Середина нулевых. В сером моногородке каждый день идет тихая борьба за выживание. Здесь ложь — это способ защиты, доверие — редкая ценность, безысходность — замкнутое пространство, откуда выбраться не представляется возможным ни взрослым, ни будущим выпускникам местной школы. Но есть радиус хрупкости, соединяющий две точки: дочь приезжего инспектора Сеню и ее одноклассника по прозвищу Фрост.
Фрост — изгой среди ровесников. Днем он старается стать невидимым, ночами он ловкий геймер, зарабатывающий деньги. У него есть страшная тайна, которая его мучит. Сеня балансирует на грани нормальности и аутсайдерства. Каждый день ей предстоит решать задачу: вновь предать себя в угоду одноклассникам или найти силы быть собой. Спасает лишь переписка с сестрой в «аське», любимые песни «Animal ДжаZ» и «Сплина».
«Радиус хрупкости» — роман о подростковой изоляции, системной жестокости и той болезненной точке, где рождается настоящая близость и хрупкость становится силой.
ver 1.0 — создание fb2 (не указано).
ver 1.1 — структура, сноски, скрипты (Sergius).
Оформление обложки Ильи Кучмы
Иллюстрация на обложке Екатерины Щегловой
© Ольга Птицева, 2026
© Екатерина Щеглова, иллюстрация на обложке, 2026
© Оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Никакой дорогой,
даже самой правильной,
нельзя проходить мимо того,
кому нужен друг.
Сеня складывала учебники в рюкзак. Один за другим. Чем старше класс, тем мрачнее обложки. Ромбы какие-то, суровые лица, острые треугольники.
Что там по расписанию? Две математики — тесты-тесты. Вот тебе вопрос, вот варианты ответа. Брось кости, считалочку детскую вспомни про эники-беники-ели-вареники. Потом обществознание. Что ты знаешь о правовом устройстве государства, где выпало родиться? Цензура запрещена. Народ — главный носитель суверенитета. Ага. А потом русский, с ним проще, к нему и готовиться не надо, просто прислушаться к чуйке на запятые и суффиксы, всегда прокатывало, и тут прокатит. Географию с биологией можно в расчет не брать, отсидеть, не вникая даже.
И все. День пройден. Не так уж и сложно на самом-то деле.
— Ты все копаешься?
Это мама вышла из кухни в коридор. Сеня представила, как мама трогает пальцем горячие еще бигуди, раздражается, что они остывают так медленно, и решает поторопить хоть что-нибудь, например Сеню.
— Собираюсь уже!
В рюкзаке два отделения. Одно — для книг, второе — для тетрадей. Для каждого предмета тетрадь своя. Математика — тонкая в клетку, русский — в линейку, тоже тонкая. Для обществознания толстая тетрадь на спиральке. Для остального — сборная из блоков. В один боковой карман — пенал, зарядка от телефона, в другой — бутылка с водой. Тонкий плеер с мотком наушников в кармашек с молнией. Все.
— Тридцать минут до звонка!
Мама уже стояла в дверях комнаты. Сеня оглянулась через плечо. На маме ночнушка и тапочки. Бигуди медленно остывали на голове.
— Почему вечером не собралась?
Ответить нечего. Вчера Сеня мучилась от неясной тревоги. Писала Гере, но та укатила на свиданку и все не отвечала и не отвечала. От этого неясная тревога Сени становилась только сильней. Да и было с чего тревожиться — из окна спальни виднелся школьный угол. Сеня старалась не смотреть на него, но смотрела. Кирпичная стена. Три этажа. Если высунуть голову из окна, то можно увидеть крыльцо и входные двери. Сеня трижды училась в таких школах, ничего примечательного. А вот восьмой класс она отходила в школу-бублик — выстроенные кругом корпуса, внутри крытое футбольное поле. Весь девятый класс пришлось ездить на муниципальном автобусе через пустыри в школу-тюрьму. Тюрьмой ее прозвали за узкие окна-бойницы, КПП с металлоискателем на входе и обязательные прогулки во время обеденной перемены. Остальные школы были почти идентичны.
Городки тоже походили друг на друга, как близнецы с парой родимых пятен и приобретенных инвалидностей, чтобы их можно было хоть как-то различать. То через центральную улицу тянулся прокисший ров, воняющий канализацией. То железнодорожные пути обрывались ржавой стрелкой прямо на школьном дворе. То вместо обещанного парка на площади возводили уродливую коробку ТЦ.
Если бы Сеню попросили написать гид по городам, где она успела пожить, то вся собранная опытным путем информация уместилась бы в одной фразе: ничего интересного, но спасибо, что спросили. Ну, может, еще: почтовое отделение обычно работает до пяти, продуктовый магазин — до девяти, на автобусной станции принимают оплату без сдачи.
— Ты домашку сделала?
Пока Сеня упаковывала в рюкзак контурные карты, мама напряженно топталась на пороге.
— Первый же день, какая домашка? — подумала Сеня и зачем-то повторила это вслух.
— Это у тебя первый! Нормальные люди уже две недели учатся…
Будто бы это Сеня затормозила с переездом. Сеня, а не мамина прошлая работа, косяк с билетами на службе отца и транспортная фирма, растерявшая их коробки.
— Я нагоню, — пообещала Сеня, оставляя оправдания при себе.
Маме и самой было лень препираться, да и бигуди уже остыли. Она осторожно пощупала их, быстро успокоилась и ушла в ванную, освобождая путь к двери. Сеня схватила плащ, скинула тапочки, перепрыгнула из них в ботинки. Ботинки были налиты приятной ликующей тяжестью. Сеня отвоевала их у мамы прошлой весной, но радость до сих пор не выветрилась.
— Какие-то они страшные.
— Мам, ты сказала, что я могу сама выбрать. Я выбрала.
— Девочки в таких не ходят.
— Мам, они из женского отдела, вот, смотри.
— Да что я, не вижу, что ли? Все равно грубые какие-то. Давай эти.
— Не хочу эти. У меня от каблуков ноги болят.
— Да что там за каблук… Зато стройнит.
— Мам, ты обещала.
— Да что за уродство, а? Может, тебя в мужском отделе одевать будем?
— Лида, а что ты против мужского отдела имеешь?
Это отец. Зашел на кухню, налил воды из чайника. Даже не посмотрел на них, но реплику произнес. Ее хватило.
— Ну, хочешь уродские, ходи в уродских. На вот деньги, покупай.
Плащ тоже стоило поменять, он стал узок в груди и плечах, расстегивался на самую неловкую пуговицу, стягивал живот поясом. Сеня даже выбрала новый — размером побольше и длинный. Как мешок, скажет мама и поморщится. А переезд и без того был нервным, и Сеня решила отложить войну за обновку до следующего раза. Пока и ботинок достаточно. Что есть, тому и радуйся, говорила бабушка, а маленькая Сеня все запомнила. В детстве она была прилежной.
Сеня вышла из подъезда, на улице пахло влажной, но прогретой листвой. В плаще тут же стало жарко. Сеня распахнула его, запустила руку в карман и вытащила телефон. Все утро тот был на беззвучном, чтобы ни единым писком не выдать поток сообщений от Геры. Она всегда писала во время завтрака. Сидела на своей идеальной кухоньке, в пяти минутах от Цветного бульвара, ковыряла поджаренным хлебом в яичнице и строчила двоюродной сестрице про вчерашнее свидание и сегодняшнее похмелье. Узнай об этом мама, сразу начала бы вопить.
Нет, не так, вопить бы она начала, как только увидела бы имя в оповещении ICQ. ГеRRRа. А не Лера, как было вписано в паспорте. Еще и тонна смайликов-цветочков в довесок.
— Лерой нашу бабушку звали, было бы вам известно, — процедила бы она. — Валерия Панкратовна. Но кому это теперь важно?..
Гере память о героической прабабке не помешала откреститься от имени и наскоро придумать себе другое.
Сеня тогда не нашлась что ответить. Может, живи она в арендованной на свой страх и риск студии в пяти минутах от Цветного бульвара, право выбирать что-либо, включая то, как тебя должны называть, само собой стало бы ей даровано. Сообщений от Геры хватило на всю дорогу до школы.
Ряд смайликов, бьющихся головой о стену.
Сеня обошла выбоину на тротуаре и очистила подошву ботинка о ее край: успела налипнуть мокрая листва.
Еще один смайлик — теперь с вываленным языком.
Сеня улыбнулась в ответ. Представила полутемный бар с высокими стульями, про такие обычно рассказывала Гера, а в нем божка с третьим глазом на лбу. И все это в жалких двух с половиной часах езды от Сени.
Между Сеней и школой остался один только хилый палисадник — три березки и кусты. Сеня свернула с дорожки, оперлась спиной на ствол, быстро набрала:
Не первый. От этого, правда, было еще паршивее на душе, но Гера знала, чем поддержать:
И неясная тревога отступила. Гера была права. Что бы ни случилось, время играло на ее, Сениной, стороне. Потому что шло. От сентября к маю. От начала года к концу. От первой четверти к последней. От безликого Трудового к Москве. От мамы и отца к Гере. От никчемной Сени к той, что будет ездить на свидания в бар. И научится фотографировать на зеркалку.
Сеня отправила ей смайлик, оставляющий после себя шлейф поцелуйчиков, и вернулась на тропинку. На нижней ступени школьного крыльца уже стояли люди. Немного, трое всего, но достаточно, чтобы сбиться с шага — либо в МОУ СОШ «Гимназия № 1» города Трудового учились акселераты, либо на сентябрьском солнышке грелись будущие выпускники. Сенины новые одноклассники. Она подошла ближе, и те замолчали. Рассмотреть их не вышло, все слилось в мутное пятно. Сеня ненавидела этот момент — первого знакомства, когда ничего еще не решено и может сложиться как угодно.
«Первый раз, что ли? — спросила ее внутренняя Гера. — Зато точно последний!»
Сеня схватила воздух, протолкнула в себя и на выдохе сказала:
— Привет!..
Первой обернулась та, что стояла к Сене ближе всего. От нее расходился плотный запах духов, что-то с пряной горчинкой. Посмотрела пристально, чуть сощурив подведенные синим глаза. До ответа не снизошла. Справа от нее вторая — ниже и круглее, с нежными кудряшками, такими светлыми, что на солнце было не разглядеть цвета, только сияние вокруг головы. Вот она ответила:
— Привет.
Голос мягкий и глубокий, а улыбка спокойная. На левой щеке ямочка. В носу тоненькое колечко.
— Вы из одиннадцатого «Б»? — спросила Сеня только у нее.
На двух других смотреть было страшно до озноба. Но ответил ей мужской голос — грубее и ниже:
— Типа того.
Пришлось поднять глаза и тут же столкнуться взглядом с тем, кто привалился к колонне и рассматривал Сеню, как смотрят в окно маршрутки — без любопытства, от нечего делать. Он был высокий — выше остальных, широкоплечий, спортивная куртка, накинутая поверх рубашки, вот-вот треснет.
— Значит, я к вам, — призналась Сеня, чтобы не тянуть всю эту неловкость. — Меня Сеня зовут. Сеня Казанцева.
И в воздухе что-то поменялось. Так бывает в позднем августе, ближе к полудню, когда духота вдруг прорезается осенней прохладой. Парень оттолкнулся от колонны. Та первая, что с подведенными глазами, откинула волосы.
— А я тебя знаю! — сказала вторая. — Ты дочка Анатолия Казанцева, да? Который… Завод инспектирует?
Перед словом «завод» она сделала паузу. Крохотную заминку. Но той было достаточно, чтобы понять — завод здесь не просто завод, он — Завод.
— На самом деле отец приехал готовить сотрудников к проверке, а проводить ее будет экспертная группа из министерства. Ближе к весне.
Ее слушали внимательно. Слишком напряженно для утра перед началом занятий. И это Сеня сложила в свой невидимый ящичек для заметок о людях, с которыми придется уживаться на новом месте.
— Но пока он — главная шишка, ага, — подал голос стоящий у колонны. — Я Алексей, кстати говоря.
— Пф, — поморщилась девица с синей подводкой. — Нашелся тут Алексей. Почита он, — сказала, а глаза уже не глаза — щелочки. — Значит, до весны ты у нас — главная прима. Океюшки. Учтем.
Тут надо было ухмыльнуться зловеще. Или пренебрежительно засмеяться. Но Сеня просто застыла, не в силах понять, чего же от нее ждут. А без этого — как выбрать реакцию, чтобы вписаться. И она промолчала. Вдруг молчание это сочтут за ответ, не хуже прочих?
— Не слушай Лильку, она змеюка, — пришла ей на помощь вторая. — Значит, ты — Сеня, так?
Кивок.
— Красивое имя! А полное?
— Есения.
И мысленно сжалась: только пусть не называют так, господи боже, пусть лучше на спину плюнут, чем это.
— Но лучше Сеня, да?
Еще один кивок. Пронесло.
— Договорились. А меня Женя зовут.
Такое жужжащее имя ей, округлой и ласковой, совершенно не шло, и Сеня решила примерить к ней другое. Не сейчас, а позже, когда будет без сна ворочаться в постели, вспоминая этот разговор в мучительных деталях. А пока Сеня пересчитала стоящих на крыльце — трое. Это уже что-то. Можно жить, если держаться этой троицы. Прибиваться к ним на переменах. Поддакивать в общих разговорах. Чем дальше, тем проще. Главное — пережить первый день. Последний первый день.
— Нас вообще только собрали в общий класс, — продолжила Женя, откидывая с лица немного сияния. — Так что ты не сильно отстала, не переживай.
— А видно, что я переживаю? — Сеня постаралась вложить в голос максимум иронии, но получилось вяло.
— Слегка, — улыбнулась Женя.
— Ты еще ничего, — перебил ее Почита. — А ко мне тут малек прицепился…
— Почита у нас тренер в детской группе, — прошептала Лилька почти дружески.
Она вертела в руках длинный конец ремня, которым были подпоясаны мешковатые джинсы, точно мужские. Рубашка на Лильке была обрезана так, что между ней и ремнем виднелась полоска голой кожи. Форменное безобразие, сказала бы мама.
— У тебя ботинки крутанские, — продолжила шептать Лилька, растягивая губы, выкрашенные темной, почти черной помадой. Накрасься так Сеня, все бы подумали, что она косит под солистку группы «СЛОТ». Но от похвалы ботинкам стало заметно веселей.
— Спасибо, — беззвучно ответила она, делая вид, что слушает Почиту.
Тот как раз заканчивал историю:
— И я ему говорю: ты бы хоть очки снял! У нас контактный вид спорта, разобьются прямо на морде твоей ни фига делать. А мне потом отвечай, почему у тебя глаза вытекли.
— Как же ты задолбал гру-у-узить, — протянула Лилька. — Пойдемте внутрь, а? Чего тут топтаться.
— Так Афониных ждем, — напомнила Женя.
— Настька пока галстук своему ненаглядному погладит, мы тут сжаримся. — Лилька сорвалась с места и стремительно скрылась внутри школы.
Почита последовал за ней, но на ходу обернулся и подмигнул Сене. Ресницы у него были густые и длинные, кукольные какие-то. И от этого глаза казались еще больше и прозрачнее — как у мультяшного бычка.
— А кто такие Афонины? — спросила Сеня, пока они поднимались по последним ступеням лестницы.
— Это мы так смеемся, не бери в голову. — Женя остановилась и ловким движением вытащила колечко из носа, легонько поморщившись. — Мы так называем Вадика Афонина и Настю Королеву. Они с детства вместе, дождутся выпускного и поженятся.
— Они вместе живут?
Женя пожала плечами.
— В соседних квартирах. Но родители дружат сто лет, так что, по сути, вместе. Их вообще не разлепить. Ходят как неразлучники. — Понизила голос и закончила: — Сказать честно, все им завидуют немножко. Вот и шутят. Но по-доброму, ты не думай.
Они остановились на пороге. Изнутри тянуло сквозняком. Улицу и фойе разделяли только деревянные двери. Ни тебе рамки металлоискателя, ни пристального надзора охранника.
— А кому пропуск показывать? — замешкалась Сеня.
— Пропуск? — Женя сморщила нос и стала похожа на персидского котенка. — Их только для вида раздают, пропускной аппарат сломался года два назад, так и не починили. Ну что? Пойдем? Первой сдвоенная математика стоит, лучше не опаздывать…
Идти не хотелось. Минутная радость от первого знакомства успела испариться, на смену ей пришла знакомая тревога.
— А кто еще в классе? Или он такой маленький?
Женя перехватила сумочку в другую руку и достала пакет со сменкой.
— С нами Антоша Дрозд, он уже внутри, наверное. Приходит раньше, чтобы физикой дополнительно позаниматься. К олимпиаде региональной готовится.
Сеня подождала, пока Женя скинет узкие туфли и переобуется в кожаные балетки с металлическими заклепками.
— И все?
Тут Женя сбилась. Сделала еще одну неуместную паузу, достаточную, чтобы внести ее в список важных деталей. Положила уличные туфли в пакет, а пакет утрамбовала обратно в сумку. У гардеробной толпились, но большей частью малышня. Видимо, среди старшеклассников не было принято сдавать одежду.
— Нет, еще Фрост… Ну, Федя Морозов, — ответила наконец Женя. — И ты теперь. Получается восемь человек. Отлично для профильного класса, как думаешь?
Сеня постаралась улыбнуться в ответ. Жене этого хватило.
Профильными называли классы, которые после выпуска зачисляли по распределению. Академии, университеты, кафедры и потоки, нужные государству. Люди, за учебу которых готово платить министерство, чтобы через пять лет вернуть их на завод, вместе с новыми знаниями и умениями. Нет, не так. На Завод.
Кабинет математики прятался на цокольном этаже. Они спустились по короткой лестнице, а под ноги то и дело норовило попасть что-то маленькое, тонкошее, перетянутое лямками разномастных рюкзаков.
— Тут еще труды у мелких проходят, — объяснила Женя и поймала бегущего на нее мальчишку за плечи. — По сторонам смотри!
Мальчишка вытер потное лицо рукавом, отпихнул Женю и понесся дальше.
— А откуда вы к нам переехали? — спросила она, провожая мальчишку взглядом; тот запнулся на последней ступеньке, но тут же подскочил и скрылся из виду.
— Из Воронежской области, — ответила Сеня, с ужасом понимая, что название городка, в котором оттрубила последние полтора года, выскочило из памяти.
— Ты там и родилась?
Дверь в кабинет была открыта, изнутри раздавались голоса, но слов было не разобрать. Женя остановилась у окна напротив класса, поставила сумку на подоконник и начала искать что-то, между делом поглядывая на Сеню.
— Нет, мы много катаемся с родителями. Из-за папиной работы. Родилась на Урале, только мы почти сразу оттуда уехали.
Женя наконец нащупала искомое и вытащила помаду. Открутила крышечку, провела по губам почти бесцветным и липким.
— Будешь? — протянула Сене тюбик.
Но на секунду поскучнела и проворно спрятала помаду обратно в сумку.
— Здравствуйте, Маргарита Олеговна, — проговорила она и добавила тише: — По твою душу.
— Епифанцева, ты бы юбку вообще не надевала, что уж, — раздалось за спиной у Сени. — Казанцева, так?
Пришлось обернуться. Маргарита Олеговна оказалась худой брюнеткой с острым отрезом каре. А вот ресницы у нее были светлые, и глаза от этого казались блеклыми, будто слепыми.
— Казанцева, да.
Пока Женя одергивала совершенно позволительной длины клетчатую юбку, Маргарита Олеговна схватила Сеню за локоть и повела в дальний угол рекреации.
— Мы вообще не берем учеников посреди года в профильные классы, — начала она, стискивая пальцы. — Но за тебя попросили отдельно. С Завода попросили.
И снова чуть заметная пауза перед словом «завод». Сеня закусила губу, чтобы сдержать смешок.
— Поэтому мы все ждем от тебя успехов и прилежности. Чтобы папе твоему не было стыдно.
Маникюр у Маргариты Олеговны был алым, но заметно облупленным. Зато на безымянном пальце — кольцо с увесистым камешком. И это Сеня тоже отправила в ящик забавных фактов. Будет чем отвлечь Геру от неудачного свидания.
— Я вас поняла, — ответила Сеня, чтобы заполнить паузу.
Маргарита Олеговна отпустила ее локоть и встала у окна. За ним начинался школьный парк — редкий и упорный, весь в зелени.
— Передай папе, что у нас родительское собрание в пятницу. Будем ему очень рады.
— Вообще-то, на собрания у нас ходит мама, — ядовито процедила Сеня, но тут же решила, что в первый день лучше не нарываться, и добавила: — Я передам, конечно. Но не уверена, что…
— Я понимаю, — поспешно перебила ее Маргарита Олеговна и растянула губы в улыбке, помада в тон ногтям. — Папа у тебя человек занятой. Но если получится, то для нас всех это, конечно, станет событием…
Сеня покивала. Белесые глаза Маргариты Олеговны смотрели пристально. Вроде бы ничего опасного, осталось только погоду обсудить для полной идиллии, но по спине у Сени уже потекла первая холодная капля.
— Ну иди, — сжалилась Маргарита Олеговна.
И тут же раздался звонок.
Сеня зашла в класс, когда остальные уже расселись. К знакомым лицам прибавились незнакомые. И те и другие напряженно рассматривали Сеню. Она скользнула в проход между партами и села за самую дальнюю. Между ней и ближайшей спиной оказалось три ряда успокаивающей пустоты. Женя сидела у самой доски. Она обернулась и помахала. Сеня выдавила улыбку.
— Вопросы по домашнему заданию были? — подал голос седой мужичок в клетчатой рубашке, такой худой, что рубашка эта шла волнами на его груди.
В воздух взлетела первая рука. Парень был незнакомый.
— Давай, Афонин, вещай, — разрешил ему мужичок.
Пока Афонин выбирался из-за парты, что с его комплекцией было не самым простым действием, Сеня повесила плащ на спину свободного стула и достала из рюкзака тетрадь по математике. На первой странице она оставила себе подсказку — Гусев Леонид Павлович. Запоминать имена и отчества Сеня уже не пыталась. И пару раз неплохо попадала, перепутав имя очередного учителя. Но Гусев выглядел беззлобно. Слушал внимательно, изучал домашку Афонина и сочувственно кивал.
Пока они копались, Сеня успела разглядеть остальных. Рядом с Женей за первой партой сидел хрупкий мальчик с копной отросших волос, почти таких же светлых, как у нее самой. Со спины они казались почти близнецами. Только Женя — округлая и мягкая, а мальчик — хрупкий до звона, прислушайся, и различишь. Позади них развалилась на стуле Лилька, на Гусева она даже не смотрела и что-то ожесточенно набирала в телефоне. Почита тоже не скучал, а старательно списывал из ее распахнутой тетради. У него точно не было вопросов по домашней работе.
Единственным плюсом первого дня на новом месте была свобода от страха, что домашка не удалась. Сеня постаралась сконцентрироваться на этом чувстве, чтобы его не заслонила привычная тревога. Нет уж. Сегодня она может себе позволить просто сидеть и наблюдать.
— В следующий раз будь внимательней, — подвел итог Гусев, и Афонин начал обратный путь за парту.
Он не был толстым, скорее просто низеньким и крупным, а еще ему стоило поменять рубашку на новую, размером больше. Или махнуться с Гусевым, его размер бы подошел. За партой Афонина уже ждали. По первому же прикосновению — ладонь на локоть, нежно, но привычно, без трепета новизны — Сеня поняла, что девушка рядом с ним — Настька Королева. Афонин сел, и Настька начала аккуратно переписывать в свою тетрадь пометки Гусева. Коса, в которую были собраны ее волосы, соскользнула с плеча. Афонин осторожно дернул за кончик. Настька пихнула его в мягкий бок. Афонин хмыкнул.
Сеня стала смотреть в сторону. Щеки у нее потеплели от чужой нежности. А в стороне сидел последний незнакомец. Он горбился, склонившись к столу так низко, что если и мог списывать с доски график функции, который успел начертить Гусев, то только носом, для ручки места не оставалось. Черная толстовка с капюшоном заслоняла парня от остального пространства. Белые буквы через всю спину лишали простора для фантазии, складываясь в лаконичное FROST. Вот и познакомились.
— Сегодня мы заканчиваем повторение прошлогодней программы, — сказал Гусев, отложил мел и вернулся к учительскому столу. — Напомните мне, как получить уравнение касательной к графику функций.
Сеня отвернулась от доски и начала искать в рюкзаке учебник. Шанс, что спросят ее, был минимальным. Учителя не любят вызывать новеньких, только не в первый день.
— Казанцева?.. — полувопросительно произнес Гусев.
Пришлось вставать. Никакого уравнения в памяти не вспыхнуло. Вообще ничего. Чистый лист. И белые буквы на черной толстовке.
— Вы чего так далеко забрались? Подсаживайтесь ближе. — Гусев смотрел доброжелательно. — Компания у нас маленькая. Вон, рядом с Федором абсолютно пусто.
Фрост не шелохнулся. Зато Сене пришлось брать в охапку плащ и рюкзак, пересаживаться на свободное место. Вблизи Фрост оказался точно таким же, как издалека, — сгорбленным пацаном в безразмерной толстовке. На щеке можно было разглядеть пару воспаленных точек и темные следы от тех, что уже прошли.
— Итак, Есения, да? — спросил Гусев, сверяясь с журналом.
— Сеня, — чуть слышно поправила она.
Но Гусев разобрал:
— Замечательно, Сеня. Вы проходили графики функции?
Да. Нет. Не знаю. Выбирай любое, на вкус.
— Да, — выбрала Сеня.
— Сумеешь воспроизвести уравнение?
Сеня замешкалась. Гусев смотрел заинтересованно и чуть покачивался из стороны в сторону. Ждал. Нужно было признаться, что никакого уравнения она не помнит, а может, и не знала его толком. В прошлой школе математику вела полуслепая Раиса Дмитриевна, из класса можно было выйти в начале урока и вернуться к концу. Иногда Сеня так и поступала. Чаще, чем следовало.
— Давайте я, — раздалось с первой парты. — Сеня еще не освоилась.
Не дожидаясь разрешения, Женя вышла к доске, взяла мел и принялась выписывать закорючки:
— Записывайте за Епифанцевой, — посоветовал Гусев.
Сеня схватила ручку и начала перерисовывать символы. С тем же успехом можно было бы рисовать быков из наскальной живописи времен палеолита. Но все старательно конспектировали, даже Лилька отобрала тетрадь у Почиты. Только Фрост остался без движения. Сеня бросила взгляд в его тетрадь. Под аккуратно прорисованным графиком красовалось трехслойное уравнение. Законченное. До последней точки после скобки.
На перерыв ушли все, не считая Фроста. После звонка между сдвоенными уроками математики он так и остался сидеть за партой, уткнувшись в телефон. Сеня подумала, что он просто листает мелодии, но через мгновение поняла — играет. На крошечном экране мелькали пиксельные силуэты: кто-то прыгал, стрелял, перекатывался, пока сверху сыпались цифры.
Фрост молча нажимал кнопки с невероятной скоростью. Уголком рта он едва заметно ухмылялся, точно знал наперед, где появится следующий враг.
— Ну ты как? — спросила Женя, подзывая Сеню к выходу.
Та неопределенно пожала плечами. Гусев разительно отличался от Раисы Дмитриевны. Как минимум тем, что не разгадывал сканворды во время урока.
— Леонид Павлович у нас бодрый, да, — улыбнулась Женя. — Зато объясняет понятно. Ладно. — Она взлохматила волосы. — Пойдем подышим.
Вместе они вышли из кабинета, но подниматься в рекреацию не стали. Свернули к спортивному залу, прошли мимо раздевалок — на дверях мужской был сначала нарисован, а после замазан по контуру внушающих размеров член. Сеня хмыкнула, Женя в ответ закатила глаза:
— Гордость нашего Почиты — его орлы намалевали. Достойная смена растет.
— Он тренером работает?
— Повинность несет за былые заслуги. — Женя остановилась рядом с неприметной дверью, окрашенной в цвет стены, толкнула ее, и та со скрипом распахнулась. — Под ноги смотри, тут ступеньки высокие.
Сеня осторожно спустилась на одну, потом на другую. Огляделась. Школьный корпус стыковался с приземистым спортивным залом, образуя кирпичный карман, скрытый от чужих глаз. В две противоположные стены уперли доску, на ней уже сидела Лилька. Вытянула длинные ноги, курила тонкую ментоловую сигаретку и лениво стряхивала пепел на землю.
— Думала, сдохну от скуки, — пожаловалась она. — Но у нас всегда тухло, так что ты не удивляйся.
Сеня как раз достала телефон, чтобы написать Гере, мол, села в лужу на первом же занятии, полный аларм, но Лилька точно обращалась к ней, пришлось реагировать.
— Бывает и хуже.
Лилька издала протяжный стон и запрокинула голову. Кирпичная крошка тут же запуталась у нее в волосах.
— Твою мать. — Лилька отряхнулась. — Дайте расческу, плиз.
Требовательно вытянула руку, Женя вложила в нее деревянный гребешок, присела рядом и достала из сумки бутылку с водой. Почита посмотрел заинтересованно:
— Евгения, а не рано ли?
— Для воды комнатной температуры? — вопросом на вопрос ответила Женя, сделала глоток.
Почита наклонился к ней, Женя шумно выдохнула ему в лицо.
— Хорошая девочка.
— Да пошел ты, — беззлобно огрызнулась Женя, перехватила изумленный взгляд Сени и поспешно объяснила: — Мы так шутим, скоро привыкнешь.
Сеня выдавила улыбку и отступила к дальней стене. Вытащила телефон и быстро набрала Гере:
И еще:
Объяснить с ходу, что именно не так с Женей, маленькими глотками пьющей воду из бутылки, или с Лилькой, продолжающей методично расчесывать гладкие темные волосы чужим гребешком, или с Почитой, вышедшим наружу из закутка, чтобы пару раз подтянуться на турнике, не получилось. Но это что-то отчетливо ощущалось. А пока Сеня отправила смайлик с выпученными глазами.
— Значит, здесь нелегальная курилка? — спросила она, обращаясь к Жене, но за нее ответил Почита:
— Здесь курилка для неудачников вроде нас. — Отряхнул руки, сложил их рупором и заголосил в сторону школьного двора: — Дрозд, сюда шуруй!..
— Слышь, ты, может, и неудачник, — процедила Лилька. — Но лично я сюда стремилась, чтобы со всякими рукожопыми на одном поле не садиться, понял?
— Будто они тебя на этом поле ждут…
— Да хватит вам, — попросила Женя, пряча пустую бутылку под доской. — Совсем Сеню напугаете.
Страха Сеня не испытывала, скорее раздражение. От него покалывало в кончиках пальцев и немного хотелось плакать. Либо это ментоловый дымок щипал в глазах.
— Ну, ей пора бы уже въехать, а то стоит глазами хлопает. — Лилька зажгла вторую сигарету, затянулась еще. — Устроить тебе экспресс-курс погружения?
— Давай.
— Дро-озд! — еще раз гаркнул Почита.
— Да к Марго он попер, успокойся, — огрызнулась Лилька. — В общем, слушай. — Она цапнула Сеню за рукав, заставляя сесть рядом. — Есть ашники, они из соседней параллели. Раньше мы учились в одном классе все, а перед выпускным нас разделили.
Доска под Сеней опасно заскрипела, пришлось перенести вес на ноги, в бедрах стало жечь.
— Главное для уяснения — нас выбрали профильными, а они отстойники, поняла? Мы укатим учиться в Москву, а этих максимум ждет педагогический в Туле.
Голос у Лильки стал тоньше, а над верхней губой блеснула капелька пота. Сене захотелось опустить ладонь на ее плечо и легонько сжать. Но Лилька бы такой поддержки не оценила.
— Только они отучатся и свалят в прекрасное далёко, — подал голос Почита. — А нам на Завод возвращаться.
— Если ты последний дебил, то возвращайся, конечно. Я вот не планирую.
— Ой, все! — решительно оборвала их Женя. — Вон Антошка идет.
Через двор к ним шел Антон Дрозд. Серый пиджак он скинул и тащил за собой.
— Ну что, оседлала тебя? — спросил Почита, толкая его в плечо.
Ответить Антон не успел, раздался приглушенный стенами звонок. Лилька тут же вскочила на ноги, забралась на ступеньки и потянула на себя дверь.
— Не тормозите, — позвала она. — Гусев скальп сдерет.
Вся ожесточенность, с которой Лилька тушила сигарету о стену, расчесывала волосы и говорила про тех, других, не прошедших в профильный класс, испарилась. И Лилька стала тем, кем была, — девочкой, не окончившей школу. Девочкой, опаздывающей на урок.
— Вот копуша, а, — проворчал Почита, подхватил Женьку и поднял через две ступеньки.
Та проворно скрылась за дверью. Почита повернулся к Сене, но она выставила вперед ладонь, отгораживаясь от него. Почита хохотнул и тоже исчез в коридоре.
Снизу ступени казались еще выше. Почти неприступными. Сеня представила, как пытается забраться на первую и ее сарафан лопается на заднице. Рядом закончил отряхивать пиджак Антон. Он стоял совсем близко. От него пахло мелом и чем-то чуть заметным, кажется цветочным.
— Сейчас помогу, — догадался он. — Давно надо было притащить сюда кирпичей…
Легко вскочил на ступеньку, протянул Сене руку. На ощупь его ладонь была шершавой и очень хрупкой, будто состояла из одних только косточек.
(россыпь розовых сердечек)
Уткнулась в стык между подушкой и стеной, закрыла глаза и постаралась дышать глубоко. На второй математике Гусев таки предложил ей продемонстрировать навыки решения логарифмических задач.
Спустя мучительные десять минут вызвал ей в помощь Лильку. В четыре руки они раскололи уравнение и даже перешли к новому основанию. Но если быть справедливой, то Сенины руки в этом деле только мешались. Надо отдать должное Лильке: та воздержалась от комментариев, только губы поджала в тонкую темную полоску.
На обществознании тучная Татьяна Павловна выбрала Сеню в жертвы блиц-опроса. Вспомнить, что за право дается гражданам в тридцать первой главе, Сеня не смогла, а когда вернулась на место и открыла многострадальную главу, то испытала острый приступ досады — что есть это право, что нет, все равно воспользоваться им не дают, может, и заучивать его нет смысла? Русский прошел спокойно, тут врожденная грамотность Сеню не подвела. Потом они разошлись на долгую перемену. Выпили чая в обшарпанной столовой, послушали, как Почита костерит пятиклашек за двойную порцию масла на сдобной булке.
— В штаны уже не помещаешься, Костин! Кто за тебя бегать будет?
Костин — пухлый мальчик в вельветовых брючках, краснел и пыхтел, но булку из рук не выпустил. Когда он наконец свалил, Почита закинулся бананом и пошел подтягиваться во двор. И забрал с собой Антона. Сеня отметила это краем глаза. Она и сама была бы не против выйти наружу, но про это так и не вспомнили.
— Научит он его плохому, — насмешливо протянула Лилька, перехватив Сенин взгляд.
— Это кто еще кого, — засмеялась Женька и захлопнула контурную карту, на которой осторожно выделяла залежи горючего сланца.
И не зря, о них начали спрашивать сразу после звонка. Сеня наугад ткнула в Уральские горы. Не попала. И снова ни единого смешка за спиной. А вот над Лилькой, перепутавшей бассейны с залежами, потешались не скрываясь. От этого стало противно, будто в мягкую жвачку вляпалась. А почему — Сеня все никак не могла уловить.
Она достала телефон.
Сеня поискала слова, но так и не нашла их.
И пропала на долгие пятнадцать минут, за которые Сеня успела найти пару самых неприятных расшифровок ее заявления.
Дядя Толик, он же Анатолий Борисович Казанцев, в этот момент допивал вечерний чай. Мама уже помыла посуду после ужина — борщ с фасолью и картофельная запеканка, и осторожно расспрашивала отца про завод. Благоговейной паузы перед этим словом она не делала, и то хорошо.
— Организация у них так себе. В документации совсем швах. Если бы проверка была завтра, головы бы полетели, — отвечал отец.
— Сам понимаешь, Толя, не будь все плохо, тебя бы не позвали.
— А мне теперь расхлебывай, да. Еще и увольнения надо провести. Есть уже пара кандидатов.
— Ты, главное, к сердцу близко не принимай. Не принимай близко к сердцу.
Сеня накрыла голову подушкой. Хотелось поддаться усталости и заснуть. Проспать всю ночь до самого будильника. Но в рюкзаке наливалась тяжестью домашка от Гусева. И мысли тяжелели вместе с ней. От тонкой линии поджатых губ Лильки до Почиты, проверяющего на вкус воду в бутылке Жени. А еще хрупкие ладони Антона Дрозда. И почему-то темные пятна на щеках Фроста, с которым они не успели перекинуться ни словом, хоть и просидели вместе шесть уроков подряд.
— Он всегда такой?.. — спросила Сеня в перерыве между географией и биологией, на которую учитель так и не пришел, сославшись на внезапную простуду. — Федя этот.
— Фрост? — Женя сморщилась. — Он отбитый, да. Не обращай внимания…
— Смотри, как бы с ним в лужу не сесть, — перебил ее Почита и тут же сорвался с места, понесся по коридору, распугивая малышню; те расступались, как лилипуты перед Гулливером.
— В смысле?
— Старые шутки, — отрезала Женя. — Даже в голову не бери.
Сеня и не стала. Иначе для ладоней Антона там не осталось бы места. Домой они шли вместе. Лысый палисадник, вывеска продуктового на углу дома и затоптанная детская площадка с перевернутой урной. Зато у панельной пятиэтажки внезапно раскинулась клумба — роскошная ваза, а в ней нежные бархатцы и кустовые розы, томные в своем увядании.
— Это Зинаида Андреевна растит, — объяснил Антон. — Бабушка из сорок шестого дома. Ходит, поливает, высаживает. Никто ее не просит, а она все равно возится.
— Молодец какая. — Сеня наклонилась к кусту и вдохнула поглубже; пахло осенью и влажной землей.
Этот запах смешался с остальными — асфальтом, мусоркой у магазина и мелом, которым пахли волосы Антона; он тоже наклонился к клумбе и глубоко дышал, прикрыв глаза. На левой щеке у него было три родинки. Одна побольше, и две совсем маленькие.
— И цветы никто не рвет?
Антон отстранился:
— Рвут, конечно. А Зинаида Андреевна новые высаживает. Пойдем?
Сеня судорожно искала тему для разговора, но в голову лезла одна ерунда: а ты здесь родился? А какой у тебя любимый цвет? А куда бы ты отсюда уехал, если бы мог? Хоть анкету в тетрадке заводи. Можно и про знак зодиака спросить, что уж. Гера бы оценила.
— Как тебе первый день? — первым нашелся Антон.
Сеня облизнула пересохшие губы.
— Нормально. Только сосед у меня странный. Ни слова за весь день не сказал.
— Фрост? — Антон поправил на плече ремень сумки с учебниками. — Он такой, да.
— Из тех, кто рвет цветы на клумбе? — попыталась пошутить Сеня, но вышло криво.
— Нет, не из этих. — Антон остановился на перекрестке. — Мне направо теперь, я на Комиссарова живу. А ты на Строителей?
Сеня кивнула.
— Завтра увидимся.
Проводила его взглядом. Он шел по обочине дороги. Мимо проехала тонированная легковушка, просигналила приветственно, Антон в ответ поднял руку. Чужой город жил чужой жизнью. И становиться его частью не хотелось.
А теперь Сеня стояла у окна в комнате, которую мама по привычке нарекла детской, и смотрела на перекресток между улицей Комиссарова и Трудовой. Ей казалось, что в комнате чуть заметно пахнет влажной землей, осенью и мелом. Запахом новой жизни, которую хочешь не хочешь, а придется прожить до конца.
Четыре яйца, треть стакана теплого молока, соль и перец по вкусу. Взболтать сначала только яйца, чтобы появилась легкая пеночка. Можно с помощью венчика, можно просто вилкой. Потом добавить молоко и хорошенько перемешать, потом посолить. В сковороду налить подсолнечное масло, прогреть, добавить кусочек сливочного. Когда растает, залить яично-молочное, уменьшить огонь и накрыть крышкой. Минуты через три, когда схватится, можно приоткрыть и пошкрябать лопаткой, чтобы снизу не подгорало. А можно просто перемешать, но тогда пышный омлет не получится.
Фрост отложил исходящую паром крышку и начал осторожно приподнимать пласты будущего омлета и переворачивать их. Так и пропечется, и не станет месивом. Потом засыпал слой тертого сыра. И снова накрыл крышкой. Еще минут пять на слабом огне — и будет готово.
Папа сидел на табуретке у холодильника и молол кофе. Зерна он заказывал в Москве у давнего приятеля. Тот присылал сразу много, а брал дешево. Наверное, по старой памяти. Первую пару дней зерна одуряюще пахли. Запах доносился из плотно закрытого пакета, растекался по квартире, щекотал ноздри и мешал спать. Фрост чувствовал его сквозь сон, вдыхал глубоко, выдыхал медленно. А когда все-таки засыпал, то ему снились старый дом и старая жизнь. Просыпаться после этих снов было совсем уж невыносимо. Но потом запах утихал. И дома снова воцарялся привычный дух сырого дерева и папиных сигарет, которые он прятал на обувной полке.
— В турочке сегодня заварим? — спросил папа и замер с мельницей в руках.
Мельница была старая, купленная в Стамбуле до рождения Фроста. Медная ручка искривилась, ступка потускнела и стала отдавать зеленым. Папа смеялся, что в нее можно просто заливать кипяток и пить кофе, не заваривая. А то и не засыпая зерен.
— Как хочешь, — ответил Фрост, снял сковородку с плиты и поставил на тонкий спил дерева, который они приловчили под подставку. — Два бутера съешь?
Папа рассеянно кивнул, приоткрыл мельницу, сунул в нее нос, посидел так, выпрямился и начал домалывать.
— Крупновато, — поделился он. — Если бы во френч-прессе заваривали, то подошло бы. А в турочке надо помельче.
Можно было ответить, мол, во френч-прессе кофе водянистей получается, плотность уже не та, даже крепость падает. А в турке, понятное дело, выходит куда ярче. Они потому и варят всегда только так, даже на гейзер не переходят. Но слова подбирались медленно и вязко. Шумело в голове, как в старом телевизоре, отключенном от антенны. Еще чуть — и вспыхнет голубой экран. Фрост потянулся за тарелками, сморщился от боли в правом запястье. Определенно, стоило поспать. И не мутные полтора часа. А хотя бы четыре.
Пока он возился, омлет успел покрыться сырной корочкой. Фрост разделил его на две половины, разложил по тарелкам. Отошел от плиты, чтобы не мешать папе, тот уже приступил к варке и шептал что-то чуть слышно, наверное просил турочку, чтобы кофе не горчил. Не подведи нас, милая. И так денек назревает так себе.
— Что-то ты смурной, — заметил папа, когда кофе был разлит по чашкам, а масло на подсушенном хлебе растеклось желтой лужицей. — В школе чего?
Фрост усиленно двигал челюстями, чтобы не уснуть прямо за столом, и отвечать не собирался.
— Ты, если не успеваешь что-то, мне скажи. Прижмемся, наймем тебе репетитора.
Омлет оказался пересоленным, кофе ощутимо горчил, запястье ныло так, что даже вилку держать было трудно. Фрост попробовал разозлиться: злость поддерживала в нем тонус, но спать хотелось слишком уж сильно.
— Все нормально, пап. Программа легкая, не парься.
Папа парился. Между бровей у него собралась морщина. Фрост пригляделся и с удивлением заметил, что брови у отца стали седыми. И клоки волос, торчащие из ноздрей, тоже. Когда только успели? Или это Фрост слишком редко смотрел на папу вот так — пристально, не отводя глаз?
— Ты мне сразу говори, — повторил папа.
Фрост потянулся посмотреть время. До первого урока оставался час. Пора было выдвигаться. Телефон нервно дернулся, напоминая о непрочитанных сообщениях. Фрост отхлебнул еще кофе, поморщился от горечи, покосился на папу. Тот смаковал каждый глоток. Жмурился, цокал и шумно глотал.
Сербал. Вот как называла это мама. Глупое слово. Нелепое слово. Мамино слово. Мамина страсть к хорошему кофе. Мамина мельница из Стамбула. Мамина турка из поездки в Узбекистан. Мамин запах в свежих зернах. Мамин рецепт омлета.
Фрост со скрипом отодвинул стул, ножки заскребли по плиткам. Папа дернулся, открыл глаза, уставился на Фроста, будто не сразу понял, кто перед ним. Будто ожидал увидеть совсем другого человека. Но увы.
— Сорян, — буркнул Фрост. — На автобус опаздываю.
— Деньги на проезд есть?
Фрост неопределенно дернул плечом.
— Возьми в кошельке. — Папа вытер пролитый кофе и потянулся за туркой долить гущу.
Еще один пространный жест в ответ. Вроде бы согласие, вроде бы и нет. Умалчивание вместо вранья как стратегия выживания. Фрост заскочил в комнату, перехватил волосы резинкой, запихал в сумку учебники и ворох мятых тетрадей, проверил, устойчивое ли соединение, компу надо было за день успеть подгрузить обновления, выключил монитор, чтобы тот не смущал папу. И не привлекал лишнего внимания. Залез в толстовку, натянул капюшон.
— Опять в мешке своем, — беззлобно заметил папа. — Еще и космы до лопаток уже!..
Он стоял в дверях, грел ладони о чашку. Фрост попытался улыбнуться, но скулы еще сводило горечью.
— У вас точно форму не ввели? А то приду на собрание, и ваша Олеговна мне пропишет.
Они поравнялись в дверном проеме.
— Будто ты на собрания ходишь.
Папа хохотнул, почесал щеку плечом:
— Теперь буду! Родитель выпускника, не фунт изюму.
Фрост пробрался в коридор, влез в кеды, закинул рюкзак за спину.
— Ну, бывай, пап, — сказал он, возясь с замком. — Пообедать не забудь.
Проскочил через три ступеньки мягковатой от сырости лестницы и оказался на улице. Прямо за домом начинался лес. Фрост перепрыгнул через собравшуюся за ночь лужу и побежал к остановке. Единственный автобус, идущий в сторону школы, уже показался за поворотом. Фрост ввалился в салон вместе с двумя старушками. Одна тащила за собой дребезжащую коляску. Колеса у нее застревали в грязи, примотанная проволокой сумка так и норовила соскользнуть.
— Помоги, милок, — попросила старушка, картинно охая.
Фрост пригляделся, старушка оказалась не рандомная, одна из множества похожих друг на друга, как копипасты, в потертых пальтишках и пуховичках с чужого плеча. С этой старушкой папа работал в одном цеху. Он — руками, она — шваброй. Кажется, старушка эта даже пару раз приносила какие-то пироги. В первые недели после переезда у них нашлось немало сочувствующих. Потом они, правда, схлынули. Фрост попытался вспомнить, как зовут именно эту сердобольную. То ли Мария Семеновна. То ли Марина Степановна. То ли что-то среднее из этих вариантов. Пока вспоминал, в руки ему уже впихнули коляску. Пришлось хвататься за крепление и втаскивать в автобус.
— Ох, оброс ты как, Феденька! Я и не узнала сразу, — прицепилась Мария Степановна, примостившись у окна. — Привет папке передавай. Небось он старый уже совсем.
— Да и вы не молодеете, — не удержался Фрост, и светский разговор иссяк сам собой.
Фрост натянул капюшон глубже, передал водителю одиннадцать рублей мелочью и забился в дальний угол автобуса. Ехать было прилично. Восемь остановок. Тридцать минут, если повезет не попасть в пробку на переезде. Фрост попытался вытянуть ноги, уперся коленями в спинку переднего сиденья и достал плеер. Вжал клавишу включения, выставил случайный выбор. Плеер подумал немного.
— Колки острые осколки, разбиты в пух и прах войска, — запел ему на ухо голос питерского Михалыча, к голосу присоединился гитарный риф. — Клейки весенние скамейки, и в лужах, и в глаза тоска[1].
Фрост огляделся. До весны было так же далеко, как до Питера, о котором так надсадно пелось. Побывал бы Михалыч в Трудовом осенью, многое бы понял и про колкие осколки. И про разбитые войска. Фрост достал телефон, вышка в лесхозе ловила с перебоями, но для загрузки текстового чата на сайте гильдии ее хватало.
«Мужик, ты вчера был просто космос!» — писал ему Демид из Казани.
«Как тузик грелку их, вообще», — подхватывал восторги Тим из Ростова.
«Фрост — наш герой! Отсосите, нубы!» — не унимался Серый, кажется уже переехавший в Лондон, но это не точно.
Запястье отозвалось на похвалы новым приступом боли. Фрост пошевелил пальцами, чтобы разогнать кровь. Кончики в них онемели. Вчера даже пришлось погуглить: туннельный синдром. как. вылечить. «Гугл» не придумал ничего лучше, чем посоветовать меньше нагружать руку. Чтобы успокоиться, Фрост зашел в онлайн-кошелек. На счету красовалась треть нужной суммы. В долларах. После этого даже получилось немного поспать. И сейчас было бы нелишним. Фрост откинулся на спинку сиденья. Автобус подскакивал на ухабах и рытвинах. Дорогу из лесхоза не чинили уже лет десять кряду. А зачем? Бабки из Лебяжьего с жалобами в администрацию не пойдут. А кто еще здесь ездит? Ну, кроме Фроста. И прочих неудачников.
— Я обеща-аю, — тянулось в наушниках. — Можешь лететь. Не будет ничего-о…[2]
Вот именно. Ничего не будет. И лететь отсюда некуда. Фрост оборвал песню на самой высокой ноте. Следом плеер выдал ненапряжное техно. С ним ехать стало пободрей. Автобус как раз миновал железнодорожный переезд, по которому время от времени сновали абсолютно пустые электрички. Светофор начинал мигать минут за семь до их приближения и провожал их долгим холостым сигналом. У переезда успевало набраться достаточно машин, чтобы это можно было назвать пробкой. Особенно недовольно пыхтели грузовые фуры, везущие на завод грузы с красноречивым «ЗАВОД» на боку.
Но в этот раз пронесло. Автобус подскочил на рельсах, скрипнул, почти завалился на бок, но выровнялся и поехал дальше. Бывалые пассажиры даже не ойкнули. Фрост так и вовсе скатился в дрему, а очнулся на первой остановке в черте города, когда все вокруг задвигалось, подчиненное общему порыву выйти наружу.
Старушки из Лебяжьего выкатились из автобуса вместе с тележкой. На этот раз обошлись без сторонней помощи. У Марии Семеновны с головы упала вязаная шапочка, другая старушка ее с трудом, но подняла, начала отряхивать. От них — скособоченных и полупрозрачных, несмотря на грузность и кучу тряпья, — расходился стойкий аромат тоски. Дебаф высокого уровня. Фрост смотрел на них через стекло автобуса, пока тот выруливал с остановки. Шапочку успели водрузить на лысеющую макушку. И перевернуть коляску на колдобине рядом с универмагом. Фрост отвернулся.
И зря. На другой стороне улицы начинался и шел через весь город сквер. Лысые клумбы, уставшие от жизни каштаны. Погнутые лавки. Даже фонтан с подсветкой. Гордость администрации, ночное сердце местной гопоты. После уроков мама любила прогуливаться по скверу. Жили они как раз по другую его сторону. И можно было выходить из дому в начале шестого, идти по аллее все быстрей и быстрей, чтобы ровно посередине, у фонтана с подсветкой, перехватить маму, идущую домой.
— Та, что была со мной, где ты теперь? — спросил у Фроста голос в наушниках. — На другой полосе? Если можно вместе все…[3]
Фрост рванул наушники, вырубил плеер. И к нему тут же хлынули сторонние звуки. Скрип автобуса, сигналы других машин, разговор двух мужиков, сидящих через проход.
— Да прикатил уже, поди, — качал головой чернявый с проседью. — Мне Канителин звонил, туда-сюды, говорит, будут проверять, а сам надулся как мышь на крупу.
— А чего проверять-то? — Второй был лысым и кругленьким. — Воруют, так всегда воровали. Чиним потихоньку, латаем. Чего проверять, я вас спрашиваю?
— Да не ори ты!.. — Чернявый махнул ладонью. — Я, что ль, проверятеля этого привез? Сказали, важная шишка. Анатолий, мать его, Казанцев. Сам смотреть будет, к министерской проверке готовить. Шапки полетят, это я тебе точно говорю.
Лысый сморщился, чертыхнулся сквозь зубы. Двух передних ему недоставало. Из нагрудного кармана засаленной курточки выглядывал знакомый пропуск, да и без него Фрост с ходу определил, что ехали мужики на завод. А значит, на завод же проверка и нагрянула. Фрост закусил губу и уперся взглядом в окно.
«Чтобы. Вас. Там, — четко и раздельно думал он, наблюдая, как автобус подъезжает к остановке „Улица Строителей“, — Позакрывали. Всех. К. Черту».
Автобус скрипнул в последний раз и остановился. Фрост протиснулся к выходу, выскочил наружу. Автобус пыхнул вонючим жаром и пополз дальше. До конечной остановки было ехать и ехать. А вот школа уже виднелась за углом, только дорогу перебеги. Фрост остановился на перекрестке, старательно смотря строго перед собой. Стоило неосторожно скосить глаза вправо, и день можно считать испорченным окончательно. Но и не глядя Фрост знал, что увидит там. Кирпичная стена дома. Лавочка у второго подъезда. Вытоптанный палисадник и старый клен.
Сбоку засигналили машины, поддали газку. Рядом ойкнула женщина в кожаной куртке с меховым воротником, оступилась и упала бы, но Фрост успел подставить ей локоть. Она оперлась, но глянула неприязненно и отстранилась с видом, будто бы Фрост задолжал ей пятьсот рублей и все никак не соберется отдать. От чужого прикосновения заныло притихшее было запястье. Впереди было семь уроков. И ладно бы только уроков. Еще и шесть перемен. Фрост чувствовал, как внутри его наливается мучительной тяжестью утренний омлет. Желудок у Фроста вечно начинал шалить от нервов.
Спасти этот день уже не представлялось возможным. И Фрост посмотрел. Повернул голову на последнем шаге через дорогу. Дом стоял на своем месте. Клен опадал изъязвленными чернотой листьями. Дверь второго подъезда медленно отворялась. Фрост помнил, что там вечно заедал доводчик. Надо толкать сверху вниз, но не сильно, а плавно. Мама забывала об этом, билась об дверь, а потом кто-нибудь открывал ее снаружи.
Фрост замедлил шаг. На секунду ему показалось — если рвануть сейчас к двери и открыть, то из подъезда выйдет мама. Всего секунда. Но ее хватило, чтобы застыть посреди дороги. Фросту тут же загудела раздолбанная «пятерка». А в плечо со всей силы впечаталась тетка в кожаной куртке. От мехового воротника несло куревом. Пришлось ускоряться, перепрыгивать лужу на обочине. А когда Фрост обернулся к подъезду, то никакой мамы там не оказалось. Даже тени ее. Даже подобия. У лавочки стояла новенькая в светлом плаще. Плащ этот был ей заметно узок. Она что-то читала с экрана телефона. И улыбалась сама себе. Фрост присмотрелся. Новеньких тут не бывало. Обычно. До назначения на завод всяческих проверяльщиков. Так вот куда поселили семью Казанцева. Кто бы сомневался. Дом служебный, самый лучший в городе, других вариантов не было.
Фрост засунул руки в карманы и зашагал в сторону школы. Картинка сама собой складывалась у него в голове. И сомневаться в ее правдивости не приходилось.
Правила претерпевания школы были выработаны давно и прочно. Фрост бы назвал их правилами выживания, но звучало это трагично. Много чести для оскудевшей компании неудачников, которые окружали Фроста семь часов пять дней в неделю и пять часов в последний, шестой день. А дальше было тридцать девять часов полнейшей свободы. И ради них стоило потерпеть.
Главное, что понял Фрост за время, проведенное внутри учебного процесса, мало походило на памятки, которые он искал тайком, пока еще верил, что из этого всего есть какой-то логичный и действенный выход. Что делать, если тебя обижают в классе? Памятки советовали рассказать о трудностях взрослым и постараться быть открытым по отношению к одноклассникам. Честно признаваться, как тебе одиноко и горько быть изгоем. Фрост представил себе, что выходит на середину класса и выдает трогательный спич о глубине собственного отчуждения и желании стать частью коллектива. И как на втором же предложении ему в рот попадает пережеванный бумажный комок. Почита с детства не знал промаха.
Если бы Фросту захотелось составить свою собственную памятку, то она бы включила в себя два главных постулата — не открываться и не нарываться. Чем меньше внимания ты к себе привлекаешь, тем лучше. Да, не сразу. Да, порой про тебя все равно будут вспоминать со скуки. И пинать со скуки. Но вода камень точит. А равнодушная и отстраненная жертва перестает быть жертвой забавной. Так что молчи. Не возникай. И не поддавайся на провокации.
Был еще третий постулат, в результативность которого Фрост и сам не верил. Но мама искренне его уверяла. И Фрост поверил, он вообще теперь был склонен верить каждому слову, которое она говорила. Если мог вспомнить, что же такого она говорила.
Но про школу все было ясно. Мама проработала в ней семнадцать лет, пока не перешла сначала в МФЦ, а потом на завод. Вела математику у средних классов. Но домой к ним приходили одни будущие выпускники — готовиться к итоговому экзамену. Мама объясняла мягко и неторопливо, спрашивала строго, но знания, которые она так бережно упаковывала в перегруженные заботами юные головы, чудесным образом оставались там. Так что маминой строгости никто не боялся. И после экзаменов к ним домой ломились счастливые обладатели аттестатов. А вместе с ними цветы, бряцающие бутылки и шоколад в гигантских коробках. Мама обнимала каждого, гладила по голове, полной знаний, и отпускала идти своей новой дорогой. Фрост даже злился на нее за эту нежность к чужим ребятам. Но наступал новый учебный год, к ним начинали ходить другие, а прошлые больше не появлялись. Вечером мама пересчитывала оплату за занятия и вздыхала:
— И вот не жалко им столько денег мне таскать?
— Ты б не жаловалась, Рай, — улыбался папа. — Мы на эти деньжищи к морю поедем. А они поступят куда хотят.
— Так в школе ведь тому же самому учат, — объясняла мама, пряча деньги в конверт, а конверт — между книжками на полке. — Я теми же словами на уроке им талдычу, ни в какую. А сюда приходят, и сразу все им понятно, сразу все легко.
— Так потому что в школе ты им говоришь за так. Когда за так, тогда и не нужно. — Папа ставил чайник, раскладывал на блюде зефирные кругляшки с мягкой сердцевиной. — А если заплатил, то сразу и отношение другое. Ответственное!
— Ой, Вить, давай кофейку, — просила мама, усаживаясь в кресло под абажуром.
— Да какой кофеек на ночь глядя!..
— Какой-какой… Черный.
И папа вздыхал. Снимал чайник с плиты и шел за мельничкой. А мама оставалась сидеть под мягким светом вечерней лампы. И волосы у нее поблескивали. А под глазами собирались тревожные тени. Фрост понимал, что такого конкретного вечера могло и не быть. Были другие — множество одинаковых вечеров, которые сложились в его памяти в один. Чтобы можно было его вспоминать. Додумывать детали. Наделять родительские слова новым смыслом. Но главное точно было сказано. Все, что в школе дают бесплатно, надо брать так тщательно, будто ты заплатил. И это Фрост вынес бы в третий постулат претерпевания.
Если уж он обязан бóльшую часть дня торчать среди конченых тупиц, то пускай это принесет пользу будущему себе, который и не вспомнит, как тех придурков звали. Так что Фрост слушал, вникал и записывал. Повторял про себя услышанное, чтобы закрепить. И тут же применял на практике, чтобы новое осело не только в голове, но и в пальцах.
Угол падения равен углу отражения? Отлично, рассчитай показатель преломления, если одна из сред — вакуум. Холодная война началась с войны в Корее? Или с речи Черчилля в Фултоне? А в каком это году? А дальше что было? И есть ли в этом доказательства всеобщей эволюции? А если нет, то в чем они есть? Может быть, человек со всей его тупостью и жадностью — это только переходная форма? И даже здорово, если все перегрызутся, освобождая место новому, сильному и справедливому виду? Искусственному интеллекту, например. И выносливым андроидам. Нет, стоп. Это уже не школьная программа. И не программа вовсе.
Как только учитель начинал мямлить, повторяться или отходить в дебри недоказательной науки, основанной на его собственном жизненном опыте, Фрост переставал слушать. Кроме бесплатных знаний, в школе не было ничего стоящего потерянного времени. Вот как раз время Фроста стоило дорого. Дороже, чем мамины репетиторские часы.
— Морозов, ты там что? Телефон достал? — Марго даже приподнялась на стуле от негодования. — Я сказала, убрать все на контрольной!
Ее белесые ресницы двигались быстро и бесшумно, как лапки у гусеницы. Она всегда начинала быстро моргать, когда возмущалась. И отдирала пластинки лака от ногтей, когда злилась. Фрост положил телефон экраном вниз и выпрямился, вставая:
— Я уже передал листочек.
— Где? — Марго картинно похлопала по столу ладонями; кольцо на ее пальце звякнуло.
Фрост вышел из-за парты, наклонился. На полу валялась его контрольная. Точнее, то, что от нее осталось. Листок успели смять, развернуть и отпечатать на нем грязную подошву. Спины сидящих впереди не шелохнулись. Ни единого смешка. Ни одного сдавленного вдоха. Это давно перестало быть развлечением, скорее данностью. Укладом привычной рутины. Фрост сдает листок, листок переходит с учительского стола в руки сидящих за первой партой и тут же оказывается на полу. А теперь поднимай его и отряхивай, неси обратно, сдавай заново.
— Это что? — сморщилась Марго.
— Моя контрольная. — Получилось сипло: первые три урока Фрост провел в благословенном молчании. — Я уже все решил. И дополнительную задачку тоже.
— В таком виде? — Теперь морщился не только нос, но и лоб.
— Да.
И снова ни смешка. Если бы начали гоготать, стало бы легче. Понятнее стало бы. Но Фрост давно перестал пытаться их понять.
— В таком виде я твою промокашку не приму. — Марго отмахнулась. — Иди на место и переписывай.
Фрост развернулся и пошел. Ни одна голова не поднялась, чтобы посмотреть на его позор. Любой позор, ставший привычным, перестает быть позором. По длине подошвы на листке было ясно, что в этот раз постарался Почита. На той неделе работу Фроста топтали узкие ботинки с каблуком. А как-то на бланке срезового теста Фрост обнаружил прилепленную прокладку. Это уж точно был не Почита. Хотя кто его знает.
Фрост вернулся на место. Вырвал из тетрадки новый двойной листок. Вывел на нем дату, тему и условия первой задачи. До звонка оставалось минут пятнадцать, можно успеть, если не тупить с графиком движения тела по горизонтальной поверхности. Фрост повел плечом, собираясь с мыслями. Локоть коснулся чего-то мягкого и живого. Понадобилось одно звенящее мгновение, чтобы вспомнить, что теперь он сидит не один.
Казанцева смотрела на него, моргая чуть медленней, чем Марго, но достаточно быстро, чтобы выдать свой испуг. Можно было извиниться. Тычок получился весомым. Но перед глазами тут же вспыхнул старый дом и входная дверь, заедающая изнутри. Так что он просто отвернулся. Успев заметить мельком, что листок перед Казанцевой девственно-чист. Даже графика к первой задаче на нем не оказалось. Впрочем, отпечатка чужой подошвы тоже не было.
Свою работу Фрост сдал после звонка, дождавшись, пока остальные соберутся и вывалятся из класса. Марго равнодушно кивнула, укладывая его листок поверх остальных.
— Дрозд, задержись, — сказала она, глядя вглубь кабинета.
Уже в дверях Фрост оглянулся. Дрозд стоял у дальнего окна и гладил пыльный лист фикуса, стоявшего там с времен основания школы. А может, с появления письменности на Руси. Марго села за первую парту и выдвинула соседний стул, приглашая Дрозда к ней присоединиться. Но тот не шел. Фросту показалось, что его тонкие пальцы подрагивают. Или это он смахивал пыль с фикуса.
— Морозов, дверь закрой, — оборвала наблюдения Марго, и Фрост подчинился.
Он вышел из школы в районе пятнадцати. До начала конфы оставалось еще четыре часа. Достаточно, чтобы доехать домой, перекусить, наскоро набросать домашку и погрузиться в компьютерное кресло, как погружаются в горячую воду — чуть жжет, но чувствуешь себя в безопасности.
В чате гильдии прятались непрочитанные сообщения. Фрост пролистывал их — ряд серых буковок на экране с трещиной по правому краю. В конце прошлого года телефон выскочил из рук на лестнице и пролетел по ступеням вниз к ногам Афонина, и тот с удовольствием припечатал его ботинком. Это тебе не листочки с контрольными топтать, Вадик любил играть по-крупному. Еще летом Фрост заработал на новый телефон, но решил, что может и потерпеть, деньги с кошелька не выводить. Трещина почти не мешала, зато была наглядным напоминанием, зачем он так пыжится и не спит по ночам.
На крыльце Фрост сбился с шага. В лицо ему пахнуло осенью. Самой ранней, не морозной еще, даже не жухлой. Осенью, где сладко отцветают бархатцы. А паутинки медленно дрейфуют по воздуху, густому, как свежий мед. В такой осени хочется замедлиться, замереть даже. Дышать глубоко, жмуриться от солнца, уже не жгучего, еще не бумажного. Но какое тебе, Феденька, замедление, если до первой катки осталось четыре часа? Фрост засунул руки в карманы джинсов, подобрался и начал выполнять привычный маневр — пересечь школьный двор быстрым шагом, свернуть на остановку и нырнуть в нужный автобус. Порой, если на крыльце тусовались особо прилипчивые вурдалаки, Фрост садился в автобус, идущий совершенно другим маршрутом, выходил из него на следующей остановке и дожидался своего. Да, времени терялось прилично. Но нервы дороже.
Вурдалаков было не видать. Тусовались, наверное, в своем зассанном углу на школьном стадионе. Фрост поправил лямки рюкзака, пересек двор и оказался по другую сторону заборчика. Казалось бы, всего один шаг. Но дышать стало значительно легче. Фрост вдохнул поглубже, в носу засвербело. Чертовы паутинки не просто летали по воздуху, но и норовили забиться поглубже в дыхательные пути. Фрост потер нос рукавом, но не помогло. Он чихнул сдавленно и звонко, как слоненок из диснеевского мультика, были бы уши чуть пошире, то взлетел бы.
— Будь здоров, Феденька, — раздалось сбоку ленивое и знакомое.
Голова сама собой втянулась в плечи. Внутри Фроста будто бы прятался отлаженный приборчик втягивания, этакий складной механизм. И уши начинали гореть, хотя за них Фроста давно уже никто не таскал, — видимо, переросли эту забаву. И скальп заломило. Вот за волосы его драли до сих пор.
У забора стоял Почита. Он стащил свитер и остался в одной майке.
— Пойди трусы проверь, а то мало ли, — все так же лениво посоветовал Почита.
Задираться ему было в лом. Но и промолчать он не мог. Фрост дернул плечом, дурацкая лямка рюкзака соскакивала и соскакивала, даже она не могла перестать докапываться до Фроста. Мешать ему просто быть. Просто идти. Злость поднялась снизу вверх. Она всегда зарождалась где-то ниже солнечного сплетения, под пупком, и стремительно нарастала, как кофейная пена в турке. Не снимешь с огня — и долго потом будешь оттирать плитку. Фрост развернулся и зашагал к перекрестку.
— Даже спасибо не сказал, — кинул ему в спину Почита. — Совсем без уважения живешь, Морозов.
Поворачиваться было нельзя. Фрост и не собирался.
— Взяли к нам за папкины слезки, а он выеживается теперь, чмошник, — добил подачу Почита.
И Фрост повернулся. За день писанины в ноющем запястье собралось достаточно колючей боли, чтобы переплавить ее в добавочную дозу злости. Той хватило, чтобы пенка вышла из берегов. Фрост рванул на Почиту, тот заржал и отвернулся, будто бить собрались вовсе не его.
— Видишь, какие асоциальные у нас типчики бывают.
По одному только голосу можно было понять, что говорит Почита не с Фростом. И даже не с закадычной своей подружкой Лилькой. Голос у него стал ниже и бархатней. Так Почита говорил лишь с теми, в ком видел индивидуальную выгоду. Особенно когда эти полезные люди оказывались женщинами. Любых возрастов.
— Я ему по-дружески, со всей душой, а он бросается. Говорю же, Феденька у нас головой ушибленный.
Казанцева все это время пряталась у Почиты под боком и почти не просматривалась с тропинки. То ли и правда хотела скрыться от чужих глаз. То ли не поняла еще, что крутиться рядом с Почиталиным у школьного забора — плохая идея, особенно если хочешь сохранить положительную репутацию. Рядом задумчиво топтался Антоша. Вид у него был помятый.
Фрост замер на половине шага. Драться с Почитой не имело смысла. Драться с ним на глазах у Казанцевой — и того хуже.
— Шел бы ты, Феденька, — подсказал Почита и осклабился.
Его телячьи глаза смотрели масляно и гадко. И весь он был масляным и гадким. И всё вокруг него становилось именно таким. Особенно Казанцева, равнодушно наблюдающая за их перепалкой.
«Завтра же пересяду», — подумал Фрост, развернулся и пошел к перекрестку.
Из окон старого дома была видна и школа, и двор, и забор вокруг. Шансов, что к вечеру до гражданина Казанцева дойдут слухи, с кем и где околачивается его дочурка, предостаточно. На этой мысли можно было продержаться ближайшие три с половиной часа.
А дальше начнется работа. Когда Фрост работал, то не концентрировался ни на чем, кроме механической памяти рук и максимального напряжения внимания. Это было четвертым постулатом претерпевания — оставляй школьное дерьмище в школе, а дома спи, ешь и работай. Если придерживаться четвертого правила, то первые три однажды потеряют актуальность.
И вот тогда начнется жизнь. Ни днем раньше. Ни днем позже. Именно тогда.
Уже перед домом, кособоким и подтопленным, Фрост достал из кармана телефон. От злости руки стали ледяными, пальцы слушались плохо. Или это от кулаков, которые Фрост сжимал всю дорогу в переполненном автобусе, пахнущем бензином и луком. Даже музыку слушать не хотелось. Только не хватало еще одной обнадеживающей оды радости, которая обязательно случится, стоит только подождать.
В чате команды предвкушали вечерний замес, мерились статами и разминали кисти рук. Если завалятся сегодня, дальше уже не пройдут. И никакой тебе половины суммы, Феденька. Не помогут папины слезки.
Фрост почти не заглядывал в аську — хватало общения в гильдии. А тут сторонний контакт, дурацкий ник — Sene4ka. Палец завис над экраном. Сенечка, говоришь? Ну-ну. Единственный известный ему контакт с таким именем буквально полчаса назад прятался под боком у Почиты. Фрост попытался вспомнить, когда ему в последний раз писал кто-нибудь из класса. Никогда, наверное. Только в учебной группе «ВКонтакте», куда Марго строчила грозные сообщения, когда была не в духе. И даже там Фроста не тегали. Даже не вспоминали про его присутствие, всегда бы так. А тут целое сообщение. От самой Казанцевой. Грех не прочитать. Палец тапнул по сообщению. Телефон подумал половину секунды и развернул девственно-чистую переписку с одним-единственным вопросом:
И рыдающий смайлик.
Пустое место на листе, где должна быть контрольная. Жалкое молчание у доски. Мучительные вздохи под локтем у Фроста. Сочувствие вспыхнуло было, но тут же затухло в безвоздушном пространстве перманентной злости. Меньше бы терлась рядом с Почитой, больше бы сидела за учебником.
Фрост запрокинул голову, втянул воздух сквозь зубы. Небо набралось глубокой синевы. На его фоне пожелтевшие листья каштанов стали почти ореховыми, как на картинке. Из приоткрытой кухонной форточки доносился слабый запах сигаретного дыма. Фрост потоптался на крыльце, прокашлялся и медленно зашагал по лестнице, чтобы папа успел спрятать следы преступления. Мама говорила, что любить — это принимать слабости другого. Папины слабости Фрост принимал. Остальные — не собирался. Даже свои собственные.
На ходу Фрост закрыл наметившуюся переписку с Сеней. Заблокировал ее точечным нажатием, как прицельным выстрелом. Спрятал телефон обратно в карман.
Теперь пальцы слушались его лучше, но кисть все еще поднывала. Фрост остановился на предпоследней ступеньке, развернулся и бегом спустился вниз, снова окунулся в плотный осенний воздух. У леса было холоднее, чем в городе. Почти настоящая осень. Тропинка до сторожки петляла в перелеске, потом уходила в глубину. Папа дежурил там один, без сменщика, но позволял себе перерывы и возвращался домой, чтобы полежать на ортопедическом матрасе. Последние годы спина болела все чаще, перерывы становились все длиннее, а папа смеялся, мол, совсем старый дед стал, одно кряхтение. А Фрост мысленно добавлял к сумме, которую необходимо заработать для переезда к морю, обследование и лечение, профилактику и физиотерапию, а может, и санаторий какой.
Домик сторожки вынырнул из-за деревьев, и Фрост прибавил шагу. Под кроссовками хлюпала грязь, зато пахло хвоей и смолой. Каштаны сменились соснами, серая асфальтовая пыль — мхом и сухими иголками. Фрост дышал глубоко и часто. Так дышат после слез. Когда внутренняя горечь уже схлынула и осталась сосущая пустота, которую необходимо заполнить. Чем угодно. Даже воздухом.
В предбаннике Фрост пошарил под связкой газет для розжига печки, нашел ключ от сарайки и сразу пошел туда. Курил папа после выпитого чая, но до получасовой дремы. Тридцати минут за старым сарайчиком, оставленным еще предыдущим лесником, хватит. Там, где на поваленной сосне расставлены банки, а в воздухе отчетливо пахнет порохом. Постоянно пахнет порохом.
Ружье стояло в углу сарайки, Фрост подхватил его и привычно удивился тяжести. Взял патроны — три штуки, чтобы не слишком заметно уменьшить папин запас. Вышел наружу. Встал метрах в ста до банок. Одна огурцовая, с цветастой этикеткой «Дядя Ваня», другая — из-под сливового компота, третья совсем затертая, не разберешь. Расставил ноги пошире, развернулся вполоборота.
Чуть глубже в лесу надрывно трещала сорока. Фрост рассеянно подумал, что сгонит ее подальше своим грохотом. Но мысли в нем уже замедлились и растворились. Не осталось ничего, даже маминого присутствия, которое он постоянно ощущал где-то на краю сознания. Между ним и охотничьим ружьем не оставалось места для мамы. Ружье пришло в жизнь Фроста, когда мама из нее вышла, не объяснившись толком. Она сама говорила: свято место пусто не бывает. Место выжженной пустыни тоже заполняется с удивительной скоростью, мам.
Первый выстрел разошелся по лесу раскатистым эхом. Фрост пошевелил челюстью, чтобы отложило уши. Баночные осколки блестели в траве. От «Дяди Вани» не осталось даже пестрого клочка. Отдачей больно дернуло плечо, зато кисти стали легкие и подвижные. Леденящая злость уходила из них.
Фрост перезарядил ружье, прицелился в следующую банку. Нет, он не представлял, что это Почита со всей его ленцой и телячьим взглядом. Нет, не представлял. Просто жал на спусковой крючок. Перезаряжал. И снова жал.
Грохот разносился по лесу сразу во все стороны. От сторожки в лес. От сторожки в Лебяжье. От сторожки к приоткрытой кухонной форточке. Но мама учила принимать слабости тех, кого любишь. А папа был лучшим из ее учеников.
О том, что без помощи ей не справиться, Сеня думала всю первую неделю. И всю вторую, пока сидела на бесконечном сдвоенном уроке математики, где Гусев вымучивал из класса решение особо заковыристых задачек. Сеня наблюдала, как тянет руку Женечка, как задумчиво строчат в тетрадях Афонины, и ей становилось даже не тоскливо, нет, скорее безнадежно.
— Сеня, не хотите с нами поделиться вариантами? — спросил ее Гусев, когда она окончательно зависла над уравнением; пришлось поспешно собираться с мыслями.
Мыслей хватило на жалобное:
— Мой вариант уже озвучила Лиля.
Гусев покивал:
— Ахмедова нам предоставила самое типовое решение, это неплохо, но можно интереснее. Подумайте еще немного.
Сеня перехватила на себе ироничный Лилькин взгляд и отвела глаза. У локтя, где беззвучно писал на двойном листке Фрост, раздался сдавленный смешок. Сеня дернулась, смешок затих. Захотелось двинуть так, чтобы почувствовать им хоть что-то живое. Обычно по левую сторону от Сени было тихо и прохладно, будто чуть поддувало из форточки, за которой мороз.
Зато на вопросы учителей Фрост отвечал безошибочно. Вставал с места почти бесшумно, подбирал слова молниеносно, словно заранее знал, что спросят именно его, и успел хорошенько подготовиться. Сеня давила в себе болючий укол зависти. А Фрост усаживался обратно на стул и растворялся в вакууме, что возникал вокруг него в ту же секунду, как учитель отводил взгляд.
— Слушай, а чего он такой? — все пыталась спросить Сеня у Женечки, но слова застревали в горле, потому что спрашивать хотелось другое: — Слушай, а чего вы с ним так?
За этим «так» скрывался единый воздух, становящийся густым и едким, стоило Фросту зайти в кабинет к остальным. Его не били. Или, может, не делали этого при Сене. Но мелкие пакости, которыми наполнялся каждый день, возводили вокруг Фроста даже не стену, а бронебойный колпак. Временами Сеня забывала, что сидит не одна, разваливалась поудобнее, а потом утыкалась в локоть или плечо и вздрагивала то ли от страха, то ли от отвращения. Так бывает, если в темноте нащупать ногой влажную тряпку. И сразу не поймешь, то ли мама оставила швабру в углу, то ли это чья-то мертвая конечность валяется.
«Извини, я случайно», — хотелось прошептать Сене, чтобы как-то обозначить прикосновение, но и эти слова застревали в ней.
Вдруг простое «извини» само собой прорубит окошко в беспросветном вакууме, вдруг потянет за собой ответное слово? Вдруг завяжется разговор? Вдруг его услышат? Вдруг на следующее утро Сеня зайдет в класс и с порога получит в лицо пережеванный бумажный шарик, липкий от свежей слюны? Вдруг достаточно всего одного слова, чтобы оказаться по другую сторону от остальных?
Сеня и так уже стояла на краю. Она чувствовала это по обрывкам разговоров, пойманных в курилке, куда ее уже никто не звал, она сама шла, ожидая каждый раз, что ее не пустят. Пока еще пускали. Но говорили о чем-то неясном, определенно тайном. Своем.
— Ну, Сашка там вообще темное творит, — улыбалась Женечка, жадно вдыхая дым от Лилькиной сигареты.
— Гриф-то? — скалился Почита, обнажая крепкие зубы. — Да ровный он чел, не начинай. Я к нему не с пустыми руками.
— Главное, после него руки мой. — Лилька курила больше всех, а говорила — меньше, зато смотрела цепко, и все мимо Сени.
— А вы коготь на нем видели? — Иногда с ними из класса выходили Афонины, но в разговор встревала только Настя, а Вадик больше молчал и щурился на солнце. — Искусственный, наверное.
— Обижаешь, у Санька все натуральное. — Почита забирал у Лильки сигарету, докуривал и тушил о стену. — Ладно, погнали, а то начнут орать, что мы тут тремся после звонка.
— Такое ты ссыкло, Лешенька. — Лилька тянулась, хлопала ладонью между его лопаток, но вставала и шла. И все они шли. Продолжали перешучиваться, но шли. И Сеня послушно шла за ними, не понимая ни единого слова в их разговорах.
На уроках никто обычно не переговаривался. В классе нагнеталась тишина, как воздух в шине, — она повышала давление, пока в ушах не начинало тонко звенеть. Сеня откидывалась на стуле, смотрела на остальных. Наблюдала за ними, выискивала подтверждения своим страхам. И находила.
Вот Лилька достает телефон из сумки, прячет его под партой и строчит что-то, почти не глядя. Забытый поверх учебников телефон Женечки вздрагивает, она накрывает его рукой, смотрит на экран сквозь пальцы. Тогда за партой Афониных тоже начинается возня, это Вадик прячется за Настей, чтобы напечатать ответ, а та толкает его локтем, мол, перестань ты, бога ради, что как маленький, а потом поворачивается и сама читает с его телефона, что было написано. Лилька скрючивается под партой и беззвучно дрожит от смеха, пока Почита не выхватывает из ее рук телефон. Он печатает, не скрываясь, только чуть заслонившись учебником. Вадик беззвучно хохочет в ответ, Настя поворачивается к Почите и показывает ему средний палец. Лилька скрывает смешок за кашлем, и они все затихают. Кросс-переписка в аське закончена, всем участникам благодарности.
Сеня смотрела на них со стороны. Так в детстве стоишь у витрины с конструкторами: пестрые башенки, малюсенькие машинки с настоящими колесиками, целые города и безумно красивая лошадь в пятнышко — это каждая третья коричневая деталька скреплена точно с такой же, но белой. Концентрация радости, только руку протяни. Но между рукой и угловатой лошадкой прослойка стекла, и если мама не разрешит, то никакой лошадки не будет. Даже потрогать ее не удастся. А мама не разрешит. Никогда не разрешала и в этот раз не станет.
Вот и слаженный танец с телефонами остается по другую сторону от Сени. Ее телефон молчит, хоть и положен на парту так, чтобы сразу заметить упавшее сообщение. Но ничего не приходит. Сеню добавили в закрытую группу «ВК». Там были все они и Маргарита Олеговна. Увидев в списке ее аватарку — портрет на фоне школьной доски почета, строгий пиджак и идеальные стрелки, Сеня тут же поняла, что душевных разговоров можно не ждать. Их и не было. Пару раз Лилька уточняла домашнюю работу по истории и литературе. А Женечка присылала общешкольное расписание мероприятий.
Не удержалась Сеня в конце первой недели и отправила ей сообщение в аське.
Та помолчала. Было видно, что она набирает ответ. Перестает набирать. И набирает снова.
Сеня как раз имитировала активные занятия домашней работой за надсадно гудящим домашним компьютером. А на деле бесцельно листала обновления в пабликах «ВК». Там ничего интересного не было: Бритни Спирс все еще в опале после неудачного похода к парикмахеру, Дима Билан готовится к «Евровидению», а на премию Муз-ТВ номинировали дурацкую Максим с ее сопливыми песнями. Чем больше Сеня вчитывалась в новости, тем больше злилась. Еще и многочисленные бывшие одноклассницы обменивались подборками выпускных платьев, а сама Сеня даже не начинала про это все думать. Проводной интернет с трудом обновлял ленту новостей, в роутере что-то кряхтело, Сеня сжималась от этого звука — еще немного, и мама ворвется в комнату и потребует восстановить тишину.
Выдуманные сплетни в паблике «Подслушано» дополнились постом с размытой фоткой. Сеня перехватила ее на излете, до того как увидели остальные.
Лилька стояла перед зеркалом в домашней пижаме — черно-белые ромбы на трениках, серая длинная футболка поверх, на ногах у нее красовались знакомые ботинки. Сеня узнала их сразу же и даже задумалась на секунду, а не пришла ли она домой в сменке? Не заметив даже, что Лилька стащила ее мартинсы из фирменного пакета в раздевалке.
Лилька приложила к фотографии лаконичное: «приехали! буду теперь как столичная эмка!» Но Сеня даже не успела вчитаться в сообщение, как оно тут же исчезло со стены. Не давая себе времени на сомнения, Сеня нашла Лильку в списке друзей и написала:
Лилька в ответ прислала смайлик:
Сеня вдохнула поглубже, набираясь смелости.
Лилька ответила быстро. Быстрей жалостливой Женечки.
Клавиши скользили под вспотевшими пальцами, но Лильке на эти страдания было плевать.
А потом все-таки подсластила пилюлю.
И ряд смеющихся смайликов.
Сеня рухнула на кровать и растянулась так, чтобы упереться пятками и затылком. Полежала, прислушиваясь, как в родительской спальне бурчит телевизор. Мамин сериал уже закончился, начались папины политические передачи. Снова подсела к компу. После разговора с Лилькой терять было нечего. Нашла в списке группы Антона. Аватарка у него была не слишком удачная. Светлые прядки, скула, губа, нос и правый глаз, а левый уже за краем снимка. Можно было написать что-нибудь легкое.
Или нет, менее ботанское.
Нет, это можно счесть за приглашение. Лучше так, с отсылкой к их общему. Микроскопическому, но все-таки общему.
Набранное сообщение смотрело на Сеню с экрана. Сеня смотрела на него. Перечитывала слова, беззвучно шевеля губами. С каждым повторением они теряли смысл, становились блеклыми и глупыми. Бархатцы отцвели, вот же стыд.
Сеня стерла сообщение медленно, по одной буковке, а по телу разливалась тяжесть, душная, как стыд. На одно сообщение Сене уже не ответили. Сдуру додумалась написать Фросту. По физике намечалась лабораторная, и не скрыться от нее было, не срулить. А Федя Морозов щелкал задачки, будто они — колотый арахис из пачки, купленной в ларьке на боку школы. Логичней всего было попросить его. Тихонько, пока никто не видит. Между уроками, в коротком перерыве. Или прямо во время, просто на пальцах. Помочь разобраться, ткнуть, где неверно, показать, как надо.
Фрост даже не ответил. Прочитал и отправил Сеню в бан, будто бы это она была чумная и тайная их переписка несла угрозу его, Фроста, репутации, а не наоборот. Сеня тогда разозлилась остро и неожиданно. Вот и теперь вспыхнула обидой на себя саму, вышла из комнаты, налила воды, выпила быстрыми глотками. От воды в желудке стало холодно и гулко. Захотелось тут же заесть эту водную пустоту. Сеня вытащила из хлебницы корочку черного, отрезала сыра, откусила. Застыла перед окном, жуя и не чувствуя вкуса.
С физикой точно придется разбираться самой. Сеня представила, как пишет Женечке, мол, помоги мне с темой, пожалуйста. А та вечером же рассказывает родителям, что дочка майора Казанцева куда тупее, чем из себя строит. И утром эта новость доползает до отца.
Или до мамы.
— Опять сухомятничаешь? — Мама заглянула на кухню. — Супу бы поела. А то все булки жуешь.
Живот сам собой втянулся под ребра.
— Я попозже суп, — пообещала Сеня, сунула недоеденный бутерброд в мусорку и выскочила из кухни.
— Еще и хлеб выбрасывает!..
Сеня проскользнула мимо, почувствовала жар — мама не доверяла стиралке рубашки отца, всегда полоскала вручную, потом замачивала, потом промывала от пены, выжимала руками и развешивала на плечиках в ванной. Уставала ужасно, но каждую среду после работы устраивала день стирки. По средам, возвращаясь из школы, Сеня старалась не отсвечивать. И есть суп.
Гера не ответила. Она вообще теперь отвечала редко, скомканно и суматошно. Набегала с десяткой коротких сообщений рано утром, пока Сеня досыпала перед звонком будильника.
Сначала Сеня продирала глаза и спешила ответить. Вдруг между пробежкой и работой у Геры найдется полчаса, чтобы поболтать, как раньше. Не находилось. Ответ на сбивчивые сообщения Сени приходил только следующим утром. Или вообще не приходил.
Сеня лежала без сна и представляла, как Трехглазый рисует третий глаз Гере и та сразу прозревает и видит в Сене то, из чего она на самом деле состоит. Никчемность, бесполезность и обычность. Таким и думать нечего о переезде в Москву. Сиди в своем Трудовом. Или еще где-нибудь, не важно где, все равно города отцовского квартирования списаны друг с друга, как сочинение Почиты на прошлой неделе.
— Я тебе говорила, блин! — шипела Лилька. — Прочитай, как я написала, и сам напиши другое! Думаешь, Корнеевна слепая? Или тупая? Нет, это ты тупой!
Почита что-то мычал, пряча в сумке тетрадь с перечеркнутым сочинением.
— Да чего там писать другое-то? Те же отцы и дети. Чего я там сочинил бы?
— Что-нибудь, Леша! Хоть что-нибудь!
Антонина Корнеевна — сутулая, еще не очень старая, но пыльная вся — быстро выкупила, чьей работой вдохновился Почита, и назначила по пересдаче обоим.
Сеня осталась с четверкой в тетради. Середнячок, зато не списанный. Только примеров не хватило. Про извечный конфликт старшего поколения с младшим, которому нет конца и края, Сеня могла бы написать вообще без отсылок к нетленке Тургенева. Собственного опыта ей бы хватило.
— Отец через полчаса домой приедет, ты хоть подмела бы! — закричала из коридора мама.
Сеня шумно выдохнула. И пошла подметать.
Непрожеванный как следует бутерброд обернулся ночной изжогой. Сеня вертелась в постели, подтягивала колени к животу, путалась в простыне, мяла подушку, чтобы устроиться поудобней, но не получалось. А когда забылась смутной дремой, зазвенел будильник. Пришлось вставать, запихивать себя в юбку с блузкой и идти через промозглость к школе. Заходить в нее, кивать на вялые приветствия, сидеть, тупо уставившись в стык между доской и стенкой.
— Сеня, вы не приболели? — спросил Гусев, когда она пропустила свою фамилию, прозвучавшую на перекличке.
— Немножко, — сорвалось с языка, но особым враньем это не было.
Тяжесть наполняла живот. Сеня чувствовала себя рыхлой и пористой, расходящейся в стороны за границами пояса юбки. Мама и тут оказалась права, нужно было срочно переставать сухомятничать. Сеня просунула палец под резинку колготок, живот был мягким и вялым, втянула его. Посидела так. Палец нащупал нижние ребра. Сеня трогала их, представляя, как наросшие на кости мясо и жир исчезают и она остается острой и хрупкой, абсолютно гладкой и чистой, без шелушащихся бляшек на бедрах. Мышцы заныли, живот сам собой расслабился. Сеня ткнула его пальцем и только потом подумала, как это выглядит со стороны. Уши потеплели, она вытащила руку из-под пояса юбки, одернула блузку и вытянула руки перед собой.
— Ты чего копаешься под одеялом, а? — спрашивала мама громким шепотом, заглядывая к ней перед сном. — Вытащи немедленно руки, сейчас папа увидит!
Отец никогда не заходил в Сенину спальню, так что угроза эта была пустой и обидной. А еще непонятной. И совершенно незаслуженной. Руки у Сени постоянно мерзли, вот она и грела пальцы, положив их между бедер. Но разве маме это объяснишь? Она смотрела и видела только то, что хотела. Или, наоборот, исключительно то, чего не хотела бы видеть.
Сеня даже научилась чувствовать мамин взгляд спиной. Будто мушка приземлилась и медленно перебирает лапками. Стоило подумать об этом, как липкая щекотка пробежала по шее. Сеня вздрогнула, резко обернулась и встретилась глазами с Фростом.
Он смотрел, чуть подавшись к ней, и насмешливо кривил губы. Наблюдал, как она копошится у себя под юбкой. И пока Фрост не отвернулся, возвращаясь к решению задачки по равноускоренному движению двух электровозов, Сеня рассматривала его — вытянутое лицо с темными пятнами зарубцевавшихся угрей и легкой кривизной носа, длинные темные волосы, собранные в неряшливый хвост. Рассматривала и не знала, что ей сделать. Хмыкнуть: мол, да, поймана с поличным. Пожать плечами: ну, зачесался бок, что теперь? Или просто отвернуться, равнодушно и уничижающе, как сделал бы любой другой, находящийся в классе. Сеня ничего не сделала, и Фрост первым потерял к ней интерес.
Она замешкалась в сборах, давая ему первому выйти из кабинета. И когда оказалась наконец на ногах, все уже разошлись, даже не подумав ее дожидаться. Впереди была длинная перемена — достаточная, чтобы перекусить в столовой и зависнуть в курилке. Но солнце шпарило так яростно, как умеет только в зените бабьего лета, так что в столовой почти никого не оказалось.
Сеня взяла с длинного подноса стакан с водянистым компотом и песочное колечко на бумажной тарелочке, присела у столика. Тот покачнулся. Пришлось складывать тарелочку и подкладывать под короткую ножку.
— Можно к тебе?
Сеня дернулась, почти ударилась головой об стол, с трудом вылезла наружу и только потом смогла рассмотреть говорящую. Из-под короткой цветастой юбки у той выглядывали тонкие ноги в высоких носках. Под правой коленкой краснела свежая царапина. На лямках рюкзака позвякивали значки. Широкий ворот свитера оттянулся, оголяя ключицу и бретельку лифчика.
— Садись, если хочешь, — пробормотала Сеня, не зная, куда деть руки, испачканные в возне с ножкой стола.
— Меня Соня зовут, — представилась цветастая и села напротив.
Она и правда была вся — цветные пятна. Юбка, сшитая из разномастных лоскутов. Свитер — фиолетовый, бретельки лифчика — лимонные. На узких запястьях пластмассовые браслеты, тонкие и выпуклые, как нарисованные. И даже волосы с синими прядками.
— Ты же Казанцева, да?
Она улыбалась, между передними зубами — щелочка, смотрела легко и открыто, вертела в пальцах ложку, а ногти — в облупленном фиолетовом лаке.
— Сеня.
— Ой, прости, пожалуйста.
Улыбнулась еще шире, подула на чай в стакане, отхлебнула немного, сморщилась:
— Все равно несладкий, — отставила в сторону. — Ну как тебе у нас?
Сеня отломила от песочного колечка половину, крошки посыпались на стол.
— Да ничего. Привыкаю.
Соня хмыкнула, нагнулась к рюкзаку и вытащила оттуда яблоко. Обтерла его о свитер, откусила.
— Наверное, офигеваешь от нагрузки? Ваша параллель — ботаны.
Сеня спрятала улыбку в стакане с компотом, запила сухое колечко.
— Плотновато, да. Но вроде бы можно осилить.
Соня покивала, обгрызая яблоко с боков.
— Я даже не стала тестирование проходить, — призналась она. — Сразу поняла, что мне вообще не по уровню такое. Знаешь, как их выдрачивали весь прошлый год, просто ужас! — Она снова нырнула в рюкзак, спрятала недоеденное яблоко в пакетик. — Тебе повезло, конечно, что взяли в профильный просто так, представляю, как все там бесятся… — И осеклась, вскинулась испуганно: — Ой, прости, пожалуйста. Ты же не нарочно.
Но от ее слов Сене вдруг стало легче. Будто бы кто-то наконец произнес то, что все вокруг старательно умалчивали.
— На самом деле со мной все достаточно милы, — сказала она, делая паузы между словами, чтобы Соня уловила иронию.
Та хмыкнула в ответ:
— Ну еще бы они нет, у тебя же папа… — и снова сбилась. — Боже, что я несу, а?..
Жалобно уставилась на Сеню. К уголку рта прилип кусочек яблочной кожуры, Сене захотелось потянуться и смахнуть его. Дотронуться хоть до кого-нибудь. Кроме себя самой.
— Все ты правильно говоришь.
И Соня снова разулыбалась.
— Мы раньше учились вместе, — сказала она. — А потом это разделение дурацкое. Вообще не понимаю, зачем так делать. Все рассорились, общаться перестали. Будто других проблем нет. Дебилизм настоящий.
Сеня хотела ответить ей, что да, и правда дебилизм, опасный к тому же, заставляющий одних плеваться жеваной бумагой в других, но не успела: прозвенел звонок.
— Ты бы лучше не опаздывала, — сочувственно подсказала Соня.
— Да, у нас прям жестко с этим. — Сеня поднялась и подхватила рюкзак на плечо. — Вчера Лешу Почиталина на экономику не пустили. Остался без знаний по рыночным отношениям между физическими лицами.
Соня хмыкнула:
— Уж Леша про рыночные отношения все знает. Без всякой экономики.
Они вышли из столовой, почти соприкасаясь локтями. Сене нужно было подняться на третий, Соне — спускаться к кабинетам технологии.
— Я тебя в «ВК» поищу, хорошо? И в аське, — на прощание спросила Сеня.
— Конечно! Я везде — Сонечка Мармеладная, через четверку, по общим друзьям найдешь.
И побежала вниз, легкая, почти невесомая в этой своей цветастости, только браслеты застучали друг о друга. Сеня дождалась, пока Соня скроется за лестничным пролетом, постояла еще немножко, перекатываясь с пятки на носок. Тугой узел в желудке медленно рассасывался, оставляя место для свободного вдоха.
В класс Сеня вошла, почти успокоившись. Села рядом с Фростом, вытащила учебник и тетрадку, загородилась ими от остальных и достала телефон. Найти Соню было нетрудно. Соне4ек Мармеладных поиск нашел пятнадцать штук, а нужную вывел на самый верх. Соня смотрела с кругляшочка аватарки прямо и радостно, точно как в жизни. Только волосы у нее были покрашены ярче, или это удачно наложенный фильтр красиво их оттенял. Сеня отправила смайлик. И тут же получила ответ, будто бы Соня ждала от нее весточки, сидя на четыре этажа ниже.
Сеня уже пропустила. На доске творилось что-то неразборчивое и масштабное. Туда позвали Настю, и она старательно вырисовывала график, орудуя длинной линейкой. Сеня покосилась в тетрадку Фроста. Его график заполнял весь разворот и останавливаться на достигнутом, судя по всему, не собирался.
Сеня не успела перечертить и половину Настиных художеств, когда дверь в кабинет распахнулась и к учительскому столу шагнула Марго, отмахнулась от возмущений Гусева, окинула класс злющими глазами; светлые ресницы делали их глазами хищной рыбы.
— После звонка всем оставаться на местах, ясно? У нас ЧП.
И так же решительно вышла из кабинета. Грохнула дверь. Гусев откашлялся.
— Ну, у вас точно еще осталось тридцать минут жизни. Давайте потратим их с толком. — Повернулся к притихшей Насте. — Как ваши успехи?
До звонка в классе зрело тревожное напряжение. Настя обмякла, закончила чертить график абсолютно кривой биссектрисой, расстроилась окончательно и попросилась сесть. На ее место вызвали Почиту, но тот и двух слов связать не смог, стоял набычившись, даже руки из карманов не вынимал. Гусев быстро понял, что боевой дух уже не восстановить. Дочертил недостающее, выписал формулу, посоветовал хорошенько разобраться с ней дома.
— Ну это если вас домой, конечно, отпустят, — добавил он в тишину и скрылся за дверью.
Первой заговорила Женечка. Обвела всех взглядом, по холодной ярости мало уступающим Марго:
— Ну и кто?
— Что — кто? — подал голос Почита, методично раскачиваясь на скрипящем стуле.
— Кто накосячил? — Женя сгребла учебник, тетрадку и ручку в сумку, дернула молнию, потом передумала и достала все обратно. — Мы же договорились: никаких чепэ до конца года.
— Ты что, Марго не знаешь? — прервал ее Афонин, аккуратно складывая в рюкзак сначала свою тетрадку, потом Настину. — Сама придумала что-нибудь. Сама устроила чепэ из этого.
Женя остановила на нем тяжелый взгляд, посидела так немного, поджала губы.
— Ну посмотрим, — процедила она и сгорбилась над столом.
Молчавший до этого Антон наклонился к ней и что-то сказал. Очень тихо. Почти прикасаясь губами к ее волосам. Внутри Сени дернулось и расплескалось жгучим. Весь урок она тайком поглядывала, как Антон сидит, держа спину удивительно прямой, как слушает, чуть наклонив голову, как записывает за Гусевым — быстрый взгляд на доску, движение локтя и плеча. Лица его Сеня не видела: Антон ни разу к ней не обернулся, поэтому дорисовала его сама. Все лучше, чем копировать с доски неразборчивые каракули, в которых для нее нет никакого смысла.
О том, что ЧП никак не может быть связано с ней, Сеня понимала с нежданной радостью. Отделенность от других вдруг оказалась преимуществом. Какие бы дела ни связывали их всех вне школьных стен, Сеню те не касались. И то хлеб. Маму никогда не вызывали в школу, и дебютировать с этим на последнем году Сеня не планировала.
— Все тут? — властно спросила Марго, распахивая дверь.
Их было не так уж и много, можно пересчитать по головам. Но она дождалась, пока Женечка поднимется и ответит:
— Да, все на месте, Маргарита Олеговна.
Только после этого Марго соизволила войти. Одета она была в строгий костюм с юбкой бутылочного цвета. Тот обтягивал ее худые бедра так, что Сеня разглядела две косточки. У себя она их давно уже не нащупывала. Марго остановилась рядом с учительским столом, но за него не села. Покачнулась на тонких каблуках и с шумом выдохнула.
— Чье это? — спросила она.
И Сеня наконец заметила в руках у Марго пакет. Удивительно знакомый пакет. Фирменный пакет. Сам черный, а буквы на логотипе желтые. Мама от него плевалась: какое убожество, лучше мусорный возьми, но Сеня упрямо таскала в нем сменку, а потом в нем же сдавала любимые ботинки.
— Чье это, я вас спрашиваю?
Сеня почти уже подняла руку, но всмотрелась и поняла, что пакет не ее. Похожий очень, но другой. Поновее, еще не выцвел. Значит, и ботинки, которые в нем лежали, должны быть совсем новенькие, с ровной подошвой и без потертостей на носках. Точно не Сенины.
Ботинки Марго выудила из пакета, держа их двумя пальцами за шнуровку. Массивные подошвы со стуком опустила на стол. Раз. Два. Но в пакете определенно было что-то еще. Его Марго оставила на сладкое. Бутылка «Джек Дэниелс» смотрелась на учительском столе неприкаянно и печально.
— Последний шанс признаться, ясно? — Марго обошла стол и застыла там, опершись на побелевшие пальцы.
Никто не отозвался. Только Почита чуть расправил плечи, будто бы даже выдохнул облегченно. Сеня бы заинтересовалась его реакцией, но сама уже закоченела от страха, хоть виновата и не была. А та, чьи новые ботинки стояли теперь на столе у Гусева, продолжала лениво накручивать темную прядку на палец с двумя колечками. Сеня и не замечала раньше, что Лилька носит их, а теперь солнце пробивалось через окно и бликовало на тонких серебряных ободках.
— Это не просто нарушение, нет, — процедила Марго, и на лбу у нее набухла вена. — Это проступок, за который любого в этой школе вызвали бы на педсовет. Но вас… — она набрала побольше воздуха и закончила, — вас просто переведут. Куда-нибудь под Новоугольный. В шарагу. Или в Лебяжье.
Фрост издал сдавленный смешок. Или Сене так показалось. Марго и не заметила. Она опустилась на стул, придвинула его к столу и осталась сидеть так, широко разведя локти. Не женщина, а хищная птица. Стервятник с голой шеей, чтобы удобней было пролезать в брюхо всякой падали.
— Чье это? — повторила она и ткнула пальцем в бутылку. — Кто посмел принести эту гадость в школу? Сдать в раздевалку! Чтобы Нина Александровна нашла!.. Вы бы видели, как ей было неловко.
— А не надо по чужим пакетам щериться, — лениво отозвался Почита.
Марго подалась на его голос, как охотничья собака:
— Это твое, да? Твое, Почиталин? Так и знала, что твое.
Почита хохотнул:
— Куда мне эти боты натягивать прикажете? У меня сорок пятый размер.
Вена на лбу Марго приобрела нездоровый синий оттенок.
— Качаться на стуле перестал! — рявкнула она, снова вскочила. — Если вы сейчас же не признаетесь, чье это… То я! Я!.. — Она задохнулась от негодования. — Я никого отсюда не выпущу! Будем сидеть до посинения.
Сеня тихонько вытянула затекшие ноги. Телефон она спрятала в сумку, но знала, что Соня точно пишет ей, уточняет место встречи, а может, ждет на улице. И обязательно уйдет, если Сеня прямо сейчас не объявится. Подумает, что с этими никаких дел иметь нельзя, даже с такими новоявленными, как Сеня.
— О том, что это неподобающая для школы обувь, мы тоже поговорим! — не унималась Марго. — Вызовем родителей на педсовет и прямо перед исключением обсудим, почему в муниципальное учреждение нельзя ходить в таких ботинках…
— Каких? — бесстрашно перебил ее Почита, пока остальные пытались слиться с бежевыми стенами класса.
— Грубых! — Марго хлопнула по столу ладонью; темная жидкость в бутылке покачнулась. — Агрессивных! Так еще и не поймешь, для девочек они? Для мальчиков? Мы это тоже обсудим!
— А бухло будете обсуждать? Или только обувь агрессивную?
— Почиталин! — взвилась Марго. — Ты давно замечаний в дневник не получал? Хочешь обновить?
Почита снова хмыкнул, но уже тише. И качаться на стуле перестал. Лилька рядом с ним продолжала крутить волосы, но дергала их так отчаянно, что выдавала себя с потрохами. Марго как раз начала оглядывать каждого, и вена на ее лбу пульсировала все быстрее.
— Хорошо, — наконец решила она. — Не хотите, не надо. С этим… — взяла бутылку за горлышко и сунула в пакет, — и с этим… — туда же отправился первый ботинок, — я пойду к директору. И на педсовет будут приглашены родители всего класса. Вы слышали? Все ваши родители придут на педсовет, посвященный этой гадости… Да, Казанцева, тебе выйти?
Сеня держала руку под прямым углом к парте. Локоть скользил по столу, но пальцы не дрожали. Сеня очень старалась, чтобы они не дрожали.
— Это мое, — сказала она; голос все-таки сорвался, и получилось слишком громко.
Лилька обернулась к ней первой. Округлила глаза, вытянула губы трубочкой, мол, совсем тю-тю, Казанцева, чего творишь? Но Сеня точно знала, что делает. Бывают минуты пронзительной ясности, когда решение приходит одномоментно. Настолько верное, что и раздумывать больше не надо.
— Это мой пакет. — Больше голос не подводил, получилось, как она хотела, сухо и раздраженно. — Мои ботинки. И бутылка тоже моя.
Марго смотрела не моргая. Сеня почти слышала, как скрипят в ее голове шестеренки. Смех защекотал в груди, но Сеня сдержала его. Только бы не сфальшивить, только бы не проколоться. И она станет спасительницей. А спасительниц не списывают со счетов.
— Ты меня обманываешь, — нашлась Марго. — Пытаешься выгородить остальных…
Она и должна была так ответить, но Сеня опережала ее на два хода. Она с шумом отодвинула стул, поднялась и пошла по проходу к Марго. Та наблюдала за ней, и глаза у нее были такие же круглые, как у Лильки.
Ботинок, не успевший вернуться в пакет, на вид был больше, чем Сенин. Но времени сомневаться не осталось. Сеня сбросила балетку со вспотевшей ноги. Засунула стопу в чужой ботинок. Тот скрипнул, но оказался абсолютно впору. Сеня вытащила из пакета второй. Переобулась окончательно, плотно зашнуровалась. Выудила из пакета бутылку и поставила перед Марго.
— Папа забыл дома, мы договорились, что я после уроков ему отвезу, — сказала она, пожала плечами. — У них там встреча какая-то с руководством. Ну, вы понимаете…
Марго сморгнула. Потом еще раз. Белесые ресницы жалобно топорщились. Сеня возликовала, но важно было еще и сдержать лицо. Спрятала балетки в опустевший пакет.
— Я заберу? — спросила она, подтягивая к себе бутылку.
— Да, конечно, — пробормотала Марго. — Но передай папе, что у нас так не принято. Алкоголь в школе… Надо же понимать.
— Больше такого не повторится, я обещаю. — Жидкость приятно булькнула, когда Сеня спрятала бутылку в пакет. — Просто чепэ, сами понимаете.
Марго мелко закивала. Тишина в классе стала звенящей, только не страхом, а сгущенным ликованием. Сеня чувствовала эти вибрации, будто к работающему холодильнику прислонилась.
— Можно я пойду? Папа ждет.
Марго поднялась, одернула пиджак:
— Иди, конечно. Все идите.
И вышла сама. Сеня осталась стоять, ее потряхивало легким ознобом. Скорее от радости, чем от страха.
— Валим! — выдохнул Почита, вскочил из-за парты, бросил свое большое тело к двери, но на бегу успел приобнять Сеню. — Героиня, мать твою.
Он был горячим и твердым, пах агрессивным дезиком и немного потом. От его прикосновения озноб стал сильнее.
— Да, Сень, ты всех спасла, — согласилась Женечка. — И Марго по носу хлопнула, — мягко улыбнулась она. — Пойдемте скорее, пока ей реванша не захотелось.
Они шумно засобирались, особо не переговариваясь, но переживая стычку с Марго бессловесным образом. Сеня чувствовала их прикосновения. Женечка погладила ее по спине, Афонин хлопнул по плечу. А когда Сеня собрала сумку и почти уже вышла из кабинета, то столкнулась с Антоном. Он улыбался ей радостно, ничего не сказал, но потянулся и сжал ее пальцы своими. Холодными и хрупкими. Этого было достаточно, чтобы повторять стычку с Марго каждый день. На постоянной основе.
— Погоди, — попросила Лилька, цапнула ее за рукав и оттащила в сторону от кабинета. — Давай вместе выйдем.
Они спускались по лестнице шаг в шаг. Лилька молчала, но кусала нижнюю губу, будто сдерживая смех. На первом этаже их обогнал Фрост, Лилька закатила глаза и отодвинулась, чтобы тот до нее не дотронулся.
— Смотри, куда прешь, алё, — недовольно буркнула она ему вслед, но Фрост не обернулся. — Ладно. — Лилька притянула Сеню к себе и прикоснулась к ее щеке губами. — Ты мощь, подруга.
— Да мелочи, — выдавила Сеня.
— Нет, правда. — Лилька отстранилась, но смотрела серьезно. — Меня бабаня бы убила за такое. Ты бесстрашная вообще.
— Забей.
Они вышли из школы и завернули за угол. Встали так, чтобы из окон их было не видно. Сеня вытащила бутылку и сунула Лильке в руки, та ловко спрятала ее за пазухой.
— Ботинками завтра махнемся, а то палевно, — сказала она. — На связи.
Махнула и пошла через школьный двор. Джинсовая куртка была велика ей размера на три, и Лилька в ней казалась совсем маленькой, стянувшей одежду у мамы. Может, так оно и было. Сеня прислонилась спиной к стене, достала из сумки телефон.
Соня написала ей три сообщения.
Можно было написать ей прямо сейчас — вдруг не ушла еще слишком далеко? Тогда есть шанс догнать, купить чипсов и пойти на бетонку. Но ее уже настиг озноб после стычки. Сеня медленно пошла в сторону дома. Открыла дверь своим ключом, мама копалась на кухне, орал телевизор. Сеня включила компьютер, дождалась, пока он загрузится и выйдет в Сеть. В висках стучало, и легонько подрагивали пальцы. Непросмотренных обновлений в «ВК» нашлось аж две штуки. Соня стучалась ей в друзья.
С каждой фотки она улыбалась во все зубы. То сидя на качелях в парке, то на фоне входа в зоопарк — точно московский. Цвет волос менялся вместе с одеждой, от цветного к цветному. С каждой фотографией Соня становилась все моложе и тоньше. Иногда на снимках появлялись другие люди. Чаще остальных — взрослая женщина в шарфах немыслимых цветов. Иногда Соня постила картинки — анимешные девочки, короткие юбки и матроски.
Сеня листала быстро, почти не всматриваясь, и проглядела бы появление парня, если бы его фотографии не стали появляться так часто.
Худой и совсем еще маленький — лет двенадцать, не больше, лопоухий и тонкошеий, как многие мальчишки в этом возрасте, он то висел на брусьях, то подтягивал спортивные гольфы, то демонстрировал красную футбольную форму, улыбаясь так широко, что уши разъезжались еще сильнее. На одном фото мальчишка прижимал к себе Соню. Волосы у нее были русые, без цветных вкраплений, зато лицо разукрашено так, будто бы она напала на мамину косметичку и унесла на себе все, что успела схватить. Глупое, детское фото. Зато объятия почти взрослые — правая рука мальчишки лежала на плоской еще Сониной груди, а левая стискивала оголенную талию.
Смотреть было неловко, но Сеня зачем-то приблизила снимок. Вот Сонино лицо — ошалелое от прикосновений, вот острый локоть мальчишки, вот его спортивная футболка и длинная шея, вырастающая из воротника. Сеня рассматривала его с жадным интересом. Что же такого в нем было, чтобы привлечь Соню? И куда он делся из ее многочисленных фото?
Лицо у мальчишки было смутно знакомое. Сеня приблизила его, потом отдалила. Прокрутила фотографию вниз — вдруг мальчишка отмечен на ней? Интересно, что из него выросло. Мальчик и правда был отмечен. И вырос он в Вадика Афонина. Сеня ткнула в отметку, уверенная, что это тезка.
Но с аватарки профиля на нее смотрела счастливая парочка — Вадик и Настя. Новую подружку Афонин обнимал со знакомым размахом. Одна рука на груди, вторая на талии. Только руки эти стали раза в два толще. Представить, что когда-то Афонин был тонкошеим мальчиком в спортивных гольфах, не получалось. Поделиться этим открытием хотелось до жгучей колики, но не с мамой же, право слово.
Сеня поводила курсором по странице Афонина: волк с оскаленной мордой, под ним подпись: «Брат, бей сильно, дыши ровно, настаивай на своем». Хихикнула, обновила страничку. Во входящих загорелось непросмотренное. Сеня успела вспотеть, пока в миг зависший интернет нехотя выдал ей приглашение в закрытую группу «Тру Бэ», куда ее минуту назад добавила Лилия Ахмедова.
Сеня закрыла глаза и посидела так, откинувшись на спинку кресла, чтобы прочувствовать все, что забурлило в ней с бешеной силой. Она больше не одна. Она доказала, что тру. Взяла и доказала.
Главная хитрость была в плотности скручивания носков. Шерстяные и плотные, они занимали бóльшую часть коробки, распирали ее бока, кололи руки, пока Фрост мял их, чтобы стали податливее. Рулетик вышел весомый, умещаться в почтовый бокс номер два никак не желал, а третий могли не принять по адресу получения. Пришлось складывать носки плашмя, вытаскивать из упаковки чайные пакетики и закладывать их сверху. И даже немного внутрь.
Конфет в этот раз получилось много. Карамельки с молочным вкусом, сливочная «коровка», а еще упаковка «Москвички». Мама ее любила даже сильнее «Буревестника», за который вечно воевал Фрост.
— Ну ты распробуй, — просила мама. — Ты же жуешь и глотаешь сразу, а надо раскусить и на языке подержать.
Фрост кусал хрустящую конфету, и та разливалась во рту терпкой волной, сладкой в горечь.
— Ты чего сына ликером поишь, мать? — хохотал папа, смахивая фантики в ведро. — А вообще, удобно, конечно. Выпил и сразу закусил.
Можно ли теперь маме конфеты с ликером, Фрост не знал. И спросить было не у кого. А погуглить он боялся: вдруг окажется, что никаких конфет маме нельзя. И посылок в целом тоже. Вообще ничего нельзя. Поэтому-то все посылки уходят и не возвращаются. Ни сами, ни ответной запиской, мол, спасибо, сынок, очень радостно было получить от тебя весточку. Носки подошли, чай вкусный, но пришли еще, пожалуйста, крем для рук, очень они у меня сохнут от местного мыла.
Этого Фросту было бы достаточно. Но он получал только тишину в эфире и сам себе придумывал мамины запросы. Крем купил повышенной жирности, с оливковой веточкой на тюбике. Мыло взял увлажняющее. Пахло оно хвоей. Положил рядом с носками, пусть тоже пахнут лесом, почти таким же, как за окном отцовской спальни. Жалко, правда, что мама в это окно никогда не выглядывала, но на такие детали Фрост предпочитал забивать.
После школы он заглянул в магазин косметики со звучным названием «У Таисы», оглядел витрины — разномастные тюбики, мужские бритвы, женские бритвы, ряд шампуней, обещающих роскошные локоны и счастье в личной жизни, мочалки и пудреницы. Девушка за прилавком, скорее всего Таиса, посмотрела на Фроста сонно и неодобрительно:
— Тебе чего?
Сформулировать ответ не получалось. Локоны Фросту были не нужны, а в счастье он не слишком-то верил и почти вышел уже наружу, но за высокой витриной у двери лежали гребешки — деревянные и резные. Когда-то у мамы были длинные волосы, Фрост видел на старых фотках. Потом она обрезала их по плечи, выкрасила в темный. Какие они теперь — длинные и русые, короткие и седые? Или вообще никаких?
— Брать будешь? Или глазеть пришел? — не унималась Таиса; голос у нее был высокий и надрывный.
— Буду, — решил Фрост, только бы она заткнулась. — Вот этот дайте, поменьше который.
Гребешок был отличный. Светлый, с резным орнаментом, то ли веточки, то ли просто загогулины. В руке лежал плотно и на ощупь был мягкий и теплый, почти живой.
Фрост обернул его в тонкие носки и осторожно всунул между пачкой кофе «3 в 1» и стенкой коробки. Больше ничего бы не поместилось, но и так сойдет.
Единственное, что в посылку поместилось сверх уже упакованного, Фрост сочинял на ходу. До почты было пешком минут пятнадцать, достаточно, чтобы подобрать слова для короткой записки. Что-то самое простое и ясное, не наполненное чрезмерным смыслом. «Мам, привет! Мы с папой нормально, скучаем по тебе. Дай знать, если что-то нужно, пришлем». Оставалась только подпись, и вот с ней каждый раз случался затык.
Федя? Как-то по-детски. Можно добавить — твой сын Федя, и все, кадр из жалобного советского фильма про сироту готов. Федор? Совсем тупо. Будто бы Фроста так хоть кто-нибудь называл, тем более мама. Проще всего было бы подписаться так, как он привык подписываться, — либо Морозов, либо Фрост. Но обратиться в записке через фамилию рука не поднималась, а Фроста мама уже не застала.
В прошлый раз до почты Фрост дошел раньше, чем принял решение, и посылка ушла совсем без записки. И злился потом на себя, и волновался: вдруг посылка без записки не будет вручена адресату? Или будет, но маме покажется, что Фрост злится на нее. Или обижен. Или забил и ничего уже не чувствует.
— Мам, привет, мы с папой нормально, — шептал Фрост, примеривая каждое слово. — Скучаем по тебе… — Тут дыхание сбилось, пришлось чуть постоять, зажмурившись. — Если что-то надо, напиши, пришлем.
Открыл глаза — и тут же встретился взглядом с женщиной, идущей навстречу. Тропинка была узкой, по обеим сторонам — грязное месиво и жухлая трава, так просто не разойтись. Кроссовки у Фроста когда-то были белые, но достаточно давно. Он шагнул в грязь, пропуская женщину. Та тянула за руку пацанчика лет семи. Пухлый, в спортивном костюмчике, с круглыми очками, а вместо дужек — резинка. Женщина пронеслась мимо, пацанчик за ней. Зыркнула на Фроста испуганно и тупо, как рыба, выкинутая на прилавок. Кажется, работала она в администрации. Фрост где-то ее точно видел, может, приходила в школу с комиссией. Запах — плотный и душный парфюм, маскирующий пот, ударил в нос. Фрост отвернулся и натянул капюшон, чтобы отделиться.
От женщины из администрации, от грязи на обочине тропинки, от пацана в очках, за которые он обязательно еще выхватит за школой. И от себя самого, не могущего придумать окончание записки.
На почте толпились люди. В субботу отделение работало до трех. Фрост занял место в хвосте, достал из рюкзака коробку. Прикинул по весу: отправка будет стоить рублей триста, не меньше.
Из дому Фрост вышел бочком, чтобы не пересечься с папой. Тот очищал от ржавчины утюг и смотрел телик. По экрану неслась ментовская машина с включенной мигалкой, будто бы в жизни этого дерьма не хватало.
— Ты куда? — все-таки спросил папа, когда Фрост натягивал кроссовки.
— Да пошатаюсь пойду, а то задница квадратная, — соврал тот.
— Хлеба купи! И макароны закончились.
Фрост неопределенно поддакнул и вышел. Посылки не были тайной. Но и предметом вечерних бесед за хлебом и макаронами — тоже. Еще одна уступка на благо спокойной жизни бок о бок. Собственно, откуда у Фроста деньги на конфеты и гребешки, папа тоже не интересовался. Их обоих это устраивало. «Меньше знаешь — крепче спишь», — говорила мама, а потом прикрывала ладонью рот и делала грозные глаза, мол, тебя, Федька, это не касается, ты мне все-все должен рассказывать, хорошо? Хорошо, мам. Круто, если бы это правило работало в обе стороны. Но увы.
Очередь к почтовому окошку двигалась на удивление бодро. Две старушки оплатили ЖКХ по квитанции. У обеих суммы были высчитаны до копейки и выданы без сдачи, с особой гордостью. Помятый мужик в джинсовой панаме купил лотерейный билет. Подумал немного — и купил второй. Чем ближе Фрост подходил к окошку, тем тревожнее ему становилось.
Через мутную перегородку мелькали то светлые кудри сотрудницы почты, то ее наморщенный лоб. В местном отделении работали две операторши — дородная бабка с одышкой и молодая еще женщина с этими самыми кудрями. Вот на нее-то Фрост старался не попадать. Был вариант выйти из очереди и дождаться пересменки. Но время подходило к заветным трем часам дня, когда отделение закроется. И не будет тебе никакой пересменки, Феденька. Потащишь посылку домой, и отложится все на неделю. Думать об отправлении до следующей субботы будет невыносимо. Фрост стиснул зубы и сделал шаг к окошку.
— Что у вас? — равнодушно спросила операторша.
— Здрасте, мне посылку отправить по России.
— О, Федя, здравствуй, — узнала она Фроста. — Антоша!.. — обернулась за плечо, в форменном жилете. — Посмотри, Федя Морозов пришел.
Дрозд сидел за дальним компьютером и что-то набирал на скрипучей клавиатуре. Его ломкие пальцы застыли над клавишами. От монитора он не оторвался, только голову в шею втянул. Благо тетке его реакция была не нужна.
— Что-то ты давно к нам не заходил, — сказала она.
Последний раз у Дрозда в гостях Фрост был классе в пятом. Они с Антоном сидели на ковре у телика, играли в приставку. Кажется, стрелялка какая-то, Фрост не запомнил. А вот вкус коричных гренок, которые им пожарила бабушка Дрозда, отпечатался в памяти. Сливочная корочка, молочная мякоть. Отличные были гренки, мама такие не делала.
— Учебы много, — отмахнулся Фрост. — У меня посылка. По России.
И оттолкнул от себя коробку.
— С описью? — уточнила Анастасия Дрозд, как сообщал заляпанный бейджик на ее груди: оператор почтового отделения № 00832 по городу Трудовому. — С объявленной ценностью?
— Без.
Она покивала, тяжело поднялась с кресла и пошла взвешивать коробку. Это был последний шанс добавить к посылке записку. Закончить ее лаконично — «твой сын». Или вообще никак не заканчивать. Просто накорябать на листке: «Мам, скучаю очень и люблю тоже очень». Но Фрост так и остался стоять, наблюдая, как коробку сноровисто обклеивают почтовым скотчем. Может быть, в следующий раз с запиской выйдет лучше.
— Трекер слежения только оформите, пожалуйста, — заученно попросил Фрост.
Хотя ни разу еще не вбивал его в поиск. Просто не хватало духу посмотреть, принимают ли посылки? Или они уходят в никуда, чтобы осесть там как невостребованные. Тетка Дрозда покивала. Сам же он сидел за компом, но ничего не печатал и будто пошел тонкой рябью, как паутинка на ветру. Антон умел замирать и растворяться в действительности. Например, в тот раз, когда Почита пинал Фроста в углу мужского туалета на втором этаже. У Антона даже струйка, кажется, замерла на половине дела, и кафельная плитка начала проступать через его спину. Или Фросту это показалось, Почита тогда не хило так приложил его головой о подоконник.
— Адрес какой-то странный.
Фрост перевел взгляд с Антона на его тетку, та слеповато щурилась, рассматривая заполненный вкладыш.
— Там абонентский ящик. Только номер и индекс нужен, — успокоил ее Фрост.
— Ну смотри, вернется — придется по второму разу оплачивать.
Не вернется. Фрост проверял это много раз. Ни одна посылка так и не вернулась. И это поддерживало его во всех туалетах, школьных углах и курилке, куда его любил загонять Почита с дружками, чтобы размять ноги и скинуть стресс.
Чек вылезал из аппарата мучительно долго. Кряхтел и плевался, но все-таки сумел, скрипнул напоследок и затих. За все это время Антон ни разу не пошевелился. Тетка его скрашивала ожидание, ковыряя ногтем указательного пальца правой руки под ногтем большого пальца левой. Фрост же разглядывал грязное пятно на кроссовке. Оно было похоже на раздавленное с одного бока яйцо.
— Вот чек, тут номер отслеживания, — наконец сказала тетка Антона и протянула теплые еще бумажки.
— Спасибо. — Фрост спрятал их в карман.
— Ты к нам заглядывай, да, Антош?
Антон пошел совершенно зримой рябью и ничего не ответил.
— А то Антоша все учится да учится, — продолжила она; было видно, что работать ей не хочется совершенно, но позади уже закипал оставшийся хвост очереди. — Постоянно на занятиях своих. До самой ночи в школе торчит. Физиком будешь, да, Антош?
И снова рябь. Конечно физиком. Если тискаешься с физичкой, обязательно станешь физиком. Это физический, мать его, закон.
Фрост скривил губы, буркнул что-то неразборчивое и выскочил наружу. Времени успело натикать без пятнадцати три. Хвост очереди не зря волновался: до последнего клиента почтовое отделение № 00832 по городу Трудовому работать не приучено.
Фрост наклонился, стер с кроссовки пятно, палец обтер об штанину, воткнул наушники и зашагал к остановке. Следующим номером его насыщенной субботней программы был Гриф и дело важности такой высокой, что ехать ради него через весь город на двух автобусах, а потом идти три километра по обочине грузовой дороги было не то чтобы в удовольствие, но точно в жилу. Вот Фрост и поехал.
В наушниках гремел голос Летова, будто почувствовал, что смотреть на ползущие за окном автобуса улицы можно только под него.
Слова, оставшиеся в Фросте, вскипали и жглись. Хотелось выплюнуть их, отделить от себя. Но они только оседали в грудине, покрывали собой ребра, как ржавая накипь — старый папин утюг. Фрост прислонился лбом к стеклу, а Летов все не унимался:
Пальцы сами собой сжимались до побелевших костяшек. Врезать бы со всей дури по стенке автобуса, чтобы осталась вмятина с кровавыми подтеками, словно бы это не из Фроста сочится, а из автобусного нутра. Хоть раз бы посмотреть, как кровь вытекает из другого. Может, это и остудило бы глухую злость, бурлящую во Фросте вместе со словами. Летов зашелся в хрипе, рванула гитара — мощно и плотно, так, что Фроста прижало к замасленному сиденью:
Постройки прочностью не отличались. Автобус свернул с главной улицы, ушел вбок, а там начинались городские аппендиксы — гаражные застройки, низкорослый самострой. Мужик копался в расхристанной машине, выставив две банки пива ей на крышу. Подул ветер, пустая банка кувыркнулась и улетела в траву. Мужик рассеянно махнул ей вслед. Попрощался, стало быть. Летов тоже сворачивал лавочку, подводил итог, но как жить с ним, Фрост пока не решил:
Автобус как раз вышел на улицу Дзержинского — пустынную и серую; только на обочине что-то ожесточенно грызла собака. Такая же вечная, как любая другая. Зато абсолютно ясная в своем существовании. Фрост приподнялся на сиденье, проводил ее взглядом. Собака почувствовала его взгляд, оторвала морду, из пасти у нее торчало голубиное крыло.
Автобус подъехал к конечной, заскрипел и остервенело выдохнул. Фрост выбрался из него, размял плечи. Теперь нужно было ждать другой автобус, уже не городской, а прямой с завода. Чтобы провез мимо всех КПП до дальнего цеха. В выходные дни заводские автобусы ходили плохо; Фрост прислонился затылком к фонарному столбу и включил песню заново.
Автобус подошел, когда песня началась по третьему кругу. От нее уже сводило скулы, но Фрост слушал и слушал. Хотелось есть, на зубах скрипели песок и пыль, мимо проносились машины — то легковушки, то груженые заводские фуры; Фрост от них не отворачивался, не прикрывал лицо. Он слушал Летова, и злость в нем поднималась все выше и выше.
Когда нужный автобус притормозил у остановки, Фрост выключил Летова и сплюнул перед собой. Слюна была мутной и вязкой.
— Чё харкаешь-то? Харкаешь-то чего? Людям под ноги! — завопила старуха, выкатившаяся из автобуса. — Людям под ноги чего харкаешь-то?
Она была права. Сначала кривиться от грязи по обочинам, а потом самому разводить эту грязь — так себе решение. Чисто не там, где убирают, Федь, а где не свинячат, говорила мама, когда он прятал фантики между диванными подушками.
Старуха поправила сбившийся платок, пахнула на Фроста немытым старым телом.
— Небось мамка тебе жопу подтирает до сих пор!
Пустые челюсти жамкали, слюны с них уже натекло больше, чем сплюнул Фрост.
Надо было забраться в автобус и забить. Уступить старухе дорогу, показать ее сутулой спине средний палец как максимум. Но слова ее крутанули под злостью Фроста рычаг конфорки, и злость вскипела так, что стало горячо затылку.
— Слышь, — процедил Фрост, жмурясь от кипятка в голове. — На хер пошла!..
Старуха ахнула, вытаращила глаза — правый порос мутным бельмом, — не успела ничего сказать: автобус заскрипел, собираясь тронуться. Фрост запрыгнул в него, двери шумно сцепились друг с другом. Старуха осталась стоять, таращиться вслед.
А злость осталась во Фросте. Спустить ее плевком и сварой с прохожими не получалось. Слезами, дрочкой, бегом и отжиманиями — тоже. От бухла у Фроста тупела голова, и злость становилась только сильнее. От злости этой было только одно лекарство, но Фрост пообещал себе им не злоупотреблять. И злостью своей тоже. Вот такой смешной каламбур, только посмеяться над ним некому.
Заводской автобус трясся на колдобинах. Он тащился мимо КПП — третье, восьмое, потом почему-то первое, потом без номера, но все его называли «Залесское». В выходные рабочих было совсем мало; никто не выходил на остановках, не курил жадно из дверей, пока водитель обилечивал пассажиров без заводского удостоверения.
Рядом с Фростом закипал только воздух, нагретый солнцем: снаружи оно уже было блеклым, но через стекло еще пылало с летней мощью.
— Тебе где тормозить? — спросил водитель, когда они проехали «Залесское» и дорога сузилась в одну раздолбанную полосу.
— Мне до конечной, — откликнулся Фрост.
Водитель что-то пробурчал в ответ, но было не разобрать: автобус скрипел на рессорах, и скрежет этот заполнял всю голову Фроста, заслоняя его от мыслей и злости. Если бы они ехали так еще пару часов, Фрост был бы не очень-то и против. Но автобус горячо выдохнул и остановился.
— Конечная, — возвестил водитель.
Пришлось выходить. Здесь никого не было, только ветер трепал лысые ветки. Из трубы позади Фроста меланхолично валил темный дым, пахло тяжело и плотно, как на асфальтовой дороге в жару. От этого дыма и тяжести редкие деревья теряли листву еще в начале августа.
Сам завод с главным цехом, выставочным комплексом и рядом однотипных складов высился по правую руку, но Фрост старался туда не смотреть. Он обошел последний КПП — внутри тихонько сопел мужичок в камуфляжном комбезе, — перелез через деревянный заборчик, отделяющий общую дорогу от той, что петляла между техническими постройками и уходила вбок, огибая самый крайний заколоченный цех.
Идти по обочине грунтовки было пыльно и тревожно. Когда-то здесь была нормальная дорога, потом асфальт пошел дырами, потом дыр стало больше, чем асфальта, и верхний слой было решено снять, чтобы сразу же положить новый. Но не положили. Груженым грузовикам, везущим на свалку отходы из основного цеха, было непринципиально, по чему громыхать, так что вопрос закрылся сам собой.
Кое-где колдобины засыпали щебнем, где-то еще можно было разглядеть асфальт. Но обочины давно покрылись плотным слоем пыли, обувь тут же посерела, и на зубах стало скрипеть. Фрост шагал, упрямо разглядывая грязные носы кроссовок. Из грузовиков порой выпадала то ржавая проволока, то куски неопознанных железяк — ничего не стоило пропороть ногу и сдохнуть от столбняка. А планы у Фроста были совсем иные.
Дойти до Саньки Грифа, выложить ему свою беду, как на исповеди, а потом отвалить кучу денег. Ну точно, будто в церковь сходил. Отдавать накопленное не хотелось до ломоты в костях. Вот только без этого отложить новое точно не получится. Так что Фрост шагал, просчитывая в уме, сколько будет стоить ему сегодняшняя встреча, и сам не заметил, как подошел к кособокой сторожке, за ней уже начиналась свалка, отгороженная стеной из сетки-рабицы.
— Здравствуй, Федя, — выглянул из окна Гриф.
Ждал, что ли? Фрост замялся, подыскивая верный тон. Перед Грифом он всегда чуть робел и сразу начинал быковать, чтобы сбросить эту глупую робость. А Гриф смотрел на него с вежливым интересом и моргал медленно, словно немножко спал.
— Видюха сдохла, — получилось сумрачно; Фрост откашлялся, прочищая горло. — Другая нужна.
Гриф скрылся, пошумел замком и вышел. С прошлой встречи он успел коротко подстричься, но волосы были все такие же бесцветные — то ли белые, то ли седые. Представить, что в глубине сторожки стоит целый чан перекиси водорода, которой Гриф старательно обесцвечивает свой ежик, было сложно, но Фрост не удивился бы. Он вообще приучил себя ожидать от людей всего, чего угодно.
— Ты там майнишь, что ли? — поинтересовался Гриф, приподнимая губу в подобие улыбки.
Зубы у него были заостренные. Поговаривали, что таким Гриф вернулся из армии: либо сточили их за особенное рвение к нарушению устава, либо за год государственного пособия Гриф насобирал на странную свою прихоть. И теперь улыбался, скаля хищные зубки, а то и языком их облизывал. Ярко-розовым языком.
— Чего делаю? — не понял Фрост. — Какая тебе разница? Моя видюха не тянет, нужна другая.
Гриф прошелся от двери к заборчику, просунул тонкие пальцы через звенья сетки. Черная футболка выбилась из-под ремня и задралась, оголила поясницу, по ней тянулся незаконченный контур татуировки — что-то с острыми шипами и стеблями. А может, перьями; всматриваться было неловко.
— Видюхи дорого стоят, — наконец сказал Гриф, продолжая всматриваться в гору производственного мусора, что начиналась сразу за сеткой. — Это я не к тому, что у тебя столько нет. А к тому, что будет недешево.
Говорил он тихо, не шептал, конечно, но словно обращался к свалке, а не к клиенту, который топтался за его спиной.
— Сколько? — сумрачно уточнил Фрост.
Гриф оторвался от сетки, одернул футболку. По дороге проехала раздолбанная легковушка неясного цвета. В пыльных кустах кто-то запоздало скрежетал. Фрост считал секунды перед тем, как прозвучит приговор.
— От семидесяти, — подвел черту Гриф.
— Да ты меня разводишь, — вырвалось у Фроста.
Гриф приподнял бровь. Бровь была продырявленная, но без серьги. За такие стилистические излишества с завода могли и выпнуть. А Гриф удивительным образом держался за свое место. Днем фигачил смены, ночью отсиживался в сторожке, следил, чтобы жадные до цветмета сограждане не лезли на свалку.
— Двойной оклад, получи и радуйся, — сказал он как-то.
Но Фрост был почти уверен, что двумя окладами тут дело не ограничивалось. Очень уж привлекательной была гора разномастного мусора за спиной Грифа. Подобные житейские решения Фрост уважал.
— Слушай, дорогой, — после паузы протянул Гриф. — Я же тебя не уговариваю. Не нравятся мои расценки — могу скинуть ссылочку на официальный магазин. Посмотришь, приценишься, а?
Фрост уже смотрел. И приценивался. Ему не понравилось.
— Семьдесят, значит семьдесят, — выдохнул он.
— Не семьдесят, — поправил его Гриф. — А от семидесяти.
Он издевался. Но не ядовито. И держался с достаточным дружелюбием, чтобы Фрост запрятал раздражение поглубже.
— Ты постарайся побюджетней только, — попросил он. — Но чтобы дельная. Вот, я написал, что мне надо. — И протянул смятую бумажку.
Гриф перехватил записку, не глядя сунул в карман. Узкие джинсы скрипнули, но стерпели.
— Если найдешь такую, я тебе сверху еще десятку положу, — пообещал Фрост.
Гриф почесал стриженый затылок:
— Конечно накинешь, Федя. И не десятку, а пятнадцать.
— Десять, Гриф.
— Двенадцать, Федь.
Они помолчали, разглядывая друг друга. Гриф немного сутулился, и ботинки у него были слишком тяжелыми для обтянутых черной джинсой ног. Но глаз он не отводил и смотрел насмешливо. Имел на это полное право.
— Ну, значит, двенадцать, — согласился Фрост.
Гриф протянул ему ладонь; между большим и указательным пальцами было криво набито: «Grief». Фрост сжал пальцами его чернильное горе, постоял так немного.
Видюха начала подводить сразу после обновления. Сначала Фроста дольше всех ждали в данже, потом игра зависла посреди рейда, а потом компьютер разгуделся так, что папа за соседней стенкой всхрапнул и перевернулся на другой бок, чего с ним обычно не бывало — спал он глубоко и бронебойно. Так, что выстрелом не разбудишь. Фрост проверял.
Последнюю катку Фрост вытянул на одном честном слове, и все-таки они продули. В чем нехотя и без особой злости, но все-таки обвинили его: мол, такие дела, брат, меняй железо, а то виснешь ты, а из турнира вылетим все вместе.
«Принял. Не повторится», — коротко отписался Фрост и пошел оформлять заявку на вывод денег с веб-кошелька, ради которого нарушил три нормы административного порядка, не меньше.
А теперь Гриф смотрел на Фроста, чуть склонив голову. И оценивал на глаз, насколько сильна нужда пришедшего. И на что тот готов, чтобы нужду эту заполнить искомым. Сильна до крайности. Готов отвалить больше семидесяти тысяч. Но лучше бы — поменьше, конечно.
— Наберу тебя, как товар появится, — сказал Гриф и отпустил руку первым.
— Надо поскорей, — почти жалобно попросил Фрост.
Играть нужно было завтра. И послезавтра тоже. Но если продуть внутренности компа, то для простых каток еще хватит. А вот через неделю нужно было обновиться. Кровь из носу как нужно.
— Всем всегда надо скорей, — пожал плечами Гриф и пошел к сторожке, продолжая на ходу: — А получается ровно тогда, когда получается.
Философ, мать твою. Фрост проводил его взглядом и уже повернулся было к дороге, но Гриф остановился у двери и коротко постучал по ней кулаком.
— И еще, Федь, — задумчиво сказал он. — Увидишь завтра Почиталина Алексея, передай ему, что так дела не делаются.
От одного имени Почиты в ушах у Фроста зашумело.
— Сам и передай, — огрызнулся он, натягивая капюшон.
— Передал бы, да он от меня бегает, как козлик. — Гриф оперся на дверь сторожки спиной и затылком; острый кадык прорезал его горло, вот-вот выскочит наружу.
Фрост представил, как Почита прячется от этого дрыща в темном подвале, где обычно проворачивал свои делишки, и не удержался от смешка.
— Зря смеешься, — одернул его Гриф. — Там ребята серьезные, таких весельчаков не жалуют. Так Почиталину и передай.
— Насколько серьезные? — зачем-то уточнил Фрост.
Гриф оттолкнулся от двери, зябко обхватил себя за локти. Вечер и правда уже опустился, воздух стал влажным и колючим.
— Настолько, — наконец проговорил Гриф, — что лучше бы Лешенька наш гамал, как ты, чем с этими людьми шашни водил, ясно тебе?
Фрост закусил губу, отступил на два шага. В голосе Грифа звучал то ли страх, то ли желание напугать.
— Типа того.
— Ну вот и передай, что это последний шанс полюбовно с ними разойтись, пусть не проморгает.
Ничего передавать Фрост не планировал, но снова кивнул. Грифу этого было достаточно: он распахнул дверь и скрылся в сторожке, щелкнул замок, внутри зажегся свет.
До дому было два с половиной часа дороги. Спать и есть хотелось в равной степени. Фрост закрыл глаза и начал вспоминать все механики подземелья, подсадившего ему видюху. Мама говорила — глаза боятся, руки делают, а ноги идут.
Вот они и шли. И Фрост шел, а потом ехал, а потом вышел на остановке у дома, вдохнул глубоко-глубоко всю эту мокрую траву и мох, и дерево, и сосновые шишки. Постоял, выдыхая толчками. Пошел медленно, вдавливая пятки в мягкую землю, раскисшую от вечерней росы.
— Федь! — Папа стоял у дома и курил.
Горький запах дыма достиг Фроста быстрее, чем понимание: папа не прячет сигареты, он курит прямо у дома, но внутрь не заходит. Ждет. Ладони тут же стали влажными. Фрост вытер их об толстовку.
— Ты чего тут? — спросил так, будто не испугался совсем.
— Устал как собака. — Папа выдохнул дым. — Проверка на завод приехала.
— А ты при чем? — Фрост встал рядом, прислонился плечом к двери. — Чего им в лесу-то проверять?
— Тут все завод. — Папа затянулся. — И завод — завод, и лес — завод, и мы с тобой тоже завод.
Фрост осторожно втянул носом, но дым перекрывал все остальные запахи. Вгляделся. Папа смотрел в сторону, но глаза у него не блестели, и сигаретка в пальцах не дрожала. Может быть, и пронесло.
— Пойдем домой, а? — позвал Фрост.
Папа снова затянулся, снова выдохнул. Потертый бушлат распахнулся, под ним оказалась одна только домашняя майка. «Алкоголичка», — пронеслось в голове; Фрост поежился. Нет, вроде бы трезвый. Просто уставший. И озабоченный.
— Случилось чего? Или ты заранее? — осторожно уточнил Фрост.
Папа неопределенно повел плечом:
— Сказали, проверять приедут. Смотреть, как чего. А если чего не чего… — махнул рукой. — Хозяйство прикроют, все равно кабанов всех уже постреляли. И с должности меня попросят.
— Должность эта… — хмыкнул Фрост; страх отступал, оставляя после себя склизкий след.
— А жить мы где будем, умник? — Папа сплюнул на траву между ними, прямо как Фрост старухе под ноги. — Квартира у нас производственная, тебе восемнадцать стукнет, и погонят на улицу.
— Не нагнетай раньше времени, — попросил Фрост. — Вот погонят — будем тогда решать. А сейчас чего?
Папа постоял немного, пожевывая тлеющую сигарету.
— И то верно, — решил он, затушил бычок и наконец посмотрел на Фроста. — Ты только это, Федь… — Он замялся. — Патроны не изводи без дела, хорошо? Они у меня под счет, вообще-то. Теперь проверять будут.
Фрост сглотнул. На языке стало вязко и мучнисто, будто червя съел. Был у него такой гастрономический опыт, правда не по личной инициативе, но Почита с Афониным особого желания не спрашивали.
— Хорошо, пап. — И добавил зачем-то: — Это я так, балуюсь…
Папа потер лицо ладонью, выдавил улыбку:
— Вот и я балуюсь, а теперь руки куревом воняют.
Ступени заскрипели у него под ногами, хлопнула дверь, а Фрост остался стоять в окончательно растекшейся темноте. Пахло сигаретами и страхом. То ли страхом оказаться без дома. То ли страхом оказаться без патронов, которые будут теперь под счет.
— Может, сходить познакомиться? — сказал папа, выглядывая из окна кухни.
— С кем? — хрипло переспросил Фрост.
— Да с проверяльщиком этим. Как его?.. Майор он еще. Епифанцев?
— Казанцев. — От земли по ногам поднимался холод, но Фрост стоял, сам не зная, почему не идет домой.
— А ты откуда знаешь? — удивился папа; чиркнула спичка, потянуло дымом.
— Дочка его со мной в одном классе учится.
Папа хмыкнул, огонек сигареты дернулся.
— Ты смотри ее там не задирай, а то придет к нам майор Казанцев и знаешь как нас задерет?
Фрост следил за тлеющим огоньком, злость в нем чадила так же — чуть заметно, но явно.
— Вот чего смолишь? — поинтересовался он. — Легкие нашел запасные?
Папа хрипло засмеялся, но сигарету потушил.
— Иди давай домой, я котлеты разогрею.
В подъезде Фроста догнало сообщение от Грифа:
«Нашел пару вариков. Но дорого, без обид. Отправил варианты по мылу».
Открывать ящик Фрост решил не спешить. Оставил расстройства на сытый желудок. Но пока папа колдовал у сковородки, зашел аську. Нашел в черном списке Сеню Казанцеву и разблокировал.
— Ты макароны-то купил? — спросил папа, отрываясь от плиты. — А хлеба? — поглядел на Фроста и махнул рукой. — Ладно, так поедим. Вприглядку.
Другая жизнь наступила как по щелчку. Сеня собиралась утром — темные брюки, светлая рубашка, безрукавка, потому что в первой половине дня уже зябко, совсем по-осеннему, сверху плащ — и точно знала, в чем придет Лилька.
Та присылала в группу фотки у зеркала.
Обе блузки были роскошные. Воротник одной Лилька повязывала небрежным бантом, чтобы концы свисали на грудь. Пуговицы у второй и пуговицами-то не были — скорее маленькими хрустальными капельками. Хотелось дотронуться пальцем, вдруг холодные как ледышки. Сеня приблизила фотку, Лилька на ней получилась смазанной, или это зеркало было пыльным. Комната в нем отражалась смутной, особо не разглядишь. Но ковер во всю стену ни с чем не перепутать. Лилька на его фоне, в дорогущих блузках, короткой юбке и гольфах, смотрелась неуместно, будто пририсованная в фотошопе.
И прицепила к сообщению опрос. Черная с пуговками-ледышками понравилась Сене больше, так что она проголосовала за синюю.
Афонин откликнулся ржущим смайликом.
И еще один ржущий смайлик от Афонина.
— Ты долго копаться будешь? — это мама вошла в комнату.
Сеня неловко свернула окно, обернулась через плечо, прикрывая собой монитор:
— Сейчас домашку сохраню и выхожу уже.
— А завтракать? Я кашу сварила.
Есть не хотелось. Голод отступил, стоило начаться другой жизни. Каждый новый пост в тайной группе отодвигал в сторону желание сунуть в рот что-нибудь сладкое и мучное.
— Да я в школе, мам. Не переживай. — И даже улыбнуться получилось.
Маме этого хватило.
— Ну давай, — согласилась она. — Вас там небось правильно кормят, ты даже подтянулась с боков.
Сеня машинально провела ладонью по бедру. На ощупь ничего не изменилось, но со стороны маме было, конечно, видней. Сеня дождалась, пока она выйдет из комнаты, выключила компьютер, схватила сумку с учебниками.
— Привыкла уже? — спросила мама, пока Сеня натягивала плащ.
— Типа того.
Плащ будто бы перестал маломерить в плечах и груди, Сеня посмотрела на себя в зеркало. Да и щеки вроде бы втянулись немного. В сумке наливался тяжестью телефон, кажется, он даже слабо завибрировал, как бывает, если кто-то писал ей в аську напрямую.
— А ребята как? Ну, одноклассники.
Мама определенно была настроена поговорить. Такое с ней случалось не часто. Обычно, когда отец уезжал в командировку на пару дней: первый мама рассеянно ходила по квартире, поправляя на полках книжки и рамки с фотографиями, во второй убиралась на кухне, и без того чистой, а если выпадал и третий, то мама переставала суетиться. И начинала задавать Сене вопросы. В другой раз Сеня бы этому даже обрадовалась. Но телефон в сумке определенно вибрировал.
— Ребята хорошие, — ответила Сеня. — И учатся много. Все в Москву хотят поступить.
Мама покивала. В руках у нее была чашка, от которой тянуло кофе. При отце мама кофе не пила, он — гипертоник, ему нельзя, вот и мы не будем, да, Сеня? Конечно, мам.
— И ты учись! — Мама отхлебнула из чашки и даже зажмурилась. — А то все поступят, кроме тебя. Что папе говорить будем?
Сеня обтерла ботинки губкой, выпрямилась:
— А он где?
— Кто? — не поняла мама, сделала еще глоток. — Папа? В Москву поехал. Вернется во вторник.
Пятница только началась, значит мама разом перемахнула первые два дня папиного отсутствия и с ходу перешла к кофе. Сеня поправила сумку на плече.
— Значит, будем с тобой вдвоем все выходные? — уточнила Сеня, мысленно смиряясь с назойливым вниманием, сотней мелких дел по дому и сервизом, который мама обязательно решит протереть.
Мама шумно допила кофе, покрутила чашку в пальцах.
— К нам тетя Надя собиралась приехать, как раз до понедельника. Сто лет с ней не виделись, то одно, то другое… — Ковырнула ногтем по ногтю другой руки, чашка опасно накренилась. — Леру с собой звала, а у той тренинг какой-то, черт ногу сломит какой.
Гера об этом не рассказывала. И про грядущий приезд своей мамы к ее, Сениной, маме тоже. Хотя могла бы и предупредить. Сеня затолкала раздражение поглубже, глянула на себя в зеркало в последний раз — оттуда на нее посмотрела Сеня из другой жизни. Та, у которой в сумке от обилия сообщений нагревался телефон. Даже глаза стали больше — наверное, от похудевших щек. Всего-то стоило перестать поджирать бутерброды перед сном. И высыпаться тоже перестать. Переписки набирали обороты после двенадцати, Сеня закрывала дверь в комнату поплотнее, уменьшала яркость экрана и читала сообщения, прислушиваясь, а не скрипнет ли пол под мамой, решившей проверить крепкость дочериного сна.
— Ну чего застыла? — оборвала ее размышления мама. — Иди уже.
И Сеня пошла. Через двор к дороге и до перекрестка. На ходу проверила телефон и расстроилась, что никто ей в аську так и не написал. Если телефон и жужжал в сумке, так то были фантомные вибрации. В расстройстве набрала Гере: «могла бы и сказать, что мама твоя грядет». Потом подумала и добавила: «или сама бы приехала». Гера прочитала, но не ответила. Точно с Трехглазым своим на пробежке, где тут выкроить время на сестру.
Клумба Зинаиды Андреевны почти опала, лепестки бархатцев лежали на земле, зато появились новые пушистые кустики с яркими фиолетовыми цветами.
— Это астры.
За спиной Сени раздались сначала шаги, а потом и голос.
Но за секунду до того, как он раздался, Сеня уже знала, кого услышит. Она специально ходила в школу этим путем, не срезая через дворы. Специально останавливалась у клумбы, рассматривала умирающие бархатцы. Ждала. Вдруг совпадет? Вдруг пересекутся?
— Я вчера с занятий поздно шел, а Зинаида Андреевна их высаживала. — Антон улыбался. — Сказала, прямо с дачи привезла, у нее в Алексинском районе домик.
Астры качали головой на утреннем ветерке. Достаточно пронизывающем, хорошо, что под плащом была безрукавка. Но плохо, что была: плащ из-за нее топорщился по бокам.
— Красивые, да. — Только это и получилось из себя выдавить.
Они постояли немного молча. Астры колыхались на ветру, бархатцы осыпались, Сеня судорожно искала тему для разговора.
— Пойдем? — спросил Антон. — А то мне надо до звонка успеть к Маргарите Олеговне.
— А чего ты у нее постоянно оседаешь? — Тема про физику была не лучше и не хуже других отстойных, что вертелись у Сени в голове.
— К олимпиаде готовлюсь, — ответил Антон и тут же выпалил: — Поедешь с нами в субботу?
Левая нога зацепилась за правую, обе стали предательски мягкими.
— Куда? — И остановилась, все равно на желейных ногах далеко не уйдешь.
Антон тоже притормозил, посмотрел на нее удивленно:
— Ну, к предкам моим. Под Лебяжье.
Правая коленка начала дрожать, кротко и мелко, как автоматной очередью, только беззвучной.
— Первый раз слышу.
Получилось недобро, Антон даже отступил на полшага, улыбнулся рассеянно:
— Наверное, тебя еще к нам не добавили, когда мы обсуждали. Дурость, конечно, я сразу сказал, что надо добавлять, а Почита… — Сам себя оборвал. — Короче, у предков участок под Лебяжьем, там избушка на курьих ножках. — Закусил губу. — Бабушка ее так называла. Мы туда иногда приезжаем, ну, посидеть, потусоваться. Можно вообще с ночевкой!
Сеня представила, как заявляет маме: мол, я с одноклассниками еду под Лебяжье, без понятия, где это, но с ночевкой, ладно? Даже от одной мысли, как изменится мамино лицо в ответ, стало тяжело дышать.
— Но можно просто днем, — поспешно успокоил Антон. — В субботу как раз свободное посещение в школе. Ты как?
Отпроситься куда-то за город было немыслимо. Но в голове у Сени стремительно разворачивался план — суббота, отец в командировке, мама занята тетей Надей, занятия в школе свободные, но все-таки есть. Их пропускать нельзя, мам. Но можно.
— Посмотрим, хорошо? — осторожно ответила Сеня.
Антон понимающе кивнул.
— Будет здорово, если ты поедешь.
И положил ей ладонь чуть выше локтя. Стиснул пальцы. Всего на одну секунду, но хватило, чтобы Сеня поняла — она поедет. Придумает как. Но точно поедет.
…Весь день Сеня перебирала составные части маленькой, но важной лжи. Ложь была на удивление правдоподобной. Вечером Сеня скажет маме:
— У нас завтра два дополнительных занятия по математике, одно по русскому, а еще надо пройти тестирование по дополнительным предметам, потом их проверят и можно будет с учителем ошибки обсудить.
Сорок пять минут плюс сорок пять минут — это уже полтора часа. Плюс перерыв пятнадцать минут. И еще сорок пять на русский. И по сорок пять на историю с обществознанием. Между ними еще перерывы, целых три. Времени набежит еще на сорок пять минут. Это сколько получается? Десять часов вне дома.
— Давайте только не сранья, — ныла Лилька, колупая ногтем лавочку в курилке. — Опять припремся туда к десяти, и что на солнцепеке делать?
— Погоду обещают так себе, — вставила Женечка. — И дожди ближе к вечеру. Давайте как в прошлый раз?
Лилька скривилась.
— Не, ну а чего не нравится-то? — Афонин копался в телефоне, на мизинце у него поблескивал тяжелый перстень. — Опять налакаешься к двенадцати и продрыхнешь до отвала.
— А ты у нас что теперь, барон цыганский? — Лилька откинула волосы за спину. — Я вообще пить не буду.
Дружно загоготали. И Сеня тоже позволила себе улыбку.
Они стояли в курилке после обществознания — Лидия Павловна неразборчиво бормотала про конституционный строй, путалась в статьях, понимала это, потела и покрывалась красными пятнами. Потом выдала пять тем на выбор:
— Напишите эссе, но чтобы не как в прошлый раз, Почиталин!..
Афонин в ответ прыснул, а Леша молча сгорбился над листиком. Его писанина про революцию через свободу секса и наркотиков не должна была попасть на сдачу, только позабавить публику в курилке, но Афонин успел поменять листки, так что весь следующий урок они слушали, что за подобные размышления можно не только из школы вылететь, но и залететь в другое место. Не столь отдаленное.
— Я тебя урою, — пообещал Почита после звонка. — Если Марго взбесится, я тебя урою.
В итоге обошлось. Лидия Павловна повздыхала, но оставила Почиту без особых взысканий, только глядела на него поверх очков осуждающе и напротив его фамилии в журнале поставила жирную точку.
В курилке все эти точки, журналы и списки тем для эссе теряли значимость. Ну какая разница, о чем Сеня напишет сочинение — о важности семьи по Сухомлинскому или о поступках, которые характеризуют личность? Если в тени под облетающим каштаном сидел Антон. Он вытянул длинные ноги, штанины серых брюк задрались, и стали видны носки — белые с ярко-желтой полоской на резинке. Тон в тон футболке, которую он сегодня надел. И это было так круто, что Сеня почти решилась сказать ему, мол, крутые у тебя носки, вот только Почита успел раньше.
— Вот ты задрочился с носками, Дрозд, — протянул он.
Антон отдернул штанины, яркая полоска скрылась под серой брючиной. И во дворе тут же стало пасмурней.
— Так что? — уточнила Настя, отходя подальше от Лильки; та затянулась уже второй сигареткой и дымила, как портативный кальян. — Во сколько на остановке встречаемся?
— В десять, — ответил ей Антон, легко поднялся на ноги. — Родаки в домик вернутся ближе к восьми вечера, нам уже свалить надо будет.
Сеня прикинула: если она уйдет из дому к десяти, а вернется в районе семи вечера, то школьная допподготовка к ЕГЭ прекрасно прикроет ее отсутствие.
— А бухло кто брать будет? — уточнил Афонин.
Настя посмотрела на него неодобрительно, но возражать не стала.
— Кто-кто… — хмыкнул Почита. — Точно не ты, мамкин ссыкун.
— Леш, — попросила Настя. — Только давай вина возьмем, а не как в прошлый раз. Я водку не пью… — Сбилась, даже щеки покраснели. — И девочки тоже.
— А Женька тебе что, не девочка? — хохотнул Почита, увернулся от ладони Женечки, но согласился: — Лады, девкам винища, нам пивас, без жесткача, — и повернулся к Сене. — А тебе компоту у матери Антохиной добудем, что уж.
Снова загоготали — одновременно и громко, будто отрепетировали. Даже Женечка, и смех этот исказил ее лицо, сделал жестким и старым. Сеня заставила себя улыбнуться в ответ, будто бы все они смеялись не над ней:
— Лучше вина выпью. — И даже нашлась, как пошутить: — От компота я вообще с катушек слечу.
В ответ посмеялись, но лениво — может, подачу она отбила, но не так уж смешно, как могла, — и снова переключились на обсуждения.
Сеня достала из сумки телефон, проверила аську; Гера ей так и не ответила. Раздражение колко пронеслось по телу и остановилось в горле, хоть бери и плачь прямо тут.
— Пойду к химии подготовлюсь, — сказала Сеня; к ней даже не повернулись.
Лилька как раз цитировала рецепт коктейля на водке со сгущенным молоком. Сеня потопталась немного, вернулась к лестнице. У первой ступени лежали кирпичи. Сеня глянула через плечо, Антон вернулся к дереву, оперся на него спиной. На Сеню он не смотрел. Но кирпичи ведь принес! Сказал, что сделает. И сделал.
Это было важней Почиты и его дурацких подколов. И даже важней винища, которое Сеня пробовала под родительским надзором на Новый год. Вино было красное и кислое. Совершенно невкусное. Но кирпичи у первой ступени высокой лестницы стоили того, чтобы потерпеть.
Дома Сеня ковырялась в остывшей мясной запеканке — слой картофельного пюре, слой фарша с помидорами, слой картофельного пюре — и вполглаза следила за мамой. Та сначала отмывала форму из-под запеканки, потом полоскала губку, потом вытирала воду, что налилась с бортика раковины на пол. Мамина спина, обтянутая домашним халатом в мелкий цветочек, была настолько знакомой и привычной, что будто бы сливалась с окружающей Сеню реальностью. Менялись кухни, менялись раковины и губки. А мамина спина оставалась такой, как была всегда.
И сейчас этой спине нужно было соврать, потому что мама спросила, продолжая прибираться:
— Ты завтра в школу-то идешь? Или со мной тетю Надю встречать? Она на автовокзал приезжает в десять ноль три.
Сеня отправила в рот еще одну порцию запеканки, прожевала старательно, сглотнула. Мама нагнулась за плиткой и терла железной щеткой боковину, — наверное, успел набрызгать жир.
— У меня завтра подготовка к ЕГЭ, — ответила Сеня самым ровным голосом из всех, которые когда-либо получались у нее. — С утра две математики, потом русский. А потом можно историю попробовать сдать, проверить и ошибки обсудить.
Мама распрямилась, обтерла бок плитки мокрой тряпкой, спрятала щетку в шкафчик. Сеня продолжала методично есть. Запеканка раскрошилась под вилкой, фарш перемешался с картошкой, кожица от помидоров мелькала в этом месиве, будто кровавые прожилки. Сеня проглатывала один кусок за другим, ждала, что ответит мама. Хотя что она могла ответить?
— Ну, учись-учись, — задумчиво сказала мама. — Что ж нам, с отцом тебя до старости кормить? — Оглядела свою работу со стороны, удовлетворилась увиденным. — Вкусно хоть? Смела как акула.
Сеня посмотрела на пустую тарелку перед собой. Желудок расперло от быстрой еды. А во рту остался мерзкий привкус застывшего жира.
— Вкусно, — пробормотала она. — Я пойду, надо подготовиться…
Ее подташнивало, но это было не важно.
— Хоть тарелку бы помыла!.. — крикнула ей в спину мама, но Сеня уже зашла в ванную и закрыла за собой дверь.
Включила воду, набрала горсть, выпила. Еще одну. И еще. Теплая вода отдавала железом. Плохо, но лучше, чем жир. Когда в желудке стало совсем уж тесно, Сеня умылась, вытерла лицо и проскользнула по коридору к себе. Плотно закрыла дверь, опустилась на кровать и замерла, ожидая, что страх сменит радость. Она соврала, но ее не поймали. Она поедет на дачу к Антону. С утра и до самого вечера будет там. Вместе со всеми. Вместе с ним. Но страх стал только глубже, забрался под кожу, забился в живот, остался лежать, словно холодный камень.
Сеня вдавила кнопку на системном блоке, дождалась, пока компьютер перестанет пыхтеть, подключаясь к Сети. В группе лениво перекидывались сообщениями. Афонины поехали с родителями на продуктовую базу, и Вадим размышлял, как бы перехватить там бутылку коньяка, но чтобы не запалили предки. Женечка предложила привезти с собой бабушкины пирожки с капустой. Лилька ее предложение одобрила, а Почита написал, что быстрые углеводы презирает.
Поверх их болтовни висело непрочитанное сообщение в аське. Сеня открыла переписку с Герой.
Сеня отправила недовольный смайлик. Гере этого хватило, и она принялась печатать новое сообщение.
Помолчала немного, ждала, наверное, что Сеня ответит сочувственно, мол, вот же странный у тебя Трехглазый, но он Трехглазый, чего от него еще ждать? Но Сеня в это время загружала фотку Почиталина. Он там хвастался бицухой, стоя в подвальной качалке у мутного зеркала. Даже через фотку доносился отчетливый запах пота.
Сеня отправила в комменты под фотку смайлик с поднятым пальцем. Но ее обогнала Лилька. Стикер, правда, был другой. Блюющий.
От ее плохо скрываемого удивления в носу закололо, Сеня закрыла аську, обновила страницу с группой. Там Лилька вовсю пикировалась с Почитой.
Поделиться было страшно, но хотелось до жути. Сеня набрала:
Гера набрала что-то еще. Потом стерла. И опять набрала.
Щеки вспыхнули. И дышать стало тяжело. Захотелось стянуть с себя блузку.
Получилось грубо. Гера сама это поняла.
Сеня зажмурилась, подбирая слова.
Переход в шутку получился жалобным. Почти жалким. Сеня сунула телефон в ящик стола.
За стеной мама говорила по телефону с отцом:
— Толя, а кормили вас чем?
Ответ Сеня не услышала, но представила, как отец сидит на застеленной кровати в гостиничном номере. Одну руку положил на колено, второй держит телефон рядом с ухом. И локоть его согнут под прямым углом к кровати.
— Ты супчик обязательно ешь. — Мама сделала телевизор потише, там как раз начали рекламировать ипотеку по бюджетному тарифу. — И таблетки с собой бери, а то нахватаешься бутербродов, опять изжога… Ладно, молчу-молчу. Сам все знаешь.
Наверное, за окном отцовской гостиницы какой-нибудь сквер с лавочками и желтоватыми фонарями. В Москве же полно скверов, иначе где постоянно бегает Гера с Трехглазым? Может, они бегают как раз по тому, на который сверху смотрит отец, уставший сидеть на кровати под мамины воркования.
— Я завтра Надю пойду на вокзал встречать. Едет на автобусе большом, а там всего-то три часа. Я ее спрашиваю, зачем такие траты, можно же на маршрутке, а она мне, мол, нельзя на комфорте экономить. Хорошо живет, наверное.
Сеня глянула на монитор. Гера больше не писала. Зато в группе перешли от торса Почиты к планам на завтра.
У Сени внутри все сжалось. Карманных денег у нее не было. Как-то не завелось такого обычая. На день рождения ей дарили книжки и одежду. В прошлом году — телефон. А деньги — нет. Финансами в их семье управляла мама, хотя спроси ее, так ли это, ни в жизнь бы не призналась. Сказала бы, мол, у нас главный Толя, он работает, деньги зарабатывает, он пусть и говорит, куда тратиться. Только отец особо не вникал. Либо вникания его оставались вне Сениного внимания. Так что Сене перепадало рублей по пятьдесят на перекус. И то: можно в столовой обедать, Сеня, как все — завтрак и обед, нечего еще и булки на переменах жевать, куда тебе? Последние дни Сеня и правда перестала их жевать. И денег на них просить тоже перестала. Зря.
И Сеня почувствовала к нему неожиданную приязнь.
Остальные прислали плюсики, мол, по четыре сотни будет норм. Сеня не наскребла бы и сорока рублей, но плюсик тоже поставила.
Денег можно было попросить у Геры, та бы не отказала. Но как их переправить? Карточки у Сени не было. Не будешь же уламывать маму, чтобы та с утречка смоталась до банка и сняла со счета внезапный подарочек от племянницы?
Пиццу Сеня любила любую. С маленькими колбасками, с курицей и ананасами, с томатным соусом и соусом барбекю. А вот с мудреным сыром не любила — тот горчил и отдавал грязными носками. Но Гера говорила, что сырная пицца — единственная, которая оправдывает свою тучу калорий.
Внутри сразу стало тепло и радостно, будто зажглись желтые фонари в сквере под отцовской гостиницей, которого там, скорее всего, и нет. Сеня откинулась на кресло, закрыла глаза, обдумывая все возможные варианты обретения семи сотен рублей.
Вот она завтра выходит из дому с привычными пятьюдесятью рублями на обеденную булочку. Смотрит под ноги, а на крыльце лежат три купюры — одна на пятьсот и две по сто. Даже камешком прижатые, чтобы не разлетелись. Или идет на остановку, чтобы признаться всем, что пить и есть ничего не будет, потому что денег в общак у нее нет, а на углу дома ей встречается бездомный, правда он не просит, а раздает. Ну и самый невероятный — утром Сеня подходит к маме и говорит словами через рот:
— Мама, мне нужно четыреста рублей, но зачем — я тебе не скажу.
И мама молча тянется к кошельку, достает оттуда деньги и протягивает Сене:
— Хорошего дня, дочка.
И обнимает ее. Почему бы нет?
Сеня открыла глаза: в комменты успело прийти всего одно новое сообщение. Антон Дрозд прислал плюсик. Сразу после сообщения Женечки о том, как здорово, что она, Сеня Казанцева, едет с ними. Во рту пересохло, Сеня облизала губы. Мама за стеной продолжала говорить с отцом:
— Надо будет счетчики проверить, конечно. Ну не можем мы пять кубов горячей воды за месяц истратить. Точно накручивает. Да, я вызову. Позвоню в понедельник. А пока скажу Сеньке, чтобы не плескалась лишнего. Она как начнет, то по часу вода льется.
Обычно Сеня пускала в ванну горячую воду и затыкала пробку. Садилась на дно и наблюдала, как вода поднимается выше и выше. Потом заворачивала вентиль и сидела в тишине, чувствуя медленное остывание. Исхождение паром. Обращение горячего в теплое, теплого — в прохладное, а прохладного — в холодное. А пять кубов могли уйти на постоянное перемывание посуды, которым мама успокаивала нервы перед сном.
Обида обожгла кипятком куда горячее, чем тот, что лился из крана. Мама все говорила и говорила, но Сеня уже не разбирала слов. Она вышла из комнаты, проскользнула мимо родительской спальни в коридор. Тела будто бы не было. Сеня осталась на своей кровати. И кто-то чужой — чужая Сеня, чужое тело — наклонился над маминой сумкой, оставленной на полочке у входной двери, осторожно, чтобы не звякнула мелочь, выудил наружу кошелек, обязательно красный, чтобы деньги водились, чужими пальцами пересчитал купюры, нашел пятьсот, но стольник был всего один, так что вытащил зеленую тысячу, сунул в карман и вернул кошелек на место. Даже сумку застегнул наполовину, как та и была.
Когда Сеня опустилась на кровать, спина у нее была насквозь мокрая. И тысяча скрипела в кармане домашних штанов так оглушительно, что мама должна была услышать, но она продолжала говорить отцу про счетчики, которые обязательно нужно поменять. Сеня поднялась, ноги предательски дрожали, переложила купюру из кармана в тетрадку по химии. Туда мама точно не заглянет. Легла обратно. В голове отчаянно пульсировало. То ли кровь, то ли паника. То ли неверие, что это она только что залезла к маме в сумку и взяла оттуда тысячу рублей. Без спроса. Украла то есть. У мамы.
Нужно было встать, проделать тот же путь и положить деньги обратно. Но в «ТруБэ» красовался плюс, которым Антон подтвердил, что рад их завтрашнему приключению. Общему приключению. Антона и ее, Сени. И остальных тоже, но об этом можно не думать.
— Сеня. — Голос мамы возник с обратной стороны опущенных век, и Сеня окаменела от ужаса.
Конечно, мама полезла в сумку и тут же поняла, что там кто-то копался. Конечно, мама пересчитала деньги в кошельке. Конечно, мама заметила пропажу.
— Ты заболела, что ли? — Голос был озабоченный, а не яростный.
— Не, — пробормотала Сеня. — Устала просто. И день завтра сложный.
— Ну, спи, — разрешила мама, прикрыла за собой дверь.
Спать получалось плохо. Сеня ворочалась, скидывала с себя одеяло, быстро промерзала, натягивала его на себя обратно, а ткань царапала кожу. Мама долго шумела, никак не могла перестать. Бубнил телевизор, что-то про военные сборы у границы, мама охала сдавленно в ответ, наверное представляла, как отца призывают в армию, а она остается дома, ждать его и писать письма, пока в тесной печурке бьется огонь.
Сеня проваливалась в сон, и ей казалось, что огонь этот начинает тлеть в углу, где лежит школьная сумка. Первой занимается тетрадка по химии, потом пламя расходится в стороны, вверх и вниз, по шторам, по коврику на полу, по кончику простыни, которая сбилась от Сениных мучений сквозь сон. Это холодное пламя, оно не приносит боли, только пульсирующий зуд, будто не огонь вовсе, а комариный укус. Но не один, а много-много, целый рой комаров, целая россыпь укусов. Через сон Сеня чесала их — голени, бедра, живот и грудь. Под ногтями собирались частички кожи и начинали зудеть там.
«На воре и ногти горят», — думала Сеня, оттягивая ворот ночнушки. Воздух выгорел, стал зудом и мучительной дремой. И Сеня задыхалась, и горела, и не могла проснуться, а когда вынырнула из сна, то за окном уже рассвело.
Мама тихонько похрапывала за стеной. Сеня всегда думала, что это отец. Но отца дома не было, никого не было, кроме Сени и ее зуда. И мамы, оставшейся без тысячи рублей в кошельке.
Будильник прозвенел через три часа. Их Сеня провела то впадая в дрему, то вываливаясь из нее. Голова стала тяжелой и мутной, как старый аквариум, забытый на подоконнике. Если присмотришься, то нет-нет да мелькнет очертание мертвого плавника. Или склизкого замка, оставленного на дне обрастать тухлой водорослью. Дважды Сеня порывалась встать и вернуть купюру в кошелек. За стеной мирно сопелось, мама спала крепко и глубоко, она бы не услышала, как Сеня встает с кровати, идет в коридор, исправляет содеянное и возвращается под одеяло. Дважды Сеня опускала ноги на пол. Ступни сводило холодом. И Сеня ложилась обратно.
— Заболела все-таки? — Мама стояла у плиты и жарила хлеб.
Запах масла отдавал жиром и семечками. Сеню замутило, она покачала головой:
— Спала плохо, такая духота.
— Открыла бы форточку. — Мама перевернула гренку, масло зашипело, заплевало по сторонам. — Тетя Надя уже подъезжает, а мне еще надо полы помыть. — Гренка отправилась в тарелку к уже готовым. — Ты давай сама тут завтракай. Я вон сыр с чесноком намешала, намазывай и ешь.
Майонезная масса подогрелась от жара и растеклась по тарелке. Пахло от нее так, что свело желудок. Сеня представила, как подходит на остановку, благоухая чесноком, и ребята уезжают без нее.
— Я в школе позавтракаю! — крикнула она в коридор.
Но маме было не до нее. Повернутая на чистоте тетя Надя не простила бы затоптанный пол и жирный след от пальца на зеркале. Гера рассказывала, что геноцид пыли в их доме часто выходил за границы адекватности.
«Она перед порогом положила три мокрые тряпки. И пока на каждой не потопчешься, домой не зайдешь, — жаловалась Гера. — А смысл? Если потом разуваться сразу, уже на другой тряпке, разумеется? Точно чтобы я выбесилась и ушла!»
Сеня проскользнула к себе в комнату, открыла шкаф. Ничего подходящего для тусовки на даче не было. Школьные брюки, школьная юбка, школьные рубашки, школьный сарафан. На дальней полке грустили летние джинсы, которые Сеня носила на каникулах. Прошлым летом они уже знатно перетягивали бедра. Сеня вытащила их, встряхнула. Вдохнула глубоко и попыталась втиснуться. Выдохнула, когда молния застегнулась с подозрительной легкостью. Посмотрела на себя — джинсы обхватывали бедра достаточно плотно, но живот над ремнем не нависал.
Надевать рубашку не хотелось, от свитера с катышками на локтях свело зубы. Сеня выглянула в окно — день собирался солнечный, — вытащила из стопки белую футболку. Гера говорила, что лучше всего на стиль работает простота, ничего проще белой футболки и джинсов придумать нельзя. Особенно если выбора нет.
— Ты чего это в джинсах? — спросила мама, когда Сеня уже накинула куртку и собралась выходить.
— Так суббота же, — нашлась она, схватила сумку, попятилась к двери. — В субботу все приходят как хотят.
— Распустили вас, — пробормотала мама, но придираться ей было некогда, пол сам себя не отдраит. — На вот, позавтракай нормально.
И потянулась к кошельку, лежащему на тумбочке. Ладони стали липкими. Сеня застыла на пороге, сжалась, готовая рвануть на лестницу, будто бы это ее спасло. Мама открыла кошелек, покопалась в нем, раздумывая. Тетрадка по химии раскалилась в сумке, обожгла Сеню холодным зудом. Мама выудила из кошелька сто рублей, протянула Сене.
— Ты во сколько дома будешь? — Голос был будничным и ровным, будто бы ничего не случилось.
— После семи, — ответила Сеня, стиснула купюру, шагнула за порог.
— Хоть спасибо бы сказала. — Мама уже склонилась над ведром, волосы на ее макушке свалялись, и стали видны седые корни.
Сеня сглотнула внезапный соленый ком и выдавила из себя:
— Спасибо, мам.
Пока Сеня шла до остановки — через двор, по дороге, мимо клумбы Зинаиды Андреевны, где горели последние астры, — по ногам растекался обжигающий зуд. На ходу Сеня залезла в сумку, нащупала тетрадку по химии, вытащила ее за кончик. Купюра мелькнула между страниц. Сеня засунула ее в карман, смяла тетрадку, потом еще и еще. В ближайшей урне горой был навален мусор, тетрадка легла сверху, но Сеня утрамбовала ее и накрыла пакетом из-под чипсов со вкусом краба.
Зуд стал тише. Сеня вытерла руку о штанину. Посмотрела через дорогу. На остановке уже сидел Антон. Он тоже был в джинсах. Из-под распахнутой толстовки виднелась белая футболка. Антон печатал в телефоне, карман Сениной куртки откликнулся вибрацией.
Это Антон написал ей в аське. Ей лично. Сам.
Он улыбался Сене через дорогу. И зуд исчез, будто и не бывало.
Гриф не писал. Фрост проверял телефон, отбрасывал его, ложился на кровать, вытягивал ноги так, чтобы пятками упираться в спинку, и чувствовал, как внутри дугой натягивается что-то горячее. Понимал, что это горячее почти не связано с молчанием Грифа. А вот с безымянной посылкой, которая должна была уже покинуть сортировочный центр в Трудовом, связано, еще как.
Где-то она сейчас, погруженная в грузовой вагон, мчится через область к другой области и дальше, вместе с такими же посылками, однотипными и штампованными. Только все остальные — подписанные, а его — нет.
Фрост рывком встал, втопил кнопку включения компьютера, внутри блока надрывно зашумело, надо бы прочистить от пыли, вот только пылесос сдох месяца три назад. Папа повздыхал, мол, ну чего теперь, веничком будем, Федя, веничком. А как ты, папа, веничком системный блок почистишь? Этого Фрост спрашивать не стал.
«Бро, ты че там, обновился?» Вопрос повис в личных сообщениях.
Продублировался сразу с трех аккаунтов. Пати волновалась, стратегия без Фроста не складывалась, они успели друг к другу притереться, набить руки, задышать в одном ритме, будто бы и правда делали что-то вместе, локоть к локтю. Фрост этой иллюзией давно уже не питался, но временами отчаянно хотелось почувствовать себя внутри, а не снаружи.
«На днях, мужики, — пообещал он сразу в чат, чтобы все увидели. — Давайте погоняем пока на старом данже?»
Замялись, Демид даже из Сети вышел, что там в Казани за перебои такие. Ответил Мурат, сухо, но виновато:
«Мы тренькаем новый уже. Пока Лиду Ласковую взяли».
Ласковая была, кажется, из Твери. Пряталась под анимешным аватаром — школьница в короткой юбке и с такими сиськами, что позвоночник должен был переломиться от тяжести.
«Ок, до связи тогда», — набрал Фрост и тут же вышел.
Рука потянулась втопить кнопку еще раз, чтобы комп захлебнулся своим шумом и притих. Фрост заставил руку взять мышь и увести систему в сонный режим. Нечего тут срываться на тех, кто и так через пыль уже еле дышит.
— Федь, может, картошки нажарим? — спросил папа, перекрикивая телевизор.
Желудок крутануло, даже на языке стало горько. Фрост подъехал на кресле к двери, высунулся в коридор:
— Не хочу! Сам жарь!
Папа сделал телик потише.
— Да чего я себе жарить буду?
И снова громкость на полную: в программе «От печали до радости» с Юрием Антоновым, и песня прилипчивая, мама ее напевала по утрам, если крутили по радио. Она почему-то любила слушать самое простое, федеральное радио, где каждый час новости и советские песни.
Фрост потер лицо ладонью.
Суббота только началась, а уже была вязкой. Обычно выходные проскакивали так быстро, будто кто-то обрезал их монтажными ножницами, а потом склеивал кое-как. Вроде бы только оторвал голову от подушки без будильника, а вот уже будильник вопит, и надо вставать, чтобы он заткнулся. А между этими двумя пробуждениями — бесконечные световые пятна.
— Так и будешь у компа своего сидеть? — спрашивал папа, заглядывая в комнату.
— Чего ты, как дед, ворчишь? — Фрост дергал плечом, а на экране вспыхивало и мелькало, рвалось и дамажило, било по перепонкам в наушниках, опять кто-то встал в лужу, где хил, мать его.
— Рахитичный стал совсем, — вздыхал папа, но не приставал, шел на кухню, чинил там себе что-нибудь, а потом засыпал под очередные ментовские войны.
Тогда Фрост вставал из-за компа, растягивался тихонечко, выходил из комнаты, потом из дому, обувался на лестнице и шел на опушку. Чтобы вымышленная пуха, которую он кровью и потом выбивал на прошлом аддоне, сменилась тяжестью настоящей. Три банки разлетались в труху. Всегда именно три, а почему — Фрост и сам бы не ответил, благо никто не спрашивал.
А потом так же тихонечко обратно: стащить кроссовки в подъезде, вернуться в комнату, умоститься на кресло, чтобы не скрипнуло. Папа просыпался к концу серии, долго умывал лицо под кухонным краном.
— Что-то меня сморило, — говорил хрипло, опускал Фросту на плечи тяжелые ладони.
А тот сжимался, как от неловкости, а на деле — от острого страха: вдруг папа почувствует запах пороха.
— И нос со сна заложило, — продолжал бурчать папа, уходил к себе.
И Фрост выдыхал — медленно и шумно, прогоняя из тела страх, оставляя только горячую тяжесть, оставшуюся там после трех точных выстрелов. Их-то сегодня и не хватало, чтобы время субботы вздрогнуло и понеслось вперед. Трех выстрелов и одного СМС от Грифа.
А папа все пыхтел на кухне. Фрост изредка выходил к нему, посмотреть, что тот делает. И мелкие дела, которыми папа занимал выходной, бесили до ломоты. То он штопал носок — черный, но светлыми нитками, потому что темные, Федя, закончились сто лет назад, где вообще нитки покупают? То допивал утренний кофе, ну остыл и остыл, выливать, что ли? Да, надо было вылить, Федь, такая горькота. То чистил динамик в телефоне старой зубной щеткой — и еще сильнее забил его порошком от высохшей между щетинками зубной пасты. Пришлось отбирать и телефон, и щетку, чистить самому и продувать аккуратно: и не делай больше сам, испоганишь, ты как с отцом разговариваешь, охламон.
Фрост уворачивался от отцовской руки — то ли волосы взлохматит, то ли подзатыльник выдаст, — подходил к окну, дышал на стекло, стирал рукавом толстовки. Скоро его неподписанная посылка прибудет в пункт назначения. И там ее будут трогать чужие руки, потрошить, рассматривать, выискивать запрещенное.
Фрост оттолкнулся от подоконника, снова упал на кровать. Свесил руку к полу, нащупал книжку. Обложка была потрепанная, кожаная и самодельная.
— Это почти как дневник Татаринова, — говорила мама, а Фрост в ответ жмурился от предвкушения. — Только первые страницы потерялись, — признавалась мама. — Там к дому Сани Григорьева прибивает утонувшего почтальона.
Фрост кивал, тянул маму за локоть, чтобы скорее отдала книжку, а потом устраивался в кресле и начинал читать, а мама временами нависала над ним и спрашивала:
— Ну что там уже? Саня научился говорить? — и, конечно, ужасно опережала сюжет, и Фрост злился на нее, старался читать быстрее, чтобы успеть до того, как мама снова придет из кухни и расскажет, что в итоге скитаний Саня попадет не к отцу, а в детский дом.
Книжку эту Фрост сначала очень берег, потом почти выбросил, но передумал в последний момент и задвинул под диван. Думал, что так будет реже на нее натыкаться, а на деле постоянно доставал, смахивал пыль с потрескавшейся обложки и листал, не особо вчитываясь. Перескакивал по знакомым строчкам. Бороться, искать, найти и не сдаваться, да, мам? Ни один из принципов уже не работает, протухли эти твои принципы, мам. Скорее — не высовываться, искать лазейку, хватать и бежать.
Фрост захлопнул книжку, та скрипнула на пересохшем корешке. Вскочил, натянул капюшон и выскочил в коридор.
— Ты куда? — спросил папа, пока Фрост искал ключи на полке.
— А тебе чего? — Получилось грубо. — Дома торчу — плохо, гулять пошел — плохо.
Раздражение царапалось внутри, как железная губка. И было все в холодном жире, как губка.
— Да я спросил просто… — Папа поднялся с дивана и заспанно потянулся, хрустнул суставами. — Гуляй, конечно.
— Мог бы и не спрашивать. — Ключи висели на крючке, где и всегда, Фрост схватил их и сжал в кулаке.
— Давай полегче, — попросил папа, но беззлобно.
И от этой беззлобности его, заспанности и помятости железная губка расцвела кислой ржавчиной по губам.
— Давай не лезь, — бросил Фрост, натянул кроссовки и выпрямился.
Папа смотрел растерянно, похожий то ли на старого пса, то ли на лошадь старую — на старика, короче. Острую жалость задавить оказалось проще, чем Фрост ожидал. А бахнуть дверью так и вовсе приятно.
Снаружи парила осень. От земли поднималась влага, солнце грело ее, разгоняло и вытапливало, и все, что сверху, — янтарная листва, лоскуты неба и темные ветки — становилось жарким, почти августовским. И так до самого заката, а потом снова морось и мгла.
Фрост вдохнул поглубже, потер лицо ладонями и пошел через двор к дороге.
Можно было поехать в центр, но духота от палящего солнца наполняла старые автобусы сразу, как те отправлялись по маршруту. Фрост оттянул воротник толстовки, под ней прятались застиранная футболка и костлявое тело, уже вспотевшее. Толкаться среди людей не хотелось. Хотелось в лес.
Там сейчас тихо, пахнет прелой корой и чуть дымом, на участках уже начали жечь листву. Стрелять нельзя. Дорожки еще не развезло, и можно уйти в такую глушь, что даже трассу слышно не будет. Стрелять нельзя. И уже там стянуть толстовку, потому что никто не увидит заштопанную дыру на футболке и тощие локти. Стрелять все равно нельзя. Птички опять же поют, белка какая-нибудь по веткам скачет, можно даже ежика разглядеть, главное — не трогать, они часто бешеные. Стрелять нельзя, не надейся даже. Но постоять там, где пахнет порохом, можно.
У сторожки было натоптано. Видимо, и правда приходили с проверкой. Или с проверкой перед проверкой. Фрост постоял у дверей, погладил сруб ладонью — грубое дерево, железные шляпки гвоздей. Внутри сторожки стоял грубо сколоченный стол, а на столе — старая магнитола. Папа ворчал, что ее обязательно утащат однажды. Но кому она была нужна? Старая — с трудом ловила парочку FM-станций и скрипуче проигрывала кассеты с магнитной пленкой.
Фрост не глядя хлопнул по клавише «PLAY». Динамик скрипел, но песню Фрост угадал с первого гитарного рифа. И голос Адама Гантье тоже было не перепутать.
Фрост шумно втянул воздух. Порохом пахло слабо, но явственно. Возможно, это потому, что он знал — здесь пахнет порохом. И дымом. И выстрелом. И звоном разбитого стекла, если у звона может быть запах.
Телефон завибрировал в кармане. Фрост щелкнул по ярлыку сообщения. Писал Гриф: «Многоуважаемый, не дергайся там. Проблему твою порешаем. Завтра созвон».
И дышать стало легко настолько, что и порох сам собой растворился в густом и влажном воздухе осеннего леса.
Фрост постоял еще немного, пощелкал кнопками магнитолы. Гантье то начинал рычать, то затыкался на половине слова. Можно было возвращаться домой. Зайти по дороге в магаз, купить булку с маком и два питьевых йогурта, позвать отца и засесть у телика. Так время до завтра, обещанного Грифом, прошло бы быстрее.
Фрост вышел из сторожки, навесил на дверь крючок и пошел по тропинке, но не к остановке, а вглубь леса. Под кроссовками чавкало, дорожка то терялась в мокрой траве, то петляла, обходя пни и поваленные стволы трухлявых сосен. За шиворот натекло воды. Вот всегда так. В городе просто серо и грязно, а в лесу воздух влажный и густой, вода сочится отовсюду, но не бесит, а наоборот. Вымокнешь — и чувствуешь себя живым.
Фрост вдохнул поглубже, засунул озябшие руки в карманы и зашагал, решительно выкидывая из головы все лишнее: оставшуюся без записки посылку, обиженного папу у телика, Пати, собравшуюся возглавить рейтинг без участия Фроста, идиотов-одноклассников с их липкими шепотками, всех и каждого, кто отводил взгляд, стоило Фросту случайно оказаться на пути. Даже новенькая Казанцева молниеносно усвоила этот закон. Лучше бы она так закон термодинамики изучила, а то еще пара беспомощных провалов у доски, и Марго запросит в школу самого заводского проверяльщика, вот шуму-то будет.
В груди начало зло покалывать, и Фрост выдохнул эти мысли из себя прочь. А пока дышал, тропинка вильнула еще разок, обходя заболоченную канаву, и вышла прямо к забору Лебяжьего. Калитка покосилась и скрипела.
Фрост толкнул ее носком ботинка. Хочешь? Проходи. Только что там делать? Ростовые заборы вокруг дорогущих домов, ржавая сетка-рабица вокруг обычных, собаки облают, бабка какая-нибудь разорется еще, мол, кто тут чужой шастает.
Если Лебяжье и стоит посещения, то ради крохотного магазинчика «Доброта», стоящего прямо на главной улице. Продуктовый и правда славился добром — продавал все и всем, лишь бы наличка была в кармане. В кармане у Фроста как раз лежали две сторублевки. Хватит на банку пива и сухарики с дымком.
Фрост поглубже натянул капюшон и распахнул калитку.
До магазина он шел, не поднимая головы, чтобы, не дай бог, кого не встретить. Но мимо проплелся только один забулдыга, в пакете у него звякало. Вероятно, успел отовариться благами местной доброты.
По его стопам Фрост и добрался до магазинчика, просочился внутрь, бегло окинул взглядом прилавок за спиной у сухонькой продавщицы, выбрал банку «Жигулевского», хапанул у кассы пачку сухариков с копченым лососем. Отдал деньги, получил сдачу. Вышел. Все — в тишине.
На обратной дороге банка холодила ногу через штанину, сухарики хрустели в другом кармане. Можно было вернуться к сторожке и выпить там со всеми удобствами в виде стола, стула и вечернего эфира «Чартовой дюжины» по радио, но туда же мог наведаться и папа. Причем с той же целью. Вышло бы неловко.
Так что Фрост свернул с главной дороги и углубился в Лебяжье, авось отыщется неприметный закуток с лавочкой.
И правда нашелся — за трухлявым домиком с зеленой крышей, явно брошенным: окна покрылись пылью и ослепли, будка осталась без пса, забор местами завалился. Зато старые яблони разрослись так, что ветками опускались к земле. Мелкая зеленая дичка на них висела нетронутая, кому такая нужна.
Фрост сорвал одну, обтер о кофту, надкусил, сморщился и сплюнул поскорее — кислая, аж зубы заломило. Зато когда открыл пиво — хруст, шипение, привкус железа на языке — сразу стало хорошо.
Фрост сел на лавочку под яблоней, оперся спиной о ствол, прикрыл глаза.
Когда папа начал пить, сразу и сильно, то мгновенно стал зеленоватым, словно на него навесили какой-то дебаф с ядом. Обвисла кожа, залегли круги под глазами, повисли брыли. Смотреть на него было невыносимо. И жалко, и отвратительно, и грустно очень.
Фрост уходил к себе, утыкался лицом в стену, молчал, заранее готовился, чтобы закричать, если папа до него дотронется или заговорит хотя бы. Но папа пил беззвучно, сгорбившись за столом, пока не скатывался на пол.
Тогда Фрост выжидал минут пятнадцать, выходил из комнаты и за руки тянул отца к дивану, затащить отяжелевшее тело на мягкое сил не хватало, но на ковре было не так холодно. В процессе Фрост старался смотреть в сторону и не вдыхать глубоко, ему казалось, что зеленоватый папа уже начал разлагаться и выделять трупную вонь.
Тогда Фрост поклялся себе никогда не бухать. Но разумеется, нарушил обещание при первой возможности.
Да и к черту. Папа тоже обещал, что они теперь всегда будут вместе и заодно. Мама тоже обещала, что обязательно будет писать, а то и звонить при первой же возможности. Ни того ни другого не случилось. Взрослая жизнь такова, и больше никакова.
Так выпьем же за это.
Фрост отсалютовал банкой стволу яблони и вскрыл упаковку сухариков. Пахнуло глутаматом натрия, и сразу выделилась слюна.
Если бы можно было просидеть так всю жизнь, Фрост бы согласился не думая. Пусть бы на него капал дождь, потом сыпался снег, потом таял и снова сыпался. Синички бы садились ему на плечи, может, кошка какая-нибудь пришла рожать котят у него под ногами.
Фрост мотнул головой, чтобы разогнать пьяные мысли. Банки, выпитой жадными глотками, хватило, чтобы начать себя жалеть.
Нужно было вставать и идти в сторону дома, Фрост зашвырнул банку поглубже в сад, рывком встал, но тут же сел обратно.
По другую сторону от забора кого-то мучительно рвало прямо в кусты черной смородины. От этих утробных рыков Фроста самого замутило. Он тихонько слез с лавочки. До дорожки было-то шагов пятнадцать по заросшей травой лужайке, но от пива ноги стали мягковаты, запнулись сами за себя.
Фрост полетел прямо на забор, хорошо еще не в дыру от завалившихся досок; с другой стороны булькнуло. Ветки черной смородины закачались, и раздался сдавленный стон.
В голове у Фроста тут же родилась картинка, объемная и выпуклая, как в три-дэ. Кусты колючие, земля холодная, на земле лежит молодая женщина в разорванном платье, а рвет ее от сотрясения. Вероятность ее нахождения там стремилась к нулю, скорее местный колдырь мается, да. Но нуль достигнут все-таки не был.
Фрост схватился за шатающийся штакетник и заглянул через забор.
Под смородиной на корточках сидела новенькая Казанцева — и вот такое развитие событий точно входило в нулевую вероятность.
Фрост даже зажмурился, уверенный, что новенькая исчезнет, стоит открыть глаза.
Не исчезла. Все та же заляпанная блевотиной ветровка, синие джинсы с пятнами на коленях, волосы выбились из хвоста и прилипли к бледному лбу. Казанцева уперлась растопыренными пальцами в землю и дышала со всхлипом.
Все еще можно было свалить. Тихонько спрятаться за забор, а дальше до дороги — в два рывка, и все, ничего не видел, ничего не знаю.
Но мама говорила, что оставлять другого в беде как минимум неблагодарно, потому что тебя самого уж точно кто-то да выручал когда-нибудь. А если нет, то обязательно однажды выручит, а ты этого, получается, не заслужишь, если прямо сейчас свалишь, дружочек мой.
Фрост обреченно вздохнул и потянулся к Казанцевой, та дернулась от его прикосновения и повалилась на спину в самую грязь. Теперь джинсы точно не отстирает.
— Казанцева, — позвал Фрост, потихоньку трезвея сам. — Вставай давай, там мокро.
Она слабо пошевелилась. Снова булькнула. С веток смородины на нее капало, штанина задралась, на лодыжке вверх рассыпались красные сухие язвочки. На них тоже капало с веток.
— Помоги, — раздалось невнятно, потом уточнилось: — Пожалуйста.
Пришлось перелезать через дыру в заборе окончательно, подхватывать Казанцеву за подмышки и тянуть на себя. Она не то чтобы сильно участвовала в процессе, но и не мешала, на этом ей спасибо. Уперлась пятками в землю и голову Фросту положила на плечо, защекотала волосами ему шею и подбородок. На ощупь ее волосы были мягкими. И пахли они, наверное, чем-то приятным. Ромашкой или экзотическими фруктами. Ну, обычно, а не когда были вымазаны в блевоте.
— Где ты так? — зачем-то спросил Фрост, придавая чужому телу вертикальное положение.
Казанцева только тяжело вздохнула, закрыла глаза и тут же накренилась вбок.
— Так, ладно. — Фрост перенес чужой вес на себя и вместе с ним шагнул через поваленный штакетник. — Я сейчас тебя на лавку посажу, ок? Посидишь, очухаешься…
Сказать было проще, чем сделать, — Казанцева обмякла и стала тяжелее раза в два. Но до лавки он ее дотащил. Вспотел весь, измазался, но решил, что грязью от кустов — это пережить легче.
Рухнул на лавочку сам, утянул за собой Казанцеву. Перевел дыхание.
Пока пытался нащупать в кармане салфетку — откуда бы только она там взялась? — Казанцева успела поджать под себя ноги и свернуться калачиком и голову положила ему на колено. Стало совсем неловко.
— Слушай, мне идти надо, — начал он, пытаясь выбраться из-под завала, но Казанцева мычала что-то протестующее и перекладываться на сырые доски не собиралась.
— Я сейчас встану, — пообещала она и, кажется, заснула.
А Фрост остался сидеть, не зная, куда деть руки. Потом спрятал их в карманы толстовки, забрался поглубже в капюшон и тоже закрыл глаза.
— Ой.
Из дремоты — после пива постоянно морит, а спишь в мучительные полглаза — Фрост успел вырваться не сразу, Казанцева успела ойкнуть и кубарем скатиться с лавочки. Так они и застыли, вытаращившись друг на друга.
— Значит, ты правда следишь?.. — пробормотала Казанцева.
— За кем? — Фрост сразу сжался, предчувствуя ответ.
— Ну, за ними… — Она кивнула в сторону сада с кустами смородины. — За бэшниками.
Что-то изменилось в лице Фроста, и Казанцева закрыла ладонью рот, но обратно слова уже было не запихать. Фрост рывком встал, злость внутри вспыхнула остро и ярко. Хотелось пнуть замершую у его ног Казанцеву так, чтобы она улетела через забор обратно. Туда, где ее накачали до тошноты, а потом отправили блевать в одиночестве.
— Прости, — прошептала она. — Я не это хотела сказать.
Фрост развернулся и зашагал от яблони к дороге. Казанцева — за ним. Он слышал, как та пыхтит, перескакивая через заросли сорняков и раскиданные повсюду битые бутылки.
— Подожди, подожди, пожалуйста, — бормотала она, скользя на мокрой листве. — Федя! Подожди!
От этого «Федя» Фрост запнулся, и Казанцева впечаталась ему в спину, чуть оба не свалились.
— Что? — спросил Фрост, не оборачиваясь.
От близости чужого тела было щекотно, и неловко, и душно, и хотелось поскорее оказаться одному, чтобы никто не наваливался на него. Чтобы никто не подозревал его в слежке.
— Прости, пожалуйста, — зачастила Казанцева. — Но я такая домой не приду, меня убьют.
На участке по правую сторону кто-то методично колол дрова. А за забором по левую — жарили шашлыки под идиотское «попробуй муа-муа, попробуй джага-джага». Вероятно, под «муа-муа» скрывалось лежалое мясо из «Доброты», а таинственная джага была столовым винищем, разливаемым из пакетов.
Фрост сплюнул в заросли мать-и-мачехи. Обернулся к Казанцевой. Она и правда была вся грязная и помятая, даже к Фросту бы возникли вопросы дома, заявись он в таком виде. А уж проверяльщик Казанцев, наверное, строит домашних в шеренгу и выдает наряды вне очереди. Или благодарности выносит.
— Ты не мог бы мне сказать, где здесь колонка есть?.. Мне бы руки хоть сполоснуть. — Казанцева посмотрела на свои перепачканные ладони с отвращением.
По-хорошему, ей бы и волосы помыть не помешало. Под тяжелым взглядом Фроста она съежилась, попыталась пригладить растрепанный хвост, но только грязь размазала.
— Где пила, туда и вали, — процедил Фрост. — Я тут при чем?
Прозвучало как в небезызвестном: где карточку открывали, туда и идите. Но Казанцева иронии не уловила. Сжалась еще сильнее, испуганно оглянулась на кусты смородины, оставленные за забором. Закачала головой так, что зубы клацнули. Фрост бы на ее месте резкими движениями не рисковал еще часа три минимум — можно снова словить блевашей. Озвучивать он это не стал, только хмыкнул и пошел по дорожке к лесу.
Казанцева подумала немного и поспешила за ним.
Так они и шли — гуськом. На приличном расстоянии, но вместе.
Тусовка сразу пошла не так, как Сеня рассчитывала.
Автобус шел медленно, как будто нарочно испытывал ее терпение. Где-то мама уже пошла встречать тетю Надю на вокзал, а автобус все не дотягивал до нужной остановки. По ощущениям, времени до вечера оставалось минут пятнадцать, но Сеня заставляла себя считать, сколько времени оставалось до семи вечера, раз за разом, чтобы хоть немного утихомирить растревоженные внутренности.
Лавки в автобусе были облезлые, в проходе натоптали грязь, и пахла она почему-то железом. Бэшники заняли сиденья сзади, весь ряд. Почита сразу растянулся на двух, положил голову на колени Лильке и задремал. Но сама Лилька сидеть в покое не собиралась — включила музыку на телефоне, сначала поднесла его к уху, потом добавила громкости динамику. Салон тут же заполнили «Районы-кварталы».
Они как раз проезжали мимо дорожной развязки, где междугородние автобусы пересекались с местными. Сеня представила, как их высаживают на обочину за неподобающее поведение и ее через окна замечает проезжающая мимо тетя Надя. Замечает и тут же сдает маме, удивленно: а что это у тебя Сенечка по обочинам валандается?
Но в автобусе, кроме них, никого не было, а далекий водитель за мутной перегородкой даже ухом не повел, когда Почита пробудился и начал хрипло подпевать: «Я ухожу-ухожу красиво».
Весь он — раскинутый на креслах, в растянутой майке и спортивных трениках — и правда смотрелся на удивление красиво. И пугающе как-то. Сеня косилась на него, а щекам от этого становилось жарко.
— Епифанцева, — позвал Почита, когда песня закончилась. — Ты чего смурная сидишь? По твоей специализации же катим.
Женя и правда сидела от них через два ряда, сгорбленная и отстраненная. Волосы она собрала в неловкий узел, прижалась виском к стеклу и даже не оглянулась на слова Почиты.
— Или ты уже без нас начала? — не унимался тот.
— Завали! — прикрикнула на него Лилька. — А то я тебя сброшу.
Почита мерзко заржал, но заткнулся.
Автобус как раз дернулся и затормозил у очередной остановки. Сеня соскользнула с липкого сиденья и пересела поближе к Жене.
Через проход от нее, уткнувшись в телефон, сидел Антон. Сеня осторожно заглянула ему через плечо: на экранчике прыгал нарисованный ниндзя и все никак не мог перепрыгнуть через платформу. Раздражение заворочалось внутри. Вот же она! Скучает в идиотском автобусе, самое время начинать разговаривать, как Настя с Вадиком, — о чем именно, разобрать было невозможно, но точно о чем-то важном и нежном.
Но вместо этого Антон неловко прыгает плоским ниндзя по плоскому подземелью и даже не смотрит на Сеню. А так хочется, чтобы посмотрел…
— Лебяжье! — объявил водитель автобуса, опуская перегородку. — Выметывайтесь, молодежь.
Бэшники засуетились, Почита кубарем скатился с сидений, Лилька уронила телефон, громко чертыхаясь, из автобуса выкатился Афонин, но почему-то без сумки с выпивкой — ее за собой вытащила Настя и чуть не упала, споткнувшись о бордюр.
— Ты чё, блин! — возмутился Почита. — Сейчас бы обратно поехали.
Они пошли по тропинке от остановки вглубь, мимо заборов. Сеня пыталась запомнить дорогу, но на третьем повороте сбилась. Сама она к автобусу не вернется, значит придется уговаривать кого-нибудь ее проводить, когда время приблизится к шести. Возможно, Антона. Он же хозяин, он же не откажется?
От мысли, что они пойдут вдвоем по узкой тропинке через ранние сумерки, в животе стало тепло. И даже скорее захотелось, чтобы поскорее настали эти самые шесть часов.
Дача встретила их сыростью. Деревянный домик с верандой выглядел так, будто его собрали наспех. Пахло палой листвой и забытыми в ней яблоками.
Пока Сеня обходила двор, разглядывала выцветшие фигурки гномов в траве и старые шины, раскиданные между клумб, Почита уже наведался в домик, и на столе веранды появились чипсы, пластиковые стаканы, банки с пивом и литровая тара апельсинового лимонада, куда Женя умело переливала что-то из укутанной в пакет бутылки.
— Вздрогнем за последний сентябрь, — провозгласил Почита, подставляя Жене стаканчики. — Пусть горит!
— Типун тебе на язык, Леш! — огрызнулась Женя. — Я еще планирую пожить.
— Тогда тебе стоит с пропорциями быть осторожнее. — Почита понюхал стаканчик, но все-таки пригубил. — Не отставайте, малышня.
Пришлось подниматься на веранду и брать стаканчик. Пойло в нем оказалось теплым, с резким привкусом ватки из медицинского кабинета. Сеня почувствовала, как оно неприятно растекается внутри.
Лилька отбросила пустой стаканчик в кусты, запрыгнула на стол и уставилась на Сеню с любопытством:
— А твой папа знает, куда ты поехала?
Сеня с трудом сглотнула горькую слюну, подавила желание сморщиться. Ответила самым ровным голосом, что у нее был:
— Почти знает, — и улыбнулась кривенько так, с презрением.
Лильке понравилось, она схватила пивную банку и отсалютовала:
— Тогда надо выпить за всякие «почти», очень они нас выручают, — и засмеялась хрипло.
Сеня попятилась, хотела соскользнуть с веранды, но ее схватил за плечи Почита, стиснул посильней:
— Не стесняйся, Казанцева, поляна у нас общая. Только скинуться не забудь.
Пришлось лезть в карман и вытаскивать замочаленные купюры. Почита неодобрительно покачал головой:
— Не умеешь ты с деньгами обращаться, папина дочка. Деньги ласку любят, тогда они в кармане приживаются и плодиться начинают…
Сеня не нашлась что ответить. Не говорить же правду, что денег она в руках не держит, только крохи, что мама выдает на обед. А эти украденные купюры она уже ненавидит люто, сожгла бы в костре, если бы могла.
— Скучный ты, — фыркнула Лилька, соскочила со стола и скрылась во влажной темноте домика.
Пока они препирались, Антон протянул на веранду удлинитель и подключил магнитофон. Женя тут же начала щелкать клавишами в поисках радиостанции.
Сначала из динамиков шумело, потом прорезался голос:
— …и прямо сейчас в эфире «Европа Плюс» — горячая новинка горячей Рианны!
Женя радостно вскрикнула, громко выкрутила ручку и подскочила на месте.
— Это мое! — закричала она, вскинула руки, из стакана на доски веранды полилось водочное пойло.
Музыка ударила из колонок. Женя вытянула руки вверх, покачнулась и начала танцевать. Сначала она неловко повела бедрами, потом движения стали все шире, словно ее качало волнами. Волосы липли к лицу, глаза заблестели, Женя смеялась и подвывала песне, не попадая в слова.
— Жень, ты б не дергалась так, а то затошнит, — предложила Настя, озабоченно отсаживаясь подальше.
Но Женя только отчаяннее закружилась между стульями. Толкнула Антона в бок, но тот отстранился, продолжая ковыряться с удлинителем.
Сеня смотрела, как Женя танцует. Ей казалось, что та вот-вот упадет, но Женя держалась, упрямо подпрыгивая под Рианну с ее зонтиками. Стакан болтался в руке, пойло выплескивалось на пол.
— Давайте, чего вы сидите? — крикнула Женя. — Надо танцевать!
Никто не поднялся. Настя отвернулась к Вадику. Почита спустился с крыльца на лавочку, закурил. Лилька перегнулась через перила и вытянула из его пачки себе сигаретку.
— Куда? — недовольно пробурчал Почита. — Совсем на мне ездишь.
— Не обеднеешь. — Лилька облизнула губы, вымазанные темной помадой.
Их лица оказались так близко, что Сеня отвела глаза, но и на Женю смотреть было невыносимо. Музыка била в уши, Женя дергалась под нее, не попадая в такт, а песня все не заканчивалась. Сеня подняла свой стаканчик и сделала глоток, хотя знала, что не стоит.
Пока она жмурилась, пытаясь проглотить жгучую смесь, Женя споткнулась о провод, чудом удержала равновесие, опершись на стол. Магнитофон икнул, и все наконец затихло.
— Ты удлинитель вырвала, — сообщил Антон. — Может, и к лучшему.
Почита с лавочки загоготал, и Сеня тоже попыталась улыбнуться, но лицо свело от выпитого. Сразу захотелось спать и плакать. И веранда под ногами начала покачиваться, и колени обмякли.
— Ты красивая сегодня, знаешь? — Женя оказалась совсем близко, потянулась к Сене указательным пальцем с пластиковым колечком на фаланге. — Наверное, вся в папу, да? Может, познакомишь меня с ним как-нибудь?
Лилька посмотрела на них с прищуром:
— Женька, ты давай тут концерты не устраивай. А то Сеня подумает, что мы ее только из-за отца и позвали… — И гаденько ухмыльнулась.
У Сени тут же вспыхнули уши. Она раскрыла рот, чтобы ответить что-нибудь едкое и злое, но слова заплутали. Пришлось занимать рот еще одним глотком.
Разговор тем временем сместился в сторону чипсов, которые Афонины должны были купить со вкусом краба, а купили с позорной сметаной и зеленью. Антон ушел вглубь домика. Сене отчаянно хотелось, чтобы он посмотрел на нее. Хоть разочек — просто посмотрел, этого было бы достаточно, чтобы справиться с тошнотой, что уже собиралась в желудке.
Но вместо этого Антон починил удлинитель, из магнитофона снова загрохотала музыка:
— Значит, ты уже большой! — хором допели сразу все, кроме Сени, конечно, она эту песню ни разу не слышала.
Сеня смотрела на всех и чувствовала себя отделенной прозрачной, но прочной мембраной. Вот Лилька забралась Почите на колени, обхватила его за шею, и оба они горланят:
И Женя немного протрезвела, машет головой в такт песне, поправляет в носу маленькое колечко, улыбается Антону, а тот уже наливает ей в чай в щербатую чашку. На Афониных даже смотреть было стыдно: толстые руки Вадика шарились под Настиной кофточкой, а она запрокинула голову и закатила глаза.
Сеня встала рывком и налила себе из мутной бутылки еще пойла. Оранжевая жидкость пахла химозным апельсином и спиртом. Глоток обжег горло, внутри стало горячо. Сеня протолкнула пойло в желудок мучительным глотком. Сделала еще один.
Песни скакали одна на другую, или это Сеня перестала их различать. Антон сел на корточки возле Жени и что-то говорил ей, а она кивала, уставившись в заросли у забора. Они были, как всегда, очень похожи, оба светлые и легкие, почти прозрачные, оба гладкие, как голышки на берегу речки.
Но теперь их похожесть не казалась Сене родственной, скорее — любовной.
Она с отчаянием рассматривала, как тонкие пальцы Антона легонько тянут локон светлых Жениных волос и кудряшка пружинит, чуть вытягивается и возвращается обратно.
От этого Сене стало физически больно. Скрутило живот, внутри задрожало и разлилось жгучим. Она поднялась. Покачнулась.
— Ты куда, Казанцева? — спросил Почита, перекрикивая магнитофон. — Если блевать, то в кусты иди!
Сеня подняла на него глаза. Почита медленно покачивался, терял четкость, зыбко изгибался.
Горячее поднялось к горлу. Сеня схватила рюкзак и понеслась через участок в сторону самых густых зарослей. Почита заржал ей вслед, но даже через его хохот Сеня различила насмешливый Лилькин голос:
— Господи, какая она жалкая… Пиздец.
В животе закрутило совсем уж нестерпимо. Сеня доплелась туда, где кусты скрывали ее от беседки и всех, кто там остался. Колени подогнулись. Рот наполнился горькой рвотой с привкусом апельсина.
Пока Сеня шла за Фростом, ее подташнивало, но уже как будто лениво, без прежней волны, которая сносит с ног. Фрост молча вел ее через все заборы и сараи, и можно было не думать, как приводить себя в порядок перед возвращением домой. В конце концов, пока она доедет до города, аромат рвоты и пойла может и выветриться, бывают же чудеса.
Вот только из СНТ они вышли к незнакомой дороге. Фрост остановился у обочины, оглянулся на Сеню.
— Мы зачем сюда пришли? — спросила она; язык слушался слабо.
Фрост окинул ее презрительным взглядом. Поковырял засохшую ранку на щеке.
— Я без понятия, зачем ты сюда приперлась, а я домой иду.
— Мне тоже надо домой, — только и смогла выговорить Сеня. — Меня мама убьет, если я опоздаю. Как мне до города доехать? Я в центре живу…
— Я знаю, где ты живешь, — неожиданно зло перебил ее Фрост. — Остановка с другой стороны СНТ, удачи.
Сеня представила, как повернется сейчас и пойдет одна через лабиринт заборов и вернется во двор к Антону, где все про нее давно уже забыли и, наверное, целуются сейчас, разбившись на четкие парочки.
От этого ноги у Сени снова стали мягкими, и она опустилась на обочину.
— Снова тошнит? — сочувственно спросил Фрост, наклоняясь к ней.
Сеня попыталась что-то ответить, но не получилось, слезы потекли сразу из глаз и носа. Жалкие пьяные слезы.
— Да, развезло тебя знатно, — заключил Фрост, схватил ее за локоть и помог подняться. — Ладно, пойдем ко мне, папа тебе кофе сварит, станет получше.
— Я не люблю кофе, — пробормотала Сеня, но послушно зашагала за Фростом.
— А его не обязательно любить. Просто пьешь — и все.
Они пошли вдоль дороги, солнце забралось в самый зенит и медленно поползло вниз, было часа три, не больше. Тонкие лучи цеплялись за провода и доски заборов, воздух пах яблочными огрызками.
— А где ты живешь? — спросила Сеня, чтобы не молчать.
— В лесу, — не оборачиваясь, ответил Фрост.
— Ты всегда так непонятно говоришь, — пробормотала Сеня, перескакивая лужу.
— Да мы с тобой первый раз разговариваем, — внезапно рассмеялся Фрост.
И больше ничего не сказал до самого поворота в лес. Сеня сбилась с шага. Но Фрост уверенно перепрыгнул через поваленную сосну и зашагал по тропинке вглубь. На коленке у Сени высохла дуга грязи, ладони стали липкими и пахли апельсином. Вариантов у нее оставалось не много.
— Умоешься — и полегчает, — сказал Фрост, когда Сеня догнала его на опушке. — Папа кофе сварит.
От слова «кофе» в животе снова заболело, но «папа» прозвучало неожиданно ласково. Сеня никогда бы не смогла так сказать о своем отце. Папа, который сварит кофе. Папа, который ждет их дома. И точно знает, что делать, если кого-то вывернуло в кустах на чужом участке.
Дом у Фроста был невысокий, сероватая двухэтажка, краска в подъезде облезла со стен и перил, от двери в квартиру отошел дерматин. На лестнице пахло сыростью и старой тряпкой, которую забыли в углу еще в прошлом столетии.
Фрост пошарил ключом, щелкнул замок, и Сеня вошла в маленький коридор, грязными ботинками ступив на узкий полосатый коврик.
— Ну и куда ты ушаландал, паразит? — спросил мужчина, появляясь в дверях кухни.
Худой и вытянутый, в домашней футболке с растянутым воротником. Брови он свел самым устрашающим образом, но добрые глаза выдавали его с потрохами.
— Пап, это Сеня, — сказал Фрост. — Мы в одном классе учимся. Она поскользнулась в лесу и сильно испачкалась, ей надо умыться. А еще мы кофе хотим.
— Здравствуйте, — чуть слышнее шепота пробормотала Сеня.
— Здравствуйте-здравствуйте, — разулыбался папа. — А меня дядя Витя зовут. Вы, Сенечка, проходите, умывайтесь. Сейчас кофе поставлю. И бутерброды сварганим, вы только скажите — с сыром или с колбасой.
— И с сыром, и с колбасой, — решил Фрост. — Я тебе помогу сейчас. — И добавил вполголоса: — Иди уже…
Дядя Витя примирительно вскинул руки и скрылся на кухне.
— Я сейчас тебе полотенце принесу… — Фрост замялся. — Ванная там. Горячая вода есть, но надо дать колонке нагреться.
Сеня кивнула: в маленьком коридорчике они стояли слишком близко друг к другу. Можно было почувствовать, как от Фроста пахнет мальчишеским дезодорантом и все-таки немного потом. Чем пахнет от нее самой, Сеня не хотела даже задумываться. Ее и так начало подташнивать с новой силой от разговоров про бутерброды, но страшно не было. Почему-то сразу стало понятно: даже если ее вывернет прямо на полосатый коврик, папа Фроста скажет: мол, ничего страшного, сейчас уберем.
Ванная была маленькая и чистая, но не сверкающая, как любила мама, а житейская — с шершавой шторкой, на которой угадывались давно смытые рыбы, с эмалированной мыльницей с тоненьким кусочком розового мыла, с полотенцами, которые пахли стиральным порошком и чем-то от кухни — может, жареным луком. Сеня закрыла дверь, но та рассохлась и оставила щель. Сеня дернула еще раз, закрыться не вышло. Она вздохнула, потянулась к крану, повернула — сначала глухо простучало в трубе, потом затрещала колонка, потом кран выплюнул немного ржавчины, и только потом потекла вода.
Сеня сунула под струю ладони, намылила руки раз-другой, потом набрала воду в пригоршню, плеснула на лицо, смыла липкое со щек и подбородка. И сразу стало легче дышать.
Шторка зашевелилась от движения воздуха в коридоре, Сеня подняла глаза. В зеркале с пятнышками от зубной пасты показался Фрост. Он застыл в дверном проеме и смотрел на Сеню через щелку. В руках держал свежее полотенце. На мгновение их взгляды пересеклись.
Сеня выскочила из ванной, зацепив локтем пластиковый стакан для щеток. Тот глухо брякнул.
— Спасибо, — сказала она шепотом, забрала полотенце.
— Папа кофе варит, — отозвался Фрост. — Там целое шоу, приходи.
Сеня вытерла лицо и руки. Пригладила волосы и собрала их в крепкий хвост. На футболке остались пятна, но застирывать их сейчас — только грязь размазывать. Сеня спрятала испачканный подол под ремень джинсов. Оставалась еще грязная коленка, но про нее можно будет сказать: мол, обтерла школьную дверь. Мама поворчит за неряшливость, но ругаться не станет. Если только получится скрыть запах рвоты изо рта.
Сеня вернулась в ванную, прополоскала рот и решительно направилась на кухню.
На кухне доходила турка. Дядя Витя стоял над ней и, приподняв бровь, безотрывно следил за пенной шапкой. На столе уже лежали ломтики белого хлеба, тарелка с нарезанной колбасой и сыром. Фрост как раз отложил нож и принялся сооружать бутерброды.
— Масло обязательно намажь, — напомнил дядя Витя, не отрываясь от турки. — Сеня, помоги ему, пожалуйста.
Сеня села на свободную табуретку, подтянула к себе хлеб и желтую масленку с красным цветочком на боку. Фрост пододвинул к ней нож не глядя, словно боялся встретиться с ней глазами. Пока Сеня елозила по хлебным кускам подтаявшим маслом, дядя Витя выключил газ, подождал, пока бурлящая шапка уляжется, снова поставил турку на плиту и посыпал кофе солью из солонки.
— От соли вкус будет насыщеннее, — объяснил он, расставляя по столу тоненькие чашечки.
Фрост всунул тарелку с собранными бутербродами в микроволновку. Та зажглась теплым светом и загудела. Через дверцу Сеня видела, как оплавляется сыр и заворачиваются края у колбасных кусочков.
— Надо есть горячим. — Дядя Витя ловко достал тарелку и, охая, донес ее до стола. — Так в сто раз вкуснее. У нас с Федей такой секрет: в микроволновке получается лучше, чем на сковородке. И мыть не надо.
Сеня взяла бутерброд, осторожно откусила краешек. Горячий сыр обжег язык, но тут же растекся по нему сливочной волной. Мама дома так не готовила: есть всухомятку — вредно, куда тебе, Сеня, и так в юбку уже
— Спасибо, — сказала она, не зная точно, за что именно благодарит. — Очень вкусно.
— Ну что ты, нам в радость, — ответил дядя Витя. — К Феде редко одноклассники приходят, он все в компьютер свой уткнется и сидит…
— Пап… — угрожающе начал Фрост, но этого хватило.
— Не обижайся, Федь, я не буду больше. — Дядя Витя потянулся за туркой. — Тут еще осталось, будет кто? Нет? Ну тогда сам допью…
— Я не обижаюсь, — сказал Фрост и отправил в рот сырную корочку. — У меня на такие статы лимита не хватит.
— Ничего не понимаю, что ты говоришь, — хохотнул дядя Витя. — Надеюсь, это из физики что-то.
Сеня заслонилась чашкой с остатками кофе, чтобы не выдать улыбку. Дома так никогда не разговаривали. За один только возмущенный тон при гостях Сеню бы выставили из-за стола, а вечером мама час отчитывала бы ее злым шепотом, чтобы не побеспокоить отца. Фрост же сидел расслабленный, даже плечи у него стали шире, не то что в школе.
— Тебе лучше? — спросил он, почувствовав Сенин взгляд.
— Намного.
— Если надо, у нас обезбол есть.
Сеня покачала головой: тяжесть ушла, осталась только легкая слабость, и пальцы чуть подрагивали, но это могло быть от кофе, который Сеня если и пила, то пару раз всего, и точно не такой крепкий.
— Пап, — спросил Фрост, — как думаешь, успеет Сеня на автобус к половине? Или лучше на следующий?
Дядя Витя глянул на круглые часы, кривовато висевшие на стене:
— В половине — нормально. В субботу они еще с опозданием вечно ходят. Я вас провожу.
— Не надо, — на автомате сказала Сеня, но тут же почувствовала, что ее «не надо» прозвучало неправильно. — То есть… спасибо.
— Надо-надо. — Дядя Витя залил турку водой из-под крана и вытер руки линялым полотенцем. — Мне с вами прогуляться будет в радость, а то совсем тут упрел…
Они обулись в коридоре. По очереди, чтобы не мешаться. Пока Сеня шнуровала ботинки, успела разглядеть коврик — узкий, с потертой полосой, на ней чаще всего топтались у двери. Наверное, Фрост каждое утро тянул время, чтобы подольше не идти в школу, договаривал с папой утренние разговоры. Как невыносимо, наверное, было выходить из дому, где тебе готовят завтрак и варят кофе, чтобы оказаться там, где с тобой в лучшем случае не разговаривают, а про худшие Сеня даже думать не хотела.
Она дождалась, пока дядя Витя закроет дверь, и вышла из подъезда во двор.
На улице ветер стал прохладнее, но солнце еще не спряталось за деревья. Двор был почти безлюдным: только парочка малышей в куртках гоняла мяч. Дядя Витя принялся рассказывать, что зимой тут почти не чистят дороги, а они с Федей все равно протаптывают к остановке прямую тропу. Фрост шел впереди на два шага, глубоко засунув руки в карманы.
— Смотри, — сказал дядя Витя, показывая на ларек у остановки, — тут один мастер работает уже много лет. Все чинит: стулья, телевизоры, ботинки зашить может. А денег почти не берет, говорит: это я для души. Таких людей мало.
Фрост обернулся:
— Это он с тебя ничего не берет, потому что ты ему вечно грибы таскаешь, а вообще у него довольно высокий ценник.
Дядя Витя поморщился:
— Все ты, Федька, пытаешься циничным стать, — махнул рукой. — Так если по-человечески к другим, то и они к тебе по-людски будут. Правильно я говорю? — спросил он у Сени.
Та только растерянно улыбнулась. Автобус уже замаячил в конце улицы.
— Сеня, — попросил дядя Витя, — ты как приедешь — напиши, ладно? А то я волнуюсь. Феде напиши, а он мне передаст.
— Обязательно, — пообещала Сеня.
Мама тоже просила отчитываться о передвижениях. Она и телефон Сене купила, чтобы постоянно быть на связи. Но в ее «напиши, когда доедешь до школы» слышалось куда больше приказного, чем заботливого. Дядя Витя же попросил осторожно и нежно. Ему даже приятно будет написать.
Тот уже отошел к ларьку, заговорил со спрятанным внутри мастером.
А Фрост остался. Теперь он смотрел ей прямо в глаза и не отводил взгляда, и это было неожиданно страшно и хорошо, как стоять на сквозняке в самую жару.
— Правда, отпишись, — попросил Фрост серьезно. — А то батя с ума сойдет.
Сеня кивнула. Автобус подплыл, двери раскрылись с тяжелым шипением, в салоне опять обнаружились два ряда пустых сидений и старушка с гигантским мешком семечек.
Сеня оглянулась. Дядя Витя стоял у ларька и махал ей рукой. Фрост просто смотрел, накинув капюшон.
— Спасибо, — повторила Сеня, шагая на ступеньку.
— Да ну, — отмахнулся он. И вслед — уже тише, так что слышно только ей: — Ничего страшного.
Сене показалось, что это он сразу про все. И про пятна рвоты на ее одежде, и про неловкие реплики за кухонным столом, и про то, как растерянно она стояла в чужой ванной и ловила его взгляд в зеркале. Про весь сегодняшний день, которого, кажется, можно не стыдиться. А может, еще и про школьные дни — те, что уже были с ними. И те, что будут дальше.
Автобус захлопнул двери, дернулся и поехал. Сеня опустилась на сиденье, нашла в кармане телефон. Ни одного сообщения в аське. Ни одного звонка. Бэшники даже не заметили, что она не вернулась. Гера даже не удосужилась спросить, как проходит выездная тусовка с одноклассниками. Впрочем, мама тоже ее не искала. И на том спасибо.
Сеня прислонилась к стеклу и закрыла глаза. Автобус покачивался на раздолбанной дороге, но тошнота не возвращалась. Кажется, у дяди Вити был магический кофе.
До дому Сеня добралась без приключений, будто всю жизнь ездила здесь на пригородных автобусах. Уже у подъезда она остановилась, достала телефон, нашла в списке контактов аськи Фроста, написала: «Доехала. Спасибо вам с папой». Подумала, стерла «вам с папой», набрала снова: «Доехала. Спасибо». Поставила точку. Потом — еще одну, лишнюю, как детская блямба в конце рисунка, и все равно отправила.
Ответ пришел сразу: «ок». И вслед — еще одно: «до понедельника».
Фрост сидел за партой, склонившись над тетрадью. Чернила ложились ровными строчками, цифры складывались в четкие формулы. Фрост не спешил: время шло спокойно, задача решалась шаг за шагом, как будто сама собой. Уж в чем-чем, а в математике он чувствовал себя уверенно — здесь все было подчинено правилам, и, если знаешь, как подставить числа, ошибок не будет.
А вот у Сени дела шли не очень. Она так теребила ручку, что пластиковый корпус скрипел. Лист перед ней оставался почти пустым. Сеня начинала строчку, потом зачеркивала, наклонялась ниже, будто хотела спрятаться в тетрадь.
Фрост было потянулся посмотреть, что там у нее за задачка такая, но Гусев поднялся из-за учительского стола и пошел по рядам. Посмотрел тетрадь Жени, покивал одобрительно, ткнул узловатым пальцем в решение Лильки, двинулся дальше. Мельком глянул на записи Фроста, а рядом с Сеней остановился, вздохнул.
— Не торопись, — сказал он мягко. — Сначала пойми условие.
Сеня подняла на него глаза и тут же уткнулась обратно.
Сзади послышалось тихое хихиканье. Кто-то, скорее всего Почита, шепнул:
— С похмелья тригонометрия не очень идет.
И снова смешки, уже громче. Лилька повернула голову, волосы она сегодня зализала до глянцевого скрипа, глаза жирно подвела черным. Посмотрела на Сеню с прищуром и едва заметной усмешкой, потом шепнула что-то Насте — та тоже прыснула.
Фрост уставился на свое решенное уравнение. Эти шепотки он хорошо знал. Но летели они обычно только в его сторону. Шепотки, слюнявые шарики из бумаги, тычки и мерзкие шуточки. Он научился не реагировать. Казалось бы, радуйся теперь, когда издеваться начинают не над тобой, но внутри от Лилькиного шепотка стало грязно.
Фрост вернулся к задачке, вывел новую строчку, проверил. Все сходилось. Но краем глаза видел, как Сеня грызет ручку. Захотелось отобрать у нее ручку и быстро раскидать по листку все решения. Вместо этого Фрост выделил у себя правильный ответ, откинулся на стуле и прикрыл глаза.
Прозвенел звонок. Заскрипели стулья, Сеня сдавленно охнула, но тоже поднялась. Фрост дождался, пока все сдадут контрольные. Потом поднялся, сунул свою в общую стопку. Краем глаза заметил: Сеня отдала Гусеву почти пустой лист и пошла к двери медленно, будто ноги стали тяжелыми.
От острого укола жалости Фросту самому стало тяжело, даже колено заныло. Он постоял немного, вдыхая привычный запах школы: мел, пыль, пот, бессмысленная зубрежка, унизительная теснота.
— Морозов, ты спросить что-то хотел? — Гусев уже спрятал контрольные в кожаный портфель и щелкнул замком.
— Нет, извините, задумался.
Фрост сорвался с места и выбежал в коридор.
Сеня не ушла далеко, даже в курилку с остальными не спряталась. Застыла у окна, тревожно постукивала пальцами по подоконнику. Такой бледной она не была даже после рвоты в кустах.
— Ты не расстраивайся, — елейным голосом протянула Лилька, проходя мимо. — Ну не выгонят же тебя за контрольную. Если что, папа отмажет.
Сеня вздрогнула. Даже не ответила ничего, только побледнела еще сильнее.
— Чё, широкий стал, Морозов? — Почита пронесся мимо и со всей дури долбанул Фроста по плечу.
Пришлось группироваться, чтобы не улететь в стену. Зато Лилька отлипла от Сени и мерзко сморщилась, будто увидела раздавленного слизняка.
К черту.
Фрост отряхнул толстовку от побелки. До сдвоенного урока по истории оставалось еще время, чтобы выпить в столовой компот с булкой.
— Федя, — позвала его Сеня, когда он проходил мимо нее, демонстративно глядя чуть выше голов носящейся по рекреации мелкоты. — Федь, можно тебя на минутку?
Он сжал зубы. Ведь знал же, что не надо было ей помогать в субботу. Знал, но зачем-то полез. Рыцарь хренов.
А теперь она стоит, бледнючая и несчастная, настолько, что даже заговорить с ним решилась.
— Ну?
— А меня правда могут выгнать за… — Она сбилась. — За неуспеваемость?
Надо было сказать: без понятия. Но Фрост почему-то остановился, вздохнул:
— Чтобы прям выгнали, такого не слышал. Но родителей Марго правда может вызвать. Тут-то тебя папа и защитит. Не переживай.
Сеня закусила губу, помотала головой.
— Слушай, а у тебя ведь хорошо с математикой, да? Я же видела, как ты задачки решаешь.
Фрост неопределенно повел плечом. В зыбком стекольном отражении они с Сеней были почти неотличимы: два нахохлившихся силуэта с растрепанными волосами.
— Нормально у меня с математикой.
Сеня вдохнула поглубже, выпалила на выдохе:
— А можешь меня подтянуть немножко?
Можно было прямо сейчас развернуться и уйти, пусть просит о помощи в курилке, но Сеня схватила его за рукав совсем уж отчаянно. Фрост даже почувствовал ее пальцы через ткань.
— Тебе что, не может нанять репетиторов твой могущественный папа?
— Я не хочу, чтобы папа знал… знал, что у меня проблемы с математикой.
— Окей, а я тут при чем?
Сеня отпустила его рукав, посмотрела почти зло.
— Я же не за просто так прошу, — выпалила она. — Я заплачу как репетитору.
Фрост приподнял бровь. Деньги ему, конечно, были нужны. Тем более — живые, наличные деньги, а не числа на цифровом счете. Деньги, которые не надо будет выводить со злющей комиссией, деньги, которые можно потратить здесь и сейчас. Папе новый спортивный костюм купить, а то ходит в растянутых трениках. После увольнения с завода он совсем перестал на себя тратиться.
Так. Папа. Завод.
Фрост поднял на Сеню глаза, словно первый раз ее увидел:
— А если не за деньги, а за услугу?
Сеня сделала к нему еще один маленький шаг:
— За какую?
— Папу… — Фрост помолчал, отыскивая слова. — Папу уволили с завода по ошибке.
Мимо них пробежала еще одна стайка малышни, за окном бэшники воровато пробирались к курилке. Еще минут семь, не больше, и прозвенит звонок. И как потом вернуться к этому разговору, если от него и тошно, и душно, но надо закончить, надо все сказать: другого шанса не будет.
— Моего папу уволили с завода по ошибке, — повторил Фрост. — Ты же его видела, он хороший мужик. Просто совпало по-дурацки. — Он не стал продолжать, чтобы не наговорить лишнего. — Может, у твоего отца получится за моего как-то заступиться?
Сеня отшатнулась, поджала губы. Откажется, понял Фрост. И тут же разозлился. Да хрен бы с ней. Проживут и без ее денег, и без ее помощи.
Он рывком оттолкнулся от подоконника. Сеня перехватила его за рукав, зашептала пересохшими губами:
— Давай я за занятие тебе буду платить. А если закончу четверть хорошо, то… — Она сглотнула. — Попрошу папу, вдруг у него получится. Но обещать не могу.
Фрост заставил себя потянуть паузу: соглашаться сразу было как-то совсем уж унизительно. Он покивал, раздумывая, но все-таки протянул Сене руку:
— Пятьсот за час. Договорились?
Сеня осторожно сжала его ладонь в своих пальцах. Они были влажные и прохладные.
— Договорились.
Отпустила его и тут же растворилась в суете рекреации. И все оставшиеся уроки — сдвоенную историю, биологию с географией и даже английский — они не смотрели друг на друга, будто ничего и не случилось.
На кухне пахло папиной стряпней. В кастрюле тихо кипел суп из сайры, крышка подрагивала и тонко звякала. Папа сидел боком к столу, в ладони — ложка, от которой шел пар. На подоконнике остыла турка, запах утреннего кофе уже почти выдохся. А может, его перебил рыбный дух.
— А я хлеба купил, — сообщил Фрост, достал из рюкзака мешочек из киоска «Хлебный комбинат „Рабочий“». — И две булки с маком.
— С маком — это хорошо, — одобрил папа, наклонился над супом, потыкал ложкой картофельный кусочек. — Сейчас половину картошки мы что?
Фрост закатил глаза, но папа ждал его ответа, застыв над плитой, — легче подыграть.
— Половину картошки мы раздавим, — послушно проговорил он.
— А вторая? — не отставал папа.
— А вторая пусть кусочками плавает…
— А почему?
Надо было сказать — потому что так наваристее, но Фрост зачем-то ляпнул:
— Потому что так мама варила.
Папа сразу погрустнел, выключил под кастрюлей газ, и вся картошка в супе осталась недавленая. Фрост нарезал хлеб, подсушил его на сковородке. Суп они ели молча.
— Недосолил, кажется, — сказал папа, не поднимая глаз. — А если сейчас сыпануть, то уже вкус не тот будет.
— Нормально, — ответил Фрост. Суп и правда был пресным, но окончательно расстраивать папу не хотелось. — Соль, вообще-то, вредная.
В окне начинал синеть вечер — тот, что приходит в сентябре ближе к шести, превращая квартиру в подводную лодку: так просто в эту темень не выберешься. Из папиной спальни доносился бубнеж телевизора. Фрост пытался угадать на слух, что там показывают — ток-шоу с Малаховым или очередной сериал про ментов. Но обрывки фраз: «она все знала, но молчала до последнего» и «где она теперь?..». Потом — неразборчиво. Потом какая-то женщина истерично прокричала: «Если бы не соседи, никто бы и не узнал!» А в ответ — шум, крики, кажется, даже выстрел. Точно Малахов.
— Эта девочка… — начал папа, макая в суп хлебную корочку. — Сеня. Тихая она такая.
Фрост пожал плечами:
— Ну да, тихая.
— Вроде бы хорошо посидели, кофе попили, да? — Папа отложил ложку. — А она прям сжималась вся. Вы там ее в классе не обижаете?
Фрост заставил себя проглотить еще супа, осторожно, чтобы не подавиться от смешка, который в нем уже родился. Папа, конечно, ничего не знал — ни про тычки Почиты, ни про презрение Афониных, ни про Лильку, которая однажды прижала Фроста к стене и схватила за ширинку цепкими своими пальцами, чтобы потом до конца четверти заверять, что в штанах у Фроста нет ничего, она проверила. Сука.
— Никто ее не обижает, пап. Просто тихая. И все тут.
Папа поднял на него глаза — серые, усталые, всегда немного водяные — и улыбнулся краешком губ:
— Ты ее к нам еще зови иногда. А то она бледная такая, ей бы почаще в лесу бывать. — Он вздохнул. — Да и ты сычом сидишь. Вот вместе бы и погуляли… — Перехватил негодующий взгляд Фроста, примирительно поднял руки. — Ладно-ладно, молчу. Твои дела, сын. — Вытер губы салфеткой. — Сайра плохая попалась в этот раз, банка железная и вкус железный.
Фрост помолчал, но все-таки решился:
— Сегодня у нас контрольная была. — Голос прозвучал нейтрально. — По тригонометрии. Сеня, кажется, ее завалила. Расстроилась очень.
— А ты чего ей не помог? — Папа поднялся, щелкнул чайником.
— Гусев всех палил, — нашелся Фрост. В супе была мягкая рыбья косточка, она впилась в десну и теперь мешала. — Но мы на перемене поговорили. В общем, Сеня попросила ей помочь, — сказал он небрежно, как будто речь шла о том, чтобы донести сумку от остановки. — По математике. Я, наверное, соглашусь. И пока ей объяснять буду, сам подучу. Что думаешь?
Папа застыл у шкафчика с чаем.
— Кофейку бы… — протянул он, но глянул на часы и передумал, закинул в термос два чайных пакетика. — Думаю, что хорошая идея — вместе к экзаменам готовиться, Федь. А вы где заниматься будете? В школе?
Фрост представил, как они с Казанцевой остаются после уроков за последней партой и сидят, обложившись тетрадками. Вероятно, Лилька бы лопнула от шквала самых мерзких шуточек даже раньше, чем смогла выбрать, с которой начать.
— Не, там мешать будут, — отмахнулся Фрост. — Надо дома, наверное. Но не у Казанцевых же.
Папа хмыкнул.
— Да-а-а, — протянул он, укладывая термос в сумку с перекусом на вечер. — Пришлось бы тебе костюм покупать… И стричься.
Он потянулся дернуть Фроста за хвост, но тот откинулся на спинку стула.
— Ладно-ладно. — Папа подхватил сумку. — Если ты хотел разрешения спросить, чтобы у нас с Сеней встречаться, то я только за. Ты главное мне скажи когда, чтобы я в трусах случайно из ванны не выскочил…
И, посмеиваясь, пошел собираться на дежурство.
— Ты меня не жди! — крикнул он из коридора, когда Фрост уже допивал чай. — Я, может, в сторожке и заночую.
Фрост отставил кружку, чай сразу стал горчить во рту. Обычно папа возвращался до полуночи, мол, нечего там торчать, никого, кроме лис да ежей, по лесу не бродит. А если вдруг не приходил домой ночевать, то утром прятался от Фроста в ванной и долго чистил зубы.
Дверь щелкнула. Фрост поднялся, зашел к папе в спальню и вырубил телик. Там все-таки крутили сериал: женщина с большой грудью стояла у раковины, мыла посуду и плакала крупными прозрачными слезами. Экран погас, Фрост увидел свое отражение. Груди у него не было, слез тоже, а вот посуду стоило помыть.
Он вернулся на кухню, вылил остатки супа в кастрюлю, сунул тарелку в раковину, пустил воду — тонкую струйку, чтобы счетчик не считал. Уткнулся лбом в холодный дверной косяк, постоял так немного, потом проверил аську. Гриф в Сети.
Фрост тут же набрал ему: «Есть новости?» — и стер. «Нужно поговорить». Стер. «Жду новостей, чувак». Стер.
Фрост уставился в пустое поле набора и почувствовал, как запястье снова наливается тупой болью. Хренов туннель. Фрост положил телефон экраном вниз. Сполоснул тарелку и отправился проводить ревизию того, что у него уже было.
Системник стоял на полу. Справа — откинувшаяся дверца, за ней — приводы. Один пустой, второй с заевшей глушилкой. На блоке питания — серые полосы пыли. На проводах — те же серые полосы. Монитор с приличной диагональю, купленный за приемлемые деньги, спасибо Грифу за это, вот бы и тут не подвел. Правда, с пыльным дисплеем и следами пальцев, надо бы помыть.
Фрост нажал кнопку. Системник хрюкнул, вентилятор загудел, как старый автобус. Экран вспыхнул бледно-синим, потом показал «Windows XP» с ползущими квадратиками. Фрост упал на кресло, подпер коленкой подбородок. Загорелась зеленая лампочка модема. Интернет — дохлый, но живой.
Можно подключаться к серваку, пробежаться по парочке подземелий, тупо, чтобы расслабиться. С экрана на Фроста смотрел его рогатый друид, покачивался от нетерпения. Однажды папа заглянул через плечо, долго рассматривал нарисованную фигурку персонажа, потом сказал: мол, ясно теперь, чего ты не стрижешься, это своего косплеишь. И ушел, посмеиваясь, смотреть своих бесконечных ментов.
Друид неловко дернулся и завис, потом снова начал раскачиваться, помахивая светящимся посохом. Интернет подлагивал третью неделю. Как в город приехал проверяльщик Казанцев, так и начал. Совпадение? Не думаю.
Его снова выкинуло в загрузку, он ввел логин и пароль. Нажал «Enter». Тишина. Ну да.
Фрост перевел дыхание, щелкнул по модему — выдернул провод, воткнул обратно. Снова писк и скрежет подключения. Полоса снизу наползла на два деления. В чат гильдии прилетали сообщения, Фрост пробежался по ним, не вчитываясь. «Дандж завтра тестим, сначала на статы, потом на время»; «Я такую пуху выбил, закачаешься»; «Вчерашний летсплей залила на диск, гляньте потом». Глядеть Фрост не стал. И так подташнивало от ощущения, что гильдия и без него отлично справляется. Глядишь, еще чуток — и выйдут на первое место в рейтинге. Может, по доброте душевной скинут ему донатов, все-таки не чужие люди. Попьешь на них пива, чувак. Если комиссия по выводу средств не окажется больше тех самых донатов.
На экране подгрузилась локация: лес с коричневой травой, похожей на мокрые нитки. Друид сделал шаг. И второй. Мимо проплыла эльфийка в легендарной броне, но застряла в текстурах. Друид тоже застыл в перекошенной позе с посохом наперевес. Картинка проморгала раз, другой, сменилась системным сообщением о перегреве видеокарты.
Фрост отшвырнул от себя мышь. Злость собралась внутри колючим сгустком. От каждого вдоха Фрост ранился об него все глубже. И злился все острее. Рвануть бы сейчас в лес, выстрелить раз-другой. Может, полегчало бы. Но папа первый занял их общее убежище, небось тоже не от хорошей жизни.
Фрост закрыл игру, поковырялся в настройках, переустановил драйвер. Перезагрузил компьютер. Пока он шумел и думал, Фрост успел заварить чая и теперь пил его, громко прихлебывая, чтобы не обжечь язык. Можно было сесть за домашку, но вместо этого Фрост подключился к аське.
Список контактов: полтора десятка ников, уже половина мертвых. Все, кто из геймерского кружка, горят желтым. Онлайн, но заняты — еще бы, самое время гамать, а не тереть за жизнь. И только в самом низу списка новый контакт — Sene4ka. Правда, написано серым, значит не в Сети.
Фрост кликнул по пустому окну чата. Белый прямоугольник мигнул курсором. Он набрал:
Стер. Звучало так, будто это ему нужно, а вообще-то, нужно ей. Попробовал еще раз:
Потом добавил еще:
Стер слово «тригонометрию», написал «сегодняшнее». Показалось слишком строгим. Вернул «тригонометрию» — так понятнее.
Фрост откинулся на спинку кресла, та прогнулась и скрипнула. Кресло тоже стоило бы поменять, где только взять на все денег? Да и смысла нет менять кресло, когда из дома этого надо сваливать поскорее, чтобы никто не вздрагивал от воспоминаний и случайных реплик про маму.
Среди контактов онлайн вспыхнул зеленым GRIFF. Тут же снова потух. Потом снова вспыхнул.
Фрост быстро напечатал:
Статус Грифа сменился на «печатает…», но быстро потух обратно в серый. Фрост выругался погромче. Сделал круг по комнате — два шага туда, два обратно. Остановился, уцепился пальцами за подоконник. Снаружи уже совсем потемнело и пошел дождь.
Фрост вернулся к компьютеру. Sene4ka все еще была офлайн. Сообщения остались непрочитанными. Фрост пробежался по ним глазами, поморщился. Постучал пальцами по столу в поисках более ловких слов.
Перечитал. Звучало по-доброму, но без лишнего интереса. Сообщение ушло и тут же было прочитано. Sene4ka зашла в аську. Помолчала немножко и выдала сразу пять сообщений.
И кричащий смайлик.
Фрост взял телефон и лег на диван, подложил под голову валик, закинул ноги на стенку.
Отправил и только потом подумал, что прочитаться это могло обидно. Но Сеня в ответ прислала ржущий смайлик.
Зеленый огонек аськи моргнул серым, потом опять стал зеленым.
И поспешно еще:
Фрост положил телефон себе на грудь, полежал так, чувствуя через худи и футболку тепло то ли от нагретого пластика, то ли от сообщений, которые в него приходили.
Напечатал и передумал. Одно дело — переписываться в аське вечером, когда никто из бэшников не видит, другое — заговорить в классе. На такое ни одна Казанцева не пойдет. Стер. Перенабрал:
Фрост отправил в ответ улыбающийся смайлик, откинулся на подушку и закрыл глаза. Он сам не заметил, как соскользнул в сон. Ему снилась мама, открывающая его посылку в сером и стылом зале. Он проснулся среди ночи совсем изжеванный, подушка под его щекой была мокрая. Фрост перевернул ее и снова заснул.
Сеня уткнулась в монитор, тусклый свет падал на клавиатуру. Можно было включить большой свет, но отец сегодня вернулся из командировки с головной болью. Так что весь вечер мама бесшумно скользила по коридору между спальней и кухней, носила отцу то отвар шиповника, то таблетки, то смоченный в водке компресс. Телевизор был выключен, свет во всей квартире приглушен. Сеня сидела в полутьме и прислушивалась, как гудит кулер компьютера, — сил ему, чтобы грузить аську и браузер с открытой вкладкой «Тру Бэ», нужно было совсем чуть. Сеня надеялась, что уровень шума был приемлемым и мама не ворвется в комнату.
Сеня листала переписки бэшников за выходные. Чтобы решиться, ей понадобилось почти два дня плотного стыда, мешающего дышать. Сеня смотрела на свое бледное лицо с темными кругами под глазами и не могла поверить, что даже мама не заметила ее похмелья. Сама Сеня чувствовала, что от нее до сих пор несет апельсиновым пойлом и рвотой. А мама только кивнула ей, когда Сеня вернулась домой от Морозовых, мол, заходи скорее. Они с тетей Надей лепили пельмени под крикливый сериал. Им было не до Сени.
Так что до вечера воскресенья Сеня пряталась у себя в комнате, пила чай и читала пачку журналов, которые Гера прислала ей в подарок.
Сеня лежала на кровати, подложив под голову сразу все подушки, и листала августовский Elle Girl — глянец пах бумагой, чуть сладковато-химозно, пах совсем другой жизнью. Внутри — сияющая Кира Найтли в пиратском платье, статья «10 способов пережить экзамены» и тест «Твой идеальный образ на осень». Сеня водила пальцем по страницам с яркими платьями и советами стилистов и не понимала, как применить все это к своей жизни в Трудовом. Но картинки, блеск и легкие тексты спасали: в мире Elle Girl никто не обсуждал, как тебя вывернуло на вечеринке.
Иногда Сеня проваливалась в сон и ей снилась старенькая кухонька в доме у Фроста. И его грустный папа с тяжелыми руками. И сам Фрост. Но Сеня выдергивала себя из такого сна. К вечеру воскресенья ей начало казаться, что никакого Фроста в кустах смородины она не встретила, никакой кофе у него в гостях не пила. И даже сообщений от него не получала. Уже перед сном Сеня все-таки взяла в руки телефон, загрузила аську, прошлась по контактам. Ни одного нового сообщения. Возможно, бэшники даже не заметили, что она куда-то исчезла. А вот прочитанное «до понедельника» от Фроста осталось в наличии. Не отвертишься. Это «до понедельника» и заставило Сеню схватиться за Фроста у подоконника. Как за соломинку. Помоги, не дай провалиться, я же видела, какой ты, я же поняла, что ты сможешь, я же заплачу. И никому об этом не расскажем.
Все оставшиеся уроки Фрост смотрел строго перед собой, зато бэшники посматривали на Сеню с любопытством, она отводила глаза. Что тут скажешь? Простите, ребята, что проблевалась? На перемене перед физикой к ней подошел Антон. Пробежался подушечками пальцев по ее парте, у Сени аж мурашки по рукам высыпали.
— Ты чего ушла так быстро? — спросил он почти шепотом. — Я тебя потом искал, всю улицу обошел…
От его слов внутри стало жарко и колко.
— Плохо себя почувствовала, — пробормотала Сеня.
Антон кивнул, подался вперед, словно хотел сказать что-то еще, но в класс ворвалась Маргарита Олеговна. На ней была короткая кожаная юбка и красный джемпер с золотыми пуговицами. Если бы Сеня увидела ее на улице, то подумала бы, что эта женщина точно знает, чего хочет и как этого добиться. Пока же Маргарита Олеговна хотела, чтобы все закрыли рты, расселись по своим местам и открыли домашнее задание.
С домашним заданием у Сени были напряженки, так что она чуть сползла на стуле и спряталась за спиной Вадика Афонина. Там ее и правда не обнаружили ни на первом уроке физики, ни на втором. Зато Афонин выходил к доске раз пять, Марго даже накатала ему в дневник гневное послание. И до самого звонка Настя осторожно гладила Вадика по локтю, а тот зло отпихивал ее, словно это она была виновата, что он не знает, где образуется фокус, если на тонкую линзу с фокусным расстоянием десять сантиметров падает параллельный пучок света.
— Ответ должен быть конкретный, а не в стиле «где-то там», — процедила Маргарита Олеговна, оставляя задачку на дом, когда прозвенел звонок.
Сеня быстренько собрала вещи и умотала домой. А там — папа, мигрень и компрессы.
И непрочитанный «Тру-Бэ»: долгое субботнее молчание, а уже ближе к полуночи — россыпь пьяных сообщений.
Сеня скрипнула зубами. На одной из фоток, которую выложил Почита, она и правда мелькала сбоку — кривая тень, волосы прилипли к лицу. Она покрутила колесико мыши, пролистывая дальше. Внутри щекотало: то ли злость, то ли стыд.
Хотелось написать Гере: «Это была очень плохая тусовка, теперь надо мной будут ржать до самого выпуска». Но Гера отмахнулась бы: «Забей, через год забудешь этих клоунов». И Сеня уже поняла, что это ее «через год» только для Геры будет быстрым и незаметным, а Сеня застрянет в нем, как в слюнявой жвачке, приклеенной к сиденью в автобусе.
Чат затух ближе к вечеру воскресенья, когда все шутки были пошучены. Про Сеню больше не вспоминали. Ну и к черту их.
Сеня уставилась в экран. Ей захотелось выдернуть шнур из розетки, выключить все сразу. В родительской спальне затихли, даже мама больше не шастала по коридору, озабоченно вздыхая. Сеня включила настольную лампочку, проморгалась, чтобы глаза перестали слезиться, и открыла учебник по физике. Стоило разобраться, где же образуется фокус на тонкой линзе. Второй раз спина Афонина может не прокатить.
Пока она копалась в записях, силясь хоть схватить решение за тонкий хвостик, телефон вспыхнул сообщением в аське. Наверное, Гера вспомнила под вечер о существовании сестры. Может, даже поссорилась со своим Трехглазым. Вот бы.
Сеня подтянула к себе телефон. В аське горело непрочитанное:
Только на третьем своем сообщении в ответ Сеня поняла, что улыбается.
И даже когда мама заглянула в комнату, Сеня не стала загораживать экран. И не сильно расстроилась, когда мама начала раздраженно бухтеть:
— Совсем глаза испортишь. Сидишь как приклеенная, а мать постирай, мать развесь…
— Мам, давай я развешу, мне не трудно, — легко подскочила Сеня.
— Давно бы так, — заключила мама и вернулась в коридор, где уже раскинулась конструкция сушки, привезенная из прошлого дома.
Сеня быстренько набрала сообщение: «побегу, спасибо, до завтра».
И пока развешивала мокрые и тяжелые отцовские носки-трусы-футболки, думала, что завтра можно будет легонько улыбнуться Фросту прямо в классе.
До улыбки, правда, дело не дошло.
С утра Сеня долго не могла подняться с кровати, тянуло голову и поясницу, мама дважды звала ее из кухни, но Сеня проваливалась в дремоту, пока мама не начала трясти ее за плечо. Пришлось разлеплять глаза и подниматься. По пути в ванную Сеня поняла, что поясница болит не просто так.
Она воровато пробралась по коридору, закрыла за собой дверь и долго застирывала трусы в холодной воде — мама уверяла, что кровь можно вывести с ткани только так.
— Ты там долго копаться будешь? — спросила мама и дернула на себя ручку. Хорошо, что Сеня не забыла накинуть крючок. — Мне сегодня в собес надо, а ты засела…
Сеня ловко засунула мокрый комок трусов в стиральную машину и открыла дверь.
— Я зубы не успела еще почистить, пять минут.
Мама уже сняла бигуди и намазала лицо кремом, без темных ресниц и помады она выглядела беззащитной и даже трогательной. Сеня потянулась и чмокнула ее в щеку. Мама удивленно на нее покосилась, но по спине Сеню погладила, вышла из ванной и даже дверь за собой прикрыла.
Сеня быстренько привела себя в порядок — поелозила щеткой по зубам, потиранила щеки глиняным скрабом, пригладила волосы, чтобы не топорщились, достала из дальнего шкафчика прокладку и прилепила к свежим трусам.
Стоило выйти в коридор, как мама тут же заперлась в ванной. Сеня надела школьные шмотки, подумала и заменила строгую блузку на серую водолазку, посмотрела на себя в зеркало — глаза сразу стали ярче.
Мама в ванной включила воду. Под шум в трубах Сеня нашла в прихожей мамину сумку, достала кошелек, выудила из него пять купюр по сто рублей и засунула в задний карман брюк. Перехватила свой собственный взгляд в зеркале. Сеня из зазеркалья выглядела так, будто ее сейчас стошнит.
— Это же на репетитора, — прошептала Сеня отражению. — Так всем будет лучше.
И пошла завтракать.
На подходе к школе нагнал стыд.
Она поднялась на крыльцо, перекинулась с Лилькой парочкой ничего не значащих фраз:
— Привет.
— Привет.
— Вот это сегодня дождина.
— Да, холод, жесть. Ты матешу сделала?
— Ну, как смогла, а ты?
— Ну, тоже не очень.
От Лильки пахло горькими духами, в пальцах она крутила подвеску с колючим крестом. Разговор для приличия уже завял, можно было просто пойти в класс, но Сеня уставилась на этот крест как баран на новые ворота.
Лилька перехватила ее взгляд, растянула губы в хищной улыбке:
— Что, Казанцева, отпустить тебе грехи за субботу?
Не стала дожидаться ответа и скрылась в здании школы, по пути распугивая всякую мелкоту, спешащую на уроки. А Сеня осталась стоять, чувствуя, как наливаются жаром щеки.
— Сень, ты в порядке? — спросила Женя, поднимаясь по лестнице к дверям. — До звонка четыре минуты осталось.
Она была вся такая свеженькая и аккуратная, даже сережку из носа не забыла вытащить — словно бы не танцевала, вдрызг пьяная, у беседки в Лебяжьем. И Сене захотелось столкнуть ее с крыльца, чтобы только не смотреть на фарфоровое личико и нежные кудряшки.
— Пойдем? — Женя легко улыбалась.
На ее фоне Сеня чувствовала себя неуклюжей и грязной.
Вместе они сдали одежду в гардероб, вместе поднялись по лестнице на третий этаж. Женя что-то ворковала, рассказывая, как вчера вечером нашла в магазине косметики у автостанции новый блеск для губ и коричневую тушь, ты только посмотри, ресницы как ненакрашенные, но накрашенные. Сеня ее не слушала.
Бэшники уже собрались, оставалось только два свободных места. Рядом с Антоном — он болтал с Лилькой и раскладывал по парте карандаши и линейки. И по правую руку от Фроста — тот отвернулся от всех и смотрел в окно.
Еще в пятницу Сеня многое бы отдала, чтобы поменяться с Женей местами, но сегодня она с радостью заняла дальнюю парту, наскоро вытащила из сумки учебник и тетрадь и тоже уставилась в окно.
Снаружи накрапывал мелкий дождь. Он никому не был должен, ни о чем не тревожился, ничего не боялся. Он даже никому не принадлежал. Может, только совсем немного тем, кто на него смотрел. Один дождик на двоих.
К длинной перемене Сеня совсем измучилась. Болел живот, хотелось лечь на бок и подтянуть колени к груди. А приходилось перечерчивать идиотские графики с доски так, словно бы они были пиктограммами древнего языка — ничего не понятно, но почему-то очень важно.
Пока она пыхтела над графиком, Фрост уже чертил следующий и, кажется, легонько над ней посмеивался. Или Сене так казалось. Но воздух между ними словно бы потеплел. Она уже почти придумала, что бы такого спросить у него шепотом, но прозвенел звонок, и Фрост стремительно подхватил вещи, на ходу засунул их в рюкзак и выбежал из класса.
— Морозов, звонок для учителя, а не для отстойников! — крикнул ему в спину Почита, но лениво, скорее для порядка.
И пока Гусев отчитывал его за грубость к ближнему, Женя покидала вещи в сумку и обернулась к Сене:
— Пойдешь с нами подышать?
При учителях перемены в курилке было принято называть так. Сене идти под дождь не хотелось, но бэшники бодро подхватили шмотки и двинулись в сторону дворика. И Сеня за ними.
Шла и злилась на себя. Шла и думала, что в аське висит непрочитанное сообщение от Сони. Она каждое утро пишет Сене что-нибудь милое и приглашающее, типа: «встретимся на обеде?» Или: «у меня с собой две булочки со сгущенкой». Или: «можно после уроков пойти в парк». И надо бы сходить, почему нет? Но вместо этого Сеня идет в курилку, смотреть, как Почита подтягивается на ржавом турнике. А между подходами затягивается сигареткой, которую ему услужливо подносит Лилька.
Сеня стояла чуть в стороне, натянув рукава водолазки до самых пальцев. На земле валялись окурки, бутылки из-под лимонада, пожухлые листья. Пахло сыростью и табачным дымом. Афонин облокотился на сетку, ковырял носком ботинка землю. Настя с ними не пошла, кажется, осталась дописывать домашку перед встречей с Марго.
В тетрадке Сени решенной задачки тоже не было, но лишние двадцать минут над пустым тетрадным листом ей бы никак не помогли. Лучше было пойти в туалет и поменять прокладку, но вместо этого Сеня слушала тупые препирательства бэшников.
— Слышь, Лиль, — позвал Почита, спрыгивая с турника. — Я вчера у гаражей бабку твою встретил. Стояла у мусорки с палкой. Чего ей там надо было?
Лилька фыркнула:
— Не бабка, а бабушка. И что надо было — то ее дело. — Она втянула дым и отвернулась, закрывая тему.
Но Почита не отстал, подошел ближе, отряхнул от Лилькиной кожаной куртки куски штукатурки.
— Да ладно, — продолжил он. — Небось обновки тебе искала, да?
Женька толкнула его в плечо:
— Леш, хватит ерунду нести.
— Да мне по фигу, — отмахнулся Почита. — Главное, чтобы заразу какую в класс не притащила.
— Главный по заразам у нас ты, Лешенька, — резко бросила Лилька. Щеки у нее вспыхнули, глаза стали узкими. — Лучше на помойке шариться, чем, как ты, по стройкам соль ныкать.
Почита вскинул руки:
— Э, тише. Я ж любя.
— На хрен иди со своей любовью. — Лилька оттолкнулась от стены, сплюнула под ноги Почиты.
Женя тихо сказала:
— Давайте только не будем ссориться.
Лилька перевела на нее взгляд:
— И ты тоже на хрен иди.
Женя только плечами пожала.
На этом все заткнулись и докуривали в напряженной тишине. Сеня окончательно замерзла. Из теплого у нее остался только комок боли в животе.
— Ладно, — вздохнул Афонин и тяжело поднялся по ступенькам к двери в спортивный зал. — Душевно с вами, конечно, но лучше я пойду компоту выпью, чем буду на ваши кислые рожи смотреть.
Почита заржал и двинулся следом. Потянул за собой Женьку. Оставаться в курилке с Лилькой, зло закуривавшей третью, Сеня не решилась и тоже поспешила внутрь. Только не в столовую, а через два этажа по рекреации — в конец коридора. Пока бэшники препирались в курилке, она успела найти в аське контакт Фроста и написала ему, почти не глядя на клавиатуру телефона:
Тот прочитал сразу, но отвечать не спешил. Потом все-таки написал:
И смайлик с зелеными щечками, вот-вот вырвет.
Сеня засунула телефон поглубже в карман. До библиотеки она шла быстрым и напряженным шагом. Там было прохладно и пахло пылью, старыми обложками и чуть кисловатым клеем, которым подшивают журналы. У окна копошились младшие школьники: один держал потрепанный комикс, другой тянул за край и ныл: «Мне обещали первому». Библиотекарша с цепочкой на очках поднимала глаза поверх тетради учета и цыкала, но малышня только сильнее заводилась. Сеня скользнула за книжные полки и почувствовала облегчение. Уж лучше слушать возню первоклашек, чем замирать, пока Лилька отбривает Почиту. И мерзнуть в чужом дыму как идиотка. Зачем она только ходит с бэшниками?.. Но найти ответ не успела: в дальнем углу, за шкафом с журналами, сидел Фрост. Сеня увидела его сразу, хотя он, похоже, делал все, чтобы его не заметили: капюшон на голове, рукав натянут до самых краешков пальцев, тетрадь под локтем, рядом — россыпь цветных ручек. Казалось бы, Сеня к нему и шла, но сердце все равно застучало быстрее.
— Ты всегда здесь сидишь? — спросила она негромко, когда оказалась рядом.
Фрост поднял глаза. На подбородке у него бугрился расцарапанный прыщ.
— На длинной перемене — да, — ответил он. — Тут тише. И точно не прилетит предъяв от коллектива.
Он криво ухмыльнулся. Снова начал водить черной гелевой ручкой по листу. Сеня прислонилась к шкафу, держа в руках книгу, которую даже не открыла.
— А я вот совсем на улице замерзла… — Она замялась. — Что рисуешь?
Фрост захлопнул тетрадку и отодвинул от себя.
— Так, упражняюсь в пространственном мышлении.
Они замолчали. Где-то у окна хлопнула крышка картотеки, библиотекарша снова шикнула на мальчишек, повисла тишина, только в соседней секции кто-то перешептывался и хихикал. Фрост тем временем складывал ручки в пенал, Сеня чувствовала, что надо сказать хоть что-то, иначе он сейчас встанет и уйдет.
— Я вот думаю взять книжек по списку от Антонины Корнеевны, — соврала она. — Для сочинения. А то у меня с доказательной базой не очень складывается.
Фрост задумчиво ковырнул подбородок.
— Я ей как-то привел в аргумент игровую механику натурального обмена ресурсами как способ избегания агрессии между народами.
— А она что? Засчитала?
— Не поверишь — да. Кажется, подумала, что это я что-то историческое ей втюхиваю.
Сеня засмеялась, но вышло громко. Библиотекарша поднялась из-за стойки и грозно свела брови:
— Я вас сейчас обоих выгоню и больше не пущу, понял, Морозов?
Фрост примирительно помахал ей рукой и потянул Сеню на стул рядом с собой.
— Ты мне убежище не ломай, — попросил он и тут же стал серьезным. — Ты сама как? Не сильно тебя кусают одноклассники наши?
Вопрос прозвучал так просто, что Сеня не сразу поняла, как отвечать. Улыбнулась неловко:
— Скорее они друг друга грызут. А меня игнорят.
Фрост хмыкнул:
— Везет.
Сеня сжала в пальцах книжку, которую продолжала бесцельно держать. Это был второй том собрания сочинений Серебряного века из трех.
— Вечером… — начала она и осеклась.
Фрост закончил за нее:
— Будем разбирать задачи. Я посмотрел твой вариант, там не так тяжело, ты быстро схватишь.
Сеня кивнула. Ей хотелось сказать, что ждет вечера, что кофе с его папой на маленькой кухне был вкусным, и на тепле, которое она там почувствовала, стало возможно выдержать выходные с мамой и начало учебной недели. Выдержать и не начать расчесывать бедра до кровавых лоскутков.
— Спасибо, что согласился, — тихо произнесла Сеня.
Фрост посмотрел прямо, и в глазах у него мелькнуло что-то вроде усмешки, но не злой.
— Это же сделка, — напомнил он. — Ты — мне, я — тебе.
Внутри дернулось, и снова заныл живот. Сеня кивнула — и правда сделка, все честно. Библиотекарша наконец поднялась и выгнала малышню, смешки за стеллажами тоже стихли. До звонка оставалось минут пять, не больше.
— Тогда вот. — Сеня покопалась в боковом кармане сумки и вытащила смятые купюры. — Возьми за первое занятие.
Фрост выдержал ее напряженный взгляд, забрал деньги, спрятал между страниц тетрадки.
— А не боишься, если кто-то узнает? — спросил с той же усмешкой.
Сене захотелось от него отодвинуться. Отменить все. Встать и уйти. Вот только вариантов у нее оставалось не так много. Бэшники, может, и были готовы терпеть ее в курилке. Но помощи с задачками ни один из них не предложил. Даже Антон, с его повышенными успехами по физике.
— Плевать, — твердо ответила Сеня, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Они просидели рядом еще несколько минут, уже молча. Фрост раскладывал ручки в пенале — каждая в свой отсек. Сеня листала томик стихов, и ей попадалось все самое пошлое, ужасно подходящее под момент. Мне нравится, что вы больны не мной, ага. Мне нравится, что я больна не вами, — отлично. Она захлопнула книгу как раз в тот момент, когда прозвенел звонок.
— Тогда после уроков сразу к тебе? — спросила Сеня.
— Да, встретимся у остановки в сторону лесхоза. Я тебя там подожду.
Кивнул и вышел первым.
Сеня подождала немного. Дочитала стихотворение: спасибо вам и сердцем, и рукой за то, что вы меня — не зная сами! — так любите: за мой ночной покой, за редкость встреч закатными часами, за наше негулянье под луной, за солнце не у нас над головами. И сама не поняла, почему так больно и горячо забилось внутри. Почему так грустно и томительно ей стало.
После библиотеки он долго не мог разобрать, что именно пошло не так. Или наоборот — слишком правильно. Вроде бы и не сказал ничего лишнего, и не дергался особо, но в теле все равно застыл дурацкий, едва заметный нерв. Еще и прыщ расцвел на подбородке — Сеня ведь точно его заметила, как не заметить, если он красный и пульсирующий, так и кричит — вот сюда смотри! Фрост поймал свое отражение в окне, пока Марго раздавала всем листочки с проверочными, даже в смутных бликах было заметно воспаленное пятно. Разлился еще сильнее. И все равно, когда после перемены Сеня села за парту рядом с ним, внутри у Фроста щелкнуло и зажглось что-то теплое.
После уроков Фрост первым выбежал из класса, чтобы только не привлечь за собой хвост в лице какого-нибудь Почиталина. Днем было прохладно, дождь бил по стеклу классных окон ровной дробью, но теперь с крыш сползали последние капли воды, и запах коры и асфальта перемешался с теплым хлебом из ближайшего ларька. Надо было бы взять буханку к ужину, но глупо было бы ждать Сеню с пакетом в руках. Фрост пришел к остановке раньше времени, прислонился плечом к железной стойке. Проводок от наушников перекрутился со шнурками от худи. Фрост принялся распутывать их и не сразу услышал, как Сеня подошла.
Уже у самой остановки ее тяжелые ботинки хлюпнули об лужу. Фрост обернулся. Плащ Сене был маловат, от воротника серой водолазки по шее разошлись красные пятнышки. Все вместе это делало ее довольно неловкой, зато и дышать рядом с ней было почти нетяжело. Так, просто пальцы немного задрожали, и Фрост спрятал их в карманы.
— Привет, — неловко проговорила Сеня, подходя ближе. — Нам какой автобус нужен?
— Да любой в сторону Лебяжьего. — Фрост отвернулся к дороге, выискивая облезлый автобусный бок, но мимо пока проезжали одни легковушки.
Прямо сейчас бэшники кучковались у выхода из школы, курили по последней и расходились по соседним улицам. Что мешает какой-нибудь Лильке решить проехать парочку остановок, чтобы не переться пешком по мокроте? И что будет, если какая-нибудь Лилька увидит Сеню рядом с Фростом? Мерзкий холодок пробежал по загривку, но Фрост тут же его прогнал. Какая разница, что будет? Хуже, чем то, что бэшники с ним уже делали, все равно не случится. А Сеня пусть сама разбирается с репутационными рисками.
Она тем временем обошла остановку, долго рассматривала расписание с выцветшими буквами, достала телефон, проверила время, поняла наконец, что никакому расписанию здесь верить не приходится, и вернулась к Фросту. Посмотрела на него внимательнее, прищурилась:
— Ты без куртки?
Фрост привычно повел плечом — упрямый жест, папа вечно требовал одеваться теплее, а Фросту постоянно и везде было душно.
— Норм, — сказал он. — Потеплело к вечеру.
Сеня пожала плечами. И от ее любопытного взгляда Фросту захотелось расстегнуть худи, остаться в одной футболке, сделать вид, что ему действительно нормально. И не только быть без куртки в конце сентября, а вообще.
Автобус подкатил к остановке с усталым пыхтением. Распахнул двери, дождался, пока Фрост и Сеня займут места, вздохнул скрипуче и потащился дальше по маршруту. Внутри пахло мокрой резиной и мокрым мехом, почти псиной. Фрост выбрал ряд, где оба сиденья были пустые, — на соседней автостанции как раз вышла куча народу, никакой тебе толкучки, когда едешь в обратную сторону. Пока все добирались с Завода домой, Фрост катил из центра на выселки. Шах и мат.
Фрост распутал последний узелок на наушниках, ткнул пальцем по плееру, и по ушам ударила гитара — холодная, чуть шершавая, как камешек, который зачем-то сунул в рот.
Сеня сидела, чуть повернувшись к окну, Фрост видел только ее щеку, ухо и волосы, которые она за это ухо заправила. А еще уголок губ. Губы шевелились, попадая в такт песне. Кажется, Сеня напевала вместе с Васильевым:
Наушники давно надо было поменять, они пропускали звук, уходили в хрип на низких нотах, а у правого отходил проводок, приходилось перекручивать его изолентой. Фрост вынул левый. Обтер об рукав.
— Будешь? — спросил он, протягивая наушник Сене.
Та вскинула глаза. Серо-зеленые, почти прозрачные. Моргнула растерянно, но наушник взяла:
— Буду, — и все-таки улыбнулась.
Она осторожно взяла наушник, примерила угол в ухе, Фросту пришлось придвинуться поближе, чтобы проводка хватило. Автобус мягко подпрыгнул на стыке, Сеня покачнулась, и их плечи легонько соприкоснулись. Ничего особенного. Два слоя ткани, два тела, случайная механика. Но у Фроста сжалось в груди.
Они ехали молча. Дорога за окном расползалась мокрой лентой, редкие капли растягивались по стеклу, фонари равнодушно светились в первых сумерках, как глубинные рыбы. Сплины сменились Green Day:
Они вышли из автобуса и сразу оказались посреди леса — пахло сосновыми досками и сырой землей. Здесь недавно шел дождь, большие капли еще срывались с проводов и падали на землю. Но воздух был мягче, чем в городе. Фрост любил постоять здесь — перевести дыхание после школы. Он глянул на Сеню, та зажмурилась и глубоко дышала, кажется с удовольствием.
— Тут такой воздух… вкусный, — проговорила она удивленно.
— Завод в стороне, с него почти никогда ветер не дует, — объяснил Фрост. — Все в город идет, вот там и воняет.
От остановки до дома было метров сто. Фрост всегда считал это расстояние зоной перехода: пока идешь, можно успеть выбросить из головы все говно, что успело случиться за день. А если подняться на носочки, то с остановки даже видно кухонные окна. Фрост пригляделся — свет горел. Значит, папа дома. Обычно это значило горячий ужин — макароны с сосиской, кетчуп, бутер с сыром, чай. Ленивые разговоры: ну ты как сегодня? Да нормально, пап, а ты? И я ничего, сынок. Вот только вчера папа так домой и не вернулся. И неизвестно, был ли сегодня с утра пивной опохмел. Свет на кухне мигнул, но не потух. Может быть, сегодня все и нормально. Может быть, папа продрых до вечера, отмок в ванне и теперь гоняет чаи. Но может быть — нет.
Фрост покосился на Сеню. Она перекинула ремень сумки на другое плечо и смотрела выжидательно. Пока молчала, но тянуть было некуда.
— Давай не дома, — сказал Фрост. — Папа всю ночь на вахте был, небось спит уже. Тут рядом сторожка. Там стол нормальный, чайник есть, тепло. Пойдем, короче.
— В сторожке? — переспросила Сеня, отступила на шаг. — Мы так не договаривались.
Фрост представил, как жутко он, наверное, выглядит сейчас. Стоит перед ней весь такой нечесаный, с прыщом на половину лица. Кругом лес. Фонари эти чертовы мигают. Кошмар.
— Ну… — Он попытался вложить в голос максимум уверенности. — Я там часто уроки делаю. Папа под руку не лезет. И до дому два шага, если что.
Он первым шагнул на тропинку, ведущую к лесополосе. Сеня нерешительно топталась позади. Сейчас начнет отмазывать, подумал Фрост. Ну и по фигу, подумал Фрост. Это вообще ей надо, а не мне, подумал Фрост. Но у него перехватило горло, когда он услышал за собой неуверенные шаги Сени.
Они свернули к сторожке. По утоптанной дорожке через мокрую траву и желтые кусты. Лесом пахло все сильнее. В чаще стучал дятел, стук этот разносился в вечерней тишине. Сторожка выглядела скромно — как коробка с крышкой, засыпанная сухими иглами, напáдавшими с елок. Дверь поддалась с первого рывка, внутри еще сохранилось тепло: наверное, папа ушел не так давно. Фрост провел ладонью по обогревателю, бок был еще горячим. Подождал, пока Сеня зайдет внутрь, и захлопнул дверь, чтобы лесная сырость не проникла вслед за ней.
Стало темно. Сеня испуганно ойкнула.
— Блядь! — ругнулся Фрост. — Прости. Сейчас.
Он засуетился, в темноте нащупал выключатель, лампа загорелась не сразу, а через короткую паузу, и в этой паузе Фрост, кажется, услышал, как испуганно стучит сердце у Сени, или это было его собственное. Наконец свет загорелся. Фрост привычно оглядел комнату, он бывал в ней уже раз двести, наверное, может, больше. Длинная тахта у стены, джутовый половичок рядом, стол с тремя табуретками, газовая горелка в углу, там же сплющенный с бока чайник. На подоконнике — банка с гвоздями и шурупами, какие-то карандаши в пузатом стакане, горшок с полудохлой геранью. На окнах желтоватые занавески, отцовская подушка на подлокотнике тахты тоже желтая, а полосатый плюшевый тигр — оранжевый, откуда он только тут взялся. Фросту стало до тошноты стыдно за сторожку, тигра, папу и самого себя. Он сглотнул.
— Садись, — сказал так, словно бы это Сеня виновата во всем убожестве, что их сейчас окружало. — Я пока воды вскипячу.
После осенней прохлады леса ему быстро стало жарко. Он расстегнул худи, но тут же застегнул обратно: футболка была позавчерашней, утром не додумался найти свежую. Но Сеня будто ничего не заметила, сняла плащ и повесила на гвоздик у двери, обошла комнату, заглянула на книжную полку и села на краешек тахты. Тигр смотрел на нее лупоглазыми пуговицами.
— Мы с домашки начнем? — спросила Сеня, пока Фрост выдувал из чашек пыль.
— Если ты все предыдущие темы не словила, то смысла с последней начинать нет.
Фрост достал из банки два чайных пакетика, подумал и вытащил папину заначку — упаковку юбилейного печенья с шоколадной глазурью. Сеня пересела за стол, сложила на нем руки, как первоклассница после линейки. Стало смешно и сразу немножко легче. Фрост разлил кипяток по чашкам. Занял соседнюю табуретку, достал из сумки учебник и записи.
— Так. — Он открыл свою тетрадь на самой первой странице. — Давай с прогрессий и начнем. Смотри, арифметическая — это когда ты прибавляешь.
Сеня послушно кивнула.
— А геометрическая — когда умножаешь. Главное — запомнить, что прогрессия всегда растет. Так?
— Вроде бы все звучит логично, но я постоянно путаюсь, — призналась Сеня. — Гусев нам про закономерности рядов чисел затирает, а у меня в голове все мухи и котлеты вперемешку.
— Ничего. — Фрост спрятал улыбку. — Разберемся мы с твоими мухами. Только не отвлекайся.
Сеня придвинулась поближе, склонилась над его записями. Если бы сторожка была автобусом, она бы обязательно покачнулась сейчас. И шея Сени снова бы покрылась мурашками.
Фрост с трудом отвел глаза от нее, взял карандаш, провел линию: тут у последовательности общий шаг, здесь — начало, там — то самое «n», которое все ищут и забывают, как только находят. Говорил ровно, не торопясь. Сеня слушала, чуть наклонив голову. Кажется, первый раз за день Фросту не хотелось никуда сбежать. Сеня все строчила в тетрадке, только носом периодически шмыгала, наверное подстыла, пока они шастали по темноте. Фрост поглядывал на строчки цифр, которые она выводила, и не мог сообразить, с чего Сеня вообще взяла их в этом примере. Ни одно «равно» не сходилось с тем, что было задумано. Чернила блестели, цифры выходили ровные, аккуратные. А смысла в них — ноль.
— Так, погоди, — вмешался он, ткнул пальцем в первую строчку. — Здесь разность, видишь?
— Вижу. — Сеня потерла лоб. — А
— Количество членов.
— А откуда там минус впереди?
— Потому что первое не считается. — Фрост сам услышал, что звучит глупо. — Короче, там по формуле. Попробуй еще раз.
Сеня кивнула. Взяла ручку, стала переписывать уже решенное. Фрост уставился в окно. Снаружи была уже абсолютная темень, мелко стучал дождь, о стекло билась мокрая ветка липы. В тишине, заполнившей сторожку, было слышно только, как ручка скрипит о лист и как зудит накалившаяся лампочка. А еще у Фроста урчало в животе. И не тихонечко, а вполне себе уверенно. По-китовьи. Фрост глянул на Сеню, та не услышала: выводила цифры в тетрадке, даже губы шевелились от усердия.
— Не спеши, — сказал он. — И знаки проверяй.
— Я знаю, — буркнула она.
Живот снова заурчал. Надо было все-таки пробраться в столовую за сосиской в тесте. Пустой желудок свело от голода. Фрост глотнул остывшего чая, забарабанил пальцами по столу. Схватил папину зажигалку. Щелкнул — два раза, три. Нервно. Зажег, потушил.
Сеня подняла глаза:
— Что ты делаешь?
— Создаю условия, приближенные к реальности, — огрызнулся Фрост. — В классе такой тишины не бывает так-то.
Сеня хмыкнула, завела выбившуюся из хвостика прядь за ухо, вернулась к задачке. В своем планировании совместных занятий Фрост как-то не додумался до момента, где Сеня мучает пример, а он сидит в напряженной тишине и не знает, куда деть руки. Желудок издал глубокий и долгий звук, как стиральная машинка в режиме отжима. Фрост вскочил, подошел к полке, где стояла старая магнитола.
— Что ты делаешь? — снова спросила Сеня, отрываясь от тетрадки.
— Пусть фоном поиграет, а то тишина как в морге. Тебе норм будет с музыкой заниматься?
— Ну, если этот раритет еще работает, то ничего, включай, — согласилась Сеня.
Магнитола осталась в сторожке от прошлого хозяина вместе с коробкой старых кассет. Папа в ней покопался, выдул пыль, смазал механизм, который перематывал пленку, сменил погнутую антенну, и теперь магнитола исправно ловила FM-волны и проигрывала полный набор старого рока, сохраненный прошлым лесником. Иногда они с папой врубали громкость до максимума и слушали что-нибудь скрипучее и душевное. Фрост нажал кнопку — тишина. Еще раз — щелчок, хрип, кусок песни и снова тишина.
— Работает, — пробормотал Фрост. — Почти.
Он дернул крышку кассетного отсека, но та застряла. Еще сильнее. В магнитоле что-то щелкнуло, из ее нутра выскочила пружинка и улетела под стол.
— Твою… — Фрост нагнулся, глядя под ноги. — Видишь ее?
Сеня приподнялась из-за стола. Кажется, она с трудом сдерживала улыбку.
— Нет. Что это вообще было?
— Пружинка… Маленькая такая.
Фрост опустился на колени, вытащил из кармана телефон и включил фонарик. Заглянул под шкаф. Пыль, крошки, кусок проволоки, гвоздь. Никакой пружинки. Сеня присела рядом. Они молча шарили по полу, слабый луч света не успевал за их руками.
— Нашла! — наконец победно вскрикнула Сеня, выуживая из щели между досками пружинку. — Закатилась глубоко. Держи!
Фрост протянул руку, их пальцы коснулись — коротко, неловко. Он взял деталь:
— Спасибо.
Пока они поднимались, пока неловко отряхивались, Фрост старался не пялиться, но все равно разглядел, что водолазка у Сени чуть задралась, оголив тонкую полоску кожи на животе. Стало жарко. Фрост вернулся к магнитоле и пробовал вставить пружинку обратно, но кассетник заклинило.
— Подержи крышку, — попросил он. — Вот так, только не отпускай.
Сеня послушно встала рядом и прижала пластик ладонью. Фрост пытался приделать пружинку то с одного конца, то с другого. Ничего. Руки вспотели, пальцы начали подрагивать.
— А ты точно знаешь, как это делается? — насмешливо поинтересовалась Сеня.
— Конечно знаю.
— А раньше делал?
— Нет.
Сеня засмеялась, неловко надавила на крышку, пластик заскрежетал, зато пружинка сама скользнула в оголившийся паз. Фрост сдержал радостный вопль, даже бровью не повел.
— Отлично, — сказал он, будто так и планировалось.
— Ты мастер.
Сеня смотрела на него с уважением. И почти без усмешки. Только отступила на два шага; пока они боролись с магнитолой, было не до социальной дистанции.
— Что будем слушать? — Спросила и отвела глаза.
— Наверное, не стоит рисковать, послушаем кассету, которая уже стоит, пока еще что-нибудь не вывалилось, — предложил Фрост.
Сеня хмыкнула и вернулась за стол.
— Мне чуть-чуть осталось…
Фрост осторожно нажал на «PLAY», магнитола затрещала, но быстро разошлась и заиграла с середины песни. Старой настолько, что у Фроста даже уши покраснели:
— Это папа всякое старье слушает, — попытался оправдаться Фрост.
Но Сеня его не слушала. Она сидела, подперев щеку ладонью, и слушала песню, закрыв глаза.
Магнитола всхрапнула и оборвала песню, Сеня вздрогнула, будто вернулась из дремоты.
— Извини, кажется, кассету зажевало, — пробормотал Фрост.
— Как думаешь, — задумчиво спросила Сеня, — а если мосты свели, значит, это про Питер?
— Наверное. — Фрост присел на краешек боковой табуретки.
Теперь их с Сеней разделял замызганный стол с папиной пепельницей. Неплохо он вчера перебрал, если даже курево свое не запрятал. Но думать об этом Фросту не хотелось.
— Никогда не была там… — Сеня продолжала сидеть, задумчиво рассматривая темноту за окном. — А ты?
— Да я там как бы оказался? — Фрост фыркнул. — Никуда дальше Тулы не заезжал…
— Жалко, мне кажется, там очень красиво.
Они помолчали. И в этой тишине Фросту отчаянно захотелось сказать что-то идиотское и неуместное, — например, это ты очень красивая. Слова даже начали жечь язык. Может, Фрост и сказал бы их, но за дверью скрипнуло, и в сторожку без всякого стука ввалился папа.
— Не помешал, молодежь? — спросил он, уже обивая ботинки от налипшей листвы.
Папа стоял в дверном проеме, куртка вся в пятнах, в руках целлофановый мешок. Встретишь такого на улице, подумаешь, что алкаш какой-то бездомный. Но Сеня тут же вскочила и подалась к нему навстречу. Фрост принюхался. Пахло от папы котлетами и одеколоном. И то хорошо.
— Здравствуйте, дядя Витя. А мы уже заканчиваем как раз.
— Ну вот и я подумал, что засиделись. — Папа поставил мешок на стол, стащил куртку и оказался в домашнем свитере. — Дай, думаю, подкормлю умников, мозгу сахар нужен, чтобы думать!
— Не сахар, а глюкоза, — буркнул Фрост, но от сердца отлегло: папа был совсем трезвый и даже почти не помятый. — Но пожрать было бы неплохо.
Папа покачал головой:
— Не пожрать, а отведать угощения. — Повернулся к Сене. — Ты, Сенечка, прости, пожалуйста, что сын мой такая дубина невоспитанная.
— Все хорошо, — проговорила она. — Я бы тоже была не против… отведать.
— А это мы сейчас быстро организуем. Федька, нагрей-ка нам воды.
Они сразу засуетились: Фрост воевал с чайником — у того, как назло, заело рычажок, — папа по одной вытаскивал из мешка вишню в шоколаде, а Сеня раскладывала ягодки по блюдцу с выщербленным краем. Сторожка стала тесной, но Фроста это почему-то не бесило. Он вылил остывший чай, сполоснул чашки в умывальнике от темного налета. Чай папа открыл новый, из коробки пахнуло малиной.
— Взял вот по акции, написано, садовые ягоды. Химия, конечно, а приятно. Сеня, давай наливай себе!
Сеня замотала головой, но папа уже занес кипящий чайник над ее чашкой:
— Пей, сразу согреешься.
Она поблагодарила и села обратно, держа кружку обеими руками. Пар от чая поднимался вверх затейливыми спиральками.
— Ну как ваши успехи? — спросил папа, поглядывая на Сеню.
Глаза у него поблескивали, но не пьяно, скорее весело, Фрост давно такого не видел. Сеня глотнула чая, ответила неуверенно, словно к себе прислушивалась.
— Мне кажется, — начала она неуверенно, — что я что-то все-таки поняла…
Папа хекнул, подмигнул Фросту:
— Ничего себе оценочка твоих способностей! Может, тебе в пед пойти?
Сеня тут же покраснела и поспешила исправиться:
— Нет-нет, Федя очень понятно объясняет, это просто я тупая…
— Это кто тебе такую глупость сказал? — Папа тут же перестал улыбаться. — В классе обижает кто-то? Или учителя?
От этого Сеня смешалась еще сильнее, прямо пятнами красными пошла, пришлось идти на подмогу.
— Ой, пап, не дави, а! Задачки сложные, сам бы посмотрел, тоже тупым себя почувствовал бы, — сказал Фрост и дернул под столом ногой так, чтобы попасть прямо по папиной коленке.
Подействовало. Папа завозился, перекинул заварочный пакетик в чашку. Сеня поглядывала то на Фроста, то в темнеющее окно. Время и правда перевалило в начало восьмого, надо было сворачивать чаепитие.
— А родители твои что говорят про репетиторство? — спросил папа, отхлебывая подостывший чай.
Сеня отставила кружку, сложила руки на коленях.
— Мама только рада, что я подтянусь к экзаменам, — ответила она, но голос сорвался где-то на середине фразы.
Повисла неловкая пауза. У Фроста даже спина запотела и под мышкой зачесалось. Сеня продолжала сидеть, спрятав руки под стол. Фрост представил, как побелели костяшки ее сцепленных пальцев. Захотелось подняться и положить руки ей на плечи. Сеня подняла глаза. Испуганные настолько, что Фросту стало не по себе.
— Ой, пап, вечно ты грузишь, — буркнул Фрост. — Родители, то-се, надоел.
— Ладно-ладно! — Папа заулыбался. — Сень, если что, ты тоже спрашивай! А то чего мы только тебя дергаем, правда что.
Сеня облизнула губы, огляделась, словно вопрос мог висеть где-нибудь на стене среди старых тужурок и календаря за 1996 год.
— А твоя мама, Федь? — спросила она и замолчала. — Она в отъезде?
Наверное, увидела, как у папы изменилось лицо. Может, и у Фроста тоже, он своего не видел, только почувствовал, как губы онемели.
— Нет у меня мамы, — процедил он и отвернулся к окну. — Можешь у бэшников спросить почему.
— Она лечится. — Папа неловко кашлянул и поднялся. — Темно уже, давайте закругляться, надо еще Сеню до остановки проводить.
Сеня тут же вскочила, рванула к умывальнику с кружкой, запнулась, папа неловко схватил ее за локоть, Фрост наблюдал за ними, как за сценой в надоевшем фильме. Его стремительно покидало все тепло, что успело собраться внутри. Наверное, даже пар шел, его бы точно кто-то заметил, если бы хоть кто-нибудь в сторожке смотрел друг на друга. Но никто больше не смотрел.
Сеня вышла из сторожки, не дожидаясь, что Фрост поднимет на нее взгляд. Но она бы его просто не выдержала. Внутри и так колотилось так, что выпитый чай поднялся по пищеводу к горлу, еще немного, и снова придется блевать в кустах. Дядя Витя помог Сене натянуть плащ, сунул ей в руку пакет с оставшейся вишней в шоколаде. Но не сказал ни слова. К тошноте добавилось желание расплакаться прямо здесь. Повалиться на залежанную тахту и завыть. Все же было хорошо! Все отлично было! Зачем она вообще открыла рот? Сидела бы, грелась в чужом тепле. Поддакивала бы, вишню бы ела эту чертову. А теперь сваливай, поджав хвост, потому что никто на твои тупые вопросы отвечать не обязан.
Дверь сторожки скрипнула — это дядя Витя открыл ее и вышел первым. Сеня послушно двинулась следом, перешагнула через порожек, но успела заметить, как Фрост, сгорбившись, перебирает кассеты, будто саундтрек искал под Сенино выдворение. Глупо, подумала она, глупо и жалко. И тут же осеклась: это не про него, это про тебя, идиотка ты конченая.
— Пока, — пробормотала чуть слышно, но Фрост, конечно, не ответил.
Воздух снаружи был холодный и липкий. Дождь моросил мелкой водяной взвесью.
Дядя Витя стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы. Когда Сеня вышла, он коротко кивнул.
— Тебе же в сторону центра автобус нужен?
— Ага.
— Ну пошли.
За спиной хлопнула дверь, шаги Фроста не послышались.
— А Федю ждать не будем? — спросила Сеня, словно непонятно было, что Фрост больше никогда с ней по одной дороге идти не станет.
— Не. — Дядя Витя вздохнул. — Приберется и домой отчалит, я тебя как раз провожу.
Сеня очень захотелось схватить его за рукав и проговорить быстро-быстро: «Передайте ему, пожалуйста, что мне не важно, где его мама, это я спросила, чтобы паузу занять, это я глупая просто, я не хотела никого обидеть, ни Федю, ни вас». Но язык приклеился к нёбу. Вместо этого вышло:
— У вас тут уютно.
— Да уж… — Дядя Витя хмыкнул. — По-своему.
Они шли вдоль забора, в свете фонарей тот был как глянцевый, хотелось пройтись по нему ладонью, смахнуть дождевые капли, но Сеня спрятала руки в карманы и упрямо смотрела себе под ноги. Прокладка в трусах набухла и стала тяжелой от крови. Ботинки чавкали. Этот мерзкий звук, этот дождь, темнота и расквасившаяся дорожка прекрасно подходили тому, что Сеня чувствовала внутри.
— Не замерзла? — спросил дядя Витя, наверное, чтобы не молчать.
— Нормально, — нехотя соврала Сеня; стылость успела пробраться под плащ, еще и в горле засаднило.
— Федя у нас парень вспыльчивый, — продолжил дядя Витя. — Не принимай близко к сердцу. Он по матери скучает сильно, а говорить про это не хочет… Короче, ты себя не кори. И на свой счет не принимай.
От его жалости стало еще паршивее. Сеня ответила резко:
— Я и не принимаю.
Если уж врать, то врать до конца. Дядя Витя только плечами пожал:
— Ну и хорошо.
До остановки дошли молча. Дождь усилился и дробно стучал о навес над покосившейся лавочкой.
— Спасибо, — пробормотала Сеня. — За чай и конфеты. И что проводили…
— Да не за что. — Дядя Витя обтер лицо рукавом. — Зарядило, конечно, теперь лить будет до ноября…
Но говорить о погоде Сеня не планировала. Отвела глаза, сказала через силу:
— Я не хотела никого обидеть…
— Я знаю, — перебил ее дядя Витя и сжал ее плечо своей тяжелой ладонью.
Автобус показался за поворотом и бодро двинулся к остановке. Они неловко попрощались, Сеня взобралась в салон, передала мелочь сонному водителю. Дядя Витя дождался, пока она сядет у окна и помашет ему через стекло, и медленно пошел обратно в темноту к забору. Теперь можно было бы и заплакать, но слезы застряли в горле. Еще и автобус дернулся так, что Сеня покачнулась и врезалась локтем о поручень. От боли стало чуть легче. Сеня просунула руку под плащ и водолазку. Вцепилась ногтями в складку на животе. Посидела так, чувствуя, как наливаются болью полукруглые ранки. Вдавила посильней. Хотелось, чтобы прямо до крови, мало ей месячных, пусть еще и кожей кровоточит. «Тупая идиотка», — проговорила она своему несчастному отражению в окне. В ответ завибрировал телефон. Сердце подскочило — Фрост? Да с чего бы, конечно. В аське светилось непрочитанное сообщение от Геры.
Сеня просмотрела сообщения, но отвечать не стала. Пусть Гера попереживает, а не обиделась ли забытая ее сестричка, пока она там живет свою большую сложную жизнь. Сеня сунула телефон в карман. До ее остановки было еще две чужих, Сеня проехала их, закрыв глаза. Пальцы под плащом и водолазкой продолжали стискивать складку кожи, боль помогала не плакать.
Дома пахло тушеной капустой. Сеня открыла дверь своим ключом, глянула на часы, висевшие над кухонным проемом. Восемь. Поздновато, конечно. Мама вышла навстречу с лопаточкой наперевес, глянула так, будто Сеня в чем-то виновата. Она и была, вот только маме о том знать не полагалось. Сеня отвернулась к вешалке, чтобы ее не выдали вспыхнувшие щеки.
— Ну и где ты шляешься? — спросила мама; голос звучал напряжено.
Плохо-плохо-плохо-плохо. И в голове, как назло, стучало от усталости, и ни единой мысли не вспыхивало, как отмазаться от пропажи денег из маминого кошелька.
— У нас же дополнительные занятия к экзамену поставили, я говорила, — пробормотала Сеня, устраивая плащ на крючке.
— Ничего ты не говорила, — огрызнулась мама; с лопатки соскользнул кусочек капусты, и мама поймала его свободной ладонью. — Ладно. Руки мой, иди ешь. Хоть тебя покормлю.
Вздохнула и вернулась на кухню. Сеня проскользнула по коридору, дверь в родительскую спальню была закрыта. Значит, отец дома и не в духе. Сеня наскоро помыла руки, присела на унитаз, отлепила набухшую от крови прокладку, аккуратно свернула ее и замотала туалетной бумагой, сунула в мусорку, сменила на свежую, снова помыла руки и пошла на кухню.
— Случилось чего? — спросила Сеня, усаживаясь за стол.
Мама молча поставила перед ней тарелку с тушеной капустой и кружочками сосисок. Пахло вкусно, Сеня наколола на вилку кусочек, отправила в рот.
— Вкусно. — Тревога отпускала, даже поболтать захотелось, но мама определенно была не в духе.
— Да прям уж, — нахмурилась она. — Пересолила. И в кашу все разварилось.
— Ничего не разварилось. — Сеня обмакнула сосиску в соус.
Мама моргнула.
— А папа твой сказал, что невкусно, — сказала вполголоса и даже на дверь обернулась: не стоит ли отец в коридоре.
— И ты расстроилась, что ли? — Сеня даже улыбнулась, но зря.
Мама тут же поджала губы.
— Я тут, думаешь, весь день чаи гоняю? Весь день не присела, а вам невкусно!..
— Так мне же нравится… — начала Сеня, но мама уже вернулась к плите, схватила сковороду с капустой и выставила на подоконник.
— Пусть остынет, — сказала она, не оборачиваясь. — А утром в школу пойдешь и на помойку вынесешь.
Доедала Сеня в тишине. Мама отмывала плиту, сгорбившись так, что стала похожа на старуху. Смотреть на нее было грустно и почему-то стыдно. Но и отвести глаза у Сени не получалось.
— Ты сама поела?
Мама только плечом дернула.
— Ты ему будто служишь, — не выдержала Сеня.
Мама медленно распрямилась.
— Не говори о том, чего не знаешь… — процедила она и так сжала в пальцах губку, что даже пена запузырилась.
— Ну а что?.. — начала Сеня, но дыхание перехватило.
— Иди к себе, — отрезала мама и продолжила тереть плиту.
Сеня вскочила, швырнула вилку на стол, рванула по коридору и со всех сил жахнула дверью. Застыла по другую ее сторону, перевела дыхание. Нужно было сесть за домашку, но день этот навалился неподъемной плитой. Сеня включила компьютер, пока тот оживал, наскоро поменяла тетрадки в сумке. Глянула в телефон — ничего нового. Попробовала написать Фросту: извини, не злись, пожалуйста, мне вообще плевать, есть ли у тебя мама, вот у меня есть, а толку? Но стерла, звучало еще тупее, чем все, что она сегодня уже наговорила.
Сеня села на краешек кровати, разгладила покрывало. Под подушкой лежала книжка с оранжевой обложкой, там герои постоянно что-то ели, болтали и разгадывали детективные загадки в несуществующем городе, куда получилось сбежать из серого и тупого реального мира, просто сев в трамвай. Сеня с удовольствием бы убежала куда-нибудь. Вот только на местных автобусах не уехать в прекрасное далёко, ничего лучше Лебяжьева на пути не встретится.
Телефон зажужжал новым сообщением в аське.
Сеня даже зажмурилась от нежности. Посидела так, потом напечатала в ответ.
Сеня уже хохотала, прижавшись лицом к подушке, чтобы мама не услышала.
Сеня тоже это заметила, и от этого нежности внутри стало еще больше.
Сеня перевернулась на спину, вытянула руки с телефоном над собой.
И ряд ржущих смайликов, Сеня добавила к ним еще пяток тех, которых тошнит.
Мысль, что ей придется идти на каблуках перед всей школой, доставляла почти физический дискомфорт.
И снова ржущие смайлики.
Сеня представила, как мама закатит глаза. И как будет припоминать Сене эти деньги ближайшие лет пятнадцать, не меньше. Это не пятисот рублей в кошельке недосчитаться.
Сеня отправила смайлик, бьющийся головой о стену, в ответ.
Сеня поднялась, села у проснувшегося компьютера, нашла во вкладке браузера «ВК», а в списке друзей Соню. Долистала до аватарки с Афониным. Подумала и набрала.
Соня тут же прислала блюющий смайлик.
Сеня вспомнила, как по-хозяйски Афонин хватал Настю и сажал себе на колени, пока бэшники тусили на даче у Антона, и поежилась.
Сеня отправила смайлик с сердечком и отложила телефон. От переписки у нее стали горячими щеки и во рту пересохло. Из трех неловких разговоров, случившихся за день, — с Фростом, мамой и Соней, только последний, кажется, не оставил после себя ощущения, что большей дуры на свете, чем Есения Казанцева, не существует. Сеня представила, как где-то на узких улицах Трудового стоит дом, в котором Соня собирает свои цветастые волосы в хвост и идет массировать отекшие бабушкины ноги. И в этом, наверное, нет никакой обязаловки! Просто Соня такая. Готова и бабушке помочь, и про идиота Афонина выложить всю правду без опасения, что ее саму обвинят. Мол, нечего было по малолетству шляться с парнем. Мама точно бы так сказала. Или просто поджала губы и больше никогда бы с Сеней не разговаривала. Она и сейчас гремела на кухне посудой так, чтобы каждый понял: ее обидели, но она выше всякой обиды, просто будет и дальше заботиться о людях, которые ее с грязью смешивают каждый день. Лучше бы наорала, чем так.
Больше всего Сеня ненавидела напряженное молчание, воцаряющееся в квартире каждый раз, когда мама обижалась на нее за очередное неловкое слово или движение. Достаточно было огрызнуться или хлопнуть дверью, чтобы мама показательно игнорировала ее ближайшие пару дней. Беззвучно ставила перед ней тарелки с обедом, обходила в коридоре так, чтобы не прикоснуться даже рукавом халата, смотрела чуть выше Сениного плеча, щелкала выключателем, когда Сеня заходила в ванную. Иногда Сене хотелось встряхнуть маму изо всех сил, прижаться носом к ее носу, заорать ей прямо в лицо: мама, я тут! Мама, посмотри на меня! Мама, я живая, я с тобой в одной комнате! Но она ни разу так и не решилась, просто ждала, когда обида потухнет и следующим утром мама позовет ее завтракать, словно ничего и не бывало. Если можно было поклясться себе в чем-то только одном, то Сеня выбрала бы пообещать никогда не впадать в показное молчание. Особенно если сама виновата.
Фрост ответил спустя напряженные четыре минуты
Нормально все, конечно, не было. Но Сеня решила не давить.
Еще шесть минут молчания. Сеня успела зубами отодрать заусенец и заклеить его уголком тетрадного листа. Экран телефона вспыхнул лаконичным:
Сеня сначала обрадовалась, а потом на кухне особенно громко лязгнула тарелка, и она как опомнилась. Деньги за первое занятие были отданы. О том, что второе состоится буквально завтра и за него тоже придется платить, Сеня как-то не подумала. А теперь придется думать. Мама как раз закончила громыхать на кухне и прошла по коридору, топая всеми ногами, что были у нее в наличии. По ощущениям, не меньше шести пар.
По шагам было ясно, что мама зашла в ванную. Там и вода зашумела почти сразу. Сеня села на кровати, домашняя футболка чуть вздрагивала на груди. Та-та-та — трепыхалось сердце. Мама обычно не тратила горячую воду зря. Мылась со скоростью молнии и на Сеню вечно ругалась, что та плещется, как выдра. Лучшего времени сегодня уже не будет. Сеня подскочила и выглянула в коридор.
Мамина сумка стояла на пуфике в прихожей. Черная, гладкая, с кривым замком. Сеня смотрела на нее, как на живое. Ей даже показалось, что сумкины бока двигаются в такт дыханию. Сеня скользнула по коридору мимо родительской спальни; если оттуда выйдет отец, то отвертеться не получится. И даже представить себе невозможно, как он поступит, запалив дочку за мелким бытовым воровством. Наорет? Ударит? Застрелит из табельного? Пройдет мимо, равнодушно скользнув по ее скорченному от ужаса телу? Нальет себе водички на кухне и так же неспешно вернется в спальню? Сеня наклонилась к сумке. От нее пахло мамой: пудрой, сладкими духами, кремом для рук. Сеня подняла клапан, сунула руку внутрь. Ключи, чеки какие-то, косметичка, кошелек. На ощупь — плотная кожа, уголок отогнут. Сеня вытащила его медленно, будто боялась разбудить. Щелкнула молния. Пальцы нашли купюры, свернутые пополам. Две пятисотки, одна помятая. Сеня вздохнула почти облегченно. И только потом поняла, что из ванной больше не доносился плеск воды. Сеня сунула кошелек в сумку и вернула клапан на место, когда дверь ванной распахнулась. Мама вышла, вытирая руки о полотенце, и остановилась в дверях:
— Чего там копаешься?
— Зарядку от телефона ищу, — ответила Сеня самым ровным голосом, что у нее был. — Ты не брала?
Мама на нее даже не смотрела, пятно на полотенце беспокоило ее куда больше. Она поднесла его к пятну света от лампы и рассматривала с презрительным выражением лица.
— В прихожей-то откуда зарядка твоя будет? Сунула куда-то, а теперь мне перерыла небось все, — поморщилась. — Паста засохла, что ли? Пойду застираю, а то впитается…
Она прижала полотенце к груди и понесла в ванную.
— Только квитанции не трогай, я потом не найду…
— Хорошо, — сквозь зубы проговорила Сеня.
Теперь ей казалось, что даже с кошельком наперевес она бы не вызвала у мамы особого интереса. Куда ей до пятна от зубной пасты на старом вафельном полотенце. На пороге мама обернулась. Ладонь, в которой Сеня сжимала две ворованные купюры, стала влажной.
— И вообще спать уже ложись, десятый час, — сказала мама и закрыла за собой дверь.
— Хорошо, мам. Спокойной ночи, мам.
Влажные деньги Сеня засунула под резинку пижамных штанов. Снова отбросила клапан с маминой сумки, вытащила кошелек, достала из него еще тысячу рублей. Закрыла и небрежно всунула в нутро сумки. Клапан так и остался распахнутым. Плевать.
Вернулась к себе, положила деньги под обложку дневника. Теперь их хватит на еще четыре занятия с Фростом, а там, глядишь, и сама начнет разбираться. Нужно было почистить зубы и умыться, нужно было расчесаться, принять душ и поменять прокладку. Нужно было хорошо учиться самой. Нужно было не воровать деньги из маминого кошелька. Нужно было не ходить по лесным сторожкам с мрачным одноклассником в черном худи. Нужно было быть хорошей дочкой. Нужно было быть хорошей. Сеня потянулась к выключателю. И долго еще лежала, уставившись в темный потолок.
Она легла и долго смотрела в потолок. Мама обязательно бы ее поймала, если бы просто присмотрелась внимательней. Но она не присмотрелась.
И от этого Сене хотелось кричать.
Фрост вышел из сторожки сразу, как стихли шаги. Дождь висел в воздухе мелкой холодной взвесью. Под ногами вязли слипшиеся листья, шнурки стали темными от воды. В груди комом стояла злость. Больше всего почему-то на легкость, с которой папа и Сеня ушли на остановку. Будто это все нормально, будто ничего не случилось. И можно просто разойтись по домам.
Фрост врать не умел, зато умел быстро ходить. Сарайка вылезла из темноты боком, черный прямоугольник с узким козырьком, знакомая корка ржавчины на двери, в стекле — крошечные трещинки, как паутина. Фрост зашел за угол, дернул за задвижку, и полоска железа скрипнула, как живая. Ружье висело там же, где и всегда, — в старом шкафу, за куртками, над колченогим чемоданом. Они с отцом договаривались не брать без спроса, предупреждать, что берешь, просто так не брать. Фрост кивал, отец верил. Ведь с детства было понятно, что Феденька совершенно не умеет врать. Зато неплохо научился недоговаривать.
Фрост снял чехол. Металл был холодный, холодил пальцы. Стукнуло в висках. Руки сами знали, что делать. На подоконнике — пара коробок с патронами, отец списал еще до проверки. Щелк — привычный звук, а ток все равно побежал по спине. Фрост вышел под навес. В сторону леса как раз бил фонарь. Куча пустых банок поблескивала в его лучах. Фрост поставил четыре банки на старую доску, пятую на столбик. Расстояние — на глаз, не проверяя. Плечо к дереву, ладонь под цевье, ствол направлен на банки.
Фрост не думал про собственные уши, про далеких соседей, про папу, который ушел всего ничего, до остановки. Может, только чуть-чуть про Сеню и ее взгляд, который цеплялся за него весь день, как колючка. Внутри все наконец-то стало ровно: ушла тревога и злость, остались рука, ствол, качнувшаяся банка и мягкое, сухое «бах» — отдача в плечо, короткий дымок, от которого захотелось проморгаться. Ближняя банка упала, будто у нее подрезали ниточку. Вторая держалась, и это бесило. Бах. Банка дернулась, осталась стоять. Бах. Упала.
Фрост стрелял еще. Первое раздражение ушло после второго выстрела. С третьего пришла тишина — та, за которой он и шел. Фрост двигал банки, ставил их дальше, ближе, менял угол. Мешал дождь, сырые перчатки, не хватало света, но все это были мелочи. Голова наконец перестала выдавать картинки: как отец идет рядом с Сеней к остановке, как извиняется за грубость сына, как Сеня поджимает губы и смотрит презрительно. Бах! Бах! Бах!
Наконец Фрост выдохнул и прислушался. Трасса где-то за домами шуршала шинами. Ветер шевелил провода. С крыши сарайки капала на жестяной лист, и каждый удар капли сам был похож на выстрел. Надо было сворачивать тир.
Плечо ныло, ладони были влажные, рубец на большом пальце снова кровил — тонкая царапина приоткрылась. Все это было правильно, было хорошо. Фрост вытащил гильзы, собрал, бросил в ржавое ведро. Ружье протер рукавом, проверил замок, еще раз провел пальцем по стволу — привычное движение, как по ребру старой скамейки, чтобы убедиться, что ни с чем не налажал. Вернулся в сарайку, повесил ружье в шкаф, задвинул чехол и куртки на место. Дверь закрылась без скрипа. Фрост постоял секунду в темноте, пока глаза снова не поймали контуры, и только потом вышел.
Снаружи дождь перешел в ровную морось. От леса пахло сырым деревом и железом. И порохом. Фрост взял оставшиеся банки, выкинул в мусорную бочку у забора. На мгновение представил, как папа зайдет, заглянет туда утром, увидит мелкий мусор, поймет все сразу, у него глаз на такое точный. Но дальше думать не стал. Оставалась всего одна задача — успеть домой раньше, чем вернется папа. Благо тот обязательно остановится тайно покурить.
До дома Фрост бежал. В кроссовки набралась вода. Дул ветер, холодил вспотевшую шею. Фрост перепрыгнул через лужу, приземлился в соседнюю, грязь брызнула на джинсы. В голове, как всегда после стрельбы, было пусто и ясно. Никакой тяжелой злости, никаких пульсирующих висков. Как будто вдавил reset и система перезагрузилась. Фрост взбежал по лестнице, провернул ключ осторожно, без рывка. Прислушался — никого. Сбросил кроссовки, вытащил стельки, поставил к батарее. Встряхнул толстовку и сунул в стиральную машинку. Вода с волос стекла на воротник. Фрост задержался в дверях кухни — свет с улицы чуть подсвечивал стол, папины кроссворды и забытую с завтрака турку. Он прошел в комнату. Компьютер выключен, как и оставлял. Папа бы и не стал копаться в его вещах, а если бы и стал, все равно ничего толком бы не понял. На столе — тетрадь, развернутая на задаче с прогрессиями. Надо бы доделать, но голову уже начало кружить, как от банки пива. Так бывало, если резко попустит злость, после нее тело пустое, ничем не заполненное, может, только немного дымом, от сгоревшего пороха. Мигнул экран телефона. Фрост не стал читать. Сначала перевести дыхание. Раз-два. Вдох глубже, задержка. Медленный выдох. А уж потом посмотреть, какой активной и насыщенной жизнью живет его гильдия, пока он тратит время на разговоры и решение банальных задачек. Нет, сначала нужно подышать.
Когда в подъезде раздались папины шаги, Фрост уже был в порядке: смыл с рук серые хлопья окалины, вытащил из-под ногтей машинное масло. Даже умылся, рассмотрел себя в зеркале — лицо от тусклого света лампы как у покойника, но глаза ясные. Хорошо. Обычный пацан после тяжелого дня.
Папа с порога начал насвистывать, всегда так делал, если не выдерживал тишины. Фрост щелкнул чайником, расставил по столу кружки, заварку, сахарницу. Действия занимали руки, пока папа возился в ванной, потом вышел, обтирая шею полотенцем.
— Может, есть хочешь? — спросил виновато, словно это он привел в сторожку Сеню, а не наоборот.
— Не, чая попью и спать.
— Весь вечер пустые кишки полощешь.
— На ночь есть вредно.
Это был их привычный спор. Папа вечно ворчал, что Фрост малоежка, а Фрост оскорблялся и на слово это детское, и на факт насилия едой.
— Ну, хозяин — барин. — Папа открыл холодильник и застыл перед ним, рассматривая пустые полки. — Негусто, конечно…
— Холод не выпускай, а! — Фрост распотрошил упаковку печенья. — Маслом помажь и съешь.
Папа послушно вернулся за стол, отрезал шмат масла, сверху положил печенье. Потом поднял на Фрост тяжелый взгляд. Блин. Не обойдется. Фрост откинулся на стуле, скорчил самое равнодушное выражение лица:
— Ну что?
— Нельзя так бросаться на людей, — начал папа. — Особенно на девочек.
— Я не кидался…
— Ты видел, как Сеня испугалась? А если бы она заплакала, что нам тогда с ней делать?
Фрост вспомнил, как влажно блестели глаза Сени, когда она натягивала плащ, путаясь в рукавах.
— Заперли бы ее в сторожке, пусть себе плачет, не услышал бы никто.
— Не смешно, Федь. — Папа поморщился. — Ты, если будешь волком на всех смотреть, один останешься.
— Ну ты вроде бы никуда не собираешься. — Федя закатил глаза. — Только если на вручение премии самого душного родака года.
— Я не вечный, Федя, — со вздохом сказал папа. — Как мы теперь знаем, человек — штучка хрупкая, глазом моргнуть не успеешь, а я уже все. — Вытянул губы и неловко свистнул.
— Что? Тоже вляпаешься в херню и укатишь по этапу?
— Федор! — Папа, может, и хотел прозвучать грозно, но получилось почти жалко.
Фрост со скрипом отодвинулся от стола, чай опасно заволновался в кружках, вот-вот выйдет из берегов. Папа накрыл свою ладонью.
— Иногда надо разочек сказать страшную правду, чтобы правда эта перестала так пугать.
Фрост скривился:
— Что-то ты и сам не особо спешил ввести Сеню в курс наших семейных дел.
— Я хотя бы не стал ей грубить. — Папа откусил кусочек масла с печеньем и сморщился. — Гадость какая. Какие-то неправильные бутерброды ты мне советуешь, дядя Федор.
От папиной неловкой попытки пошутить у Фроста аж горло перехватило. Он с трудом выдавил:
— Просто ты неправильно их ешь.
И ушел к себе, даже дверью хлопать не стал. Лег на кровать поверх пледа, не раздеваясь, вытянулся. Закрыл глаза и начал проваливаться в сон, когда телефон призывно запиликал. Мало на ком у Фроста стоял звуковой сигнал. Вот на Грифе стоял точно. Фрост рывком подскочил, схватил телефон, щелкнул по непрочитанному.
Фрост повалился обратно на подушку и шумно выдохнул. Может, дела его были не так уж плохи. Для вывода денег, накопленных тяжелым ночным трудом по фарме голды и раскатывании мобов в данжах ради редкого лута, Фрост пользовался серой, но проверенной схемой. Схема называлась: пока прокатывает. В соседнем Новомосковске, городе побольше, пусть и не имеющем ничего общего с Москвой, особенно Новой, промышлял старый знакомый по прошлой гильдии. Из геймерства он быстро перешел к денежным схемам — и быстрее, и выгоднее, и работа на свежем воздухе. Достаточно было написать ему, мол, нужно бабло, и на следующий день он уже нес к задворкам ТЦ в конверте все, что требовалось. Правда, веб-денег он за это просил с приличной комиссией, но кто считает, когда прижало? Вот и Фрост решил не считать. Проверил, сколько денег скопилось в его кошельке, поморщился — хватало впритык, но главное, что хватало.
Фрост выругался. Прикинул, сколько это денег. Потом прикинул, сколько это часов со скрюченным позвоночником у компа. Но если хочешь и дальше у этого самого компа сидеть, дружочек, то не скупись.
Фрост набрал ответ и отправил раньше, чем подумал:
Никого, кроме BRS88, у Фроста все равно не было, пришлось засовывать язык в жопу и покладисто откатываться.
Это было чистой воды издевательство.
— Да пошел ты на хер, мудак! — выругался Фрост в потолок, но написал, конечно, другое.
У Фроста физически ломило руки, пока он копировал ссылку на кошелек BRS88 и переводил на него две папины зарплаты в лесничестве. Аж курить захотелось, но не стрелять же сигареты у родного отца? Так что пришлось просто высунуться в форточку и подышать холодным дождливым воздухом. Пока Фрост возился, на телефон успели прийти сообщения от Сени. Он пробежался по неловким извинительным фразам, но внутри ничего больше не отзывалось злостью. И даже раздражения не было. Все вылетело из Фроста вместе с пулями и осталось в покореженных банках. Он даже занятие завтрашнее подтвердил, а что? Быстренько потаскает ее по функциям, заберет денежку и отчалит на встречу к BRS88. А там и до обновленного железа рукой подать. Все складывалось отменно.
Довольный собой, Фрост пошел мыться и даже новый угорь, вскочивший на плече, его не расстроил. Раз-два-брызнуть-обработать, и все дела. Из зеркала на Фроста смотрел не привычный прыщавый задрот, а успешный геймер, считай, киберспортсмен. Еще и подкованный в финансовой грамотности.
— Ты чего там вертишься, как невеста на выданье? — спросил папа, заглядывая в ванную. — Фига тебя обсыпало, дружок!
И поморщился, разглядывая прыщи на Фростовой спине. Настроение тут же сдулось. Фрост накинул полотенце, посмотрел презрительно:
— Это половое созревание, старик. Ты про такое уже и не помнишь.
Папа захохотал и пошел на кухню гонять вечерние чаи. А Фрост отправился в увлекательное, пусть и немного тормозящее приключение по стартовому подземелью. Если считаешь себя спортсменом, то и тренировки забрасывать нечего.
День в школе Фрост провел в состоянии, которое называл «белый шум». Цифры на доске складывались в бесформенную кашу, строчки в тетради ползли в сторону, будто у них были собственные колеса. Гусев диктовал условие арифметических прогрессий, мелом шуршало по доске, а у Фроста внутри тянуло тонкую как волос струну. Если дернуть — порвется. Если не дергать — все равно порвется. А можно еще пальцем по ней балакать, и внутри тогда все начнет вибрировать, то ли тревогой, то ли злым азартом.
Телефон лежал в кармане толстовки, заглушенный до бесшумного режима. Фрост знал: стоит достать — и уже ни на какие прогрессии внимания не хватит. Только гипнотизировать этот кусок пластика и ждать, когда он заголосит, как сирена, отменой сегодняшней встречи с менялой; мало ли что там у него сорвется. Лучше не проверять, пока урок не закончится. Но пальцы все равно тянулись нащупать ребра корпуса, проверить, не жужжит ли. Тишина. Ни вибрации, ни короткого мигания — ничего. BRS88 молчал, как будто его и не было.
— Морозов, — окликнул Гусев, — пятый пример. Попробуешь разобрать для остальных? Можно устно.
Фрост поднялся, стул скрипнул. Он посмотрел на доску и увидел только мокрую линию от тряпки и неясные меловые закорючки. В горле пересохло. Проморгался.
— Разность прогрессии? — подсказал Гусев.
Не злобно, но Почита уже скорчился над тетрадкой и затрясся от смеха. Плюнуть бы прямо в его тупую спину, чтобы слюна растеклась по ветровке, кто ему вообще разрешил ходить на уроке в спортивке? Пауза затянулась.
— Федя? — еще раз попробовал вернуть Фроста в реальность Леонид Павлович.
— Э… два, — вылетело само, и в тот же момент Фрост понял, что попал пальцем в небо.
— Почти. Минус два, — мягко поправил Леонид Павлович. — Садись, Морозов. В следующий раз внимательнее.
Почита хохотнул уже отчетливо, и Гусев зашагал по проходу к нему, в классе тут же зашелестели тетрадями, Епифанцева через парту свесилась, чтобы лучше разглядеть мешанину на доске. Фрост сел и глубоко вдохнул, как после нырка. Минус два. Вот так же минусом и уйдут деньги, если этот борзый меняла решит просто не прийти. Бах! И никакого возврата предоплаты. Две зарплаты отца, три клика, один холодный пот.
Слева, аккуратно, как будто боялась задеть воздух, к нему скользнул сложенный вдвое квадратик. Бумага белела, как маленькая рыбка в мутной воде. Фрост не сразу понял, что это ему. Подвинул ладонью. Развернул, не глядя на Сеню.
«Еще парочка занятий, и я смогу тебе подсказывать, если что =)»
Фрост скомкал, и бумага сразу стала мягкой и теплой. Это ладонь вспотела, пока он тупил с примером. Поднял на Сеню глаза. Она смотрела на него, как побитая собачка, — жалобно и смущенно. Округлила рот, проговорила беззвучно: злишься? Хотелось так же беззвучно ответить: злюсь, но не на тебя. Но он только качнул головой, засунул записку в карман и принялся переписывать следующий пример с доски. Если начать сейчас переглядываться, то мысли уедут куда-то не туда. А их нужно держать в фокусе: в 19:00 Фрост должен быть у задворок ТЦ в Новомосковске, без опозданий, и все пройдет гладко. Или не пройдет.
— Феденька… — Лилька обернулась и расплылась в гаденькой улыбке. — А ты вот сейчас застыл или зассал? Я что-то не разобралась.
Фрост сам не заметил, как сжались кулаки. Сеня из смущенной тут же стала испуганной. Лилька осклабилась хищно, на переднем зубе стал виден темный след от помады. Фрост кожей чувствовал, как по классу разошлась рябь. Епифанцева закрыла ладонями лицо, и только два коротких хвостика затряслись. Уткнулась лбом в плечо Дрозду, тот даже не обернулся, но Фрост знал, что он тоже лыбится. Вместе с остальными. Лилька скалилась не скрываясь, Фрост поймал ее взгляд и сложил пальцы в пистолет. Щелкнул беззвучно. Лилька едва заметно вздрогнула, усмешка сползла с ее лица. Отвернулась.
Звонок разрезал воздух. Гусев принялся торопливо диктовать домашку, но Фрост уже собирал тетрадь, ручку, учебник, проверил телефон — пусто. И первым выскочил из кабинета. По коридору тянулся запах столовских котлет. Свет из окон был сырым и плоским. Сеня догнала его на пролете. Шаги у нее были тихие — мягкая подошва, почти не слышно. Он почувствовал ее рядом раньше, чем повернулся.
— Вот они придурки, да? — сказала она. — Лилька вообще не смешно пошутила.
Фрост дернул плечом.
— Пойдешь в столовую?
Еще одно движение плечом.
— Понятно, ты сегодня не настроен поболтать, — попыталась улыбнуться Сеня, но улыбка вышла слабой. — Про занятие помнишь? После химии сразу пойдем.
— Помню, — кивнул Фрост. — У меня сегодня времени будет не много, но пробежаться по базе успеем.
Сеня качнула головой.
— Даже немножечко, чайная ложечка — это уже хорошо, — невесело пропела она. — Ну, до встречи тогда.
Обогнала его и сбежала по лестнице. Обернулась на последней ступеньке. Вся — простенький, но плотный узел решимости. Так просто не расковыряешь. Так просто не распутаешь. Фрост оторвал руку от перил, качнул ладонью, мол, до встречи. И всю большую перемену просидел в библиотеке, невольно прислушиваясь, а не зайдет ли к нему Сеня. Не зашла.
На химии все сидели по одному. Сеня — ближе к окну, Фрост за ней, но ближе к двери, чтобы можно было быстро выскочить за дверь, если меняла вдруг решит ему позвонить. Учительница по химии — Елена Геннадьевна — была новой и молодой. У нее были короткие волосы, уложенные кудряшками, и влажные серые глаза. Наверное, Фрост мог бы назвать ее красивой. Но решил об этом не задумываться. Она выписывала на доске «NaCl + AgNO₃ →?», класс неуверенно блеял ответы, а Фрост смотрел, как с внешней стороны окна собираются дождевые капли. Одна капля росла, тяжелела и все никак не могла сорваться. Вот-вот. Сейчас. Еще чуть-чуть. Фрост перестал слышать Елену Геннадьевну. В ухе остался только его собственный гул.
В голове крутился вчерашний разговор с менялой. Все эти его «мамкой клянусь твоей». Фрост сжал кулак под партой так, что ногти впились в ладонь. Приложить бы этого ублюдка сегодня мордой о стену. Вот только за каждым таким менялой обычно стоит чувак покрепче. Его так просто за шиворот не схватишь. Плевать. Фрост сделал длинный вдох, чтобы выдохнуть эту мысль, но вдох принес запах ацетона, — наверное, Елена Геннадьевна ставила опыты на прошлом уроке.
— Морозов, — тут же раздался ее голос. — Проба серебряного зеркала? Что это?
Фрост поднял голову. Картинка собралась из кусочков: доска, длинные стрелки уравнений, белый манжет на платье Елены Геннадьевны, ее кудряшки, Антон Дрозд, сидящий вполоборота, вдруг вытягивает губы трубочкой и подсказывает «глю-коза».
— Так что это, Морозов? — настойчиво повторила Елена Геннадьевна.
— Это? — Фрост посмотрел прямо в ее серые влажные глаза. — Это красиво.
Кажется, в классе захихикали. Елена Геннадьевна тоже улыбнулась — незло.
— Красиво — это да, — кивнула она. — Но в ответах нам пригодится другое слово. Садись, Морозов.
Он сел. Внутри стало чуть легче, будто на секунду его отвязали от крючка. Но телефон опять тянул как магнит. Фрост вытащил его, но не стал включать, положил экраном в стол. И перевернул только под трель звонка. Ничего. Фрост сгреб вещи в сумку, глянул на Сеню, та слушала Епифанцеву и мелко кивала. Выглядело это жалко. Фрост накинул капюшон и поспешил к выходу.
— Федя. — Сеня нагнала его уже на улице. — Я… Ну просто. Если ты не хочешь — скажи. А то я за тобой бегаю весь день, а ты… Короче, мне не хочется, но… — Она окончательно сбилась. — Но хочется.
— Ты всегда столько суетишься? — устало спросил Фрост.
— Нет. — Сеня поправила сбившийся воротник плаща. — Редко. Но когда мне неловко, то суечусь…
Фрост кивнул. У него тоже так бывает. Ему стало почти смешно: вот двое людей, которые не умеют договариваться, сегодня договорились именно потому, что им страшно. Они дошли вместе до остановки. С козырька капало. Дождь был мелкий. Ветер дул рваными порывами. Фрост достал телефон. Глянул — пусто. Спрятал. Снова достал. Пальцы действовали машинально. Включить экран — выключить экран, включить-выключить, пока Сеня выглядывала автобус. Тот как раз появился из-за поворота, когда на экране само собой вспыхнуло непрочитанное сообщение.
Строки были такими же сухими, как вчера. «Под аркой» — значит действительно он. Значит, пока не кинул. Но 16:30 — это практически сейчас. Доехать, выйти, найти арку, не опоздать.
— Что случилось? — Сеня смотрела на него округлившимися глазами.
— Не получится сегодня позаниматься. — Слова подбирались с трудом. — Тут такое дело… Короче, мне нужно сгонять в одно место. Я думал, что вечером, а вот… — И он беспомощно взмахнул телефоном.
— Куда?
— Что — куда?
Сеня снова дернула воротник плаща.
— Куда тебе надо сгонять?
— В Новомосковск.
Сеня посмотрела на дождь, на лужи, на автобусную остановку через дорогу, где толпилась мокрая толпа школьников и бабушек с сумками-тележками.
— Я с тобой, — сказала она быстро.
Как будто, если сказать медленно, он успеет отговорить. Он хотел сказать «нет». Логичное «нет», взрослое такое, короткое. Сказать и уйти. Но Сеня стояла так близко, и глаза у нее стали почти такими же влажными, как у Елены Геннадьевны.
— Ладно. — Фрост откашлялся. — Только не задавай вопросов.
— Хорошо.
Они перебежали дорогу. Асфальт шлепал по подошвам, брызгал на штанину, холодил под коленом. Под остановочным навесом было тесно. До Новомосковска ездили маршрутки, людей в них забивалось столько, что не продохнуть. Фрост первым заскочил в салон, схватил Сеню за руку и потянул к себе. Она податливо прижалась к нему, их тут же подперли со всех сторон.
— Наличка есть? — спросил Фрост ей прямо на ухо.
— Да. — Сеня неловко дернулась, — но руку прижало, не дотянусь до кармана.
И засмеялась ему в щеку.
Маршрутка подкатила к остановке так резко, что лужа у бордюра всплеснула и забрызгала их кроссовки. Фрост шагнул первым, Сеня за ним, держа ремень сумки обеими руками, чтобы не дрожали пальцы. В салоне было душно и пахло чем-то сладким, вроде растворимого кофе из пластикового стаканчика. Стекла запотели, по ним медленно ползли капли.
Маршрутка дернулась и тронулась с места. Сеня почти сразу зацепилась взглядом за табличку над водителем: «Трудовой — Новомосковск». С мамой они дважды ездили по этому маршруту — забрать посылку на почте и оформить в сберкассе новый счет для отцовских выплат. Они тогда чинно устроились на дальних сиденьях и смотрели в окно. А теперь Сеня стоит в проходе, прижавшись к Фросту, где-то между Трудовым и Новомосковском, а мама думает, что дочка прилежно пишет конспект по биологии. Жуть.
Маршрутка подпрыгнула на яме, Сеня пошатнулась. И еще сильнее вжалась во Фроста. Он не отодвинулся, только подбородок вздернул повыше. Наверное, это Сенины волосы щекотали ему нос. Фрост извернулся и достал из кармана телефон. Экран в его руках вспыхивал, гас, снова вспыхивал. Пальцы забегали, набирая сообщения. Сеня скосила глаза и успела выхватить из переписки: «через полчаса…», «на месте», «один будешь?». Она моргнула и отвернулась. Нечего подглядывать, все равно ничего толком не видно.
— А мы на какой остановке выходим? — спросила Сеня, когда маршрутка выехала за пределы Трудового и понеслась по дороге мимо бесконечной промзоны.
Фрост перестал стучать пальцем по телефону.
— До автовокзала, — коротко сказал он. — И там еще минут пятнадцать пешком. — Задумался. — Успеваем, короче…
— А мы надолго туда? — Сеня сама не знала, что хочет узнать, но и молчать вот так, дыша друг другу в шею, было неловко.
Фрост дернул уголком рта:
— Не, в полчаса уложимся, не переживай. Мне надо деньги с интернет-счета обналичить. Меняла проверенный ждет, ему самому тянуть неинтересно.
От всех этих взрослых слов Сене легче не стало. Слово «меняла» вообще казалось из другой жизни — как будто она случайно провалилась в криминальный сериал, который мама тайком смотрит по вечерам, чтобы отец не услышал. В сериале менялы обычно заканчивают в подворотне с ножом в боку. Или того хуже.
Сеня с усилием оторвала руку от поручня и засунула ее в карман. Там сразу стало тепло и липко. Ладони вспотели. Сеня сжала в кулаке телефон. Хотелось написать Гере хоть что-нибудь в стиле: «Представляешь, я еду в другой город с мальчиком, о котором ты даже не знаешь». Но как только она представила, как Гера на том конце провода закатывает глаза и спрашивает: «Про тычинки все-таки стоит поговорить, да?», идея отпала сама собой.
Снаружи уже начался Новомосковск и потянулись одинаковые серые коробки пятиэтажек, потом начались гаражи, ржавые, с облупленными номерами, редкие деревья, заправка. Мелкий дождь моросил так ровно, будто кто-то включил его в розетку и забыл выключить. Сеня представила маму на кухне: наверняка уже вымыла картошку и принялась ее чистить к ужину, а может, вытирает руки о кухонное полотенце, бросает взгляд на часы. До того момента, как она начнет вызванивать Сеню, еще не меньше часа. Этого времени им должно хватить. Должно. Маршрутка затормозила у остановки «Хозмаг». Следующей должен был быть автовокзал. Фрост нервно сглотнул, только кадык дернулся, Сеня разглядела тонкие темные волоски на его горле, — наверное, он еще не начал толком бриться. Стало еще жарче.
— Ты волнуешься? — спросила она, чтобы не молчать.
Фрост дернул плечом:
— Норм. Просто не люблю опаздывать.
Но выглядел он испуганно, даже волосы прилипли к вспотевшему лбу. От этого внутри живота у Сени что-то закрутило, но это была не тошнота, а смесь страха и пугающей радости. Как перед экзаменом, на который ты выучил только половину билетов, но все равно идешь — вдруг повезет. Наверное, так и выглядит взрослая жизнь: ты садишься в автобус и едешь в другой город навстречу незнакомому человеку, который придет с пакетом денег. И никто не проверяет, подписан ли у тебя дневник. Маршрутка наконец затормозила у автостанции. Людская масса, в которую успели собраться пассажиры, двинулась к выходу. Фрост вместе с ними, а Сеня за ним.
На улице пахло сыростью и бензином. Автостанция была такой же, как все, которые Сеня успела повидать, потемневший от времени павильон, киоск с надписью «ПРЕССА», за стеклом выцветшие газеты, женщина в фирменной жилетке курила у мусорки. Небо висело низко, как крышка кастрюли, из которой вот-вот убежит молоко. Фрост уверенно двинулся к переходу. Сеня поспешила за ним, стараясь не отставать.
— А он… — начала она, но тут Фрост поднял руку. Телефон в ладони снова зажегся.
— Уже здесь, — сказал, коротко глянув на экран. — Идем.
Они свернули с главной улицы в переулок с неровным асфальтом. Здесь было тихо. По заборам стекала вода, в одной из луж отражалась перевернутая вывеска «АВТОЗАПЧАСТИ». Сеня шла, считая шаги: десять… двадцать… тридцать… На сороковом из-за угла вышел парень в черной спортивной куртке с тремя кривыми полосками.
Он был ниже, чем Сеня себе представляла, и моложе. Куртка короткая, не по сезону — тонкая, зато под горлом застегнута до конца молнии. На голове — кепка с нечитаемым логотипом. В руках — желтый пакет-майка. Не чемодан с нарисованным долларом, не черный портфель, не чемодан на колесиках. Обычный пакет. И от этого стало совсем страшно.
— Фрост? — спросил он, закуривая на ходу.
— Я, — ответил тот; голос прозвучал чужим: ниже, суше.
Мужчина перевел взгляд на Сеню:
— А это?
— Одноклассница. Просто со мной. Она не в теме.
Слово «не в теме» ударило Сене куда-то в грудь. Хотелось тут же возразить, что, вообще-то, она в теме, еще как, но язык прилип к пересохшему нёбу. Она только кивнула, как будто подтверждая: да, одноклассница, мебель, не обращайте внимания. Меняла фыркнул, но вроде бы успокоился.
— Ладно. Деньги тебе крупняком принес, норм? — спросил он.
Фрост кивнул. Они говорили еще что-то, но Сеня половины не разобрала — слова слипались в одно вязкое мычание. Наконец меняла сунул руку в пакет и достал сверток, перетянутый резинкой. Пачка была не как в кино, аккуратно упакованная, а пухлая и кривая, с помятыми уголками. Но денег в ней было много. И Сеня ясно поняла, что речь идет не о каком-то выдуманном счете в несуществующем интернете, а о настоящих деньгах, которыми можно купить половину торгового центра, на задворках которого они ошиваются.
— Считай. — Меняла показательно отвернулся.
Фрост спокойно разорвал резинку, принялся перебирать мятые уголки купюр. Пальцы у него дрожали совсем чуть-чуть, почти незаметно. Только Сеня, кажется, видела это.
— Все сходится, — наконец сказал Фрост. — Спасибо.
Меняла кивнул, спрятал желтый пакет под мышку.
— Смотри, пацан, — сказал он на прощание. — Я такие суммы с полпинка не выдаю, в следующий раз с тебя причитается.
Фрост ничего не ответил. Меняла исчез за углом так же тихо, как появился.
— Пошли отсюда, — сказал Фрост и первым шагнул в сторону главной улицы.
Сеня послушно сделала шаг, другой. Внутри все звенело, как после громкого хлопка. Она представляла, как за углом их уже ждут менты, как они подходят, просят открыть сверток, вызывают родителей. Мама с бледным лицом, папа мрачный, Гера в Москве закатывает глаза и крутит у виска пальцем.
— Ты, может, уберешь их подальше, а? — спросила Сеня, догоняя Фроста у того самого угла, за которым не оказалось ментов.
Пачку денег Фрост нес просто в руке, даже в карман не засунул. На побледневшем лице особенно ярко горели воспаленные точки угрей.
— Да, сейчас в рюкзак кину, — кивнул Фрост и засуетился. — Давай только пожрать зайдем, а то я сейчас от голода блевану…
Когда деньги исчезли во внутренностях сумки, дышать стало чуть легче.
— Я не голодная, — отмахнулась Сеня, хотя желудок уже сводило.
Они вышли обратно к шумной улице. Машины шипели по лужам, кто-то ругался у остановки, трое подростков в одинаковых пуховиках жались под козырьком киоска. На углу, через дорогу, светились оранжевые буквы «ПИЦЦА». За большими окнами теснились пластиковые столики — зеленые и желтые, как в летнем кафе. Только лето давно кончилось.
— Мы быстро, — пообещал Фрост.
Сеня сглотнула.
— Я правда не хочу, — повторила она. — И домой уже пора.
Фрост резко остановился.
— Сеня… — сказал он тихо. — Если мы сейчас просто поедем обратно, ты будешь про меня всякие гадости думать.
Он говорил спокойно, почти буднично, но взгляд у него был такой, будто он стоит не на тротуаре, а на краю крыши.
— Я и так думаю, — вырвалось у Сени, прежде чем она успела прикусить язык.
Фрост коротко усмехнулся, но без обиды.
— Тем более, — сказал он. — Пятнадцать минут посидим, поедим, и я тебе все объясню. Ну или почти все.
Он кивнул в сторону двери с облезлой наклейкой «Добро пожаловать». Оттуда тянуло расплавленным сыром, копченой колбасой, томатным соусом. Сеня стояла, чувствуя, как холодный воздух задувает под куртку, а подмокшие штанины брюк прилипают к ногам. Если она сейчас откажется, все это приключение — автобус, переулок, меняла, сверток с деньгами — закончится. И придется возвращаться домой, не глядя на Фроста, потому что он на нее точно больше не посмотрит. Кто вообще смотрит на трусих и мамочкиных нытиков?
— Ладно, — сказала Сеня, не узнавая собственного голоса. — Только быстро.
— Быстро, — согласился Фрост.
Он толкнул дверь, и та послушно распахнулась. Теплый воздух ударил в лицо. Сеня вдохнула запах расплавленного сыра и шагнула следом. Внутри оказалось теплее, чем нужно. Тепло стояло неуютное, кухонное, как от дешевого обогревателя, который включили слишком рано, и теперь никто не знает, как его правильно выключить. Сеня стояла чуть позади Фроста, пока он выбирал столик, и чувствовала, что с ее ботинок натекает грязная вода.
Фрост ткнул подбородком в сторону углового столика — пластикового, желтого, с царапинами по краю. Они сели друг против друга. Сеня сразу убрала руки под стол, чтобы не было видно, что она расковыряла ноготь большого пальца до крови.
— Пиццу какую будешь? — спросил Фрост.
— Все равно.
Фрост хмыкнул и выбрал пеперони. Это слово в потрепанном зале пиццерии прозвучало так неуместно, что Сеня поежилась. Они будто делали тут что-то неположенное. Например, ели еду из другого мира. Но тетечка официантка с уставшим лицом просто записала в заказ пиццу и две колы.
Рюкзак Фрост поставил рядом, но сверток внутри, казалось, все равно присутствует в воздухе — тяжелый, раздувающий пространство. Сеня ловила себя на том, что постоянно косится на молнию. Вдруг она расстегнется сама? Вдруг кто-то это заметит? Пока Сеня нервно озиралась, тетечка официантка вернулась с пиццей на большом металлическом подносе. Сыр блестел как пластиковый, пеперони оказалась чересчур жирной, куски лежали неровно.
Фрост взял первый ломтик и сразу откусил. Сеня попыталась сделать так же, но сыр растянулся, прилип к пальцам. Клокотание внутри — страх, возбуждение, остатки дождливого озноба — отдавало куда-то в живот, и кусок не пролезал в горло.
— Ешь, пожалуйста, — попросил Фрост.
Сеня попыталась. Пицца была теплая, но вкус почти не чувствовался. Все мешало — запахи, шум, мысли. И то, что Фрост смотрел не на Сеню, а куда-то вбок, будто решил, что теперь он должен быть с ней максимально отстраненным. Считай, неживым.
Сеня выдержала три укуса.
— Фрост… — позвала она тихо. — Объясни, что это было. А то у меня сейчас голова лопнет.
Он скомкал салфетку.
— Мне нужно обновить комп, — начал он.
Сеня моргнула. Она ждала чего угодно: «меня шантажируют», «на меня вышли какие-то мужики», «папе нужно лечение». Но — комп. Что за слово такое детское, что за причина такая глупая? Сеня заткнула себе рот еще одним куском пиццы, чтобы не сбить Фроста, тот подался вперед, локтями на стол, и продолжил:
— Я гамаю в игруху одну. У нас гильдия, мы все по красоте делаем. И скоро надо будет закрыть новый рейд. На время. И там… ну… требования. Железо должно тянуть без лагов, иначе всю группу подведу. Они уже намекали, что, если не обновлюсь, — найдут замену.
Он говорил быстро, глядя в окно, будто боялся, что, если посмотрит на Сеню, мысль убежит.
— А если не заменят, но всех подведу, то еще хуже… — Он запнулся. — Ну, короче. Там можно очень хорошо подняться. Спонсоры — крупные ребята.
Сеня в жизни бы не поверила, что в какой-то игрушке на компе можно выиграть настоящие деньги. Но спорить не решилась. Слишком уж серьезно Фрост хмурился, слишком напряженно сминал в пальцах еще одну салфетку.
— Что, там прямо большие деньги дают? — осторожно спросила Сеня.
Фрост отодвинул от себя стакан с колой. Качнулась трубочка, стукнули друг о друга кусочки льда.
— Раз в пять больше, чем я сегодня обменял. Нам хватит, короче.
— Нам?
— Мне и папе, — ответил Фрост. — Хватит, чтобы уехать. Подальше. Снять что-то нормальное. Папу устроить. Себя устроить.
Сеня сглотнула. Горло стало узким, будто его перетянули ниткой.
— А я не знала, что ты уехать хочешь.
Фрост пожал плечами:
— Ну а что мне здесь тухнуть? В Трудовом. В лесничестве своем папа не протянет долго. Он кашляет уже ночами. И ему все равно, а мне… Мне, если честно, тошно тут так, что я лучше сдохну, чем останусь.
— Ну можно же просто на бюджет поступить и уехать. — Сеня запнулась. — Зачем так сложно?
Фрост фыркнул.
— А папу я в общагу к себе заберу, по-твоему? — сказал он. — Короче, мне до весны надо нормально так денег заработать. Я уже неплохо скопил, а тут комп накрылся… Ну ничего, чтобы продать что-то ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное.
Он вымученно улыбнулся и взял еще один кусок застывшей пиццы. Сеня чувствовала, как ее сердце застучало где-то слишком высоко. Под ложечкой — будто там маленькая мышка копошится. Сеня хотелось сказать что-то значительное. Что она тоже кого-то спасла бы, если бы могла. Или что она верит, что у Фроста все получится. Или что у нее самой есть реальный план, как вырваться из Трудового и поселиться рядом с Герой. Да, точно, можно было бы рассказать про Геру. Но в горле собрались слова, похожие на горячие пузырьки — не выпустить и не проглотить.
— А твоя мама… — начала Сеня и сразу пожалела. — Она… где?
Фрост застыл. Сейчас встанет, поняла Сеня. Выбежит из кафешки, прыгнет в маршрутку, а она останется здесь, расплачиваться за пиццу и собственную тупость.
— Прости, — забормотала она. — Просто… ты же сказал, что вам нужно уехать. И… я подумала…
Фрост потер ладонью глаза.
— Она в тюрьме.
Сеня почувствовала, как горячая волна поднимается от грудной клетки к горлу. И она боялась, что если вдохнет слишком глубоко, то всхлипнет. Или скажет что-то жалкое.
— На заводе была растрата. Большая. Чужая. Маму подставили. Или… я не знаю. Может, она подписала что-то не глядя. Она могла. Ее тогда… — Он поморщился. — Короче. Ее посадили.
Сеня кивнула. Пылали щеки, хотелось на воздух и ничего больше не слышать, но Фрост продолжил, будто уже не мог остановиться:
— Папа пытался ее вытянуть. Но у нас нет таких денег. А без денег — хрен тебе, а не суд нормальный. Там быстренько все порешали. Нашли виноватую, короче. Мама… — Он сжал кулаки. — Она там уже третий год.
Нужно было пересесть к нему ближе. Дотронуться хотя бы до рукава. Сказать: мне ужасно-ужасно-ужасно-жаль. Это ужасно несправедливо. Это так хреново, что не должно было с тобой произойти. С тобой, с твоим папой, с мамой твоей. Это ужасный отстой. Но она не знала, как говорить такие вещи. И вообще имеет ли она на них право.
— Фрост… — сказала она все-таки. — Я… правда… Это пиздец.
Он хмыкнул и сразу как-то ожил, даже плечи расправил.
— Да, пиздец. Это ты правильно сказала.
— Я никому не скажу, — пообещала Сеня.
— Все и так в курсе. — Фрост отмахнулся. — Думаешь, почему они все меня так ненавидят? Потому что у меня мама воровка. — И, не дожидаясь, пока Сеня начнет его переубеждать, вцепился зубами в пиццу.
Они доедали молча. Пластиковые столики чуть дребезжали, когда кто-то проходил мимо. За окном включились желтые фонари, будто весь мир расплавился вместе с сыром. Сеня чувствовала себя странно: ее будто обмотали горячим полотенцем. И теперь она боялась пошевелиться, чтобы эта уютная тяжесть не начала остывать. Фрост достал из стакана кусочек льда и начал обводить им тарелку и поднос, салфетницу и вилку, а когда лед почти растаял, то осторожно очертил Сенину руку — каждый палец и ладонь до самого запястья. Кожу от холодка немного морозило, но не сильно, словно это не лед, а тонкая струйка воздуха. Сеня не могла пошевелиться. Рука лежала на столе будто не ее — нечувствительная, живая только там, где касался лед. А внутри все сжалось, как будто кто-то распахнул форточку в морозную ночь — холодно и страшно и так хорошо, что не хватает дыхания.
Сеня подняла глаза на Фроста. Он смотрел не на нее, а на свою собственную руку, как будто проверял, точно ли вырисовывает контур. И от этого чувствование в Сене стало только сильнее — захотелось коснуться в ответ, накрыть ладонь Фроста своей, сказать что-нибудь неуместно важное. Но Сеня не могла даже сглотнуть. Ее собственная ладонь казалась огромной и чужой. Лед скользнул с его пальцев и растекся по столику, оставив мокрое пятно.
— Вас рассчитать? — спросила тетечка официантка.
Они вздрогнули оба. Сеня отдернула руку так быстро, будто обожглась кипятком, сама не понимая — от смущения ли, от испуга, от того ли, что еще секунда — и она бы точно сделала что-то глупое. Фрост коротко кивнул, полез в рюкзак, нашарил деньги, протянул официантке. Та кивнула и исчезла, звякнув мелочью у кассы.
— Пошли? — спросил Фрост.
Сеня кивнула. Ноги были ватные, как после долгой физры, но она встала. Фрост перекинул рюкзак через плечо и слегка дотронулся до ее руки. Просто чтобы вывести из-за столика. Но его пальцы не разомкнулись. Сеня тоже не убрала руку.
Так и вышли: как будто это было само собой — держать пальцы, сомкнутые с пальцами. Тепло от ладони Фроста раскатывалось по всему предплечью, поднималось к шее. Сеня старалась идти ровно, но ноги все равно запинались. На улице стало прохладнее. Мимо проезжали машины, покачивались фонари. Они шли вдоль дороги молча, и только в ладонях пульсировал жар. Когда подъехала маршрутка до Трудового, Сеня ощутила, как внутри что-то лопается — будто маленький волдырь вскрылся от трения. Фрост медленно разжал пальцы — сначала один, потом другой, так, будто освобождал ее руку из теплого плена. На секунду их ладони еще держались вместе, только кончиками пальцев; Сеня пошевелила ими, и Фрост понял. Сжал ее руку еще сильнее, даже суставчики хрустнули. Словно решился. И Сеня была не против.
Фрост упрямо смотрел в окно. Там проползали одинаковые темные дома, редкие фонари и встречные смазанные машины. Фрост старался не смотреть на их руки. На то, как Сенин большой палец лежит поверх его. Слушал, как еле-еле шуршит по сиденью ее плащ. Он все время ждал, что Сеня одумается и уберет ладонь, выдернет пальцы, оботрет их о штанину с отвращением. Но Сеня не убирала. Только иногда слегка поглаживала его пальцами, будто убеждалась, что это правда. Когда объявили ее остановку, она дернулась первая.
— Мне здесь, — сказала, словно извиняясь.
Рука разжалась, и сразу стало холодно. Рюкзак с деньгами глухо приложился к поручню. Сеня спустилась по ступенькам, оглянулась через плечо. Фонарь над остановкой делал ее лицо контрастным. Сеня подняла руку, помахала ему. Кажется, она улыбалась. Фрост тоже махнул. Криво, неуверенно. Ладонь показалась тяжелой. Он отчетливо понял, что теперь знает про Сеню больше, чем раньше: какая у нее ладонь, например, теплая, чуть влажная от волнения; как под кожей двигаются кости, когда она сжимает пальцы. Дверь маршрутки хлопнула, Сеня растворилась в темноте. Маршрутка поехала дальше, в ту сторону, где Лесная, дом, сторожка, отец, ружье и вся та жизнь, в которую Фросту не очень-то хотелось возвращаться.
Он натянул капюшон куртки, закрыл глаза. Сердце билось не в груди, а почти в горле. Фрост попробовал вспомнить, как вообще получилось, что он взял Сеню за руку. Попробовал, но не смог. Как-то все само получилось. Вот они сидят за липким столом, вот он достает ледышку из стакана и водит ею, как маленьким липким корабликом. Он просто увидел Сенины пальцы на столе — длинные, тонкие, с обкусанным ногтем на большом, а дальше как по наитию.
Выходит, что за сегодня он сделал две крутые вещи: обналичил деньги у живого менялы и дотронулся до Сени так, будто имеет на это право. И то и другое еще утром казалось невозможным.
На Лесной Фрост вышел последним. Улица встретила его влажным воздухом и знакомым запахом сырой земли. Возле подъезда кто-то курил — тонкий столбик дыма быстро расползался в темноте, но людей не было видно. Только окурок тлел у мусорного бака.
Фрост на секунду задержался. В кухонном окне горел свет, значит папа уже дома. У соседей тоже уже развернулась вечерняя жизнь, кто-то небось жарит котлеты, кто-то ругается из-за уроков, кто-то смотрит новости. Нормальная такая жизненная рутина, без сбоев, не так, как у некоторых. Фрост толкнул дверь подъезда плечом. Лампочка под потолком мигала, но горела, слабая, болезненно-желтоватая. Пахло сыростью, кошачьей мочой и супом, ими всегда здесь пахло, хотя на первом этаже обе квартиры пустовали.
Поднимаясь по лестнице, Фрост ощупал рюкзак за спиной. Ремень впивался в плечо — неприятно, но успокаивающе. Деньги были здесь. Настоящие. Ему хотелось прижать рюкзак к себе покрепче, чтобы тот точно никуда не делся. Дверь их квартиры была приоткрыта — на толщину цепочки. Фрост постучал костяшками пальцев:
— Пап, это я!
Цепочка звякнула, дверь открылась шире. Отец выглянул на секунду, разулыбался, махнул рукой — мол, привет, давай тут сам — и скрылся в темноте коридора. На кухне горел свет и попахивало жареной картошкой. Фрост нагнулся, чтобы развязать шнурки, и заметил белый прямоугольник, наполовину задвинутый на полку для обуви. Извещение.
Он взял его, развернул. В глаза сразу ударили жирные буквы: «Уведомление о поступлении заказной корреспонденции». Поле «Кому» было заполнено его именем и фамилией. Ниже — номер отделения, срок хранения, подпись, штампы. Внутри екнуло и расползлось мурашками. Фрост перечитал строчки, смысл никак не хотел докручиваться. Письмо. Заказное. На его имя. Кто вообще может. Ответ напрашивался сам. Если уж мама и решит когда-нибудь ему написать, то точно не в какой-нибудь обычный день. Не после скучной математики и парочки ленивых пинков от Почиты на перемене. А вот так — когда он возвращается с чужого города с рюкзаком, набитым деньгами, и с горячей памятью Сениной руки в своей. Фрост поднялся, прислушался к квартире. Из папиной комнаты доносился бубнеж телевизора, сам папа громыхал тарелками на кухне. Фрост спрятал извещение в карман джинсов, даже не снимая куртки. Развязывать шнурки передумал.
— Я на почту! — крикнул он в кухонный дверной проем. — Мне там пришло что-то.
— Ага, я извещение забрал. — Папа выглянул в коридор. — Только почта до шести, если что.
— Успею.
Часы на стене показывали половину шестого. Если бегом, можно и правда успеть.
— Может, завтра уже? Картошка остынет, — вяло попытался спорить папа, но Фрост уже не слушал.
Мелкий дождь на улице все так же сыпал крошкой, вроде бы просто водяная взвесь, но через десять минут промокаешь до нитки. Асфальт блестел, фонари вытягивали длинные желтые полосы на лужах. Фрост бежал, сбивая дыхание, чувствуя, как рюкзак подпрыгивает, больно стучится о поясницу. Он не думал про деньги. Не думал про Сеню. Все внутри сжалось в одну точку: письмо. Почта с облупившейся вывеской и косым пандусом ждала сразу за перекрестком у остановки. Под ее окнами плющились две грязные клумбы с остатками пожухлых бархатцев.
Фрост на ходу вытер ладонью лицо, смахнул дождевую пыль. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Он уже собирался заскочить внутрь, но на ступеньках замедлил шаг. У входа стояла старушка в тапочках.
Тапочки были домашние, с раздавленными пятками и заломами по бокам. Фрост уставился на них. На голых щиколотках кожа у старушки была серой, с проступающими синюшными венами. Поверх ситцевого халата была накинута засаленная кофта — тонкая, на одну пуговицу, она явно не спасала от сырости. Платок съехал набок, седые волосы торчали в разные стороны.
Старушка смотрела мимо Фроста. Губы беззвучно шевелились, она шептала себе под нос. И лицо было какое-то виноватое, растерянное даже, как у ребенка, которого забыли на продленке. Можно было пройти мимо. Проскользнуть в дверь отделения и закрыть за собой тяжелую дверь. Сказать себе, что это все не его дело. Что у него своих проблем хватает. Подумаешь, незнакомая сумасшедшая бабка. Но Фрост все равно замедлил шаг. Потому что совсем уж незнакомой старушка не была. Она наконец сфокусировала взгляд водянистых глаз на Фроста. Округлила темный провал рта.
— Федька, ты?
Фрост дернулся. Летом, когда ему было семь или восемь, он носил дурацкие шорты с утенком на заднем кармане, а мама заставляла его надевать панамку. Старушка тогда водила на детскую площадку угловатую Лильку Ахмедову, у той еще не было вечных корявых стрелок на глазах и злого прищура. Да и сама старушка была тогда покрепче, с ярко-белыми зубными протезами, над которыми все ребята смеялись, а Фросту было не по себе. Старушка тем временем прищурилась, пытаясь навести резкость.
— А Рая как? — спросила она. — Мамка твоя. Рая Морозова, как она? — Запнулась и вдруг улыбнулась. — Красивая женщина. Давно ее не видела.
Фрост ощутил, как под ногами будто чуть поехал ступенчатый бетон. Я тоже давно ее не видел — хотел ответить он, но не стал. Фрост нашел Лилькин контакт в аське не сразу — пришлось вспоминать, под каким ником она сидела. Вроде что-то с цифрами в конце, черные сердечки в статусе, вечно мигающий зеленый цвет. Нашел. Пальцы сами набрали корявое: «твоя бабушка на почте стоит в Лебяжьем, вроде заблудилась. приходи или напиши че делать». Сообщение отправилось, залипло в серой галочке. Он даже не знал, онлайн она или давно забила на аську. Но другого способа не было. Бабушка Лильки стояла у дверей почты, ощупывала их покрасневшей от стылости рукой. Серая кофта, тапочки, голые щиколотки. Фросту аж самому стало холодно.
— Давайте зайдем, — решился он и открыл ей дверь. — Лиля за вами скоро придет.
Старушка оглянулась на Фроста, словно первый раз его увидела:
— Ты… Федька, да? Морозов. Я тебя маленьким помню.
Он кивнул. Ему стало неудобно. Старушка смотрела так, будто видит его насквозь, помнит что-то, чего он сам о себе давно забыл. Внутри почти не было очереди: пара бабок у окна, какой-то мужик заполнял квитанцию, тяжело выводя каждую цифру. Фрост усадил Лилькину бабушку на стул у стены:
— Вам на почту-то надо было?
— Я не знаю… — Старушка заморгала, куснула сухую губу. — Я думала… письмо… или…
Фрост поморщился. Вышла из дому, а пришла, куда ноги донесли. От жалости стало почти невыносимо, и что делать, непонятно. У дверей стоял аппарат с горячей ерундой. Химозный кофе и отвратительный чай. Но Фрост все равно сунул мелочь, дождался, пока в ладонь выползет стакан и наполнится горячей гадостью с запахом бергамота. Обернул горячий стаканчик двумя салфетками и протянул старушке:
— Возьмите, согрейтесь.
— Спасибо, миленький, — прошамкала она.
Фрост растерянно потоптался около нее. В груди что-то пульсировало — то ли остаток утренней радости, то ли предчувствие, что сейчас все пойдет наперекосяк. Проверил телефон. Лилька прочитала сообщение и успела настрочить стремительное: никуда ее не отпускай, я скоро. Ехать ей было две остановки, как раз чтобы Фрост успел получить письмо. Тетка за кассой долго изучала извещение, потом долго копалась в ворохе корреспонденции. Наконец выдала Фросту ведомость. Все молча. Фрост расписался в двух местах, стараясь, чтобы ручка не дрожала в пальцах. Конверт был плотный, с красной полосой сбоку, от него воняло тревогой. Фрост покосился на бабушку Лильки, та чинно попивала чай, отошел в угол, порвал край конверта. Бумага внутри была сероватая. Он прочитал первую строчку — ничего особенного. Прочитал вторую. «Адресат ценной посылки с описью выбыл. Морозова Раиса Николаевна переведена в исправительную колонию № 7 по Калужской области. Посылка подлежит возврату отправителю…» Слова скакали, теряли смысл. Он перечитал еще раз. Значит, все это время мама получала его посылки. Все эти пачки чая и тюбики с кремом. Получала, но ни разу не отправила даже пары строчек в ответ. И единственное письмо, которое Фрост заслужил, — это официальное извещение о переводе в другую колонию?
Он чувствовал, как злость поднимается под кожу. Тупая и тяжелая как камень. Злость эта всегда была где-то внутри, ей только нужен был повод выползти наружу. Фрост сжал бумагу так сильно, что она порвалась.
Фрост еще раз оглянулся на бабушку Лильки, та допила чай и теперь внимательно рассматривала донышко стаканчика. Аська мигнула бледным окошком.
Фрост разгладил и аккуратно сложил письмо, засунул обратно в конверт и убрал в рюкзак. Надо было подождать Лильку. Надо было передать ее бабушку до выхода из рук в руки, чтобы та не ушла куда-то в темноту. Надо было выглядеть взрослым. Дождаться, когда окажется в лесной сырости позади сторожки. Он, парочка банок и холодное ружье в руках. И на хрен весь этот день.
Лилька появилась в отделении, будто ее вытолкнуло к ним из мокрого воздуха улицы. Волосы у Лильки собраны в торопливый хвост, и тонкие черные прядки намокли, прилипли к вискам. Она пробежалась взглядом по залу и ринулась в угол, где ее бабушка игралась со стаканчиком.
— Баб… — Голос сорвался. Она нависла над бабушкой, начала ее ощупывать. — Ты чего? Ты как сюда дошла одна?
Бабушка блаженно улыбалась:
— Письмо… думала, письмо пришло. Ну… от Славы… или от… — Она уронила взгляд, будто сама забыла, кто такой Слава.
Лилька выдохнула — так, что плечи у нее опали и все тело на секунду стало маленьким, подростковым.
— Баб, ну зачем ты одна ходишь? Я же сказала, подожди меня дома. Там чайник выкипел почти… он же старый, ты опять его включала?
Бабушка не ответила. Крутила в пальцах стаканчик, смотрела куда-то мимо. Лилька дернула ее за рукав кофточки и наконец заметила Фроста. Тот поспешно убрал конверт в карман куртки. И руки туда же засунул, всегда непонятно, куда девать руки, хорошо, что карманы придумали. От идиотских мыслей становилось чуть менее неловко, но не сильно.
— У нее иногда бывает… — Лилька медленно выпрямилась, глядя на Фроста настороженно. — Ты ее прям тут нашел?
Фрост кивнул.
— Она снаружи была. Возле дверей стояла. В тапках.
Нужно было сразу уйти, но ноги вросли в пол. Тетка за кассой уже начала собираться и поглядывала на них с раздражением, скоро попросит покинуть помещение. Скорей бы. Лилька потупилась. Тушь у нее размазалась, глаза опухли, как от слез. Но представить, что готка-королева Лилька Ахмедова ревет на бегу, было почти так же сложно, как найти сейчас подходящие слова.
— Спасибо. — Лилька переступила с ноги на ногу. — Спасибо, что не прошел мимо. Она бы там воспаление легких подхватила…
Она оглянулась на бабушку. Та царапала стаканчик ногтем, будто надеялась, что там еще что-то осталось.
— Я ей чая взял, чтобы согрелась, — выдавил из себя Фрост.
— Ага, и за чай тоже спасибо, — тихо сказала Лилька. — Ты бы видел, что она иногда вытворяет. Бывает, что в соседний подъезд заходит и думает, что дома. Или на остановке стоит часами. Я уже не знаю, что с этим делать.
Она говорила сбивчиво и растерянно, совсем не так, как цедила едкие шуточки на переменах. Ни тебе цепкости, ни тебе яркости. Ничего, за что так ценили Лильку бэшники. Можно было бы начать злорадствовать, но Фросту стало ее жалко. Жгуче и неожиданно, так что Фрост тут же на себя разозлился. На письмо в кармане. На свой неожиданный прилив жалости, который казался унизительным. И на Лильку, что стояла пред ним, болезненно осматривая бабушку. Фрост кашлянул. Хотел ответить — нормально все. Сказать: «не за что» или «все в порядке». И свалить поскорее. Но внутри все уже надломилось. С той секунды, как он прочитал строчку: «Адресат выбыл». И поэтому он выбрал самый худший вариант.
— Да пожалуйста, — сказал он тихо, но твердо. — Если бы ты за бабкой своей нормально следила, не пришлось бы ее спасать.
Лилька подняла голову. Заплаканные глаза смотрели изумленно. По-собачьи, если собаку эту неожиданно пнули. Самое время было заткнуться, но Фроста уже понесло.
— Она же у тебя… того, — он кивнул на виски, — ну, поехавшая. За ней уход нужен. — И дальше, уже не думая: — Или ты ждешь просто, когда она сдохнет и квартирку перепишет? Чтоб по-быстрому все оформить?
Эта фраза повисла в воздухе липкая, кислая, как запах старого мармелада. И расползлась по помещению. Лилька моргнула. Раз. Еще раз. Нижняя губа дрогнула. Сейчас заплачет, понял Фрост с ужасом и ликованием. Но Лилька сдержалась. Сглотнула, сощурилась и стала похожей на себя обычную.
— Ты охренел?
Фрост хотел бы сказать «нет». Или: «Я не то имел в виду». Но язык будто прирос к нёбу. Лилька дернула плечом и даже ростом стала выше.
— Урод, — процедила она. — Просто урод, Морозов. Ты и был, и останешься. Думаешь, мы тебя чморим, потому что ты обоссался при всех? Херня. Просто ты урод. Родился таким, наверное. Или стал, когда мать по зонам пошла? Или когда отец спился? Ты сам как думаешь?
Она схватила бабушку под локоть. Рывком подняла на ноги:
— Идем, баб. Тут вон воняет от этого урода.
Бабушка поднялась. Ноги у нее чуть дрожали, но она улыбнулась Фросту все той же мягкой старушечьей улыбкой. Лилька потащила ее к выходу. Бабушка обернулась через плечо и помахала Фросту на прощание. Дверь хлопнула так, что с потолка отвалился шматок штукатурки.
— Вы мне тут похлопайте еще! — возмутилась тетка за кассой. — И вообще! Закрываю отделение! Время видели?
Фрост накинул капюшон и выбежал наружу. Слова Лильки стучали в ушах. Урод. Просто ты урод. Обоссался. При всех. Урод. Мамка по зонам. Отец спился. А ты урод. Урод. Урод.
Он не пошел домой. Даже не замедлил шага возле своего подъезда, будто это вовсе не его дом, а просто темная коробка среди таких же. Свет в кухне горел — папа, наверное, уже съел свою порцию картошки и обдумывал, а не решиться ли на вечерний кофе грубого помола, еще и мельницу можно разобрать потом. Обычно это его успокаивало. Но сегодня Фрост не хотел разговаривать. И не хотел, чтобы на него кто-то смотрел. Он свернул к лесу. Под ногами хлюпала грязь. Воздух был густой, пах осенней листвой и металлом. К сторожке Фрост дошел быстро, почти бегом. Дверь поддалась с привычным скрипом. Внутри было темно и тихо. Холодно — так, что пальцы моментально застыли. На столе стояла магнитола. Покосившаяся, с подклеенной крышкой кассетного отсека, со свежей царапиной, появившейся там, когда пружинка выскочила. Можно было схватить ружье, выбежать во двор и пальнуть хоть разок. Но злость внутри успела отяжелеть. От всего теперь было серо и тошно. Сегодня было тошно. Тошно стрелять, тошно расставлять банки, тошно вынюхивать, а не осел ли на куртку порох, а не запалит ли папа. Фрост зажег свет, сел на табурет, вытянул ноги. Дотянулся до коробки с кассетами и вытянул ту, где на обороте ручкой было выведено: «СПЛИН/лучшее». Ее когда-то записал отец, у них еще была нормальная жизнь, мама любила меланхоличные тексты, больше стихи, чем песня. Тогда Фросту от них становилось грустно и скучно, а теперь просто грустно. Но он иногда слушал кассету для того, чтобы убедиться, что прошлое вообще существовало.
Палец мягко утопил клавишу «PLAY». Щелчок, короткий хрип — и гитара развернула пространство так, что внутри сторожки стало светлее. И внутри Фроста тоже…
Голос Васильева хрипловатый, будто с него счищали наждачкой ржавчину. Фрост провел рукой по лицу. Горели глаза — от усталости. Или от злости, которая распирала ребра. Выстрелы бы помогли. Но он сам себе запретил. Если стрелять сейчас, в темноте, в таком состоянии, он только воздух раздолбит и уши потом будут болеть. Фрост закрыл глаза, прижался лбом к липкой клеенке на столе. Музыка постепенно вытесняла тяжесть дня; сообщения менялы, злые глаза Лильки, кусок штукатурки на полу почты и даже сухие фразы из письма — все это стало блекнуть. Когда на кассете начался следующий трек, тот самый, о проводах, которые гудят все о том же, в памяти остались только мягкие и теплые пальцы Сени и волосы, которые она нервно заправляла за ухо, пока они шагали от автостанции к подворотне торгового центра. Сеня могла тысячу раз послать к черту Фроста и его дурацкие тайны, но не послала. Могла уйти, но не ушла. Могла пристать с нравоучениями, сказать, что он урод, мать его — зэчка, а отец — алкаш. Но вместо этого она махала ему, стоя на остановке, и рука у нее была теплая, теперь Фрост это точно знал.
Он достал телефон, набрал ей строчку из песни. Просто так.
Ждал, что она тут же ответит: должен же растаять хоть кто-то.
И она ответила. Как будто ждала.
Фрост опустил голову. Ему почему-то стало жарко, как будто кто-то поставил рядом обогреватель. Хотя сторожка была ледяная.
Фрост уставился в темноту за окном. Лес дышал — густо, медленно. Горькая волна внутри, та, что поднималась весь вечер, начала немного оседать. Он набрал:
Он сразу же пожалел. Это прозвучало как-то по-стариковски, тупо, несовременно. Кому сейчас вообще нужны кассеты? Только ему. И может, папе. И таким же нищебродам, как они.
Но Сеня ответила без тени сомнения:
Фрост отклонился назад, уперся лопатками в стену. Доски были холодные, а лоб пылал.
Сеня поставила сердечко. И спящий смайлик.
Фрост улыбнулся. Сначала чуть, уголком рта. Потом шире, когда понял, что никто этого не видит. Он встал, вырубил магнитолу и свет в сторожке. Вышел на улицу.
Воздух был влажный, теплый для конца осени. Лес дышал — уже не страшно, а спокойно. Остужал раскаленное лицо, хотелось хватать холодный сырой воздух, широко раскрывая рот. Уже у подъезда Фрост понял, что его знобит. К ночи температура поднялась до тридцати девяти, папа носился с водочными компрессами и причитал. А Фрост покачивался на волнах жара и думал сквозь дремоту, что для первого трека на кассете нужен «Король и Шут», чтобы разбежаться и прыгнуть со скалы, пам-па-ра-парам.
Он, кажется, даже запел ее тихонько, потому что папа сел рядом, приложил холодную ладонь к его лбу и попросил:
— Ты меня, Федян, так не пугай, пожалуйста, спи.
И Фрост послушно заснул.
До школы Сеня добралась так быстро, что даже в боку закололо. Не бежала, конечно, но почти срывалась на стыдный нелепый бег. Воздух был серым, влажным, с ночной сыростью, и лужи под ногами были такие гладкие, что в них отражалось хмурое небо. Сеня шла и думала про его пальцы. Про то, как они держали ее руку вчера — осторожно, как будто проверяя, можно ли так вообще. Не крепко, а чуть неуверенно, будто это впервые и он сам не знает, что делает. Ее ладонь с утра была словно другой. Теплая память оставалась на коже, как след от кружки с горячим чаем. Пока ела бутерброд с сыром на кухне, под мамины неодобрительные взгляды, написала Гере, прикрывая телефон рукой:
И парочку смеющихся смайликов, чтобы Гера не подумала лишнего. Ничего, Сеня не поплыла, просто прикольный случай, подумаешь. Но Гера и не собиралась ничего понимать — Трехглазый переехал к ней так же стремительно, как Гера перестала быть сутками онлайн. Сидят сейчас, наверное, на ее белой кухне, пьют кофе и целуются.
— Ты опять зависла в телефоне, — проворчала мама, подливая Сене еще чая.
Сеня убрала телефон в карман. Съела половину бутерброда, остальное оставила на столе — кусок сыра выскочил из-под хлеба, лег неровно, Сеня положила его на место.
— Куда руками грязными в еду лезешь! — снова буркнула мама, но утренние новости занимали ее сильнее.
Сеня поспешила покинуть кухню, поднесла пальцы к лицу. Они пахли сыром и тайной. Сеня накинула плащ, крикнула маме: «До вечера!» И выскочила из дому.
У школы было шумно. Перед входом толпились ашники, Сеня растерянно подумала, что почти никого из них так и не знает. Поискала глазами Соню. Та стояла в стайке других девчонок и жевала булку, запивая ее соком из пакетика. Сеня махнула рукой, но Соня, увлеченная подружками, ее не заметила. Зато Женя отлепилась от стены и пошла к Сене навстречу. Вместе с ней Сеню окутала волна сладкого парфюма. Теперь Женя не казалась ей состоящей из чистого света, как в первый день. Образ Жени собирался сразу из всего. И темные круги под глазами, иссушенные кончики волос и корочка шелушащейся кожи в дырочках проколов на носу. Ничего из этого больше не заслоняла широкая улыбка. Широкая настолько, что почти нарисованная.
— Ты что-то совсем пропала, — сказала она, подходя ближе. — В группе не пишешь, на переменах с нами не тусуешься.
Сеня замешкалась, но ответ нашла:
— Пытаюсь вас догнать по алгебре с физикой. — Делано вздохнула. — Вы пипец какие прокачанные, чувствую себя отстойницей.
Женя засмеялась, встряхнула кудрями:
— Ничего, у тебя своя суперсила. Пойдем? Или Почиту с Лилькой дождемся, они курить побежали. А меня от курева тошнит с утра.
— Я замерзла уже, ты подожди, если хочешь, а я побегу.
Сеня обхватила себя за плечи. В плаще и правда было зябко. А еще хотелось оторваться от Жени и зайти в класс одной, успеть перекинуться с Фростом взглядами. Может, даже переплести пальцы под партой.
— Ну давай, увидимся тогда, — кивнула Женя. — Пойду их потороплю, что ли…
Сеня обогнала группку малышни на крыльце, скинула плащ в раздевалку, сунула ботинки в мешок для сменки и в балетках рванула по лестнице в кабинет. Первой была история. В кабинете уже сидели Афонины, но, кроме них, лениво переговаривавшихся вполголоса, Сеня никого не нашла. Парта у окна пустовала. Под ребрами у Сени чуть дрогнуло. Она поправила лямку рюкзака, прошла внутрь, уже чувствуя, как в животе начинают подниматься неприятные волны тревоги. Может, он просто в раздевалке. Или стоит где-то в коридоре, прячется от лишнего внимания. Сеня опустилась на холодный стул, запустила аську. Ник Фроста светился рядом с зеленым цветочком.
Он тут же начал набирать ответ.
Сеня нахмурилась. Заболел? Вчера же все было нормально. Может, понял, что вчера они перегнули, и решил слиться?
Сеня закрыла телефон ладонью. Рука немножко подрагивала. Значит, первый раз хотелось в школу? Глупая улыбка сама собой растянула губы.
Подумала и отправила сердечко вдогонку. Выключила телефон и открыла учебник. Там царскую семью уже сослали в Екатеринбург, а до подвала в доме Ипатьевых оставалось рукой подать. Есть над чем сконцентрироваться, чтобы не замечать пустое место там, где должен был сидеть Фрост. И весь урок Сеня старательно не смотрела в телефон. Отвечала на вопросы исторички Татьяны Павловны, тянула руку и ловко цитировала конспект. Женя даже обернулась к ней и показала большой палец, а Почита кинул в нее записочку с корявым: «зубрилка царсква» и смайликом. Сеня даже подумала, что вот так все дальше и пойдет. Бэшники привыкнут к ней окончательно. А она заставит их принять Фроста. Будет милой и хитрой и отцом припугнет, если придется. А к выпускному все окончательно помирятся. И вот Сеня в красивом платье уже танцует медляк, обнимая Фроста за плечи, а рядом Лилька виснет на Почите. И никаких больше жеваных бумажных плевков, никаких тычков и оскорблений.
На третьем уроке их выгнали в спортзал.
— Гашанов заболел, — сказала Маргарита Олеговна, появляясь в дверях кабинета. — Сорок минут свободные, но без самодеятельности. В спортзал, и никуда больше.
Она скользнула по ним взглядом, остановилась на задней парте, где обычно сидел Фрост, чуть заметно нахмурилась. Класс нехотя поднялся. Стулья заскрипели, Почита громко зевнул, Афонин попросил его закрывать пасть, а то слюни во все стороны.
— В зал, — повторила Марго. — И чтобы ни одного писка оттуда, ясно? Я к вам еще зайду.
Пришлось нехотя плестись за остальными. Зал тут же наполнился эхом галдежа, размножил его, неприятно надавил уши. Высоко под потолком висели тусклые лампы, стенки шведских стенок опасно поблескивали, Сеня ненавидела даже стоять рядом с ними, не то что залазить и корячиться. Официально они должны были самостоятельно разминаться. Урок был смежный, кто-то из ашников забрался на перекладины, болтались там, как ленивые летучие мыши. Из подсобки достали мяч, лениво пошвыряли его о стену и забыли, рассосались на скамейках у стен, кто ближе к дверям, чтобы сбегать в раздевалку или покурить на улицу. Сеня осталась стоять у стены, теребя ремешок от платья, и смотрела, как Соня закалывает волосы так, что цветные прядки делают ее голову похожей на радугу, и смеется, когда не попадает по кольцу. Захотелось встать рядом и тоже попробовать, потом решить, у кого из них хуже получается. И посмеяться, и пойти сидеть на лавочке у большого окна в мутную плитку. Может, Сеня рассказала бы ей про Фроста и маршрутку и пальцы, переплетенные с пальцами. Может, Соня сказала бы ей что-нибудь поддерживающее, типа он такой загадочный и интересный, тебе повезло. Но к Соне уже подбежала ашница в красном спортивном костюме, и они начали толкаться, звонко хохоча. И Сеня сама не заметила, как ее вынесло к дверям в раздевалки. Там было тихо, пахло пылью и старым потом.
Она шла, глядя на зашарканный пол. Из кабинок послышались голоса, потом смех и чей-то тонкий визг:
— Вадик, отстань, я сказала!
Сеня остановилась. Визжала Настя. Дверь в коридор между раздевалками была приоткрыта. Сеня уже собиралась повернуть назад, сделать вид, что ей вообще туда не нужно, но раздался грубый голос Афонина:
— Не дергайся, говорю. Нормально же попросил.
Сеня задержала дыхание и приблизилась к двери. Афонин стоял к выходу спиной, загораживал его. Рубашка на нем натянулась, была маловата.
— Больно, — повторяла Настя тихо, пока он шарил под ее свитером, сжимал там и выкручивал. — Вадик, отпусти.
— Не ной. Тебе же так нравится, что ты ноешь.
Афонин рванул ее к себе, Настя ткнулась плечом в стену. На секунду Сене показалось, что он ударит ее, или укусит, или сделает что-то еще, чего даже представить себе страшно. Сеня замерла. Сказать что-нибудь? Войти? Но ноги приклеились к полу.
— Не надо здесь, отпусти. — Настя вывернулась, оттолкнула Вадика, одернула свитер; Сеня успела увидеть светлую кожу с красными следами от пальцев и выскользнувшую из лифа правую грудь.
Вадик ругнулся сквозь зубы, обхватил Настю за шею, сжал разок. И отпустил.
— Ломаешься, как целка.
Настя выскочила из раздевалки, проскользнула мимо Сени, только растрепавшаяся коса ударила Сене по плечу. Афонин вышел следом, спокойный и чинный, как будто ничего и не было. Взглядом скользнул по Сене, остановился на секунду, но только поморщился. Сеня смотрела ему вслед. В животе у нее стало пусто, как будто туда засунули ледышку.
В девчачьей раздевалке было теплее. Только удушливо пахло сладким парфюмом, который, кажется, был у половины школы. Сеня тоже хотела себе такой — в длинном флакончике с сердечком на крышке, но мама сказала, что это баловство.
— О, Сеня пришла. — Лилька развалилась на скамейке, джинсы она сняла и осталась в коротких спортивных шортах, худая до оторопи, но такая же красивая. — Иди, у нас тут культурная программа.
— Какая еще… — начала Сеня и осеклась.
Женя на скамейку уже легла, на груди у нее лежала маленькая металлическая фляжка. Сеня такие только в кино и видела. Обычно у геологов, покоряющих зимнюю тайгу. Фляжка была видавшая виды, с царапинами и наклейкой, наполовину отодранной.
— Что это? — спросила Сеня, хотя ответ был очевиден по запаху, который перебивал даже сладкие девчачьи духи.
— Компот, — хмыкнула Лилька. — Хочешь?
Женя усмехнулась и сделала глоток. Лицо у нее скривилось, глаза чуть зажмурились, но рука не дрогнула.
— Фу, жжет, — сказала она, выдыхая; в голосе прозвенело что-то новенькое — хрипотца, которую Сеня раньше не слышала.
Лилька выхватила фляжку, запрокинула голову и отпила.
— О, пошлó, — сказала она, вытягивая губы, как будто отпускает дым. — Сейчас можно будет на физре рекорды ставить. Гашанов обкончается, как я буду в шортах на козла лезть.
— Гашанов заболел, — напомнила Сеня. — Там только ашники с мячом скачут.
— Тем более. — Лилька фыркнула. — Считай, производственная гимнастика. Покажем ребяткам, что значит взрослая жизнь.
Женя повернулась к Сене и напряженно на нее уставилась, будто только сейчас заметила ее. Глаза у нее были стеклянные, как у рыбы на прилавке.
— Будешь? — спросила она, протягивая фляжку.
Сеня качнула головой:
— Мне нельзя.
— Кто сказал? — Лилька ухмыльнулась.
«Папа», — хотела сказать Сеня, но прикусила язык. Папа говорил, что пьющая женщина — позор. Хуже только гулящая. Сам он, впрочем, часто приходил с планерок нетвердой походкой. Мама тогда ставила мясо на бульон. Можно было сделать назло, вылакать всю фляжку, посмотреть, а станет ли мама варить для нее похмельный суп, но в теле еще было свежо тошнотворное послевкусие от апельсинового пойла в Лебяжьем.
— Не хочу, — отказалась Сеня, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.
Женя насмешливо осклабилась, отвернулась от Сени:
— Больше нам останется, — и снова бережно прижала фляжку к губам.
— А тебе самой норм? — спросила Сеня. — Не затошнит? Еще литература же в расписании.
Лилька громко засмеялась в ответ:
— Такая ты детка, конечно, Казанцева. Обнять и плакать. — И тоже отвернулась, закопалась в сумке, будто вычеркнула Сеню из разговора.
— Я пойду, — пробормотала она. — Посмотрю, что в зале.
— Иди, — отмахнулась Лилька. — Почита мутки свои закончит, скажи, что мы тут его ждем.
— А вот про это не говори, а то набегут. — Женя потрясла в воздухе фляжкой, в ней булькнуло. — Ты же не стукачка.
Слово ударило, как мокрая тряпка.
— Не скажу, — пообещала Сеня.
И сама от этого ответа почувствовала легкую тошноту.
В зале прибавилось движухи. Парни кидали мяч, и тот глухо бился о пол. Почита носился вместе с ними, но больше орал, чем участвовал. На скамейке у стены сидел Антон с толстой тетрадкой на коленях. Он что-то подсчитывал, водя по полям ручкой.
— Академик, мля! — хохотнул Почита, промчавшись мимо. — Марго тебе все равно накажет.
Антон поднял глаза, усмехнулся, но тетрадь не закрыл. Сеня подошла и опустилась рядом:
— Ты чего опять зубришь? Физика теперь только на следующей неделе.
— У меня олимпиада на выходных. Районная. — И добавил уже тише: — Волнуюсь.
Сеня посмотрела на его тетрадь. Там было что-то с графиками системы и какими-то стрелочками, уходящими в бесконечность.
— Я вообще ничего не понимаю. У меня от такого только голова болит.
Антон хмыкнул.
— Ты же гуманитарий, — сказал он. — У вас свои ужасы.
— Если честно, я не знаю, кто я. Иногда думаю, что у меня вообще никаких интересов нет.
Антон внимательно на нее посмотрел. Изучающе даже. От его взгляда стало не по себе.
— Мне кажется, ты хорошо людей понимаешь, — наконец проговорил он. — И выдуманных, как на литературе, и настоящих. Может, тебе надо с людьми работать?
Сеня улыбнулась. Рядом с Антоном всегда было чуть легче. Он как будто не требовал от нее ничего — ни правильных ответов, ни смелости, ни шуток. Можно просто сидеть и слушать, как он говорит своим спокойным и мягким голосом.
— Ну, отец меня собирается в военную академию отправить. Там, конечно, тоже работа с людьми, но не та, про которую ты думаешь, — сказала она, старательно добавляя в слова яда, чтобы не показать, как сильно это ее волнует.
Антон поморщился:
— Не, ну какая из тебя военная? Тебе скорее психологом надо быть. Вон как Федя Морозов к тебе тянется.
Сеня чуть не подавилась слюной от его заявления.
— Да ничего он не тянется! Просто сидим рядом…
Антон улыбнулся краешками губ, но не насмешливо.
— Ему очень хреново было, — сказал после паузы. — Здорово, если ты его поддержишь.
Что ответить на такое, Сеня не знала. Почему ты сам с ним не поговоришь нормально? Почему ему плохо? Почему вы с ним как сволочи себя ведете? Но Антон, с этой его тетрадкой на коленях, был таким беззащитным и трогательным, что Сеня сдержалась.
— Ты деньги на выпускной сдала? — спросил он, помолчав.
Сеня вздрогнула:
— А разве сегодня?
— Ну, Маргарита Олеговна говорила, что до конца недели точно. Там десять тысяч, кажется.
— Ну, значит, завтра принесу, — вздохнула Сеня.
Антон кивнул, уже возвращаясь к своим знакам.
— Только не забудь. Марго лучше не злить.
Он сказал это как устоявшийся факт природы. «Марго лучше не злить» было примерно на одном уровне с «зимой холодно» и «по утрам темно». Сказал — и в зале тут же стало тише из-за стука каблуков по деревянному полу.
— Марго явилась, — сообщил Почита, с размаху шлепаясь на скамейку рядом.
Маргарита Олеговна вошла в спортзал так, будто это ее личная гостиная, а все они — гости, которым пора бы уже и свалить. На ней была строгая юбка до колен, блузка, на шее — тонкая цепочка. Каблуки — не слишком высокие, но достаточно, чтобы стук от них предварял появление самой Марго.
— Одиннадцатые классы… — произнесла она, заложив руки за спину. — Я просила вас не устраивать в зале балаган.
Двое парней из ашников попытались спрятать мяч за спину, мяч предательски выкатился. По углам сдавленно захихикали.
— И еще раз напоминаю, — продолжила Марго, — завтра каждый должен принести по десять тысяч на выпускной вечер. Чтобы потом не было «Ой, а я забыл», «Ой, а меня не предупредили». Останетесь без праздника, сами будете виноваты.
Она говорила спокойно, но у Сени от этого голоса всегда начинало где-то под ребрами сжиматься. Взгляд Маргариты Олеговны скользнул по залу и остановился на Антоне.
— Дрозд, — сказала она.
Антон поднял голову. Сеня почувствовала, как он вздрогнул.
— Почему не на дополнительном? — Марго даже не повышала голоса.
— Дополнительное после уроков, — спокойно ответил Антон. — У нас же сейчас физкультура.
Марго чуть улыбнулась, так что это было похоже на движение бритвы:
— У нас с тобой отдельная программа, ты забыл?
Она подошла ближе. Сеня ощутила запах ее духов — сухой, несладкий, с какой-то горькой ноткой, как у дорогого чая.
— Собирайся, — сказала Маргарита Олеговна и положила руку Антону на плечо.
Рука у нее была ухоженная, с тонкими пальцами и багровым лаком. Пальцы слегка сжали ткань Антоновой рубашки. Сеня словно услышала голос Почиты, будто он стоял прямо за ее спиной.
«Антошка умнее всех оказался, — хмыкал он в курилке, раскуривая сигаретку. — Это у меня тут малолетки текут по пятерке за пачку. А Марго чего стóит! Вцепилась в Антошку — не отодрать. Олимпиада у них, как же. Подготовка. Она ему такие функции показывает небось!»
Тогда все заржали. Вадик громче всех. А Сеня покраснела и сделала вид, что вообще не понимает, о чем речь. Сейчас эти слова всплыли, как мутные пузыри из гнилой воды. Маргарита Олеговна наклонилась к Антону чуть ближе, чем было нужно для учебного разговора.
— Пойдем, — сказала она тише. — Нам надо еще пару задач разобрать. Ты же хочешь хорошо выступить?
Антон кивнул. Захлопнул тетрадку, подскочил на ноги.
— Увидимся, — пробормотал он Сене.
— Ага.
Маргарита Олеговна повела Антона к выходу. Ее ладонь лежала на Антоновой спине, чуть выше поясницы. Кто-то присвистнул.
— Везуха пацану, — протянул Почита, не особо скрываясь. — Индивидуальный подход. Олл инклюзив, епта.
У стены прыснули. Сеня почувствовала, как внутри все опять стянулось в узел. И от слов Почиты, и от того, как Антон опустил глаза, проходя мимо них. У двери Маргарита Олеговна остановилась, повернулась к залу:
— Чтобы до звонка сидели тихо.
И вышла, уводя Антона за собой. Их шаги затихли в коридоре. Зал снова наполнился звуками — мяч, смех, чей-то свист. Но теперь все это казалось Сене липким. Теперь она сидела посреди зала, слышала крики и смех, но на самом деле до нее доносился только тонкий назойливый треск, как от телевизора с белым шумом.
Сеня достала дневник, просто чтобы занять руки, наугад перелистнула на середину, делая вид, что проверяет домашку. Мысли, правда, были где угодно, только не в дневнике. В животе все слиплось в один мерзкий ком.
— Казанцева!
Сеня вздрогнула, закрыла дневник. Над ней навис Почита, у него на шее поблескивала цепочка, а на майке красовался облезлый логотип «Adidas», но с четырьмя полосками.
— А где девки? — Он оглянулся. — Я чё-то Лильку с Женечкой потерял.
— В раздевалке, — ответила Сеня.
Почита поморщился.
— Вечно по норам сидят, пиздец, — пробурчал он. — Пошли.
Сеня уже хотела сказать, что никуда идти не собирается, но он даже не подумал, что она может отказаться, просто стоял и ждал, пока она соберется. Пришлось встать и пойти.
В раздевалке лампочки горели вполнакала, свет был желтым и болезненным. Лилька сидела прямо на скамейке, закинув ногу на ногу, и водила каблуком по кафельному полу, оставляя мутные полосы. Она уже натянула джинсы, но над низким ремнем виднелась полоска спортивных шорт. Женя стояла у зеркала и пыталась собрать волосы резинкой, вид у нее был поплывший.
— О, явился. — Лилька скорчила недовольную мину, когда увидела Почиту. — Мы уж подумали, что тебя запалили наконец-то.
— Ща я тебя сам запалю. — Почита ухмыльнулся, опираясь рукой о косяк. — Вы тут точняк не компоты распиваете. Марго заглянет, живо разнюхает.
— Да успокойся ты со своей Марго, — отмахнулась Женя. — Она же Антошку к себе увела. Теперь пока не натискается, из кабинета не выйдет. — Она повернулась к Сене. — И эти люди запрещают нам на переменах курить, а? Тоже мне борцы за воспитание. — Она сморщилась. — Будут на выпускном трындеть про образ школы, который мы по жизни понесем; бесят.
— Там же родители еще, — вставила Лилька. — И эти… спонсоры. — Она передразнила Маргариту Олеговну тонким голоском: — «Наш выпуск — лицо школы, мы должны соответствовать уровню Завода».
«Завод» она сказала так, что сразу стало понятно: он там идет с большой буквы. Сеня тихонько опустилась на скамейку.
— Зато бухла завезут нормального, — лениво заметил Почита. — Не то говно, что вы во фляжках таскаете.
Женя подхватила фляжку с пола и засунула в сумку.
— Это эксклюзивный коктейль, между прочим: водка с водой и вареньем, — огрызнулась она. — Насчет бухла вообще можно не париться, там на спонсорах разгуляемся. Я про другое думаю.
Она вдруг стала серьезной, задумчиво прикрыла глаза, будто рассматривала схему идеальной выпускной ночи.
— Вот соберут они с нас по десятке, — продолжила она. — И на эти бабки мы будем сидеть в зале с шариками и слушать тосты Марго про светлое будущее. А могли бы… — она чуть улыбнулась, — могли бы просто снять какой-нибудь домик у реки на эти же деньги. Только наши. Без родителей, без этих… — Она махнула рукой. — Без Завода. Мангальчик, пледики, звездочки, мы в трениках, а не в этих корсетах.
— И в мартинсах, — вставила Лилька, глянув на Сеню.
У Сени дернулась нога, пальцы в балетках сами собой сжались. Про ботинки лучше было не вспоминать.
— Да хоть босиком, — подхватила Женя. — Представь: сидим у воды, купаться голыми бегаем, музыка орет, никому дела нет. И никакой Марго с «выпуск — лицо школы».
Почита присвистнул.
— Домик у реки, ты загнула, — сказал он, но не насмешливо, а задумчиво. — Хотя… если без пафоса брать… — Он явно что-то прикидывал в голове.
— Понятно, что не все поедут, — фыркнула Женя. — А нам все зачем? Своей компанией бы. — Она посмотрела на Лильку, потом на Сеню, будто примеряла ее к этой компании, как платье.
— Да все нам не нужны, — подала голос Лилька, — особенно Морозова на хрен. Этот урод все равно на выпуск не пойдет. — Она брезгливо поджала губы. — Откуда у него бабло? Только если мать спиздит на зоне у кого-нибудь.
Внутри Сени будто ногтем по стеклу провели.
— Ой, забей на него, — отмахнулась Женя. — Чё ты прицепилась? Сидит в углу и потеет, может, дрочит еще по вечерам на нас. Я б вообще внимания не обращала.
— А если я не хочу, чтобы он на меня дрочил? — взвилась Лилька. — Сидел бы в своем лесу, водяру глушил со своим папашей. Нет, приперся, умный, блядь, самый. И на выпускной небось припрется в мешке своем. — Она прыснула. — Лучше бы он на шнурке от наушников своих удавился уже.
Почита захохотал, прислонился плечом к косяку.
— Да, лучше бы он вообще куда-нибудь делся, — продолжила Лилька, разойдясь. — Свалил в свою Америку, или где он там мечтает сторчаться?
Сеня сжала кулаки так сильно, что костяшки побелели. В горле возникла сухая, острая крошка. Хотелось сказать: отвянь от него, он нормальный, это ты сама к нему лезешь, а ему на вас плевать. И папа у него хороший, и дома у них классно. Но воображение тут же подсунуло картинку: Лилька кривит губы и шипит так, чтобы всем слышно: ты в него втюрилась, что ли? И Почита начинает ржать. И вот уже бэшники обступают ее кругом, толкают, тянут за волосы и плюют ей на спину, как делали с Фростом. Потому что теперь она такая же, как он. Язык прилип к нёбу.
— Да пошел этот Морозов, — подытожила Лилька. — Нам без него куда проще было бы. Он только средний балл нам сажает. Вот где он сегодня? Снова прогулял. Из-за него нас еще с целевой программы снимут.
Женя дернула плечом, но крыть ей было нечем. Фляжка булькнула в ее пальцах, она снова поднесла ее к губам.
— Про средний балл ты, блин, правильно говоришь, — сказала она, глотнув, и поморщилась. — Хреново будет, если из-за Морозова нам всем места подрежут. Меня дома тогда сожрут.
— Тогда бухай меньше, чтобы от Морозова не зависеть, — заметил Почита. — Я вот по физухе качаюсь; если что, в менты возьмут легко.
Лилька показательно закатила глаза:
— Это если у тебя приводов до конца года не будет, дружок. А ту херню, что ты физухой называешь, в каждой подворотне по косарю за пакетик фасуют.
Сеня шагнула к двери, пока ее не втянули в вещи, о которых она абсолютно точно даже знать не хотела.
— Я пойду, — пробормотала она.
— Иди, — буркнула Лилька. — Только не пались насчет фляги.
— И вообще нас здесь не видела, — добавила Женя.
Сеня кивнула, проскользнула мимо Почиты, напряженно застывшего в дверном проеме. От него расходилось опасное тепло. В зал Сеня вернулась как раз в тот момент, когда звонок протянулся длинной дребезжащей трелью. Мяч покатился куда-то под лавку, кто-то из ашников напоследок шлепнул его ногой.
— Литература, — напомнила Настя, пока Вадик подхватывал их сумки с пола. — Сейчас Антонина Корнеевна душу нам вынет своим долбаным Есениным.
Сеня нащупала телефон, пока поднималась по лестнице, машинально проверив аську.
В списке контактов загорелся цветочек.
Сеня остановилась так резко, что в нее врезался мальчишка класса седьмого, буркнул «ой» и протиснулся дальше. Внутри все одновременно потеплело и сжалось в узел. В классе уже шуршали тетрадями, Антонина Корнеевна говорила про итоговое сочинение, ее голос просачивался в коридор через приоткрытую дверь. Еще одно сообщение вспыхнуло почти сразу.
После последней строчки появился смайлик. Сеня провела пальцем по экрану. Она честно отвечала на уроках Антонины Корнеевны, тянула руку, учила стихи. Может, она заслужила один пропущенный урок? Сеня быстро набрала ответ.
Написала и тут же стерла, не отправляя. Вместо этого набрала:
Отправила. Ответ прилетел почти сразу.
Сеня прикусила губу. Если она уйдет сейчас, Антонина Корнеевна отметит пропуск, потом будет задавать вопросы. Мама узнает, папа узнает. Но это будет потом. А Фрост зовет сейчас. Антонина Корнеевна подошла к двери, уже собираясь ее закрыть. А Сеня все торчала на пороге.
— Казанцева, вы заходите или как? — спросила она строго.
Воздух в коридоре стал густым, как кисель. Сеня сунула телефон обратно в карман, выпрямилась:
— Можно мне… в медкабинет? — Слова выскочили сами. — Голова кружится.
Это было почти правдой. Антонина Корнеевна поспешно кивнула.
— Только вы справочку потом через Маргариту Олеговну в журнал приложите, — сказала она. — И не забудьте конспект у Жени переписать.
Дверь захлопнулась. Коридор опустел. Сеня прижала ладонь к карману, где теплился телефон, и почувствовала, как под пальцами дернулся новый входящий. Она не стала читать его на месте. Развернулась и пошла по лестнице вниз — мимо стендов с выцветшими стихами, мимо расписания, мимо собственной фамилии в списке дежурных. Каждый шаг отдавался в солнечном сплетении: пропускаешь литературу. Пропускаешь шанс быть правильной. Зато, может быть, успеешь ухватить что-то другое — свое.
Утром ему стало получше. Голова не кружилась, горло почти не саднило, только в теле оставалась легкая ватность, как после ночного рейда, когда положили босса, но сидели над ним до пяти утра. Фрост вышел на кухню. Пол был ледяной, а на столе стояла кастрюля с кашей, закутанной в полотенце. Папа уже топтался в прихожей, в куртке и с термосом, торчащим из кармана.
— Ну как ты? — с подозрением прищурился он. — Врача вызываем или обождется?
— Норм. — Фрост пожал плечами. — Я в школу пойду.
Папа фыркнул:
— В школу он. После вчерашнего? Нет. Сегодня дома. А вот я такой роскошью не обладаю, у нас проверки, до вечера проваландаюсь. Так что ты давай тут сам. Ноги в тепле, все дела. И кашу съешь.
Фрост поджал ногу, нахмурился:
— Температуры нет уже. Чего дома-то сидеть?
Папа только отмахнулся, натянул шапку, проверил крышку у термоса, чтобы не протекла.
— Отлежись. Один день. Только за компом своим не торчи до ночи, я тебя умоляю.
И пока Фрост собирал слова, чтобы начать препираться, папа уже загремел ключами в коридоре, ругаясь на лесхоз и проверки.
— Дверь никому не открывай и сам никуда не таскайся, — бросил он на прощание.
Щелкнул замок. В квартире стало тихо. Фрост постоял в коридоре, прислушиваясь, понюхал кашу; есть не хотелось. Шторы в спальне были прикрыты, осенний тусклый свет проникал в комнату и делал все тоскливым. Фрост честно попытался отлежаться — упал поперек кровати, закрыл глаза. Сон не шел, только тревожные мысли. Фрост переполз с кровати к столу. Там рядом с системником и магнитофоном сверху лежала кассета с кривой белой наклейкой. Взял маркер и написал: «СЕНЕ».
Чернила были чуть шершавые. Сунул кассету в магнитофон, включил радио. Сначала зашипело, потом пробило голос ведущей и гитарный вступ. Он настроил антенну, нажал «REC» + «PLAY». Желтая лампочка загорелась, механизм загудел. Запись пошла.
Потом все превратилось в игру на реакцию: новости про кризис, доллар, стоимость нефти Фрост пропускал, песни ловил, но не все. Палец нависал над кнопкой «STOP», и нужно было поймать момент — не срезать вступление и не оставить болтовню, чтобы все было ровно, без мусора. К обеду голова гудела, комп, пытающийся закачать обновления, тоже. Фрост по привычке открыл программу с температурой — цифры ползли вверх.
— Давай, родной, еще полтора гига, — пробормотал он.
Компьютер дернулся, завис. Курсор застыл, экран потемнел.
— Спасибо, — сухо сказал Фрост.
Распахнул окно. В комнате тут же стало зябко. Фрост пошел на кухню, разогрел картошку с котлетой. Пока ел, смотрел во двор. Картинка становилась все прозрачнее, это опадали листья. Еще чуть — и первые заморозки, а потом и до снега недалеко. Может, станет чуть светлее. Когда котлета закончилась, Фрост написал Грифу.
Сообщение висело серой строкой, потом рядом загорелся зеленый кружок.
Он какое-то время смотрел на этот смайлик, потом открыл окно «Сеня». Она была офлайн, но это не мешало. А вдруг?
Пока Сеня решалась, Фрост попробовал зайти на сервер, немного пофармил, но после пары боев температура в системнике опять поползла вверх. Он закрыл игру и оставил персонажа стоять в городе. Перебрал на столе провода, задвинул пустые кружки, сгреб в стопку тетрадки. Еще не темнело, но свет из окна стал совсем скучным. Фрост сменил футболку на менее грязную, прошел в коридор, мельком глянул в зеркало. Волосы лезли в глаза, он заправил их за уши.
Аська звякнула.
Он натянул толстовку, проверил, выключен ли свет на кухне, и вышел. На улице было сыро, листья под ногами превратились в кашу. До остановки Фрост дошел быстро, успевая придумать и отменить несколько фраз, с которых мог начать. Автобус подъехал, вздохнув и выпустив пар. Фрост стоял в стороне, щурился в мутное стекло. Сеня вышла почти сразу. Волосы растрепались, сумка болталась на одном ремне, щеки красные. Она заметила его и сразу начала улыбаться.
— Привет, — сказала она. — Для больного ты слишком нараспашку вышел.
— Норм, — буркнул Фрост, не зная, куда себя деть от смущения. — Тут два шага же.
Они шли рядом, немного соприкасаясь локтями. Еще чуть — и взялись бы за руки, но Фрост как окаменел, Сеня поглядывала на него с беспокойством, но ничего не спрашивала. В подъезде пропустил ее вперед, потом замешкался у двери с ключами. Коридор с облезлой вешалкой и папиной кепкой на гвоздике выглядел совсем уж жалким. Сеня аккуратно сняла ботинки, повесила плащ.
— Ты извини, что бардак, — неловко проговорил Фрост.
— У вас уютно очень. — Кажется, Сеня не насмехалась. — И пахнет кофе так, что сразу хочется.
Фрост тут же потянул ее на кухню:
— Ну давай тогда сварим, делов-то.
Сеня послушно двинулась следом. На кухне было почти темно — только лампочка под шкафчиком давала тусклое желтое пятно на столе. Фрост включил чайник, и тот зашипел так громко, будто в квартире стало еще тише. Сеня стояла возле стола, держась за спинку стула, будто боялась занять лишнее место.
— Да садись ты. — От напряжения у Фроста даже голос дрогнул.
Сеня тут же села, сложила руки на коленях. Фрост всыпал в турку молотый с утра кофе. Сеня следила за каждым его движением. Щелкнула зажигалка, загорелся газ на конфорке.
— А я боюсь так зажигать, — призналась Сеня. — Каждый раз кажется, что весь дом взорву.
Фрост фыркнул. Дом и правда казался рухлядью, маленький хлопок — и разлетится. Старая клеенка потрескалась, одна плитка на стене была сколотой, холодильник иногда начинал дребезжать. Турка загудела. От нее начал подниматься густой сладковатый аромат кофе. Фрост снял с сушилки две чашки. Дождался, пока кофейная пенка поднимется и упадет. Разлил горячий кофе по чашкам, одну поставил перед Сеней. Она взяла ее двумя ладонями, зажмурилась. На кухне теперь пахло сваренным кофе. И еще чем-то. Легким, теплым, малознакомым. Фрост не мог понять, чем именно пахнет, но этот запах осел у него где-то под ребрами. От него стало тепло и тревожно. Только сев рядом, Фрост понял — так пахнет Сеня. Ее кожа, ее волосы, ее дыхание.
— Горячо, — предупредила она, делая глоток.
Фрост кивнул, подул в кружку. Легкое движение губ, пар колышется, ресницы дрожат. Фрост смотрел и понимал, что смотрит слишком долго. Отвел глаза, сделал глоток — обжегся, выругался под нос.
Она улыбнулась. Тихонько.
— Ничего, — сказала. — Теперь язык будет болеть.
Он хотел отшутиться, но не нашел слов. Просто вдыхал поглубже. Они пили молча, пока Сеня первой не отставила кружку в сторону, подперла подбородок кулаком:
— Ну что? Пойдем поботаним?
Они начали с физики. Точнее, сделали вид, что начали: тетрадка лежала открытая, ручка скатилась между подушек, а Сеня сидела прямо на его кровати, поджав под себя ноги так, что платье задралось почти до бедер в прозрачных колготках. От них Фросту стало тяжело дышать. Он склонился над тетрадкой, волосы упали вперед, почти коснулись ее руки. Фрост тут же отодвинулся.
— Давно хотела спросить… — Сеня рассматривала его с любопытством. — Почему у тебя такие длинные волосы?
Фрост моргнул. Хотел отшутиться, но не стал.
— Нравится. И все, никакого подтекста.
— Мне тоже нравится.
Сеня протянула руку — осторожно, будто проверяя, можно ли. Он не успел ни разрешить, ни запретить. Она уже коснулась пряди возле его виска. Теплые пальцы. Чуть ощутимое прикосновение. Она потянула за резинку, и темные пряди упали Фросту на плечи. Сеня пригладила их ладонью.
— Красиво, — выдохнула она, чуть отстранилась и тоже распустила волосы.
Прислонилась висок к виску, смешала пряди. Его — темные, ее — русые. Спросила:
— Можно?
Он хотел спросить, что именно, или сказать, что ей можно все, но она уже взяла тонкие кончики их прядей, пропустила сквозь пальцы. Свела их вместе. Сплела, как ниточки. Маленькую косичку из двух человек. Фрост смотрел на ее руки. На осторожные движения. На то, как серьезно она все это делает, будто не косичку плетет, а операцию на сердце делает. У него даже в груди заболело.
— Готово, — пробормотала она. — Так и будем теперь сидеть.
Она с трудом сдерживала улыбку, специально хмурилась, приблизившись к тетрадке, словно и правда пыталась разобраться в задачке, но постоянно поглядывала на Фроста. Он чувствовал ее взгляд кожей — как будто кто-то водил ладонью по воздуху над его шеей. Нужно было отодвинуться, вставить шутку, сменить тему, расплести прядки и собрать волосы, но тело сидело неподвижно, будто боялось лишним движением разрушить хрупкое равновесие между ними. Сеня подняла голову. Медленно, как из воды. Губы приоткрыты. Вся она находилась слишком близко. Почти невыносимо.
— Смотри. — Фрост забрал у нее ручку, ткнул в тетрадь почти не глядя. — Вот эта задачка точно будет в контрольной. Давай по ней пока пробежимся.
Сеня выпрямилась, закусила губу и потянула резинку с их общей косички, аккуратно расплела. Перекинула свои волосы на спину. И между ними сразу стало холоднее. Фросту захотелось стукнуть самого себя по уху. Вечно он так. Портит даже самый отличный момент своей тупостью.
— Я все равно ничегошеньки не понимаю, — призналась Сеня. — Мне эти цифры, эти формулы, значки все эти — как птичий язык. Никакой привязки к реальному, ерунда какая-то, и все.
Она хмурилась. И эту складочку между бровями нужно было разгладить легким прикосновением, но Фрост не мог пошевелиться.
— А если бы не про циферки было? — спросил он. — Если бы про что-то реальное? Вот смотри: это R — радиус, так?
Сеня кивнула.
— Радиус окружности. А если не окружности, а например… — Он задумался.
— Например, это был бы радиус хрупкости, — подхватила Сеня.
— Это что еще за хрень? — Фрост засмеялся раньше, чем испугался, что обидит Сеню, но та смотрела на формулу с интересом, может быть первый раз за все их занятия.
— Ну… — Сеня неопределенно повела рукой. — Это такое… расстояние. На котором человек начинает быть хрупким. И может… хрупнуть.
И сама рассмеялась первой.
— Хрупнуть? Это научный термин?
— Теперь да. Смотри.
Она написала строчку: Rх = D — T / (n · S). Фрост наклонился ближе.
— Rх… радиус хрупкости, — зачитала Сеня шепотом. — D — расстояние… между кем?
— Между людьми, — подсказал он. — В момент надлома.
— Ага. — Она медленно кивнула. — Значит… если D маленькое?
— То ты уже… — Он запнулся. — Ну, все. Хрупнулся, короче.
— А T тогда что?
— Попытки сближения. — Фрост почесал висок. — Чем их больше, тем… ну… безопаснее.
Он чувствовал Сенино дыхание на своей коже. От него было щекотно и горячо.
— А n?
— Ну, всякое непрожитое, наверное, — протянула Сеня. — Травмы всякие, сколы.
— А S? — Больше всего Фросту хотелось провести языком от ее уха по шее вниз, но надо было искать слова и произносить их, не выдав, как жарко разрастается под пупком.
— Сила связи, — выдохнула сбивчиво. — Эмоциональной. Или какой получится.
Сеня смотрела на него так внимательно, будто формула имела отношение не к бумаге, а к тому, что происходило между ними прямо сейчас.
— Если S равна нулю… — тихо произнесла она, — даже легкий контакт… разрушает?
— Да, — сказал он.
Сеня опустила взгляд. На их колени. На расстояние между ними — меньше ладони.
— А если n слишком много?
— Тогда радиус хрупкости… бесконечный. — Он пожал плечами. — Человека лучше не трогать. Сколько ни приближайся — все равно… больно.
Она подняла глаза. И расстояние между ними вдруг стало невычислимым.
— А если T… равен нулю? — спросила она.
Фрост хотел пошутить, но голос сам стал хриплым:
— Тогда Rх не считается.
Пауза.
— Это зона неизвестной опасности.
Сеня медленно выдохнула.
— Может… — она сказала едва слышно, — стоит проверить? Что там в зоне?
Он не успел ответить. Она смотрела так, будто уже знала формулу результата. Фрост дернулся было назад, но поздно: Сеня коснулась его губ — очень осторожно, едва-едва, будто боялась сделать больно. Поцелуй был таким легким, что сначала он даже не понял, что это поцелуй, а не случайное касание. Волосы Сени скользнули ему по щеке, мягкие, теплые. Сердце ударило ребром куда-то выше груди. Она тут же хотела отстраниться — он почувствовал, как дрогнули ее пальцы на его толстовке, как напряглись плечи.
— Извини… — начала она, но не успела договорить.
Фрост прижал ее к себе как мог крепко. Она застыла так, и только оба их сердца стучали оглушающе. Потом Сеня коснулась его губ снова. На этот раз чуть сильнее, теплее. Поцелуй стал настоящим. Губы, язык, горячо, невыносимо приятно, зубы мешают, нос мешает, хочется еще. Горло сжалось. Воздуха перестало хватать. Сеня оттолкнула его, когда он уже был готов сползти с кровати на пол.
— Надо подышать, — пробормотала она и смущенно засмеялась.
— Пойдем… — Голос Фроста сорвался. — Пойдем лучше до леса дойдем. Пока светло еще.
Сеня кивнула. Он встал, дал ей руку. Они молча вышли из комнаты, молча собрались в прихожей, неловко мешая друг другу, будто тела стали неповоротливее и тяжелей. Вышли на улицу, тучи совсем разошлись, но небо все равно было низким. Сеня шла рядом, рука иногда задевала его локоть. Но Фрост просто не посмел взять ее ладонь в свою. Рядом со сторожкой никого не было, только крупная ворона скакала во дворе, но испугалась и взлетела, тяжело хлопая крыльями.
Сеня остановилась у двери, огляделась. Фрост положил ладонь ей на спину, чтобы направить от сторожки к лесу, но Сеня выгнулась навстречу его прикосновению, повернулась к нему. И этого хватило. Они снова поцеловались. Горячо и яростно, даже зло. Хотелось уменьшить Сеню и засунуть себе за щеку. Хотелось ощупать ее всю, но руки не слушались, висели вдоль тела. И воздуха опять перестало хватать. Фрост первым отстранился, голова начинала гудеть от возбуждения так же, как перегретый компьютер.
— Подожди, — прохрипел он. — Сейчас…
Он забежал в сторожку, достал ружье. Осторожно, как будто оно могло испугать ее одним видом. Но Сеня не удивилась.
— Я хочу попробовать, — сказала она тихо.
Он протянул ей ружье, но не отпустил сразу. Повернул ее руки, подстроил пальцы под спуск, ладонь под цевье.
— Держи крепче. Так. Еще… вот.
Ее волосы касались его подбородка, когда он наклонялся ближе, показывая, куда целиться. Он повел ее пальцем по спусковому крючку. Ее дыхание сбилось. Он сжал ее руку чуть сильнее, хотелось, чтобы она почувствовала, что так он тоже умеет.
— Теперь… можешь, — прошептал он.
Грохот выстрела ударил по воздуху, разорвал тишину. Сеня вздрогнула всем телом, почти отпрыгнула. Фрост успел подхватить ее за локти. Она рассмеялась — испуганно, дрожащим, ненастоящим смехом.
— Еще раз? — спросил он.
— Да… — она выдохнула, — только давай снова вместе.
Он опустил ружье обратно ей в руки. И снова обнял сзади, направляя. И снова почувствовал ее дыхание у своей щеки. Второй выстрел вышел ровнее. А потом она обернулась и снова потянулась к нему. Они целовались в тишине — после грохота, среди запаха пороха и сырой древесины. И только ворона недовольно каркала с высоты облетевшего тополя, но Фрост ее почти не слышал, сердце в нем стучало громче.
— Мне уже надо домой… — проговорила Сеня, когда Фрост окончательно перестал контролировать руки и они сами собой начали искать, где под плащом расстегивается ее платье.
— Знаю.
Губы пересохли и болели. Фрост не мог перестать рассматривать Сеню, какой растрепанной и светящейся в первых сумерках она была, как покраснел кончик ее носа, как к щеке прилипла русая прядка, а потом она нервно убрала ее за ухо, как вся она состоит теперь из их поцелуев, и Фрост тоже, и ничего важнее этого быть не может.
— Тебе точно пора?.. — начал он, глупо надеясь, что Сеня решит остаться и снова поцелует его.
— Мне надо успеть, — пробормотала она, одергивая плащ. — А то мама крик поднимет.
Фрост кивнул. Они двинулись вместе вниз по пологой тропинке от сторожки, которая была усыпана липкими желтыми листьями. Одна ветка хлестнула Сеню по плечу, и он придержал ее ладонью. Они шли молча, но тишина была легкой, на остановке никого не было, только пустая скамейка и тусклый фонарь, подрагивающий от влажного ветра. Сеня остановилась напротив Фроста, застегнутая на все пуговицы плаща, она показалась ему очень далекой, такую не поцелуешь на прощание.
— Федя… — Достала из кармана сложенную купюру. Мятую, но ровную по краю. — Это за занятие, — сказала тихонько. — Мы же… договаривались.
— Не договаривались. — Фрост отодвинул ее руку. — И вообще, какое занятие? Мы больше… болтали, чем решали.
— Но мы же договаривались.
— Да ладно. — Фрост попытался улыбнуться. — Не бери в голову.
Она покраснела. Почти незаметно. Сжала купюру в кулаке.
— Возьми, — повторила она. — Пожалуйста.
— Нет. — Он качнул головой.
— Федя…
— Сеня, — сказал он с нажимом. — Правда. Не надо.
Она постояла, будто взвешивая, потом тихо вздохнула, спрятала купюру обратно.
— Тогда… просто скажи, когда мы увидимся в следующий раз. Не в школе, а так.
Фрост кивнул.
— Спасибо тебе, — проговорил он и сам не понял, за что благодарит.
За урок? За кофе? За формулу? За поцелуй? Она кивнула быстро, будто боялась, что смелость растает. И вдруг — почти неслышно — провела пальцами по его руке. Не взяла ладонь, просто провела — тепло, осторожно, как будто проверила, что он не исчез. Фрост хотел поймать ее пальцы и прижать к губам, но не решился. Ему показалось, что если он сделает шаг вперед, то просто утащит ее обратно в сторожку. Автобус выкатывался из-за поворота медленно, будто давал им еще немного времени. Фары светили тускло, в тумане было видно, как ветки колышутся над крышей.
Сеня отступила на шаг. Дождалась, когда двери расползутся перед ней, поднялась по ступенькам, но перед тем, как зайти в салон, оглянулась. Взгляд был смущенный, но радостный. Автобус закрыл дверь, тронулся. А Сеня все еще стояла в проходе и смотрела через стекло. И Фрост не мог отвести от нее глаз в ответ. Когда автобус все-таки исчез за деревьями, Фрост провел ладонью по волосам и выдохнул — глубоко, будто пытался вытолкнуть из груди остатки тепла, которое она оставила. Но тепло не уходило. Он посмотрел в сторону дома.
Через сорок минут ему нужно было быть у Грифа. Самое время выкидывать из головы всю романтическую чепуху и выдвигаться навстречу, благо деньги все это время болтались в рюкзаке.
Так что собирайся, Феденька, и двигай к заводу поближе. Проветри голову. И не только голову. Дорога к Грифу была знакомой: сначала один автобус, потом другой, потом к повороту на промзону и пешком вдоль трассы. В его сторожевой будке свет обычно был приглушенный, но сегодня там все пылало, как в новогоднюю ночь.
Фрост услышал голоса еще метров за двадцать. Не обычный говорок Грифа, не размеренное бурчание охранника из другой смены. Чужие голоса — быстрые, злые, спорящие. И смех. Злой и рваный. Такой, после которого обычно идут глухие шлепки и удары. Фрост замялся, спрятался за стволом березы. Дерево было холодное, как железо. Ствол влажный.
Перед сторожкой стояли четверо. Трое — незнакомые. Грубые лица, одинаковые куртки, короткие стрижки, один курил и сплевывал на землю. И Гриф, напрягшийся, сутулый, совсем тонкий, щелкнешь — и сломается. Вот уж кому стоило рассчитать свой радиус хрупкости. У одного из пацанов в руке была маленькая спортивная сумка. Ткань блестела в свете лампы.
— Мы же договаривались, парни, — произнес Гриф.
— Договаривались? — Один из пацанов хмыкнул. — А сучоныша твоего кто будет учить? Он нас кинул, в натуре. Сколько нам еще ждать?
— Я же сказал, что разберусь. — Гриф резко вскинул голову.
— Разберись, — сплюнул второй. — И быстро. С тебя долг и проценты. А придурка твоего мы сами поучим. Как его?.. Потап?
— Почита, — процедил первый.
Фрост задержал дыхание, чтобы никто не услышал, как сдавило у него в груди от страха. Хренов Почита, кажется, влип. А вместе с ним Гриф. Фрост прижался к дереву.
— Я сказал — найду. — Гриф замотал головой. — И деньги, и Почиталина. Я все порешаю, ясно?
— Порешаешь? — Тон стал издевательским. — Ты уже много чего порешал, дорогой. Только где бабки? Где товар?
Они стояли так близко к Грифу, что Фросту стало не по себе. Он помнил, как папа говорил про Грифа, когда тот заглянул однажды перетереть про железо: с такими лучше не связываться, Федя, они без тормозов. Тогда Фрост отмахнулся, но папа, как обычно, оказался прав.
— Дайте мне неделю, — попросил Гриф.
— Мы давали тебе две.
— Я все решу.
— Не уверен — не обещай.
Пауза повисла тяжелая, густая. Лампа под потолком сторожки слегка мигала. Но даже в ее дрожании легко было заметить, как мертвецки побледнел Гриф.
— Ладно, — наконец сказал тот, что держал сумку. — Трое суток. Но если денег не будет, то говорить будем так, что ты запомнишь. И твой придурок малолетний тоже.
Он толкнул Грифа в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы тот покачнулся. Фрост понял: надо уходить. Сейчас. Тихо. Назад, в сторону леса. Обойти будку. Пройти по трассе так, чтобы не попасть в свет фар от проезжающих машин. Оказаться дома и забыть все, что услышал. Он уже отступил на шаг, когда из темноты раздалось:
— Кто там шарится?
Фрост замер. Воздух стал стеклянным.
— Да там собака сторожевая, пацаны, забейте, — сказал Гриф. — Три дня, значит три дня. Я вас понял. Пойдемте выпьем, да? Надо выпить…
И увел их в будку, даже не обернулся, но Фрост сразу понял — в неловком копошении у березы он себя выдал, если не пацанам, то Грифу. Фрост отлепился от березы и по грязи побежал к трассе. Он почти выбрался из промзоны, когда из-за сарая у спящего КПП вылез Почита. Рюкзак на одном плече. Лицо — белое, как у человека, которого только что вывернули наизнанку. Глаза блестели, он дышал со всхлипами. Он не сразу заметил Фроста. Но когда заметил, то задохнулся от ярости.
— Морозов? — выдохнул Почита. — Ты чё тут делаешь?!
Рванул к нему. Схватил за грудки, тряхнул.
— Слышишь! Ты никому… понял? Никому ничего не говори! Если ты… если ты хоть слово в школе скажешь, я тебя… — он задыхался, — я тебя убью, понял?!
Фрост отступил. Сердце колотилось так, будто хотело выбить ему ребра.
— Ты труп, — выплюнул он прямо Почите в лицо. — Тебя эти братки найдут и глаз на жопу натянут.
— Завали, Морозов! Я тебя урою, понял? Мне терять нечего!
Секунду они стояли друг против друга, Почита сдался первым, свернул за угол сарая и растворился в темноте. А Фрост остался стоять. Его мелко потряхивало ознобом.
Сеня долго не включала свет. В комнате было серо и по-вечернему, будто над домом натянули мокрую простыню. Из приоткрытого окна тянуло сыростью, шторы вздрагивали от ветра. На зеркало в старом шкафу легла полоса фонарного света, и в ней отражалась только половина Сени — плечо, шея, остренький подбородок.
Она сняла плащ, повесила его на спинку стула и прислонилась лопатками к стене, чтобы видеть себя целиком. Сердце все еще билось под ключицами. Губы слегка жгло. Если закрыть глаза и не дышать, можно было снова почувствовать, как это — когда чужие губы осторожно касаются твоих, будто проверяют, не треснешь ли ты от этого, как ледяная чашка, в которую налили кипяток.
Внутри все ликовало, но беззвучно, чтобы не услышала мама. В животе, под пупком, собрался горячий диско-шар и крутился, расплескивая по телу отблески.
Сеня расстегнула пуговицы на платье. Ткань с шуршанием разошлась на груди. Под платьем было обычное белье, купленное с мамой на рынке. Но сегодня казалось, что и оно другое. Сеня провела пальцами по ключицам, по ямке у горла, там, где Фрост проводил пальцами, то нежно, то требовательно. И вот чуть ниже — трогал. Через ткань, через слой воздуха, который внезапно сделался густым. И здесь. И здесь. Сеня повернулась боком. Под распахнутым платьем темнели лямки лифчика. Сеня дотронулась до плеча — того самого, которое Фрост стиснул, когда они сидели рядом, делая вид, что их заботят циферки в тетради. Кожа под пальцами была обычной. Ничего не светилось и не дрожало. Но стоило закрыть глаза, и прикосновения снова вспыхивали на коже.
Сеня потянула платье вниз, и оно сползло к ногам. Сеня перешагнула через него, как через маленькую черную лужу. В комнате стало прохладнее — или это просто воздух добрался туда, где раньше была ткань. Сеня провела пальцами по бедру. Фрост не трогал ее здесь. Но мог бы. Вполне мог. Если бы не плащ. Если бы не дурацкое платье. Сеня стянула колготки, удерживаясь за спинку стула, чтобы не упасть, и тоже бросила на пол. Осталась в белье — белом, чуть пожелтевшем от стирки. В зеркале отражалась девочка с худыми руками и коленями, но широкими бедрами, они всегда казались ей слишком тяжелыми. Живот был мягким, упрямо выдавался вперед. Сеня втянула его — он послушно стал плоским. Если так стоять, можно почти поверить, что ты другая. Какая-то киногероиня, которая точно знает, как нужно себя вести, чтобы мальчик целовал ее первым.
Сеня осторожно провела ладонью по животу, по ребрам, по груди. Там, где Фрост касался ее, когда она оказалась слишком близко. Сквозь все слои, которые так старательно их разъединяли. Ладонь легла под грудью, на тонкую полоску кожи. Сеня задержала дыхание.
Вот так… если представить, что никакой одежды нет. Ни плаща, ни платья, ни лифчика. Что пальцы Фроста лежат прямо здесь, под грудью, выше линии трусов. Что он дышит где-то рядом, очень близко, так что каждая Сеня вдыхает воздух, который только что выдохнул он. Глупость какая-то, конечно, но именно так и ощущалось даже в лесу.
Щеки вспыхнули. Сеня снова оглядела отражение, оценивая себя как чужую. Плечи показались слишком узкими, руки — тонкими, почти детскими. Но там, где она себя стеснялась больше всего — живот, бедра, — все вдруг встало на свое место. Округлости больше не казались просто лишним мясом, которое надо срочно убрать, втиснуть обратно под резинку колготок. Они вдруг оказались важной частью тела. Такими, какие есть. И кому-то — одному конкретному человеку — не помешали они, кажется понравились больше всего.
Сеня подняла взгляд выше, встретилась глазами с собой же. В зеркале смотрела девочка, которая сегодня поцеловала мальчика. Не наоборот. Это она наклонилась, она первая коснулась его губ. И поэтому внутри этой девочки все теперь светилось и дрожало. И стало невыносимо странно, что снаружи она все та же Сеня Казанцева, троечница и догоняла. Стук в дверь был такой, что Сеня от неожиданности ойкнула.
— Сеня! — Голос мамы был раздраженный до предела. — Ты чего там возишься? Уроки делать не собираешься?
Ликующий праздник внутри поспешно свернулся. Из зеркала на Сеню снова смотрела полноватая и перепуганная Сеня Казанцева, троечница и догоняла.
— Сейчас! — крикнула Сеня, уже хватая пижаму.
Ткань путалась в пальцах, резинка цеплялась за локти и колени. Сеня запрыгала на одной ноге, пытаясь второй попасть в штанину.
— Открывай, сколько можно! — Мама стукнула еще раз.
Сеня дернула ручку. Дверь распахнулась, мама ворвалась в комнату, будто ожидала увидеть там как минимум подпольный притон. Окинула все быстрым взглядом — окно, кровать, стул, плащ, гора одежды на полу.
— Ты чего так долго? — спросила, уже слегка успокоившись, но все еще нахмуренная. — Я тебе сколько раз говорила: дверь не запирай.
Сеня автоматически спрятала руки за спину.
— Переодевалась, — пробормотала она. — В школе жарко было.
Мама неодобрительно глянула на нее, поджала губы.
— Ладно, переодевайся… — Она махнула рукой, потом вспомнила. — Завтра, чтобы с утра не забыла, деньги на выпускной сдать надо. Маргарита Олеговна звонила напомнить. А ты опять ворон ловила?
Сеня моргнула. Обсуждения выпускного были где-то далеко. И Маргарита Олеговна вместе с ними. И даже прогулянная литература Сеню больше не волновала, благо до мамы эта новость дойти еще не успела.
— Не ловила я никаких ворон, — отмахнулась Сеня. — Просто не успела еще сказать.
— Сколько просят-то? — деловито спросила мама.
— Десять тысяч.
Мама поджала губы еще сильней, так что они превратились в тонкую ровную линию.
— Нормально устроились, — сказала она. — То сбор, то фонд, то экскурсии, то у них выпускной. Им того, что мы тут всю жизнь пахали, мало. Ладно. С отцом поговорим. Иди на кухню.
Она развернулась так резко, что подол халата разошелся драматичными волнами. Сеня пошла следом, чувствуя, как вместе с каждым шагом ее новая, только что возникшая кожа — та, которая помнила поцелуи и прикосновения, — соскальзывает и заменяется старой, привычной, в которой надо быть аккуратной, тихой и не просить лишнего.
На кухне отец уже сидел за столом. В рабочей рубашке, но расстегнутой до половины, с повисшим галстуком поверх майки. На тарелке остатки супа, ложка брошена набок. На столе — раскрытая газета, но отец не читал ее, а смотрел куда-то сквозь нее. Взгляд тяжелый, как если бы к этой стене у него были вопросики.
— Опять растраты везде? — спросила мама, ставя на стол кружку с чаем. — Ты хоть ешь нормально, а то сил на идиотов этих не хватит.
Отец фыркнул, но ложку все-таки взял.
— Да если бы просто растраты, — устало сказал он. — Город один, все друг у друга в карманах сидят. Начальник цеха с бухгалтершей, бухгалтерша с поставщиком, поставщик с водителем, водитель с охраной… Все переплетено. Одних на статье поймаешь, на других ткнешь, а они тебе: а я что, а вот Степан Петрович… и так по кругу.
Он бросил ложку обратно. Суп расплескался по скатерти.
— Даже этот, лесник-то наш, — продолжил отец, не глядя на Сеню. — Пьянь последняя, а все туда же. Думаешь, лесхоз просто так с поставщиками дружит? Ага. Щас. Еще и по патронам ведомости не сходятся. Небось сливает браконьерам их за водку.
Сеня замерла. Лесник — это же папа Фроста. Она представила его — сутулого, в старой куртке, с глухим кашлем, но добрыми руками. В сторожке, где пахнет табаком и старым деревом. И порохом от стрельбы, которую они с Фростом сегодня устроили. Этих патронов дядя Витя точно недосчитается.
— А в чем он виноват? — вырвалось у Сени раньше, чем она заткнула рот ложкой супа.
Отец повернул к ней голову. Взгляд у него стал собранным. Как будто до этого он говорил сам с собой, а теперь понял, что все это время его слышала дочь.
— С чего это тебя лесник заинтересовал? — спросил он спокойно, но Сеня тут же почувствовала, как у нее вспотели ладони.
— Да просто. У нас в классе сын его учится. И мы на практику по биологии в лесхоз собирались, пока снег не выпадет.
— Сын, значит, — повторил он. — Практика, значит.
Мама встала за его спиной, опершись руками о спинку стула. Вид у нее был такой, будто ей выдали экзаменационный протокол и сейчас она проверит, сколько билетов выучила Сеня.
— Ты мне лучше скажи… — Отец положил ложку на край тарелки. — Как у тебя в школе дела? С математикой, допустим.
Сеня опустила глаза на стол. На клеенке были вытертые цветочки, в одном месте розовый цвет почти исчез, остался только контур.
— Нормально, — сказала она. — Готовимся к контрольной.
— Нормально — это как? — не отставал отец. — Нормально — это четыре. Пять — отлично, три — плохо. Два — вообще позор. У тебя что?
Мама молчала, но от ее молчания воздух за спиной стал густым, как кисель. Сеня чувствовала этот взгляд затылком.
— Пока четыре, — решила соврать она, вцепившись пальцами в край стола. — Но я подтянусь.
Отец вздохнул.
— Подтянется она, — повторил. — Ты же сама говорила, — он поднял глаза на маму, — в военной академии без нормальной математики делать нечего. Там конкурс какой, а у нее четверка.
Сеня попыталась представить себя в курсантской форме, и ее затошнило.
— Мы договорились же, — напомнила мама, — что ты постараешься. Ради будущего. Это не детский сад уже, Сень. Там все серьезно.
Ради будущего. Интересно, чьего именно? То, где она марширует в строю, чтобы потом вернуться в Трудовой инспектором на Завод, как отец?
— Постараюсь, — сказала она, потому что другого ответа все равно не было.
Отец нервно отодвинул от себя тарелку.
— Ладно, — проговорил он мягче. — Я не к тому, чтобы тебя ругать. Но ты должна осознавать… — Он замолчал, подбирая слова. — Сейчас время такое. Каждый за себя. Если сам за себя не поборешься — тебя и съедят. Ну и что потом?
Сеня кивнула. Ей очень хотелось сказать, что сегодня она уже поборолась за себя. Что она рискнула и сделала шаг туда, где сначала было очень страшно, а потом стало очень хорошо. Но слова застряли в горле.
— А в классе как? — вдруг спросил отец, как бы между делом. — Освоилась уже?
Сеня почувствовала, как внутри все снова сжалось до маленького, плотного шарика.
— Нормально, — ответила она осторожно. — Ребята очень хотят получить целевые направления, так что все стараются.
— Ты смотри не болтай лишнего. — Отец нахмурился. — Это ты дома просто девочка, а для города ты моя дочь в первую очередь. Ясно?
— Да нормально у нее все, — поспешно вмешалась мама. — Я с классной руководительницей на связи, она, если что, мне первой позвонит.
И заговорила о какой-то общей знакомой с прошлого объекта, затрещала, подливая отцу чай, пододвигая к нему пряники и слойки с джемом. Сеня пропускала их разговор мимо ушей, вылавливала только отдельные фразы: а вот дочка их, все пьянки-гулянки, в подоле принесла, а нечего лизаться по углам!.. При слове «лизаться» Сеня дернулась. По щекам разлился горячий румянец. Если бы мама сейчас повернулась к ней и спросила ради порядка: «Ты же у нас ни с кем не лижешься по углам?», Сеня бы ответила, что по углам не лижется, только на чужом диване и около сторожки в лесу. Но это только пока, может, дело и до углов дойдет. Но мама не спросила. Разговор медленно сошел на обычное ворчание, на планы поехать к морю в следующем году, на цены в магазине, на соседа с третьего этажа, который опять бросил окурки в подъезде. Сеня встала из-за стола, когда мама махнула рукой:
— Иди уже, делай уроки. А то потом опять ночью сидеть будешь.
И прошла по коридору, чувствуя, что ноги стали ватными. Закрыла за собой дверь в комнату, прислонилась к ней спиной. Никакого больше свечения, никакой зоны чувствительной хрупкости — просто девочка, которая, кажется, расстраивает своих родителей. Сене казалось, что, если еще чуть-чуть постоять у двери, прижавшись лопатками к двери, она просто растворится в ней и выпадет куда-нибудь в другую квартиру, где никого не интересует ни математика, ни будущая военная академия. Но дверь оставалась дверью, и с той стороны уже слышался грохот посуды, — наверное, мама принялась за вечернюю уборку.
Сеня оттолкнулась и подошла к столу. Телефон лежал там же, где она его оставила, — пузатый, с потертым корпусом, с царапинами на экране. Рядом — пенал, учебники, тетрадь по алгебре, раскрытая на задаче, в которой она так и не поняла, откуда взялась эта дурацкая дробь. Сейчас бы написать Гере. Сеня щелкнула по контакту «Гера» и спустилась вниз по переписке. Строки побежали вверх, как на лифте: «как дела?», «ты там ешь нормально?», «смотри фото кота на остановке», «мамка бесится опять», «у нас все листья облетели». Короткие ответы Геры попадались все реже: «ага», «норм», смайлик, еще парочка. Последнее было от Геры, позавчера: «у меня тут завал, потом напишу, ок?». Пальцы сами набрали: «Я сегодня поцеловалась». Как будто это что-то такое простое и обязательное, типа купить новые джинсы. Галочка в списке задач: «поцелуй — выполнен». Стерла все буквы, они послушно исчезли, осталась только пустая строка и мигающий курсор.
Можно было написать по-другому: «Мне страшно и хорошо», «Мне кажется, я стала другой», «У меня будто новая кожа». Но ничего из этого не казалось достаточным.
Сеня закрыла диалог. Экран снова показал список контактов. Гера осталась там, одной строкой среди десятка чужих имен. Сеня почувствовала, как внутри опять начинает подниматься тревога, из-за которой хочется или бежать, или прятаться, или одновременно и то и другое. Она включила компьютер. Зашла к бэшникам в группу. Там среди привычных тем «Флуд», «Барахолка», «Прикольчики» появилась новая — «Выпускной». Сеня кликнула.
Окно чата распахнулось, как дверь в шумную комнату. Сразу вывалились обрывки фраз, никнеймы, смайлики.
Строчки мелькали, поднимались вверх. Сеня читала, чувствуя, как под грудью становится холодно.
Женя кинула смайлик с бутылкой. И картинку с фейерверком.
Сеня скроллила вверх-вниз, чтобы увидеть, не упустила ли чего в начале.
Сене стало тяжело дышать. Вроде бы ничего такого страшного они не предлагали — базу, хату, шашлык. Но от этих строк по спине все равно пробежали мурашки. Как будто она стояла на краю какой-то ямы и слушала, как внизу смеются и зовут ее, а она не видит, что же там происходит.
Сеня закрыла глаза и прислушалась к себе: чего это она так испугалась? Того, что они потратят деньги как захотят? Того, что обманут Марго? Что их поймают? Или того, что никто не отмечал ее, не спрашивал, что она думает. Никто не писал: «Сень, а ты как?» Это было одновременно и облегчением, и обидой. Можно молчать и не высовываться. Можно не выбирать сторону. Но от этого почему-то становилось только хуже.
Плюсы посыпались как град. «+», «+++», «я!», «ясен пень», «пжлста», Почита просто смайлик с поднятой рукой. Сене хотелось закрыть ноут, выключить свет, спрятаться под одеяло. Но она сидела, вцепившись пальцами в край стола. Внутри все дрожало от неправильности. А какой именно — не объяснить. Сеня закрыла окно обсуждения. Щелк. Но легче не стало. Тревога никуда не делась, просто потеряла форму.
Экран ярко светил в полутьме комнаты. На обоях плясали квадратики отражений. Сеня откинулась на спинку стула, почувствовала, как сухо во рту. Она оглянулась. Все было по-прежнему: кровать, шкаф, плащ на стуле, учебники. Только внутри все стало густым и липким. Можно было открыть тетрадь и попытаться сделать домашку. Можно было послушать музыку. Можно взять ручку и исписать страницу чем угодно — до тех пор, пока рука не устанет. Но ни одно из этих «можно» не вызывало в Сене желания встать. Она сидела, пока ноги не затекли. Тогда тело само поднялось, будто оторвалось от стула без ее приказа.
Сеня вышла в коридор. Здесь было темнее, чем в комнате. Из кухни бормотал телевизор — мама, похоже, включила новости. Отец негромко что-то сказал, мама ответила коротко. Сеня поймала себя на том, что не различает слов, только интонации: уставшую, кислую, нервную.
Мамины сумки стояли там, где всегда, — на тумбочке у вешалки. И старая, большая, коричневая, с немного облезлыми ручками — тоже. В детстве она казалась Сене чем-то вроде шкафа Нарнии: никогда не знаешь, что мама оттуда достанет — платочек, конфету, ключи, мелочь на мороженое. Сейчас Сеня не думала ни про Нарнию, ни про мороженое. Она вообще старалась не думать. Просто подошла ближе.
Из кухни донесся смех диктора, мама фыркнула. Никто не вышел в коридор. Никто не спросил: ты чего тут ходишь одна, иди к нам, попьем чая вместе?
Сеня протянула руку к сумке. Молния была приоткрыта — мама все время торопилась, то ключи вытащить, то телефон, то какие-нибудь бумажки. Сеня просунула пальцы внутрь. Нащупала сначала упаковку с влажными салфетками, потом мягкий кошелек. Сеня вытащила его, зажала в одной руке, другой раскрыла кнопку. Щелчок показался громким, но из кухни никто не отозвался. Сеня не смотрела внутрь. Вот это было важно — не смотреть. Пока не смотришь, как будто ничего не происходит. Просто держишь в руках какой-то предмет. Просто трогаешь. Пальцы сами нашли отделение с купюрами. Шуршащая бумага под кожей. Она вытянула несколько купюр сразу, не разобрав сколько. Три или четыре, может, пять. Они слиплись в пальцах.
Сеня захлопнула кошелек так быстро, что почти прищемила себе кожу. Засунула обратно в сумку, как будто хотела спрятать не кошелек, а то состояние, в которое себя только что отправила. Рукой поправила ремешок, чтобы все выглядело так, будто никто сюда не лез. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле. Сене казалось, что деньги шуршат так громко, что мама сейчас скажет из кухни: «Ты что там делаешь?» Но из кухни вместо этого доносился только голос диктора.
Сеня развернулась и вернулась к себе в комнату. Купюры она так и держала в кулаке, спрятав руку в карман пижамы. Теплый, шершавый комочек. Ей было бы легче, если бы она заранее придумала, зачем ей эти деньги. На красивое платье, на косметику, на те сладкие духи с сердечком на крышечке. Но у нее не было ни одной внятной версии. Она закрыла дверь в комнату и сунула скомканные купюры в карман плаща. Сразу стало легче дышать. Ушла тревожная дрожь, захотелось спать. Сеня выключила лампу, закуталась в одеяло и тут же провалилась.
Сон пришел стремительно. Сеня еще слышала телевизор за стеной, шорох маминых шагов в коридоре, но телом уже чувствовала траву под ногами. Холодную, чуть мокрую. Легкую рябь по стеблям. Фрост стоял рядом, Сеня видела его обнаженные плечи, но сфокусировать взгляд не получалось, мир легонько кружился. Фрост потянулся к ней, и она — к нему. Никакой одежды, никакой неловкости, про его руки на ее коже. Он проводил пальцами по ее бедру — именно там, где она вечером сама себя трогала перед зеркалом. Они опустились на траву, Сеня выгнулась навстречу Фросту, его рукам, его губам, его языку, под ладонью что-то треснуло, горячая боль выплеснулась на землю, Сеня успела разглядеть под разодранными пальцами искореженный край банки, той, в которую попала меткая пуля прошлым вечером. Сеня проснулась с пересохшим ртом и горячими щеками. И долго лежала так, пиная одеяло, сбитое ногами, и подушку, чуть влажную от пота.
Утром с кухни пахло кофе и чем-то жареным. Мама стояла у окна, пересчитывала деньги — мелкие купюры, сложенные в тонкую стопку.
— На. — Она протянула Сене конверт. — Маргарите Олеговне отнесешь. И смотри, чтобы не помялись. В этом месяце деньги просто растаяли. Прямо утекли куда-то…
Сеня взяла конверт. От маминых слов стало не по себе. Сеня не знала, что ответить, и постаралась просто не дергаться, чтобы ненароком себя не выдать. Купюры, вытащенные вчера из маминого кошелька, тихонько лежали в кармане плаща. Быстро позавтракать, накинуть его и выбежать на улицу. А дальше — придумается.
— Ешь давай, — проворчала мама. — И не забудь куртку. На улице минус был.
— Я в плаще пойду.
— В плаще — замерзнешь. Надевай куртку, — отрезала мама. — Не собираюсь я тебя потом лечить.
Сеня застыла. Если она оставит плащ дома, деньги останутся тоже дома. Но не бежать же сейчас перекладывать их под маминым внимательным взглядом. И спорить тоже бесполезно.
— Ладно, — тихо сказала Сеня.
Куртка висела в прихожей. Сеня влезла в нее и сразу стала большой и неуклюжей — плечи распухли, руки утонули в рукавах. Сеня украдкой заглянула в комнату. Плащ висел на спинке стула. Захотелось схватить его, сунуть под куртку, спрятать. Но мама уже позвала:
— Сеня! Давай быстрее!
Сеня дернулась, схватила сумку. Оглянулась еще раз на плащ в спальне. И оставила его висеть.
— Ты шапку взяла? — спросила мама.
— Да.
— Молодец. Иди.
Дверь подъезда хлопнула так громко, что Сеня вздрогнула. На улице действительно было холодно. Воздух резал щеки, под ногами похрустывали листья, скованные первыми заморозками. Сеня сунула руки в пустые карманы куртки и поспешила к школе.
Фрост шел домой, не глядя под ноги. Асфальт дрожал под ботинками, то ли от ветра, то ли от ломящей тело злости. Почита орал ему в лицо, а горячие брызги слюны попадали Фросту на щеки, и глаза у Почиты были красные, абсолютно бешеные. Скажешь хоть слово — убью. Да кому он скажет? Фрост свернул к подъезду, подтянул завязки худи. Руки все еще были в легкой дрожи. Ну и вечерок. Гриф вляпался, Почита вляпался, а Фрост теперь между ними, как в дыре старого забора, из которой торчат ржавые гвозди. Чуть дернешься — и повиснешь.
Фрост поднялся на свой этаж, стараясь дышать ровно. У двери остановился, провел ладонью по лицу, стряхнул напряжение. Бесполезно. Папа сидел на кухне. Вид у него был усталый, но довольный — он что-то разглядывал в своем потрепанном блокнотике. Услышал Фроста, повернул голову.
— О, пришел, боляка-раскоряка, — сказал он, прищуриваясь. — Звонила Маргарита Олеговна твоя, интересовалась здоровьем. Я сказал — температура, слабость, все такое. Она вроде поверила, но попросила завтра все равно зайти. А еще про деньги на выпускной напомнила, а я-то не знал, что уже собирают! Чего молчал?
Фрост едва не застонал вслух. Ну конечно. Выпускной. Сейчас ему только этого и не хватало. Он поставил рюкзак у дверного косяка, опустил на табуретку.
— Я нормально себя чувствую. Даже погулять вышел. А на выпускной не пойду.
Папа поднял бровь:
— Даже с Сеней? — Голос прозвучал нарочито невинно.
Фрост застыл. Щеки запылали так резко, будто кто-то поднес к ним спичку. Он отвернулся к раковине, делая вид, что рассматривает тарелки.
— При чем тут Сеня? — попытался он сказать ровно, но голос все равно сорвался чуть выше, чем хотелось.
Папа усмехнулся:
— Да ни при чем, конечно. Просто спросил. А если ты насчет денег волнуешься, — мягко перевел тему папа, — то не волнуйся. Нормально у нас все с деньгами. Пока не увольняют.
Фрост коротко кивнул.
— Я, кстати, познакомился сегодня с этим… как его… Казанцевым, — продолжил папа. — Который все инспектирует. Нормальный мужик. Пусть и мрачный. Глаза такие… как будто сквозь стены смотрят. Но вежливый. Работу уважает.
Папа поставил кружку на стол, пошел к дверному проему, оглянулся через плечо, усмехнулся:
— Ты хоть ешь иногда, спортсмен. Вечно бегаешь где-то, худющий, аж смотреть страшно.
Он покрутил пальцем в воздухе.
— Ладно, — сказал он, — пойду про ментов догляжу. А ты про выпускной подумай. Чего нет? Потанцевать напоследок, а? — И добавил, уже смеясь: — Не зря же к вам Сеню перевели, ну?
Фрост хотел огрызнуться, но папа шмыгнул в коридор, дверь в его комнату скрипнула, телевизор стал громче. А Фрост остался на кухне. В животе пульсировало жгучее эхо — смесь страха и возбуждения. Фрост подошел к раковине, набрал холодной воды в ладони и прижал к лицу. Он должен был думать о встрече с Грифом, о железе, о долбаном Почите, наконец, который будет ходить по школе опасный, как граната без чеки. Но вместо этого всплывала другая картинка: как Сеня смотрела на него в библиотеке, как сидела на его диване, как сплетала их волосы. Как у нее дрожали пальцы, когда она потянулась к Фросту, какими на вкус были ее губы.
Нужно было собраться. Фрост взял рюкзак, проверил, на месте ли деньги. Понес их в комнату и засунул в углубление под подоконником, завесил штору так, чтобы папа не заметил ничего подозрительного. Дрожь внутри чуть унялась. Фрост присел на кровать, потом сполз так, чтобы можно было вытянуть ноги. Закрыл глаза. И понял наконец, как же он устал.
Проснулся он так, будто ночью его разобрали на запчасти, а утром кое-как собрали обратно, перепутав детали местами. Сначала Фрост никак не мог понять, где заканчивается сон и начинается реальность: в голове гудело, как в трансформаторной будке, тело ныло от шеи до ступней, глаза слипались. Он попробовал вдохнуть носом — и в ответ получил тупую, вязкую боль в районе переносицы и ощущение, что ноздри набили мокрой ватой.
Если простуженный, значит пока живой, констатировал он мысленно. Хотя ощущения были спорные. Фрост перевернулся на спину, застонал сквозь зубы.
На кухне хлопнула дверца шкафа, скрипнул табурет, зашуршала пачка печенья, закипел чайник. Папа пару раз глухо кашлянул. Запахом свежемолотого кофе не тянуло, значит до любимой турки дело еще не дошло.
Фрост зарылся лицом в подушку. Лежать бы так до обеда, потом еще день, неделю. Считать узор на обойных швах, слушать, как течет вода в батареях. Никуда не идти. Никого не видеть. Ну как никого? Одного-единственного увидеть очень хотелось. Точнее — одну. Фрост выругался себе под нос, нащупал рукой телефон на тумбочке. За ночь в аську успело прийти лаконичное сообщение от Грифа.
Фрост задумался, подбирая слова в ответ.
Гриф почти сразу прочитал.
Фрост пошевелил шеей, ломота от нее переходила в голову, скапливалась в висках. Но выбора не было. Комп сам себя не обновит.
— Федя? — крикнул из кухни папа. — Ты там живой вообще?
— Щас приду.
Садиться не хотелось. Но оставаться лежать — еще хуже. Фрост заставил себя вытащить ноги из-под одеяла, нащупал тапки, встал. Пол был ледяным. Мир чуть поехал в сторону. Перед глазами на секунду посыпались черные мушки. В зеркале в коридоре на него посмотрел немного страшный тип. Под глазами синеватые полукруги, нос распух от насморка. Губы тоже чуть припухли. Но к ним претензий не было.
Папа появился в дверях кухни с кружкой в руках и замер, рассматривая его.
— Ого, — протянул он. — Краше только в гроб кладут. Совсем затемпературил?
— Норм. — Фрост увернулся от попытки потрогать его лоб.
Папа скептически приподнял бровь:
— Может, вызовем врача? Отлежишься недельку со справочкой.
— Я нормально, — с нажимом повторил Фрост.
— Ох, дружочек. — Папа прислонился плечом к дверному косяку. — Вид у тебя не очень, если честно. Может, все-таки дома останешься? Я Марго позвоню, объясню.
— Не надо звонить, — сказал Фрост. — У нас там проверочные тесты еще, нельзя пропускать.
Папа посмотрел пристально, вздохнул.
— Ты хоть таблетку-то выпей, герой, — смягчился он. — Температура небось держится. — Он вернулся на кухню, отыскал таблетки и выдал Фросту. — И оденься сегодня потеплее, а то носишься в одной толстовке до снега, а потом болеешь…
Фрост пожал плечами, но таблетки взял, запил холодным чаем. Быстро собрался, плеснул в лицо водой, почистил зубы. Понюхал футболку, поморщился, нашел свежую. Таблетка начала действовать, и тело чуть расслабилось. Даже есть захотелось, но Фрост уже опаздывал.
— Я пошел, — бросил он папе.
— Хоть позавтракал бы!
— Не хочу. Я… реально опаздываю.
Папа шумно выдохнул:
— Давай. Только если хуже станет — домой сразу. И напиши мне на перемене!
Фрост кивнул и выбежал на улицу.
Снаружи заметно похолодало. И даже ненавистная куртка стала бесить чуть меньше. Небо повисло низко, в нем не было ни границы, ни цвета, одни оттенки серого, как на старом мониторе. До остановки Фрост шел в каком-то полусне. Машины проезжали мимо, поднимая мелкие брызги. Пара школьников помладше пробежали вприпрыжку, толкая друг друга в плечо, орали что-то, но Фрост не расслышал что, только заметил их перекошенные лица.
Автобус подошел быстро. Двери открылись с шипением, в нос ударило привычной смесью бензина, влажных курток, чужого пота и освежителя воздуха с запахом «морской бриз», который к морю не имел никакого отношения. Фрост втиснулся внутрь, ухватился за поручень. Каждый рывок автобуса приглушенно отдавался в затылке. Старая бабка на соседнем сидении скосила на Фроста глаза, потом отодвинулась, поджимая сумку. Хотелось рассмеяться. Или плюнуть ей под ноги. Но Фрост только еще крепче сжал поручень. Школа встретила привычной суетой. Фрост прошмыгнул по двору, стараясь не попасться на глаза бэшникам. Сдал куртку, забрал номерок. До кабинета истории поднялся, перепрыгивая через две ступеньки. За дверью уже глухо гудели голоса, шуршали тетрадки. Фрост остановился на секунду, прислонился плечом к стене. Вдохнул. Выдохнул. Толкнул дверь. Марина Аркадьевна стояла у доски, выписывая мелом очередную дату. Ее строгий профиль, аккуратный пучок, брошка на лацкане — все как всегда. Бэшники при появлении Фроста притихли на долю секунды. Достаточно, чтобы Фрост почувствовал, как на него обернулись.
— Морозов, — произнесла Марина Аркадьевна, прищурившись. — Ну надо же.
Он только кивнул, пробрался к своей парте. По пути поймал короткий взгляд Лильки, цепкий и обжигающий.
— Фигасе, — прошептала она Женьке. — Зомби-апокалипсис, что ли, начался?
Смех подлип к затылку. Но Фрост уже почти не слышал — впереди была Сеня.
Она сидела, чуть наклонившись над тетрадью, волосы сползли на плечи. На шее — знакомая цепочка, на запястье — резинка для волос. Услышала шаги, подняла голову. Секунда замешательства и улыбка. Радостная и ясная. Фросту сразу стало лучше. Он сел рядом. Для вида раскрыл тетрадь, швырнул на стол ручку. Марина Аркадьевна уже лекцию развернула: императоры, реформы, учите даты, дети, это ваша опора на экзаменах. Сеня слушала, чуть наклонив голову. Больше всего Фросту хотелось поцеловать ее за ухом.
Под столом он осторожно вытянул ноги, нащупал бедром Сенину коленку. Сеня чуть вздрогнула, но не отодвинулась, только выпрямилась, как невидимую струну вдоль позвоночника натянула.
Фрост осторожно положил ладонь на свое колено и медленно придвинул руку вперед, пока пальцы не коснулись ткани ее юбки. Тепло пробилось через слои одежды. Сеня слегка напряглась, пальцы, стискивающие карандаш, побелели. На долю секунды дыхание у нее сбилось, и Фрост поймал этот сбой, как лаг в игре. Он едва заметно провел пальцами вдоль ее коленки. Не погладил толком, просто проверил, что она здесь, что она не исчезла, не обсыпалась штукатуркой в подъезде. Сеня не отодвинулась. Только сильнее наклонилась к тетради, подалась ближе к нему. Фрост обхватил пальцами ее колено и сжал, провел пальцами чуть выше по внутренней стороне обжигающего бедра.
— Морозов, вы с нами? — окликнула его Марина Аркадьевна.
Оказалось, что он сидел зажмурившись.
— Ага, — выдохнул Фрост. — Немного голова кружится.
— Сидели бы вы дома, Морозов, а то перезаражаете весь класс, — недовольно проговорила Марина Аркадьевна и вернулась к теме.
Сеня чуть отодвинулась. Глянула на него мельком, по щекам у нее расползся румянец, она улыбалась, прикусив губу. Села так, чтобы их плечи соприкасались, и продолжила записывать конспект. Тепло от этого крошечного соприкосновения держало Фроста весь урок лучше, чем утренний обезбол.
Кажется, он задремал сидя и даже испугался, когда прозвенел звонок. Сеня вздрогнула от неожиданности вместе с ним.
— На перемене никто никуда не уходит, — строго сказала Марина Аркадьевна. — К нам зайдет Маргарита Олеговна.
Класс загудел. Закряхтел Афонин, Лилька достала из сумки расческу и принялась елозить по волосам. Встречаться с Марго не входило в планы Фроста, да и денег с собой он не взял. Фрост наклонился к Сене.
— Я… сейчас вернусь, — быстро прошептал.
Она подняла глаза:
— А Марго?
— Я быстро, надо воды теплой попить, горло. — Он тяжело сглотнул. — Простыл все-таки.
— А нечего было в лесу целоваться, — прошептала Сеня, и от ее шепота все тело стало пузырчатым, как газировка.
Фрост судорожно вздохнул и выскользнул в коридор. Там носилась малышня, а старенькая техничка протирала подоконники влажной тряпкой. В умывальнике вода из крана била тонкой ледяной струей. Фрост наклонился, прополоскал рот. Посмотрел на себя в зеркальце над краном — эффект от умывания был спорный, но, по крайней мере, он чуть взбодрился. Нужно было остаться дома. Или прямо сейчас уйти с уроков. Но близость Сени не давала покоя. Хотелось трогать ее и облизывать, хотелось попробовать ее на вкус. Надо только подышать, дождаться, когда Марго закончит собирать дань, вернуться в класс после звонка. Фрост вышел из туалета и пошел вниз по лестнице.
Лестница на первый этаж, еще пролет, запах пыли и мела. За высокими окнами виднелся школьный двор — мокрый, пустой, с лужами во вкраплениях мелких желтых листьев. Фрост толкнул дверь, вышел. Воздух полоснул легкие холодом, но после душного класса это было даже приятно. Он засунул руки в карманы, прошел чуть вперед — за угол, где обычно курили старшеклассники, но заморозки спугнули даже их.
«Вот здесь и досижу перемену», — подумал Фрост, прислоняясь спиной к шершавой стене.
— Морозов. Стоять.
По спине пробежали ледяные мурашки. Почита уже шел к нему, глубоко засунув руки в карманы брюк. На губах — знакомая ухмылка, глаза при этом были совсем не веселые.
— Чё, решил прогуляться? — почти дружелюбно поинтересовался он. — На свежий воздух, значит, потянуло?
— Чего тебе от меня надо, а? — начал Фрост.
Но Почита уже одной рукой ухватил его за ворот толстовки, рванул вперед так резко, что Фрост споткнулся и полетел в узкий проход курилки, куда, кроме бэшников, никто и не ходил.
— Поговорить надо, — прошипел Почита ему в ухо.
Фрост попытался дернуться, но куда там, в теле совсем не осталось сил. Почита вцепился в воротник так, что не вырвешься.
— Слушай сюда, гений. — Голос Почиты стал ниже. — Ты вчера кое-что видел.
Затылок неприятно прохладил кирпич. Звонок с верхних этажей сюда не докатывался почти совсем — только глухое «дзынь» где-то далеко.
— Я никому… — начал Фрост.
Почита ткнул его плечом в стену.
— Ты никому, да? — прошипел он. — А если слово хоть одно про меня, про Грифа, про вчера утечет в школу… хоть намеком, хоть как, я тебя реально урою. И никто искать не будет.
Фрост чувствовал, как внутри все сжимается в тугой колючий комок. Страх, но поверх страха поднималось другое. Злость. За все бесконечные тычки и плевки. За то, как Прочита легко схватил его и держит.
— Да пошел ты, — неожиданно для самого себя сказал Фрост. — Я лучше сам Марго расскажу. Чтобы тебя на хрен выгнали из школы. И в универ ты никуда не поехал, а пошел служить… и там бы сдох.
Последнее слово он выдохнул почти шепотом, но Почита услышал. Лицо его изменилось. Улыбка исчезла, он прищурился абсолютно по-звериному:
— Чё ты сказал? — и не стал ждать ответа.
Сразу ударил. Кулак врезался прямо в нос. Звук глухой, с противным хрустом. Фросту показалось, что ему в лицо вылили ведро кипятка. Тут же полились слезы. Нос взорвался болью. Воздух из легких вышибло. Фрост попытался вдохнуть — и захлебнулся собственной кровью. Соленое, теплое, с металлическим привкусом заполнило рот, потекло по губам. Второй удар пришелся в скулу. Голова мотнулась в сторону, затылок вновь встретился со стеной, искры разлетелись перед глазами.
— Ты меня понял? — Дыхание Почиты обжигало лицо. — Понял, да? Одно слово, и я тебя убью.
Фрост держался за нос, пытался хотя бы как-то остановить поток. Кровь протекала между пальцами, капала на асфальт красными кляксами. Почита сунул руку в его карман, вытащил телефон.
— О, — хмыкнул. — Мобила еще при тебе. Круто.
Фрост рванулся:
— Не трогай…
И захлебнулся кровью, жалко булькнул. Почита поднял телефон на уровень глаз, покрутил в пальцах. Бросил его под ноги и дважды впечатал подошвой ботинка в асфальт. Внутри корпуса жалобно хрустнуло. Фрост скользнул по стене вниз, присел, упираясь ладонями в землю, чтобы не повалиться навзничь. Кровь продолжала идти, капая между пальцев.
— Попробуешь открыть рот — считай, мы с тобой разговор только начали сейчас, — добавил Почита, уже разворачиваясь. И ушел. Спокойно, не оглядываясь. Как будто только что выбросил мусор.
На секунду стало совсем тихо. Фрост слышал только собственное сиплое дыхание и гул крови в ушах. «Вот и все», — подумал он удивленно спокойно. Он аккуратно отнял руку от носа, посмотрел на ладонь. На коже размазалась густая ярко-красная кровь. Он провел языком по зубам — все на месте, шатающихся не было. Уже достижение. Телефон валялся на асфальте. Фрост на четвереньках дополз до него, поднял. Экран был разбит окончательно, черный прямоугольник с белыми прожилками. Фрост машинально нажал на кнопку включения — ничего. Еще раз. Пусто.
— Сука.
Возвращаться в класс таким — избитым и жалким, даже не пришло в голову. Фрост встал, опираясь спиной о стену. Ноги были ватные, но держали. Фрост пересек пустой школьный двор и оказался на остановке. Лицо болело от любого движения. Когда он влез в автобус, пассажиры показательно от него отвернулись. Фрост сунул деньги водителю, получил билет, пролез к самому заднему сиденью, уткнулся затылком в холодное стекло. Каждая кочка отзывалась в носу тупым ударом.
У поворота на лесхоз Фрост попросил остановить. Асфальт под ногами был мокрым, в ямах стояли мутные лужи. Над заводскими трубами тянулся грязный пар.
Тропа к сторожке была давно натоптана. Сосны, кривой забор, знакомый ржавый замок. Ключ, как всегда, лежал в щели под подоконником. Металл был ледяным, пальцы плохо слушались. Но замок щелкнул, дверь подчинилась. Внутри сторожки было прохладно и пусто. Папа небось еще из дому не вышел. Только сегодня Фрост не планировал сидеть в сторожке. Он вытащил из шкафа ружье и прижал к груди. Дерево холодное, металл гладкий, тяжелый. Пальцы нащупали привычные выступы, шероховатости. Патроны лежали в деревянной коробке на верхней полке. В прошлый раз он брал три. Сейчас в пригоршне поместились все десять. Папа все равно заметит, сколько их убыло, какая уже разница. Осторожно засунул патроны в карман.
Вышел на стрельбище, собрал банки из травы, поставил их ровнее.
— Это — за нос, — хрипло сказал он, приглядываясь к самой маленькой, с вмятой боковиной.
Рядом поставил вторую:
— Это — за телефон.
И третью, чуть поодаль:
— А это за то, что ты такой мудак…
Получилось глупо, почти по-детски. Но ему сейчас было все равно. Фрост отошел на привычное расстояние. Встал, как учил папа: ноги чуть шире плеч, корпус расслабить, плечо под ружьем, щека к прикладу. Прицелился.
Перед внутренним экраном вспыхнуло лицо Почиты. Голубые глаза и длинные ресницы, спортивный костюм с полосками, сигаретка в углу рта. Фрост выдохнул и нажал на курок.
Фрост так и не вернулся. Сеня какое-то время сидела, держась за край стола. Колено еще помнило его ладонь — сухую, горячую, с острыми костяшками пальцев. Там будто остался след, отпечаток, как от кружки на столе. Звонок только успел затихнуть, как Фрост сорвался с места и выбежал в коридор. Сеня тоже встала, но не пошла вслед за Фростом, только проводила его взглядом.
— Носишься как ошпаренный, Морозов! — крикнула вслед Марина Аркадьевна.
— В туалет, наверное, побежал, — лениво откликнулась Лилька; остальные так же лениво посмеялись.
Сеня пожала плечами и осталась у парты. Если сейчас пойти его искать, это будет… как? Слишком. Слишком стремно, слишком явно. Вдруг он просто пошел перевести дыхание? Вдруг он вышел позвонить папе? Не к ней же привязан весь его маршрут. Сеня опустилась на стул, зачем-то взяла дневник, начала его перелистывать. Страницы шуршали, как сухие листья.
— Одиннадцатый «Б». — Марго появилась в дверях, как на пружинке выскочила. — У нас важное дело.
Переступила порог кабинета, каблуки заскрежетали о линолеум.
— Деньги на выпускной, — сказала она, не здороваясь. — Я вчера всех родителей обзвонила, половина была не в курсе. В следующий раз будете важные объявления записывать в дневник, как первоклашки, и чтобы с подписью родителей на следующий же день!.. А твоя бабушка, Ахмедова, меня даже не узнала!
Лилька вальяжно потянулась за кошельком, только резко очерченной черной бровью повела. Сеня заранее положила конверт с деньгами в дневник — чтобы не перепутать и не потерять.
— Все внесу в список. — Марго бросила папку на первую парту, раскрыла, достала ведомость. — Казанцева, начнем с тебя.
Сеня вздрогнула, поднялась, вытянула из дневника белый конверт. Пальцы тут же вспотели, шершавый край липнул к коже.
— Здесь. — Она положила конверт Марго на папку.
— Так. — Марго поставила около фамилии Сени галочку. — Может, папа твой захочет нас отдельно поддержать?
Сеня почувствовала, как к ушам приливает кровь.
— Я уточню, — пробормотала она.
— Вот уточни, пожалуйста, — кивнула Марго и тут же потеряла к Сене интерес. — Афонин.
Настька уже открывала кошелек, — видимо, они скидывались вместе с Вадиком.
— Маргарита Олеговна, а в рассрочку нельзя? А то мама еще денег не присылала в этом месяце, — спросила Лилька.
— Рассрочку будешь в банке просить, когда вырастешь. — Марго даже не улыбнулась. — У тебя, Ахмедова, всегда какие-то обстоятельства. Могла бы помад не покупать в этом месяце, глядишь, и деньги появились бы.
Лилька смерила Марго взглядом, но промолчала. Вытащила из кошелька деньги и положила на учительский стол.
— Морозов. — Марго обвела взглядом класс, сузила глаза. — Морозов где?
Сеня почувствовала, как у нее поджимается живот.
— Только что был, — неуверенно ответила Женя, — но ушел. Может, болеет еще?
— Часто он у вас болеет, — едко заметила Марго. — Потом не удивляйтесь, что среднего балла для целевого направления в классе не хватит. Это и тебя, Епифанцева, касается.
Женя испуганно обернулась на остальных. Сеня уставилась в окно.
— Ладно, — подытожила Марго, закрыла папку, сложила деньги в свою маленькую сумочку, поправила ее на плече. — До выпускного еще дожить надо. — Она обвела класс взглядом, задержавшись на пустом месте Фроста. — Праздновать будет тот, кто экзамены не завалит.
И ушла, оставляя после себя облако горького парфюма.
Бэшники еще немного погудели и начали рассаживаться на следующий урок. Сеня старательно раскладывала тетради, выровняла учебник, чтобы он лежал ровно посередине парты. Она все время посматривала на дверь. Сейчас Фрост зайдет, хмыкнет, кинет рюкзак на пол. Но звонок прозвенел, зашел Гусев, урок начался, а Фрост так и не появился. С каждой минутой пустое место рядом становилось все более тревожным. Будто Фрост сбежал не из-за чего-то стороннего, нет, это из-за ее коленей, ее дыхания, ее возбужденного румянца на все лицо. Сеня старательно делала вид, будто записывает с доски, а сама разглядывала бэшников. Неужели никто не поинтересуется, куда делся Фрост? Вот Почита, например, ему же вечно есть до всего дело. Но Почита сидел в своей обычной позе — развалившись, с полуулыбкой, словно все происходящее тут его слегка забавляло. И руки закинул за голову, будто не на уроке сидит, а на пляже. Сеня присмотрелась к рукам. Вздрогнула. Костяшки на правой были сбиты, кожа содрана, местами чуть припухла, одна косточка так и вовсе посинела. Может, упал где-то. В футбол играл, поцарапался. Но в груди уже скреблось.
Гусев ходил вдоль доски, записывал длинный пример, в котором Сеня запуталась почти сразу. Мел скрипел, оставляя белый след. Сеня пыталась вникать, но буквы расплывались. Она не выдержала, медленно сползла под партой к своему рюкзаку, нащупала телефон. Экран вспыхнул, как фонарик под одеялом. Иконка аськи, зеленый цветок.
Подумала секунду.
Сообщение ушло. Больше ничего. Не печатает, не прочитал хотя бы. Гусев отвернулся от доски и внимательно посмотрел на Сеню, строго покачал головой. Сеня положила телефон на дно рюкзака. Нужно было просто пережить математику, а после она со всем разберется.
На длинную перемену она вышла как во сне. Коридор был набит, как маршрутка в час пик. Кто-то понесся по лестнице, цепляясь за перила, кто-то уже подпирал подоконники. Окна запотели, Сеня спустилась к спортзалу и пошла в сторону курилки, оттуда тянуло табачным дымом — значит бэшники собрались.
Во двор вела боковая дверь, тяжелая, с облезлой краской. Сеня толкнула ее плечом и вышла во влажный воздух. Осень взялась по-настоящему: траву прижало, асфальт был темный, как мокрый грифель. За спортзалом, там, где стену прикрывали какие-то щиты, клубился дымок.
— О, Казанцева. — Лилька выглянула из-за угла, растянула губы в кривой улыбке. — Залетай к нам. Только аккуратнее, а то Марго уже вокруг школы круги наматывает, как волчица.
Сеня послушно завернула в закуток курилки, Лилька успела вернуться к стене, упереться в нее лопатками, ее короткая куртка задралась и оголила полоску кожи на животе. Почита потянулся и провел по голой коже металлической частью зажигалки, Лилька ойкнула и выдала ему подзатыльник. За ними лениво наблюдал Афонин, его правая рука лежала на Настиной шее, Сеня заметила, что пальцы его сжимаются, как ошейник. Женя стояла рядом, с подрагивающей сигареткой, под глазами у нее собрались тени.
— Я все равно экзамены не сдам, — тараторила она. — Хоть убейся, не сдам. И мать меня убьет. Скажет: мы на тебя ставили, блин. И на выпускной не пустит. Скажет: сиди дома и думай о том, как сгниешь под мостом.
Она попыталась улыбнуться, но вышло криво.
— Да ладно тебе. — Лилька кинула бычок в банку, но промахнулась. — Сдашь ты все. Ты ж умная, ну, не тупее меня, короче.
— Если ты не поступишь, бабка твоя и не заметит. — Женя дернула уголком рта. — У тебя вообще план-капкан: либо рок-звездой стать, либо продавщицей на вокзале. А у меня план: либо я поступаю, либо меня выкидывают в окно, только живем мы на втором этаже, так что я остаюсь живая, но с переломанным позвоночником.
Еще одна затяжка, пепел осыпался на балетки.
— Короч, мне хочется затусить сегодня, — выдохнула Женя вместе с дымом. — Не потом, когда меня уже вышвырнут. Прям сейчас. Чтоб не вся эта сопливая хрень про выпуск во взрослую жизнь, а нормальная туса. Чтобы музыка, бухло, чтоб никто меня не строил.
Сеня растерянно огляделась, поискала глазами Антона, кажется, только он и остался адекватным среди всех остальных. Антон сидел на бетонной плите и равнодушно смотрел сквозь мелкий дождь и пустое футбольное поле куда-то далеко-далеко.
— Ну так и затусим, в чем проблема, — хохотнул Почита.
Все повернулись к нему. Антон, впрочем, даже не пошевелился. Если бы у Сени еще были силы, она бы начала переживать еще и за него, но все ее сознание было заполнено тревогой о Фросте. И немного о плаще с деньгами в кармане, оставшемся дома.
Почита курил, хищно зажав сигарету зубами, и поглаживал здоровыми пальцами сбитые костяшки. При каждом слове сигарета чуть подпрыгивала у него во рту.
— У нас же теперь фонд есть. — Почита дернул подбородком в сторону школы. — Видели, как Марго сегодня конвертики собирала? Это же, по сути, наши бабки. Мы скинулись — уже молодцы. Почему ими должна распоряжаться эта Марго?
Лилька хмыкнула:
— Ну, потому что Марго класснуха, так-то.
— Плевать. — Почита вынул сигарету и сплюнул в сторону. — Мы же не маленькие уже. Хочется потусить до того, как нас разнесет ЕГЭ. Так давайте заберем свое и устроим себе нормальный вечер.
— Ты хочешь забрать деньги у Марго? — тихо переспросил Антон. — Ты вообще в своем уме? Она же нас сожрет. По одному. Она и так сегодня на всех смотрела как на… — он запнулся, подбирая слово, — недоделанных.
— Да она не в курсе, сколько там в точности, — отмахнулся Почита. — Она что, пересчитывать будет при нас? Нет. Она дома пересчитает. И удивится, что ей недоложили. Мы скажем: ой, наверно, кто-то из родителей забыл отдать. Или это ашники недонесли. У нее этих ведомостей сто штук.
— Она устроит жуткий скандал, — упрямо повторил Антон.
— Да ладно тебе. — Почита фыркнул. — А если Марго нужен козел отпущения, то у нас есть отличный кандидат. Повесим все на урода Морозова. И двух зайцев пришибем: потусим и от придурка избавимся.
Сеню словно облили холодной водой. Воздух вокруг стал плотнее, дым вязким.
— С чего вдруг Морозов? — спросила она, прежде чем успела прикусить язык; голос прозвучал тоньше, чем хотелось.
Почита повернул к ней голову. Глаза узкие, прищуренные, злые.
— А кто у нас сегодня так вовремя слинял, а? Не сдал ни копейки. Марго это заметила. И вообще, он конченый, с ним по-любому разобраться надо.
Бэшники напряженно молчали. Только Лилька вышла под дождь и покрутилась там, подставляя лицо каплям.
— Не, ну правда, смотрите: у Марго пропадают бабки — у нас есть подозрительный тип, который должен был сдать, но не сдал, и вообще у него рожа… — отмахнулся Почита, — ну, вы поняли. На него всё и спишут.
— Это не по-человечески, — сказала Настя. Голос у нее немного дрогнул, но она продолжила: — Вы чего несете вообще? Это кража. Настоящая. Это уголовка. Если что, вы сами потом обосретесь, когда домой менты придут.
— Да не придут, — отрезал Афонин и крепче сжал пальцы на Настиной шее. — Почита дело говорит. Если аккуратно сделать, никто не докажет. А Морозов… — Он пожал плечами. — Мне на него вообще похеру.
— Антон, — теряя всю решительность, попросила Настя, — скажи хоть ты им.
Антон вздрогнул.
— Я… — начал он, потом посмотрел на Женю. Та стояла, наклонив голову, сигарета догорала, пепел едва держался.
— Я не хочу, чтобы из-за нас Морозов сильно вляпался, — ответила Женя на его просящий взгляд. — Я просто говорю, что мне страшно. Мне реально страшно, что я экзамены не переживу. И мне хочется тупо пожить, понимаешь?
Антон дернул подбородком.
— Да я понимаю, — сказал он. — Но…
— Да никто тебя не заставляет у нее сумочку из рук вырывать, — вмешалась Лилька. — Можно же по-умному. Ты же к ней сегодня на доп пойдешь? Ну и вот. Просто вытащишь из сумочки конверт, делов-то.
Внутри у Сени начала подниматься тошнота. Картина нарисовалась слишком отчетливо: Марго, присевшая на край стола и сухим голосом объясняющая задачку, отворачивается к доске и Антон аккуратно двигает стул и наклоняется к ее сумочке. Сеня зажмурилась.
«Вы что, совсем охренели? Не смейте подставлять Федю! Вы ногтя его не стоите! Вы только делаете вид, что крутые, а на самом деле вы дети! Злые дети!» — крикнула Сеня в тупые лица бэшников и даже на секунду поверила, что сделала это вслух. Но вокруг никто не дернулся, значит фраза так и осталась внутри.
— Нет, я не стану копаться в вещах Марго, — твердо сказал Антон.
— А вот и зря, — мягко, почти ласково проговорила Женя. Она выбросила окурок, растоптала его кроссовкой. — Прикинь, как Марго взбесится, если поймет, что кто-то залез в ее святую сумочку. Ты же сам терпишь постоянно, когда она на тебя орет, когда она тебя трогает, когда домашкой тебя заваливает, да? Неужели тебе не хочется взбесить ее в ответ, по-настоящему? Вот так, чтобы ее прям перекосило.
Антон отвел взгляд, снова уставился в дождливую пустоту.
— Я… не знаю, — наконец пробормотал он.
— Знаешь, — настаивала Женя. — Просто боишься вслух признаться. Это нормально. Я тоже боюсь. Я вообще всего боюсь. Но если мы сейчас ничего не сделаем, все будет как всегда. Она орет — мы терпим. Они решают, как нам жить, — мы только выполняем. А так мы хотя бы раз решим сами.
Сеня слушала Женю и сама будто раздваивалась. С одной стороны — сковывающий страх перед большой бедой, с другой — отчаянное желание что-то изменить, сделать иначе, сделать назло.
— Антон, — повторила Женя уже тише, почти шепотом. — Ну пожалуйста. Ты же умный. Ты все рассчитаешь. Сделай это ради нас, пожалуйста. Ради меня.
Антон провел рукой по волосам, взъерошив и без того торчащую челку.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я подумаю.
— Ха, чувак, ты это сделаешь, — довольно констатировал Почита. — Ты точно это сделаешь.
Антон фыркнул, кажется, он уже улыбался дождливой полоске леса за спортивным полем. Женя наклонилась и обняла его, уткнулась носом ему в макушку.
Сеня все это время стояла чуть в стороне, прижимая к себе ремешок сумки, как спасательный круг. Плечи затекли, пальцы застыли от холода и напряжения. Каждый раз, когда она открывала рот, чтобы сказать: «Вы что творите, это же пиздец, вы же Фросту жизнь сломаете!..», слова застревали в горле. Сеня проверила телефон. Фрост не отвечал.
Сеня отчетливо представила, как он сидит где-то в своей комнате, с той своей черной толстовкой, с насморком, с головной болью, и даже не подозревает, что в это время за его спиной уже строится аккуратный план, как сделать его крайним. Представила, как Марго, узнав о пропаже, развернется на каблуках, упрется взглядом во Фроста, а он — как всегда — чуть усмехнется уголком рта, вместо того чтобы оправдываться. И все решат, что это, конечно, он украл деньги. Надо сказать им, сказать, что это бред. Что это так нельзя. Но язык прилип к нёбу.
— Мне в класс надо, — вместо этого сказала Сеня. Голос звучал отстраненно, как будто принадлежал кому-то другому. — У меня вещи там.
— Тебя никто не держит, Казанцева. — Лилька отмахнулась. — Все равно ты сегодня пришибленная… К вечеру взбодрись, а то пропустишь тусу века. Если мы не обосремся, конечно.
— Да не обосремся мы, — уверенно ответил Почита. — Все будет четко. Вот увидите.
На негнущихся ногах Сеня пошла обратно к школе. Асфальт под ногами был неровный, вода собиралась в выбоинах. Где-то позади еще раз хохотнули, кто-то чиркнул зажигалкой. В кармане телефона не было вибрации. Она достала его, все-таки проверила: никакого нового сообщения от FROST().
Может, он реально заболел и спит. Или у него дома что-то случилось. Или он просто не хочет разговаривать. Такое ведь тоже бывает. От этой мысли стало еще хуже. В коридоре было жарко. Сеня остановилась перед учительской, взялась за ручку и на секунду задержала руку. Можно было прямо сейчас разыскать Марго и выдать ей план бэшников. Остановить их до того, как они натворят дел. Спасти Фроста от надвигающейся беды. Обречь себя на тычки, издевательства и мутные плевки в спину прямо до выпускных экзаменов. Сеня отпустила ручку, будто та обожгла ей пальцы.
Сеня весь урок косилась на телефон, лежащий в раскрытом пенале между линейкой и жвачкой. Экран был черным и упрямым, будто нарочно. Внутри у нее все тянуло, как ватой заливали грудь. Хотелось нажать кнопку, еще раз посмотреть, вдруг там уже есть новое сообщение. Но Марго ходила по рядам, заглядывала в тетрадки, и телефон трогать было страшно. На перемене Сеня все-таки не выдержала. Заставила себя выйти в коридор, дождалась, пока шум вокруг немного утихнет, прижалась плечом к холодной стене рядом с окном и включила экран.
Ничего. Ни новых сообщений, ни зеленого значка «онлайн». Отправлено. Доставлено. Не прочитано. Сеня написала еще:
Палец завис над отправкой, но все равно нажал. Сообщение улетело, стало последним в цепочке, аккуратно легло к остальным, тоже серым. Сеня представила, как у Фроста на телефоне вспыхивает экран. Как он морщится и даже не берет телефон в руки. До конца урока Сеня переписывала с доски в тетрадь, но каждое слово тут же выцветало. Перед звонком она решилась на еще одно сообщение.
Подумала секунду, стерла «просто побуду рядом», написала заново: «принесу тебе тетрадки». Потом снова стерла. Оставила только: «могу заехать».
Звонок прозвенел неожиданно громко, бэшники зашуршали тетрадями, стулья скрипнули. Марго крикнула что-то про домашку, но Сеня уже ничего не слышала. Ее выбросило из класса взрывной волной. И Сеня побежала к выходу. Надо ехать к нему, надо увидеть его, надо его предупредить.
Холодный воздух ударил в лицо, когда Сеня выскочила из школы во двор. Небо подвисло над крышами серым полотном. Сеня протиснулась между двумя подростками, почувствовала запах дешевого дезодоранта и сладкий дым.
И увидела маму.
Та стояла прямо у школьных ворот как памятник всеобщему осуждению. Пальто застегнуто на все пуговицы, шарф аккуратно подоткнут, волосы собраны в пучок, хоть на паспорт фоткай. Лицо натянуто и бледно, будто его долго держали в холодильнике. Взгляд — прицельный, тяжелый.
— Мам? — Сеня споткнулась на ровном месте. — Ты чего здесь делаешь?
— Жду тебя, чтобы отвести домой, — отчеканила мама.
Мимо них пронеслась стая мелких, кто-то оглянулся, прыснул от смеха. Сеня сделала шаг назад, пытаясь сохранить хоть какое-то расстояние.
— Мам, мне нужно… — Она попыталась подобрать слова. — Мне нужно к одной однокласснице. Это по учебе.
— К однокласснице? — Мама даже усмехнулась, но уголки губ тут же опали. — Не к той ли, с которой ты на маршрутках катаешься не пойми куда? И ладно бы с девочкой какой! Так нет, с дебилом патлатым! Совсем стыд потеряла и к нему собралась, да?
Сеня вздрогнула.
— Он не… — начала она, но мама не дала ей договорить.
— Рот закрой, — прошипела она еле слышно. — Дома поговорим.
Она схватила Сеню за локоть. Сеня попыталась вывернуться, но мама только крепче сжала руку.
— Больно!
— Хорошо, что больно, — отрезала мама. — Может, хоть так поймешь.
Они вышли за ворота. Школа осталась за спиной — серый прямоугольник с рядами окон.
— Мам, ну я просто с мальчиком подружилась, что здесь такого? — не выдержала Сеня, когда они перешли дорогу.
Мама остановилась резко, так что Сеня едва не врезалась в нее.
— Что такого? — повторила она, медленно оборачиваясь. Глаза были блестящие, с красными прожилками. — Ты воруешь деньги, Сеня. Ты воруешь из моего кошелька деньги, а я их откладывала, чтобы зимой тебе дубленку купить. Как думаешь, что здесь такого?
Сеня почувствовала, как желудок стянуло кольцом. Ей хотелось одновременно и сбежать, и провалиться сквозь асфальт.
— Мама, я… — Она судорожно вдохнула. Нельзя врать. Сейчас нельзя. Она уже и так врет слишком много, в голове целый клубок из «потом объясню» и «оно само как-то». — Да, я брала у тебя деньги… Немножко.
Слова прозвучали тихо, почти неразборчиво. Но мама услышала.
— Брала, — медленно повторила она, будто пробуя на вкус это слово. — Ты брала. И куда, интересно, ты их девала?
Сеня раскрыла рот, но и правда не знала, как объяснить, чтобы это не звучало как полный бред. «Я сначала просто хотела расплатиться за уроки, потому что мне нужна помощь с физикой и математикой. А потом все так закрутилось, мама, и теперь я не знаю, как быть. Я в такой беде, мам. Но главное, он в такой беде». Все это казалось таким нелепым, что язык сам не поворачивался.
— Я… хотела заплатить, — выдавила Сеня. — Репетитору.
— Репетитору. — Мама хрипло рассмеялась. — Репетитору она хотела заплатить. А репетитор этот не патлатый, а? — Она махнула рукой куда-то в сторону, словно Фрост стоял там, за остановкой, спрятавшись за деревом. — Этот, с хвостом как у девки, да?
— Он не… не такой, — сказала Сеня, и голос сорвался. — Он просто… Он помог мне с задачами. И я сказала, что… что так будет честно, если я…
— Если ты будешь платить, — оборвала мама. — То есть мало того что ты тянешь из дома деньги, так ты еще и… — Она запнулась, будто испугалась собственной мысли. — Ты вообще в своем уме, Сеня? Пока твой отец пашет на заводе как ненормальный, чтобы у нас был свет, вода, еда на столе, ты… таскаешь деньги из кошелька, чтобы отдавать их какому-то сопляку?
Сеня почувствовала, как в груди вспыхнуло — не горячо, а, наоборот, ледяным огнем.
— Он не «какой-то», — сказала она. И удивилась, насколько твердо прозвучал ее голос. — И отец… он… Он не ради нас пашет. Ему на нас плевать.
Мама дернулась, будто ее ударили:
— Что ты сказала?
— Ему на нас плевать, — повторила Сеня, уже не в силах остановиться. Слова сами вылетали из ее рта. — Он все делает ради себя. Чтобы не сидеть с нами дома. Чтобы не слушать, как ты ему рассказываешь про ваших тупых знакомых. Чтобы не видеть меня. Ему проще на заводе торчать и проверять там свои железки, чем… чем быть моим отцом.
Секунду стояла мертвая тишина. Машины проезжали по дороге, кто-то громко смеялся у киоска, над остановкой хлопнула надорванная рекламная растяжка, но все это было где-то в другом мире. Ладонь мамы взлетела почти без замаха. Пощечина была такой громкой, что Сеня на миг оглохла. Мир дернулся, ушел в сторону. В глазах мелькнули белые круги, как от вспышки фотоаппарата. Щеку тут же обожгло, будто к ней приложили раскаленный утюг.
— Не смей, — прошипела мама. — Никогда. Больше. Так говорить о своем отце.
Сеня стояла, зажав зубы, чтобы они не застучали. Она ждала, что сейчас заплачет, но слезы не шли. Тело превратилось в деревянный манекен: руки, ноги, шея — все словно чужое.
— Домой, — сказала мама. Голос снова стал ровным, почти спокойным. — Сейчас же.
Они шли молча. По пешеходному переходу, мимо сгнивших цветов в клумбах Зинаиды Андреевны, потом по двору, где ветер гонял обрывки пакетов, мимо бабки с лохматой собачкой, которая, кажется, что-то им сказала вслед. Сеня не слышала ни слова. В голове пусто шумело.
У подъезда мама пропустила Сеню вперед, но руку не отпустила. Они поднялись по лестнице, ключ громко повернулся в замке. В квартире пахло чем-то кислым.
— Телефон, — сказала мама, протягивая ладонь.
Сеня послушно достала мобильный из кармана и положила ей на ладонь. На секунду экран загорелся — на заставке вспыхнула ворона на проводе, и никаких новых сообщений. Мама тут же нажала кнопку, экран погас.
— В комнату, — сказала она. — И не выходи, пока не скажу.
Сеня прошла в свою комнату, как во сне. Мамины шаги были у нее за спиной, тяжелые, быстрые. В комнате было прохладнее, чем в коридоре. На стуле лежали вчерашние джинсы, на подоконнике — кружка с засохшим чаем, на стене косо висел плакат со «Сплинами». Все было как всегда. Только внутри все было не так.
Мама подтолкнула ее внутрь, дернула дверь и щелкнула замком. Щелчок прозвучал очень громко. Сеня стояла посреди комнаты, не зная, что делать с руками. Хотелось схватить что-нибудь и бросить в стену. Или лечь лицом в подушку и орать до хрипа. Вместо этого она просто медленно опустилась на стул у стола, почувствовала, как деревянное сиденье холодит бедра через ткань юбки.
Комп на столе, все еще подключенный к интернету по кабелю. Кажется, мама, в спешке отбирая телефон, про компьютер совсем забыла.
Сеня вжала кнопку включения, системник зашумел. Экран загорелся, пару секунд помигал, потом появился знакомый рабочий стол с папкой «Учеба», папкой «Мусор» и значком браузера. Внизу — маленький значок Сети, крошечные лесенки.
Интернет еще был.
Сеня дрожащими пальцами открыла браузер, зашла в знакомую группу. Группа «Тру-Бэ» во «ВКонтакте» встретила ее новой цифрой в скобках: (36) у обсуждения выпускного. Тридцать шесть непрочитанных сообщений. Пока Сеня ехала домой и получала пощечину, жизнь класса успела продолжиться без нее. Она кликнула.
Строчки посыпались вниз.
Сеня уставилась на переписку. Перед глазами всплыл Антон — с тетрадкой на коленях, со смешной торчащей челкой, сжавший губы, когда говорил, что Марго лучше не злить. Он взял. Он все-таки взял.
Внутри что-то провалилось. Марго заметит. Если не сегодня, то завтра. Если не в школе, то дома, пересчитывая. И тогда начнется. Сеня пролистала чат вниз, надеясь увидеть хоть какую-то строчку про Фроста, хоть шутку, хоть слово. Но там были только обсуждения: где собираемся, где закупаемся. Сеня закрыла обсуждение и открыла аську. Диалог с Фростом был все на том же месте, в самом верху, — она писала ему чаще, чем кому бы то ни было за последние дни. Внизу виднелась ее последняя строчка: «я могу после школы к тебе заехать». Рядом — две серые галочки. «Доставлено».
Фрост так и не прочитал. Было всего-то четверть пятого. Еще даже не вечер. В коридоре бухнуло — мама, очевидно, нашла роутер. Послышалось, как она ругается, сдвигая что-то с полки. Металлический щелчок, потом еще один. На экране маленькие лесенки Сети перечеркнул красный крестик. Страница, которую Сеня пыталась обновить, зависла, потом выдала привычное: «нет соединения с интернетом».
Все. Мир сузился до комнаты, до стола, до крошечного прямоугольника света, в котором больше не появлялись ни новые сообщения, ни зеленые точки онлайн. Фрост по-прежнему молчал где-то там, за границей экрана. Сеня сидела здесь, с горящей щекой и пустой головой, в которой пульсировало: надо было все-таки уехать к нему. Надо было сбежать, пока мама не успела поймать у ворот.
Сеня уткнулась лбом в скрещенные руки, почувствовала, как деревянная поверхность стола давит на кожу. Глаза все-таки защипало, подползали горячие слезы. Но даже в этой злой и мокрой тьме где-то на краю сознания продолжали мигать серые галочки рядом с ее последним сообщением, как маленькие, холодные маячки: доставлено, но не прочитано.
Температура поднималась волнами — не лихорадка даже, а какой-то мерзкий внутренний жар, как будто под кожей тлел уголь. Стоило Фросту зайти в комнату, как ноги тут же подломились. Он отшвырнул рюкзак, стянул худи — ткань липла к плечам, будто намокла, — и сел прямо на пол. Воздуха казалось мало. Комната медленно плыла, стенки дрожали, как в аквариуме. Он потрогал лоб, отдернул руку: горячий. Только не сейчас. Только не сейчас. Соберись, гребаный ты нытик. Надо было зайти в аську. Просто зайти и написать Сене, что жив, что все нормально, что вечером он подумает, что делать с Почитой, с Грифом, со всей этой дрянью. Что он не пропал.
Фрост включил комп, положил пальцы на клавиатуру — как будто пальцы чужие. Экран медленно вспыхнул, поплыл. Вылезло окно проверки. Пароль. Он ввел. Ошибка. Ввел еще раз. Окно вспыхнуло красным, будто издевалось.
— Да ну на хер… — прошептал Фрост и потер глаза. Они щипали, словно он плакал. Хотя, может, и правда плакал — от температуры мозги плавились.
Он попробовал еще раз. И снова. Система выдавала ошибку. Может, взломали? Может, Почита додумался?.. От самой мысли стало липко. Фрост перелез с кресла на кровать. Сколько времени он потерял, пока возился с паролем? За окном начало темнеть. Телефон. Нужен телефон. Новый. Прямо сейчас. С любым экраном, хоть кнопочный, хоть китайская фигня за тысячу, лишь бы можно было зайти в Сеть и написать Сене. Старый телефон лежал на столе — с раскрошенным экраном, в трещинах, будто его раздавило грузовиком. Фрост взял его двумя пальцами, как умершую мышь, и начал ковырять ногтем треснувшую крышку. Пластик не поддавался. Он нашел ножницы, всунул кончик между корпусом и крышкой, дернул:
— Давай… давай же…
Крышка слетела, ударившись о стену. Под ней — батарея и что-то слипшееся. Нужно было достать симку. Он поддел ногтем металлическую пластинку, вытащил ее. И в этот момент повернулся ключ во входной двери. Фрост вздрогнул так, будто его ударили.
— Федя? — Голос папы был усталым. — Ты уже дома?
Фрост не успел даже умыться. Папа вошел к нему в комнату. Лицо у него вытянулось.
— Федя, ты чего? — спросил папа, указывая на кровь. — Что случилось?..
Фрост поднялся на ноги — слишком быстро, голова тут же поехала в сторону, пришлось ухватиться за стол.
— Ничего, — пробормотал он, — упал.
— Где? На что ты упал, что у тебя с лицом?.. — Папа подошел ближе, схватил Фроста за подбородок и повернул его лицом к свету. — Господи… Ты дрался? Кто тебя ударил?
Фрост выдернул голову, но мягко не вышло — папа держал крепко.
— Я сказал — ничего.
— Ты посмотри на себя! — Голос папы сорвался. — Кровь на руках, нос разбит, глаза дикие… — Он замолчал, присмотрелся. — Федя… Ты под чем-то?
Фрост даже не сразу понял вопрос.
— Под чем? — тупо переспросил он.
— Ты… употреблял? — Папа сжал его плечо.
Слово резануло, как по живому.
— Пап, ты серьезно? — Фрост даже улыбнулся — так странно это прозвучало. — Ты думаешь, я…
— Я не знаю, что думать! Ты весь дрожишь, бледный как мел, глаза бешеные. Так дети себя ведут, когда… когда связываются с наркоманами!
Фрост хохотнул — коротко, зло, как собака гавкнула. Боль тут же отозвалась в разбитом носу.
— С наркоманами? Пап, серьезно? Это ты мне говоришь? А ты видел себя в зеркале, когда приходишь под вечер с работы?
Папа отпрянул:
— Не начинай, Федя.
— Чего не начинать? — Фрост почувствовал, как внутри все лопается от злости. Он давно ждал, когда это произойдет, — и вот. — Ты каждый вечер жрешь свое пиво, каждый выходной валяешься плашмя. Я — наркоман? А ты алкоголик, пап. И все это знают!
Папа побледнел:
— Не надо так со мной разговаривать.
— А как мне с тобой разговаривать? С тобой только мама и умела разговаривать, с ней ты не пил. Ну и где эта мама? Может, это она в тюрьму села, просто чтобы с тобой нянчиться перестать?
— Федь, это взрослые дела, ты ничего не знаешь.
— Знаю. — Голос Фроста стал почти шепотом. — Знаю, что маму в другую колонию перевели. А ты даже не сказал мне. Ни слова не сказал.
Папа застыл. Тишина была такая, что слышно было, как у Фроста колотится сердце.
— Кто тебе… — начал папа. — Откуда ты знаешь про колонию?
— Не важно, — отрезал Фрост. — Важно, что ты молчал. Как будто я маленький. Как будто я тупой.
Папа медленно осел на край кровати.
— Федя… — Он провел ладонью по лицу. — Я знал. Конечно знал. Мы… мы с твоей мамой на связи.
Фрост опустился рядом, ноги его не держали.
— Она… — Папа сглотнул. — Она попросила ничего тебе не говорить. Сказала, что ей стыдно. Что если ты сам спросишь — я расскажу. А ты ни разу не спросил. Ни разу.
У Фроста в голове что-то треснуло. Как лед под ногой.
— Потому что я думал… — Он не закончил. В горле встал горячий ком.
Хотелось остаться одному, подтянуть колени к животу, уткнуться лбом в холодную стену и просто переварить это все. Но во входную дверь резко и громко постучали. Потом еще раз. Папа вздрогнул.
— Это кто? — спросил он.
Фрост только пожал плечами. Гостей он не ждал. Но вдруг это Сеня после уроков приехала к нему на первом же автобусе? Папа тяжело поднялся, Фрост за ним, вместе они подошли к двери, папа щелкнул замком. И сразу отступил в сторону. На пороге стоял участковый. Лицо усталое, равнодушное — как будто он видел тысячу таких квартир и тысячу таких отцов и сыновей.
— Старший лейтенант Лапшин, ваш участковый, — сказал он, чуть кивнув. — Морозовы? В полном составе? Отлично, разговор есть к вам обоим.
Холодная дрожь пробила Фроста от кончика разбитого носа вниз к горячему клубку в животе. Из подъезда в прихожую тянуло сыростью. Фрост поднялся на носочки, заглянул за спину участкового: вдруг Сеня прячется там? Но Сени нигде не было.
Участковый переступил через порог. Ботинки он не снял — только топнул пару раз на коврике, сбивая грязь. В руке у него была мятая барсетка, а пахло от него чем-то железным, Фрост еще подумал, что так и должно нести от мента, не перепутаешь. Папа кашлянул, потер ладонью шею.
— Так что случилось-то, товарищ лейтенант? Вы же обычными соседскими жалобами занимаетесь.
— У нас заявление, — объявил участковый. — Из школы. Говорят, пропала приличная сумма — на выпускной. Классная руководительница уверяет, что деньги мог взять ваш сын. Федор Морозов.
Фрост почувствовал, как внутри все сжалось, будто его ударили в солнечное сплетение. Он открыл рот, но слова застряли в горле.
— Это бред, — глухо сказал он. — Я вообще сегодня только на один урок попал… Я болею.
Лапшин осмотрел его тяжелым взглядом, особенно внимательно разбитое лицо.
— В заявлении сказано, что деньги пропали, когда Морозов Ф. В. ушел с уроков, про сбор средств на выпускной бал Морозов Ф. В. знал и о том, что храниться они будут в личных вещах классной руководительницы, тоже. В общем, велено проверить.
— И что значит проверить? — сорвался Фрост. — Врываться в чужой дом и обвинять меня?
Папа дернулся, будто хотел прикрыть сына собой, потом посмотрел на участкового, попытался сдержать лицо:
— Лейтенант, вы поймите, у нас чужих денег не бывает. И дома у нас все хорошо. Зачем моему сыну воровать?
— Это следствие разберется, — сухо ответил Лапшин. — Но если мы сейчас по-быстрому вещи Морозова Ф. В. проверим и денег не найдем, то дело пойдет быстрее.
— Ордер покажите. — Фрост оперся плечом на стену, чтобы не завалиться.
Лапшин медленно поднял бровь.
— Ордер на обыск выдается при заведении уголовного дела, — насмешливо объяснил он. — А я хочу до дела не довести, понимаете? Просто осмотрю жилое помещение. С вашего согласия.
— Никакого согласия я вам не дам. — Фрост заслонил собой дверной проем.
— Вот только вы — несовершеннолетний. — Участковый криво усмехнулся. — Согласие дает родитель.
Папа обессиленно взмахнул рукой:
— Федь… Дай человеку работать. Если мы его не пустим, будет только хуже. У нас ничего нет. И скрывать нечего.
У Фроста вспотели ладони. Он глянул на отца — тот, казалось, постарел лет на десять за последние полчаса. Плечи опали, взгляд потускнел. Фрост выругался про себя, резко отвернулся:
— Делайте что хотите.
Лапшин работал быстро. Сначала заглянул в кухню. Потом в отцовскую комнату. Потом — в комнату Фроста. И здесь задержался. Увидел рюкзак, распахнул его, перебрал учебники, выложил тетрадь по алгебре, сборник задач по физике, тетрадку с замусоленной обложкой. Раскрыл. Фрост следил за ним, пытаясь сохранить на распухшем лице равнодушное выражение. Лапшин полистал тетрадки — расчеты, формулы, корявые пометки ручкой. Отложил в сторону вместе с рюкзаком.
Поднялся, подошел к окну, дернул штору. Фрост дернулся вместе с ней. Но участковый уже разглядел полоску скотча, прицепленную к углублению под окном. Подцепил ее ногтем и отлепил. На пол выпала пачка денег, скрепленная валиком двумя резинками. Наличка менялы, необходимая для покупки нового железа, шанс на удачный рейд с гильдией, шанс на будущее. Папа побледнел.
— Что это? — спросил он, и голос его сорвался.
У Фроста перехватило дыхание.
— Это… мои деньги, — выдавил он. — Я их заработал.
Но Лапшин уже поднял пачку, размотал, пересчитал.
— Тут… — участковый покачал головой, — тут даже больше, чем у класснухи твоей пропало. Значит, давно подворовываешь. Считай, рецидивист.
— Это мои деньги! — рявкнул Фрост. — Это мои деньги! Я работал!
Лапшин осклабился, блеснули острые мелкие зубы.
— И как такой ссыкун может заработать? — спросил Лапшин. — Наркоту гоняешь?
— А тебя это ебать не должно?! — Фрост рванулся к участковому, но папа схватил его за локоть.
— Федя, тихо, — прошептал он. — Тихо, сын.
Фрост дернулся — резко, болезненно. Но папа держал крепко.
— Значит, так, Морозовы: дальше действуем по протоколу, — сообщил Лапшин. — Я сейчас акт оформлю, потом вы, — он ткнул толстым пальцем в папу, — поедете со мной в участок, переговорим там с директором школы, с руководительницей классной, может, договоритесь на мировую, без уголовки по малолетству обойдемся.
Папа мелко закивал, Фрост зажмурился, чтобы не видеть, как тот унижается перед ментом. Хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться. Лапшин зачитывал вслух:
— Найдено: денежные средства, превышающие сумму кражи из школы номер четыре города Трудового. Предмет изъят. Рапорт будет составлен немедленно.
Папа бормотал что-то. Фрост прислушался:
— Господи… Что же это творится… Господи, за что нам это все?
Папа никогда не молился, да и в Бога не верил, но тут все шептал и шептал, а у Фроста от этого кишки сворачивались в узел.
— Мы же ничего плохого не делали, — сказал папа погромче. — Мы… мы обычные. Мы никого не трогаем… За что нам это все?
Лапшин посмотрел на него долгим взглядом.
— Я только факты фиксирую, — ответил он безжалостно. — Все остальное — комиссия по опеке решит. Вы собирайтесь, а этот, — он кивнул на Фроста, — пусть дома посидит, о поведении своем подумает. Смотри до чего отца довел. — И вышел в коридор, унося с собой пачку денег.
Папа медленно поднялся.
— Пап? — Фрост бросил к нему, застыл в полушаге, не решаясь обнять.
Папа обнял его первым. Их обоих трясло.
— Все хорошо будет, Феденька…
— Пап, я не брал, клянусь! Это мои деньги, я на переезд нам копил, пап…
— Я знаю, Федь, я знаю. — Голос у папы был слабым, он неловко похлопал Фроста по спине и тоже вышел из комнаты.
Фрост дождался, пока захлопнется дверь и стихнут шаги по лестнице. Огляделся — комната после обыска выглядела чужой. Выдвинутые до конца ящики комода торчали, как вывернутые языки. Вещи из них лежали на полу, переворошенные руками участкового. Книги с полки сбились в кривую стопку, стул стоял не на своем месте, сдвинутый к двери. Фрост сидел на краю кровати. Кровать тоже теперь была не его — покрывало скомкано, подушки смяты чужими ладонями. На коврике отпечатались квадратные следы от ботинок Лапшина.
Обыск. Слово из папиных сериалов жужжало в голове, как муха, которую никак не удается прибить.
Фрост обхватил колени руками, сжал до хруста пальцев. В груди что-то медленно плавилось, как пластик возле открытого огня. Было одновременно холодно и душно. В окно втягивался сырой воздух.
Сколько времени прошло? Час? Два? Пять? Уже началась ночь? Следующий день? Фрост провел ладонью по покрывалу, пригладил его. Ногти были обгрызены до мяса. Он даже не заметил, как их сгрыз. Со стен на Фроста смотрели знакомые лица на плакатах — «Сплин» и «КиШ», но они неуловимо поменялись, может, в их напечатанных взглядах появилось презрение? На подоконнике стояла чашка с засохшим кофе, ободок по краю превратился в коричневый отпечаток. И углубление на стене, куда скотчем были прикреплены деньги. Фрост зажмурился. Нужно было дождаться папы. Просто дождаться папы. Он все решит, от всего отмажется. А пока можно встать, умыться и обработать запекшийся кровью нос.
Он не сразу услышал шаги в коридоре — наверное, задремал и через сон подумал, что это вернулся папа и сейчас зайдет в комнату, погладит Фроста по голове и скажет: все нормально, сынок, я им объяснил, они от тебя теперь отстанут и деньги вернули, хочешь, прямо сейчас на них в Тулу уедем? Но шаги были другие. Быстрее. Легкие. Нерешительные. Тень скользнула по косяку. Дверь толкнули чуть сильнее, она заскрипела и открылась. Фрост поднял голову.
На пороге стояла Сеня.
Она казалась еще меньше, чем в школе. Вроде бы та же — в сером свитере, рукава вытянуты так, что почти закрывают пальцы, волосы спутались, чуть прилипли к щекам. Только глаза были другими. Огромными. Черными. Под ними — темные полукруги, будто она вообще не спала на этой неделе.
— Привет, — проговорила она.
Голос дрогнул на втором слоге.
Фрост не ответил. Просто смотрел. На секунду ему показалось, что Сеня ему приснилась.
— Там дверь была открыта, и я зашла. — Сеня сделала шаг внутрь. — Можно?
Фрост пожал плечами. Сеня подошла ближе и наконец разглядела его избитое лицо. Охнула, опустилась на кровать рядом с Фростом, из глаз у нее тут же покатились крупные слезы.
— Это Почита тебя так, да? — Выдохнула, потянулась, но не решилась прикоснуться. — Я видела, у него все кулаки были сбиты… Федя… Тебе больно?
Фрост усмехнулся уголком рта.
— Нет, — сказал он. Голос прозвучал зло. — Как комарик укусил, блядь.
Сеня машинально подняла с пола тетрадку и положила на кровать. Руки у нее дрожали.
— Федя, — тихонько позвала она.
От этого ее «Федя» всегда было странно, вроде бы это его имя, но у Сени получалось произнести его так, что Фроста подкидывало волной теплых мурашек. Даже сейчас. Даже в этот момент. Даже с кровавыми корками в носу. Он бы поцеловал ее, он уже потянулся, но Сеня судорожно вздохнула и выпалила:
— Они хотят тебя подставить. Бэшники. Они договорились стащить деньги на выпускной из сумки Марго, а повесить на тебя.
Она запнулась, закусила губу.
— Я слышала, как они решали все… Я не могла их остановить, я тебе писала, а ты не читал, я тогда хотела приехать, но меня мама встретила. — Она отмахнулась сама от себя, подняла на Фроста плачущие глаза. — Я должна была на них наорать, на бэшников, пойти к Марго, сдать их… Но я испугалась. Федь, надо их остановить, пока они на тебя кражу не повесили, понимаешь?
Фрост молчал. Молчание внутри его стало плотным, как бетонная стенка. Хоть головой бейся — трещин не будет.
— Не надо никого останавливать, — наконец сказал Фрост. — У них уже все получилось. У дружочков твоих.
Это было несправедливо, так говорить ей. Не могла одна маленькая Сеня остановить вечно гогочущее стадо бэшников, но Фрост уже чувствовал, как в груди поднимается густая и тугая злость, похожая на кофе, который убежал и залил плиту. Сейчас эту плиту никто оттирать не собирался.
— Так что спасибо тебе. — Фрост чувствовал, как кривятся у него губы. — Спасибо, что поделилась, как ловко вы это все устроили. Но ты опоздала, я уже в курсе. Ко мне даже участковый пришел с обыском раньше, чем ты. Надо было физру не пропускать, Казанцева, хоть бегать бы научилась.
Сеня вскинула на него несчастные глаза. По щекам у нее разлилась краснота, на одной почему-то гуще, чем на другой. Сеня облизала губы.
— Участковый? Жесть. Федя, давай прямо сейчас пойдем в отделение, и я все расскажу. Про бэшников! Я все переписки их покажу! Федь!
Но Фрост уже не слушал. Он видел только ее — целую, чистую, нормальную. Из другого мира. Из мира, где люди живут семьями, ходят на факультативы, спорят с мамами, ждут сообщений в аське. Не из его мира — мира, где участковый рыщет по комнате, как по свалке, а папа едет в участок отмазывать сына-преступника. Сеня все говорила и говорила, ее слова с трудом проникали через нарастающий гул в ушах Фроста.
— …Антон тоже понимал, что они перегибают, но… но я думала, все само… все как-то… А потом Почита их подговорил, и Лилька тоже, там еще Епифанцева сказала, что она после экзаменов сдохнет и надо сейчас тусить… Они прямо сейчас, наверное, в школе бухают, сволочи, их убить мало за это все!..
— Стой, — попросил Фрост тихо. — Хватит.
Сеня схватила ртом воздух:
— Я пришла, чтобы…
— Я сказал — хватит, — повторил Фрост и поднял взгляд.
Кажется, вид у него был не очень, Сеня чуть заметно отодвинулась от него на край кровати.
— Федя… — начала она испуганно.
Фрост и сам себя сейчас боялся.
— Уходи, — сказал он. — Просто уходи. Ты такая же, как они. Все вы одинаковые.
— Я… я не…
— Ты знала, — перебил он. — Ты знала, что они там мутят. Что Почита мутит. Что бэшники мутят. И молчала. А теперь пришла… когда уже поздно. Когда всё… — Он запнулся, голос сорвался на хрип. — Когда уже нечего спасать.
Сеня медленно поднялась, попробовала еще раз:
— Фрост… пожалуйста…
— Уходи! — выкрикнул он, сам испугавшись силы своего голоса. — Я не хочу тебя видеть. Ни сейчас. Ни завтра. Вообще.
Она замерла. Слезы текли по ее лицу, она больше не пыталась их смахнуть.
— Я… я просто хотела помочь…
— Поздно, — сказал он тихо. — Просто уйди.
Сеня дрогнула, будто ее ударили. Сделала шаг назад. Потом еще один. Остановилась в дверях, и Фрост понял, что она правда уйдет. Сейчас. В этом дурацком свитере. На улицу, где ветер уже почти зимний, продрогнуть можно за пять минут, а с пневмонией свалиться за десять.
— Подожди, — проговорил Фрост.
Сеня остановилась в проеме. Обернулась. В глазах — надежда, и страх, и слез столько, что можно захлебнуться. Фрост спрыгнул с кровати, нагнулся, схватил с пола черную толстовку. Она была еще теплая и пахла немного порохом, немного кофе. Домом, короче. Фрост протянул толстовку Сене:
— Надень, а то простудишься совсем.
Сеня взяла кофту обеими руками, натянула через голову прямо на свитер. Толстовка оказалась ей как раз, только рукава спрятали пальцы.
— Спасибо, — прошептала она.
И вышла из комнаты, почти сразу захлопнулась дверь. Дом снова погрузился в тишину. Фрост остался один — среди разбросанных вещей, кровавых корочек, пустоты и оглушительного гулкого сердца, которое билось в груди так, словно хотело вырваться наружу. Он уперся лбом в дверной косяк. И впервые за много лет позволил себе разрыдаться в голос — так, как рыдают только потерянные дети, которые поняли наконец, что их никто не ищет.
Сеня вышла от Фроста, словно выпала из раскаленного нутра дома в ледяную пустоту. Дверь за ее спиной хлопнула глухо, будто отрезая все, что только что происходило, — крик, тяжелое дыхание, его ярость, ее вину, то, что нельзя было исправить ни словом, ни движением. На лестничной площадке было так тихо, что казалось, будто весь дом прислушивается, задержав дыхание. Сеня сделала шаг вниз — колени подогнулись. Она схватилась за перила, холодные и липкие. На секунду ей захотелось задержаться, прислониться щекой к перилам, прикрыть глаза, вдохнуть глубже и просто исчезнуть. Но что-то внутри толкнуло ее вперед, резко, как если бы откуда-то снизу ударил волной горячий воздух.
Она прошла мимо дверей соседей, вышла на крыльцо. Там пахло мокрым железом, прелой листвой и чем-то еще — предчувствием зимы, наверное, которая еще не наступила, но уже стояла рядом. Сеня шла быстро, почти бежала, но не к остановке, а в сторону леса. Оборачиваться было страшно, за плечами тянулась длинная черная тень. Свет от редких фонарей проваливался в мокрые лужи и дрожал там, как простуженный человек. Тропинка к сторожке тянулась между каштанами. На ветках висели остатки листвы, черные от дождя, и вся эта темная вязь казалась узнаваемой, Сеня была здесь всего пару раз, но в памяти отпечаталось в мельчайших подробностях, наверное, потому, что рядом был Фрост и Сене хотелось запоминать каждый момент этой близости. Без него сторожка и лес выглядели почти зловеще, будто место, где можно потеряться и больше не найти себя.
Сеня всмотрелась в слепые окна сторожки. Она помнила, как Фрост открывает ее ключом — быстрым, отточенным движением. Помнила, как он бросает футляр с ружьем на скамейку. Помнила, как они дышали тут в одной тишине. Сеня толкнула дверь наугад: вдруг повезет и Фрост забыл ее закрыть. Повезло. Дверь со скрипом открылась. Внутри пахло холодной древесиной, табаком, чуть-чуть — машинным маслом. Футляр с ружьем висел там же, где всегда, в шкафу под парой рабочих курток. Сеня вытащила его. Вес перетянул плечо, футляр задел колено. Внутри металлически лязгнуло, и Сеня вздрогнула, но никто не выскочил на шум. Сеня перекинула ремень футляра, еще раз осмотрела темную комнату сторожки. На столе стояла магнитола, захотелось включить ее, послушать, с какой песни начнет она проигрывать кассету, но времени не было. Сеня закрыла за собой дверь и поспешила по тропинке к домам.
До остановки она добралась молча, дорога была знакомой. Маршрутка пришла неожиданно быстро, как будто ждала ее за поворотом. Водитель посмотрел на Сеню без интереса, только кивнул на коробку, куда следовало сунуть деньги. Сеня порылась в карманах толстовки, нашла смятые купюры и не глядя сунула водителю. Толстовка согревала озябшее тело особым, чуть стыдным теплом и пахла так, что сладко замирало в животе, только это была чужая сладость, она больше не принадлежала Сене. Фрост ее прогнал, и теперь надо было доказать ему, что она — не одна из бэшников. Что она особенная. Что ей можно доверять. Сеня уселась подальше от водителя, футляр прижала к ногам. Никто не обратил внимания. Никто не спросил. Никого не насторожило, чтó девочка везет в ночи в длинном футляре, похожем на музыкальный.
За окнами проплывали редкие дома, темные остановки, кусты, пустые рекламные щиты. Все было, как обычно, плоско. Настолько, что начинало казаться ненастоящим. На подъезде к школе внутри Сени что-то плотно сжалось. Воздух стал тяжелым. В груди пульсировало громко — так, что она слышала не сердце, а удары, как если бы кто-то стучал кулаком изнутри. Если бы водитель прислушался, он бы точно обратил внимание. Но водитель слушал про фраера, который сдал назад. Ну и отлично. Сеня вышла на остановке. Дождь начинал накрапывать — мелкий, как пыль. Под подошвами мягко хлюпнула земля.
До школы Сеня шла, не позволяя себе сорваться на бег. Обогнула основной корпус, протиснулась в курилку. Там никого не было. Но через мутные окна спортзала были видны размытые отблески света фонариков. Сеня постояла немного, ощупывая ружье через футляр. Еще можно было остановиться. Вернуться в сторожку, повесить ружье на место, заварить чая, попросить о помощи папу Фроста, он бы точно не отказал. Но бэшники тусовались в спортивном зале, и от этого в Сене поднималась обжигающая волна.
Коридор через курилку был темным. Внутри пахло сигаретами, пивом и сладким парфюмом. Сеню затошнило. Теперь она точно не станет покупать такой же, даже если мама однажды простит ее и даст денег на карманные расходы. Голоса слышались еще издалека: смех Лильки, хрипловатый бас Почиты, резкие выкрики, хохот. Тусклый свет мерцал на плитке — голубоватый, дрожащий. Сеня замедлила шаг. Футляр, висящий на плече, бился о бедро, будто подгонял. Она толкнула дверь. Зал был облит светом телефонных фонариков — белым, холодным, резким. Лилька танцевала в центре, кружась, будто пыталась отшвырнуть от себя весь город. На ней было короткое черное платье и колготки в крупную сетку. Она танцевала, поднимая руки к потолку, с бутылкой сладкого пива в одной, с зажженной сигареткой в другой. На матах полулежал Антон, Женя села на него верхом и целовала, навалившись на него так сильно, что тот держал ее за талию обеими руками, пытаясь не дать Жене упасть на него всем телом. На лавочке у стены развалился Афонин, Настя сидела у него на коленях, запрокинув голову ему на плечо, ее длинная коса растрепалась, и волосы рассыпались по ним обоим. Афонин просунул руку ей под блузку и шарил там, пьяно улыбаясь Почите, который разглядывал их с ленивым интересом. На полу валялись пакеты чипсов, бутылки, банки, разбросанные куртки. Музыка была слишком громкой, пережатой, раздражающей. Басы рвались, грохотали, били под ребра.
Через коридор к курилке, а дальше по вытоптанной скользкой дорожке от школы. Подальше-подальше. Сеня выбежала в темный двор, кровь стучала в ушах, она неслась, не видя ничего перед собой, пока не врезалась в кого-то, выскочившего прямо на нее из темноты. Врезалась, замерла, вдохнула поглубже и по запаху узнала — Фрост. Его лицо было белым. Настолько белым, что казалось, он только что вылил на себя ведро ледяной воды.
— Где ружье? — спросил он.
Сеня крепче прижала к себе футляр, не понимая — от страха или желания спрятаться. Фрост тяжело дышал, — наверное, он бежал от остановки, наверное, он хотел ее увидеть, наверное, он хотел ее остановить. Но поздно.
— Ты… стреляла? — спросил он, обхватив ее лицо ладонями. — Сеня, ты в них стреляла.
Он уже знал ответ, но Сеня все равно кивнула. Где-то за школой раздался первый вой сирены. Сеня открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Фрост схватил ружье, вырвал его из Сениных рук.
— Снимай толстовку, — приказал он.
— Что? — Сеня обмерла, прислушиваясь, как к школе приближается полицейский наряд.
— Толстовку. Скорее!
Фрост рывком стянул с нее свою черную толстовку, сбил капюшон. Бросил ружье на землю, судорожно натянул кофту.
— Уходи, — сказал он.
Голос сорвался, надо было что-то сказать, найти слова, но слов больше не было, Сеня даже обнять его не решилась. Только застыла, наблюдая, как Фрост протирает ствол, затвор, цевье от ее отпечатков. И тут же перехватывает ружье голыми руками, будто специально лапает его, оставляя побольше следов. Сирена стала ближе. На асфальт позади школы легла синяя вспышка.
— Уходи сейчас же, — попросил Фрост. — Я очень тебя прошу.
Развернулся и пошел через курилку в спортивный зал. А Сеня побежала прочь, не слыша уже ни треска раций, ни криков, ни пронзительной сирены, разбудившей весь Трудовой. Впереди Сени была только ночь — вязкая, густая, бесформенная. Сеня бежала домой, не разбирая дороги, под ногами у нее хрустела подмерзшая листва.
Конец марта выдался мокрым и серым, как будто зима забыла уйти и теперь тянула время, облокотившись на подоконник. За окном стекло блестело разводами от талого снега, вниз по нему тянулись тонкие упрямые струйки воды. На столе у Сени лежала распечатка с тестами, наполовину исписанная синими галочками и крестиками. Строчки двоились, цифры скакали. Она пыталась решить очередную задачку по химии, но каждый раз, когда брала ручку, из кухни доносилось:
— Я ей говорю, Толя, надо все уже решать… — Мамин голос срывался. — Времени нет.
— Мы все уже решили, — отозвался отец. — Обсуждать нечего.
Потом шум воды в раковине, стук тарелок. Телевизор бормотал фоном — про какой-то пожар и хлопок из-за бытового газа. Слова сливались в один сплошной гул. Сеня сидела, наклонившись над тестами, но слушала не их, а эти интонации, тянущиеся из кухни.
— Ты сам-то видел ее аттестат? — снова мама. — У военных конкурс, а у нас…
— А нашу возьмут без конкурса, — устало перебил отец. — Только мозг мне не ешь.
Сеня поставила крестик не в том поле и тут же его закрасила. Уже третий месяц она жила в ватной коробке — звуки доносились приглушенно, цвета были выцветшими. В школу она пока не ходила, восстанавливалась «по индивидуальному графику», как сказала психолог из кризисного центра. На кухне об этом не говорили вслух, только шептались по вечерам, когда думали, что она спит.
На столе рядом с тестами лежала тонкая брошюра с серой обложкой — буклет института. Сеня выучила его наизусть: какие предметы нужны, какие проходные баллы, сколько мест на бюджет. Психология. Конфликтология, возрастная психология, основы консультирования. Слова слегка пугали, но тянули, как свежий воздух тянет из открытого окна после духоты. Открыла аську, там уже строчила Гера.
Сеня перевернула лист с тестом, снова взяла ручку.
— Я вот не понимаю. — Голос мамы задребезжал сильнее. — Физику запустила, математику еще тянет. Кто ее вообще возьмет, если не в военную? Там хоть дисциплина, общежитие, форма. Ты же сам говорил.
Пауза. В этой паузе Сеня услышала, как отец выдыхает. И Сеня вдруг очень ясно поняла: если она сейчас не пойдет и не скажет, дальше будет только хуже. Она поднялась. Ноги стали ватными. По дороге до кухни успела подумать о глупостях — что на ней старая домашняя футболка с откровенно детским принтом, что волосы собраны кое-как, что на носках катышки. А если она сейчас запнется о ковер и грохнется, это будет знак не лезть. Не запнулась. В проеме кухни остановилась, взялась за косяк — пальцы слегка вспотели. Отец сидел за столом, развернувшись к телевизору, в одной руке кружка с чаем, в другой пульт. Мама топталась у плиты, перекладывала что-то из сковороды в кастрюлю.
— Можно… — Голос сорвался, пришлось кашлянуть. — Можно я кое-что скажу?
Мама дернулась, посмотрела через плечо. Окинула ее тревожным взглядом. Ничего хорошего она от дочки уже не ждала. Может, правильно делала.
— Садись. — Отец кивнул на стул напротив. — В ногах правды нет.
Сеня села, положила руки на колени, чтобы не было видно, как те дрожат. Телевизор продолжал что-то рассказывать про ситуацию в мире, бегущая строка под новостями раздражительно мелькала.
— Пап… — начала Сеня. — Я… я не пойду в военную.
Мама тут же перестала греметь крышками.
— В смысле — не пойдешь? — напряженно переспросила она.
Отец молчал, только рассматривал Сеню тяжелым взглядом.
— Я не буду подавать туда документы, — медленно проговорила Сеня, стараясь не сбиваться. — Я… выбрала другой институт. Психологический. Я уже смотрела, там нужен русский, биология и обществознание. Я готовлюсь.
Мама отложила лопатку. Повернулась к ним всем корпусом.
— Это кто тебе такой институт посоветовал?
— Я сама. — Сеня поймала себя на том, что говорит почти спокойно. — Я разговаривала с нашим школьным психологом. Но это не важно. Важно, что я сама решила.
Мама фыркнула:
— Сама, конечно. Ты у нас все сама. Вон сколько дел сама натворила.
В висках стукнуло. Сеня прикусила язык, чтобы не начать препираться. Меньше всего сейчас нужна была очередная домашняя ссора. Отец щелкнул пультом. Звук телевизора резко стих — картинка продолжала мелькать, но голоса оборвались. Он повернулся к Сене.
— Психолог, значит, — сказал он, не повышая голоса. — Людям мозги вправлять.
Сеня кивнула.
— Мне… интересно. — Она сглотнула. — Как это все работает. Почему люди делают то, что делают. Как… — Она запнулась, но договорила: — Как помочь тем, кто… ну…
Тем, кто стреляет в потолок, потому что ему кажется, что мир рушится. Тем, кто берет чужую вину на себя. Тем, кто не умеет говорить вовремя «нет». Она этого вслух не произнесла, но отец, может, и так понял. А может, и нет.
— Это твоя жизнь, — произнес он наконец. — Хочешь — иди в свои психологи.
Мама резко вдохнула.
— Толя! — вырвалось у нее. — Ты что такое говоришь? Мы же… мы же договаривались!
— Мы с тобой договаривались. А не с ней.
Отец отвернулся к телевизору и снова добавил звук, разговор был закончен.
— То есть тебя все устраивает? — Голос мамы зазвенел — Что она после всего будет чужие проблемы слушать? Она свои-то не разобрала…
Сеня поднялась со стула. Сердце колотилось часто, но внутри было неожиданно тихо.
— Я разберусь, — сказала Сеня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И с чужими, и со своими.
Мама всплеснула руками, но дальше Сеня уже не слушала. Вечерние новости наполнили кухню чужими катастрофами. Собственные на их фоне казались совсем незначительными. Сеня вернулась к себе за стол, взяла ручку. Тесты по обществознанию удавались ей лучше всего. За окном по стеклу тянулись тонкие струйки воды, стирая остатки зимы.
Закончив мучить тесты, Сеня вышла на улицу. Мама даже не спросила, куда это дочь направилась, только обиженно гремела посудой. Воздух был влажный, пах талым снегом, бензином и сырым железом от детской площадки. Под ногами хлюпали лужи — вчерашний лед превратился в кашу. Сеня дошла до конца двора, достала из кармана телефон, покрутила в пальцах. Гера ответила почти сразу, после первого гудка.
— Алло? — голос, как всегда, немного сонный. — Ну что?
— Поговорила, — сказала Сеня. Собственный голос показался ей чужим, более низким. — Живая.
— Уже неплохо. — Гера фыркнула. — И?..
Сеня перешла дорогу на желтый, почти бегом, спрятав подбородок в ворот. Автобусный шум накрыл их голоса на секунду. Сеня вскочила в салон автобуса, кинула мелочь за проезд.
— Папа сказал… — она сглотнула, — что это моя жизнь. И последствия тоже мои. Могу поступать куда хочу.
— Ого! — В трубке стало чуть тише, будто Гера отодвинулась, переваривая. — Это он прям так сказал?
— Угу. — Автобус бодро покатил от центра к лесхозу. — Мама, конечно…
Она не договорила. И так было понятно, как мама. Сжала губы, всплеснула руками, потом ушла греметь посудой.
— Маму я примерно представляю, — вздохнула Гера. — Но главное, что папаня твой дал добро. Молодец.
Она помолчала и добавила:
— Горжусь тобой, кстати.
От этих слов у Сени на секунду щелкнуло в груди, будто кто-то зажег крошечную лампочку под ребрами.
— Я сама пока не очень, — призналась она. — Страшно. Вдруг не поступлю. Или поступлю и окажется, что я вообще не туда полезла.
— Это нормально, — сказала Гера. — Ненормально — жить чужую жизнь.
Голос у нее стал серьезный, без привычных подшучиваний. Сеня выдохнула, задержала воздух в легких, затем все-таки выпустила. Лес за окном начинался сразу за старым гаражным кооперативом, дорожка туда расползалась коричневыми кляксами. Снег лежал только пятнами, грязный, с кусочками прошлогодних листьев.
— Я к сторожке еду, — сказала Сеня вдруг, сама себе удивившись, что признаётся.
На том конце повисла пауза.
— Сень… — осторожно отозвалась Гера. — Ты уверена, что это хорошая идея?
— Нет, — честно ответила Сеня. — Но я все равно еду.
Они помолчали. Телефон чуть скользнул во влажной ладони, Сеня перехватила его плотней.
— Ладно, — первой выдохнула Гера. — Расскажи лучше, что там по делу. Ты же говорила, что к вам следователь приходил.
Сеня кивнула, хотя Гера ее не видела.
— Приходил, — подтвердила она. — И на прошлой неделе тоже. Папа с ним на кухне сидел, меня так и не позвали… Следствие заканчивается, — продолжила она. — Они уже дело в суд передают. Назначили день, кажется. Через две недели.
Гера тихо чертыхнулась.
— Быстро, — сказала она. — Хотя, наверное, им лишь бы поскорее закрыть.
Автобус свернул к нужной остановке. Сеня дождалась, когда он остановится, и выскочила на утоптанную тропинку. Здесь было скользко, земля под ботинком съезжала вбок, приходилось смотреть под ноги.
— Я потом спросила у отца, — продолжила Сеня. — Фросту вменяют хулиганство. С применением оружия.
Слово «оружие» повисло в воздухе, тяжелое, как мокрый сапог.
— Прокурор вроде запрашивает полтора года исправительных работ на заводе, — выговорила Сеня. — Если суд одобрит.
На том конце линии было тихо-тихо. Только дыхание Геры.
— Это еще не самое страшное, да? Не колония.
— Отец сказал, что повезло, — отозвалась Сеня. — Что, если бы нашлись еще пострадавшие, было бы хуже. Или если бы он в кого-то реально попал.
Она ускорила шаг. Под ногой хрустнула тонкая корка льда, скрытая под слоем талой воды.
— Фрост сейчас дома, — добавила она чуть тише. — Под домашним арестом. Типа, ему нельзя выходить на улицу без разрешения.
— Ну… логично, — осторожно сказала Гера. — Слушай, это правда не самый жесткий вариант. Сидит дома, киношки смотрит, чаи гоняет…
— С ним папа, — согласилась Сеня. — Он вообще отличный, так что, думаю, не скучают.
— А ты… — Гера помялась. — Ты с ним вообще никак не можешь на связь выйти?
Сеня усмехнулась, но смех вышел сухой.
— Мне нельзя, — напомнила она. — Я же свидетельница по делу.
Слово «свидетельница» до сих пор казалось ей слишком взрослым, как чужое платье, которое болтается на плечах.
— Они тогда, после всего… — Сеня вдохнула глубже, — в отдел всю параллель таскали. С родителями. И все теперь по уголовному делу проходят.
На другом конце Гера тихо выругалась.
— И теперь… — сказала Сеня, — мне нельзя с ним общаться. Никак. Ни по телефону, ни в аське — нигде. Пока идет следствие. А потом — пока суд.
Она не договорила. Внутри что-то сжалось в тугую пружинку.
— А он тебе писал? — осторожно спросила Гера.
Сеня покачала головой, хотя это было бессмысленно.
— Нет. И не должен, — сказала она. — Ему тоже нельзя. Если узнают, будет хуже.
Тропинка вывела к знакомой поляне. Лес тут редел, стволы были серыми, мокрыми. Впереди уже виднелась будка сторожа — как большой перекошенный ящик в середине сырого воздуха. Гера не сразу ответила.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я себя ужасно корю, что не была с тобой рядом, когда все закрутилось. На Трехглазого этого идиотского всю энергию слила, а надо было тебя поддержать.
Сеня невольно улыбнулась.
— Это ты сейчас говоришь «идиотского», — поправила она. — А завтра опять помиритесь, и снова будет трехглазиком сладеньким.
Гера рассмеялась:
— Твоя правда. Но все равно я хреновая сестра тогда была, прости меня, пожалуйста.
Она остановилась. До сторожки оставалось метров двадцать. Крыша у нее была в пятнах, как голова у больной собаки. На подоконнике — пустая банка из-под кофе, ржавая. Дверь, кажется, была закрыта. Сеня почувствовала, как сердце стучит быстрее.
— С тебя трехразовое питание бедной студентки первого курса психфака, — сказала она, только чтобы Гера перестала извиняться.
— Договор.
Сеня подошла к сторожке почти вплотную. Провела пальцами по шероховатой стене, где краска облезла и под ней проступало голое дерево. Здесь все было таким же, как осенью: металлический запах от двери, следы от ботинок в грязи, наклоненный фонарный столб, который толком не светил.
— Ты там? — спросила Гера.
— У сторожки, — ответила Сеня. Голос стал тихим, как будто она боялась разбудить кого-то внутри. — Внутри пусто, наверное.
Она представила, как Фрост сидит сейчас в своей кухне, может быть, сварил кофе и цедит его маленькими глоточками.
— Что чувствуешь? — неожиданно спросила Гера.
Сеня подумала. Под пальцами было шершаво, под ногами сырость, в нос бил запах мокрой коры и старого табака.
— Как будто… — сказала она медленно, — какая-то моя часть осталась в этой сторожке вместе с Фростом и я никогда оттуда не выберусь.
Приложила лоб к холодной двери, закрыла глаза. Телефон тепло лежал в ладони.
— Но еще… — Она чуть улыбнулась. — Еще как будто я все-таки могу сама выбирать: оставаться там или идти дальше.
Гера тихо выдохнула.
— Вот, — сказала она. — Вот для этого тебе и нужен твой психфак.
Они еще немного помолчали, просто дыша в трубку друг другу.
— Ладно, — решилась Сеня. — Посижу тут немного и домой поеду, надо еще позубрить.
— Я на связи, — пообещала Гера и отключилась.
Сеня проверила время на телефоне. Было начало седьмого, она успела вовремя. Сеня спрятала телефон в карман и толкнула дверь сторожки плечом. Внутри пахло свежим кофе и чуть-чуть — древесной пылью. Тепло от небольшого обогревателя смешивалось с сырой прохладой леса, и от этого воздух был густой, тягучий. Сеня закрыла дверь и замерла, привыкая к полутемному пространству. На столе стояла фарфоровая вазочка, а в ней карамельки: лимонные, малиновые, пара ирисок. Рядом — горячий термос, Сеня приоткрыла крышку, кофе не успел остыть, вдохнула поглубже плотный аромат. Уселась на стул, заботливо прикрытый мягкой подушкой. Придвинула к себе магнитолу. Тоже старая, с царапинами. Под прозрачной крышкой — свежая кассета, наклейка еще влажная от выцветающего фломастера. На ней аккуратным почерком было написано: март_эфир_часть3.
Сеня присела, нажала «play». Мягкий щелчок, короткое гудение, затем — легкий шум пленки. На секунду ей стало страшно, что кассета пустая, что это все игра ее воображения, а не запись дневных эфиров, которые Фрост старательно отслушивает в поиске тех самых песен.
Никто не должен оставаться в одиночестве с насилием и травлей — длящимися или оставшимися в прошлом, но продолжающими причинять боль. Мы собрали список организаций, которые поддерживают детей, подростков и взрослых, столкнувшихся с буллингом и насилием:
Портал «Травли. нет» помогает школьникам, родителям и специалистам бороться с травлей — https://травлинет. рф
Телеграм-бот для обращений за помощью: https://t.me/travlinet
Портал «Твоя территория» — психологическая онлайн-помощь подросткам и молодежи, а также психологическая поддержка по телефону: 8 800 2000 122
Благотворительная организация «Тебе поверят» оказывает бесплатную психологическую и юридическую помощь людям, пережившим сексуализированное насилие в детстве — https://verimtebe.ru
Онлайн-чат психологической поддержки 1221 для подростков и молодых взрослых — https://1221.chat/
Центры для подростков «Тут поймут» от БФ «Солнечный город» в Новосибирске. Консультации по телефону: +7 (913) 913-91-87
Фонд «Шалаш» помогает детям и подросткам с проблемами поведения — тем, кто переживает непосильные для их возраста трудности и нуждается в понимании со стороны взрослых — https://shalash.academy/
Игровая образовательная программа профилактики рискованного поведения подростков «Зона риска» от фонда социального развития «Полдень» — https://poldenzonariska.ru/
БФ «Алиса» — нижегородский фонд, развивающий систему профилактики социального сиротства. Помощь доступна в любом удобном формате и для любой возрастной категории — https://fondalisa.ru
АНО «Наука и образование» создаёт систему эффективной поддержки подростков и их семей, направленную на профилактику зависимостей, развитие жизненных навыков и психологической устойчивости — https://www.nio58.ru/
Цитата из песни «Та4то» группы «Бумбокс», автор текста А. Хлывнюк.
Цитата из песни «Можешь лететь» группы «Анимал ДжаZ», автор текста А. Красовицкий.
Цитата из песни «Можешь лететь» группы «Анимал ДжаZ», автор текста А. Красовицкий.
Цитата из песни «Фонари» группы «Город 312», автор текста Д. Притула.
Цитата из песни «Орбит без сахара» группы «Сплин», автор текста А. Васильев.
Цитата из песни «Wake Me up When September Ends» группы
Цитата из песни «Моя любовь на пятом этаже» бит-квартета «Секрет», авторы текста М. Леонидов, Н. Фоменко и В. Гин.
Цитата из песни «Орбит без сахара» группы «Сплин», автор текста А. Васильев.
Цитата из песни «Районы-кварталы» группы «Звери», автор текста Р. Зверь.
Цитата из песни «Можешь лететь» группы «Animal ДжаZ», автор текста А. Красовицкий.