На то место, где его только что видели, сразу же обрушился огонь из двух пулеметов.

Через несколько мгновений после падения партизанского лидера все сопротивление прекратилось. Однако я приказал пулеметам вести огонь еще несколько минут и крикнул бойцам, чтобы они продолжали забрасывать гранатами низины и мёртвые пространства. Спустя несколько минут, не увидев никакого движения и ответного огня, я приказал:

— Прекратить огонь!

Когда прекратилась стрельба и взорвалась последняя граната, выжившие сделали паузу, чтобы перевести дух, прислушаться и удивиться, что остались живы. С опаской я поднялся на ноги и осмотрел истерзанную землю и выжженную растительность. Мои люди лежали на огневых позициях и перезаряжали свое оружие, вставляя полные магазины. Пулеметчики меняли стволы и вставляли свежие ленты. Нигде не было видно никакого движения. Но мы еще не закончили.

Я передал группам по радио, чтобы они оставались начеку, удерживали свои позиции и закреплялись, а Джимми Мастерс взял один взвод гондурасцев и прочесал позиции партизан. Донесения о закреплении занятого рубежа буду принимать после того, как объект будет полностью зачищен.

Когда Джимми со своими людьми начал продвигаться вперед, я взял своего радиста и выдвинулся к нему в самое сердце партизанской позиции. Я хотел добраться до тела командира повстанцев до того, как его найдут другие.

У меня была информация, что это был американский гражданин, перешедший на сторону сандинистов и мне нужно было привезти его тело и тела всех подчиненных ему партизанских командиров в Тегусигальпу для опознания. Остальных партизан должны были похоронить там, где они погибли.

Тишину разорвало несколько одиночных выстрелов, когда гондурасцы добивали всех обнаруженных раненых повстанцев. Тайные войны господина Рейгана в Центральной Америке всегда были беспощадными.

Я обнаружил тело командира партизан лежавшим рядом с телом его радиста. Оба были мертвы. Радист умер мучительно, попав под пулеметный огонь. Его левое бедро было разрублено до кости, а из разорванного живота вывалились блестящие пурпурно-серые кишки, пролезли сквозь пальцы его грязных рук и упали на землю. Он умер, когда пытался удержать их от выпадения. На мальчишеском лице не было усов, на вид радисту было около шестнадцати лет.

Партизанский командир рухнул на землю, подмяв под себя левую руку и вывернув вправо голову. С правой стороны на шее виднелся маленький, черный, вдавленный синяк — место, куда угодила пуля. Выстрел перебил ему шею, и смерть наступила мгновенно. Крови было очень мало.

Некоторое время я смотрел на него, а затем присел в грязи на корточки рядом с ним. Я чувствовал потребность побыть некоторое время рядом с этим человеком. Положив свою левую руку ему на плечо, прежде чем перевернуть его и осмотреть более предметно, я сделал паузу, чтобы произнести тихую молитву за всех нас здесь, на этой вершине, — как за живых, так и за мертвых.

Это ужасно — держать в руках еще теплое тело человека, которого ты только что убил. Такое ощущение, что Бог поместил тебя под мощный микроскоп и внимательно изучает морщинки и потаенные уголки твоей души. Этот момент печален, торжественен, и ты чувствуешь себя безмерно одиноким. Момент, который стирает все различия между людьми.

Этот человек больше не был врагом. Теперь он был моим братом — как, впрочем, и всегда, — а я был орудием его смерти. Чего бы он ни желал в жизни, какие бы надежды и мечты ни возлагал на будущее, теперь им пришел конец. Все его желания останутся неисполненными.

«Боже всемогущий, как я устал». Мне было всего тридцать с небольшим, но я чувствовал себя как человек, на плечах которого лежит груз девяноста лет.

Я перевернул мужчину на спину и внимательно осмотрел его, прежде чем проверить документы. В жизни это был красивый мужчина. Среднего роста, крепко сложенный, с плотной грудью и широкими плечами, он имел идеальное телосложение для солдата. Я смотрел на его покрытое грязью и порохом лицо, прикрыв остекленевшие глаза.

Джимми закончил зачистку периметра. Расставив своих людей, он подошел ко мне, стоявшему в грязи на коленях. Я поднял руку и остановил его прежде, чем он успел доложить.

— Джимми, посмотри внимательно и скажи мне, не кажется ли тебе, что ты встречал этого человека раньше, — попросил я, перелистывая различные бумаги, которые обнаружил в карманах трупа. Среди них было никарагуанское военное удостоверение.

— Господи, Эрик. Да ты знаешь, кто это? Это Кики Саенц! Ты же помнишь его, не так ли? Он был на моем курсе армейского спецназа и проходил с нами отбор! Кажется, я слышал, что он вернулся в спецназ три/семь в Панаме.

Я перевернул удостоверение и прочитал на лицевой стороне имя: «Капитан Энрике Эдуардо Саенц-Эррера».

Энрике Саенц-Эррера, штаб-сержант армейского спецназа США. Я помнил его по отбору как спокойного, компетентного человека. Настоящего профессионала. У меня не было возможности узнать его ближе, но мне было приятно пару раз поговорить с ним. Теперь я вспомнил, что он был исключен из процесса отбора в «День исчезновений». А вот теперь ушел навсегда. Умер на Богом забытой, безымянной вершине горы, в отдаленной и совершенно никчемной части мира. И убил его я.

Что-то в этом всем было не так, и у меня появилось чувство, будто меня изваляли в грязи и грубо поимели. В голове начали складываться воедино некоторые не дававшие покоя странности, связанные с этим заданием. Например, почему ЦРУ так сильно настаивало на этой операции и почему нам отказали в другой поддержке.

Как было всегда при общении с этими людьми, существовала большая вероятность, что мне не дадут удовлетворительных ответов, но я был уверен, что по возвращении в Тегусигальпу серьезно поговорю обо всей этой операции с местным резидентом ЦРУ. Но сейчас я не мог зацикливаться на своих мыслях, ведь впереди было еще много работы.

Вызвав остальных своих командиров, я принял их доклады. У нас было несколько тяжело раненых, но, к счастью, ни одного погибшего. Медики занимались ранеными, а группа Джимми уже расчищала посадочную площадку. Я поручил отряду похоронить погибших партизан, а затем сказал своему радисту послать кодированный отчет о том, что задача выполнена, и вызвать вертолеты, чтобы они нас забрали.

Когда я достал из подсумка свою последнюю флягу и долго пил теплую, как моча, воду, у меня заслезились глаза и заложило голову. Подняв лицо к небу, я медленно вылил оставшуюся воду себе на голову, после чего вытер мутную жидкость с лица и глаз, чувствуя, как ее остатки стекают по груди и впитываются в мою грязную, пропитанную потом рубашку для джунглей. Я уже много лет как бросил курить, но сейчас мне очень хотелось разжиться сигаретой.

Хрустнув коленями, я поднялся на ноги и оглядел этот покрытый воронками, странно спокойный кусочек земной поверхности. И единственный звук, который донесся до моих ушей, все еще звеневших от грохота боя, был равномерный стук лопат, колупавших каменистую землю, когда братская могила готовилась принять мертвых.

*****

Я так и не получил никаких ответов на свои вопросы о той операции, только приказ заткнуться. Я делал то, что мне говорили, но в уединенном мире своих собственных мыслей не переставал задаваться вопросом, что все это значит на самом деле, действительно ли Кики перешел на сторону сандинистов, или же он был просто расходной пешкой в другой непонятной игре. И по мере нарастания своего собственного разочарования и недоверия, я просто держал свои мысли при себе. И по сей день я не уверен, что у меня есть реальные ответы, но до глубины души верю в одно: когда Кики Саенц погиб, он все еще работал на Соединенные Штаты.

Но мир продолжал жить своей жизнью, смена времен года отмечала наш круговорот вокруг Солнца, а смены на боевом дежурстве ознаменовывали наш собственный способ отсчета лет. К середине лета 1986 года я уже служил в отряде отбора и подготовки в качестве старшего инструктора КПО. Я перешел туда в начале года после того, как был ранен на задании, которое выполнялось вместе с британской Специальной Авиадесантной Службой.

Я полностью оправился от физических травм, но, по правде говоря, сильно устал. Не хотел себе в этом признаваться, но последние восемь лет давали о себе знать. Жизнь оператора отряда «Дельта» была физически тяжелой, нужно было постоянно, без межсезонья, поддерживать физическую форму на уровне профессионального спортсмена. Но кроме этого, она требовала определенных умственных и эмоциональных затрат, и, в конечном счете, это истощало тебя больше, чем что-либо другое.

В течение нескольких месяцев я размышлял о том, чтобы найти другое место службы. Где-нибудь за границей или, может быть, вернуться в один из батальонов рейнджеров. Принять решение было трудно, потому что оттуда, где я находился, не было видно, что такое «вверх». В профессиональном плане любой переход из «Дельты» являлся бы понижением, и каждый раз, когда я начинал серьезно задумываться об этом, меня одолевало чувство вины.

Мы потеряли много людей. Тяжелые травмы, отставки, переводы и гибель — со всем этим мы едва поспевали за убылью личного состава. Мы делали все, чтобы сохранить численность личного состава на уровне, близком к потребности подразделения. И если бы я решил уйти сейчас, то я бы дезертировал из подразделения и только усугубил бы проблему.

Тогда решение было принято помимо меня. Когда появились результаты недавно завершившегося совета по продвижению сержантов, оказалось, что я выбран Министерством армии для повышения до звания сержант-майора, но это было еще не все.

Последующий совет проводился для отбора кандидатов на присвоение звания главного сержант-майора, высшего сержантского звания в армии, и я стал одним из немногих солдат, отобранных на эту должность.

Это было невероятно. За месяц до своего тридцать четвертого дня рождения я стал самым молодым человеком, когда-либо отобранным для присвоения звания главного сержант-майора. Теперь мне предстояло найти новый дом. В любом формировании есть только один главный сержант-майор. Нашим главным сержант-майором в тот момент был Дэн Симпсон, и, как он в шутку сказал мне: «Хейни, я не уйду только потому, что ты получаешь повышение».

И это все решило. Если армия оказала мне честь и удостоила меня повышения до самой высокой должности, на которую только может надеяться сержант, я отвечу на нее самым лучшим способом, который только знал. Я мог бы вернуться в регулярную пехоту, туда, где резина действительно встречается с дорогой, и отдал бы подразделениям, несущим основную тяжесть войны, как можно больше из того, чему я научился за последние шестнадцать лет. И когда я задумался о том, где бы я хотел служить, ответ был только один: Панама.

Там творилось такое. Я постоянно ездил в Панаму и обратно транзитом, будучи в командировках в Центральной и Южной Америке, и время от времени встречал там старых друзей, которые служили в 193-й пехотной бригаде. Была и еще одна привлекательная сторона — в один прекрасный день нам предстояло разобраться с режимом Норьеги, и когда это случится, я хотел быть в курсе событий.

Я позвонил в отдел, занимавшийся в управлении кадров сухопутных войск назначениями сержант-майоров, будучи готовым к долгим, трудным переговорам, чтобы выбить нужное назначение, но когда я сказал человеку на другом конце провода, что хотел бы получить назначение в Панаму, он быстро спросил:

— Вы можете быть там через неделю?

Я стряхнул с себя удивление и быстро ответил:

— Нет, но я могу быть там через тридцать дней.

Последовал такой же быстрый ответ.

— Хорошо. Приказ о переводе на новое место службы уже в пути. Перезвоните мне, если не получите его до послезавтра.

Вот и все. Я заехал к Дэну, чтобы сообщить, что через пару дней начну оформляться. Время было выбрано идеально. В тот момент для подразделения строился новый комплекс зданий, который был почти готов, и я принял решение, что никогда не ступлю в новое здание в качестве оператора. Вместо этого я покину это место в последний раз в последний день нашего пребывания в прежнем здании. Таким образом, я навсегда останусь «человеком из Стокейда».

И именно так все и случилось.

Когда оператор покидает подразделение, нет никаких сентиментальных представлений. Никаких вечеринок, никаких длительных прощаний, просто тихое рукопожатие с друзьями и товарищами. В организации с такой миссией, как у нас, так и должно быть.

В мой последний день службы в подразделении я обедал в столовой с некоторыми из своих старых товарищей из отряда отбора и подготовки. Было довольно тихо. Эскадрон «В» был на Ближнем Востоке, гоняясь за очередным самолетом, а эскадрон «А» находился на посадочной площадке, отрабатывая новый способ вывода в тыл противника с парашютом. Курсанты КПО занимались на полигоне, так что вокруг большого стола собралась лишь горстка старожилов.

«Мне будет не хватать этих парней, — подумал я, оглядывая своих друзей, сидевших за столом. — Эти славные ребята, мы вместе через многое прошли. И есть много других хороших людей, которых больше нет с нами, людей, которые пали за эти годы». Но повода грустить не было. Армия, как и отряд «Дельта» — это самовоспроизводящийся организм. Люди приходят и уходят, но подразделение и то, что оно олицетворяет, будет жить вечно.

Наступило время отъезда. Я сидел в своем пикапе, на своем старом месте на парковке у дорожки, ведущей к Стрелковому дому, и в последний раз оглядывался вокруг. Потом завел двигатель и выехал. Не хотелось пустить слезу и тем самым опозориться в столь поздний час.

Я остановился у ворот, чтобы сдать пропуск и попрощаться с охранниками, а затем в последний раз выехал за ограждение.

Когда я выехал на Батнер-роуд и повернул направо, медленно спускаясь по склону, то взглянул в зеркало заднего вида. Еще какое-то время, пока я не повернул на первом повороте, в нем было видно проволочное ограждение.

Затем оно исчезло.